Юрий Никитин

Возвращение Томаса. Башня-2 (сборник)

© Никитин Ю., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Возвращение Томаса

Предисловие

Любители non-stop экшена скажут с разочарованием, что Никитин ударился в религию и закатил зануднейшую проповедь о Добре и Зле. Ишь, даже Олег, на что уж упертый язычник, и тот о христианских ценностях! Нет чтобы автору забацать отпадный роман о вампирах, оборотнях, некромантах, ведьмах. Революцьенно подоказывать, как и стадо других продвинутых, что нет Добра и Зла, что такие понятия – фигня, все относительно, вампиры могут быть добрыми и замечательными, ну как уже стали добрыми и замечательными киллеры, проститутки, наркоманы, воры, насильники, извращенцы и прочая вчерашняя дрянь, а сегодня – эталон для подражания.

Но нет уж, никакой читательский интерес и никакие тиражи не заставят писателя написать хоть строчку о «добрых некромантах», если он, конечно, писатель, а не… И никакие вампиры не могут быть хорошими по определению. Вообще романы о хороших вампирах, как и прочих персонажах «Стороны Зла», могут читать только те, кто разбивает лампочки и зеркала в лифте, срет в подъездах и на лестнице, расписывает стены похабщиной, разбивает бутылки возле домов. Что, этого еще не делаете? Ничего, будете. Уже первый шаг сделали, если читаете о «хороших» вампирах или о «хорошей» нечисти, о некромантах, а не отдергиваете с омерзением от таких книг руки в книжных магазинах.

Никакая революцьенность не может оправдать пропаганду зла, насилия, воровства, предательства, вероломства. Всегда будут Добро и Зло, всегда. Писать, что проститутки или вампиры могут быть хорошими, – это доказывать, что можно не учиться, не ходить в школу вообще, не работать, а подворовывать, приторговывать наркотой, что можно грабить и стать богатым и уважаемым членом общества.

Да, у таких книг толпы благодарных читателей, как же – выразили тайные чаяния! Но это всего лишь рубить бабки на жадном интересе подростков к якобы «запретному», на их страсти спорить с общепринятым, опровергать авторитеты и вообще бунтовать везде и против всего.

Не интерес к христианству заставил написать эту книгу, а растущая популяризация Зла. Она заметна в обилии книг, фильмов и байм о хороших оборотнях, о хороших киллерах, о хороших мафиози, об удачливых грабителях, о замечательных наркоторговцах, которые с нуля заработали миллиарды и ничего им за это не было!!! Не противясь этому злу, вы даете ему разрастаться, но как-то забываете, что и самим придется жить в этом зле, где проституткой будет не одна шлюшка из вашего класса, а все, в том числе и ваша невеста, жена, а потом станет ею дочь, а сынок начнет приторговывать наркотиками, но подцепит СПИД и склеит ласты раньше, чем разбогатеет… если не повезет попасть за решетку.

Как человек старой школы, у которого непокобелимые нравственные принципы постоянно руководят творческим процессом, и я написал эту книгу. И хрен с теми читателями, что предпочитают о хороших вампирах, прелестях Зла, благородных некромантах и честных проститутках. У меня ни один герой НИКОГДА не станет на ту сторону. И никогда не будет поэтизировать то, что за гранью.

Никитин

Может быть, для Господа Бога вообще лучше, чтобы в него не верили и всеми силами боролись против смерти, не обращая взоры к небесам, где царит молчание.

КАМЮ Альбер

Часть I

Глава 1

В небе блеснуло золотыми искрами, тут же набежавшее облачко скрыло крылатую колесницу Ильи-пророка. Олег задумчиво смотрел вслед бывшему богу, а Томас перевел ликующий и в то же время растерянный взор на подаренных ему и его невесте коней. Огромные, черные, как ночь, у обоих роскошные гривы и хвосты цвета заката, земля вздрагивает от нетерпеливых ударов их копыт. Даже не осматриваются в незнакомом мире, настоящие гуннские кони. Олег огляделся, пронзительно свистнул. Послышался частый стук копыт.

Он нахмурился, расправил плечи. Нелегкая жизнь в крестовом походе и постоянные сражения не на жизнь, а на смерть нарастили мышцы на и без того хорошо развитой фигуре, а сейчас, после победного возвращения с небес, сердце бьется ликующе, во всем теле разливается некая непобедимость и несокрушимость. Не случайно еще перед этим походом самые влиятельные сеньоры королевства на воинском совете избрали его королем…

Конь, красный, как раскаленная глыба металла, звонко заржав, подбежал к Олегу. Волхв ласково потрепал его по щеке, Лилит надула губы и обиженно потрогала свою щеку.

Гуннские кони захрапели, беспокойно переступали с ноги на ногу. Лилит подошла к Олегу, Яра не отрывала радостный взгляд от своего доблестного жениха.

– Что случилось? – спросила Лилит. – Так беспокоятся…

– У меня не забалуешь, – буркнул Олег. – Чуют.

Томас прикидывал, как добираться до ближайшего села или города, где добудут еще коня, а желательно так и вовсе повозку для благородных дам, однако Олег похлопал красного коня по холке, тот замер, могучее тело волхва взметнулось в привычном прыжке. Конь чуть присел от обрушившейся тяжести, повернул голову и окинул седока огненными глазами.

– Знакомые места? – спросил Олег с высоты седла. – Томас, до твоего родового замка всего две-три плаки.

Томас переспросил озадаченно:

– Плаки?

– С десяток миль, – поправился Олег. – А плаками мерили здесь пикты. Или одксы?.. Мельтешат, мельтешат…

Его могучая длань приглашаюше простерлась в сторону Лилит. Томас с завистью смотрел, как тонкие пальцы удивительной женщины скользнули в широкую, как лопата, ладонь. Волхв небрежно дернул, и черноволосая красавица, как бабочка, впорхнула на круп его коня.

– Яра, – сказал Томас с облегчением. – Позволь мне…

Он с достоинством преклонил колено, Яра, как и подобает княгине немалого княжества, царственно оперлась о широкое и сверкающее металлом плечо рыцаря, так же величаво поднялась на коня и опустилась в вышитое золотом гуннское седло.

Томас поклонился, он не этот дикарь, который все же друг, вставил ногу в стремя и с достоинством благородного человека поднялся в седло оставшегося коня. Подошвы грубых солдатских сапог уперлись в хорошо подогнанные стремена. Коленями ощущал могучего зверя, который чувствует хозяина и готов драться с ним вместе.

Конь под волхвом переступил с ноги на ногу. Олег ощутил, как к спине прижалось горячее и упругое. Тонкие быстрые пальцы пробежали по широким пластинам его твердой, как гранитная плита, груди, сместились на выпуклые мышцы живота. Над ухом прозвучал довольный смешок:

– Отшельничек, ты в самом деле из Леса. Весь как из дерева. Едем к тебе?

– Размечталась, – ответил он. – Сперва к Томасу.

– Живешь у него?

– Его дядя отложил для меня пару редких книг.

– Фу, книги…

– Не дуй в ухо, – буркнул он. – Ссажу.

– Грубый, – жарко шепнула она снова в ухо.

– Да, – согласился он довольно, – я умею с женщинами разговаривать.

В сторонке бок о бок ехали Томас и Яра. Их ноги в стременах касались, позвякивали, чудесные черные кони идут ровно, красиво, копыта едва касаются земли. Красные гривы слегка треплет ветерок.

– Красивый, – сказала Лилит оценивающе. Ее черные глаза пробежали по прямой спине золотоволосой красавицы. – И эта… тоже красивая. Под стать друг другу.

– Бла-а-а-агародные, – ответил Олег, зевая. – Белая кость, голубая кровь, тонкая шкура…

Томас услышал, покосился укоризненно больше на Лилит, к уколам этого грубого человека привык, что со скифа возьмешь, а вот эта красавица, хоть и ведьма, может подумать о нем черт-те что.

– Во всяком случае, – заметил он с достоинством, – благородный не станет распахивать пасть перед дамой, обдавая ее зловонным дыханием, не станет чесаться, как бабуин… а ты вообще черт знает где чешешься!.. не станет… э-э… многое из того, что ты творишь, не станет!

Олег почесал затылок, уже чисто по-славянски, спросил озадаченно:

– А что, женщина не человек?

– Она лучше, чем человек, – ответил Томас с тем же достоинством высокорожденного. – Потому в ее присутствии надо вести себя, как в храме! Не лаяться, не скоблить себя, перекосив рожу, не плевать во все стороны, а только налево, где Враг рода человеческого… а пусть не стоит там, дурак, не… да что перечислять? Вечности не хватит счесть того, что сэр калика делает не то и не так! Все равно ему хоть кол на голове теши, хоть орехи коли.

Олег сказал озадаченно:

– Да… Это ж сколько надо предков заиметь, чтобы такой кодекс обрести?

– Много, – ответил Томас скромно. – У меня, к примеру, двенадцать поколений рыцарь на рыцаре! Из них половина доблестно пала в сражениях, треть красиво искалечена в турнирах, двое героически утопли, одного казнили по заведомо ложному обвинению, а еще треть отдали жизни из-за любви…

Олег удивленно качал головой. Если даже пропустить мимо ушей сбои в арифметике – в Европе даже короли неграмотны, а чтоб посчитать до двух десятков – снимают сапоги, – то все равно благородное происхождение Томаса видно за милю.

Лилит весело фыркала в ухо, дула, хрюкала, мявкала. Олег мотал головой, снова пообещать прибить, он же не рыцарь, ему можно, он человек свободный, это вон Томас скован по рукам и ногам догматами и цепями веры, женщину пальцем не тронет, дурак, если уж говорить между нами, умницами…

Лилит захохотала, красиво потряхивая гривой волос, такой же роскошной, как у их коня, только черной, как ночь. Глаза, крупные и с огромной радужной оболочкой, смотрели на Олега с обожанием, но он, к счастью, видел только дорогу, что мчится навстречу и торопливо проскакивает под копытами.

Томас покосился в их сторону.

– Берегитесь этого человека, – предостерег он, – высокочтимая леди Лилит.

– Почему? – удивилась она.

– Он ни во что не верит, – сказал Томас сокрушенно и перекрестился. – А человек без Бога в душе – страшен.

Олег фыркнул.

– Если верить твоему отражению в луже, ты мелок и грязен. Так что не всему надо верить.

Томас сказал благочестиво:

– Все, что я увидел во время моих скитаний по Святой Земле, учит меня верить Творцу по поводу всего, чего я не видел.

– Все должны во что-нибудь да верить, – согласился Олег. – Я, например, верю в то, что если эта зараза за моей спиной еще раз плюнет в ухо… как не плевала? А дул кто? Кто крякал гнусным голосом, будто толстая жирная утка?.. Вообще, верить в наше время нельзя никому. Даже себе. Мне – можно.

Томас морщился, закоренелый язычник увиливает от серьезного разговора про Божьи дела, но после того, где только что побывали, самое время поговорить всерьез и доказать ему ложность языческих заблуждений.

– Отсутствие веры, – сказал он трубным голосом, – уже лишает человека души!

Олег спокойно смотрел на бегущую навстречу дорогу, на выпад рыцаря Храма проворчал в полнейшем равнодушии:

– Вера… Верить можно только в то, чего нет. Или что еще не свершилось. Например, можно верить, что если будем настегивать коней, то к вечеру приедем в замок сэра Торвальда. Может быть, он даже угостит нас ужином в честь возвращения сына с невесткой. Можно верить в то, что если свернем вон в тот лесок, то отыщем ручей с хорошей водой, разведем костер и переночуем без всякой спешки.

Яра, что прислушивалась к их дружеской перепалке, повернулась в седле и сказала с ясной улыбкой:

– Можно верить, что у нас с Томасом будет сын, что вырастет великим воином… Нет, что у нас будет много детей и что все они будут умные и красивые!

Томас посмотрел с удивлением и некоторым испугом.

– Много?

– Ну да, – ответила она уверенно. – Или ты против?

– Да вообще-то нет, – промямлил он, – просто как-то не думал об этом… особенно. Не до того как-то…

– Ты ведь король, – сказала она уверенно. – У нас будет королевский замок. И большой сад. А в саду станут играть наши дети!

Олег скалил зубы, Томас покосился в его сторону, кивнул и сказал с облегчением, словно Олег бросил ему спасательный круг:

– Да, конечно-конечно. Я в это тоже верю.

Олег снова оскалил зубы.

– Верю! Только и слышу это «верю», «верю». Это проще, чем думать. Видишь, разница в том, что в христианского Бога нужно верить, а наши боги в вере не нуждаются. Они реальны! Они ходили по земле, дрались, вступали в браки с земными женщинами, их можно было даже ранить…

Томас нахмурился, слушал с недоверием и растущим подозрением.

– И что же, – спросил с надлежащей надменностью, – это хорошо, что у вас такие боги… мелкие?

– Мелкие? – удивился Олег. – Горами трясли!

– А наш Господь, – сказал Томас благочестиво и перекрестился, – трясет даже мирозданием. Как тряхнет, звезды сыплются, как жуки с дерева! А ногой топнет – хляби небесные раззяв… развезза… разверза… словом, ливень такой лупит по твоим богам, что те под деревья прячутся, как букашки какие мелкие! А когда градом, так вообще в землю зарываются. И кто сильнее?

– Не знаю, – ответил Олег задумчиво и таким голосом, что Томас взглянул подозрительно: не дразнит ли его язычник. – Все еще не уверен.

Деревья расступились, впереди зазеленела широкая долина, виднелись домики, стадо коров, Томас вздохнул:

– Еще с десяток миль, и мы в замке!

Над ухом Олега прозвенел веселый голосок:

– Так чего же медлим?

Томас развернулся с медлительностью большой катапульты. На благородном лице неторопливо отобразилось благородное недоумение.

– Разве медлим?

– Эти кони, – прокричала Лилит так звонко, что Олег отшатнулся, – могут идти не только шагом!

Томас сдвинул плечами, железо жутко скрипнуло. Синие глаза на миг встретились с ее черными, загадочными и непроницаемыми, но он не уронил взора, только милостиво наклонил голову, жест, достойный человека, который на троне пробыл уже не один десяток лет.

– Желание такой красивой женщины закон для рыцаря!.. Сэр калика, если твой конь не отстанет… я имею в виду весомость твоего зада, женщина за твоей спиной весит не больше котенка, то можем, можем…

Коровы не повернули голов, но пастухи раскрыли рты и смотрели зачарованно. По дороге несется на огромном черном коне сверкающий доспехами рыцарь, рядом на таком же гордо скачет с прямой спиной золотоволоска из сказки, нежная и красивая. Следом мчится странный багровый конь, что за масть, на его спине двое: человек с красными, как пламя заката, волосами, в звериной шкуре, солнце блестит на обнаженных круглых, как валуны, плечах, к его спине прижалась женщина с черными распущенными волосами, по ветру трепещет черное пламя, и видно, как разлетаются черные искры.

Дорога пошла ближе к лесу, встретили группу селян, что едва волокут вязанки хвороста, у женщин еще и по лукошку с грибами. Тропка вилась вдоль леса, повторяя изгибы. Кони неслись как ветер, на поворотах седоков забрасывало то вправо, то влево, Лилит взвизгивала счастливо и крепче прижималась к могучему волхву. Ее пальцы уже не щупали его мышцы на животе, а замерли, словно наполовину погрузились в твердое тело человека из Леса, однако от тряски сползают все ниже и ниже.

Пронеслись мимо маленького озерка, распугивая гусей. Чуть дальше четверо бедно одетых мужиков трясли пятого, потом швырнули оземь, начали избивать. Четверка на трех конях пронеслась мимо, но Томас с неохотой натянул повод.

Олег проехал мимо, в зеленых глазах недоумение. Томас развернул коня, вскачь помчался к схватке. Яра, чуть помедлив, последовала за женихом. Олег пожал плечами, отчего пальцы Лилит скользнули еще ниже, начали искать щелочку под широким поясом.

Томас оттеснил конем напавших, один воровато сунул руку за пазуху, на миг блеснуло лезвие, тотчас же подкованный сапог привычного ко всему рыцаря угодил наглецу в лицо. Нож вылетел и блеснул в воздухе, как выскользнувшая из рук серебристая рыбка. Несчастный рухнул навзничь, вместо лица кровавое месиво, словно лягнул не Томас, а его конь.

Остальные рисковать не стали, отбежали, что-то выкрикивают, а когда и Олег пустил коня в их сторону, поспешно убежали в лес. Яра погрозила кулаком, но четверка уже скрылась за деревьями.

Томас соскочил на землю, помог встать избитому. У того алые струйки хлещут из сломанного носа, расквашенных губ, даже выплевывает при каждом выдохе красные густые комья. Рубашка в клочьях, на коленях дыры, но явно давние, голые ступни почернели от постоянного хождения босиком, огрубели, как конские копыта.

– Что стряслось? – спросил Томас строго. – Ты кто?

– Йомен, сеньор, – ответил избитый простолюдин, голос дрожал, но глаза уже воровато бегали по сторонам, – эта мразь обвинила меня в том, что я жульничал, играя в кости!.. А теперь еще и отняли мой выигрыш.

Томас окинул его придирчивым взором.

– А ты играл честно?

Йомен потупился.

– Ну, временами… Но все равно выигрыш – мой! Они тоже жульничали, только я пережульничал.

Он вытер кровавые сопли, размазывая по всему лицу. Томас брезгливо поморщился:

– Яра, дай ему платок. А от меня вот тебе монета, купи новую рубаху. Еще останется и на хороший обед. И – постарайся жить честно!

Он вернулся к молча наблюдавшим Олегу и Лилит, вскинул подбородок и гордо проехал мимо. Яра виновато посмотрела на Олега, вздохнула, но догнала Томаса, ее конь пошел с его конем стремя в стремя.

Олег оглянулся на удалого мужика, таких… йоменов встречал под Киевом, Новгородом, как и по всему белу свету. Сейчас разбежится тебе жить честно! Сегодня же в корчме расскажет, какого кукукнутого эти придурки в железе поставили королем, устроит пир, напьется и, даже не подумав купить новую рубаху, снова сжульничает, снова получит по роже… а может, и не получит.

На одном из поворотов Томас, не глядя на Олега, процедил сквозь зубы:

– Чего скалишься?

– Да так, – ответил Олег чересчур честно, – я ничего.

Томас проворчал с неудовольствием:

– Эх, сэр калика, ты в самом деле «ничего». Ничего не понимаешь!.. Если бы я был не благородного происхождения, а простым мужиком… просто мужиком, даже не мужчиной, я бы проехал мимо. Мол, всяк за себя, один Бог за всех. Но благородное происхождение накладывает обязательства! Благородный отвечает за всех: семью, друзей, соседей, страну!.. Обязан вмешиваться всегда, даже если видит, что может потерять голову.

Калика сказал насмешливо:

– Так что ж хорошего в благородном происхождении? Простым мужиком быть безопаснее. И проще.

– Намного, – вздохнул Томас. – Намного.

Олег угрюмо промолчал. Не надо быть вещим, чтобы увидеть будущее рыцарства.

Глава 2

Томас радостно привстал на стременах. По зеленому полю навстречу тяжело двигается, сверкая начищенными доспехами, могучая рыцарская конница. В отряде не меньше двухсот воинов, из них полсотни на тяжелых боевых конях, остальные в доспехах полегче, но над конскими лбами развеваются плюмажи, широкие ремни блещут металлическими бляхами.

Томас вскрикнул:

– Как они узнали?.. Все равно молодцы!

– Кто это? – спросила Лилит в ухо Олега. Он отшатнулся, она тут же игриво прикусила его за мочку. – Кто эти блестящие рыцари?

– Подданные, – проворчал Олег. – Может быть, уже верноподданные… Ишь, в полном параде встречать высыпали.

– Как думаешь, хорошо быть королем?

– Не знаю, – ответил Олег сумрачно.

Лилит хихикнула над ухом.

– Так уж и не знаешь?

– Это кому как, – ответил Олег еще сумрачнее.

– То-то, – сказала она, – а то думала, что будешь отбрехиваться.

– Слишком много знаешь, – проворчал он. – Прибить тебя, что ли?

Томас начал придерживать разгорячившегося коня, а могучий рыцарский отряд, завидев приближающуюся четверку на трех могучих конях, медленно остановился. В рядах происходило движение, рыцари выравнивали строй, получилось красиво и внушительно.

Впереди на могучем коне возвышался немолодой воин с длинными седыми волосами до плеч, белыми вислыми усами. Брови тоже белые как снег, косматые. Шлем старый воин держал на локте левой руки, поводья тоже в левой. Серые глаза пристально следили за приближающейся группой Томаса.

Олег видел, как барон Огден правой рукой отдал воинское приветствие, оглянулся на ровные ряды из железа, острой стали и конских голов. Там неровно, но мощно проревело с полсотни могучих глоток что-то непонятное Олегу, но Томас гордо расправил плечи и орлом поглядел по сторонам, краем глаза замечая зардевшиеся от удовольствия щеки Яры.

Олегу почудилось некоторое напряжение в бароне Огдене. Впрочем, если барон и чувствовал неловкость, то где-то очень глубоко, на уровне голенищ, а так его взор был чист и ясен. Выпрямившись, он смотрит прямо, рука на рукояти короткого меча, а когда заговорил, даже кони перестали обнюхиваться, повернулись и уставились внимательными карими глазами.

– Доблестный сэр Томас Мальтон… – произнес барон Огден сильным, звучным, настоящим баронским голосом. – Мы видим, что ты свершил то, что казалось немыслимым! Да-да, немыслимым… Мы все помним, на твою свадьбу явился рыцарь… тихо там, в задних рядах! Это был рыцарь, никто его не лишал рыцарского достоинства. Обгорелость – не повод, а что из ада… гм… многие из нас там побывают.

Томас приосанился, грудь его раздалась, как у бойцовского пса, что один на один валит быков. Лиловые глаза украдкой посматривали на Яру, все ли слышит, мужественное лицо воспламенилось от жаркой похвалы.

– Да что там, – сказал он скромно, но тоже сильным звучным голосом, как и подобает королю, который в состоянии сам водить войска на битвы, – кто на моем месте не пошел бы хоть в ад, хоть… еще дальше ради такой женщины!

Прямая спина Яры прогнулась, а грудь выпятилась, едва не прорывая тонкую ткань. Синие глаза засияли как звезды, она выглядела не меньше королевой, чем сам Томас.

Барон Огден откашлялся, голос его прогремел еще мощнее:

– Сэр Томас! За твое отсутствие произошли некоторые изменения. Но прежде, чем указать на них, я должен представить тебе этих баронов, что пользуются уважением за их достоинства, их честь и отвагу. И никто не усомнится в их верности Британии.

Томас с непониманием оглядел рыцарей.

– Я признаю их неоспоримые достоинства, – проговорил он настороженно, – но что означает эта… очень уж внезапная встреча?

Барон с достоинством поклонился.

– Как я уже сказал, это цвет рыцарства Британии. И самые влиятельные и владетельные сеньоры королевства. Вчера на срочном военном сборе было решено, сэр Томас, что наша страна, раздираемая междоусобицами, нуждается в короле, который не покидает ее земли…

Томас задержал дыхание. Бледное изнуренное лицо медленно наливалось краской гнева. Ноздри начали раздуваться, глаза холодно блеснули, а ладонь потянулась к рукояти меча.

Из рядов выдвинулся коренастый воин, еще старше барона Огдена, весь белый как лунь, старый и уважаемый всем рыцарством сэр Гильдербург, поспешно вскинул руку:

– Сэр Томас! Мы все чтим твои подвиги, и я от всего рыцарства могу заверить, что наша земля не порождала более достойного рыцаря, чем сэр Томас Мальтон из Гисленда!

Рыцари переднего ряда угрюмым ревом подтвердили его слова, а дальше рев прокатился в глубину отряда. Ободренный сэр Гильдербург продолжил сильным, но уже по-старчески скрипучим голосом:

– Но, сэр Томас, признай, что лучший из рыцарей не всегда бывает лучшим королем. В то время, когда стране как никогда нужна крепкая рука, ты покинул близкий трон и корону, отправился на поиски своей пропавшей женщины!.. Пусть даже очень благородного происхождения, хотя есть тут такие, что сомневаются.

Томас вскипел:

– Сомневаются?

Сэр Гильдербург поспешно воскликнул:

– Сэр Томас, сэр Томас! По старым добрым англским понятиям, благородная дама должна сидеть в башне и сопеть в тряпочку, как вы однажды изволили высказаться, а не вскакивать в седло скачущего коня и размахивать саблей… Она же – настоящая валькирия, вы – герой, а если учесть, при каких обстоятельствах ее… гм… похитили, то можно себе представить, откуда вы только что явились!

– И где побывали! – выкрикнул кто-то, теряя рыцарское достоинство.

– И с кем якшались, – добавил другой противным, совсем не рыцарским голосом, но от грозного взора Томаса укрылся за чужими спинами.

Калика ожидал, что благочестивый рыцарь гордо сообщит, с кем еще сегодня утром за одним столом сидел и жрал в три горла, но Томас, уже весь на земле, прорычал:

– Но я вернулся! И женщина моя со мной. Кто из вас сумел бы вырвать ее из рук… из лап… я даже не решаюсь сказать, из чьих непростых дланей!

Барон Огден чуть подал коня назад, лицо Томаса полыхает гневом, потом стало белым от ярости, сказал торопливо:

– Бросивший трон единожды… кто тебе поверит, что не бросишь снова?

Из переднего ряда рыцарей крикнули:

– Стране нужен король надежный!

Томас скрипнул зубами. Внезапно взгляд упал на сэра калику. Тот сидит на коне спокойный, чуточку грустный. И в кипящей бешенством памяти внезапно всплыли слова калики, что тот просмотрел всех королей Британии на сто лет вперед, но ни в одной ветви будущего короля Томаса Мальтона не отыскал. Тогда он понял слова калики так, что его убьют раньше, чем наденет корону на голову, но теперь, возможно, предсказание можно толковать иначе…

– И что же? – спросил он холодно. – Вы решили не допустить меня в мое королевство?

Среди рыцарей раздавался шум. Сэр Огден поклонился, но ладонь его не уходила далеко от рукояти меча.

– Доблестный сэр Томас!.. Позволь, я объясню. На военном совете рыцарей за время твоего отсутствия… по благородным мотивам, никто не сомневается… молчать там в задних рядах!.. Никто не посмеется усомниться вслух… так вот, благородный сэр Томас… э-э… на военном совете была выдвинута кандидатура сэра Генриха!

Он тянул и мямлил, в глаза не смотрел, но последние слова выпалил скороговоркой, вздохнул с облегчением и прямо посмотрел на Томаса честными глазами старого рыцаря, знающего законы и воинские обычаи.

За спиной Томаса тихонько ахнула Яра, слышно, как ругнулся калика на своем непонятном языке. К барону с другой стороны от Гильдербурга наклонился хмурый немолодой рыцарь, что-то шептал на ухо, глаза недобро зыркали из-под украшенного золотом шлема.

Томас поморщился.

– Сэр Болдуин, ваш шепот громче, чем ржание моего боевого коня! Я не обнажу меч, как вы надеетесь. Здесь в самом деле цвет англского и норманнского рыцарства, я не хочу всех женщин Англии оставить вдовами. Но, по крайней мере, мне позволено проехать в свои владения?

Снова за спинами старого барона был недовольный шум, звякало железо. Барон с неохотой наклонил голову. Похоже, он, как и все, ожидал от горячего рыцаря более простых движений.

– М-м-можете, – ответил он с усилием. Покосился на хмурые лица, добавил уже другим тоном, виноватым: – Однако, сэр Томас… Я бы не советовал оставаться там надолго.

– Почему?

На плечах старого барона жутко заскрипело, словно старая осадная башня пыталась повернуться. Томас понял, что сэр Огден пытается пожать плечами.

– Кто поверит, – проговорил барон с таким усилием, словно выдавал тайну сарацинам под пытками, – что не начнешь собирать силы? А это новая кровавая распря… Добро бы друг друга резали дикари, как вон твой друг, но благородных рыцарей жалко!.. За тобой кто-то да увяжется из молодых да горячих. Да пусть лучше полягут в войне с врагами, чем в междоусобице! Или еще разок удастся их натравить на сарацин, спровадить на… словом, подальше, в самые дальние страны.

Томас задыхался от ярости, а Олег спросил мирно:

– Прости, что вмешиваюсь… но что ты предлагаешь?

– Ну, – проговорил барон с неловкостью, – необходимость таковая, что приходится говорить и делать неприятные вещи. Мы ценим тебя, сэр Томас! И уже ощутили твою мощь. Так лучше, чтобы она ушла от нас подальше. Побежденные англы и победители норманны уже начинают сливаться в один народ… да-да, начинают!.. и все хотят жить спокойно.

Томас прорычал:

– Что ж, ты свое сказал. Теперь я скажу! Сейчас мы едем в мой замок, где меня ждут… надеюсь, отец и дядя. Там я решу, что делать дальше. И пусть простит Господь душу несчастного дурака, кто посмеет встать у меня на дороге.

Его конь вскинул голову и пошел вперед. Расстояние между плотным рыцарским строем и гордым рыцарем сокращалось. Томас опустил забрало, в руках зловеще блеснул исполинский меч.

Послышался лязг, рыцари поспешно опускали забрала. Барон Огден остался с открытым лицом. Он несколько побледнел, глаза его не отрывались от надвигающейся громады, все наслышаны о великих подвигах сэра Томаса, и хотя ни один герой не выстоит против их отряда, но все же успеет не одну благородную даму сделать вдовой. Да и про его спутника с красными волосами рассказывают странные вещи…

Конь барона пошел боком, сдвинулся, открывая Томасу железный ряд рыцарей. Огден вскинул длань, зычный голос прогремел властно:

– Дорогу сэру Томасу! Он всего лишь возвращается в свои владения!

Рыцари колыхнулись, заскрежетало железо. Металлическая стена начала рушиться, кони подавались в стороны, но там тоже стояли закованные в железо чудовища, звон и лязг стали громче.

Еще чей-то голос прокричал:

– Разве он едет во дворец короля?.. Он едет домой! Дорогу сэру Томасу!

Томас восседал в седле неподвижный и надменный, похожий на царственного льва, что неспешно двигается сквозь стаю мелких шакалов. Цвет рыцарства поспешно расступался, ибо это тот цвет рыцарства, что благоразумно остался в своих землях, когда другой цвет ушел в неведомые земли отвоевывать Гроб Господень и там, похоже, сложил головы.

Но этот одиночка вернулся, а это такой дурак, что не посмотрит на численное превосходство, кинется, еще и забьет многих до того, как его самого забьют!

Яра ехала стремя в стремя такая же холодная и надменная. Ее лиловые глаза высокомерно взирали поверх голов, это всего лишь мужики в железе, а не рыцари, и они склонялись, отводили взоры, не в силах вынести взгляда ее ясных чистых глаз.

Олег проехал как можно тише, стараясь не привлекать внимания. Он чувствовал, как будто двигается в узкой трещине между ледниками, с обеих сторон веет холодом и угрозой, вот-вот стены двинутся навстречу одна другой, с тяжелым грохотом сомкнутся…

Так ехали в молчании, пока рыцарский строй не остался позади. Но и тогда Томас двигался ровно, неспешно, хотя зоркий глаз Олега заметил, как дрогнули и слегка расслабились гордо вздернутые плечи рыцаря. Яра протянула в его сторону руку. Он одной рукой поднял забрало, другой – взял за пальцы, с благоговеньем поднес к губам. Олег с неловкостью отвернулся, вздрогнул от голоса Томаса:

– Что, сэр Олег? Такого даже ты, Вещий, не предвидел?

Рыцарь смотрел с горькой насмешкой. Олег с неудовольствием пожал плечами.

– Как такое можно предвидеть?

– Но ты же… гм… Вещий? Так тебя звали те… которые еще диче, чем ты.

Олег сказал, защищаясь:

– Томас, я могу предвидеть, что солнце завтра встанет на востоке, а зайдет на западе… хотя теперь-то знаю, что это не совсем так… я могу предвидеть, что через какие-нибудь сто тысяч лет на месте этих дремучих лесов и болот протянется степь с горячим воздухом… да-да, хоть океан и рядом, что через полтысячи лет большие группы азиатских народов переселятся на эти изолированные острова… но я не могу предвидеть, какой рукой ты показываешь мне фигу в кармане! И ни один всевидящий или ясновидец не скажет. А если кто угадает, того можно ставить королем всех стран и народов.

Томас сказал угрюмо:

– Про восход солнца я и сам ясновидящий дальше некуда. Даже закат могу предсказать. И ночь. А вот через сто тысяч лет… поди проверь! Нет, все это брехня про вещих. Один Господь Бог все видит и все понимает, только нам не скажет. Да и он, ты ж слышал, не следит за каждым листком или волоском, как священники уверяют простой народ.

– Ты-то не простой, – сказал Олег насмешливо.

Томас возразил, сразу ощетинившись:

– Да, не простой! Простому народу нужен покровитель: Господь Бог или рачительный хозяин края, который за все отвечает, а благородный рыцарь часть ответственности принимает на свои плечи.

– За что? – спросил Олег коварно.

– За все, – отрезал Томас. – За все на свете!

Олег промолчал, зеленые глаза загадочно поблескивали. Томас видел, что отшельник все чаще присматривается к нему с неким странным интересом, словно увидел двухголового кабана или оленя в рыбьей чешуе. Даже Яра заметила испытующие взгляды волхва, покосилась удивленно на Томаса. Но ее жених, все еще жених – ее утащили в ад за мгновение до того, как их объявили бы мужем и женой, – смотрел надменно и сурово перед собой, непроизвольно замечая и шелохнувшиеся в сторонке кусты, и выпорхнувшую из-под копыт птицу, и парящего в небе орла.

Глава 3

Томас покачивался в седле с прямой спиной, с неподвижным лицом, взор устремлен вдаль. Олег видел, глаза рыцаря то вспыхивают звездным огнем, то полыхают адским пламенем, дыхание учащается, идет из горла со свистом, чуть ли не с огнем и дымом, как у дракона, а рука сжимает повод с такой силой, что может превратить кожаный ремень в ниточку. Все деликатно помалкивают про потерю трона, на котором Томасу так и не пришлось посидеть, но, видно по лицам, все только и думают, в какую форму выльется гнев крестоносца и какое решение все-таки примет.

– Практичный народ, – сказал Олег громко и ни к кому не обращаясь. – Сперва в дурные головы ударила романтика: ах-ах, доблестный рыцарь добыл в Святой Земле мечту всех христианских стран – Святой Грааль, пронес через чужие страны и доставил в Британию!.. Слава герою, слава… давайте посадим его на трон. Тем более что предыдущий король выказал себя редкостным дураком и свиньей, за что и был умерщвлен. И вообще утащен в котел с кипящей смолой. Потом, пока мы бродили по аду и небесам, подумали, отрезвели, снова подумали и решили, что во главе королевства все-таки нужно ставить не самого лучшего по рыцарским или еще каким доблестям, а…

Он задумался, Томас зыркал молча, Яра поинтересовалась ледяным голосом:

– Кого же?

– Умеющего управлять, – ответил отшельник, хотя было видно, что пытался отыскать более емкое слово. – Томас честен и прям, а для правителя – это хуже, чем дурость, это отказ от гибкого управления. Честный и отважный человек во главе королевства быстро зальет его кровью, это уже проверено…

Томас прорычал, не поворачивая головы:

– Во имя Христа – можно.

– А когда убивают вместе с грешниками и праведников? – спросил Олег.

Томас ответил с достоинством:

– Господь не дурак, разберется, кто свой, а кто чужак.

Отшельник нахмурился, что-то вспоминая, хмыкнул.

– Все верно, он же целиком сжег Содом и Гоморру, хотя там не все были… неправильные. Не чикался, а взял и сжег, молодец. Лес рубят – щепки летят.

Томас нахмурился, показалось кощунственным, что язычник так это снисходительно одобряет действия Господа, словно бы покровительственно похлопывает по плечу, а то Господь ждет не дождется, что же этот дикарь скажет: вдруг да не сочтет его поступок правильным, какой ужас, как жить?

Олег привстал в стременах, Лилит попыталась дернуть его вниз, но отшельник остался недвижим, как высеченная из камня вместе с конем глыба, всмотрелся внимательно.

– Хорошо бы, – сказал он неожиданно, – маленький отдых…

Томас удивился:

– Вон за той рощей уже мой родовой замок! Там и отдохнешь, служанки тебя еще помнят.

Он покосился на Лилит, прикусил язык. С демоницей вряд ли проклятому язычнику, гореть ему в огне, будет время для служанок.

Олег хмурился.

– Да что-то не по себе. Такое ощущение, что подобное уже было. Приедем, а там все разграблено, дядя и отец в темнице, Пенелопа ткет саван, а…

Голос Яры был тих, но проник в их неспешный разговор, как острое лезвие мизерикордии:

– А кто эта Пену… пены… лоппа?

– Да это я так, – сказал Олег, защищаясь, – припомнилось некстати. Томас ее не знает.

– А она его?

Лилит хихикнула в ухо Олегу. Олег задумчиво посмотрел на Томаса, словно колеблясь, сказать правду или прикрыть друга, наконец ответил с некоторым сомнением:

– И она… гм… тоже. Как следует. Я говорю, не нарваться бы. Лучше отдохнуть под вон тем деревом, обдумать положеньице.

Томас метнул злой взгляд, в самом деле язычник умничает некстати, Яра не понимает аллегорий, как любая женщина, к тому же красивая, а значит, вообще ничего не понимает, такую только в королевы или по меньшей мере в благородные хозяйки древнего замка. Она еще припомнит ему эту Пенелопу, хотя язычник брякает, не думая, что брякает, это у него мысль так зигзагами, как слепоглухая змея, хотя он наверняка думает, что его мысль подобна все освещающей молнии.

Он повертел головой из стороны в сторону, металл доспехов поскрипывал мягко и успокаивающе, словно сонный жук-дровосек грыз дерево, наконец, рука в латной рукавице указала перстом в сторону.

– Под вон тем золотым грабом, благословленным деревом, и отдохнем. И помыслим, что делать дальше.

Олег кивнул, но уточнил:

– Под ясенем тень гуще.

Рыцарь отшатнулся так, что железо звякнуло и заскрежетало, будто он вместе с конем катился по ступенькам с башни Давида.

– Ты что? Это же проклятое дерево!

– Разве? – удивился калика. Он с сомнением оглядел приближающийся здоровенный ясень, высокий и раскидистый, с могучей листвой. – По мне, так твой граб заморыш дальше некуда.

Томас потряс дланями, словно Аарон, призывающий небо в свидетели. В синих глазах полыхнул гнев, желваки вздулись и застыли, крупные и рифленые.

– Сэр калика! Этот проклятый ясень – единственный, кто не поклонился Пресвятой Деве, когда шла через лес и смотрела, куда бы зацепить люльку с младенцем. Ну, с этим, который потом рыбой кормил, манну с неба… нет, манну другой Иисус, прозвище запамятовал. Все деревья поклонились, а ясень не поклонился! Гордый, значит. Вот она его и прокляла! А граб, видать, поклонился ниже других, чтоб ей легче было зацепить за сучок люльку.

– Хорошее дерево, – одобрила Яра. – Доброе.

– Угодливое, – сказал калика, и нельзя было понять по тону, одобряет или осуждает. – Вовремя подсуетилось.

Томас спешился подле граба, подал руку Яре, преклонив колено, и она сошла как положено благородной даме: ступив на его колено, опершись о плечо, голова гордо вскинута, нос задран, как у брянской козы, спина прямая, в глазах лед и некоторая задумчивость, словно все еще пытается вспомнить, не было ли, кроме Крижины, еще там кого-нибудь, не утаил ли МакОгон каких-либо мужских тайн при отбытии на родину…

А могучий рыцарь уже с грозным грохотом, словно работали дюжие молотобойцы, сбрасывал доспехи. Куча под деревом все росла, наконец Томас стянул через голову и швырнул поверх груды железа пропотевшую вязаную рубашку. Запах и от рубашки, и от могучего тела пошел победный, густой, вязкий. Из всех щелей в толстой коре ствола в три обхвата в панике высунулись сяжки, судорожно задергались, затем из дерева полезли жуки, сороконожки, пауки, заметались, сбиваясь сослепу, помчались в разные стороны, натыкаясь на кочки.

Олег сдвинул плечами, сел рядом с подветренной стороны. Гордый ясень, князь среди деревьев, по-рыцарски красиво и независимо раскинул в десяти шагах от них зеленые ветви над ручейком, что выбегает у него между корней. Крона так широка, что в густой тени поместится полк крестоносцев вместе с конями.

– Ты ее зовешь милосердной? – усомнился он. – Вот так в минуту раздражения, пусть даже устала до попов в глазах, проклясть все ясени на свете?

Томас возразил:

– Но в колыбельке был сам Иисус!

– Ну и что? – спросил Олег. – Подумаешь. На нем что, уже тогда было написано, какую лавину он сдвинет?

Томас начал злиться, Яра сказала мягко:

– Олег, дело не в том, кем станет ее ребенок. Для матери – он самое ценное. Она за ребенка готова… не знаю просто на что! Она еще и осину прокляла тут же, ты же знаешь? Потому что, когда ребенок насосался, как паук, и заснул, все деревья замерли, чтобы не будить, а та дура продолжала трепетать листьями.

– Выходит, эта милосердная сыпала проклятиями направо и налево, как пьяный матрос?.. Ничего себе, заступница! То-то она мне сразу понравилась.

Томас вскипел, Яра поспешно опустила тонкие пальцы на его руку.

– Погоди, Томас… Олег, ты не прав. Ты путаешь милосердие со справедливостью! А еще волхв. При чем тут справедливость? Да за своего ребенка мать готова кого угодно… голыми руками. Это для тебя безотцовщина, байстрюк, а для нее – самое дорогое на свете! Вот и прокляла сгоряча… Я бы на ее месте не только прокляла, но и переломила бы эту осину к чертям собачьим. Ишь, расшелестелась, зараза, когда ребенок спит…

Оба поглядывали на темного, как грозовая туча, Томаса. Глаза рыцаря сошлись в точку, губы двигались, а пальцы сжимали незримую рукоять меча. Он уже рубился, повергал, мстил, уничтожал, размазывал врагов по стенам, а тех, кто падал на колени и униженно просил прощения, прощал и убивал уже без вражды, с христианским милосердием в сердце.

– Пусть перекипит, – сказала Яра тихо. – Мне это знакомо… Я когда-то отказалась от княжества, что побольше этих крохотных королевств, перекипела, а для него это внове…

Она поглядывала на Томаса с любовью и тревогой, Лилит вздыхала сочувствующе, Олег деловито поджаривал мясо на углях, подкладывал сухие хворостины. Лилит выбрала самый прожаренный, завернула в тонкую хлебную лепешку и заботливо протянула Олегу.

– Ешь, а то худой какой-то.

– Мне так положено, – буркнул он.

– Как христианскому аскету?

Он отмахнулся, равнодушно откусывая мясную лепешку.

– Аскетизм придумали не христиане.

Она смотрела в его лицо с ласковой насмешкой и с удивлением.

– Мне Яра рассказала о ваших приключениях.

Олег отмахнулся.

– Больше слушай.

– А что не так?

– Женщины все преувеличивают.

– Ну, если по мелочам. Но в аду были?

Олег хмуро кивнул.

– Были. Ну и что? Я там много раз бывал. Когда по делу, когда… просто мимо шел.

– Я тоже не люблю там бывать, – призналась она и поежилась. – Даже в тех, старых… А новый, который христианский, так вообще жуть. Но вы прошли весь, подрались с самим Сатаной, а потом поднялись на небеса и устроили там бойню…

Он покачал головой.

– Все брехня. Одному разве что в лоб дал, чтобы перья посыпались… Или двум, кто такие мелочи помнит? Наверное, перо понадобилось. Написать что-то умное или еще для чего.

– Для чего? – спросила она с интересом.

– Не помню, – огрызнулся он. – У меня хорошая память: нужное помнит, а всякую хрень – нет. Мы же не для драк спускались в ад? Это мальчишки да рыцари только и грезят, как бы подраться, а я человек сурьезный. Я драк не люблю.

Она сказала торопливо, старательно пряча усмешку, сурьезный человек не поймет, вдруг да обидится:

– Понимаю-понимаю. Ты всегда, по слухам, избегал любых драк… хотя, по тем же слухам, из них не вылезаешь. Я сама не про схватки. Не люблю, когда мужчины дерутся. Должна бы привыкнуть, а все не привыкну. Ты как-то обмолвился, что давно подозревал…

Она запнулась, пугливо оглянулась на безупречного христианина, все еще темного, как грозовая туча, что набрала грома и молний, но выплеснуть не на кого. Он сидел, прислонившись к стволу граба, налитые кровью глаза метали багровые молнии, а пальцы безотчетно загребали траву.

Олег усмехнулся.

– Не обращай внимания. Ему некоторые вещи, как горохом о стену. Хоть говори, хоть показывай, хоть кол на голове теши… Христианин!

Она сказала еще тише:

– Ты говорил, что давно подозревал, что…

Она говорила все тише и все с большим трудом, словно и ей непросто выговорить такую крамолу. Олег вздохнул.

– О том, – спросил он, – что Творец и Сатана – один и тот же? Вернее, что и Творец, и Сатана – двое в одном? Вернее, в двух один?

Она торопливо кивнула.

– Да!

– Видишь ли, – проговорил он медленно, – всем известно, что Сатана свободно восходит на небеса, чтобы обвинять человека перед Богом. Но хотя все это знают, но никто такого не видел. Почему?

– Не знаю, – ответила она растерянно.

– Потому, – сказал он все так же медленно и терпеливо, – что Сатане вовсе не требуется раскалывать землю, чтобы вылезти из подземного ада, а потом с громом и молниями возноситься на небеса. Сатана – это он сам… когда в плохом настроении. Извини, это неудачная попытка пошутить, у меня с юмором проблемы. Сатана – это та часть Творца, что постоянно недовольна его работой, его идеями. Та часть, что тянет вниз… Увы, даже у Творца бывает такое.

Она сказала тихо:

– Я знаю. Но… как узнал ты?

Он хмыкнул.

– Разве мы не по образу и подобию?

Она прошептала:

– Бедный… И в то же время, хоть ты из праха, а я из божественного света, но я тебе завидую. Каким-то образом ты к нему ближе. И понимаешь его лучше. Может быть, даже знаешь, зачем он создал это все… и нас тоже?

– Догадываюсь, – проворчал Олег.

Глава 4

В сторонке послышался глухой удар: Томас, не удержав гнева, обрушил кулак на землю. Лицо исказилось свирепой гримасой, явно истребляет врагов сотнями, повергает их с коней, топчет копытами, протыкает копьем, бьет мечом, а бегущих гонит и бьет без всякой жалости.

Олег покосился на рыцаря со странной нежностью во взоре, отложил очередную лепешку, что заботливо вложила ему в ладонь Лилит.

– А что лучше, – обронил он с непривычной для него мягкостью, – быть одним из великого множества королей в Британии, которых, как лягушек в болоте, или же попытаться стать человеком, который в самом деле что-то сделает для Англии? Да и не только для Англии?

Томас спросил в бешенстве:

– Что? Что можно сделать для Британии, не будучи королем?

– Не знаю, – ответил Олег. – Ты уж слишком так в лоб. Как будто я щас тебе все на тарелочке. Знаю, что можно. А вот как…

Рыцарь отмахнулся в великом раздражении.

– Знаешь, не зли. О том, что пользу церкви можно принести, не будучи королем, знает каждый. Ты укажи как либо помалкивай.

– Уже молчу, – ответил Олег кротко.

Он поднялся на ноги, кивнул внимательно слушавшей их разговор Лилит.

– Отдыхай, – велел он. – А я пока посмотрю, что там впереди. И что возле замка.

Она покачала головой.

– Нет уж, я так давно тебя искала, теперь не оставлю ни на минуту. Посмотрим вместе.

Олег возразить не успел, насторожился. Земля слегка вздрагивала, будто от лесного пожара мчится стадо лосей. Рука волхва потянулась к посоху мага, который чаще служит боевой палицей. Томас поискал глазами разбросанные доспехи.

Судя по конскому топоту, за рощей мчится в галопе на боевых конях с десяток тяжеловооруженных рыцарей.

В их сторону.

Олег прислушивался к конскому топоту внимательно, словно и по стуку копыт читает, как в открытой книге, лицо сосредоточенное, зеленые глаза потемнели, словно изумрудные камни, на которые пала тень грозовой тучи. Томас подтащил меч в ножнах, доспехи надеть явно не успевает. Яра отступила в сторону, в ее руках появился лук. Лилит с интересом посматривала на мужчин, Олег перехватил ее взгляд и покачал головой, в глазах укоризна, Лилит вздохнула и развела руками.

Первые всадники выметнулись на полном галопе, за ними еще и еще люди в железе с мечами в ножнах и щитами за спинами, которые так легко перехватить в руку. Проскочив слегка мимо, развернули коней и направили их в сторону отдыхающих под благословенным деревом. Томас сказал с облегчением:

– Это же Конрад!

– Кто он? – потребовала Яра.

– Я его поставил вместо МакОгона.

Яра не опустила лук, в глазах все то же подозрение. Олег одобряюще хмыкнул, в этом мире многое меняется при одном слухе, что кто-то исчез, а кто-то возвысился. И далеко не все спешат, как велит Христос, поддержать опального.

Всадники налетели с грохотом, окружили, передний торопливо соскочил на землю, преклонил колено.

– Сэр Томас!.. мы за вас беспокоились. Эх, да что там беспокоились!.. Понятно же, что мы все думали и переживали, когда вы отправились в такое… такое…

Томас не дал договорить, поднял, прижал к груди.

– Спасибо, дорогой Конрад. Спасибо. Как вы догадались, что мы едем… да еще этой дорогой?

Конрад взглянул на Олега, на лице борьба чувств, сказал с неохотой:

– Ваш дядя, благородный сэр Эдвин, каким-то образом увидел.

Томас тоже покосился на Олега, в глазах замешательство, то ли поблагодарить, что научил родню такому важному в защите замка свойству, то ли вознегодовать, что проложил для его родни дорогу в ад на вечные муки.

– Э-э, спасибо, Конрад. Но, как видишь, у нас все благополучно.

Конрад спросил с беспокойством:

– А почему остановились? Ваши кони не настолько устали, чтобы не донести до замка… Что за кони, что за кони! На них хоть в преисподнюю…

– А мы откуда? – буркнул Томас и махнул рукой. – Просто мой друг, вы его уже знаете, любит размышлять именно под деревом. Вот и остановились, чтобы помыслил.

Конрад оглянулся, на суровом лице воина отразилась несвойственная людям в доспехах глубокая задумчивость.

– Тогда ему лучше отсесть под ясень?

Томас ехидно оскалил зубы.

– Я предлагал. Но ему все равно. Этот бесчувственный гад не против Христа или Пречистой Девы, он… хуже того – к нашим святыням… равнодушен! Что может быть отвратительнее? Ладно, дорогой Конрад, спасибо за спешку, мы слышали, как вы гнали коней. Возвращаемся в замок!

Один из рыцарей спрыгнул и бросился к подаркам Аттилы, желая почтительно подвести коня сюзерену, но жеребец так взглянул на него огненным глазом, что неустрашимый рыцарь заробел и остановился. Томас, деликатно не замечая смятения рыцаря, церемонно подвел коня к Яре, хоть и не королева, но все равно благородная дама, она красиво поднялась в седло, а когда разобрала поводья, Томас вскочил в седло своего коня.

Олег уже в седле, спину жжет жар соблазнительного тела Лилит, она прижалась всем телом, с любопытством рассматривает закованных, как в стальную скорлупу, мужчин. Конрад выслал вперед двух на самых быстрых конях, те умчались, весело вскрикивая и настегивая без всякой нужды.

Олег с тревогой посматривал на багровое от гнева лицо Томаса. Желваки вздуты, челюсти время от времени лязгают, как падающая железная решетка ворот замка, а дыхание все чаще и яростнее. Он все еще там, разговаривает с бароном Огденом, выслушивает оскорбительный отказ утвердить его королем и, как всегда, запоздало находит самые лучшие и достойные ответы.

Обе встревоженные женщины тоже не знают, как быть в такой ситуации, когда после самой величайшей из побед герою, прошедшему ад и рай, здесь, на грешной земле, плюют в лицо и заявляют, что он недостоин королевского трона, на который сами только что усадили!

Вдруг он ощутил, что уже не слышит свирепого дыхания рыцаря. Повернулся, Томас уже спокоен и безмятежен, щеки нормального цвета, ветерок легонько перебирает белокурые волосы, взгляд ясен и чист, в седле чуть покачивается в такт конскому шагу, а только что сидел, словно весь из железа, изготовившись к таранному удару.

– Томас, – сказал Олег озадаченно, – Томас… ты как, здоров?

– Уже да, – ответил Томас ясным голосом.

– Э-э, – промямлил Олег, – а до этого…

– Искушение, – ответил Томас коротко.

– Искушение?

Томас кивнул.

– Но я его одолел.

Олег поерзал в седле, не зная, как поделикатнее коснуться опасной темы, вдруг да рыцарь снова придет в ярость, спросил осторожно:

– Искушение властью?

Томас ответил легким голосом, в синих глазах отражалось безоблачное небо, такое же синее и чистое:

– Наверное. Просто вспомнил слова нашего полкового прелата, что неприятности, особенно большие неприятности, – это знак уважения со стороны Господа Бога.

Олег посмотрел на него внимательно, всерьез ли рыцарь несет такую ахинею, спросил все так же осторожно:

– А какое же тогда неуважение?

– Удача, – ответил Томас ясным голосом. – Когда на голову сваливается счастье, когда случайно находишь клад, когда вдруг все в жизни получается… это и есть неуважение со стороны Господа Бога. Такие люди не заслуживают Его внимания, Его заботы. Ведь каждый несет крест по своим силам, не знал? Слабый несет крест из прутиков, совсем никчемный вообще глазеет в стороне, и только избранных Господь испытывает, посылая им беды, суровые испытания, им вручает нести самый тяжелый крест…

Он умолк и дальше ехал, глядя вдаль чистым просветленным взором, с покоем в душе и готовностью к этим самым новым суровым испытаниям и бедам. И вид настолько гордый, что Олег едва не напомнил язвительно про самый смертный грех – гордыню, но смолчал, здесь это в самом деле самая что ни есть добродетельная гордость со всей стойкостью и праведностью.

Женщины тоже повеселели, хотя и не поняли причины. Олег подумал, что, если им даже все подробно объяснить, вряд ли поймут. Яра из той страны, где герой, какой бы подвиг он ни совершил, тут же садится «жить-поживать да добро наживать», Лилит тоже не поймет, для этого надо быть не просто христианином – большинство из них просто так христиане, все вокруг христиане, вот и мы тоже, – лишь Томас шел в Святые Земли освобождать Гроб Господень, так что сокровенные истины христианства у него врезаны глубоко в сердце… что и выказал вот сейчас, удивив таким нестандартным и непонятным даже для большинства «простых» христиан пониманием.

– Томас, – проговорил он в задумчивости, – а ведь ты… как ни странно, прав.

Томас медленно повернул голову в его сторону, голубые глаза облили холодным презрением.

– Почему «как ни странно»?

– Мысль глубока, – признался Олег. – И объемна. Не рыцарской голове такую вместить.

Томас сказал с надменностью высокорожденного:

– Что не поместится в одной голове, уместится во многих. Нас шло освобождать Гроб Господень двадцать тысяч человек, и все сердца бились в унисон, нас окрыляла одна вера, одна страсть, одна мечта! Тебе этого не понять… язычник.

Олег кивнул, чуть отодвинул коня и даже приотстал, продолжая рассматривать молодого рыцаря во все глаза.

Родовой замок Мальтонов выступил на фоне синего неба суровый и грозный. На стены высыпал народ, в воздух взлетели шапки. Чуть позже поднялась решетка, запирающая вход, вниз с приличествующей медлительностью пошел подъемный мост.

Рыцари придержали коней, Томас и Яра поехали впереди, Олег скромно держался сзади. Рыцари поглядывали на него с нерешительностью: о его мощи наслышаны, но в то же время явно простолюдин, а место простолюдина в хвосте процессии… Разве что считать этого в звериной шкуре не простолюдином, а ученым человеком, а те, хоть и простолюдины, но уже не простолюдины, а как бы вне рангов и сословий, что значит – им дозволено входить даже в королевские покои без приличествующих благородному человеку учтивостей и церемоний.

Сэр Торвальд торопливо сбежал по ступенькам замка, Томас спрыгнул на землю и заключил отца в объятия. И снова ощутил с некоторым страхом и замешательством, что его отец, на которого привык смотреть, как на несокрушимого великана, иссох, горбится, стал меньше ростом, а его плечи легко помещаются в кольце рук сына.

– Сынок, – проговорил сэр Торвальд, – я даже боюсь представить, где ты побывал!

Яра подошла с ясной улыбкой на спокойном лице, Торвальд обнял и ее, в глазах старого рыцаря заблестели слезы, прорвали запруды и побежали по морщинистым щекам.

– Все хорошо, – сказала Яра торопливо. – Ни один рыцарь Британии не выказал еще такой доблести, как ваш сын! О его деянии будут слагать песни. А сейчас все хорошо, все кончено.

Подошел Эдвин и тоже обнял Томаса, а Яре поцеловал руку. Рыцари слезали с коней, на встречу отца с сыном смотрели с почтительным восторгом, двигались тихо, не переговаривались. Слуги и оруженосцы разбирали коней, наконец, сэр Торвальд обратил внимание на Олега и женщину за его спиной, вздохнул, сделал широкий жест руками.

– Дорогой… сэр калика, мой дом – твой дом. Располагайся. Прости, но я никак не ожидал увидеть тебя с… гм… дамой.

Олег буркнул:

– Спасибо, сэр Торвальд. По правде говоря, я сам не ожидал увидеть себя с, как вы говорите, «гм дамой». Но что делать, у всех свои несчастья. Позвольте себе представить леди Лилит. Она не желает называть своих титулов, но Томас подтвердит, что перед древностью ее происхождения все родословные королей – пыль, тлен, прах и сотрясение воздуха мычанием.

Сэр Торвальд поклонился со всей учтивостью, следом отвесили поклоны сэр Эдвин и рыцари.

– Наш дом, – повторил сэр Торвальд торжественно, – ваш дом.

Он повел сына в замок, не выпуская его руки, когда-то совсем детской, а теперь твердой и жилистой, с желтыми от рукояти меча мозолями на ладони. За ними пошли Яра и сэр Эдвин, чуть погодя сдвинулись с места, выстраиваясь по рангу, остальные рыцари.

Олег наконец покинул седло, повернулся и подал руку Лилит. Она расхохоталась:

– И ты?..

Он проворчал:

– Где живешь, те песни и поешь.

Она легко соскочила, не коснувшись его руки, зато тут же бросилась на шею, звучно поцеловала, не обращая внимания на стоящую в сторонке челядь.

– Ты прелесть, – объявила она. – Говоришь так серьезно, словно в самом деле так и поступаешь.

Он вскинул брови.

– А разве не так?

– Нет, конечно, – сказала она. – Ты вон даже одежду менять не желаешь! Ничего, мы с Ярой на этот счет уже посплетничали и кое-что придумали.

Глава 5

Замок гудел, челядь сбивалась с ног, из подвалов выкатывали бочонки со старым вином, а мясо жарили и пекли даже во дворе. Из кухни уже таскали на столы в пиршественную залу холодные закуски, головки сыра и всяческие студни, хлеб всех сортов, творог. В печах и на жаровнях торопливо готовили дичь, пойманную на охоте: оленей, диких коз, кабанов, а также всякую мелочь вроде уток и гусей.

Ликующий сэр Торвальд праздновал возвращение сына с невесткой с размахом, дядя Эдвин поддерживал с энтузиазмом, все рыцари восхваляли подвиги Томаса и восторгались ими. Но Олег видел темное, как грозовая туча, лицо Томаса и понимал: рыцарь не верит, что восторгаются искренне, подозревает, что все вокруг него просто стараются утешить и как-то компенсировать вниманием и заботой потерю королевской короны.

Глупости, подумал Олег с сочувствием. Конечно же, все рады искренне. И пир не из-под палки. В этом мире, где все воюют против всех и потому не знают, что творится даже у соседей, жизнь у рыцарей довольно скучная, потому так стремятся хоть отправиться в дальние походы, хоть принять на себя обеты и уйти на поиски Святого Грааля или золоторогого оленя. А если в замок забредет бродячий менестрель – уже повод устроить пир, на котором все будут слушать о великих подвигах и любви прекрасных дам. А уж если такое великое событие, как возвращение единственного сына сэра Торвальда, благородного рыцаря Томаса, слава о подвигах которого опередила его быстрого коня, то пир должен быть просто великолепным, бесподобным, и на столах должно быть все-все самое лучшее!

В ожидании долгого и бестолкового пира Олег ушел с сэром Эдвином в их родовую библиотеку, Яру и Лилит увела мать Томаса леди Климентина, а сам он остался наедине с отцом. Помолчали, ибо слов у обоих столько, что только молчанием и выразить всю тяжесть. Отец робко поглядывал на гневное лицо сына. Вздыхал, разводил руками, но в лоб спросить о планах не решился, закинул удочку издалека:

– А что… делает этот язычник? Почему он с тобой?

Томас задумался, развел руками.

– Знаешь, отец… я даже себе не могу ответить. Сперва, как ты знаешь, нам было просто по пути. Он тоже брел из Иерусалима, набрался там, как собака блох, всяких ложных учений. Потом я довел его до Киева, дальше собирался один…

Отец закончил:

– А потом он пошел провожать тебя?

– Да, – промямлил Томас, – что-то в этом роде. Чем-то я его заинтересовал, хотя не пойму – чем. Как воин он мне не уступит, знает неизмеримо больше. Да и вообще, только теперь, когда все сделано и я остыл от ярости, начинаю осознавать, что же натворили! В ад вторглись – ладно, но ведь и в рай вломились, как два пьяных моряка… Как из ангелов перья летели, вспомнить стыдно. Правда, загородили дорогу мне, благородному рыцарю из рода Гислендов! Как такое стерпеть, когда с моего пути и бароны разбегаются, как вспугнутые воробьи?.. Словом, если бы не Олег, я бы даже в ад не попал… в смысле, вот так, живым и с мечом в недрогнувшей руке… а с ним все прошли, от всех отбились. Сам не знаю, что он во мне увидел такое!

Он снова сбился, умолк. Отец покачал головой.

– Хорошо, это не главное. Скажи, за трон бороться будешь?

Томас отшатнулся.

– Ни за что! Мое рыцарское достоинство не позволит. Теперь даже если преподнесут ключи от казны, я спущу этих ключеносителей с лестницы.

Отец вздохнул с явным облегчением.

– Вот и хорошо. Заживем…

Томас поспешно прервал:

– Отец, отец! Я хочу сразу сказать, чтобы потом не было больно. Я не останусь. Я всегда был непоседой и хотя по возвращении из крестового похода всерьез собирался осесть, жениться на Крижине и заниматься хозяйством, но, как видишь, не судьба. Сейчас я заехал только попрощаться и сказать, что еду в королевство Эссекс.

Отец смотрел в полном недоумении, потом, спохватившись, кивнул, голос был невеселым:

– Эссекс?

– Да, – ответил Томас. – По слухам, там очень неспокойно и со стороны мятежных баронов, и от морских разбойников, что опустошают побережье, и вообще там много беззакония и несправедливости. А я как рыцарь Храма не могу допустить, чтобы где-то творились несправедливости, притесняли вдов и сирот. Господь вручил нам, крестоносцам, острый меч и посадил на коней, дабы мы несли в мир Его законы любви и справедливости.

Отец сказал безнадежным голосом:

– Томас, Томас… Опомнись. Что ты сможешь один?

Томас сказал раздраженно:

– Не знаю. Но здесь я точно ничего не смогу.

Громко хлопнула дверь, в комнату вошел высокий человек в подпоясанном сюрко темно-красного цвета из дорогого экарлата. Глубокий вырез на груди открывает выпуклые мышцы. Против обычая под сюрко не оказалось ни котты, ни пелюсона, что в свою очередь надеваются поверх рубашки или сорочки. На поясе широкий нож с резной рукоятью из рога неведомого зверя. Полы сюрко непристойно укорочены, для верховой езды предусмотрены разрезы спереди и сзади, а полы по обычаю заправляют за пояс. Разрез на груди, который рыцари обычно завязывают цветными шнурками, а короли скрепляют дорогими фибулами, открывает могучую грудь, заросшую рыжими волосами.

Томас ахнул, челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит, как у речного рака.

– Олег… тебя не узнать!

Олег с неудовольствием отмахнулся.

– Да это все Лилит с ее бабьей дуростью. Как будто я не тот же в другой одежде.

– Но как ты…

– А что делать, – буркнул Олег. – Пристала, как… не знаю что.

– Ну Лилит… – выдохнул Томас. – Настоящая женщина! Сумела…

– Да ерунда, – сказал Олег. – Я тот же.

Сэр Торвальд покачал головой, не соглашаясь, а Томас возразил горячо:

– Она права! Человек меняется, сменив одежду… Господи, да тебя можно принять за рыцаря! Даже за весьма знатного.

– Благодарю, – ответил Олег сухо. Усмехнулся коротко: – Впрочем, как меня только не обзывали… Ну, что надумал?

Сэр Торвальд кашлянул, сказал просительно:

– Увы, меня ждут в библиотеке. Вынужден вас оставить. Вы тут не подеритесь…

– В библиотеке, – повторил Олег, провожая сэра Торвальда взглядом. – Уже и сюда добралось это благородное понятие! И как звучит «ждут в библиотеке»… Не то что в гареме или в трактире… А ты чего такой нахохленный? Как будто тоже ждешь.

– Чего? – спросил Томас настороженно.

– Удара между ушей, – любезно объяснил Олег.

– Ты ж пришел, – огрызнулся Томас. – Как не ждать неприятностей?

– Правильно, – одобрил Олег. – Рыцарь должен быть начеку всегда. И всегда давать сдачи. Даже заранее.

– Сейчас позовут на ужин, – сообщил Томас.

– Догадываюсь, – кивнул Олег. – В этих землях насчет ужина строго. И всегда так было, что дивно. Климат такой, что ли? Или от сырости? И бритты никогда не забывали про ужин, и кельты, и зекхи, и тероксы… для всех это был такой ритуал, как разговор с их богами. А теперь и вы…

Томас спросил с подозрением:

– Что за зекхи? Впервые слышу. Никаких зекхов здесь не было.

– Были, – ответил Олег будничным тоном. – Еще до пиктов. А потом с материка сюда переплыли и захватили здесь все бритты, а страну назвали Британией… потом опять же с материка прибыли римские меднолобые и всех нагнули… затем высадились англы и саксы, побили всех, захватили острова, так что правильнее ее называть, как я уже говорил, Англией. Затем на эти берега высадился норманнский герцог Вильгельм Завоеватель…

Томас слушал с нетерпением.

– Святой калика, – сказал он язвительно, – ты с каждым днем все зануднее! Это значит, совсем святым стал?.. Говори просто. И сразу. Пока подбираешься к концу, я уже забыл, с чего начал и к чему ведешь.

Олег сказал спокойно:

– Это значит, что все эти народы что-то да привнесли в то месиво, которое на этих островах сейчас. Потому у вас и религия такая… деловая. Ты же вон не бросаешься на Лилит, как не знаю… на что, как тебе велит религия?

Томас сказал с негодованием:

– Сэр калика, как можно!.. Лилит – дама!.. К тому же очень красивая, а это вдвойне дама. И манеры у нее…

– …свободные, – вставил Олег язвительно.

Томас отпарировал:

– Королевские!.. Короли могут себе больше позволить, чем простолюдины. Нет, если Лилит и демон, на что ты всячески и недостойно намекиваешь, то это наш демон.

Олег, очень довольный, кивнул.

– Ага, сам сказал, к чему я тебя, как Диоген… или не Диоген, не помню, подталкивал. Из-за того, что здесь смешались все народы, у вас прямо в крови такое отношение к тем, кто непохож или не совсем свой. А вот в тех землях, где я гонял, помню, обров, всякий чужак – враг. Другое мышление или другое восприятие?

Он впал в глубокую задумчивость. Томас скривился, будто хлебнул уксуса, махнул рукой и поднялся, чтобы уйти, но на весь замок громко и торжественно прогудел гонг, старинный, медный, отобранный из десятков других за звучный красивый голос. Олег поднялся, Томас снова невольно залюбовался его статной фигурой, совсем не отшельнической.

– Пойдем, – сказал он. – Пир… это пир.

– Да, – согласился Олег. – Уже не просто обжираловка, а ритуал. А это совсем другой статус.

На входе в зал их встречали ревом труб и даже стуком сарацинских барабанов, что после крестового похода были ввезены, как диковинка, с Востока. Олег поморщился, барабаны вроде бы некстати, как будто гости за столом будут выполнять смертельно опасные номера: то ли сожрут не то, то ли каждый десятый кувшин вина – отравлен, надо угадать правильный.

Леди Яра и леди Лилит уже сидят за столом между сэром Торвальдом и сэром Эдвином. Томас ахнул, откровенно засмотревшись на дивную красоту Лилит, совершенную настолько, что это уже не для людей, а только для воспевания менестрелями. Ради пира она оделась почти так же, как и Яра, только если Яра предпочла рукава с завязками от локтя и до кисти, то Лилит велела пришить пуговицы.

Голубой, серый и коричневый цвета – принадлежность простолюдинов. Благородные люди избегают даже обычного желтого цвета, не отличая от золотого, потому и Яра, и Лилит выбрали котты пурпурного цвета, только у Яры ткань окрашена мареной, а у Лилит – кошенилью, что придает более чувственный и насыщенный цвет, в то время как платье Яры напоминает об утренней заре. Да и сама она, с длинными золотыми волосами и строгим взглядом холодных лиловых глаз… дивно хороша.

Томаса и Олега встретили приветственными выкриками, двое рыцарей вскочили и, отстранив слуг, сами выдвинули кресла для героев. Томас улыбался и кланялся, улыбался и кланялся, Олег буркнул тихонько что-то насчет христианского лицемерия, но Томас сделал вид, что не услышал.

Сэр Торвальд встал с кубком в руке, лицо сияющее, вскинул над головой.

– Самая большая радость для отца, – провозгласил он звучно, – когда с чистым сердцем может поднять кубок вина в честь своего сына! И вовсе не потому, что сын дожил до каких-то лет… а потому, что свершил подвиги, которые увидели и оценили!

Он протянул кубок, рыцари вставали и с металлическим звоном, как при сражении, сдвигали кубки, будто щиты. Вино плескалось на стол, пили быстро и с чувством, орошая подбородки и грудь, пятная дорогую одежду. Женщины весело щебетали, первыми тащили лакомые куски с общих блюд на свои тарелки и на тарелки соседей-мужчин, за которыми принялись матерински ухаживать, мужчины снова и снова наполняли кубки.

Олег пил и ел вместе со всеми, потом ухитрился ускользнуть так незаметно, что даже Томас не сразу заметил его отсутствие. Да и то больше по тому, что исчезла и Лилит, а исчезновение с пира такой сказочно красивой женщины, что дух захватывает, сразу же понижает его статус.

Глава 6

Олег подставил лицо свежему ночному воздуху, на террасу слабо доносятся пьяные крики, веселые вопли, снизу поднимаются тягучие удары молота по железу, вкусно пахнет кожами и свежим хлебом. Некоторое время он прислушивался к ночной жизни замка, а когда сзади послышались шаги, он удивился, что это не Лилит, как почему-то ожидал, а кто-то из местных.

Подошел и бестрепетно смотрел снизу вверх маленький толстенький священник. К груди прижимает обеими руками толстую книгу, как щит, на лице борются страх и решимость, глаза беспомощно мигают, а рот то сжимается в твердую линию, то кривится, как у ребенка, что вот-вот заплачет.

– Ты был невесел на пиру, сын мой, – сказал он слабым голосом, – я не знаю, что тебя гнетет, но нас, служителей церкви, Господь поставил для того, чтобы мы могли помочь людям разобраться в желаниях и поступках, вместе с ними отыскать верный путь…

Олег посмотрел на толстенького священника с вялым любопытством. Эту породу знает, простые и недалекие люди, искренне верящие, что именно по воле Господа иконы творят чудеса, над монастырями в небе возникают дивные знаки, а когда грядет война или мор, то Господь по небу бросает хвостатые звезды, предупреждая, предостерегая…

– Спасибо, – ответил он вежливо. – Но есть люди, что предпочитают со своими мыслями разбираться сами.

– Это нелегкий путь, – предостерег священник. – И чаще всего неверный.

– Согласен, – ответил Олег. – Ученый человек всегда лучше подскажет неграмотному крестьянину, чем тот отыщет сам.

– Вот-вот, сын мой…

– Но только, – сказал Олег мягко, – я не такой уж и неграмотный крестьянин. Спасибо, падре, но займись лучше челядью во дворе. Я вижу там внизу и чревоугодие, и прелюбодеяние, и все остальные грехи, как совсем смертные, так и полусмертные…

Священник покачал головой, из круглых детских глаз страх постепенно уходил, язычник не так уж и страшен, взамен пришла решимость пастыря.

– Сын мой, они – христиане! Они ответят за свои грехи, если не искупят добрыми поступками. А вот ты блуждаешь во тьме неверия. Не пора ли тебе послушать о житии Христа, о его мученической смерти и чудесах, которые воспоследовали…

Олег прервал:

– Падре, куда больше чудес творили жрецы богов, которым пришла на смену вера Христа. Так что не в чудесах сила.

Священник опешил.

– Как это… не в чудесах?

– Да так, – ответил Олег с грустью в голосе.

– Но чудеса, – сказал священник горячо, – лучшее доказательство Божьего присутствия!

– А какие чудеса творили наши старые боги… – протянул Олег. – К тому же они куда более реальны!.. С ними можно говорить, с ними можно общаться, с ними можно даже подраться. Наши боги даже живут на земле. Кто в лесу, кто в реке или озере, кто носится вместе с тучами… Даже те, кто в небе, сходят на землю, чтобы влезть в постель к чужой жене, пока муж воюет на кордоне…

Священник кивнул, в глазах блеснула радость.

– Знаю, – сказал он обрадованно, – так был рожден славный рыцарь Геракл, отмеченный многими доблестями, но с нелегкой судьбой, за что Господь в конце концов и забрал его к себе на небо.

– Не на небо, а на Олимп, – буркнул Олег. – Был я на том Олимпе, одни драные козы траву щиплют. Я к тому, что наши боги – реальные. Жили на Олимпе, потом куда-то ушли. Кто-то сгинул, кто-то приспособился… Хотя вряд ли, слишком уж эллинские боги были… э-э… чувственные. У них цель всей жизни была в том, чтобы совокуплять друг друга, людей, коз, коров, птиц, рыб, мух… Такие никогда не приспособятся. Это Перун, который бабами или жратвой мало увлекался, а все занимался целыми племенами и народами, как-то нашел компромисс…

Священник спросил всполошенно:

– Компромисс ли?

Олег спросил с интересом:

– А как иначе?

Священник сказал с нажимом:

– А не приходило в голову, что тот древний бог в самом деле понял? И, отринув прежнюю жизнь, принял суверенитет Творца, признав, что его учение выше и чище? И сейчас следует за ним искренне, а не потому что… покорен?

– Мне он так не сказал, – буркнул Олег.

Священник покачал головой. Маленький и толстенький, сейчас он показался Олегу выше и сильнее, чем выглядел.

– Сын мой, все мы слабы духом. Мало из нас таких, кто вот так возьмет и признается, что был не прав. Гораздо проще сослаться на обстоятельства. И даже намекнуть, что вообще-то сохранил верность старым идеалам, когда-то взбунтуется.

Олег искренне удивился.

– Зачем?

Священник взглянул остро, отвел взгляд, потом сказал с прямотой:

– Из жалости. Из сочувствия. Из нежелания сказать неприятное. А такая правда не просто неприятна, она тебя ранит, вижу. Этот Перун, как ты его назвал, не сказал правду из… сочувствия.

– Лицемер? – удивился Олег. – Так вот какое оно, христианство? Раньше Перун никогда не врал!

Священник поерзал взглядом по полу, оставляя там пятна, наконец, поднял глаза на Олега, прямо и спокойно. Взгляд абсолютно уверенного в своей правоте человека.

– Сын мой, – сказал он мягко, – это щекотливый вопрос. Давай в него не углубляться. Не всегда следует говорить правду. Да, вера в Христа… на самом деле это не вера, а учение, но для непосвященных мы говорим мягче – вероучение, а для совсем простого народа – вера в Бога. Но ты-то понимаешь, что это строгое учение, на основе которого мы пытаемся улучшить саму природу человека. Ведь понимаешь?

Олег помедлил с ответом. Священник, с виду туповатая деревенщина, совсем не прост, если это понимает и облекает в такие простые и понятные для паствы слова. Конечно, сам до такого не додумается, но в том и сила церкви, что даже вот таких простеньких учит мыслить и говорить правильно.

– Я много видел учений, – произнес он уклончиво. Видя недоумение на лице священника, пояснил: – Я побывал в Святых Землях, где изучал многие… учения, верования, религии… Все берутся улучшить природу человека. Все улучшают природу человека. Но я пока еще не увидел решающего перевеса ни у кого…

Послышались быстрые шаги, Олег улыбнулся священнику, развел руками, мол, обращение язычника прервано на самом интересном месте. Из темноты выбежала запыхавшаяся Лилит, водопад иссиня-черных волос крупными локонами падал на плечи и на спину, пара прядей часто поднималась в такт бурно вздымающейся груди под блузкой с низким вырезом.

– Вот ты где! – воскликнула она с негодованием. – Здравствуйте, святой отец!.. Олег, ты чего от меня спрятался? Думал, не найду?

Олег развел руками, показывая священнику, что, когда появляется женщина, это вообще конец света, а не только умным речам, обнял Лилит, и так в обнимку они удалились в темноту. Священник вздохнул, перекрестился. Показалось очень символическим, что эти двое ушли во мрак, словно во тьму безверия.

Лилит мурлыкала и прижималась к Олегу так, что ее тело словно растекалось по нему, наполняя сладким теплом и негой. Он вел ее, слегка обнявши за плечи, узкие, но по-женски округлые и мягкие, пальцы инстинктивно сжались, прочувствывая горячую нежную плоть. Лилит замурлыкала и прижалась еще сильнее, он пробормотал:

– А ты точно… не суккуб?

Она хихикнула:

– Что, уже сталкивался?

Он помотал головой.

– Было такое в жарких землях, когда с Томасом вышли из Святых Земель. Но, правда, мне повезло.

– Это как?

– Все бросались на него, – пояснил он. – А мне оставалось только бить их по затылкам. Крылатым отрывал их порхалки… Не вскидывайся, я же знал, что отрастут… со временем.

Она засмеялась, вскинула голову и посмотрела ему в лицо влюбленными глазами.

– Знаешь, если бы я была совсем молоденькой, я бы тоже бросилась на шею… или не на шею именно такому вот, как твой благородный и такой милый друг.

– И что, эти суккубы молоденькие? – спросил он с сомнением.

Она вздохнула, плечи чуть поникли, а голос стал печальным:

– Нет, это все старое поколение. Новое, увы, не приходит на смену. Так что суккубы, несмотря на их бессмертие, обречены… А что не поумнели, то… ты в самом деле полагаешь, что женщина должна быть умной?

Он содрогнулся, словно внезапно попал под ледяной водопад.

– Нет, упаси от такой…

Она прищурила прекрасные лиловые глаза.

– Значит, не считаешь меня умной?

Он затряс головой.

– Нет, конечно! Зачем тебе такая глупость?

– Быть умной – глупость?

– Для женщины, – пояснил он.

– Значит, я дура?

Он вздохнул.

– Разве я сказал так? Я сказал, что зачем тебе быть умной, когда ты мудрая? Мудрость – намного выше, чем какой-то ум.

Она улыбнулась, сказала с удовольствием:

– Вывернулся. Но вывернулся изящно, это я в мужчинах ценю.

Он пробормотал:

– За галантностью – к Томасу. Он когда-нибудь лопнет от переизбытка учтивости.

Она оглянулась, засмеялась, он посмотрел в ее глаза и, как в зеркале, увидел, как Томас, не стесняя себя в выражениях, гоняет коня по двору, приучая слушаться. Лилит тоже поняла, что он прочел в глазах все, что она подумала, засмеялась счастливо такому редкостному взаимопониманию, ухватила его за шею, пригнула, поцеловала.

– Ты хоть знаешь, где наши покои? Нет?.. Так куда же бредем, наугад?

– Встретим кого-то, – пробормотал он, – спросим.

Она засмеялась.

– Подожди одну секунду!

Ее тело вспыхнуло и, превратившись в огонек, метнулось вдоль коридора и пропало вдали. Олег замедлил шаг, но не остановился, мысли привычно пошли по глубокому руслу, на этот раз толчком послужил разговор с этим простеньким священником, который явно внимательно слушал лекции в своем богословском университете. Хотя на такого маленького и толстенького девки не больно обращали внимание, так что мог в самом деле учиться прилежно и усваивал знания, как губка.

Всякие ветви буддизма и конфуизма его не интересовали, статические вероучения, стремящиеся к постоянному равновесию, все новое отвергают. А вот ислам тряхнул мир не случайно, религия молодая, сильная и очень напористая. Не случайно была такая победная поступь, что никто и нигде не мог противиться. Всем казалось, что ислам вот-вот захватит весь мир, Европа была в панике, страны ислама торжествовали, но удар был нанесен с той стороны, откуда никто не ожидал: очень хорошо образованный иудей Эбн-Альсоди Сабай принял ислам и, став одним из лидеров, расколол мусульман на суннитов и шиитов, тем самым положив начало бесконечной междоусобной войне и навсегда остановив победную поступь ислама по всему миру.

Дошло до того, что осмелевшая Европа нанесла ответный удар в виде крестовых походов. Правда, это уже мелочи, интересующие каких-нибудь императоров или королей Европы, куда интереснее тенденции развития ислама, его сильные и слабые стороны. Прекрасный запрет пить вино и жрать свинину, большая ошибка – запрет на изображение живого.

Эту мысль надо развить глубже, напомнил он себе, и вернуться к ней не раз. Рисование – великое благо, это неустанные упражнения для мозга, куда более необходимое, чем ежедневные изнуряющие схватки воинов на тупых мечах, стрельба в цель или борьба…

Что-то выскользнуло из темноты и в мгновение ока оказалось у него на груди. Он едва успел подхватить жаркое нежное тело, налитое восточной негой и страстью, что вобрала в себя весь зной раскаленных песков. Жаркие губы одарили его смачным поцелуем.

Он отплюнулся, шлепнул по заднице, удерживая на одной руке.

– В следующий раз – удавлю! Еще раз кинешься вот так – удавлю. Потом на себя пеняй.

Она томно промурлыкала ему на ухо:

– Но сейчас не удавил?

– Задумался, – сказал он, оправдываясь. – Не успел. Не сообразил. Даже сейчас не понимаю, как это ты успела… Я всегда замечал…

– И удавливал?

– И удавливал, – ответил он серьезно, – если вот так неожиданно.

– Это хорошо, – сообщила она. – Не знаю почему, но мне нравится, что удавливал. И нравится, как держишь на руках. У тебя нежные руки, знаешь?

Олег тут же разжал руки, Лилит едва успела выпрямить ноги. Но глаза ее все равно смеялись, Олег чувствовал, что в этой игре ведет она, а он уступает и уступает, еще даже не зная, в чем уступает, но все-таки уступает.

– Пойдем, – шепнула она. – Все уже спят.

Темные залы переходили один в другой холодные и сырые, под сводами слышался шорох летучих мышей, пронзительные сквозняки гуляют во всех направлениях. Лилит вела уверенно, это Олег сразу же уединился с сэром Эдвином, она такой ерундой не занималась, и сейчас, когда переступили порог небольшой уютной комнаты, она с ожиданием посмотрела на Олега.

Кроме широкого роскошного ложа, куда уж без него, есть и широкий стол, два удобных кресла, кожаный диван, все стены увешаны красочными гобеленами. У ложа на полу огромная медвежья шкура. На столе массивная чернильница и несколько гусиных перьев в высоком металлическом стакане.

– Уютно, – признался он. – Именно то, что… требуется.

Лилит довольно заулыбалась. Остатки одежды соскользнули с нее как бы сами по себе, Олег едва не зажмурился от непривычного сочетания девственной чистоты и невинности и безукоризненности плоти, созданной именно для утех, для страсти. Лилит стояла перед ним в свободной позе, не стараясь ни втянуть живот, ни поднять груди, все и так абсолютно совершенно, в глазах пляшут веселые смешинки, знает власть своего зовущего тела, перед которым устоять невозможно ни одному мужчине.

– А ты ничего, – заметил, наконец, Олег. – Ладная. И сиськи хороши, ничего не скажешь…

Он зевнул, с отвращением стянул через голову и бросил на спинку кресла роскошное сюрко. Так же с неудовольствием разулся, башмаки теперь на нем добротно выделанные и с вышивкой, снял брюки и отправил вслед за сюрко. Снова зевнул, почесался, рухнул на ложе, а уже оттуда посмотрел на обнаженную женщину.

– Слушай, если не храпишь, то можешь ложиться со мной. Бить не буду.

– Уверен? – спросила она с сомнением.

Он зевнул.

– Может быть. Разве что не с той руки зайдешь…

Она легким танцующим шагом приблизилась к ложу, в глазах насмешка сменилась недоумением. Олег встретил ее взгляд широкой улыбкой.

– Только уговор, – предупредил он, – одеяло не стягивать. И не лягаться.

Она села, подождала, но его руки не стали хватать ее и мять жадно, тогда она осторожно легла рядом, стараясь не коснуться, снова выждала чуть, повернула голову. Он ответил бесстыдной ухмылкой.

– Ну что, – произнес он сонным голосом, Лилит не могла ощутить, насколько это натурально, – будем спать?

– Что? – спросила она, не веря своим ушам.

– Ты же сама сказала, что уже поздно, – напомнил он, – куры спят, собаки спят. Даже тараканы спят.

Она повернулась к нему всем телом, ударила кулаком по груди, он не успел вспикнуть, как она оседлала и сказала с возмущением:

– Спать? Так я тебе и дам спать!

Их глаза встретились, она рассмотрела в зеленой глубине затаенный смех и ощутила, что впервые ее обыграли. Странно, осознание этого наполнило ее счастьем и непонятным покоем.

Глава 7

Дыхание постепенно выравнивалось, она с трудом расцепила руки и упала с ним рядом на увлажненные простыни. Широкая грудь с рыжими волосами блестит от пота, волосы прилипли, как будто их вдавили в клей. Могучая рука оказалась под ее щекой, там быстрыми толчками двигается кипящая кровь, тяжелая, как расплавленный свинец, рядом бурно вздымается, с треском раздвигая ребра и натягивая кожу, грудь, а живот запал так, словно отшельник проворонил не только ужин, но и весь день просидел в келье за умными книгами.

– Ты дикарь, – прошептала она, – ненасытен, как… даже не знаю, кто. Но я люблю тебя, рыжее чудовище.

– Это ты чудовище, – ответил он все еще хриплым голосом. – Я перед тобой просто зайчик.

– Ну да, заинька…

– Вот-вот, серенький такой.

– А можно, беленький?

– Можно, – согласился он. – Беленький зайчик. А ты – тигра лютая.

Она повернулась на бок, пощекотала ресницами ему руку. Хорошо так лежать спокойно и бездумно, но мужчин в это время обычно охватывает жажда деятельности, им кажется нелепым вот так лежать и ничего не делать, теперь бы на коня и меч в руку, Лилит вздохнула тихонько, чтобы рыжее чудовище не заметило, спросила с наигранным интересом:

– Ты можешь мне сказать, чем вызван твой интерес к этому милому рыцарю? И его родне?

Он подумал, буркнул:

– Ну и вопросы ты задаешь…

– Чем они плохи?

– Тем и плохи, – ответил он с неудовольствием, – что ты, хоть и красивая, но не дура.

Она улыбнулась, польщенная.

– Значит, угадала?

– В какой-то мере.

– В какой?

Он проворчал:

– Ты угадала, они мне в самом деле весьма… интересны.

– Как люди?

Он снова вздохнул.

– Лучше бы ты была только красивая.

– Я и есть только красивая, – возразила она. – Ума у меня нет, правда. Это другое, интуиция. Я же вижу, что ты к ним присматриваешься. Куда больше, чем просто к попутчикам.

Он слегка напряг бицепс, ее голова поднялась так, что лежать стало неудобно, однако терпела, и Олег расслабил мышцы. Лилит устроилась поудобнее, забросила на него ногу, голову придвинула поближе, на предплечье.

– Они больше, чем попутчики, – сказал он наконец. – Они… новый мир. Совсем новый.

Лилит сказала осторожно:

– Ты видел сотни, если не тысячи миров. И все они отличались один от другого… совсем мало.

Он буркнул:

– Да ничем не отличались. Но этот – совсем иной цветок. Пока дикий, как терновник, но из терновника терпеливые садоводы вывели дивные прекрасные розы!.. А ты отличие этого мира еще не заметила?

Она вздохнула, снова пощекотала ресницами ему руку, с удовольствием замечая, что он ощутил, оценил.

– К сожалению, мой дорогой рыжий зверь, долгая жизнь не дает ни особых знаний, ни какого-то особого превосходства. Да ты и сам знаешь… Правда, ты сумел развить особые способности, но как быть тем, у кого их нет?.. Эти и через тысячу лет будут такими же, как и в сорок. Потому как сами люди не смогли сдвинуться с того уровня, на каком пребывали сотни тысяч лет, так их не могли сдвинуть подвижники вроде тебя… не обижайся! Я теперь понимаю, что Бог оставил мне долгую жизнь для примера. Все могут увидеть, долгая жизнь не прибавляет мудрости.

Олег сказал успокаивающе:

– Да ладно тебе! Мы знаем, он оставил тебя как лучшее из всех своих творений.

Она лукаво улыбнулась.

– А не человек ли самое лучшее?

– Человек – самое нужное, – возразил он серьезно. – Даже, возможно, необходимое. Хотя трудно предположить, что Богу что-то может понадобиться, но я не христианин, могу смотреть со стороны и говорить правду.

Она охнула.

– Олег, ну ты и наглец! Как может Богу что-то понадобиться? Да еще от… им же сотворенного из праха?

Олег проворчал недовольно:

– Откуда я знаю? Да вот чувствую… Мы ведь тоже могли бы и дальше собирать корешки в лесу, выковыривая голыми руками. Но вот придумали лопату… Возможно, для Бога мы инструмент, с помощью которого тоже хочет копать глыбже.

– Ну и наглец, – повторила она потрясенно.

– Я такой, – согласился он и дерзко ухмыльнулся. – По образу и подобию.

– Значит, – повторила она, все еще не веря в услышанную наглость, – он с помощью людей хочет сделать то, что не в состоянии сделать сам?

– Ну да. Что-то в этом роде. Ладно, спи, а то уже светает. Договорились, одеяло не стягивать!

– И не лягаться, – пробормотала она послушно. – А то удавишь, помню.

Некоторое время она лежала тихо, прислушивалась к его ровному дыханию. Выждав, спросила шепотом:

– Почему не спишь?

– Не знаю, – ответил он негромко. – Недостаточно устал, мысли всякие…

– Грубый ты, – упрекнула она. – Хотя бы соврал, что тебя волнует мое присутствие… Ого, в самом деле волнует!

– Да это я так, задумался, – объяснил он неуклюже, однако Лилит уже отшвырнула одеяло и снова оказалась на нем, прижалась всем горячим чувственным телом, он ощутил, как жар перетекает в его тело, и без того раскаленное, будто вынырнул из кипящего масла. Она припала к его губам, и хотя Олег никогда не любил целоваться, какое-то глупое занятие, но сейчас ощутил странную сладость, от которой по телу побежали щекочущие мурашки.

Руки их сплелись, она охнула, закусила губу, выгнулась, мышцы напряглись в болезненно-сладкой истоме. Она чувствовала, как гаснет разум, а власть над телом берет древняя мощная сила, намного более сильная, грубая, могучая, не знающая преград.

Потом, когда дыхание у обоих шло с хрипами, а грудные клетки жадно вздымались, хватая открытыми ртами воздух, они долго лежали, медленно и неохотно возвращаясь в этот приземленный мир. За окном все еще темнота, зря Олег пугал ее близким рассветом, лишь тоскливо замыкала далеко внизу разбуженная корова, да еще донесся слабый волчий вой.

Лилит повернулась к нему, снова забросив ногу ему на живот, чуть ли не на грудь, голову пристроила на могучем бицепсе. Прошептала тихонько потерянным голосом:

– Я уж думала, что меня ничем не удивишь. И все мужчины всегда будут намного слабее и проще меня…

Он проговорил лениво:

– А разве не так? Томас так восхвалял твое древнее происхождение, но никак не решался сказать, насколько оно древнее. Думаю, у него просто язык не поворачивался. Примерзал. А то и вся кровь замерзала, как у лягушки в декабре.

– Ну и что, – сказала она. – Сколько их было, этих мужчин, но никого я не признавала даже равным! И ни один так и не стал моим мужем.

Он хмыкнул.

– А этот, как его… Азазель?

Лилит возразила оскорбленно:

– Мужем? Нет, никогда!

– Но я как-то читал в старых хрониках…

Она фыркнула:

– Мало ли что набрешут!.. мужем у меня может быть только тот, кого я сама признаю, что он сильнее.

Он спросил с недоверием:

– И что же, за все время с начала создания мира…

Она скромно опустила веки, тень от длинных ресниц упала на бледные щеки.

– Ах, Олег, тебе в это трудно поверить? Мне – тоже. Да, за все время с начала создания света я не встретила никого сильнее. Мужчин было много, верно, но сильнее… Не забывай, кто меня создал!.. А все остальные существа – это уже, как понимаешь, прах от праха…

Он взглянул остро.

– Но я тоже прах.

Помолчал, она выговорила с трудом:

– Именно это я и говорила себе все время. Повторяла и повторяла. Убеждала, что ну никак не можешь быть сильнее. Ну не может человек самостоятельно так раздуть в себе искру, что станет ярче чистого света, из которого создана я!

Он слушал, слегка кивнул, развел руками.

– Ну, я тоже так думаю.

Она возразила:

– Это не так! Ты – сумел. Не знаю как, но сумел. Первым сделал то, к чему так стремился Творец, на что он рассчитывал, создавая то, что считает шедевром. И как странно… даже причудливо, что его покорные ученики мрут, как мухи, а ты – бунтарь, не признающий Его вообще… сумел… сумел первым… Олег, ты хоть понимаешь, что ты – Первый?

Он покачал головой, зеленые глаза блеснули злостью, в голосе прозвучал нешуточный гнев:

– Не понимаю и не принимаю. Я не хочу быть ни первым, ни последним в чьем-то войске, цели которого мне чужды и непонятны. Спи, а то удавлю!

Он отвернулся, выбравшись из-под ее ноги и высвободив руку, схватил скомканное ногами одеяло и укрылся до плеч. Лилит выждала, прильнула тихонько к его спине, чувство умиротворенности и защищенности тут же разлилось по телу, она заснула сразу и очень крепко.

На другой день от сэра Торвальда, отца Томаса, Олег узнал, что во все королевства уже отправлены гонцы, и вскоре на похороны короля, который так неудачно связал свою судьбу с Тайными, начали прибывать короли соседних стран или близкие из королевской родни, а также бароны и знатные сеньоры. Первым прибыл с небольшой дружиной на быстрых конях король Фафнир, по старому обычаю кони не подкованы, хотя теперь англы сражаются обычно в тяжелых доспехах, отсутствие подков не прибавляет коням скорости, только вредит копытам. Правда, на этот раз даже король, не говоря уже о телохранителях, прибыл без доспехов, надев поверх свитера лишь легкую кольчугу.

Прибыл Азнавур, он тоже, как и Фафнир, из дальнего королевства, а последними начали въезжать в город, как водится, те, кто живет совсем рядом. Столица постепенно заполнялась богато одетыми вельможами, в гостиницах и на постоялых дворах подняли цены.

Покойный король, как он понял с удивлением, пользовался уважением среди рыцарства и симпатией у простого народа. Он был свойский король: почти никого не обижал, соседей не притеснял, воевать не любил, предпочитая проводить время в пирах и на охоте, а если его кто задевал, старался отделаться шутками. Споры решал миром, у него в королевстве всегда был урожай, так что нередко помогал соседям либо зерном, либо мукой, позволял рубить свой лес, где деревьев все равно не уменьшается.

Больше ни рыцарям, ни народу знать не полагалось, это только в последней смертельной схватке удалось узнать, какой ценой он все это заполучил. Но из деликатности принято было считать, что король погиб по нелепой случайности, когда ночью возвращался с охоты, а на него напали разбойники, приняв за богатого купца. Для спокойствия в королевстве короли и правители должны выглядеть чистыми и непогрешимыми.

В этой ситуации для спокойствия страны глупо и бесполезно было бы вякать о том, как на самом деле погиб король, а для будущего короля, кем бы он ни был, присутствие Томаса будет более чем нежелательным, Томас кипел от ярости, уже в замке он дал волю гневу и горько жаловался отцу на неблагодарность и вероломство сеньоров.

Отец кротко поддакивал, уже не тот грозный воин, каким Томас привык его видеть, и лишь однажды напомнил, что вероломными были изначально, ведь если бы он не прибыл в самый последний момент, замок был бы захвачен…

Глава 8

Олег проводил время с сэром Эдвином в библиотеке. Дядя Томаса ликовал, встретив удивительно образованного и знающего человека, так он, к великому удивлению и возмущению Томаса, называл Олега. Олег, правда, совершенно не интересовался книгами, но подолгу беседовал с дядей, выясняя его отношение к тем или иным событиям. Причем, как заметил даже Томас, Олега не интересовали битвы, сражения, набеги, лихие захваты земель и даже королевств, он с каким-то странным интересом выспрашивал дядю о его понимании роли христианства.

Томас приходил в ужас: дядя Эдвин, по его мнению, слишком вольно трактует Святое Писание, чувствуется, что слишком рано оставил ратную службу. Закон Божий – то же самое, что воинский устав, его нужно исполнять строго и неуклонно, какие бы сомнения и соблазны ни заползали в душу. Тем более что заползают не сами, это проклятый Враг Рода Человеческого следит за каждым шагом и только и думает, как бы поднасрать, в смысле соблазнить, сбить с пути истинного, отвлечь, уговорить отдохнуть, отдаться простым удовольствиям, что доступны и корове.

Лилит в замке освоилась мгновенно, рыцари и слуги сперва цепенели от ее вольностей: для нее ничего не стоило спуститься в кухню и помогать стряпухам готовить обед, а через несколько минут она входила в кабинет сэра Торвальда, где он беседовал с рыцарями, и, сев на колени к Олегу, томно обнимала его за шею. Наряды ее всегда бывали настолько вольные, что мужчины краснели, как юные девушки.

Томас, спасая ситуацию, объяснил, что Лилит – дочь короля одной восточной страны, очень могущественной и богатой, с высоты ее положения и древности рода она почти не видит разницы между простолюдинами и знатными сеньорами. Тех и других при ее дворе всегда тысячи тысяч, потому ее надо принимать такой, какая она есть, и выказывать ей достойные ее знатности знаки внимания и уважения.

Это прояснило многое, а Лилит в самом деле настолько божественно или дьявольски хороша, здесь мнения расходились, что никто из рыцарей и не подумал бы усомниться в ее самом высоком положении. Да и статус Олега в их глазах заметно подрос, все видят, что Лилит буквально светится от счастья, когда смотрит на этого угрюмого отшельника… который на отшельника в этой одежде похож мало, а больше на владетельного сеньора, уставшего от войн и сражений.

Но близился тягостный момент расставания, Томас сказал с достоинством:

– Отец, я не могу оставаться. Всяк в королевстве знает, что меня выбрали королем, а потом вдруг не допустили до трона!.. Будут возникать щекотливые ситуации. Конечно, я готов драться с каждым, кто ухмыльнется или не так посмотрит в мою сторону, но… сэр калика говорит, что это будет выставлять меня в еще более смешном виде.

Олег скорбно кивал, соглашался, взглядом призывал согласиться и сэра Торвальда. Тот ответил прямым понимающим взглядом. Для рыцаря не страшно погибнуть в поединке, доблестно умереть за честь дамы или защищая короля, а вот оказаться смешным – ужасно. Сэр калика знал, на что поймать доблестного Томаса.

– И еще, – сказал Олег хмуро, – если остаться, то… это никогда не кончится. Вы понимаете, о чем я.

Отец повернулся к сыну.

– И что ты надумал?

Томас кивнул в сторону молчащего Олега.

– Наш лохматый друг, который и Британию, оказывается, исходил лучше, чем мы свой скотный двор, уверяет, что на этом острове… представляешь, он великую Британию называет островом, гад!.. так вот здесь великое множество королевств, и почти везде больше удобств: стратегических, тактических, торговых… Какие-то земли лучше защищены, где-то богатые залежи руд, где-то лучше земли, а где-то хоть места и пустые, но там могут возникнуть богатые и могучие центры…

Отец спросил невесело:

– Судя по твоему состоянию, ты готов отправиться немедленно?

– Отец, – сказал Томас горячо, – я покидаю не из трусости наш родовой замок! Я хочу доказать, что сильный и благородный человек и на пустом месте может создать нечто достойное!

Сэр Торвальд покосился в сторону Олега, тот равнодушно смотрел в окно, где сокол гонялся за воронами. Те каркали и прижимались к земле, рассчитывая, что храбрый дурак в запале не рассчитает удар и разобьется о землю.

Сэр Эдвин поинтересовался:

– Маршрут уже наметили?

Томас кивнул в сторону скучающего Олега.

– Мой лохматый спутник… ну и что, если костюм сменил?.. уверяет, что уже наметил достойный и благородный путь для рыцаря с незапятнанной репутацией.

Сэр Эдвин повернул голову с вопрошающими глазами к Олегу. Тот вздохнул, вяло развел руками.

– Как вы помните, сэр Эдвин… по книгам, понятно, ваши предки англы вместе с саксами, разгромив бриттов, что уже стали местными, создали знаменитые семь королевств. Ну, Суссекс, Эссекс, Уэссекс, Иссекс… тьфу, Заксэкс, Нортумбрия, Мерсия и несчастная Восточная Англия, для которой с ходу не придумалось своего имени, а потом уже стало как-то все равно. Все семь королевств как стремились господствовать над другими, так и сейчас стремятся. Вторгшиеся с материка норманны разгромили англов и саксов, ставших на этом острове местными, но раскладку сил это не изменило…

Томас поморщился.

– Ты всегда очень сложно и длинно говоришь. Норманны тоже местные. Давно. Попроще можно?

– Мы вполне можем двинуться из Суссекса в Иссекс, – объяснил Олег.

– Эссекс, – поправил Томас раздраженно.

Сэр Торвальд и сэр Эдвин печально вздохнули.

– Да хоть Череззассекс, – отмахнулся Олег. – Главное, из Суссекса. Название какое-то поганое. Да и с королей тебя здесь погнали… Словом, двинемся в Эссекс. Неужели непонятно?

– Непонятно, – отрезал Томас.

– Что непонятно?

– А зачем именно из Суссекса в Эссекс?

– Все ваши королевства соперничают одно с другим, – объяснил Олег, – и часто вообще бьются, как бараны на мосту. Особенно – Эссекс с Суссексом, больно похожи, а близнецы всегда дерутся чаще. Думаю, тебе окажут радушный прием. Хотя бы для того, чтобы хоть на одного меднолобого ослабить проклятый Суссекс, где одни клятвопреступники, осквернители могил, христопродавцы и ростовщики…

Томас возмутился:

– Это где у нас такое? Зато в Иссексе… тьфу, Эссексе…

– А в Эссексе говорят, – объяснил Олег, – что в Суссексе. Но это все неважно, брань на вороте не липнет. Главное, что в Эссексе тебя примут с распростертыми объятиями. Что в твоем пинаемом положении совсем не лишнее.

Томас надулся, что-то слишком часто калика напоминает, что поперли из королей, а в первый день страшился и намекнуть, явно что-то замышляет, на то и язычник, даром шагу не сделает, слова не скажет, пальцем не шевельнет, все пакости доброму христианину строит.

Сэр Торвальд тяжело вздохнул, голубые глаза, совсем как у Томаса, только еще светлее, подозрительно заблестели.

– Мы будем ждать вестей, сынок, – сказал он просительно. – Как только выберешь место, где осесть, тут же пришли весточку.

Ночи теплые, вобравшие за солнечный день тепло и расходующие скупо, чтобы хватило до утра. Звезды горят загадочно мигающие, но часто налетала целая стая светящихся бабочек, что выглядели звездным роем, носились суматошно из стороны в сторону, а между ними сновали быстрые бесшумные тени нетопырей.

Оттуда, из ночи, иногда доносился тоскливый заунывный рев, в замке тут же шептали молитвы, хватались за нательные крестики, плевали через левое плечо. Иногда вой казался душераздирающим, иногда – счастливым, победным.

Ночью налетела злобная туча, даже не туча, а целый массив туч, одна над другой, сперва молнии сверкали между ними, гулко грохотал гром, священник отважно вышел во двор и принялся отгонять крестом, дурак. Между тучами вспыхивал багровый огонь, разверзались бездны, Олега пронизывал страх и восторг одновременно, эти пылающие бездны выглядят как проход в иной мир, но жуткие раскалывающие небо удары грома напоминали, что не человеку дерзать.

Он остался на открытой площадке, дождь хлестал по голове косыми струями, а внизу весь двор превратился в грязно-желтые бурлящие потоки, понесло мусор, комья травы, птичьи гнезда. Со всех сторон пелена дождя, исчез не только дальний лес и поля, но уже и неба не видно, только стены серого шатра со всех сторон да желтый от размокшей глины поток.

Странно остро пахло огурцами, серую мглу периодически разрывает ветвистая молния, похожая на светящиеся корни исполинского дерева, а следом раздавался треск такой ужасающей силы, что он глох на какое-то время.

На кончиках флюгеров и флажков на башнях скачут искры, потом рассмотрел даже не искры, а едва заметные серебряные нити, что тянутся вверх, а там размываются во мгле.

– Господи, – прошептал он в темноту, – когда же я познаю этот странный мир… Ну, когда?

Замер, поймав себя на том, что впервые обратился, пусть даже просто так, к этому новому символу, на который с великой надеждой обращены взоры как простых людей, так и серьезных мыслителей.

Олег придирчиво осмотрел, как кузнецы расчищают копыта гуннских коней и подковывают для дальней дороги, рядом в оружейной спешно ремонтируют и подгоняют части доспехов, Томас отказался от замены своих боевых, в которых прошел весь крестоносный путь, хотя на самом деле менял так часто, что уже и сам забыл, где добыл последний раз, но звучит благородно и красиво: «весь крестоносный путь», и он так говорил, ибо благородные люди больше обращают внимание на изысканный и благородный подбор слов, чем на грубую действительность, которую они описывают.

Отец пытался уговорить Томаса надеть самые красивые доспехи, но Томас выбрал намного менее броские, но из хорошей стали, без всяких узоров. В них рыцарь не будет привлекать особого внимания и вызывать зависти у рыцарей победнее. И пусть не трудно побить этих дураков, польстившихся на его коня и доспехи, но с них-то как раз взять нечего, а они чем-то повредить и задержать путешествие могут.

В оружейной Олег осмотрел доспехи и мечи, фыркнул и вышел на залитый солнцем двор. Из часовни почти выбежал и заспешил к нему священник, все так же прижимая к груди книгу, круглое лицо с блестящей тонзурой в бисеринках пота, дыхание частое, словно отбил сотню земных поклонов.

– Сын мой, – сказал он торопливо, задыхаясь, – фух… мы в прошлый раз не договорили…

Олег удивился:

– В самом деле?

– Ну да, – заверил его священник, – душа твоя встревожена была, в смятении, мы говорили о святом таинстве…

– Вот уж никогда не подумал, – сказал Олег озадаченно. – Или у меня память совсем ни к черту?

– Не поминай имя Врага рода людского, – воскликнул священник. – Сын мой, мы все наслышаны о той неоценимой помощи, что ты оказал сыну хозяина этих владений…

Он не сказал, как сразу заметил Олег, «нашего хозяина», священник точен даже в обыденных словах, вообще речь строит грамотно, чувствуется образованность человека, отказавшегося от мирских утех и посвятившего себя духовной жизни.

– Ну, – проворчал Олег, – это неважно. Че ты хотел?

Священник даже вздрогнул от приглушенного рыка, но не отступил, свободная от книги рука описала широкий полукруг в сторону часовни.

– Не хочешь ли, сын мой, зайти в эту святую обитель, где незримо присутствует Святой Дух… и послушать о таинстве крещения? Мне кажется странным, что ты все еще язычник. Это, мягко говоря, удивительно в уже полностью христианском мире…

Олег проворчал:

– Ну хоть не сразу на костер. И то спасибо.

– Ни один язычник не был сожжен на костре, – живо возразил священник. – Эта мера применялась только к своим отступившим братьям, что отринули веру Христа и предали душу дьяволу. И активно вредили добрым христианам. И не отреклись от заблуждений.

Олег отмахнулся.

– Да это я так. Вам эти костры еще припомнят. Скажут, что все лучшее жгли, а говно оставляли. Народ у нас такой, позлорадствуют! Знаешь, дружище, прости, но твои разговоры и нравоучения мне… неинтересны. Лучше пойду служанку какую напоследок завалю на сено. Тоже ничего нового, но почему-то интереснее… Как думаешь, почему? Ах, черт, у меня же теперь такая подруга, что хрен кого завалишь…

Священник торопливо перекрестился и перекрестил Олега.

– Не призывай Врага рода людского, – повторил он с укором. – Плотские утехи просты, потому к ним и тянет простой народ… а в глазах Господа мы все простые. Но ты же видишь, что все страны приняли учение Христа? И всякий молится?

– Я, – ответил Олег, – не всякий, святой отец. К тому же ваш Гисленд – еще не все страны. Одно тебе могу сказать, патер, оставь свои попытки спасти, как ты считаешь в своей наивности, мою грешную душу. Сегодня-завтра уедем, а ты постарайся забыть про упорствующего грешника, чтобы не смущать сомнениями собственную душу, ибо человек ты хороший, совестливый и, как вижу, старающийся понять, почему и как.

Он похлопал ошарашенного священника по плечу, едва не пришибив незримо сидящего там крохотного ангела-хранителя, подмигнул и удалился тяжелой крестьянской походкой, хотя не крестьянин, не воин, не священнослужитель, не торговец, а что-то странное, объемное, всеохватное…

Священник торопливо прочел первые слова воскресной молитвы, ощущение огромности момента медленно испарилось, однако он вернулся в часовню и на всякий случай постоял на коленях, моля просветить и подсказать, как жить и поступать правильно.

Глава 9

Весь замок жил приготовлениями к отъезду сына хозяина, доблестного сэра Томаса, Олег же побродил по залам, перекинулся парой слов с челядью, наконец, выбрался на задний двор, где чьи-то заботливые руки создали настоящий цветник из клумбы: в центре роскошные пурпурные розы, а вокруг великое множество самых разных цветов.

Над головой прокричали галки, пчелы в полном безветрии сонно переползают с цветка на цветок, не утруждая себя расправить крылья, а шмель так и вовсе заснул, уцепившись всеми шестью лапами в мохнатый цветок, такой же желтый, полосатый и пушистый.

Олег в задумчивости смотрел на пляшущих по цветкам крохотных человечков с крылышками. В народе утверждают, что, когда прогремела величайшая из битв, Господь провел генеральную чистку рядов своего воинства, низринув с небес Люцифера и его команду. Те, понятно, пробили земную твердь и попали туда, где сейчас и находятся. Но еще больше было тех ангелов, которые не приняли участие в великой борьбе, а продолжали наслаждаться жизнью на земле. Творец брезгливо велел им отныне навеки оставаться там, где они находятся. Так появились феи озер, ручьев, рек и морей, лесов и рощ, даже отдельных деревьев, а также феи гор, воздуха и прочего-прочего.

Вспыхнул короткий свет, Лилит возникла возле клумбы с самым невинным видом, в платье с низким вырезом и подолом… впрочем, когда она села возле цветов, подол задрался намного выше колен. Олег вздохнул, но с наслаждением опустил голову на горячие колени, а ее нежные пальцы перебирали ему волосы, чесали, ковырялись в ушах, он довольно похрюкивал, поворачивался. Попеременно подставляя уши и остро жалея, что их у него всего два.

Томас не сразу отыскал Олега, а когда увидел в такой позе, замедлил шаг и пугливо огляделся: не лучше ли отступить незаметно, однако калика уже заметил и приглашающе помахал рукой. Томас приблизился, старательно отводя взгляд от голых коленей Лилит. Только сейчас увидел, что калика рассматривает с таким вниманием, не понял причины интереса, вроде бы не совсем уж и дурак, а засмотрелся на этих абсолютно неинтересных существ, кузнечики и то смешнее.

Олег перехватил взгляд, сказал задумчиво:

– Мне кажется, Творец этих вот презирает гораздо больше, чем тех, с кем воевал, как думаешь? Тех не презирает, а уважает, как противников, у которых есть убеждения, доводы, принципы. А эти так… простолюдины.

Томас переспросил с недоумением:

– Простолюдины?

– Ну да, они слишком просты. Живут, как мотыльки, среди которых порхают. Для Творца они просто неинтересны. Они не противники, как для тебя не противники всякие там дятлы или выхухоли…

Томас покосился на Лилит, она ехидно улыбается, спросил с подозрением:

– Это что за выхухоли?

– Да так, зверьки такие. Так вот, как для тебя выхухоли…

Томас прервал:

– Знаешь, лучше что-нибудь другое.

– Что? – спросил Олег с непониманием.

– Ну, не знаю… Пусть еще одни дятлы.

Олег отмахнулся.

– Да ладно, чем тебе выхухоль не нравится? Хороший зверь…

– Сам ты выхухоль, – обиделся Томас. – И дятел!

Олег осторожно уточнил:

– А дятел при чем?

– При том, – ответил Томас злорадно. Он убрал пальцы с пояса, гордо отвернулся. – Дятел, дятел!

Олег проводил его удаляющуюся спину остановившимся взглядом. На лице оставалось мучительное недоумение. Лилит откровенно хихикнула.

– Ты что-то понимаешь? – спросил Олег с надеждой.

– Нет, – ответила Лилит с нежностью, ее пальцы ласково перебирали ему волосы, распутывали пряди. – Нет, конечно. Ох, Олег, не все нужно понимать.

Она почти видела, как на Олеге моментально выросла толстая бронированная шкура, отросли рога. Не меняя позы, он незримо встал в боевую стойку быка, перед которым помахали красной тряпкой.

– Как это не все?

– А так, – ответила она хладнокровно. – Что-то нужно чувствовать. Во что-то нужно верить.

Он моментально сдулся, как винный бурдюк, из которого широкой струей вылилось вино, на лице крайнее отвращение, отмахнулся с таким разочарованием, что Лилит расхохоталась.

– Что не так? – буркнул он.

Она наклонилась и поцеловала его в нос.

– Олег, я не враг. Я ни в чем не стараюсь тебя убедить или переубедить. Я – на твоей стороне. Просто говорю о том, что… есть. Ты же знаешь, что целые империи, которые строили свое могущество на знании, рассыпались без следа. Как и те, которые рассчитывали только на военную силу.

Он поглядел в ту сторону, где скрылся Томас.

– Ты хочешь сказать…

Она помотала головой.

– Я? Ты шутишь? Я могу только чувствовать. Как собаки чувствуют приближение грозы. Вот так же чувствую в тебе непомерную мощь.

Он спросил с подозрением:

– А Томас? Мы говорили о нем.

– В нем тоже есть мощь, – призналась она. – Не такая прямая и ясная, как в тебе, но у него тоже есть нечто внутри очень… ценное. И, догадываюсь, опять же как собака, что именно это в нем и заинтересовало тебя. Ладно, молчи, молчи! Мне признаваться не надо.

Отец и дядя предложили помощь в подготовке к путешествию, Олег вежливо, на диво вежливо поблагодарил и сказал, что раз уж поедут вдвоем – Яра и Лилит останутся ждать, когда Томас обоснуется на новом месте, – то мужчинам прилично ехать налегке. Он посетил кузнеца, оружейника, еще раз проверил, как подковали коней для дальней дороги, отобрал сухого сыра, орехов, сушеного мяса, вина выбрал самые легкие, только чтобы можно было пить вместо болотной воды в дороге.

Томас в этих вопросах положился на отшельника: все же сообразил, что при всем богатом крестоносном опыте у калики опыта странствий побольше. Как на конях, так и на драконах, на дельфинах, на рыбах и вообще пусть занимается этими делами, не рыцарское дело вникать, что слуги покладут в дорогу.

Сэр Торвальд старался быть полезным в сборах, а когда сын проверял боевое снаряжение перед дорогой, зашел в его комнату грустный и довольный в одно и то же время. Кивнул Олегу, тот рассеянно наблюдал за кропотливыми приготовлениями рыцаря, уж очень много доспехов, обратился к сыну с тайной гордостью в голосе:

– С тобой рвутся ехать все рыцари! Тебя любят, сынок. Отбери с собой тех, кого считаешь достойным для себя в пути.

Томас покачал головой.

– Спасибо, отец. Но мы едем вдвоем. А тебе понадобится здесь каждый человек. Мало ли что.

– Не скажи, – возразил отец. – Когда ты вернулся, многие рыцари восхотели служить под твоей рукой.

Олег усмехнулся.

– А когда возвели на трон…

Томас раздраженно покосился в его сторону, отец же сказал поспешно:

– Это ни при чем!

– Ладно, – откликнулся Олег вяло, – мне как-то все равно. Но если кто-то будет вместо нас седлать и расседлывать коней, разжигать костер в пути… почему не взять двух-трех парней?

Томас возразил с достоинством:

– Сэр калика, ты не совсем понимаешь сути рыцарства. Рыцари вовсе не затем, чтобы разжигать для тебя костер.

– Да? – спросил Олег с сомнением. – Значит, не умеют?

– Умеют, – ответил Томас с раздражением. – Они все умеют!

– Тогда бери, – разрешил Олег. – Если придется заночевать в лесу или в дороге, пригодятся.

Отец посмотрел на Олега с благодарностью.

– Твой мудрый… спутник прав, сынок. А ты сохрани себя для великих дел.

– Нет, – отрезал Томас. – Отец, ты знаешь закон отряда: любой двигается со скоростью самого медленного. Я не хочу ползти там, где мы можем промчаться! А ни у кого здесь нет таких коней. Прости, но это даже не обсуждается.

Сэр Торвальд вздохнул, развел руками.

– Видите, – сказал он, обращаясь к Олегу, – он всегда так… И в крестовый поход отправился один, хотя я уговаривал взять отряд.

Томас холодно усмехнулся.

– Вспомни, когда я вернулся, твой замок осаждали! Если бы я увел с собой хоть человека…

Олег не стал дослушивать, утреннее солнце уже ласково греет голову и плечи, быстро и умело прикрепил фляги с вином на запасного коня, еще погрузил меховой спальный мешок, котелок для приготовлении ухи, а также прочие мелочи, чтобы не чувствовать неудобств, когда придется ночевать в лесу или в поле.

Томас под тяжелый панцирь надел кольчугу из булатных колец, а поверх доспехов накинул на плечи свой поношенный плащ. Шлем пока решил не надевать, пристроил сзади за седлом. Из оружия распорядился приготовить рыцарское копье, меч Громо-бог и два кинжала.

Яра держалась с поистине королевским достоинством, ей и Лилит предстоит ждать в замке, пока сэр Томас отыщет новое место, где будут его владения, замок и откуда продлится славный род Мальтонов. Лилит шепталась с Олегом, все видели, что язычник спокоен, а это значит, ничего особенного не произойдет, ведь могучий язычник тоже отправляется с сыном их хозяина. Олег еще беседовал с Лилит, когда конюхи вывели ему коня.

Томас сам вывел своего боевого друга о четырех копытах, оруженосцы укрыли жеребца кольчужной сетью, легкими доспехами, цветной попоной, а седло водрузили на спину особое рыцарское с высокой задней лукой, чтобы воин при таранном ударе не вылетел вверх тормашками. Томас поднялся в седло, меч у пояса, щит у седла, плащ с красным крестом красиво ниспадает с плеч. Ему подали длинное копье, челядь восторженно закричала, когда небрежно подбросил в воздух, поймал и легко потряс, словно прутиком.

Яра сняла с шеи голубой кисейный платок, лицо ее оставалось спокойным и торжественным. С прямой спиной, красивая и полная чувства собственного достоинства, она подошла к Томасу, он наклонился, ее руки повязали ему платок на шею. Челядь снова ликующе заорала, захлопали в ладоши, в воздух взлетели шапки.

Томас воздел очи к синему небу, где появились первые кучерявые облачка, сказал громко и внятно:

– Клянусь не снимать этого платка, пока не завоюю новое владение, еще большее, чем Гисленд! Да будет мой обет нерушимее британских скал, да накажет меня Пречистая Дева, если хоть на шаг отступлюсь от клятвы!

Отец и дядя смотрели встревоженно, но ни один не подал виду, что обеспокоен таким суровым и опасным обетом. Отец первым подошел и обнял сына, благословил, затем мать поцеловала и перекрестила, обнял дядя. Священник по настойчивому побуждению Томаса скрепил обет нерушимой записью.

Олег покосился на Яру, она стояла, застывшая, бледная и с решительным лицом, взгляд прям, поза истинно королевская. Сэр Торвальд обратился к ней с легким поклоном:

– Леди Яра, это в рыцарском обычае…

– Я знаю, – прервала она. – Вы что, намерены меня утешать?

Он несколько смешался:

– Я просто хочу объяснить…

– Я ценю вашу заботу, – ответила она ровным контролируемым голосом, – но я знаю благородные законы рыцарства, которыми руководствуются истинные мужчины. Мой муж отправится в Эссекс и добудет себе владения, а я дождусь, когда он пришлет за мной. Я нисколько не сомневаюсь, что все это он сделает.

Сэр Торвальд перевел дыхание, а сэр Эдвин за его спиной пробормотал:

– Поразительное присутствие духа… А сколько знатных дам даже королевской крови падали бы в обморок, визжали или бросались на шею своим мужьям, умоляя не оставлять их…

– Да, – ответил сэр Торвальд, он смотрел на Яру с великим уважением. – А подумать только, из какого медвежьего угла… Гм, да-да, ее княжество больше не только нашего королевства, но и всей Британии, отсюда и величие тамошних князей… Дорогая Яра, я клянусь, что вы будете окружены всем почетом, который заслуживаете, и никто и ничем не заденет вашей чести! Порукой тому мое слово, и потому даю торжественный обет…

Яра быстро прервала:

– Достаточно обетов!.. Я нисколько не сомневаюсь, что мои права здесь будут соблюдены. Позвольте мне еще раз обнять мужа…

Олег наблюдал со снисходительной усмешкой, в голове вертятся разные мысли, звучат разные голоса, спорят, все добывают истину, он уже научился следить за этим процессом несколько отстраненно, влезая только в критических случаях, когда уж совсем уйдут в сторону, а то и вовсе заспорят о бабах, на эту тему соскальзывают всегда почему-то с необыкновенной легкостью.

Он взобрался на коня спокойный и равнодушный, замок этот ему такой же, как сотни других, ничего родного, а деревья везде одинаковые. Томас вскинул руку, далеко у привратных башен заскрипел ворот, лязгнули и завизжали цепи.

Тяжелая решетка из толстой закаленной стали медленно поползла вверх, открывая дорогу из замка.

Глава 10

Олег посматривал на Томаса искоса, стараясь, чтобы тот не видел пристального взгляда, иначе сразу же спина еще прямее, взгляд тверд и решителен, суровые складки у рта, готовность ответить ударом на удар, даже если этот предполагаемый удар только предполагаемый, но все равно отвечать нужно сокрушительно. Правда, и в остальное время Томас все так же тверд и непреклонен, и только в редкие мгновения его можно увидеть таким, какой на самом деле: ребенком в теле взрослого человека, иногда восторженным, иногда растерянным и даже испуганным, но изо всех сил старающимся не выказать ни страха, ни растерянности, ни какой-то другой слабости, семь самых худших из которых вообще названы смертными грехами.

Другой мир, напомнил себе Олег. Мир, в котором человеку отказано в праве быть естественным. Мир, в котором человек должен быть таким, каким он… быть должен. И потому Томас, входя даже в пустую комнату, держится так, словно вдоль стен сидят незнакомые рыцари и смотрят на него очень внимательно. Так же точно ведет себя и женщина благородного сословия: хоть дома, хоть на прогулке держится так, будто на нее смотрит множество людей.

Мир обетов, если можно так сказать. Впрочем, почему нет? Ведь этот рыцарский мир – мир обетов. И не только рыцарский: все сословия дают клятвы и призывают Господа в свидетели, что выполнят то-то и то-то или сделают то-то и то-то. От короля и до последнего простолюдина люди соблюдают посты в определенные дни, а что это, как не демонстрация власти духа над плотью?

Кроме частных обетов, существуют еще и общие, как, скажем, предприятие, вызванное благородным порывом освободить Гроб Господень от неверных. Тысячи и тысячи рыцарей, а также других людей, благородного и неблагородного сословия, давали обеты отправиться в Святые Земли и пролить кровь в сражениях за правое дело, первыми ворваться во вражеский лагерь или через пролом в крепостной стене, водрузить знамя на башне или на замке противника. Все соревновались в обетах, которые ничего им не принесут, как сказал бы человек предыдущего мира, только раны, увечье, а то и смерть, зато имеют целью пользу Отечества, церкви, победы Запада над Востоком.

То, что Яра, согласно рыцарским обычаям, повязала Томасу на шею свой платок, по нынешним меркам, почти ничем не обязала и не затруднила ему жизнь. Во всяком случае, на взгляд Олега, с платком на шее ничуть не обременительно, а в ряде случаев даже полезно: когда едешь по лесу, за воротник не сыплются сосновые иголки и всякий сор, всегда есть чем вытереть потный лоб, а в гостях – высморкаться.

Другое дело, что большинство рыцарей налагают на себя куда более строгие ограничения: не смотреть левым глазом, пока не будет выполнен обет, носить на ноге цепь, стальной браслет на руке, черные ожерелья или что-то еще, причиняющее неудобства. Собственно, это все та же борьба с плотью и возвышение духа, так ярко и отчетливо проявившиеся в этой ветви развития цивилизации: аскеты демонстрируют волю и силу духа тем, что не моются по десять лет, не стригут ногти и волосы, отшельники – что живут в пещерах и питаются медом и акридами, а рыцари – что сражаются за честь, справедливость, а никак не за личную выгоду, как было в прошлых цивилизациях.

Конечно, сволочей и хапуг предостаточно и в этом мире, но они как бы вне закона, во всяком случае, здесь осуждаемы алчность, похоть, корыстолюбие и прочее, прочее, смотри семь смертных грехов и семьдесят просто неприличных для достойного человека грехов и грешков.

Томас тоже поглядывал на Олега, тот едет слишком уж погруженный в думы, а ведь столько пережито, только что расстались с такими женщинами, есть о чем почесать языки…

Он вздохнул, напомнил себе, что он – крестоносец, а не чесун языка, пустил коня рядом и, считая удачным моментом наконец-то обратить язычника в истинную веру, заговорил о таинствах, о Божьих знаках и предначертаниях, о самой сути веры Христовой.

Олег слушал невнимательно, видно, что не расстается со своими мыслями, наконец, ответил коротко:

– У Бога нет религии.

Томас поперхнулся от великого возмущения, долго кашлял, Олег дотянулся и стукнул кулаком между лопаток. У Томаса потемнело в глазах, он ткнулся лицом в конскую гриву. Когда кое-как прокашлялся, прохрипел:

– Язычник! Когда нет доводов…

– Это у христиан занял, – возразил Олег. – Это у вас, чуть что – сразу в рыло!

– У нас дискуссии!

– Да, – согласился Олег, – видывал я эти… дискуссии. Особенно между катарами и арианами. Между альбигойцами и пуригонами тоже нехилые. И все из-за того, что Богу не хватает стойкости характера. Да еще и твердых убеждений. Ему следует быть католиком, арианином или альбигойцем, да неважно кем еще, все равно, – но не стараться поспеть сразу всюду.

Томас хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Лицо посинело от чудовищного богохульства, и в то же время не мог ответить достойно, калика уел, ткнув в очевидные разногласия между церквями, диоценами и даже епархиями.

Он покрепче стиснул древко копья, поклявшись себе, что это не последний разговор. Христианин не может позволить, чтобы ему было хорошо, а ближний страдал во тьме неверия и невежества. Калика еще услышит от него пламенные слова о Творце, которые прольют свет в его мохнатую душу!

Олег про себя посмеивался, краем глаза наблюдал за исполненным благородного негодования рыцарем. Сколько помнит этого кривляку, всегда держит спину прямой, нижнюю челюсть выдвинутой, а взор снисходительно любезным. Никогда не позволяет другим увидеть себя таким, какой он на самом деле…

Мелькнула ироничная мысль, а какой этот рыцарь на самом деле? Может быть, какая-нибудь редкая сволочь? Да еще со склонностью истязать детей и мучить женщин?

Мысль вообще-то дикая, уже достаточно долго знает Томаса Мальтона из Гисленда, благородного потомка благородных предков, которые гибли, топли и которым благородно рубили головы по облыжным обвинениям, но все равно повертел эту дикую мысль так и эдак, помял, пощупал, сколол наросты, содрал накипь, а в глубине засияла совсем крохотная и простая мысль, зато ясная и четкая: а какая тебе разница? Для тебя, как и любого члена общества, важно именно как ведет себя человек. Как держит, а не какой есть на самом деле. Если за всю жизнь никого не обманет и не обидит, то важно ли другим, что в глубине души редкостная сволочь, только прикидывается хорошим человеком? А вот если хороший и честный человек, не сдерживая своих порывов, будет тебя крыть матом, время от времени давать в рыло, блевать в твоем доме, приставать к твоей женщине… то не лучше ли в друзьях иметь воспитанную сволочь, чем такого вот искреннего и честного?

Христианство сделало ставку на то, что раз Бог видит тебя постоянно, то от Его взора ничего не укроется. Сам Бог не требует, чтобы человек был чем-то необыкновенно хорошим, понимает, что «хорошесть» определяется набором неких правил. И вот христианину предъявляется их для выполнения намного больше, чем язычнику, тем самым делая все общество христиан выше, чище и благороднее, чем дохристиан. Во всяком случае, задумано, чтобы общество христиан было выше.

Томас придержал коня, Олег поравнялся с ним, Томас спросил с некоторым беспокойством:

– Ты не помнишь, какой сейчас день?

Олег посмотрел на небо.

– Ну, вообще-то солнечный.

Томас сказал раздраженно:

– Я не о том!

– А, – понял Олег, – на завтра погоду знать хочешь? Думаю, эту недельку дождей не ждать…

Томас рыкнул раздраженно:

– Что ты мне о погоде? Рыцарь должен совершать подвиги во славу церкви и своих дам в любую погоду! Не прикидывайся, что не понимаешь. Я спрашиваю о действительно важном: сегодня день постный или скоромный?

Олег посмотрел с удивлением, но Томас предельно серьезен, а на лице такое внимание, будто от того, скоромный день или постный, зависит успех всего предприятия. Да что там предприятия: дело за куда более важным – быть человеком или стать свиньей?

– Извини, – произнес он, – я по своей дикости не допер. Это ж в самом деле важно!

Томас не уловил сарказма, напыжился, сказал покровительственно:

– А как иначе? Человек, не соблюдающий установленных правил, – уже не человек, а дикий зверь вроде свиньи или вороны. Или язычника, блуждающего во тьме невежества.

– Да, – согласился Олег, – правила нужно соблюдать, а праздники непременно праздновать со всем ликованием и смакованием… Вот, к примеру, такой замечательный христианский праздник, как Обрезание Господне…

Томас медленно повернул к нему голову, окинул взглядом сверху вниз, хотя вообще-то в седлах на одном уровне.

– Это что за хрень?

– Праздник, – повторил Олег раздельно, – Обрезание Господне. Кстати, как ты его празднуешь?.. Расскажи подробности, а то я как язычник только слышал, а не присутствовал.

Во взгляде рыцаря появилась холодность, потом отстраненная брезгливость. Контролируемым голосом, преисполненным презрения и вящего достоинства, он произнес раздельно:

– Калика, ты что-то путаешь.

– Я? – удивился Олег.

– Ты, – отрезал Томас. – Нет такого праздника.

– Как же нет? – запротестовал Олег. – Ежегодно проводится на восьмой день после Рождества. Я понимаю, тебя часто бьют по голове тяжелым, потому у тебя что-то спуталось, что-то перевернулось, а что-то и вовсе забылось. Давай напомню тебе, я ж добрый: «На восьмой день после Своего Рождества Господь наш Иисус Христос, по ветхозаветному закону, принял обрезание, установленное для всех младенцев мужского пола в знамение Завета Бога с праотцем Авраамом и его потомками…» Это я шпарю по памяти, а если тебе нужна ссылка, то это в Бытие, 17, 10–14; Левит, 12, 3, ну, ты все понял, да?.. Я так и думал. Хорошо иметь дело с образованным христианином. Мне нравится твое выражение лица, сэр Томас! Я вообще-то в восторге. Дальше: «…При совершении этого обряда Божественному Младенцу было дано имя Иисус, возвещенное Архангелом Гавриилом еще в день Благовещения Пресвятой Деве Марии. По истолкованию отцов Церкви, Господь, Творец закона, принял обрезание, являя пример, как людям следует неукоснительно исполнять Божественные установления. Господь принял обрезание для того, чтобы никто впоследствии не мог усомниться в том, что Он был истинным Человеком, а не носителем призрачной плоти, как учили некоторые еретики».

Томас слушал, набычившись, на калику смотрел исподлобья, с недоверием, но усомниться не посмел, отшельник так мелко не играет, у него ловушки более глубокие и хитрые. Наконец поморщился с такой брезгливостью, словно увидел пьяную женщину.

– Господи, Олег!.. – произнес он с высоты седла, словно с небесного трона. – Ну, ты совсем как дите. То ихний Христос, а то наш – британский!.. Ихнего пусть всего наобрезают, это не наше дело, а чтоб нашего Христа да обрезали, как сарацина?.. Кто б такого Христа у нас принял?

Олег смотрел пристально, словно подозревая, что доблестный рыцарь шутит, а это то поле, куда он предпочел бы не вступать, однако лицо Томаса абсолютно серьезно, в глазах несокрушимая вера в свою правоту.

– Ну, – пробормотал он в затруднении, – вообще-то ты прав. Просто я как-то не додумался до такого… Дурак я все-таки местами. Как леоперд. Это зверь такой. Вроде кошки.

– Видел, – кивнул Томас довольно. – Ты вообще-то спрашивай, спрашивай! Я тебе всю Библию разъясню.

– И я узнаю много нового, – согласился Олег. – Сколько живу, всегда удивляюсь. Британская Библия – это что-то, уже вижу. Хотя, конечно, гм… как это доблестные рыцари приняли своим Богом еврея…

Томас нахмурился, сказал зло:

– Сэр калика, я уважаю твои великие знания… но здесь ты сильно ошибаешься!

– В чем?

– Не еврей, – ответил Томас твердо, – не еврей он вовсе!

– Но как же, – ответил Олег ехидно, – как же не еврей?.. Я тебе что говорил только что про обрезание? Христа вашего обрезали, вам вроде бы тоже надо обрезываться, только вы то ли трусите, то ли еще что…

Томас слушал с надменно-брезгливой миной, глаза сузились, а нижняя челюсть выпятилась, как таран боевого корабля. Когда Олег умолк, сказал удивленно:

– Ну и что?.. Мы, христиане, при чем?

– Как что, – удивился Олег, – разве тебе этого мало? Или будешь спорить с самими учениками Христа, которые сами евреи и ходили за ним следом, записывая каждое слово?.. Он и проповедовал сперва только среди своих, в синагогах…

Томас наморщил лоб, явно вспоминая проповеди боевого прелата, спросил с недоумением:

– Это когда он бушевал там, как пьяный копьеносец, переворачивал столы с деньгами менял, лупил и выгонял продавцов голубей?

– Вот-вот, – сказал Олег злорадно.

Томас в удивлении вскинул брови.

– Так какой же он еврей?.. Нет, сэр калика, ты сильно ошибаешься. Он никакой не еврей. А вот распяли его евреи!.. Как раз за то, что он не еврей, хотя вроде бы еврей.

Олег помотал головой.

– Погоди, погоди. Что-то я тебя не понимаю. Как это не еврей, хотя вроде бы еврей?

– А что тут понимать, – ответил Томас победно. – Все ведь и так понятно. Или тебе еще нет?

Олег посмотрел на него с подозрением.

– Нет, не понятно.

– Бедный, – сказал Томас с сочувствием. – Что значит язычник. Ну ты ничего, спрашивай, спрашивай!

– Спасибо, – поблагодарил Олег искренне. – Ты в самом деле помог.

Глава 11

Дорога сузилась, Томас поехал впереди, Олег отстал, чтобы не глотать пыль, время от времени поднимал взгляд от конской гривы на маячащую впереди прямую фигуру на красивом коне. Гуннский конь, дикий и свирепый, словно бы набрался от рыцаря манер, идет красиво и благородно, лишь изредка потряхивая гривой, а копыта переставляет в некоем ритме, словно в танце. А рыцарь так и вовсе будто подставляет себя всем на обозрение: смотрите, как надо ехать, как держаться, как выглядеть добрым и благостным.

Тоже в какой-то мере гуннский конь, мелькнула ироническая мысль. Наполовину дикарь, наполовину облагороженное христианством существо, потому такая гремучая смесь. И еще при всей тупости и невежестве в его словах странная… ну, не сказать, что правда, это слишком сильно, но что-то есть. А вот что, сразу сформулировать не удается, хоть и просто необходимо.

Правда и то, что только первые христиане были евреями, затем вероучение подхватили римляне, которые к евреям вовсе не были расположены. И в первую очередь подхватили как раз самые забитые рабы и самые просвещенные философы. Почему рабы – понятно, но философы…

Он поморщился, это раздражало и раньше, но привык отмахиваться, не все же приняли, Сенека, к примеру, погнушался… Правда, Сенека к тому времени достиг весьма преклонного возраста, в таком взгляды обычно не меняют. Но немало римских философов приняли христианство, рассмотрев в этом нелепом и противоречивом учении то зерно, из которого при определенной удаче и титанических усилиях можно вырастить будущее.

А будущее вот оно: впервые храмы не сами по себе, как было всегда, а с центром в одном месте, где кипит работа вроде бы по упорядочению и развитию учения Христа, а на самом же деле все создается заново, лишь прикрываясь его именем, как известным баннером, под который охотно собираются знатнейшие и храбрейшие рыцари…

Павел, вспомнил он. Павел создал христианство. Маленький лысый толстенький человечек, ухитрявшийся ходить сгорбившись, косноязычный, как и Моисей, именно он сумел создать эту сверхмощную организацию, он отделил группу иудеев, верующих в Христа, и назвал их христианами. Он написал для них четырнадцать книг из всех двадцати семи Нового Завета, так что он основной автор и идеолог Нового Завета, он заложил основные постулаты христианства, только благодаря ему оно не осталось одной из многочисленных сект, а быстро превратилось в мировую религию.

Это Павлу, иудею и одновременно римскому гражданину, удалось не только самому усмотреть зерно во всей этой чепухе, но и выделить его для римской ученой знати. Зерно в том, чтобы не просто начинать новые отношения между людьми, это бывало и раньше на уровне отдельных чудаков, именуемых то философами, то дураками, в зависимости кто чего смог достичь, а на уровне основы, платформы, фундамента, на котором строится новый мир… очертаний которого они еще, понятно, не знали. Так, смутно чувствовали, что может что-то получиться. Надеялись. Ведь все остальные пути, что объявлялись единственно верными хоть в старом и мудром Китае, хоть в Индии, хоть в землях Персии, – все ведут к застою. С теми религиозными системами и через сто тысяч лет Китай будет все тем же Китаем, а Индия – Индией, все так же йоги будут стоять на голове, а факиры дудеть перед змеями… а вот здесь впервые нарождается нечто действительно новое.

И если те римские философы сумели увидеть такую возможность, то Христос, безусловно, не иудей. Вернее, как сказал этот меднолобый, он не иудей, хоть и иудей. Странно, что такая меднолобость бывает права там, где пасуют мудрецы, изучившие целые библиотеки древних мыслителей и вероучителей.

Когда солнце достигло зенита, а доспехи даже под легкой накидкой накалились, Томас королевским жестом распорядился насчет привала. Его многочисленное войско в лице отшельника принялось высматривать удобное местечко для отдыха. И хотя то там, то здесь виднеются домики, Томас ворчливо заявил, что мужчины не должны искать удобств, а христианам так и вовсе приличествует смирение… и да, отсутствие удобств. Вон Иисус вообще в хлеву родился, а как мир тряхнул!

Олег не спорил, еще бы не понять, почему рыцарь старается не попадаться людям на глаза, свернули в небольшую дубовую рощу, что просматривается насквозь, там и полянка, и ручеек, и сочная трава до пояса, есть где коням и полакомиться, и поваляться.

Томас, как лицо благородного сословия, пошел напиться и сполоснуться в холодной воде, Олег разложил на чистом полотенце захваченную из замка еду. От трав и деревьев одуряюще пахнет, над головой натужно гудят пчелы. По ту сторону ручья огромный полусгнивший пень, можно рассмотреть кишащих красных муравьев. Тельца блестящие, как застывшие капли янтаря, горят красными огоньками, многие муравьи приподнимаются на длинных лапах и поводят усиками высоко в воздухе, словно щупают что-то невидимое.

Ручеек выбивается из-под корней трех берез с их атласно-белой аристократической кожей, красиво подчерненной мелкими пятнами, удивленно и радостно вскрикивает мелкая птичка над головами, на вершинах берез насмешливо прокричали галки, наблюдая, как рыцарь пьет, стоя на коленях, потом снимает панцирь и плещет водой в лицо.

Когда Томас вернулся и жадно набросился на еду, Олег уже вяло жевал сыр, потом лег навзничь и забросил руки за голову. Взгляд его рассеянно скользил по нависающим ветвям, там стада простолюдных тлей жадно сосут сок, а рыцари-муравьи дают им защиту от всяких хищников, за что благодарные тли снабжают их сладким соком.

Томас проследил за взглядом калики, сказал многозначительно:

– Берегись мухи, которая сидела на дохлой змее.

Олег подумал, перевел озадаченный взгляд на довольного высказанной мудростью рыцаря.

– Это ты к чему?

Томас хотел было ответить что-нибудь еще мудрое, но не шло, сказал честно:

– А не знаю. Слышал где-то, понравилось. Умность такая, сложная. И красивая.

Олег поморщился.

– А меня как раз всегда раздражают пустые мудрствования и слишком пространные толкования одного и того же слова. Особенно утверждения суфиев, что каждое слово несет в себе не меньше семи значений, потому, дескать, человеку очень трудно понять другого человека. Даже невозможно!.. Я по своей натуре – отыскиватель простых и ясных ответов, чтобы ясны были не только мне, но и простым людям. Ну там королям, императорам, рыцарям, коровам… Иначе как заставить людье сдвинуться с места, повести на гору, если даже непонятно, чем заманиваешь?

– Ну и… – спросил Томас настороженно.

– Однажды, – ответил Олег со вздохом, – я пришел к одному старому раввину, он писал комментарий к пятьдесят второму тому Торы, и сказал, что готов принять его веру, если сумеет растолковать все их заманчивые догматы, пока стою на одной ноге.

Томас спросил заинтересованно:

– И сколько суток ты простоял? Или недель?

Олег сдвинул плечами.

– Он подумал и сказал: «Поступай с другими так же, как хотел бы, чтобы они поступали с тобой. Это и есть вся наша вера, а все эти пятьдесят томов… и будут еще!.. только толкования к этой формуле». Признаюсь, мне понравилось это изящное и глубокое построение, хотя и малоприменимое… Кстати, оно ж потом было положено Христом в его вероучение… но вот сейчас я присутствую на трансформации и этой замечательной формы в нечто такое, что мне начинает в самом деле нравиться. Нечто хоть и христианское, но применимое.

Томас нахмурился, больно довольный вид у волхва, спросил с растущим подозрением:

– Во что?

– В основу западного понятия христианства, – пояснил Олег.

Томас сказал на всякий случай:

– Это что за христианство такое западное? Мы не еретики!

– Упаси Боже, – сказал Олег. – Всеобъемлющая формула: «поступай с другими так, как хотел бы, чтобы они поступали с тобой» – в западном христианстве стала звучать так: «делай с другими то же, что собираются сделать с тобой, – бей первым». Можно даже точнее: «Делай с этими сволочами…»

Томас подумал, но ничего странного не нашел, непонятно, чем калика так веселится, сказал горячо:

– Вот именно, со всякими сволочами! Борись, сэр калика!.. Это в тебе бьется Сатана с теми остатками… зачатков доброго, что еще по недосмотру Божьему остались в гнусной душе язычника.

– Так кому же принадлежит земля? – спросил Олег скептически.

– Никому, – сказал Томас горячо. – Вся земля – это поле боя сил Бога и Сатаны. На земле живем мы, люди, а Бог и Сатана бьются не на жизнь, а на смерть за власть над нами!

Калика сказал с интересом:

– Полагаешь, мы чего-то да стоим?

– Конечно, – сказал Томас убежденно. – Мы вершина творения! Господь в нас свою душу вложил, хотя мог бы вдуть ее в слона или, скажем, льва. Он мог бы вдунуть ее даже в муравья, если бы восхотел! А он после того, как сотворил нас, больше ничего уже и не пытался. Он же сам сказал, что понял, ничего лучше уже, хоть лопнет, не сотворит! Удачный день не всегда выпадает, даже если у тебя в запасе вечность. Конечно, он на человеков надеется, раз так за нас бьется. В нашем войске поговаривали, что он готовит человека себе на смену.

Калика с полным безразличием пожал плечами.

– А мне показалось, да и Уриил говорил, что он уже ушел на покой. А вся тяжесть мира рухнула на нас. А плечи-то еще не окрепли. И даже самые отважные и благородные рыцари пока только отважны и благородны, да и только.

– Он не ушел на покой, – ответил Томас терпеливо, – но он ни во что не вмешивается. И не вмешается, хоть мы тресни!.. Понял? Все теперь зависит только от нас.

Олег вздохнул.

– Язычникам легче. Попроси любого из богов, тот либо сделает, либо нет. В зависимости от размера жертвы. А взять твоего христианского Бога, так мы… одни на свете?

– Бог с нами, – объяснил Томас терпеливо.

– С нами, – проворчал Олег, – если он не показывается, не помогает, то это все равно, что нет. Мы одни на свете, как… не знаю кто. Ладно, сам Бог самоустранился, но как же его мириады ангелов, архангелов и прочих-прочих? Никто не придет, не поможет?

Томас смотрел серьезно и торжественно.

– Нет, конечно.

– Ты знаешь? – спросил Олег.

– Да.

– Почему?

– Потому что это наш мир, – ответил Томас. – Когда Господь сотворил человека, он повелел даже ангелам поклониться ему как хозяину этого мира. Так что, Олег…

– Все понятно, – прервал Олег. – Нам и отдуваться. А жаль, жаль…

Томасу показалось, что калика что-то хитрит, спросил с подозрением:

– Чего тебе жаль, морда языческая?

– Как бы хотелось посмотреть, – объяснил Олег с великим сожалением, – когда с одной стороны сойдутся тьмы ангелов, с другой – демонов. Свет и Тьма, самая грандиозная битва!

– Свинья ты, – сказал Томас в сердцах.

– Что делать, всего лишь человек…

– А надо быть лучше, чем человек!

Олег вздохнул, поднялся.

– Надо, всем что-то надо… Ты как, отдохнул? Нажрякался? Куда в тебя столько влазит… Поехали, поехали!

Глава 12

Томас в который раз вспомнил раннее детство, когда он с отцом зимой шел через перевал. Ночь застала в пути. Легли прямо на снег. Он тогда положил под голову ком снега. Отец увидел, пинком выбил из-под головы: «Не разнеживайся, сынок!» Теперь он снова ощутил себя тем же изнеженным ребенком, ибо, на взгляд калики, оказывается, спать можно не только на камнях, не снимая доспехов, но и стоя, как конь, разве что прислонившись к дереву, а то и вовсе на ходу.

Ехали так до глубокой ночи, а там, перекусив наскоро, Томас заявил, что готов ехать и всю ночь, раз уж кони наотдыхались в замке на неделю вперед. Олег скупо усмехнулся, но спорить не стал, он вообще показывал пример, как можно обедать и ужинать, не покидая седла, так что сперва ехал впереди, но Томас вспомнил о своем благородном происхождении, что диктует правила поведения, выехал вперед и долго маячил, залитый лунным светом, как гигантская глыба льда.

Ночь чиста, огромная серебряная луна заливает землю таким ярким светом, что отчетливо виден каждый стебелек. Свет легкий, серебристый и чистый, воздух еще теплый, но уже чувствуется приближающаяся прохлада пока еще далекого утра.

– Не думал, – заметил Олег, – что ты любитель ночных путешествий.

Томас посмотрел на него угрюмо.

– Да это чтоб тебе приятнее. Вы ж, язычники, солнца не любите! Вам ночь подавай, летучих мышей, всякую гадость…

– Оно так, – согласился Олег, – только по ночам что-то ты крадешься.

– Так для тебя ж, – заверил Томас ехидно.

– Да мне неплохо, – ответил Олег. – Я не считаю, что летучие мыши – слуги дьявола. И что луна – солнце нечестивых душ. Однако ночами больше странствуют в Святой Земле, там днем от жары можно сдохнуть…

Томас поерзал в седле, взгляд устремлен прямо на дорогу, наконец, ответил нехотя:

– Знаешь, я хотел бы проехать через владения некоторых… не привлекая внимания. Иначе моя дорога будет залита кровью, а я, как правоверный христианин, всякий раз скорблю о разбрызганной крови единоверца.

– Это хорошо, – одобрил Олег, – и хорошо, что у друговеров кровь зеленая.

Томас вскинул брови.

– Зеленая?

– Зеленая, – подтвердил Олег серьезно. Посмотрел на Томаса. – А что, синяя?

– Красная, – строго поправил Томас. – Красная!.. Это для того, чтобы и они могли стать добрыми христианами. А вот у лягушек зеленая кровь, это значит, что христианами никогда не станут!

– А-а-а, – протянул Олег озадаченно. Он поднял взор и посмотрел на летающих в теплом воздухе летучих мышей. – Как хорошо ты все объяснил…

– Это я умею, – согласился Томас очень довольный. – Нам полковой прелат говаривал, что я любую заповедь Христа могу втемяшить в самую крепкую голову.

– Бедные лягухи, – сказал Олег печально. – Значит, им отказано в спасении… То-то припоминаю, в раю мы так и не увидели ни одной! Или ты видел?

Томас в раздражении помотал головой.

– Мне только на лягух было смотреть! Забыл, зачем мы туда вломились, как два кабана?

Олег почесал в затылке.

– Да как тебе сказать… Сейчас, когда все позади, уже думаю, зачем туда ломились на самом деле?

– Я знаю, зачем, – ответил Томас зло. – И не сбивай меня! Никаких лягух в раю не было. Это рай, а не болото!

– Для кого-то, – вздохнул Олег, – именно болото – рай. Но ты молодец, все замечаешь. Голубей, правда, много, сам видел. Все белые, белые, белые… И вся земля, над которой летают… гм… тоже белая. Вообще-то, когда смотрю на стаи белых голубей, хочется увидеть хоть одного черного. Ну ладно, хотя бы черноплекого. Или пятнистого…

Томас все ерзал в седле, разговор начинает уходить в какую-то опасную непонятность, что-то двусмысленно-ловушечное. На всякий случай снова уехал далеко вперед, но, к счастью, летом ночи короткие, вскоре восток посветлел, заалел, воздух наполнился птичьим криком, с цветов начали слезать заснувшие на них толстые ленивые шмели.

Справа от дороги показался замок из светлого камня с двумя остроконечными крышами. Он возвышается на холме, где ближе к подножию ровным кольцом пролегла довольно высокая стена. Весь холм застроен домами и домиками, а по эту сторону стен только торговые палатки вдоль дороги. На стенах иногда поблескивает, так отражается солнце в начищенных доспехах, на остриях пик или мечей.

– Бдят, – заметил Олег. – Здесь и спят с оружием? В смысле в руках?

– А как иначе? – возразил Томас. – Выпусти меч – тут же сожрут. Не меч, тебя. Правда, там леди Бенефика, очень милая госпожа, но и она старается далеко от замка не отдаляться…

– А зачем ей отдаляться? – резонно спросил Олег. – Все готовенькое прямо в замок! Или ездит по деревням, сама отбирает скот на продажу, щупает кур?

Томас фыркнул, такие глупости можно услышать только от чужеземного простолюдина.

– Это наша соседка, мы с нею в добрых отношениях. И все ее соседи с нею обращаются учтиво и с подобающим ей достоинством. Что, впрочем, не мешает ей быть осторожной и ездить на охоту только в ближайший лес или на озеро, что вблизи замка.

– На охоту? – удивился Олег. – Баба?

– Это у вас там бабы, – отпарировал Томас, – а у нас – женщины. И на охоту ездит, как все благородные господа. Утром поднимается, да будет тебе известно, наряду со своими девицами, что помогают ей одеваться и причесываться, потом идут в лесок… вон видишь зеленая полоса?.. каждая берет псалтырь, четки или просто молитвенник, там садятся благочинно в ряд и усердно молятся. При этом раскрывают свои хорошенькие ротики только для благочестивой молитвы. А не для всяких перемываний косточек…

Олег кивнул.

– Да-да, поверю на слово. На рыцарское.

Томас дернул щекой и продолжал, чуть повысив голос:

– Затем собирают лесные цветы, а по возвращении в замок слушают в часовне мессу…

– А жрать? – спросил Олег. – Жрать-то когда? Или ты самое интересное пропустил?

Томас сверкнул очами.

– Дикий ты человек, если только о жратве и о жратве. Культурный человек потому и культурный, что может сдерживать свои дикарские порывы. Простолюдины сразу набрасываются на еду, а благородные умеют воздерживаться… какое-то время. Госпоже Бенефике и ее девицам только на выходе из часовни преподносят на серебряных блюдах жареных каплунов, жаворонков, кур, и лишь тогда госпожа и девицы едят, но и тогда скромно, а чаще всего оставляют на блюдах, дабы снискать любовь Пресвятой Девы, что тоже была очень умеренна в еде.

– Да я бы не сказал так, – пробормотал отшельник, но тут же замахал руками, – продолжай, продолжай! Это я так, своим мыслям.

– Богохульные у тебя мысли, – сказал с осуждением Томас. – А если богохульные, то это уже и не мысли, а черт-те что, тебя самого можно в ад. Так вот сама госпожа Бенефика утром обычно вообще не завтракает. Ну, почти, почти… Вместо этого она садится на коня… не улыбайся, она садится на иноходца, а на иноходцах женщинам ездить вполне прилично, даже еще в красивейшей сбруе, украшенной… вообще украшенной, понял? А с нею едут уже не только девицы, но и рыцари ее замка.

– Снова в лес?

Томасу почудился в голосе калики какой-то подтекст, он сказал с достоинством:

– Нет, теперь в поля, где плетут венки, ловят бабочек и стрекоз, а также поют всякие песни…

– Какие?

– Всякие, – ответил Томас сердито. Увидев устремленный на него насмешливый взор, стал загибать пальцы: – Рондо, помпиет, виррэле, баллады и… всякие еще. Нашим труверам известно много красивых и благочестивых песен, это не твой орущий непристойности край. Возвращаются к обеду, в главном зале к их приезду уже расставлены все столы. Когда садится госпожа, мажордом приглашает к столу остальных, а каждую девицу сажает рядом с рыцарем. И хотя блюда подаются самые изысканные и умело приготовленные, но главное блюдо за обеденным столом – вежливая и почтительная беседа, что ведут рыцари и девицы. Все блюдут учтивость и скромность, но тебе этого не понять…

– Да уж, – проворчал Олег.

– Это не в твои уши корм, – сказал Томас ядовито. – Ты человек дикий, а женщинам интересно узнать про учтивость рыцарей и скромность женщин. Им вращаться в этом мире, потому должно быть весьма поучительно и полезно. Так вот во время обеда все общаются за едой и питьем…

– А много пьют?

– Кто сколько хочет, – ответил Томас с достоинством. – Напоминаю, благородный человек умеет смирять дикарские порывы и потому не выпьет больше, чем… а лучше, выпьет меньше. Меньше, чем… Так угодно Пресвятой Деве, церкви и приятно тем мужчинам, которые рядом. В завершение обеда читают благодарственную молитву Господу за хлеб-соль, потом появляются музыканты, менестрели, и начинаются танцы, что длятся обычно около часа.

– Многовато, – проворчал Олег. – Но ничего, после сытного обеда – это хорошо, хорошо.

– Каждый из рыцарей танцует с девицей, потом все целуются, пьют вино с горячащими кровь пряностями и расходятся спать. А после сна все садятся на коней, пажи и оруженосцы приносят соколов, а верные егеря сообщают, где удалось выследить цапель. Госпожа выпускает сокола так ловко, что редкий мужчина сможет…

Олег вздохнул.

– Наконец-то добрались до охоты. И чем провинилась бедная цапля?

– У нее перья красивые, – объяснил Томас. – Так вот, там же на охоте достают из корзин жареных каплунов, кур, куропаток, жаворонков, жареную телятину и говядину, вино в кувшинах, все много едят, пьют, поют песни, уходят собирать цветы и возвращаются не скоро с венками. А в замок едут уже к ужину, веселые и беспечные, распевая песни…

Олег покачал головой.

– С ума сойти! Они еще и песни поют.

Он пару раз оглянулся на красивый замок, что так и располагает повернуть коня в его сторону, а там жареные каплуны на серебряных блюдах, целующиеся девицы, вино с горячащими кровь пряностями и послеобеденный сон… понятно, язычник даже представить не сможет, что после вина с горячащими кровь пряностями расходятся в одиночку. Или же язычники расходятся в одиночку, но в постель ложатся по-язычески целыми оравами…

– Господь возложил на нас, – провозгласил Томас гордо. – Так что не оглядывайся взад, не смотри по сторонам.

– Что возложил? – уточнил Олег.

Томас сказал высокомерно:

– Как что?..

– Ну да, – спросил Олег, – что возложил?

Томас оскорбился.

– Такие вопросы задаешь! Это же и так понятно.

– Дык я ж язычник, – ответил Олег коварно, – тупой, темный. Так и не понял. Ты мне растолкуй. Подробнее.

Томас выпрямился и гордо посмотрел вдаль.

– Ну вот еще! Стану я толковать такие высокие истины нехристю. Тебе достаточно знать, что Господь возложил! А мы должны нести.

– Ну знаешь, – пробормотал Олег, – я такое могу подумать, что Господь твой положил на нас… Лучше бы он на музыку положил!

– А при чем тут музыка?

– Да так, вспомнилось… Не нравится мне церковная музыка.

– Не нравится, не слушай, нечестивец, – брезгливо сказал Томас. – А все, что Господь возложил на нас, мы должны нести! Он следит за нами.

Олег вздохнул.

– Ну, если следит, дело другое. Хорошо с нашими богами, им нет никакого дела до нас, людей. Друг друга бьют, грабят, обманывают, жен уводят, скот угоняют, а к людям если и спускаются, то разве что для утех каких…

Томас наморщил нос, осенил себя крестным знамением, какие же это боги, так только демоны поступают, а Господь – чистый первозданный свет, он ну никак не может ходить по бабам. Ни коров у него, ни жен, ни вообще имущества…

Он всматривался в даль, там, в оранжевом предвечернем свете величественно проступают из дымки покатые силуэты гор. Здесь, в Британии, стране болот и густых туманов, где только густые дремучие леса со столетними дубами да неспешные реки, даже такие невысокие горы – редкость, Олег с удовольствием всматривался в покатые зеленые горбики, а Томас снял шлем и перекрестился.

Олег посмотрел по сторонам.

– Это к чему?.. В смысле крестишься?

– Красиво, – ответил Томас. – Благодарю Господа за красоту, которую он создал.

Легкий ветерок треплет концы платка на его шее, он уже привык и не замечает, зато Олег время от времени бросает то насмешливые, то уважительные взгляды. Насколько он помнит, вообще-то культ прекрасной дамы, возвышенной любви и верности ей рыцарей придумали не рыцари, а поэты. Правда, не из каких-то высоких побуждений, а просто потому, что странствовали от замка к замку, где первым делом восхваляли хозяйку, от которой зависело покормить их или выгнать в шею. Если же учесть, что муж обычно отсутствует по делам военным, турнирным или просто подолгу гостит у других рыцарей, замышляя какой-нибудь поход, то эти барды бессовестно воспевают женщину, до небес превозносят ее роль не только в замке, но и вообще, возводят на все пьедесталы, откуда она взирает снисходительно на всяких мелких мужчин, годных только служить ей возвышенно и нежно.

Любая хозяйка, расчувствовавшись, на дорогу даст еды, а то еще и сунет пару монет. Так что со стороны бардов все понятно, а вот то, что суровые и привыкшие к крови и жестоким сражениям мужчины охотно приняли эту дурь, поверили в нее… очень уж хотелось поверить!.. и вот теперь все рыцарство скитается по пыльным и опасным дорогам, обремененное множеством обетов, клятв, обязательств, скованное по рукам и ногам, в то время как герои дохристианского времени предпочитали ни в чем себя не связывать.

Если с точки зрения здравого смысла, то раньше были рыцари Круглого стола, а сейчас по большей части – круглых дур. Те, которые от Круглого стола, не ставили себя в смешное положение, подвязывая эти платочки, давая обеты не открывать левого глаза и прочие дурости, но самое интересное в том, что не смеются над такими – восхищаются! Восторгаются, складывают о них баллады!

Он посмотрел на Томаса, сказал ехидно:

– А правда, что юные леди ценят в мужчине рыцаря, а зрелые женщины – оруженосца?

Томас нахмурился, буркнул с неудовольствием:

– Полагаю, что рыцарь ценится всеми.

– Да, – протянул Олег, – особенно христианский. Если ударить по левой щеке, то упадет на правый бок, верно?

– Сэр калика, – начал Томас строго, – не соблагоизволите ли… в смысле не соблаговолите ли…

Он оборвал речь, лицо стало строгим. Далеко впереди у моста ярким голубым цветком на зелени луга выделяется шатер. Перед шатром черное пятно прогоревшего костра, вкопанный столб, на нем рыцарский щит и шлем. В сторонке крупный конь пасется в густой траве. Из ближайшей рощи вышли двое, один с убитым оленем на плечах, второй нес лук и стрелы.

Завидев всадников, тот, что с луком, ринулся со всех ног к шатру. Спустя минуту полог отлетел в сторону, появился высокий статный рыцарь. Подбежавший оруженосец принялся затягивать на нем ремни доспехов, бегом привел коня. Рыцарь вставил ногу в стремя, не переставая оглядываться на Томаса и Олега.

Томас поморщился.

– Искатель приключений…

Олег сказал ехидно:

– А что не нравится? Разве не это главное для рыцарства?

– Сейчас просто некогда, – буркнул Томас.

Рыцарь повернул коня и загородил дорогу к мосту. Длинное копье наклонилось, острый конец угрожающе смотрел на Томаса.

Глава 13

Оруженосец бегом принес шлем, рыцарь подхватил его свободной рукой, Томас в последний раз увидел крупное обветренное лицо с курносым носом, небольшой рыжей бородкой, забрало опустилось с неприятным металлическим лязгом.

Человек с оленем на плечах, явно слуга, добежал трусцой до костра, туша рухнула на землю, слуга упер руки в бока и принялся с огромным интересом наблюдать за будущей схваткой. Оруженосец тоже отступил, только рыцарь заставил коня сделать два шага вперед, голос из-под забрала прозвучал густой и с оттенком металла:

– Кто бы ты ни был, сразишься со мной.

Олег смотрел с не меньшим интересом, чем слуга и оруженосец. По его мнению, Томас должен послать дурака на хрен, пусть идет к ближайшему дубу и бьется в ствол железным лбом до посинения, однако Томас выпрямился и произнес так же заученно, словно читал по церковной книге:

– Пешим или конным, мечом или копьем, я готов сразиться с тобой, рыцарь. Назови имя, чтобы я знал, по ком заказать священникам заупокойную.

Рыцарь ответил надменно:

– Меня зовут Туландлер, я младший сын герцога Гартейского. Мои земли на востоке от этой реки. Там прекрасно знают мои подвиги, о них слагают песни, но теперь узнают и здесь.

Томас ответил холодно:

– Тебя собьет с коня Томас Мальтон из Гисленда, благородный рыцарь крестоносного войска, который искал и совершал подвиги в полной опасностей Святой Земле, а не на мирных дорогах Британии.

Он отъехал на добрую сотню шагов, опустил забрало, копье заняло место под мышкой. Конь ощутил знакомое движение рыцарского сапога и сорвался в галоп. Рыцарь тотчас же ринулся навстречу, даже Олег ощутил по его посадке и манере держать копье, что воин опытный, не впервые сшибается вот так, ни за что, а просто так…

Они неслись с громом и грохотом, черные комья земли взлетели над головами, как хищные вороны, плащи захлопали под порывами ветра и вытянулись горизонтально, кони храпят, копья ударили в металл, треск, лязг, кони пронеслись каждый в свою сторону, а рыцари, зашатавшись, кое-как выровнялись и поспешно останавливали дрожащих коней, потрясенных силой удара.

Томас с проклятиями выхватил меч. Оруженосец с криком бросился навстречу:

– Благородный рыцарь, в этом нет необходимости! У нас здесь запас копий именно на такие случаи…

– Пусть ублюдок защищается от меча, – прорычал Томас. – У меня нет ни времени, ни желания поединствовать по всем правилам.

Рыцарь на той стороне едва успел выхватить меч, как Томас налетел, словно ревущая буря. Щит рыцаря задрожал от ударов и быстро раскололся, пышный плюмаж срублен, копыта тут же втоптали его в грязь, блестящие доспехи начали покрываться вмятинами, панцирь раскололся, из щели потекла алая струйка.

Рыцарь пытался перейти в контратаку, но если таранный удар копьем выучил на турнирах, то владение мечом в боевых условиях – нет, попытки поразить Томаса привели к тому, что дважды задел панцирь, в то время как его собственные доспехи покрылись глубокими зарубками, словно колода, на которой мясники неделю рубили свиные туши.

Наконец он зашатался и начал опускать меч, и, хотя поединок уже выигран, Томас с такой силой ударил мечом плашмя по шлему, что рыцарь мешком свалился под копыта своего коня. Нога запуталась в стремени, конь попытался волочить упавшего, но Олег перехватил поводья.

– Стоп-стоп, милый!.. Ты теперь наш, побереги себя.

Оруженосец со слугой подбежали к упавшему, на Томаса поглядывали со страхом, незнакомый рыцарь выглядит грозным и нетерпеливым. Томас бросил Олегу повелительно:

– Взгляни, что у них за копья. Если есть подходящее, возьми для меня.

– Остальные поломать? – спросил Олег.

Томас чуть было не кивнул, настолько голос Олега был обманчив, но спохватился и помотал головой.

– Рыцарь должен драться, иначе зачем он?

– Да, конечно, – поддакнул Олег. – Драться надо.

Тон был обманчив, Томас спросил с подозрением:

– Ты о чем?

– Да так, – ответил Олег уклончиво.

– Снова о Высоком?

– О нем, – вздохнул Олег. – Вон звери между собой не дерутся, потому и не придумали ни дубины, ни копья, ни лука, не научились ковать железо, сеять рожь, строить корабли… Все от драчливости, все от драчливости! Страшно и подумать, что мы такое.

Он ушел шарить в шатре и за шатром, Томас дождался, пока рыцарь пришел в себя, с высоты седла осведомился с надлежащей надменной учтивостью:

– Как вы себя чувствуете, сэр?

Рыцарь ответил стонущим голосом:

– У вас не рука, а молот…

– Рад, что вы оценили, – сказал Томас. – Надеюсь, у вас нет переломов или серьезных ушибов.

– Я тоже надеюсь, – ответил рыцарь. – Побывать между молотом и наковальней и отделаться легко – это везенье. Я готов выслушать ваш наказ, сэр…

– Томас, – напомнил Томас. – Томас Мальтон из Гисленда.

– Что вы изволите наложить на меня, сэр Томас? – почтительно спросил рыцарь. – Как проигравший схватку я обязуюсь со всем смирением исполнить все, что вы прикажете.

Он кое-как поднялся и, опираясь на выщербленный меч, стоял перед Томасом с гордым достоинством. Олег вышел из-за шатра, в руках новенькое копье, услышав слова побежденного, замедлил шаг. Рыцари на него не обратили внимания, Туландлер, младший сын герцога Гартейского, покорно ждал своей участи, Томас же наморщил лоб, перебирая в памяти подходящие случаи. Можно, конечно, сделать самое простое: велеть ему явиться ко двору отца, рассказать, что он является пленником его сына, а также отслужить при замке год-два. Или до его возвращения. Можно велеть этому вообще-то неплохому рыцарю отправиться в крестовый поход или же, если похода не предвидится, присоединиться к рыцарскому отряду, что отправляется сражаться с неверными. Можно велеть носить черную одежду до тех пор, пока не принесет в расположение своего лагеря голову сарацинского военачальника…

Олег видел, как Томас внезапно поморщился, словно хлебнул уксуса. Чуть отшатнувшись, он рассматривал побежденного рыцаря так, словно только сейчас увидел и не может понять, как с ним поступить.

Глаза рыцаря расширились, когда его победитель махнул рукой и сказал самым будничным тоном, даже несколько раздраженно:

– Да, собственно, какие обеты?.. Кто я, собственно, чтобы налагать их?

Он снова махнул рукой, подобрал поводья и обратился к Олегу:

– Ты уверен, что это лучшее?

– Точно, – заверил Олег. – Остальные ломались, как соломинки.

– А это сломать не смог? – спросил Томас недоверчиво.

– А что тебе бы осталось? – возразил Олег резонно. Он сунул копье Томасу в ладонь, сам вскочил на своего коня. – Едем?

Рыцарь, видя, что они поворачивают коней в сторону реки, вскричал обеспокоенно:

– Доблестный сэр! А как же я?

Томас сказал равнодушно:

– Да никак. Никаких обязательств.

Он пустил коня шагом, рыцарь пошел рядом, на лице великое недоумение, вскрикнул:

– Но так нельзя! Вы должны наложить на меня обет. Я вызвал вас на поединок, вы победили… Что я должен сделать как побежденный?

Томас отмахнулся.

– Ничего. У нас хватает дел…

«…чтобы не отвлекаться на детские игры», – закончил молча Олег. Он исподтишка наблюдал за обоими рыцарями, за непониманием одного и брезгливым раздражением другого. Можно бы повеселиться тайком, если бы не слишком серьезное настроение Томаса. Даже епитимью не наложил на побежденного, это же надо! Где найдешь рыцаря, чтобы не продемонстрировал свое превосходство.

Томас начал ускорять конский шаг, Туландлер тоже прибавил ходу, наконец, ухватился за стремя победителя. Лицо у него было настолько обиженное, словно ему ни с того ни с сего плюнули в лицо и вообще забросали грязью, назвали лжецом и вообще осквернителем святынь.

– Сэр! – вскричал он. – Вы не считаете меня вообще достойным?

Копыта коня застучали по дощатому настилу, Томас смотрел уже на противоположный берег, в сторону цепляющегося за стремя не повел и глазом, только бросил коротко:

– Сэр, мне до вас нет никакого дела!

– Но вы же меня оскорбили…

– Да отвяжись ты, – зло гаркнул Томас.

Он пришпорил коня, рыцарь побежал было, но упал на середине моста, его протащило немного, пальцы разжались, конь Олега с грохотом проскакал над ним, стараясь не задеть копытом.

Олег догнал на другой стороне реки. Томас ехал злой, этот Туландлер помял пластину доспеха на плече, а еще левый локоть отдает болью, слегка повредил сустав. Олег посматривал сочувствующе, но Томасу почудилось ехидство, он насупился и поинтересовался зло:

– Чего зубы скалишь? Что тебе не так?

– Все так, – ответил отшельник поспешно, – мне понравилось. Только мало. В следующий раз дерись дольше, хорошо?

– Свинья, – ответил Томас мрачно. – Хуже того – язычник.

– А ты грубый, – укорил Олег. – И жестокий. Даже бесчеловечный. Ну, пошто не дал дитяти конфетку? Ему так хотелось пострадать!

Томас зло отмахнулся.

– Хоть ты не каркай под руку.

– А что не так? – удивился Олег. – Или ты, никак, взрослеешь?

– Да пошел ты, – гаркнул Томас. – Мне нужно в Эссекс, а тут всякие задерживают…

– А-а-а-а-а, – протянул Олег со странной интонацией в голосе, то ли с разочарованием, то ли с одобрением, – не повзрослел, значит. Это хорошо. Взрослые… скучноватый народ. А рыцарство – это вечная молодость. Неважно, какой возраст у рыцаря. Он всегда юн сердцем и немножко старше другими местами.

Томас покосился, спросил с подозрением:

– Это какими же?

Олег уже думал о своем, переспросил:

– Ты о чем?

– Какими местами я старше? – потребовал Томас.

Олег сдвинул плечами.

– Кулаками, например. Еще грудь у тебя ширше, чем у ребенка. Да и плечи, пожалуй, тоже поболе, чем у новорожденного.

– Вот ты о чем, – сказал Томас успокоенно, перекрестился и пробормотал: – Прости меня, Пресвятая Дева, за недобрые мысли. Что-то я стал слишком подозрительный! Не к добру. Завтра заеду в храм и поставлю свечку во имя очищения и покаяния. А то рядом с таким спутником всего наберешься, как собака блох.

– Поставь, поставь, – согласился Олег. – А то в рай не попадешь.

Томас прорычал:

– А вот ты попадешь в ад!

– Я знаю, – ответил Олег довольно, – хорошо!

– Чем? – спросил Томас с подозрением.

– Во-первых, ты не будешь под ногами мельтешить, а главное – в аду у меня будет общество королей, императоров, пап, герцогов, знатных сеньоров, в то время как рай населен одними нищими, монахами, аскетами, юродивыми, дураками!

Он откровенно скалил зубы, Томас стиснул челюсти, не зная, как ответить, что-то неправильное в Святом Писании, либо священники не так поняли или не так прочитали.

– Короли, – сказал, наконец, Томас сурово, – это короли! Они и в раю не могут сидеть за одним столом с чернью. У королей заслуги больше. Да, у них и преступления бывают больше, но и заслуги!.. А у черни ничего нет. Так что ты что-то про королей понимаешь неправильно. Они правят землями, с них спрос иной…

Он выпрямился, смотрел с достоинством вперед. Но на лицо легла печаль, а в синих глазах промелькнула темная тоска. Олег ехал рядом некоторое время молча, не зная, как утешить, все-таки из Томаса вполне мог бы получиться король, хоть и слишком честный и прямодушный, наконец, заговорил таким терпеливым голосом, что Томас оглянулся по сторонам, не повторяет ли отшельник это же самое менее грамотным, туповатым простолюдинам:

– Не короли правят миром, Томас. И даже не императоры…

– Папа римский? – высказал догадку Томас.

Олег подумал, покачал головой.

– Нет, но тепло, тепло… Есть повыше на земле мощь, что правит и папой римским. Каждый папа ступает в узком русле, справа и слева высокие скалы. И хотя впереди нет дороги, но и папе не дано свернуть… Миром правят идеи, дорогой Томас. Идеи, вера, стремления. Но можно стремиться к тому, чтобы овладеть женой соседа, а можно – к совершенству. Всеми нами сперва движут очень простенькие желания, и только потом у некоторых просыпается нечто такое, что выше этих простеньких… Но, увы, таких людей мизерно мало. Самые же мудрые и сильные некогда образовали Совет Семи.

Томас вскинулся.

– Те гады, которые мешали нести нам Святой Грааль?

Олег поморщился, хотел возразить, но перевел дыхание и сказал кротко:

– Томас, Томас… Все мы знаем, даже дураки, как надо было поступить нам или даже королям там, в прошлом. Но никто не знает, что надо и как надо в будущем. И куда идти. И что делать. Но есть разница: Семеро Тайных все же глупят реже, чем простой народ! И ошибки их не настолько… ужасающи, как если бы на их месте оказался кто-то из нынешних королей, герцогов, баронов или простых крестьян.

Томас спросил враждебно:

– Значит, когда пытались нас остановить, то была всего лишь ошибка?

– Ошибка, – согласился Олег. – Недооценка новых реалий, что незаметно вошли в жизнь. А так вообще, Семеро Тайных делают очень благое дело. Мир улучшается, Томас, улучшается!..

– И что, это заслуга – Семерых? Или защищаешь потому, что ты сам был… из их шайки?

Олег затаенно улыбнулся.

– Просто еще раз объясняю тебе, кто на самом деле правит миром. А короли… это пешки в руках Тайных. Даже если не догадываются об этом. Потому не надо жалеть о потере королевского трона. Лучше быть вот таким свободным рыцарем, как ты, чем королем на ниточке.

Глава 14

Прекрасная вымощенная камнем дорога, достаточно широкая, чтобы проехали четыре телеги в ряд, идет на восток, рассекая леса, холмы. Звонко стучат копыта, Томас снял шлем, белокурые пряди красиво трепало легким ветерком. Олег угрюмо зыркал из-под насупленных бровей по сторонам.

Здесь, он помнил, воздух трепетал от рева многочисленных стад, озер не было видно из-за множества уток и гусей, а сейчас дикий край, словно здесь не ступала нога человека. И так по всей великой Римской империи: распаханные земли пришли в запустение, а на них выросли дикие дремучие леса.

И так – на тысячу лет.

Он поморщился, вспомнив некогда гордый Рим, владыку мира, в руинах, обезлюдевший, заросший травой и кустарником, вспомнил знаменитый Капитолийский холм, где некогда решались судьбы мира, а он увидел, как неграмотный пастух пасет там стадо коз…

Да и здесь все было не так, не так… От горизонта и до горизонта тянулись распаханные поля, пролегали широкие дороги, хоть и не римские, понятно, но просторные, удобные, с отводами для воды по краям. И дома были как дома, а не угрюмые крепости, ежечасно готовые к защите: куда приходил Рим с его юриспруденцией, там разбойников называли разбойниками и развешивали вдоль дорог на крестах, а не делали их графами, баронами и герцогами. Мир под властью Рима был безопасен. Всяк мог проехать всю бесконечную империю от края и до края, не подвергаясь нападению.

Ну, уточнил он себе, почти не подвергаясь. Совсем без разбойников не бывает, но в римском мире их истребляли нещадно и жестоко. А здесь разбойники сгоняют крестьян строить им укрепленные разбойничьи гнезда, а затем собирают с этих крестьян чисто разбойничью дань…

Дорога упорно шла по прямой, несмотря на то что местность начала местами горбиться, пошла холмами, земля покрылась крупными камнями округлой формы, которые ну никак не могли остаться от разрушенных гор или скал: тех нет вблизи и в помине. Но ломать над загадкой голову Олег не стал, а когда Томас в очередной раз восхитился дорогой, указал на канавы по обе стороны:

– Это их заслуга.

Томас посмотрел с недоумением, просиял, поняв:

– Отводят воду?

– Да. Иначе давно бы размыло. Римляне строить умели… Вот только империю возвели с каким-то изъяном. И богатая, и могучая, и просвещенная, и вроде бы справедливая, все на законах и праве, но что-то не дало ей…

Томас фыркнул:

– Это мы «что-то»? Мы не что-то, а христианское воинство! Взяли и не дали!

Олег спросил кротко:

– Почему?

– А там были язычники, – пояснил Томас победно. – Вавилонские блудницы, сосуд греха и всякая хула на Бога… своим существованием. Вот наше крестоносное воинство и сокрушило нечестивцев! Теперь там наш папа.

– Гм, – пробормотал Олег, – ну… если учесть, что ворвавшиеся в Рим вандалы были уже христианами, то… в целом верно, как ни странно. Чисто по-христиански сожгли все библиотеки, уничтожили все музеи, перебили все мраморные статуи, а уж население – все под нож, кому нужны юристы, инженеры, законотворцы, композиторы, скульпторы…

Томас, не слушая, рассматривал рощу, мимо которой едут, Олег вздохнул и подумал, что и хорошо, что рыцарь не слышит. Если и для него, благородного рыцаря, Рим пока что смрадная блудница, то что спрашивать с диких озверелых вандалов? Рушили гнездо разврата с полным осознанием правоты своего дела.

Он снова вздохнул, не желая признаваться, что в глубине души признает их полную правоту. Нужно было уничтожить. Рим достиг пика могущества, а оно привело к самодовольству и уверенности, если самые сильные, то и самые правые и правильные. К тому же у них, помимо инженеров, есть юристы и тщательно проработанные законы на все случаи жизни. Значит, весь мир должен принять их римский образ жизни.

– Застой, – пробормотал он под нос, – надвигался снова великий застой… Надо было сокрушить. Надо. Мне винить себя нечего…

Но перед глазами встали руины библиотек, разбитые молотами прекрасные мраморные статуи, пасущиеся козы там, где заседал сенат, верша судьбы мира, и во рту стало горько, будто пожевал полыни.

Разрушили варвары, а когда начали отстраивать, то остатки римского величия сокрушили монахи. Они прошлись с молотами и раздробили статуи языческих демонов, вытащили из книгохранилищ и во имя Господа сожгли все нечестивые книги и свитки, а они все нечестивые, раз не написаны святой церковью. Они уничтожали все языческое, порой с грязной водой выплескивая и ребенка, но… лес рубят, щепки летят.

Захваченные запасы хлеба и сыра скоро кончились, но Олег, отлучаясь в лес, всякий раз приносил полную корзину малины, грибов, а также – учитывая аппетит Томаса – молодых толстых зайцев. Наконец Томас обратил внимание, что, вывалив ягоды на расстеленную скатерть, Олег всякий раз небрежно забрасывает корзину в кусты, чтобы о ней поскорее забыли, а на очередном привале снова приносит ягоды в ней же. Или в такой же.

Однажды он заметил саркастически:

– И быстро же собираешь… Или там тебя уже ждут с отборными ягодами и грибами?

– Кто ждет? – спросил Олег.

– Гномы какие-нибудь нечестивые…

Олег вздохнул.

– А, ягоды… Это пустяки. А вот с зайцами чуть сложнее.

– А как они у тебя убиваются? – поинтересовался Томас. – Когда бегут к тебе – головой о дуб? А как же вешаются тебе на пояс? Неужто сам, ручками?

– Это у тебя такие шуточки? – спросил Олег с неодобрением. – Ты думай о христианских ценностях, а не всяких там зайцах. А то странно у тебя голова устроена. Дома женщина осталась, за которой ты спускался в ад и поднимался на небеса, а тебя какие-то зайцы беспокоят!

Томас сказал наставительно:

– Женщина дома, о ней можно не беспокоиться. А вот зайцы… если они из нечистых рук… Впрочем, мы в дороге, а для странствующих Господь предусмотрел некоторые льготы. Нужно только не наглеть уж слишком, а так вообще можно есть и некрещеных зайцев. Но молитву нужно прочесть непременно, для молитв отдельного мешка не требуется!

– Это да, – согласился Олег подозрительно быстро. Поинтересовался: – А ты много молитв знаешь?

– Много, – ответил Томас гордо.

– Какие?

– «Ave Maria», – ответил Томас гордо, – «Laudetur Iesus Cristos» и даже «Dominus, dominus… aliluia».

– Ого, – сказал Олег уважительно. – Ну и какие там слова?

Томас удивился:

– Я ж тебе сказал! Есть молитва «Ave Maria», а есть – «Laudetur Iesus Cristos». Какие тебе еще слова?

Олег протянул озадаченно и с огромным уважением:

– Извини, это я дурак, не понял… и о тебе думал… гм, прости, что усомнился!

На пятый день пути с утра поднялся туман, а вдобавок ко всему посыпался мелкий дождь, перешел в ливень. Холодные струи промочили одежду, Олег оглянулся на Томаса, однако рыцарь держится в седле ровный, как свеча, плечи развернуты, на губах снисходительная улыбка. Олег зябко передернул плечами. Гадко в промокшей одежде, но куда гаже рыцарю, которому вода затекает во все щели доспехов и чавкает там, хлюпает, чмокает, а он все так же держит морду любезной и приветливой, притворщик христианский, как и все учение Христа – одно притворство…

Он привставал в седле, прислушивался и принюхивался, наконец, вытянул руку.

– Там в лесу неплохой домик… Вот тропка!

Томас вскинул бровь, но, привыкши доверять дикарю, тоже дернул повод. Деревья нехотя расступались, ненадолго укрыв от дождя, зато малейшее прикосновение к ветвям обрушивает на голову и плечи целые водопады. Не слишком утоптанная тропка вывела даже не на поляну, а на небольшое поле, огороженное прочным частоколом. В середке высится прочный бревенчатый дом, из трубы аппетитно вьется синий дымок. Помимо дома, виднеются еще и пристройки, из которых сразу угадывалась просторная конюшня.

Томас провозгласил громко:

– Что ж, окажем лесному жителю честь своим присутствием!

– Как же, – пробормотал Олег, – сам почти король пожаловал…

Томас услышал, поправил с достоинством:

– Не король, но благородный рыцарь сэр Томас из Гисленда. И пусть здесь не знают, где этот Гисленд и что вообще страна зовется Британией, но христианские законы гостеприимства святы.

– Они не христианские, – уязвил Олег. – Еще Зевс бродил в личине странника и наказывал тех, кто не давал приюта. Да вообще у всех богов была такая причуда. Впрочем, не думаю, что здесь совсем уж дикий человек… Такое хозяйство!

Они медленно ехали вдоль изгороди, отыскивая вход, из-под крыльца выскочили два огромных пса и подняли оглушительный лай. Вскоре в дверном проеме показался мужчина в наброшенном на голову плаще, вгляделся, крикнул зычно:

– Вон там левее калитка!.. Не бойтесь, собаки на привязи.

Олег спрыгнул, открыл калитку, Томас въехал первым и, ухватив повод коня Олега, завел следом. Конюшня оказалась в самом деле конюшней, в полумраке он увидел блестящие глаза, услышал смачный хруст овса, дохнуло животным теплом крупных зверей. Олег ввел коней в свободные ясли, бросил овса, а когда вышел под дождь, Томас уже исчез в доме.

Как и понял по конюшне, предприимчивый хозяин перестроил свой дом под постоялый двор. Большая дорога проходит совсем близко, ее не видно из-за пелены дождя, а сам дом, если присмотреться, совсем не деревенский домишко: непривычно высокий фундамент из плотно подогнанных камней, стены из толстенных бревен, все это огорожено высоким частоколом, ворота из толстых досок, стрелой или дротиком не пробить, да еще и оббиты широкими полосами металла.

Двор просторный, теперь уже видно, что, помимо конюшни, здесь обязательные кузница, шорная, булочная, плотницкая и лавка со всякими мелочами, что могут пригодиться в пути. Олег на крыльце отряхнул воду с одежды, дверь распахнулась в небольшое, жарко натопленное помещение. Томас разговаривал с невысоким мужиком в фартуке, явно хозяином, брезгливо указывал на стол, где объедки плавают в пролитом супе, из-за столов на них поглядывали кто с любопытством, кто с интересом.

Олег подошел, почтительно поклонился Томасу, доложил, что кони устроены, как насчет пожрать. Томас если и заметил издевку, не подал виду, жестом велел идти за стол, с которого спешно счищали грязь, вытирали и чуть ли не скоблили столешницу. Сам он старался не таращиться, подобно простолюдину, по сторонам, однако в этом трапезном зале среди множества обедающих, ужинающих и просто пирующих обнаружил за одним из столов троих рыцарей, а еще дальше за небольшим приставным столиком расположился богато одетый сеньор с оруженосцем и слугой его цветов. Рыцари вообще-то редкость в этом насквозь рыцарском мире: не всякое поместье в состоянии дать такой доход, чтобы купить и боевого коня, который стоит примерно столько, сколько триста крестьянских лошадок, и крайне дорогие доспехи и вооружение – одни рыцарские доспехи включают около двухсот тщательно прилаженных деталей, и малейшее повреждение требует дорогостоящего ремонта у опытных оружейников. Так что встретить рыцаря на дороге – уже редкость, но когда в одной гостинице сходятся сразу несколько, это не простое совпадение.

Он со всей учтивостью поприветствовал всех, стараясь в коротком приветствии выказать и галантность, и чувство собственного достоинства. Рыцари отвечали кто как, но видно было, что все стараются в меру своего деревенского воспитания выглядеть изящными и с хорошими манерами.

Один со всевозможной учтивостью представился сэром Ольбрехтом из Найлэнда, попросил позволения пересесть за их стол. Томас встал и ответил в цветистых выражениях, что весьма и даже весьма, а также очень, на что любезный сэр Ольбрехт раскланялся и галантно опустился на лавку с той стороны стола, продолжая рассматривать сэра Томаса живыми смеющимися глазами, полными доброжелательства и сдержанного любопытства.

– И вы на турнир? – поинтересовался он. – Идут слухи, что приедет даже принц Уэльский, а также герцог Еллок с братьями, а это уже что-то! Их всегда сопровождает огромный двор, в нем красивых женщин всегда больше, чем рыцарей…

Томас поинтересовался сдержанно:

– А что за турнир?

Сэр Ольбрехт приятно удивился.

– Вы даже не слышали? Из какого же медвежьего… простите, каких дальних владений добирались? Соперничество между родами Лангера и Армагака достигло такого накала, что они решили устроить турнир и сразиться там своими отборными отрядами. Король в ярости, церковь обещает участникам турнира геенну огненную, но честь, господа, честь!..

Томас кивал, все понятно, когда задета честь, в задницу короля со всей церковью, Господь именно честь вдунул в ком глины, тот потому только стал человеком.

– Нет, – сказал он с сожалением, – мы едем по весьма неотложным делам.

– А турнир? – воскликнул сэр Ольбрехт.

– Увы, – ответил Томас с искренним сожалением.

Он заметил, с каким интересом Олег присматривается и прислушивается, нахмурился, чувствуя себя жуком на блюдце, за которым наблюдает мальчишка. Сэр Ольбрехт обвел рукой зал.

– Турнир! Все на турнир. Благородный сэр Лангер полон решимости доказать, что его рыцари гораздо лучше подготовлены и вооружены, чем у сэра Армагака, который дважды побеждал на турнирах в Зассексе.

Томас покосился на Олега, уже и рыцари говорят о торговых дорогах, как о чем-то очень важном. Подумать только, какая-то презренная торговля начинает влиять на облик страны!

– А что король Гаконд? – поинтересовался он осторожно. – Кроме того, что в ярости?

Сэр Ольбрехт рассмеялся.

– Издал жесточайший указ, запрещающий любые турниры по всему Эссексу.

Томас кивнул, это понятно, как понятно и то, что при вольностях сеньоров этим указом подотрут задницу. Олег прислушивался, спросил вежливо:

– Геенна – это так, угроза, а ничего конкретного?

Рыцарь посмотрел на него без интереса и даже с неудовольствием, как на всякого простолюдина, будь даже высокого звания, что вмешивается в беседу лиц благородного сословия, ответил, обращаясь к Томасу:

– Церковь пообещала отлучать от церкви всех, кто участвует в турнирах. Дескать, нарушаются все заповеди, а также участвующие виновны во всех семи грехах, начиная с гордыни… Но сэр Лангер, как я уже сказал, полон решимости. Турнир на этот раз большой, даже грандиозный!.. Съедутся рыцари не только сэра Лангера и сэра Армагака, но и со всех графств. Ожидается приезд даже из других королевств, герцогств и баронств.

Томас кивал, соглашался, сам с покровительственным интересом посматривал как на сэра Ольбрехта, так и на рыцарей за общим столом. Они почти ничем не отличаются от простых воинов, за исключением рыцарских шпор, но, к счастью, для турнира не нужно ничего специального: ни коня, ни доспехов, ни оружия. Все то же самое, как в бою, так что участвовать могут все люди благородного звания, а при удаче каждый имеет шанс захватить богатую добычу и получить за нее хороший выкуп.

Жаркий сухой воздух постепенно высушил одежду прямо на теле. После сытного ужина Томас ощутил, как сильно клонит в сон, калика исчез, потом Томас увидел его договаривающимся с хозяином о ночлеге. Народу много, объяснял хозяин виновато, даже слишком, обычно здесь поспокойнее, свободных мест нигде и никаких, разве что в конюшне, все-таки не под открытым небом, Олег шепнул ему что-то мирно, хозяин как-то разом подобрел, велел слуге открыть особую комнатку, предназначенную для путешествующих особ королевской крови.

Глава 15

Рано утром Олег проснулся от неприятного вжиканья: благородный рыцарь сэр Томас, несмотря на всю длинную родословную из убитых, утопших и казненных по заведомо облыжным обвинениям, самолично острил мизерикордию, мерно проводя точильным камнем по лезвию. Лицо у него лучилось счастьем, как у ребенка, которому подарили любимую игрушку.

– Че те не спится? – проворчал Олег. – Это же какая красота – спать без задних ног!

– Всю жизнь проспишь, – ответил Томас нравоучительно и, занятый делом, не заметил, как не по адресу прозвучало. – Любой день начинается с малой войны между желаньем поспать и побриться! И вообще нет ничего более неприятного, как проспать обед.

– До обеда, – проворчал Олег, – вроде бы далеко… Пойду взгляну.

– Как готовят обед?

– Да уж найду, – проворчал Олег загадочно, – на что…

Томас даже не проводил его взглядом, любовно проверял остроту лезвия, прищелкнул языком. Тонкий и острый клинок легко проникнет даже через самую узкую щель забрала, проткнет глаз противника, не пожелавшего просить пощады, и поразит мозг, после чего мизерикордию можно вытаскивать, вытереть и вложить в ножны, а над гордым рыцарем прочесть заупокойную, чтобы душа без помех и проволочек – в христианский рай.

Олег проверил коней, проследил, чтобы воды добавили чистой, ключевой, а когда вышел из конюшни, во двор въехал целый отряд, состоящий из знатного рыцаря с его сопровождением: оруженосцем, слугами, лучником и копейщиком. Все на хороших конях, сам рыцарь гордо восседает на темном как ночь жеребце, алая мантия с серебристым мехом красиво падает с прямых плеч на конский круп, булатный панцирь на груди украшен замысловатым гербом, широкий пояс из крупных металлических пластин поддерживает меч и мизерикордию. Шлем везет осчастливленный доверием румянощекий оруженосец, его конь тоже под цветной попоной, из-под которой выглядывает стальной пластинчатый панцирь, только уздечка и вся сбруя украшены серебром, а не золотом, как у господина.

Слуги поспешно соскакивали с коней, но рыцарь бросил поводья Олегу и велел:

– Кормить отборной пшеницей!.. Поить – только ключевой водой! Обманешь – запорю!

Олег подержал поводья, вежливо передал подбежавшему слуге.

– Зачем так грубо? – спросил он вежливо. – Запорю… Здесь, как я догадываюсь, уже не ваши владения.

Рыцарь моментально побагровел, в руке его появилась плеть. Он занес ее над головой Олега, тот выждал момент, шагнул в сторону, перехватил и плеть, и руку. Рыцарь вылетел из седла с неожиданной легкостью. Послышался тяжелый удар о землю, заскрежетали доспехи. Рыцарь остался лежать на земле, раскинув руки.

Оруженосцы и копейщик бросились к наглецу, на ходу обнажая оружие. Олег с самым мирным видом вскинул руку.

– Тихо-тихо, ребята. Не своевольничайте. Дождитесь, что вам хозяин велит. А то за самоуправство вам же и влетит…

Они остановились, глядя то на него, то на неподвижного хозяина, а Олег улыбнулся им почти по-дружески и пошел в трапезную. Томас уже с аппетитом завтракал, Олег с порога заметил, что трапеза рыцаря ничем не отличается от еды простого народа, заполнившего таверну: большая чашка горячего супа, посреди стола перечница, которой Томас часто тряс над чашкой, затем перешел на легкую холодную закуску. Девушка быстро убрала пустую чашку, взамен перед Томасом появилось блюдо с горячей закуской, а затем пошло жаркое: баранья нога, бифштексы, каплун с гарниром из гречневой крупы, а на закуску принесли сдобные пироги и грушевый компот.

Неплохо, подумал Олег. Что значит, привык к походной жизни, когда не знаешь, будешь ли ужинать сегодня. А тут съешь полную чашку супа – ничего другое уже не лезет. Суп вообще должен подаваться в маленькой чашке. Лучше всего – на ужин. Но сейчас перебирать не приходится: лопай, что дают.

Он опустился на лавку, перед ним поставили такую же большую чашку супа, но Олег сперва взялся за холодное мясо, а суп к тому времени чуть остынет. Томас в нетерпении поглядывал в окно, там что-то многовато народу, явно прибыли еще гости, как бы их коней не сперли, хотя к их коням подойти убоятся…

– Как кони? – спросил он.

– Накормлены, – ответил Олег с набитым ртом.

– Копыта?

Олег отмахнулся.

– Даже не смотрел. Такие кони двести миль пройдут по горным дорогам, прежде чем хоть одна подкова начнет позвякивать. Ешь, пора ехать.

После компота из свежих ягод они выбрались из-за стола, Томас расплатился щедро, сообщил, что отбывают, всем довольны.

Во дворе народу в самом деле прибавилось, отдельной группкой стоят вчерашние рыцари. Едва Томас показался на крыльце, один отделился от остальных, отвесил Томасу вежливый поклон.

– Весьма сожалею, сэр, – сказал он тоном, полным раскаяния, – но, пока вы изволили завтракать, здесь случилась неприятность.

Томас надменно вскинул брови.

– И что же? – поинтересовался он.

Рыцарь указал в сторону отдельной группки слуг, оруженосцев и ратников только что прибывшего рыцаря.

– Только что прибыл сэр Малькольм, – сказал он очень вежливо, – очень могущественный сеньор, исполненный доблести и мужества. Но ваш слуга… или не слуга, но он ваш человек, выдернул его из седла и… ударил о землю. К сожалению, сэр Малькольм сейчас не может подняться, у него переломаны кости, а трое кузнецов стараются извлечь его из погнутых доспехов. Он просил нас потребовать от его имени удовлетворения…

Томас бросил злой взгляд на Олега.

– Так, может, пусть он и требует у того, кто его так?

Рыцарь развел руками.

– Всем видно, это человек неблагородного звания, хотя одет в очень приличные одежды. Видимо, по недоразумению. Или украл где-то у весьма достойного человека. Потому отвечать надлежит вам как рыцарю и его покровителю. Я вижу, вы спешите, сэр, потому мы проведем поединок здесь же. И сейчас.

Он поклонился и отступил, а из группки рыцарей выступил вперед рослый и крепкий мужчина в прекрасных доспехах. Ему подали меч и щит, он осмотрел меч, взмахнул им и нанес перед собой прямой удар, способный расколоть стальной панцирь, тут же без передышки крутнул, как мельница крылья под сильным ветром, молниеносно перебросил в другую руку, тяжелый меч перепорхнул легко и послушно, снова завертел им, уже не столько приноравливаясь к новому оружию, сколько бахвалясь умением.

Томас смотрел очень внимательно, всегда надо смотреть на тех, кто сильнее, а этот крутит мечом так, что стальное лезвие свистит то над землей, грозя перерубить обе ноги, то тут же рассекает воздух на уровне шеи. Среди рыцарей раздались восторженные крики, самый старший из них дважды приложил ладони одна к другой, что явно означало бурные аплодисменты, и сказал с поощряющей усмешкой:

– Великолепно! Просто великолепно.

– Монсеньор, – ответил рыцарь с усмешкой, – думаю, это умеют даже дети. Зато вот это…

Он вытащил из ножен на поясе длинный кинжал, больше похожий на короткий меч, все смотрят с ожиданием, и он начал сразу действовать мечом и кинжалом, очень быстро и настолько сложно, что сверкающая стена стали окружила его со всех сторон, даже двойная стена: кинжал рассечет каждого, кто сумеет пробраться ближе, а меч с легкостью убьет любого на расстоянии двух-трех шагов.

Зрители ахали, восторгались, Томас нахмурился, движения умельца запомнить можно и не стараться, учиться вот так рубить мечами начинают с пажей, оруженосцы уже умеют, а рыцари только оттачивают умение. Когда такой рыцарь перед боем облачается в доспехи, надевает шлем и опускает забрало, становится непобедимым. Во всяком случае, уложит десяток воинов, а то и не один десяток, прежде чем противники догадаются уступить место арбалетчикам.

«Правда, – мелькнула мысль, – в тяжелых рыцарских доспехах ты долго так вот не поработаешь мечом. И сейчас зря расхвастался. Я бывал в настоящих боях, а это не совсем то, что турнирные. Не знаю, может быть, в твоих землях принято сражаться полуголыми, эти приемы годятся больше для таких схваток, когда малейшее прикосновение лезвия оставляет глубокую рану на теле, но чтобы повредить доспехи, все-таки нужны прямые рубящие удары, причем – тяжелые, а не это мухачество».

– Назови свое имя, – потребовал Томас.

– Сэр Теодор, – ответил рыцарь надменно, – владелец земель Астингса и Неерля, барон Высоких Холмов и виконт Желтой Реки.

– Сэр Томас Мальтон из Гисленда, – назвался Томас четко. – Господи, прими душу этого рыцаря с миром, ибо я зол и могу не удержать карающую руку… Аминь.

Он опустил забрало, взял меч и щит, сделал шаг вперед. Сэр Теодор тоже опустил забрало, через узкую щель полыхают лютой злобой глаза. Ростом он чуть ниже, зато с длинными руками и бочкообразным туловищем на коротких толстых ногах, такие всегда устойчивы в бою, их почти невозможно сбить на землю. И меч длиннее, и щит шире, хотя двигает им с такой легкостью, словно это щепочка.

– Сэр Теодор, – сказал Томас, – вы еще можете отказаться. Я в самом деле зол, ибо очень спешу и не люблю, когда меня задерживают по разным пустякам.

Из-за опущенного забрала глухо проревело:

– У меня не было к вам неприязни, сэр. Но вы дважды ухитрились оскорбить меня. Теперь не жалуйтесь!

– Мне вовсе не хочется вас убивать, – объяснил Томас. – Но я зол…

– Это я слышал, – прорычал рыцарь. – Но теперь и я зол. Сейчас от вас, любезный сэр, останется куча железок, которые возьмет разве что деревенский кузнец на подковы.

Томас вздохнул.

– Сэр, вы невыносимо грубы. И скучны мне.

Он обнажил меч. Красивый меч, видно сразу, синеватое лезвие посредине испещрено мелким узором, искусно сделанный эфес в виде львиной головы закрывает кисть полностью, пальцы не скользят по рукояти, что покрыта чем-то вроде рыбьей кожи, в то же время чувствуется надежность и мощь.

Еще одна голова льва с вставленными в глаза рубинами украшает навершие рукояти, великолепный меч. Остается надеяться, что так же хорош и клинок.

Сэр Теодор встал перед ним, щит закрывает левую сторону груди, меч начал подниматься для удара сверху, но это слишком просто, явно последует удар наискось, а то и вовсе по горизонтали в область пояса, даже коленей…

– Ге! – вскрикнул Теодор.

Вопль был такой мощный и неожиданный, что Томас на миг оторопел, а Теодор уже ринулся в атаку. Едва ли не чудом удалось принять удар его меча на щит, а ответным Томас поразил Теодора в голову. Удар не силен, однако на первых минутах схватки такие не пропускают, Теодор пошатнулся и на несколько мгновений опустил меч и щит.

– Добивай! – кричали со всех сторон кровожадно. – Добивай!

Томас сказал с надменной гордостью:

– Это не враг, а просто дурак.

– Ну и что, – прокричали ему. – Добивай и дурака!

– Тогда всех вас нужно перебить, – ответил Томас. – Господь велит быть милосердным к убогим…

Теодор взревел, меч блеснул в воздухе, Томас встал в оборонительную стойку, из которой очень легко перейти в контратаку, меч его постоянно грозил Теодору, а тот, вместо того чтобы постараться прийти в себя, бросился в атаку очертя голову.

Чего Томас меньше всего ожидал, так это шквала быстрых и сильных ударов, что обрушились на него со всех сторон. Теодор ухитрялся бить справа и слева, наносил удары в голову, плечи, руки и с такой же легкостью – в ноги, что всегда нелегко для тяжеловооруженного рыцаря. Даже щитом он ухитрялся наносить удары, когда краем, когда всей выпуклой частью.

Томас невольно отступал, страшась больше всего, что под ноги попадется камень или полено, закрывался щитом и мечом, на панцирь принимая только самые легкие удары, все высматривал щель в защите, но Теодор на редкость владеет искусством фехтования, которым многие рыцари бесстыдно пренебрегают. И хотя все удары только рубящие, но из них треть – обманных, за которыми обычно следует тяжелый рубящий, чаще всего неожиданный…

Зрители начали орать что-то презрительное. Томас все отступал и, наконец, ощутил, что более тяжелый противник, который в атаке расходует сил втрое больше, начинает хрипеть и выдыхаться, и движения стали не такие уверенные и быстрые. Томас продолжал пятиться, а потом, не останавливаясь, неожиданно метнулся вперед, с такой силой вскинул щит навстречу падающему мечу Теодора, что вместе с жутким лязгом через узкую щель забрала донесся болезненный вскрик.

– Закончим? – вскрикнул Томас.

Его железный кулак с силой ударил сбоку в шлем Теодора. Голова мотнулась, будто лягнул конь. Мгновение рыцарь стоял неподвижно, Томас уже собирался добавить, но сэр Теодор качнулся назад и грохнулся, не сгибая ног, навзничь во всю длину. Руки красиво разметал в стороны, меч и щит выскользнули из рук, как большие скользкие рыбины.

Томас поставил ногу на грудь, демонстрируя полную и окончательную победу, выразительно пощупал рукоять мизерикордии.

Зрители в ожидании умолкли, а он сказал холодно:

– Отнесите дурака в таверну. Пусть выпьет, а потом проспится. Завтра он на это посмотрит иначе.

Рыцари и оруженосцы молчали, а когда Томас провел по ним холодным взглядом, исполненным презрения, все опускали глаза. Олег, затаенно улыбаясь, подвел коней. Томас вскочил в седло, красиво выпрямился и направил коня в сторону ворот.

Когда выехали на дорогу, Олег сказал с некоторым удивлением:

– А что ж ты насчет того, что убьешь, убьешь?.. Не сдержал слова! А еще рыцарь!

Томас буркнул:

– Помалкивай, а то и тебя пришибу. Мое милосердие кончилось на том дураке, хотя дрался он, признаю, просто великолепно.

– Но не убил, – напомнил Олег. – Хотя предупредил!

– А зачем? – переспросил Томас. – Мы все – братья, как говорит Христос. Во всяком случае, братья по оружию.

– А Каин разве не братом Авелю был?

– То было давно, – коротко ответил Томас.

Глава 16

Дорога становилась все оживленнее, то и дело встречались торговые караваны, а по обе стороны тракта все чаще зеленели сады и поля, на лугах тучные стада коров, озера заполнены утками и гусями, домики крестьян выглядят добротными, ухоженными.

Миновали еще два города, дорога стала шире, прямее, устремилась в долину, где среди отрогов невысоких гор расположилась новая столица Эссекса. Городская стена, к удивлению Томаса, оказалась простой деревянной. Обычный частокол с башенками через каждые сотню шагов, даже над воротами в город с обеих сторон по деревянной башне.

– У нас такими частоколами, – сказал Томас пренебрежительно, – крестьяне деревни огораживают! От волков.

– Король Гаконд месяц назад переехал сюда, – сообщил Олег. – И объявил столицей этот Кастл. А прежняя столица обнесена высокой стеной из толстых каменных глыб.

Томас удивился.

– Но… зачем? Если тот город был укреплен лучше?

– Тот слишком близко к границе, – объяснил Олег. – Во-вторых, здесь большинство караванных путей. Так что каменная стена будет, не волнуйся. Причем без всяких усилий, без надрыва. Город быстро богатеет… Совсем недавно здесь только кабаны топтали высокую траву…

Томас фыркнул, «совсем недавно» у отшельника может означать и неделю тому, и сто лет, и тысячу.

Встречные поглядывали на них с интересом, такие могучие воины на прекрасных конях встречаются не часто. Смирные крестьянские лошадки, что тащат повозки по обе стороны дороги, не идут ни в какое сравнение с рыцарскими конями, а эти двое вообще восседают даже не на конях, а на демонах, принявших облик коней: глаза огненные, страшно храпят, потряхивают красными, как пламя ада, длинными гривами, а копыта их ну никак не меньше, чем тарелка для супа.

Стражи на воротах получили по монетке за въезд, Томас перехватил их заинтересованные взгляды, но никто не спросил, кто и зачем. Если рыцарь, то, понятно, на турнир.

Город, как сразу заметил Томас, гудит, как встревоженный улей. С одной стороны, нашествие рыцарей, а с каждым прибывает многочисленный отряд оруженосцев, пажей и слуг – приносит волнения и тревоги, кого-то буйные рыцари могут избить или покалечить, каких-то женщин наверняка изнасилуют, но, с другой стороны, такое обилие богатых гостей приносит прибыль не только владельцам гостиниц и трактиров, но и всем, кто поставляет в эти трактиры еду, посуду, кто принимает и обслуживает прибывших. После каждого крупного турнира любой город, при котором он проводился, чувствовал, насколько потяжелела его казна.

– Некстати, – сказал Томас досадливо, – только дурацкого турнира не хватало!

Олег изумился.

– Турнира? Дурацкого?.. От рыцаря ли слышу?

– Да пошел ты, – огрызнулся Томас. – Королю будет не до меня с этим турниром.

– Дык прими участие, – сказал Олег, – выиграй первый приз, добудь славу лучшего бойца, твое слово станет намного весомее. Да, король запретил турнир, но он все-таки будет?.. А с победителем, знаешь ли, считаются и те, кто их не любит.

Томас помотал головой.

– Нет, – отрезал он. – Те, кто воевал по-настоящему, кто терял друзей в бою, кто нес раненых и умирающих через раскаленные пески, редко дерутся в этих… турнирах. Это несерьезно. Нет, надо как-то добиться аудиенции у короля еще до турнира. А то, когда начнет расправу с нарушителями королевского приказа, я не пробьюсь к трону.

Олег указал на высокое здание, скромно отступившее в глубь двора. От нескромных взоров оно отгородилось высокими густыми деревьями.

– Вот неплохая гостиница.

Томас посмотрел с подозрением.

– Гостиница?

– Точно, – заверил Олег.

– На гостиницу не похожа, – сказал Томас с сомнением.

– А здесь для приличных людей, – объяснил Олег.

Они подъехали к воротам, Олег взялся за медный молоток и трижды опустил на медную же пластину. Выждал и ударил еще два раза. Томас смотрел с сомнением.

– А ты откуда знаешь?

– Чутье, – объяснил Олег скромно.

Томас вздохнул.

– Где тебя только не носило. Но как в приличную гостиницу попал, не понимаю.

В дверце открылось окошко, мелькнуло бородатое лицо. Хриплый голос спросил, чего надо. Олег объяснил, что они от купца такого-то. Дверца захлопнулась, загремели засовы. Томас ждал, что откроют дверцу, но для них распахнули ворота. Удивляясь, но помалкивая, Томас тронул коня, медленно въехали во двор.

Бородач закрыл ворота, снова загремели засовы. Дорожка петляла между деревьями, оттуда навстречу гостям спешил толстенький ухоженный человек. Увидев гостей, он всмотрелся, всплеснул руками, розовое лицо расплылось в изумленно-умильной улыбке.

– Господи, торговый человек ибн Олег! Счастливы вас видеть!

Олег неспешно покинул седло, бросил ему поводья. Розовый человек ловко поймал их, Олег промолвил отстраненно, словно погруженный в сложные дела коммерции:

– Мы ненадолго.

– Сколько скажете, – ответил розовый человечек угодливо. – Позвольте проводить вас в ваши покои… За коней не беспокойтесь, я нанял в ваше отсутствие двух лучших в городе конюхов! Вашего слугу тоже поселим от вас поблизости… где-нибудь поближе к кухне. Прошу вас, господин, осчастливьте нас своим посещением после такого долгого отсутствия!

Обалдевший Томас шел позади всех, бородач уже принял у него коня, Олег идет впереди, а толстячок забегает то справа, то слева, кланяется угодливо и что-то рассказывает, рассказывает, похожий на торопливо отчитывающегося за время отсутствия грозного хозяина вороватого управителя.

А он, Томас Мальтон из Гисленда, уже почти побывавший королем, в понимании этого управителя – слуга почтенного торговца ибн Олега? Ну и шутки у Создателя!

Дорожка прихотливо петляла между деревьями. Потом пошли розовые кусты, наконец, открылось вымощенное пространство, в центре которого возвышается ухоженный трехповерховый дом. Во всем чувствуется добротность, домовитость, управитель забежал вперед, Олег двигается так, словно перед ним и должны открывать угодливо двери, Томас помалкивал, хотя рыцарская гордость бурлила и распирала грудь праведным гневом.

Когда их провели наверх, Олег на ходу коротко распорядился, чтобы «слугу» тоже пропустили с ним, Томас ахнул, обнаружив самые роскошные покои, которые мог только представить: никакие королевские покои ни в какое сравнение, разве что у Мелик-шаха настолько изысканные и роскошные, но Олег и здесь вел себя, как дикарь: на ходу сбрасывал одежду и расшвыривал ее, нимало не заботясь, куда упадет, стащил сапоги и рухнул на дивное роскошное ложе.

– Ух, – сказал он удовлетворенно. – Хорошо… Поесть принесут сюда, не скули.

Набычившись, Томас рассматривал развалившегося на спине наглого язычника. Тот ответил откровенной бесстыдной улыбкой.

– Это ты, – спросил Томас с недоверием, – торговый человек? Ибн… как тебя?

Олег фыркнул:

– Уже имя мое подзабыл?.. Не дуйся, сбрасывай доспехи. Переведем дух, подумаем, как попасть к королю. Я сказал, что поесть принесут сюда?

– Сказал, – ответил Томас раздраженно. – А ножками-ножками не хочешь потрудиться, спуститься в трапезную?

– Здесь нет трапезной, – объяснил Олег равнодушно. – Разве что для слуг, только они обедают сообща. Да и то не все. А постояльцам подают прямо к постелям.

– Ну ты и свинья! – сказал Томас искренне.

– Ты это говорил, – напомнил Олег. – Что делать, есть гостиницы для общего люда, есть… для тех, кто может заплатить.

Томас спросил с подозрением:

– Это ты можешь заплатить? Что-то я не увидел при тебе запаса золотых монет!

– А мне и ни к чему, – ответил Олег. Он зевнул. – Мне и в долг поверят. Эта гостиница для особых клиентов. Я – особый.

– А я – слуга, – заметил Томас с сарказмом.

Олег отмахнулся, зевнул еще шире.

– Да что там. Ну, обознался мужик. В прошлый раз я приезжал со свитой, где ниже графа ни одного… У слуг доспехи и плащи лучше, чем у здешних королей… ты раздевайся, раздевайся! Или девок кликнуть, чтобы помогли?

Томас снял и поставил на широкий подоконник шлем, отстегнул и снял половинки панциря.

– Нет уж, – сказал он решительно, – догадываюсь, что здесь за девки, язычник непристойный! Спасибо, что сразу не позвал.

– Они прям ломились, – сообщил Олег радушно, – все хотели услужить, помочь, а я им так и сказал, что ты женатый, потому не сможешь, увы, на тебе такое заклятие…

Томас сказал уязвленно:

– Никакого заклятия на мне нет! Я ж сказал, христианин имеет свободу воли, но хороший христианин борется с искушениями, в этом обретая гордость и величие духа. Я могу, но не стану.

– Точно? – переспросил Олег серьезно.

– А вот не стану, – повторил Томас гордо. – Ты не знаешь, что, воздержавшись от соблазна, можно больше получить счастья, чем… Эх, да что ты понимаешь, язычник! Что коза, что корова, что язычник – понятия у вас одинаковые…

В дверь деликатно постучали. Олег подал голос, вошла молодая женщина, цветущая и налитая зрелой красотой, поклонилась и сообщила ровным голосом, что ванна с горячей водой наполнена. Олег сделал вялый жест:

– Томас, иди. А мне надо перемолвиться с управителем. Помойся как следует, а то от тебя, как от всех трех коней, прет.

– А от тебя, – обиделся Томас, – как от козла!

Женщина и бровью не повела, услышав, как слуга разговаривает с господином, Томас ощутил, что в этой гостинице привыкли к странностям гостей, да и гости, судя по Олегу, здесь останавливаются очень необычные.

Дверь за ними уже закрывалась, когда услышал вдогонку:

– Отскоблите его хорошенько!.. Он полгода не мылся.

Олег успел быстро помыться, сменил одежду и отдал ряд распоряжений управляющему и слугам, когда распахнулась дверь, в облаке нежных ароматов вошел, шлепая босыми ногами, обнаженный до пояса Томас. Мокрые волосы торчат, как петуший гребень, чресла туго обтягивает широкое толстое полотенце.

– Ну ты и гад, – сказал он с гневом. – Почему не предупредил, что мне самому не позволят и пальцем до себя дотронуться?

– А что, – удивился Олег, – плохо отмыли?

– Три женщины, – сказал Томас обвиняюще. – У тебя есть совесть?

– Есть, – ответил Олег, – могу занять. Сколько надо?

– Свинья!

– От кабана слышу, – отпарировал Олег. – Хорошо отскоблили, я же вижу, чего жалуешься?

Томас сказал яростно:

– Представляю, какие видения меня посетят ночью!

Олег спросил с интересом:

– А ты в самом деле воздержался?

– Представь себе, – отрезал Томас с усталой гордостью, но Олег уловил в голосе рыцаря сильнейшее сожаление. – Я был стоек, аки… адамант. Да какой там адамант, все адаманты рассыпались бы, если бы их так чесали, гладили и терли! Это что, в самом деле гостиница?.. Это просто я даже не знаю что… И тебя здесь знают? Как знатного торговца?

Олег вяло отмахнулся.

– Да вообще-то этот дом принадлежит мне, но даже управитель не знает… Как и еще кое-что в городе. Было больше, но ты же знаешь, эти постоянные войны, то да се… Словом, я послал сказать, что завтра мы должны быть представлены королю.

Голова Томаса шла кругом, он воскликнул:

– И гостиница твоя?.. И эти женщины… И… а как попадем в королевский дворец?

Олег отмахнулся с небрежностью знатного сеньора.

– Оставь мелочи слугам. Думай лучше, что скажешь. Там уже ты будешь знатным рыцарем. Не скрывай, что тебя избрали было королем, но потом передумали. Все равно это со временем сюда докатится, а так ты сразу преподнесешь свою лживую версию. Попробуем ее закрепить.

Томас спросил с подозрением:

– Это какую же?

– Ну, что знатные сеньоры на воинском совете выдвинули тебя в короли, но ты вместо того, чтобы сразу сесть на трон, сперва по долгу рыцарства отлучился спасать свою женщину. А когда вернулся, рыцари сказали, что им нужен не рыцарь на троне, а король-хозяйственник.

– И где же лживость? – спросил Томас настороженно.

– Да кто поверит? – спросил Олег трезво. – Слишком красиво. Кто ж откажется сразу плюхнуться на трон и покрепче угнездить там зад? А женщины… не одна, так другая, все одинаковые. Так что изложи сперва эту лживую версию, этого достаточно.

– А ты? – поинтересовался Томас. – Будешь моим слугой?

– Мечтай, мечтай, – ответил Олег безмятежно. – Я буду… гм… кем же на этот раз… да что придумывать, торговым человеком быть совсем неплохо. Это человек грядущего завтра.

Глава 17

Король Гаконд сидел на троне прямо и надменно, откинувшись на спинку и положив руки на широкие подлокотники. Пальцы у него, как сразу заметил Томас, привыкшие держать оружие, будь это рукоять меча или топора, древко пики или копья. Крупный, золотая корона на седых волосах, пурпурная мантия ниспадает с плеч, открытое лицо и ясный взгляд. Глаза усталые, под ними мешки в три яруса, а сверху нависают снежно-белые кустистые брови, взгляд пытливый, лицо человека, который всегда живо принимает все, что происходит вокруг. За спиной Гаконда по обе стороны высокой спинки духовник и грузный человек в мантии с золотой цепью на шее. Трон, как водится, на возвышении, к нему ведут три ступеньки, покрытые красной дорожкой, что идет через весь зал к дверям. Придворные и гости почтительно внимают под стенами. Освободив середину зала для приема послов, знатных гостей.

Томас в великолепных доспехах и в новеньком плаще с эмблемой креста на спине стоял среди гостей, Олег протолкался к нему и встал рядом. Лицо довольное, словно ухитрился зажать в тесном коридоре сочную служанку и задрать ей подол.

– Как тебе здесь? – шепнул он.

– Не хвались, – ответил Томас угрюмо. – Зато здесь больше знатных рыцарей. И вообще здесь епископ, здесь присутствие Святого Духа, а у тебя там один вертеп.

– Зато какой, – ответил Олег и подмигнул.

Томас с надменностью отвернулся. Церемониймейстер представил королю прибывших в его владения герцога Колонелиуса и его брата Ундина, те церемонно раскланивались, король говорил дежурные любезности, Томас гадал, когда же представят его и как начинать разговор, что он готов поступить на службу королю, если ему выделят какое-нибудь захудалое поместье, дохода с которого будет хватать на содержание его боевого коня и найма хотя бы десятка воинов для охраны владений от разбойников.

Расталкивая толпу, к трону ломился человек в запыленной одежде королевского посыльного. Затихли веселые голоса, фанфары испустили пару фальшивых нот и умолкли. Король прервал себя на полуслове, в наступившей тишине Томас услышал, как человек с золотой цепью сказал тревожно:

– Ох, не люблю это… Только-только начинаем радоваться жизни…

– Не каркай, – оборвал король.

Ближе к трону перед посланцем начали расступаться, он почти подбежал, рухнул на одно колено и торопливо вытащил из-за пазухи свернутый в трубочку свиток.

– От кого? – бросил король.

– Барон Рэд Лайк прислал весть, – ответил посланец почтительно.

Человек с золотой цепью взял из руки короля свиток, всмотрелся в сургучные печати, сам в свою очередь поднял над плечом раскрытую ладонь, сзади аккуратно вложили в требовательно растопыренные пальцы маленькие серебряные ножнички. Человек с золотой цепью срезал печать, подал королю. Тот развернул, несколько мгновений всматривался в текст, Олег сразу понял, что неграмотный, тем же величественным жестом снова передал обратно.

– Читайте, сэр Ольстер.

– Благодарю за честь, ваше величество!

Олег видел, как бледнеет лицо сэра Ольстера, брови сперва приподнялись, затем сшиблись на переносице. Глаза все быстрее дергаются в глубоких пещерах, затем взгляд скакнул по прочитанному, из груди вырвался тяжелый вздох.

– Ну? – спросил король.

– Послание от барона, – ответил сэр Ольстер, хотя об этом сказал еще посланец. Видно было, что говорить ему очень трудно. – Очень срочное!

– Читай, – велел король.

– «Ваше величество, – начал читать Ольстер, запинаясь на длинных словах, – осмелюсь снова напомнить про Адово Урочище. Три дня тому оттуда донесся дикий вой, затем затряслась земля. Из адовых бездн выплеснулся столб горящей крови, что явно достиг небес. Аббат Васнеций пошел туда со всем клиром, стремясь облегчить участь мучеников, ибо это их кровь давят с такой силой… Но небеса не приняли кровь, обрушилась обратно и смыла в адское ущелье преподобного Васнеция с тремя монахами. Спаслись двое, но они в полубезумном состоянии, весь день трясутся и лежат в часовне, распростершись на каменных плитах, не могут рассказать, что увидели, заглянув за край… Но в окрестных селах начался падеж скота, а из лесов начали выходить волки невиданных размеров. Они врываются в дома среди бела дня, хватают людей и рвут на части. Сейчас волчьи стаи окружили мой замок. Ваше величество, я со своим малым войском ничего не в силах сделать. Если не прибудет помощь, я с дружиной прорвусь через их кольцо и, оставив замок, перевезу всю семью к графу Фардию, своему родственнику, что в королевстве Нортумбия».

– Предатель, – прорычал король.

– Ваше величество, – напомнил сэр Ольстер, – разве он трусил в битве при Флешбахе? Его отряд принял удар рыцарей графа Родентальского, уцелело всего трое, но никто не отступил, и сам Рэд Лайк, израненный, продолжал сражаться, не отступая ни на шаг. Но сейчас…

– Ладно, – бросил король раздраженно, – сам знаю. Но настоящий рыцарь должен не трусить и перед лицом нечисти.

– Если может сражаться, – возразил сэр Ольстер. – А если нет?

Король опустил голову, долго молчал, в зале никто не шевелился, и, казалось, никто даже не дышал. Наконец король поднял голову, лицо сразу постарело, глаза ввалились, а в голосе прозвучали нотки смертельно усталого человека:

– Не в силах рыцарей сражаться с таким злом. Я буду ждать помощи от церкви!

– В Рим снова посланы люди, – напомнил сэр Ольстер.

Король отмахнулся.

– Знаю. Но пока что и они ничего сделать не могут.

Томас вздрогнул от толчка в бок. Олег прошептал на ухо:

– Выбираемся. Сейчас не время лезть к королю. Ситуация изменилась, нужно обдумать.

Томас прошипел:

– Мы же совсем рядом!

– И что? – холодно сказал Олег. – Пойдем-пойдем. Как в этот раз пришли, так и завтра придем.

Перед ними расступались охотно, меньше народу в зале – больше внимания достанется им самим.

На обратном пути Томас кипел, как большой котел на огромном костре. На него, такого красивого и статного, заглядывались молодые женщины и строили глазки, но он люто вперил взгляд перед собой, словно там размахивал дубиной отвратительный демон.

Олег поглядывал на него краем глаза, раздвигал народ, а то рыцарь прет, как бронированный конь, затопчет кого, выбрал самую короткую дорогу к гостинице.

– Почему, – воскликнул наконец Томас, – почему святая церковь смотрит на это спокойно? Вообще смотрит? Это же нам перчатку бросили! Да не под ноги, а прямо в… лицо. Если нельзя бороться с чудовищами копьем и мечом, а также булавой и кинжалом… еще и доброй палицей, усаженной шипами, в Эссексе делают самые прочные, то пусть потрудятся монахи!

Олег долго молчал, задумавшись. Лицо оставалось озабоченным.

– А в самом деле, – проговорил он медленно, – удивляет такая тишина. Когда какую несчастную ведьму поймают, об этом трезвонят по всему королевству, но Адово Урочище – это не мелочь. Почему мы не слыхали? Или ты слыхал, но по беспробудному пьянству забыл?

Томас покачал головой, пропустив обидный и крайне несправедливый выпад про беспробудное пьянство.

– Не слыхал. Правда, не очень внимаю, если не про оружие и новые способы дрессировки ловчих птиц… но все-таки краем уха бы уловил.

– Я бы тоже, – сказал Олег озабоченно. – Хотя, конечно, я тоже изволю совсем другими мыслями… Но все-таки… гм… Видимо, церковь не желает, чтобы панические настроения ширились. И так уже за один этот год пережили два Конца света, а на следующий обещают приход Антихриста… и еще какой-то дряни, забыл.

– Полчища саранчи, – подсказал Томас безучастно.

– Вот-вот, – обрадовался Олег. – Ее самую… Но тебя, как вижу, не пугает?

– Нет, – ответил Томас честно.

– Почему?

– Какая саранча в Британии? – ответил Томас. – Кто такое болтает, тот, кроме сарацинских земель, других не видел. Но вот это Адово Урочище…

Они вернулись в гостиницу, Олег жестом отослал слуг, сразу же лег на ложе, опустил веки, постарался представить себе это образование, вообразить, прочувствовать и в самом деле ощутил сперва жар, а потом леденящий холод, причем лицо и всю кожу опаляло жаром, а лед образовывается внутри, замораживает внутренности. Перед внутренним взором встала огромная котловина, заполненная вечно кипящей лавой. Хуже того, в сгорающем воздухе над лавой время от времени возникают сгущения, комья, их тут же поднимает вверх, однако там остывают и начинают опускаться. Если нет ветра, сгорают в том же адском огне, что их породил, но бывает и так, что ветер относит далеко в сторону. Там эти сгустки либо начинают свою новую жизнь, либо входят в тела людей или зверей, из-за чего те начинают вести себя совсем-совсем иначе, о чем и предупреждает барон Рэд Лайк…

Он вздрогнул, широко раскрыл глаза. Видение четкое, но не раз бывало так, что в реальности оказывалось совсем не так, как рисовало воображение. Томас сидит рядом на скамье, посматривает настороженно, крестится и шепчет молитвы, обалделый вид волхва во время транса не нравится, но в глазах светится отчаянная надежда.

– Плохо дело, – проговорил Олег хриплым голосом.

Томас подал кубок, полный вина до краев, Олег выпил, не отрываясь, щеки порозовели, а хрипота из горла ушла. Даже глаза заблестели. Он швырнул кубок через всю комнату, Томас ожидал звон металла, но кубок перевернулся раз двадцать и, упав на ножку, покачался, но не упал.

– Что увидел?

– Еще не понял, – признался Олег. – Но это такая язва, что народ бежит, бежит… Сама по себе эта язва захватила немало земли, но хуже, что земли обезлюдели. А те деревни, куда заносит гадость оттуда, начинают…

Он умолк, Томас спросил жадно:

– Что они делают?

Олег вяло пожал плечами.

– Скажем так, для начала отвергают Христа. Это чтоб тебе было понятнее. А вообще-то попросту теряют человеческий облик. Сперва фигурально, то есть нарушены все заповеди и совершены все семь грехов больших и сотня маленьких, а потом и в буквальном, то есть постепенно обрастают шерстью, опускаются на четвереньки и убегают в лес. Но хорошо бы козами или коровами, а то все больше волками, медведями, хищными птахами невиданной величины…

Томас сжимал и разжимал кулаки. Зубы скрежетали, он сам чувствовал, как глаза мечут молнии, а те короткими сполохами озаряют стены. Олег хлопнул в ладоши, вошла милая девушка и, не поднимая глаз, обошла комнату и везде зажгла свечи. Возле Томаса остановилась на мгновение, но он не протянул руку, не ухватил и не усадил на колени, и она быстро пошла к двери. Олег сидел в глубоком раздумье, голову устроил на кулаке, глаза исподлобья буравили стену. Устрашенный Томас видел, как там начинает дымиться.

– Олег, – позвал он, Олег вздрогнул и посмотрел на него. Багровые глаза медленно стали зелеными, Томас перевел дыхание и сказал нерешительно: – А что можем сделать мы?

Олег кивнул.

– Я сам только что о таком думал. Сперва нужно выяснить размеры катастрофы. Мне кажется, Адово Урочище захватило слишком уж много земли.

Ночь прошла неспокойно, Томас дергался и бил ногами в стену. Олег сочувствовал молча: рыцарь уже сражается со Злом, как это понимает.

Рано утром уже были на ногах, наскоро позавтракали, а еще через полчаса уже приблизились к воротам королевского дворца, Олег сказал громко:

– К его величеству – доблестный рыцарь Томас Мальтон!

Томас зашипел, как придавленный колесом уж:

– Из Гисленда! Томас Мальтон из Гисленда!

Но калика по невежеству не понял или не обратил внимания, а стражи склонили головы и, взявшись за створки ворот, распахнули перед Томасом и Олегом. Они вошли во внутренний двор, Томас снова обратил внимание, что дворец больше по названию, а пока что это обычный рыцарский замок, суровость которого пытаются скрасить украшениями, лепниной на стенах, фигурами каменных львов у входа.

Начальник дворцовой стражи, массивный гигант в железе, густым басом напомнил, что с оружием чужакам во дворец нельзя, Томас безропотно оставил меч, кинжал и мизерикордию. Олег развел руками, но его никто и не обыскивал, перед ними вновь распахнули двери уже в зал, а оттуда повели длинными переходами через анфиладу.

У последнего зала снова стража, сопровождающий велел подождать, исчез за дверью. Томас прошептал:

– Ты как этого добился?

– Неважно, – ответил Олег равнодушно, – главное, не ударь лицом в грязь.

После томительного ожидания дверь распахнулась, их ввели в большую комнату, богато уставленную, но все же не зал. Томасу очень хотелось оглядеться, как же живут другие монархи, но заставил себя со всем почтительным вниманием смотреть на короля Гаконда. Уже без короны, в теплой вязаной одежде, он напоминал удалившегося от ратных дел сеньора, что посвятил себя книгам и воспитанию пажей. Сидя в глубоком кресле, он ответил небрежным кивком на поклоны Томаса и Олега.

– Нам сообщили, – сказал он звучным голосом, в котором возраст почти не сказывался, – что вы совершили немало славных дел, особенно – при взятии Иерусалима.

Томас поклонился.

– Ваше величество, я первым поднялся на башню Давида, что отметили все короли, возглавлявшие поход…

– Славно, – сказал король, – да, славно… Но что занесло вас в наши края?

– Ваше величество, – ответил Томас и бесстрашно посмотрел ему в глаза, – дело в том, что меня в королевстве на воинском совете избрали королем. Но в день коронации враги похитили мою женщину. Я немедленно отправился за нею, отыскал обидчиков. Со всеми расправился, женщину отбил и привез обратно. Но за это время рыцари собрались еще раз и решили, что им нужен король-хозяйственник. А не король-рыцарь… Возможно, они правы. Потому я, чтобы не возникало столкновений, решил покинуть королевство и поискать себе места в других землях. Если у вас есть такая возможность, я хотел просить вас какой-то клочок земли, чтобы я мог осесть и укрепиться, дабы мог верно служить вам своим мечом…

Король слушал, кивал, внимательные глаза изучали молодого рыцаря с головы до ног, часто задерживали взгляд на взволнованном разрумянившемся лице и блестящих отвагой и доблестью глазах. Олег заметил, что у короля самого посвежело лицо и задорно блеснули глаза, но затем померкли, он откашлялся, но прежде, чем заговорил, Олег сказал быстро:

– Ваше величество, позвольте мне пару слов. Земель свободных, как я понимаю, нет, а вам не захочется урезать владения своих верных сеньоров. Но есть один интересный вариант…

Король кивнул.

– Слушаю внимательно.

– Ваше величество, этот рыцарь отличился при выполнении ряда очень сложных заданий. Я даже не стану их называть, они и секретны сами по себе, так как касались дел государственной важности, да и трудно будет поверить… слишком они невероятны. Это я сказал лишь потому, чтобы вы не выпали из своего кресла…

Гаконд коротко усмехнулся.

– Да-да, говорите.

Олег взглянул на Томаса, тот то принимал небрежный вид, то сжимался, как будто над ним горный великан занес кулак.

– Этот рыцарь просит пожаловать ему в ленное владение земли, которые сейчас обезлюдели из-за Адова Урочища. А также, само собой разумеется, само Адово Урочище. Я слышал, оно расположено в очень живописных краях.

Король в самом деле дернулся, на Томаса взглянул неверяще, потом вздохнул.

– Вы либо безумец, либо… в самом деле способны на большее, чем вся эта масса прибывших на турнир. Вы прибыли, как я понимаю, чтобы переломить копья и добиться признания дам?

В его глазах мелькнули веселые искорки, когда рыцарь и его спутник дружно поморщились. Томас произнес с нескрываемым отвращением:

– Ваше величество, я настоящий рыцарь, не турнирный. Я защищал имя Христа и отвоевывал Гроб Господень от сарацин, мы сражались в знойных песках, срывались с высоких башен, топли в седых океанах… нам ли смешить людей в игрушечных сражениях? Нет, мы прибыли к вашему двору с предложением своих услуг. Если вам изволится пожаловать нам те земли, я отбуду в этот же день.

А Олег посмотрел на короля взглядом равного по возрасту и пониманию человека, сказал мягко:

– Ваше величество, турниры – это несерьезно. Для мальчишек разве что. И хотя на турнирах тоже иногда ломают шеи, но все-таки в них ломают копья лишь те, кто не ломал их в настоящем бою, не защищал короля и Отечество. Девиз моего рыцаря: за короля, веру и Отечество! Для турниров места в нем нет.

Король внимал с таким удовольствием, что даже привстал, а когда Олег закончил, сказал с жаром:

– Побольше бы таких рыцарей!.. Так нет же, я раздаю им угодья во владения, чтобы копили силы на случай, если нападет враг, но они предпочитают растрачивать силы и оружие в этих дурацких схватках!.. В прошлом турнире было убито шестеро знатных рыцарей, а сколько покалечено коней, разбито дорогих доспехов, щитов, сломано мечей, копий? Я не говорю о том, что для того, чтобы собраться в хороших доспехах на турнир, рыцарь вынужден поднимать налоги, обдирать крестьян, а они уходят в леса и начинают разбойничать!

Олег кивнул, добавил, словно невзначай:

– Да и вообще рыцари должны собираться в полном вооружении и в таком количестве… только по приказу короля. А уж никак не по своей прихоти.

Томас видел по лицу короля, что калика попал в самую точку, это короля беспокоит даже больше, чем бедственное положение крестьян из-за турниров, но вслух король после паузы сказал:

– Да, но вернемся к вашему смелому предложению. Должен сказать, что вы единственный, кто решился на такое… А ведь местные сеньоры знают, что земли, захваченные исчадиями Адова Урочища, самые плодородные в нашем королевстве. Удобно расположены, с одной стороны защищены большой и глубокой рекой, она делает гигантскую петлю, охватывая эти земли с трех сторон… с четвертой стороны там труднопроходимые горы…

Он коротко взглянул на Томаса, Олег понял, что король недоговаривает нечто важное, скорее всего – очень опасное, но смолчал, пока все идет так, как и рассчитывал.

– Как велики земли, захваченные слугами дьявола? – спросил Томас.

Король взглянул на его дышащее отвагой лицо, вздохнул.

– Даже… чересчур. Я чувствую к вам, дорогой Томас, неподдельную симпатию и хочу вам предложить… отказаться от этой затеи. Мне жаль будет потерять такого рыцаря, столь верно понимающего нужды королевства! Это я о вашем отношении к турнирам. Давайте-ка я лучше дам вам совсем малый участок… попрошу своего кузена, герцога Дюванваля поступиться клочком земли, зато у вас будет безопасное ленное владение. Я приближу вас к себе, вы займете при дворе достойное положение. Я вижу, что смогу полагаться на вас…

Томас с достоинством поклонился.

– Ваше величество, я еще полон сил, чтобы добывать земли мечом.

Король вздохнул.

– Доблестный рыцарь, должен сказать, что мне будет очень жаль вас потерять. В вас горит такой чистый огонь!.. Земля вокруг Адова Урочища не заселена, хотя там и почва хороша для посевов, реки и озера для ловли рыбы, леса для охоты, а сам край отличается ровным климатом. Почему там никто не селится… думаю, знаете.

Томас с достоинством поклонился.

– Знаю, ваше величество. И потому, радея для вящей славы Господа, а также Британии – Боже, храни королеву! – прошу лучше дать мне ту землю. Рыцарю надлежит завоевывать, а получать из рук государя готовое может только в старости, когда рука не удержит меч!

Глава 18

Он гордо выпрямился и обвел короля и Олега ясным взором праведника. Король посмотрел на подвижника долгим взглядом, вздохнул, на чело набежала тень, затем лицо стало сухим и деловым. Он прошел к дальнему столу, Томас и Олег подошли, повинуясь властному кивку.

На столе рулон из хорошо выделанного пергамента, король взмахом развернул, прижал загибающиеся края кинжалом и подсвечником. Томас сразу понял, что это карта, но как ни всматривался, долго не мог уловить знакомые очертания, все картографы рисуют по-своему. Король ткнул пальцем в закрашенную черным довольно большую область.

– Вот!.. По легендам, что дошли еще от пиктов и бриттов, там прекрасные леса и богатые рудники с медью, железом и даже золотом. Может быть, даже олово есть, которого уже в других областях не осталось.

По спине Томаса пробежал холодок, он поежился, сказал с осторожностью:

– По легендам пиктов, мы стоим прямо на логове драконов и россыпи золотых самородков размером с конскую голову. И все дороги вымощены этими самородками.

Король поморщился.

– Легенды легендами, но сейчас в тех местах… смотрите внимательнее, что-то происходит. Сперва оттуда перестали поступать подати, а посланные отряды сгинули без вести. Посылали людей и другие лорды, граф Коллонтай отправил три отряда, а потом целое войско, не мог терпеть, чтобы у него под боком творилось что-то непонятное…

– А что за непонятное? Помимо Адова Урочища?

Король закусил губу, в глазах сверкнул гнев.

– Если бы только разбойники, кто их назвал бы непонятным?.. Что-то очень злое, сэр Томас. Очень нехорошее колдовство. И очень сильное. Настолько сильное, что мои священники в один голос твердят о пришествии Антихриста и близком конце света.

– Ого, – сказал Томас невольно. Он огляделся по сторонам, словно черпая уверенность в реальности толстых стен и развешанного поверх ковров и гобеленов оружия, снова обратил взор на карту. – Если там Антихрист, то чего торчит на месте?

– Может быть, – предположил король, – собирает рать?

Томас кивнул, в самом деле, ни один герой не в состоянии действовать без войска или хотя бы могучего отряда. Это в легендах пиктов Беовульф в одиночку побивает дракона, а в реальности только нападением со всех сторон удается поразить могучее чудовище.

Олег внимательно всматривался в карту.

– Адово Урочище примерно вот здесь, – сказал он и потыкал пальцем, – а вся область… под влиянием, так сказать?

Король кивнул.

– Если верить всем, кто прошел те земли хотя бы по краешку, она вся кишит жуткими демонами, созданиями ада, огненными драконами, черными летучими мышами размером с коров, выпрыгивающими из-под земли волками и вообще всем, что может пригрезиться после сильной пьянки.

– А что на самом деле? – спросил Томас.

Король сказал раздраженно:

– Никто не знает. Может быть, там просто разбойники. Большой отряд, который перехватывает всех на своих землях. Если так, то с ними можно говорить. Я дарую вожаку звание барона, пожалую земли, которые он и так захватил, а взамен принесет мне клятву оммажа. Словом, как обычно…

Томас надулся, в Британии уже давно не захватывают так земли. Последние массовые захваты были при вторжении Вильгельма Завоевателя, а теперь уже давно земли и замки переходят от отца к сыну, от сына – к внуку. И основатели рода считаются уже не разбойниками, а… рыцарями того времени.

Король водил пальцем уже не по пятну, а по его краям, с легкостью пересекал реки, горы, леса.

– Здесь владения графа Черча, – повторил он, – а вот тут выходит лес, что принадлежит барону де Грассиану. С той стороны земли барона Рэд Лайка, ему пришлось хуже всего…

– Что случилось?

– Почти половина его земель поглощена этой Язвой Дьявола, – пояснил король. – К счастью для Рэд Лайка, отец оставил ему самые большие владения в этих краях. Кое-как ютится на оставшейся половине, в ярости, что его люди исчезают. Хуже того, пятно расширяется…

Томас насторожился.

– Все-таки Антихрист начинает поход?

– Вряд ли, – ответил король. – Скорее всего к нему прибывают силы и уже не умещаются на захваченном плацдарме.

Томас вспомнил Олега, поинтересовался:

– А как насчет церкви? Она что-то делает?

Король кивнул.

– Наш архиепископ уже попросил о помощи братьев из монастыря Святого Бенедикта, а также Святого Игнатия и Святого Йоргена. Откликнулись еще несколько монастырей, их монахи уже прибыли на границы Язвы Дьявола. Все они поспешили сообщить, что сдерживают дальнейшее продвижение сил Сатаны…

– А как насчет перейти в наступление?

Король устало отмахнулся.

– Я сказал, что Язва медленно расширяется?

– Понятно, – ответил Томас. – А монахи доказывают, что, если бы не они, Язва захватила бы весь мир?

– Примерно так, – ответил король с недоброй улыбкой. – Даже церковь хочет хоть что-то, да урвать. Все же верю, что монахи в какой-то мере Язву сдерживают. Так что если решишься принять те земли, то с монахами постарайся найти общий язык.

Томас снова вспомнил Олега, поморщился, какой там общий язык, язычник все испортит, но король смотрит требовательно, и он сказал деревянным голосом:

– Ваше величество, я бы и так… но ежели вы жалуете мне все те земли, которые сейчас под Язвой, то я с удвоенным рвением начну готовиться к походу. Только подготовьте королевский указ, чтоб с вашей подписью и печатями. Не за себя пекусь, но с бумагой смогу привлечь из безземельных рыцарей, им в свою очередь пожалую участки уже своей земли под поместья. Благо земли это проклятое Урочище захватило очень обширные.

Король смотрел на него испытующе.

– Бумагу составят уже сегодня, – пообещал он. – Ко всему еще вы лично и все ваши земли, сэр Томас, на сто лет освобождены от всех налогов и сборов. Кроме того, лично вам будет пожаловано право: не вставать в присутствии короля, не снимать шляпу, ковыряться в носу и называть меня по имени. Это не будет распространяться на ваших потомков.

Томас поклонился.

– Польщен, ваше величество.

Король неожиданно улыбнулся.

– Вы крестоносец, сэр Томас, воевали в Палестине, для вас эти знаки ничего не значат, но для тех, кто трется у моего двора, это очень много. И ценить вас будут выше.

Олег склонился над картой, лицо озадаченное, потыкал пальцем.

– А здесь тоже оно… Урочище?

Король покачал головой, обвел рукой по карте почти правильный круг.

– Нет, здесь цепь холмов, а через них почему-то не перевалили… Хотя с той стороны деревни уже опустели. Народ бежит, сеньор ибн Олег! А с этой стороны, вот здесь и здесь, захвачено Язвой. Сейчас она замерла, не распространяется, но, как считают мои священники, это ненадолго. Так уж получилось, что с севера и северо-востока, как я уже говорил, широкая река, ее не одолеть… во всяком случае, с ходу, как Язва катила по равнине, с юга и востока еще одна, смотри, как она делает широкую петлю, тем самым остановив распространение этой гнили… А на западе горный кряж. Небольшой, но цепь тянется довольно далеко, тоже преграда для Язвы…

Томас всматривался в захваченную Язвой местность, сердце сжималось от негодования, кровь стучит в висках. Судя по расположению, там когда-то была цветущая долина с полями и садами, заливными лугами, ручьями и мелкими речушками, в которых кишела рыба. А сейчас там ужасающее болото, что гнилостными испарениями отравляет мир. Даже если Язва на самом деле осталась бы в этих пределах, все равно она вызов Господу, сотворившему прекрасный мир.

Король сказал задумчиво:

– В Язве что-то происходит. Через реку перелетает все больше ночных тварей, крестьяне с заходом солнца закрываются в домах, запирают двери и окна, прячут скот. В лесах появились странные волки, очень крупные, режут не только скот, но даже днем врываются в села. Мои священники говорят, что Язва набирает сил, чтобы однажды затопить грязью реку и перейти на другую сторону.

Томас спросил, стараясь, чтобы голос звучал мужественно:

– Ваше величество, это и будут мои владения?

Король замялся, даже глаза на миг отвел, но пересилил себя и прямо посмотрел молодому рыцарю в глаза.

– Да. Там нет клочка, которого не захватила бы Язва… мои священники зовут ее Тьмой, однако же если вам удастся как-то одолеть, то у вас не будет лучшего владения во всей Британии!.. Смотрите, по размерам почти равно иному королевству, защищено реками и горами, и земли там были самые лучшие.

Томас отошел от стола, поклонился. Вид у него был твердый и торжественный.

– Ваше величество, не будем отнимать у вас драгоценного времени. Мы пойдем готовиться к отъезду. И как только указ будет готов – выступим в самое сердце Зла!

За ночь народу в городе, казалось, удвоилось, а за то время, что они провели в королевском дворце, утроилось. Хотя рыцари, возможно, ночью и не приезжали, зато горожане высыпали на улицы все: торговцы, столяры и плотники, оружейники, кузнецы, даже каменщики предлагали свои услуги, хотя они на турнире совсем ни к чему, зато плотников набирают даже из соседних сел, те далеко за городом спешно сколачивают многоярусные помосты для зрителей. Из города к распахнутым воротам тянутся тяжело нагруженные телеги с бревнами и досками, везут туда шатры и палатки, туда же спешно перебираются торговцы разной мелочью.

Олег поглядывал с интересом, коротко заметил:

– А власть короля не совсем… гм… восточная.

– Зато меньше вреда, – огрызнулся Томас, – если король дурак.

– Да, – согласился Олег, – везде пятьдесят на пятьдесят.

Томас не понял, но спорить не стал, шел впереди по узкой улочке, расталкивая тесную толпу. Иногда попадались конные рыцари, почти у всех в руках копья тыльной стороной в специальной выемке в стремени, длинные и толстые, со специальным раструбом для руки, особые копья для таранного удара.

Олег тоже внимательно рассматривал этих конных воинов. Для Томаса такие копья вполне привычные, хотя вошли в употребление совсем недавно. Доселе были намного легче, что можно бить сверху, держа над головой, бить из-под руки снизу, даже бросать, как дротик, но сейчас рыцари всюду принимают на вооружение это тяжелое копье, все предыдущие рядом с ним еще не копья, а пики или дротики.

Освоивших новое оружие рыцарей пока немного, однако их небольшой отряд с легкостью пробьет брешь в любом войске на всю его длину, сомнет и втопчет в землю лобовым ударом, затем развернется и снова пронесется, как стадо кабанов по пшеничному полю. Иные времена, иное вооружение. Иная воинская тактика. Но главное не то, что иные времена, а что новое время. Когда не бесконечное повторение одного и того же – как же надоело и вгоняет в тоску! – а в самом деле видна заря нового мира… даже в этом.

Они вернулись в гостиницу, Томас не возжелал идти в роскошные покои, расслабляет, отправился в конюшню, осмотрел коней, стойла, придирчиво пропустил между пальцами ячмень, любуясь крупными янтарными зернами, затем зашел к кузнецу и поговорил о новом способе перековки коней, а с оружейником поделился опытом заточки мечей из дамасской стали.

Олег поднялся на самый верх, там, на крыше, особая площадка, как на башне, удобно рассматривать город с высоты. Для европейских зданий такая архитектура непривычна, но вернувшиеся из Святых Земель, где все дома с плоскими крышами, не видят ничего удивительного.

Город бурлит, заполнены уже не только гостиницы и постоялые дворы, но и все сараи, амбары, а многие будущие участники жарких схваток разбили шатры за городской чертой. Им туда возят еду, а часть торговцев уже поставили там временные лавки. Малые турниры, которые устраивают через каждые пару недель, длятся по два дня, средние – по четыре, но крупные, на которые приезжают из дальних стран, нелепо втискивать в такие сроки, они длятся не меньше недели. К примеру, знаменитый Марлезонский турнир длился полмесяца.

На ранних турнирах не могло быть и речи о женщинах, но потом, когда турниры под прессингом церкви начали облагораживаться и обрастать правилами, появились первые зрительницы. Сперва, насколько он помнит, присутствовала жена правителя или дочь. Потом – с подругами, свитой. А вот теперь, говорят, прекрасные дамы – едва ли не главный элемент украшения турнира. За них бьются, за их улыбки готовы умереть, а то и от добычи отказаться, чтобы показать свою щедрость, великодушие, благородство.

– Пятьдесят на пятьдесят, – повторил он. – Везде эти пятьдесят на пятьдесят…

В Европе, напомнил себе, все еще нет постоянных армий. В отличие от того же Востока, где владыки держат стотысячные армии в постоянной боевой готовности, а для походов собирают армии, превышающие миллион воинов. А где нет постоянных армий и нет стандартных методов обучения воинов, там каждый оттачивает свое умение сам.

Оттачивает вот здесь, на турнирах. Сперва турниры были только репетициями будущих сражений, и потому всегда сражались отряд на отряд, а вот сейчас, помимо этого привычного действа, начали вводить еще и одиночные схватки. И хотя им пока еще не придается значения, их ставят в самом начале, для разогрева публики, а кульминация – генеральное сражение двух больших отрядов, однако одиночные поединки важны совсем для другой цели.

В одиночных поединках рыцари оттачивают новые трюки, совершенствуют приемы боя, проверяют снаряжение, исправляют после схваток, тут же подставляют под удары в новых схватках. Если заглядывать в будущее, то не нужно быть даже неграмотной бабкой-гадалкой, чтобы предсказать одиночным поединкам большое будущее. Возможно, они даже затмят грандиозные схватки отрядов, хотя там с каждой стороны могут выступать по несколько сотен рыцарей, и турнир начинает выглядеть настоящим полем битвы.

Он вспомнил обеспокоенного короля. Еще бы правителю не дергаться, когда в опасной близости собираются для турнира рыцари, количество которых в десятки раз превосходит его войско!

Глава 19

В полдень Томаса сразу же пропустили в апартаменты. Король занят, но королевский министр узнал Томаса, попросил подождать, скрылся в королевских покоях. Придворные посматривали на чужака с любопытством, по большей части – с недоброжелательством.

Томас терпеливо ждал, один из рыцарей что-то говорил своим друзьям, те поглядывали на Томаса с насмешливым презрением, посмеивались, мерили его презрительными взглядами. Томас отвернулся, хотя кулаки сами собой начали сжиматься.

Наконец министр вышел, в руках свернутый в трубочку лист. Приятно улыбнулся, Томас ощутил, как на сердце отлегло. Министр подал лист, крест-накрест перевязаный красной шелковой лентой, вдобавок все скреплено королевской печатью.

– Ознакомьтесь, – сказал министр. – Я сам составлял указ. Не думаю, что вкралась ошибка, но все равно…

Томас ответил с вежливым поклоном:

– Не смею сомневаться в вашей компетентности.

– Не в компетентности дело, – отмахнулся министр. – Я всего лишь записал, что велел король. Но его величество выражается порой грубовато, я облек в приличную форму. Все равно прочтите, чтобы потом не было жалоб. Ведь сейчас, как вы понимаете, все легко поправить…

Томас без охоты сорвал печать, принялся с трудом разбирать украшенные завитушками буквы. Придворные, шушукаясь, приближались вроде бы по своим делам, но останавливались и бесцеремонно заглядывали через плечо. Томас дочитал только до половины, пока все правильно, как его грубо толкнули под локоть.

Грузный рыцарь в бархатном камзоле, проходя мимо, сказал брезгливо:

– Откуда они приезжают, эти грязные попрошайки?.. И всякий раз что-то выпрашивают у его величества.

Томас вскипел, но взглянул на министра и, подавив порыв размазать наглеца по стенам, продолжал читать. Второй придворный толкнул его в спину, а третий ухитрился наступить на ногу. Томас сцепил зубы, дочитал, министр с облегчением перевел дух, в глазах его стояло понимание и благодарность рыцарю, что удержался, не ввязался в драку.

– Все в точности, – сказал Томас. – Особо хочу отметить ваш великолепный слог, такой величественный и торжественный! Именно таким и должен составлять документы государственный муж.

Министр воскликнул польщенно:

– Вы мне льстите! Я рад, что нет ошибок. До свидания. Я доложу его величеству о вашей стойкости… даже здесь.

– Я сегодня же отбуду, – сообщил Томас. – До ночи я успею пройти десятка два миль.

– Я доложу его величеству, – повторил министр, Томас ощутил недосказанное, министр тоже рад, что он отправится по делу, а не останется на дурацкий турнир. – Он будет доволен.

Они раскланялись, Томас повернулся и пошел к выходу. Министр проводил его взглядом, слуги отворили перед ним дверь в королевские покои, он исчез. Томас подошел к дверям, но там расположилась группа молодых дворян, уверенных и наглых. Дорогу перегородили так, что выйти невозможно, никого не толкнув.

Сердце Томаса начало стучать чаще, чем сарацинский барабан перед боем. Горячая кровь пошла по телу, воспламенила, он ощутил, как дыхание становится горячим. Их пятеро, да еще и другие явно поддерживают этих, всем ненавистна мысль, что кому-то дали земли. Взяли бы сами, кто мешал?

Он на ходу натянул кожаные перчатки со стальными пластинками, защищающими костяшки пальцев, попробовал сжать кулаки, шаг не замедлял, лицом старался не выказывать никакие чувства. Они нагло и уверенно смотрели на его приближение, уже изготовившись задираться, все больше и больше наглея, хмелея от безнаказанности ввиду преимущества в численности…

Кулак Томаса ударил в нижнюю челюсть одного, тут же развернулся и молниеносно ударил в висок другому. Третий отшатнулся, но рука взбешенного рыцаря сграбастала его за шею, короткий удар лбом, переносица красавца треснула и вмялась, алыми струями брызнула кровь.

Томас брезгливо отшвырнул и без торопливости прошел через освободившиеся двери.

Олег седлал во дворе гостиницы коней, прислушался. Взглянул на Томаса с некоторым удивлением.

– Ты ничью дочь не обесчестил?.. Не вообще, а пока ходил во дворец за грамотой?

Томас отрезал с достоинством:

– Ни сейчас, ни вообще я ничьих дочерей не бесчестил.

– Да ну, – не поверил Олег. – Ты прям… ангел бестелесный!

– Что было, – огрызнулся Томас, – называлось по-другому, сэр калика. Не знаешь реалий христианского мира, не берись судить!

– Да я и не сужу, – ответил Олег мирно. – Просто интересно, чего это такая ревущая толпа собралась на улице… На общую молитву не совсем похоже. Хотя кто вас, христиан, знает?

Томас прислушался, с той стороны высокого забора доносятся не просто голоса, а что-то вроде грозного морского прибоя, когда океанская волна с торжествующим ревом бьется в скалистый берег и всякий раз отламывает огромные камни. Олег пустил коня первым, привратник угодливо распахнул ворота.

Народ отхлынул, но оба конца улицы оказались перегороженными людьми в одеждах благородного сословия, хотя за их спинами угадывается множество челяди. Несколько человек вообще в седлах, из них трое – в полном вооружении рыцарей.

Томас сжал челюсти, рука поползла к рукояти меча. Олег придержал за локоть, пустил коня вперед:

– Что случилось?

Один из конных рыцарей сказал рассерженно:

– Стань в сторону, раб. Отвечать будет господин. Назовись, рыцарь, дерзнувший так не по-рыцарски оскорбить наших сотоварищей!

– Томас Мальтон из Гисленда, – отчеканил Томас. – Рыцарь Храма, первым ворвавшийся на башню Давида в Иерусалиме, если вы в этой глуши хотя бы слышали о таком городе и вообще о Святых Землях!.. Ту рвань, что пыталась загораживать мне дорогу, я проучил, как она и заслуживает: не вынимая благородного меча. Есть еще вопросы?

Конный рыцарь придержал коня, что норовил привычно пойти на таранный удар, спросил гневно:

– Это не ответ. На чьей стороне вы предполагаете сражаться на турнире, чтобы я мог выбрать другую сторону?

Томас ответил надменно:

– Я не участвую в турнире.

Конный рыцарь спросил настороженно:

– Почему?

– У меня хватает дел, – огрызнулся Томас, – а ерундой заниматься некогда.

Толпа, дотоле молчавшая и внимавшая каждому слову, разъяренно завыла, закричала, затопала. Всадник оглянулся на других конных рыцарей, те хранили остолбенелое молчание.

– Ерундой? – повторил всадник ошеломленно. – Вы сказали ерундой?

– Я сказал, – холодно отрезал Томас. – Если вам заложило уши, я могу их прочистить… как уже прочистил вашим соратникам.

Всадник резким движением опустил забрало. Теперь на Томаса зло сверкали глаза из узкой щели. Рука всадника легла на рукоять меча.

– Я, граф Лангер, клянусь, что заставлю вас драться на турнире! Или вам придется драться прямо здесь.

– Предпочитаю здесь, – ответил Томас немедля и вытащил меч.

Между ними бросились трое из городской стражи, подбежал начальник караула, а за ним еще несколько человек с острыми пиками в руках.

– Нет! – рявкнул он. – Никаких драк в городе. Именем короля я волен арестовать любого графа или герцога, а если кто вздумает оказать сопротивление, то я посмотрю, как он выстоит против моих копейщиков!

Граф Лангер и Томас одновременно покосились на острые копья, только с их помощью можно справиться с конными рыцарями, а против десятка копейщиков ни один рыцарь не устоит.

Лангер первым взял себя в руки, процедил со злобой:

– Конечно, вы, трусливый рыцарь, постараетесь не выезжать за стены города…

– Ошибаетесь, – возразил Томас. – Я как раз собрался ехать, так что, даже если целая стая ваших шакалов встретит меня там, у меня хватит плети, чтобы разогнать их.

Граф церемонно поклонился.

– Я ожидаю вас за городскими воротами.

Он повернул коня, за ним поспешно развернулись остальные рыцари. Олег выждал, пока вся толпа с радостными криками бросилась за ними, посмотрел на Томаса. Бледный от ярости и с закушенной губой, он неотрывно смотрел им вслед.

– Ну как?

Томас процедил ненавидяще:

– Умолкни. Тебе все хахоньки, а меня от дела отвлекают.

– Будешь драться?

Томас в сильнейшем раздражении дернул плечом.

– Некогда. Конечно же, обойдусь.

Они выехали на улицу, открывающую прямой вид к воротам, когда через нее выдавливало последние остатки толпы. Олег хмыкал, Томас держал лицо неподвижным, но коня не торопил, дал всем выбраться на ту сторону ворот, потом лишь отпустил повод, словно раньше брезговал соприкасаться с чернью.

За городскими воротами конные всадники держались отдельной группкой. Один отделился и погнал в карьер в сторону шатров, где отдыхают в ожидании турнира рыцари, там на свежевкопанные столбы как раз вешают под бдительным наблюдением владельцев щиты с красочными гербами.

Граф Лангер пустил коня навстречу шагом. На этот раз уже с открытым забралом отсалютовал обнаженным мечом, деловито показал в сторону турнирного поля.

– Первые бои начнутся завтра. Если вы полагаете себя рыцарем, я предлагаю схватку на копьях прямо на поле. И неважно, что мало зрителей…

– Принимаю, – оборвал Томас.

Он повернул коня в сторону турнирного поля. Граф Лангер, заметно раздраженный, ударил коня хлыстом и понесся вскачь. За ним помчались его сторонники, и, когда Томас в сопровождении молчаливого Олега прибыл на свой край арены, с другой стороны уже выстроились рыцари.

– Это что же, – проворчал Олег, – они кинутся все разом?

– Это не по-рыцарски, – заверил Томас, – но когда я вышибу этого хвастуна, остальные имеют право бросить мне вызов.

– Если вышибешь, – поправил Олег.

– Когда вышибу, – повысил голос Томас. – И остальных вышибу. Думаешь, я их не рассмотрел, пока они тут перья топорщили?

Горожане, что высыпали из города вслед за рыцарями, поспешно занимали места на трибунах. Пользуясь тем, что знать явится только завтра, когда турнир начнется, занимали самые роскошные ложи, свистели, орали, улюлюкали. У некоторых в руках появились дудки, варварски задудели, засвистели и заверещали на разные голоса.

Томас поморщился. Когда чернь ликующе закричала, приветствуя сэра Лангера, явно местного сеньора, музыканты дудели изо всей силы, сэр Лангер фанфаронил на коне, заставляя его поворачиваться вправо-влево, вставать на дыбы и красиво месить передними копытами воздух. Несколько человек разом взревели веселую песню, довольно ритмичную, из-за чего многие стали дружно хлопать в ладоши, кое-кто притопывал.

Даже стражи у отдаленных городских ворот поднимались на камни. Чтобы дальше видеть, звякали рукоятями топоров о щиты, что значит подпевали. Сэр Лангер выехал наконец на свой край поля, в хорошем железе, голова коня тоже в металле, только для глаз и торчащих ушей вырезы, клетчатая попона свисает с обоих боков чуть ли не до земли.

Томас внимательно всматривался в красное лицо, сейчас опустит забрало, и перед глазами будет только металлическая фигура, совершенно безликая, но пока что по лицу видно, что это вообще-то простой рыцарь, ничем не примечательный. Народ его приветствует, наверное, за то, что пьет здесь вместе с йоменами, простолюдинами, рыцарским званием не чванится.

Один из рыцарей, выполняя роль герольда, спросил громко:

– Сэр Лангер, вы готовы?

Рыцарь вскинул руку с копьем, потряс, голос прозвучал мощный и глухой, как будто медведь проревел из огромного дупла:

– Готов!

Герольд повернулся к Томасу.

– Сэр Томас, вы готовы?

Томас вскинул копье, красивый и сразу вызвавший симпатии женщин.

– Готов!

Рыцарь-герольд опустил обнаженный меч, посмотрел на графа Лангера, очень медленно повернул голову в сторону Томаса. На трибунах замерли в ожидании, герольд сознательно нагнетал напряжение, затем резко вздернул меч и крикнул:

– Бой!

Томас наклонился и, быстро опуская копье в горизонтальное положение, пришпорил коня. В грозной тишине послышался нарастающий сухой стук копыт, два закованных в железо рыцаря на тяжелых конях, укрытых металлом, понеслись друг другу навстречу. Копыта стучали чаще, копья быстро опустились, рыцари пригнулись и выбирают точку для удара.

Сэр Лангер не показался опытным бойцом, Томас опустил копье и с силой ударил в щит, а сам легко уклонился от тупого острия, что скользнуло рядом со шлемом. Грохот, лязг железа, его руку тряхнуло, содрогнулся и конь, приняв всю силу удара на себя. Томас удержал его поводом, оглядываться не стал, чутье подсказало, что противник не просто удержаться в седле не сумел, но вылетел, будто его вышибло бревном тарана, вернулся в свой конец поля.

У входа на поле Олег с укоризной покачал головой.

– Вот чему ты учился всю жизнь?

– Чему? – спросил Томас настороженно.

– Людев обижать, – ответил Олег печально. – Он же на землю упал!

– А ты б ему соломки подстелил, – сказал Томас язвительно. – Ишь, человеколюб отыскался!

– Знал бы…

– Так ты ж вроде в будущее заглядываешь?

– Такие мелочи не зрю, – ответил Олег. – Я зрю движение народов, падение и рождение царств. А вот ты – грубый. Так человека вдарить! Было бы за дело, а то потехи ради.

Томас нетерпеливо оглядывался, с той стороны уже возвышается другой всадник, герб Томас не различил, да и не важно, в крестовом походе с королями приходилось сражаться бок о бок, а потом, в минуты отдыха, еще и съезжались в рыцарском поединке, где никто не смотрел, кто перед ним: король, герцог или простой однощитовый рыцарь.

Сшибка, резкий сухой треск, в воздухе с треском разлетелись белые щепки. Томас пронесся вдоль барьера, покачиваясь и с трудом удерживая копье, а его противник от удара завалился на спину, пробовал удержаться, но испуганный конь несся слишком быстро, и рыцарь все сильнее заваливался на спину, наконец, пытаясь удержаться, он выронил из руки тяжелое копье, в седле удержался, однако рев на галерее, где разочарованный, где восторженный, показал, кто проиграл схватку.

Олег рассматривал схватку с ленивым интересом человека, повидавшего этих схваток… и все же увидевшего нечто новое. Когда-то конница всех стран и народов не знала даже такой вещи, как стремена, но вот их придумали скифы и ввели в обиход, хотя в Европе они появились всего двести-триста лет тому, совсем недавно. Как и везде, это сразу дало преимущество над бесстременными и абсолютное превосходство над пешими, но самое главное, что теперь пика стала превращаться в копье, по-настоящему грозное оружие.

Без стремян таранная атака тяжелой конницы с копьями «в упор», то есть плотно зажатыми под правой мышкой, абсолютно невозможна. Но когда появились стремена, то это прежнее копье стали называть просто пикой, а копьем стало служить настоящее чудовище, длинное и толстое. Укрытый броней конь, тяжеловооруженный всадник и само громадное копье составляют единое целое. Когда такой всадник разгоняется, это страшное зрелище, и ничто не в состоянии остановить тяжело вооруженного рыцаря. Как говорят знатоки, такой рыцарь способен пробить даже крепостную стену. Во всяком случае, глинобитную стену восточной крепости прошибет навылет, почти не замедлив скорости, а в крепости еще потопчет и расплющит, как лягушек, массу вооруженных защитников.

А если учесть, что такое копье можно держать дальше центра тяжести, ближе к хвостовой части, то в этом случае копье можно удлинить почти на треть, даже чуть больше. Кстати, седло тоже изменили, подняв заднюю луку и уперши ее в поясницу всадника, теперь такой всадник несокрушим…

Он вздохнул, окинул оценивающим взглядом могучего Томаса. Да, такой конный рыцарь с копьем наперевес несокрушим, но лишь до тех пор, пока не встретит скачущего навстречу такого же рыцаря. И тоже с длинным копьем, зажатым под мышкой.

Слуги примчались, держа на плечах эти свежевыструганные бревна, там, у края турнирного поля, уже соорудили высокую подставку для копий. Сюда слышно, как остро пахнет свежим деревом, сейчас там не меньше дюжины новеньких копий, но к концу турнирного дня обычно остается едва ли хоть одно, а к середине всего турнира на этой подставке копья сменятся несколько раз.

Он отвлекся, за это время Томас вышиб из седла еще одного. Среди толпы нашлись сторонники этого прибывшего чужака, уже сбегали к шатрам побежденных и привели оттуда коней с навьюченными доспехами: конь и доспехи достаются победителю.

Глава 20

Олег с ленивым беспокойством посмотрел на Томаса. Доспехи еще целы, зато грудь вздымается, как волны в бурю, в легких свистит и клокочет, будто закипает вода в гигантском котле. Когда поднял забрало, со вспотевшего лба сорвались крупные капли.

– Может, хватит?

– Бросают вызов, – возразил Томас.

– Возьмут измором, – сообщил Олег. – У тебя уже руки дрожат!

– Еще нет, – огрызнулся Томас. – Парочку еще заставлю поваляться в грязи…

Протрубили трубы, на арену вышел, вышагивая надменно и торжественно, одетый в золото и парчу оруженосец, за ним на прекрасном дорогом коне выехал сэр Филипп фон Ризенштерн, так его объявили, красивый и надменный, весь в блестящих доспехах из прекрасной стали, на груди вычеканен герб и вздыбленные львы, с плеч красиво ниспадает пурпурный плащ.

Голову он оставил непокрытой, светлые волнистые волосы красивыми локонами падали на плечи и спину. На галерее взорвались восторженными криками.

Томас сказал ревниво:

– Это не рыцарь, это дамский угодник!

– Не обманись внешностью, – предостерег Олег. – На тебя тоже можно всякое подумать.

– Что? – спросил Томас с подозрением.

– Не отвлекайся, не отвлекайся, – ответил Олег ласково. – Тебе сейчас вдарят.

– Нет, ты мне скажи!

– После схватки, – пообещал Олег. – Когда тебя вынесут ногами вперед.

Томас молча опустил забрало, конь тряхнул гривой и понесся, набирая скорость, навстречу всаднику с опущенным копьем. Олег напрягся, когда прозвучал металлический удар сокрушительной силы. Томаса отшвырнуло навзничь, Олег видел, с каким трудом восстанавливает равновесие, но копье из руки не выронил, на свою сторону прибыл уже ровный, как свеча, копье смотрит обломанным острием строго в небо, а его противник потерял и копье, и стремя.

Рыцари, взявшие на себя роль судей и герольдов, вынужденно признали победу сэра Томаса Мальтона. Олег дождался, когда подъедет Томас, сказал тихонько:

– Говорил же, что он только выглядит дамским угодником?

Из-под опущенного забрала прохрипело:

– Так что можно на меня подумать?

– Но тебя ж не вынесли ногами вперед, – напомнил Олег. – Разворачивайся, пленник чести… Вон там еще один выезжает! Неужели и с этим будешь драться?

Оруженосец и слуга, оба одетые кричаще пышно, вели под уздцы от шатров в сторону турнирного поля крупного коня под красной в крупную клетку попоной. На коне восседал, как влитой, огромный рыцарь в темных доспехах, солнце тускло блестит на матовом металле, выглядит опасным. Со стороны галереи подбадривающе закричали, рыцарь вскинул руку в приветствии, на галерее закричали громче, в воздух взлетели шапки.

На локте левой руки этого рыцаря норманнский щит, закрывающий бок от плеча до пояса, в правой – длинное копье с раструбом, защищающим кисть руки.

– А что еще? – ответил Томас с брезгливостью. – Сброшу и этого. Подумаешь…

Олег наблюдал, как оба рыцаря разъехались на края, судья взмахнул мечом, оба закованных в железо всадника понеслись навстречу друг другу. Удар копья Томаса был такой силы, что конь вместе со всадником опрокинулся, повалился на барьер. Жерди затрещали, сдвоенная туша коня и всадника с грохотом проломила ограждение.

Томас развернул коня и под ликующие крики толпы проскакал обратно. Народ неистовствовал, симпатии переметнулись на сторону этого чужака, что выказал силу, ловкость и присутствие духа, продолжая сражаться против все новых противников. А этот удар, когда всадник падает, увлекая с собой коня, да еще на барьер, ломая его к чертям собачьим… это же так здорово!

Олег заметил, что Томас уже не просто тяжело дышит, а задыхается, лицо красное, как у вареного рака, и покрыто обильным потом. Он опустил копье, уперши его концом в землю. Подбежали двое рыцарей, Томас взглянул враждебно, но оба в цветистых выражениях заверили его в совершеннейшем почтении и восторге его доблестью. Один, отстранив слуг, сам проверил копье и, отыскав трещину, заменил на новое, второй самолично проверил подпруги и затянул туже. Олег бдительно следил за обоими, но рыцари в самом деле старались чем-то услужить Томасу, будто заглаживали свою или чью-то вину.

На ту сторону поля выдвинулся, как грозовая туча, чудовищно громадный и толстый рыцарь в доспехах из непомерно толстых листов. Томас с недоверием смотрел, как примчались оруженосцы, рыцарь тяжело вздымает руки, ему уже на коне прилаживают добавочные латы, не пригодные в бою, так называемые турнирные, толстые пластины из кованой стали, защищающие самые важные места. И так громадный, теперь выглядит монолитной глыбой металла, а конь, где он только и отыскал такое чудовище, покрытый толстой броней до середины живота, в свою очередь несет сотни фунтов добавочного веса.

Олег покачал головой, между бровями пролегла морщина.

– Этого тебе не выбить, – определил он. – Откажешься? Никто слова не скажет, ты уже провел семь боев и все выиграл.

Томас вздохнул, а когда заговорил, Олег ясно слышал смертельную усталость и неуверенность в голосе рыцаря Храма:

– Надо бы отказаться…

– Так откажись!

– Не могу.

– Что мешает?

– Не знаю, – ответил Томас со злостью. – Что-то мешает. Вот мешает – и все.

– Судя по ухваткам, – заметил Олег вполголоса, – этот мордоворот бьет в левую сторону груди. Так что отклоняйся вправо. Копье скользнет по выпуклому панцирю и, конечно, тебя тряхнет, но большая часть удара уйдет в воздух.

Томас прохрипел:

– А если ударит вправо?

– Не ударит, – буркнул Олег. – Все вы, чему научились, уже не меняете. У него хорошо поставленный удар в левую часть панциря, этот удар уже столько лет приносит победу. С чего стал бы менять?

– Да, – простонал Томас, – этот не бывал в крестовых походах.

Олег кивнул, все понимая. В крестовых походах рыцари столкнулись с сарацинами, у которых совсем иные приемы боя и вообще воюют иначе. Многое пришлось пересмотреть, так что уцелевшие крестоносцы на две головы превосходят местных увальней, что щеголяют только в своих болотах. Но это преимущество еще надо уметь реализовать.

Томас опустил забрало, ему подали копье, он зажал под мышкой и пустил коня к месту, откуда по сигналу судьи кони идут бешеным аллюром. Олег неотрывно смотрел на разворачивающееся действо, зеленые глаза загадочно мерцали.

Они сшиблись на середине поля, удар копья Томаса тряхнул гиганта, он поспешно наклонился вперед и в сторону, чтобы уравновеситься, однако не рассчитал тяжести усиленных доспехов, слишком качнулся. В помраченном сознании не сумел удержаться, на галереях ахнули, когда он тяжело рухнул на заново отремонтированный барьер, его понесло по бревну, как по смазанным жиром перилам, наконец, перевалился на сторону поля Томаса и тяжело грохнулся оземь, но еще и там его дважды перевернуло, как перекати-поле.

Когда к нему подбежали оруженосцы, он остался лежать, не двигая даже пальцем. Один из оруженосцев отчаянно замахал руками, призывая лекаря, однако из толпы выбежали охочие люди, подхватили вдесятером, с великим трудом подняли и с тяжелыми вздохами вынесли с поля.

Олег кивнул, сказал одобрительно:

– Молодцы. Ты еще скажи, что поступили по-христиански.

Томас возразил замученно:

– А что это, как не милосердие?

– Освобождают поле для новых драк, – хладнокровно сказал Олег. – Это интереснее, чем смотреть, как оказывают помощь ушибленным.

Томас холодно смолчал, не признаваться же, что язычник прав. Не все еще в христианских странах пропитались христианскими добродетелями, не все. Но пропитаются. А кто не пропитается, тех в конце концов можно пропитать насильно.

Над полем словно пронеслось дуновение холодного ветра, остудившее накал страстей. Томас увидел, как все поворачиваются, смотрят в сторону города. Оттуда на тяжелых, но быстрых и выносливых конях скачут закованные в железо всадники, передний держит баннер с гербом, на котором два вздыбленных льва. Сзади виднелся кортеж королевы.

Кто-то вблизи Олега ахнул испуганно-восторженно:

– Король!.. Сам король!.. Ох, что теперь будет…

Король держался в середине отряда, а вперед вырвались рыцари с суровыми и значительными лицами. На трибунах сразу началось шевеление, народ стремительно исчезал со скамей для благородных. Рыцари, однако, остановили коней на краю поля, король подъехал шагом, все затихли и смотрели в тревожном ожидании.

Он бросил косой взгляд на Томаса.

– Не оправдывайтесь!.. Я не слеп и не глух. Да, вас спровоцировали, но вы должны были ехать дальше, невзирая… Граф Лангер, это вы все затеяли?

Лангер стоял впереди группы рыцарей. Трое из них уже побывали на земле, сброшенные копьем Томаса, на короля смотрят с той почтительностью, у которой есть пределы, и эти пределы совсем рядом. Лангер отвесил короткий поклон.

– Ваше величество, со всем почтением должен заметить, что вам нужно больше считаться с мнением ваших покорных слуг. Все доблестное рыцарство жаждет турнира…

Король рявкнул:

– При чем здесь турнир? Я пожаловал этому рыцарю земли, захваченные Черной Язвой!

– Ваше величество…

Голос Гаконда прогремел, как гром:

– Что, кто-то из вас восхотел бы эти земли? Да если бы даже я попытался навязать кому-то из вас эти земли, кто бы принял?.. Вы примете, граф Лангер?.. А вы, граф Розен?.. А вы, барон Удельгейт?.. Но вы тут же воззавидовали другому! Или вы ощутили, что этот рыцарь намного сильнее вас? Поняли, что он может добиться своего?.. И стараетесь его остановить? Кому вы служите, граф Лангер?.. Богу или Дьяволу?

Рыцари вздрагивали и опускали головы, глаза короля полыхают, как горящие уголья, а голос стал трубным, как у архангела, созывающего на Страшный суд. Только граф Лангер хоть и побледнел, но выдерживал взгляд.

– Ваше величество, – возразил он с достоинством, – вы не так все поняли. Этот рыцарь покидал город, весьма сожалея, что ему не выпало счастье сразиться на турнире и завоевать любовь и восторженные улыбки дам. Мы пошли ему навстречу и предложили помериться силой прямо сейчас. Так и сделали. Вот и все, никакого заговора!

Король смерил его испытующим взглядом, медленно повернулся к Томасу.

– А что скажете вы, сэр Томас, о котором я был намного лучшего мнения?

Томас медленно наклонил голову.

– Да, ваше величество, именно так.

Король побагровел, все затихли и втянули головы, ожидая вспышки монаршего гнева, однако король совладел с собой и поинтересовался жутковато ровным голосом:

– И что вы хотели этим доказать?

Томас ответил бестрепетно:

– Ваше величество, я прошу вашего позволения напоследок еще раз сразиться с графом Лангером. Он уже один раз кувыркался здесь в пыли, но почему-то не считает это поражением. Второй раз запомнит лучше. А я тут же отъеду по своим неотложным делам.

Рыцари затихли как вокруг Лангера, так и за спиной Гаконда. Король молчал, оглядывал собравшихся, даже бросил короткий взгляд на тучу простого народа, а из раскрытых ворот города бегут падкие до зрелищ горожане.

– Вы знаете мое отношение к турнирам? – спросил, наконец, король у Томаса.

Признал поражение, сказал себе Олег угрюмо. Уже не запрещает, королевской дружины недостаточно, чтобы справиться с баронской вольницей. Уже только выражает свое негативное отношение…

– Знаю, – ответил Томас в тишине. – И полностью разделяю, ваше величество! Но это не турнирная схватка, а Божий суд, ваше величество. Граф Лангер наговорил много оскорбительных слов в мой адрес, так что я призываю Господа в свидетели, что он лжец… в смысле, граф лжец, а не Господь наш, и потому я намерен вбить лживые слова вместе с зубами ему туда, откуда они исторглись, – в подлую лживую задницу!

Лангер вскипел, бросил ладонь на рукоять меча, его ухватили за руки, плечи. Он пожирал взглядом Томаса. Но ему что-то нашептывали на оба уха, он морщился, кривился, наконец, кивнул, все еще не отрывая взгляда от лица Томаса, и по сжатым губам скользнула злая усмешка.

– Как видите, ваше величество, – сказал Лангер громко, – я не могу не ответить на вызов, брошенный перед лицом знатных рыцарей! И я сейчас докажу перед Господом Богом, королем и всем рыцарством, что этот самоуверенный рыцарь – лжец. Он обманул ваше доверие, он использует вашу бумагу для каких-то иных целей, явно порочных и преступных, а к Черной Язве не приблизится и близко…

К королю подъехали его рыцари, начали уговаривать, убеждать, упрашивать. Голоса становились все громче, требовательнее, наконец, Гаконд вскинул руку.

– Тихо! Видит Бог, – сказал он зло, – я против этого способа разрешения спора. Но если нет другого пути, что ж… Объявляю Божий суд. Пусть поединок рассудит графа Лангера и сэра Томаса. А я приму результат поединка… каким бы он ни был.

Он махнул рукой, рыцари вокруг восторженно заорали. Гаконд повернулся и направился к центральной галерее, где сиденья с навесами от палящих лучей солнца. Придворные заспешили за ним, Олег сказал с укором:

– Лангер отдыхал да присматривался к тебе. Он свеж, а ты измотан!

– Он уже один раз рыл своим свиным… ликом землю, – огрызнулся Томас.

– У него лопнула подпруга, – напомнил Олег. – Только потому он и кувыркнулся.

– Не лопнула бы подпруга, – ответил Томас зло, – лопнула бы голова. Не каркай под руку! Каркатель.

Звонко и зловеще протрубили трубы. Глухо простучали барабаны и разом умолкли. В наступившей тишине Томас и граф Лангер разъехались на края ристалища. Им подали свежие копья, граф сменил коня, в то время как Томас все еще на том же гуннском жеребце. «Надо бы поменяться с каликой, – мелькнула мысль, – этот устал не меньше меня», но судьи уже вышли на середину, один обнажил меч и в ожидании оглянулся на короля.

Тот раздраженно махнул рукой, судья взмахнул мечом. С обеих концов арены раздался нарастающий грохот копыт. Оба рыцаря мчались друг другу навстречу еще быстрее и яростнее, чем начинались схватки доныне, на трибунах замерли. Бойцы одолели только по трети турнирного поля, а скорость бронированных коней настолько велика, что на трибунах зрители начали непроизвольно подниматься, и когда рыцари оказались на середине поля, все задержали дыхание.

Железный грохот ударил с такой силой, что многие вскрикивали и хватались за уши. Копья разлетелись в щепки, белые брызги со свистом прорезали воздух, кони от столкновения едва не опрокинулись, а сейчас, встав на дыбы, бешено молотили по воздуху передними копытами. Полуоглушенные всадники изо всех сил управляли поводьями и шпорами, не давая рухнуть, но выучка обоих оказалась настолько велика, что кони развернулись на задних ногах и тяжелой рысью отправились каждый на свой конец поля.

Глава 21

Трубачи вскинули трубы с подвешенными флагами, раздались звонкие торжественные звуки. На арену вышел герольд, а когда трубачи опустили трубы и воцарилась тишина, прокричал громко:

– Схватка закончилась вничью!.. Его величество спрашивает, готовы ли рыцари закончить схватку по-христиански? Простить друг другу, как велел нам Христос?

Олег стоял близко и слышал, как Томас пробормотал глухо:

– Да что нам Христос! Пречистая Дева прокляла даже осину, что не наклонила ветви для колыбели ее ребенка!

На той стороне всадник поднял руку с копьем, все завороженно смотрели, с какой легкостью он потряс им в воздухе. Олег вздохнул: граф Лангер выглядит так, будто только-только выехал на схватку. Томас покачал головой, герольд развел руками и пошел к королю с сообщением о непримиримости бойцов.

Они ринулись друг другу навстречу с той же яростью, будто она копилась в них всю прошедшую жизнь. На трибунах затихли, застыли, никто не шевелился, даже облака и птицы в небе повисли неподвижно, и только двое закованных в железо всадников несутся, подобно двум катящимся с крутых гор огромным валунам, которым суждено столкнуться в тесной долине.

Томас целил в щит, но, когда уверился, что Лангер укрепил щит и приготовился принять на него удар, успел в последний миг поднять копье, острие ударило в шлем. Лангера отшвырнуло на заднюю луку седла, он удержал копье и щит, однако толстые ременные завязки не выдержали, шлем взлетел и, кувыркаясь на ярком солнце, обрушился в толпу на трибунах.

Удар нечеловеческой мощи раздробил щит Томаса, он чувствовал себя так, словно в него угодил камень, брошенной катапультой, что дробит крепостную стену. Копье вылетело из ослабевшей руки, он с трудом удержался в седле. Конь сам донес Томаса на его край поля, встречающие расплываются перед глазами, будто в тумане, и покачиваются, словно на волнах. Рыжая голова Олега, он высится над оруженосцами и слугами, кажется втрое больше.

Подбежал один из придворных короля, граф Велезейн, спросил с беспокойством:

– Вы будете продолжать бой?

Томас прохрипел:

– А… Лангер?

– Он потрясен, но, потеряв шлем, сохранил копье и щит, так что счет равен.

– Сразимся, – произнес Томас глухим голосом. – Если граф готов…

Приблизился Олег, буркнул:

– Он еще как готов. Ему уже несут шлем. Может, передумаешь?

Томас прошипел яростно:

– Ни за что! Как ты мог даже подумать такое!

На той стороне оружейники быстро заменили порванные ремни новенькими, граф Лангер обеими руками нахлобучил шлем и сразу опустил забрало. Ему подали копье и щит, он неотрывно смотрел на другую сторону поля. Томас за это время перевел дух, перед глазами перестало двоиться. Ему заменили щит и копье, герольд поинтересовался, готов ли он к новой схватке, Томас произнес надменно:

– Готов и сейчас и всегда во славу Пречистой Девы. Если граф Лангер не признается, что оболгал…

Герольд сказал торопливо:

– Я не стану пересказывать, что благородный граф Лангер предложил вам, сэр Томас, просто передам королю, что обе стороны к схватке готовы.

Прозвучал сигнал трубы, рыцарь-судья взмахнул мечом. Оба пустили коней вскачь, разогнались, на трибунах орали, только король сидел угрюмый и наблюдал сурово и нахохленно, втянув голову в плечи. Рыцари сшиблись на середине, снова громовой удар железа о железо, словно оба рыцаря ударились железными телами. Брызнула белая щепа, со свистом рассекла воздух, как будто стая белых голубей разлетелась в испуге. Зрители провожали щепки остолбенелыми взглядами, а потом повернулись и проводили взглядами обоих рыцарей, что придержали коней, остановили и повернули обратно, каждый отбросил обломок копья не длиннее полена.

Двое судей с каждой стороны по одному вскинули мечи, народ загудел, кто разочарованно, кто радостно, в предвкушении повторной схватки, а судьи помахали мечами и, за неимением белых флажков, означающих ничью, воткнули кинжалы в специально высверленные дырочки в бревне.

Томас вернулся, покачиваясь в седле. Олег поддержал, сказал рассерженно:

– Может, хватит?

– Нет…

– Ты свалишься раньше, чем он дотронется до тебя копьем!

– Это он… свалится, – донесся прерывистый шепот из-под шлема.

Олег раздраженно выругался. Подбежал рыцарь, присланный королем, поинтересовался, будет ли Томас продолжать бой. Томас ответил с гордостью, достойной самого Врага рода человеческого:

– Если граф готов, то почему откажусь я?

Рыцарь унесся, и почти без передышки протрубили призыв появиться на краю поля. Томас принял из рук сочувствующих копье, зажал под мышкой и пустил усталого коня к месту старта. Судья взмахнул мечом, Томас прошептал коню в опущенные уши:

– Последний бой… После него ты будешь отдыхать долго-долго. Только сейчас не опозорь…

Конь прянул ухом, копыта застучали, Томас собрался с силами, тело напряглось, как будто превратилось в камень, страшный удар, что вышиб из него дух, в глазах потемнело, грохот ударил в череп и едва не разломил его. Он сам не понял, каким чудом удержался в седле, помогла выучка жарких боев в Святой Земле, где упасть – верная смерть. Конь остановился, дрожа и растопырив ноги. Томас ощутил, что он сейчас упадет, начал поспешно освобождать ноги из стремян.

А граф Лангер, тоже потрясенный ударом, словно в него угодила наковальня, долго пытался удержаться в седле, уже свесился с коня так, что загребал руками землю, но все еще невероятными усилиями удерживался, даже не выпускал из руки тяжелого копья, однако подпруга, не выдержав такой нагрузки, снова лопнула, опозорив его вторично, и он с силой ударился о землю, перевернулся дважды и остался на спине, обессиленно раскинув руки.

Томас вскрикнул:

– Победа!

Он хотел соскочить на землю, но сил не осталось, он почти сполз, но конь вздохнул благодарно, а Томас сделал шаг в сторону распростертого графа, до него еще десяток шагов… и вдруг граф вскочил на ноги, как ошпаренный, в его руке моментально оказался меч.

– Сдавайтесь, граф! – сказал громко Томас. Дыхание обжигало горло, он задыхался, но старался, чтобы голос звучал по возможности ровно. – Признайтесь, что оболгали меня, и король вас простит. Я тоже прощу… по-христиански.

Граф ответил руганью, а к Томасу метнулся, как взбешенный тур. Взметнулся меч, Томас едва-едва успел подставить щит, но удары посыпались со всех сторон. Граф, оказывается, с одинаковой мощью лупит и справа и слева, его меч не просто доминировал в воздухе, а казалось, только у него он и есть, а Томас лишь содрогался от яростных ударов, вздрагивал и отступал, вздрагивал и отступал.

Граф взревывал, как разъяренный бык, Томас слышал яростное сопение, тяжелые удары сотрясали его от макушки до пят, левая рука со щитом онемела. Меч графа длиннее на целую ладонь, шире, и, когда прорезает воздух, на трибунах вскрикивают, кто в страхе, кто в восторге. Тяжелый удар, Томас вовремя подставил щит, однако в левое плечо резко кольнуло болью.

Узкая щель в шлеме не позволит посмотреть на рану, но граф пустил первую кровь, радостно орет, потряс мечом, вызвал на трибунах вопль ликования, снова насел с удвоенной яростью. Томас задержал дыхание, неожиданно шагнул вперед и сам нанес несколько торопливых ударов, слабых, но чтобы остановить графа, как-то нарушить победный ход, а ближний бой вроде бы благоприятнее для того, у кого меч короче…

Длинный меч на длинной рукояти дает преимущество на дальней дистанции, но и у него, Томаса, меч не настолько короток, чтобы сойтись вплотную и успеть ткнуть, как кинжалом. Граф отпрянул, Томас ощутил его беспокойство, воспрянул духом и постарался обрушить удары, целясь в шлем. В плечо покалывает, теплая струйка поползла по груди. Рана вряд ли серьезная, на силе рук не сказывается, но если бой затянется, то трудно сказать, насколько ослабеет…

Сквозь щель забрала пытался рассмотреть глаза графа. Тот вроде бы дышит с хрипами, привык заканчивать схватку в первом же яростном натиске, но движения все такие же быстрые и уверенные. Он шагнул в сторону, Томас поспешно отступил в другую, так что некоторое время кружили, делая вид, что собираются напасть, даже делая ложные движения, наконец, Томас первым разорвал дистанцию, граф закрылся щитом и одновременно нанес тяжелый удар сверху.

Томас подставил щит, согнулся от удара, как под рухнувшей скалой, сделал выпад, кончик меча скрежетнул по булатному панцирю. Тут же пришлось отпрыгнуть, граф готовился нанести второй удар сверху, а Томас в отчаянии сомневался, что выдержит два подряд. Дыхание обжигало горло, он хрипел и задыхался.

Граф тоже медлит, но это могло означать и то, что готовит новую атаку. Он вскинул меч и, прикрываясь щитом, вращал мечом над головой, готовый в любой момент обрушить тяжелый удар меча, равного по весу боевому молоту. Томас стал хрипеть громче, уже не скрываясь, отступил на шаг, потом еще и еще. Граф взревел победно, ринулся вдогонку.

Томас внезапно остановился и сделал быстрый шаг вперед. Тяжелый меч графа поспешно поднялся над головой, Томас вскинул щит, а сам как можно сильнее ударил в единственное место, где, как рассмотрел в момент схватки, иногда возникала узкая щель между краем булатного панциря и массивом наплечной брони.

Сейчас, когда он вскинул меч над головой, щель снова появилась, и узкое лезвие меча Томаса вонзилось, он ощутил сопротивление кольчуги, толчок, с которым меч прорвал ее, затем толстый свитер и – ни с чем не сравнимое греховно-сладостное ощущение, когда острая сталь рвет плоть противника, рассекает мышцы и крушит кости…

Он содрогнулся под чудовищным ударом. Раздался жуткий грохот, щит разлетелся в щепки. Граф попытался вскинуть меч для второго, уже смертельного удара, но заревел, покачнулся, рука с мечом начала опускаться. Томас вырвал меч из раны, поспешно отступил. Ноги дрожат, как у новорожденного олененка, едкий пот выжигает глаза, горячие струйки бегут по лицу, груди, щекочут между лопатками.

Граф шагнул к Томасу, колени подогнулись, на трибунах ахнули, когда он рухнул и завалился на бок. Томас некоторое время ждал, но вовсе не потому, чтобы увериться в поражении противника, нет сил поднять меч в знак победы, а хриплое дыхание заглушило бы победный клич.

На арену выбежали оруженосцы графа, его подняли, усадили, поддерживая под спину, Томас молча порадовался, что ничего не сказал, так он выглядит куда христианистее, что очень важно, деревянными шагами пересек арену и, оказавшись перед помостом, где сидит король, преклонил колено.

– Ваше величество, Господь Бог указал виновного.

Король промолчал, его взгляд через плечо Томаса заставил того обернуться. Оруженосцы удалились, явно сконфуженные, а Лангер, опираясь на меч, поднялся и ненавидяще смотрел на Томаса. Томас вздохнул, сразу ощутив, насколько он избит, изранен, все тело в кровоподтеках.

– Сэр Лангер, – сказал он громко и звучно, – ваша презренная жизнь в моих руках. Но я христианин…

Граф, зарычав, поднял меч и двинулся на него, как медведь, вставший на дыбы. Томас легко уклонился от сверкающего лезвия, сам с наслаждением нанес сильнейший удар мечом в голову. Раздался звон, граф закачался и рухнул на колени.

Томас договорил, стараясь, чтобы голос звучал так же уверенно:

– …и как христианин я дарю вам остатки вашей презренной и насквозь вонючей жизни, чтобы вы провели ее в муках остатков зачатков совести… Но сперва вы должны признаться громко и ясно, чтобы услышали все, что вы грязно и низко оболгали мои благородные устремления…

Граф хрипло выругался, снова встал на ноги и шагнул к Томасу. Его шатало так, что он делал больше шагов в стороны, чем вперед, за ним оставались кровавые следы, а потом уже и потянулась кровавая дорожка.

Томас еще раз ударил по голове, чувствуя сильнейшее желание добить сволочь, но в то же время изо всех сил борясь с этим искушением. Граф грохнулся оземь, Томас вернулся к королю и сказал, глядя снизу вверх:

– Ваше величество, если сам Господь уже сказал, кто здесь последняя свинья, то скажите же и вы слово.

Король хмуро промолчал. Томасу показалось по лицу Гаконда, что королю очень почему-то хочется, чтобы победу одержал граф. И хотя уже почти ясно, что графу изменило счастье, король все никак не может объявить приговор вслух.

Томас оглянулся, граф барахтается, пытаясь подняться. Под ним расплылась лужа крови. У распахнутых ворот теснится группа рыцарей и оруженосцев, но никто не решается выбежать на поле, чтобы не оскорбить гордого графа. Томас вернулся к графу и, остановившись в трех шагах, опустился на колени и, склонив голову, сказал громко:

– Пресвятая Дева, пощади этого дурака… И ты, сэр Лангер, вот что я скажу тебе. Признайся, что оболгал меня низко и подло, и я подам тебе руку, не побрезгаю, я ж христианин, сам выведу с поля. Ты дрался храбро и мужественно, хоть и плохо, ты достоин хвалы, а не лежания вроде пьяного кабана, перееханного деревенской телегой…

Граф подтащил к себе меч, сил не хватило подняться, он начал приближаться к Томасу ползком. На трибунах снова установилась тишина, все не сводили глаз с происходящего на арене. Томас сказал предостерегающе:

– Вам лучше лежать, благородный сэр. Я ценю ваше мужество, но и себя я тоже ценю.

Граф прохрипел:

– Добей…

Глава 22

Томас взглянул поверх распростертого противника в сторону далеких врат, там Олег знакомым жестом указывал большим пальцем вниз. Так, как он объяснил однажды, римские короли и герцоги в древности указывали победителю-гладиатору, что нужно побежденному вогнать мизерикордию в щель забрала.

– Я христианин, – ответил Томас гордо, хотя какая-то часть души возмущенно орала, что не все из старых времен надо отметать, добить гада – это вполне в духе христианства, – и потому я как христианин, я вас прощаю…

Он отступил от ползущего, хотя граф с мечом в руке мог разве что ткнуть острием в ноги, вернулся к трибунам и снова сказал громко:

– Ваше величество, я простил его… ибо Бог велит прощать. Что скажете вы?

Король в неудовольствии поерзал на троне. Если Бог и рыцарь простили, то ему надо и подавно, вот уже священники смотрят так, что готовы предать анафеме, король вскинул голову и, выпятив нижнюю челюсть, посмотрел поверх головы Томаса.

Не дождавшись ответа, Томас вернулся к поверженному графу. Тот уже сумел встать на колени и, опираясь на меч, старался воздеть себя на ноги. Томас сказал громко, чтобы слышали все на трибунах:

– Дорогой граф, вы в самом деле дрались мужественно. Я прощаю вас, хоть вы и не принесли извинений… Какая на хрен разница, если Господь Бог уже сказал, кто прав!

Граф прохрипел:

– Сражайся, трус…

– Я не хочу вас убивать, – объяснил Томас и, снизив голос до шепота, прибавил: – Хотя сделал бы это с охотой. Но я, увы, христианин…

– Убей, – прорычал граф негромко. – Убей, я не хочу жить в позоре…

– А придется, – ответил Томас злорадно.

Отступил, вернулся к королю и провозгласил громко:

– Ваше величество, умоляю!.. Это же ваш человек, зачем его терять? Пусть лучше погибнет в битве, защищая ваши знамена. Нехорошо оставлять своих вассалов на верную смерть.

Придворные со всех сторон загудели, придворные вельможи начали уговаривать короля, один из видных сановников громко отозвался о доблести графа, а Томас сказал с таким чувством достоинства, словно он, император, объяснял собравшимся королям:

– Я уеду, а этот храбрый рыцарь останется. Он может служить вам верой и правдой, ибо это не вы встали на его сторону, а Господь Бог встал на мою. Так что примите его, ваше величество.

С арены рыцари и оруженосцы уже уносили потерявшего сознание графа. За оградой его положили на землю, кое-как содрали помятые мечом Томаса доспехи. Кроме тяжелой раны в подмышечной впадине, отыскались еще три болезненных разреза, полученных не столько от меча, сколько от треснувших доспехов, поранивших острыми краями тело. Граф выглядел ужасно, но лекари торопливо перевязали его, старший из них заверил, что граф выживет.

Король сказал с великой неохотой:

– Да, конечно… Господь на вашей стороне, сэр… Эй, сэр Гогенлерд! Провозгласите сэра… как вас…

Из-за спины прошептал сэр Ольстер:

– Сэр Томас Мальтон из Гисленда, ваше величество.

– Томас, – ответил Томас с достоинством, – сэр Томас Мальтон из Гисленда, ваше величество.

Король Гаконд сказал высокомерно:

– Провозгласите сэра Мальтона из Гисленда победителем.

Томас вскинул руку.

– Сэр Гогенлерд, остановитесь. Я не хочу этого. Все и так видят, кто победил. Не стоит наносить новую рану этому в самом деле отважному и могучему воину. Такая рана для настоящего мужчины покажется злее, чем та, которую я нанес мечом.

Человек в мантии сказал громко:

– Достойная речь сына церкви! Вы дрались, как лев, но речь ваша подобна воркованию сизокрылой голубки, что жила в хлеву, где родился Христос.

Томас с достоинством поклонился.

– Я рыцарь Храма, сэр.

– Ах, тогда понятно!

Министр с еще большей симпатией посмотрел на Томаса, наклонился к уху короля, что-то пошептал. Король нахмурился, повелительным движением подозвал Томаса.

Томас приблизился, с достоинством преклонил колено перед сюзереном, стараясь проделать это с привычным изяществом, но тяжелые, как чугун, ноги слушались плохо.

– Вы победили, сэр Томас, – сказал Гаконд все еще недовольно. – Но вы устроили такое представление для народа, что, как вижу, турнира уже не избежать. Вы, конечно, отдохнете и останетесь?

Томас ответил учтиво, но твердо:

– Ваше величество, я обещал своему коню дать небольшой отдых, но… будем считать, что я бесчестно обманул бессловесное животное! Я отправлюсь к Черной Язве прямо сейчас.

Король смотрел пытливо из-под по-королевски набрякших век.

– Мне уже рассказали, что вы сумели вышибить из седла всех лучших рыцарей моего королевства! Если останетесь, наверняка станете победителем. О вас будут слагать песни.

Томас покачал головой.

– Ваше величество…

Он умолк, король смотрел внимательно, министр сказал одобрительно:

– Этот рыцарь, ваше величество, молод годами, однако он прошел трудными дорогами. Жаль, что он взвалил себе на плечи такую задачу… Борьба с Черной Язвой – это ближе к церкви, чем к отважным воинам. Да и не всякий служитель церкви дерзнет выступить, бессмысленно гибнуть – не по-христиански! Нужны умелые воины-клирики из Ватикана.

Прекрасная королева смотрела на Томаса с грустью, он видел по ее глазам, что она уже оплакивает его гибель в черных болотах. В стороне слышались веселые крики, вопли. Кто-то заорал возмущенно, но его крик потонул в радостном гомоне, смехе, даже дерзких песенках. Король оглянулся, поморщился, королева покачала головой, министр перекрестился и сказал с укором:

– А что, все верно. Урок за бахвальство.

– Да уж, – согласился и король. – Господь долго терпит, но больно бьет.

Томас все оглядывался на веселящуюся толпу, пока не раздался треск, один из роскошных шатров завалился, красная материя накрыла барахтающихся под ним людей. Несколько человек с готовностью распороли дорогую ткань, через дыры вылезли хохочущие люди, многие прижимали к груди серебряные подносы, украшенные камнями утятницы, золотые кубки, кто-то нес целого жареного гуся и на ходу впивался зубами в нежное, исходящее паром мясо…

Гаконд перехватил непонимающий взгляд Томаса.

– Это шатер графа, – пояснил он. – Оруженосцы и слуги все здесь, спасают хозяина, а шатер без присмотра. Вот и расхищают приготовленное для пира.

Томас благочестиво перекрестился. Что Господь ни делает, все к лучшему. Освиневший граф был настолько уверен в победе, что созвал праздновать победу над сэром Армагаком толпу гостей. И привез сюда из замка лучшую посуду из золота и серебра, всю украшенную драгоценными камнями, великолепные кубки, не говоря уже о том, что по его приказу двадцать поваров готовили к этому моменту птицу, дичь, оленину, в шатер завезли сорок кувшинов самого дорогого и редкого вина…

Даже шатер у него самый пышный и дорогой. Сейчас этот шатер с превеликим рвением втаптывают в землю, рвут дорогую ткань, ломают в нем столы и скамьи, расхищают все, что стоит расхищения. Простолюдины есть простолюдины, падение благородного человека им приятно вдвойне.

– Ваше величество, – сказал Томас с поклоном, – с вашего разрешения, я отбываю.

Калика, уже на коне, подвел в поводу его гуннского коня. Тот взглянул с укоризной, Томас мысленно пообещал ему дать отдохнуть, как только скроются из вида этого турнирного сборища. Кто-то из рыцарей с готовностью помог Томасу взобраться, после блистательной победы у него появилось множество сторонников.

Неожиданно подбежал один из молодых рыцарей, что-то прошептал королю на ухо. Тот потемнел, вздохнул, развел руками. Лицо стало мрачным и раздраженным.

Калика, прислушавшись, шепнул:

– Граф Лангер, не желая жить по твоей милости, сорвал повязки и только что истек кровью.

Томас перекрестился.

– Пусть Господь примет его дурную, но рыцарскую душу.

Он разобрал поводья и красиво прогарцевал на прощанье перед королевской трибуной. Усталый жеребец из последних сил перебирал ногами, рыцарь в полных доспехах весит немало, Томас ощутил, как жеребец на миг задержал дыхание, в нем что-то прошло внутри, он вздрогнул, одновременно раздался могучий сильный рев, каким архангел созывал бы на последний суд.

Томас съежился, он видел, как прекрасная королева вздрогнула, как умолкли и вытаращили глаза ее придворные на пукнувшего коня. Калика проезжал в сторонке, а когда взгляд испуганного Томаса упал на довольное лицо отшельника, тот поднял кверху большой палец и кивнул в сторону королевы.

Сжав сердце, Томас заставил коня приблизиться к галерее, учтиво поклонился и сказал:

– Ваше величество, прошу простить за такую маленькую вольность…

Королева неожиданно усмехнулась:

– Ничего, сэр Томас. Не смущайтесь! Я понимаю, вы больше привыкли к ратным подвигам, чем к соблюдению всех мелочей этикета.

– Спасибо, ваше величество, – пробормотал он, шпорами заставляя коня попятиться.

Она кивнула на прощанье, милостиво добавила:

– Если бы вы не извинились, я продолжала бы думать на вашего коня.

Глава 23

Дорога ныряла с холма на холм, Томас ощутил себя на палубе корабля, что взбирается на огромную волну, чтобы тут же соскользнуть по склону и начинать взбираться за следующую. Его все еще мутило, что так и не сумел оправдаться перед королевой, она тогда отпустила его милостивым кивком, а он, как дурак, поехал и только за оградой турнира сообразил, что надо бы как-то объясниться. Но Олег ухватил поводья его коня и сказал твердо, что любое возвращение расценят как попытку остаться либо на турнире, либо в королевской свите.

И вот теперь крыши городских зданий скрылись за лесом, Олег свернул, на полянке расседлали коней и отпустили пастись. Конь Томаса стоял, расставив ноги, и даже не поднимал головы, будто не веря, что наконец-то можно отдохнуть. Потом Олег сводил их к ручью поблизости, искупал, а когда вернулся, Томас лежал у костра, закинув руки за голову, взгляд синих глаз устремлен в листву, доспехи, похожие на разгрызенный панцирь крупного рака, разбросаны по всей поляне.

Олег сочувствующе смолчал: хорошо и то, что у рыцаря хватило сил самому совлечь с себя эти стальные скорлупки. Без них, правда, похож на белого телом рака-отшельника, когда тот покидает старую раковину и отыскивает более просторную, но и Томас тоже недолго будет светить белой, не целованной солнцем грудью.

– Есть будешь? – спросил Олег.

Томас ответил вяло:

– Тошнит.

– По голове много били, – определил Олег. – Там все взбултыхалось, значит. Ладно, пусть успокоится, сметана отскочит, оживешь. Все равно уже вечер, а к утру пройдет.

Томас сказал язвительно:

– Да, ты особенно потрудился! Раз вовсе заснул стоя.

Олег зевнул.

– Да и сейчас бы заснул в охотку. Ну, раз тебе все равно не спится… и есть не будешь, тебе и сторожить.

Он зевнул шире, начал укладываться с другой стороны костра, убирать из-под себя щепочки, сучки, мелкие камешки. Томас смотрел с недоверием, спросил:

– И что, вот так и заснешь?

– Вот так и… – начал отвечать Олег, но вдруг оборвал себя, насторожился. Томас видел, как вздрогнули и расширились ноздри, после паузы Олег договорил тихо: – Но все-таки как охотник я не могу допустить, чтобы обнаглевшие свиньи подбирались так близко!

Он цапнул лук, быстро набросил тетиву и скользнул за деревья. Томас остался лежать, бездумно глядя в зеленую крону, что слегка сдвигается под проносящимся над верхушками легким ветерком. Все тело ноет, мышцы стонут, но надо дать им вот так побыть в расслабленности, и в благодарность они очень быстро восстановят мощь и крепость, кровоподтеки рассосутся, утром он снова ощутит себя свежим человеком.

Шаги послышались не скоро, слишком шумные, потом Томас сообразил, что отшельник нарочито загребает ногами, дабы он, благородный рыцарь, не вскакивал с мечом наготове, ведь все благородные – тупые, не в состоянии отличить шаги человека от топота кабаньих копыт…

Олег вышел к костру, прислонил к дереву лук с уже снятой тетивой. Томас огляделся, даже привстал, чтобы заглянуть за ближайшие деревья.

– А где свиньи?

Олег отмахнулся.

– Ты же сказал, что ужинать не будешь.

– Все равно, – возразил Томас обидчиво. – Мог бы притащить хоть одну.

– Зачем?

– Просто так, – объяснил Томас. – Не понимаешь?

– Нет, – сказал Олег. – Ничего интересного. Свиньи как свиньи. Не знаю точно, кто их послал, но уже то, что шли за нами от города, мне как-то не понравилось.

Томас открыл и закрыл рот, сам ощутил, что вид у него не совсем соответствующий благородному облику, но некоторое время глупо хлопал длинными ресницами, наконец, выдавил:

– Так это были… люди?

Олег подумал, ответил:

– Это смотря в каком смысле. К примеру, философская концепция сунь-хунь-вчай вообще не рассматривает в качестве людей категории, к которым относятся…

Томас прервал поспешно:

– Погоди! Это были двуногие? И одеты, как мы?

Олег зевнул, сказал сонно:

– Давай спать, а? А то мне столько пришлось отгонять от тебя колдунов на турнире, что с ног валюсь… Да, это были двуногие. Только одеты не так, как мы… Пряжки не такие… и башмаки размером поменьше…

Он заснул на полуслове. Сердце Томаса колотилось, как у пойманного зайца. Калика спит, как коней продавши, погоню обезвредил, а в остальном рассчитывает на него, Томаса Мальтона, который никогда не подводил боевых соратников.

Постанывая сквозь зубы, он поднялся, тело обиженно взвыло, каждая мышца начала обвинять в вероломстве и нарушении обязательств, однако он дотащился по следу калики до места схватки, застыл, ошарашенный. Шесть трупов, все безжалостно убиты стрелами, трое – в позвоночник, калика не очень считается с рыцарскими правилами не бить в спину, хотя для подлого сословия правила не писаны, ни один после удара стрелой не прошел и двух шагов, калика бьет либо в голову, либо дробит стрелой позвонки, так что жертва сразу перестает двигаться.

Он услышал стон, один из распростертых на спине смотрел умоляющими глазами, такими же синими, как и у него. Томас приблизился с осторожностью, человек в серо-зеленой одежде лесного стрелка, из груди как раз посредине торчит окровавленный кончик стрелы. Похоже, стальное лезвие, перебив позвоночник, прошло мимо сердца, человек не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, такое Томас иногда видел, когда кому-то ломало хребет, эти люди медленно умирали, полностью парализованные, но как не по-христиански поступил калика, оставив несчастного добычей диких зверей!

Томас наклонился к нему.

– Ты можешь говоришь?

Несчастный смотрел отчаянными глазами, из них выкатывались крупные слезы, омывая пересыхающую роговицу. Похоже, он не мог даже моргнуть.

– Ладно, – сказал Томас, – исповедуйся… хотя бы мысленно, и Господь тебя примет в объятия… может быть. Во всяком случае, шанс есть. Будь только искренен!

Выждав минуту, он вытащил меч и вонзил острие в горло. Кровь хлынула струей, Томас провел ладонью по лицу убитого, опуская веки, прошелся к остальным, все мертвы, прочел заупокойную молитву. Мелькнула мысль вырыть могилу и похоронить по-христиански, но руки едва подняли меч, чтобы вложить в ножны, куда уж рыть могилы. Да и подлое это сословие, для благородного пришлось бы стараться, а хоть для Господа все люди одинаковы и равны, но, как объяснял полковой прелат, имеется в виду, что даже самый низкий простолюдин подвигами может завоевать рыцарское звание и стать знатным сеньором. Также простолюдин может стать архиепископом или даже папой римским, может стать профессором богословия, все может… но эти не стали. И хрен с ними.

Калика спал, Томас сел, прислонившись спиной к дубу, и строго напомнил себе, что он должен бдеть, ибо, как выяснилось, калика повоевал даже больше, чем он, только не бахвалится. Надо бдеть и охранять сон благочестивого отшельника…

Он очнулся от сухого потрескивания угольков, запаха жареного мяса. Костер уже прогорел, калика любовно поворачивал насаженные на прутики ломти мяса, захваченные из гостиницы, то ли разогревал, то ли поджаривал заново.

Томас пробормотал виновато:

– Прости…

– Да все хорошо, – ответил калика. – Я посмотрел коней, живучие… Уже отъелись, отоспались. Сказано, гунны. Нашим бы неделю отдыхать… Ты как, готов в дорогу?

– Позавтракать бы, – напомнил Томас.

– Это само собой, – согласился калика. – Ты вчера нагулял аппетит, нагулял!

– Тебе бы так нагуливать, – буркнул Томас. Он пошевелился, прислушался, лишь отголоски вчерашней боли, тело избавляется от зверских ушибов ускоренно, видит, что отдыхать не дадут. – А что насчет колдунов?

Калика посмотрел на него удивленно:

– Каких?

– Ты с кем-то дрался на турнире, – напомнил Томас.

– А-а-а… не на турнире, а во время турнира. Это только простой народ думает, что самое интересное – на сцене. На сцене только то, что показывают, а за сценой – что на самом деле. Я кое-что ощутил еще во дворце Гаконда… Он не догадывается, что дело куда серьезнее. И опаснее.

Томас насторожился, прутик с кусочком мяса замер в его руке.

– Что там?

– Темное колдовство, – сказал Олег буднично. – Правда, неявное, ему мешал архиепископ. Но на турнир ни один священник не пришел, вот там-то и…

Он вгрызся крепкими зубами в истекающее соком мясо, застонал от удовольствия. Пальцы заблестели от жира, он причмокивал от удовольствия, мол, язычнику можно чревоугодничать, ему ничего не будет, языческие боги сами не прочь пожрать вволю, выхлестать бочонки вина, а потом еще и подгрести под себя бабу. А нет бабы – сойдет и любая животина. Вот Зевс даже рыбами и пернатым миром не брезговал.

– И что? – спросил Томас.

– А ничо, – ответил Олег с набитым ртом. – Ничо у них не получилось. Хотя пытались, пытались… Но вот что не зело борзо, так это совпадение.

– Какое?

– А никакой магии и близко не было, – ответил Олег, – пока ты не переговорил с Гакондом. Да и то не сразу. Сдается мне, дело нечистое…

Томас сказал раздраженно:

– Конечно, нечистое, магия! Но мы при чем?

– А притом, что тобой заинтересовались только тогда, как король выписал тебе грамоту на все те земли, откуда идет Черная Язва. До этого ты ну никого не интересовал!.. Я и сейчас не понимаю, кого ты мог заинтересовать… на мой взгляд, ты совсем неинтересное существо, но поди ж ты, нашлись такие…

Он обгрызал косточку, затем раздались мощный хруст и ужасающее сопение, это калика перекусил берцовую кость и высасывал костный мозг. Томас поморщился, даже огляделся украдкой, не видит ли кто из приличных, что он рядом с человеком, который ведет себя так непосредственно, что свойственно только животным и простолюдинам.

– Знаешь ли, – сказал он высокомерно, – не тебе судить о моей интересности. Впрочем, ты можешь судить тоже, никто не запрещает, но у благородных людей несколько другие критерии интересности.

Олег сказал хладнокровно:

– Мне благородными не показались.

– Их могли послать благородные, – сказал Томас строго.

– Благородные? – переспросил Олег. – Ах да, ты о родословной…

Он швырнул мелкие остатки кости в кусты, поднялся. Томас поспешил встать тоже, непозволительно, чтобы простолюдин оказывался крепче и выносливее, шагнул к коням, тяжелые седла устроились под деревом, по ним ползают муравьи, а проворные паучки уже пытаются строить ловчие гнезда для мух.

День за днем ехали между холмами и по долинам, дорога часто ныряла в лес, Олег обычно брал в руки лук и внимательно осматривался, ноздри раздуваются, как у волка, все слышит и чует, Томас поначалу вообще не снимал доспехи, а когда дорога шла через лес, еще и надевал шлем, даже опускал забрало, потом махнул рукой, кто станет нападать на двух мужчин, и буквально в тот же день за спиной шелестнуло, посыпались срезанные листочки. Длинная стрела вонзилась чуть ниже шеи.

Еще две стрелы звякнули по панцирю. Он заорал больше от оскорбления и неожиданности, чем от жгучей боли, и, выхватив меч, ринулся в ту сторону, откуда прилетели стрелы. В кустах затрещало, дважды мелькнули фигуры в зеленом, дальше их скрыл бурелом, через который не проберется и белка.

Выругавшись, он вернулся, Олег исчез, Томас попытался достать застрявшую стрелу, он чувствовал, что ранен серьезно, но еще больше дергался от чувства вины перед каликой, предупреждавшим же…

Через четверть часа кусты затрещали, на дорогу выметнулся храпящий конь, Олег спросил с беспокойством:

– Как ты?

– Царапина, – сказал Томас виновато. – Как я после подвигов в Сарацинии совсем потерял бдительность? Мол, в родной стране… Кто стрелял?

– Разбойники, – буркнул Олег. – Кто ж еще. Догнать не удалось, они в лесу бегают быстрее. Да и завалы везде, коряги… Ого, ничего себе царапина! Если наконечник зазубренный…

– Зазубренный, – подтвердил Томас с неловкостью. – Я уже пробовал тащить.

Пришлось у ближайшего ручья устроить привал, Олег промыл рану, наложил живицу с ближайшей березы, плотно замотал шею чистой тряпицей. Томас раздраженно потрогал повязку.

– И надолго это?

– Посмотрим на твое здоровье, – ответил Олег уклончиво. – Тебе еще платочек Яры помог!

Томас просиял.

– Да? Как?

– Кончик стрелы запутался и вместе с платком влез в твою нежную плоть. Да ладно, шея у тебя плотная, как у дуба. Да и сам ты еще тот дуб, так что все заживет быстро, не трусь.

– Я не трушу, – ответил Томас с достоинством. – Просто с такой повязкой не совсем эстетично.

Часть II

Глава 1

И снова дорога вилюжится, как след огромной змеи, что ну никак не может ползти прямо, конские копыта стучат глухо, будто в мешки с шерстью: впереди туман, земля влажная, небо снова серое, ровное, никакого тебе купола, к которому оба привыкли в жарких странах. Томас в доспехах, даже в шлеме, разве что забрало поднято, копье в руке, щит на локте, даже не чувствует тяжести железа, привык, так черепаха привыкает к панцирю, хоть и тяжел, но что с нею бы сталось без этой тяжести?

Олег изредка посматривал по сторонам, узнавая и не узнавая места, по которым когда-то хаживал. На землях старых империй дороги утоптаны до твердости камня, там еще и разрушающие их дожди в редкость, а здесь только знаменитые римские дороги и спасали империю, соединяя ее в единое целое. Однако такие дороги только там, на юге, почти не требуют ухода, а здесь с частыми ливнями, затяжными зимами и бурными паводками их подновляли каждую весну. Теперь же, с уходом римлян, дороги размыло, заровняло, а поверх выросли такие дремучие леса, что всяк поклянется насчет вековечности и неизменности этих дубрав…

Сейчас дороги начали пробивать заново. Собственно, они были и во времена бриттов и пиктов, но тогда это были тропки, что боязливо огибали массивы деревьев, предпочитали держаться у опушек, теперь же эти земли быстро заполняются народом. Тропки превращаются в дорожки, дорожки – в дороги, а между городами властители земель вообще пробивают прямые и широкие тракты, чтобы могли двигаться войска с тяжелыми телегами.

Навстречу ползут телеги, везут провизию, холст, горшки и прочий деревенский товар на продажу, гонят скот, телеги тянутся в сторону темнеющих в голубом небе зубчатых башен, воздвигнутых по обе стороны врат. Втрое меньше телег тащится обратно… воздух заполнен тягучим утробным мычанием скота, груженного товарами, купленными в городе.

Европа быстро застраивается городами, села отпочковываются друг от друга стремительно, возникают монастыри, как рассадники учености, а при них – университеты. И только церковь объединяет этот разобщенный мир, где воюют не только королевства, но и все знатные сеньоры один с другим. Но уже то, что церковь очень быстро переварила вторгшихся варваров и обратила их в христианство, доказало ее мощь.

Человеку, привыкшему к огромным империям Востока, странно и дико в этих землях, где крестьяне одного сеньора зачастую не знают, что делается у соседей, не торгуют с ними, не обмениваются ничем, даже новостями. Связи не то что порваны, просто еще не установлены. В одной области может свирепствовать голод, а у соседей – полное изобилие и перепроизводство продуктов, в третьей – идет война, о которой не знают в двух предыдущих.

Больше всего, конечно, наживаются купцы, так как перепады цен просто дикие. Правда, торговля – занятие очень рискованное: каждый феодал, на чьи земли они вступали, считает вправе хоть купить товары по своей цене, хоть просто отнять товары, а купцов, этих проклятых торгашей, можно для потехи вздернуть над городскими воротами.

И только церковь сохраняет единство этих разодранных на клочья конгломератов: ни один епископ не теряет связи с Римом, все сведения доставляют быстро и оперативно. Это короли не знают, что делается у соседей: епископы знают, настоятели монастырей знают, даже знают не только что у соседей, но и у соседей соседей, а также во всем остальном мире.

До полудня ехали, каждый погруженный в свои мысли. Дремучий лес сменялся легкомысленным березняком. Несколько раз выезжали на исполинские поляны, сплошь заросшие цветами, где воздух рябил от бабочек, стрекоз, жуков и шмелей, затем пошло разнолесье, часто попадались огромные валуны, похожие на заснувших баранов, которых укрыло толстым слоем зеленого мха.

Конские копыта то и дело вздымают брызги, ручьи чуть ли не через каждые сто шагов, мелкие птицы носятся с веселым писком, трижды встречали огромные дубы, из щелей которых вытекает мед, но не подступиться: воздух гудит от множества пчел. Олег, наконец, снял лук, и, когда дорогу перешло небольшое стадо оленей, грозно загудела тетива, молодой олень сделал прыжок и грохнулся оземь.

Томас нагнулся на ходу, Олег подивился, с какой легкостью рыцарь подхватил и привязал добычу к седлу. Из небольших лесных озер часто раздавалось предупреждающее кряканье, а когда как-то проехали слишком близко, целая стая жирных гусей взметнулась в воздух. Олег стрелять не стал, хотя Томас уже напрягся в ожидании щелчка и предсмертного вскрика летящего последним гуся, что выглядит самым толстым.

Когда ехали через дремучий лес, Олег начал присматриваться к деревьям, на лице появилось озабоченное выражение, конь под его рукой свернул в чащу. Томас крикнул в спину:

– Живот схватило?

– Ты можешь остаться, – ответил Олег, не оборачиваясь.

– Размечтался, – фыркнул Томас зло.

Олег ехал между огромными толстыми деревьями, конь осторожно переступал через вылезшие из земли корни, похожие на сытых змей. Иные зеленые бугры под копытами прорывались, обнаруживая те же корни, поднявшие на себе толстый ковер мха и прошлогодних листьев, конь боязливо фыркал на огромных белесых мокриц, никогда не видевших света.

Наконец деревья нехотя расступились, конь ступил на поляну, в центре которой настолько могучий дуб, что Томас, который выехал следом, ахнул и торжественно перекрестился.

– Это… это нечто языческое!

– Угадал, – ответил Олег, все так же не поворачиваясь. – А теперь помалкивай.

Томас обиделся, но смолчал, даже коня остановил, а Олег все так же шагом поехал к дубу. Томас перекрестился снова, чем ближе к дереву Олег, тем громаднее выглядит дуб, таких просто не может быть, это ж всем дубам дуб, как будто и среди деревьев есть такие, которых смерть избегает, но в отличие от людей они продолжают расти и матереть…

Олег объехал дерево чуть, на той стороне дупло, крикнул весело:

– Подобру ли здорову?

Долгое время никто не отзывался, он хотел повторить призыв, но послышался шорох, скрежет, царапанье, затем глухой старческий голос:

– Снова… ты?

– Снова я, – ответил Олег жизнерадостно, – как дела? Как жизнь? Какие новости?

– Новости? – донеслось из темноты дупла. – Вот мокриц что-то в этом году многовато… В позапрошлом было гусениц нашествие, даже ко мне заползали…

– Да, – согласился Олег, – если даже к тебе, то не представляю, сколько их было. Но вообще как?

В дупле проворчало глухо:

– Плохо, но раз еще и ты появился, то будет еще хуже, знаю.

– Это точно, – согласился Олег. – Со мной не соскучишься. Либо лес спалю, либо наводнение устрою… шучу-шучу, не прячься. Ты что-то слышал о Черной Язве?

В дупле пошуршало, голос ответил осторожно:

– Едешь туда?

– А ты как думаешь?

В дупле вздохнуло.

– Можно было и не спрашивать, как же какая гадость в мире без тебя обойдется? Но вообще-то в плохое время едешь. Там страшноватые дела творятся. Старые боги, говорят, просыпаются…

Томас насторожился, а Олег вздохнул.

– Сколько раз я это слышал, – сказал он с тоской. – Ну почему ничего нового… всегда одно и то же… И что, черные маги обнаглели, уже в города заходят?

– Верно, – ответили из дупла.

– И тролли с гоблинами перестали воевать, теперь вместе на людей ходят?

– Точно, – ответили из дупла несколько озадаченно.

– И урочный час близок, – протянул Олег заунывным голосом, – скоро мертвецы выйдут из могил и будут пожирать живых…

В дупле зашуршало, появилась огромная лохматая голова. Грязные спутанные волосы закрыли лоб и все лицо, только крючковатый нос торчит, как лезвие изогнутого ножа. Томас ощутил, что житель дупла лишь бегло оглядел волхва, а вот его рассматривал настороженно и с большим вниманием.

– Насчет мертвецов не слышал, – сказал лохматый, – но похоже на правду. И еще похоже, ты знаешь больше.

Олег буркнул:

– Но все равно меняться с тобой не буду. Хоть ты и счастлив.

Конь под ним встал на дыбы, ржанул, Олег развернул его на задних ногах. Томас поспешно дал дорогу, Олег на резвом жеребце проскочил мимо, как выпущенная стрела. Красный хвост гуннского коня помахивал резво и задорно, Томас пустил своего вскачь, догнал между деревьев, Олег едет сосредоточенный, брови сдвинулись, зеленые глаза мечут молнии.

– Это кто? – спросил Томас.

– Лесовик, – ответил Олег безучастно.

– Лесовик, – повторил Томас. – Ах, так это сам Лесовик?.. Тот самый Лесовик? А кто такой Лесовик?

Олег отмахнулся.

– Да не забивай голову, тебе это надо? Один из местных богов. Правда, из мелких.

Томас торопливо перекрестился.

– Демон?

– Бог, – терпеливо сказал Олег. – Бог, а не демон.

– Все равно демон, – упрямо сказал Томас.

– Невежда, – бросил Олег раздраженно. – Демоны – это те ангелы, что взбунтовались против вашего Бога. Они были низвергнуты на землю, у них отобрали белые крылья и нимбы, и там, в аду, они стали демонами.

– Обратил, – буркнул Томас, – но все равно эти языческие боги – демоны.

Олег вздохнул.

– Да, в интересах дела так считать удобнее. Я тебе уже говорил, на самом деле дохристианские боги понятия не имели ни о каком великом расколе на небе, в результате которого часть ангелов была низвергнута и теперь в опале. Старые боги в драке не участвовали, и то, что сейчас их под одну гребенку с действительными бунтовщиками… несправедливо.

Томас выпрямился, взор устремлен вдаль, постарался, чтобы голос звучал твердо и решительно:

– Они – демоны! Если нет, то должны покаяться и принять святое крещение. И тогда Господь в своей превеликой милости, возможно, их допустит к себе!

Олег вздохнул, зеленые глаза вспыхнули злостью, но быстро погасли, злость сменилась бесконечной усталостью. Он пришпорил коня и вырвался на дорогу, что начала выходить из леса.

Дважды за день встречали шайки разбойников, но никто не осмелился напасть на двух вооруженных мужчин. На следующий день встретили шайку побольше, но и те не рискнули ввязаться в драку, только грозили издали, выкрикивали оскорбления и угрозы, делали непристойные жесты, но едва Томас опустил забрало и сделал вид, что сейчас нападет, бросились в кусты.

Однажды двое из разбойников побойчее изготовили луки и выпустили по стреле. Одна упала перед конской мордой, другая ударила в попону коня Томаса и застряла. Томас в бессилии выругался, на эту шваль не поскачешь ни с копьем, ни с мечом в руке. Даже с плетью не удастся, разбегутся, как вспугнутые зайцы, а за деревьями да завалами не отыскать достойному рыцарю.

Звонко щелкнуло дважды. Оба разбойника выронили луки, один повернулся вокруг оси и упал лицом вниз, и стальное острие высунулось из спины, второму стрела ударила в голову и опрокинула навзничь.

Томас оглянулся, Олег с тем же отстраненным выражением лица убирал лук за спину. Разбойники опешили, затем заорали снова, Томас видел, как потрясают кулаками, но теперь в душе ликование и чистая радость, прости, Господи, за такие чувства, он принял скорбный вид, все-таки христианские души сейчас расстаются с телами, поехал дальше суровый и неподвижный, даже сказал пару слов заупокойной. Правда, про себя, чтобы калика не ехидничал.

Олег поглядывал искоса с интересом. Любопытный народ эти христиане. Очень даже. Чувствует одно, а говорит и делает другое. Можно бы такого назвать отъявленным лжецом, как и есть на самом деле, но, с другой стороны, полностью свободен только дикий зверь, а человек то и дело врет, чтобы уживаться в обществе. А наибольшие лжецы из всех людей на свете – христиане, что бесспорно.

Возможно, потому они и так быстро распространяются по всем странам.

– Новый мир, – пробормотал он. – Новый мир… Новые люди для нового мира…

Припомнились предыдущие попытки вырваться из закольцованной Вселенной. Пробовали Керге, Ришке, Просветленный Самми, очень много над этим бились восточные мудрецы, из тысяч которых даже знатоки помнят разве что Заратуштру, Гаутаму да еще десяток наиболее ярких, но никто не мог проломиться через стену, ибо человек был язычником, и Вселенная оставалась языческой.

Чтобы выйти на следующий уровень, человек должен сам стать иным. Перво-наперво он должен отринуть весь этот мир, придумать себе другой, более чистый и высокий, и начинать в нем жить, хоть это и смешно, и дико. Да, жить в придуманном мире. Если о нем будет говорить противник, то вполне справедливо скажет, что в лживом.

А если не противник?

Глава 2

За день пятьдесят миль, где проехали, где промчались, а заночевали на опушке леса, выбрав удобное место, чтобы с одной стороны стена деревьев, с другой – простор, а над головой плотная крыша веток. Кони даже не выглядели очень уж усталыми, Томас восхищенно бормотал, что если бы такие кони да в те времена, когда он прямо на коне взбирался на башню Давида…

На другой день Олег чуть ли не пинками разбудил рыцаря Храма, напомнил о его орденском уставе, как будто знает, что это, и Томас полез на коня, намереваясь завтракать на ходу, калика объяснил, что настоящие мужчины делают именно так.

Лес становился все реже, воздух свежее, а когда однажды деревья вообще отступили, Томас обнаружил, что они едут по суровому предгорью. Олег тоже обратил внимание на гранитные скалы, ущелья с изрезанными трещинами стенами, где в щелях ухитряются расти сосенки и другие неприхотливые деревца, искривленные, цепкие, живучие.

– Хорошо, – произнес он с удовольствием.

Томас огляделся по сторонам.

– Что именно?

– Горные ручьи, – ответил Олег, – даже водопады… Как-то забываешь, что здесь вся страна – сплошное болото, покрытое туманом.

Томас ощутил себя уязвленным.

– А что, сарацинские пески лучше?

Олег всерьез задумался.

– Вообще-то там неплохо, однако… болот в Сарацинии не хватает.

– Да ну? – спросил Томас.

– Верно, верно. Когда их много – плохо, когда совсем нет, то… недостает. Ты эта… не отставай уж очень! Какие вы все, рыцари, черепашистые.

Сам он ухитрялся на ходу стрелять дичь, но всякий раз тщательно выбирал молодого и жирного гуся или такого же зайца, ни разу Томас не видел, чтобы у него зверь уполз раненным или покалеченным. Он часто выезжал вперед, возвращался обычно с добычей.

Сейчас вернулся хмурый, сказал с раздражением:

– Снова болото! В который раз!

Томас спросил удивленно:

– Да, болото. Ну и что?

– А ничего, – огрызнулся Олег. – Вся Британия в болотах, всяким разным жабам нравится. Самые крупные так вообще в восторге! А я как вспомню жаркие земли Палестины, где по полгода ни капли дождя, где и слова такого, как «болото», не существует…

Томас вздохнул.

– Не береди душу, – сказал он. В голосе, помимо грусти, прозвучала и металлическая нотка. – В Палестине Святая Дева Мария родила благословенного сына, но только здесь, в болотистой Европе, его приняли всем сердцем! А там, в Палестине, поселилось зло и неверие.

– А почему там климат лучше? – коварно спросил отшельник.

– Господь посылает нам испытание, – ответил Томас сурово. – Вот этими болотами, гнилью, комарами, зимним холодом… А на тех, кто в Палестине, махнул рукой. Так что еще увидишь, где в конце концов будет лучше!

Он говорил с такой убежденностью в голосе и взоре, что Олег ощутил, как сдвинулись незримые пласты в мироздании, на них воздействует новая странная мощь, именуемая христианством, и мир уже никогда не будет прежним.

Но все равно, как бы ни чувствовал себя куликом на родном болоте, туманы раздражают. Вообще-то привычные, какая же Британия без туманов, но кто побывал в Святой Земле, тот прекрасно понимает, что вообще-то можно прожить и без туманов, без болот, без ненастной погоды, без постоянного моросящего неделями дождя. Олег всякий раз снимал лук, когда впереди показывался туман. Натягивал тетиву и ехал так, с наложенной стрелой, а Томас нахлобучивал шлем и даже опускал забрало.

Приходилось ночевать под открытым небом, Томас ложился, не снимая доспехов, а рукоять меча всегда оставалась под рукой. Олег вообще почти не спал, утром поспешно завтракали и пускались в путь. Почти ежедневно на них пытались нападать разбойники, но достаточно было показать обнаженные мечи, те понимали, что схватка будет жестокой, и отступали.

Хотя крупные шайки пробовали навалиться. Тогда Олег быстро и страшно бил из лука. Меньше половины из нападавших успевали добежать до рукопашной, где грозный Томас встречал мечом и ревел в боевом гневе, так что двух-трех ударов хватало, чтобы рассеять любой отряд.

После каждой схватки Олег неприкрыто любовался Томасом, что рыцарю определенно льстило. Миллионные армии восточных владык, поражающие воображение, просто немыслимы в разодранной на множество королевств, княжеств, герцогств и графств Британии. Крупную армию просто не прокормить, здесь нельзя оперировать большими силами. На крохотных пространствах просто невозможно, так что число в Европе ушло с римлянами, теперь же все зависит от отдельных бойцов.

Конный всегда сильнее пешего, а если конный еще и рыцарь – ему нет равных. Все ориентировано на рыцарскую экипировку: лучший конь, лучшее оружие, лучшие доспехи да плюс воинская выучка – рыцарь еще с юного возраста пажа учится владеть оружием, усмирять коней. В возрасте оруженосца принимает участие в сражениях, так что, когда получает золотые шпоры рыцаря, он один стоит не одного десятка простых конников или десятков пехотинцев.

А когда нет войн, хмуро подумал Олег, что вообще-то редкость, рыцарь участвует в рыцарских турнирах, странствует в поисках драк и приключений, постоянно поддерживает в себе высокий воинский дух и готовность бестрепетно обнажить меч. Так что Томас не случайно стоит целого воинского отряда. Много денег вложено в его обучение, доспехи, оружие, коня, зато потом все окупается с лихвой. Да и прокормить отряд потруднее, чем одного рыцаря.

– Что смотришь? – спросил Томас с подозрением.

– Просто любуюсь, – ответил Олег честно.

– Что-о-о-о? – спросил Томас грозно. Он торопливо оглядел себя. – Это в каком смысле?

– Хорош, – объяснил Олег еще искреннее. – Так хорош, что просто уже и нельзя лучше. Вон доспехи как сияют! Хоть и побитые.

Томас перевел дыхание.

– А, ты о доспехах… Я уж подумал, меня так обозвал.

Как-то полдня ехали через лес, когда из-за деревьев, из кустов, даже из высокой травы выглядывали широкие жуткие лица. Томас никогда не понимал тех сеньоров, что держат при замках маленьких уродцев, горбунов или карлов: когда другие хохотали, он морщился и отворачивался, брезгуя смотреть на человеческие уродства. Сейчас эти уродцы, уже вызывающие не жалость, а страх, страшно корчат и без того отвратительные рожи, скалят зубы и потрясают копьями и топорами.

Олег заметил его застывшую гримасу, обронил:

– Это не уроды.

– Почему? – переспросил Томас.

– Они такие и есть, – пояснил Олег. – Это не уроды, это такой народ. Не понимаю, откуда они снова здесь… Ведь исчезли же настолько давно, что не могу сказать, как давно…

Из-за дерева вылетел дротик, Томас небрежным движением принял на щит. Щелкнуло, дротик исчез в траве, но, когда проезжали мимо группы деревьев, с веток посыпался целый град стрел, дротиков и даже камней. Томас выругался и, прикрываясь щитом, поспешно подал коня в сторону. Стрелы отскакивали от доспехов, застревали в конской сбруе.

Олег что-то прокричал карликам, те ответили глумливым хохотом. Он прокричал снова, строже, в ответ его забросали камнями. Он догнал Томаса, лицо удрученное, хмуро молчал, пока неслись вскачь, выбирая голые места, подальше от деревьев и кустов, избегая даже зарослей густой травы, что вымахала коню по брюхо.

Томас поглядывал на Олега с хмурым сочувствием.

– Что, не удалось договориться с собратьями?

– Это твои собратья, – ответил Олег равнодушно. – Они первые британцы и англичане. Хотя, конечно, мерзкие создания. И злобные… Добро бы сейчас озлобились, видя таких, как ты, рослых красавцев, так нет же – всегда такими были, когда здесь только зверье всякое бегало…

Томас зябко передернул плечами.

– Несчастный.

– Да они себя такими не считают, – возразил Олег.

– Это я о тебе, – пояснил Томас.

– Почему?

– Не принимает тебя Господь, – ответил Томас с глубоким сочувствием. – Где-то подосрал ты ему, не желает видеть твою поганую рожу.

Олег подумал, пожал плечами.

– Это твоя догадка. Не хуже и не лучше других.

– А что, – удивился Томас, – есть еще?

– Конечно, – буркнул Олег. – Немало.

Томас сказал задиристо:

– Назови хоть одну!

Олег усмехнулся.

– Я оставлен на боевом посту.

Олег ехал весь в думах, но Томас видел, как взор загорается, когда мимо проплывают ничем не примечательные руины или когда на высоких скалах проступают странные надписи на исчезнувших языках. Возможно, на месте нынешних руин когда-то высился гордый замок, а хозяином был друг Олега, а то и он сам, с ним никогда не угадаешь, кем мог быть и кем стать потом.

Если так, то в руинах вполне мог быть тайный ход, что приведет в сокровищницу. Язычники ухитрялись собирать огромные богатства. Не всегда же Олег беспечно скитался по дорогам, он знает нелегкий труд сеньора, когда обязан охранять весь край, защищать крестьян, быть справедливым судьей, заключить с соседями союзы о дружбе и зорко следить, чтобы не нарушались ни с чьей стороны… Жизнь сеньора нелегка, куда проще все бросить и уйти странствовать, якобы «искать истину», дурь какая, последнему дураку понятно, что вся истина в Библии, другую искать глупо, ее просто нет…

Он покосился на Олега, тот с луком в руках поглядывает на верхушки деревьев. Томас сказал с насмешкой:

– А не боишься стрельнуть в какого-нибудь своего бога?

Олег не понял, переспросил:

– Бога? Какого бога?

– Откуда я знаю, – ответил Томас победно. – У нас Бог один. Его не достать, а ваши под каждой кочкой прячутся. И в каждой луже, не говоря уже о болотах. И на каждом дереве…

Олег сказал равнодушно:

– А что, зато живые боги. Живут себе и живут. Им даже церквей строить не надо.

– Церкви, – ответил Томас важно, – необходимы.

– Ну да, – ответил Олег саркастически, – куда же без них!

– А что, – сказал Томас с удивлением, – ты считаешь, можно быть христианином и не ходить в церковь?

Олег буркнул:

– Знаешь, у тебя что-то не состыковывается. Вера в Бога – ладно, это одно. Верить или не верить – личное дело каждого. Бог, как сказано в ваших книгах, есть в сердце каждого. Так зачем в этом случае церковь вообще?

Томас задумался надолго, Олег уже решил, что рыцарь либо задремал, либо забыл о трудном вопросе, но, когда все же заговорил, голос его был мягкий и увещевательный, как будто старый мудрый дед вразумлял туповатого внука:

– Понимаешь, все не так просто. Скажи, как без церкви донести до язычников Слово Божье? Как поддержать колеблющихся и сомневающихся христиан? Тысяча лет прошло со дня гибели Сына Божьего, и все это время церковь несет свет в мир, просвещает, поясняет, строит везде школы, учит детей читать и писать, строит приюты для брошенных детей и помощи увечным на войнах… Без церкви как бы все это свершилось?

Олег проворчал:

– Ладно-ладно, с этим ты уел, признаю. Но ты вспомни хоть священника в замке своего отца, хоть архиепископа, что подле короля Гаконда! Первый не дурак выпить и за бабами приударить, а второй – чревоугодник, разве не видно? А ведь не простые монахи – иерархи церкви, но какой пример подают?

Томас посмотрел удивленно, переспросил с недоверием в голосе:

– Ты в самом деле не понимаешь таких простых вещей? Ах да, все забываю, ты – язычник. А язычник, даже если очень грамотный и много знает, все тот же слепец, блуждающий во тьме невежества и всяческих заблуждений.

Олег предложил саркастически:

– Ну-ну, просвети.

– Даже не знаю, – ответил Томас с сомнением, – твое невежество столь велико, что я иногда думаю, что прикидываешься. Ведь не может даже простой человек быть таким… слепцом.

Олег сказал раздраженно:

– Я не понимаю, что в моем вопросе выглядит глупым. Разве те высшие священники не образцы всех пороков? Разве церковь не является во многом рассадником… всех гадостей не перечислишь! Так почему я должен следовать за такой церковью?

Томас всмотрелся в него внимательно, с отеческой жалостью во взоре.

– А ты в самом деле не понимаешь, – произнес он жалостливо. – Теперь зрю. Олег, за церковью не надо следовать. И никто не следует. Христиане следуют за Господом. А церковь – это Божий дом, открытый для королей, рыцарей и простого люда, ибо перед Богом все равны. Он с такой высоты смотрит, что все мы тут внизу для него одинаковые, как вроде вон для тебя муравьишки. В церковь ходят, чтобы пообщаться с Богом, посоветоваться, попросить что-то или просто побывать в Божьем доме! Как навещают родителей примерные дети, что ввиду взрослости живут отдельно. А все эти священники, о которых ты говоришь с таким смешным жаром, – всего лишь слуги Божьи в Божьем доме. Ну, вроде конюхов, стряпух, дворецкого и прочей челяди. В каждом доме свои правила, а в Божьем – особые. Потому здесь и слуги прошли трудную подготовку для служения Господу. Ну и что, если какой слуга начинает задирать нос, он-де выше других, и тем более выше тех простолюдинов, что рубят лес или пашут землю? Мало ли ты видел слуг при важных господах, что тоже начинают важничать? От этого величие и благородство их господина не убавляется.

Олег смолчал, посматривал на рыцаря с удивлением. Томас хорош, даже сам не понимает, что достаточно просто излагает вообще-то трудные истины. Или очень хорошо слушал полкового прелата, а тому наверняка не раз задавали вопросы насчет примерного поведения священников.

Глава 3

Справа медленно двигался длинный пологий холм, но достаточно высокий, слева продолжался спуск, а дорога проложена по косогору как раз посреди холма. Томас видел, как дальше она опускается и выходит в зеленую долину, где дубовая роща, небольшая речушка и заросли камышей. Отшельник занят своими мыслями, Томас попытался думать о приятном, как он сумеет повергнуть всех к копытам своего коня и все признают его величие и беспримерную скромность…

Под ногами дрогнуло, прокатился далекий тревожный гул. Из подземной норки выскочил зверек и, не помня себя от ужаса, бросился вниз по склону, упал, покатился, кувыркаясь через голову. С вершины холма взлетела стая ворон, раздраженно закаркали.

Томас насторожился, заученным движением метнул руку к забралу. Железо лязгнуло, закрывая лицо, другой рукой он нащупал рукоять меча. За спиной послышался злой вскрик Олега:

– Этого еще не хватало!.. Томас, скачи вниз!

Не раздумывая, Томас пустил коня осторожной рысью вниз, сильно откинувшись на заднюю луку седла. Склон оказался круче, чем выглядит, за спиной гул нарастает, донесся голос Олега, но Томас не оглядывался: те, кто бывал в битвах, привыкли подчиняться, не раздумывая, от этого зависит, быть живым или не быть. Тот, кто первым замечает опасность, успевает предупредить остальных, а кто замешкается – будет объясняться на Страшном суде, почему медлил, почему не выполнил клятву крестоносца и дал себя убить, не сделав все, что должен человек и рыцарь.

Земля под конскими копытами вспучилась, конь зашатался, остановился, растопырив все четыре и дрожа всем телом. Томас вскрикнул, быстро перекрестился: под землей прошла волна, вздымая ее на высоту в половину человеческого роста, пронеслась дальше вниз и там в долине незаметно растворилась, как растворяется любая волна в озере.

– Пошел! – велел он коню. – Пошел!..

Конь пошел сразу скачками, при каждом скоке приседая на круп, кое-где даже съезжал на нем, сидя на зеленой траве, как на льду. За спиной нарастал новый гул, теперь в нем проступил рев, будто подал голос исполинский медведь, запертый в подземелье. Томас стиснул челюсти, вцепился в поводья.

Толчок нагнал их почти сразу, Томас ощутил, что его вышвырнуло, как могучим пинком. Он ощутил себя падающим с коня, тело инстинктивно проделало все то, что приучилось делать за долгие мучительные походы и сражения: ноги молниеносно освободились от стремян, он собрался в кучку и грохнулся оземь так, что ничего не сломал, и даже дух не вышибло, только земля и небо быстро-быстро замелькали, сменяясь, перед глазами.

Наконец, его перестало крутить, как белку в колесе. Он торопливо ощупал землю, попробовал встать и тут же со стоном рухнул: земля и небо продолжали кружиться. Послышался топот, он с трудом повернул голову, кровь застыла в жилах: Олег спускался на коне с холма следом, а за ним, настигая, гналась гигантская волна в три человеческих роста – уже не зеленой земли, а камней, валунов, щебня. Все это с каждым мгновением вырастало, появился гребень и начал угрожающе загибаться вперед, намереваясь накрыть беглеца, как шатром.

– Олег! – прохрипел Томас. Он указал трясущейся рукой в сторону жуткой волны. – Олег…

Олег на ходу оглянулся, посмотрел быстро на Томаса, тот видел, как исказилось лицо волхва, снова оглянулся и резко взмахнул рукой. Каменная волна, что достигла уже высоты трехповерховой башни, замедлила бег, начала застывать, а Олег промчался рядом с Томасом, протянул руку:

– Быстро!

Томас промахнулся, зато ухватился за стремя, некоторое время даже бежал рядом, затем упал, но стремя не выпустил. Его проволочило по земле еще десятка два ярдов, затем конь остановился, а Томас услышал тяжелый гул, грохот, далекий подземный треск.

Вскочив в испуге, обернулся. Застывшая каменная стена рушилась с грохотом, тяжелые глыбы обрушились с карниза, затем рассыпалась вся, крупные валуны покатились по склону. Томас расширенными глазами смотрел, как они катятся, катятся, катятся… Самые удачливые докатились ему буквально под ноги, остальные остановились раньше. Зеленый склон теперь стал коричневым от вздыбленной глины, камней, вытолкнутых из глубин неведомой силой обломков скал.

Томас прохрипел, все еще чувствуя тошноту от долгого кувырканья:

– Что… это?

– А ты как думаешь? – ответил Олег вопросом на вопрос. – Садись, поехали.

Томас огляделся, его конь, оказывается, сбежал вниз куда быстрее, чем его доволочили мордой по земле, хорошо забрало опустил, но назачерпывал столько, что голову не повернуть, как будто впрессован в плотную глину…

Олег, поколебавшись, слез, устало сел на землю. Томас кое-как стащил шлем, земля рухнула черным водопадом, получились две огромные кротовые кучи. Пока он чистил шлем, Олег проговорил измученным голосом:

– Я, похоже, перестарался…

– Отдохни, – сказал Томас обеспокоенно.

– Отдохну, – согласился Олег. – А ты поохраняй. Я сейчас не отобьюсь и от воробья.

Томас уловил движение, быстро повернулся. Роскошный дуб красиво раскинул в стороны могучие ветви, и на одной уселся огромный ворон, блестящий, словно агат. Крупные перья отливают синевой закаленной стали, мощные лапы, как у орла, обхватили ветку с такой силой, что вот-вот брызнет сок, а блестящие глаза с недобрым любопытством рассматривали рыцаря.

– Брысь, – произнес Томас.

Олег устало оглянулся.

– Ты это кому… А, птичка. Что по вашим христианским суевериям это предвещает?

– У христиан нет суеверий, – отпарировал Томас. – Только мерзкие язычники верят в приметы.

– А в чудеса?

– Тоже язычники, – сказал Томас твердо. – Господь сотворил человека, это было последнее настоящее чудо. А все, что сейчас еще творится, – это недобитая магия недобитых колдунов… А ну, брысь, говорю!

Ворон продолжал рассматривать его с любопытством. Олег всмотрелся в ворона внимательнее, вдруг удивленно присвистнул. Томас с непониманием смотрел, как Олег, не отрывая взгляда от ворона, поднял руку к оперенным стрелам, некоторое время перебирал их, а когда наложил на тетиву, наконечник блеснул не сталью, а серебром.

Ворон теперь смотрел уже на Олега, лапы его сжали ветку крепче, он чуть присел, готовый в любой миг оттолкнуться и взлететь, но тетива щелкнула неожиданно, стрела сорвалась молниеносно. Томас выругался разочарованно: ворон успел метнуться в воздух с неожиданной быстротой… стрела должна пройти внизу, над веткой, где он сидел…

Удар, во все стороны полетели перья, ворон дико каркнул, а затем уже вскрикнул почти человеческим голосом, и Томас запоздало понял, что волхв рассчитал и взял прицел на то место, где ворон окажется через мгновение.

Падая, ворон ударился о ветку, на которой только что сидел, на миг странно завис быстро меняющимся телом, перевалился и тяжело ударился о землю. Томас подбежал уже с обнаженным мечом в руке, вздрогнул, дикими глазами посмотрел на Олега. Тот замедленными движениями снял тетиву и сунул в карман, лук спрятал за спину, и все очень неторопливо, словно надеясь, что Томас все остальное возьмет на себя.

Томас с отвисшей челюстью стоял над распростертой на земле обнаженной женщиной с роскошными черными волосами. Она лежала навзничь, стрела по самое оперение погрузилась под левую грудь, этот аккуратный холмик с розовым соском еще судорожно вздымался, кровь течет совсем тонкой струйкой, но на безукоризненное красивое лицо уже легла тень скорой смерти.

– Это же… – прошептал Томас перехваченным горлом, – женщина!

– В самом деле, – пробормотал Олег, – ты наблюдательный. Как ты догадался?

Томас сказал со злой растерянностью:

– А почему она… ворона?

– Действительно, – согласился Олег, – странно. Женщина вообще-то хыщная тварь, она больше в кошку, обычно – черную, ну там в лису, волчицу, щуку, глендию… ну это тебе знать рано, но чтоб в ворону… гм.

– У нас как-то вороны даже на овец нападали, – вспомнил Томас. – А так вообще они цыплят крадут…

– Вообще-то да, – сказал Олег. – Все-таки рыцарский мир, если присмотреться, лучше. При всей его жестокой дурости у вас женщин не посылают вот так… в самые опасные места. У вас женщины вообще не воюют, что есть хорошо. Нельзя женщин так использовать, нельзя!..

Он вздохнул и, махнув рукой, лег под дубом, накрыл лицо полой плаща и тут же заснул. Томас в дикой растерянности переступал с ноги на ногу перед умирающей. Она смотрела в его сочувствующие глаза. На ее бледном лице мелькнула слабая надежда, тонкие руки поднялись в его сторону в безнадежном жесте, моля о спасении. Он вздрогнул и помимо воли протянул руку, их пальцы успели соприкоснуться… и тут же ее рука упала, а лицо дрогнуло и застыло.

– Пресвятая Дева, – прошептал Томас и перекрестился, – спаси и сохрани…

Он сам не знал, какое спасение жаждет в этот момент и спасение ли жаждет, но привычные слова пошли автоматически, он дочитал молитву до конца, а когда сказал «Аминь», на душе стало ровно и спокойно, словно в морском заливе, откуда только что ушла буря.

Мельница, похожая на каменный палец, отличается от встреченных ранее и размерами, и тем, что впервые увидели добротную каменную, только четыре крыла выглядят как-то несерьезно: даже не деревянные лопасти, а натянутый на рамы холст.

Правда, вращаются уверенно даже при слабеньком движении воздуха, почти незаметном. Томас услышал отдаленный хруст работающих жерновов. У мельницы две подводы, а третью он заприметил далеко на выезде из деревни.

– Неплохо живут, – определил он. – Зерна много, можно коней накормить и в запас взять.

– Может, все продают, – буркнул Олег. – А на вырученные деньги покупают квадратные камни.

– Зачем? – удивился Томас.

– Чтобы бросать в пруд и ломать голову, почему камни квадратные, а круги всякий раз – круглые?

– Зачем? – спросил Томас еще больше.

– Мы ж люди, – объяснил Олег. – Мы должны думать над непростыми вопросами. Над простыми думают только звери.

Томас насупился, не зная, дурость это или шуточка, на всякий случай сделал надменное лицо и красиво смотрел на вырастающие по обе стороны дороги аккуратные дома, с одной стороны которых огороды, сады, пашни, а с этой – колоды перед каждым домом, чтобы вечерами сидеть и чесать языками.

Еще от околицы их уже провожала стайка мальчишек, девочки застенчиво смотрели из-за высоких заборов, а когда миновали первые дома, навстречу вышли два старика в белых одеждах и с посохами, разом поклонились.

– Мы старосты, – сказали оба в один голос. – Мимо едете аль гостями будете?

Томас ответил великодушно:

– Переночуем у вас, а утром поедем дальше. У вас, надеюсь, деревня не голодает?

Один от великого возмущения даже задохнулся, второй староста замахал руками.

– Что вы, господин рыцарь, как можно?.. Мы ведем деревню по праведному пути. Господь велел трудиться и приумножать богатства. Труд – это благо, это святое дело. А кто трудится – тот богат.

– Проверим, – ответил Томас весело.

Он бросил повод старосте, тот поймал и пугливо посмотрел на грозного коня. Томас обернулся к Олегу, тот все еще осматривался в седле.

– Ты на коне и заснешь?

Олег спрыгнул, вручил повод подбежавшему мальчишке. Тот, очень гордый оказанным доверием, потащил коня за собой. Первый староста уже справился с праведным возмущением и полным достоинства жестом пригласил в сторону самого большого и высокого дома.

Глава 4

Со стола перед Томасом только что убрали пустое блюдо с остатками разгрызенных костей молодого барашка, взамен появилась овальная тарелка с огромной толстой рыбиной, украшенной зеленью. Вокруг рыбины – Олег так и не понял, что за рыба, – зажаренные перепелки и вареные перепелиные яйца, молодому рыцарю наперебой щедро предлагают со всех сторон деревенскую снедь, прямо с огородов и с веток плодовых деревьев.

Томас раскраснелся, рот до ушей, есть и пьет за троих. Стойко и с достоинством переносит тяготы пути, как заметил Олег, зато умеет наверстывать на отдыхе, особенно когда вот так: и еды всякой вволю, и все радушны, каждая жилка в организме отдыхает, наслаждается покоем.

Олег ел достаточно равнодушно, мысли текут вяло, приземленно. Пытался взогнать их, как голубей, ввысь, помыслить о возможных путях развития народов, но они лениво спускались на землю и ползали, как толстые ленивые крысы, питаясь обильными крошками слухов, домыслов, сплетен, рассказов о ссоре королей Эссекса и Уссекса, что уже начинают собирать войска верных вассалов.

Интересно, будет ли у этой ссоры продолжение, решатся ли государи на такое святотатство, как нарушение Божьего Мира: установленный церковью строжайший закон, который поддерживают все местные церковные советы и большинство крупных сеньоров? По этому миру запрещено проводить любые военные действия с пятницы до понедельника, а также в дни церковных празднеств, плюс – абсолютная гарантия от тягот и последствий войны священникам, торговцам, артистам, менестрелям и крестьянам.

Если учесть, что кампания грозит затянуться, а служба королю ограничена сорока сутками, после чего любой вассал сворачивает шатер и со своим отрядом с чувством выполненного долга возвращается в замок, а у короля хоть трава не расти, нарушения Божьего Мира не избежать. Да и слишком густонаселенные здесь места, пришлось бы вести войско через сады и пашни. Но даже если короли и пойдут на такое нарушение, то церковь от такого поражения только выиграет: народ увидит, что только церковь защищает земледельца, вообще простого человека от тягот войны, а все беды – от светской власти.

Он вздрогнул, на дальнем краю деревни кто-то громко и отчаянно застучал по металлической доске. В большой комнате мгновенно стало тихо, все прислушивались с недоумением, но без тревоги. Томас вскочил, спросил отрывисто:

– Тревога?

– Да, – ответил староста как-то неуверенно, – но волки давно не нападают, у нас там сильные собаки…

– Пошалил кто-то, – высказал предположение кто-то. – Помните, как в прошлый раз сынишка Козлодрала?

– Мало его тогда пороли!

– Но…

Металлический звон оборвался, затем все услышали грохот конских копыт. Целый отряд с гиком и криками несся по улице. Кто-то бросился к окну, вскрикнул:

– Господи!.. Они поджигают дома!

Все ринулись к двери, сбились в кучу, толкаясь и стараясь прорваться наружу. Томас обернулся к Олегу, глаза метали синие молнии.

– Мой меч и доспехи в доме через три отсюда!

Олег буркнул:

– Прими соболезнования.

Он прыгнул в угол, там тяжелый лук, пальцы привычно выудили из кармана моток с тетивой, набросили петлю на рог, толстое дерево затрещало, сгибаемое безжалостной рукой, вторая петля дотянулась до другого рога. Тетива грозно загудела, как гигантский шмель, Олег схватил колчан со стрелами и тоже бросился к двери.

Томас опоздал лишь на мгновение, Олег могучим толчком выбросил всех застрявших наружу и вылетел следом сам. Томас выбежал и, не обращая внимания на крики и жестокий смех на улице, задами бросился к дому, где им определили ночлег. Нападающие, судя по всему, проскочили в центр деревни, кто-то из местных снова проскользнул к сигнальной доске и отчаянно стучал в нее, в деревне переполох. Женщины с визгом хватают детей, что пытаются увернуться и продолжают носиться друг за другом. Мужчины застывали, в смертном страхе оглядываясь по сторонам, им придется пасть первыми, бросались к топорам, вилам, копьям и пикам.

Между домами крик, кто-то пытался укрыться в сарае, кто-то в панике лез на крышу, самые хладнокровные из женщин хватали детей и тащили в подполье, а мужчины с топорами в руках встали в дверных проемах. Кто поумнее или уже с опытом схваток, затаился в комнате за дверным косяком.

Всадники неслись с грохотом, опрокидывая плетеные корзины, большие и мелкие кувшины, легкие навесы от дождя и солнца, ограды для коз, налетели с грохотом копыт, звоном железа и дикими криками, от которых стыла кровь в жилах. Мечи и острия копий страшно сверкали под потемневшим небом. Один из крестьян упал на пороге своего дома, пораженный дротиком в спину, из раскрытой двери выметнулись четыре руки и торопливо втащили вовнутрь. Дверь захлопнулась, всадник рассерженно остановил коня и начал тыкать копьем в окна.

Остальные с гиканьем и устрашающими криками промчались по улице. В самом конце зарубили еще двоих, не успевших или не пожелавших прятаться. Некоторые вышибали двери и вламывались в дома, другие, соскочив на землю, торопливо высекали огонь. К ним уже тянулись смоляные факелы, вожак обеспокоенно посматривал в сторону замка, покрикивал, поторапливал.

Томас на бегу видел, как некоторые женщины прыгают в заранее заготовленные ямы и быстро накрываются перепачканными землей крышками, из которых торчат пучки травы, делая укрытия почти неотличимыми от земли. Дети там послушно замрут, как подземные зверьки, матери будут спешно подгребать, прижимать их трепещущие тельца, все в ужасе станут прислушиваться к грохоту копыт сверху, конскому ржанию, крикам и звону железа, к звукам схватки, где могут пасть их мужья и старшие дети.

Во главе отряда Томас рассмотрел всадника и, хотя лишь мелькнуло его злое перекошенное лицо, понял, что не забудет: рослый, худой, лицо узкое, будто его самого перековали из меча, в настолько облегченных доспехах, что даже конь кажется тяжело закованным рыцарем, меч в руке всадника длинный, блестящий, выкован очень умелым оружейником.

Всадник постоянно бросал взоры в сторону далекого замка, покрикивал, чтобы торопились, и Томас застонал на бегу от чувства бессилия, наконец, ворвался в дом, успев увидеть, как в соседний амбар вбегает народ, двое дюжих мужчин с обеих сторон навалились на тяжелые створки. В доме, куда вбежал Томас, двое мужчин торопливо рылись в углу, один с радостным воплем вытащил плотничий топор, второй отыскал палицу, утыканную обломками кремня.

– Быстро помогите с доспехами! – гаркнул Томас.

Он подхватил половинку панциря, мужики все поняли и хотя неумело, но споро застегнули ремешки. По улице с бешеным грохотом копыт носились страшные люди на огромных конях, совсем не похожих на тех смирных лошадок, на которых пашут, возят на телегах зерно. Слышались крики, грохот, лязг и злобный смех. Заприметив женщину, что не успела спрятаться, двое мужчин сразу же спрыгнули с коней и торопливо бросились к ней.

Один из всадников завопил торжествующе, заприметив впереди перед кузницей жаровню с раскаленными углями. Тотчас же несколько человек подскакали с факелами, поджигали, Томас заскрежетал зубами, когда они понеслись вдоль улицы, поджигая соломенные кровли. У последнего дома всадник зашвырнул ненужный факел на крышу, выхватил меч и прокричал:

– Выходите, жалкие трусы!.. Ваши дома горят!

Конь под ним гарцевал, мотал головой, роскошная грива красиво реяла по воздуху. Пятеро, оставив коней, бросились к дому и, выбив двери, ввалились вовнутрь. Слышны крики, хохот, отзвуки тяжелых ударов. Наконец, трое выволокли отчаянно вопящую женщину, волосы растрепаны, платье разорвано, следом вышел еще один, зажимая рукой окровавленное плечо, между пальцев стекали красные струйки. Пятый, судя по всему, остался в доме, крыша которого уже вся занялась жарким оранжевым пламенем.

Остальные части доспехов Томас надевать не стал, с обнаженным мечом выбежал на улицу. С той стороны стоял, широко расставив ноги, Олег. Красные волосы развеваются, как пламя, зеленые глаза блещут звериной яростью, а руки двигаются быстрее, чем мелкая птаха бьет крыльями. Стрелы с ужасающей силой пробивали кожаные доспехи нападающих, лишь двое сумели прорваться к нему, но он ухитрился быстро отступить в сторону и обоих вышиб из седла рогом тяжелого лука.

Томас в ярости рубил, выкрикивал клич Мальтонов, вожак сперва было бросился в его сторону с поднятым мечом, но передумал, прокричал приказ отступать, уцелевшие развернулись и ринулись вскачь вдоль улицы. Томас с проклятиями бросился следом, выкрикивая оскорбления и требуя, чтобы вернулись и сражались, но тяжелая рука рванула за плечо.

– Пешком? – раздался насмешливый голос.

Томас опомнился.

– Да, у нас такие кони, что сразу догоним!

– Никого догонять не будем, – отрезал Олег. – У нас дела.

– Но наш рыцарский долг…

Олег поморщился, словно оскорбленный до глубин души предположением, что у него может быть такая хрень, как рыцарский долг.

– Наш долг, – сказал он веско, – добраться до Адова Урочища.

Томас запротестовал:

– Но как можно мимо такого…

– Надо, – отрезал Олег. – Быстрее доберемся, быстрее справимся… быть может. Большое Зло плодит множество маленьких. Хочешь всю жизнь сражаться с маленькими? Не рискуя оказаться лицом к лицу с большим?

Томас захрипел осклабленно, как боевой конь при виде волка, оглянулся еще раз на дорогу, где уже опадает пыль, поднятая копытами ускакавших.

– Надо сказать здешнему сеньору, пусть своих крестьян защищает получше! Моих никто пальцем тронуть не посмеет. Сеньор для того и сеньор, чтобы оберегать народ, а не для сдирания налогов, если доспехи для турнира хочется подороже…

Олег кивал, соглашался, наконец, возмущенный рыцарь, излив душу, позволил увести себя с улицы, с ранеными и ушибленными простолюдины справятся и сами.

Завтрак был нервозный, старосте то и дело докладывали о потерях: один крестьянин убит, восьмеро ранены, из них двое – тяжело, два сарая сгорели начисто, у двух домов сгорели крыши. Староста руководил девушками, что прислуживали гостям, то и дело многословно извинялся, такое у них впервые, всегда с соседями жили мирно, что же в мире творится, что вот так, недаром же знамение было в небе, у коновала курица кричала петушьим голосом, а еще в лесу видели рогатую лягушку, не к добру, не к добру…

– Все не к добру, – сказал Томас сурово. – Враг не дремлет! Я имею в виду Врага рода человеческого. Потому надо всегда бдеть, всегда давать отпор.

– Даже загодя, – сказал Олег очень серьезно.

Томас посмотрел строго, но не понял, где тот уел, повторил, повысив голос:

– Давать отпор всегда! Господь создал совершенный мир, но поддерживать красоту и порядок поручил нам.

– Рыцарям Храма, – поддакнул Олег.

– Всем людям, – отрезал Томас грозно. – Для Господа нашего мы все равны, и всем отвечать нам перед ним по всей строгости.

Олег поглядывал на Томаса искоса, помалкивал. Вообще-то из молодого рыцаря выйдет хороший хозяин, уже сейчас в нем иногда проглядывает необходимая занудность, без нее не обойтись в построении и упрочении. Лихость и удаль необходимы, когда ломать и рушить, а чтобы строить, да, нужно вот так вдалбливать прописные истины.

Крестьяне кивали, соглашались, еще бы не соглашаться, когда этот рыцарь со своим другом в одиночку отогнал нападающих, трупы сраженных складывают на обочине, а за хозяином в замок уже послали для опознания.

Томас отклонил честь встретиться с сеньором и принять от него благодарности, добрые дела должны твориться не в расчете на вознаграждение, вообще их в идеале нужно делать тайком, но раз уж не получилось…

– Сэр калика, – позвал он нетерпеливо, – ты еще долго будешь возиться с этим окороком?

– Увязываю в дорогу, – ответил калика обидчиво. – Или думаешь, вот прямо щас сожру?

– Зная тебя, не удивлюсь.

– Ну, спасибо!

– Всегда рад сказать тебе приятное. Для язычника чревоугодие – похвала?

– Ничего, я тоже найду, чем похвалить христианина!

Крестьяне высыпали все проводить нежданных спасителей, отдохнувшие кони понесли бодро, весело помахивали гривами. Оглянувшись, Томас увидел облачко пыли, приближающееся со стороны замка.

– Надеюсь, – сказал он строго, – примет меры к такому соседу.

– Тебе бы королем быть, – вздохнул волхв. – Никому бы не спустил…

– Да, я такой!

– И воцарилась бы жизнь безопасная, – сказал калика, – спокойная, тихая, мирная, болотная, затхлая…

Томас, что сперва слушал с удовольствием, насторожился, повернулся к нему с огнем и вопросом в глазах.

– Это как это затхлая?

– Не знаю, – ответил Олег. – Видел только, где жизнь шибко тихая и мирная, все постепенно загнивает. Наверное, в самом деле боги создали щук, чтобы караси не дремали, не жирели. Вроде бы и несправедливо к карасям, но если по-другому не получается?

Томас с неудовольствием отвернулся. Калика столько прожил, а не понимает, что если всех преступников перевешать, а зло наказать, вот тогда жизнь и настанет всюду радостная и счастливая.

Глава 5

Дорога постепенно понижалась, по обе стороны медленно вырастают горные кряжи, словно поднимаются из воды. Лес светлый, редкий, солнечные лучи просвечивают насквозь, отдельными группками держатся сосны, березки, буки. Олег присвистнул, указал на аккуратные пеньки. Кто-то срубил три толстых дерева, стволов не видно, но и следов от колес не видать, будто неведомый великан унес на себе.

Томас начал осматриваться, обрадованно указал на тропку, похожую на звериную. Он же первым пустил по ней коня, тропка после недолгих петляний между деревьями слилась еще с одной, потом еще, стала втрое шире, уже не терялась под огромными узорными листьями папоротников.

Когда превратилась в дорогу, что почти не виляет между деревьями, а прет уверенно и целеустремленно, Олег заметил с привычной угрюмостью в голосе:

– Если прибавим ходу, заночуем в городке.

– Ты там бывал?

– Нет, но слыхал, что городок, как и все другие. Разве что…

Он умолк, Томас выждал, спросил в нетерпении:

– Что с ним не так?

– Да все так, – отмахнулся Олег. – Нам ведь только заночевать? Ну и все, а утром уберемся. Никакие странности нас коснуться не успеют.

Томас похлопал коня по шее, шпорами колоть не стал, бедное животное и так едва тащит ноги, огляделся, в лесу темнеет куда быстрее, чем за его пределами.

– В город вряд ли, – сказал он, – но между лесом и городом с десяток сел, иначе не бывает. Переночуем под крышей, а утром вместе с крестьянами, что поедут на рынок…

Олег буркнул:

– Тогда город нам зачем?

– Не знаю, – ответил Томас. – Как-то принято заезжать в города.

– Эх, Томас, падешь ты жертвой комильфо.

– Сам ты, – обиделся Томас на всякий случай. – И даже выхухоль!

Город в неспокойном месте, потому, помимо высокой стены из грубого камня, еще и ров: шириной шагов в сорок-шестьдесят, а про глубину лучше и не думать, за городом небольшая речушка, так что воды попадает достаточно. Он прямо под стеной, так что сумевшим каким-то чудом перебраться ничего не даст, а со стен их легко поразить камнями, стрелами, кипящей смолой или маслом.

Единственный мост переброшен через ров, правда – широкий, шесть всадников проедут в ряд, его охраняют вынесенные далеко вперед две массивные каменные башни. На широких площадках, укрытых надежными парапетами, может разместиться по полсотни лучников, так что мост защищен надежно, Томас отметил это сразу и принялся искать уязвимое место в обороне, как будто он уже привел сюда войско.

Олег ехал молчаливый, на рыцаря поглядывал искоса, ход его мыслей понятен, стоит только посмотреть в честное открытое лицо. Что ж, пусть осаждает эту твердыню, мозгу надо ставить перед собой трудные задачи и стараться их решать, только тогда человек – человек, а не довольное жизнью животное.

Внизу у основания башни стол и две лавки, трое воинов отдыхают, но четвертый стоит у самого моста и внимательно всматривается в каждого, кто пешим или конным прибывает в город. Одного заснувшего возчика на груженной горшками подводе разбудил и заставил поднять голову, всмотрелся в опухшее от перепоя лицо с подбитым глазом, махнул рукой: проезжай.

– Даже плату не берут, – заметил Олег.

– Значит, везет что-то нужное городу, – объяснил Томас.

– Гибкое управление, – сказал Олег, Томас уловил нотку одобрения пополам с непонятной иронией. – Молодцы, держат нос по ветру.

Олег сидит в седле вроде бы до пят погруженный в мысли, однако Томас чувствовал, что отшельник видит и слышит все, что происходит вокруг, не пропускает ни косого взгляда в их сторону, ни скрип седла под проехавшим всадником, ни промелькнувшую по земле тень от некой птахи: явно сразу определил и что за птаха, голодная или нет, молодая или старая, самец или самка – калика как-то умеет замечать такие мелочи, что ускользают от любого разумного человека, особенно – христианина, а этот же все замечает, замечает, замечает…

Город уже разросся и укрепился, заметно по свежей кладке каменной стены, окружившей старую часть и внутренний ров. Там свой мост, поменьше, у моста по два стражника с каждой стороны внимательно осматривали телеги, а из башен за въезжающими бдительно смотрят лучники и арбалетчики. У входов в башни лениво переговариваются латники, но хоть лица и беспечные, взгляд настороженный, а ладони всегда вблизи топоров.

Олег вздохнул, чувствуя дурноту. Такого в скитаниях по восточным странам еще не видел, чтобы вот так каждый город был государством, каждый сеньор сидел в замке, как в осажденной крепости, а по дорогам нельзя проехать без большого вооруженного отряда. Во всех восточных странах, где он почти безвылазно провел несколько столетий, даже самый мелкий деспот сразу устанавливает жесткую единоличную власть, и по всей его территории все передвигались свободно и безбоязненно. И чем страна больше, тем длиннее караванные пути. А уж империи так и вовсе…

Томас смотрел перед собой прямо и бестрепетно. Спина ровная, нижняя челюсть своим положением выказывает волю и решимость все одолеть, смолоть и бросить коню под копыта.

– Это близость Адова Урочища, – обронил он сурово. – Люди боятся, Олег! Только и всего.

– Тогда все Оловянные Острова, – ответил Олег, – адово урочище.

– Оловянные… Ах да, ты вот о чем! Олег, тут отродясь не было никогда олова.

– Выкопали, – буркнул Олег.

– Думаешь?

– Знаю, – ответил Олег еще сумрачнее, – какие здесь рудники были, какие рудники!.. А вот там стояла большая пристань…

Томас чуть повернулся, новенькая кожа седла протестующе заскрипела.

– Олег, – сказал он настороженно, – ты не объелся ядовитых грибов? А то наши друиды от них, говорят, и перемерли… Какая пристань, когда реки нет и в помине.

– А это что, не река?

Томас засмеялся с покровительственной ноткой.

– Эх, сэр калика… Не видел ты настоящих рек!

Олег вздохнул.

– Ну… наверное. Возможно. Впрочем. И здесь когда-то… была. Каких я тут щук ловил…

Томас зябко передернул плечами. Щук он ловил! Тут мороз по коже, когда пытается представить себе эти бездны, когда здесь несла воды большая река, да не просто воды, а речные суда! – а сейчас, столетия тому поменяв русло, течет в сорока милях отсюда, оставив здесь чуть ли не ручеек… А он тут, оказывается, всего лишь щук ловил.

– А какой король тогда правил? – спросил он. Напомнил: – Когда ты здесь щук ловил?

Олег в удивлении сдвинул плечами.

– Король? А, шутишь… А я уж подумал, что ты всерьез. Кто ж такую мелочь, как короли, помнит.

Хозяин гостиницы сам выбежал принять коней, так старательно вилял хвостом и заглядывал в глаза, всячески стараясь угодить гостям, что даже Томас понял, насчет свободных комнат проблем не будет. Он заплатил вперед, надменно повелев, чтобы комнаты лучшие, еда лучшая и вообще все – лучшее, он благородный рыцарь, а не мелочь какая-то купеческая или ростовщическая.

Олег прошел вслед за Томасом в трапезную, всего один стол занят, остальные пять свободны. Немолодая женщина, явно жена хозяина, чем-то на него похожа, быстро вытерла чистой тряпкой стол, сама же метнулась на кухню и вскоре вернулась с подносом, заставленным множеством мелких тарелочек.

Томас нахмурился, подозревая какое-то коварство: после предательства баронов, избравших другого короля, он видел коварство гораздо чаще, Олег все понял и заверил благодушно:

– Это салаты и холодные закуски. Чтобы аппетит раздразнить.

– Да у меня он и так в порядке, – проворчал Томас. – Куда уж дразнить? Вот-вот начну грызть край стола…

Он с тем же подозрением поковырял пальцем в салатах, Олег посмеивался и отправлял сочные листья в рот. Томас, наконец, разохотился, тем более что травы перемешаны с тонкими ломтиками мелко нарезанного холодного мяса. Когда хозяйка, наконец, вернулась с горячим мясом, он уже порыкивал довольный, встретил ее широким жестом.

– Хорошо у вас готовят!.. Именно это я и люблю.

Она присела в почтительном поклоне.

– Спасибо, господин рыцарь.

– На здоровье, – сказал он добродушно. – Как вообще идут дела? Кто в городе правит? Об Адовом Урочище что слышно?

Она принялась отвечать быстро и словоохотливо, но когда Томас спросил об Урочище, сразу посуровела, слова начала подбирать очень осторожно, что Томас, как заметил Олег, явно одобряет: о Враге и его слугах лучше вообще не упоминать, а то они слышат всякий раз, если называют их имена, и могут появиться в любой момент.

Олег смотрел с насмешкой, как оба, Томас и хозяйка, дружно перекрестились, пошлепали губами, это на тот случай, если какой демон и явился, чтобы защититься крестным знамением и святой молитвой, чертовы язычники, хоть и называют себя христианами.

– Говорят, – прошептала она осторожно, – Язва разрастается. Уже дошла до реки. Все надеются, что через реку уж никак не переберется, больно глубокая, широкая и быстрая. Из нашего града туда отправились семь священников и сорок монахов! Отец Септимий поклялся, что не уйдет оттуда, пока не загонит Язву вспять. Или не падет сам, не отступив, ибо он – воин Христа…

Олег хмыкнул.

– Слишком хвастливые речи для священника.

– Он не всегда был священником, – объяснила хозяйка. – Только в прошлом году принял сан. А до этого был известным рыцарем…

– Как его имя? – спросил Томас.

– Отец Септимий.

– Да в задницу этого Септимия! Как он назывался раньше?

Она ответила, вздрогнув от грозного рыка:

– Господин барон Генрих Герхоун…

Томас ахнул, откинулся на спинку кресла, глаза выпучил в великом удивлении.

– Это такой черный, высокий, нос горбатый, а на правой щеке шрам, как будто звезда упала?

Она несколько раз кивнула, очень довольная, что может подтвердить.

– Все точно, господин рыцарь. И еще один шрам, поменьше, над бровью. Я не раз его видела вблизи, рассмотрела.

– Он, – сказал Томас обрадованно и в то же время в задумчивости. – Точно он… Но почему?.. Ты иди, иди по своим делам. Олег, ты что-то понимаешь?

– Ты о чем?

– Почему рыцарь стал монахом?

Олег пожал плечами.

– Говорят, когда черт стареет, в монахи идет.

Томас нахмурился, рука его цапнула кувшин с вином, медленно и задумчиво налил полный кубок, но видно, что мысли порхают далеко от выпивки. На гнусный выпад язычника отвечать не стал, задумался.

Олег медленно и с наслаждением пожирал хорошо приготовленное мясо, затем налег на сыр, он здесь трех видов, свежий и хорошо пахнущий. Явились мастеровые, сразу заказали вина, заняли столик у самой двери, что Олегу не понравилось, при желании могут, слегка отодвинув лавку, вроде бы нечаянно задевать всех, кто входит или выходит.

Вино им принесли в кувшинах, а из еды они заказали головку сыра на всех. Томас тоже все слышал, скривился, но, когда принесли сыр, уважительно покачал головой, мастеровые не прогадали: в головке не меньше двадцати фунтов.

Он слышал, как один из мастеровых с хохотом поинтересовался у соседа:

– Ты расскажи, расскажи, как устраивался дворецким!

Тот отнекивался, здоровенный рыжий парень с простецким лицом, но остальные нажали, он сказал нехотя:

– Да все было неплохо, меня даже приняла сама графиня, а не метр… мерд… ну управляющий замком. Провели меня в гостиную, там графиня сидит с подругой, языками чешут. Осмотрели меня, расспросили, не болею ли чем. Я объяснил, что об меня можно бревна ломать. Потом графиня говорит: покажи, дружок, руки. Я показал. Она осмотрела и говорит, руки хорошие, сильные, а что мозоли, так все скроется под белыми перчатками. Потом говорит: покажи икры. Я штанины задрал, она посмотрела – хорошо, говорит, вполне подходит для норманнских коротких панталон. А потом говорит – теперь покажи референции. И тут, похоже, я совершил ошибку…

После паузы раздался громовой хохот. Мастеровые гоготали так, что из кухни высунулся испуганный хозяин, сперва посмотрел на Томаса, тот заулыбался тоже, и хозяин исчез, успокоенный.

– Бывает, – согласился мастеровой, который завел разговор. – У меня тоже было нечто похожее…

Он начал длинно и путано рассказывать, и снова у Олега сложилось впечатление, что тот больше присматривается и прислушивается к чему-то, а рассказывает заученно, потому что в разговор, как и в костер, нужно вовремя подбрасывать дровишки.

Томас велел подать вина, хорошего вина, а не этой бурды, на него начали коситься с враждебностью, как на всякого чужака, который говорит слишком громко.

Однако разговор там продолжался, кто-то начал о битвах и сражениях, заговорили о сражениях, Томас не слушал и, лишь когда увидел внимание на лице язычника, повернул в их сторону голову.

– …и тогда он покончил с собой, – заканчивал рассказ мастеровой торжественно, – чтобы смыть пятно с имени и не пятнать герб бесчестным поступком.

Все молчали, только один из них, постарше, перекрестился и сказал задумчиво:

– Вроде бы все верно… но церковь запрещает убивать себя. Это грех! Самоубийц даже не хоронят, как людей, а только за оградкой, как ворье, злодеев, клятвопреступников и отцеубийц. А также сыноубийц.

Олег толкнул Томаса.

– А что скажет герой турнира? Ну почти герой.

Томас прорычал рассерженно:

– Грех или не грех самоубийство, не мое дело. Но это – воинское преступление! Такое же, как дезертирство.

Разговоры затихли, на рыцаря посматривали с ожиданием, но Томас молчал, мужчины не говорят много, и тогда старший мастеровой сказал хитрым голосом:

– Что-то я такого не заметил в Библии… Или это вы, благородный сэр, прочли в других трудах святых апостолов?

Томас покосился подозрительно, не пытаются ли его оскорбить, предполагая, что он грамотный и даже читает всякие там книги, буркнул:

– А что непонятно? Господь дал человеку жизнь и велел пройти до конца, выполнить свой долг, а потом отчитаться об исполнении. А кто сам на себя наложит руки – тот дезертир, чего тут крутить?

Они переглянулись, Олег насторожился, что-то промелькнуло между этими мастеровыми, что с каждым мгновением меньше похожи на мастеровых, но тут же исчезло. Снова они пили и ели, говорили о пустяках, а Томас, допив вино, со стуком опустил кубок на столешницу.

– Пойдем посмотрим комнату, – велел он Олегу. – Думаю, этот хитрец попробует нам подсунуть какую-нибудь дрянь…

Глава 6

Комнату, которую предложил хозяин, Томас одобрил, однако неожиданно забраковал Олег. К неудовольствию Томаса, выбрал поменьше, с одним-единственным окошком, не такую светлую, а на вопль рыцаря хладнокровно заметил, что им здесь не жить, завтра утром поедут дальше. Зато перед окном закатное небо, а не раскидистый клен, с которого он может попасть стрелой в горящую свечу в комнате, а если из арбалета, то и в сам фитиль.

Томас сказал с отвращением:

– До чего же это, должно быть, неприятная жизнь – всего бояться!

– Зато живой, – ответил Олег автоматически, потом задумался, посмотрел на Томаса со странным вопросом в глазах. – А что ты хотел сказать?.. Впрочем, не надо, знаю, что скажешь.

– В самом деле знаешь?

– В самом.

– Откуда?

– У тебя такое… лицо. Совсем не королевское. Хитрости мало, скажем мягко. Я не сказал, что дурак, не сверкай глазами!.. Ты честен и прост, как твой прекрасный боевой конь. И хитростей у тебя не больше, чем у него, когда надувает пузо, чтобы подпругу не затянули туже… Но дело не в этом. Город, как мне кажется, уже немножко отравлен.

Томас подскочил в тревоге.

– Ты чего? Все такие довольные!

– Под боком Адова Урочища? – напомнил Олег. – Выходцы из ада уже поднялись на поверхность, а здесь рассуждают, какой король у какого область оттяпает, кто у кого жену увел… Разве что не кровь отравлена, а души… Ладно, это слишком сложное для тебя. Ложись, спи.

– Рано, – ответил Томас. Он взял плащ и набросил на плечи. – Пока мы ехали сюда, видел, как хозяин одной лавки показывал мне меч в ножнах?

– Нет, – ответил Олег, но Томасу показалось, что отшельник говорит неправду. – Как-то не заметил.

– У него оружейная лавка, – сказал Томас задумчиво. – Довольно богатая. Думаю, ему есть чем похвастать.

– Томас, – сказал Олег укоряюще, – мы едем по весьма важному делу. Можем и головы сложить! А ты по лавкам заглядываешь, как женщина?

Томас сказал оскорбленно:

– Женщины не заглядывают по оружейным лавкам! А если бы заглядывали, туда бы перестали ходить мужчины. Есть, знаешь ли, места святые для мужчин… Не скаль зубы, я имел в виду, что почти святые! Для нас самое дорогое – оружие. Я не тряпки собираюсь смотреть, обувь или дорогие притирания!

– А мог бы, – заметил Олег ехидно. – На Востоке вон и мужчины красят волосы, бороды, ногти, натираются благовониями…

– С ума сошел, – сказал Томас возмущенно. – Вся Европа рухнет, если здешние мужчины начнут краситься!

Олег смолчал, а Томас застегнул пряжку ремня и пошел к выходу. Олег вздохнул, оглянулся на лук, сиротливо стоящий у изголовья кровати, но махнул рукой и вышел следом.

Солнце опустилось за городскую стену, край блестит, словно плавится в жарком огне, но между домами уже залег полумрак, что медленно переходит в темень. В некоторых домах зажглись светильники, а перед самыми богатыми горят даже перед домом. С далекого перекрестка доносились звуки музыки, веселые песни, крики гуляющих.

Томас неодобрительно покачал головой. Вечерами народ должен ходить в церковь, а не устраивать гулянки на ночных улицах. Он хотел было высказать такое вслух, но покосился на язычника, этот обязательно спросит, когда был в церкви сам Томас, а тут не вспомнишь, разве что в прошлом месяце, когда загнал не то ливень, не то злые собаки.

Темная громада церкви вырисовывается на фоне красного закатного неба справа над крышами добротных домов. Олег заметил, что «громада» – слишком громко, у богатых крестьян курятники повыше и покрупнее, а это каменное здание даже в щелях между камнями дало вцепиться сорной траве, стыд какой.

Томас, похоже, тоже заметил неухоженность такого важного для христиан места, как церковный дом, покосился на калику с предостережением в холодных синих глазах: только скажи что похабное, однако калика поглядывал по сторонам, прислушивался к крикам, шорохам и, казалось, ничуть не удивился, когда навстречу вышли четверо мужчин и остановились, перегородив узкую улочку. Все четверо вытащили из ножен длинные ножи, смахивающие на короткие мечи.

Томас поперхнулся на полуслове, но, взглянув на невозмутимого волхва, надменно фыркнул, красивым жестом отбросил за спину плащ и выхватил меч. Олег оглянулся, там тоже появились четверо таких же оборванцев, но у одного топор, у другого нож, у двоих настоящие мечи.

– Ребята, – сказал Олег просительно, – такой хороший день был… не надо портить дурной дракой!

Один из стоящих впереди отмахнулся раздраженно:

– О тебе речи не было. Отойди в сторонку, тебя не тронут.

– Как скажете, – сказал Олег обрадованно.

Он отступил к стене, прижался к ней спиной, а когда четверка начала наступать на застывшего рыцаря, быстро метнулся вперед и неуловимо быстро опрокинул всех четверых, а Томас мгновенно развернулся и принял удар напавших сзади. За спиной слышались крики, в которых было больше изумления, чем ужаса, глухие удары и короткие стоны.

Томас выдерживал град ударов, одного сразил с великим трудом, второму рассек живот, остались двое, он подбодрился, но те вдруг посмотрели мимо него, закричали и, роняя кинжалы, бросились вдоль домов. Томас оглянулся, в их сторону шел Олег, деловито вытирая платком с головы одного из нападавших короткий меч. Тот покраснел от набалдашника до острия, с него срываются красные тягучие капли. Четверо вяло трепыхаются в лужах крови, стонут, один попробовал ползти, но уперся головой в стену и все греб руками, словно веслами, пытаясь продавить макушкой камень.

– Ты дерешься не по-рыцарски, – обвинил Томас. – И меч украл.

– Вот новость, – удивился Олег. – А я и не знал. Кому вернуть с извинениями?

– Зато с успехом, – закончил Томас менее охотно. – В уличных схватках все трюки хороши.

– Буду знать, – заверил Олег. – А если что, у тебя спрошу. Хорошо?

– Спрашивай, – согласился Томас горделиво. – Я много чего знаю.

Его дыхание быстро выравнивалось, доспехи все еще блестят, ножи попортили только плащ, да на панцире осталась пара царапин. Олег внимательно посмотрел на Томаса, не прикидывается ли, но тому в самом деле явно не пришло в голову мысли: а с чего вдруг набросились на них, двоих мужчин, когда для грабежа есть жертвы куда богаче и не такие зубастые?

– Ладно, – сказал Олег вслух, – набросились так набросились. Где твоя лавка?

Томас вытянул руку.

– Уже пришли.

Хозяин лавки испуганно выглядывал из окна. Томас улыбнулся ему издали, Олег видел, как побледнело и перекосилось лицо хозяина, тут же исчезло. Послышался грохот железных засовов. Дверь распахнулась, хозяин дрожал и мелко кланялся.

– Я видел… ужас какой!.. как на вас напали!.. Куда стража смотрит!

Он отступил, гости вошли, Томас сразу начал осматривать развешанное на стене оружие, Олег же еще от двери заметил ровным голосом:

– Да, в самом деле. И как будто знали, куда мы идем.

Хозяин побледнел, губы прошлепали:

– Да вы что?

– В самом деле, – сказал Олег.

– Не может того быть! – воскликнул хозяин.

– Да вот… чуть было не получилось…

Хозяин пролепетал:

– Почему вы так решили, что… знали?

– Город велик, – пояснил Олег, он рассматривал его пристально и холодновато. – Но засаду устроили именно здесь…

От стены послышался довольный голос Томаса, он снял и вертел в руке меч, дважды взмахнул, снова восторженно ахнул, протянул в сторону Олега.

– Смотри, какая прелесть!

Олег в полном равнодушии оглядел меч – длинный, с вытянутым лезвием, выкованный любовно и тщательно, не простой меч и даже не баронский, а как будто для воинственного короля, чтобы и воинская красота видна во всем, и тщательно подобранная и умело закаленная сталь, где синеватые узоры в металле скромно указывают на невероятную прочность, а у самой гарды сверкает великолепный рубин.

– Неплохо, – одобрил он. – Как я понимаю, ты шел сюда за ним?

– За ним, – ответил Томас гордо. – У меня чутье на хорошее оружие!

Олег повернулся к застывшему хозяину лавки.

– Вы именно это оружие хотели подарить моему другу?

Хозяин дернулся, жалко промямлил:

– Подарить?.. Это же меч королей… Однако же, принимая во внимание…

– Да-да, – подтвердил Олег строго. – Именно, принимая во внимание. Надеюсь, ты уговоришь доблестного рыцаря не отказываться.

Хозяин съежился еще больше, повернулся к ничего не понимающему Томасу. Видно, как сердце его разрывалось, когда бросал жалобные взгляды на драгоценный меч, но вздохнул и сказал потухшим голосом:

– Мне было видение, доблестный рыцарь, что этот меч нужно подарить именно вам. Я едва дождался, когда вы въедете в город, сразу же подал вам знак, а потом считал минуты, когда переступите этот порог.

Томас жадно прижал меч к груди, по его глазам Олег видел, что купить такое сокровище Томасу не по карману, но и принять в дар не решается, все-таки от простолюдина, другое бы дело – от короля или хотя бы герцога. Да хрен с ними, даже от графа бы взял, а тут какое-то двойственное ощущение, надо подумать, нет ли урона рыцарской чести…

Олег наблюдал за ним внимательно, заверил:

– Нет урона, нет. Хозяин уже получил высокое вознаграждение за свой поступок. От своего видения.

Томас все еще переминался, с жадностью смотрел на меч, но все-таки со вздохом протянул его хозяину.

– Это очень ценная вещь. Я не могу ее принять.

Хозяин было дернулся взять в руку, Олег многозначительно обронил:

– Но жизнь еще ценнее.

Хозяйская рука упала как подрубленная, Томас сказал с еще более тяжким вздохом:

– Ты прав. Как часто наши драгоценные жизни зависят от меча, коня или лопнувшей пряжки!

– Это верно, – согласился Олег. Он повернулся к хозяину: – У тебя как насчет коней?

Тот открывал и закрывал рот, покрылся разноцветными пятнами, а Томас напомнил рассудительно:

– Коней покупать не стоит, у нас хорошие кони. Ты даже тех, что я выиграл на полутурнире, и то продал… Я этого ни на что не променяю.

Олег подумал, кивнул.

– Ладно. Мы принимаем в дар только меч. Пойдем, а то уже вроде бы пора ужинать.

Томас переступил с ноги на ногу, промямлил:

– Ну, если было видение… с ним разве поспоришь? Видению сверху виднее…

Хозяин бросил испуганно-благодарный взгляд на Олега, прошептал:

– Не всегда, не всегда. Иногда и видения ошибаются.

– Это мы не так понимаем, – строго разъяснил Томас. – Видения всегда говорят многозначительно туманно, облекая слова в замысловатые кружева, что нас и обманывает.

Олег взял самые роскошные ножны, украшенные драгоценными камнями дивной огранки, меч подошел точно, крестообразная рукоять с щелчком вошла в желобок. На улице уже собирался народ над плавающими в темных лужах трупами, Олег повел Томаса кружным путем, чтобы не встречаться со стражей. Томас так и прижимал всю дорогу к груди драгоценный меч, только спрятал под плащ, чтобы не привлекать жадные взоры. Олег посоветовал старый меч выбросить вместе с ножнами, а взамен на перевязь подцепить подарок, Томас возмутился до глубин души:

– Этот меч знаешь сколько мне служил?

– Неделю? – спросил калика скептически.

Томас задохнулся от возмущения.

– Я что, такой молокосос?

Олег зевнул на ходу.

– Нет, я думал, ты в самом деле бывал в жарких боях. А там оружие долго не живет… Ага, вот еще что! Ты задержись здесь. Ненадолго… Впрочем, лучше я сам позову.

Томас спросил встревоженно:

– Ты чего?

– Вожжа под хвост попала, – объяснил Олег раздраженно.

– Это как?

– Наше языческое, – объяснил Олег еще терпеливее. – В смысле вожжа под хвост! Тебе этого не понять, христианин. Когда вот такая луна с рогами вверх, должен я войти первым, а ты – когда свистну. Понял?

– Что за дурацкие ритуалы, – пробурчал Томас с отвращением, но Олег уже быстро шел через темный, плохо освещенный двор.

Томас потоптался на месте, чувствуя, что его где-то обманули, затем вспомнил, что он – христианин, а это значит, должен нести свет в заблудшие души, а не потакать в их суевериях. Ишь – луна кверху рогами! – ерунда какая, придурастые язычники, другое бы дело – покраснела или обрела двойной ореол, это ясные предзнаменования от Господа, а так все ерунда…

Прижимая к груди драгоценный меч обеими руками, он быстро прошел к ступенькам, там слабо горит единственный светильник, бодро нырнул в полутьму холла, из угла донесся стон. Томас перекрестился, чтобы отогнать привидения, и бестрепетно начал подниматься по лестнице наверх. На ступеньках разлито что-то темное, поскользнулся, но удержался, упершись в стену, там тоже мокрое и липкое.

Ругаясь на нерадивых хозяев, поднялся к своей комнате. Дверь распахнута, в глубине спиной к нему Олег, выглядывает из окна. Не поворачиваясь, сказал чуть громче обычного:

– Вымой руки и ложись спать. Утром выедем пораньше.

Томас взглянул на ладонь, которой уперся в коридоре в стену, при свете ярких свечей видно, вся в крови. С беспокойством посмотрел на Олега.

– А ты как узнал?

– По запаху.

Олег повернулся, зеленые глаза горят, как у волка, дыхание постепенно выравнивается, но ощущение такое, что пробежался на высокую горку.

– А чего мое одеяло на полу? – спросил Томас с подозрением. – Ты об него сапоги вытирал?

Олег взглянул на одеяло, брезгливо поднял за край, понюхал. Взгляд стал отстраненным, наконец, произнес после паузы и с некоторым удивлением:

– Вообще-то чисто…

– А как иначе? – спросил Томас раздраженно. – Я велел подать все чистое!.. Другое дело, если ты уже успел высморкаться…

Олег хмыкнул, выронил одеяло и снова вернулся к окну. Томас примостил меч у изголовья, полюбовался с разных углов, сел на ложе и принялся снимать сапоги. Олег снова высунул голову наружу, голос его прозвучал с непонятным облегчением:

– Все-таки уполз… Хоть и с перебитыми руками. До чего же я стал мягким!

– Это как? – переспросил Томас.

Олег повернулся от окна, лицо удивленно-грустное.

– Да каждая байка о голодной жене и пятерых детишках действует на меня безотказно. Разве бы мог подумать каких-нибудь сто, а лучше – тысячу лет назад! Мягкий я стал, брат Томас. Наверное, старость подкрадывается.

– К тебе подкрадешься, – буркнул Томас с неприязнью. Он смерил взглядом могучую фигуру язычника, где ни капли жира, а только вздутые мышцы, твердые, как корни старого дуба, его вечно молодое лицо с ярко-зелеными глазами, которые невольно приковывают внимание, его длинные мускулистые руки с широкими ладонями. – У тебя ж глаза на затылке!

– Я не трусливый, – сказал Олег, словно оправдываясь. – Я… осторожный. Хотя, ладно, и трусливый малость. Стараюсь избегать всяких неприятностей. И не всяких – тоже. Потому и осторожничаю.

Глава 7

Не просыпаясь, Томас протянул руку, пальцы что-то нащупали в воздухе, сжались. Олег уже одевался, хмыкнул, рыцарь и во сне все щупает свой новый меч, не налюбуется.

– А меч-то сперли, – произнес он негромко.

Томас подхватился, словно подброшенный катапультой. Глаза дикие, на лице ярость, судорожно огляделся.

– Что?.. Кто посме…

Он поперхнулся, меч в ножнах стоит у изголовья, ждет хозяина, еще более яркий и блистающий, чем вчера при светильниках на бараньем жире. Крестообразная рукоять украшена множеством рубинов, камнями войны, ножны сдержанно блистают накладками из золота.

– Ты… чего?

– Да чтоб не будить долго, – объяснил Олег. – А так ты рр-р-раз – и готов!

– Свинья, – сказал Томас. – У меня чуть сердце не выскочило. Мог что-нибудь помягче. Ну, там город сгорел или сарацины напали…

– А ты бы проснулся?

– Вряд ли, – признался Томас.

– Вот видишь!

Томас торопливо оделся, а когда шагнул к дверям, Олег сказал негромко:

– И железо все надень. Да и меч захвати, больше сюда не вернемся.

Томас удивился, но посмотрел на каменное лицо язычника, вздохнул.

– Да, ты прав. Что-то мы разнежились. Все жрем да на чистых простынях спим. Мужчина должен спать на голой земле, а есть запеченное на костре.

– Рад, что ты все понял, – ответил Олег.

Томас с его помощью нацепил доспехи, Олег скрепил ремнями половинки панциря. Новенький меч, как влитой, покоился на перевязи. Томас даже шлем не стал нести по обыкновению в руках, сразу на голову, а в руки взял старый меч в ножнах и щит.

Пока спускались, Томас сунул старый меч в мешок, восторгаясь новеньким оружием, даже не обратил внимания, что Олег против обыкновения не выпускает из рук лука с натянутой тетивой, даже стрела покачивается в пальцах, готовая прыгнуть расщепом на тугую струну.

И когда вывели коней, Олег все посматривал по сторонам, на своего гуннского жеребца запрыгнул, не касаясь седла, сразу же с высоты оглядел окрестности, лук в руках, стрела на тетиве, взгляд безостановочно шарит по окнам, крышам, заборам, деревьям.

Томас наконец заметил, сказал одобрительно:

– Птичку подстрелить хочешь? Подожди, выедем за ворота…

– Да, – согласился Олег, – за воротами как-то проще. Городской стражи нет, народ под ногами не мельтешит…

– Вот-вот, – сказал Томас. – Ты только выбирай потолще. Я люблю толстеньких.

– Все любим толстых, – отозвался Олег безучастно, – хотя и брешем насчет худеньких и стройных. Что язычники, что христиане.

Томас красиво и гордо ехал впереди, народ любовался его статной фигурой и блестящими доспехами, кричали «ура», а одна девушка даже бросила ему цветы, отчего воспламененный Томас сразу же приколол один себе на плащ, а ошалевшая от счастья девушка едва не выпала из окна, стараясь заинтересовать своим предельно низким вырезом на платье.

За воротами дорога пошла широкая и утоптанная, часто встречаются подводы, то и дело гонят скот на продажу. Олег, наконец, убрал лук, долго конские копыта звучали сухо и звонко, затем стук сменился мягким шагом. Томас вскинул голову, огляделся.

– Ты чего свернул?

– Так прямее, – буркнул Олег.

Томас повертел головой.

– А мне говорили, что эта дорога ведет в направлении Адова Урочища.

– Но не прямо, – уточнил Олег. – Мы просто срезаем петлю.

Томас посмотрел по сторонам, везде одинаковая равнина, кое-где невысокие зеленые холмы, отдельными стайками держатся деревья, отражая совместный натиск степи, зверья, засухи и ветра.

– И как все помнишь, – сказал он с недоверием. – Или, как птица, по солнцу находишь дорогу?

– Да такие места забыть непросто, – ответил Олег задумчиво. – В древности… это значит – давным-давно, здесь отгремела величайшая битва…

– В древности, – повторил Томас саркастически, – это так давно, что уже подзабыл, из-за какой ерунды тогда столкнул королей лбами?

Олег оставался серьезен, задумчив и как-то торжественно светел.

– Тогда не было королей, – ответил он мирно. – И никого я не подталкивал. По крайней мере сознательно. Я сам тогда был… впрочем, неважно. Так вот после той величайшей из битв окрестные ручьи от пролитой крови выходили из берегов, реки до самого моря текли красными, а земля так пропиталась кровью, что в ней что-то изменилось. Родилось великое Зло. И это Зло в земле и сейчас. Спит, но даже во сне от него плохо всем, кто проходит наверху. И горе великое наступит, когда Зло проснется…

Томас взглянул с недоверием.

– Это ты всерьез?

– Да, а что?

– Да того лохматого в дупле ты вот так же дразнил…

Олег невесело усмехнулся.

– Смеемся, когда надо плакать. На самом деле все так и есть. А смеемся над собой и другими потому, что все вновь и вновь. Так часто, что уже и говорим о нем одними и теми же словами. За шанс вырваться из этого заколдованного круга что только не отдашь!

Томас зябко передернул плечами.

– То-то мне как-то не по себе, – признался он. – Это все от Зла, которое мы топчем?

Олег кивнул.

– Да, конечно. Все от Зла, но сейчас мы просто устали, проголодались, надышались ядовитого смрада в городе… когда же они перестанут выливать нечистоты из окон прямо на улицу? Вон у римлян даже водопровод был… а еще за нами следят из дальнего леса, ближних кустов и даже с неба… Вот и не по себе.

Он сказал так буднично, что Томас не сразу сообразил, подскочил в седле, начал судорожно оглядываться.

– Правда? То-то у меня мурашки по телу! Или врешь? Ты ведь язычник, тебе соврать – что своим богам жертву принести!

– Следят-следят, – заверил Олег. – Потому мы и едем вот так, от деревьев и кустов подальше, чтоб ничего в нас не бросили… А ты в самом деле ничего не замечал? Ну и ну… наверное, о Высоком мыслишь?

Томас продолжал оглядываться. Теперь, после слов калики, в самом деле начал замечать то шевеление, то блеснувший лучик от доспехов, то доносился запах скверного вина. И чем больше смотрел, тем больше замечал, наконец, весь лес начал казаться затаившимися недругами, как и кусты, а вся высокая трава выглядит ощетинившейся острыми пиками, где залегли просто тысячи всяких разных любителей легкой наживы.

– И давно они? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал так же буднично.

– Почитай, с города, – ответил калика. – Не с этого, а еще с того, где ты с Гакондом разговаривал. Как только он тебе дал грамоту, так и началось.

Томас бросал по сторонам осторожные взгляды.

– С тех пор и… так вот почему ты петляешь, как заяц!

– Лучше дурить, чем убивать, – ответил волхв. – Конечно, это не совсем по-рыцарски, но зато больше по-христиански, как думаешь?

– Не знаю, – ответил Томас сердито. – Как думаешь, их там много? Смогут ли атаковать в открытую?

– А зачем, – спросил Олег, – если могут устроить засаду или подобраться в узком месте? Им нужно только определить, какой дорогой поедем. Правда, у нас кони получше, обогнать и устроить засаду не всякий сможет. Так что большое войско не жди.

Томас подумал, кивнул.

– Да его и не нужно. Если эти соглядатаи как-то связаны с Адовым Урочищем, то достаточно одному обогнать и сообщить там, что двое очень наглых едут в их сторону. Один из них считает себя хозяином земель, которые они уже захватили…

Калика сказал с уважением:

– Верно мыслишь. Скорее всего так и будет.

– Так чего же рассказываешь о погоне и засадах?

– А чтобы ты не очень волновался, – хладнокровно объяснил калика. – А то ты прямо с лица меняешься, когда боишься.

Томас подпрыгнул в седле, глаза стали дикими.

– Это я боюсь?

Он поднял забрало, красивое мужественное лицо надменно и задумчиво, в глазах гордость, в седле подчеркнуто несгибаемый, прямой. Рыцарь Храма, как он с гордостью себя называет. Проводник и распространитель христианства… э-э… современного его варианта, хотя каждый его проповедник и носитель уверен, что буквально слово в слово повторяет заветы Христа и послушно следует его курсу. Впрочем, за короткую человеческую жизнь трудно заметить, насколько изменилось христианство.

Олег посматривал искоса, Томас хорош, ему и не пикнешь, что у него, как у всех рыцарей, вместо христианского смирения – гордость, что входит в число семи смертных грехов, вместо прощения – обязательность мести… а про такую особенность, как воспеваемое во всех рыцарских романах всеми бардами, скажем прямо, прелюбодеяние, то есть культ прекрасной дамы и все эти истории про Тристана и Изольду, Ланселота и Гиневру – разве не демонстративное нарушение главнейшей заповеди?

– Томас, – спросил он вдруг, – а как насчет того, что, если я вдарю тебя в правую щеку, ты должен смиренно подставить мне левую?

Томас насупился, спросил с подозрением:

– Это где ты услыхал такую глупость?

– В твоих Святых Книгах, – ответил Олег с готовностью. – Правда, ты их не читаешь, это так в народе называются Евангелия.

Томас покачал головой:

– Брехня.

– Я брешу? – спросил Олег.

– Ты, – ответил Томас надменно. – Или повторяешь чужие брехни.

Олег покрутил головой.

– Томас, Томас!.. Но там же ясно написано! И не какой-нибудь апостол, а сам Христос сказал!

Еще надменнее Томас поинтересовался:

– Ну и как он сказал?

– Тому, кто ударит по правой щеке, подставь левую!

Томас вздохнул, благочестиво перекрестился.

– До чего же дикость этих язычников поразительна, – сообщил он в пространство. – Ну прям дети. Правда, и дети бывают умненькие… Увы, язычники все из неумненьких. Дурковатых. Повторяют и повторяют одну и ту же глупость. Наш полковой прелат специально останавливался на этой заповеди, открывал Книгу и показывал всем, что там вовсе не то написано.

– А что? – спросил Олег с интересом.

– Там написано, – ответил Томас напыщенно, он выпрямился еще больше и выгнул грудь, – там написано четко и ясно: «Ударившему тебя по правой щеке обрати левую». Понял?..

Олег спросил озадаченно:

– А не один… хрен?

– Дикий ты человек, – повторил Томас с чувством глубочайшего превосходства. – Подставь – это чтоб ударили, а обрати – это разворот для ответного удара! Вот смотри: тебя бьют по правой. Ты разворачиваешься для удара, тем самым обращая к противнику левую щеку… не подставляешь, а обращаешь! И тут же наносишь сокрушительный удар, усиленный праведным гневом. Ведь удар всегда сильнее, если он праведный. Тогда не делаешь его щадящим, смягчающим, дозированным, а бьешь… хорошо бьешь! До конца. Святое Писание надо уметь читать, невежа.

Он с высоты христианского полета озирал копошащегося во тьме невежества бедного язычника, снисходительно обливал его пометом, по доброте даже похлопал бы по плечу, но уж слишком на разных высотах, так что лишь поплевывал из недостижимой выси, осиянный ярким светом всепобеждающей веры.

– Э. э… – сказал Олег, – ну ты и толкователь…

– А что? Не мир Господь принес, а меч!.. Я ж его в руках держал, забыл?

Олег сказал укоризненно:

– Томас, Томас!.. Мы прошли ад и рай, ты общался с самим Богом… и теперь говоришь насчет того, что меч, а не мир? Так что же, для тебя и сам Бог не авторитет?

Томас расправил плечи, лицо стало надменное и почти заносчивое.

– Знаешь, сэр Олег, я не знаю, как понял ты, но Господь Бог не мог сморозить глупость насчет мира со всякими сарацинами, язычниками и нехристями. А если ты такое услышал, то прочисти уши. Я сам могу тебе помочь своею рыцарской рукой в булатной рукавице. Меч и только меч, вот что завещал нам Господь. Вот что мы должны нести в мир и по миру, дабы приобщить всех к нашей единственно правильной вере!

Олег в изумлении покачал головой.

– Я уж думал, меня никогда ничто не удивит. А тут… Томас, христианству светит великое будущее! Застой и гибель начинаются от всяких умствований, поиска каких-то особых путей, а тебе ведь все ясно!

Томас горделиво выпрямился.

– Ясно и понятно. Святая церковь не ошибается.

Олег кивнул, не сводя с него пристального, все еще изумленного взгляда.

– Да-да, конечно. Это Бог ошибается, не то ляпает своим дурным языком, а вот Церковь толкует его слова так, как надо… Гм… в этой хрени что-то есть. Пока еще не понял, что именно, но что-то есть…

Он погрузился в раздумья, Томас вздохнул.

– Сэр калика, – сказал он сочувствующе, – ты тоже вымрешь, как всякие там филистимляне или саддукеи.

– Почему?

– Умствуешь много. Я не думаю, что наш мир создан умствующим Господом Богом. Скорее всего он создал его на ходу между жаркими рыцарскими схватками со звездными… или зазвездными драконами и растлителями невинных дев. Если бы наш Господь был умником да еще и грамотным, разве на свете появилось бы славное рыцарство?.. Разве было бы место богатырским подвигам, воспеванию великой любви, самопожертвования, верности…

Он умолк на полуслове, насторожился. Донесся далекий женский крик, полный страха и безнадежного отчаяния. Томас тут же повернул и пришпорил коня, затрещали кусты. Олег успел увидеть только, как заколыхались ветви, да еще вздрогнула вершинка березки, указывая направление, где промчался рыцарь.

– Да чтоб тебе, – проворчал он.

Конь ломанулся следом с такой же поспешностью, замелькали деревья. Через минуту он вылетел, пригнувшись к конской шее и закрывая лицо от проносящихся веток, на поляну, даже не на поляну, а на берег небольшого лесного озера. Обнаженная девушка стояла по пояс в воде, обеими руками стыдливо закрывала грудь, а на берегу трое мужчин отбивались от Томаса топорами и пиками.

Олег остановился, стараясь одним взглядом охватить всю картину. Похоже, что девушка купалась в озере, а эти трое лоботрясов то ли подсматривали, то ли вышли к краю воды и начали хохотать, наслаждаясь беспомощностью жертвы, а девушка ударилась в слезы и подняла крик, вообще-то безнадежный, но на редкую случайность как раз поблизости едут двое настоящих мужчин…

Один из нападающих крикнул, все разом повернулись и ринулись в кусты. Томас хотел ринуться за ними, но там лесной завал, разбойники проскользнули между упавшими крест-накрест деревьями, исчезли, а он с проклятием повернул коня, снова посмотрел на женщину и, захватив плащ, соскочил с коня.

– Милая леди, – произнес он церемонно, – выходите без всякого стыда и смущения. Вы имеете дело с рыцарем, Пресвятая Дева свидетель, что я никогда не обижу ни одну невинную девицу.

Девушка дрожала и всячески прятала груди, но то одна, то другая выглядывала из-под локтей, сверкая ярко-красными сосками, а девушка смотрела испуганными глазами на Томаса. Длинные мокрые волосы струились по спине, фигура дивно хороша, Томас невольно засмотрелся, но стряхнул с себя наваждение и потряс плащом.

– Выходите же! Я бы сам к вам, но вода в доспехи – такая хрень! Придется раздеваться, извините за выражение, до самого… я имею в виду совсем, понимаете?

Девушка сказала плачущим голоском:

– А вы меня не обидите?

– Да нет же, – ответил Томас. – Хотите, перекрещусь?

– Нет-нет, – ответила она поспешно, – не нужно, уже иду. Я вам верю, прекрасный рыцарь.

Томас задержал дыхание, стараясь не меняться в лице, девушка медленно выходила из озера, вода опускается, открывая ее нежное безукоризненное тело, еще юное девичье, но уже спелое, созревшее для ласк и материнства. Показались бедра, треугольный мысок темных волос в низу живота, полные ноги…

Она остановилась, не дойдя до рыцаря всего на пару шагов, так что щиколотки оставались в воде, в глазах снова появился испуг. Томас не удержался и шагнул в воду, красивым жестом набросил ей на плечи плащ, дружески обнял и сказал ласково:

– Вы можете считать меня своим братом, леди.

– Спасибо, – прошептала она. – Но я все равно вас боюсь…

– Меня? – удивился он. – Впрочем, я вас понимаю, я весь в железе! Но поверьте, там внутри я исполнен учтивости и галантности. Ох, вас уже ноги не держат! Позвольте, я со всей учтивостью и целомудренностью возьму вас на руки… Как брат, как христианин, как брат по вере…

Он наклонился и попытался взять ее на руки. Олег не видел, как напряглись под стальной скорлупой мышцы, но лицо побагровело, Томас даже задержал дыхание, а двигался он так, будто пытался выдернуть из земли деревцо. Женщина обняла его за шею, прильнула, Олег услышал сдавленный вскрик Томаса.

В воздухе просвистели три стрелы, лишь тогда Томас услышал щелчок тетивы. Его шатало, он кое-как отступил на шаг, волоча на себе то, что минуту тому было обнаженной женщиной. Она уже превращалась в нечто похожее на грязный студень, медленно стекала по доспехам густой вязкой слизью и отступала в озеро, где втягивалась в огромное тело, выпустившее наверх отросток.

Олег выждал, повесил на спину лук. Зеленые глаза потемнели, а когда Томас выбрался на сушу, сказал нетерпеливо:

– В седло сам поднимешься?

– Да, – прошептал Томас. – Не надейся, что подсадишь меня пинком в зад.

– Ничего, – заверил Олег, – еще случай будет.

– Спасибо, – сказал Томас раздавленно. – Ты умеешь успокаивать… язычник.

– Тогда поехали, – безжалостно сказал Олег, – бабоспасатель хренов.

Глава 8

Лес, словно черная грозовая туча, темнеет впереди, перегораживая зеленую, залитую солнцем долину. Издали видно, что дорога пугливо свернула и пошла в обход, пошла по солнцепеку, страшась приблизиться к темным деревьям, от которых даже сюда веет опасностью, тьмой, злом. Олег бросил взгляд на Томаса.

– Справа объедем или слева? Как правильнее по-христиански?

– А как ближе? – спросил Томас.

– Примерно одинаково.

Томас грозно вперил взгляд нещадно голубых глаз в темный лес.

– Эта наша страна, – произнес он высокомерно. – И никакие темные силы не заставят нас поступать по-своему. Они хотят, чтобы мы свернули? Ну так вот…

Он покосился на Олега, проглотил какое-то странное слово, видимо, очень редкое, рука его поднялась в привычном жесте и с металлическим стуком опустила забрало. Копье в правой руке наклонилось, угрожая острым концом всякому, кто посмеет встать на пути, щит занял место на локте левой руки.

– Хороший ответ, – согласился Олег. – Только позволь, я поеду первым.

– Нет, – отрезал Томас. – Я – рыцарь. Я должен защищать простой народ.

– Хорошо, – покорно ответил простой народ, – поехали.

Копыта стучали сухо и четко, но в десяти шагах от деревьев земля начала прогибаться, словно покрытая толстым ковром. Томас опустил взгляд и понял, что под слоем листьев в самом деле слой мха толщиной в королевскую перину. Конь под ним осторожно приблизился к деревьям, толстым и в болезненных наплывах, в дуплах, с исковерканными ветвями, попытался заглянуть в глубь леса, но там темно, над лесом не солнце сияет, а глухая беззвездная ночь.

Он перевел дыхание, за ним едет простой человек из народа, которого он по рыцарской клятве обязан защищать, сразу после верности церкви и королю, и Томас, собравшись с духом, сказал ясно и четко:

– Есть такое слово «надо»…

Он пустил коня между деревьями, страшный непонятный холод охватил тело, плечи передернулись, зубы сами по себе застучали. Справа и слева поплыли деревья, покрытые толстым слоем темного, даже черного мха, похожего на клочья вечной ночи. Изломанные болезнями крючковатые ветви угрожающе растопырили голые сучья, черные и острые, как оленьи рога. Он не мог припомнить таких пород, деревья разные, однако листья на каждом висят неподвижно, словно свинцовые, ни один не шелохнется. Почти все – черные, покрытые словно бы лаком, блестят, но, похоже, это просто слизь, покрывшая гниющее дерево…

Деревья медленно двигаются с каждым шагом справа и слева, под ногами все утолщается слой опавших листьев, копыта мягко прогибают черную массу. Громко и отвратительно чавкает, выбрызгивается мутная струйка зловонной жидкости. Одно дерево протянуло ветвь, загораживая дорогу. Не пригибаясь, Томас взмахнул мечом. Лезвие легко прошло через полусгнившую плеть, из обрубка потекла черная жидкость. Дерево издало стон, вздрогнуло, закачалось. Стон стал громче, соседнее дерево ответило гулким эхом. Томас заторопил коня от жуткого места, а за спиной уже разрастались и ширились стоны десятка деревьев.

– Что за лес, – пробормотал он. – Как Господь только и терпит эти козни своего Врага…

– Только своего? – послышалось из-за спины.

– И нашего, – ответил Томас с достоинством.

– Ах да, вы же с Господом в одном боевом отряде.

Томас подумал, ответил с чувством:

– Вот иногда и ты, хоть и язычник, что-то да понимаешь! Хорошо сказал. Мы с Господом в одной боевой группе – замечательно! И хотя Господь незрим, но я чувствую Его присутствие душой, сердцем и всеми прилегающими печенками. И это добавляет энтузиазма. А также и веры в нашу скорую победу и скоростную постройку Града Божьего.

– Это да, – согласился Олег. – Главное, постройку Града Божьего. В следующем году, как думаешь, построите?

Томас ощутил подвох, но в чем, не понял, потому выпрямился и заставил осторожничающего коня ступать быстрее, чтобы оставить ехиду позади с его дремучим невежеством.

Огромные деревья, толстые, как сорокаведерные бочки, стоят неестественно близко одно к другому, как им соков хватает из-под земли, непонятно, разве что корни опустили глубоко вниз к подземным рекам с мертвой водой. Тропки нет даже звериной, потому из-за объемных стволов, окруженных вылезшими корнями, двигаться приходится зигзагами, Томас хоть и двигался гордо впереди, но втихую молился Пресвятой Деве, чтобы калика не потерял направление и сразу поправил, если Томас, как более цивилизованный человек, начнет уходить в сторону. Дикие люди ближе к зверям, которые никогда не заблудятся, а христианизированный человек должен молча довериться, когда необходимо, – коню, собаке, женщине или простолюдину.

Ветви почему-то голые, но эта голость целиком закрыта толстым слоем мха или плесени, что свисает почти до земли. Иногда коричневые ковры плесени пополам с паутиной закрывают проход целиком. Томас, отчаянно ругаясь, разрывал руками эти занавеси, весь покрылся серо-коричневой трухой. Конь тоже стал похож на гигантского бурого медведя. Копье постоянно застревало в извилистом проходе, Олег наконец не вытерпел:

– Да брось ты эту бесполезную палку!

Томас прорычал из-под опущенного забрала:

– Это копье, если ты все еще не понял.

– Какая от него польза? А мороки много.

– Рыцарь без копья, – ответил Томас глухо, – уже не рыцарь.

Олег некоторое время ехал молча, наконец сказал с пониманием:

– Понятно, атрибут. Ну как у волхва – посох или жезл, у менестреля – дудка, у короля – скипетр и держава, у шлюхи – красное платье.

Томас поморщился, но впереди снова этот чудовищный занавес из мха, лишайника, паутины и слипшихся чешуек коры, он пустил коня вперед и вцепился обеими руками в колышущуюся стену. Все время ожидал, что калика посоветует рвать копьем, чтобы не осыпало дрянью, или хотя бы рубить мечом, но тот проявил странную для язычника тактичность и не стал позорить благородное оружие. Впрочем, возможно, мыслями вообще далеко отсюда, кто их, дикарей, поймет.

Надо бы переспросить, как же они страусов ловят, а то слышал только намеки…

Иногда калика без всякой причины сворачивал, завидев длинный овраг или заросшую лесом балку, но ехал не от, а к ним, кони охотно опускались в низины, там прохладнее, много зелени, звенят ручьи. Томас с облегчением снимал шлем, подставляя свежему ветерку раскрасневшееся от жары лицо.

Он предложил ехать ночами, калика без возражений принял. Впрочем, ночи чересчур короткие, передвигались и днем, разве что в полдень давали коням отдых на несколько часов, сами спали по очереди. Томас научился посматривать на небо, слуги Сатаны могут летать в облике хищных птиц, а также летучих мышей. Правда, в такую жару вряд ли полетят, а если и полетят, то нужно будить калику: пусть сшибает стрелами – простые мыши днем не летают. Правда, они и ночью не летают, а которые летают – все слуги Сатаны.

Ночевать в крестьянских домах Томас не предлагал, в последнее время Олег вообще останавливался под открытым небом. Хотя не совсем открытым: Олег предпочитал располагаться под ветвями старого раскидистого дуба. Если не дуба, то вяза или бука. На худой конец – клена. Главное же, чтобы дерево ветвями защищало и от возможного дождя, и от пролетающих птиц, что могут оказаться не совсем птицами.

– И чтобы никто не подобрался из-за кустов, – сказал Томас, гордясь проницательностью, – или других деревьев?

– Заметил? – спросил Олег.

– Еще бы, – сказал Томас с двойственным чувством. – Обычно ты уходишь за дичью за ближайшие кусты. Как будто она тебя там ждет! А в последние разы ты уходил надолго.

Олег ответил со странной интонацией:

– А предположить, что дичь кто-то распугал?

– Всегда можешь подманить, – возразил Томас. – Я тебя знаю, шагу лишнего не сделаешь! Но ты уходил надолго, принес жалкого зайца, а стрел у тебя убавилось почти наполовину.

– Почему жалкого? – возразил Олег. – Заяц молодой и толстый. Но бегал быстро, вот и… много стрел потратил.

Томас покачал головой, отшельник все равно не признается, что продолжает оберегать их малый отряд, щадит его рыцарское самолюбие, так что лучше побыстрее отдохнуть и двинуться к Адову Урочищу, оно должно быть близко.

Сегодня проехали целый день, не встретив ни человека. Томас начал расспрашивать, в самом ли деле здесь при владычестве римлян было многолюдье, Олег угрюмо отмалчивался, но Томас видел по темнеющим зеленым глазам, что волхв все еще видит призрачные деревни, села, знаменитые римские дороги, бесконечные купеческие караваны, стада коров и овец, которые покрывают окрестные поля и луга.

Долина в самом деле ровная и зеленая, места хоть для пашен, хоть для пастбищ, но только однажды увидели признаки жилья, да и то – остатки каменных печей на месте сожженного или разрушенного села.

– Похоже, приближаемся, – проговорил Томас. Пояснил: – Если не дело рук прихвостней Врага, то чьих?

Олег усмехнулся, смолчал, Томасу стало неловко, понятно же, что скорее дело рук пошалившего соседа. Сеньоры нередко так проверяют друг друга, а чернь – что, это всего лишь жалкие простолюдины, их разорить – то же самое, что ради забавы развалить лесной муравейник. Ничего, отстроят заново, им не впервой.

– Это не по-христиански, – упрямо сказал Томас. – Это дело рук Врага!

– А не доблести?

– Доблесть, – отрезал Томас, – защищать страну. А обижать простой народ – преступление.

– А удалой набег для чести и славы?

– Нет чести и славы в обижании простых жителей, – упрямо возразил Томас. – Честь и слава тем, кто сумеет дать им счастливую жизнь!

Олег смолчал, потом указал вдаль.

– Если не ошибаюсь, там шалаш.

– Охотник?

– Или пастух, – ответил Олег. – Поедем, пастухи обычно знают больше, чем землепашцы.

– Бродяги, – сказал Томас одобрительно, – будет пасти скот на месте, тот отощает. А охотники так и вовсе не должны оставаться… Что-то там пусто!

Он на ходу нагнулся, заглянул в шалаш, объехал вокруг. Олег остановился в сторонке, прислушался, внезапно улыбнулся. Из-за ближайших кустов донесся негромкий голос:

– Я сумею всадить в каждого из вас по три стрелы, прежде чем доскачете до меня. Кто такие?

– Друзья, – ответил Томас поспешно. – Мы едем к Адову Урочищу, потому что это наш долг как христианских рыцарей сразить Врага и ввергнуть его снова в преисподнюю!

Из-за кустов поднялся рослый человек с непомерно толстым и длинным луком. Стрела, что в готовности застыла на тетиве, показалась Томасу дротиком. Томас облизал пересохшие губы, таких стрел не видел даже у калики в туле. Если попадет в сочленение, пронзит насквозь…

Стрелок кивнул в сторону Олега.

– Тоже рыцарь?

В сильном голосе звучала насмешка. Олег сказал хмуро:

– Ты не скаль зубы, я тебя сразу засек. Лучше разведи огонь. Мы проголодались, а ехать еще далеко.

Стрелок несколько мгновений рассматривал обоих, Олега дольше, чем Томаса, усмехнулся, лук опустился. Томас перевел дыхание, стрелок сказал с прежней насмешкой:

– Ехать как раз уже недалеко. Но вам в самом деле лучше двигать в ад с полным брюхом.

Он все косился на лук Олега, чувствовалось, что мучительно сравнивает, стараясь не показать вида: у него чуть длиннее, зато у Олега составной из костяных пластин и рогов, такой натянуть труднее, но и бьет сильнее…

Костер вспыхнул быстро, под серым слоем золы отыскались красные угли, Олег набросал сверху хвороста, охотник принес толстых поленьев, в шалаше под грудой веток нашлись головки сыра, ломти холодного мяса, две ковриги хлеба и даже с десяток сушеных рыбин.

– Говорят, – сказал Олег, – что никогда столько не лгут, как до охоты, во время турнира и после взятия башни Давида. Это верно?

Охотник подумал, посмотрел на него внимательно, на рыцаря, что сразу насупился, как мышь на крупу, кивнул.

– Насчет турнира и взятия башни Давида – абсолютно верно. А вот насчет охоты – нет. Больше врут рыбаки.

– Поправка принята, – согласился Олег легко. Он протянул ему бурдюк с вином. – Отведай.

Охотник отведал, похвалил, некоторое время сравнивали вина Эссекса и Зассекса, оба выказали себя знатоками, преисполнились уважения друг к другу, затем охотник посерьезнел, отложил бурдюк.

– Вы в самом деле решились сразиться с самим дьяволом?

Томас сказал гордо:

– Несомненно.

– Ну-ну, – сказал охотник с неопределенностью в голосе. – Но если дьявол не выедет навстречу в рыцарских доспехах и с копьем под мышкой?

Олег спросил в лоб:

– Ты это Адово Урочище видел?

– Только с краю, – ответил охотник. – Почему и спросил. Представь себе кровавое болото, что ширится и подминает под себя окрестные земли. Я стоял на берегу реки и видел, как эти смердящие волны слизи добрались с той стороны до берега, скатились к воде… Какая гадость, вода сразу замутилась, рыба наверняка дохнет…

Он зябко передернул плечами, щеки побледнели, а в глазах Олег впервые увидел глубоко упрятанный страх.

– Только болото? – спросил он. – А что говорят насчет странных зверей, невиданных птиц?..

Охотник отмахнулся.

– Этого с той стороны прет все больше. Но ворона, даже если он способен украсть барана, можно подстрелить, что я делал не раз, а вот болото… гм… там лагерем стоят священники, но что-то я не видел, чтобы сумели отогнать напасть. Правда, говорят, что не дают и продвинуться, но я больше верю реке. Через нее болоту в самом деле не перебраться… пока что.

Томас зябко передернул плечами, руки с куском мяса в пальцах остановились возле рта. Синие глаза уставились вдаль.

– А если перейдет?

Пастух сказал зло:

– Тогда падет вся Британия. А если и море не удержит, то…

Прощаясь, Олег сказал охотнику загадочно:

– Если число зверя 666, то число охотника 999.

Тот долго смотрел вслед всадникам, а когда понял, усмехнулся уже бодрее и вытащил из сумки моток тетивы.

Глава 9

Болота попадаются все чаще, иногда проезжали между ними по узкой полоске суши, которую и сушей назвать – оскорбить землю, которую топтали копыта его коня в Святой Земле. Здесь конские ноги увязают в грязь по бабки, жеребец идет брезгливый и недовольный, задирает голову, высматривая впереди зеленые островки.

Сейчас они как раз миновали такое болото, впереди распахнулась каменистая возвышенность, Томас приободрился, как вдруг жуткий рев с маху ударил, будто гигантской дубиной. Конь рванулся с такой силой, что Томас только охнул, рука безуспешно пыталась поймать повод, в следующее мгновение ощутил, что падает на землю, и постарался в последний момент выдернуть ногу из стремени.

От удара потемнело в глазах, однако инстинктивно перекатился в сторону, услышал тяжелый шлепок, и тут же на то место, где только что был, с чудовищной силой ударила гигантская растопыренная лапа: ладонь с норманнский щит, когти длиной со столовые ножи. Каменистая земля вмялась дюймов на пять, словно мягкая глина.

Устрашенный Томас выхватил меч и вскинул взгляд на чудовище: болотный дракон, с него течет вода и грязь, облеплен ряской и тиной, в огромную пасть поместится корова. Томас вскрикнул:

– Олег!.. Ты где?

Послышался топот, испуганный конь с опустевшим седлом унесся вслед за его конем. Дракон метнул вперед голову с распахнутой пастью, Томас отскочил в сторону, ударил мечом, но с таким же успехом ударил бы по скале, дракон не ощутил, да он и не пытался его ранить, зато отскочил еще и наконец увидел распростертого Олега. Одежда на волхве разорвана чудовищными когтями, сам он лежит, раскинув руки, без движения.

– Ах ты гад! – закричал Томас. – Откуда ты…

Чудовище бросилось с ревом, Томас отступал, размахивая мечом, в голове билась только одна мысль: не споткнуться бы, не упасть, прыгал из стороны в сторону, чудовище проигрывает в скорости, зато его толстую шкуру не берет меч, а устанет, похоже, раньше человек…

Вдруг Томас радостно вскрикнул: за спиной чудовища зашевелился распростертый Олег, но когтистая лапа мелькнула перед лицом с непостижимой скоростью. Томас дернул головой, избегая удара, однако в шлем ударило, словно бревном. Он ощутил, как отрывается голова, его подбросило в воздух, безвольное тело перекувыркнулось и с металлическим грохотом обрушилось оземь.

Хрип вырвался из раздавленных легких, Томас стонал, не в силах шевельнуть даже пальцем. Чудовище с победным ревом двинулось к нему, огромные лапы растопырены, пасть распахнулась. Олег начал приподниматься вдалеке, но руки подломились, он упал лицом в траву.

Зверь навис над Томасом, огромная пасть приблизилась, зловонное дыхание ударило в лицо. Томас зажмурился, в черепе грохот крови и тупая боль, почему-то послышался стук копыт, звон железа. Над ним раздался рев такой силы, что задрожала земля, а кипящая кровь застыла и превратилась в лед.

Он заставил себя поднять тяжелые, как скалы, веки. Чудовище выгнулось, словно пораженное в спину, вскинуло голову, пальцы Томаса инстинктивно сжались на рукояти… которой нет, удобный момент вонзить лезвие меча дракону в горло, там тонкая кожа, можно вогнать по самую рукоять… Он начал шевелиться, чувствуя себя искалеченным, с перебитыми руками и ногами, раздавленными внутренностями, а чудовище отодвинулось и резко развернулось, подставив ему спину.

Томас ахнул, из спины зверя торчит копье, настоящее рыцарское копье, всаженное едва ли не до половины! Голову едва не взорвал новый яростный и раздраженный рев, чудовище отшатнулось, размахивает лапами. Только сейчас Томас разглядел, как в сторону метнулся всадник на удивительно стройном тонконогом коне, в руке блестит узкая изогнутая полоса стали, а сам он весь в кольчужной сетке…

Чудовище пошло на всадника, его раскачивало, лапы загребают воздух все неувереннее. Всадник внезапно развернул коня навстречу, Томас ахнул и едва успел вскрикнуть: «Дурак, не смей…», как герой метнулся к чудовищу. Огромные смертоносные лапы с жутким костяным звуком ударились ладонями. Томас уловил треск сломанных когтей, затем раздался жуткий рев смертельно раненного чудовища, что в отличие от простых зверей прекрасно понимает, какая рана смертельная.

Земля вздрогнула от удара. Зверь распростерся на пять шагов в длину, непомерно длинные руки раскинул, когти со скрежетом царапают землю.

Всадник легко спрыгнул с коня, Томас разглядел смуглое худощавое лицо, из-под кольчужной сетки выбиваются иссиня-черные волосы. Лицо выбрито чисто, но Томас представил его с бородкой и усами, прошептал: «Сарацин… Откуда он взялся?» Тонкая кольчуга покрывает широкие плечи всадника, в поясе перехвачена широким ремнем, заканчивается на середине бедра, штаны из прекрасно выделанной кожи, сапоги – любому королю носить не зазорно, ножны кривого сарацинского меча украшены золотыми накладками в форме полумесяца и звезды.

Застонав, Томас сделал чудовищное усилие и заставил себя подняться сперва на колени, потом нащупал меч и, опершись, воздел себя на ноги. Олег тоже встал и, шатаясь, брел к ним, глаза дикие, чудовище его в самом деле застало врасплох и ударило первым.

Сарацин смотрел на них с холодным интересом.

– Живы?.. Это хорошо.

– Хо… рошо, – согласился с ним Томас. – Ты… завалил его… очень умело.

Сарацин отмахнулся.

– Главное, что успел вовремя и спас вам жизни.

– Успел, – снова согласился Томас.

– И спас жизни, – подчеркнул сарацин.

Томас кивнул.

– Да-да, без тебя бы он нас вбил в землю…

Олег встал с ним рядом, дыхание его уже выровнялось, зеленые глаза пристально всматривались в таинственного пришельца. Сарацин окинул и его безразличным взглядом, повернул голову к коню. Тот услышал свист, примчался легкий и прекрасный, абсолютно непригодный для тяжеловооруженного рыцаря, но стремительный, неуловимый и незаменимый там, где требуется скорость.

Сарацин, не обращая внимания на спасенных, одним прыжком вскочил в седло, разобрал поводья. Томас, видя, что таинственный всадник сейчас ускачет обратно, закричал:

– Постой, скажи свое имя!..

– И почему ты пер за нами? – поинтересовался Олег медленно. – Я тебя засек, хотя ты и крался, аки лис за курами.

Сарацин повернул коня на юг, но на вопрос Олега оглянулся, вскинул брови.

– В самом деле заметил? – спросил он с недоверием. – Я думал, двигаюсь незаметно. Меня однажды спас франк… там, у нас в благословенном Аллахом крае. Я не смог вовремя вернуть ему долг, он где-то погиб. Потому приехал с купцами в ваш край, а когда услышал, что вы двое поехали в опасное место, я вскочил на коня и двинулся следом. И двух дней не прошло… Так что я дарю жизни вам двоим, тем самым освобождаюсь от долга перед презренным франком.

Томас дергал обеими руками смятый шлем, пытаясь совлечь с головы.

– Да, ты благороден… Но за одну жизнь две? Или чтоб уж наверняка?

Сарацин ответил высокомерно:

– Мог бы спасти только твоего спутника.

– Я имел в виду, – сказал Томас, – его как раз мог бы и не спасать!

Сарацин усмехнулся, чуть подался вперед, и конь, понимая каждое движение, сорвался с места. Прогремела частая дробь копыт, оба отдалились и скрылись так быстро, словно улетел гигантский стриж.

Олег ухватил обеими руками шлем, железо затрещало, выравниваясь, Томас охнул, когда ворвался свежий воздух, а сильные руки калики отшвырнули шлем. Мучительно болит все тело, в боку острая боль, это уже знакомо, явно пара ребер сломана, но что за дрянь доспехи, сминаются, как гнилая жесть…

Он с почтительным страхом поглядывал на великанского дракона, сейчас вот, распростертый во всю длину, выглядит еще громаднее. Даже в лежачем положении его чудовищная грудь на уровне его, Томаса, пояса, а руки вдвое толще, чем у Томаса бедра.

Олег помог ему снять железо, усадил, Томас мрачно наблюдал, как отшельник развел костер, поставил греть травяной чай. Двигается так, словно это не по нему пришелся первый удар гигантской лапы, а так, рядом по валунам стукнули для острастки. Лицо уже задумчивое, явно про болотного дракона забыл, о Высоком мыслит. Или размышляет о странностях благородных людей, что дают вот такие странные обеты или как боятся оставаться в нравственном долгу, хотя о таком долге, кроме них, никто и не узнает…

Аллах узнает, мелькнула мысль. Сарацину стыдно перед Аллахом, как христианину стыдно перед Пречистой Девой, если совершит недостойный поступок. Такой рыцарь тоже не найдет себе места, пока не очистится…

– Пей!

Перед глазами появилась чашка в жилистой руке. Над поверхностью поднимается ароматный пар. Томас взял обеими руками, чувствуя, насколько ослабел и обессилел. Сейчас и на коня не взберется.

– Как наши кони? Надо бы попросить сарацина, чтобы поймал.

– И смазать его красивый жест? – спросил Олег.

– Чем смазать?

– Будничностью, – объяснил Олег. – Кони вернутся, никуда не денутся. Отбежали и, сев неподалеку, смотрели, как мы деремся.

– Сели?

– Может, легли, – ответил Олег равнодушно, – как римляне на пирах. Важно ли?

Он посвистел, Томас не мог повернуть голову, но услышал топот, кони примчались уже игривые, как молодые собаки. Его конь начал так озабоченно обнюхивать хозяина, тычась сверху мордой, что опрокинул Томаса на спину. Горячий чай выплеснулся на грудь и живот, Олег гнусно захихикал, странное чувство юмора у человека, не понимает, когда можно смеяться, а когда нужно хотя бы сделать вид, что сострадаешь попавшему в беду товарищу. Ну да что взять с язычника.

Олег не выпускал лук из рук, а Томас не снимал доспехов: то и дело из чащи, а то и просто из зарослей дремучей травы показывались волки, огромные и лютые, свирепо скалили огромные клыки. Томаса пробирала дрожь при виде желтых немигающих глаз, а Олег сразу же посылал стрелу, не давая зверям понять свое численное превосходство.

Не раз налетали огромные черные птицы. Томас видел, как мрачнеет Олег, а руки с быстротой молнии мечут стрелы. Две-три птицы страшно вскрикивали, пронзенные стрелами, их уносило ветром далеко в сторону, Томас не видел даже, куда упадут, остальные поспешно улетали. Судя по суровому лику калики, тот уже с ними встречался и считает очень опасными.

Дважды проехали мимо сел, что превратили себя в настоящие крепости: огороженные высокими частоколами, с ловчими ямами у ворот, сторожевыми вышками. Томас всякий раз одобрительно замечал высокие шпили церквей, основу и опору духовного мира человека, Олег обронил несколько слов о великой дури человека, что, несмотря ни на что, остается на месте и отстаивает свою землю, хотя все вокруг уже убежали, спасая шкуры.

– Это мужество, а не дурь, – возразил Томас.

– А чем разнятся? Трус выживает чаще, чем отважный…

– Отважный получает больше, – отрезал Томас. – И от людей, и от Господа Бога. Иначе отвага давно бы вывелась, а трусы заполонили бы землю!

– Гм, – произнес Олег задумчиво, – так и должно быть, судя по логике. Но почему не так? Где ошибка в логике?

Он попытался впасть в задумчивость, но издали донеслись приглушенные расстоянием и небольшой рощей крики, испуганное конское ржание, даже вроде бы характерный звон металла. Олег вскинул голову, прислушался.

– Это не наше дело, – сказал он трезво.

– В этом мире, – воскликнул Томас, – все – наше!

Он повернул коня, пришпорил, Олег ругнулся, когда рыцарь пригнулся к конской гриве и выставил перед собой копье, на ходу опуская забрало.

– Вот дурак, – проговорил Олег раздраженно. – Что за мир наступил…

Он вздохнул, взял в руки лук и, управляя конем ногами, пустил его вслед за рыцарем. Роща ушла в сторону, на широкой дороге группа вооруженных людей атаковала торговый караван. Охрана защищалась отчаянно, даже купцы, судя по всему, сражаются наравне с охранниками, однако нападающих втрое больше, да и место выбрали очень удачное…

Мало кто заметил налетающего, как буря, огромного рыцаря на страшном храпящем коне. Томас выкрикнул боевой клич, копье вонзилось в грудь самого крупного из нападающих, он единственный в добротных доспехах, тут же выпустил древко с нанизанным, как жук на булавку, противником, в руке блеснул меч, яркое сияние ударило по глазам нападающих.

Он выкрикивал боевой клич и рубил, рубил, рубил. Нападающие опомнились и бросились скопом, но тут же начали падать, сраженные бьющими наповал стрелами. Охранники и купцы перешли в нападение, разбойники дрогнули и бросились бежать. Томас тут же повернул коня, меч в его вскинутой длани блистает так же грозно.

– Остановитесь, трусы!.. Сражайтесь!

Но оставшиеся пятеро улепетывали во все лопатки, двое – на конях, в том числе вожак, одетый наиболее богато, Томас все время старался добраться до него, но тот в схватку почти не влезал, командовал со стороны. Сейчас вожак пригнулся и уходил с такой скоростью, что Томас застонал в бессильном бешенстве.

За спиной застучали копыта. Трижды просвистели стрелы, трое упали мордами вниз в дорожную пыль. Один скакнул в кусты, а вожак все настегивал коня. Томас начал отставать, уже собирался остановиться и повернуть обратно, как снова опасно близко к уху просвистела стрела. Вожак подпрыгнул, выпустил поводья, конь дернулся, всадник вылетел из седла.

Освобожденный конь унесся, Томас начал замедлять бег коня, человек с неожиданной легкостью подхватился, стрела торчит в плече, из-за чего выронил повод, бросился в сторону леса.

– Стой! – заорал Томас люто. – Стой, сволочь!.. От меня не уйдешь!

Его конь настигал бегущего с каждым скоком, Томас со злорадством начал поднимать меч, а беглец, слыша настигающий грохот копыт, в бессилии остановился, повернулся, прислонившись спиной к толстому стволу дерева, слишком далеко отдалившегося от леса. Грудь беглеца бурно вздымалась, Томас засмотрелся на нее с растущим подозрением, поднял взгляд на округлый шлем, из-под него выбиваются слишком длинные пепельные волосы, сказал резко:

– А ну сними шлем!

Беглец безропотно поднял руку, на плечи освобожденно обрушился целый водопад кудрей пепельного цвета. Ресницы беглеца длинные и загнутые, глаза крупные, а губы сочные и разогретые бегом так, что вот-вот лопнут от прилива крови. Яркий румянец полыхает на обеих щеках, нежная кожа вспыхивает, словно искорками.

– Так… – произнес Томас растерянно, – это что же… Женщина руководит грабителями?

Она надменно выпрямилась и ухитрилась оглядеть его сверху, как человек смотрит на ползающего у его ног жука.

– Это не грабители, – ответила она ясным, хоть и прерывающимся от бега голосом, – а мои люди… Меня зовут Каймира Блистательная, я дочь барона Рэд Лайка.

Томас промямлил совсем уж потерянно:

– Простите, леди… Но почему вы напали на купцов?

– Это наши земли, – ответила она дерзко. – Мы вольны на своих землях творить все, что изволим. Эти купцы не заплатили за топтание земли нашей… Вернее, заплатили по прошлым нормам, а мы изволили с сегодняшнего дня их изменить! А ты, дерзкий, осмелившийся напасть на моих людей и погубивший их, будешь держать ответ перед бароном Рэд Лайком, у которого я – единственная дочь и наследница!

Подъехал Олег, он с любопытством рассматривал баронессу-разбойницу, но держится, как заметил Томас, настороже, а лук из рук не выпустил.

– И что же, – спросил Олег, – теперь мы уже враги?

Она злобно сверкнула глазами, красивыми, но злыми, как у рассерженной рыси.

– А ты, слуга, посмевший стрелять в моих людей на моей же земле? Ты будешь повешен!.. Нет, тебя казнят медленно и мучительно!

Томас сказал осторожно:

– Леди, тут недоразумение. Мы просто ехали мимо, услышали крики, а мой долг как рыцаря всегда приходить на помощь обижаемым.

Она перевела дыхание, сказала уже не так злобно:

– Ладно, ваши извинения могут быть приняты… при особых обстоятельствах. Но ваш слуга должен быть казнен!

– Он только выполнял мои приказы, – возразил Томас. – Как всякий оруженосец, он должен сражаться рядом с господином…

Руки Олега вдруг дернулись, щелкнула тетива. В придорожных кустах раздался вскрик, затрещали кусты, видно было, как, ломая кусты, повалилось грузное тело. Томас остался перед замершей в замешательстве женщиной, Олег соскочил с коня, быстро нырнул в кусты, а через минуту вернулся, держа в руках тяжелый арбалет со взведенной тетивой.

– Хорош, – сказал он деловито. – Посмотри, какая струна!.. Этот стоит трех твоих коней. А болт, смотри на болт!.. Твои доспехи прошибет, как лист лопуха.

Томас перевел взгляд на женщину, она побледнела и закусила губу. Олег встал перед нею и навел на нее арбалет.

– Леди, – сказал он мирно, – вы в самом деле дочь барона Рэд Лайка? Кто там прятался?

– Мой слуга Кадавр! – отрезала она. – Да, я дочь Рэд Лайка!..

– Единственная?

– Да! – выпалила она. – И отец за меня вам головы снимет!

Олег положил палец на спусковой крючок, хмурый взгляд его зеленых глаз встретился с ее глазами, яркими, сверкающими, как утренние звезды.

– Плохо он вас воспитал, – произнес он обрекающее. – За что будет наказан и сам.

Томас спросил обеспокоенно:

– Олег, Олег… Не станешь же ты стрелять в женщину?

Ее прекрасное лицо полыхало гневом, дивные глаза расширились в презрении.

– Он только пугает, – выкрикнула она бесстрашно, – он не посмеет…

– Мне все дозволено, – ответил Олег хмуро.

Сухо щелкнуло, от сильной отдачи руки с арбалетом вздрогнули. Толстый металлический болт ударил ей в ложбинку между грудями, разорвал плоть. Баронетка отшатнулась, рот ее открылся, мгновение пыталась поверить в невероятное, затем пронзительно вскрикнула. Стальной прут раздробил кости грудной клетки, разорвал сердце и, перебив позвоночный столб, пригвоздил не защищенное доспехами тело к стволу.

Под непонимающим взглядом Томаса она дернулась, но железный штырь держит прочно, тело обвисло, однако продолжала смотреть на Олега полным ненависти и непомерного изумления взглядом.

Томас ахнул, перевел взгляд на женщину, снова на Олега. Сглотнул все слова, что рвутся наружу, теперь уже бесполезные, после паузы спросил хриплым голосом:

– А это как… когда все дозволено?

Олег помолчал, не отрывая взгляда от умирающей женщины. В глазах отшельника рыцарь увидел темную боль и вселенскую растерянность.

– Тебе лучше не знать, – ответил он глухо. – Ты счастлив, идешь по узкому коридору.

Томас нахмурился такой похвале, лучше бы плюнул в рожу, пойми этих язычников, снова посмотрел на женщину, глаза начали мутнеть, но она продолжала смотреть ненавидяще, с вызовом.

– Господи, отпусти ей грехи, – взмолился Томас. – Ибо не ведала, что творила, как все женщины. Сказано, дуры, а с дур какой спрос?

– Да еще и красивая, – поддакнул Олег. – Не дергайся, простит. Он всегда прощает. Возьми арбалет, в твоем мешке места больше. Пригодится.

Томас оглянулся еще пару раз, хотел было слезть и закрыть ей глаза, потом подумал, что вороны все равно выклюют, им тонкие веки не помеха, да и слезать с коня, потом снова залезать, ладно, принял арбалет и, уложив в мешок, пустил коня вслед за отъезжающим Олегом.

– Ты прав, арбалет просто чудо.

Глава 10

Дорога пошла с холмов, далеко впереди на горизонте медленно поднимается белокаменный город с красными черепичными крышами. Очень уютно устроился в зеленой долине, мирный и процветающий, хотя благоразумно вдвинулся в излучину широкой реки, чтобы та защищала с трех сторон, а с четвертой – высокая каменная стена и две сторожевые башни по обе стороны широких ворот.

Кони, чуя отдых, пошли галопом, город с готовностью ринулся навстречу. Ворота, как обратил внимание Томас, распахнуты, стражей нет, а по ту сторону городской стены вздымается цветной базар, множество лавок с товарами, склады, конюшни, оружейные. Булочные, а также кабаки для тех, кто спешит расстаться с вырученными деньгами.

Выше по холму здания почище и поблагороднее с виду, а на самой вершине угрюмого вида замок, явно тут могучий лорд, благодаря защите которого и возник сам город. Двумя ярусами опускаются строгого вида здания, в которых можно заподозрить как меняльные конторы, так и ссудные кассы.

Томас поморщился при виде небольшой каменной церкви, слишком простой и невзрачной для такого богатого и яркого города.

– Не очень думают о душе, – проворчал он с угрозой в голосе. – А Дьявол ищет любую щель…

– Тебе бы в проповедники идти, – посоветовал Олег.

– Почему? – угрюмо осведомился Томас.

– Да так, – ответил Олег с неопределенностью в голосе, – ты крючком вязать не пробовал?

– Нет, – ответил Томас, – только спицами. Да и то самую малость, у нас спицами вяжут теперь только пастухи.

– А у нас бабы, – заметил Олег.

Томас посмотрел с недоверием, нахмурился.

– Оскорбить хочешь?

– Зачем? – удивился Олег. – Правда. Многое из того, что придумывают мужчины, потом начинают делать женщины. Не сразу, а так. Со временем, постепенно. Хорошо, что хоть до сих пор не воюют.

Томас расхохотался.

– Скажешь такое! Или это ты так шутишь?.. Во имя женщин можно воевать, верно, но не могу представить, чтобы женщины когда-то начали воевать!

Он откинул голову назад и беспечно расхохотался идиотскому предположению, подставляя красивое лицо солнцу.

Олег долго ехал молча, конь встряхивал гривой, присматриваясь к приближающимся воротам. Томас косился на калику, у того сурово двигаются брови, складки на лбу то углубляются, то идут вширь, а глаза поблескивают загадочным зеленым огнем.

– А вообще-то… – проговорил он задумчиво.

Томас начал вслушиваться, но калика снова впал в глубокую задумчивость. Томас сказал раздраженно:

– Ну крякай дальше, что у тебя, язык в узел затянуло?

Олег встрепенулся, глаза уставились в Томаса с таким удивлением, словно увидел рыцаря впервые.

– О чем это я?.. Ах да, о женщинах в войнах. Знаешь ли, христианство как-то уравняло всех сперва перед глазами Господа, а потом начинает равнять и вообще… Будь везде язычество, место женщины оставалось бы между коровой и собакой, а так она тоже вроде человек, с ней даже умные разговоры ведут… Начинают доверять те дела, на какие раньше только мужчины имели право, так что не за горами время, когда женщины будут надевать доспехи и садиться на коней. Ну, такие копья им не удержать, зато могут рубить сарацинскими саблями, стрелять из луков, арбалетов…

Томас весело и беспечно расхохотался. Глядя на него, рассмеялся и Олег. Конечно, пока существуют такие рыцари, что ради своих женщин пройдут ад и рай, те всегда будут за их надежными широкими спинами, сами воевать не станут.

Городские ворота приблизились, на лавочке у караульной будочки сидят, не выпуская из рук оружия, трое могучего вида латников. А у самых ворот на отесанном камне стоит молодой священник и благословляет входящих и въезжающих. Чуть выше на деревянном помосте несколько арбалетчиков держат под прицелом всех, кто появляется из-под арки каменных врат.

Томас с беспокойством оглянулся на Олега, но язычник равнодушно принял благословение, безропотно дал себя перекрестить и даже не закричал жутким голосом, коснувшись серебра и связки чесночных головок, чего Томас вдруг начал опасаться. Олег очень мирно поинтересовался у священника:

– Остерегаетесь, святой отец?

– Да, – ответил священник из-под надвинутого на глаз капюшона.

– Чего-то определенного?

– Тьма подняла голову, сын мой, – ответил священник так же кротко. – Уже не раз в город пыталась проникнуть всякая нечисть.

Олег кивнул, ничуть не задетый, что молокосос называет его «сыном», поинтересовался:

– И как?

– Молитва творит чудеса, – ответил священник. Он указал на арбалетчиков. – Особенно когда подкреплена делами.

– Вера без дел мертва, – согласился Олег.

Священник еще раз перекрестил его, Олег проехал впереди Томаса, тот перевел дыхание, торопливо догнал Олега, но по узкой улочке все равно пришлось ехать гуськом. Томас откинулся в седле и всячески изображал на лице, что послал впереди себя слугу, чтобы тот чистил дорогу, разгонял нищих и выискивал приличную гостиницу для лорда.

Олег поглядывал с интересом на горожан, народ вроде не бедствует, одеты добротно, хотя всяк по своему сословию, изнуренных от голода не видать, зато толстомордых больше, чем хотелось бы видеть. Дикого камня на дома и стены города не хватило, остальное восполнили обожженным кирпичом, самые старые дома издали выделяются серым цветом благородного камня, остальные же с достоинством подставляют взорам ровные красные стены. Центральные улицы вымощены камнями, а окраинные хорошо протоптаны, нечистот из окон на улицы никто не льет, везде предусмотрены на задах отхожие места.

Рынок, понятно, на центральной площади, а на соседних улочках звенят трубы музыкантов, пляшут жонглеры, прыгают акробаты. Только здесь, в центральной части, можно увидеть богато украшенные повозки, благополучных, сытых и довольных горожан. Олег проследил за взглядом Томаса, тот неотрывно смотрел на гордый замок на холме.

– И чего тебе там делать? – спросил он недовольно. – Прекрасно переночуем и в гостинице.

Томас с самым непреклонным видом покачал головой.

– Сэр калика, ты не понимаешь…

– Чего?

– Положение обязывает.

Олег сказал раздраженно:

– Не понимаю, как оно может обязывать? Вон на углу прекрасная гостиница, отоспимся, поедим и утром дальше. А что у лорда? До утра будешь пьянствовать, так принято, а потом еле на коня взберешься?

– Меня сам дьявол не перепьет, – возразил Томас. – Олег, не спорь. Не пристало человеку благородного сословия останавливаться в гостинице, когда рядом ворота замка. Это как-то неучтиво в отношении любезного хозяина.

– Любезного? – переспросил Олег.

Томас насторожился.

– Что, знаешь о нем иное?

– Как раз ничего не знаю, – буркнул Олег.

– Значит, любезный, – подчеркнул с нажимом Томас. – Любого человека следует рассматривать как любезного, понял, невежа?.. И только тогда, когда докажет, что отнюдь не любезен, можно бить по голове.

– Это тебе не в лесу, – протянул Олег. – В чужом замке если вдаришь, то тебя самого так вдарят…

– Это так говорится, – огрызнулся Томас. – Невежа, не понимаешь тонкости благородной речи. Это аллегория, понял? Или не аллегория, но это не важно, все равно не поймешь, страусолов.

С ворот замка их спросили, кто и по какому делу, спросили по-французски. Томас ответил также на французском, что благородный сэр Томас едет мимо, направляясь к своим владениям, но не решился проехать мимо, не засвидетельствовав почтение собрату по благородному сословию.

Пока они объяснялись, Олег хмуро рассматривал хорошо одетых воинов на стене. Норманны, завоевав Англию, принесли и свой язык, французский. Но на нем говорят только завоеватели, которых намного меньше, чем покоренного населения. Зато французский язык – язык знати, звучит в самых важных местах: в королевском совете, в судах, даже в школах, на нем разговаривают между собой рыцари.

Зато слуги и челядь гутарят на английском, монахи – на латыни, что за страна, где трехъязычие – норма? На латыни пишутся серьезные труды и хроники, на французском – рыцарская поэзия и баллады, на английском – песни и стихи. Во что это выльется, понятно: получится такая смесь, что только местные к ней привыкнут по рождению, а все другие народы будут дивиться языку, где одно слово и понятие противоречит другому.

Томас поглядывал на Олега искоса, мудрый волхв снова впал в великую задумчивость, но на воротах завозились, зазвенело железо, Томас снова весь обратился в слух. Высокий мужчина в доспехах крикнул успокаивающе:

– Герцог Гере, двоюродный брат благородного короля Гаконда, сам почтит встречей благородного рыцаря Томаса Мальтона из Гисленда, славного победами над противниками!

Томас приосанился, Олег посмотрел удивленно, а потом и вовсе настороженно. После короткого ожидания скрипнула массивная решетка ворот и, влекомая могучим воротом, поползла вверх. Под арку из замка выехали блестящие всадники, огромный мост опустился с напугавшей Томаса легкостью, что же там за механизмы, всадники тут же пустили коней вперед, огромные копья поднялись и уставились в небо, как исполинская щетина стального чудовища. Мост позволил ехать по шестеро в ряд, что встревожило Томаса еще больше. Кто строит такой мост, тот не опасается, что на него ступит нога противника.

Во главе отряда рыцарь на крупном жеребце, рыцарь и конь оба убраны в золото. С плеч рыцаря красиво ниспадает плащ цвета артериальной крови, сапоги цвета крови венозной, стальные доспехи отполированы так, что смотреть больно. Справа молодой рыцарь со знаменем, уперев древко в выемку седла, на кончиках копий первого десятка трепещут вымпелы с гербами. Слева от вожака, приотстав на треть корпуса, еще один молодой рыцарь, на руке богато украшенный щит, и по взгляду на господина Томас понял, что этот оруженосец ликующе везет щит самого герцога.

Они миновали мост, Томас рассматривал их приближение во все глаза, хотя старался не таращиться, как деревенщина: давно не видел в одном месте столько рослых и красивых людей с исполненными благородства лицами. Доспехи выкованы лучшими оружейниками, все одеты в богатые одежды не просто красиво, но изысканно, умело, со вкусом, шлемы украшены искуснейшей гравировкой, как и доспехи, а щиты у всех так просто настоящие произведения искусства.

Он выпрямился, постарался выглядеть суровым и значительным, но чувствовал, что проигрывает. Такому холодному высокомерию учат с детства, гордыня и надменность струится из их глаз, от их властных движений, от их породистых холеных лиц, удлиненных, с прямыми носами и красиво оформленными нижними челюстями. Почти у всех аристократически приподнятые скулы, тонкие брови и светлые глаза: у одних синие, у других голубые, даже волосы у всех светлые всех оттенков, от спелой пшеницы до почти полной белизны альбиносов.

Вожак подал своим знак, все разом остановились, он один подъехал ближе и остановил коня в трех шагах от Томаса. Томас смотрел вежливо, но всем видом показывал, что его достоинство задевать не стоит, за честь дамы и на стену полезет, к тому же у него и кроме бабс есть святыни, так что на всякий случай надо вежливо, дабы не оттоптать мозоль.

– Мир тебе, доблестный рыцарь, – сказал всадник. Голос его был сильный, уверенный и красивый. – Меня зовут Рихард Гере, я герцог Эгонский, брат короля Гаконда. Мои владения простираются от этой реки и до гор, вершины которых сейчас так волшебно сверкают на солнце.

– Томас Мальтон, – вежливо сказал Томас, – из Гисленда. Но меня, как я понял с приятностью в чувствах, здесь узнали, чем я несказанно польщен и даже в какой-то мере тронут.

– Естественно, – сказал герцог любезно. – Естественно, дорогой Томас, о ваших подвигах нам только что сообщили… прибывшие из новой столицы моего брата короля Гаконда. Все слушали с восторгом и превеликим вниманием! И весьма потрясены, что понятно и естественно. Не соблаговолите ли, дорогой сэр, последовать за нами в мой замок, который, естественно, к вашим услугам?

– С удовольствием, – ответил Томас. – Весьма тронут. Весьма. Кстати, это мой ученый друг… Олег. Просто Олег. Он… путешествует. Для собственного удовольствия.

Герцог кивнул Олегу с аристократической небрежностью.

– Добро пожаловать, Олег. Вы отыщете в нашем замке немало интересного. А теперь, дорогой сэр Томас, не будете ли столь любезны проследовать…

Томаса осматривали придирчиво, с интересом, сразу схватывая цепкими взглядами и поцарапанный панцирь, и шлем со следами ударов, и помятый щит. На Олега никто не обратил внимания, многих рыцарей сопровождают монахи, торговцы, менестрели и просто бродяги, покупая безопасность пути мелкими услугами.

– Сочту за честь, – ответил Томас церемонно.

Томас с достоинством подождал, пока все развернутся, негоже ехать сразу, как будто голодные спешат к столу, легонько шевельнул ногами, конь красиво тряхнул гривой и пошел, пошел, кося на незнакомых людей огненным глазом и страшно оскаливая огромные зубы. На мосту Томас снова подивился его крепости, а когда миновали арку, показалось, что въехал в огромный роскошный зал, ибо под копытами отполированные до блеска мраморные плиты, подковы бьют красиво и звонко, но как здесь зимой, интересно, жопы поотбивают. На той стороне двора вздымается роскошная громада замка, что и не замок вовсе, а сказочный дворец, спроектированный и построенный исключительно для наслаждений и отдыха.

Под всеми тремя стенами разбиты цветники, огромные алые розы сгрудились так, что зеленых листьев почти не видно. Порхают яркие праздничные бабочки, через равные промежутки фонтаны вздымают прозрачные струи, дают прохладу и одновременно питают растения.

Когда проехали на середину двора, со всех сторон бросились вышколенные слуги, начали расхватывать коней.

– С моим поосторожнее, – предупредил Томас. – Не ставьте его слишком близко к другим, он не одобряет тесноты.

Герцог коротко улыбнулся.

– А вы, сэр Томас?

Глава 11

Томас увидел брошенный герцогом в сторону взгляд, дыхание остановилось в его рыцарской груди. Как будто все самые красивые женщины Британии приехали сюда, оделись, как для маскарада, но внесли свои изменения: у одной при длинном платье до полу почти обнажена грудь, у другой разрез на ткани начинается от бедра, у третьей платье из тончайшей материи так плотно охватывает фигуру, что будто на красавице вообще нет материи…

– Я стоек в обетах, сэр Рихард, – ответил Томас с достоинством. – И старомоден.

Герцог что-то уловил в голосе гостя, переспросил:

– Это как?

– Я предпочитаю старые пути, – ответил Томас. – Мужчины предлагают, а женщины отвечают «да» или «нет».

– Разве это справедливо? – удивился герцог.

– Нет, – ответил Томас честно. – Но Господь именно так распределил роли между мужчиной и женщиной, а я, как верный сын церкви, им следую без ропота.

– Приятно выполнять законы, – сказал герцог со странной интонацией, – которые толкуются в нашу пользу?

Их с интересом слушали вышедшие из замка рыцари. Среди них выделялись ростом и благородством осанки двое чем-то похожих: один крупный блондин с льняными волосами до плеч, второй темноволосый, тоже крупный, широкий и уже побывавший в боях, судя по шрамам на его лице.

Герцог перехватил взгляд Томаса, сказал любезно:

– Это мои двоюродные братья… по жене. Это сэр Оакнер, а это сэр Терсегаль…

Оакнер, который моложе и с кудрями до плеч, поспешно поклонился, а Терсегаль бросил на Томаса оценивающий взгляд, как воин на равного ему воина, помедлил и отвесил короткий суховатый поклон.

Герцог усмехнулся, сказал богато одетому слуге:

– Проводи сэра Томаса в гостевые покои. Сэр Томас, мы все с нетерпением будем ждать вас в обеденном зале.

Томаса провели по широким дворцовым, а вовсе не замковым коридорам, в нишах статуи, а на стенах картины в дорогих рамах, пересекли два роскошных зала и вошли в комнату, роскошнее которой он еще ничего не видел. Олег с равнодушным видом доверенного слуги, который и не то видывал, топал следом. Томас остановился, едва переступив порог, ошалело осматривался, а слуга пояснил учтиво:

– Вон та дверь – спальня. А вон там ванная и, простите, отхожее место.

– Ни… чего себе, – сказал Томас обалдело. – А это что?

Слуга виновато развел руками.

– Гостиная, а также здесь можете принять гостей. Конечно, нехорошо совмещать прихожую с гостиной, однако в южном крыле наконец-то начали большой ремонт…

Томас наконец-то совладал с собой и сказал с небрежной снисходительностью:

– Ну, если ремонт… тогда все объяснимо. Ничего, я не слишком привередливый. В походе приходилось бывать в местах и победнее.

Слуга удалился, часто кланяясь, Томас ошалело осматривал стены, отделанные дорогими сортами дерева, здесь тоже картины в дорогих рамах, это единственное, что он оценивал, а картины так не очень, ну не знаток в этом холстомарании, одна мозаика из драгоценных камней на полстены, две статуи в полный рост, но не рыцарские, а мраморные женщины в скрывающих фигуры одеждах, гобелены с изображением любовных сцен, фигуры вышиты золотыми нитями.

Олег окинул помещение коротким взором, а затем с любопытством смотрел на Томаса.

– Раскаяться никогда не поздно, – сказал он одобрительно, – а согрешить можно и опоздать.

Томас вздрогнул, приходя в себя. Посмотрел с подозрением в глазах.

– Это ты к чему?

– Да так, – с неопределенностью в голосе ответил Олег, – почему-то вспоминаются христианские премудрости.

– Это не христианские, – возразил Томас сварливо, – это антихристианские!

С той стороны окна донесся металлический удар. Томас подошел с заинтересованностью, высунулся, Олег прошелся по комнате, осматриваясь, особенно внимательно осмотрел гобелены, некоторые тщательно ощупал, словно проверял сорт ткани. Зад Томаса все торчал из окна, иногда подергивался в ответ на жестикуляцию рыцаря.

Олег буркнул:

– А обед-то скоро. Пойдешь грязным и в доспехах? Молодец, настоящий мужчина.

Томас со вздохом, почти на цыпочках и очень осторожно перешел к ближайшей двери, она отворилась без скрипа. Спальная комната, где под стенами различные шкафчики, два огромных зеркала во весь рост и роскошнейшее ложе, куда можно тащить дюжину этих красоток, от такой роскоши не откажутся.

Приоткрывая вторую дверь, услышал шум льющейся воды, в лицо пахнуло паром. Горячая вода толстой струйкой наполняет объемистую ванну, он опасливо попробовал пальцем, в самый раз, кто-то очень точно подбрасывает дровишки под котел, где греется вода. Жаль, не предусмотрен второй кран, для холодной. При случае брякну этому герцогу, а то слишком уж бахвалится. У сарацинов, мол, даже не у самых знатных, есть и горячая, и холодная. Бывает даже и чистая.

Третья дверь, о которой слуга не упомянул, вывела на просторный балкон. Он вышел и замер, оглушенный бездной, что простерлась сразу за каменной оградкой. Замок на горе, понятно, но не думал, что с этой стороны настоящее ущелье, на дне темный туман, куда не достигают солнечные лучи и где, как подсказал внутренний голос, совсем другой мир, другая жизнь…

На балконе живые цветы в горшках, с потолка ровный свет, будто светится сам камень. Он потрогал один бутон, лепестки сразу зашевелились. Томас отпрянул, а бутон распустился в роскошную розу, дивный аромат коснулся ноздрей, в самом деле приятно, хотя раньше Томас признавал только аромат хорошо прожаренного мяса, птицы, ну еще и рыбы, если рыба крупная или ее много.

– Ладно, – сказал он громко, чувствуя прилив уверенности от звуков своего сильного воинского голоса, – сперва отмоемся. Хотя от настоящего мужчины должно вонять дерьмом и потом, а все чистюли – народ подозрительный. Сегодня он моется каждый день, а завтра королю изменит… но, как говорил мудрый калика, в чужой монастырь со своими бабами не ходят… или ходят на цыпочках, не помню.

Олег прошел к окну и, высунув голову, начал изучать задний двор, огромный, настолько огромный, что мишени для стрелков, чурбаны для пикейщиков и поворачивающееся чучело со щитом, на котором отрабатывают удары копьем, – в одном углу, а большая часть двора отдана под настоящую площадку для поединков конных рыцарей. Там установили даже разделительный барьер, добротный, выкрашенный красной краской с белыми полосками.

Несколько рыцарей собрались в одном углу и осматривают, насколько плотно прилажены доспехи молодого воина, очень тоненького и невысокого роста. Все понятно, это воспитанник, присланный откуда-то издалека: сами родители страшатся избаловать дитятю, потому отдают на воспитание подальше от дома. Желательно человеку опытному в ратном деле, умному, умеющему вести себя при дворе и научить молодых.

Герцог Рихард Гере, как нетрудно понять, пользуется большим уважением в рыцарской среде, иначе кто присылал бы ему своих детей в таком количестве на воспитание. А здесь только на заднем дворе упражняется в искусстве управления конем девять человек, а есть наверняка и те, кто сейчас старательно изучает хорошие манеры и правила поведения за столом.

Конечно, герцог давно уже сам не обучает юношей, при замке целый отряд знатных рыцарей, что отличились в сражениях. Они как раз и учат мальчиков всем премудростям воинской жизни. Наверняка в свое время герцог всем им купил хороших коней, доспехи, снарядил хорошим оружием, в таком случае рыцари остаются верными даже без всякого оммажа.

Пока Томас осваивается в ванной, Олег осматривал придирчиво и с интересом рыцарей, схватывая цепкими взглядами и щиты с давно забытыми эмблемами, и шлемы прекрасной выделки, но с короткими толстыми рогами по бокам, даже не рогами, даже шишками, будто рожки только-только пробиваются, но все же теперь это как-то странновато…

Да что там странновато, смутное беспокойство начинает грызть внутренности. Не должны быть эти рога на шлемах… такой выделки, это противоестественно. И очень опасно, как подсказывает суетливый внутренний голос, хотя пока еще непонятно, чем именно, но ощущение настолько отчетливое, словно кто-то приложил к оголенной спине холодное лезвие острейшего ножа.

Он снова выглянул в окно, там конский топот, ржание, гневные голоса. Успел увидеть сшибку двух конных, в воздух с треском взвились белые щепки. Один рыцарь пронесся вдоль барьера, покачиваясь и с трудом удерживая копье, второй от удара завалился на спину, пробовал удержаться, но испуганный конь мчится слишком быстро, и рыцарь все сильнее заваливался на спину, наконец, пытаясь удержаться, выронил из руки тяжелое копье, в седле усидел, однако рев зрителей, где разочарованный, где восторженный, показал, кто проиграл схватку.

Победитель сразился еще с одним, у того ремешки шлема лопнули, а само металлическое ведро от страшного удара слетело с головы. Наблюдатели ахнули, когда его подбросило ввысь и, казалось, понесло, как сорванный листок, в сторону вопящих и прыгающих от восторга людей.

– Сэр Терсегаль – победитель! – донесся вопль.

– Сэр Терсегаль – сильнейший!

– Кто рискнет еще?

Сквозь крики прорезался трезвый голос:

– Заканчиваем, заканчиваем!.. Сегодня никто не выстоит против сэра Терсегаля!

– А завтра? – послышался задорный голос.

– Если на то будет милость богов, – ответил тот же холодный голос.

Олег посмотрел, как всаднику помогают слезть с коня, тяжелого и огромного в броне, как носорог, шлем он снял сам, открыв крупное широкое лицо с расплюснутым носом и широкими ноздрями.

Милость богов, повторил про себя Олег, и стало еще неуютнее, словно с тем же ножом у лопаток подвели к краю пропасти. Не милость Божья, а милость богов. Этого не может быть, это простая оговорка. Хотя очень уж странная…

Томас, оставленный наедине с собой, разделся, сложил одежду не на удаленную мраморную полку, а прямо возле ванны, чтобы в любой момент цапнуть хотя бы меч, перенес одну ногу через край. Горячая вода обожгла, постоял чуть, привыкая, медленно опустил задницу. Вода забурлила пузырьками, все тело охватило чувство легкости, усталость начала испаряться из тела с каждым мгновением.

В комнате зазвучали тяжелые шаги, в дверях появился Олег. Поморщился от обилия пара.

– Высоко, – сообщил он.

– Это я заметил, – саркастически ответил Томас. – Потрешь спину?

– Обойдешься, – хладнокровно ответил Олег. – Здесь, как я понимаю, любая охотно придет и потрет.

– Это мне и не нравится, – признался Томас. – Я, конечно, человек с грешными мыслями, но все-таки не сразу же так… я ж только женился, у меня жена молодая, еще вовсе не корова, которой станет, я ее люблю и храню верность… а если какая вертихвостка придет мне мыть спину, то я воспылаю греховными побуждениями.

Олег фыркнул:

– Лучший способ преодолеть искушение – поддаться.

Томас покачал головой.

– Вот на том вы, язычники, и горите. Если не поддаться, а преодолеть искушение, то в душе образуется некая… мощь, что ли! Гордая мощь, как будто хоть малость, но приближаешься к Богу. Ну пусть не к самому Господу, то хотя бы к его ангелам. И таким себя чувствуешь сильным и чистым, что горы сворачивать…

– Как знаешь, – ответил Олег и зевнул. – Вот только здесь странности некоторые.

Томас, хоть и нежился в ванной, насторожился, спросил остро:

– Какие?

– Некоторые, – повторил Олег.

Томас сказал раздраженно:

– Нет уж, взял кота за… хвост, так уж дергай.

– А я что делаю?

– Гладишь. Или нюхаешь, тебе виднее.

Олег сказал с сомнением в голосе:

– Здесь все изысканно и красиво, как должно быть у очень знатных и просвещенных господ. Однако на фронтоне знак Тора, а когда мы шли по коридору, я обратил свое простое и простолюдинное внимание на эмблемы Локи. Ты, конечно, тоже все заметил, но промолчал в своей рыцарской невозмутимости, верно?

Томас сказал с еще большим раздражением:

– Сам знаешь, что не заметил. Как будто знаю, что это за знаки! И кто такие вообще эти Тор и Локи!

Олег кивнул.

– Не знаешь, вот и хорошо. Наши любезные хозяева тем более не должны знать, но… знаки свежие. Я могу отличить: выбиты пятьсот лет тому или месяц назад. Да и ты смог бы, если бы на всех баб не оглядывался.

Томас стерпел колкость, возникшая было тревога медленно испарялась вместе с усталостью из тела. Вообще-то старый ворон зря не каркнет, но все-таки тревоги у калики не очень серьезные: знак Тора, эмблемы Локи… Ерунда какая-то.

Олег поглядел на разнеженного рыцаря с состраданием, отклеился от дверного проема, исчез, а спустя пару долгих минут постучали, послышался голос Олега, вошел кто-то третий, Томас насторожился, но это оказался всего лишь слуга. Вытянутый, одетый в непомерно пышное одеяние, с непроницаемым лицом сообщил деревянно, что в обеденном зале уже собирается народ, скоро начнут подавать на стол.

– Это хорошо, – ответил Томас. Слуга чего-то ждал, и он добавил неуклюже: – В смысле хорошо, когда едят.

– Вас ждут, – напомнил он.

– Ах, вот ты о чем, – сказал Томас. – Так бы и сказал, а то все намеками, намеками. Сейчас оденусь, а ты покажешь дорогу. Разрешаю.

Ему показалось, что слуга нахмурился, здесь даже они считают себя существами более высокого ранга, чем живущие внизу в долине существа, тоже почему-то именуемые людьми.

Олег пошел за ними, Томас лопатками чувствовал его ехидную ухмылочку. Снова миновали два-три зала, богато и со вкусом одетые люди с любопытством рассматривали обоих. Томас шел надменный и суровый, глядя только перед собой, будто держит взглядом спину убегающего врага, ведь он воин, а кто не понимает, да пошли они в задницу, ему все можно, он первым поднялся на башню Давида, а не королю шлейф заносил на поворотах.

Двери перед ними распахнулись, в лицо ударил яркий свет, огромный зал освещен так, словно обедать приготовлено на сцене. Длинные столы, покрытые празднично красными скатертями, стосвечовая люстра под потолком и вдоль стола высокие подсвечники с длинными тонкими свечами, источающими прекрасные ароматы, Томас изо всех сил старался не выказать удивления: такую роскошь не встречал даже в королевских дворцах, разве что на Востоке, но там сарацинские шейхи богатства и роскошь получают по наследству…

Олег, как человек ученый и тоже гость, хоть и рангом пониже, осматривался с тем любопытством, что характерно для человека именно ученого, который вовсе не обязан скрывать свои чувства. Стены зала отделаны и украшены золотом, но, на его взгляд, с этим малость переборщили, надо бы и меру знать, а то уже не родовитые аристократы, а купцы, что стараются пыль в глаза пустить толстыми золотыми цепями и кольцами на всех пальцах. Хотя бы серебром разбавили, вот там у окон и вдоль стены по кромке было бы очень уместно… Странно, изделий из серебра совсем не видно. Как и отделки…

Глава 12

Звонкие звуки труб возвестили о начале пира. Томас вошел под выкрики мажордома, он перечислял его титулы, а также всех, кого он победил при дворе короля Гаконда, словно продавал породистую корову на торгу. Томас слушал с приклеенной улыбкой, он втайне надеялся, что здесь каким-то образом узнали о его подвигах в Святой Земле, потом вспомнил калику, как тот говорил, что их подвиги никому не нужны, все торгаши и подлые люди, обязательно наврут, что в крестовые походы ходили ради грабежа, и сердце облилось кровью, неужели все так и будет? И подвиги рыцарей Храма будут забыты?

Он перехватил внимательный взгляд калики, он в сторонке, его наверняка отведут за другой стол, где самые бедные и неродовитые, но калику это не волнует, смотрит почему-то с сочувствием и предостережением в холодных зеленых глазах.

На помосте яркими одеждами привлекли внимание герольды. При появлении гостей задрали к небу длинные трубы, чистые серебристые звуки заставили спины выпрямиться, кровь взыграла. Томас невольно подумал, что они, рыцари Храма, все равно герои, и подвиг их забыт не будет никогда.

Герольды дудели громко и довольно слаженно, пока его вели через зал, и разом оборвали мелодию, едва Томас опустился в указанное ему кресло через одно кресло слева от герцога Гере. По другую руку герцога – герцогиня, а его сыновья почтительно застыли за креслом, внимательно и настороженно рассматривают гостей. Герцог даже в кресле выглядит высоким и внушающим почтение, он в простой серебристой тунике, расшитой золотом, на груди герб, короткие волосы на лбу прижимает небольшая корона с крупными рубинами в основании зубцов.

Томасу показалось, что он посматривает в его сторону с некоторой иронией, пришлось еще шире распрямить плечи и выпрямить спину, он не безродный рыцарь, а Томас Мальтон из Гисленда, отмеченный славой и замеченный всеми королями, стоявшими во главе крестового похода в Святые Земли. И, кстати, его самого рыцарство Суссекса совсем недавно избрало королем, так что он вправе не склоняться даже перед королями, а поклонится всего лишь более старшему по возрасту и жизненному опыту человеку.

Да и вообще, подумал он мрачно, чем Эссекс лучше Суссекса, не больше, чем Уэссекс, о котором за его пределами никто и не знает. Нет, все-таки герцог посматривает с радушной улыбкой, нельзя подозревать всех, иначе опустится до уровня язычника. По одну руку Томас обнаружил элегантно выпрямившуюся в кресле ослепительно-красивую женщину, настоящую королеву по осанке и облику, а по другую сторону – очень юная тоненькая девушка с красивым кукольным личиком и дерзкими глазами.

– Милая кузина, – обратился к ней герцог. – Позволь представить тебе нашего гостя, благородного сэра Ричарда. Он проделал трудный путь, позаботься о нем за столом. Сэр Ричард, позволь представить мою кузину, маркизу Жанель из рода Кродо.

Томас поклонился, юная маркиза ответила очаровательной улыбкой, подождала, вдруг да рыцарь что-то сумеет промямлить, но Томас благоразумно смолчал, и тогда голос ее прозвучал совсем смиренно и жалостливо:

– А вы в самом деле не в состоянии отрезать себе мяса?

– Нет, – вздохнул Томас, внезапно нахлынула злость: все здесь такие элегантные да чистенькие, все смотрят с пренебрежительным высокомерием… он вспомнил манеру разговора своего ученого друга, калику усадили на самый дальний край стола. Вообще-то удобная манера, как будто трехслойный щит воздвигаешь между собой и противником. – Когда мои глаза не отрываются от вашего декольте, это у вас там сиськи, да?.. правда?.. то я могу отрезать себе палец, если вот так не глядя…

Ничуть не смутившись, она прощебетала с прежней сладкой ядовитостью:

– А вы не заглядывайте туда, куда не нужно!

– Можно? – спросил Томас с надеждой. – А то я думал, что это обязательно. Спасибо! За это я и за вами поухаживаю… Вам салатика? Ах, у вас с фигурой пока в порядке… тогда жирненького? Этой вот ветчины с салом?

Она смотрела за его руками, малость обескураженная, а Томас, мысленно возблагодарив грубые манеры калики, еще как пригодились, умело нарезал мяса, руками хватал куски и тащил на обе тарелки, себе без прожилок сала и жира, а маркизе… ну, она ж о фигуре не заботится, пусть жрет, не жалко, не мое.

Мясо тает во рту, желудок обрадованно хватал все и требовал еще, но Томас насыщал его осторожно, впереди еще не одна перемена блюд, а потом еще десерт, надо и для сладкого оставить место, хотя вроде бы не по-мужски, это женщины и дети могут быть сластенами, а мужчина должен рычать и алкать недожаренного мяса с кровью…

– Похоже, – произнесла маркиза насмешливо, – вы из очень голодного края.

– Очень, – согласился Томас. Быть грубым, оказывается, очень удобно. Это как добавочный панцирь. – Потому растем такие мелкие, хилые, скрюченные. Когда голод, все мелкие, правда?.. У вас ничего не болит? Живот, к примеру?

Она оскорбленно выпрямилась.

– С чего вы взяли?

– Бледная какая-то, – сказал он сочувствующе. – Вон служанки и то красномордее. И это… мяса бы вам кое-где нарастить. Хотите вон тех перепелиных яиц? Я достану. Даже если что-нить опрокину, для вас не жалко, не мое. В перепелятине, говорят, самое лучшее мясо, хотя какое мясо в перепелятине? Зато она хороша от головы. Или для головы, не помню.

Она следила за ним большими синими глазами, Томас видел, как подбирает ядовитый ответ, но малость сбита с привычного пути, на котором он должен был сыпать заученными комплиментами, а она красиво отбривала бы заготовленными фразами. Любовная игра шла бы по накатанной трубадурами колее, где даже нужные фразы расставлены, как ориентиры на поворотах, но он сумел выкарабкаться из глубокой и обязательной для галантных рыцарей ловушки, еще раз спасибо грубому калике, что-то спасительное в его прыжках в сторону есть, есть…

– А вы сами, сэр Томас, – сказала она с непонятной интонацией, – что принимаете?

– От головы?

– Скорее, для головы, – уточнила она.

– А ничо, – заверил он бодро. – Голова у меня как котел! Все варит.

Она фыркнула.

– У мужчин обычно все варит, но рыцарь должен отбирать тщательно, что положить в котел! Иначе может свариться совсем не то, что хотелось бы.

Она посмотрела многозначительно, глубокий вырез на ее платье как-то умело оттопырился. Взору Томаса открылась не только белоснежная выпуклость груди, но даже алый венчик розы, украсивший кончик. Он мысленно взмолился Пресвятой Деве, чтобы уберегла и сохранила от искушения. Надо держаться, калика прав: когда вот так настойчиво ведут любовную игру, то нужно притормозить, осмотреться, не стоит играть по чужим правилам, даже если их предложила очень красивая женщина.

Он улыбался, держал спину прямо, а плечи развернутыми, рыцарь и христианин всегда следит за собой, за словами, жестами, даже за мыслями, посматривал иногда на дальнюю сторону стола, там Олег в своей скромнейшей одежде то ли ремесленника, то ли бродячего торговца, как бы ни старался затеряться, все равно выделяется среди остальных гостей второго ранга, как орел среди надутых индюков.

Олег рассеянно слушал песню, исполняет ее скорее всего глимен, у скопов голоса обычно получше. Песня старая, воспевающая подвиги предков, что защищали эту землю задолго до прихода веры Христа. Хорошо поет, прочувственно, явно глимен, им достаточно иметь хорошие голоса, они только исполнители, в то время как скопы сами и складывают песни.

В исполнении и самих интонациях ясно звучит любование прошлыми временами, а время Христа – говно, чему он, Олег, охотно поддакнет, хотя бы из чувства протеста перед тотальной христианизацией, однако же если вспомнить ради справедливости, что языческие жрецы строго запрещали записывать любые стихи и песни, то невольно снимешь шляпу перед монахами. Это они первыми начали записывать все старые песни, стихи, легенды, сказания.

Вообще-то, если уж совсем честно, то одна только христианская религия проявляет интерес к другим религиям, народам, культурам. Остальным все по барабану, замкнулись в себе: хоть китайская, хоть индийская, хоть все буддийские, вместе взятые. У них все нацелено на сохранение статус-кво, все новое отметается, превыше всего – власть авторитетов. Христианство полно любознательности ко всему окружающему миру, эту черту вкладывали как непременное условие развития и выживания…

И если хоть когда-то китайский, индийский и прочие восточные миры проснутся от спячки, то лишь после очень сильных толчков со стороны агрессивного христианского духа, нацеленного на обретение нового, а не сохранение старого.

Пир длился, длился, после холодных закусок долго подавали различные блюда с горячим мясом. Все изысканно и очень умело приготовлено, потом птицу, рыбу. Вина тоже сменялись, от простых белых до горячащих кровь красных, куда явно добавили какие-то жгучие травы, Томас непрестанно твердил про себя молитвы, ибо искушение поднимает голову, еще как поднимает, но дело не только в согрешении, это Бог простит, он всепрощающий, а что-то более серьезное, калика не зря посылает через стол предостерегающие взгляды.

Наконец слуги подали пироги, сдобные булки, мед и сладкие напитки на меду. Гости распустили ремни, поглядывают по сторонам и друг на друга благодушно, подобрев от обилия сытной пищи. Кувшины с крепким вином исчезли, быстрые руки ставили на их место темное душистое пиво. Один из пирующих, величественный седой вельможа, очень холеный и богато одетый, Томас сразу решил, что этот никогда вообще не надевал доспехи, поднялся с кубком в высоко поднятой руке.

– Дорогой герцог, дорогой Рихард!.. В вашем присутствии вроде бы негоже поднимать тосты за ваше здравие, обвинят в лести, но я просто не могу не сказать пару добрых слов в вашу честь…

Герцог кисло улыбнулся, словно неуверенный, что не издевка, сделал понимающий вид, кивнул, однако у Томаса сложилось странное впечатление, что и это умелая игра, роли распределены, даже если вельможа скажет грубость, это будет нужная грубость, здесь все свои и свои изощренные правила, которые трудно понять настоящему рыцарю.

Все кричали здравицу, герцог наконец поднялся с кубком в руке. Все умолкли. Герцог поднял кубок и сказал проникновенным голосом:

– Вы помните, что совсем недавно мы были малым и слабым поместьем. Однако вся наша гибкость проявляется в выборе сеньора, которому приносим присягу. Нет-нет, если кто подумал, что отрекаюсь от короля, он глубоко ошибается! Однако, будучи разумными и глубоко просвещенными людьми, мы начинаем понимать, что не все догмы, которыми нас потчуют, верны. Больше я ничего не скажу, пусть для вас будет пища для размышлений. Я же поднимаю кубок за просвещение! И за того, кто за ним стоит!

К нему протянулось множество кубков, Томас протянул тоже, почему не удариться краями кубков с хозяином в поддержку девиза насчет просвещения, все верно, все хорошо, просвещение – это замечательно.

Олег, которому не дотянуться через длиннющий стол к знатным господам, приятно улыбался и тоже поднял кубок. Зеленые глаза бросали быстрые взгляды по залу, схватывая лица собравшихся.

Но Томас такие глаза видел у сэра калики только перед трудным боем.

Глава 13

Томас продолжал оказывать галантные услуги соседке, что медленно и упорно ломала его сопротивление, приноровившись к манере его защиты. Он чувствовал себя крупной сильной мухой, которой мелкий паучок уже спеленал крылья, а теперь неторопливо набрасывает липкие нити на лапы.

– И вообще, дорогой сэр Томас, – тянула она медленно и нежно, глаза ее раскрывались все шире, и он тонул, тонул в них, – любовь слепа, противиться ей невозможно…

– Любовь слепа, – пробормотал он пугливо и посмотрел украдкой по сторонам, – но соседи все видят.

– Ах, – сказала она с непередаваемым пренебрежением, – что они увидят нового?.. Для них всегда все одинаково. И только для влюбленных все вновь и все иначе…

– Любовь – это все, – выдавил он из себя еще одну подслушанную где-то мудрость, – но это все, что мы о ней знаем.

– Ах, – воскликнула она, – как интересно! Скажите, скажите что-нибудь про любовь еще!

Он подумал и брякнул:

– Любовь добра, полюбишь и… бобра.

Она вскинула брови, оглянулась на грузного немолодого рыцаря, который в одиночку ухомякивал молочного поросенка.

– Вы имеете в виду графа Винцельма?.. Или виконта Мезебуля? Но у виконта в гербе не бобр, а сурок, только похожий на бобра, а вот у графа настоящий бобер, только я его не любила, мы всего лишь развлекались в его замке, в моем поместье, на дорогах и при гостях… Куда же вы, любезный сэр Томас?

Томас поднялся, пробормотал, что у него что-то затяжелело в одном месте, да не в том, а в кишечнике, нужно бы освободить место для продвижения новых яств, торопливо выдвинулся из-за стола, поймав взгляд калики, а когда проходил мимо, услышал негромкий голос:

– Ну и кто кого?

– Мы победили, – ответил Томас тихо. – Я проиграл.

На выходе из зала столкнулся с вереницей слуг, все еще несут нескончаемые пироги, торты, пирожные, всевозможные сладости, а в самом зале толпа хорошо одетых и мордомордых слуг в почтительном ожидании прислушивается к застольному шуму, похожему здесь на отдаленный рев прибоя, что то спадает, то нарастает с новой силой.

Томас протолкался к выходу, на лестнице тоже снует вверх-вниз роскошно одетый народ, богато живет герцог, ничего не скажешь, даже внизу в холле не то чтобы толпились, но ощущение такое, что герцог насозывал гостей то ли на великий праздник, то ли намеревается закатить какое-то торжество, чтобы запомнили богатством и великолепием все соседи…

Он выбрался во двор, с жадностью вдохнул свежий воздух с запахами конских каштанов, свежих помоев и ароматами выделываемых кож. Еще приятно несет дымком из кузницы, там трудолюбиво стучат по железу, Томас огляделся, чувствуя себя в этом огромном замке, как рыба в воде, ибо все здесь создавалось под руководством опытного воина, все предназначено для защиты, и другому опытному воину, особенно такому, который первым ворвался на башню Давида, понятно назначение каждой башенки, каждой бойницы и каждого зубчика на стене или воротах.

Если посмотреть на старый королевский замок, в котором сейчас живет герцог, с высоты птичьего полета, он покажется четырьмя высокими стенами, возведенными вокруг пустого места. Ровный массивный четырехугольник, а внутри прилепившиеся к стенам множество домиков, в восточной части двора конюшни, стрельбище, место для упражнений воинов, в западной – небольшой базар, где местные умельцы выставляют свои изделия из железа и кожи, а взамен получают от приехавших из сел крестьян мясо, рыбу, зерно, муку, сыр и все, чем богаты села.

Сам герцог обитает, как рассказывают, по большей части не в замке, а в городе, там у него большие роскошные дома, а здесь его крепость, в которой фамильные ценности, гарнизон, оружейная, где постоянно собираются верные ему рыцари, а также те, кто у него на службе. Стены настолько толстые, что помещений внутри них вполне хватает, чтобы разместить всех солдат, а в случае необходимости скрытно перебрасывать их с места на место.

Крепость велика, все вполне могли бы поместиться в одной башне, остальные пустуют в ожидании еще большего наплыва гостей. Здесь принято вваливаться целыми отрядами, останавливаться надолго, и никакой хозяин не смеет поинтересоваться, долго ли пробудут: это хуже, чем беспримерное хамство, это – неучтиво.

На него и здесь глазели с интересом, Томас с гордостью подумал, что рыцарь Храма заметнее тех, кто доспехи и мечи заказывает для вида и бахвальства, но это внимание одновременно и раздражало, он развернулся и пошел к дальней двери, где, по логике, будет ход, по которому он с легкостью и почти по прямой придет к отведенным им апартаментам.

– А там уже я буду спрашивать, – пробормотал он мстительно, – с кем это сэр калика пьянствовал, почему от его воротника пахнет женскими притираниями, а на ушах какая-то странная пудра…

В проходах между мрачными и нежилыми с виду залами никого не встретил, только над головой прохлопали крылья, то ли голуби, то ли вороны, но когда вскинул голову, под сводами темно и неуютно, словно в недобром лесу.

Он ускорил шаг, впереди послышались торопливые шаги, он сразу насторожился, и тут из полумрака вынырнули человеческие фигуры. Они показались огромными, все в полных рыцарских доспехах, у всех одинаковые треугольные щиты на локте левой руки, и каждый держит в руке обнаженный меч.

Томас резко остановился.

– Назовитесь! – потребовал он.

Пятеро загородили дорогу, а двое начали заходить со спины. Сердце Томаса дрогнуло и замерло, невозможно одному драться против семерых и уцелеть, но тут же забилось с утроенной, удесятеренной мощью. Кровь вздула мышцы так, что им стало тесно в стальном панцире доспехов, рукоять меча будто сама скользнула в ладонь.

– Трусы! – выкрикнул он. – Я Томас Мальтон из Гисленда, вызываю вас на честный бой!

Он рявкнул страшным голосом и сам бросился навстречу.

Он застал их врасплох, слишком понадеялись на полное превосходство, и два тяжелых удара повергли двоих на землю, однако сразу же зазвенело железо, посыпались удары, Томас ревел и рубил во все стороны, враги везде, он только заставлял свои ноги постоянно переступать из стороны в сторону, наклонял корпус, чтобы помешать прицельно ударить сзади, а его меч рубил и рубил, встречаясь в воздухе с другими мечами, ударяясь о щиты, высекая снопы искр о добротные доспехи нападавших.

Они тоже кричали, вернее, вскрикивали, сперва победно, потом растерянно, затем уже раздраженно. Звон стоял такой, словно десять молотобойцев одновременно бьют молотами по листам железа, а мечи сверкают, как молнии. Томас чувствовал, как чужие мечи и топоры крушат стальные листы его доспехов, ноги налились тяжестью, он из последних сил наносил удары, в голове мерцала только одна мысль: стоять, стоять, стоять! Упадешь – добьют, как связанного кабана, так лучше же принять смерть стоя…

Кровь и пот заливали глаза, он с трудом поднимал отяжелевшую руку с мечом. Вторая, на которой щит, онемела, но он заставил себя вздернуть ее и с силой двинул краем щита прямо в чужое забрало. Там хрюкнуло, рыцарь исчез, а Томас, дрожа и хватая раскаленным ртом воздух, вдруг понял, что перед ним остались только двое, и эти двое тоже сражаются из последних сил.

– Умрете все… – просипел он, меч поднялся с великим усилием, но обрушился, как падающая с высокой горы наковальня. Шлем раскололо, как глиняный горшок, ответный удар второго рыцаря рассек стальную пластину на плече. Он ощутил жгучую боль, но заставил себя ступить вперед и снова двинул расколотым щитом в лицо.

Противник настолько устал, что даже не уклонился. Удар, вернее, толчок, заставил его отшатнуться, Томас шагнул следом и, выронив щит, ударил кулаком в стальной перчатке в забрало. Пальцы ожгло, однако он слышал скрип сминаемой решетки и даже слабый хруст костей. Рыцарь вскрикнул и упал навзничь.

Томас оперся на меч, рука онемела и уже поднять его не могла, в груди ревел ураган, иссушая легкие, сердце выпрыгивало, он страшился упасть, но когда сбитый ранее щитом начал приподниматься, сумел шагнуть к нему и ударил ногой в голову. Удар получился на диво сильным и точным, прямо в забрало, рыцарь упал и замер, раскинув руки.

От лестницы раздались крики, несколько воинов в простых доспехах латников бросились к нему с алебардами в руками.

– Сэр, – закричал один обеспокоенно, – кто это были?

Томас прохрипел, едва удерживаясь на ногах:

– Вам… виднее…

Он чувствовал, что если и это враги, то он упадет, как только на него замахнутся, однако командир латников подбежал, нагнулся над первым упавшим, озабоченно покачал головой, перешел к другому, третьему. Томас видел, как лицо его серьезнеет, вытягивается, а когда оглядел всех, в глазах стоял откровенный ужас.

– Сэр, – повторил он, – этих людей не было в замке!

Томас сказал все еще хрипло:

– Но сейчас… есть?

– Есть, – повторил командир, – но как… мимо стражи проникнуть невозможно! Мы знаем всех-всех в лицо, узнаем издали!.. Джонатан, бегом за хозяином!

– Уже послали, – ответили ему.

Стражники деловито переворачивали убитых и отволакивали под стенку, где сложили лицом вверх красиво и в ряд. Сочленения доспехов пузырятся, в слабом свете факелов чудится, что вытекает густая черная смола, тела как будто влипли в нее накрепко, не оторвать.

Глава 14

Герцог появился запыхавшийся, с ним несколько рыцарей, некоторые забежали вперед и, бесцельно обнажив оружие, всматривались то в убитых, то в темный коридор. Двое стражей по взмаху руки герцога ухватили факелы и бросились вдоль стен, заглядывая во все ниши.

– Это вы… их? – спросил герцог. Его глаза с недоверием всматривались в Томаса. – Всех?

– Что делать, – ответил Томас, он уже справился с дыханием, – если больше не было.

– Сэр Томас, – сказал герцог, он нервно облизнул губы, – я вне себя от стыда! В моем замке такое…

Томас небрежно отмахнулся.

– Пустое. Гостей надо же чем-то развлекать? Одних женщинами, других вином… у вас прекрасные запасы!.. третьих – вот такими удалыми схватками. Я не в претензии, сэр Рихард!

Герцог перевел дыхание, порывисто пожал руку Томасу.

– Но я все равно не понимаю… Откуда? У меня такая стража на воротах, муха не пролетит!

– Колдовство, – предположил Томас. – Ваши земли, дорогой герцог, совсем рядом с Адовым Урочищем? Вот и смущает Враг рода человеческого слабые души. А если находит лазейку, тут же запускает какую-нибудь гадость…

Герцог вздрогнул, мгновение смотрел на него остановившимся взглядом, затем губы изогнулись в слабой усмешке.

– К счастью, нас от Адова Урочища отделяет широкая река. Врагу не перебраться.

– Враг везде, – возразил Томас. – А в Урочище только его войска. Извините, сэр Рихард, я с удовольствием бы смыл слюни и черную кровь этих… существ.

Герцог спохватился, воскликнул:

– Простите меня, сэр Томас! Я так потрясен случившимся, что просто сам не понимаю, что говорю… Конечно же, вам нужно снять доспехи и отдохнуть. Наш лекарь посмотрит ваши раны и ушибы, а оружейники исправят железо. Прошу вас, сэр Томас, позвольте, вас проведут в ваши покои…

Томас ответил улыбкой, но спорить не стал, рыцари окружили его, словно живой щит, и так поднялись в отведенные для них апартаменты. Примчались слуги, помогли снять доспехи, Томас без сил повалился на ложе. Вскоре пришел лекарь, с ним двое слуг с дурно пахнущими горшками, Томаса раздели, омыли, один оказался умелым массажистом и прошелся по всем костям и суставам, проверил связки, разогнал кровь по мышцам и заверил, что кровоподтеки исчезнут за два-три дня.

Лекарь смазал ушибленные места мазью, что приятно покалывала кожу и оказалась вовсе не дурно пахнущей, как в горшке. Сказал успокаивающе:

– Я слышал, что леди Жанель очень обеспокоена. Она обязательно придет навестить вас, сэр Ричард!

– О, Господи, – вырвалось у Томаса.

– Она из очень знатного рода, – сказал лекарь. – И очень могущественного.

– Что меня и пугает, – пробормотал Томас. – Она и сама… весьма и весьма могущественна.

– Это должно радовать, – сказал лекарь. – Отдыхайте, сэр. Постарайтесь меньше двигаться.

Он ушел, Томас распластался на ложе и некоторое время лежал в неподвижности, отдаваясь блаженному покою. Сперва одна только мысль вертелась неотвязно: где калика, – потом остро кольнула другая: а если леди Жанель уже идет сюда?

Постанывая, он сполз с постели, торопливо оделся. За дверью послышались неторопливые мужские шаги, стихли, потом снова, но уже в обратном направлении.

Он выглянул за дверь, по длинному коридору взад-вперед расхаживали вооруженные до зубов стражи. Один, заметив Томаса, сразу же откозырял, доложил громко по-солдатски:

– Хозяин велел охранять подступы к вашим апартаментам!

– Да это лишнее, – пробормотал Томас.

– А вдруг не лишнее? – ответил страж. – Такого еще не было, чтобы в замке чужие! Хозяин в ярости.

Томас вяло отмахнулся.

– Ладно, ему виднее. Передайте мою искреннюю благодарность за любезность и заботу.

Страж махнул напарнику:

– Ганс! Иди за сэром… да, за сэром.

– Зачем? – удивился Томас.

– Охрана, – ответил страж лаконично. Ухмыльнулся: – Конечно, вы так изрубили семерых на подковы, что это от вас надо охранять… но если что случится, Ганс успеет позвать на помощь.

Томас буркнул:

– Это я и сам могу.

– Что?

– Позвать на помощь.

Страж покачал головой.

– Не позовете. Вы – гордый, за милю видно. Умрете, но не позовете. Вон маркграф Роланд только перед смертью протрубил в рог…

Томас молчал, возразить нечего, да и не дело рыцаря препираться с простым воином, тот лишь выполняет приказы хозяина, повернулся и отправился кривыми дорожками на задний двор, туда уж леди Жанель пойдет его искать в последнюю очередь. Или скорее всего не пойдет вовсе: это не так интересно, как застать его в постели.

Во дворе трое копейщиков довольно вяло тыкали длинными палками в мешок с шерстью, а в самом углу молодой изящный воин в подростковых доспехах активно наступает на воина с громадным щитом в одной руке и длинным мечом в другой. Доспехи подростка отличаются хорошей выделкой и прекрасной подгонкой деталей, Томас сразу обратил внимание на тщательность исполнения. Это кто-то из очень могущественных сеньоров снабдил своего сына такими доспехами, что через год-два станут тесными.

Он остановился понаблюдать, став у стены так, чтобы его не сразу увидеть из окна, но подросток немедленно прекратил бой, направился к Томасу, где отсалютовал ему мечом красиво и очень любезно по очень сложным правилам, Томас даже не уловил всего рисунка движений, сказал с поклоном:

– Весь замок гудит, как растревоженный улей. Вы стали героем, сэр Томас!.. Я – Джон Траббер, сын короля Зассекса.

Он поднял забрало, на Томаса взглянуло юношеское лицо и сияющие глаза. Томас с усилием поклонился.

– Приветствую вас, ваше высочество.

Принц воскликнул восторженно:

– Вы стали героем у всех дам, а мужчины все разбирают вашу схватку. Ваши противники – очень сильные мужчины, в прекрасных доспехах, оружие у них тоже великолепное. Но ваше мастерство просто невероятно!

Томас еще раз поклонился, чувствуя, как кольнуло в поясницу, а кровоподтеки заныли с новой силой.

– Я рыцарь Храма, – ответил он с достоинством. – В Святой Земле это обычное дело, когда дерешься один с тремя или больше противниками. Тот, кто дрался недостаточно умело, был погребен в жарких песках. А мы прошли дальше, взяли Иерусалим, освободили Гроб Господень, вернулись с победой.

Принц спросил порывисто:

– Вы наблюдали, как мы сражаемся… Я правда был великолепен?

Улыбка невольно скользнула по губам Томаса. Он сказал преувеличенно серьезно:

– Более чем, ваше высочество. Более чем.

Принц насторожился, глаза его впились в лицо Томаса.

– Я что-то делал не так?

– Да, ваше высочество, – ответил Томас вежливо.

Принц капризно надул губы.

– А мои наставники говорят, что я все делаю верно. И что я просто бесподобен!

Томас усмехнулся.

– Я не ваш наставник, мне льстить и врать нет нужды. Утром я уеду, и, возможно, мы никогда не увидимся. Так что могу сказать вам честно: здесь вам могут поддаваться изо всех сил, но в первом же турнире вас сшибут, как мешок с зерном. А если, не приведи Господи, вам придется участвовать в настоящем бою, я не дам за вашу жизнь и скорлупки выеденного яйца.

Принц мерил его злым взглядом, чувствовалось, что вот-вот взорвется, но затем словно вспомнил, кто перед ним, впервые настоящий боец, только что доказавший свое умение, это не привычный придворный льстец, спросил сердито:

– А в чем ошибка?

Томас взял из его руки меч, взвесил на ладони, сделал несколько взмахов. Принц следил неотрывно, Томас остановился, вернул ему оружие.

– Я сражался в Святых Землях, где у сарацин совсем другое оружие. Я сражался с разными народами, у одних мечи длинные и узкие, как ножи, у других – загнутые, как орлиные клювы, у третьих заточены только с одной стороны, у четвертых… словом, у каждого свои приемы, основанные на размере, весе, способах заточки. Сарацинский меч легок, я им рассекал платок из тончайшей ткани, подброшенный в воздух, зато этим вот мечом я могу перерубить железную рукоять топора!.. У вас именно такой меч. Фехтовать им не удастся, все ваши движения должны быть строго выверенными и рассчитанными на два-три движения вперед: рыцарский меч тяжел, если противник увернется, вы можете «провалиться», упасть, даже улететь за своим мечом…

Принц слушал со скептической ухмылкой, но, когда заговорил, голос был серьезным и достаточно почтительным:

– Но это все-таки меч, а не топор или молот, не так ли?

Томас покачал головой.

– У рыцарского меча то же назначение, что и у боевого топора или молота. Он предназначен раскалывать стальные панцири, стальные шлемы. Сарацины редко носят тяжелые доспехи, потому у них мечи легкие и очень острые, вовсе не для того, чтобы рубить железо, а наши мечи… увы, это те же колуны. Потому такие тяжелые, толстые и длинные. Острота лезвия значения не имеет. Глупо затачивать до остроты бритвы то, что при первом же ударе о стальной панцирь превратится в… сами понимаете, во что.

Принц не сводил с него пристального взгляда.

– Но вы своим мечом не раскалывали панцири, когда на вас напали!

– Совершенно верно, ваше высочество, – согласился Томас. – Но это уже вторая ступенька владения оружием. Когда привыкнете махать мечом без устали от завтрака и до обеда, можно учиться попадать в сочленения доспехов. Здесь нужна большая точность, потому нужна очень твердая и верная рука, а ее можно выработать только долгими упражнениями. Очень долгими! И если ваши наставники вам говорят, что вы уже хорошо владеете оружием, что ж… им так хочется поверить, правда?

Он церемонно поклонился, взгляд постарался сделать при всей почтительности холодноватым и отчужденным. Принц в растерянности оглянулся на молчаливого наставника.

Томасу, как герою дня, представляли гостей герцога, все стремились познакомиться с таким отважным и могучим рыцарем. Он отвечал на приветствия, забывал имена сразу же, едва называли следующего. Непонятно, как герцогу удается запоминать по двадцать-тридцать человек в день, для этого нужна голова больше, чем у коня, но у герцога голова хоть и поменьше, но как-то справляется, а Томас только кивал, улыбался, снова кивал, да и пусть, все равно утром поедут дальше.

Леди Жанель подхватила его под руку, Томас поулыбался ей, она усадила его рядом, сияющая и веселая, проворковала томно:

– Сэр Томас, вы всех женщин просто очаровали!

– Надеюсь, – пробормотал он, – эти чары не противоречат учению святой церкви?

– Ах, – ответила она еще обворожительнее, – вы все шутите! Все только и говорят о вашем подвиге!

– Да, – ответил он вежливо, – слушать это пение целый час – это больше, чем подвиг. Это мученичество!

Она отмахнулась с той же улыбкой:

– Вы все шутите, доблестный герой. Подвиг – это ваше беспримерное сражение с этими ужасными людьми.

– Господь все видит, – ответил он благочестиво. – Что бы я делал без его помощи?

Она сказала загадочно:

– Надеюсь, вы не всегда призываете высшие силы?

– Только когда забуду, – ответил он честно. – А так вообще-то стараюсь идти с Господом в сердце.

Она капризно надула губки.

– Не слишком ли вы с ним неразлучны? Иногда приходится таиться от всех, даже от Господа. Я имею в виду дела амурные… Или вы блещете только в битвах и сражениях? Вы слышали, граф Удельгейс объявил большой турнир по случаю объединения его земель с владениями барона Цеппелина.

– Нет, – ответил Томас. – Не слышал.

– Большой турнир, – сказала она мечтательно, – приедут сотни рыцарей в сверкающей, как солнце, броне! Будут звучать с утра до ночи песни менестрелей, крики герольдов, зеленые поля расцветут красными, оранжевыми и желтыми шатрами, на богатых повозках прибудут яркие и прекрасные женщины, прославленные красавицы… О, дорогой Томас, в этом месте ваши глаза заблестели!

Томас сказал с неловкостью:

– Я уехал из Кастла в преддверии турнира, куда уже начали съезжаться все эти красавицы.

– Вас заставили? – спросила она сочувствующе, с правого плеча платье сдвинулось вниз по белой руке, обнажая чистую девственную кожу. – И никто из красавиц вас не вознаградил за потерю?

Он сказал деревянным голосом:

– Леди Жанель, рыцаря может заставить только его долг. Превыше всех турниров долг, который заставил меня выступить… да, выступить! И, к сожалению, не дающий мне насладиться гостеприимством любезнейшего герцога.

– Долг? – спросила она с непониманием.

– Именно, – подчеркнул он. – Долг рыцаря – борьба со Злом!

– Ох, – сказала она в испуге и красиво округлила глаза. – Вы борец со Злом?

– Именно, – ответил он гордо и выпятил подбородок. Подумал, выпятил грудь, а потом постарался раздвинуть плечи еще шире. – Со Злом надо бороться. Если не мы, рыцари, то кто?

– Какая у вас красивая жизнь, – сказала она восторженно. – Вы такой отважный… Вы ведь отважный, да?

– Стараюсь, – ответил он скромно. – Обо мне отзываются с уважением прославленнейшие в боях рыцари, среди них есть и монархи, руководившие крестовым походом в Святые Земли за освобождение Гроба Господня.

– Ах, – сказала она с гримаской неудовольствия, – стоило ли молодым и сильным мужчинам уезжать так далеко за моря, чтобы там сложить в жарких песках головы? Для молодых и сильных есть возможность борьбы за правое дело и здесь, в Британии.

Томас ощутил в воздухе нечто такое, что калика называл угрозой, где здесь ловушка, не понял, но опасность явно приближается, и он повернулся спиной ко входу на балкон. Солнце опускается к горизонту, на залитом кроваво-красным небе стал заметным очень далекий замок, отсюда выглядит совсем черным, угрожающим. Томасу почудилось, что видит узкие бойницы в башнях, по спине побежали мурашки. Замок, именно замок, а не его обитатели, наблюдает за ним холодно и враждебно.

– Чей это замок? – поинтересовался он. – Мне кажется, его хозяева не очень любят соседей.

Жанель прощебетала игриво:

– Тот замок, по слухам, пуст.

– Абсолютно? – переспросил он с недоверием. – Так не бывает. Хотя бы разбойники, но там живут.

Она сказала так же мило:

– Тот замок по ту сторону реки.

Холодок страха прокатился по его телу, он начал поворачиваться к ней, но леди Жанель с готовностью придвинулась, чтобы прийти ему на грудь, и он снова повернулся поспешно, указал в ночь:

– А почему там что-то светится?

– Там не люди, – промурлыкала она. – Кто знает, что у них там за… развлечения?

– Развлечения?

Она ответила игриво:

– А чем еще заниматься благородным господам? Наш удел – пиры, танцы, интриги, любовные игры, охота, снова пиры и прочие развлечения… Особый привкус придают гости. Среди них попадаются очень интересные рыцари. Сэр Томас, от вас веет отвагой и мужеством! Я вся таю, как воск на жарком солнце. Вот послушайте, как взволнованно бьется мое нежное сердце… Дайте же руку!.. А теперь положите ее сюда… Не отдергивайте, это всего лишь моя грудь…

Послышались шаркающие шаги, леди Жанель не отпускала руку Томаса, под его пальцами в самом деле волнуется и вздымается высокая грудь, а бьется ли под ней сердце, не определишь… Тем более что горячая кровь бросилась в лицо… и не только в лицо, жар прокатился по телу.

Язычник вышел на освещенное факелом место, угрюмый и с неприятной улыбкой на лице, но сейчас Томас готов был расцеловать его гнусную рожу.

– Ага, – сказал калика неприятным голосом, – вот ты где… Понятно, любишь кататься, люби и самочку возить. Леди, моего господина трудно соблазнить, потому что он такой застенчивый, такой застенчивый… Когда мочится на улице, всегда отворачивается к стенке! Так что вы смелее!

Леди Жанель ликующе воскликнула:

– Так вы, наверное, еще и девственник? Как мне повезло!.. Не волнуйтесь, сэр Томас, я помогу вам и открою для вас море, нет, океан наслаждений.

– Вот-вот, – поощрил Олег, – откройте ему, откройте. Прямо щас, а то он стесняется…

Томас скрипнул зубами, отшельник нагло скалил зубы. Но почти сразу послышались еще шаги, на этот раз деликатные, хотя и широкие. Из темноты вынырнула огромная фигура метрдотеля, он деревянно поклонился и сказал с интонациями обученного этикету тролля:

– Сэр, герцог и его супруга со всевозможнейшим почтением приглашают вас почтить своим присутствием… и участием бал.

Леди Жанель позеленела от злости, а Томас тайком вздохнул с великим облегчением, даже на калику взглянул с благодарностью: хоть и сволочь гнуснейшая, но все-таки привел этого тролля, давая возможность выскользнуть из когтей прекрасной леди.

Он переспросил с излишней живостью:

– Бал?.. что это?

– Танцы, – пояснил Олег. – Придворные танцы! Томас, пока ты, как дурак, падал с башен Давида, здесь занимались действительно важным делом: ввели в моду танцы в королевских дворцах… и вообще в местах, которые могут себе позволить собрать кучу родовитого народу. А когда вы несли через пустыню раненых товарищей, страдая от жажды и отбиваясь от наседающих сарацин, здесь разучивали сложный такой танец… как его…

Леди Жанель раскрыла хорошенький ротик для подсказки, но метрдотель проревел деревянным голосом:

– Паде-мат-рас, сэр.

– Вот-вот, – сказал калика. – Сложный танец! Это не какое-нибудь сраное взятие Иерусалима, освобождение Гроба Господня, сражение с войсками Мелик-шаха. Это подматрас, не хвост собачий!

Томас слышал издевку в голосе калики, но как ответить, не успевал понять, а метрдотель, похоже, вообще мало что соображает, его только за исполинскую фигуру и нарядили в это серебро и золото.

– Вы почтите присутствием, сэр?

Калика ответил за Томаса:

– Придет, еще как придет! Он такой, до утра или до упаду, ему все равно, лишь бы плясать.

Метрдотель поклонился и, неслышно развернувшись, что для его фигуры непостижимо, удалился. Леди Жанель вздохнула:

– Ах, эти бальные танцы… Хорошо, сэр Томас, увидимся там. Не задерживайтесь, они сейчас начнутся. А я пока сменю туалет. Вы не поверите, какое у меня очаровательное платье именно для танцев!

Она обворожительно улыбнулась, глядя в синие глаза молодого рыцаря, пожала руку и исчезла в темном коридоре, словно вошла в стену. Томас со злостью повернулся к Олегу.

– Ты с ума сошел?

– А что, – удивился калика. – Пойдешь, попляшешь, баб пожмакаешь. Потискаешь то есть. Они хоть и благородные, но у них все на месте. Совсем как у служанок, вот тебе крест!

Томас зашипел:

– Не употребляй слов христианских, язычник! Дело совсем в другом…

– В чем? – спросил калика.

Томас замялся, Олег вскинул голову и, упершись взглядом в потолочную балку, сказал протяжным замогильным голосом, словно читал невидимый Томасу свиток:

– Рыцарь должон быть сведущ в вопросах веры, знать правила придворного этикета, владеть семью рыцарскими добродетелями, то есть: верховой ездой, фехтованием, искусным обращением с копьем, плаванием, охотой, игрой в шашки, сочинением и пением стихов в честь дамы сердца… ну, как сведущ в вопросах веры, уже знаю, в восторге, дать бы тебя послушать папе римскому – церковь бы враз загремела в тартарары, а вот как насчет пения стихов в честь дамы сердца?

Томас огляделся по сторонам, никого нет, но все равно сказал злым шепотом:

– Ты не понимаешь! Да, рыцарь должен, кроме умения владеть оружием, еще и петь, танцевать, складывать стихи и вести себя любезно с дамами. Но так уж получилось, что наш Гисленд несколько… медвежий край, как говорят у вас. Мужчины у нас рослые и крепкие, женщины сильные и добродетельные, но вот политес к нам еще не совсем добрался. Не весь, а так, частями. Меня, к примеру, учили владеть мечом и копьем, укрощать коней, обучили воинским приемам, уловкам, хитростям, я могу переплыть широкую реку, не бросая меча, но я… не умею танцевать! Не умею. Хотя как рыцарь я уметь просто должен!

Олег фыркнул:

– Да что тут сложного?.. Просто сними доспехи, без них танцевать, думаю, проще. Если опрокинешь кого-то в танце, то не стой над ним и не ржи во все горло, понял? Еще не вздумай добить мизерикордией, а помоги подняться – это правило политеса… Просто подняться, без пинания ногами и зуботычин. Что еще? Ну разве что еще не перешагивай через упавшую даму, если вдруг свалишь… а свалишь наверняка. Не останавливайся, пока не кончится музыка, это не совсем политесно. Главное – уверенность, сэр Томас!

Глава 15

Он хлопнул его по спине с такой уверенной мощью, что Томас влетел в раскрытые двери, откуда уже льется странная музыка, под которую руки и ноги начали дергаться сами, но не совсем так, как у остальных танцующих.

Посреди зала медленно и церемонно двигается не меньше десятка пар: рыцарь с дамой делают шажок, кланяются друг другу, второй шажок, поворачиваются вокруг и снова кланяются, затем делают уже два коротких шажка, и все под музыку, не сбиваясь с такта, все десять пар одновременно.

Ни за что не стану, понял Томас. Это какое-то надругательство над рыцарством. Кощунство. Церковь уж точно не одобрила бы это святотатство, мужчины не должны проделывать… вот это самое… это то же самое, как если бы красили губы или брови!

Он потихоньку двинулся вдоль стены, в противоположной стене выход в малый зал, а оттуда на внешнюю галерею. Леди Жанель пока не видно, часть гостей герцога расположилась у стен, хлопает в ладоши, что-то выкрикивает одобрительное, поощряя танцующих, отмечая веселыми воплями особо вычурные па.

Гости следили за танцующими, те с деревянными улыбками двигаются, как куклы, Томас крался незамеченным, по пути взгляд зацепился за человека в темном плаще, капли дождя блестят на одежде. Все наблюдают за танцующими, а этот незамеченным проник к герцогу. Томас видел, как герцог вздрогнул, сжался, смертельная бледность залила щеки.

Томас, пригибаясь, проскользнул к двери, и в это время до слуха долетели слова:

– …уверены, что это они?

– Да, – ответил человек в плаще свистящим шепотом. – Они не должны покинуть…

Томас поспешно удалился, в соседнем зале группа рыцарей с хохотом обсуждает детали недавнего турнира, еще двое отпускают сальные любезности немолодой женщине в чересчур ярком платье, она глупо хихикает и томно закатывает глазки.

Он уже почти пересек зал, когда в спину вонзилось, как брошенный дротик в обнаженную спину, холодное:

– Это и есть тот ловкач, что выпросил у короля бумаги на владения барона Рэд Лайка?

Томас медленно обернулся. Рыцари смотрели с недоброжелательством, кое-кто с вызовом. Даже те двое, что любезничали с женщиной, повернулись в его сторону и воинственно крутили усы. Женщина смотрела на Томаса с интересом.

Огромный грузный рыцарь, похожий на быка, научившегося ходить на задних копытах, проревел угрожающе:

– Ну что застыли, сэр Томас, умелый подхалим и похититель чужих земель?.. Страшно?

– Как льву перед шакалом, – ответил Томас. – Итак, сэр шакал, вы забыли назваться. Весьма трусливо, не так ли?

– Сэр Регерд, – проревел рыцарь с угрозой.

– Итак, сэр Регерд, – ответил Томас холодно. – Какое оружие выбираете?

– Меч, – ответил быкообразный. – Этого достаточно для рыцаря.

– Так это для рыцаря, – ответил Томас. – Вам этого будет мало. Хорошо, я докажу, что вы не рыцарь, а срань болотная. Где?

– На заднем дворе, – ответил сэр Регерд. – Если не трусите.

– Сейчас?

– Да. С момента вашего появления хотел вбить вашу улыбочку вам обратно в глотку.

– Так за чем же дело? – спросил Томас.

Они вышли во двор, трое дворян зажгли факелы и встали по сторонам площадки. Сэр Регерд сразу же ринулся в атаку. Он наносил удары быстро и умело, Томас некоторое время стойко выдерживал натиск, он не новичок в боях, чтобы раскрываться сразу, а едва увидел манеру боя этого завсегдатая турниров, сам перешел от защиты к нападению. Умельцы, а зачастую и победители в турнирах оказываются никудышными бойцами, где дерутся насмерть. Ну, не совсем никудышными, однако есть разница, когда стремишься сбить противника с седла, чтобы захватить его коня и доспехи, и когда бьешься так, чтобы обязательно убить врага. Именно врага, а не противника.

Сэр Регерд содрогался от ударов Томаса. Щит трещал, от него отскакивали крупные куски. Сэр Регерд начал пятиться, а когда пропустил два страшных удара, потрясших его до пят, вскричал:

– Я сдаюсь!..

– Что-что? – спросил Томас и ударил со страшной силой в голову.

Сэр Регерд успел подставить меч, но лезвие меча Томаса перерубило с хрустом, словно толстую сосульку, голова сэра Регерда дернулась, он упал на колени, потом завалился на спину.

Из-под вмятой решетки забрала, откуда обильно потекла кровь, донесся слабый стонущий голос:

– Я… сдаюсь… сдаюсь…

Томас выхватил из ножен мизерикордию.

– Сдавайтесь, сэр!

– Сда…юсь…

– Ну, – сказал Томас, – раз не хотите сдаваться, отправляйтесь в ад!

Он быстро вставил узкое трехгранное лезвие в щель и, придерживая одной рукой, сильно ударил кулаком по рукояти. Мизерикордия погрузилась, как он прикинул, не просто в мозг, а уперлась в стальной затылок шлема.

Вокруг была тишина, Томас поднялся и обратил внимание, что все смотрят не на него, а на галерею. Там стоит Олег с заряженным арбалетом и нехорошей улыбкой.

Олег сказал сверху с лицемерным сочувствием:

– Какой грохот по железу, меня тоже оглушило… Вижу, как рты разевают, но слов не слышу. Ничего, сейчас пройдет.

– Да, – ответил Томас, отводя глаза, – сейчас все пройдет.

Олег чуть ухмыльнулся, кивнул на гостей, что с великой неохотой вкладывали мечи в ножны.

– Кажется, нас догнали? – поинтересовался он спокойно.

– Кажется.

– Тогда надо уносить ноги, – ответил Олег.

– Заскочу в конюшню, – ответил Томас торопливо, – таких коней оставить – преступление.

– Только быстро…

Он оборвал себя на полуслове, из здания выбежали латники в добротных доспехах, с топорами и щитами, все рослые, настоящая дворцовая стража. Передний закричал при виде Томаса и Олега:

– Вот они!.. Убейте!

– Да, – прорычал Томас. – Всего лишь.

Первый латник умер, только поднимая меч, второму Томас разрубил голову в шлеме, даже не обменявшись ударами. Сбоку послышались яростные крики, там крушил все на своем пути Олег, Томас выкрикнул имя Пресвятой Девы, покровительницы рыцарей, ринулся, как озверевший бык, с такой скоростью нанося удары, словно в руке не рыцарский меч, а легкая сарацинская сабля. После каждого удара трещали щиты, кто-то вскрикивал и падал с разрубленной головой или отсеченной вместе с плечом рукой. Его тело содрогалось от частых ударов, но булатный панцирь даже не прогнулся, а меч все рубит и рубит, кровь хлещет из разрубленных тел, как из кабанов, на стенах красные брызги, под ногами хлюпает… и вдруг оставшиеся, не выдержав яростного напора, бросились в стороны.

– К воротам! – крикнул Олег.

– А кони?

– Какие кони? – ответил Олег, он срубил еще одного. – Мы сами кони!

Из караульной башни ворот высыпало человек пять, сами ворота закрыты, решетка опущена. За спиной от здания донесся яростный крик, из парадного входа выскакивают уже не простые ратники, а вооруженные гости.

Олег оглянулся затравленно.

– Не успеваем…

– Так примем бой! – воскликнул Томас.

– И это все, на что ты годен?.. Следуй за мной!

Голос был таким, что у Томаса и мысли не возникло ослушаться, он вбежал за Олегом в полутемное помещение бездумно, пронесся следом через комнатки прислуги, перед ними в страхе разбегались стряпухи, прачки, отпрянули к стенам два углежога с черными мешками. У одного завязка на мешке лопнула, крупные угли покатились по полу, звучно лопаясь под сапогами.

Олег с разбега вышиб запыленную и затянутую паутиной дверь, исчез в полутьме, что перешла в тьму полную, непроглядную, оттуда донесся его злой голос:

– Не отставай, черепаха!

Далеко впереди вспыхнул красноватый свет смоляного факела. Олег уходил с мечом в одной руке и факелом в другой по узкому коридору. С грохотом вышиб еще одну дверь, а дальше ступени повели вниз, откуда пахнуло сыростью.

Томас бежал следом, наконец вспомнил, что таким голосом принц Готфрид Бульонский посылал их, усталых и замученных, на прорыв сарацинского войска. И отряд крестоносцев прошел через несметное полчище, как горячий нож сквозь глыбу масла, вышел к своим и захватил по дороге двух знатных пленников.

– Не отстаю, – прокричал он звонко. – Я тебе пятки оттопчу!

Ход привел в мрачную захламленную галерею с застойным затхлым запахом. Томас догнал Олега, тот пробирается осторожно, смотрит под ноги, светит факелом в стены.

– У тебя глаза хорошие? – спросил он. – Смотри по той стороне, я – по этой.

– Что это за коридор? – спросил Томас. Он оглянулся. – Почему за нами не гонятся?

– Трусят, – ответил Олег.

– Я так и знал, – сказал Томас с презрением. – А еще на поединок…

– Здесь древние твари, – объяснил Олег. – Это пострашнее, чем смерть от меча.

Он ускорил шаг, Томас споткнулся, а когда поднялся, отсвет факела падает уже из-за поворота. Донесся раздраженный голос:

– Ты где? Все отдыхаешь?

– Я между двумя каменными ящиками, – радостно прокричал Томас, – только железными!

В голосе отшельника ясно звучало раздражение.

– Дикий ты, как все христиане. Это не ящики, а дивно украшенные лучшими мастерами гробы древних вождей пиктов. Тот, что справа, принадлежит Концеляниускису, а тот, что слева, самому Угнолыртуксу.

Томас спросил ядовито:

– Это ты их прикончил?

– Грубый ты, – ответил Олег хмуро, – я ведь мыслитель, а не этот… мечемахатель.

– Да, конечно, – согласился Томас, – это они сами закололись мечами, а ты только рядом стоял, верю… Надеюсь, от грохота не проснутся?

– Не хотелось бы, – откликнулся Олег. – Хотя кто знает…

Томас сказал с беспокойством:

– Тогда надо выбираться как-то! Я мертвых что-то не совсем обожаю. В смысле не свежих мертвых, эти безопасные, а давно мертвых…

– Не отставай, – донесся напряженный голос. – За нами не спускаются лишь потому, что здесь нечто более опасное, чем твой меч.

Томас, ушибаясь и падая, но держа меч наготове, поспешил на голос. К счастью, Олег остановился и ощупывал стену. Пробормотал разочарованно:

– Не здесь… и не здесь…

Томас спросил с ядовитым сочувствием:

– Уже и забыл, где ловушки ставил…

– Я здесь первый раз, – огрызнулся Олег. – Но я говорил, все строят одинаково, как пчелы соты. Хоть и не подсматривают друг у друга. И все уверены, что уж они-то придумали что-то необычное. Идиоты.

Он двинулся вдоль стены, черная тень металась от стены к стене, пальцы Олега трогали покрытый склизким мхом камень, иногда ударял кулаком, но всякий раз Томас слышал только разочарованное бормотание, отшельник шел дальше, а Томас чувствовал, как от страшного напряжения немеют мускулы.

Меч стал тяжелым, перекинул в другую руку, глаза шарили не по стенам, как велел Олег, какие там таинственные знаки, как будто он отличит их от нетаинственных, а вот что-то там впереди черное шевельнулось в темноте…

Но Олег проходил мимо, однако Томас не успевал перевести дыхание, как снова что-то выглядывало из тьмы, вращало огненными глазами, даже шептало жутким голосом.

Ноги начали подкашиваться, он слышал свое тяжелое дыхание, потерял счет поворотам, спускам. Дважды Олег вроде бы находил тайные ходы, трижды пробирались на четвереньках, пока находили место, где удавалось распрямить ноющие спины, и вдруг впереди блеснул свет, настолько невероятный, что Томас прошептал в великом удивлении:

– Это что же… выход?

Свет становился ярче, но все же пришлось раздвинуть огромные глыбы. Сорная трава вымахала в полтора роста, надежно спрятав даже камни.

Томас ошалело оглядывался. Они очутились в лесу, хотя с одной стороны видно за деревьями ровное поле, а за ним на горе высится массивная крепость герцога.

– Но как же… чудища?

Олег отмахнулся.

– Не люблю драться. Отыскал боковой ход, чтобы с ними не встречаться. Но если очень хочешь, иди побей, я пока здесь отдохну.

Томас в бессилии сел на камень.

– Нет уж, пусть чудища подождут до следующего раза.

Олег осматривался, даже поднялся на камни, вытягивал шею. Удивился громко:

– Какой дурак поставил в лесу часовню?.. Да еще такую солидную…

Томас со стоном повернулся.

– В такой глуши?

– Видимо, – ответил Олег с сомнением, – здесь была деревня. Почему люди ушли, сейчас не скажешь, да и домишки либо сожгли, либо сгнили… а часовня вон из каких глыб сложена!

Томас перекрестился, сказал с великим облегчением:

– Если подземные твари выскочат по нашему следу, отсидимся в часовне. Ее святость отгонит любые исчадия ада.

Олег поморщился.

– А людей?

– А люди при чем…

Томас осекся. Нежить и нечисть не смеют приближаться к церквям, монастырям и часовням, как и другим освященным местам, но вполне могут ведьмы, колдуны, разбойники, убийцы – которые за плату и мать родную зарежут. Эти не только могут убить всех, кто найдет убежище в святых местах, но разрушить и само убежище, если оно не слишком, а вот такое, как эта маленькая часовенка.

– Но все-таки здесь они не слишком преуспели, – сказал он, бодрясь. – Люди ушли, но часовенка хранит эти земли.

Олег осмотрелся, голос его был холодным и подозрительным:

– Кто знает, зачем они оставили эту часовню.

Томас насторожился.

– На что намекаешь?

– Ни на что особенное, – ответил Олег равнодушно. – Но разве не стоит оставить вроде бы безопасное местечко, чтобы не искать беглецов по всему лесу? А прийти и взять тепленькими? В определенном месте?

Томас сказал с презрением:

– Олег, ты настолько трус, что тебе опасности мерещатся уже везде. Как ты живешь?

– Да вот так и живу, – ответил Олег со вздохом. – Ну что, пойдем?

Томас поднялся.

– Пойдем. Как только вспомню, каких коней оставили в замке…

– Зато шкуры унесли, – сообщил Олег. – Если ты не знал. Или тебе обязательно нужно было красиво погибнуть в жаркой схватке?

Томас подумал, наморщил лоб, очень уж трудный вопрос задал Олег, наконец буркнул с неудовольствием:

– Не обязательно, хотя рыцарь должен заканчивать земной путь с мечом в руке и именем дамы на запершихся устах. Но я не хотел бы огорчать таким пустячком Яру.

Деревья неохотно отодвигались в стороны, пахнуло сыростью и прохладой, в глубине леса вообще полумрак, солнечные лучи зависают в густых кронах, под ногами толстый слой серых и коричневых листьев.

Глава 16

Олег насторожился, через пару мгновений Томас уловил далекое ржание, а затем и треск кустарника. Олег еще осматривался, когда Томас разом оценил обстановку.

– Они и с той стороны!.. В часовню!

И первым ринулся к каменному зданию. Обнаженный меч угрожающе блистал в его руке, Олег понесся следом. Они были на полпути к часовне, когда между деревьями замелькали всадники.

– Вот они!.. Лови, догоняй!..

Томас наддал, за спиной все громче топот копыт, но и каменное укрытие галопом ринулось навстречу. Рядом мелькнули красные волосы отшельника, он наддал, как почуял, что Томас собирается приотстать, чтобы вбежать последним, закрывая спину невоенного человека.

Томас влетел следом за Олегом в черный прямоугольник на месте двери, мгновенно развернулся и встал сбоку от края, меч красиво и грозно воздел для разящего удара.

Прогремели копыта, мимо пронесся храпящий конь. Всадник что-то выкрикнул, проскакали еще трое, но никто не рискнул ринуться за беглецами.

Томас сказал злорадно:

– Видели, как я их учил воинскому искусству там, во дворе!

Олег поморщился.

– Томас, не употребляй это святое слово.

– Какое? – переспросил Томас.

– Искусство, – пояснил Олег. – В приложении к воинскому делу оно звучит… как будто глумишься над всей твоей церковью… Тебе не кажется странным, что никто даже не пытается сунуть сюда нос?

– Ничуть, – ответил Томас гордо. – Разве я не преподал им урок там, в замке?

– Да, – согласился Олег, – конечно. Но окружить и стоять вот так глупо.

Он оглядел помещение, обычная коробка из массивных глыб, камни за много лет от тяжести сплавились краями. Несколько глыб под одной из стен, можно только догадываться, что там был алтарь. В единственное окошко падает красноватый свет закатного солнца, в крыше прорехи…

Томас смотрел с недоумением, как Олег подкатил один из камней к стене с окошком.

– Там не пролезет и кошка!

– Я только выгляну, – ответил Олег язвительно, – если ты не против…

Томас не нашелся с ответом, а Олег осторожно выглянул в окошко, готовый в любой момент сдвинуться в сторону, если увидит направленный в его сторону лук или арбалет.

Томас ждал у входа, мелькнула мысль чем-то да завалить вход, можно бы даже теми раскатившимися от алтаря глыбами, но вряд ли дадут заниматься строительством.

Вокруг часовни конское ржание, топот копыт, грубые голоса и частый звон металла, но теперь и Томас ощутил, что собравшиеся не пытаются вломиться в часовню и сломить сопротивление в жаркой схватке потому, что…

Да, похоже, чего-то ждут. Олег время от времени поднимает голову, внимательно осматривает крышу. Там совсем черно, в лесу темнеет задолго до прихода ночи.

Воины быстро натаскали хвороста, вспыхнул костер, неожиданно яркий и сразу отшвырнувший тьму далеко за деревья. Багровый свет прорезал и тьму в часовне, ворвавшись через дверной проем. Томаса заметили, заорали торжествующе, а он, озлившись, показал оголенный меч и сделал приглашающий жест.

– Ого, – услышал Томас приглушенный возглас Олега. – Вот, оказывается, чего ждали…

Со стороны дороги в сопровождении троих воинов прискакал герцог. По правую руку с ним на темном, как ночь, коне очень грузный человек в монашеском одеянии, капюшон надвинут на лоб, но Томас успел заметить нечестивые знаки на щеках, выдающие колдуна.

К ним подскочил высокий человек в латах, даже вздрагивает от усердия и вовсю машет невидимым хвостом. Быстро-быстро протараторил, что беглецов настигли в том месте, которое им и указал высокочтимый хозяин, вот они в том каменном гадюшнике, их не стали выкуривать, как и велено…

– Великолепно, – коротко бросил герцог. – Просто великолепно. Я сам не ожидал, что подскажут так точно. Сэр Лилиенталь, можете приступать со своим искусством.

Человек в сутане с капюшоном тяжело сполз с коня, на земле он показался Томасу еще безобразнее и толще. Неспешно снял прикрепленную к седлу сумку, отошел на пару шагов и опустил на землю.

Воины, пугливо переглядываясь, взяли копья на изготовку и попятились. Человек в сутане, который сэр Лилиенталь, оказался в середине широкого круга. Даже герцог, который так и не покинул седло, натянул повод, конь присел на круп и отступил на несколько шагов.

Томас, выглядывая одним глазом, прошептал:

– Что они готовят?

– Мешок развязывает, – буркнул Олег.

– А потом?

– Что-то вытащит.

– Это я и так знаю! А что вытащит? Ты же вещий, в грядущее дерзаешь заглядывать, нечестивец! Деяния и планы Господа подсматриваешь!

– Я мелочами не интересуюсь, – буркнул Олег еще недовольнее. – Мне масштабы подавай.

Колдун запустил руки в мешок и что-то там ловил, так показалось всем, в мешке трепыхалось и металось из стороны в сторону, наконец лицо колдуна озарилось торжеством, он задержал дыхание и вытащил, крепко держа за горлышко, небольшой медный кувшин, потемневший от старости.

Кувшин вел себя смирно, Томас не мог понять, что же там прыгало и увертывалось, а колдун осторожно поставил кувшин на землю. Воины, выставив перед собой копья, отступили еще на пару шагов и уперлись спинами в деревья.

Рука герцога дернулась кверху, даже Олег угадал знакомый жест: герцог то ли в страхе, то ли в неуверенности хотел привычно осенить себя знамением креста, но вовремя спохватился и лишь вытер пот со лба.

Колдун, отступив на шаг, простер руки над кувшином ладонями вниз, заговорил резким повелительным голосом. Слов Томас не разобрал, потом догадался, что говорят на незнакомом наречии, однако по виду Олега понял, что тому язык знаком, и то, что говорит колдун, калике очень не нравится.

– Это слуга дьявола? – спросил Томас тихонько.

– Хуже, – пробормотал Олег.

– Хуже?

– Намного, – сказал Олег. – Намного хуже.

Томас не понял, что может быть хуже, разве что сам дьявол, но спросить не успел: залитая сургучом пробка сухо щелкнула, начала выдвигаться. Глаза всех: колдуна, герцога, воинов и даже Томаса с Олегом – не отрывали от нее взглядов.

Пробка выползала мучительно медленно, потом вдруг пошла быстрее, Томас не успел проследить за ней взглядом, когда с негромким, но гулким звуком, словно из глубокой пещеры, вылетела с огромной силой и пропала в темном небе.

Из кувшина пополз сизый дымок, поднялся над поляной, но не рассеялся, а медленно собирался в неясную фигуру. Воины дрожали, не осмеливались пятиться, раз уж герцог остался, демон наливается жаром, обрел слепящий оранжевый цвет. Устрашенный Томас рассмотрел сквозь его тело деревья, но фигура демона все росла, пока не стала размером с быка, вставшего на дыбы.

Колдун не двигался, руки простерты к исчадию ада, Томас видел на его лице злое торжество.

– Олег, – прошептал Томас вздрагивающим голосом, – что делать?

– Сдохнуть, – откликнулся Олег зло.

– Как?

– Да как угодно, – ответил Олег. – Попасть в лапы этому демону… это же муки, которых не придумать…

– Самоубийство – грех, – отрезал Томас. – Другое дело – красиво погибнуть.

– Обязательно красиво, – поддакнул Олег. – Без этого ну никак!

Демон повернул устрашающую морду к колдуну. Пасть приоткрылась, дрожь пробежала по телу Томаса: никогда не видел такого множества острых и тонких зубов, вся пасть демона в зубах, такое ощущение, что и глотка с зубами…

– Кто… вызвал… меня? – проревел демон.

От гулкого, преисполненного чудовищной мощи голоса дрогнули деревья, с них посыпалась листва и сучья, а земля качнулась под ногами.

Воины дрожали так, что копья в их руках выписывали восьмерки. Герцог приказал зло:

– Перестаньте трусить, червяки!.. Не видите, он на нашей стороне!

Колдун услышал, выпрямился, ответил строгим и властным голосом:

– Вызвал тебя я, великий маг и чародей Лилиенталь Восьмой. Силой своей власти повелеваю слушать меня и выполнять все приказания.

Демон глухо рыкнул:

– Вызвать меня проще, чем повелевать.

Колдун сорвал с груди амулет и вскинул над головой.

– А это видишь?.. Я могу заточить тебя, демон огня, в этот камень, а затем бросить в сосуд с холодной водой. И держать там…

Демон вздрогнул, голос его стал еще тише:

– Слушаю и повинуюсь.

– Повелитель, – сказал колдун строго.

– Повелитель, – покорно повторил демон.

Герцог перевел дух, а воины переглянулись почти без страха. Колдун гордо усмехнулся, голос приобрел жесткие повелительные нотки:

– А теперь поклонись мне, дабы все видели, что ты всего лишь раб мой.

Глухой рев донесся до спрятавшихся в часовне, однако демон медленно опустился к самой земле, стал на четвереньки и коснулся лбом земли.

Колдун оглядел всех пылающими триумфом глазами. Герцог старался улыбаться одобрительно, Томас всматривался в его лицо и видел быстро растущий страх, уже не перед демоном, а перед мощью колдуна.

Наконец, насладившись демонстрацией власти, колдун сказал строго:

– А теперь слушай повеление, ради которого я тебя изволил по своей милости вызвать! Повернись и посмотри на эту жалкую хижину из камешков. Видишь?

Демон поднялся в прежний рост, развернулся, став еще громаднее, проревел густым львиным рыком:

– В ней двое смертных. Эта?

– Точно, – ответил колдун торжествующе. – Повелеваю тебе…

Рука Томаса, неотрывно сжимающая рукоять меча, ослабела, страх пронзил все тело при мысли, что с таким чудовищем сражаться просто невозможно.

Колдун протянул руку с указующим перстом в сторону часовни, рот его раскрылся… камень с силой ударил его в лицо. Колдун отшатнулся, инстинктивно закрылся ладонями, а когда отнял их от лица, пальцы стали темными от крови, губы разбиты, темная струйка вытекала изо рта и капала с подбородка на грудь.

– Сволочи! – вскрикнул колдун в дикой ярости. – Вы мне за это заплатите!.. Демон, возьми и уничтожь!.. Немедленно!..

– Слушаю и повинуюсь, – проревел демон густым голосом, в котором Томасу почудилось ликование. – Сделано!

Он ухватил громадными лапами колдуна. Тот лопнул, как бычий пузырь, наполненный кровью, темные струи с силой ударили во все стороны. Демон захохотал и с тяжелым грохотом провалился сквозь землю.

Герцог с криком отступил еще в момент, когда демон ухватил колдуна, а его воины сразу же побросали копья и бросились в темноту леса.

Томас оглянулся на Олега, тот криво усмехнулся, разжал ладонь. Второй камень выскользнул на землю. Томас услышал глуховатый голос волхва:

– Ну вот… все-таки нынешние демоны умнее…

Томас прошептал ошарашенно:

– Что… что случилось?

– Давай выбираться отсюда, – ответил Олег. – Мне кажется, герцог соберет отряд и снова прибудет сюда. А потом пустится в погоню.

Томас поспешно выскользнул из часовни, огромный костер продолжает полыхать, а в том месте, где исчадие ада утащило колдуна, спекшаяся в раскаленный камень земля трещит и потрескивает, остывая, как брошенная в холодную воду бани каменная глыба.

Олег пошел впереди, Томас старался держаться поближе, хотя ветви, которые отстраняет с пути волхв, иногда хлещут по лицу, но зато хотя бы видит его спину.

– А почему не получилось? – спросил он в эту спину.

– Жалеешь? – буркнул Олег, не оглядываясь.

– Да не то чтобы уж сильно…

Олег выскочил на полянку, привыкшие к темноте глаза четко выделяли его фигуру в лунном свете, оглянулся.

– Не спи на ходу!

– Да не сплю, – огрызнулся Томас. – Это ты по корягам, как заяц дурной… Так почему он его схватил?

– А тебе не все равно? – буркнул Олег. – Демон силен, но дурак. Стоило почуять кровь, он осатанел. И вместо того чтобы ломиться к нам, схватил то, где пахнет свежей кровью. А так как это был колдун, то демон, сам того не ведая, избавился от его власти…

Томас зябко передернул плечами.

– Как он… колдуна…

– Сожрет, – подтвердил Олег с удовольствием. – С косточками. А тебя бы сожрал с железом. Хотя нет, железо бы выплюнул. Зачем ему железо?.. Это у нас оно в крови, а у демонов кровь как у рыб. А то и вовсе нет ее, а так – субстанция… Демоны вообще-то должны жрать медь. Или цинк. Да, по-моему, цинк. А медь, если уж очень оголодают…

Томас сказал торопливо:

– Очень мне нужно про внутренности демонов! А сейчас он где?

Олег покачал головой.

– В преисподней, наверное.

– Навсегда ушел?

– Не трусь, уже не вернется.

– Почему?

– Очень трудно вызвать демона, но еще труднее заставить его делать то, что хочешь. Малейший сбой и… как видишь.

Он отвечал рассеянно, постоянно прислушивался, ловил носом воздух. Томас тоже пытался слушать, но пока в лесу мертвая тишина, птицы спят, а совы и летучие мыши летают бесшумно.

– А что, – вдруг вспомнил он, – ты говорил про нынешних демонов?

– Умнее, – ответил Олег. – Старые туповаты.

– Разве демоны не те, что со времен Адама и Евы?

– Есть и те, – подтвердил Олег, – те совсем… от животных не отличишь. Самые разумные – это ваши, христианские.

Томас сказал возмущенно:

– В нашей вере нет демонов!

– Есть, – ответил Олег уверенно. – А Сатана? А все его дьяволы? Везельвул, Бафомет, Аскарот, Азазель…

– Это бывшие ангелы, – сказал Томас неуверенно. – Они усомнились, заспорили, отказались выполнить приказ Верховного Сюзерена, вот и были низвергнуты…

Олег кивнул.

– Я и говорю, что ваши демоны умнее. Старые умеют только убивать, а ваши даже усомняются… усомнюются… усомневаются… умничают и вольницы требуют, как удельные бароны…

Они миновали этот лесок, быстро прошли широкий луг и снова углубились в чащу. Томас громко сожалел, что оставили коней, Олег все больше беспокоился и посматривал по сторонам, наконец сказал резко:

– Все, переждем остаток ночи здесь.

Томас вздохнул с превеликим облегчением.

– Я уж думал, всю ночь будем мордами о деревья… У меня вся рожа расцарапанная.

– Скажешь, что в бою получил шрамы, – буркнул Олег.

Томас начал собирать хворост, Олег покачал головой.

– Что не так? – спросил Томас.

– Ночуем без огня, – коротко сказал Олег. – Нехорошее в воздухе.

Томас принюхался, пожал плечами.

– Пахнет прелью. И муравьи где-то близко.

Олег отмахнулся.

– Спи. Боюсь, что завтра сил понадобится больше, чем сегодня.

Глава 17

Он разбудил Томаса, едва-едва на горизонте между деревьями начало светлеть небо. Томас поднялся озябший, сонный, но усилием воли встряхнулся и вслед за Олегом сразу перешел на бег.

Они не пробежали и сотни шагов, как сверху обрушилась сеть, а из кустов выскочили с торжествующими криками вооруженные люди. Томас выхватил меч, однако за веревки с силой дернули, он упал, на него наваливались, били по голове и плечам, выворачивали руки. Он чувствовал, как чужие пальцы выдирают из руки меч, дрался отчаянно, наугад бил кулаками и ногами, но почти все удары вязли в веревках.

Потом его связали так, что не мог шевельнуть и пальцем, и бросили лицом вниз. Везде звучат возбужденные голоса, донесся стук копыт, командирский голос посылал в погоню. Томас сплюнул кровь из разбитых губ и порадовался, что хотя бы Олег сумел каким-то образом избежать сети.

Его перевернули лицом вверх, над ним появлялись вооруженные люди в одежде цветов герцога Гере, Томас сохранял неподвижное лицо, не к лицу рыцарю рваться и бесполезно дергаться в путах на потеху черни, но глазами следил за всеми, кто появлялся в поле зрения.

Подошел и остановился над ним человек в черной сутане. Черные как уголь глаза вперили острый взгляд в плененного рыцаря.

– Кто твой спутник? – спросил он резко.

Томас поморщился.

– Спутник? У благородного рыцаря спутником может быть только такой же человек благородного происхождения.

Человек в сутане сказал зло:

– Ишь, благородный… Так кто он все-таки?

Томас скривил губы.

– Откуда я знаю? Напросился идти со мной, чтобы я в пути защищал его острым мечом. А за это он будет оказывать разные услуги в пути.

– Какие? – потребовал человек в сутане.

Томас посмотрел с удивлением.

– Обычные. Все, что делает слуга. И еще обещал рассказывать разные истории. Он, как он сам сказал, человек ученый, знает много.

Человек в сутане хмурился все больше.

– И что он рассказывал?

Томас поморщился.

– Да ерунду какую-то, я не понял. Я думал, будет рассказывать о великих битвах и деяниях грозных королей, а он плел какую-то хрень…

– А что именно?

Томас нахмурился, окинул его надменным взглядом, хотя и трудно такое проделать, лежа на земле, связанным, как баран перед клеймением.

– А, кстати, с кем имею честь? Если вы человек благородного происхождения, то я, может быть, и отвечу вам, если изволю. А если подлого сословия…

Человек в сутане в раздражении отмахнулся, исчез из поля зрения. Томас, несмотря на боль от зверских побоев, криво улыбнулся. Олег спасся, все встревожены. Засада поставлена мастерски, недаром Олег воздух нюхал. Но этот колдун, сколько же их у герцога, сумел всех так прикрыть подлым колдовством, что даже Олег не учуял. Но, видимо, Олег все-таки был настороже…

Герцог спрыгнул с коня, оруженосец тут же перехватил повод, а герцог подошел к спеленатому Томасу.

– Ну что, – поинтересовался он со злым торжеством, – не удалось?.. Думали, если одного чародея убрали, я бессилен? Мне тут же предоставили двух!..

Томас ответил с пренебрежением:

– Да, это по-рыцарски, понимаю. Не только признаться в помощи колдунов, но еще и бахвалиться такой подлостью!

Герцог сказал победно:

– Главное – результат.

– Дерьмо, – ответил Томас. – Но моего спутника вы упустили, верно?

Герцог нахмурился.

– Ваш слуга?

– Всего лишь попутчик, – ответил Томас небрежно. – Ваша свора бросилась на меня, что я, понятно, высоко ценю, вот его и упустили.

Герцог отмахнулся.

– Неважно. Главное, вы в моих руках. Полагаю, вашему слуге слишком уж много уделяют внимания. Не настолько уж он… чтобы его так ценили. Эй, погрузить эту добычу на коня! Возвращаемся в замок.

Воины закончили укладывать сети, прибыла телега, раненых и ушибленных погрузили, Томас подивился, что набралось так много, а ему казалось, что все совершилось мгновенно. Томас надеялся, что его усадят в седло и так повезут, но четверо подхватили его и забросили на коня, перекинув, как мешок, через седло.

Герцог снова взобрался на коня, а когда мимо провезли пленного, осведомился ядовито:

– И что же не слышу угроз, что пожалуетесь королю?

– Король занят большими делами, – ответил Томас. – А с мелочью справимся и сами.

Герцог пришпорил коня, за ним унеслись трое. Остальные поехали с телегой, двое присматривали за пленным рыцарем, которого привязали к седлу крепче, чем если бы он был медведем.

Ехали мучительно долго, Томас изворачивался так и эдак, увидел приближающийся город, навстречу высыпала хохочущая толпа, среди них Томас с болью и отвращением увидел женщин.

Когда провезли под аркой в замок, во дворе снова злорадствующие, он услышал знакомый голос, повернул голову. Леди Жанель смеялась, прижимаясь к тучному господину в богатой одежде, показывала на него пальцем. Лицо стало жестоким и злобным, а в глазах он увидел жгучую ненависть.

«За что? – подумал вяло. – Я ей ничего не сделал…» Мелькнула мысль, что калика именно это и поставил бы в вину.

Его отвезли на задний двор, он слышал, как острый нож режет ремни, напряг застывшие мышцы. Занемевшее тело рухнуло на землю, он почти не ощутил боли.

Прогремел злой голос герцога:

– В подвал его!.. Приковать к стене. Подготовить жаровню, клещи…

Томас с ненавистью посмотрел снизу на возвышающегося над ним герцога.

– И чем вы пытаетесь напугать рыцаря креста?.. Пытками?

Герцог сказал с интересом:

– Можно подумать, пытки вас не пугают! Или в самом деле не пугают?.. Ну, значит, вам не приходилось даже прищемить себе пальчик.

– Господь будет моим заступником, – твердо ответил Томас.

– Ну да, ну да…

Из подвала вышел и торопливо приблизился к герцогу угрюмый и массивный мужик в кожаном переднике и в толстых кожаных рукавицах. Он казался рослым, но чем ближе подходил к хозяину, тем ниже становился, а когда заговорил, старался заискивающе смотреть как бы снизу вверх:

– Ваше высочество, мы вытесали два новых кола, а также готова дыба…

Герцог с удовлетворением потер ладони.

– Благородный сэр Томас, это все ерунда насчет изощренных пыток, которым пленников подвергает лесной народ, всякие там тролли, гоблины. Ерунда!.. Никто, никакие исчадия ада не в состоянии измыслить все жуткие пытки, которые придумывают люди. И все это, уверяю вас, дорогой сэр Томас, вы испробуете на себе… Хотя нет, не все, тут я вру. Все невозможно, ибо некоторые пытки должны заканчиваться мучительной смертью, а человека, увы, нельзя замучить до смерти несколько раз, ха-ха! Жаль, конечно. Но вы, будьте уверены, пройдете через все, что возможно…

Томас прохрипел:

– Господь все видит. Он будет моим заступником.

Герцог захохотал громче, с удовольствием.

– Как же, как же!.. Посмотрим, как он явится, чтобы освободить своего верного вассала из моих гнусных лап. Эй, приступайте!

Томаса подхватили с земли и поволокли по ступенькам вниз. Пахнуло сыростью от стен, но, когда загремели засовы и со скрипом отворилась железная дверь, Томас ощутил сухой горячий воздух.

Его затащили в подвал, в каменную стену между массивных глыб вделаны толстые кольца. Вчетвером подтащили к стене, Томас ощутил тепло камней, словно здесь недавно бушевал огонь, рывком поставили на ноги. Томас надеялся на жаркую схватку, стоит им только развязать ему руки, однако освобождали медленно: сперва приковали, потом уже разрезали путы окончательно.

В подвале широкая жаровня с тлеющими углями на треноге, на другой стене целый набор щипцов устрашающего вида, в углу бочка с водой и две широкие лавки, от которых пахнуло смрадом старой разлагающейся крови.

Еще посреди подвала широкий плоский камень непонятного назначения, темный наверху, багровые полосы по бокам. Внезапно Томас сообразил, что это застывшая кровь, по телу пробежала дрожь.

Пользуясь, что герцога пока нет, он тихонько спросил у мужика в кожаном переднике, явно пыточных дел мастера:

– А что случилось?.. Почему ко мне такая злоба?

Тот ответил негромко:

– Вы же, ваша милость, угробили его лучших рыцарей… Как не осерчать?

– Это понятно, – согласился Томас. – Но убил бы, да и дело с концом. Зачем все эти страсти? Пытают, когда нужно что-то вызнать. А что я знаю?

Палач посмотрел на него с пониманием.

– Да, это верно, ваше высочество.

Томас посмотрел с подозрением.

– И ты на что-то намекаешь? Достали меня эти намекатели… Так зачем это ему?

Палач помялся.

– Поговаривают, – ответил он угрюмо, – наш хозяин служит Богу-Сыну… В смысле, Бог-Отец и Бог-Сын – это не одно и то же… И Бог-Сын, он же светоносный Люцифер, принимает жертвы, ибо сам был принесен в жертву на кресте… И с тех пор, значит…

Томас слушал с ужасом эту ересь, даже боль от цепей не обожгла так остро, как подобное святотатство.

– Твоему хозяину, – сказал он с глубоким убеждением, – гореть на вечном огне!

Палач ответил угрюмо:

– Мы люди маленькие. Нам что велят…

Наверху загремели засовы, послышались голоса. Герцог спустился в подвал в сопровождении двух дворян, явно навеселе, рожи красные, сразу уставились на пленного крестоносца с детским любопытством.

– Ну что, – сказал герцог с ходу, – у тебя есть шанс… правда, крохотный. Но есть. Если принесешь присягу господину нашему, Люциферу, который в образе Иисуса Христа сказал о себе: «Я есмь… звезда светлая и утренняя», то… возможно, наши братья сочтут возможным принять тебя в наш сонм.

Томас фыркнул.

– Люцифер?.. Самый мерзкий из демонов?.. Не смеши.

Герцог покачал головой.

– До чего же эти люди дикие и невежественные! Люцифер – солнечный ангел, чье имя означает «Несущий свет». Среди ангелов он был одним из прекраснейших и назывался Рафаэлем. Именно его Господь послал на землю, дабы тот жил среди людей, наставлял их всем наукам и премудростям… что наш господин, кстати, постоянно и делает. Все, кто не закоснел в невежестве, должны преклониться перед Люцифером! Только он выведет человечество к свету, о чем говорит само его имя…

Томас дернулся в цепях, железо зазвенело. Он хотел плюнуть под ноги герцогу, но решил, что уподобится простолюдину, и лишь надменно вздернул подбородок.

– Никогда, – произнес он с чувством, – благородный человек не поклонится грязным демонам. А Люцифер – демон, демон, демон!

Герцог некоторое время рассматривал его в упор, Томас смотрел в ответ с вызовом. Палач замер, страшась даже дышать. Наконец герцог сел на колоду, откинув полы одежды, кивнул палачу:

– Приступай.

Глава 18

У ворот подвала прохаживались двое, оба в кожаных доспехах, на головах железные шапки, в руках каплевидные щиты. Короткие мечи на поясах, но каждый держит в руке копье. Не чудовищное длинное, рыцарское, годное только для таранного конного удара, а обычное. Которым так удобно держать противника на расстоянии, бить им легко и быстро, а при нужде и метнуть, как дротик.

Олег бесшумно вытащил ножи, подкрался ближе. Темнота обрывается у его ног, яркий свет от костра высвечивает даже пробежавшую по земле жужелицу. Стражи мерно вышагивают рядышком, так удобнее чесать языки, хотя вообще-то должны ходить взад-вперед один другому навстречу…

Они повернулись и пошли оба в обратную сторону, Олег поднялся и, догнав на цыпочках, быстро и умело вонзил ножи, как режут скот, чтобы даже не замычал. Падающие тела подхватил и опустил осторожно, чтобы не звякнули железом. Ножи торопливо вытер об их одежду и снова сунул в ножны на поясе.

В самом подвале расположилось около десятка вооруженных людей, Томас висит на стене, подвешенный за руки. Обнаженное тело в кровавых полосах от плетей, огромных кровоподтеках, а в воздухе сладковато-приторный запах горелой плоти. Присмотревшись, Олег различил среди кровоподтеков сожженные места, куда прикладывали раскаленное железо.

Двое самых дюжих, отложив оружие, медленно начали снимать потерявшего сознание крестоносца. Олег наблюдал, как его вытащили на середину и взгромоздили на плоский камень. Ноги не поместились, свесились на землю, но головой и спиной рыцарь на камне.

Из темного угла вышел человек в темной одежде, Олег не сразу узнал герцога.

– Что ж, – сказал он с холодным разочарованием, – дураки обычно держатся дольше… Все потому, что тупые, как скот. Но и скот хорош на жертвенном камне…

Томас что-то прохрипел, герцог сказал громче:

– Сейчас твое сердце вырвут во имя милости Люцифера – сына Божьего, ставшего нашим богом на земле. Если хочешь что-то сказать…

Олег вышел из тени, первым ощутил его приближение герцог, обернулся, ахнул:

– Снова ты!

– Снова я, – подтвердил Олег. – Ты можешь освободить этого человека, после чего я позволю тебе остаться в живых.

Герцог схватился за меч, лицо побагровело.

– Ах, позволишь?

– Да, – ответил Олег кротко, – ты всего лишь делаешь то, что велел тебе некто намного более могущественный.

– Ах ты дрянь, – прохрипел герцог, – ты назвал меня слугой?.. Убейте его!

Он сам бросился с обнаженным мечом. Два ножа вылетели из рук этого странного человека, который так и остался для обитателей замка загадкой. Герцог опустился на колени, пытаясь выдернуть нож из горла. Олег бросился вперед, мечи в обеих руках даже Томасу показались широкими веерами. Люди герцога малость опешили, а Олег рубил и рубил, двигаясь с немыслимой скоростью, каждый взмах рассекал голову, грудь или перерубывал руку с оружием.

– Убейте же! – прокричал кто-то уже с паникой в голосе.

Олег быстро двигался вправо, влево, вперед, отступал, не давая приноровиться, сам он выглядел чудовищем с двенадцатью руками. И в каждой руке разящий меч.

Их осталось трое, они начали отступать, Олег сделал быстрый шаг вперед, и острое лезвие разрубило голову вместе с железной шапкой до нижней челюсти. Двое бросились бежать, но успели достичь лишь двери: Олег, не сходя с места, швырнул им вслед ненужные уже мечи, и оба бегущих успели только вскрикнуть, когда острые клинки с силой погрузились им в спины, достав сердца.

Томас смотрел затуманенным взором, Олег выдернул нож из горла герцога, Томас пробовал пошевелить разбитыми в кровь губами, Олег сказал успокаивающе:

– Молчи, молчи. Я все знаю, что скажешь.

– Все, – прошептал Томас, – наперед знает… только Господь…

– Вряд ли, – возразил Олег. – Ему самому было бы неинтересно.

Он подхватил грузное тело на плечо. Томас бессильно повис на волхве, Олег бегом понесся прочь из подвала. Холодный ночной воздух чуть охладил раскаленное тело, под ногами не хрустнуло, пока Олег бежал в темноте. Томас успел смутно подивиться, как он видит, если и луна за тучами, и звезды попрятались, затем в голове помутилось, все поплыло, тьма нахлынула и поглотила его с головой.

Очнулся он, как сам понял, не скоро, уже на коне. Ноги привязаны ремнем, пропущенным под конским брюхом, ночь закончилась, из-за горизонта встает радостная алая заря.

Олег едет рядом, время от времени заботливо придерживая его в седле. Томас застонал, с трудом разлепил спекшиеся от жара губы.

– Я же говорил…

– Что? – спросил Олег.

– Не тебе… герцогу… Что Господь меня не оставит…

– Ну?

– Вот он и не оставил…

Олег долго ехал молча, наконец спросил с недоверием:

– А что, он в самом деле на меня похож?

Томас прошептал с отвращением:

– Дурак… он не оставил меня, прислав тебя…

– Вот щас спихну с седла, – пригрозил Олег. Он уже не вертел головой, взгляд устремлен вперед, алая заря разгорается быстро, вот-вот выглянет оранжевый край солнца, и разом проснутся под его лучами шмели, пчелы, жуки и бабочки. – Ишь… ценность…

Томас еще дважды впадал в забытье, очнулся уже на земле, в яме костер, от крупных углей веет хорошим теплом. Суставы болезненно ноют, он подвигал руками, боль стала еще острее, однако руки и ноги слушаются. Пока был в беспамятстве, калика успел вправить суставы.

Голова налита расплавленным свинцом, все тело стонет, плачет, требует покоя. За кустами донесся успокаивающий храп и хруст, с которым кони пожирают молодые веточки.

– А как ты коней ухитрился? – спросил Томас.

– Это было непросто, – признался Олег. – К счастью, не все разделяли увлечение герцога сатанизмом… Ты есть уже можешь?

– Попить разве что, – ответил Томас. – Вина…

– А какого? – осведомился Олег. – Фалернского или тосканского?

Томас отмахнулся, поморщился от резкой боли в суставах.

– Любого…

– Вода в ручье, – ответил Олег безжалостно. – Но раз уж ты слаб, могу и принести.

– Не стоит…

Что-то в голосе Олега насторожило Томаса, он поднял голову. Олег, суровый и напряженный, всматривался в чащу леса, поглядывал и на совсем уже светлое небо.

– Все-таки выслали погоню, – сказал он раздраженно, – что за дурь… Да, это редкостная дурь, могли бы урок усвоить получше. Ладно, жди меня здесь.

– А ты?

– Нужно вернуться, – ответил Олег сумрачно. – Оба кузена герцога пустились по нашим следам, это нехорошо. Кроме того, мне кое-что надо узнать…

Томас прохрипел:

– Ты с ума сошел…

– Уже давно, – подтвердил Олег. – Иначе чего бы с тобой связался?

Он отступил за кусты и растворился так бесшумно, словно сам превратился в призрак. Томас прислушивался, но нигде не треснул сучок, не шелестнула ветка.

Лорд Терсегаль, кузен герцога Гере, родственник короля и теперь после гибели Рихарда полновластный хозяин земель вплоть до большой реки, а при выполнении ряда условий договора с Хозяином – хозяин всего королевства, а то и всей Британии, бежал через лес, как последний нищий, удирающий от спущенных на него собак, лишившись меча, шлема и даже коня. Всего час назад погоня, казалось, близилась к завершению, следы проклятого язычника становились все отчетливее и свежее, как вдруг неведомая сила начала вырывать из отряда одного человека за другим.

Его закаленные люди быстро впали в панику, и напрасно Терсегаль доказывал, что волшебством и не пахнет: у каждого погибшего либо торчит из шеи или спины стрела, либо распростерт с размозженной камнем головой, а испачканный кровью камень находится рядом, либо по неведомой дури люди напарывались на острые колья… хотя Терсегаль догадывался, что несчастные не сами накалывались, пару раз даже видели смутное движение за кустами, а один раз – скорченную лохматую фигуру, но все это подходило и под описания наружности Лесного Народа, неуловимого и злобного, так что редеющий отряд волновался все сильнее.

Наконец Оакнер, его брат и первый помощник во всех делах, сказал прямо:

– Против нас весь лес. Надо возвращаться.

– Мы догоним эту сволочь!

За спиной Оакнера виднелись хмурые озлобленные лица, его явно поддерживает весь отряд, только Джон и Морган, старые верные соратники, хранят молчание, эти пойдут за ним, Терсегалем, в огонь и воду.

– Нас уничтожат всех, – возразил Оакнер. – И все равно ничего не добьемся. Нужно вернуться. А там взять больше людей, а еще лучше – сильного колдуна, который оградит нас…

Он вздрогнул, глаза расширились, а из груди, прорвав кожаный панцирь, высунулся треугольный красный от крови наконечник стрелы. Терсегаль пригнулся и, укрывшись щитом, прокричал:

– Джон с пятеркой – туда!.. Морган – обойди слева!..

Сам он присел за огромной корягой, прислушивался к крикам и топоту. С ним осталось десять человек, все прятались за щитами и вслушивались в отдаляющиеся крики. Тело Оакнера лежало посреди поляны, под ним растеклась огромная лужа крови. Между лопаток торчит расщепленный кончик стрелы. Судя по тому, что без оперения, стреляли из ближайших кустов.

Когда топот и треск кустов затихли, Терсегаль прорычал гневно:

– Поняли этот знак богов?.. Он хотел вернуться, и вот он убит за такой призыв. Так что мы найдем…

Так просидели долго, очень долго. И хотя судьба погони стала ясна даже ему, он все еще отказывался верить, что восемь человек, бросившиеся в погоню за одним человеком, пали от его руки.

Люди начали посматривать на него выжидающе. Он еще раз пересчитал всех, да, всего лишь десятеро, а он – одиннадцатый. Если проклятый язычник сумеет проредить ряды еще на двух-трех, то здесь останется столько, сколько он уничтожил только что.

– С другой стороны, – произнес он, – хоть мы не боимся погибнуть, но цель наша – захватить язычника. А этого не сделаем, если погибнем. Потому вернемся в храм, пусть с нами отправится Темный Глаз или Ночные Крылья, а еще лучше – оба. Они видят даже червей на длину копья под землей, от их взора не укроется жук на дереве на милю, они издали почуют и увидят этого неуловимого мерзавца… Варгель, ты идешь впереди, а ты, Йонсен, замыкаешь. Тронулись!

И вот сейчас даже они все остались в лесу, убитые умело и безжалостно. Он один сумел выбежать из леса, но там, где оставили коней, обнаружил только привязанного к дереву оруженосца. Лицо парня было в крови, он простонал, завидев герцога:

– Он был здесь… Всех коней увел!

Терсегаль быстро оглядел землю. Если коней увел, то явно не в лес, иначе придется предположить, что его отряд истребил не он, а в самом деле Лесной Народ, который на самом деле на их стороне.

Первым мстительным желанием было убить дурака, отдавшего коней и сохранившего жизнь, но рассудок военачальника взял верх, Терсегаль лишь приказал сухо:

– Следуй за мной.

Его нож быстро взрезал веревки, оруженосец всхлипывал и благодарил, Терсегаль повернулся и побежал легким экономным шагом, рассчитанным на долгое преодоление дороги. Оруженосец бежал следом, запыхавшись и что-то выкрикивая.

На этот раз дорога шла по ровной степи, Терсегаль избегал даже зарослей высокой травы и благоразумно делал крюк, оруженосец бежал прямо, всякий раз прямо, но с ним ничего не случилось.

Наконец показалась старая часовня, недавно переделанная колдуном Лилиенталем в храм Сатаны. Терсегалю вдруг почудилось, что за ним кто-то гонится. Страх и отчаяние придали сил, он вбежал в дверной проем, будто его кололи в спину, с трудом остановился в середине защитной пентаграммы. Сердце едва не выскакивало из груди, дыхание вырывалось с всхлипами.

За спиной послышался топот, он торопливо развернулся, сжимая в кулаке нож, но это появился оруженосец. Он в изнеможении привалился к косяку, не в силах сделать больше ни шагу.

– А где… – прошептал он, – все остальные?..

Свистнула стрела, он захрипел с пробитым горлом. Олег вышел из темной ниши.

– Там, куда уйдет и твой господин…

Терсегаль смотрел на него вытаращенными глазами. Только сейчас он сообразил, что в часовне он оставлял не меньше десятка воинов.

– Ты… – прошептал он в смертном страхе, – как ты… оказался здесь?

– Нужно знать короткие тропы, – ответил Олег. Он подошел ближе, глядя на него неотрывно и прицельно. – Так что ты говорил насчет тех хозяев, которые отправили тебя и остальных на охоту за нами?

Терсегаль сказал, дрожа:

– Я тебе ничего не скажу.

Олег холодно усмехнулся.

– Твой высокородный брат напрасно распинался про пытки, которые могут придумать только люди. Хотя он, конечно, прав. Ни гномы, ни эльфы, ни демоны не в состоянии измыслить все, что придумали люди… Но, на твою беду, я все это знаю. И ты сейчас эту сторону людского умения ощутишь на себе.

Терсегаль прохрипел в ужасе:

– Ты посмеешь пытать меня? Терсегаля? Брата короля?

– Все, – ответил Олег равнодушно, – что было обещано тому рыцарю… и намного больше. Намного!

Глава 19

Томас вздрогнул, очнулся от сна. У костра сгорбился Олег и помешивает прутиком уголья. Лицо отшельника задумчивое и невеселое.

– Я долго спал? – спросил Томас. Он посмотрел на крону дерева, сквозь листья просвечивает солнце. – Что, уже полдень?

– Что-то около того, – ответил Олег. – Знаешь, а всю эту кутерьму затеял, конечно же, не герцог.

Томас насторожился.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – ответил Олег лаконично, но, взглянув на Томаса, пояснил: – Он сам рассказал.

– Сэр Рихард? – переспросил Томас с недоверием. – Рихард Гере?

– Его брат, – уточнил Олег. – Правда, сперва не хотел говорить, на нем оказались защитные заклятия. Пришлось срезать их слой за слоем, но Терсегаль все еще мог говорить, язык и легкие я ему оставил. Оказывается, некие силы задумали остановить нас еще там, когда видели, как Гаконд вручил тебе грамоту.

Томас простонал:

– А почему не взяли эти земли сами? Кто мешал?

– Дело не в них, – пробормотал Олег. – Есть силы помощнее… Вот они-то и вмешались.

Томас сказал слабо:

– Иначе бы нас так легко не выследили, когда мы выбрались из замка! Сволочи, с колдунами спутались, как можно… Но почему, почему не взяли те земли?

Олег сказал задумчиво:

– Почему не взяли? А если как раз уже взяли? Только не у Гаконда, а у сатаны из Черной Язвы?

– Что? – прохрипел Томас. – Как ты можешь… на благородного рыцаря…

– А он не благородный, – успокоил Олег. – Знаешь, Томас, пора тебе завязывать насчет врожденного благородства. Ты видел, как благородно поступали крестьяне и как подло – напавшие на них в ночи рыцари. Так что давай на своем конклаве сейчас разжалуем этого сэра Рихарда Гере как из благородных, так и из рыцарей.

Томас подумал, сказал с облегчением:

– Давай! Понимаешь, не могу о благородном человеке сказать даже худого слова. А сволочь готов затоптать собственными задними ногами. И вбить в землю по ноздри, да еще и перед мордой положить навоз… И что они хотели?

Олег сказал задумчиво, в голосе слышалась тревога:

– Герцог Рихард Гере каким-то образом вошел в связь с дьяволом…

Томас воскликнул:

– С дьяволом? Олег, опомнись! Чтоб благородный рыцарь…

Он осекся, вспомнив, как в полубреду видел жертвенный камень, на котором его намеревались разрезать, как овцу, вытащить внутренности и вырвать сердце в дар Врагу рода человеческого.

Олег поморщился.

– Еще раз перебьешь, сам раскапывай. Я говорю только то, что мне рассказал герцог, его палач, а потом сэр Терсегаль. От дьявола герцог и получил добавочную мощь, золото, нанял себе множество рыцарей, содержал богатейший двор, у Гаконда и то впятеро беднее… Да и здешняя крепость вместит три дворца Гаконда. Постепенно герцог обрел такую мощь, что уже мог бы вскоре сместить Гаконда и стать королем.

Он оставался нахмуренным, зеленые глаза потемнели, а брови сшиблись на переносице. Томас спросил осторожно:

– А сейчас тревожит что?

– Многое, – признался Олег. – Честно говоря, меня сбили с толку знаки Тора и Локи на фронтоне замка и на стенах. Была у меня глупая мысль, что древние боги пытаются взять реванш… По логике событий так до́лжно, да и время примерно подходит…

Он снова впал в глубокую задумчивость. Томас сказал нетерпеливо:

– Не спи, замерзнешь. А почему передумал?

– Языческие боги, – объяснил Олег, – не прибегают ко всем этим туманным штучкам вроде видений, знаков и голосов. Они являются сами вживую и говорят тебе в лоб, что хотят. От тебя или вообще. Без иносказаний, намеков и толкований. Могут и по башке стукнуть, если забудешь поклониться. Наши старые боги ощутимые, осязаемые!

Томас сказал нетерпеливо:

– Да какая разница? Все равно демоны!

– Не глупи, – сказал Олег, – разница большая. Хотя, конечно, намеренно или нечаянно, их зачислили в разряд демонов, хотя, как уже сказал, это дичайшая ерундовина. Но теперь, с точки зрения любого невежественного человека… а кто сейчас вежественный?.. древние боги тоже демоны…

– А когда ты… заподозрил? – спросил Томас ошарашенно.

– Разве я не сказал? – удивился Олег. – Когда въехали в замок, там прямо на фронтоне свежий знак Тора. А в холле и в коридоре, по которому нас вели, эмблемы Локи. Ну, а потом на обеде, когда герцог поднял тост за просвещение…

– Ну и что, – пробормотал сбитый с толку Томас. – Просвещение… хорошо…

– За просвещение, – закончил Олег, – и за того, кто за ним стоит. А среди фрондирующей знати упорно распространяется слух, что просвещением люди обязаны Дьяволу.

Томас ахнул.

– Как можно? Ведь только церкви и монастыри всюду открывают школы, университеты…

Олег сдвинул плечами.

– Экстравагантные слухи всегда интереснее, чем скучная реальность. Даже имя дьявола «Люцифер» ухитряются переводить как «Дающий знания» и все такое. Словом, пока ты по бабам…

– Я не по бабам, – затравленно огрызнулся Томас. – Я верен Яре!

– Даже, – спросил Олег с сомнением, – когда пьяный? Ты вроде вовсе лыка не вязал. В смысле подпругу бы не сумел затянуть. Словом, здесь считают, что всем прогрессом люди обязаны не Богу, который держал людей в раю голыми, босыми и невежественными, а именно падшие ангелы научили людей пахать землю, приручать скот, добывать железо и ковать из него мечи и орала… К примеру, Азазель научил людей делать шахты и доставать с глубин разные металлы, сплавлять их, вообще создал металлургию. Шамхазай – помощник Азазеля – научил людей колдовству и использованию магических свойств растений. Бракиель научил людей наблюдать за звездами, то есть привил начатки астрономии, Кохвиель и Тамиель научили людей астрологии, Сахариель – дал понимание о периодах Луны… Вообще-то, если честно, все так и есть, я тебе уже говорил, именно эти падшие ангелы продвинули людей к прогрессу и помогли создать все цивилизации, но выводы эти ребята делают совсем не те, не те…

Томас слушал его с ужасом, глаза округлились, рука хваталась то за меч, то за крест, Олег криво улыбался, все понимая, но объяснить очень просто не удается, слов таких нет, а сложно не поймет рыцарь. Да и не должны звучать сложные объяснения, если направлены не мудрецу, а простому народу, а рыцари – куда уж проще.

– Олег, – воскликнул Томас, – что ты говоришь?

Олег развел руками.

– Томас, это правда. Однако правда и то, что только церковь раздувает огоньки знаний, строит школы и открывает университеты. Но это одним баронам неинтересно, а другим – выгоднее делать вид, что церковь накопила слишком уж большие земельные угодья, собрала за стенами монастырей много золота, вообще у нее опасно большое влияние на простой люд…

Лес измельчал, деревца все искореженные болезнями, уродливые, с осклизлыми ветвями, под копытами чавкает, хлюпает, очень редко треснет сучок, гораздо чаще с отвратительными звуками лопаются разбухшие болотные растения. Томас чувствовал неприятный гнилой холод, солнечные лучи здесь теряют убойную силу, запутавшись в ядовитых испарениях. Если в лесу под сенью деревьев бодрящая прохлада, то здесь как будто спустился живьем в могилу или в подземный склеп, двери которого не распахивались тысячи лет.

Он покосился на Олега, но отшельник едет спокойный и отрешенный от суетности мира. Лицо благообразно, умиротворенно, словно у настоятеля образцового монастыря, который полностью на содержании королевской казны. Очень медленно тяжелые веки поднялись, Томас увидел ярко-зеленые, как молодая трава, глаза отшельника, они сузились, рука с непостижимой скоростью метнулась к поясу, тут же из ладони вылетело нечто блестящее…

Обомлевший Томас не успел даже отклониться от летящего острием вперед кинжала. А тот чиркнул по щеке крестообразной рукоятью, хрястнуло, послышалось злобное шипение. Опомнившись, Томас выхватил меч, но длинная зеленая змея уже упала обратно в болото. Темная вода взлетает гнилостными брызгами, испуганные жабы прыгали в воду и затаивались под корягами, а змея все билась и билась, не в силах ни проглотить вонзившийся в глотку кинжал, ни выплюнуть.

Томас спрыгнул с коня, под тяжестью доспехов ушел до колен, а когда шагнул к змее, провалился почти до пояса. С проклятиями взмахнул кинжалом, острое лезвие легко отсекло голову. Томас сделал еще шаг и потянул свободную руку к отсеченной голове, но провалился по грудь. Кое-как ухватил голову, выдрал из пасти кинжал Олега, калика наблюдал с коня, неподвижный, как громадная болотная кочка.

– Вот… – прохрипел Томас… – достал… возьми…

Калика покачал головой.

– Он такой грязный, – сказал он задумчиво, – оставь у себя. Да и ты какой-то… не совсем тот красавец, что блистал на балу. От тебя как-то странно пахнет…

Томас с трудом, проваливаясь на каждом шаге, вернулся к коню, но, прежде чем ухватился за луку, под ногами ушло дно, он провалился до подбородка. Если бы не зацепился за стремя, то кто знает, какая бездна под этим болотом.

Олег брезгливо морщил нос, Томас кое-как взобрался на коня, по его бокам поползла жидкая грязь, конь фыркал и нервно переступал ногами, Томас стиснул зубы, ишь брезгливые, а знали бы, что сейчас у него под стальными плитами доспехов, вообще бы ржали в два голоса, бесчувственные…

– Спасибо, – сказал он холодно, – ты хорошо умеешь метать ножи. Я видел как-то упражнения ассасинов, их учат вот так бросать ножи в спину, убивать исподтишка.

Олег сказал мирно:

– Да-да, понимаю. Я должен был бросить болотной гадюке вызов на поединок, да?

– Я не это хотел сказать, – ответил Томас все так же надменно, – благородных людей не учат бросать ножи!

– Дык я ж не благородный, – ответил Олег мирно. – Мне можно. Мне можно все.

Томас не ответил, весь облепленный грязью, даже шлем с налипшими листьями и в ряске, но лицо рыцаря все такое же надменное и преисполненное достоинства.

Глава 20

Избушка выглядела древней, как самые старые деревья этого леса, почти засохшие, изъеденные дуплами и древоточцами. Крыша под толстым слоем зеленого мха, темные бревна стен в пятнах плесени, мох взбирается по углам, где легче закрепиться, кое-где достиг крыши. Ступеньки, когда-то высокие, погрузились в землю, да и сам дом постепенно опускается в лесную почву, как тяжелый камень исчезает в мокрой глине.

Томас вытянул копье и стукнул кончиком в дверь. Олег посмотрел с укоризной, начал слезать, из-за двери раздался кашель и скрипучий старушечий голос:

– Кто стучится к безумной Катрин?

– Странники, – ответил Томас отчетливо. Перекрестившись, добавил строго: – А Господь велит принимать путников, как его Самого!

– Тогда убирайтесь прочь, – ответил голос. – Если хотите, чтобы я принимала вас, как вашего Бога!

Томас покраснел, открыл рот для гневного окрика, но Олег сказал быстро:

– Матушка, тогда прими нас просто, как заблудившихся путников. Тем более что мы и есть они самые.

Дверь скрипнула и отворилась. В темном проходе показалась сгорбленная старушка, костлявая и в лохмотьях, лицо почти коричневое, сморщенное, беззубый рот собрался в жемок, седые волосы падают на плечи неопрятными лохмами. Она подслеповато всматривалась в рыцаря на блестящем коне, Олег приблизился, отвесил короткий поклон.

– Здравствуй, матушка. Я, как и ты, не поклоняюсь их Богу, так что можешь принимать нас со всем радушием.

Взор ее смягчился, но перевела взгляд на Томаса, голос прозвучал с прежней подозрительностью:

– А он?

Олег отмахнулся.

– Простой вояка, что с него возьмешь?

Она с минуту рассматривала Томаса, взгляд ее смягчился.

– И то верно. Заходите, гостями будете. О конях не беспокойтесь. О них позаботятся.

Томас соскочил на землю, но от коня не отходил, осматривался с мрачной подозрительностью.

– Кто позаботится? Волки? Или медведи?

Олег бросил через плечо:

– Тебе же сказано, что позаботятся! Или тебе нравятся обязанности конюха?

Томас пробурчал:

– Благородному рыцарю не зазорно ухаживать за благородным конем. Неизвестно еще, у кого из нас родословная длиннее…

Комната всего одна, пол из толстых, темных от грязи досок, две потолочные балки на такой высоте, что обоим пришлось пригнуться, стол добротный, однако тоже древний, рассохшийся, с изъеденными короедами ножками. Очаг прямо на полу, там все выложено и огорожено камнями, от груды багровых углей идет сухой устойчивый жар, кое-где вспыхивают огоньки, но тут же, не получая пищи, гаснут.

Олег прошел вперед, бросил на угли несколько толстых прутьев. Томас некоторое время брезгливо осматривался, старуха сказала с нерешительностью в голосе:

– Благородный господин… уж не знаю, как к вам обращаться, проходите, вон лавка! Выдержит ваше высочество даже в доспехах.

Томас еще некоторое время постоял для внушительности, Олег все подбрасывал веточки в огонь, помешивал угли, старуха начала суетиться с горшками и котлами, наконец он прошел, громыхая и позвякивая железом, сел и, поставив меч между ног, оперся на рукоять обеими руками.

– Скажи-ка, – заговорил он тоном, не терпящим возражений, – как проехать прямой дорогой в Урочище Дьявола?

Старуха едва не выронила из рук миску. Руки ее затряслись, она вскрикнула шамкающим голосом:

– Не к ночи будь помянуто его имя!.. Вы что же, всерьез собираетесь…

Она не договорила, а Томас, не дождавшись продолжения, сказал резко:

– Да, собираемся!.. А ты о чем, старуха?

Она сказала дрожащим голосом:

– Хоть я и не христианка… но и я держусь от дьявола подальше! Как и от всего, что его окружает. Или что с ним связано.

Олег хмыкнул, смолчал, Томас сказал раздраженно:

– Все, кто не с нами, те – с дьяволом! В этой битве с Врагом рода человеческого никто не может оставаться в стороне. Говори, что знаешь, и тогда, может быть, я пощажу твою шкуру и не сожгу этот вертеп зла!

Олег хмыкнул громче, Томас оглянулся, зеленые глаза волхва светились насмешкой.

– Дорогой Томас, – сказал он с издевкой, – когда ты такое говоришь, только ребенок не заметит, что ты все брешешь. И ты все равно не обидишь эту почтенную женщину, даже если она в самом деле окажется служанкой дьявола. Но она, скажу тебе обидную правду, ни на стороне дьявола, ни на стороне тех, кто воюет с ним. Ей и то и другое кажется… ребячеством. Давай лучше спрошу я. Матушка, нам просто нужно туда доехать, чтобы принять те земли под свою руку.

Томас сел, очень раздраженный вмешательством отшельника, старуха покачала головой и посмотрела на Олега укоризненно.

– Какой-то ты больно серьезный. Не даешь благородному рыцарю покуражиться, поугрожать, мечом побряцать… Скучный ты человек, нет у тебя понимания. Это ведь он хочет взять те земли?

– Да, – согласился Олег. – Как проехать так, чтобы долго не блуждать?

Колдунья, Томас предпочитал думать о ней, как о малость помешанной старухе, так проще, сделала вид, что не расслышала. Вместо ответа она быстро выложила на стол большой ломоть ветчины, Олег тут же вытащил нож и аккуратно разрезал тонкими ломтями, еще она подала половинку сырного круга, а сама поставила на огонь небольшой котел, где почти сразу забулькало варево, а по комнате поплыл густой мясной запах.

Олег взялся помешивать, чтобы не подгорело. Старуха проследила придирчиво за ним взглядом, Олег кивнул успокаивающе, и она повернулась к Томасу.

– Благородный рыцарь, – сказала она с едва заметной издевкой, – не изволите ли отведать моей неграмотной стряпни? Мне показалось, что вы проголодались в дороге…

Он с подозрением уставился на свежий душистый сыр с мелкими капельками выпота на блестящей поверхности, на изысканную ветчину, свежий белый хлеб.

– Перекрестить можно?

Она вздохнула.

– Все можно, доблестный рыцарь, но… лучше не надо.

Томас задержал уже поднятую для крестного знамения руку, а Олег сказал от очага предостерегающе:

– Томас, мы в походе. А в походе, как ты помнишь…

– Помню, – проворчал он.

Старуха перевела дыхание, когда Томас опустил руку, а вместо этого достал нож и красиво порезал сыр широкими тонкими ломтями, настолько тонкими, что сквозь них можно было рассматривать узоры на скатерти.

Господь, как молча напомнил ему Олег взглядом, в походе разрешает обходиться без длинных молитв, сарацинам – без намазов пять раз в день, евреям можно есть свинину, в Коране даже есть строка, где Аллах обещает ад тому мусульманину, который откажется есть свинину и умрет от голода, только бы не нарушать закон. Соблюдать ритуалы надо, но вообще-то жизнь дороже, потому строгое соблюдение законов обязательно только в благополучном обществе.

Томас наклонил голову, очень вовремя калика напомнил ему о поправке насчет странствующих и путешествующих, взглядом следил, как старуха посыпала сыр мелко нарезанной зеленой травкой.

– А почему ты здесь? – спросил он. – Все-таки люди селятся поближе к людям.

Она ответила равнодушно:

– Как тебе сказать лучше… Как раз здесь и жили. Долго жили… Одни уходили, другие приходили. И языки у всех были разные, и боги, и одевались по-своему. Но потом ушли уже все…

Томас спросил подозрительно:

– Куда ушли?

Старуха ответила печально:

– А куда все уходят. Ушли к тем, кто ушел раньше. Я говорю, что люди ушли, а боги остались, они ж бессмертные. Их, правда, называют демонами, даже Старыми демонами, это чтоб отличать от своих христианских демонов…

– У христиан… – начал Томас, но взглянул на Олега, махнул рукой, – ладно, давай дальше.

– Так и говорю, – продолжала старуха, – что люди ушли, а их боги остались. Одни спят, ожидая перемен, другие не спят… Что делают? Не знаю.

Олег зевнул, сказал устало:

– Надо бы поспать, но в то же время надо ехать. Бабуля, как проехать прямой дорогой в это Адово Урочище, не отвлекаясь на тропки и боковые дорожки?

Старуха смерила его неодобрительным взглядом.

– Разве я не говорила тебе, что не знаю дорогу?

– Ты можешь покликать того, – ответил Олег резонно, – кто знает. Недаром же у тебя вон те пучки травы, свечи, череп и ветки омелы!

Томас видел, как она вздрогнула, руки опустились. Олег бесстыдно усмехался, она оглянулась на Томаса, тот сделал вид, что ему все понятно, она перевела дух, сказала негромко:

– Ну, если вы так заговорили, то…

– Давай, бабуля, – поощрил Олег. – Ты же в этих краях свой человек.

Она снова оглянулась на Томаса: крестоносец опаснее для прибегающих к колдовству, спросила у Олега:

– Так ты, значит, хотел бы, чтобы я вызвала кого-то, кто может вас провести через все ловушки по прямой прямо в Адово Урочище?

– Желательно, – сказал Олег, – прямо к его хозяину. Тому самому, который его открыл. И который выпустил всякую нечисть.

Она опять оглянулась на рыцаря, тот принял самый мирный облик, даже улыбнулся, она вздохнула, развела руками.

– Я могу попытаться… Но это запрещено…

– В городах, – сообщил Олег. – А в лесу, степях, горах и на море человек волен пользоваться всем, что позволяет выжить, ибо слаб, у него ни силы льва, ни когтей тигра, он не может летать, как птица, не может плавать, как рыба, у него нет панциря, как у черепахи… Короче говоря, давай, бабуля!

Она принялась чертить на полу пентаграмму, расставлять свечи по углам, Олег наблюдал, как она ставит череп в центре, и Томас решил, что Олегу этот ритуал тоже ведом, еще как ведом, явно сумел бы проделать быстрее и без лишних движений.

И еще Томасу вдруг почудилось, что старуха слишком уж быстро согласилась пойти на колдовство. Сделала вид, что ее буквально заставили, но сейчас все делает явно не из-под палки.

Закончив подготовку, задумалась на миг.

– Сейчас попробую… а вы сидите тихо. Собьете, получится худо.

– Не шелохнемся, – заверил Олег. – Правда, рыцарь у нас малость пугливый, но это оттого, что песни сочиняет в честь дамы…

– За себя говори, – огрызнулся Томас. – Давай, бабуля, даже не моргну.

Он напрягся за столом, поставил локти на столешницу и укрепил ноги, чтобы не дрожали.

Вспыхнул багровый свет, недобрый и тревожащий сердце, словно по стенам расплескали горячую кровь. Череп на полу раскалился докрасна, из пустых глазниц ударил желтый свет.

Томас сжал кулаки с такой силой, что ногти врезались в ладони. Он давил в себе вопль, попытался закрыть глаза, но и сквозь веки видел, как из черепа поднимается и быстро растет чудовищный, закованный в толстую сталь демон. Шлем закрывает голову сверху, сзади и с боков, но жуткое лицо покрыто такой кожей, что вряд ли рассечешь ее простым мечом, вообще морда похожа на грубо обделанный валун.

Глаза демона вспыхнули свирепой радостью. Нижняя челюсть слегка опустилась, обнажая длинные острые зубы, он перевел взгляд хищника с застывшего Томаса на Олега, вздрогнул, челюсть отвисла еще ниже, в глазах ликование сменилось сперва недоумением, потом диким страхом.

Он сделал шаг назад, толстые лапы приподнялись, будто защищался от удара, метнул злобный взгляд на старуху.

– Не трожь бабку, – сказал Олег строго.

Демон взвизгнул, присел к полу и, мгновенно превратившись в дымок, втянулся в череп, а из него в земляной пол.

Старуха, ошалев еще больше Томаса, сидела бледная и трепещущая, переводила взгляд с Олега на череп и обратно. Олег раздраженно буркнул:

– Какие-то пугливые они у тебя. Правда, я небритый… Но я же целоваться с ним не собирался… вроде.

Томас наконец заставил себя героически вернуть самообладание, сказал мужественным голосом героя:

– Сам виноват.

– Я?

– Ты. Мог бы спрятаться пока.

– Где тут спрячешься?

– Ну вышел бы за дверь. А то снова всех чертей распугаешь! Бабуля, давай еще разок. Только такого, что не очень… Трусливые обычно еще и врут, так что ищи черта покрепче.

Старуха отшатнулась, запавшие глаза вылезли наружу, как у рака.

– Покрепче?.. Да это был сам Вельзевул!

Олег покачал головой.

– Нет, не Вельзевул.

– Не Вельзевул, – подтвердил и Томас. – На Вельзевуле пояс, который я для него сшил. Зови еще разок, мы этого брехуна припрем к стенке! Он нам все выложит…

Губы его зловеще искривились, старуха со страхом смотрела в грозное лицо свирепого рыцаря. Слухи о зверствах крестоносцев в Святой Земле докатились и в Британию, а такой вот вполне мог и черта пытать, как сарацина, рыцари не особо видят разницу.

Старуха задрожала, руки бессильно опустились.

– Не могу. Это было все, что я могла…

Олег поднялся.

– Ладно, спасибо за хлеб-соль. Томас, пойдем, нельзя засиживаться. Сами отыщем дорогу.

Когда они спустились с крыльца и садились на коней, старуха с порога крикнула вдогонку:

– Спасибо!

Олег отмахнулся.

– Не стоит за такую мелочь.

Когда они углубились в мелкий, покореженный болезнями лес, а гнилая вода привычно захлюпала под копытами, Томас вдруг вспомнил:

– А что ты демону насчет бабки?

– Чтоб не трогал, – ответил Олег равнодушно. – Пусть доживает старуха. Мелочь, а ей приятно.

– Пусть, – согласился Томас. – А что, он хотел утащить ее?

– Да, – ответил Олег сумрачно. – Бабка его вызвала, чтобы нас сожрал, а когда демон… передумал, хотел было схватить ее.

– За что?

– За горло, наверное.

– Нет, он же… Ах бабка, бабка! Пусть бы утащил в ад предательницу. Зачем остановил?

Олег отмахнулся.

– Так много молодых парней жизни лишил… что пусть хоть бабка поживет.

Томас сказал саркастически:

– Какой равноценный обмен!

– А что, – буркнул Олег, – порой умный старик стоит дороже тысячи молодых дурней.

Глава 21

Вязкий сырой воздух забирался под одежду и даже под кожу. Томас ехал с тем же непроницаемым лицом, хотя под доспехами рубашка промокла так, что хоть выжимай, в сапогах мерзко чавкает, словно ноги не в стременах, а месят топкое болото. Туман поднимается грязными клочьями, ползет над поверхностью болот, даже в ветках деревьев иногда торчат его зацепившиеся лохмотья.

Олег, щадя Томаса, часто устраивал привалы, но хоть и устали, кусок в горло не лез среди смрада, вони и разлагающихся жирных болотных растений. Томас выезжал вперед, когда тропа сужалась, он-де воин, а отшельник – мирный человек, тут уж неважно, что у этого мирного силы побольше, но статус есть статус, а раз положено, то…

Он охнул, пальцы метнулись к рукояти меча, там и застыли, да и сам застыл, не в силах отвести взгляда от крупной ящерицы на камне в стороне от дороги. Серая с зеленым, она отличалась от прочих ящериц размерами и небольшой короной на голове, да еще глаза сверкают, завораживая, как два крупных рубина.

Олег проехал мимо, толкнув коня Томаса в сторону, на ящерицу сказал грозно:

– А ну кыш, красотка!

Ящерица быстро перевела взгляд на другого человека. Глаза уже не сверкают, а полыхают, разгораются адским пламенем. Томас вздрогнул, он ожидал, что Олег вытащит из-за спины посох и что-то сотворит непотребное, но спасительно-колдовское, однако отшельник на ходу свесился с коня, подхватил булыжник размером с конскую голову и швырнул в ящерицу.

Камень с сухим стуком ударился о валун, ящерица исчезла, а булыжник разлетелся вдребезги. Мелкий обломок просвистел мимо уха Томаса, тот подумал устрашенно, что отшельнику бы вместо баллисты в стены замка камни метать – недолго бы тот продержался. Скованное холодом тело начало оживать, кровь побежала по жилам, а руки шевельнулись с таким усилием, что чуть не отломились, как промерзшие насквозь ветки.

– Что… за… дрянь… – выговорил он с трудом тяжелыми, как льдины, губами.

– Василиск, – ответил Олег равнодушно. – А может, и не василиск. Но на василиска похож. Заметил, какая у нее оранжевая полоска вдоль спины? Правда, у василисков красноватая, но если у молодых, то как раз оранжевая… Хотя молодые еще не могут вот так, эта уже матерая.

Томас зябко передернул плечами и обрадовался этому непроизвольному движению. Рука наконец стиснула рукоять бесполезного меча. Он сказал зло:

– Раньше этой гадости не было!

– Было, – сказал Олег равнодушно. – Еще сколько. Какие только чудища не бродили… Но, правда, когда пришли самые страшные чудища, они все это быстро перебили. А с чего это вдруг начало вылезать – не пойму. Не к добру.

– Языческие суеверия, – сказал Томас строго. – К добру или к худу – решает только сам человек, а не судьба или фатум, как у язычников. Господь дал нам свободу воли!

Далеко впереди между темными деревьями блеснул свет. Кони взбодрились, Томас перевел дыхание, но на всякий случай проверил, на месте ли рукоять меча, успеет ли закрыться щитом, есть там впереди нечто опасное…

Деревья нехотя уходили в стороны, земля легонько опускается, а там, почти вровень с берегами, несет массу вод широкая и довольно быстрая река. Кони сами прибавили шагу, а когда вышли из леса, солнечный свет озарил землю, сразу согрел головы и плечи. От влажной одежды пошел пар.

Речной песок скрипел под копытами, кони спустились к прозрачной воде и жадно опустили морды. Томас, холодея всем телом, смотрел вперед и не верил глазам.

Река блестит под солнцем, но только до середины: словно кто-то провел вдоль русла черту, за нею та половинка реки то ли течет в ночи, то ли там не вода вовсе…

Олег пробормотал что-то злое, с дальнего берега в воду сползают потоки отвратительной черной грязи.

– Это что же, – спросил Томас тупо, – не понимаю… Там Адово Урочище… или как?

Олег долго всматривался в противоположный берег. Сползающая в воду грязь влажно блестит, словно спины гигантских слизней. Вся масса походит на густой тележный деготь, что отвратительными толстыми пиявками сползает и сползает в такую же густую и отвратительную воду. Несильное течение подхватывает черноту и тащит вниз, не давая перебраться на этот берег.

– Или как, – ответил Олег сумрачно. – Даже или где… Вот так и верь слухам.

– Но где же огненные твари? – спросил Томас. – Как же так?

– Разочарован? – спросил Олег. – Я тоже. Ну что за народ, никто не знает, а придумывают, придумывают… Или чтобы жизнь была веселее?

Кони неотрывно пили воду жадно, наслаждаясь ее чистотой и прохладой, потом начали изредка вскидывать головы и поглядывать на тот берег, однако чистая прохладная вода манит, и они снова припадали мягкими замшевыми губами к чистым струям.

Томас привстал в седле и огляделся.

– Может быть, – спросил он в великом недоумении, – не туда едем? Адово Урочище в другой стороне?

Олег посоветовал:

– Взгляни на карту.

Томас послушно вытащил туго свернутую в трубочку карту, лицо омрачилось, а когда свернул и сунул обратно, уголки рта тоскливо опустились.

– Адово Урочище на том берегу. Сколько до него миль – не указано, но, судя по размерам здешних феодов, не так уж и далеко.

Олег оглянулся на залитый солнцем берег, деревья в заболоченном лесу.

– Думаю, – сказал он равнодушно, – эти земли тоже можешь свободно присоединить к своим.

– Но это же…

Томас осекся. Олег кивнул.

– Вот-вот. Герцога мы отправили на тот свет, как и его родню. К тому же, когда станет известно, чем он занимался, церковь его проклянет, а король отвернется. Так что земель у тебя будет немало. Если, конечно…

Томас нахмурился, рука его поднялась, чтобы опустить забрало, но удержался и пустил коня вперед. Легкие чистые брызги взлетели по мелководью, быстрые рыбки брызнули в стороны, как осколки блестящего кремня, потом конь погрузился по грудь и пошел уже медленно, насторожив уши и тревожно пофыркивая.

На середине реки Олег остановил коня. Томас оглянулся на залитый солнцем берег, рыбки хватают проворных водомерок, а самые резвые подпрыгивают и стараются ухватить пролетающих над самой водой комаров, стрекоз, всяких крылатых мошек. Некоторые ухитряются хватать присевших отдохнуть на торчащие из воды травинки опасно близко к воде жучков, личинок.

А берег, к которому приближаются, покатый и блестящий, залит толстым слоем черной слизи. Сильный запах гниения коснулся ноздрей Томаса. Он оглянулся на невозмутимое лицо калики, тот смотрит прямо перед собой, но неизвестно, видит ли то же самое, что и Томас. Запах отвратительный и, похоже, останется с ними еще долго.

Интересно, сталкивался ли Олег с подобным, мелькнула мысль. Вдруг да знает, что делать, чего опасаться в первую очередь, чем можно пренебречь…

– Такое вижу впервые, – проговорил он как можно более небрежным голосом.

Олег буркнул:

– Все когда-то видится впервые.

– Да, – согласился Томас, – но ведь ты поскитался намного больше меня!

– А что толку, – ответил Олег равнодушно. – Это потом, наскитавшись, вдруг понимаешь, скитания нужны только дуракам. Умному зачем? Он и не сходя с места в состоянии объять Вселенную.

Томас удивился.

– Это как?

– Мыслью, – ответил Олег насмешливо. – Это такое свойство человека, рыцарям не всегда доступное… или малодоступное, однако же порой весьма полезное…

Кони с большой неохотой взобрались на берег. Томас перевел дыхание, только кони гуннов могут без дрожи опускать копыта в эту зловонную грязь, других бы ни за что не заставил даже перебраться через реку. Впереди раскинулось исполинское болото, темное небо нависает над ним, покрытое грязными черными тучами.

Он оглянулся в испуге: на той стороне реки светит яркое солнце, а здесь мрачный сумрак, как будто наступил вечер, тоскливый безрадостный вечер. Воздух прохладнее, сырой, даже промозглый. Олег держится в седле ровный, как будто привязан к невидимому столбу, что не дает горбиться, а если даже он едет с достоинством, то рыцарь тем более должен по меньшей мере презирать эту грязь. И неважно, сколько ее, какие твари в ней кишат, каких демонов способна изрыгнуть и какие пузыри впереди вздуваются.

Болото ровное, черное, словно залитое земляной смолой, кое-где торчат такие же черные стебли, блестят от сырости и вроде бы слизи, Томас старательно присматривался, но так и не определил ни осоку, ни камыш, ни другие знакомые болотные растения. Язва изменяет живое на такое вот, разве живое сможет расти в такой… в таком?

Кони вздрагивали, но поводья держат крепкие руки, и бедные животные покорно двигались вперед. Везде черная жидкая грязь, поглотившая траву и кустарники, а отдельные деревья, не давшие себя проглотить, превратились в ужасные создания.

Томас видел во время похода, как на берег теплого моря выбрасывает тысячи медуз и массу сорванных подводным штормом страшноватых растений: сизых, жутких, отвратительных, так вот сейчас деревья напоминают этих обитателей морского дна, облепленных издохшими медузами.

Он ехал, зажатый так, что едва мог дышать: туман подступает близко, оттуда доносится уже не кваканье, могучие булькающие звуки, будто из жидкой грязи выныривают чудовища размером с коня. Даже слышно мощное сопение, туман колышется, увлекаемый дыханием огромных зверей. Кони тревожно прядали ушами, вздрагивали, Томас изо всех сил старался удержать жеребца в повиновении, дабы не прянул в испуге в сторону, а там обязательно бездна…

Донесся задумчивый голос калики:

– Непохоже, чтобы в этом болоте царевны-лягушки водились…

Томас спросил сипло:

– Какие… царевны?

Олег отмахнулся:

– Да все равно какие. Женщины все одинаковые. Как и жабы. Только не все зеленые, ну помнишь, мы с Ярой рассказывали.

Томас начал надуваться, готовый вступиться за женскую честь, но силы оставили, воздух вырвался из груди, а доспехи навалились на плечи тяжелые, как наковальни.

Олег оглянулся, сказал подбадривающе:

– Кто не рискует, тот не пьет вместе с жабами!

– Сам пей, – буркнул Томас, – с жабами. Кончится это болото когда-нибудь?

Воздух становился тяжелее, запах болота проникал во все щели, одежда отсырела. Из темной воды торчат, как длинные ножи, узкие стебли болотных растений. Редкие кочки высовываются, как шляпки грибов из застывшей смолы. Томасу на миг почудилось, что конь пройдет, как по темному мрамору, однако с первого же шага вода взметнулась зловонными брызгами.

– Если верить твоему отражению в болоте, – сказал Олег многозначительно, – ты мелок и грязен. Да еще и весь какой-то перекошенный… Отсюда вывод: не всему, что видим и слышим, надо верить…

– Еще бы, – согласился Томас, – старуха соврала, герцог врал, ты вон тоже… ладно, не врешь, но глубоко заблуждаешься, но лучше бы врал, меньше греха! Один я, как ангел, чистый и незапятнанный…

Копыто его коня соскользнуло с кочки, с шумом обрушился в грязь до живота. Грязь взлетела жирными маслянистыми брызгами, повисла на одежде и доспехах уже совсем не блестящего рыцаря.

Часть III

Глава 1

Над болотом то и дело появлялись клочья тумана, стягивались в подобие огромной кипы грязной шерсти, уплотнялись, а потом их несло с жутковатой целеустремленностью. Олег всякий раз давал дорогу, и Томас, подражая более знающему спутнику, тут же посылал коня в сторону. Из болотной жижи часто высовывались головы странных существ, устрашенный Томас крестился и уверял себя, что это лягушки, просто лягушки, только очень большие.

Черная поверхность во многих местах булькает, чавкает, оттуда поднимается горбиком жидкая грязь и расплывается во все стороны. Часто грязь вздувается пузырями, что шумно лопаются, а вместе с брызгами распространяется жуткое зловоние. Кое-где торчат облепленные грязью мшистые кочки, Томасу почудилось, что они медленно опускаются, словно разъедаемые снизу.

На некоторые взбираются крупные белесые черви, полупрозрачные, Томаса едва не стошнило, когда увидел, как внутри сегментов пульсируют отвратительные внутренности. Конь сам шарахался от таких кочек, одна впереди вся состоит из таких копошащихся червей, словно кочка уже утонула, а черви продолжают карабкаться друг на друга…

И все же болото становится все зловоннее и, что хуже всего, дно постепенно уходит из-под ног. Мохнатые кочки остались за спиной, а впереди только море чавкающей и булькающей грязи. Пузыри поднимаются огромные, а когда готовились лопнуть, Томас зажмуривался и закрывал ладонями лицо: брызги взлетают выше головы.

Могучие кони выбились из сил, с морд слетает кровавая пена, оба хрипят и стонут, бока судорожно вздымаются. Наконец конь Томаса остановился, весь дрожа, рыцарь поспешно соскочил прямо в грязь, разбрызгивая тяжелые липкие волны, погрузился до пояса, но конь благодарно вздохнул.

Томас принялся его поглаживать и говорить подбадривающие слова, Олег взглянул на них, тоже слез в топкую грязь и сразу же пошел дальше. Его конь вздохнул и покорно потащился следом.

Томас крикнул в спину:

– У коней чутье, а ты как насчет ям?

– А у нас есть головы, – ответил Олег, не поворачиваясь.

Он не замедлил шаг, Томас стиснул челюсти, вообще-то он крикнул, чтобы хоть чуточку задержать язычника. Не признаваться же, что от кончиков ушей до пят дрожит от усталости и мечтает постоять и перевести дух, но конский зад с красным хвостом медленно отдаляется, и Томас, взмолившись про себя Пресвятой Деве, заставил себя идти по сдвигающемуся следу грязи.

Калика то ли в самом деле чует, то ли как-то ориентируется на всплывающие пузыри, но двигается зигзагами, всякий раз выбирая самые твердые и высокие места. Иногда грязь опускалась до колен, дважды Томас проваливался по грудь. Отчаяние все больше стискивало сердце, он усердно молился, прося сил и стойкости, ведь не для себя, для вящего дела, усталое тело почти не слушалось, и вдруг, как далекий набат, донесся крик:

– Томас, там берег!.. Я вижу деревья!

Однако Олег, вместо того чтобы броситься к зеленой земле, остановился, Томас прошептал благодарность Господу, что внушил этому язычнику каплю сострадания, дал ощутить, что надо помочь ближнему, который вот-вот рухнет в эту жижу и захлебнется ею, как суслик при половодье.

Кони, чуя твердую землю с сочной травой, раздували ноздри и двигались вперед из последних сил. Дно поднимается медленно, зато приближается удивительно зеленый берег, уже видно с десяток исполинских деревьев, цветущие кустарники, а на вершине холма – небольшой замок из белого камня, который, как Олег уже знал, не замок, а монастырь.

Оставляя за собой грязные дорожки, они выбрались на зеленую траву. Томас оглянулся, не поверил глазам: черная болотная слизь приподнимается толстым валом, но что-то не позволяет ей продвинуться и залить мерзкой жижей поросшую чистой травой землю. Олег морщился, шарил взглядом по окрестностям, Томас внезапно ощутил, как от него отвратительно пахнет, в то время как воздух напоен дивными ароматами цветов и чистой воды…

– Вода, – сказал Олег. – Вон там ручей.

Томас, на ходу пытаясь расстегнуть заскорузлые ремни, бросился к деревьям. Ручей выбегает из-под корней чистый, звенящий, на перепадах кружатся золотые песчинки. Томас упал на колени, раскаленное лицо обожгло холодом, он пил и пил, наслаждаясь чистотой и заполняя иссохшее тело. Потом вдруг поднял голову. Лицо залила краска стыда, поспешно поднялся.

– Прости, Олег!.. Я поступил не по-христиански.

– Да, – согласился Олег, – сперва нужно коней. Потом – язычника.

– Я не то хотел сказать, – запротестовал Томас. – Я должен из смирения перед Господом первым пустить к воде тебя… или коней, какая разница, а потом уже себя, смиренного рыцаря Храма.

– Да ладно, – ответил Олег вяло, – я уже видывал твое смирение.

На коротком привале Томас тщательно вымывал скорлупки доспехов изнутри, выстиранная одежда уже белеет под солнцем на траве. Мокрые волосы причесал гладко, похудевшее лицо выглядит острым, капли воды все еще блестят на длинных, как у девушки, ресницах. Грязь набилась во все сочленения, странная грязь, больше похожая на гниющий сок исполинских растений.

Олег искоса поглядывал на Томаса, за милю видна крестоносность: только в крестовых походах рыцари научились мыться, а по возвращении распространили этот обычай и по Европе. Но везде стирку одежды выполняют только женщины и рабы. Если же их нет, то даже в замках никакой стирки…

Сам он быстро и без церемоний прополоскал свою простую одежду, где нет ни позолоты, ни других украшений, из-за которых стирают только нижнее белье, а верхнее, увы, никогда. Томас смотрел ревниво, как волхв быстро натянул на себя еще мокрое, и повернулся к нему с ожиданием в глазах. Кони напились, жадно щиплют свежую душистую траву. Солнце играет на их блестящих отмытых телах, Олег заметил с одобрением:

– Людям бы так же быстро отдыхать…

– Будто ты не такой же конь, – ответил Томас. – Как думаешь, нас заметили?

Олег посмотрел в небо. Огромные птицы, что и не птицы вовсе, кружили в небе, разочарованно присматриваясь к выбравшимся из топи.

– А ты как думаешь?

– Я не про них, – огрызнулся Томас. – Это ты все о воронах, а я про монастырь.

– Если монахи не умные книги читают, – согласился Олег, – а ворон считают, то, конечно, заметили.

Он неотрывно смотрел на монастырь, такой радостно светлый среди этого жуткого мира, сохранивший силой святости среди этой гнили и топи зеленый холм, покатый, как панцирь гигантской черепахи, сохранивший зелень и даже синее небо, что смотрит как будто сквозь широкую дыру в ночной тверди.

Монастырь венчает холм, как корона венчает голову, такой же с башенками и зазубринами. Олег покосился на Томаса и понял, что тому тоже пришло в голову такое же сравнение.

– Монастырь Святого Йоргена, – выкрикнул Томас. Глаза его полыхали отвагой, пальцы судорожно шарили в поясках эфеса меча. – Как же далеко забрались эти отважные братья!

– Далеко, – согласился Олег. – Драчливые у тебя братья.

Томас сказал восторженно:

– Зришь сияние?

– Испарения, – буркнул Олег, подумал, предположил: – Монахи ж не моются, да?

Томас обиделся:

– С чего ты взял?

– Ну, аскеты и не такие обеты давали…

– То аскеты, – отмахнулся Томас. – А это монахи. Им делом заниматься надо, а не… Это святость, не видишь?

Олег хмыкнул, но на сияние смотрел с великим интересом. Крупный замок, несмотря на тяжеловесность, все-таки в первую очередь создан для защиты монахов от враждебного мира, выглядит изящным, возвышенным и даже элегантным, хотя какая уж элегантность у босоногих монахов, одетых в рясы и подпоясанных простыми веревками.

Томас быстро оделся в мокрое, лишь чуть отжатое, влез в железо. Конь горестно вздохнул, когда рыцарь снова взобрался в седло.

– Уже скоро, – сказал Томас виновато. – Вон там, видишь, отдохнем.

Он отпустил повод, усталый конь против ожидания сорвался с места, как стрела, спущенная с тетивы, Олег проводил их взглядом, своего понукать не стал, однако тот сам не возжелал отстать от приятеля, оскорбленно заржал и понесся, как стриж, низко летящий над землей, догнал и, в знак победы, обогнал на два корпуса.

Монастырь, больше похожий на замок, из одного здания на высоком, в три человеческих роста, каменном основании. Выше – толстые стены, четыре поверха, не считая массивной надстройки слева. Слева к зданию примыкает, являясь его частью, массивная цилиндрическая башня, в ней одно-единственное окошко на высоте четвертого поверха, да еще башенка на крыше. На этой башенке еще одна, совсем маленькая, на шпиле реет многоцветный флажок.

Кони наконец-то домчались до стены, пошли вдоль нее шагом, ноздри раздуваются, головы склонились к самой траве, Томас счастливо засмеялся.

– Как видишь, сила воинов Господа велика!

– Слуг, – сказал Олег.

Томас не понял, повернулся всем корпусом, брови поднялись.

– Что?

– Слуг, говорю, – повторил Олег со злорадством. – Рабов. Так сказано в ваших священных текстах.

Томас фыркнул, отмахнулся.

– То-то и видно, что ты совсем дикий человек, – произнес он с жалостью к заблудшей душе. – Быть рабом Божьим – значит не быть больше ничьим рабом на свете! Совсем недавно Господь говорил, что рабов у него нет, что рабы ему не нужны, быть рабом Божьим то же самое, что быть рабом слова, рабом чести!.. Эх, не понимаешь…

– Темнота, – согласился Олег, но ощутил, что Томас в самом деле чувствует полнейшее превосходство и что чувствует не так уж и зря. Быть рабом невидимого и неощутимого Бога, который создал этот мир и отдал его человеку, ничего не требуя взамен, не так уж и хреново. Быть рабом Бога – это быть предельно свободным. Настолько свободным, что даже не по себе от такой свободы. Поневоле сам себя начнешь опутывать разными обетами, клятвами и обещаниями.

Справа каменное основание выдвигалось вперед узким клином, опускаясь к траве крупными ступеньками. Ступени ведут наверх к массивным железным воротам. Слева отворилась дверца, двое монахов в длинных сутанах с капюшонами на головах вышли безмолвно, как две тени, остановились, спокойные и отрешенные от мира.

Томас приветственно помахал рукой.

– Лаудетор Езус Кристос! Мы можем надеяться на приют в этот странный день, очень похожий на холодную ночь?

Монахи рассматривали их сверху неотрывно, наконец один сказал приятным негромким голосом:

– Мы оказываем приют всем страждущим.

Второй добавил более деловито:

– Коней можете оставить там. О них позаботятся.

Олег соскочил вслед за Томасом, блистающий рыцарь слегка размял спину и начал подниматься по ступенькам. Олег с беспокойством оглянулся на коней.

– Их в самом деле не сожрут? – спросил он. – Мы проехали мимо таких тварей…

Монах смерил его взглядом с головы до ног.

– Странно, что вас пропустили. Но здесь вы в безопасности. Темные силы не могут переступить черту святости.

Олег повел рукой, очерчивая зеленый круг.

– Это вот под вашим контролем?

– Да, – ответил монах коротко. – Я отведу вас к настоятелю. Он охотно… даже с радостью примет людей, сумевших пройти через Язву.

Глава 2

Дверь простая дубовая, и хотя из толстых досок, но без широких железных полос, металлических блях, словно монастырь в мирной сельской местности, даже не слыхавшей о войнах и грабежах.

Их провели в калитку, Олег слышал, как тут же с неприятным металлическим грохотом захлопнулась за их спинами. Проход выглядит узким и коротким, впереди распахнулся мрачного вида зал, каменные ступеньки на той стороне повели вверх.

Томас поднимался бодро, хотя время от времени крестился и благочестиво упоминал Деву Марию. Олег помалкивал, монахи начали поглядывать на него с подозрением. На самом верху монах прошел вперед к дальней двери, стукнул. Олег услышал негромкий голос, монах тут же распахнул дверь и жестом пригласил обоих войти.

Томас еще с порога привычно быстро оглянул помещение на предмет опасности, но в комнате нет оружия даже на стенах, всего лишь книжные шкафы вдоль стен, широкий стол, а на нем – человеческий череп, как напоминание о бренности жизни, дескать, нужно думать о том, что ждет потом, когда останется только вот такое. Еще толстая книга, но не Библия, большая чернильница и груда перьев в высоком стакане.

У шкафа с книгами спиной к ним широкий человек в темном плаще до пола, непокрытая голова блестит серебром, жидкие пряди волос падают на плечи и спину. Он повернулся, Томас невольно вытянулся, перед ними патриарх, словно только что вышедший из библейских времен: крупнолицый, густая длинная борода, блистающая серебром, падает до пояса, длинные пушистые усы сливаются с бородой, нос длинный и хищный, глаза под кустистыми бровями смотрят остро, как глаза орла.

Монах поклонился.

– Отец настоятель, – сказал он почтительно, – эти двое… проехали через Топь. Брат Тиберий на всякий случай побрызгал их святой водой, а брат Домиций проверил молитвой…

Настоятель отмахнулся:

– Ладно, иди-иди.

Монах исчез, настоятель пару мгновений всматривался в гостей, Томас молчал и тянулся, как перед императором, настоятель коротко указал на лавку по ту сторону стола.

– Садитесь, садитесь. Монахи у меня усердные. Не все, к сожалению, умные… Понятно же, что вы оба не создания Тьмы. Святость этого монастыря достаточно сильна, чтобы не допустить в его стены Врага.

Он сел, положил на столешницу крупные руки. Седые брови напоминали Томасу снежные уступы над темными пещерами, но сейчас из этих пещер смотрели острые живые глаза. Он перекрестился и сказал почтительно:

– Ваша святость, я – рыцарь и верный слуга Господа Нашего, Томас Мальтон из Гисленда, рыцарь крестоносного войска, первым ворвавшийся в Иерусалиме в башню Давида…

Настоятель кивнул.

– Похвально, сын мой, очень похвально. Это было великое деяние, все его величие не рассмотреть вблизи, только потомки воздадут вам должное. Меня зовут отец Крыжень, я когда-то закладывал первый камень в этот монастырь. Стены его неприступны для Врага.

– Мы уже увидели, – заверил Томас горячо. – И зеленая трава, конечно же, только благодаря животворной силе монастырских стен!

– Ты верно заметил, – одобрил настоятель, его острые глаза впились в Олега. – А ты, сын мой…

Томас напрягся, настоятель не представляет возраст Олега, но Олег ответил мирно:

– Меня зовут Олег. Просто Олег.

– Ты… странник?

– Да, – ответил Олег, опустив обязательное «отец мой», что настоятель, конечно же, заметил. – Просто странник.

Настоятель помолчал, всматриваясь в обоих. Томас чувствовал, что они оба прозрачны для глаз отца Крыженя, как прозрачная вода ручья, он с легкостью читает в их душах, как охотник читает следы только что пробежавшего зверя.

– Что привело вас в эти края? – спросил он.

Пока Томас рассказывал о щедром предложении короля Гаконда, Олег осматривался в келье. Явился молодой монах, принес кувшин и три глиняных кубка. Напиток оказался прохладный, в меру сладкий и в меру терпкий, Олег ощутил, как в усталое тело вливаются новые силы. Настоятель тоже отхлебнул, но явно из вежливости, сказал коротко:

– По нашему уставу мы обходимся без ужина, но для гостей можем в особых случаях делать исключения.

– В чужой монастырь со своим уставом… – начал Томас.

– Это не чужой, – прервал настоятель, – а вам лучше не ломать свои привычки, это может ослабить ваш боевой дух. Продолжайте, сын мой, продолжайте!.. Каким вы увидели болото с той стороны?

Томас продолжал рассказывать, Олег откинулся на спинку скамьи и сделал вид, что дремлет. Томас рассказывал ярко, с жаром, образно, и если бы Олег не шел через болото с ним рядом, сейчас представил бы себе совсем другой мир, другую местность и совсем-совсем других чудищ.

Когда Томас, захлебнувшись эмоциями, закашлялся от избытка чувств, Олег вставил мирно:

– Отец Крыжень, что собой представляет это Адово Урочище?

– Мы его называем Язвой, – ответил настоятель, – сперва она была вроде колодца с гнилой болотной водой. И монастырь наш здесь совсем не для борьбы с Язвой. Это потом, когда вышла из ямы и пошла, как чума, к нам пришли за помощью. Молитвы и святая вода помогают, но мы уже опоздали, Язва набрала силу, расползается во все стороны. Когда подступила к стенам монастыря, мы удвоили бдения, прибыл святейший брат Симон из Рима, папский прелат…

Олег огляделся:

– А где теперь, смылся?

Настоятель сказал укоризненно:

– Обижаешь, сын мой. Но тебе в твоем невежестве простительно. Он сейчас в самом сердце Язвы! Его святость столь велика, что Язва ему нипочем. И все сонмы демонов его не могут тронуть, только воют и кривляются в бессильной злобе.

– А че он туда пошел? – спросил Олег снова. – В карты с ними играет?

Томас пнул его под столом, настоятель ответил мирно, явно привык разговаривать и с придурками, обиженными Богом, бесноватыми и умом тронутыми, голос звучал ласково:

– Он ищет, как загнать Язву обратно. Туда, откуда пришла.

– И как?

Томас пнул сильнее, а в глазах настоятеля впервые проступило неудовольствие.

– Любого другого Язва бы убила, – ответил он коротко. – А еще он привез святую книгу из Ватикана! С того дня, как мы начали читать ее, Язва обходит монастырь стороной.

– Это как-то связано?

Настоятель кивнул.

– Пока святую книгу читают вслух, монастырь будет стоять нерушимо.

– Ого, – сказал Олег с уважением. – Видать, старая книга?

Настоятель посмотрел на него внимательно.

– Похоже, ты понимаешь в этом толк.

Олег сдвинул плечами.

– Просто слышал, что в старых силы и святости больше. Прелат вам эту книгу привез в дар?

Томасу показалось, что настоятель смотрит уже с уважением.

– Нет, – ответил он со скорбным вздохом. – Как только Язва будет уничтожена, прелат увезет книгу обратно в подземные хранилища Ватикана. Это слишком большая ценность.

– Жадничает, – буркнул Олег. – В Ватикане этих книг, как… словом, много.

– Наш прелат, – сказал настоятель с величайшим почтением, он перекрестился и продолжил благоговейным шепотом: – Наш прелат… человек святой! Он немолод, очень немолод, но каждую минуту жизни отдает делу церкви… Уверен, что когда ты послушаешь его пламенные речи, тебе захочется принять Господа Бога…

Олег отмахнулся.

– Я слишком уж закоренел в язычестве, падре.

Настоятель сказал наставительно:

– Святыми не рождаются. Сам прелат как-то рассказывал, что он в молодости вел недостойную и даже не совсем честивую жизнь, но встреча с одним святым и набожным человеком великой мудрости изменила его. С того дня он уверовал в Господа, преисполнился к нему любви и обожания.

Олег буркнул скептически:

– Брехня. Так не бывает.

Настоятель ахнул:

– Как ты можешь?.. Он же сам сказал!

– Брешет, – сказал Олег равнодушно. – Педагог сраный. Воспитывает вас, вот и брешет.

Настоятель от возмущения раздулся, как боевой петух, раскрыл рот, но громко хлопнула дверь, в келью влетел запыхавшийся молодой монах.

– Отец настоятель!.. – прокричал он в восторге. – Отец настоятель, прелат возвращается!

Отец Крыжень вскочил, несмотря на всю его дородность и величавость, торопливо перекрестился. На бледных щеках появился слабый румянец.

– Слава Тебе, Господи… Мы уж и не надеялись…

Олег спросил удивленно:

– Вы же говорили, что он безбоязненно уходит в самое сердце Язвы…

– Но она все злее, – ответил настоятель торопливо, – а мы так надеемся на этого святого человека! Если погибнет, то нам придется… труднее. Даже очень.

– Несмотря на святую книгу?

– Несмотря на книгу, – согласился настоятель. Он смотрел на дверь. – Чувствую поступь…

Через порог шагнул среднего роста человек в белой одежде, волосы тоже белые, как снег, падали бы свободно на плечи чистым серебром, не будь срезаны коротко, с небрежностью уверенного в себе человека, который не стремится выглядеть красивым. Кустистые брови нависают дремучими выступами над усталыми, покрасневшими от недосыпа и усталости глазами. Лицо сморщенное, как печеное яблоко, беззубый рот собран в жемок, однако чело высоко и взгляд ясен, в комнату ступил достаточно бодро, хотя при каждом шаге опирался на длинный посох, почти до рукояти запачканный черной грязью.

Настоятель вскочил, на лице умиление, поспешно придвинул святому человеку единственное кресло. Прелат сказал хриплым усталым голосом:

– Тьма наступает…

Он сделал шаг, взгляд его, обежав комнату, остановился на Олеге. Лицо дернулось и застыло. Олег посмотрел равнодушно и отвернулся, Томасу почудилась нарочитость в подчеркнуто замедленном движении.

Прелат так же медленно, не отрывая взгляда от Олега, прошел к креслу. Настоятель жестами показал монаху, чтобы принесли на стол скромные дары Господа, подкрепляющие силы.

Монахи как будто ждали в коридоре: сразу же вдвинулись с кувшинами, кубками, чашами, принесли завернутый в чистое полотенце свежий творог, сыр, однако прелат только долго и жадно пил, а от еды отказался жестом.

– Зло приближается, – произнес он, отрываясь от чаши с темным пахучим настоем. – Я стоял и чувствовал под ногами в толще земли, как некто огромный и тяжелый, как железная гора, поднимается к поверхности. Наконец земля так задрожала, что я, чтобы не упасть, вынужден был отступить… и в конце концов вернуться.

В наступившей тишине все услышали далекий тяжелый грохот. Мощь в нем ощутилась неимоверная, как будто подземная гроза невиданной силы идет в сторону монастыря.

– Чем мы можем помочь? – спросил Томас. – Ваше преосвященство, располагайте нами!

Прелат помедлил с ответом, взгляд на миг перепрыгнул на Олега, тот сидит с непроницаемым лицом, но в зеленых глазах Томас уловил насмешку: ведь это твои земли, хвастун! Иди и очищай их сам…

– Еще не знаю, – ответил прелат. – Не знаю, чем можете помочь… но Господь ничего не делает зря.

На Томаса от него ощутимо веяло силой. Такое Томас чувствовал только однажды, когда находился рядом с принцем Готфридом, но сейчас ощущение было сильнее во сто крат.

В то же время, если Готфрид Бульонский был огромен и силен неимоверно, прелат же, напротив, беден телом, узкоплечий и очень сухой, изможденный ночными бдениями, хотя жилистый, с подвижными суставами. Лицо худое и сильно вытянутое, с близко посаженными светло-синими глазами, настолько светлыми, что оторопь пробежала по спине Томаса, будто смотрел в ясный день. Плотно сжатый рот говорит, что его хозяин не склонен улыбаться.

Настоятель сказал заискивающе:

– Ваше преосвященство, эти два благородных человека рискнули пройти через Топь! Не значит ли это, что хотя бы с одной стороны дорога становится свободнее?

Прелат вместо ответа, избегая взглядом Олега, посмотрел на рыцаря. Тот кашлянул и сказал со смущением в голосе:

– Это выглядит бахвальством, но я в самом деле не знаю рыцарей, которые сумели бы пройти там, где прошли мы. А у меня есть основание полагать, что мы выбирали самый безопасный путь.

– Основание? – переспросил прелат.

– Да.

– Какое?

– Мы избегаем драк, – ответил Томас. – Не столько из христианского милосердия, просто мы уже наубивали на пять жизней вперед.

Прелат покосился на Олега, тот пил из чаши настой из трав, рассеянно рассматривал корешки книг в келье отца Крыженя.

– А твой спутник?

Томас отмахнулся.

– А ему все вообще обрыдло. К стыду своему, должен признаться, что этот человек все еще язычник, как это ни дико. Все никак не удается приобщить его к истинной вере! Упрямый, тупой, невежественный, закоренелый… но спутник хороший. Надежный.

Настоятель сказал искательно:

– Ваше преосвященство, этот человек… он же спутник нашего доблестного рыцаря, верного сына церкви! Можно сказать, друг. А это характеризует…

Он замолк, посмотрел за поддержкой на Олега, но тот зевнул и буркнул:

– Не судите о человеке только по его друзьям. Друзья Иуды были безукоризненны.

Настоятель умолк с полуоткрытым ртом, а прелат посмотрел на язычника с настороженным интересом.

– Ты знаешь основы Святого Учения? Тогда ты не безнадежен.

– Святой отец, – возразил Олег, – не мечите бисер перед такой свиньей, как я. Да и надо ли? У вас есть дела поважнее.

Глава 3

Прелат мгновение всматривался в него, в глубине темных глаз поблескивало, наконец произнес с тем же достоинством, которым так отличался Томас:

– Нет дел важнее, чем спасать души. Но ты прав, что, если не остановить Язву, она погубит немало христианских душ. Как вы сумели пройти?

Олег кивнул на Томаса.

– Дык видно же!

Монахи один за другим, как вереница муравьев, уносили части доспехов, но железных скорлупок и полускорлупок осталось на лавке и под лавкой еще около сотни, почти все погнутые жестокими ударами, искореженные, некоторые даже расколотые. Томас стащил через голову все еще мокрую рубашку, и стали видны красные царапины от когтей широкой лапы. Рубашку тут же унесли, то ли святить, то ли стирать заново.

Прелат, не отрывая испытующего взора от изможденного рыцаря, покачал головой.

– Вы герои. Никто не мог пройти болото.

– А вы? – спросил Олег.

Томас поморщился, калика мог бы добавить «ваше преосвященство» или хотя бы «святой отец», но прелат сделал вид, что не замечает невежества, ответил просто:

– Папа римский поручил мне доставить в сей монастырь книгу, написанную самим Павлом. Она служила мне защитой в дороге через болото, хотя, признаюсь, нередко моя душа трепетала и возапливала, когда из бездн поднимались обло озорно, а из тьмы влекло безобразные твари, щелкающие облыми зубами…

– И как? – спросил Олег с любопытством.

– Свет, – пояснил прелат и перекрестился. – Свет Святой книги хранил меня в тяжком пути. Сейчас монахи денно и нощно читают сию книгу, укрепляясь духом и верой, а также повергая тех тварей, что пытаются пробраться через двери со святыми печатями.

Томас тоже перекрестился.

– Нам можно будет узреть эту книгу? – спросил он с жадной надеждой. – Я всю жизнь буду рассказывать детям и внукам, как удостоился приобщиться…

Настоятель ревниво нахмурился, покачал головой, однако прелат сказал неожиданно мягко:

– Да, сын мой. Взгляни, пока она здесь… и пока ты здесь. Другой возможности в твоей жизни скорее всего не будет.

Томас поклонился и поцеловал руку прелата, тонкую и высохшую настолько, что походила на куриную лапу. Прелат, как он заметил, все время настолько настороженно присматривается к Олегу, что порой медлит с ответом или вообще сбивается с мысли. В его глазах Томас видел то страх, то тщательно укрываемый ужас, то жадное любопытство. Когда говорил настоятель, прелат даже не поворачивал к нему голову, но каждое слово Олега ловил на лету, и Томас чувствовал, как прелат еще переворачивает слова калики так и эдак, ищет второй смысл, а на Олега поглядывает искоса, запоминая каждое движение, поворот головы, жесты.

Однажды настоятель, обращаясь к Олегу, сослался на прелата и сделал в его сторону жест, как бы приглашая принять участие в разговоре, но прелат лишь поклонился и сказал вежливо:

– Нет-нет, я об этом даже не слышал! Я вообще плохо знаю мирскую жизнь, я всю жизнь занимался книгами в тайной библиотеке Ватикана.

Томасу почудился намек, прелат как бы сделал ударение на последних словах, при этом сразу же посмотрел на Олега. Тот смотрел равнодушно, но, к удивлению Томаса, буркнул:

– И что же, там много книг?

– Много, – ответил прелат, – но дело не в количестве.

– Да? – спросил Олег. – И что гласят первоисточники?

Прелат мягко улыбнулся.

– Сие великая тайна церкви.

Олег кивнул.

– Да-да, не все можно выставлять на обозрение. Иначе прихожане увидят, из чего творятся их… святыни.

Томас застыл, ожидал вспышку гнева со стороны иерархов церкви, настоятель в самом деле побагровел и приподнялся, но прелат усадил его успокаивающим жестом, а сам лишь улыбнулся.

– Вы правы, брат… если позволено мне так называть вас, за неимением другого обращения. Там много такого, что может вызвать волнения или излишние толки. К примеру, нам известны имена некоторых людей, которых Господь по известным только ему причинам оставил дожидаться Страшного суда здесь, на земле.

Олег искривил губы в скептической усмешке.

– Это Мельхиседек, Енох, Агасфер?..

Томасу почудилось, что прелат тоже едва не искривил губы в точно такой же улыбке. Но чего-то не решился, хотя в голосе усмешка прозвучала:

– То, что тебе известно имя человека, известного народу под именем Вечного Жида, кое о чем говорит, не так ли?.. Но церкви известны и другие имена. Таких людей больше, чем упомянуто в Святой книге.

– Вот как? – спросил Олег без интереса.

Томас видел, что между ними завязалось нечто вроде поединка, даже настоятель ощутил, только не понял, в чем суть, посматривает то на одного, то на другого.

Томас поднялся, сказал с поклоном:

– Отец настоятель, оставим наших ученых братьев беседовать о неведомом, а вы не расскажете мне о здешних противниках, о способах атаки и как вы их отражаете? Я прибыл с жаждой покончить с врагами церкви, но душа моя смятена, я не знаю, с чего начать.

Настоятель встал, дружески взял молодого рыцаря под руку.

– Пойдем, сын мой, я все покажу и расскажу.

Они вышли, прелат кивнул им вслед.

– Ваш спутник, как я заметил, очень ревностный сын церкви.

– Не столько церкви, – ответил Олег, – сколько христианства. Хотя вы правы, само учение Христа целиком и полностью дело рук церкви. Это то знамя, под которое сам Иисус ни за что не встал бы. Нет-нет, это я не в упрек, а скорее, в похвалу. Церковь сделала очень многое, чтобы отсеять шелуху, а из смутной идеи вырастить жемчужину.

Прелат проговорил осторожно:

– Я бы не стал говорить так категорично… И, кстати, вам не любопытно, какие, в частности, строки я прочел однажды в откровениях и предсказаниях пророков? У меня редкостная память, да к тому же иные строки поражают до глубины души…

– Ну-ну, – сказал Олег, – давайте, блесните эрудицией.

– Я не помню дословно, – ответил прелат, – но, читая политые кровью сердца записи о взятии и страшном разгроме варварами святого Рима, я обратил внимание на то, что один из вождей, что отличался отвагой и свирепостью, высок ростом, рыжеволос и с зелеными глазами… Ну, как у вас, странник.

Олег фыркнул.

– Это среди римлян таких не отыскать, но среди северных варваров каждый третий – рыжий, и каждый десятый – с зелеными глазами.

– Согласен, – сказал прелат кротко. – Я потому лишь обратил внимание, что точно такое же описание, буквально теми же словами, характеризовало некоего Фарамонда, который собрал бродячие племена, сколотил их в народ, названный им франками, то есть свободными, а затем повел через Германию и Галлию в наступление на римские земли… Еще известно, что в память о любимой жене Лютеции он основал небольшой город, который теперь переименован в Париж. Затем след этого человека затерялся, но я смутно помнил, что где-то видел еще похожие строки! Начал лихорадочно рыться в древних откровениях и в одном из рассказов святого апостола Павла о будущем устройстве храмов Иисуса отыскал строки, где он полемизировал с человеком удивительного сложения, с рыжими волосами и странными зелеными глазами, сверкающими, как изумруды! Ладно, спишем на то, что святой Павел никогда не покидал своих южных земель, где все черноволосые и кареглазые, но дословное описание этого рыжеволосого…

Он сделал многозначительную паузу, Олег фыркнул:

– Это говорит лишь о скудости языка писавших ваши церковные книги. Один и тот же набор эпитетов! Увы-увы. А последующие поколения отыщут россыпи мудрости, потому что косноязычные тексты можно толковать так и эдак.

Прелат тонко улыбнулся.

– Работы отцов церкви хранятся под семью замками и семью печатями. Доступ к ним имеет лишь сам папа. Именно потому, что в работах Павла и других отцов церкви много страсти и веры, но мало мудрости и мало убедительности. Народу же мы выдаем исправленные версии, а то и вовсе толкования. Но я забыл добавить, что христианская церковь, как никто другой, тщится способствовать образованию в мире, строит школы, библиотеки, собирает книги и рукописи старых культур, записывает песни и легенды малых народов…

Олег чуть насторожился, прелат заметил, тонкая победная улыбка наконец-то проступила на бескровных губах.

– Вы правы, странник, – произнес он значительно, – там тоже дважды или трижды упоминалось о рыжеволосом великане с зелеными глазами, что наделен огромной силой мага. Правда, во всех источниках он носил одежду из шкуры огромного волка. Я спросил вашего спутника, всегда ли вы в этой одежде. И знаете, что он мне сказал?.. Так вот, по старым легендам, этот рыжеволосый гигант с зелеными глазами редко вмешивается в жизнь людей, но, если такое случалось, он менял жизнь целых стран…

Олег скептически выпятил губу.

– Преувеличение.

– Полагаете?

– Уверен, – сказал Олег. – Народ слишком инертен, чтобы одному человеку подвигнуть его переменить хотя бы ареал обитания.

– Вы правы, – согласился прелат незамедлительно, – но бывают состояния, когда достаточно малейшего толчка, чтобы заставить сдвинуться в ту или иную сторону. И этот человек появлялся в такие моменты и всякий раз сдвигал народы… как в случае, когда он стал известен под именем Фарамонда, давшего первую династию франкских королей Каролингов…

– Фарамунда, – поправил Олег.

– Что?

– Франки – германское племя, – объяснил Олег, – и потому имя звучало как Фарамунд. Это уже потом, на территории Галлии, оно превратилось в Фарамонд. Когда Галлия по имени захвативших ее франков стала называться Франкией, а то и вовсе Францией…

Прелат заметил многозначительно:

– Вы хорошо знаете древние времена.

– Не только вы заглядывали в старые книги, – отпарировал Олег.

Некоторое время они смотрели друг на друга, прелат – с тревожным ожиданием, Олег – с насмешкой, наконец прелат сказал осторожно:

– Однако только церковь проявляет любознательность к другим культурам и бережно собирает все книги, рукописи, записи. Но ваш друг рыцарь обмолвился, что вы не принимаете учения Христа? Где же вы сумели прочесть такое, если не в монастырях?

Олег зевнул.

– Вы меня удивляете, – сказал он бесцеремонно. – Во-первых, монастыри открывают двери всем страждущим и алчущим знаний. Христианам или нехристям, в этом братья монахи молодцы, что и говорить. Во-вторых, далеко не все древние книги собраны в монастырях и королевских библиотеках.

Прелат насторожился, в глазах мелькнули огоньки. Спросил быстро:

– Вы знаете такие места?

– Гм, – ответил Олег, – мы ведь не об этом говорим, верно? А то что-то слишком отдалились от темы. Скажите лучше, как обстоят дела на фронте борьбы с местной нечистью? Что насчет Адова Урочища?

Прелат сразу поскучнел, блеск в глазах погас. Даже голос стал сухим и серым, как пересохшая и покрытая дорожной пылью трава:

– Святость монастыря держит нечисть на расстоянии, зато дальше она продолжает натиск. А монастырь остается крохотным островком среди все растущего моря нечистот.

– Понятно, – протянул Олег, задумался, проронил негромко: – Но уже то, что не сдаетесь, тоже хорошо… не так ли?

Прелат спросил настороженно:

– Вы о чем?

– О видениях, – ответил Олег и зевнул. – Вы их зовете искушениями. Много случаев дезертирства?

Прелат окаменел, глаза забегали, наконец проронил с трудом:

– Вам что-то известно?

Олег зевнул еще шире, протяжнее, с волчьим подвыванием.

– Дык это очевидно. Самоочевидно, как говорят умники.

– Трое, – ответил прелат с неохотой. – Но у вас, простите, в чем интерес? Мне трудно вам отвечать, я даже не знаю, на чьей вы стороне! Ведь вы… язычник!

Олег улыбнулся, прелат вздрогнул.

– Я на стороне своего приятеля Томаса Мальтона, – ответил он скучающим голосом. – Он лишен и трона, и даже владений. Если здесь эту нечисть разогнать… то эти земли войдут в его феод. Этот монастырь окажется на его земле, так что будьте с ним поласковее. Конечно, отобрать у вас весь монастырь не сможет, но все же вокруг его леса, пашни… Здесь леса были?

– Были, – ответил прелат горько. – Конечно, я их не видел, но по рассказам… и чистые, как слеза, озера, и заливные луга, и ручьи с хрустальной водой, и плодородная земля, где пшеница росла в мой рост, где свиньи бродили толстые, как коровы. А у коров отяжелевшее вымя касалось земли…

Олег поднялся, сделал несколько резких движений руками, разгоняя сонливость. Прелат следил за ним обеспокоенным взглядом. Рыжеволосый человек что-то бормотал под нос, шевелил пальцами, уж не пытался ли пользоваться нечестивым колдовством, но святость монастыря не позволит свершиться святотатству, затем лицо слегка прояснилось.

– У вас есть записи, откуда все началось?

Прелат кивнул.

– Я сам пытался туда сходить…

– И что?.. – спросил Олег нетерпеливо. Спохватился: – Кстати, отдаю должное вашему мужеству. Отправиться к месту, где обитают древние боги, по-вашему – демоны, – это знаете ли, нужно иметь стойкое сердце.

– Достаточно иметь в нем веру, – кротко сказал прелат. – Вам указать на карте?

– Ну, если не сможете отвести…

Прелат зябко передернул плечами, лицо разом побледнело и осунулось.

– Простите, еще раз для меня будет уже слишком.

Глава 4

Настоятель степенно вел рыцаря мимо келий, где монахи молятся, переписывают старые книги, делают свечи и святую воду, показал даже склад с боевыми дубинами: монахам, как известно, церковь строго-настрого запрещает проливать кровь, потому они не могут брать в руки мечи или топоры, зато дубины…

Томас обратил внимание, что в разных местах сложены добротные латы и даже панцири из толстой кожи, нередко прошитой в два-три слоя. Монахам возбраняется надевать на себя железо, даже крест должен быть золотым, серебряным или медным, но убивают и монахов…

Настоятель перехватил понимающий взгляд рыцаря.

– Верно, – вздохнул он. – По тревоге каждый хватает те, что ближе, а не бегут, как бараны, сталкиваясь лбами, в дальний арсенал.

– Все верно, – одобрил Томас. – От того, как быстро успеешь в доспехах и с оружием к воротам, зависит и жизнь, и выполнение боевой задачи!

Голос его был трубным, глаза сверкнули боевым задором, даже плечи распрямились. Настоятель скорбно вздохнул, за спиной послышался быстрый стук шагов, к ним почти подбежал Олег, зеленые глаза сверкают загадочно, улыбка дергает уголки губ.

– Вот вы где!.. В винный погреб идете?

Настоятель сказал с укором:

– Первая примета язычника! Поесть всласть, поспать, плоть потешить…

– Плоть потешить, – сказал Олег, – это хорошо. Да только я не набрался греческих привычек, чтоб и в мужском монастыре… Это что у вас, грамоте учатся?

В большой вытянутой комнате, ярко освещенной множеством свечей, за длинным столом пятеро монахов усердно скрипят перьями по аккуратно и ровно разрезанным листам тонкого пергамента. Перед каждым своя чернильница, а еще вдоль столов быстро ходит молодой послушник с кленовой веткой в руках и, шелестя листьями, гоняет мух, что норовят попить чернил и обязательно в них искупаться.

– Еще неделю назад здесь работало семеро, – произнес настоятель с грустью. – А месяц тому – десять ученых монахов. Но пергамент заканчивается…

– Библию переписывают? – спросил Олег скептически.

– Аристотеля, – ответил настоятель кротко. – И Пифагора. Его преосвященство разрешил открыть школу для бедных в соседнем феоде. Нужны учебники, вот монахи и переписывают. По логике, риторике и устройству мира уже переписаны, но сейчас мы отрезаны… Ни нам не передать чистые листы, ни мы не можем послать учебники…

В соседней комнате делали свечи, Олег с удовольствием вдохнул запах свежего воска, а когда прошли еще мимо одной кельи, он обратил внимание, что она заперта, а возле нее стоит дюжий монах с громадной дубиной.

– Что, – спросил Олег со злорадством, – своя тюрьма?

Настоятель вздохнул.

– В тебе, сын мой, слишком говорит язычник, – произнес он с упреком. – Там наши братья читают Святую книгу. Как я уже говорил, ее привез из Ватикана от самого Папы прелат Симон! Эта книга обладает чудодейственной силой. Пока ее читают, весь монастырь под защитой. Потому чтение не прерывается ни на минуту, один брат сменяет другого, так длится вот уже седьмой год…

Олег кивнул.

– Тогда они должны выучить наизусть. А не пробовали с этой книгой выходить наружу?

Настоятель посмотрел на него внимательно.

– Ты не глуп, – заметил он после паузы, – хоть и язычник. На первой же неделе прелат попробовал, непрерывно читая книгу, подойти к самому краю болота.

– И что?

– Отступило.

– Правда? – спросил Олег. – Так почему же…

– Отступило, – повторил настоятель, – но ненамного. Правда, все болотные твари, что кишели у самого берега, бросились прочь с такой поспешностью, словно святые слова жгли их каленым железом! И когда сверху попытались напасть огромные твари, похожие на драконов, только мохнатые, они умчались прочь, как только их слуха достигли слова святой молитвы.

Олег оглянулся на охраняемую дверь. Монах проводил его недобрым взглядом, руки покрепче сжали дубину, словно на Олеге крупно написано, что он язычник или хуже того – посланник самого Сатаны.

– Стыдно сказать, – проговорил настоятель, – но вне стен монастыря мы бессильны. Молчим, правда, не потому, что стыдимся. Это есть, конечно, стыдимся, но еще больше опасаемся, что панические слухи расползутся по всему Эссексу, а то и по Британии.

Олег спросил хмуро:

– И сколько вы здесь?

– Монастырь наш основан святым Йоргеном, – благочестиво ответил отец Крыжень, – но он ушел дальше в странствия, а я был одним из его учеников, которого он оставил. Братья избрали меня настоятелем.

Томас прикинул что-то, Олег видел, как округлились глаза рыцаря.

– Сколько-сколько? – спросил рыцарь. – Сам святой Йорген вас оставил вместо себя?

– Да, – ответил отец Крыжень очень скромно. – И благословил.

– Но это сто двадцать лет тому! – воскликнул Томас.

Настоятель вздохнул.

– И благодаря этому наш монастырь сдерживает натиск тварей из Адовой Бездны.

Томас спросил кровожадно:

– А как насчет того, чтобы со всем христианским милосердием нанести ответный удар?

Настоятель замялся с ответом, Олег ответил за него:

– Тебе ж сказано, здесь только стены чего-то стоят.

Щека настоятеля нервно дернулась. Пороха в благочестивом старце хватало, но сдержался, ответил со скромным достоинством:

– Среди нас есть люди, которые оставили высокие должности и удалились в кельи. Кому нужны мирские блага, тот в монастырь не уходит. Должен признаться, доблестный рыцарь, что мы просто не в состоянии нанести этот удар. Хотя я еженощно молюсь, чтобы Господь дал нам силы закрыть на теле земли эту кровоточащую рану.

Олег хотел брякнуть, что, помимо молитв, надо бы что-то еще, но смолчал, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, тем более – язычники. Монахам виднее, чем сражаться. Их оружие – святость.

Окошки в стене крохотные, да и те густо забранные толстыми железными прутьями, с другой стороны коридора монашеские кельи и подсобные помещения, так прошли по кругу вдоль всего монастыря, а когда снова увидели угрюмого монаха с дубиной у двери, настоятель приосанился, сказал с великим почтением:

– А здесь, как я уже говорил, наши братья, сменяясь каждые два часа, читают непрерывно книгу, привезенную Его преосвященством прелатом…

– Так часто сменяются, – пробормотал Олег. – Это чтоб не заснуть?

Томас пихнул его в бок, настоятель перекрестился, отгоняя соблазн ответить так, как язычник заслуживает, сказал елейным голосом:

– Дабы почаще давать братьям приобщаться к великому счастью читать священные строки…

Монах по его жесту чуть отступил, Олег подмигнул ему дружески, отчего монах побагровел и засопел угрожающе. Очень немонашеские пальцы крепче сжались на дубине.

Настоятель толкнул дверь, воздух в келье тяжелый, спертый, от массивных каменных глыб тянет пронизывающей сыростью. В келье голые стены, крест на стене и две свечи по бокам. В центре массивная деревянная подставка, в уголочке прилеплена тонкая свеча, толстая книга раскрыта на середине, монах читает дрожащим от благоговения голосом стоя, время от времени отвешивая поклоны.

Томас смиренно остановился у двери, настоятель прошел в келью и подал брату во Христе знак, чтобы тот не обращал на них внимания. Олег же подошел к монаху и бесцеремонно заглянул через его плечо. Взгляд его побежал по строкам, как мышь по горячей сковороде. Монах недовольно оглянулся, Томас посмотрел на друга и укоризненно покачал головой. Олег сдвинул плечами, в зеленых глазах играла насмешка.

– Тебе не понять святых слов, – сказал Томас строго. – Потому молчи смиренно.

– Им самим не понять, – ответил Олег, глаза из темно-изумрудных стали ясными, как свежая травка после дождя. – Повторяют, как обученные вороны.

– Это Святая книга, – напомнил Томас еще строже. Монах покосился на кощунствующего с возмущением. Томас сказал нервно: – Пойдем отсюда, невежда. Пусть тебе бросят соломки где-нибудь в хлеву…

– Согласен на конюшню, – прервал Олег. – Люблю коней. Они хоть такие глупости не читают. Кишки переворачиваются, когда вижу ошибку на ошибке.

Томас ухватил его за плечо и силой потащил к выходу. Настоятель шел следом, а когда Томас распахнул дверь могучим пинком, сказал им в спины негодующе:

– Это самый древний текст, что сохранился!..

Олег на пороге оглянулся.

– Все равно там кучи ошибок, – сказал он хладнокровно. – Да еще такие смешные… Еще намучаетесь с этим celibacy, наплачетесь…

Томас пихнул его в спину:

– Да иди же!

Настоятель крикнул вдогонку:

– А как верно?

– Celebrate, – донесся голос уже из коридора.

Испуганный вскрик из глубины кельи заставил настоятеля обернуться. Монах отскочил от подставки с книгой и смотрел выпученными глазами.

Воздух в келье разом очистился, посвежел и наполнился странным благоуханием. Сердце подпрыгнуло, Томасу захотелось упасть на колени и возвести очи к небу, задыхаясь от внезапного блаженства. Все четверо ощутили себя так, словно потолок исчез, небо распахнулось, а светлые ангелы пропели торжественную песнь.

Дверь захлопнулась, отрезая Томаса и калику от этого дивно изменившегося мира, где остались настоятель и монах. Томас оглянулся, но калика с прежним сумрачным видом уходит к лестнице, на ходу шаркая подошвой. Томас догнал быстрыми шагами.

– Что это было?

Калика буркнул с неприязнью:

– Да какая-то дрянь прилипла… Хорошо, если воск, а если дерьмо какое…

Томас вскричал:

– Откуда в монастыре дерьмо? Ты скажи, что там стряслось? У меня душа воспела и вознеслась…

– Смотри, крылья не сожги, – предупредил калика. Он пошаркал подошвой, осмотрел, сказал довольно: – А-а, так это кусок сургуча! А я смотрю, красное, что только не подумал.

– А еще Вещий, – сказал Томас обвиняюще. – Ты это что, прочел книгу… правильно?

– Молодец, – похвалил Олег. – Вот видишь, ничего разъяснять не пришлось. Не такой уж и дурак, хоть и при оружии.

Поверхом ниже монастырская столовая, пусто. Олег отыскал келью, которую отец Крыжень выделил им для ночлега, толкнул незапертую дверь, огляделся, но смолчал, Томас вошел следом.

Олег с тяжелым вздохом сел на широкую лавку, что служит и ложем. Томас с раздражением наблюдал, как тот деловито сбрасывает сапоги, ставит рядышком, чтобы пятки вместе, носки врозь, аккуратность выказывает, затем калика завалился навзничь, руки за голову, могучие мышцы вырисовываются выпукло и красиво.

– С утра ехать надо, – сообщил он сумрачно. – Неча тянуть.

– Куда ехать?

– Поговорить с теми, – ответил Олег, – кто все это затеял. Язву, как здесь ее зовут.

Томас покосился на меч в углу и разложенные по лавке доспехи.

– Поговорить?

– Я все делаю миром, – ответил Олег, подчеркнул: – Всегда!.. Конечно, когда удается.

– Хорошее уточнение, – буркнул Томас. – Своевременное. А то бы я кое-что напомнил. Ты уже выяснил, где искать?

– Примерно.

– Насколько?

– Где-то за монастырем, – ответил Олег уклончиво. – Чутье на что?

Он хмуро смотрел на Томаса, зеленые глаза загадочно блистали. Монастырь на зеленом островке казался ему льдиной в океане гнилой слизи. И ощущение упорно твердило, что льдина тает, упорно подтачивается волнами. И хотя настоятель уверяет, что зеленый круг неизменен вот уже сколько лет, опыт участника многих баталий подсказывает, что любую пассивную оборону в конце концов взламывают.

Томас после беседы со святыми отцами пребывал в таком просветленном состоянии, что вот-вот на спине начнут пробиваться культяпки белых крыльев.

Он переложил доспехи на пол и широкий подоконник, но в возбуждении не мог усидеть на освободившейся лавке, заходил взад-вперед по тесной келье, кулаками стучал то в ладони, то по бокам.

– И что, – сказал он обвиняюще, – хочешь сказать, что ты читал когда-то эту Святую книгу? Вот уж не поверю!

– Твое дело, – буркнул Олег. – Вообще-то я чего только не читал… Есть люди, что читают только умное, а я мел все подряд. Даже эти вот, ха-ха, святые книги! Видел бы ты тех ребят, что сочиняли эти святые тексты! Нет, у тебя душа поэта, больно ранимая и политесная. Тебе правду знать нельзя. Как думаешь, нам поесть дадут или надо?..

Томас вскрикнул:

– Только не колдовством! Только не колдовством в таком святом месте!

– Да ты че? – удивился Олег. – Я хотел только сам пойти поискать на кухне.

Томас сказал раздраженно:

– Сэр калика, я что-то вас не разумею. Мы ехали с великой и благородной целью: отыскать логово местного дьявола и разнести его вдрызг! Я все время ломаю над этим благородную рыцарскую голову, а вы, сэр калика…

Олег слушал с кривой усмешкой. Когда Томас сердился по-настоящему, он всегда набундючивался, становился невыносимо напыщенным и обращался к нему подчеркнуто вежливо, ибо небрежными бываем только с друзьями, а с чужаками и противниками мы намного корректнее.

– Ты прав, – ответил он неожиданно, – ты прав, благородный сэр Томас. Я веду себя, как распоследняя свинья. Оттого, что знаю больше, вовсе не значит, что я должен вот так… Извини! Давай в самом деле в задницу… в смысле отринем мирское и поговорим о том, как достичь логова и сокрушить, кто там сидит.

Томас, несколько смущенный, что язычник так быстро и искренне признал неправоту, это в первую очередь выказывает благородство натуры, проворчал:

– Да, конечно… давай. Хотя, конечно, насчет хорошего ужина идея неплохая. Все-таки в этом проклятом болоте я потерял фунтов десять хороших мускулов, а это нехорошо. Они еще пригодятся, думаю.

– И у меня есть такое чуйство, – согласился Олег. – С чего бы?

Они улыбнулись друг другу, как два волка перед набегом на стадо, где, кроме жирных овец, есть злые собаки и пастух с дубиной.

Глава 5

Раздался стук в дверь, Томас крикнул:

– Открыто!

Дверь отворилась, Томас в удивлении выпучил глаза на папского прелата, вскочил, едва не отбивая бока хвостом от великой почтительности и усердия, сказал торопливо:

– Входите, ваше преосвященство!.. Если, конечно, вы не ошиблись дверью.

Прелат ответил с кротостью, что пуще всякой гордыни:

– Нет, не ошибся, сын мой. Спасибо.

Он переступил порог, дверь за ним закрылась. Томас придвинул прелату единственное кресло.

– Прошу вас, ваше преосвященство!

Олег наблюдал со сдержанной насмешкой, рыцарь к лицу высокого духовного звания проявляет больше почтительности, чем к королям, сам же никак не высказал своего отношения, а прелат, понятно, на него посматривал чаще и с опаской.

– Мы здесь, – сказал Томас первым, – ваше преосвященство, прикидываем, где у Адовой Щели может быть уязвимое место. Но трудно что-то говорить, когда прем наугад…

Прелат степенно опустился на сиденье, положил руки на подлокотники, особенно широкие в сравнении с его тонкими иссохшими костями.

– Я подходил близко, – обронил он, – но зайти не сумел… Слишком могуче Зло, слишком сильна его власть над нашей плотью. Я убоялся, что не смогу… что не устою… Увы, я всего лишь человек…

Томас молчал, не зная, что сказать, прелат смотрел на них настолько глубоко запавшими глазами, что иногда глазницы выглядели пустыми.

Олег после долгой паузы обронил:

– Ну, как понимаю, вы не простой человек. Простые сидят дома и пьют пиво. Или пьют пиво в компании таких же простаков. А вы – человек церкви.

Прелат покосился на Томаса, тот сама почтительность перед святостью человека Ватикана, вздохнул и сказал Олегу кротко:

– Служителями церкви не рождаются. Все приходят разными путями.

Томас спросил почтительно:

– Но у вас-то путь был прямой и короткий?

Прелат помялся, снова вздохнул.

– Не совсем, сын мой. Я бы сказал точнее, совсем не так. Однако Господь наш сказал, что одна раскаявшаяся блудница ему дороже, чем сто девственниц… на сии великие слова уповаю, в них мое спасение! Я, сын мой, в молодости вел несколько недостойную и не совсем честивую жизнь…

Он замялся, подыскивая слова, Олег буркнул с иронией:

– Ага… недостойную и не совсем честивую жизнь… гм… я бы сказал, очень мягко сказано.

Томас вертел головой, начиная сам договаривать недоговоренное, но от этого становилось так страшно, что готов был сунуть голову под одеяло и крепко-крепко зажмуриться. Прелат бросил на него быстрый взгляд, вскинул брови и посмотрел вопросительно на Олега. Тот кивнул успокаивающе, дескать, этот свой, хороший и простой рыцарь, дуб дубом, как все военные, все равно ничего не поймет. А что поймет, все равно завтра забудет.

– Да, – ответил прелат с глубоким вздохом, – ты сказал верно… странник. Я щажу себя даже теперь. Конечно же, я вел очень распутную и недостойную жизнь.

Томас слушал с удивлением, на лицо прелата набежала тень, лицо исказилось мукой, Томас смотрел с непониманием, как худые щеки залила густая краска стыда, затем кровь так же резко отхлынула, побледневший посланник Ватикана смотрел в пространство со страхом и мольбой.

– Да ладно, – сказал Олег, – все так жили. Чего себя винить?

– Не все, – возразил прелат. – Но даже если сейчас большинство живет еще так, то почему мы должны жить, как все? Ведь уже тогда были… как сейчас помню… и никогда не забуду: по раскаленной от зноя улице он несет на спине огромный крест, легионеры идут по бокам равнодушные, толпа кричит, свистит, смеется, а он идет, спотыкается, его шатает… Я вышел из дому, веселый и хмельной, посмотреть на шум, и тут Он прислонился плечом к углу моего дома отдохнуть минутку… Легионеры остановились, дают перевести дух, а я закричал: «Иди, иди!.. Нечего здесь тут!», и Он пошел…

Прелат скрипнул зубами и опустил голову. Из глаз покатились ручьем слезы. Томас застыл, не веря своим ушам, он старался вспомнить имя этого человека, но в голове поднялся ураган, сметающий целые города мыслей.

– И Он пошел, – повторил прелат тихо, – но сперва сказал мне со всей кротостью: «И ты пойдешь, не зная покоя отныне. И дождешься меня здесь, чтобы снова посмотреть мне в глаза». И я в тот же вечер, протрезвев, понял все, что натворил, оставил дом и ушел куда глаза глядят…

– Ну, – сказал Олег с сочувствием, – по пьяни чего не брякнешь. Хотя, конечно, ты был несколько…

– Тот день у меня всегда перед глазами, – прошептал прелат. – Я всегда помню, как я кричал на Него, помню, с каким мягким укором Он посмотрел на меня. С тех пор я делаю все, чтобы искупить вину… и чтобы все-таки взглянуть в Его глаза. И вымолить прощение.

Олег отмахнулся.

– Дык он же всепрощающий! Конечно, простит. Давно простил.

Томас прошептал пересохшими губами:

– Да, Христос всех прощает…

– К тому же, – добавил Олег, – со зла чего не скажешь? Вообще можешь пожелать, чтобы весь мир провалился… А назавтра уже и не вспомнишь, что кто-то на ногу наступил. Думаешь, он тебя вспомнит? Да таких гавкальщиков тысячи на каждом шагу.

Прелат ответил тихо:

– Но не простил себя я. И потому до последнего дыхания буду трудиться в Его имя. Но главное, что я вскоре сумел отыскать тех, чьи имена никогда не назову даже в Ватикане… настолько они святы, эти люди рассказали про учение Христа… С той поры я в меру моих слабых сил… Но ты, Разрушитель Старого Мира, почему ты не среди отцов церкви?

Олег изумился так, что рыжие брови поднялись на середину лба.

– Я? Ты шутишь?

Он покосился на Томаса, рыцарь застыл с отвисшей нижней челюстью, и вообще вид таков, словно его не то молнией в темечко, не то бревном в затылок. Олег, закоренелый язычник, да чтоб не просто христианин, а среди отцов церкви, святых людей?

– А что? – спросил прелат горячо. – Если даже я, недостойный, и то занял высокое место и тружусь на благо нового мира, то ты, который знает намного больше, умеет неизмеримо больше… почему ты не с нами?

– Потому, – буркнул Олег.

– Ты считаешь нас врагами?

Олег сказал с тоскливым отвращением:

– Ну вот, начинается эта извечная песня недозрелых религий: кто не с нами – тот против нас!.. дураки. Я не с вами, я не с ними, я ни с кем. Сам с собой потому что. У меня своя голова, и дорогу выбираю сам. Никакой деревенский поп, да хоть Папа Римский, мне не указ. И вообще… слышал я всю эту хрень из первых, как говорится, уст.

Прелат вскрикнул в ужасе:

– Не святотатствуй!

– Ну вот, – сказал Олег с мрачным удовлетворением, – даже ты, заставший те времена, видевший все, даже как пьяный Иисус блевал под смоковницей…

– Я этого не видел, – запротестовал прелат.

– Тогда видел, как блевал Павел, – возразил Олег. – Павел напивался часто. И блевал всегда, у него печень слабая, а пил, чтобы не обижать соратников. А блюющий Павел – еще хуже, чем Христос. Иисус что, поэт, ему можно, сказал всего несколько фраз, да и те при записи переврали, зато Павел создал само христианство, саму церковь, заложил все дожившие доныне догматы… Ты видел, как все делалось, как делалось на самом деле, а теперь ахаешь про святотатство?

Прелат, вначале смущенный, все же расправил плечи и бестрепетно встретил насмешливый взгляд зеленых глаз.

– Ты мудр, – сказал он наконец со странным сожалением в голосе, – но и ты не все понял… Мне жаль тебя, Разрушитель.

– И чего же я не понял? – поинтересовался Олег с издевкой.

– Блевала плотская часть Павла, – сообщил прелат с мудрой печалью в интонации. – А душа трудилась над созданием незримого Божьего Храма на земле, который назвали церковью. Это вы, язычники, целиком из плоти, потому что у вас нет души, вы – сама плоть, а мы, христиане, терзаемы тем, что наши чистые души, полученные от Бога, заключены в грязные похотливые тела животных. Но мы боремся с зовом плоти, а вы… вы даже не понимаете, что вы еще не люди!

Он разгорячился, морщинистое лицо помолодело от прилива крови, глаза засверкали праведным гневом.

Томас поглядывал на язычника с ужасом и все порывался как-то сказать прелату, что вообще-то он не совсем такой уж и пропащий, иногда временами в хорошую погоду он ведет себя почти как христианин, так что вообще-то…

– Зов плоти, – ответил Олег с зевком, – самый мощный зов. И ничто его заглушить не может… надолго. Вот наш рыцарь только что хотел безумно жрать… и сейчас захотел снова, как только я напомнил. Так что люди делятся на тех, кто это признает, и на тех…

Прелат прервал горячо:

– Все люди делятся на две категории: одни хотят, чтобы жить стало лучше, а другие – чтобы жить стало лучше им. Первые – это христиане. Я имею в виду настоящих христиан. Вторые – это…

Он запнулся, долго не мог подобрать определение. Олег спросил саркастически:

– Слов не хватает?

– Напротив, – признался прелат, – слишком много. И все очень… красочные. Словом, мягко говоря, имя им – легион. Они сами придумывают для себя высокие слова, за которыми прячут пустоту. Вы оба не из их числа, так почему ты все еще не в числе христиан?

Олег ответил саркастически:

– Наверное, потому, что, в отличие от вас, прелат, я видел, из какой дури и какого дерьма это христианство зарождалось. И сколько там было грязи, предательства, жестокости. Впрочем, ты тоже на это смотрел, но… не видел. А я вот ничего не упускал. И память у меня хорошая, потому что я злой.

Томас, не в силах стоять и слушать, как дерзновенный язычник смеет возражать святейшему посланнику самого Папы Римского, вскочил и пошел вдоль стен, щупая каменные глыбы, способные выдержать как бомбардировку из самых больших катапульт, так и удары могучих стенобитных машин.

Прелат мерно кивал, но, когда Олег умолк, спросил спокойно:

– Ну и что? Все люди из глины и грязи. Но одни так и остались ею, а другие… стали христианами. Мы храним и раздуваем огонь, зажженный Господом в наших душах. И когда-нибудь выжжем в себе грязь и станем целиком из огня и света.

Олег скептически хмыкнул, но прелат смотрел серьезно и очень торжественно.

– А тебе не приходит в голову, – спросил прелат, – что это противоестественное воздержание для человека, над которым ты потешаешься, что-то дает человеку?

Олег буркнул:

– Это дает ему время заняться чем-то дельным.

Прелат покачал головой.

– И это тоже, но этого мало.

– А что еще?

Прелат вздохнул.

– Он становится другим человеком. Первых христиан вообще называли сверхчеловеками, ты это знаешь. И дело не в названии. Человек, умеющий сознательно подавлять свои животные порывы, уже выше тех, кто поддается им по первому зову. А человек, поставивший перед собой недостижимо высокую цель… о, это и есть уже новый человек!

Олег фыркнул, всем своим видом выразил несогласие, хотя мелькнула опасливо мысль, не переиграл ли, все-таки возражать против очевидного глупо, а он вроде бы не старается выглядеть так уж глупо.

На впалых бледных щеках прелата выступил лихорадочный румянец, глаза горели неестественным блеском. Да он счастлив, мелькнуло в голове Олега, может полемизировать, спорить, доказывать, оттачивать доводы. Дорвался: здесь, в монастыре, по сути, и поговорить не с кем, все слушают, раскрыв рты.

Он с вялым интересом наблюдал, как прелат, воспламеняясь все больше, придвинулся к нему вместе с креслом.

– Скажи, Разрушитель, разве не церковь создала подлинную философию истории? Ведь во все времена и у всех народов был сперва золотой век, когда все люди – красивые и замечательные, не было ни войн, ни болезней, затем пришел век серебряный, чуточку похуже, с разными конфликтами. Затем – медный, когда начались войны, а людей стали убивать во множестве, а теперь вот век железный, самый кровавый и гадкий, когда все люди превращаются в зверей, убивают, воруют, грабят…

Олег хмыкнул.

– Ну и?..

– У всех народов, – напомнил прелат, – подразумевалась деградация человечества. У всех! Даже Геродот, которого называют отцом истории, даже тот считал, что история всего лишь бегает по кругу, как конь на веревке во дворе. И только наша церковь утверждает, что, несмотря на всю скотскость человека, мы можем и должны прийти… нет, построить!.. именно построить золотой век, которого никогда не было. И вот мы, христиане, построим! Ты не мог не читать «О граде Божьем» Блаженного Августина… не так ли?

Олег раздраженно передернул плечами.

– Сам знаешь, что пораньше тебя читал. И что?

– Он писал, – продолжил прелат, ничуть не обидевшись, – что существуют два града-царства: земное, это та грязь, в котором мы сейчас, и царство Божье… которое есть только в наших сердцах и чаяниях лучших людей. Это царство нужно торопить, приближать, переносить из него в реальность то, что можем перенести.

Олег хмыкнул.

– Вот и бродят по дорогам головотяпы, утверждающие, что уже при жизни нынешнего поколения христианство покончит с царством несправедливости и установит тысячелетнее царство добра и щастя.

Прелат взглянул на него остро.

– А что, ты в это не веришь?

Олег сдвинул плечами. Усмехнулся, смолчал. Прелат смотрел на язычника с великим сожалением.

– Бред, – сказал Олег наконец. Он поднялся, похлопал себя по животу. – Что-то моя животная сущность ну никак не желает смириться. И чем дальше, тем больше требует удовлетворения своих скотских желаний. Проще говоря, жрать требует!

Прелат поднялся, от сухой жилистой фигуры пахнуло праведным гневом. Он гордо вскинул подбородок, чем-то неуловимо напомнил Томасу рыцаря, бросающего вызов более сильным рыцарям.

– Ты прав, – сказал он суховато, – вера без дел мертва. Я думал, что у меня больше нет сил… но поговорил с тобой, отрицающим Его, и понял, что я должен трудиться во Имя Господа больше…

Он повернулся и направился к двери. Томас ощутил нечто недоброе, так уходят на смерть, спросил встревоженно:

– Ваше преосвященство, что вы задумали?

– Я решился, – ответил прелат настолько холодно и торжественно, словно уже распрощался с земной жизнью и судил себя по другим меркам. – Я войду в Адову Расщелину!.. И потягаюсь с силами ада.

Томас вскочил, но твердая ладонь калики легла на его локоть. Когда прелат вышел, Томас сказал быстро:

– Он погибнет!

– Вряд ли, – буркнул Олег.

– Но что он сможет один?

– Ничего, – согласился Олег. – Слушай, мы с тобой идем дообедывать или нет? Либо память моя ни к черту, либо ты отказался слишком уж… тихо.

Томас хотел возразить, но ощутил, что его желудок затопал ногами, привлекая внимание. Там гуляет гулкое эхо, Томас сказал вроде бы с неохотой:

– Ладно, нехристь, пойдем. Уговорил.

Глава 6

В полдень настоятель спохватился, что не видно прелата, Томас правдиво сказал, куда отправился папский доверенный, отец Крыжень пришел в ужас.

Небо из синего перешло в бледно-прозрачное, воздух застыл, теплый и насыщенный запахами трав, белые облачка стали сперва оранжевыми, затем покраснели, предвещая скорый закат.

Настоятель тревожился все больше, монахи начали стягиваться в главный зал для вечерней молитвы. Томас первый ощутил неладное, вскинул голову. Через зарешеченные окна виднеется небо, в синем небе появилось множество красных точек, что росли, приближались с огромной скоростью.

Он вскрикнул, настоятель обернулся, лицо исказилось, но в глазах было изумление.

– Но ведь птицы ада еще никогда раньше…

– Что-то придумали! – крикнул Томас. – Защищайтесь!

Монахи растерянно смотрели в окна. Огромные красные птицы налетели с диким криком, от которого заломило в ушах. Крылатые чудища падали с неба, подобно камням, в агонии вцеплялись когтями в решетки на окнах. Слышался жуткий птичий крик, клекот, хлопанье крыльев. Жесткие перья влетали в кельи, монахи растерянно отпрыгивали, хватались за дубины.

Снаружи донесся крик:

– Адские твари!.. Адские твари вышли из бездны!

Томас вскочил, глаза расширены:

– А говорили, что монастырь неприступен!

Он бросился наверх и заметался по келье, собирая доспехи, хватаясь за меч, Олег быстро подошел к окну.

По зеленому полю, подминая траву и кустарники, двигаются в сторону монастыря огромные бронированные звери, похожие на хищных черепах. Трава под ними сразу покрывается инеем, а сами черепахи смахивают на непомерно толстых волков с короткими ногами. Сизые дымки вспыхивают на толстых панцирях, Олег видел, как несколько монахов подбежали и с дикими криками выплеснули на чудовищ нечто прозрачное из чаш.

Одну из черепах сразу охватило пламя, дальше двигался клубок огня, все замедляя движение, еще у трех черепах вспыхнули панцири, огонь быстро перетек вниз, у двух загорелись лапы.

– Святой водой, – заметил он. – Действует неплохо. Но там тоже учли, прислали самых толстокожих…

За спиной прозвенело железо, простучали подошвы сапог, хлопнула дверь. Олег оглянулся, Томаса в келье уже не было.

За ледяными черепахами, распространяющими жуткий холод, мерно шагают люди, так сперва показалось Томасу, огромные люди, закованные в костяную броню, но, когда те приблизились, он в страхе и ярости увидел оскаленные звериные морды с замерзшими сосульками на шерсти.

Зеленая трава на глазах сжучивалась, чернела, припадала к земле, листья превращались в черную слизь. Земля стала рыхлой, под ногами зачавкало, но тут же ее схватывало льдом, и дальше слышен был жуткий стук когтей по замерзшей земле. Свет померк, Томас слышал, как торжествующе взревели двуногие звери.

Зеленая цветущая земля вокруг монастыря на глазах превращалась в зловонную топь и тут же замерзала черным бугристым месивом.

Томас пропустил мимо себя хромающую черепаху, от нее пахнуло лютой зимой, святая вода сожгла ей верхнюю часть головы, черепаха ковыляет по кругу, а Томас прыгнул навстречу двуногим зверям и быстро-быстро заработал мечом.

Тот, кто послал чудовищ, постарался обезопасить их от святой воды, потому все перегружены костяной броней, двигаются медленно. Его меч находил уязвимые места и отсекал конечности, рассекал тела. По бокам встали два монаха огромного роста, мощно били дубинами, стоял жуткий треск раскалывающихся при бурном ледоходе льдин.

Сзади кто-то покрикивал:

– Не увлекайтесь!.. Не дайте себя окружить!.. Их целая тьма!..

Томас сражался в десятке шагов от монастыря на твердой земле, из-под подошв выпрыгивали беззаботные кузнечики, но вдруг увидел, как зловонная жижа подкатывается к его ступням. Он инстинктивно отступил, но вонючая грязь надвигалась, зеленая трава исчезала, превращаясь тут же в слизь…

…что быстро застывала, превращаясь уже в грязный лед с вмерзшими травинками, кузнечиками. Холод пробирался под доспехи, выпивал пот с разгоряченного лба.

Часть монстров, собравшись в плотный клин, прорвалась к монастырю. Томас, окруженный с десятком монахов, не мог пробиться на помощь, их отделила целая стена тел, вся из костяной брони. Под ударами тяжелых дубин справа и слева жутко трещало, Томас хрипел и задыхался, от монастыря их медленно теснили, а десятка три чудовищ с ревом и рыком бросились по ступенькам в уже выбитые двери.

Олег сбежал по лестнице, внизу слышен победный рык ощутивших добычу тварей, в нижнем зале монахи отбиваются уже с трудом, слишком ошеломленные, что в их доселе несокрушимую твердыню ворвался враг.

Монахи сразу ощутили мощь новичка, он с легкостью подхватил палицу из рук упавшего великана брата Гелана, под его ударами кости чужаков затрещали, как сухой хворост. Звери выли, корчились, отступали с перебитыми лапами, другие вообще тяжело рушились на пол с расколотыми головами.

– С Божьей помощью, – выкрикнул кто-то обрадованно, – мы их не допустим…

– Бог все видит…

Однако отступили под звериным натиском. Дубина Олега крушила черепа, чудовищ осталось меньше, но в распахнутые двери вдвинулись новые, еще мощнее пахнуло лютой стужей.

Сверху донесся шум схватки, прорезался отчаянный вопль:

– Обошли с крыши!..

Кто-то закричал еще отчаяннее:

– Спасайте брата Септимия!.. Брата Септимия!

И еще несколько голосов со всех сторон:

– Брата Септимия!

– Не допустить в его келью!..

– Все спасайте…

Олег начал оглядываться, чтобы не зашли со спины, монахи тут же попятились под новым натиском. Он скривился, слишком охотно люди признают над собой руководство, а он давно перерос тот возраст, когда нравится командовать.

К нему доковылял грузный монах, кровью залито все лицо, одна рука бессильно висит вдоль тела, в другой дубина едва ли меньше, чем у Олега.

– Отходите наверх!.. – прохрипел он. – Только не допустите к брату Септимию! Только не допустите…

Олег крикнул:

– А что с ним?

– Ранен!..

Сверху спустился настоятель, на нем поблескивают, обрызганные святой водой, толстые латы из двойной кожи, на голове – простой шлем, а в руке дубина.

Он сразу вскрикнул гулко:

– Ранен?

– Надо сейчас же к брату Септимию!..

Олег огрызнулся раздраженно:

– Здесь вон пятеро монахов полегли, защищая лестницу… а что мне один раненый…

Настоятель оглянулся, лицо приобрело мертвецкий оттенок, словно вся кровь отхлынула в пятки.

– Вы… не знаете? Этот мир стоит до тех пор, пока здесь идет чтение Святой книги!

Рядом захрипел и пошатнулся раненый монах, Олег нахмурился.

– Если чтец ранен, пусть читает другой. Или все неграмотные?

Настоятель вскрикнул в муке:

– Нас только трое в здании! Остальные там, у входа, стараются не пропустить… Все сражаюся, все! А один – читал. Сегодня Господь примет брата Мелеция…

Он старался поддержать раненого, но тот полз по стене на пол, изо рта хлынула кровь, но на лице проступило просветленное выражение. Из глаз пошел свет, как будто их нет вовсе, а только источник неземного света в черепе. Олег придержал ему голову, после паузы медленно надвинул веки на глазные яблоки. Свет померк.

– Что будем делать?..

– Пойдемте быстрее, – велел Олег. – Если я собаке смог заживить лапку, то чем монах хуже собаки?

Он вслед за настоятелем ворвался в келью, сердце Олега сжалось. Еще с порога он все увидел и оценил: двое ледяных чудовищ с разбитыми головами, один все еще слабо дергает ногами, брат Септимий, изможденный ночными бдениями и постами, читает книгу, спотыкаясь и с каждым словом слабея голосом. Правая рука его зажимает рясу на груди, там расплывается темное пятно, между пальцами сочится кровь.

Настоятель с надеждой оглянулся на Олега.

– Целитель, ты сможешь спасти… или хотя бы дать силы на какое-то время?

– Нет, – ответил Олег мертвым голосом. – Лечение забирает силы, а у него их меньше, чем у комара. Держится на последних каплях. И сейчас умрет…

Настоятель вскрикнул:

– И брат Септимий? Мы погибли!

Олег сказал после паузы, когда в тишине звучал уже упавший до шепота голос умирающего монаха:

– Иди к рыцарю.

Настоятель не понял, чем может помочь доблестному герою, но послушно ухватил палицу и ринулся к двери. Когда за ним захлопнулась дверь, Олег медленно и с великой неохотой повернулся к брату Септимию.

Губы монаха еще двигаются, но с них не слетает ни слова. Восковая бледность медленно покрывает лицо, грудь приподнялась и застыла. Глаза начали стекленеть.

Олег вздохнул и провел ладонью по лицу монаха, надвигая веки на невидящие глаза.

Глава 7

Тяжелые удары, от которых Томас довольно долго уклонялся, в свою очередь рассекая нападающих острым мечом, зацепили шлем. Он слетел со звоном, ледяной холод замораживал вскипающий пот на лбу. От грохота ломило уши, он чувствовал, что по нему лупят, как по наковальне, руки и ноги налились тяжестью, движения потеряли скорость и четкость, он двигался так же тяжело и медленно, как ледяные чудовища, но их больше, они на голову выше и втрое сильнее…

Он понял, что обречен, но продолжал сражаться со всем мужеством, что еще оставалось в избитом ноющем теле.

Внезапно сверху упал, как огненный меч, острый солнечный луч. Звери тупо остановились, на самом крупном задымилась шкура. Он взвыл и, вскинув палицу, ринулся по ступеням монастыря к выбитым воротам. Остальные бросились за ним, Томас сквозь кровавую пелену в глазах лишь проводил их взглядом.

Ослепляющий свет ударил из монастырских врат. Волна горелого мяса достигла Томаса, он поднялся на дрожащих ногах. Тучи разошлись, яркий свет упал на поверхность превратившейся в мертвую льдину земли, тут же с шипением взвились клубы пара, скованные льдом глыбы начали стремительно таять, опускаться, превращаясь в зловонное болото.

В лицо ударил смрад, Томас закашлялся в омерзении, зловонное месиво вспучивается, бурлит, однако солнечный жар неистово выжигает сырость с каждым мгновением. Томас ошалело увидел, как почва быстро затвердела и даже начала лопаться от жара, из трещин выстреливают зеленые стебельки, поднимаются на дрожащих ножках, торопливо выпускают листочки.

В считаные мгновения трава покрыла землю плотным ковром, укрывая ее от жара, а закатное солнце тут же умерило жар. Томас дрожащими руками попытался снять шлем, сообразил, что шлема давно нет, по лицу текут соленые струйки пота, спина промокла так, словно вылез из грязевого источника, а в сапогах хлюпает.

Рукоять меча выскользнула из потной ладони. Он хотел нагнуться за ним, но побоялся, что упадет следом.

Из здания вышел, нехотя спускаясь по ступенькам, Олег. На ходу отряхивал руки, будто держался за что-то грязное, лицо раздраженное, злое, глаза сверкают, готов разорвать всякого, кто подвернется под руку.

Томас сказал счастливо:

– Олег, ты цел… Олег, мы их отогнали! Вообще вбили в эту грязь так, что уже не вылезут.

Лицо Олега чуть разгладилось, но вздохнул глубже, взгляд метнулся по сторонам, Томас шагнул навстречу, Олег спустился по ступенькам, чем-то неуловимым напомнив Томасу принца Готфрида, так мудро руководившего своим войском в крестовом походе.

На ступеньках появился хватающийся за косяк настоятель. Он увидел Томаса с Олегом, бросился к ним, едва не упал, Томас едва успел подхватить его. Настоятель прохрипел:

– Спасибо, спасибо…

– Да не за что, – ответил Томас с достоинством. Он расправил плечи и постарался смотреть красиво и надменно. – Это наш рыцарский долг…

Он осекся, видя, что настоятель смотрит на Олега, из широко распахнутых глаз настоятеля струятся крупные прозрачные слезы. Шагнул на подгибающийся ногах к Олегу, упал на колени, хватая его руку.

Олег едва успел выдернуть пальцы, настоятель явно пытался их поцеловать. Томас смотрел ошалело, жаркая схватка растопила настоятелю мозги, Олег морщится, как будто понимает, но принимать благодарности не хочет.

– Ты… прочел, – вскрикнул настоятель, слезы заливали лицо и капали на грудь. – ты прочел… даже больше!

– Да ладно, – буркнул Олег, – ну прочел и прочел… Только не больше, а… иначе.

– Но как? Почему только сейчас спалил Божий гнев… ведь брат Септимий читал со всей верой в сердце? А сам он наиболее благочестивый из всех ушедших монахов нашей скромной обители!

Олег морщился, переступал с ноги на ногу, Томас тоже смотрит дикими глазами, наконец Олег сказал раздраженно:

– Какой-то дурак малограмотный понаделал ошибок… потому и работало вполсилы.

Настоятель ахнул:

– А ты…

– Прочел верно, – огрызнулся Олег. – Не по вашей сраной бумажке.

– Но… как?

– Я злой, – сообщил Олег раздраженно, – и потому память у меня хорошая.

Настоятель всхлипывал, слезы не останавливаются, Томас крякнул, пошевелился, звеня железом, все-таки это он рубил и повергал демонов, сказал мужественным голосом:

– Ваше преподобие, мы их всех вбили в землю?

Настоятель не отрывал просветленного взора от Олега.

– Спроси у этого Божьего человека…

– Этого? – удивился Томас. – Божьего? Да такого закоренющщего язычника свет не видывал! Уже все земли под рукой служителей Христа, а он все еще дикарь, ни разу не грамотный, мечом не крещенный…

– Этот человек, – прошептал настоятель, в его голосе звучал священный ужас, – прочел священную молитву на истинном языке! Прочел так, как была составлена.

Томас проглотил готовые сорваться слова, что ничего странного, этот дикарь мог их просто подслушать, когда составляли, а то и сам мог подсказать пару слов, вовсе не потому, что сразу уверовал в личность Христа, а так, ради хорошего застолья. Он уже тогда знал все наречия, все верования и все молитвы на свете, так что этому рыжему совсем нетрудно подсказать ритм, темп, а то и сами слова…

Он видел, что Олег оглядывается раздраженно, даже разозленно, готовый убить того, кто напомнит, что он заменил монаха и прочел за него священные для христиан тексты. И видел, что настоятель все еще не понял, что Олег стыдится, а не ликует, что вообще взял в руки эту гадость, эти священные для кого-то книги.

– Ладно, – сказал Томас торопливо, – теперь сила монастыря удвоилась… или утроилась. Так ведь, отец настоятель?

Тот торопливо кивнул.

– Так-так, даже больше. Истинный свет осиял стены нашего монастыря! И отныне ничто не перешагнет через порог, если мы того не восхотим и не возжелаем.

Вдали показалась фигурка бегущего человека. Томас узнал папского прелата, тот спешил изо всех сил, торопился, бледный и с трагически расширенными глазами на измученном лице.

Одежда на нем изорвана, в крови, но сам он не выглядел раненым, только безумно, безумно усталым.

Еще издали воскликнул хриплым сорванным голосом:

– Слава Господу, вы целы!

Настоятель перекрестился.

– Двенадцать наших братьев отдали жизни, защищая монастырь. И половина остальных сейчас залечивает раны.

Прелат сказал горячо:

– Души павших примет сам Господь, но монастырь они спасли!.. Слава Господу! Я подошел к самому краю, когда из бездны выметнулась эта черная орда… Я пытался остановить, но меня втоптали в землю. Я пришел в себя, когда они уже были далеко и уходили в сторону монастыря… Но как, как вы сумели одолеть такую силу?

Олег поморщился, сейчас начнется, сказал Томасу сухо, что пойдет к раненым, удалился чуть быстрее, чем обычно, а прелат посмотрел ему вслед, потом вперил вопрошающий взгляд в настоятеля.

Тот развел руками.

– Я сам ничего не понимаю. Брат Септимий умер от ран, читая святую книгу. Мы все были обречены…

– И что случилось?

Настоятель оглянулся вслед Олегу.

– Этот странный человек сам продолжил чтение вместо брата Септимия… Именно тогда от книги пошел такой свет, что озарил монастырь, выжег в нем всю гниль, уничтожил и обратил в прах врагов, наполнил воздух благоуханием и звуками небесных арф… Я боюсь повторить, что он сказал…

Прелат сказал нетерпеливо:

– Говорите!

– Он сказал, что прочел молитву такой, какой была сложена.

Прелат тоже посмотрел вслед Олегу.

– Да? Тогда понятно…

Настоятель вскрикнул:

– Но… как? Никто не знает, какой ее написал святой Павел!

Прелат сказал тихо:

– Он знает.

– Откуда?

– Я боюсь даже представить, – ответил прелат тихо. Он посмотрел на испуганное лицо настоятеля. – Нет-нет, это не сам святой Павел. Хотя до меня доходили слухи, что этот человек не раз уходил в пещеры и годами там доискивался мыслью, как жить правильно. Но христианином его не зови – обидится.

– Обидится?

– Оскорбится даже, – ответил прелат тем же шепотом, хотя Олег ушел далеко, однако настоятель по виду прелата понял, что странный язычник может услышать и шорох падающих звезд, и гулкий топот бегущего муравья, и тяжелые вздохи божьей коровки. – Теперь видите, брат мой, что наш Господь ничего не делает зря.

Настоятель оглянулся, язычник ходил между измученных и раненых монахов, дружески хлопал по плечу или по спине, и раненые исцелялись, а едва живые от усталости хоть и с трудом, но поднимались и кое-как возвращались в здание.

Настоятель перекрестился.

– Неисповедимы пути Господни.

– Все, что делает, – согласился прелат, – делает к лучшему. Просто мы это увидели на примере и поняли достаточно быстро, а другие остаются в сомнениях, почему Господь не делает очевидных вроде бы вещей, как будто дурак какой распоследний… А Господь не дурак, не дурак!

– Да, – согласился настоятель, – еще какой не дурак, если и этот… выполняет Его волю, даже не подозревая, что все делает по Его указанию.

Самые стойкие из монахов обходили раненых и ушибленных с подкрепляющими напитками, для тяжелораненых положили матрасы под стеной, чтобы, помимо молитв и лечебных снадобий, еще и свежий ночной воздух помогал залечивать раны.

Томас помогал выносить из темных сырых помещений раненых, а когда бережно уложил последнего, спросил отца настоятеля:

– Отец Крыжень, я могу сделать что-то еще?

Настоятель благословил его склоненную голову.

– Ты и так своим мечом и доблестью сделал больше кого бы то ни было. Спасибо, сын мой!

– Служу Господу, – бодро ответил Томас.

Настоятель спросил, понизив голос:

– Вы еще задержитесь на день-другой? Его преосвященство очень желают поговорить еще с вами…

Томас покачал головой.

– Это с Олегом? Вы же видите, он избегает этих разговоров.

– Почему?

– Достали, – ответил Томас откровенно. – Даже меня достали, хотя говорят не со мной. Мне и то все ясно, а Олег прячется от этих занудностей, как пес от мух. Мы выедем сразу же на рассвете.

Уже за полночь с позволения настоятеля и прелата вместо полунощной молитвы накрыли длинный стол в монастырской столовой. Настоятель заявил, что благое деяние – это та же молитва, только сильнее во сто крат, так что эти дни они могут с чистой совестью не истязать себя постами.

Все, кто мог держаться на ногах, сидели за одним длинным столом. Отец Крыжень во главе, а прелат, подчеркивая, что перед Христом все равны, сел вместе с монахами, выбрав место вроде случайно рядом с Томасом и Олегом.

Отец Крыжень все же привычно прочел благодарственную молитву, на диво короткую, а прелат сказал несколько прочувственных слов о павших, прося Господа принять их, как павших за веру. Затем все сели, послышался стук ложек. На первое был постный суп. Его выхлебали молча, а за мясом пошли сдержанные разговоры. И хотя крестились и поминали Христа чаще, чем в трактирах, но разговоры, к облегчению Томаса, завязывались совсем не церковные: кто где защищал монастырь от нашествия, как сражались, чем дрались, какие у ледяных великанов ухватки…

Олег видел, как прелат готовится начать разговор на духовные темы, нарочито повернулся к Томасу и начал расспрашивать о способах крепления мечей на перевязи. Томас приосанился и с великой охотой начал объяснять, как и что, громко и многословно, с разными подробностями, выказывая потрясающее знание предмета.

Прелат наконец опустил пальцы на локоть Олега, словно воробей сел, Олег обернулся, прелат сказал без обиняков:

– Вот видишь, ты сделал то, чего не могли сделать мы все!

Олег отмахнулся:

– Просто случайно запомнил. И когда увидел эти буквы, сразу заметил, где неточности.

– Нет, – сказал прелат, – ты не прав! Это рука Господня указала тебе твое место.

К их разговору прислушивались со всей почтительностью, Олег стиснул челюсти и воздержался от резкого ответа. Совместная трапеза закончилась общей молитвой, монахи расходились по местам, у многих прибавилось обязанностей: дела погибших перешли к ним.

Олег вылез из-за стола и сразу же направился в келью, отведенную им с Томасом для сна. Прелат догнал его, рядом с Олегом и Томасом особенно худой, иссохшийся и маленький, заговорил торопливо:

– Неужто и теперь проупорствуешь, когда тебе подан такой ясный знак?

– Какой? – буркнул Олег.

– Ты прочел… и все озарилось! Ты смог бы и остальные книги…

Томас посмотрел на Олега другими глазами, но язычник лишь отмахнулся.

– Мечтай, мечтай. Щас я запрусь в келье и буду бубнить ваши молитвы. Ну всю жизнь мечтал о таком щасте! И вообще твой Господь мне ну никак не указ. Я человек вольный. А все твое христианство – дурь.

Прелат отчаянно замотал головой.

– Знаю, знаю, почему так говоришь! Но в том виде, в каком ты застал учение Христа, оно пробыло недолго! Уже первые же отцы церкви изменили его в корне! И оно будет меняться, Ниспровергатель Царств.

Олег сказал раздраженно:

– Я иду к знанию! Мне нужна не вера, а знание. Я всю жизнь стремился к знанию. Сколько себя помню… Меня из родной лесной деревушки выгнали за то, что старался понять, а не просто повторять, как отцы-деды делали…

Прелат сказал горячо:

– А ты поверь!

Олег скептически усмехнулся.

– В вашего Бога? Не смеши.

Прелат помотал головой.

– Зачем? Ты не простолюдин, ты один из столпов, на которых держится мир. Поверь, именно из нашего учения исходит знание… нет, даже не знание, а метод, который дает знание. Олег, этот метод дает знание не избранным, как всегда было, а всем-всем, даже самым что ни есть простолюдинам! Знание перестает быть уделом особых жрецов, как всегда и везде было во всех странах и языцех. Разве не этого ты хотел и добивался?

Олег буркнул:

– Много ты знаешь…

Прелат заговорил чуть тише:

– Представь себе. Я уже говорил, что с возрастом меня стали интересовать люди, которых Господь зачем-то оставил дожидаться Судного дня на земле. Но имена лишь немногих упомянуты в старых книгах. Остальные же для каких-то целей хранятся втайне. Сколько их, никто не знает. Все они наверняка, как и ты, идут по векам и тысячелетиям под разными личинами.

Олег сдвинул плечами.

– Не знаю, не встречал. Ну, может, и встречал… но вот не помню.

Томас посмотрел остро, хотел напомнить о Гульче, но смолчал, у Олега своя игра.

– Богоборец, – сказал прелат, называя его одним из имен, упоминаемых в древнейших книгах, – я читал много старинных рукописей, я любил рыться в самых древних, искать и находить немыслимые истории и обнаруживать, что сказанное – правда… И я знаю точно, что это ты сокрушил Рим, блудницу вавилонскую, гнездо порока и разврата!.. А твой городок Лютеция, который ты, вне себя от горя, построил в память твоей женщины, теперь разросся так, что ты и не подумал бы… Его, кстати, недавно переименовали в Париж, ныне это сердце Франции… или это я уже говорил? Помнишь, ты создал объединение из разных разбойников и назвал его франками, вольными людьми? Те франки, как ты и задумал, вобрали в себя множество племен, создали Франкскую державу… да что я тебе рассказываю, ты сам должен знать все, не настолько же ты ушел в свои бесконечные поиски!

Они подошли к двери, Олег остановился, всем видом показывая, что войти не приглашает, осточертели дискуссии, и хотя он не человек действия вроде рыцаря, но и ему уже лучше выйти в поле драться с нечистью, чем выслушивать благоглупости.

Томас дергался, не зная, как поступить, поглядывал то на прелата умоляюще, выпрашивая прощение, то на Олега – уже со злостью, как он смеет так разговаривать со святым человеком, которого даже Адова Расщелина не может сломить!

Послышались грузные шаги, показался отец Крыжень, все такой же массивный, хоть и снял кожаные доспехи, белоснежные волосы и борода красиво ниспадают едва заметными волнами.

Он с ходу ощутил заминку в диспуте, с испугом посмотрел на грозного язычника, на прелата, тот кивнул, и отец Крыжень обратился к язычнику мягким убеждающим голосом:

– Твой поиск окончен, брат наш… хоть ты и не принял все еще Христа. Неисповедимы пути Господа, нам никогда не понять, почему он именно тебя избрал, чтобы сокрушить Рим и заставить нечестивых латинян принять слово Божье, но… это было сделано. Твой поиск окончен. Слово Господа победно ширится по всем землям. Прими же то, что взращено и твоими усилиями!

Оба смотрели с ожиданием, настоятель даже дыхание затаил. Олег зевнул во всю пасть со сладким волчьим завываньем, почесал в затылке.

– У меня глаза слипаются, братья монахи. Но все равно не думаю, что мой поиск окончен. Не думаю.

Настоятель ахнул в ужасе.

– Как ты можешь? Нет и не может быть ничего выше слова Христова!

– Не уверен, – ответил Олег хмуро. – Я только что с Востока. Там тоже почистили Ветхий Завет и создали свой вариант, названный Кораном. Что-то в нем лучше, чем в учении Христа, что-то хуже. Правду говоря, лучшего там больше, чем в христианстве. Увы, там пара серьезных ошибок, которые в христианстве есть тоже… но вы их молчаливо обходите, как вон при Томасе нельзя даже упомянуть про Обрезание Христа…

Настоятель и прелат дружно поморщились. Олег невесело усмехнулся.

– Вот-вот. А ислам не настолько гибок. Там если белое – то белое, а черное – черное. Дураки, не умеют гнуться.

На лице настоятеля было предельное возмущение, он порывался возразить, но прелат придержал его и спросил с интересом:

– А какие это ошибки, которые есть и в христианстве, но мы их… обходим?

– Запрет на рисование.

Он видел по их ошарашенным лицам, что так ничего и не поняли. Прелат первым пошевелился, спросил с недоумением:

– Мудрый, ты ничего не перепутал?

Настоятель сказал раздраженно:

– При чем здесь рисование? Мы говорим о различии в вере!

– Запрет на рисование, – пояснил Олег, – затормозил всякий прогресс. В христианстве этот запрет, кстати, тоже есть, но его как-то быстро перестали замечать, не так ли? Увы, в исламских странах сие блюдется строго. Тем самым наиболее жестокий удар нанесен по детям, которым нельзя рисовать то, что рисуют дети во всем христианском мире: людей, коней, зверушек, птичек… Образное мышление не развивается, а это основа мышления.

Настоятель скривился, прелат же, напротив, оживился, потер ладони.

– На эту тему я бы охотно поговорил с вами, поспорил. Хотя в чем-то согласен: уровень абстрактного мышления опускается все ниже. Я сам заметил, с принятием ислама Восток перестал развиваться. Увы, алгебру при исламе уже не придумать! Даже ту забудут, что придумали до них. Однако же я категорически не согласен, что…

Олег снова зевнул, прервал:

– При всем уважении… день был тяжелым, а ночи короткие. Спокойной ночи, уважаемые!

Он толкнул дверь и вошел в келью, а Томас, оставшись с духовными лицами, проблеял жалко:

– Он не всегда такой грубый… Он временами бывает почти как человек… Вы уж простите…

Настоятель гневно молчал, прелат отмахнулся.

– Мы сами виноваты, увлеклись. Пусть сон твой будет целебным, сын мой!

Настоятель тоже перекрестил его, Томас приложился к их рукам по очереди, счастливый, что пообщался с духовниками такого высокого ранга.

Глава 8

Олег спал как убитый, Томас трижды вскакивал: то далекие голоса из-под земли поют что-то замогильное, то бамкнет колокол, то привиделось вовсе жуткое: конь потерял все подковы и горько упрекал его, доблестного рыцаря, что совсем о нем не заботится!

Крепко заснул под утро, как раз когда пора вставать, проснулся от яркого луча солнца, что скользнул в окошко и пытался прожечь ему набрякшие за ночь веки.

Пристыженный, вскочил, в келье пусто. Выглянул в окно, на зеленой травке Олег осматривает копыта коней, подтягивает подпруги. К нему бочком приближается прелат, явно с желанием начать душеспасительную беседу, Олег морщится и отворачивается.

Наскоро одевшись, Томас выскочил из кельи, навстречу важно передвигается отец Крыжень, кивнул рыцарю, тот поспешно приложился к руке настоятеля, тот благословил его, спросил пытливо, как почивалось. Томас ответил честно, что спал как бревно, и не понял, почему настоятель многозначительно кивнул и улыбнулся.

Настоятель показался Томасу слишком бледным и чересчур изнуренным ночными молитвами и бдением у алтаря.

Томас вышел наружу, поморщился от яркого солнечного света. От стен монастыря во все стороны густая зеленая трава, кое-где густые кустарники, и только на расстоянии полумили зелень резко исчезает, там густая чернота зловонного болота, и даже воздух там темный…

Зябко передернув плечами, он поспешил к Олегу. Прелат уже подобрался к язычнику и напористо увещевает отринуть старую веру, принять свет Христа.

– Старую одежду можно выбросить, – возразил Олег. – Но можно ли так с верой предков?

Воодушевленный, что не погнали сразу, прелат прервал с жарким упреком:

– Разрушитель!.. Послушай, что ты говоришь? Если верно то, что о тебе передается в тайных обществах, ты всегда подыскивал точные слова, твоя болезненная точность вошла в поговорку, а тут говоришь общими словами! Более того, неверными. Ну где, скажи мне, где и когда была вера в богов до прихода в мир христианства? Всем бесчисленным языческим богам, будь то тридцать миллионов богов Индии, триста богов Египта, две сотни – Урарту, около миллиона у океанских дикарей, у славян, германцев и прочих-прочих народов… всем им нужны были только жертвы, а не вера. В вере они не нуждались, ибо зримы и вещественны. Они на глазах людей приходили в племя, совокуплялись с земными женщинами и домашними животными, пили и ели, дрались, хмелели, говорили непристойности… Не так разве? Вера, сам понимаешь, нужна только для того бога, присутствия которого даже не ощущаешь.

Томас переступал с ноги на ногу с ними рядом, не зная, как вставить и себе умное слово о святости девы Марии, Олег покосился на него с пониманием, сказал саркастически:

– И которого, возможно, нет.

Прелат кивнул с некоторой даже охотностью и великим согласием.

– Верно. И которого, возможно, нет. Но вера не только двигает горами, вера создает миры. Ты это знаешь сам.

Олег потемнел.

– Не напоминай.

Прелат вскрикнул, замахал руками.

– Да я не про эйнастию, будь она проклята! Никто тебе о ней и не напомнит!.. Да и я уже молчу-молчу. Вот уже рот зажал… М-м-м-м, я так, вообще… Ты ведь накуролесил не только с эйнастией. Просто она как-то заметнее, но и другие твои подвиги оставили шрамы. Правда, святой Павел говорил, что это как легкая ветрянка: кто ею переболеет, тот уже устойчив к более серьезным заболеванием. Словом, вера создает миры, и вот уже почти тысячу лет… нет, тысяча это вообще, а вера Христа укрепилась меньше чем за полтысячи, но и то немало, так что полтысячи лет мы живем верой в построение прекрасного и справедливого царства Божьего на земле! Ты можешь себе вспомнить, чтобы когда-то в прошлом вот так же пытались строить светлый мир?

Олег буркнул:

– Пробовали. Цари, короли, магараджи, императоры… Ладно, я понял, о чем ты. Ты хочешь сказать, что раньше люди жили реальностью, а твоя вера создала мыльный пузырь, заставила в него поверить уйму народу, и теперь вы стараетесь…

Прелат вежливо улыбнулся.

– Этот мыльный пузырь становится все больше и крепче. Видимо, в этом пузыре что-то есть помимо тонкой пленки. Возможно, внутри шара не такая уж и пустота?

Томас кашлянул, сказал учтиво:

– Не знаю, о чем вы, ваше преосвященство, но вера Христа – твердыня, на которую опираемся и на которую уповаем. Олег, там братья готовы к утренней трапезе. Мы можем, конечно, выехать и без завтрака…

– Это ты можешь, – буркнул Олег. – Ты ж христианин, у тебя ритуалы. Воздержания всякие…

Он забросил поводья на седло, прелат смотрел с ожиданием и надеждой на продолжение дискуссии, однако Олег повернулся и пошел в здание.

Томас виновато посмотрел на прелата, развел руками, извиняясь за своего грубого спутника. Прелат сказал со вздохом:

– Иди за ним, сын мой. Ты чист душой! Ты просто удивительно чист.

Томас бросился догонять Олега, вместе вошли в трапезную, там уже расставляют по обе стороны длинного стола глубокие тарелки с наваристой ухой.

Олег сел, в трапезную входили хмурые монахи. Последними появились настоятель и прелат, отец Крыжень прочел благодарственную, монахи дружно сказали «Аминь» и взялись за ложки.

Томас старался есть так же неспешно, как монахи. В их движениях угадываются основы тех манер, которые короли стараются привить высшему свету и которые объявлены благородными: не хватать жадно еду, не класть на стол локти и не раздвигать их так, словно стараешься захватить как можно больше пастбища с сочной травой… скотина.

Монахи, понятно, этой сдержанностью показывают, что они не дикие звери, те сразу набрасываются на еду, но то же самое должны выказывать и рыцари, что стремятся выглядеть благородными…

Олег закончил первым, хотя не хватал жадно и не клал на столешницу локти. Встал, поклонился отцу Крыженю.

– Святой отец, с вашего разрешения пойду соберу вещи. Чем раньше выедем, тем раньше… все случится.

Отец Крыжень замешкался с ответом: монахи заканчивают трапезу общей молитвой, потом расходятся, Олег же поклонился еще раз, как будто получив разрешение, и покинул зал.

Томас завистливо вздохнул. Никогда не сумеет вот так же небрежно делать все по-своему, никогда его манеры не будут настолько уверенными, что даже грубость выглядит уже не грубостью, а пренебрежением великого человека мелочами.

«А все равно ты язычник, – сказал он мысленно. – Язычник, язычник! Отсталый язычник. А я вот христианин. Уже этим – лучше».

Олег медленно укладывал в мешок всякие мелочи, в глазах глубокая задумчивость. Когда Томас открыл дверь, спросил, не оборачиваясь:

– Стоит ли брать одеяло?.. Если к обеду уже будем там…

– Стоит, – ответил другой голос.

С Томасом в келью вошел прелат, еще более маленький и сухонький рядом с массивным отцом Крыженем. Настоятель с порога перекрестил язычника благословляющим жестом, тот и ухом не повел, бросил в мешок узелок с трутом и огнивом, пошарил глазами по сторонам с вопросом.

Прелат сказал негромко:

– Я всю ночь провел в нелегких размышлениях, только к утру мне открылась истина. Я понял, что твое детское неприятие христианства, для прихода которого ты так много сделал, что-то вроде суеверной боязни сглазить! Начало получаться то, о чем ты так долго мечтал, а ты все шепчешь и крестишься…

– Я? – спросил Олег с негодованием.

– Ну не крестишься, – поправил себя прелат, – а просто шепчешь, плюешь через левое плечо, бросаешь соль, ругаешь во все корки… Богоборец, хватит трусить, все получилось! Получилось. Уже получилось!

Олег сказал раздраженно:

– Да что получилось? Еще ничего не получилось. Так, первые робкие шажки…

Прелат вскинул ладонь.

– Цель слишком высока! К ней идти еще долго, Олег. Это для простонародья рассказываем о скором пришествии Христа. И о близком конце света. На короткие дистанции они еще могут согласиться, а вот на тяжкий путь во много поколений… гм…

Олег обронил:

– За выдуманным.

– За мечтой, – поправил прелат строго. – За Великой Мечтой. Ты ведь знаешь, если человеку долго говорить, что он свинья, то вскоре захрюкает. Если вот так выдавливать из него свинью, хотя бы по капле в поколение, то, глядишь, через тысячу лет сделаем вообще ангела.

– Не сделали, – отпарировал Олег сварливо. – Как раз тысячу уже давите.

– Ну и что? Это государства за тысячу лет на одной и той же земле рождаются и умирают по много раз, а церковь только растет и крепнет. Я могу тебе предсказать, что вот пройдет еще тысяча лет, многие королевства исчезнут, многие появятся, мир станет другим, но церковь будет еще сильнее и в большей славе, чем сейчас. И люди станут праведными, чистыми, благородными и нравственными все до единого!

Олег подумал, спросил с сомнением:

– Это в двухтысячном году?.. Посмотрим-посмотрим.

Щеки настоятеля залила восковая бледность. Томас с испугом понял, что отец Крыжень представил себе бездну лет, отделяющую от этого невероятно далекого двухтысячного года, язык его в ужасе примерз к гортани, только в глазах жалость к человеку, которому суждено ждать прихода Христа на землю.

Олег встряхнул мешок, завязал веревкой, одеяло осталось на скамье, в глазах грозное веселье. Томас сказал торопливо:

– Да и это может не понадобиться.

– Верно, – согласился Олег. Он повернулся к прелату, тот смотрел на него с бессильным гневом, в то же время умоляюще. – Пожалуй, могу наконец сформулировать, почему я, поступая, по-вашему, как христианин, так и не стал им. Учение Христа – лишь инструмент в руке одной из организаций по исправлению человека, по выдавливанию из него скота и зверя. Понятно, что говорю о церкви? Вы, отцы, говорите, если что недоступно. Я создавал эти инструменты не один раз… одни удачные, другие – нет… Церковь – очень удачный, даже самый удачный инструмент из всех когда-либо созданных. Ее создал Павел, у Павла были неплохие подсказчики. К счастью, среди них уже не было Иисуса, чистого сердцем поэта, который в житейских делах был очень непрактичным и наломал бы дров. В отличие от Павла.

Прелат хмурился, сказал с неудовольствием:

– Меня в Ватикане обвиняют в резкости высказываний, но послушать твои речи…

Олег отмахнулся.

– Я лишь объясняю, почему я, будучи, по твоим словам, христианином в делах и поступках, не объявляю себя им. Знаешь, на самом деле у Бога нет религии. И Бог наш – не христианин.

Прелат отшатнулся.

– Кощунство!

Олег сказал терпеливо:

– А ты сам подумай. Вот прислал он на землю сгусток своей воли, что вошел в невинную девушку по имени Мария, родился уже в телесном облике человека, научился говорить, писить и какать, улыбаться, размахивать ручками, в детстве помогал мужу Марии плотнику Иосифу… вообще-то он к рождению такого сына поднялся уже до столяра, строгать доски. Словом, не только все принимали за человека, но он в самом деле был человеком. И когда начал формулировать правила, исполняя которые человек стал бы чище, лучше и ближе к идеалу, ориентировался на привычный ему образ жизни окружающих его людей.

Настоятель открывал и закрывал рот, багровый от ярости, то и дело бросал взгляды на прелата, однако тот слушал настороженно.

– Продолжай, – буркнул он, – пока все верно, хотя и коробит отсутствие уважения в твоей речи.

– Уважение есть, – отметил Олег, – нет чрезмерных восхвалений, чем вы все грешите и что коробит умного человека. Так вот, христианство – это слово человека, сформулированное человеком и для человеков… того времени и окружения. Если это и есть слово Бога, то это слово сильно искажено… нет, не искажено, а сильно адаптировано к простым умам окружавших Христа людей.

Прелат подумал, выпрямился, лицо стало значительным.

– Да, пути Господа неисповедимы, – согласился он с достоинством, – не человеческому уму понять их. Мы можем понять только приближенно, по слабым аналогиям.

Олег забросил мешок за плечи, подвигал ими, устраивая между лопатками поудобнее.

– Ну вот и все выяснили! – сказал он легко. – Христианство – один из путей улучшения человечества, согласен – лучший. Но христианство еще не слово Бога, а лишь грубая адаптация к умам тогдашним…

– И нынешним, – быстро сказал прелат. – Разве не видишь, что от того христианства остался только краеугольный камешек?

Олег отмахнулся.

– Это замечательно. Однако лично я могу, как полагаю, усвоить истину и повыше. Во всяком случае, попытался бы. Поэтому мне мало христианства. Я готов к более близкому видению Бога, постижению его замыслов, его идей и желаний. А христианство – да, оно великолепно… для этих людей и этого времени.

Он сделал шажок в сторону двери, прелат открыл рот, намереваясь возразить, как вдруг в келье вспыхнул ослепительный свет. Отец Крыжень ахнул и пал на колени, прелат заслонился было рукой, но свет не жег глаза, даже не слепил. Стена из неотесанных глыб исчезла, взору открылась бесконечная равнина. Зашелестели крылья, и, заслоняя мир, возникла фигура из белого пламени. За спиной красиво и страшно колыхались огромные белоснежные крылья, тоже пламенные. Проявился ангел в белом хитоне до полу, на лице только выделяются глаза, похожие на озера расплавленного золота.

Прелат рухнул на колени вслед за отцом Крыженем, захлебываясь от неземного восторга. Дрожащая рука начала делать крестные знамения. Ангел шагнул вперед, прекрасные золотые волосы красиво падают на плечи, весь облик дышит гордостью и достоинством. Он протянул обе руки вперед ладонями вверх, раздвинул на ширину плеч, и между ними вспыхнула слепящая молния.

Томас прижался к стене, глаза полезли на лоб. По бледному лицу прелата хлынули слезы восторга, счастья и экстаза, он задыхался от счастья и благоговения, Олег же смотрел на ангела с подозрением, насупившись.

Молния в руках ангела превратилась в огненный меч, узкий и длинный. Меч быстро остывал, темнел, проступили вырезанные неземной мощью знаки на лезвии, крестообразная рукоять заблистала драгоценными камнями. В полной тишине слышалось тихое потрескивание да задыхающийся голос отца Крыженя, он захлебывался благодарственными молитвами.

– Это твой, – проговорил ангел таким чистым хрустальным голосом, что у настоятеля и прелата подпрыгнули сердца в неземном блаженстве.

Олег покачал головой.

– У моего лезвие поширше.

– Твой, – повторил ангел звеняще. От него ширился чистый радостный свет. – Сим победиши.

– Не люблю, – буркнул Олег. – Я больше ласковым словом.

– Ласковым словом и обнаженным мечом, – сказал ангел, – добьешься большего.

Олег вздохнул, отец Крыжень ахнул, когда этот нехристь легко взял из простертых рук ангела божественный меч. Ангел тут же шагнул назад, огромные огненные крылья пошли вперед, облегая его тело из белого огня в блистающий кокон. Сияние стало ярче, а Олег, рассматривая меч с оттопыренной скептически губой, буркнул:

– А ножны?

Ангел исчезал в божественно прекрасном сиянии, из чистого света донесся тающий голос:

– Сам…

Олег хмыкнул, повертел меч в руке. Томас ожидал, что отшельник по примеру воинов начнет махать и прыгать, проверяя балансировку, станет делать выпады, надо же привыкнуть к новому оружию, но Олег лишь сдвинул плечами, небрежно подбросил меч… и тот исчез.

Прелат бросился к тому месту, где явился ангел, распростерся на холодных плитах, его трясло, он плакал и смеялся, молился и выкрикивал славословья. Олег в задумчивости посмотрел на него, плечи отшельника сдвинулись, он повернулся и вышел из кельи.

Глава 9

Олег легко вскочил в седло, Томас сбежал по ступенькам и замахал руками.

– Ты чего?..

– Пора, – ответил Олег лаконично. Усмехнулся: – Не боись, без тебя не уеду.

Томас проворчал, скрывая испуг:

– Да кто тебя знает. Вон ты какой, оказывается…

– Какой? – полюбопытствовал Олег.

Томас взобрался в седло, повернул коня к выходу из монастыря. Из здания торопливо спешили прелат, настоятель и несколько свободных монахов. Прелат перекрестил отъезжающих широким уверенным жестом, монахи дружно затянули молитву могучими тоскливыми голосами, от которых мурашки побежали по шкуре.

Томас проехал, держа шлем на сгибе руки, ветерок красиво трепал белокурые волосы, нежные, как у молодой девушки. Олег скромно двинулся следом, монахам небрежно махнул рукой, словно отпуская их с тяжелой работы на отдых.

Под копытами сочно трещали зеленые стебли, на солнце блистают, как осколки слюды, блестящие крылья множества стрекоз, прыгают кузнечики, крупные жуки висят на листьях и пьют сок, но Томас посмотрел вперед, и холодная рука стиснула сердце.

Чернота, отброшенная святостью отобранных и записанных слов, наваливается на барьер всей немыслимой тяжестью, прогибает, продавливает, ищет щели.

Воздух быстро пропитывается зноем, от близости болота постоянно парит, словно перед грозой, травы и цветы пахнут одуряюще, будто стремятся перебить смрад, который, кстати, ожидает их там, за зеленой чертой. Зелень травы расцвечена голубыми и синими васильками, прозрачнокрылые стрекозы носятся стремительно, хватают на лету только им видимых мошек, зависают в воздухе и подолгу рассматривают копошащуюся внизу живность.

Кони фыркали и отказывались идти в черную слизь, когда за спиной останется зеленый мир с сочной травой, зелеными кустами и деревьями. Томас бранился, твердой рукой направлял жеребца в грязь, тот наконец покорно вздохнул и пошел, брезгливо вздергивая голову, чтобы даже не видеть эту мерзость.

Смрад ударил в ноздри, едва переступили границу между зеленью и слизью. Олег ехал задумчивый, к чему-то прислушивался. Томас спросил с недоверием:

– Ты уверен, что едем хотя бы в ту сторону?

– Не совсем, – ответил Олег, – так, предполагаю… Тебе не кажется, что в этом смраде есть свое очарование?

Томас дернулся от неожиданного вопроса.

– В смраде?

– Да.

– Ты в своем уме?

– Вроде бы, – ответил калика кротко. – А ты никогда не обращал внимания, как мухи кидаются на говно, что ты оставляешь после себя? А ведь сто тысяч мух не могут так уж сильно ошибаться!

Томас сказал раздраженно:

– Так то говно. И мухи!

Темно-фиолетовое небо с широкими синими полосами, но оттенок недобрый, зловещий, у Томаса при взгляде на него пошли мурашки по телу. Темно-багровые тучи, словно осыпанные окалиной, бегут торопливо, будто в предчувствии беды, опускаются опасно низко, еще чуть – и начнут цепляться за кончик его копья.

Томас подумал и пристроил копье горизонтально.

– Люди тоже разные, – проговорил Олег после долгой паузы. – И вкусы у них различаются. Я в своих странствиях встречал такие обычаи… гм… Некоторые даже сам придумал и ввел в обиход. Сейчас не знаю, как вывести.

Томас окинул взором бескрайнее море грязи.

– Хочешь сказать, что и это… может кому-то нравиться?

– Наверняка, – ответил Олег убежденно. – Я встречал, встречал… Все зависит от точки зрения. В этой грязи живут черви, личинки стрекоз, пиявки, а там, на островке, который мы оставили, стрекозки и бабочки. Чем они лучше? Червячков Господь тоже творил с тщанием и любовью.

Томас сказал с возмущением:

– Глупости какие говоришь! Лучше потому, что лучше. Господь сотворил мир не для себя, понял? На хрен ему этот мир, он их может столько наделать, что самому станет тошно! Аллах ничего не делает для себя, а все – только для человека, как сказано в первой же суре…

Олег поправил с насмешливой улыбкой:

– Это священники придумали, чтобы не спрашивали: может ли Бог создать такой камень, который не смог бы поднять…

– Неважно, – огрызнулся Томас. – Все сделано для человека! А человек сам выбирает, что ему нравится, а что нет. У нас, как рассказывал полковой прелат, свобода воли. Даже у простолюдинов, представляешь?

– Не представляю, – ответил Олег.

Томас поскреб в затылке.

– Я тоже пока не представляю, – признался он, – но полковому прелату верю.

Олег кивал, вроде бы соглашался, но сказал совсем уж неожиданно:

– А те, кто не принял вашего Господа, могут считать иначе. И вкусы у них могут быть иными… Смотри, видишь вон тот туман?

– Еще бы, – буркнул Томас.

Клочья тумана плавают везде, но там, куда указывал Олег, словно грязное облако осело на землю и уплотнилось под своей тяжестью. Там даже грязь, казалось, просела, хотя туман настолько плотный, что больше напоминал огромный стог немытой шерсти.

Томас зябко передернул плечами.

– Вот чего не люблю, – заявил он, – так это болот и этих… туманов!

– Да, – согласился Олег, – в Святой Земле нет ни того, ни другого… Но ты зачем-то вернулся в Британию?

Томас промолчал, со стуком опустил забрало и покрепче стиснул копье. Туман всегда стелется над поверхностью, а поднимается на высоту дерева разве что когда его много, но чтоб вот куча держалась на месте, не расползаясь, это точно дьявольская магия, недоброе колдовство. А раз так, то благородный рыцарь обязан вступить в бой.

Олег, напротив, остановил коня и в великой задумчивости уставился на грязное облако. Томас тревожно поглядывал то на облако, то на волхва. Тот слишком уж сосредоточен, углублен в мысли. Подкрадется какая тварь, успеет отъесть у калики задницу, прежде чем тот поймет, что его что-то беспокоит.

– Ну и что? – спросил он, не выдержав долгого молчания.

– Хорошее место, – ответил Олег со вздохом.

Томас с великим изумлением обвел взглядом бескрайнее болото, вдохнул смрад и закашлялся до слез.

– Хорошее? Или пробуешь острить?

– Хорошее, – повторил Олег убежденно. – Здесь и есть сердце Оловянных Островов… Тьфу, Британии! Или лучше – Англии.

Томас снова огляделся, морщась от вони, что уже глаза режет, но везде только грязь с изредка торчащими болотными растениями, поднимающимися пузырями нечистого воздуха, да еще кое-где высовываются морды исполинских лягух, что уже давно не лягухи.

– И что? – спросил он тупо.

Олег обвел рукой по воздуху круг, захватив огромный кусок болота.

– Если здесь построить замок… Именно здесь, в этом месте, то это и будет сердце этой страны. И пока его не разрушить до основания, полностью, твоя страна будет жить, твой род не прервется, ты будешь… ты будешь! А такой замок построить можно…

Он углубился в глубокую задумчивость, Томас спросил ошалело:

– Ты что несешь? Нет такого замка, чтобы его нельзя было разрушить до основания!

– Там, под болотом, – сообщил Олег, – исполинская плита, на которой весь остров. Можно замок поставить так, что он пустит корни и свяжет воедино даже те куски плиты, что… откололись. И отплыли. Не спрашивай как, сам не знаю, но острова тоже могут плавать, хоть и медленно. Только вот не представляю…

– Я тоже, – прервал Томас раздраженно, – мы стоим в болоте по конское брюхо, я едва держусь в седле, меня клевали, топтали, грызли, пинали, бодали, лягали, лапали, заплевали с головы до ног… а ты мне про плавающие острова?

– Я про твой замок, – уточнил Олег буднично. Он обвел затуманенным воспоминаниями взором окрестности. – А болото… что болото? И в болоте люди живут. Будешь, к примеру, дрягвой. В смысле, дреговичем. Да и не всегда же здесь будет болото!.. Вот помню, какие здесь леса как-то… И реки…

– В которых ты щук ловил, – прервал Томас злобно. – Ты хоть что-то из тех времен помнишь, кроме пойманной щуки?

– Помню, – ответил Олег серьезно, – вон там был дремучий лес. В дупло одного дуба пчелы столько меда натаскали, что тек по щелям на землю. Я так нажрался, так ужрался, до сих пор вспомнить стыдно. Хоть и приятно.

Томас от злости начал заикаться, а смертельная усталость отодвинулась под всплеском ярости.

– Ты скажи, – процедил он, лязгая зубами, – идем в этот туман или не идем?

Олег хмыкнул, тронул коня, тот вздохнул и медленно пошел, уже грудью раздвигая жидкую грязь. Ноги калики оставляли за собой глубокие борозды, кое-где грязь перехлестывала через высокие голенища.

Кони ступали осторожно, фыркали, прядали ушами. В тумане начали проступать смутные очертания голых скал. Томас в изумлении вскинул руку, чтобы протереть глаза, но железная перчатка лишь звонко скользнула по металлу шлема. Огромные продолговатые валуны с округлыми краями громоздились один на другой, образовывая чудовищную пирамиду, с виду очень неустойчивую. Внизу темнеет нора, но по мере того, как сооружение из камня приближалось, Томас понял, что это не нора, а довольно широкий и высокий вход, два-три всадника проедут свободно в ряд, даже копья наклонять не придется.

Туман расступался, Томас вздрогнул, слева от входа валун оказался фигурой сидящего человека. Томас споначалу решил, что это грубо высечено из камня, но голова изваяния шевельнулась при их приближении, а в глазницах вспыхнул багровый огонь. Олег подъехал ближе, к удивлению Томаса, он держался со спокойным достоинством знатного сеньора.

– Кто посторожит коней? – поинтересовался он.

Существо молча рассматривало его жуткими багровыми глазами. Теперь Томас сообразил, что фигура только напоминает человеческую, а так почти в полтора раза крупнее, с огромной грудной клеткой и короткими ногами, руки достают до земли, а голова размером с пивной котел.

– Кто ты, посмевший?

– Твои хозяева меня знают, – ответил Олег. Он легко соскочил с коня, повод бросил каменному человеку, тот машинально ухватил. – А вот тебя раньше не видел… Ты из новеньких, потому на первый раз прощаю недостаток почтения.

Томас поспешно покинул седло, хотя старался двигаться так же величественно и с достоинством. Повод не бросил, а подал, но каменный человек взял довольно растерянно, багровые глаза уставились в спину Олега.

Олег коротко оглянулся на Томаса и шагнул в темный проход. Под стенами вдоль широкого коридора еще несколько каменных истуканов, абсолютно неподвижных, Томас обходил их опасливо, тот у входа тоже казался сперва совсем неживым. Все фигуры вырублены грубо, небрежно, в них видна сила и мощь, но абсолютно нет изящества, все это очень могучие простолюдины, даже ниже, чем простолюдины, – язычники древних времен, что не смогли рассмотреть в Христе Сына Божьего.

Олег остановился, всмотрелся, удивленно развел руками.

– Это что же… Бифрест? Никогда бы не подумал, что он станет таким…

Томас спросил шепотом:

– Что за Бифрест?

Олег отмахнулся.

– Не забивай голову. А то «Отченаш» забудешь… Эй там! А ну-ка веди сюда коней!.. Все-таки лучше верхом.

Через минуту послышался стук копыт, каменный человек подвел коней. Томас поспешно вскочил в седло вслед за Олегом, тот пустил коня вперед, Томас точно так же направил своего следом, страшась оглянуться на каменного исполина.

Широкий тоннель, по обе стороны исполинские, в три человеческих роста, фигуры обнаженных мужчин с львиными головами. Томасу показалось, что морды у львов больно вытянуты, но, возможно, художник их никогда не видел, а обрабатывал камень в соответствии со своим представлением о могучем и страшном.

Грубо высеченный туннель, который строили явно великаны, закончился высокой аркой, затем три ступеньки, дальше зал в синеватых цветах, но Томас смотрел только в спину Олега.

Олег ехал с виду спокойный, только Томас, уже зная калику, догадывался о сильнейшем напряжении. Такая же арка впереди, в ней три ступени, а дальше еще арка, и еще, и еще. Кони тревожно пофыркивали, стук копыт разносится пугающе далеко, анфилада залов тянется бесконечно, в каждом вроде бы поднимается на три ступеньки к поверхности, но Томаса не оставляло странное чувство, что, напротив, опускаются ниже и ниже. И, возможно, сверху уже не только пласты земли, но и воды океана.

Пол из отшлифованных мраморных плит, на углах проложены черные квадратики, отчего пол выглядит мозаикой. В самой дальней арке что-то мелькнуло, но когда приблизились, Томас увидел впереди еще арки и все те же одинаковые ступени. Наконец по обе стороны арок начали появляться статуи, сперва из камня, затем из металла, наконец Томас увидел двух лежащих львов, сердце заколотилось сильнее в предчувствии скорого конца тревожного пути.

Глаза у львов закрыты, Олег сказал строго:

– Эй, не спать!..

Томас застыл, когда каменные веки поднялись, на него взглянули яростные желтые, как расплавленное золото, глаза. Один из львов слегка приоткрыл пасть, показывая жуткие зубы.

– Вот так лучше, – бросил Олег. – Надо бдеть!

Когда львы остались позади, устрашенный Томас прошептал горячо:

– Олег! Ты разговариваешь с демонами, как будто это твои знакомые! А то и друзья!

Олег нахмурился.

– Не друзья, а слуги. Их работа бдеть, а не спать. И так уже все проспали…

– Жалеешь? – спросил Томас.

Олег нахмурился.

– Кто не жалеет уходящий мир – у того нет сердца. Кто мечтает к нему вернуться – у того нет головы. Но вообще-то, Томас, хоть твоя дикость обычно умиляет, но на этот раз… Сколько раз говорил: демоны – это ваши христианские проблемы, а здесь – древние боги! Еще с тех времен, когда не только вашего Иисуса Христа не было, но и вообще мохнатые звери бродили!.. Совсем уж надо быть неграмотным крестьянином, чтобы все в одну кучу. Хотя, конечно, церковь делает намеренно, что и понятно…

Томас пробурчал:

– Не вижу разницы.

– То-то и оно, – сказал Олег тоскливо, – в этом все проблемы.

Томас ответить не успел, распахнулась массивная дверь, вышли обнаженные до пояса мускулистые люди с волчьими головами, в руках копья, но остановились, рассматривая пришельцев горящими глазами, затем, словно получив неслышимую остальным команду, встали вдоль стены по обе стороны двери.

Олег пустил коня вперед спокойно и равнодушно, стражи вроде бы поколебались, затем поспешно распахнули перед ним обе створки. Томас поехал следом, чувствуя в своих движениях несколько нерыцарскую суетливость.

В зале он с трепетом душевным увидел вместо черного свода яркое звездное небо, ахнул, знакомые с детства звезды все же чуть-чуть неуловимо сдвинулись, образуя странные фигуры женщины с распущенными волосами, быка, исполинской рыбы, кентавра с луком, большой медведицы с медвежонком…

– Смотри под ноги, – услышал он равнодушный, предельно равнодушный голос Олега.

Отшельник покачивался в седле рядом спокойный, неестественно спокойный, даже Томас, изучивший его за странствие, не сразу ощутил предельное напряжение волхва, когда нервы натянуты, как тугие струны, и даже неожиданный кашель за спиной может заставить подпрыгнуть до потолка.

– Да небо… – пробормотал Томас, – малость… языческое.

– Небо как небо, – ответил Олег негромко. – Да и какое небо на этой глубине?

– А мы… глубоко?

– Глубже, чем думаешь. Ничего не понимаю! Раньше эти боги спускались на землю по радуге, таким был Бифрест. Это опять та же разница в восприятии…

Он впал в тяжелую задумчивость, Томас вертелся в седле, как уж на горячей сковородке, не нравится это каменное оцепенение, калика слишком ошарашен тем, что видит, не ожидал, потому и двигается, как замерзающая на льдине муха, водит башкой из стороны в сторону…

– Так это не простые демоны, – спросил Томас, – а из твоих времен?

Олег пробормотал:

– Во всяком случае, не христианские… Но все равно не пойму…

– Чего?

– Герцог же продал душу дьяволу! А при чем здесь старые боги?

Томас проворчал, скрывая неуверенность:

– Какая разница? Демоны и есть старые боги. А старые боги – демоны.

– Увы… Я думал, что их уже вообще нет.

– Дьявол не спит, – отрезал Томас. – Никогда не спит!

Олег вздохнул, дальше ехал молча. Впереди открылась исполинская лестница, по ней могли бы подниматься по пятьдесят человек в ряд, если не больше. Ступени выглядят выщербленными, по обе стороны лестницы пусто, даже нет перил, просто каменные ступени поднимаются выше и выше, и там, на самой вершине…

Томас сглотнул слюну, перевел дыхание, сердце стучит, как у пойманного зайца. Лестница никуда не ведет, а на самой верхней раскорячился громадный золотой Змей. Тусклый свет вспыхивает на покрытом крупной чешуей туловище, оба крыла подняты над головой и застыли, но громадные красные глаза, как почудилось Томасу, следят за ним злобно и неотрывно.

– И что, – спросил он шепотом, – это и есть тот самый змей?

– Который?

– Наш праотец Моисей в пустыне вызвал…

– Моисей был бездетным, – буркнул Олег, – так что никому не праотец. Даже если ты еврей… Правда, Моисей – египтянин. И змея выкопал в песке медного. Размером не крупнее петуха… Я же тебе его показывал…

Его конь, чувствуя неуверенность всадника, так же нерешительно поставил копыто на первую ступеньку, Томас видел, что волхв еще не знает, что делать и как поступать, просто тянет время, пока умная мысль придет в голову, а они, заразы, как назло, ни одна не идут, хотя в другое время ломятся стадами непуганого скота.

Кони, послушные воле всадников, поднимались по ступеням все быстрее, звонкий цокот пугающе разносится по всему сумрачному миру. Олег всматривался в Змея, Томас чувствовал великое смятение калики, да и сам ощущал себя сбитым с толку.

Змей все приближался, Томас в неуверенности смотрел на калику, они со Змеем окажутся на вершине этой нелепой лестницы… и тут заметил, что грудь золотого чудовища выглядит более потертой, чем остальные части тела.

Калика подъехал вплотную, сказал несколько резких слов на незнакомом языке, медная грудь дрогнула и начала медленно и со скрипом подниматься.

Конь Томаса задрожал и попятился, Томас удержал его мощной рыцарской рукой, пообещал скормить здешним волкам, если отыщутся.

Олег дождался, когда вход откроется во всю ширь, конь под ним послушно двинулся в медную полутьму. От стен пустотелого Змея идет странный желтый отблеск, лицо Олега стало чужим и жестким, он всмотрелся в смутно маячащий проход впереди, похлопал коня по шее, успокаивая, тот вздохнул и пошел.

Пока ехали внутри Змея, удары копыт едва не оглушали, будто оказались внутри колокола, Томас видел, как Олег поспешно выехал из чудовищного монумента, остановился, то ли ошалелый, то ли в великом затруднении.

Перед ними сумрачная равнина, унылая и безрадостная. Над головой вместо неба только серая полутьма, не поймешь: день или ночь, а скорее всего – ни то ни другое, а вечные сумерки…

Олег наконец вспомнил, что уже видел такое, тогда еще там впереди река, на которой один-единственный перевозчик Харон… Страна вечного сумрака, безрадостный мир.

Томас услышал далекий шум, повернул голову. Там в полумраке возвышается серый массивный дом из неопрятных гранитных глыб, сложен небрежно, но надежно, так и веет мощью. Хотя, когда ветер переменился, от дома пахнуло мочой и нечистотами.

– Это… дом демонов? – спросил он тихонько.

– Демоны в домах не живут, – ответил Олег.

– А ты откуда… – начал Томас и осекся.

Олег неотрывно смотрел на здание, Томас прикусил язык, лучше не узнать чего-то, чем погубить душу.

Глава 10

Дверь со скрипом отворилась, вышли двое кряжистых мужиков с пышными бородами. Один сразу начал мочиться с крыльца, второй перегнулся через перила и принялся блевать. Олег выжидал, когда все закончится, но из первого мощная струя лилась толстым неудержимым потоком, это же сколько бражки нужно было выхлестать, а второй извергал водопады непереваренной еды. Сильно и едко пахло кислотой.

Первый закончил мочиться раньше, подождал второго, но тот то переставал, то начинать извергать снова. Первому ждать наскучило, он отступил, с силой ударил ногой в перила. Дерево затрещало, шест подломился, и блюющий вместе с обломками перил рухнул в зловонную лужу.

Первый довольно загоготал, крикнул в распахнутую дверь. Из здания выдвинулась еще группа лохматых и неопрятных, все гоготали и указывали пальцами на барахтающегося в собственной блевотине. Тот с трудом поднялся на четвереньки, с него текло, будто выбирался из густого гниющего болота. Начал вставать, однако новый приступ рвоты согнул надвое, он наклонился, извергая мощную струю, не удержался и упал вниз лицом.

На крыльце от гогота все тряслось, даже в низких тучах прокатилось эхо, сорвалось несколько камней и, прочертив огненные дуги, исчезло в ночи.

Томас прошептал:

– Это могучие демоны… Очень.

– Это не демоны, – буркнул Олег.

– Ты знаешь кто это?

– Знаю, – ответил Олег сумрачно, но в голосе волхва было столько недоверия, что Томасу стало еще страшнее. – Только не понимаю…

Томас сказал торопливо:

– Ничего, ничего! Не все нужно понимать. Некоторые вещи нужно просто принимать, как данные Господом… понятные только ему, Верховному Сюзерену.

Олег вздохнул, сказал очень тихо:

– Тот, что с пегой бородой, – Браги. А второй, что с рыжей, сам бог Видар. Его зовут Молчаливым асом, так как он не любит говорить, несмотря на то что очень мудр и храбр.

– Олег, это же демоны!

Олег помолчал, а ответил после паузы с болью в голосе:

– Боги…

Донесся грохот, из сумрака вынырнули два огромных неопрятных козла, запряженных в простую повозку на полозьях. Поводья держит в обоих руках могучего сложения мужик, с огненно-рыжей лохматой головой и такой же спутанной бородой, в которой застряли стебли сухой травы и кусочки коры. Волчья шкура служит накидкой на плечи, широкие пластины груди заросли густыми рыжими волосами, живот нависает над кожаным ремнем в ладонь шириной, но перевалиться не сумел, только навис такими же валиками и с боков.

Он выпутал козлов из упряжи, те бэкнули и ушли пастись, а он поднялся на крыльцо, что скрипело и прогибалось под его весом.

– Тоже… – спросил Томас, он проглотил слово «демон» и заставил себя выговорить: – Бог?

– Еще какой, – ответил Олег невесело. – Это же сам Тор… Старший сын самого Одина, бога богов, самый могучий… непревзойденный…

Томас нахмурился, прервал гневным шепотом:

– Не называй демонов светлым именем! Бог у нас только один, наш пресветлый Господь, незримый и всеобъемлющий. А это гнусные хари…

– Тихо, – шепнул Олег. – Демоны или боги, главное, что Адская Топь, Язва, или как ни назови, – от них. Одно не понимаю, почему так?

– Демоны потому что, – ответил Томас со сварливой убежденностью. – Чего ждать от демонов?

Олег покачал головой, не ответил. Тор на крыльце поговорил гулким могучим голосом со стоявшим, Олег его назвал Видаром, толкнул дверь и ввалился в здание. Следом зашел Видар, а Браги еще ворочался в луже, стонал и рычал, облегчая желудок, наконец поднялся и тоже потащился на крыльцо.

С него текло, как будто он вылез из зловонного болота. Олег выждал, когда откроет дверь и скроется за нею, сказал с облегчением:

– Ну, давай потихоньку дальше. Нам нужно к Одину. Это главный бог, с ним можно как-то общаться.

– А с этими?

– Эти сперва бьют, потом разговаривают.

– Это хорошо, – ответил Томас убежденно. – Это правильно.

– Правильные демоны?

– Иногда и демоны что-то делают правильно!

Олег пробормотал:

– Чую, от этой милой привычки не скоро избавимся. Хорошо, поехали!.. Только без песен.

Томас сказал нервно:

– У тебя и шуточки!.. Тут весь трясусь, как заяц в руках епископа. Давай оставим коней, а то стучат, как подкованные верблюды.

– Я думал, – буркнул Олег с одобрением, – ты умеешь только с копьем наперевес и воплем: «За Британию!» А ты местами совсем как человек.

Кони остались на месте тихие и послушные, как дети, с мягким укором смотрели им в спины, а Томас и Олег прокрались тихонько к дому. От крыльца за углом справа сразу два окна, оттуда безрадостный лунный свет, доносятся грубые мужские голоса.

Томас услышал женский смех, встрепенулся, Олег, напротив, сдвинул брови и помрачнел еще больше.

Под ногами едва слышно потрескивает круглая морская галька, Томас обогнал Олега и первым заглянул в окно, выказывая отвагу и бесстрашие христианского рыцаря.

Огромная комната, широкий стол посредине, полдюжины мужиков пьют и едят, взревывают песни. За столом трое женщин, а во главе на приподнятом кресле, что уже и не кресло, а трон, величественный старец с крупным суровым лицом. Одна глазница пуста, Томас понял по запавшему веку, что прикрывает впадину, зато оставшийся глаз смотрит с трезвой беспощадностью. На плечах у могучего старца по крупному ворону, а у ног разлеглись два толстых волка и поглядывают на всех с ленивым предостережением.

На голове старца – золотой шлем старинной работы, очень грубый, с золотыми крылышками по бокам, но сам он в простой белой одежде, с длинной бородой простолюдина. Да и вообще, как сразу обратил внимание Томас, все пирующие демоны, включая этого главного, в грубых одеждах из овечьих шкур.

Олег в напряжении оглядывал пирующих. Кроме Тора, Бальдра и однорукого Тюра, за столом горланят песни Хеймдалль, Браги и Год. Видар и Вали вкатили в помещение винную бочку, за ними идет, хохоча во все горло, Улль, лучший на свете стрелок из лука.

Даже Ньерд, Фрейр и Локи тоже здесь, хотя все трое не асы: Ньерд из ванов, Фрейр – его сын, а Локи так и вовсе из великанов, но эти трое связали свою судьбу с асами и предпочитают жить в Асгарде. Сейчас же, похоже, что-то вообще небывалое: никогда все боги Асгадра не спускались на землю разом. Обычно либо Тор ездил драться с великанами, либо любитель прикидываться нищим странником Один бродил по земле, да еще Бальдр по весне спускается очаровывать молодых женщин.

Его настороженного слуха коснулся женский смех. Идун что-то нашептывает Фрейе, та хитро посматривает на мужчин, а Фригг, жена Одина, ест спокойно и безучастно, лишь изредка поглядывает на сидящего на троне мужа.

– Что они замыслили? – пробормотал он озадаченно. – Что? Неужели попытку вернуться? Это безумие…

Томас прошептал:

– Как думаешь, они тоже вылезут? Вслед за той дрянью, что уже залила мои владения?

– Наверняка, – ответил Олег озадаченно. – Что значит и боги могут ошибаться по-крупному.

Томас хмурился. Непонятно, почему Олег называет эти неопрятных демонов богами. Хотя бы бороды сбрили, а то все как простолюдины. И одеты так, что зажиточный простолюдин постарается обойти по дуге, чтобы не испачкаться. Лохматые, грязные, о хороших манерах не слышали…

– Пьют так, – сказал он с отвращением, – как не напиваются даже нищие бродяги!

Олег покосился на него, невеселая усмешка проскользнула по его губам.

– Хотя у них пиры… в Валгалле и в их дворцах, но, если честно, только на земле могут получить истинное наслаждение…

Томас смотрел удивленно, Олег напомнил:

– Валгалла – это дворец Одина. В нем пятьсот сорок залов, там пируют павшие герои. Они едят мясо вепря Сехримнира, который на следующий день оживает. А пьют герои и боги молоко козы Гейдрун. Хмельное, правда, но ему далеко до земных вин… Еще боги пьют брагу. Ничего больше в Асгарде нет. Ах да, еще яблоки, которые поддерживают им жизнь и тот возраст, в каком сейчас.

Плечи Томаса передернулись.

– Какая жуть! Всю жизнь есть только мясо вепря и пить молоко? Я сам шалею, когда слышу запах жареной ветчины с яичницей, а для них это вообще…

Изнутри донесся новый взрыв хохота. Боги хватали жареное мясо руками, вырывали друг у друга, хохотали, ели много и жадно. Олег покосился на Томаса, тот брезгливо морщился. Как ни странно, рыцарь прав, сейчас даже простолюдины ведут себя сдержаннее и достойнее. Хотя бы из подражания благородному сословию… а во времена асов благородного сословия просто не было.

– Давай так, – сказал Томас решительно, – я врываюсь через дверь, рублю всех, кто там пьянствует, а ты стой у окна и руби, кто в страхе перед моим мечом выпрыгнет!

Олег ошалело смотрел в решительное лицо рыцаря.

– Ты всерьез?.. Это же боги, Томас. Пусть для тебя демоны, но это боги. Они прихлопнут тебя, как муху.

Томас побагровел, выпятил грудь и постарался выглядеть устрашающе, спросил сварливо:

– А тебя?

– И меня, – ответил Олег честно.

– У тебя огненный меч, – напомнил Томас. – Не потерял?

Олег буркнул:

– Такое не теряется.

– Покажи, – попросил Томас настойчиво.

Олег вздохнул, вскинул руки кверху. Между ладонями блеснула жаркая молния, мгновенно превратилась в сверкающий меч. Олег подержал его пару мгновений, Томас ахал и благочестиво крестился, но Олег опустил руки, меч исчез.

– Понимаешь, – сказал он глухо. – Не буду я им пользоваться. По крайней мере здесь. Надеюсь, что не буду… Не хочу. Это же все равно что поднять руку на родителей. И пусть они не такие, как мы, отстали и выглядят… не так, как нам бы хотелось, но… им уже трудно меняться.

Томас прошипел зло:

– Олег, ты ничего не понимаешь! Это демоны, демоны, демоны!.. И с ними нужно поступать, как с демонами. Ты забыл, от кого пошла зловонная Язва?

Олег нахмурился, после паузы ответил тяжелым голосом:

– Язву остановим.

– Как?

– Не знаю.

Глава 11

Он дернулся, донесся тяжелый грохот, затравленно оглянулся, потом догадался посмотреть вверх. В темном небе летит, тяжело взмахивая кожистыми крыльями, огромный дракон. Мелькнул белый живот в крупных, как у ящерицы, чешуйках, за драконом тащился длинный истончающийся хвост с шипастой булавой на конце.

Дракон снизился и опустился поблизости в темноте. Слышно, как заскрипели камни под тяжелым телом и острыми когтями, донесся мощный вздох.

– Дракон! – воскликнул Томас с жаром.

– Дракон, – согласился Олег.

Томас опустил забрало с такой решительностью, что лязг разнесся сильнее, чем вздох усталого дракона.

– Это же дракон, – сказал он из-за железа таким тоном, что любому все понятно. – Дракон!

– И что?

– А то, – сказал Томас с терпением мудреца, объясняющего азы жизни деревенскому дурачку, – что я – рыцарь!

– А-а-а, – протянул Олег, – тогда да, это неизлечимо. Ладно, я все понял. Иди, наноси ему рыцарский удар в пресмыкающееся сердце. Если у тебя это такая же нерассуждающая необходимость, как у паука хватать муху, а у богомола – паука. А я пойду… к этим.

Томас холодно кивнул и пошел к коням. Калика что-то слишком уж легко согласился отпустить его к дракону. То ли так уж уверен, что сразит чудовище легко, помощь не потребуется, то ли сам почему-то хочет зайти к этим демонам в одиночку…

– А где встретимся? – крикнул он, обернувшись.

– Я тебя найду, – донесся голос.

Кони радостно фыркнули, узнавая, потянулись мордами, обнюхали, как собаки, в глазах радость, только что хвостами не замахали.

Это и хорошо, мелькнула у него в голове мудрая мысль. А то если такое прыгнет на грудь, то копытами и доспех прогнет. А если оба прыгнут, то свалят и затопчут.

– Крепись, – сказал он своему коню, – сейчас завалим дракона! Будешь всем кобылицам рассказывать, какой ты сильный и отважный…

Второй конь вздохнул, явно завидует, Томас развел руками, ничего не могу поделать, вставил ногу в стремя и взялся за луку седла. Перед глазами стоит лицо калики, слишком скорбное, в глазах непонятная печаль. И хотя у него чаще всего печаль, но сейчас что-то особенное.

Конь двигался медленно, Томас напряженно всматривался в темноту. Луна снова спряталась за крохотную тучку, он остановил коня. Глаза привыкли к слабому свету, но лучше при яркой луне…

Издали донесся топот, сперва казалось, что где-то толпа бежит стороной, а когда землю снова озарил призрачный лунный свет, он понял, что толпа или стадо троллей в самом деле несется мимо…

…однако его заметили. Раздался дикий вопль, полный жажды крови. Несколько троллей повернули в его сторону, остальные пробежали по прямой, а потом, не сбавляя скорости, по дуге начали заходить сбоку.

Томас красивым жестом потащил из ножен меч.

– За короля!..

Тролли сбавили бег, в руках громадные дубины, в глазах ярость и звериная хитрость, додумались же зайти с боков…

– За королеву! – сказал Томас еще громче. – И за Господа – тоже! Лаудетор Езус Христос…

Он пустил коня вперед, негоже дожидаться, пока нападут, а то еще подумают, что трусит, для благородного рыцаря нет хуже обвинения. Меч блеснул в холодном лунном свете, Томас вскинул его для первого удара, он должен быть впечатляющим, выкрикнул имя Пресвятой Девы и обрушил тяжелый клинок.

Голова тролля-вожака слетела, срезанная наискось вместе с правым плечом, где в руке зажата огромная дубина. Тролли опешили, Томас злорадно захохотал, стараясь, чтобы смех звучал страшно и зловеще, меч в его руке заблистал, как молния, острая сталь разила направо и налево.

Тролли даже попятились, но из задних рядов раздалось злое рычание, оттуда напирали, Томас рубил и рубил, стараясь, чтобы меч двигался как можно быстрее, заорал:

– Куда же вы уходите? Оставайтесь!

Тролли с ревом и завыванием набрасывались со всех сторон, Томас сотрясался от ударов тяжелых, как молодое деревцо, дубин, доспехи звенят, гудят и трещат, руки начинают наливаться тяжестью, но он знал, что сможет драться еще долго, и с победным воплем попер вперед, его рык слышно было за милю, а меч звенел, как будто сто гномов торопливо бьют по железным листам, поднимая тревогу.

Наконец тролли попятились, начали разбегаться. Томас уже хватал раскрытым ртом воздух, будто рыба на берегу, как вдруг из полумрака выехал огромный конный отряд. Сердце Томаса стиснула смертная тоска, но он нашел в себе силы выпрямиться и крикнул:

– Подходите, черви!.. Всем есть место!

Всадники пустили в его сторону коней, а их вожак, огромный всадник в кожаных доспехах, вырвался вперед. Светлые волосы развевались за спиной, в поднятой руке блестел огромный топор с двумя лезвиями. Он готовился разрубить дерзкого надвое, а Томас чувствовал, что у него нет сил даже сдвинуться в сторону, не говоря о том, чтобы парировать удар.

Всадник крикнул, его рука внезапно натянула поводья. Конь на скаку сел на круп и так доехал, вспахивая всеми четырьмя землю, до Томаса. Всадник наклонился к рыцарю, на Томаса взглянуло искаженное бешенством злое лицо с квадратной нижней челюстью и синими, как небо, глазами.

– Эй ты, – сказал он резко, – откуда у тебя этот меч?

– Не твое собачье дело, – огрызнулся Томас. – Это мой меч, а получил его по наследству.

Всадник вскрикнул:

– По наследству?

Томасу показалось, что его обвиняют в воровстве или чем-то недостойном рыцаря, он сказал надменно и холодно:

– Тебе, червяк на коне, не понять. Это меч Англа, сына Гота, а я Томас Мальтон из Гисленда, его прямой потомок. И тебе отрежу уши, как брехливой собаке, если посмеешь еще раз намекнуть, что я что-то украл.

– Это мой меч! – воскликнул всадник. – Из-за того, что ты взял его из моей гробницы, мне приходится сражаться этим топором!

У Томаса отвисла челюсть. Он смотрел выпяченными глазами на всадника и сообразил наконец, кого тот ему напоминает. Англ, сын Гота, похож на его отца, на дядю Эдвина, но еще больше – на самого Томаса, каким Томас привык видеть свое лицо в зеркале или чаще – в водах тихого озера.

– Приношу свои извинения… сэр, – сказал он потрясенно. – Как воин я понимаю, что значит сражаться непривычным или нелюбимым оружием. Моим оправданием может служить только мое неведение, иначе бы никогда так не поступил, поверьте рыцарской чести! Вот ваш меч, сэр. И прошу поверить, мир не знал лучшего оружия.

Всадник принял меч из его руки, повертел, приложился губами, затем с явной неохотой, не желая расставаться с любимым оружием, бросил в ножны. Всадники приблизились и бесцеремонно рассматривали обезоруженного противника.

Вожак вскинул руку.

– Слушайте все! – голос прозвучал громко и повелительно. – Это мой прямой потомок, потому его и слушался Громобог. Принимать всем, как почетного гостя, кем он и является. Все слышали?

Мощный рев был ответом, Томас быстро огляделся, никто не смотрит на него со злобой, для этих людей любые сражения слишком уж обыденное дело, чтобы ненавидеть тех, с кем дерутся.

– Я… – пробормотал Томас, – я вообще-то… польщен…

Англ широко улыбнулся, качнулся в его сторону и звучно хлопнул по железному плечу.

– Ты хорошо дрался, – сказал он одобрительно. – Это ж ты их столько нарубил?.. Ха-ха, я счастлив, что у меня такие потомки. Но сейчас у нас с тобой одна серьезная задача…

Томас вежливо прервал:

– Простите, сэр, но меня привел сюда очень серьезный поиск…

Англ мотнул головой.

– Погоди-погоди! Какой бы ни был у тебя поиск, тебе нельзя без оружия, согласен?

Томас пробормотал:

– Это уж точно… сэр.

– Так вот, – сказал Англ грохочущим голосом, – я не могу допустить, чтобы мой потомок остался без оружия! Но вернуть меч не могу, самому дорог. Поедем, я знаю, где отыщем для тебя достойное оружие… Ребята, располагайтесь лагерем, отдыхайте! Как только вернусь, сразу же сделаем рейд.

Томас спросил осторожно:

– А на кого нападаете?

Англ беспечно отмахнулся.

– Да какой-то рай… или не рай, но живут там богато, беспечно, сыто. Это у них там принято. А для нас счастливая жизнь – когда налетаем на чужие города и села, жжем, рубим, убиваем, истребляем, насилуем, грабим…

Их кони шли рядом, Англ с одобрением поглядывал на коня Томаса, тот и ухом не повел на могучего жеребца Англа, у самого такая же широкая грудь, крутая шея и высокие бабки на жилистых ногах.

– Откуда такой конь?

– Аттила подарил, – ответил Томас скромно. Хотел сказать, что как родственнику подарил, но удержался в последний момент, вдруг да Англ не одобряет такого родственника.

Англ кивнул одобрительно.

– То-то я ощутил в нем нечто… иное. Мой может носить меня только здесь, а твой хорош, хорош… На нем везде… А вот мы и приехали!

Изрезанная трещинами каменная стена впереди, Томас посмотрел направо, посмотрел налево, везде стена уходит вдаль, он решил было, что дошли до края этого подземного мира: стена поднимается выше и выше, а там наверху служит, наверное, основанием для какого-нибудь горного хребта…

Англ посмеивался, Томас наконец сообразил запоздало, что странная стена не из камня! Дерево, просто невообразимо огромное дерево, а глубокие и широкие ущелья… трещины в коре!

Он ощутил себя сразу чем-то вроде муравья, поежился. Англ пустил коня вдоль стены, молча вытянул руку с требовательно выпрямленным указательным пальцем.

В десяти шагах впереди из оголенного участка дерева торчит кончик деревянной палки, достаточно толстой, чтобы быть рукоятью копья.

Томас подъехал ближе, осторожно притронулся пальцем к отполированной поверхности. Ощущение такое, что копье побывало во многих руках. Но какой герой ухитрился всадить с такой мощью, что выглядывает только кончик? Затем вспомнил рассудительного калику, покачал головой.

– Давно же его воткнули… Это же сколько колец наросло за это время?

Англ усмехнулся.

– Больше, чем ты думаешь… но думаешь верно, мой дорогой потомок. Рад за тебя… а за себя так вовсе счастлив! Они давно бы поглотили, как прилив в океане поглощает даже крупный валун на берегу, но заклятие велит копью всегда быть видимым.

– Зачем?

Англ посмотрел на него со странной усмешкой.

– А ты как думаешь?

Томас буркнул:

– Я воин. Я думаю потом.

– Верно, – сказал Англ одобрительно, – кто много раздумывает, того убивают первым. А рукоять будет торчать всегда для того, чтобы руки героя могли ухватиться.

Томас покачал головой.

– Никакой герой, – возразил он, – не вытащит копье, засаженное на всю длину!..

Англ загадочно помалкивал. Взгляд его синих глаз изучающе пробежал по могучей фигуре Томаса, остановился на его решительном лице с фамильной нижней челюстью и крепко стиснутыми губами.

– Ты хорош, – произнес он наконец. – В тебе есть воля и сила. Да и то, что сумел спуститься в наш мир и дойти сюда… словом, дорогой мой потомок, тебе нужно попытаться.

– Что? – не поверил Томас. – Тянуть?

Англ кивнул. В синих глазах были сочувствие и поддержка.

– Да. Честно говоря, пытались многие. Но кто знает, что судьба прячет в рукаве?

– Вряд ли что-то хорошее, – буркнул Томас.

Он оглядел кончик копья, там даже уцепиться не удастся двумя руками, место только для одной ладони. Да и древко слишком гладкое, отполированное множеством рук. В том числе и тех, кто безуспешно пытался тянуть раньше.

– Берись, – подбодрил Англ. – Как пройти мимо, не попробовав?

– За некоторые вещи браться, – отпарировал Томас, – только позориться.

– А вдруг?

Томас вздохнул, коснулся рукояти, пальцы легли неожиданно удобно, при всей гладкости рукоять как будто прилипает к ладони, но стоит чуть разжать пальцы, и она словно сама выскальзывает.

– Тяни, – сказал Англ настойчиво, – ты должен!

Чувствуя себя донельзя глупо, Томас потянул. Рукоять, естественно, не сдвинулась, Англ покачал головой с укоризной. Томас потянул сильнее, но по глазам Англа видел, что старается вполсилы, а это нехорошо, как будто оскорбляет предка, и, сцепив зубы, потянул уже изо всех сил.

Рукоять дрогнула и начала выдвигаться, как будто из застывающего клея. Вокруг древка образовался валик из древесины, что тянется вроде бы следом, но не прилипает. Томас перевел дыхание, снова напрягся с новыми силами, на этот раз копье вылезло еще на ладонь. Англ ахал, заезжал то справа, то слева, Томас понял по его лицу, что пока никому не удавалось вытащить копье и на палец.

– Тащи же! – вскричал Англ ликующе. – Еще немного!

Глава 12

Кровь гудела в черепе Томаса, как огромный водопад, кости и суставы трещали, а жилы напряглись так, что звенели. Задержав дыхание, он вытащил еще чуть, еще, а затем копье пошло так легко, что он едва не свалился с коня. Через мгновение копье оказалось в его руках полностью, простое и невзрачное, больше похожее на пику, которой можно колоть из-под руки, сверху и прямо, а также при необходимости швырнуть в противника.

Англ вскричал ликующе, обнял Томаса за плечи, звонко расцеловал в обе щеки, отстранил и всмотрелся радостными глазами.

– Я знал!.. Я знал!.. Моя кровь себя еще покажет!.. Боги, как же счастлив бывает человек, у которого на земле осталось такое потомство!

Томас отдышался, взвесил в руке копье.

– Легковато. А я все-таки рыцарь. Если копье не годится для таранного удара, то это уже не копье.

Англ помотал головой.

– Это не простое копье!

– Догадываюсь, – сказал Томас осторожно.

– Им убили бога, – сказал Англ. – Оно вобрало в себя неимоверную силу. Тот, кто владеет этим копьем, будет непобедим в боях, его невозможно ни убить, ни даже ранить. Хозяин этого копья может пройти весь мир, совершая подвиги, может стать великим полководцем, может основать царство, а может и захватить готовое…

Мысли Томаса внезапно прыгнули на то поле, где его встретили сэр Болдуин, сэр Нэш и весь цвет их королевства. Как они готовы были вступить с ним в бой, когда сообщили, что он недостоин быть королем, а на трон посадят этого набитого дурака!

Огонь пробежал по жилам, воспламеняя вскипевшую кровь, мышцы вздулись, он ощутил в себе неимоверную силу и вместе с тем ту веселую ярость, что несколько лет вела его в крестовом походе во главе отряда самых отважных рыцарей, первыми принимавших бой и последними выходивших из боя.

Англ наблюдал за ним с одобрением, воин понимает воина без слов, Томас наконец спросил сильным голосом человека, готового к бою:

– Как звали героя, убившего бога?

Англ пожал плечами.

– Не знаю. Да и какой он герой…

– Как не герой? – удивился Томас. – Он же убил бога! Или не убил?

– А если бог сам того хотел? – ответил Англ. – Это ерунда. Главное, что копье отныне непростое. Часть мощи умирающего бога перешла в него…

Томас насторожился, прервал осевшим голосом:

– Погоди-погоди! Я боюсь и подумать, о ком ты. Этот бог… кто? Как его имя? Когда его убили?

Англ подумал, сдвинул брови.

– Убили очень далеко отсюда, где-то в жарких странах. Говорят, даже не богом был, а только сыном бога… Правда, не понимаю, почему он не перебил всех, кто пришел его схватить, не сжег город, не изнасиловал всех женщин? А так его распяли на кресте, а один из солдат, видя, как он мучается, тихонько кольнул острием именно этого копья под ребро. Ну, тот бог был таким худым и немощным, что умер сразу… Зато копье, уж поверь, стало чудодейственным.

У Томаса закружилась голова, в ушах зазвенело. Перед глазами замелькали видения жарких стран, толпы паломников, воины в блестящих медных доспехах, очень странных и смешных, только местные жители ничуть не отличаются от привычных сарацин…

– Так вот… – прохрипел он сразу пересохшим горлом, – так вот… что это за копье…

– Да, – подтвердил Англ. – Я не знаю, почему от такого слабого бога такая мощь, но с этим копьем ты получишь все, что пожелаешь. И мой род, род Англа, сына Гота, поднимется выше всех, даже короли будут у твоих ног… да что там короли! Будешь попирать императоров, будешь насиловать их жен и дочерей по праву сильного, никто и нигде не посмеет тебе перечить! Ты создашь державу, которую мечтали создать древние правители… мне как-то один пленный грек рассказывал про Ксеркса, Македонского, Цезаря… но они не смогли, а ты сможешь!

Томас с великим почтением пристроил копье на седле. Англ поощрительно улыбнулся.

– День был тяжелым? Пойдем. Я знаю, где тебе отдохнуть.

Томас запротестовал:

– Какой отдых? Мы с волхвом спустились сюда не для отдыха.

– Твой спутник сейчас беседует с богами, – пояснил Англ уважительным голосом. – Похоже, они давно знают друг друга. Тебе остается только подождать, от тебя ничего не зависит.

Томас пробормотал:

– Ну, если ничего не зависит…

Он повернул коня вслед за Англом. Тот ехал спокойный и суровый, облитый серебряным лунным светом. За широкой спиной на грубой кожаной перевязи меч, которым Томас успел попользоваться, в поясе неширок, очень похож на отца и дядю в молодости. Разве что у сэра Эдвина даже в фигуре больше благородства, осанка лучше, сразу видно, что едет не просто очень сильный человек, но и благородный…

Он заставил себя думать о другом, но это засело. Впервые ощутил какую-то смутную связь с тем, что плел калика насчет простонародности старых богов. Могучих, сверхмогучих, но простонародных.

Из лунного света выступил и приблизился дворец из крупных блоков мрамора. К массивным воротам из чистого золота, на которые больно смотреть, с величавым достоинством поднимаются широкие ступени. По обе стороны ворот огромные каменные львы, на всадников взглянули с холодным равнодушием.

Англ сделал небрежный жест дланью.

– Южные…

– И что там?

Англ в великом презрении изогнул губы.

– Изнеженные, сытые, богатые… Мясо для наших мечей! Мы готовим отряд, но пока ворваться не удается. Защита чересчур сильна. Но ты – из мира живых, тебя впустят. Отдохни, заодно рассмотри, как у них там запираются ворота… И вообще, что там за дополнительная охрана внутри.

Томас в сомнении смотрел на великолепный дворец, но сильная рука предка похлопала по спине настойчиво. Томас вздохнул и направил коня вверх по ступенькам.

Когда уже подъехал к воротам, снизу донесся довольный голос:

– Моя кровь в этом викинге! Не слезая с седла…

Томас оглянулся, но Англ, помахав ему, повернул коня и унесся в сумрак.

У закрытых массивных ворот Томас огляделся украдкой, чувствуя себя глупо: не видно привратников, а самому пытаться открыть – унизительно, взял копье в руку и, перевернув тупым концом вперед, собрался стукнуть в ворота. Едва копье приблизилось, створки распахнулись с такой торопливостью, словно и не тяжелые ворота, а двери собачьей будки.

В абсолютной тишине копыта стучат неестественно звонко. Вообще-то на коне в любой храм – свинство, но это же язычники, а попирая чужие святыни – утверждаешь свои, и Томас смотрел надменно и сурово, готовый дать немедленный отпор всему, что промелькнет даже мимо. Или даже догнать и дать отпор.

Впереди медленно открывается длинный бесконечный зал или множество залов, Томас не понял, длинными рядами выстроились колонны, то ли поддерживая свод, то ли отделяя один зал от другого. Тягостное ощущение бесконечности заползло в душу и не оставляло всю дорогу, пока конь с грозным цокотом копыт нес его по широким плитам мрамора мимо этих чудовищно массивных колонн, явно возводили их не люди.

Все серое с недобрым красноватым оттенком, других цветов нет, Томас ехал совсем угнетенный, конь пофыркивал и прядал ушами. Между колоннами блеснул свет, донеслись веселые женские голоса, а потом даже плеск, словно в озере резвится крупная рыба.

Открылся большой, ярко освещенный зал. Горящие факелы торчат из стен, а в массивных светильниках горит душистое масло, Томас сразу узнал знакомые восточные благовония, придержал коня. За колоннами открылся круглый бассейн, края инкрустированы цветной плиткой, трое обнаженных девушек плещутся в прозрачной воде, Томас успел увидеть даже их ступни на голубых плитках, которыми вымощено дно.

Еще пятеро сидят на краю бассейна, свесив ноги в воду, беззаботно хохочут и брызгают водой. По ту сторону бассейна накрытый стол, за ним длинное и широкое ложе с множеством подушечек. Томас остановил коня, но одна из девушек услышала цокот копыт, оглянулась, вскрикнула не столько испуганно, сколько удивленно.

Томас церемонно поклонился, чувствуя себя очень глупо, в побитых доспехах, с копьем в руке.

– Милые дамы, – пробормотал он неуклюже, – вы имеете дело с рыцарем, который знает толк в сохранении женской чести и добродетели, так что не пугайтесь, я сейчас удалюсь… И заверяю вас, никого из вас я не видел и при встрече не узнаю…

Пока плескавшиеся в воде спешили к бортику, те пятеро, что сидели на краю, вскочили с легкостью козочек и бросились к нему. Томас растерянно улыбался, раскланивался, его коня окружили смеющиеся удивленные лица, он слышал только веселый щебет, радостные восклицания, потом ласково, но настойчиво потащили с седла.

Он с некоторым недоверием покинул седло, коня тут же увели, а женщины, окружив его, с веселыми возгласами пытались снимать с него тяжелые доспехи. Он сразу ощутил себя легче, но когда одна потянулась к копью, сказал предостерегающе:

– Осторожно. Такое оружие слушается только хозяина.

Она отдернула руки, всмотрелась в копье внимательнее. Глаза стали круглыми, как у испуганной птицы.

– Неужели… Это то копье, что было в Дереве?

– То, – ответил Томас с неловкостью.

– Так вы…

– Это было нетрудно, – заверил Томас.

Женщины защебетали громче, его теребили, дергали, поворачивали, телу становилось все легче, и вдруг он увидел, что доспехи аккуратной горкой сложены на краю бассейна, и одна из женщин начинает отмывать с них кровь и грязь, просто замечательно, но ласковые руки с той же настойчивостью начали сдирать с него свитер, рубашку…

Когда тонкие пальчики ухватились за его ремень, он перехватил руку красотки, что даже язык высунула от усердия, пытаясь расстегнуть огромную металлическую пряжку, что одновременно служит и добавочной пластиной панциря на таком уязвимом месте.

– Погодите, – сказал он, – погодите, юная леди. Я не совсем хорошо знаю порядки в этом дворце, но я сомневаюсь, что ваш супруг… или отец позволяет вам такие вольности с незнакомцами. А я со своей стороны не хочу показаться неучтивым и неблагодарным гостем.

Женщина в удивлении подняла голову. На Томаса взглянуло юное чистое личико с румяными щечками и очень пухлыми губами, похожими на созревшие вишни. Глаза расширились, она всматривалась с таким недоумением, словно отказывалась понять его слова.

– Отважный воин, – произнесла она наконец очень тихо, щечки заалели ярче, – для нас всех большая честь омыть твои раны, умастить лучшими маслами… Отдохни, ты должен набраться сил для новых подвигов!

– Это да, – согласился Томас гордо, – я такой, мне только подвиги подавай. Но штаны с меня не надо, какой же это подвиг?.. Хотя вас здесь двенадцать… нет, даже четырнадцать, это дело меняет… но вообще-то я христианин, а к тому же рыцарь, который должен аки столб недвижимый на страже христианской целомудренности и девичьей стыдливости…

Целомудренные и стыдливые мягко, но настойчиво увлекали его к ближайшему ложу. Одна из юных женщин примчалась с большой золотой чашей, густая маслянистая жидкость едва не выплескивается через край. Томас потянул ноздрями, запах знаком с тех времен, когда Готфрида Бульонского серьезно ранили в грудь и сам бесстрашный сын Мелик-шаха Бейкайрук под видом простого лекаря проник в лагерь крестоносцев и вылечил почти безнадежную рану своего противника таким вот драгоценным зельем.

– Ну, – сказал он, – это дело другое, это можно… Я всегда готов полечиться в свободное от подвигов время, если для этого не нужно ничего.

Олег взбежал на крыльцо, спасаясь от запаха скверной дешевой браги, толкнул дверь, но в лицо ударило застоявшимся смрадом из запаха немытых мужских тел, вина, пережаренного мяса, рыбы, каши, а по ушам резанула дикая песнь полудюжины сильных грубых голосов.

Он миновал сени и встал на пороге комнаты. Впятеро больше, чем выглядит снаружи, массивные серые каменные блоки стен, столы сколочены грубо, как и широкие лавки, а люди, что за ними пируют… ох, недаром Томас назвал их пьяными простолюдинами.

На него не сразу обратили внимание, голоса обрывались медленно, к нему поворачивались, смотрели с великим удивлением.

Олег стоял неподвижно, совсем ни к чему, если Тор примет его за врага, а на нем сейчас боевой пояс, вдвое увеличивающий его и без того чудовищную силу, или его пасынок Улль схватится за лук, а у него все стрелы попадают в цель, как бы та ни двигалась быстро и какой бы мелкой ни оказалась. Да и Локи насторожился, а он очень быстр, чересчур быстр и опасен, как вообще опасен огонь.

Первым заговорил Хеймдалль, Мудрый ас, верный страж радужного моста, хотя вся его мудрость в том, что видит днем и ночью на расстоянии ста миль и слышит, как растет трава в поле и шерсть на овцах:

– Кто ты, пришедший без зова?

– Человек, – ответил Олег мирно. – Я ваш друг…

Хеймдалль хмуро улыбнулся, ярко сверкнули золотые зубы, а золотой рог на поясе качнулся и пропел звонкую ноту.

– Друг? Не припомню тебя среди наших друзей…

– Друг богов? – переспросил Локи. Высокий, красивый, он шагнул вперед, спросил резко: – Всего лишь человек? Не слишком ли?

Он сделал еще шаг, и вдруг жестокий удар сбил с ног Олега. Он ощутил соленый вкус во рту, приподнялся на дрожащих руках, в голове колокольный звон, выплюнул кровь и начал подниматься. Локи сказал с жестокой веселостью:

– Лежи, лежи!.. Жидковат ты против бога.

Олег поднялся, его шатало, но он постоял, выжидая, пока перед глазами перестанет двоиться, сказал хриплым голосом:

– И это все… что ты можешь?

Локи ахнул от такой наглости. Боги довольно закричали, отвага всегда вызывает сочувствие, а Локи ринулся, наклонив голову, как разъяренный бык. Олег в последний миг отступил вбок, каменная стена дрогнула от удара, даже под ногами качнулась земная твердь. Локи постоял, шатаясь, тряхнул головой и повернулся к Олегу.

Кулак Олега ударил его в нижнюю челюсть. Локи вздрогнул, колени подогнулись. Он коснулся ими пола, но тут же начал подниматься, и в этот момент тяжелый сапог поддел его под ту же челюсть. Зубы клацнули так звонко, что перекрыли шум и выкрики. Локи подлетел в воздух и тяжело грохнулся на землю, раскинув руки.

Олег стоял, тяжело дыша и сжимая кулаки. Локи начал подниматься, однако с высоты трона прогремел властный голос:

– Лежи, лежи!.. Ты на лопатках, не видишь?

Локи, не слушая Одина, вскочил и ринулся в драку, но его перехватили за плечи, оттащили. Кто-то сунул ему в руку огромный кубок с брагой, сообща заставили пить. Олег бросал осторожные взгляды в ту сторону, но чаще поглядывал на Одина и его окружение.

Один неотрывно смотрел на Олега единственным глазом. Олег стоял неподвижно, старался выглядеть предельно дружелюбным.

Глава 13

Один сказал неожиданно:

– Раз уж ты сумел прийти прямо к нам… что ж, садись за стол. Будешь рассказывать потомкам, что удостоился чести сидеть с богами.

Боги довольно зашумели. Олег сделал вид, что колеблется, такая честь, такая честь, прошел вдоль стола, вроде бы не решаясь сесть, наконец вдвинулся между Тором и Хеймдаллем, оказавшись от Одина отделенным только его сыном Тором.

Локи, уже забыв об Олеге или сделав вид, что забыл, пробежал по залу, подпрыгивая и кривляясь, неожиданно спустил портки и замер, выпучив глаза. Боги грохнули от смеха, Один взревывал и тер кулаком единственный глаз, Тор стучал кулаком по столу, затем, обессилев от хохота, начал сползать с лавки, лицо расплылось, словно вылепленное из киселя, уже не смеялся, а слабо хихикал и вяло отмахивался. Мол, перестань, а то умру от смеха.

Олег не сразу сообразил, что Локи в очередной раз повторил свою коронную шуточку: привязал к мошонке длинную козлиную бороду. Боги ржали, хохотали, смеялись и верещали от восторга. Хохотала прекрасная дородная Фригг, жена Одина, смеялась дочь Ньерда и сестра Фрейра богиня любви Фрейя, взвизгивала от радостного хохота нежная и кроткая Идун, богиня вечной юности. Они тоже рассматривали такую смешную мошонку и смеялись, смеялись, смеялись громко, звонко, ликующе, жизнерадостно.

Один хохотал гулко, мощно, наконец взглянул на Олега, медленно посерьезнел.

– Тебя это не веселит?

– Нисколько, – ответил Олег тихо.

Один уловил тоску в его тихом голосе, переспросил:

– Но что-то печалит?

– Да, – ответил Олег.

– Что?

Олег кивнул на голого Локи, что прыгал, кривлялся, корчил рожи, тряс гениталиями и снова и снова показывал всем длинную бороду козла, на случай если кто не в полной мере оценил остроумную шутку, которую он повторяет бесчисленное число раз.

– Когда-то и я этому смеялся.

– И что? – спросил Один с интересом. – Я и сейчас смеюсь.

Олег вздохнул.

– А я уже нет.

Боги хохотали, Один смотрел испытующе.

– Это что-то значит?

Олег буркнул:

– У меня с юмором всегда были нелады. Но, думаю…

– Что? – спросил Один.

– Думаю, что уже никого из сегодняшних этим не рассмешить.

Один насторожился.

– Ты что этим хочешь сказать?

– Что сказал, – ответил Олег осторожно. – Мир не просто меняется. Он…

Замялся, подыскивая точное слово, Один уточнил раздраженно:

– Что делает мир?

– Взрослеет, – сказал наконец Олег.

Один спросил строго:

– А это при чем?

– А вы, – ответил Олег тихо, – все такие же… молодые.

Боги снова весело зашумели, только Один продолжал внимательно всматриваться в человека единственным глазом.

– Договаривай, – посоветовал он.

Олег сказал негромко:

– Зачем? Ты, отец мудрости, уже понял.

Один кивнул в сторону остальных богов.

– А им знать не нужно?

– Не поймут, – ответил Олег коротко. – Я и то не знаю, так ли ты понял.

Он чувствовал, что единственный глаз Одина прожигает его насквозь, высвечивает все в нем. Эту способность Один получил от Мимира, отдав ему глаз. Но и видя все, может ли Один понять? Ведь неграмотный тоже видит те же значки на бумаге, что и грамотный.

– А ты? – поинтересовался Один.

Боги сперва прислушивались, но, утеряв нить, быстро потеряли интерес и вернулись за стол, где и продолжили пир, бахвальство, борьбу на локтях. Олег сказал так же осторожно:

– Я человек, Один. А человеку свойственно учиться. Даже ленивый чему-то да учится за очень долгую жизнь.

Один буркнул:

– Очень медленно, это верно. Ты вон волчовку тыщу лет носил.

– Больше, – ответил Олег кротко. – Но все-таки снял, как видишь.

– И что ты хочешь?

Олег вздохнул, развел руками, снова вздохнул. Видно было, как не хочет говорить неприятное, и видно, что скажет, для того и пришел, только либо хотел как-то оттянуть момент, либо надеялся, что оно само как-то скажется или прояснится в разговоре.

– Не надо возвращаться в мир, – выговорил он с трудом. – Новая вера очень сильна, и люди… уже не поклоняются вам. Время других богов. Этих богов, не обижайтесь, народы приняли.

Один медленно наливался гневом. Массивное строгое лицо исказилось, стало страшным, проступили звериные черты. Глаз налился жутким багровым огнем.

– Это ты говоришь нам? Нам, которые всю жизнь воевали с великанами и победили? Нам, кому предначертано встретиться именно здесь, на земле в долине Вигрид, в последней страшной битве? Мне предстоит первым сразиться с чудовищным волком Фенриром и погибнуть… Мой сын Тор убьет змея Митгарда, но сам, пораженный его ядом, сможет отойти только на десять шагов и падет мертвым! Локи и Хеймдалль убьют друг друга, а пес Гарм бросится на Тюра и погибнет вместе с ним… От меча Сурта падет Фрейр, Сурт убьет всех женщин, которых ты видишь сейчас радостными и смеющимися…

Один на миг умолк, тень печали скользнула по его суровому лицу, но тотчас же он гордо поднял голову и продолжил торжественно:

– Но Видар, молчаливый ас, добьет раненного мною Фенрира, а сыновья Тора, Магни и Моди, подхватив молот своего отца, убьют Сурта, огненного великана… Однако тот, умирая, ударит по ясеню Игразиелю, дерево вспыхнет. Его корни, источенные драконом Нидгегом, не в силах держать ствол, а с ним и небесный свод: тот рухнет, и земля погибнет… Это все увидели в будущем прорицатели! Так суждено, это случится, и я знаю, что мы все достойно встретим свой последний страшный час…

Олег слушал, в зеленых глазах волхва Один видел глубокое сочувствие, что сбивало с толку и не давало сорваться в неистовую слепую ярость берсерка. Тем более страшную, что берсерком может оказаться бог. Верховный бог.

– Этого не случится, – произнес Олег со странной ноткой, Один не смог определить, чего в ней больше: печали или радости. – Все было бы так, как в пророчествах, если бы не… если бы не возникла третья сила. Но она возникла. Впервые народы и весь мир освобождены от фатума. От судьбы. Свобода воли… что-то незнакомое, да? Непонятное даже… Но человек получил эту неведомую раньше свободу воли… и ему это понравилось. Теперь вина не на богах, а целиком на нем, на человеке. Он сам отвечает за свои поступки, судьба ни при чем.

Один прорычал:

– И что же?

– Рагнарека не будет, – пояснил Олег.

– А что будет?

– Град Божий, – ответил Олег. – А может, и не будет, строители все-таки хреновые. Но строят, стараются. А вот Рагнарека уже не будет точно.

Один рыкнул:

– Это твое прорицание? Твое видение?

– Нет, – сказал Олег. – Взгляни на их святых… ну, это тоже боги, только помладше. Посмотри, увидишь разницу.

– Куда смотреть? – спросил Один угрожающе.

– Я укажу путь, – пообещал Олег. – Ты только яви свою мощь… тебе ведь подвластно видеть все на земле? Как и то, что было? Правь конями, а я возьму вожжи…

Один хмуро взмахнул рукой, а Олег вперил напряженный взор в пол. Посреди зала появилось облако, разрослось, стала видна каменистая земля, массивные плиты. С небес опустилась невысокая черноволосая женщина с ребенком на руках. Быстро передав младенца другой женщине, стоявшей на земле, опустившаяся с небес вскинула руки в повелительном жесте. Между ладонями блеснула слепящая молния и мгновенно затвердела, превратившись в узкий длинный рыцарский меч, двуручный, с рукоятью крестом.

Одеяние женщины вспыхнуло жарким огнем и превратилось в блистающий панцирь и доспехи дивной красоты и умелой отделки. Все части подогнаны с изумительным тщанием и умением, на панцире искусными граверами нанесены сцены из жизни плотников. Шлем из голубой стали украшен затейливой насечкой, на гребне пышный плюмаж из длинных разноцветных перьев заморских птиц.

Женщина взглянула сурово куда-то за грань видимого в облаке. Донесся мощный рев, и тогда ее рука, укрытая стальными пластинками от плеча и до кончиков пальцев, решительным жестом опустила забрало.

На локте левой руки возник обратнокаплевидный щит искуснейшей работы: золотые звездочки гвоздиков по краю, а в середине герб – терновый венец на звездном поле, змей и яблоко. Женщина раздвинула ноги в стальных доспехах, даже ступни и пальцы ног укрыты искусно выкованными и загнутыми полосками стали, что образовали обувь из высокосортного железа.

Каменная земля под женщиной выгнулась горбом. В комьях земли поднялся огромный жеребец в полных доспехах, покрытых сверху цветной попоной, голову закрывает стальная пластина, оставив места для глаз, между ушей торчит небольшой плюмаж.

Женщина в блистающих доспехах вскинула меч-молнию…

Уже и прочие боги, прервав пир, вылезли из-за стола и, окружив облако, смотрели во все глаза на дивную всадницу. Один прорычал в гневном изумлении:

– Это… что за валькирия?

– Пресвятая Дева, – ответил Олег. – Ну, она была примерно так же одета, как и вы все… в смысле Фрейя, Идун, Сиф, Лефн, Син, Вар, Фулла… но теперь вот такая, на прекраснейшем из коней, в дивных доспехах искусной работы.

Женщина в облаке занесла меч для удара. В поле зрения вдвинулся исполинский дракон, голова больше всадницы вместе с конем. Распахнул пасть, даже Один охнул: глотка чудовищного Змея показалась входом в преисподнюю, откуда не бывает возврата. А масса зубов, каждый размером с длинный меч, выглядят так, что легко искрошат в пыль даже скалу.

Завязался бой, набежали мужчина и женщина, небесную всадницу Змей выбил из седла, но спас рыцарь, женщина отвлекла дракона на несколько секунд, а всадница, хромая, сорвала с седла длинное копье и, зажав под мышкой, набежала и вонзила дракону в грудь. Тот ревел и пытался ее достать, но добил дракона все-таки рыцарь, а затем сильными ударами разрубил костяной панцирь на шее, перерубил позвоночник, жилы, и голова Змея тяжело рухнула на землю.

Привлеченные видением, боги жадно толпились вокруг и глазели неотрывно. За их спинами хлопнула дверь, в комнату вошли, громко топая, двое смертных героев из Валгаллы, оставив пиры. Один из них, высокий и красивый воин с жестоким лицом и глазами ястреба, всмотрелся в облако и выкрикнул ликующе:

– Моя кровь!.. Этот парень – мой внук. Он сейчас гостит у южан.

Один бросил на Олега быстрый взгляд:

– Но ведь… этот… Змей… он же?..

Олег кивнул.

– Да. Это и есть Митгардский Змей, которого должен был убить Тор, а затем умереть от его яда.

Во всем зале наступила мертвая тишина. Олег видел по застывшим лицам, что рушится все их мироздание: до этого момента все знали, кому и что предстоит делать в будущем, кому как и в схватке с кем погибнуть.

Один прорычал:

– Но как же… Ведь нам предначертано! Мы все знаем, что нам предстоит!

Олег развел руками.

– Так и было. Вам всем предстояло погибнуть в Рагнареке. Но я уже сказал, что человек получил свободу воли и… все изменил. Мир не погибнет. Мир даже не останется тем же, он начал стремительно меняться.

Глава 14

Боги громко спорили между собой, Олег видел ненавидящие взгляды, чувствовал, что, не будь здесь Одина, его бы разорвали на части. Он чувствовал неприязнь верховного бога, наконец Один прорычал зло:

– Это еще ничего не значит! А ну-ка, покажи, как живут эти земляные черви сейчас! Посмотрим, насколько мир начал меняться, да еще стремительно…

Олег устремил взгляд в середину комнаты, вспоминая картину стольного города, тут же из пустоты донеся колокольный звон, начали проступать полупрозрачные здания, задвигались фигурки.

Город наливался красками, становился ярче, а колокольный звон звучал уже с разных концов. Олег напряженно всматривался в город, делая городские кварталы более зримыми, четкими, сейчас ему самому городская жизнь показалась пронизанной этими перезвонами колоколов: свои у каждой церкви, монастыря и даже часовни, да не просто колокола, а целые наборы колоколов, а мастера колокольного звона наигрывают сложные мелодии, и все оповещают о начале или конце работы, о рождении отпрысков знатных семейств, о свадьбах и похоронах, о всех церковных службах, а когда совершаются великие события: объявление войны или мира, приезд короля, – то звонят все колокола, это дивная музыка, когда весь воздух по всему городу звенит и поет, воспламененный музыкой сфер.

Улицы города заполнены разноцветным горластым народом, всадники и телеги протискиваются с трудом. Везде лавки оружейников, ткачей, кожевников, визг напильников врывается в крики водоноса, их покрывает жужжание прялок, из булочных вкусно пахнет свежим хлебом, рослые кони тащат тяжело груженные виноградом телеги, а когда вдвинулось через городские ворота стадо коров и пошло растекаться по улицам, было перекрыто все движение.

Глаз Одина вспыхнул, когда решетка замка поднялась, а мост опустился. Через ров поехал на красиво убранном коне блистающий доспехами рыцарь в сопровождении десятка всадников, тоже в дорогих доспехах, со вскинутыми к небу копьями. У всех подняты забрала, но видно, что достаточно простого движения, чтобы закрыть и тем самым обезопасить лицо.

Под всеми рыцарями великолепнейшие кони, упряжь сияет тщательнейшей отделкой, кони покрыты длинными кольчужными сетями, поверх кольчуг – стальной броней, а поверх металла еще и красочной попоной, где разными цветами расписаны сцены из сражений людей с чудовищами. Народ с ликующими криками сбегается со всех сторон, на всадников смотрят с восторгом, бросают им под ноги цветы, ветки, подбрасывают в воздух шапки.

Вместе с рыцарями ехал и человек с непокрытой головой, макушка выбрита, а вместо стальных доспехов обычная коричневая ряса, подпоясанная веревкой.

Олег пояснил негромко:

– Это и есть самый важный человек.

Один сказал глухо:

– Что? У него даже меча нет.

– Не меч важен в этом мире, – сказал Олег тихо.

– А что?

– Слово, – ответил Олег.

Тор захохотал.

– Что за дурь? Слово может остановить мой кулак?

Олег показал на город, через который медленно двигались великолепные всадники.

– Здесь был твой жертвенник. На каменном алтаре тебе резали пленных мужчин, как на алтаре Фрейи резали женщин. На алтаре Локи резали, как ты помнишь, всех, Локи не перебирал, принимал всех. Так вот, сейчас на том месте, где был твой алтарь, выстроена церковь. Хочешь взглянуть?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Одину. Тот наклонил голову, видение городской жизни исчезло, взамен появилось суровое и прекрасное здание, строгое, с выверенными пропорциями, устремившее к небу высокие стены, а потом и остроконечный шпиль на высокой башенке. В распахнутые ворота постоянно входит народ, а у почти всех выходящих – просветленные лица.

– В мир пришел новый бог, – сказал Олег, – вы это знаете. Ему не приносят кровавых жертв, но за него умирают… Показать, сколько было казнено, растерзано, брошено в клетки к львам, чтобы заставить их отказаться от приверженности этому богу? Никто из вас не может похвастаться тем, что за него добровольно умер хоть один человек. Никто!

Тор зарычал, в рыжей бороде распахнулся огромный рот, крупные желтые зубы щелкнули с такой силой, что перекусили бы любую кость. Глаза под мохнатыми рыжими бровями вспыхнули.

– Ты хочешь, чтобы мы уступили этому богу?

– Люди ушли от вас к другому богу, – напомнил Олег. – Так что вы уже уступили. Я хочу только, чтобы вы остановили Язву. Она испортила землю на десятки миль…

Тор захохотал.

– Точно! Я сам видел. Болото ширится, людишки бегут в панике. Хорошо!.. пусть видят, кто сильнее: мы или их новый бог.

– Вы их стараетесь запугать, – сказал Олег.

Тор удивился:

– Конечно! Смертные должны ужасаться перед мощью богов.

Олег развел руками.

– Вот ты и ответил. Того бога любят, а вас боятся. Что лучше?

Тор проревел победно:

– Когда боятся!

Несколько голосов радостно закричали в его поддержку, только Один, глянув на Олега с неприязнью, смолчал, продолжал смотреть на выехавших рыцарей.

Смотрели и остальные боги, их злые голоса становились все тише. Олег наконец уловил в их лицах некоторую подвижку. Первым посмотрел на себя Локи, отцепил от мошонки козью бороду и снова начал смотреть. Потом, спохватившись, отбросил клочок шерсти и натянул штаны. Остальные смотрели и смотрели, только Хеймдалль качнул головой, взгляд его запавших глаз пробежал по грязным, лохматым, дурно пахнущим богам. Лицо его дернулось, словно судорога впервые перекосила каменное лицо, он шумно задышал, а кулаки сжались.

Олег не понял, что отразилось в глазе Одина, верховный бог снова повернулся к видению жизни города, где и у него когда-то был жертвенник. Он шумно дышал и пристально всматривался в рыцарей, горожан, торговцев, ремесленников, особенно – в гордых и статных рыцарей на красивых украшенных конях.

Видение медленно гасло, облако съеживалось, а движущиеся внутри него фигурки уменьшались, стали прозрачными, постепенно исчезли. Один хмуро молчал, суровые складки прорезали лоб, мохнатые брови сшиблись с такой силой, что слышался треск, между ними проскакивали искры, словно там били кремнем по огниву.

– Не вините их, – проговорил Олег в тишине. – Они… стали другими. Это уже совсем другие люди.

Один перевел на него суровый обрекающий взгляд.

– А ты?

Голос прогремел, как гром, под сводами коротко блеснула тусклая молния. Олег переступил с ноги на ногу, развел руками.

– Мне хуже всего, – признался он. – Я как раз между ними и вами. Потому я понимаю как их, так и вас… но мне от этого не легче. Я стою на разъезжающихся льдинах: одна нога на одной, другая – на другой. Хреново мне, понятно?

В напряженной тишине раздался голос Англа:

– Ха-ха!.. Надо выбрать между родителями и внуками?.. Не завидую тебе, Олег!

Он смотрел на Олега с насмешкой, но во взгляде голубых, как у Томаса, глаз Олег увидел и молчаливую подсказку.

– Вы все те же, – сказал Олег тяжело. – В этом ваша гордость… в этом и поражение.

Со всех сторон на него смотрели хмурые озлобленные лица. Локи взвизгнул злобно:

– Не слушайте его! Он все врет!

Один громыхнул тяжело, словно раскаты грома прокатились над головами:

– Почему?

Олег сказал горько:

– Вы знаете, кем вас считают?.. Демонами!.. Исчадиями ада!.. Погаными тварями, вырвавшимися из подземелий, чтобы извести весь род людской.

Ошеломленное молчание было ответом, он видел растерянные непонимающие лица. Первым зашевелился и обронил слово Локи, впервые без крика, воплей, яростного напора:

– Мы?.. Демоны? Да кто, как не мы, воевали с великанами, чтобы спасти людей?

– Новая вера, – сказал Олег, – победила еще и тем, что сумела убедить всех, будто вы – демоны, порождения дьявола… это такой противник их главного бога. Народы в это поверили. А это и есть окончательное поражение. Вас даже слушать не будут, что вы – боги, древние боги этой страны. От вас разбегутся с криками: демоны, исчадия ада!.. Умы и души уже заняты новым богом.

Один спросил остро:

– Олег, Олег… Может ли быть такое, чтобы умы и души всех?

Олег прямо посмотрел ему в глаза.

– Ты прав, мудрейший. Но те, кто противится этой вере, тоже не знает о вас. Они либо преступники, либо борются с верой в Христа за… другую ипостась Христа. Но и они считают вас исчадиями ада. И для них признать вас – навеки погубить свою бессмертную душу. Теперь все, что вы делаете, воспримется как приход сил Тьмы и Зла.

Он помолчал, добавил совсем тихо:

– И уже… воспринимается. То, что вам удалось привлечь на свою сторону герцога Гере, совсем не победа!.. Он служил вам в полной уверенности, что продал душу дьяволу! Исчадиям ада. И что за ту власть и наслаждения, которые вы ему обещали, он будет осужден на вечные муки в христианском аду, куда попадет непременно, ибо он… христианин, хоть и очень плохой христианин.

Тор проревел зло:

– Как это? Я же ему все объяснил!

Олег усмехнулся.

– Ты посмотри на себя, Тор. Почему бы тебе не явиться к нему в облике благородного сеньора в дорогих латах? Сбрив бороду, укротив волосы… да и вымыв заодно? И речами, исполненными благородства и достоинства, не склонить его встать за древнюю веру отцов-прадедов?.. А ты посмотри, посмотри на себя! Именно таким люди и представляют дьявола: грязным, лохматым, рыжим, почти животным…

Тор взревел, ощутив оскорбление, полез было в драку, но на нем повисли Браги, Хеймдалль, Тюр и даже Бальдр, удержали, напоминая, что знатные сейчас одеваются очень богато, тем и отличаются от незнатных. А козы и коровы так вообще ходят голыми.

– Все, что делаете, – договорил Олег, – для них – козни дьявола. Пока мы ехали сюда, наслушались всего… Ничего, кроме страха и отвращения. Ваш выход в мир как только не называют! Самые мягкие – Чертова Расщелина, Черная Язва, Адово Урочище… Это ты, светлый Бальдр, живешь в черной язве, понял?

Бальдр содрогнулся, сделал жест, отгоняющий дурные мысли. Олег сказал:

– То, что называете удалью, подстрекая воинов одной усадьбы нападать на соседей и разорять их, – теперь считается великой подлостью и мерзостью, делом рук Врага. Вы считаете доблестью, когда сосед угоняет у другого коней, коров или овец, а в христианском мире это – воровство и преступление. У вас… ну хорошо, у нас пленных приносили в жертву, это было для всех естественно – а как же иначе? – но сейчас в жертву нельзя даже воробья! Да, вот такой мир, в котором не осталось для вас места.

Один громыхнул тяжело:

– Но мы – есть. И мы это место добудем силой.

– Вас нет, – возразил Олег. – Вас уже нет на земле. Я сказал, что даже герцог Гере служил не вам, а дьяволу, ибо вы для него – сонм дьяволов. А то, что зрите как вашу овеществленную волю, что победно изливается в мир, для христиан – мерзкое болото из крови и нечистот, грозящее затопить их чистый светлый мир.

Один молчал, Тор вскрикнул страшным голосом:

– Как это… нет? Да я сейчас выйду во всей своей мощи…

Олег прервал:

– И люди увидят сорвавшегося с цепи дьявола. Сейчас мир принадлежит другому богу, кроме него, в этом мире еще пакостит дьявол. Для вас нет места, вас могут считать только демонами. Разве этой участи вы хотели?

Глава 15

Один кивком подозвал к себе Англа. Рослый викинг подошел с гордым достоинством, он воин, а не слуга, слегка склонил голову в приветствии.

– Где, говоришь, твой потомок? Который убил Митгардского Змея?

Англ широко ухмыльнулся.

– Отвел к воротам Восточного дворца. Разузнает, как запирают на ночь ворота, отворит тихонько, а потом ворвемся… Сейчас отдыхает в знойных объятиях роскошных женщин.

– Ого, – сказал Один. На его неподвижном лице впервые проступила хмурая улыбка. – Тогда не так уж и сильны нынешние боги!

Он взглянул на Олега. Тот угрюмо сдвинул плечами.

– В дороге можно чуть больше, – сказал он.

Один прогремел, повышая голос:

– Нет! Законы святы. Если твой друг, который с головы до ног принадлежит тому миру нового бога, сейчас в объятиях… твоя голова украсит самый высокий кол в частоколе!

Олег вздрогнул.

– Почему?

Один ответил жестко:

– По законам мира, который ты защищаешь, он не должен находиться ни в чьих объятиях! Если же преступил, то в мир пришел лживый бог и лживая вера. Как видишь, я суров, но справедлив.

Сердце Олега упало в бездонную пропасть. Боги окружили его, он видел в их глазах смерть. Тор зловеще усмехнулся и начал надевать на огромные лапищи железные рукавицы.

– Не верю, – проговорил Олег с трудом. – Не верю…

– Почему? – спросил Один свирепо. – Тебе же сказали, он в объятиях восточных красавиц.

Олег покачал головой.

– Новый мир отличается от нашего двумя важнейшими вещами.

– Какими?

– Он умеет пользоваться столовыми приборами и… сдерживать позывы плоти.

Боги невольно расступились, когда он двинулся к двери, только Локи крикнул:

– Удерет!

Несколько рук протянулись к Олегу, он прыгнул в дверь головой вперед. За ним метнулись с ревом, он перекатился колобком и скакнул с крыльца.

За спиной шум и крик, донесся грозный окрик Одина. Олег оглянулся, боги нехотя остановились, только своенравный Локи сделал вид, что не расслышал, ринулся за Олегом.

Олег в последний момент избежал кулака Локи, но рухнул от подножки. Удар ногой подбросил его в воздух, с трудом извернулся, перехватил кулак бога огня и рванул на себя, подставив колено.

Челюсти Локи лязгнули, как будто по ним ударили кувалдой. Олег успел ударить еще раз, но Локи двигался немыслимо быстро, кулаки Олега месили воздух, а сам он охнул, когда чудовищный удар выбил весь воздух из груди, а следующий бросил на землю.

Локи с наслаждением попинал его ногами, Олег согнулся в ком и подтянул к груди колени, закрывая живот, Локи бегал вокруг и все старался ударить побольнее, злился, сыпал ругательствами и обидными кличками.

Снова донесся грозный голос Одина, Локи опять сделал вид, что не услышал, и тогда в третий раз Один крикнул так, что загрохотал гром, а рядом с Локи ударила молния, ослепив обоих на пару минут.

Локи отступил, крикнув:

– Мы еще встретимся!

Он исчез, через мгновение Олег увидел гибкую фигуру с красными волосами на крыльце. Хлопнула дверь, у дома все опустело. Олег с трудом поднялся, тело стонет от жестоких ударов, не осталось ни одной целой косточки.

Колени дрожали, он заставил себя бежать, наконец из мрака выступил белоснежный дворец. Ноги подкашивались, Олег с трудом взбежал по широким мраморным ступеням, с золотых ворот сорвался злой лучик и кольнул глаза.

Олег зарычал, каменные львы по обе стороны двери прижали уши и притворились совсем каменными. Он шагнул к запертым воротам, поднял кулак, а двери за всю жизнь второй раз распахнулись не по приказу хозяина, а от страха перед вторгающимся.

Правда, внутри его дважды пытались остановить, а в третий раз перед ним поспешно захлопнули двери. Да еще и стражи бросились с двух сторон.

Когда все было кончено, Олег, хрипя и задыхаясь, кое-как протиснулся через обломки двери. Зал поражает роскошью, с потолка свисают дорогие люстры, стены в золоте, а посреди королевского вида диваны, огромный стол, весь заставлен блюдами с жареной птицей, печеной рыбой, на середине стола поднос из чистого золота, на нем – огромный кабан, зажаренный целиком. По бокам жареные гуси и лебеди, что выглядят комочками, а третий ряд из печенных в сухарях перепелок.

Кувшины из золота, украшенные драгоценными камнями, кубки с вином, от которого запах по всему залу…

На центральном ложе возлежит завернутый в белоснежную тогу рослый мужчина с голубеньким платочком на шее. Две полуголые женщины, стоя на коленях, держат подносы с жареным мясом и кубками, полными вина, третья женщина, зайдя со спины, массирует мужчине шею, а еще две медленно и томно танцуют перед возлежащим. Одежды на них уже почти не осталось, и когда Олег восстановил дыхание, обе сбросили последние ленточки.

Танец еще тот, Олег поморщился, хотя, конечно, при таких тонких талиях и такие мощные задницы… сойдет любой танец, сиськами трясут прямо перед лицом сластолюбца.

Мужчина уловил появление Олега, повернул голову. На Олега взглянули синие глаза. Рыцарь рывком вскочил и, путаясь в белой тоге, бросился к Олегу с радостным воплем:

– Ну, наконец-то!.. Ты где был так долго?.. Я тут весь изождался!

Женщины развернулись и обиженно смотрели вслед, танцующие медленно останавливались, их тела все еще изгибаются плавно и чувственно, крупные груди слегка подкрашены в районе сосков, колени намекающе разведены. Те, что с подносами, развернулись и, не поднимаясь с колен, с надеждой посмотрели на Олега.

– Ах ты ж… – прохрипел Олег, – ждал он меня… вавилонская блудница…

Томас подбежал, подхватил под руку.

– Что с тобой?.. Почему кровь?

– Комары покусали, – ответил Олег и плюнул кровью. – Ну и как тебе… оргия, скотина?

Томас оглянулся.

– Оргия? Олег, ты не так все понял! – начал объяснять он, судорожно пытаясь натянуть доспехи. Олег молча начал помогать. – Эти милые дамы предложили мне отдохнуть. Все очень децентно, это ты со своим нечестивым пониманием такое вот измыслил непотребное! Мы здесь беседовали о разнице в творчестве трубадуров и миннезингеров. Во всяком случае, я беседовал, это точно… ну, вообще-то пытался…

Олег посмотрел через его плечо на роскошных женщин с холеными телами. Неизвестно еще, умеют ли вообще разговаривать за ненадобностью, а он о поэзии!

– А непотребством? – потребовал Олег грозно. – Непотребством занимался?

Он потащил рыцаря к выходу, Томас торопливо шел рядом, вскрикнул шокированно:

– Олег, как ты можешь? При женщинах… такое… – возмутился Томас, нахлобучив шлем.

– Могу, – отрезал Олег. – Даже не представляешь, что должно случиться!

– При… не совсем достойных поступках? – спросил Томас и оглянулся на женщин. – Я так тебя понял?..

– Именно!

– И в мыслях не было, – сказал Томас твердо. Олег смотрел пристально, Томас чуть смутился, но взгляд выдержал, ответил с той же твердостью: – Может, что и мелькнуло, но я сразу же отогнал как недостойное рыцаря и христианина. И с этими любезными дамами обращался учтиво и политесно, как и должен обращаться рыцарь…

С любезными дамами, повторил про себя Олег. Это же просто сладкое мясо для утех, какие на хрен дамы, они же не поймут, вообще другого языка не знают, что и не язык вовсе, они созданы, обучены для другого и ничего другого знать не желают. Лучше бы со своим конем говорил о поэзии, тот больше поймет.

Острая мысль кольнула, как шило, прошла по спинному мозгу вверх. Он повернулся и во все глаза посмотрел на Томаса. А ведь именно это и была настоящая битва для Томаса! Он ждал, что придется с копьем и мечом, а ему подсунули нечто потруднее: искушения…

Он оглянулся на оставшихся далеко позади вакханок: с пьяным смехом воздымают кубки и, даже не пытаясь противиться похоти, заползают одна на другую. Похоже, все семь смертных грехов обрушились, как горная лавина, на Томаса.

Он зябко передернул плечами.

– Ну и как ты, – спросил он неверяще, – как избежал… э-э… ну, избег?

На благородном лице рыцаря проступило некоторое недоумение.

– Сэр калика, ты о чем?

– Сам знаешь, – ответил Олег обвиняюще, – не прикидывайся овечкой. Такие бабы трясут выменем! И мертвый восшевелится. Кровь, поди, вскипела?

Томас посмотрел ясным взглядом, как смотрел бы хрустальный человек на выползшего из болота бобра.

– Сэр калика, человек благородного происхождения умеет сдерживать плотские порывы. Поступить иначе – сойти с пути, указанного Господом.

– Ах да, – пробормотал Олег.

– Что «ах да»? – спросил Томас с подозрением.

– И здесь твой Господь…

Томас ответил с достоинством:

– Если уж на то пошло, то Господь, ладно, хрен с ним, поймет и простит, но сама Дева Мария зрит с небес! Под ее взором мужчине постыдно лгать, подличать, трусить… Он уже и не мужчина после этого, а… ну, скажем, язычник какой-нибудь.

– Спасибо, – ответил Олег саркастически.

– На здоровье, – холодно ответил Томас. – Сам напросился.

Олег подумал, кивнул.

– Ну да, перед бабой, оно конечно, надо гонор держать. Хотя, конечно, другой бы нашел оправдание.

– Нет оправданий, – отрезал Томас. – Это вы можете скрыться от своих богов, что живут в болотах, реках, а то и вовсе в хлеву, а наш Господь все-е-е-е-е видит! От его глаза ничто не укроется!

Олег зябко передернул плечами.

– Жуть какая, – пробормотал он. – Никакой свободы личности, везде вторжение в… мою избу. От вашего Бога даже там не скроешься?

– Не скроешься, – сказал Томас победно. – Хоть под кроватью спрячься. Хоть в темный чулан заберись. Это вашего божка можно повернуть задом, чтобы ничего не зрел, и занимайся непотребством вволю, а с нашим такое не пройдет!

Олег вздохнул.

– Что за жизнь, что за жизнь… И вы на такое согласились?

Томас сказал с суровым достоинством:

– А что делать, если человек хочет стать лучше, но у самого нет сил? Только вот так, вручив бразды Господу. И присягнув ему!

Олег вздохнул, Томас не понял, что в тяжком вздохе калики больше: тоски или непонятного облегчения.

– Пойдем, – сказал Олег. – Щас мы им предъявим. Предъявим!

Конь Томаса возлежал, как и его хозяин, на широком, богато убранном ложе, веселые вакханки ему надели венок на голову и угощали сладкими фруктами и поили дорогим вином. Раздавленные гроздья спелого винограда украшали ложе и бока жеребца, а пропитанная вином одежда вакханок прилипла к телам, красиво подчеркивая их прелести.

– Вот я вас! – рявкнул Томас. – Во что превращаете христианского коня?

Женщины засмеялись, одна бросилась ему на шею, две другие начали поспешно сбрасывать намокшую одежду.

– Ах, дорогой герой!.. Он так силен, так красив, так мужественен!.. А посмотри, какая у него стать, у нас уже слюнки текут, сейчас с ним позабавимся… Присоединяйся!

Томас рыкнул, конь вскочил с готовностью и встал врастопырку возле ложа. К счастью, захмелевшие вакханки, расседлав, оставили седло рядом. Томас поспешно затянул подпругу, поставил ногу в стремя, женщины подбежали с кубками вина, однако он поднялся в седло и, разобрав поводья, направил коня к воротам.

Олег забежал вперед, словно желая услужить господину, открыл ворота, а Томас, отбрыкиваясь от хватающих его за ноги женщин, галопом вылетел наружу.

Глава 16

Небо такое же низкое и серое, унынием и тоской пахнуло от безжизненных просторов. Томас зябко передернул плечами, не такой уж и холодный ветер, но что-то в нем могильное, отвратительное, мерзкое.

Олег сбежал по ступенькам дворца, Томас видел, как остановился вдруг, а из полумрака выбежали эти лохматые, грязные и неопрятные демоны, которых калика почему-то зовет богами.

– Стойте! – прокричал Олег. – Пусть Один скажет… Один!

Послышался топот, на восьминогом сером жеребце сквозь группу богов проехал величавый Один, золотой шлем на голове, шкура небесного барана на плечах, в руке знаменитое копье Гунгнир, которое никогда не пролетает мимо.

Боги остановились, Один выехал вперед. Олег увидел, что надменный взгляд бога богов прикован к копью в руке Томаса. В отличие от других, вещий бог ощутил странную мощь в этом копье, но Олег видел так же, что Один не может разгадать эту силу, хотя собрал все свои знания, провидческие возможности и умение заглядывать в будущее.

«Нет в твоем будущем этого копья, – сказал Олег мысленно. – Нет! Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Но в то же время, как видишь, мощь в нем небывалая. Побольше, чем в твоем».

Один бросил в его сторону острый, как лезвие ножа, взгляд. Олег развел руками, мол, это здорово, что ты понял, но…

Внезапный рев прервал их безмолвный разговор, Тор заорал, указывая на Томаса:

– Вот этот! С крестом!.. Они вторглись в мою страну и сожгли мой храм!.. Один, если ты не уничтожишь его сейчас же, я сам…

Он выхватил из-за пояса железные рукавицы, Олег поспешно загородил Томаса, раскинув руки в стороны:

– Погоди, Тор!..

– Нет, – проревел Тор взбешенно. Он натянул на руки рукавицы, грудь его, и без того широченная, раздалась вдвое, он крикнул: – Отойди!

Томас выставил перед собой копье и крикнул в свою очередь:

– Отойди, Олег, не спасай демона, дьявольское отродье!

Тор зарычал и пошел на Томаса, Олег бросился вперед и ухватил его за руку.

– Стой! Да стой же! Посмотри на этого рыцаря!.. Посмотри, посмотри!.. Хорошо посмотри! Та ли это вера, что жгла твой храм в Ральсвике?.. Это же совсем другие люди!

Тор проревел:

– У него тот же крест!

Олег перебил:

– Поскреби христиан, что обнаружишь?.. Тем более нынешних! Думаешь, нашлись бы силы, чтобы заставить гордого Перуна пойти к тому христианскому богу?.. Убить – да, нашлись бы… может быть, но служить? А ты посмотри, даже имя сменил…

Боги смотрели в замешательстве, даже Один, а Тор прорычал:

– Перун? Имя сменил? Никогда не поверю… Зачем?

– Линька, – выкрикнул Олег. – Повзрослел, подрос, пересмотрел свои взгляды, цели!.. Стал иным челове… тьфу, стыдится прошлого, хотя вслух такое не скажет, он же гордый! Наоборот, когда я его встретил, ворчал, что вот служит… раньше был вольным богом… но на самом деле, я же вижу, рад, что служит…

Тор проревел с такой мощью, что задрожала земля:

– Он не стал бы никому служить!

– Он служит не человеку, – прокричал Олег, – не богу… он служит Цели… Служит Идее… черт, и слов таких нет в старом языке, чтобы объяснить… Словом, признал, что пришло нечто, чему служить не зазорно.

Тор прорычал:

– Христианство?

– Да, – крикнул Олег, – но совсем не то, с каким мы дрались!.. Оно тоже росло, взрослело, сбрасывало шкурки, как гусеница! Гусеница и бабочка – одно и то же, но я ненавидел христианство в гусенице и… принимаю в бабочке… С оговорками, правда, но принимаю.

Он видел боковым зрением, как Локи за широкой спиной Хеймдалля скатал в ладонях шар огня, собрался для внезапного нападения, но вместо прыжка выбросил раскрытые ладони вперед. Огненный сгусток, похожий на раскаленную добела наковальню, со скоростью молнии ударил о грудь Томаса, отскочил и с той же силой ударил в грудь Локи.

Тот от неожиданности вскрикнул, его сбило с ног, боги заревели в восторге, а Локи покатился комом огня. Олег отпрыгнул, он видел, как рассердился Томас при виде нехристианской магии, зато Один метнул злой взгляд, прогремел таким голосом, что даже огонь в страхе соскочил с Локи, а тот поднялся, злой и жаждущий мести:

– Но ты не с ними!.. Люди креста уничтожают магию!

– Я тоже, – буркнул Олег, – но все равно…

Тор крикнул взбешенно:

– Ты хочешь, чтобы мы покорились мощи того плюгавого бога?

Олег огрызнулся:

– Не такой уж и плюгавый, если такое сумел… У него плюгавые мышцы, но могучие извилины, а еще, если к тому богу присмотреться да поскрести хорошенько, увидишь кого-то очень знакомого…

Один посмотрел хмуро, вскинул голову к серому безрадостному небу и сделал властный жест рукой, словно отдергивал занавес.

Томас тоже задрал голову, все то же низкое небо сплошной серой мглы, однако, судя по глазам богов, те что-то видели, менялись в лицах, кто-то вскрикивал, кто-то сыпал проклятиями, Хеймдалль схватился за голову и закричал, как раненый зверь.

Олег с надеждой всматривался в Одина. Похоже, верховный бог начинает узнавать и рай, который в его времена звался совсем иначе, и хехалот, и множество сверкающих ангелов, архангелов, престолов.

– Так почему же… – закричал он таким яростным голосом, что вздрогнула и качнулась земля, деревья на милю полегли, как скошенные, а в подземных норах оглохли звери. – Почему?.. Так не должно было быть!

– А как? – огрызнулся Олег. – Разве у нас был какой-то план? Просто жили. Как эти, что в норах да в гнездах. И в водах, глубоких и мелких. А у этих… есть план!

– Какой?

– Странный, кривой, корявый, но он – есть, а любой план лучше, чем топтаться на месте, чем жрать, спать да переливать из пустого в порожнее.

Перебивая Одина, что неслыханно, прокричал Хеймдалль:

– Так это же… пока мы отважно дрались… они тихой сапой!..

– Знаешь, Хеймдалль, – перебил Олег, – самое умное, что можно сделать, – это бросить попытку установить свою власть и… начинать помогать. Тут есть чем помогать, они только фундамент поставили да кое-где стены начали, хоть строят уже тыщу лет… Тут работы еще на тысячу.

Хеймдалль прокричал яростно:

– Ни за что! Мужчины не умом живут!

– Знаю, – ответил Олег, он отпрыгнул, избегая удара дубины Вали, тот зарычал в бешенстве: лучше всех владел оружием, нанес второй молниеносный удар. Олег упал, увертываясь от удара исполинской дубины, откатился, а когда Вали ринулся к нему, чтобы добить, Олег вскрикнул:

– Да, ты сильнее, кто спорит? Тебе нетрудно меня убить, но… посмотри, посмотри на Него! Посмотри, ты же можешь!

Вали занес дубину для последнего удара, что расплющит этого дерзкого смертного, как лягушку, проревел яростно:

– И что увижу?

– Узнаешь!.. – выкрикнул Олег. – Ты все увидишь! Только присмотрись, присмотрись…

Вали с трудом поднял голову, Олег слышал, как хрустнули шейные позвонки, Вали уже много столетий не поднимал голову к небу и сейчас взревел от короткой боли, дубина дрогнула, но он удержал ее на прежнем уровне. На лицо пал странный свет, Олег не понимал, как можно смотреть сквозь каменную толщу, но Вали смотрел и смотрел, неподвижное полузвериное лицо в какой-то момент дрогнуло, брови приподнялись, а в глазах появился страх, перемешанный с великим изумлением.

– Что?!! – взревел он. – Что?..

Олег зажал ладонями уши, в голове загудело, заныли зубы.

– Смотри, смотри, – прокричал он торопливо. – Смотри…

Жуткий рев тряхнул землю, Олег откатился в сторону, все еще зажимая уши. Вали смотрел неотрывно в небо, морда исказилась в горестном недоумении. Дубина медленно пошла вниз, Олег с облегчением вздохнул, когда она уперлась толстым концом в землю.

Вали взвыл, потряс в небо кулаком.

– Он?.. Но почему?..

– Законы, – ответил Олег замученно. – Законы и запреты. И снова запреты. У вас все можно, а у Него – это нельзя, другое нельзя. Вам было позволено все, а в Нем что-то отмирало, а что-то… как видишь…

Сверху пал рассеянный свет, медленно усиливался. Наконец Вали закрылся огромной широкой ладонью, похожей на звериную лапу, от ослепляющего огня.

– Почему?

– Пришла пора, – ответил Олег. Он поднялся, охнул, скривился от боли. – Наконец-то.

– Какая?

– Пора перемен.

Вали шатался, дубину то поднимал, то опускал, проревел с глухой тоской:

– А… мы? Что с нами?

Олег не успел открыть рот, яростно крикнул Тор:

– Будем сражаться!.. Мне суждено было умереть от Митгардского Змея, но… я могу умереть, как надлежит, и в этом бою…

Олег сказал настойчиво:

– Идите к Нему. Идите. Сейчас надлежит совсем другое.

Тор грязно выругался, Один спросил:

– А что… когда придем?

– Кто-то, – ответил Олег честно, – сумеет остаться при Нем, на пару архангелов станет больше, кто-то растворится в Нем, аки горсть соли в океане… Идите! Он и тогда не был самым злым, а теперь… как видишь…

Пока Олег умничал, Томас в сторонке сцепился в жаркой схватке с демоном, который пытался сжечь его огнем. Демон огня всячески увертывался, избегая смертоносного даже для богов копья, бросал огонь справа и слева, Томас закрывался щитом, но несколько раз опалило лицо, он давно опустил забрало, чувствовал, как горят брови, даже запах горелой плоти коснулся ноздрей, а к Локи присоединились еще лохматые демоны, чудовищно сильные, и если бы не страшились его копья, уже бы смяли…

В глазах темнело от изнеможения, он лишь на миг видел Олега, тот лежал без сил, распростертый на утоптанной до каменности земле, а огромный демон вскинул над ним дубину размером со ствол столетнего дуба…

Застонав от бессилия, Томас взмолился Пресвятой Деве, умоляя вмешаться, помочь, спасти, а когда пелена с глаз ушла, он увидел, что Олег уже поднялся и что-то втолковывает демонам в своей обычной занудной манере, а демон с дубиной опустил ее и, задрав морду, смотрит вверх, самое время садануть его в солнечное сплетение.

Затем дрогнула земля, жутко загрохотало. Конь под Томасом закричал в страхе, расставил ноги, Томас едва удержался в седле. Вокруг Олега вспыхивало белое пламя, демоны исчезали в нем, через мгновение сгустки белого огня, похожие на падающие звезды, взвились от земли и понеслись в серое небо. Олег стоял, растопырив ноги, и, приложив ладонь козырьком к глазам, смотрел вслед.

Томас спрыгнул с коня, доковылял на подгибающихся ногах, в горле свистит, как в жестяной трубе, в голове стучат молоты.

– …что? – прохрипел он горящим ртом.

– Видишь, – сказал Олег, – обошлись и без драки.

Томас дернулся, посмотрел неверяще на его покрытое кровоподтеками лицо, опустил взгляд на расколотые пластины доспехов, охнул от боли, неосторожно задев локоть.

– Да, – простонал он, – ну совсем без нее, проклятой…

– Разве это драка? – сказал Олег, он все еще смотрел вверх. – Это так… Подумай, что могло произойти, если бы не договорились…

– Договорились?

Олег вздохнул, сказал с сомнением:

– Ладно, давай выбираться.

Глава 17

Томас не решился сдвинуться с места, страшась заблудиться, а Олег куда-то исчез, отсутствовал недолго, затем послышался свист, конский топот, снова свист, стук копыт усилился, из полумрака вынырнул Олег уже на своем гуннском коне.

Томас перевел дух, со страху чего только не померещится, поспешно повернулся к своему коню и, как только Олег поравнялся с ним, ухватился за седло и вздернул себя наверх.

– А теперь куда?

– Туда, – ответил Олег без уверенности.

Звонкий цокот подков разносился во все стороны, отражался от далеких стен и носился по залам, как испуганные мелкие птицы. Они поехали по своему следу обратно, так уверял Олег, хотя Томас не видел никакого следа, и ехали вроде бы по новым местам, но Олег направлял коня между колоннами довольно уверенно. Так миновали три огромных зала, впереди открылась огромная лестница из массивных блоков, Олег пустил коня прямо на ступеньки, Томас с сомнением поглядывал наверх, дальше лестница скрывается в полумраке, хотя в этом зале горит с десяток светильников.

Конь прядал ушами, всхрапывал, но послушно поднимался со ступеньки на ступеньку, а они все тянулись и тянулись. Конь под Томасом захрипел, с морды начали падать клочья пены. Лестница вывела в роскошный зал: пол из мраморных плит, выложенных строгим, но приятным узором, стены из отесанного камня, четыре колонны поддерживают свод. Томас покрутил головой, стараясь увидеть какую-то мебель, чтобы понять, куда попали, но цоканье копыт продолжалось: Олег уехал вдоль колонн дальше и дальше, там высокая арка прохода в другой зал, оттуда в третий, а там…

Томас выругался, почти такая же лестница ведет наверх. Зал освещен тускло, видны только нижние ступени, а что там наверху… Но конь отшельника уже пошел наверх, волхв наклонился к самой конской гриве, что-то нашептывает животному, но это и понятно: язычники сами почти животные, у них нет и не будет души, пока не примут крещения.

Эта лестница вывела в такой же зал, только поменьше, где жаркий воздух обоим напомнил сарацинский зной, когда сами пески плавятся под беспощадным солнцем. И снова Томас тщетно старался отыскать взглядом какую-то мебель или что-то на стенах, чтобы определиться, где они. Конь под ним вздрагивает, пена падает с морды, бока в мыле, голову опустил так, будто уже и уши тяжелые. Во все четыре стороны видны арочные своды, там тоже залы. Томас едва не вывалился из седла, стараясь заглянуть в ближайший.

Олег подождал, пока Томас приблизился, сказал задумчиво:

– Знаешь, христианство развивается настолько хорошо, что это первая вера, которую я… чуть было не принял! Ну, у каждого бывают минуты слабости… За долгие годы исканий я способствовал рождению иных религий, иные создавал напрямую… да, бывали очень… разные. Христианство, изменяясь, стало лучшим инструментом очеловечивания этого хищного животного. Я же могу представить, какой свиньей ты стал бы, не будь таким упорным христианином! И все те соблазны, которые ты отринул с такой легкостью, увы, не сумел бы одолеть никто другой… в смысле друговерный.

Томас буркнул с неприязнью:

– Так что тебе мешает стать? Хочешь, прямо щас окрещу своим мечом…

– Ну, – протянул Олег в великой задумчивости, – как бы это объяснить… В смысле, чтоб ты понял. Как-то я общался с одним милым стариканом, потомственным виноградарем из семейства Периньонов, знатоков этого дела. У него виноградники на половину края, он и сорта винограда создавал, и новые вина… Так вот сам хмельного в рот не берет! Ну разве что крохотный глоток, чтобы понять вкус. А все его соседи – по три-четыре чаши в день. Он признался, что любит вино, но еще больше любит улучшать его, чтобы люди пили и радовались. Ради этого он лишил себя радости пития и всю жизнь смотрит на мир трезвыми глазами.

Томас смотрел туповато, наконец произнес с глубоким уважением в голосе:

– Он просто святой.

– Ага, понимаешь, – сказал Олег с удивлением.

– Но ты при чем? – спросил Томас. – Если сам признал, что вера Христа – самая правильная…

Олег, не слушая, смотрел вперед и вверх, куда уходят ступени. В зеленых глазах причудливо отразилась чернота стен и редкие огоньки факелов. По лицу сбегали струйки пота, Томас ощутил, что уже мокрый насквозь, словно окунулся в горячую воду. В сапогах хлюпает, но во рту сухо, язык царапает небо.

– Жарко, – сказал он озадаченно. – Или мне кажется?

– Кажется, – ответил Олег зловеще. – Ты пощупай стену.

– Зачем?

– Да просто так. Не укусит же.

Томас снял рукавицу, приложил ладонь к шероховатому камню… и с воплем отдернул. Камень настолько горяч, что продержи еще мгновение, ладонь покрылась бы толстым пузырем. И еще дольше – запахло бы жареным мясом.

– Ну и свинья ты, – сказал он в сердцах. – Сказано, язычник. Нет в тебе ни христианского милосердия, ни воинского братства.

– Чего нет, – согласился Олег, – того нет. Но что есть, того не отнимешь.

– А что есть? – спросил Томас все еще рассерженно.

– Ну да, щас тебе все расскажу. Поехали!

Он повернул коня, Томас крикнул в спину просительно:

– Может, отдохнем чуть? У меня конь едва дышит.

– Выдержит, – ответил отшельник хладнокровно. – Там одна лестница.

Томас застонал.

– Говоришь так, будто одна ступенька!

– Ну все же, все же…

– А там наверху вообще пекло?

– Да, – согласился Олег, подумав. – Должно быть, еще жарче. Зато воздух посвежее… должен быть. И попрохладнее.

Томасу почудилось в его словах сомнение, но конь калики уже удалялся, помахивая хвостом, словно и не устал, Томас прошептал молитву Пресвятой Деве пополам с проклятиями в адрес язычника, с неимоверными усилиями заставил себя потащиться следом.

Лестница показалась чуть меньше, во всяком случае ступени – мельче, но Томас понял обреченно, что ему на коне не одолеть, тяжесть рыцарских доспехов вымотала силы и гуннского коня. Он остановился на первой же ступеньке и смотрел, вздрагивая, большими, как у ребенка, испуганными глазами на бесконечную лестницу. Со сдавленными проклятиями Томас слез и потащился со ступеньки на ступеньку, а когда конь начинал упираться, тащил за собой силой.

Все тело ныло и кричало, едкий пот выедал глаза, грыз шею, чудовищно зудело между лопатками, а ноги превратились в чугунные тумбы, которые он с трудом переставлял все выше и выше. Так продолжалось вечность, воздух стал совсем как в адской печи, железо доспехов накалилось, от жара начали лопаться губы, а в груди свистело, как в высушенной тыкве.

Сквозь грохот крови в ушах сверху донесся отвратительно довольный голос:

– Ну вот, я же говорил!

Томас поднимался и поднимался, опираясь уже не на ступеньки, а на рыцарскую стойкость, на доблесть христианина, на гордость и самолюбие, что не может позволить язычнику одержать верх даже в таком соревновании, и… вдруг поднятая нога не ощутила ступеньки. Он обеими руками кое-как снял шлем, мутная пелена пота застила взор, но то, что увидел, повергло в отчаяние.

Шагах в пятидесяти впереди еще одна лестница, уже не такая широкая, но все же массивная, и ведет вверх, вверх, вверх. А сам зал внушает уважение и даже почтение размерами, циклопическими стенами. Даже не разглядеть отдельные глыбы гранита: давление верхних этажей сплавило все в единое целое. Даже пол из гранита, но тщательно выровнен и отшлифован…

Он шатался, готовился упасть, а там пусть хоть смерть, уже отдал все силы, сознание смутно уловило далекий скрип, в лицо пахнуло изумительно свежим прохладным воздухом. Он с трудом повернул голову.

На дальнем конце зала отшельник, уже без коня, распахивает исполинские ворота. Снаружи ударил яркий солнечный свет, а второй порыв воздуха отогнал от Томаса жар, и он, всхлипывая от счастья, заковылял к Олегу. За спиной послышался конский топот, мимо метнулось черное тело, в воротах мелькнул красный хвост и пропал.

За воротами дивный зеленый мир с густой сочной травой. Великолепный строевой лес, между невысоких холмов бежит быстрая река, а оба коня уже щиплют зеленую траву.

Томас дикими глазами оглянулся, чудовищная лестница, что напугала до отчаяния, по-прежнему ведет выше, в верхние этажи. Чувствуется мощь каменного сооружения, которое не что иное, как…

Он перекрестился и торопливо вышел, все еще не веря, что под сапогами вместо смрадной гнили сочная зеленая трава. Кузнечики прыгают во все стороны, один сдуру скакнул на панцирь и сидит там, воинственно шевеля усиками, словно двумя копьями. Томас пошел осторожнее, чтобы не спугнуть героя, отваге нужно выказывать уважение, у кого бы ни проявилась.

Олег вышел, щурясь от яркого солнца и отряхивая одежду. Морда если и раскраснелась, то самую малость, простолюдины не таскают на себе такие тяжелые доспехи, это удел благородных, крикнул в спину:

– Ну как тебе замок?

Томас задрал голову. Суровый и прекрасный в своей строгости замок возвышается красиво и гордо. На самой высокой башне развевается прапор, у Томаса взволнованно застучало сердце: цвета его рода!

– Где мы? – спросил он, боясь поверить догадке.

– Там же, – ответил Олег, – где и вошли. Помнишь, грязное смрадное облако?.. Но старые боги ушли. А это тебе подарок… выпросил все-таки…

Томас вспыхнул:

– Это я выпросил?

– Ну не напрямую, – ответил волхв нагло, садясь в седло, – но что-то было, было. Наверное, Англ уговорил Хеймдалля и Одина поставить для тебя это чудовище из камней. Правда, так быстро бы все равно не выстроили даже боги… гм… ах да, то-то смотрю, знакомое! Это же та крепость, которую построил для асов Гримтурсен с помощью своего коня Свадильфари!.. Тогда понятно, понятно…

Томасу ничего не было понятно, он смотрел ошалело и лишь разевал, как рыба на солнцепеке, рот, не в силах поверить, что этот замок принадлежит ему.

Олег сказал довольно:

– Там над воротами твой герб, увидишь. Это Англ постарался… Ты заметил, стены вглыбь и вглыбь… заметил, да? Молодец, наблюдательный… А там, как я понимаю, вросли в плиту, на которой Англия.

Томас пристально всматривался в замок.

– А кто… на городской стене?

Олег приложил ладонь козырьком к глазам.

– Где… А, платками машут? Ишь, уже успели… Ну и Лилит, от нее не укрыться… А вот рядом с нею машет платком Яра.

Томас вскричал ликующе:

– И Яра?.. Прости, мой конь, но не могу не просить тебя во весь опор… – Он вспрыгнул на коня.

В небе показалась быстро летящая странная птица: блистающая в чешуе, крылья в размахе на длину рыцарского копья. Она не летела, а мчалась… вернее – ее мчало, как выпущенную из гигантского лука стрелу.

Кони испуганно прижали уши, Томас нахмурился, такие чудовища означают мор или нашествие, Олег скривился, конь под ним рванулся вперед.

– Подожди здесь!

Томас придержал своего, птица круто пошла вниз и упала в густой дубовой роще. Калика на коне проломился через густые кусты, вскоре исчез за деревьями.

Конь Томаса, ощутив свободу, тихонько побрел вперед, опустив морду и осторожно нюхая, как пес, следы своего друга. Томас прислушивался не зря, раздраженно разговаривали два человека, в одном Томас узнал калику, другой голос узнать не удалось.

Порыв ветра донес из леса возмущенный возглас незнакомца:

– Что? Олег, ты в своем уме?.. Он же дурак!

Олег, судя по его виду, не возражал, но говорил так тихо, что Томас услышал только:

– …новое… мир иной… мощь… выше…

Его собеседник вскричал совсем уж возмущенно:

– Выше ума? Олег, от тебя ли слышу?

Олег заговорил еще тише, Томас попробовал прислушиваться, чутье подсказывает, что говорят о нем, кто же еще дурак, уж конечно, не Олег, а что женщины, так это не вопрос, кто их в расчет берет, значит, тот гад так обозвал его, Томаса Мальтона из Гисленда, рыцаря столь доблестного, что совет сеньоров избрал его самого королем…

Рука потянулась к копью, но едва пальцы сжались на древке, за деревьями отвратительно каркнуло, взлетели сухие листья под ударами могучих крыльев, странная птица метнулась к облакам с невероятной скоростью, так не могут птицы…

После напряженной тишины треснула ветвь под конским копытом, Олег выехал спокойный, умиротворенный, словно именно сейчас сделал самое главное, а не когда поверг древних демонов и заставил признать власть Господа Бога.

Томас все еще держал копье, которым легионер прервал жизнь Христа. Олег сказал одобрительно:

– Бдишь? Молодец. Хвалю.

– Что за дьявол, – потребовал Томас, – прилетал?

Олег повернул коня в сторону замка, помахал рукой.

– Да, это чересчур, – согласился он. – Я сказал, чтобы с этим заканчивали. Мир другой, мы должны и сами принять законы, которые создавали. Словом, никакой магии!

– Все равно демон, – твердо сказал Томас. – Но если раскается и примет святое причастие, то я… может быть, оставлю его в живых.

Он выпрямился, лицо гордое и надменное, и хотя со стены замка вряд ли разглядят, но его гордую осанку оценят, оценят.

– Рыцарь, – произнес Олег с непонятной интонацией. – Рыцарь, во всем рыцарь… Правда, и твой праотец Яфет, это он прилетал, о тебе не шибко… Даже, можно сказать, совсем наоборот. Но им придется принять то, что получилось.

Томас нахмурился, трудно поверить, чтобы Олег убеждал кого-то в мудрости Томаса.

– Как всегда, врешь?

– Ночью убедишься, – сказал Олег загадочно. – Ровно в полночь будет эта… как ее, инициация.

– Ну-ну, бреши дальше, – подтолкнул Томас. – Во что пихаешь снова?

Олег покачал головой, лицо мирное, но зеленые глаза поблескивают, словно неглубокий ручей бежит по россыпи изумрудов.

– В тяжелую и неблагодарную работу. Ты ее получил, отказавшись от королевской короны.

Томас вскинул брови.

– Что? Что за работа?

– Будешь Седьмым, – пояснил Олег. Усмехнувшись, добавил: – Но, думаю, с твоим напором седьмым останешься недолго.

Томас не понял, но доискиваться не стал, калика часто говорит загадками, вернулся к прерванному спору:

– Так почему ты еще не христианин?

Олег некоторое время ехал молча, зеленые глаза рассматривали приближающийся замок. На стене подпрыгивают и машут платками Лилит и Яра.

– Этот мир… юн, – произнес он непонятно. – Ему без Бога пока нельзя. Но когда-то перерастем страх и преклонение, перестанем нуждаться в Нем, как переросли нужду в мелких божках… и вообще откажемся от веры в Бога.

Томас вскрикнул устрашенно:

– Олег, что ты говоришь?

– Когда мир повзрослеет, – закончил Олег, – и станет абсолютно безрелигиозным и свободным от Бога, тогда только приблизимся к Нему. Не так ли?

В ясном чистом небе сверкнула огромная ветвистая молния. И с одобрением, так почудилось Томасу, прогремели раскаты грома.

Башня-2

Предисловие

Этот роман получился грустный. И без единой шутки или веселой сцены. Так что, дабы малость разбавить серьезу, приведу часть анекдотов, что пришли по Интернету на сайт 09 января 1999 года.

Называется это «С подачи Константина Крылова», т. к. Крылов первым что-то забросил на эту тему, но из-за этой собачьей жизни начало всей коллекции где-то потеряно. Итак, с момента, откуда сохранилось.

Автор (предположительно) Крылов.

Вещего Олега спросили про эйнастию.

– Опять двадцать пять! – возмутился он. – Сколько можно повторять одно и то же! Просто когда одна храмовая девка спросила у прихожан, кто ее хочет, и те подняли руки, я сдуру крикнул: «Эй, Настя, и я!»

– Почему же сдуру? – спросили еще.

– Да девка оказалась извращенкой. То так извернется, то этак… Извращалась вся!

Отправлено: Откин

Когда Вещий Олег был князем, к нему пришли нищие волхвы.

– Ты погряз в роскоши! – сказали они. – Ты оставил мудрость ради земных благ! Вспомни, за что тебя прозвали Вещим!..

– Хм, – задумался Олег, скользя взглядом по роскошным коврам, золотой посуде, богато украшенному оружию и т. д. и т. п. – Забыл. Наверное, за любовь к вещам…

Отправлено: Зануда

Вещий Олег думал о первоосновах Мироздания. Ему почти не мешали обычные охи, вздохи и постанывания лежащей под ним Лилит. Наконец он почувствовал, что подбирается к решению вопроса о происхождении всего Сущего, но тут Лилит так громко застонала, что Олег отвлекся.

– Чего надо? – непонимающе спросил он, глядя на распростертую под ним красавицу.

– Еще! – томно закатив глаза, прошептала Лилит.

– Чего – еще?! – спросил Олег раздраженно: он не любил, когда ему мешают. Но Лилит не смогла внятно объяснить, в чем дело, а только закатывала глаза и кусала губы.

«Не понимаю я женщин», – в который раз с горечью подумал Олег, пинком прогнал Лилит с ложа, привычной рукою подгреб под себя Лиску и опять погрузился в размышления…

Отправлено: Откин

Идет Чудище-Уродище по лесу, причитает гнусаво:

– Ай Олег, подлый ворог! Чтоб ему во веки веков пусто было! Ай негодяй…

Один леший другого и спрашивает:

– Чего оно развопилось-то?

– Да ему Мрак голову отрубил, а Олег приживил…

– Так чего оно Олега-то поносит?

– Потому как его самого поносит… А Олег голову ему приживил ноздрями к заднице…

Отправлено: Зануда

Шел как-то Олег мимо деревни русичей и вдруг чувствует, что ему на голову шлепается ком навоза, другой в спину, третий в лоб… а русичи матерно бранятся из-за заборов, и в воздухе уже засвистели булыжники. Олег отвлекся от мыслей о происхождении всего Сущего, обратил половину русичей в опоссумов и оцелотов, после чего поинтересовался у оставшихся:

– В чем, собственно, дело?

Оробевшие, но злые русичи ответствовали:

– За то, что ты, проклятый колдун, державу нашу разорил, нас по ветру пустил да все богатства нашенские отдал людишкам непотребным да мазурикам!

Олег долго вспоминал, было ли такое, и наконец ответил:

– Вроде не припомню. Может, то не я был?

– Ну как же, как же! Рыжий, тощий, колдун! Ты, Чубайс, ты, окаянный!

Отправлено: Зануда

Много раз бывало так, что Мрак чувствовал – все, кранты, обратно в человека ему больше не перекинуться. Спасало одно: найти пещеру, где Олег размышляет о происхождении всего Сущего, и понюхать ногу мудреца. После чего тут же оборачивался человеком: людской нюх не в пример слабже волчьего…

Отправлено: Откин

К Вещему Олегу пришли волхвы:

– И примешь ты смерть от коня своего!

– Если б я имел коня, это был бы номер… – опечалился Вещий Олег.

Как-то раз во время пирушки вышел Олег во двор по нужде. В это время мимо корчмы проходили странники.

– Подскажи, мил человек, как нам пройти в Рим? – обратились они к Олегу.

– Э-э… туда! – махнул он рукой наугад.

Путники поблагодарили и пошли в указанном направлении.

На следующий день, вспоминая пирушку, Олег вспомнил и этот случай, опечалился. Обманул людей ни за что ни про что. Хотел было догнать и растолковать дорогу как следует, но совершенно забыл и куда отправил путников, и где, собственно, этот Рим. Отчаявшись поправить положение обычными средствами, он плюнул и произнес заклинание.

Полтора века после этого все дороги в мире вели исключительно в Рим…

Отправлено: Lordwolf

Угостили как-то Вещего Олега бубликом.

Олег полдня его и так и сяк вертел, и на голову надевал, и на солнышко сквозь дырку смотрел, и по столу катал… Измучился. К вечеру пришел Таргитай, увидел бублик, хвать его – и слопал.

Олег обиделся, ногами топает, руками машет, орет на дурня:

– Ну что ты натворил, дубина стоеросовая? Еще чуть-чуть, и я бы понял…

Отправлено: Откин

Выйдя из корчмы, Олег рухнул отсыпаться в ближайшую копну сена. И невдомек ему было, что навалена она как раз на собачьей «почте».

Первую шавку, решившую на нем отметиться, Олег просто удавил и выбросил вон.

Вторую обратил в кошку и телепортировал к своим же.

Когда же пришла третья, он возопил: «Доколе?!» (отчего псина в ужасе убежала) – и принялся составлять заклинание, должное лишить все живое на десять верст в округе способности к мочеиспусканию. От этого занятия его и оторвал подошедший Мрак.

– Фу, Олег, – скривился оборотень. – Что ты делаешь в таком месте?!

– То же, что и обычно, – огрызнулся волхв, которого Мрак сбил с мысли. – Размышляю о происхождении всего ссущего…

Отправлено: Дмитрий Гаврилов

Пошел как-то молодой Олег на базар, смотрит – бочка, а в бочке сидит грязный, заросший мужик и ест капустный лист.

– Кто это и чем он велик? – спрашивает Олег у прохожего.

– Это? Диоген! – не без гордости за соплеменника отвечает горожанин. – Он спас Грецию от Александра Македонского. Царь загораживал ему солнце и надоедал глупыми вопросами, а Диоген так далеко послал его, что он до сих пор не может никак вернуться обратно из похода.

Олег дождался, когда солнце скрылось за горизонтом, и, подойдя к бочке, спросил Диогена:

– Как обустроить Русь?

Мудрец почесал затылок и вежливо ответил:

– Спроси о том Александра Македонского!

Хотя в мешке у него позвякивала Чаша Грааля, сэр Томас плохо спал. Рыцаря терзали тягостные раздумья, наконец он не выдержал и, обернувшись к Вещему Олегу, с мукой в глазах спросил калику:

– Сэр калика, не выходят у меня из головы те мужики на дороге. В самом деле, как же обустроить Русь?!

– А ты уверен, что это та самая Чаша? – задумчиво произнес Олег, растягивая слова.

– Прощай, мой верный конь! – сказал Вещий Олег, возлагая стопу на череп.

Дрессированная гадюка Гюльчи выскользнула из пустой глазницы. Широко раскрыв злобную пасть, она впилась в ногу волхва и… издохла.

– Знай наших! – усмехнулся прозорливый Вещий.

Свыше раздался голос Тарха:

– Я всегда знал, Олег, что ты жесток, но не предполагал, что до такой степени. Изверг! Зачем ты надел портянки Мрака?

Часть I

Глава 1

В ночи монотонно скреблось, словно компьютер вздумал на досуге заняться дефрагментацией небесного диска. Каблучки стучали громко, чересчур громко, а из-за черных деревьев в ее спину смотрели страшные желтые глаза.

Юлия все ускоряла шаг. Дальше будет фонарь, затем дорожка пройдет под окнами элитного дома, там улица залита светом, как посыпана золотым песком, на крыльце охранник из частного агентства, она всякий раз чувствует его раздевающий взгляд, но у него пистолет, пусть смотрит, хоть как-то да охраняет…

Когда элитный дом уплыл за спину, каблучки застучали еще громче. И чаще. А вот ее подруга Эмма в полночь выходит гулять одна-одинешенька… не считая Рея, могучего и веселого боксерчика, что носится по кустам, ревниво проверяя следы других псов. Завидя одиноко бредущую девушку, всякий искатель приключений тут же переходит на ее сторону, уже предвкушая всякое и очень разное. Но не успевает раскрыть рот, как из кустов выныривает пес, похожий на сержанта спецвойск: молодцеватый, с широкой грудью и могучими челюстями. И бедолага, у которого сразу все на нуле, под подозрительным взглядом готового к бою зверя лепечет что-то вроде «как пройти в библиотеку», после чего с мокрыми штанами удаляется.

Все-таки этот шейпинг чересчур поздно. Знакомые наперебой предлагают щенков, но у нее сразу слезы и щем в сердце: их жизнь, оказывается, так коротка! Хватит, наревелась в прошлый раз, когда уходила из жизни ее верная Зита, а она, беспомощная, исходила плачем, но ничего не могла поделать…

Оставалось только проскочить под темной аркой, а там до ее подъезда рукой подать… Она помнила, что с ее ростом и развитым плечевым поясом выглядит внушительно, или, как теперь говорят сопляки, круто. В летнюю жару она предпочитала маечку, что подчеркивает и ее идеальную грудь, для которой не нужны никакие лифчики, и блестящие плечи, сильные и здоровые плечи спортсменки. Ее принимали то за известную пловчиху – это у них обычно так развит плечевой пояс, – то за лыжницу-рекордсменку. Вся ее фигура дышит силой, только она сама знает, что за ее рост и крепкое тело нужно поблагодарить папу и маму да еще чуть-чуть модный шейпинг, на который ходит всего лишь из-за тщетной надежды отыскать подруг почище, чем пьяные бабы из ее подъезда.

Навстречу мощно запахло отбросами. Там, по ту сторону арки, мусорные баки, настолько переполненные, что их почти не видно под грудами гниющего под жарким солнцем, а сейчас – в перегретом воздухе мусора. Там часто роются бомжи, постоянно – вороны, безбоязненно шныряют толстые, как дикобразы, крысы, а собачники берут собак на короткий поводок и проводят опасное место бегом, как по краю минного поля.

Запахом гнили пропиталась даже кирпичная кладка, Юлия сжалась, в тысячный раз спрашивая себя, почему не поменяет квартиру на другой район… Прямо в лицо потянуло горьким смрадным дымком: кто-то поджег мусор. Этот дымный смрад заползает и в окна, доводя ее до исступления жаркими ночами, когда закрыть дверь на балкон – самоубийство…

Из темноты арки навстречу вышел парнишка. Худой, прыщавый, с нагло-голодным выражением созревающего подростка. Такими брезгуют одноклассницы, таких не замечают девчонки на улице. Юлия перевела дыхание, этого она одним пальцем перебьет, но сердце тут же тревожно сжалось.

За сопляком еще двое. И еще. Пятым неспешно выдвинулся явно вожак, высокий и наглый парень с красивым породистым лицом. Мускулистые руки оттопырены, изображает геркулеса. Все встали полукругом, загораживая вход.

Юлия невольно замедлила шаг, повернуть и бежать – глупо, на высоких каблучках не побегаешь, догонят сразу.

– В чем дело? – спросила она враждебно.

Все молчали, она чувствовала, как они раздевают ее глазами и уже мысленно начинают проделывать то, что собираются сделать наяву.

Вожак сказал медленно:

– А ты сочная телка. Ладно, раздевайся.

– Что? – спросила она неверяще.

– Жарко, – объяснил он. – Тебе разве не хочется побыть голой среди мужчин?.. По глазам вижу, хочется.

– Ах ты, сволочь, – вырвалось у нее. – Ты что о себе думаешь?

– Кричать будешь? – поинтересовался он лениво. – Давай… Менты ходят там, где фонарей побольше. А здесь темно. Сюда не заглянут, страшно.

– Только попробуй, – сказала она. – Я тебя, сволочь, уничтожу…

Его взгляд внезапно ушел с ее лица. Юлия услышала, как за спиной слева зашелестели листья. На асфальтовую дорожку, прямо из кустов, явно сокращая дорогу, вышел мужчина в легкой рубашке, выпущенной поверх пояса, и в потрепанных джинсах. Высокий, сухощавый, волосы темные, хотя в отблеске фонаря на миг показались Юлии почти багровыми. Лицо неестественно бледное, даже в этом свете бледное. Он на ходу потирал ладонью правый бок, словно успокаивал ушибленную печень.

Все молча смотрели, как он примиряюще вскинул руки:

– Тихо-тихо, ребята. Не нужно так вот… с женщиной.

Голос его звучал ровно, однако Юлии почудились нотки сильнейшей усталости. Похоже, вожак тоже уловил, что незнакомец бредет домой либо с перепоя, либо долго доказывал какой-то знойной и раскрепощенной, без комплексов, что он мужчина в полном соку.

Подростки смотрели на незнакомца трусливо-нагло-вызывающе, на своего вожака – с ожиданием. Положение вождя обязывает, тот бросил насмешливо:

– Уж не ты ли вступишься, мужик?

Незнакомец с усилием засмеялся:

– Ребята, вы делаете большую ошибку. А риск того не стоит.

Те заговорили между собой, она видела, как все начали оглядываться по сторонам, но улица, как назло, пуста. А если вдали в самом деле промелькнула тень, то всякий, завидя группу мужчин, спешит убраться подальше.

Вожак растянул рот в хищной усмешке:

– Риск? Не ты ли такая круть?

Незнакомый мужчина покачал головой:

– Ребята… Драться стоит лишь с теми, кого знаете. А я – незнакомый… Вы же не знаете, кто я, что могу, есть ли у меня в кармане пистолет, стоит ли за мной кто-то… Но если готовы на такой риск, тогда флаг в руки и барабан без палочек.

Он вздохнул, но Юлия при всей его усталости, даже чего-то похожего на изнеможение, все равно не чувствовала в нем ни капли страха, ни даже простой неуверенности. Говорил по-отечески, устало и снисходительно, словно эти пятеро верзил были детьми из детского сада.

Вожак угрюмо изучал его из-под низких надбровных дуг. Замочить мужика нетрудно, хотя и глупо мочить просто так, без выгоды. Даже ради девки, каких пруд пруди. Но хоть замочи, хоть просто по роже дай – это же проклятая Москва, не родная Пермь… Замухрышка в рваных джинсах может оказаться школьным приятелем министра или банкира, а те по старой дружбе могут прислать войско ментов, что из-под земли достанут, искалечат по дороге, все зубы вышибут, а потом продажные судьи вышку припаяют…

Он тяжело вздохнул, принимая решение:

– Да пошел ты…

Но не сказал куда, в мужике в самом деле чувствуется сила и уверенность. Если сам ноль, то, может быть, с начальником охраны президента в одной песочнице домики строил. Задень самолюбие, а при бабах все нервные – вовек на аптеку работать будешь. Если выживешь.

Юлия ощутила, как незнакомец взял ее под локоть. Его пальцы были теплыми и твердыми, словно она оперлась о спинку родного дивана.

Голос прозвучал дружески:

– Я вас проведу вон до того угла… Дальше светло. Насчет милиции, боюсь, он прав.

Хулиганы невольно расступились, Юлия прошла гордо, вскинув носик, не только не выказывая страха, а еще и утопила их в море презрения. Они ворчали за спиной, но незнакомец шел спокойно, от его пальцев по ее локтю разливалось странное успокаивающее тепло.

Сердясь на себя за страх, она сказала с некоторым сарказмом:

– Это и есть современное рыцарство? Напугали бедных хулиганов связями в верхах?

Под уличным фонарем ей можно было дать как восемнадцать лет, так и двадцать восемь, но она ощутила, что он как будто в паспорт посмотрел: ей двадцать один год и три месяца. Сегодня на занятии шейпингом потеряла не меньше двух кэгэ, но недотраченная сила выплескивается у нее даже из ушей, в каждом движении сквозит звериная жажда выжить в этом страшном, неуютном мире, и не всякий за ее вызывающим видом рассмотрит испуганного зайчика с дрожащими лапками.

Он пожал плечами:

– А что бы вы хотели?

– Ну, показали бы им два-три приема из восточных единоборств. Разбросали бы, а я бы в порыве страсти бросилась вам на шею!.. Ладно, простите за глупую болтовню. Я все еще дрожу? Перетрусила так, что… Не обращайте на мой тон внимания!

«Не очень-то ты и перетрусила» – было в его глазах. Хотя перетрусить надо было. Народ в этом регионе планеты озверел…

– Да я и не обращаю, – ответил он с оскорбительным равнодушием. – А восточные единоборства – глупость. Их рекламируют те, кто зарабатывает на этом. Боевое самбо куда опаснее. Вот мы и пришли.

Он отпустил ее локоть, отступил на шаг, она вскрикнула:

– Вы что, так и собираетесь уйти?

– Дальше светло, – ответил он, взгляд его стал отстраненным. – Вон такси снуют. Не частники, государственные… Безопасные.

– Нет, – сказала она лихорадочно. – Вы видите, я все еще дрожу? В любом случае вы спасли меня из лап жутких бандитов. У них кавказские рожи, не заметили? Кавказее не бывает. Вы просто обязаны проводить хотя бы до подъезда!

Она не отвела взгляд, чтобы он прочел все, что она хотела сказать. Даже в самое раскрепощенное время не все говорится вслух. По крайней мере, не все женщины говорят. Она все еще не из тех, кто говорит открытым текстом, хотя феминистка до мозга костей и ненавидит всех этих male-pigs.

Вечерами она читала женские романы, издевалась над ними, выбрасывала в мусор, но через пару дней снова покупала это слюнявое чтиво и погружалась в мир, где вот она, красивая и бедненькая, идет себе тихонько, а к ней подходит таинственный незнакомец… Сперва, ессно, пикируются, всякие милые недоразумения, он оказывается наследным герцогом… нет, лучше наследным принцем дальнего султаната… ессно, получившим образование в Оксфорде, но в то же время богатым, воспитанным и с ног до головы экзотичным…

Она судорожно перевела дух. Увы, эти миры существуют только в дамских романах. И только там загадочные незнакомцы, увлекательные приключения, судьбы мира… А здесь, как говорят умудренные идеологи, надо находить романтику в обыденном.

Над крыльцом горел свет, сам подъезд освещен ярко. Юлия сумела наконец рассмотреть незнакомца. Не просто высок – огромен! В дверь придется входить боком, чтобы не поцарапать плечи. Чтобы смотреть ему в лицо, приходится задирать голову, от этого движения ее спина становится ровной, грудь приподнимается, а что особенно приятно, так это то, что полностью исчезают небольшие такие жировые валики с боков… Показалось, верно, рыжий, чуть ли не красный, а глаза удивительно зеленые, яркие. Лицо худое, резкое, нижняя челюсть выдвинута, скулы высокие, возле губ твердые складки. В прошлом веке, когда был спрос на мужественных мужчин, он считался бы красивым, даже очень красивым. Но сейчас в моде слащавые женоподобные хлюпики, обязательно толстенькие и с животиками, это называется «быть самим собой»… Правда, слишком бледен. Либо болен, либо… либо все-таки такой же, как и она: внешность циркового борца, а внутри закомплексованный интеллигент, что боится темноты и начальника.

Она вздрогнула, его зеленые глаза тоже взглянули в упор. Она чувствовала себя так, словно он просветил ее насквозь рентгеновскими лучами.

Сбоку стукнуло, это дверцы лифта медленно поползли в стороны. Незнакомец пропустил Юлию вперед. Его слегка качнуло, а когда он ступил следом, ей показалось, что в тесной кабинке совсем нет места.

– Меня зовут Олег, – проговорил он чуть охрипшим голосом.

Ей почудилась в его тоне снисходительность, сразу рассердилась, хотя ноги стали слабыми, захотелось прижаться к его сильному телу, отчего рассердилась еще больше. Сильные женщины, а она не просто сильная, она – железо, не должны выказывать даже слабого проблеска интереса при виде особей этого некогда сильного пола, если верить пыльным классикам.

– Юлия, – ответила она. – Можно без отчества.

Он стоял спиной к пульту, Юлия все смотрела в его необычное лицо, и ее палец только с третьей попытки угодил в нужную кнопку. Лифт дернулся, пошел вперед… и тут же остановился. Она смутно удивилась, даже решила, что промахнулась, но за решеткой в самом деле уже стена ее площадки.

«Надо взять себя в руки, – решила со смятением. – Меня ведь называют законченной феминисткой! Что это раскисла…»

Коридор, естественно, заставлен всякой дрянью, старыми шкафами, сундуками и ящиками, но одолели благополучно. Юлия сумела совладать с замком, распахнула дверь:

– Прошу. Собаки нет.

– Зря, – сказал он почему-то грустно.

– Да, сейчас время опасное…

– Да нет, вообще без них грустно.

Щелкнул выключатель, оба прищурились от яркого света. Просторная прихожая, через открытую дверь видна другая комната. Юлия видела, как гость мазнул скользящим взглядом по ее квартире, и поняла, что он увидел все, все понял, все узнал по расстановке вещей, мебели.

А она с порога скользнула взглядом по зеркалу, быстрым и всеохватывающим, как вроде бы могут только шпионы, но на самом деле так ежедневно по многу раз проделывают все женщины, когда встречают на улице другую, одетую лучше или с прической поярче. Сейчас она вроде бы и не смотрелась в зеркало, но перед глазами отпечаталась не просто хорошенькая мордашка, а лицо умной и элегантной женщины, которой бы родиться на пару веков раньше, когда рыцари, мушкетеры, дуэли и турниры в ее честь, а она, красивая и надменная, выходит из кареты…

Ее серые строгие глаза под высокими тонкими дугами бровей смотрят строго и оценивающе. Прямой тонкий нос, аристократический, такие же красиво очерченные губы, не слишком толстые и пухлые, как у простолюдинки, а именно строгие и одухотворенные, и только где-то очень глубоко чувственные, что заменено сейчас гадким словом «сексуальные», но на такой глубине, куда этим male-pigs не заглянуть.

Приподнятые скулы, выступающий подбородок. Небольшая родинка на правой скуле, которую все не удается оценить: украшает ли, придавая пикантность ее академическому облику, или же портит?

Глава 2

Как всякий человек этого века, она, не глядя, сразу же ухватила пультик, телевизор с хлопком включился, только потом повесила сумочку, сбросила туфли.

Ее однокомнатная, перестроенная собственными силами, выглядела достаточно просторно: перегородку между кухней и комнаткой убрала, теперь кухня получилась почти европейских габаритов. Правда, куда-то делась ее единственная комната…

По экрану пошли скакать клоуны, Юлия приглушила звук, повела рукой:

– Устраивайся!.. В холодильнике есть пиво, соки, даже початая бутылка муската. На кухне – кофе растворимый и в зернах, чай, печенье. Курицу изжарить могу через час, не раньше. Ах да, кофемолка сломалась, так что придется растворимый.

– Я не привередлив, – сказал он великодушно. – Растворимый так растворимый.

– В такую жару?

– А что, где-то жарко? – удивился он.

У нее по спине пробежал предостерегающий ветерок. Вдруг почудилось, что его скорее сейчас морозит. Сердясь на себя за свои страхи, сказала независимо:

– Как хочешь. Пиво в холодильнике, я предупредила.

Ее пальцы нервно переключали каналы. На одном канале президент по бумажке пытался прочесть свое имя, на другом – в Думе за что-то голосовали, на третьем, четвертом и пятом – президент, надолго умолкая, все еще по складам читал свою фамилию.

– Что за… – вырвалось у нее. – Когда же это кончится? Когда кончится?.. Как можно, чтобы во главе такой огромной страны стояла мафия?.. Потому и плодится эта погань в подворотнях…

Он прошел на кухню, взял кофемолку, завертел ее с отсутствующим видом перед глазами, отыскал зерна в большой банке из-под сухого молока с надписью «Рис», засыпал в кофемолку. Юлия вздрогнула, кофемолка загудела, зажужжала, иногда поскрипывала, когда под лезвие попадалось целое зерно. Сквозь стеклянную крышку было видно, как по кругу мечется коричневое облако, превращаясь в тончайшую пыль.

Голос Олега, счастливчика, зазвучал спокойно, усыпляюще:

– Власть всегда захватывали разбойники. Во всех странах, во все эпохи. Конунги, ханы, князья, цари, президенты, генсеки. Для того чтобы не грабить наскоком, по-волчьи, а давить соки уверенно, неспешно, придумывая то право первой брачной ночи, то право проезда на красный свет под «мигалку»…

Она прервала возмущенно:

– То было дикое Средневековье! А сейчас, сейчас…

– Сейчас, – сказал он, соглашаясь, – и так все девки и бабы его. Это и понятно, потомство давать должны лучшие быки. Хоть в Средневековье, хоть сейчас. Иначе род людской вымрет. А смену власти придумали еще хитрее: выборы! Понятно, что победит либо он сам, либо разбойник похлеще. Преемственность власти, так сказать. Чтобы ни один совестливый не пробрался, ни один умный, ни один щепетильный… Только своя братва!

Их взгляды встретились, оба разом улыбнулись. В любой другой стране они бы под хохот клоунов с телеэкрана наполнили по рюмке вина… по-зарубежному, то есть в высокую рюмку пару капель на самое донышко, чего не могут понять в России даже женщины, после чего завалились бы на диван или кровать трахаться, иметься, жариться, блудить, совокупляться, потеть, хариться, спариваться, безобразничать, иметь стыд…

…но в России не могут не заговорить о политике, о финансовом положении, из-за чего кровь начинает бурлить в сердце и бить волнами в мозг, после чего долго не хочет опускаться к развилке.

Он вышел на пространство бывшей комнаты, там пол другой, с любопытством рассматривал дешевые репродукции на стенах. Юлия вытащила курицу из холодильника, прислушалась к его шагам. Этот рыжеволосый чем-то неуловимо отличается от мужчин, которых она раньше знала. Если честно, то знала хорошо. На ее яркую внешность они слетались как бабочки, ей не приходилось, как ее одноклассницам, а потом сокурсницам, строить кому-то глазки и показывать ножку.

Но этот, этот какой-то особенный…

Из комнаты донесся его мягкий мурлыкающий голос. Прислушалась, мелодия была странная, непривычная уже тем, что мелодия, ибо мир заполнился ритмами, а мелодии давно ушли, существовали на задворках, но от этой в груди защемило… Он фальшивил немилосердно, явно все медведи уши оттоптали, но все равно в ее сердце разлилась сладкая тоска, она ощутила, что невольно расправляет руки в стороны, словно птица, почуявшая свободу…

– Что это? – крикнула она из кухни потрясенно. – Что за музыка?.. Что за песня?

Он вошел на кухню смущенный, развел руками, не думал, что у нее такой острый слух, но она смотрела требовательно, и он сказал нехотя:

– Это песня одного моего друга.

– Он даже не профессионал? – поразилась она.

Почему-то сразу решила, что этот рыжий с его слухом и близко не подходил к миру музыки и что у него все друзья такие же тугоухие.

Слабая улыбка скользнула по его губам.

– Я бы не назвал его профессионалом.

– Но кто он? – допытывалась она. – Он просто бог!

Что-то изменилось в его зеленых глазах, словно он хотел отшатнуться, но удержался и, не сводя с нее удивленного взгляда, слегка наклонил голову:

– Да, ты права.

Он явно не хотел отвечать, и она зашла с другого конца:

– Но где ты слышал эту мелодию?

– Далеко.

– Где, в Штатах?

Он покачал головой:

– Да нет… Скорее на этих землях.

– Я так и думала! – воскликнула она. – Штатовские меня не трогают. Под них хорошо танцевать, балдеть, тупеть, но что-то сердце защемило… Если он не знаменитость, ты меня с ним познакомишь?

Он медленно покачал головой:

– Это было давно. Очень давно. Песен было много, это единственное, что в моей голове застряло.

Она развела руками:

– Ну ладно… Жаль, такую хорошую песню забыли. Правда, язык тоже странный. Не английский, не французский…

Он кивнул, соглашаясь, что не английский, не французский, замедленными движениями засыпал смолотый кофе в джезву, пальцы коснулись верньера газовой плиты. В тот момент, когда джезва без стука опустилась на решетку, под ней вспыхнул злобно шипящий голубой венчик. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова. Даже не взял пьезозажигалку, но огонек все равно вспыхнул. Наверное, там и горел самым малым пламенем, ее гость только добавил газу…

Юлия ощутила, что напряжение в самом деле начинает испаряться. Раньше бы еще полночи изобретала способы, как отомстить мерзавцам из подворотни, убивала бы медленно и сладострастно, а потом еще всех под асфальтовый каток, сейчас же в самом деле начисто выбросила из головы эту мразь, как старалась не помнить о мусорной куче, мимо которой завтра на службу, оскальзываясь на банановой кожуре и апельсиновых корках.

Осталось ощущение, что что-то забыла спросить, несколько мгновений смотрела на синюю корону огня, но не вспомнила, распахнула холодильник, стараясь не показать гостю, что там пусто, как в Центральном банке России, если не считать трех баночек пива и глыбы льда в морозилке, изображающей курицу. Ах да, курица уже на столе, осталось разморозить и сунуть в электрогриль. Совсем плохая стала, не должно присутствие мужика… нет, это не мужик, это настоящий мужчина, надо признать… не должно присутствие даже лучшего из мужчин так сбивать с толку!

За спиной послышался хрип. Она испуганно оглянулась. Лицо ее гостя, за последнюю четверть часа слегка порозовевшее, вдруг залила смертельная бледность. Глазные яблоки застыли. Юлия со страхом увидела, как там лопаются кровеносные сосудики, кровь разливается по всей оболочке, вот уже глаза красные, как у выходца из ада…

Он пошатнулся, попытался ухватиться за спинку стула. Пальцы промахнулись, он отступил и рухнул навзничь на диван. Тело свела судорога, лицо страшно напряглось, под кожей выступили и натянулись жилы.

– Что с тобой? – вскрикнула она. – Ты припадочный?..

Он захрипел, лицо перекосило. Он был страшен, Юлия раздиралась между отвращением и жалостью, метнулась к аптечке, вывалила на стол целую груду флакончиков и пластмассовых пластинок с впаянными кружочками таблеток.

– Что тебе дать?

Олег хрипел, его корчило, выгибало. Ей почудилось, что в его животе перемещаются какие-то шары, даже мелькнули жуткие кадры фильма про инопланетян, что вселяются в тела людей и размножаются в них, но уверила себя, что это ходят бугры мускулов.

– Сделать укол? – допытывалась она. – У меня есть тут всякое… Седалгин, уротропин… ага, но-шпа…

Пальцы дрожали, она кое-как отпилила краешек ампулы, надела на шприц иглу и долго и неумело вытягивала оранжевую жидкость. Уколы никогда в жизни не делала, но, подражая виденному, подняла шприц иглой вверх, надавила на поршень. Брызнул тончайший фонтанчик.

– Куда тебе… В задницу бы… Ладно, можно везде, только бы не в вену. В вену боюсь…

Его губы уже пересохли, нижняя лопнула. Поверх сухой, как выжженная пустыня, кожи выступила крупная алая капля, медленно сползла на подбородок. Затем, к великому потрясению Юлии, трещинка закрылась, края сомкнулись, поверх легла аккуратная заплатка. А капелька крови мигом засохла, рассыпалась в мелкую коричневую пыль.

С губ сорвался хрип. Юлия прислушалась, спросила со слезами на глазах:

– Что?.. Повтори!

– Не… надо…

– Что – не надо? – прокричала она ему в ухо. Почему-то решила, что в его черепе сейчас стоит грохот, словно работают камнедробилки. – Укол не надо?

– Не… надо…

Она остановилась, руки ее вздрагивали. Крупная янтарная капля с кончика иглы медленно поползла вниз, перетекла на пальцы.

Его выгнуло дугой, с губ срывались хрипы, стоны. Лицо дергалось, под кожей по черепу носилась стая голодных мышей. Юлия осторожно положила шприц на стол, ее мягкая ладонь легла на его лоб.

Дрожь пробежала по всему крупному телу. Веки поднялись резко, на нее в упор взглянули бешеные зеленые глаза. Вокруг яркой зеленой оболочки все залило кроваво-красным.

Юлия отшатнулась. С его губ слетело хриплое:

– Погоди… Сейчас кончится…

– Но помочь?

– Уже… проходит…

У нее по коже побежали крупные пупырышки. Говорил не он! Голос его, но интонации, оттенки, этот низкий зловещий бас, словно механизм пытается общаться с человеком…

Судорога пробежала по его крупному телу. Через мгновение Олег вздрогнул, непонимающе огляделся:

– Черт… У меня был припадок?

– Да, – ответила она с глубокой жалостью. – Так, крохотный… Ничего не разбил, даже за мной с ножом не побегал.

Он хлопнул веками, она потрясенно видела, с какой непостижимой скоростью глазные яблоки очищаются от красноты. Через несколько долгих мгновений, в течение которых она не отрывала взора от его удивительных глаз, кровавая пелена ушла. Глазные яблоки сверкали чистотой как фарфоровые, а мелкие кровеносные жилки стали почти незаметными.

– Да, – согласился он, – это я упустил. Ты извини меня, пожалуйста! Это не заразное, честно.

Он поднялся, Юлия невольно отступила. Он возвышался над нею, огромный и нечеловечески сильный. Если захочет ухватить за горло, то ей останется только вспикнуть и вывалить язык.

– Ладно, – сказала она, – все в порядке. Что говорят врачи?

– Думаешь, – ответил он хмуро, – врачи об этом знают? Это у меня недавно… Но заняться собой некогда, все на бегу… Вот разделаюсь с делами – займусь.

Она вздохнула с облегчением:

– Если это не врожденное, то излечимо.

– Не врожденное, – заверил он.

– Ладно, отдыхай, – сказала она с сомнением, – я приготовлю ужин. Потом расскажешь, что у тебя за такие дела, что о собственном здоровье подумать некогда! Подумать только, есть еще такие мужчины…

С телеэкрана неслась разухабистая дурь, он взял пультик и бросил на диван. Экран тут же погас, в комнате настала тишина. Едва слышно шипел сгораемый газ. Юлия ощутила внутри себя некоторое щекотание, будто его взгляд проникал в ее внутренности.

Сердясь на себя за такую чувствительность, она грубо сдирала с курицы примерзший пластик, спросила независимо:

– А ты кто по профессии?

– Геополитик, – ответил он после некоторой паузы.

– Гинеколог? – переспросила она. – Ах, поняла… Только не знала, что есть такая профессия. Хорошо платят?

Он сказал опять же после едва заметной паузы:

– Да как тебе сказать…

– Понятно, – прервала она. – Тебе кофе крепкий или побережем здоровье?

Он ответил, как она и полагала, «крепкий», хоть в этом беря реванш за свой приступ, за явно маленькую зарплату, иначе бы распустил павлиний хвост, все мужчины бахвалятся. Хорошо, хоть не соврал, что ходит в министрах и гребет в валюте… Или что приступ – следствие контузии в ходе важной правительственной операции по освобождению заложников.

Она спросила подозрительно:

– Что так смотришь?

Он отвел взгляд в сторону:

– Да так… Ничего.

Его пальцы коснулись решетчатого кожуха большого вентилятора. Юлия предупредила:

– Сломан. Что-то перегорело или отсоединилось…

– Жаль, – ответил Олег. Он пощупал коробочку пульта, хмыкнул, ткнул пальцем в кнопку. Лопасти медленно пошли по кругу, тут же слились в серый круг. По комнате пошел ветерок.

Юлия вздрогнула:

– А ты не победитель конкурса «Золотые руки»? Кофемолка у тебя мелет, вентилятор дует…

Снова она уловила его взгляд на себе. Странный, тоскующий, а совсем не тот, какой мужчина бросает на молодую красивую женщину.

– Что-то не так?

– Так-так, – ответил он торопливо. – Что у тебя это за зверинец на подоконнике?

– Ты не знаешь? – удивилась она. – Через четыре с половиной месяца мы войдем в третье тысячелетие! По всей планете… почти по всей!.. готовится грандиознейший праздник! Уже можно запасать шампанское и эту… как ее… рождественскую индюшку.

– Индейку.

– А есть разница?

Его левая щека дернулась, а губы изогнулись зло и невесело.

– Праздник! Снова праздник, черт бы все побрал… Когда работать и работать… Веселье… Третье тысячелетие! Как все еще верят в волшебство!

– В волшебство? – переспросила она удивленно. Клочья пластика трещали, отдирались вместе с куриной кожей, сухо лопались, как фанера. – При чем тут волшебство?

Он придвинул ногой кресло, сел. Лицо его оставалось бледным, голос – невеселым, но теперь Юлия уловила нотки сильнейшего отвращения.

– Какую только магию не приписывают… всего лишь удобной точке отсчета! Иудеи считают от сотворения мира, мусульмане – от рождения Магомета, христиане – от рождения Христа. Совсем недавно договорились принять за точку отсчета предполагаемую дату рождения Христа. До тысяча семисотого года у нас был восемь тысяч какой-то!.. Еще круче, верно? А можно вообще от первых костей кроманьонца. Тогда сейчас на календаре был бы два миллиона какой-то год. Тупым хоть головы поразбивай, твердят, что с первого января двухтысячного года – третье тысячелетие! Первоклассник знает, что лишь последний год второго. А до третьего – еще год.

Она смолчала, и он понял по ее смущенному лицу, что и она, человек с высшим образованием, тоже считает двухтысячный год уже началом третьего тысячелетия.

– А как будут разочарованы утром, – сказал он насмешливо, – когда ничего не произойдет! Когда и в третьем будет все то же, что во втором. И придется идти на проклятую службу, в опостылевшие вузы, в противные школы…

– Я разочаровываюсь каждое утро, – сообщила она. – Тем, что приходится просыпаться, идти на эту проклятую… И никакого просвета, ничего не меняется!

Курица наконец заняла свое место в микроволновой печи. Юлия покрутила колечко на таймере, обернулась.

– Сполоснусь под душем, – сообщила она. – Это быстро. Займись чем-нибудь! Вон там диски DVD, даже энциклопедия есть. Ты, похоже, из тех, кто справочники читает?.. Курица будет готова через пятнадцать минут, я выйду через десять.

Он не ответил. Юлия проследила за его взглядом. Ее гость повернулся к окну, рассматривал оконную раму. Юлия уже и забыла, что там вон, в ее стерильно чистом мире, на белоснежной раме сереет неопрятный продолговатый комок. Она несколько раз, когда мыла стекло, проходила и по нему мокрой тряпкой, но куколка вцепилась в дерево как клещ, держится.

Прошлой осенью в открытое окно откуда-то снизу вползла толстая мохнатая гусеница. Юлия панически боялась любых червяков, потому сразу же начала искать, чем бы прихлопнуть… Но тут раздался телефонный звонок, взволнованный голосок Валентины, школьной подруги, пропищал умоляюще, что не могла бы приехать, нелады с мужем, ребенка оставить не на кого, а этот идиот уже и телевизор вышвырнул из окна: счет футбольного матча не одобрил… Пришлось срочно выскакивать, мчаться на другой конец города, улаживать, сидеть с перепуганной подругой, потом люди в милицейской форме, протоколы и прочие бумаги, наконец дурака увели в участок, а ей пришлось заночевать…

Прямо от подруги с утра на службу, коллеги острили, что раз не переоделась, то ночевала не дома. Наконец добралась домой, приняла душ, поела вволю и только к самому вечеру, подойдя к окну, увидела, как гусеница старательно прикрепилась к раме возле самого стекла, так что со стороны казалось, будто две толстые гусеницы остановились передохнуть. По телевизору в этот момент начался любимый сериал, а после сериала ток-шоу про одиноких женщин затянулось далеко за полночь…

На следующий день гусеница сморщилась, с шеи начала сползать шкура, а затем выглянул острый нос блестящей ракеты. Чуть позже шкура высохла и свалилась клочьями, а остроносая с обоих концов куколка, чем-то похожая на пулю и на космическую ракету разом, осталась на раме. Юлия с нею примирилась, но когда мыла окно, то мокрой тряпкой безжалостно проходилась и по ней. Впрочем, прочные доспехи выдерживали такой натиск, как на природе выдерживают дожди.

Сейчас блеск угас, куколка растрескалась, а из щелей высунулись гадкие шевелящиеся щупальца. Юлия подавила чувство отвращения, остановилась за спиной Олега. Тот неотрывно наблюдал за этими слабыми лапками, что просунулись в трещину и беспомощно шарят по воздуху. В остром торце лопнуло тоже, туда просунулись вялые слабые усики, затем уродливая голова с огромными, еще невидящими… или видящими?.. глазами.

– Трудно поверить, – сказала Юлия, – что из гусеницы получается бабочка!

– Еще как трудно, – ответил Олег. Он даже не обратил внимания, что Юлия положила ему мягкие ладони на плечи и нагнулась так, что ее полные груди провоцирующе коснулись его затылка. – Сколько раз такое видел…

– Ты не специалист по насекомым?

– Увы, – ответил он со вздохом, – всего лишь по людям.

Она засмеялась, принимая шутку. Он повернулся, его руки сграбастали ее за талию, она очутилась в могучих объятиях, на коленях, на миг прижалась к широкой и твердой, как доска, груди, по телу удивительно быстро пошла сладкая волна. Сердясь на себя, засмеялась принужденно, поспешно высвободилась:

– Что-то у нас все не так… Кофе на ночь, говорим черт-те о чем!..

– Наверное, – предположил он, – мы не такие, как все.

– Это конечно, – согласилась она. – Мы – самые лучшие!

Засмеялась снова, у нее ровные красивые зубы, и потому смеяться можно очень широко, правда, с левой стороны один зуб почему-то посерел, но настолько широко она пасть и не разевает, иначе он увидит ее трусики, а при смехе у нее еще и милые ямочки на щеках…

Олег улыбнулся, мысли этой феминистки как на ладони, как и она вся. Как будто он не видит ее слегка подпорченный правый коренной зуб и даже соседний, о начале кариеса которого она даже не подозревает, как будто не видит сквозь тонкое летнее платьице ее фигуру, не видит ее родинок, форму клитора, золотистого пушка на лобке, где волосиков на удивление мало, как у ребенка! Крохотная родинка слева, розовая, почти скрытая под золотистой шерстью. Нежная кожа, шелковистая на ощупь. Пупок аккуратный, не широкий, какие положены восточным красавицам по канонам их красоты, вполне европейский. Ноги хорошей формы, целлюлит в самой ранней форме, достаточно длинные, с развитыми икрами и неплохой формы лодыжками…

Ей тоже показалось, что он видит ее всю, даже со всеми внутренностями и наполовину заполненным кишечником. Вспыхнула, ощущая, как кровь прилила к щекам, повернулась и пошла к ванной. Все это время чувствовала, как он провожает ее долгим внимательным взглядом. «Надо завести собаку, – мелькнула сердитая мысль. – Сейчас чувствую просто радость, что этот рыжий в моей квартире». А почему? Да всего лишь потому, что страшно идти в ванную, оставляя квартиру вот так. Насмотрелась фильмов, где как только красивая молодая женщина, вот как она, уходит в ванную и включает воду, тут же в квартире неслышно появляется маньяк с длинным ножом или топориком в волосатой руке. И ходит, гад, по квартире, ходит, а она плещется, ничего не слышит, наконец он видит ее стройный силуэт под струями воды… интересно, увидел бы этот Олег ее великолепную фигуру… ах да, это только у них там двери из рифленого стекла, а здесь простые, из деревоплиты…

«Да, – подумала она сердито, – я радуюсь только потому, что в комнате кто-то есть». Так бы и собаке радовалась. Та, по крайней мере, залает, предупредит. Правда, этот тоже… здоровый как лось. Хоть и не стал драться с теми сопляками, но чувствуется, что не струсил. Наверное, тренер какой-нибудь футбольной команды. Или хоккеист. Только вид у него такой, словно после тяжелой травмы. И за бок держался, даже кривился…

И что за странная эпилептика, которая, как он говорит, началась совсем недавно?

Глава 3

Дверь ванной легонько хлопнула. Судя по крохотной щелочке, эта трепетная женщина с заячьим сердцем и телом Артемиды на защелку не закрылась. Тоже чувствует, кому можно доверять. Или готовится попросить подать ей полотенце?

Олег усмехнулся, усилием воли попытался заглушить сильнейшую боль в печени, но удалось только наполовину. В правом боку полыхает жар, словно туда впихнули раскаленный булыжник. Кое-как, перекосившись, включил ее комп, выбрал из стопки лазерных дисков поновее, сунул в сидюк. Через дверь ванной донесся шум льющейся воды. Из двух стареньких динамиков мелодия пошла ровная, даже странно для современной красивой женщины.

Зазвонил телефон. Олег быстро посмотрел на окна. Хотя он избегает подходить так, чтобы его силуэт мелькнул на шторе, но стекла здесь простые, направленный микрофон в состоянии схватывать разговоры по всей квартире.

Из ванной пахнуло бодрящим холодом. Струи из закрепленного над головой шланга с силой били по блестящей коже. Юлия, блестящая, как мраморная статуэтка под каплями дождя, красиво повернулась в его сторону. В серых глазах смех и сдержанное торжество: редкий мужчина не отыщет повод, чтобы не заглянуть в ванную.

– Что-то случилось?

Олег молча протянул ей телефон. Юлия с той же торжествующей улыбкой протянула руку, красиво и величественно, мокрые пальцы подняли трубку.

– Алло?.. Валентину?.. Звоните ей домой… Ну, если она не оставила вам телефон… А кто звонит?.. Что-то передать?

Олег насмешливо наблюдал, как она нахмурилась, положила трубку.

– Что, даже не назвался?.. А говоришь, далеко ушли от язычества.

Она положила трубку на рычажки, глядя ему в глаза. Мокрые волосы прилипли, но и без пышной прически она выглядит изумительно, и она это знала. Семьсот долларов за татуаж, теперь ни один мужчина не испугается, увидев такое лицо без косметики. А фигура у нее и без всякого шейпинга…

Однако он отступил с мокрым телефоном в руках. Холодные брызги все еще падали на его тонкую рубашку, под ней четче обозначились как выпуклые грудные мускулы, так и квадратики живота. На широком черном поясе коробочка мобильного телефона, еще пейджер, другие коробочки…

Стараясь стряхнуть с себя наваждение, она спросила насмешливо:

– Еще и мини-компьютер?.. Зачем?

– Там модем, – объяснил он равнодушно. – Передача идет точнее.

– Точнее, чем что? – уточнила она, не поняв.

Он странно взглянул на нее:

– Чем без модема.

Она не поняла, как можно передавать информацию без модема, но красноголовый гость отступил за дверь, напоследок бросив на ее нагое блестящее тело охватывающий взгляд… не жадно лапающий, а скорее дружеский.

Закрыв дверь, Олег прислонился к двери спиной. В боку все сильнее растекается нехорошее жжение, словно теннисный мяч превратился в горячий ком свинца, уже плавится, а раскаленные капли прожигают кости. Внезапно и без предупреждения заломила нижняя челюсть, стрельнуло в ухе. Он отнес телефон на стол, подумав рассеянно, что звонившим движет древний первобытный страх, что если узнают имя, то получат власть над ним самим. Да, этот мир еще в язычестве… А это обилие шаманов… то бишь священников, гадалок, ведьм, знахарей, оккультистов и прочей шушеры… Не рано ли швырнули в научно-техническую эру?

Раздался звонок. Он с недоумением посмотрел на телефон в руках. Не сразу сообразил, что звонят в дверь, совсем голова отупела… Поставил телефон на столик, поморщился, кто же ходит без приглашения, да еще в такое позднее время, прислушался к шуму воды за дверью ванной. Ладно, откроем сами…

За дверью стоял офицер в пятнистой форме. За ним двое крепких ребят в таких же пятнистых комбинезонах. Офицер при кобуре, руки парней на автоматах, что свисают с плеч, стволы повернуты в его сторону.

Олег уставился бараньим взглядом. Офицер сказал брезгливо:

– Вы… и все, кто здесь находится, поедете с нами.

Олег удивился:

– Вы что, милиция?.. Что у вас за форма, ребята?

– Мы не милиция, – ответил офицер еще брезгливее. Похоже, его тяготило нелепое задание. – Есть кто еще в доме? Отойдите от двери.

Олег спросил недовольно:

– А ордер у вас есть?

Офицер сказал надменно:

– Нам не требуется ордер. Отойдите от двери.

Он вытащил пистолет. Двое вскинули автоматы. Вид у них был уверенный и насмешливый. Олег послушно отступил на шаг, а затем качнулся в сторону. «Боже, – мелькнуло в голове, – когда же это кончится? Хоть в диком племени, хоть в цивилизованном Риме, хоть в этом… образовании – все то же упование на грубую силу, а не на разумные доводы…»

Мысли еще текли в голове медленно и печально, но заученные рефлексы заставили сократиться мышцы. Офицер и десантники увидели только смазанные движения. Офицер влетел в прихожую и врезался лбом в бетонную стену, а десантники с разбитыми в кровь головами рухнули тоже по эту сторону двери.

Олег аккуратно закрыл дверь, вроде бы соседи не видели, сейчас по первому каналу модное телешоу «А кто сглупит круче?», повернулся. Все трое не двигаются, в болевом шоке от неожиданных ударов. Офицер первым зашевелился, Олег ударил ногой по печени.

– Ну, теперь скажешь, по какому праву? Вернее, кто послал?

Тот скрючился, зажимая руками ушибленное место. Олег схватил за волосы на затылке, задрал кверху залитое кровью из разбитого носа лицо. Офицер хрипел, захлебывался кровью, выплевывал, глаза смотрели с ненавистью. Оба десантника начали шевелиться, как выброшенные на берег медузы. Пистолет и два автомата лежали в дальнем углу.

– Сволочь… – прохрипел офицер. – Убьем…

Зажав волосы так, что кожа натянулась до скрипа, Олег холодно ударил о стену. Послышался хруст, лицо залило кровью. Офицер хрипел, булькал. Олег ударил дважды, сильнее. Не отпуская голову, резко отдернул, всмотрелся в обезображенную маску на месте лица.

В сплошном кровавом месиве булькало, хлюпало. Из кровавой каши вылетели при кашле обломки зубов. Из того места, где были губы, а теперь набухали кровоточащие лохмы мяса, вырвался глухой стон, полный животного ужаса.

– Теперь лучше? – поинтересовался Олег равнодушно.

Офицер хрипел, Олег следил за движением его век. В нужный момент отшатнулся, перехватил свободной рукой кулак десантника. Послышался громкий отчетливый хруст. Десантник дико закричал. Кости грубо сломанной кисти прорвали мясо, торчали зазубренными краями. Олег отпустил, дернув напоследок вроде бы чуть-чуть, но десантник от дикой боли в порванных нервах рухнул на пол, корчился, ослепленный и оглушенный страданием.

Олег начал методично бить офицера лицом о стену, ломая кости, разрывая ткани. Кровь по стене бежала скупой струей. Расплюснутые губы офицера задвигались. Олег другой рукой дотянулся до динамика, приглушил звук.

– Сволочь, – пробулькал офицер.

Олег сказал отчетливо:

– Ты сейчас умрешь. Тебя ничто не спасет. Но сперва скажешь… уже становишься… калекой.

– Ты не… Тебе это… Я скажу!.. Скажу, сволочь…

– Говори, – предложил Олег. Он косился на дверь ванной.

Офицер замешкался с ответом, ладонь тут же ударила ребром по губам. Губы провалились вовнутрь вместе с выбитыми зубами. Офицер закашлялся, торопливо выплюнул крошево зубов со сгустками крови.

– Нас послали из Четвертого управления…

– Кто?

Офицер помедлил, Олег безжалостно начал ломать нижнюю челюсть. Офицер вскрикнул:

– Коваленко… Он куратор!..

– Что он велел?

– Доставить…

– В управление?

– Нет… На квартиру…

Олег кивнул, понятно. Управление – всего лишь питомник для чиновников. Все операции планируются на тайных квартирах. Все тайные службы мира – ЦРУ, ФСБ, Моссад, Сигуранца – имеют тайные конспиративные квартиры. Так что эти бравые парни могут искренне думать, что выполняют официальное задание властей по задержанию опасного врага….

Хрустнули шейные позвонки. Тяжелое тело рухнуло на пол, а Олег в два прыжка очутился возле ванной. Из-под двери катили запахи дорогого шампуня, звякнуло стекло. Он почти слышал скрип чисто вымытой кожи, по кафелю шлепнули босые ступни.

Он позволил двери приоткрыться на ширину ладони, придержал:

– Чудесно выглядишь… Только не пугайся! Сюда ворвались какие-то твои знакомые, устроили разборку, перебили друг друга… Они там, в прихожей. Пьяные, наверное.

Дверь распахнулась, Юлия ахнула, прижала ладони ко рту. Олег метнулся к шкафу, на диван полетели платья, модные брючки, цветные блузки.

– Одевайся. Быстро!

Все еще не веря, она выглянула. Из коридорчика торчат огромные ноги в армейских ботинках на толстой подошве. Ботинки с подковками, форма пятнистая, какими всегда изображают десантников и в чьей форме любят показываться то мэр, то президент, то еще какая жирная свинья, чье пузо не помещается под ремнем… Еще взгляд успел зацепиться за выползающую из-под тела красную струйку.

Ее трясло, словно ухватилась за оголенный провод под током. Она понимала, что надо упасть, кричать, визжать, как положено женщине, но красноголовый гость с таким деловым равнодушием перешагивает через убитых… или пьяных, как он сказал, что она хоть и задохнулась от возмущения, но странным образом воспринимала больше реальными его слова, движения, сердитые взгляды, чем это… которое на полу, в красных брызгах… красных лужах.

– Это не мои знакомые! – выпалила она.

– Да? – переспросил он. – Я тоже сперва так подумал… Чтоб из-за тебя да так ссориться? Но все-таки поубивались же… Ладно, надо уходить. И тебе.

– Мне – зачем?.. Да и тебе… Или ты в чем-то замешан?

Он бросил ей в лицо ворох одежды:

– Теперь и ты замешана. Не понимаешь? Тебя теперь убьют. Просто – на всякий случай. Обязаны!..

Одежду она не поймала, та упала к ее ногам. Халат распахнулся, взгляд изумрудных глаз скользнул по ее телу с холодным интересом профессионального патологоанатома. Лицо оставалось участливым, но зеленые глаза стали чуть строже.

– Ты с ума сошел? – пролепетала она беспомощно. – Надо вызывать милицию. Или ты из этих… каких-то тайных структур? ФСБ, ФБР или ЦРУ, кто вас разберет! Или напротив – мафия?

Он хмыкнул:

– Почему – напротив? Это ж близнецы и братья! Нет, я не из тех силовых структур.

Она правильно поняла уклончивый ответ:

– А из каких?

– Ну… несколько других. Да и какие, к черту, силовые? Разве что в самом широком смысле.

Она сказала в страхе:

– Ладно, я поняла… кажется. Ты не хочешь, чтобы милиция или кто-то там еще знали о твоем участии.

– Твоя вера в милицию трогает сердце. Наверное, ты единственная в стране, кто все еще верит в этих ребят. Но милиция тебя не спасет. Тебя обязаны убить. Просто на случай, если ты что-то увидела или услышала то, что тебе не положено знать. Решай! Либо уходишь сейчас же со мной, либо остаешься умирать… что случится очень скоро.

Он говорил спокойно, обыденно, но на нее словно вылили ведро холодной воды. Оставить квартиру, которую ее родители ждали двадцать долгих лет? Не бросали гадкую малооплачиваемую работу, потому что очередь хоть и медленно, но двигалась, а мечты о собственной квартире становились все реальнее. Оставить насиженное место решались только те смельчаки, что выменивали шило на мыло: чуть лучше или чуть хуже, ближе к центру или к природе. Но оставить просто так? Бросить и уйти?.. Нет, она не настолько сильная, какой выглядит и какой себя подает всем и каждому!

Она вскрикнула беспомощно:

– Ты с ума сошел?.. У меня квартира, хорошая работа!.. Через неделю зарплата!.. А деньги уже кончились…

Она поперхнулась, внезапно подумав, что, на взгляд его тайных структур, она вроде премудрого пескаря, старая и пугливая. В то время как с ним рядом ходят длинноногие красотки в шортах, ничуть не ярче ее, с длинноствольными пистолетами в красивых кобурах и в маечках с глубокими вырезами. И денег эти стервы не считают. И квартиры для них всюду.

– Решилась? – спросил он понимающе. – Ну?

Она тяжело перевела дух, рухнула на диван, сказала с истерическим легкомыслием:

– А, была не была!.. Вообще-то я всю жизнь мечтала вляпаться в какое-нибудь грязное политическое дело. Другим же везет?

Он с сочувствием следил, как она тут же вскочила и торопливо одевается.

– Малявка… ты не представляешь, как в самую точку.

Она спохватилась:

– Но только я ничего не знаю и ничего не умею!

– Признаки типичного русского интеллигента, – кивнул он. – Ладно, малявка… Давай-ка… Хотя нет, погоди.

Он оглядел комнату, ноздри вздрагивали. В глазах появился хищный блеск.

– Что-то не так? – спросила она.

– Мужчиной не пахнет, – сообщил он. – Но когда-то здесь как сыр в масле катался.

– Как сыр? – Она фыркнула. – Он так не считал.

– Не говорил, – возразил он. – Но считал.

Его руки поднялись к антресолям. Она задержала дыхание, по всей его спине пришли в движение группы мышц. Это длилось только мгновение, у культуристов на подиуме это объемнее и эффектнее, но женское чутье подсказало, что эти вот мышцы настоящие, не дутые специальными упражнениями. Эти выглядят так, будто под кожей перекатываются толстые эластичные канаты.

– Что ты ищешь?

– Я уверен, – ответил он, – что у тебя там кое-что осталось…

– Не смей!

Но он, подтянувшись на одной руке, другой быстро разворошил узлы, связки старых книг, горки посуды, старую обувь, с торжеством выволок мешок с мягким тряпьем. Она задохнулась от возмущения.

На пол полетели тряпки, старые майки, халат, пара рубашек, брюки, еще одни… Наконец он встряхнул и приложил к себе старые вытертые джинсы. Они едва доходили до щиколоток, но в поясе оказались в полтора раза шире.

Глава 4

Через мгновение он стоял перед ней уже в рубашке отвратительно лилового цвета, что едва не лопалась на его широченных плечах. Чтобы скрыть короткие рукава, быстро закатал их по самые предплечья, ворот расстегнул поглубже, а джинсы взял в обе руки и дернул в стороны. Послышался треск, руки разошлись в стороны, в правой остались шорты с модной в этом сезоне бахромой.

– Ветхие, – успокоил он. – Теперь надо уносить ноги. Да и головы.

Она беспомощно металась по комнате, все вещи надо взять с собой, чтоб не пропало, наконец сильная рука ухватила за локоть. Из глубины зеленых глаз смотрела жестокая непреклонность.

– Уходим!

– А когда вернемся?

Ее взгляд пробежал по комнате, по столу с компьютером, семнадцатидюймовый монитор, на прошлой неделе добавила оперативную память… куча новых лазерных дисков… Шкаф с новым платьицем, которое успела надеть всего трижды… А каких трудов стоило собрать денег на стол и навесные шкафчики для кухни!

Она чувствовала, какой ответ он проглотил, но после паузы ответил почти по-человечьи:

– В этой жизни возможно все.

Стены замелькали, хлопнула дверь. В подошвы больно стучали ступени. Ее подхватывала сильная рука, поворачивала, задавала направление, она снова неслась как угорелая, периодически сбоку мелькали двери, но она бежала и бежала вниз, наконец впереди внизу появилась дверь, выросла и заслонила собой мир так, что Юлия с разбегу ударилась о нее, как сырник о сковородку.

Она не успела спросить, почему не лифтом, стоит чуть-чуть подождать, вон огонек движется, кто-то поднимается… возможно, как раз на их этаж… но Олег открыл дверь во двор, тут же будто переключил в себе скорости, вышел медленно и степенно, как надлежит в ночное время суток, шепнул одними губами:

– Выходи.

Лунный свет высвечивает спины гигантских черепах, что за ночь сползлись в их двор, – так ей показалось вначале. Она еще помнила время, когда во дворе стоял один «жигуль» и два «Москвича», а теперь «Скорая помощь» не может пробиться к подъезду, жильцы ругаются, многие просто из зависти: две трети автомобилей – иномарки, днем на солнце как жар горят их крыши, на хромированные ручки смотреть больно, а ночью то одна, то другая начинает вопить, что ее грабят…

Олег провел кончиками пальцев по крылу элегантного «мерса», отстучал какой-то мотивчик, так ей показалось, распахнул дверцу. Она напряглась, сейчас взвоет сирена, а он взглянул искоса:

– Садись. У тебя глаза размазались.

Не помня себя обежала машину и плюхнулась на сиденье. Мотор уже чуть слышно гудел, а едва дверца захлопнулась, «мерс» послушно порулил мимо таких же… и так же защищенных сигнализациями к выходу на шоссе.

В зеркальце отражалось ее бледное лицо. Насчет краски он загнул, у нее татуаж, чем она гордится. Даже выйдя из ванной, не пугает мужчин: губы красиво подведены по контуру, брови узкие и четкие, а подводка глаз просто изумительная. Но на всякий случай спешно раскрыла косметичку, инерция вдавила в сиденье, и она ткнула тюбиком помады в щеку. «Мерс» выбрался на дорогу, занял левый ряд и понесся с нарастающей скоростью. Ночное шоссе не то чтобы опустело – в Москве никогда не прекращается жизнь, – но машин стало впятеро меньше, Юлия почти перестала страшиться, что они с кем-то столкнутся.

Далеко позади глухо грохнуло. В зеркальце заднего вида она увидела, как по ту сторону здания к темному небу взметнулся столб синего дыма. Словно бы там во дворе возник пожар или же рэкетиры сводят счеты…

Додумать не успела, инерция качнула в сторону и к дверце. Взмолилась:

– Не гони! Нас обязательно остановят!

– Мы хорошо смотримся, – успокоил он. – Стекла не тонированные.

– Ну и что?

– За банду качков никакой патруль не примет. Другое подумают.

Она не решилась спросить, что же о них подумает патруль, сидела тихо. По обеим сторонам проносились массивные дома с широкими темными окнами, но яркие огни рекламы освещали и тротуар, и даже часть шоссе.

Минут через десять машина свернула под хмурую облупленную арку. Мимо проплыли темные, как адская смола, мусорные баки. Внезапно нажал на тормоз, выключил двигатель:

– Выходи.

Юлия покорно дала провести себя через темный двор. В соседнем дворе Олег с той же легкостью открыл вторую иномарку, сигнализация опять смолчала. Юлия уже чуть с меньшим страхом плюхнулась на сиденье рядом.

На этот раз неслись до центра города. Юлия чуть успокоилась, уют роскошной машины действует расслабляюще. Из подсознания выплывали странные мысли, совсем не свойственные ее образу жизни: «Гуляй, Маша! Надо жить красиво!.. Помирать, так с музыкой…» И даже из пушкинской «Капитанской дочки»: «Лучше тридцать лет орлом, чем триста – вороном…»

Внезапно он сказал:

– А вот отсюда уже пешочком.

Мимо проплывали обшарпанные, какие бывают только в центральной части Москвы, стены. Двор тесен, заставлен сплошь иномарками, сверкающими и просто кричащими о достатке и богатстве владельцев, Олег умело втиснул машину между двумя красавцами с хромированными колесами, спросил:

– Выбраться сможешь?

Она с трудом отыскала крохотную кнопку, что открывает дверцы, но ответила достаточно независимо:

– Я не такая уж и толстая.

– Тогда выскальзывай. Приехали.

Снова проходные дворы, затем приблизилась и охватила со всех сторон стиснутая массивными, как горы, домами площадь. Он кивнул на высокое здание из красного кирпича:

– Остановимся пока там.

Она замедлила шаг:

– У тебя с головой все в порядке? Это же «Националь»!

Он ответил рассеянно:

– А где я тебе возьму «Хилтон»? Лопай, что дают.

«Националь» надвигался, таинственный и страшный, здание совсем другого мира, куда входят совсем другие люди, которых видела только в массмедиа: дипломаты, крупные финансисты, главы мафиозных структур, банкиры, нефтепромышленники, киллеры…

Она напрягалась все сильнее, а когда впереди показалась и начала вырисовываться во всем блеске массивная дверь, когда засверкали золотом ручки, сердце уже колотилось, как у зайца, а заискивающая улыбка примерзла к губам.

У двери тяжело отдувался огромный министр обороны, таким он показался ей. Судя по блистающим эполетам, галунам и украшениям, готовился принимать парад на Красной площади.

Олег кивнул ему небрежно, генерал тут же склонился в поклоне и угодливо распахнул дверь. Юлия деревянными шагами двинулась следом. Она чувствовала испытующий взгляд швейцара, внезапно поняла, что он думает: богатенький иностранец привел местную непрофессионалку, что все еще стесняется изменять мужу за деньги.

Она постояла в сторонке, пока Олег беседовал с клерком, потом он кивнул ей, и она послушно пошла следом, как восточная женщина. На широкой мраморной лестнице ноги утопали в толстом ковре.

Когда он распахнул дверь в их номер, Юлия, выполняя роль кошки, вошла первой… и остановилась, загораживая вход. Олег толкнул в спину, прошел в глубину, сразу сел к телефону, потом увидел через открытую дверь соседней комнаты комп, быстро прошел туда, а она все еще стояла, оглушенная и завороженная.

Богатство не бросалось в глаза, а роскошь не кричала о себе, как орут новые русские, что навешивают толстые золотые цепи и держат пальцы врастопырку. Здесь все выполнено в сдержанных тонах, полных достоинства. Предполагалось, что жилец настолько привык к своим миллионам, что ему нет нужды одеваться только от Кардена, ставить вокруг себя золотые бюсты: он может позволить себе появиться и в драных шортах.

Она перевела дух, чувствуя, как вся дрожит, будто после долгого плача. В раскрытую дверь видно Олега, он всматривался в монитор, а пальцы быстро бегают по клаве. Когда она тихохонько прошла в ту комнату, огромную, как главный зал в церкви, взгляду открылась еще одна дверь.

Она робко взялась за позолоченную ручку, явно сделанную по особому заказу цехом золотых дел мастеров. Вместо платяного шкафа, как она ожидала, распахнулось еще нечто огромное, с люстрой как в Большом театре, с множеством дорогих кресел, диванов, столов и столиков, изящных ваз в нишах, крохотных статуэток на полках…

– Это… что? – спросила она дрогнувшим голосом. – Здесь проводят конкурсы бальных танцев?

Он на миг оторвался от клавы:

– Не люблю танцы возле кровати.

Только сейчас, ослепленная и оглушенная, она поняла, что то непонятное широкое поле, нечто среднее между теннисным кортом и аэродромом, является кроватью. Точнее, ложем, лежалищем, даже возлежалищем.

– Да? – сказала она с нервным смешком. – Чего уж… Гулять так гулять!

Он буркнул, не отрывая взгляда от монитора:

– Разве гуляют так?..

Она втянула голову в плечи, как испуганный ежик. Страшно и представить, как гуляют люди, которым такие номера в обыденность.

– Можно я загляну в ванную?

– Конечно, – удивился он. – Почему спрашиваешь?

– Ну… я боюсь, что не найду.

Он отмахнулся:

– Ищи, ищи. А мне пока надо кое-что сделать…

– Ты так много знаешь и умеешь, – сказала она уважительно. – И говоришь так умно и возвышенно, как наш школьный учитель. Зануда был страшный! Его считали немножко чокнутым. Но любили. Придурков всегда любят. Вернее, жалеют.

Он хмыкнул, но смолчал, его пальцы бегали по клаве, а глаза не отрывались от монитора. Она слышала знакомый писк модема.

– Представляю, какие зануды ваши старшие чины, – добавила она ядовито. – Если ты, рядовой исполнитель, заразился этой гадостью!

Он буркнул, не поворачиваясь:

– Почему я – исполнитель?

– Думаешь, кина не смотрю?.. Там вас так и зовут – исполнители. А из какой ты структуры: НКВД, ЦРУ или Моссад, даже не спрашиваю.

– Тоже мне патриотка, – буркнул он.

– А теперь патриотов не осталось, – отпарировала она. – Патриотами быть не модно.

– Да, – согласился он со странной интонацией. – Мода – это закон посильнее, чем Конституция, Уголовный или Налоговый кодекс. Моде подчиняется даже оппозиция, что вытирает ноги о президента… Ты права, на руководство модой надо обратить больше внимания.

Она вскинула тонкие брови, села с ним рядом, но так, чтобы в профиль, откинулась на спинку – так линия ее безукоризненной груди выгоднее вырисовывается на светлом фоне окна. Олег сопел, возился с компом, не косил глазом, зануда, страшно и подумать, какие зануды его начальники, если он, бывающий в их кабинетах редко – такие орлы всегда на заданиях! – успел подхватить эту заразу.

Не отрываясь, он рассеянно погладил ее по голове, почесал за ухом, провел рукой по спине, сделав пальцы вдоль позвоночника «грабликами». Юлия выгнулась от наслаждения, внезапно повернулась, взглянула в его странно потеплевшее лицо.

– У тебя была собака?

Он вздрогнул, мечтательное выражение из глаз выдуло, как туман под лопастями вентилятора. Лицо даже посерело, кожа на скулах натянулась.

– Да, – ответил он негромко.

– Такая же рыжая?

Он смолчал, хотел высвободиться, но Юлия уцепилась за его руки. Он медленно разлепил губы, которые теперь двигались медленно, словно пришли в движение скалы из красного гранита.

– Извини… я не хотел тебя обидеть.

– Ты меня не обидел, – ответила она быстро. – Когда моя… моя Зита умерла, я неделю жила на корвалоле. Меня с работы отпустили на три дня. Пластом лежала. До сих пор не могу смотреть… смотреть на собак!

– А я кусок хлеба не мог проглотить, – шепнул он невесело. – Она всегда сидела на кухне… Я бросал по ломтику все, что ел. Она поймает и… смотрит так хитро: я уже съела, бросай еще… Извини.

Юлия сказала торопливым шепотом:

– Это ты извини!.. И спасибо тебе. Это тебе спасибо, понимаешь?..

Он наклонился, его твердые губы коснулись ее щеки.

Она слабо усмехнулась:

– Услышал бы кто нас. Двое придурков. О чем разговариваем?..

– Нас поймет тот, у кого на руках умирала его собака. Чью голову держал в руках… и ничего не мог изменить.

Он снова поцеловал ее как ребенка, умолк на полуслове. По его лицу метнулась тень тревоги. Уши шелохнулись, как у зверя, ноздри раздулись, словно он, как пес, ловил и понимал запахи.

– Что случилось? – спросила она почему-то шепотом.

– Быстро иди в ванную, – велел он. – И закройся там.

– Но что…

– Быстро! Черт, где же это я проморгал… Осел, какой осел! Они уже на балконе.

Голос его был незнакомый, жесткий, совсем не голос покровительствующего мужчины. Напуганная, она поспешно встала, в комнате тихо, слышно, как далеко за окном взвизгнула тормозами машина, но рыжеволосый поднялся, руки растопырены, в глазах уже не тревога, а откровенный страх.

Юркнув в ванную, она прикрыла за собой дверь, замерла, прислушиваясь. В комнате мертвая тишина. Тихохонько приоткрыла дверь, чтоб на полглаза, ахнула. Олег спокойно сидел на диване и читал газету!

Она набрала в грудь воздуха для возмущенного вопля, рука уже напряглась, чтобы дверь распахнуть с треском… и тут на балконе зазвенело стекло. Удар был сильным, она слышала звон осколков по дубовому паркету. Тут же грохнуло, послышался тяжелый топот.

Балконная дверь вылетела на середину комнаты. Следом невероятно быстро ворвались чужие люди. Один влетел в кувырке, она едва успела понять, что из этого комка костей и тугих мускулов торчит ствол автомата, тут же простучали частые сухие выстрелы, словно в комнате вдруг застрочили три или четыре швейные машинки.

Пули со страшной силой ударили в человека. Газета в его руках осталась странно нетронутой, только его самого трясло, вжимало в спинку дивана. В дверную щель было видно, как из пробитой груди брызнули… опилки! Широкие дыры от пуль зияли на спинке дивана, на стене за диваном. Юлия своими глазами видела, как одна пуля ударила в щеку и сорвала кожу напрочь. Мелькнул страшный ряд белых зубов, непривычно крупных, их тут же залило кровью, но через мгновение там было все то же невозмутимое лицо человека, который смотрел в газету.

Один из бандитов подскочил вплотную, приставил ствол ко лбу жертвы, явно намереваясь разнести ее вдребезги. Олег в последнем смертном усилии вскинул руки, словно пытаясь ухватиться за ствол…

И в этот момент прогремели пистолетные выстрелы. Они следовали один за другим настолько быстро, что почти слились в один. Человек в маске вздрогнул. Из середины лба выплеснулась тонкая струйка крови. Еще три бандита роняли автоматы, поворачивались вокруг оси, только последний успел нажать на спусковой крючок, а короткая очередь вспорола потолок.

Олег вышел из-за второй портьеры. Пистолет он на ходу прятал в кобуру сзади на поясе. Юлия перевела потрясенный взгляд на диван. Вся спинка изорвана в клочья, торчат пучки синтетической начинки, но нет ни Олега, ни даже газеты…

Она видела, как Олег наклонился над одним, всмотрелся, а затем спокойно наступил ему на горло. В наступившей тишине неприятно хрустнуло, словно собака перекусила крупную кость.

Глава 5

В ужасе, едва не теряя сознание, она тихонько притворила дверь, опустилась на край ванны. В черепе стучали молоточки, а к горлу подкатила тошнота. В плечо уперлось горячее, она прижалась к колену трубы, страшась грохнуться на пол: если явятся новые бандиты, то услышат, придут и убьют. А то и вовсе, не потрудившись даже сдвинуться с места, выпустят в закрытую дверь сотни пуль из этих скорострельных автоматов…

В голове стучало все громче. Ей показалось, что просидела вечность, никто не приходит, дверь не разлетается от ударов раскаленных комочков металла. Ее пальцы сами коснулись дверной ручки.

Через щель видно, что балкон зияет выбитой дверью, в комнате разгром. Четверо мужчин в знакомых по фильмам пятнистых костюмах спецназа, с черными масками на лицах, превратились в залитые кровью тряпки, лежат без движения. У одного голова запрокинулась, на месте правой щеки страшно скалятся зубы. Под левым глазом темный кружок запекшейся крови. Он окружен валиком, похожим на кратер погасшего вулкана. Она с ужасом поняла, что это место, куда вошла пуля.

Олег оглянулся, развел руками:

– Что-то им возле нас как медом намазано, верно?

Она прижала руки к груди:

– Что?.. Кто ты?

– Успокойся, – сказал он. – Я не марсианин. Идет отработка одной сложной операции. Ну, все должно быть как наяву. Это не кровь, понимаешь?

– А что? Что?

– Краска, – сказал он. – Как в пейнтболе.

– Пей… пейнтболе?

– То же самое, – успокоил он. – Я ж говорю, отработка одной сложной операции. Но нужно, чтобы все было как в жизни. Ты же знаешь, что для тренировок строят даже копии городов, куда собираются забросить диверсантов…

Она о таком расточительстве краем уха слышала – вот куда уходят налоги, – даже видела в каком-то фильме, судорожно перевела дух:

– Ну ты и сволочь!.. Не мог предупредить!

– Не мог, – признался он. – Все надо делать будто взаправду.

Дрожь, что сотрясала ее, вырвалась наружу. Она ощутила, что слезы брызнули даже из ушей. Она заревела, в груди стало горячо, в глазах повисла мутная горько-соленая пелена, зато огромные ладони держали ее как ребенка, одновременно гладили, как ребенка, по голове и, как кошку, по спине, даже вроде бы почесали за ухом.

– Нет, – вырвалось у нее через всхлипывания, – ты – монстр!.. Монстр, монстр!.. Монстр!..

– Монстр, – согласился он. – Еще какой!.. Чудовище. А ты видела, какие у меня зубы?.. Счас я вопьюсь в твою белую шейку…

Его руки держали ее крепко, надежно. Под ухом подрагивала выпуклая пластина груди, из глубины доносились мощные толчки. С замиранием сердца она чувствовала, как эти толчки становятся все реже. Волосы на груди щекотали ее ноздри. Она звонко чихнула.

– На здоровье, – сказал он.

Она ощутила, что взгляд зеленых глаз скользнул поверх ее головы, напряглась, но голос над головой только буркнул:

– До чего же пал народ. Как будто не видят, что стекла разбиты. Хоть и ночь, но заметить бы надо. Всем все до фени… В самом деле, спасать ли такую страну?.. На всякий случай запомни: ты только что пришла по вызову, застала все в таком виде и собралась звонить в милицию. Поняла?.. Это на тот случай, если кто-то явится прямо сейчас. А на самом деле тебе тоже придется оставить это место. Причем очень быстро.

– Снова? Бежать?

– Они наверняка вернутся, – объяснил он с деликатностью гренландского ледника. – Меня уже не будет, а тебя зарежут. Или удавят. Или просто прибьют. Но погасят тебя обязательно.

– Почему? – воскликнула она.

– А чтоб все было как взаправду, – объяснил он. – Ты извини, я понимаю твои неудобства… У тебя там осталась жирнющая курица в микроволновке. Но с другой стороны, я тоже кофе молол зазря!

– За… зазря? О чем ты говоришь?

– В первый раз, – поморщился он, – за мной послали, как теперь понимаю, ребят, ничего им не объяснив. За что те и поплатились. Но сами, оказывается, следили… Профессионально! На этот раз послали ребят, которые находятся в их структуре. Им нужен был я, они меня получили, расстреляв в упор без предупреждения. Ну, так они думали. Когда один восхотел контрольный выстрел, я сломал ему шею. Не взаправду, конечно. Им пришлось думать, как незаметно убрать труп члена своей команды… ведь действовали тайно, и никто уже не думал о контрольном выстреле… Тем более и так было видно, каков я…

Она вздрогнула всем телом:

– Еще бы! Но почему ты решил, что я не расскажу направо и налево?

Брякнула и осеклась. Он же может свернуть ей голову в любую минуту! Уже взаправду. Теперь понятно, что тот взрыв и пожар, что она видела из удаляющегося «мерса», был в ее дворе, был из-за них, как-то связан с ними…

Он светло улыбнулся:

– Я тебе доверяю. У разных людей разные способности. Я, к примеру, не умею острить, мне медведь на ухо наступил, еще я скорее удавлюсь, чем запою… тот случай не в счет, зато могу определить, кому можно доверять, кому нет.

Она сказала саркастически:

– Это я такая вот с ног до головы честная?

– Разве я сказал – честная?

– Ты сказал, что доверяешь…

– Это разные вещи, – ответил он.

– Ну спасибо!

– А ты по внешнему виду можешь ощутить, кто злой, а кто добрый?

– Внешний облик обманчив, – заявила она.

– Да, – согласился он. – Конечно-конечно! Кто спорит? Но почему-то, глядя на людей на улице, одних считаешь хитрыми, других простодушными, третьих вообще…

Не договорив, он быстро скользнул к окну, взглянул сквозь кисейную занавеску. Послышался едва слышный металлический стук, Юлия быстро посмотрела вниз. На пол посыпались металлические комочки. Странные, изуродованные, расплющенные. Что-то странное и страшное ей напомнили, но едва успела понять, что это, как голос Олега прозвучал напряженно:

– Две группы прикрытия на той стороне улицы. Значит, два-три человека в вестибюле, двое сейчас поднимаются на лифте… Видишь вот тот элегантный автомобиль-фургончик? Это броневик, нашпигованный… Да ладно, к чему тебе подробности? Просто в него лучше не попадать.

Она вздрогнула, сразу почему-то представив себя на операционном столе в том автомобиле. Жуткие хирургические инструменты разрезают ее тело, а она корчится в нечеловеческих муках, кричит, глаза ее некрасиво вытаращены, на шее вздуваются безобразные жилы, что так старят любую женщину.

– И никак нельзя? – спросила она упавшим голосом.

Он скользнул к другому окну, Юлия видела, как сразу посерело его лицо, морщинка на лбу стала глубже.

– Ого!.. Оцепили весь квартал. Это же какого ранга враг…

– Что теперь делать? – прошептала она. – Нас убьют здесь?

– Лучше бы, – сказал он, – в другом месте. И в другое время. Все, уходим. Быстро!

Обнаженный до пояса, в почему-то продырявленных шортах, он метнулся к двери, прислушался. Юлия встала за его спиной. В теле дрожала каждая жилка.

– Выходим, – велел он.

В широком коридоре на нее подозрительно смотрели портреты на стенах, прогибался багровый ковер под ногами, массивные позолоченные ручки надменно выгибали бока. На ближайшей слегка колышется бирка с надписью «Don’t disturb», Юлия невольно взглянула вверх, там бесшумно двигались по кругу широкие лопасти вентилятора.

Одновременно она заметила и холодный глаз телекамеры, что разглядывал ее пристально и бесстрастно.

Олег помчался длинными скользящими прыжками. Ее туфли утопали в ковре, все бесшумно, нереально, словно во сне. Когда Олег вломился в одну комнату, Юлия сжалась, ожидая выстрелы, крики, но, когда добежала до открытой двери, в лицо пахнуло несвежими простынями. Олег отодвигал от стены тележку с бельем.

Лязгнуло железо. Олег открыл в стене широкую заслонку. Труба блеснула праздничным никелем, словно бас-геликон в военном оркестре. Оттуда несло жаркими ночами, разлитым вином, мясным соусом и женскими выделениями.

– Полезешь первой? – спросил Олег.

– Ни за что! – воскликнула она.

– Как хочешь, – бросил он.

Одним прыжком вернулся к двери, захлопнул и закрыл на задвижку. Через мгновение по ту сторону словно пронеслось стадо носорогов. Олег быстро влез в трубу ногами вперед, плечи едва-едва помещались. Всего миг его пальцы цеплялись за края, он дергался, лягался, затем его руки исчезли.

Юлия видела, как в темноте гаснут его красные волосы. Донесся слабый скребущий звук, все затихло. Она в страхе оглянулась на дверь. Сейчас те уже добежали до их номера… ворвались… автоматы на изготовку… увидели трупы… тут же выскочили и бросились на поиски… Вряд ли станут врываться во все номера подряд, наверняка сперва проверят покои горничной, кухарок…

Вскрикнув от ужаса, она взобралась на стол, оттуда не сразу попала ногами в трубу, сдвинулась чуть вниз, чувствуя недобрый холод мертвого металла. Пальцы судорожно цеплялись за края, она заплакала от страха, сделала над собой невероятное усилие…

…и ее понесло вниз.

Дальше все слилось в один сплошной кошмар. Где-то она скользила сама, где-то приходилось ползти за Олегом по длинной толстой трубе, опускаться с этажа на этаж, плюхаться в чаны с грязным бельем. От нее уже пахло мужскими трусами, майками футболистов, ночным бельем и прочей гадостью, что остается на простынях.

Иногда в трубах и странных проходах попадались перегораживающие путь пластмассовые решетки, вентиляторы. Олег крушил их с первого же удара, а Юлия едва перебиралась через торчащие, как ножи, обломки.

Голова кружилась от множества поворотов, дурных запахов. Наконец труба изогнулась особенно круто. Юлию понесло как на горках, в горле зародился пронзительный визг, как домкратом разжимал ей губы…

Внезапно гладкий, словно намыленный, металл под спиной кончился. Ее швырнуло в воздух, сердце остановилось… сильные руки подхватили на лету, как словно бы он схватил пролетающую муху. Тут же ее перевернуло, каблучки уперлись в пол, а властный голос шепнул в ухо:

– Тихо! Они оцепили все здание…

Она сглотнула воздух, ее глаза дико раскрылись. Теперь от нее вдобавок пахло еще и стиральным порошком. На цементных стенах блестят крупные капли, воздух как в бане. Олег пробежал вдоль стены, трогал, прислушивался. Внезапно на глазах изумленной Юлии часть стены сдвинулась. Появился темный проход, куда можно влезть на четвереньках.

Юлия простонала:

– Нет!.. Только не снова!

– Это еще что, – бросил он насмешливо. – Ты мышей точно боишься?

Молча она полезла в проход. Похоже, Олег как-то дознался о ее участии в феминистских кружках. Сейчас, конечно, нет, но когда-то она приходила в бешенство, если иронизировали над страхом женщин перед мышами, и потому назло лезла как слон в любую темную дыру.

За спиной глухо чавкнуло, стало темно. В страхе она остановилась, но в пятки толкнуло, грубый голос прорычал:

– Не спи – замерзнешь.

Стиснув зубы, она поползла, чувствуя, что двигается через смесь грязного воздуха с такой же грязной водой. Ход тянулся строго по прямой, так ей казалось. Она ползла бесконечно долго, в голове кружилось. Она не поняла, что случилось, когда вдруг лбом ударилась в твердое.

Не успела ощупать, по спине побежал холодок. Тупик!

– Ложись, – послышался голос за спиной.

Тяжелые руки прижали ее к грязному полу. Она простонала рассерженно:

– Что за извращенец…

Щелкнуло, вместо тупика возникло странное серое пространство. С ужасом она ощутила себя на краю бездны. Олег, прижав всем весом к полу, что-то проделывал над ее головой. Скрипело, пощелкивало, наконец ненавистный голос сказал хрипло:

– Все еще работает… Повезло. Вползай, улитка.

На уровне с нею в слабом сумеречном свете появилась кабинка размером с лифт, только без стен, если не считать стенами бордюрчик высотой в ладонь. Под ногами пол зашатался, как при землетрясении. А когда следом ступил этот страшный человек, ей показалось, что вот-вот все рухнет в темную пропасть.

Он что-то делал, тянул, она сидела на корточках, пальцы вцепились в края, как клешни рака. От страха зажмурилась, но поняла, что с большой скоростью опускаются, почти падают в темную бездну. Иногда Олег пыхтел, стонал, она чувствовала, что его мышцы едва не рвутся от натуги, тогда движение их лифта замедлялось.

Воздух стал спертым, плотным, словно упали к центру земли. Наконец кабинка дрогнула, остановилась. Под ногами заходило ходуном. Юлия поняла, что это выпрыгнул Олег.

В следующее мгновение сильная рука выдернула ее как пробку из бутылки. Она ударилась о твердое, решила, что налетела на колонну, но это был Олег. Он придержал ее, дрожащую, свет от фонарика высветил старую поржавевшую стену, похожую на борт списанного крейсера.

Грубый голос сказал в ухо:

– Не двигайся.

Свет фонарика метнулся в сторону, Юлия вздрогнула, на короткое мгновение увидела такое, что навсегда врезалось в память. В двух шагах на земле оскалил зубы человеческий череп. Рядом хищно топорщилась клетка из ребер. Остатки одежды истлели, Юлия различила только ремень с медной пряжкой. Луч света метнулся в сторону, но ей почудилось, что там, во тьме, этих черепов и костей намного больше.

Глава 6

Заскрипело, участок стены уполз в темноту. Олег втолкнул в нишу Юлию, шагнул следом. Тут же стальная плита медленно поехала обратно. Юлия уперлась спиной в холодный металл, в ужасе пощупала растопыренными руками стены, – они в замкнутом пространстве, – всеми фибрами чувствуя немыслимую толщину металла, здесь как на глубинных подводных лодках, даже воздух спертый, можно резать ножом…

Олег что-то выстукивал. Юлия сцепила зубы, не позволяя себе ни завизжать, ни грохнуться в беспамятство. Шелестнуло намного тише, с другой стороны лязгнуло. С астрономической неспешностью в стене возникла щель, с той стороны явно был слабый свет. Щель начала шириться судорожными рывками. Застыла, стало слышно, как надрывно воют и скребутся далекие моторы.

– Мы замурованы! – вскрикнула она.

– Размечталась, – процедил он.

Его плечистая фигура загородила щель. Донесся его мощный вздох, моторы с облегчением вздохнули. Щель начала шириться снова.

– Выползай, – донесся сдавленный голос.

Юлия проползла между его расставленных ног. Под ее коленями и ладонями был шероховатый бетон. Оглянувшись, увидела, как Олег протискивается в щель, лицо перекошено болью.

Он почти выпал, дверь в шлюз так и осталась полуоткрытой. Олег с проклятиями подобрал обломок стального прута, что-то колотил, моторы снова загудели, щель сомкнулась так плотно, что Юлия неверяще повела глазами: сплошная стена!

Похоже, они прошли через некую камеру, где Олег должен был успеть набрать секретный код до того, как они задохнутся. Или же до смертельного газа. Или еще чего-то такого же страшного, опасного, о чем как-то не думаешь, когда смотришь на этих длинноногих бабс с пистолетами на поясах шортиков.

Здесь холодно и сыро. Если далеко вверху жаркий июль, то здесь унылая осень, мрачная и тягостная. От стен длинного туннеля, куда они вышли, веет смертью, будто они оказались в могильном склепе.

Верх огромной трубы, как и стены, в мокрых пятнах. На бетонном полу кое-где мелкие лужицы, с потолка срываются тяжелые капли.

Через равные промежутки из стен идет слабый мертвенный свет. Стены вырублены в скальной породе, под ногами бетон. Присмотревшись, она заметила рельсы, утопленные настолько ровно, что здесь могут ходить как поезда, так и автомобили.

Олег двинулся впереди, его широкие плечи и могучая спина заслоняли от нее полмира. Юлия, оскорбленная таким равнодушием, догнала и попыталась пойти рядом. Он резко выставил руку:

– Стоп!.. Меня не обгонять. И вообще… лучше иди сзади.

– Даже если ты мусульманин… – начала она сердито.

Он оборвал:

– Когда будут неизвестные мне мины, пошлю вперед. А пока стой! Замри.

Остановившимися глазами она смотрела, как он упал на мокрый бетон, прополз по-пластунски метра два, поднялся и знаком велел ей сделать то же самое.

Она удивилась:

– Это ритуал?

– Да, – ответил он жестко. – Поклонение лазерному лучу, что перережет тебя пополам, если пройдешь в полный рост.

Она отшатнулась:

– Разве есть лазеры такой мощности?

– Ну тогда пулеметная очередь, – буркнул он. – Для тебя важна разница?

Юлия послушно легла, чувствуя мертвящую сырость этого подземного мира. Проползла эти два метра… даже три, представляя, как это выглядит отвратительно, когда гордая феминистка ползет, как черепаха, виляя поднятым задом под оценивающим взглядом этого… этого самца.

Поднялась, заранее ощетинилась, готовясь срезать за этот оценивающий взгляд, но Олег уже отвернулся, за что обиделась еще сильнее. Он двигался все быстрее, почти бежал, она крикнула вдогонку:

– Что за нами гонится?

– Время, – ответил он, не поворачиваясь.

– Такими шлюзами, – прокричала она, – можно отгородиться даже от времени… и пространства – тоже…

Она устала, запыхалась, проклинала себя, Олега, всю эту сумасшедшую жизнь, а он, как назло, удалился настолько, что исчез вовсе. Она припустила со всех ног, запарилась, по спине побежала тонкая гадкая струйка.

Олег… исчез. В страхе она приготовилась сесть и заплакать. Никогда еще не чувствовала себя такой слабой и беспомощной. Едва ли не впервые призналась себе, что этот жестокий мир – мужской мир…

…как вдруг послышался равномерный металлический стук. Из глубины туннеля вынырнула тележка. Стучали не колеса, а вся тележка трещала, звенела и готовилась рассыпаться под весом Олега. Он сидел по-турецки, темные провалы на месте глаз были устремлены в ее сторону.

Она торопливо поднялась, тележка, с виду тяжелая, прижалась к стене. Олег с силой потащил на себя длинный рычаг. Тележка заскрежетала, из-под колес красиво выплеснулись длинные искры, как из-под шлифовального камня.

– Садись, – пригласил он. – Дальше будет проще.

– Ты был дрезинщиком? – осведомилась она ядовито. – С чего бы такое умение…

Тележка ходила под ней ходуном, скрипела. Он выждал, пока она унаседилась, проследил, как ухватилась за металлические прутья, затем его пальцы отпустили рычаг. Под днищем загудело. Дрезина пошла в обратную сторону с нарастающей скоростью. Холодный плотный воздух превратился в мокрый и упругий встречный ветер. Лампы замелькали чаще, потом слились в блеклую линию.

Юлия невольно пригнулась: за спиной Олега ураган не выдирает волосы прядями, хотя стремится вывернуть веки и безобразно раздуть щеки. Колеса почти не постукивают, зато допотопный механизм скрипит и расшатывается все сильнее. Она старалась не представлять, что с нею будет, если… не если, а когда ее выбросит на полном ходу… а выбросит наверняка… уже скоро… прямо на бетонный пол… а если на повороте, то на стену, полную острых камней…

Ровная полоса света начала мерцать, разбилась на быстро мелькающие точки. Юлия успевала заметить толстые кабели в стенах, массивные агрегаты. Наконец пулеметная очередь из-под колес разбилась на мерное постукивание, тележка выкатила на огромную станцию, так померещилось вначале.

Да, так выглядят, наверное, станции метро в последнюю неделю перед сдачей мэру города. Масса техники, правда, все машины молчат, свет почти везде выключен, из-за чего Юлии даже показалось, что она попала в подземный ангар для самолетов, настолько тот был огромен и пугающ: стены уходят в темноту, а едва выступающая из тьмы благодаря тусклой лампочке над входом противоположная стена заканчивается не тупиком, как она втайне страшилась, а сразу тремя дверьми.

На тележке ехали, замедляя ход, до самого конца станции. Олег вытащил ее за руку. Лицо его было смертельно бледное под разводами грязи и неизвестно откуда взявшейся копоти.

– Понравилось кататься?

– Еще бы, – фыркнула она. – Теперь я понимаю, что имеют в виду, когда говорят о шикарных тачках!

– Я рад, что понравилось, – ответил он серьезно. – Тем более что сейчас предстоит менее приятная процедура.

Все три двери оказались массивнее дверей сейфов, с кодовыми замками, но все же двери, а не глухая стена. А где двери, там может быть и выход из этого страшного места!

Пока она со страхом представляла, как выглядит она, если Олег такое страшилище, его быстрые пальцы пробежали по клавишам в таком стремительном темпе, что она ни за какие деньги не смогла бы запомнить код, как бы ни старалась. Тем более что код не привычно шестизначный, а не меньше чем двадцати-, к тому же явно менял регистры и начертание шрифтов.

Дверь медленно начала открываться. Она открывалась и открывалась, а Юлия видела только, как появляется и никак не появится полностью немыслимо толстый торец. Дверь оказалась не банковскосейфовой, а по меньшей мере противоатомнобомбной.

Блеснул свет. По ту сторону порога оказалось залитое светом помещение. Олег подтолкнул Юлию в спину, она шагнула вперед как завороженная. Дверь закрылась с мягким чмокающим звуком. Ей даже показалось, что из помещения тут же начали выкачивать воздух.

Она ошеломленно оглядывалась. Это был зал, где под потолком празднично сверкала многорожковая люстра, пол устлан мягкими коврами, а мебель тоже по-дворянски добротная, богатая, роскошная.

Посреди зала массивный широкий стол. Юлия тут же представила на нем расстеленную карту, над которой склонился вождь всех народов. Взгляд зацепился за массивный предмет на столе, ноги сделали пару шагов, сознание сделало тысячи примерок, пока в памяти не всплыло: чернильница! Мраморная или малахитовая, она не знает, что такое малахит, но где-то читала, что у вельмож на письменном столе находилась именно малахитовая чернильница. Даже у Пушкина, наверное, малахитовая.

– Это что? – спросила она потрясенно. – Когда это Зимний дворец перенесли под землю?

– Зимний в Питере, – буркнул он. – А это… Москва.

– Ну Кремлевский!

– Куда зачуханному Кремлевскому…

Он ходил вдоль стены, открывал и закрывал стенные шкафчики. Иногда Юлия видела, как отворял тяжелые сейфовые дверцы, но ничего не брал, бурчал что-то под нос и переходил дальше.

Наконец вытащил пачку шоколадных плиток. Она поймала на лету чуть ли не пастью, жадно сорвала обертку. Тонкие ломтики захрустели на зубах. В измученное тело с каждым проглоченным ломтиком ринулась молодая сила. Последний раз ела едва ли не в обед, домой неслась, мечтая восполнить сожженные в шейпинге калории, но теперь и курица в микроволновке, и кофе…

– Ты хоть кофе выключил? – спросила она.

– Я и не включал, – ответил он, и она ощутила странное тепло, что он сразу понял, о чем она подумала. – Я ждал твою хваленую курицу.

– Сожрут другие. Или засохнет, как мумия.

Шоколад, как она заметила сразу, не простой «солдатский», толщиной в палец и размером с крышку табуретки, а словно бы его сложили здесь в ожидании красивой женщины.

Олег оглянулся, спросил удивленно:

– Ты что, с оберткой жрешь?

Высокий, с выпуклой грудью, он в недоумении разводил широкими руками, приглашая ее полюбоваться на перевивающие их мышцы, на могучие косые мускулы, ровные квадратики живота. А пробитые словно пулеметной очередью шорты зияли столь откровенными дырами, что она молча фыркнула, наморщила носик и с трудом оторвала взгляд.

– Кстати, – сказал он благожелательно, – здесь есть ванная.

Она оглядела себя, поморщилась:

– Это было бы кстати, но… Это не то же самое, что принимать ванну посреди Большого театра?

– Не важно, – буркнул он. – С твоей фигурой – почему нет? Ты ванну обожаешь. Даже стерильно чистенькая лезешь под душ.

Запах, что шел от ее одежды, показался ей удушливым смрадом. В ванную захотелось до писка в желудке, но все же спросила подозрительно:

– Выйдя из ванной, я снова споткнусь о запейнтболенные трупы?

– До трех раз, – проворчал он, – до трех раз…

Она вскинула брови:

– До или включительно?

– До, – ответил он. Оглянулся. – Ты еще здесь?

Она не стала спрашивать, где ванная, хотя здесь ее отыскать явно труднее, чем в апартаментах «Националя», пошла наугад и – слава женской логике! – почти сразу наткнулась на красивые двери из незнакомого материала. Толкнула, не поддались, потянула на себя – дверь с готовностью открылась.

Хорошо, что она вовремя задержала дыхание. Вопль остался внутри, колотился, как эхо, о ее ребра. Огромная ванная, роскошная, отделанная так тщательно и со вкусом, словно над ней потрудились лучшие дизайнеры… сейчас в пятнах плесени, везде желтая пыль, словно здесь работали шахтеры!

Кран поддался с огромным трудом. Она уже собиралась прекратить борьбу, но вода все-таки полилась, темно-коричневая, дурно пахнущая, словно злорадно ждала этого момента в трубах сотни лет. Стена настолько серая, что Юлия сперва решила, что из матового стекла, но, когда провела пальцем, под толстым слоем пыли обнаружилось огромное, как в зале для тренажа балерин, зеркало.

Пока вода сбегала, постепенно превращаясь из коричневой в желтую, а затем в почти чистую, Юлия поспешно вычистила поверхность зеркала. Сейчас там отразилась женщина с нахмуренными тонкими бровями и решительным лицом, запачканным, с комочками копоти на ресницах, но лицо умной, решительной женщины, в меру загорелое, косметики чуть-чуть, не зря же татуаж подновляет каждые полгода, глаза обрамлены натурально длинными ресницами, густыми, чуть загнутыми на концах. Рыжие волосы красиво падают на лоб, почти до бровей, тонких и изящно приподнятых на концах.

Едва ли не впервые с момента взрослости она засомневалась: достаточно ли хороша? Нет, что хороша – это известно, все male-pigs выпадают в осадок, когда она в шортиках выходит к киоску купить кока-колы, но хороша ли, чтобы и этот шпион… или кто он на самом деле, пошел за ней, как гусь к водопою?

Хотя этот рыжеволосый не говорит, из каких он структур, что понятно, но, как ей с холодком чудится, он не совсем из НКВД… или ФСБ. Может быть, даже из ЦРУ, Моссад или какого-нибудь Сюрте. Она не помнила, что такое Сюрте, но слышала, что такая существует и что она даже круче, чем рекламное ЦРУ. Правда, непонятно, что это у них за игры такие с пейнтболом, но наверняка скоро все расскажет, надо только уметь подластиться.

Оглянулась на дверь, по ту сторону тихо. Почему-то показалось безразличным, из какой он организации. В конце концов, мир стремительно сближается. Благодаря Интернету люди чувствуют себя в одной квартире, знакомятся и женятся через континенты, а вот вскоре на всей планете воцарится один язык, одна культура… Понятно, какой язык и какая культура, но об этом говорить неприлично, как будто признаваться в чем-то постыдном, а вот так – «один язык, одна культура» – звучит и возвышенно, и со всех сторон правильно. Так что если он из других организаций, то это как раз он ускоряет слияние отдельных народов в единое человечество. Надо перестать смотреть с точки зрения человека замкнутого племени, когда всякий чужой – враг…

Да ладно, она не единственный человек в России, кто мечтает о добротной оккупационной армии. Сейчас две трети населения настолько ненавидят изворовавшееся правительство, что приняли бы вступление войск НАТО аплодисментами!

Вода уже бежала тонкой чистой струйкой. Правда, только холодная, но после этого жаркого бега кожа впитывает влагу, как бедуин после перехода через Сахару. В широких углублениях на краю ванны отыскались пакеты с мылом, каким-то странным, непривычным, в грубой некрасивой обертке.

Юлия медленно намыливалась, вспоминала суровое и постоянно напряженное лицо этого Олега. Да и какой он враг? Для женщин врагов нет. Для них враги – только более красивые женщины, а мужчины… это существа, из которых одним можно позволить заронить в себя семя, а других нельзя подпускать и на пушечный выстрел.

Глава 7

Когда Юлия скрылась за дверью ванной, Олег торопливо задрал рубашку. Из правого бока намечается выпуклость, словно изнутри к поверхности поднимается мяч для тенниса. Но вдобавок разбухает, наливается как горячим свинцом. Если бы не приступы боли, можно бы и не обращать внимания, но это если бы…

Он вошел в Интернет и шарил по нудным сайтам, меняя пароли, когда Юлия вышла из ванной сияющая и благоухающая. Стремясь смыть дурные запахи, она вылила в воду, а затем и на себя содержимое всех флакончиков, что отыскала. Олег уже был в рубашке и брюках, довольно мешковатых, сразу скрывших все великолепие его фигуры. На этот раз он показался ей играющим тренером сборной по хоккею. Она присела рядом, счастливая, что смыла пот и грязь, вытравила дурные запахи. А ее кожа, она знала, пахнет волнующе и нежно.

– Что это за место?

– Бункер, – буркнул он.

– Что?

– Бункер. На случай ядерной войны.

Она огляделась, брови поползли вверх.

– Так вот, значит, почему такая смесь милитаризма с роскошью… Генералы собирались отсиживаться, пока мы там наверху будем дохнуть от радиации?

Он искоса взглянул на нее. По губам пробежала едва заметная усмешка.

– Это старый бункер. Тебя тогда на свете не было.

– Да? Значит, уже не прячутся?

– Прячутся. Только те бункера поглубже. И снабжены получше.

Она огляделась, теперь понятно, почему здесь ни одного предмета моложе ее самой. А допотопные чернильницы так и вовсе чуть ли не со сталинских времен. Или ленинских. Только тогда вроде бы атомных бомб не было…

– Сюда не заглянут?

Он успокаивающе качнул головой:

– Не трусь. Отсюда уже выгребли все, что могли. Ну, продукты перевезли в новый, для слуг и денщиков… А мебель, понятно, оставили. Со времен позднего Сталина… а строить начали еще тогда, мода на многое изменилась. Этот бункер предназначался для Хрущева с его окружением, там еще один рядом – для Генерального штаба, но тот заброшен тоже… Заглядывают и регулярно меняют продукты только в новейших, их начали при Брежневе, а закончили всего пять лет тому.

Она удивленно вертела головой:

– И это все богатство… брошено? Или сюда пустят пережидать ядерную зиму каких-нибудь инженериков? Ученых?

Он покачал головой. Лицо было угрюмым.

– Нет. Для сохранения секретности сюда не попадет ни один из… простых, скажем так. Это все просто брошено.

Похоже, подумала она с тайным удовлетворением, ее герой не последний в их организации. Уж точно не сержант! Где-то читала в газетах, что элитные части вообще сплошь из офицеров. От них требуется не только умение стрелять и бесшумно давить, как они говорят, объекты, но и некоторый интеллект, а то даже знание языка и обычаев страны, куда посылают…

А этот же, судя по его свободе, вообще не ниже полковника, если у них есть полковники. За все время никому ничего не доложил, не отчитался, не попросил инструкций… Как будто его нацелили на дело настолько грязное, что руководство вовсе делает вид, что нет ни такого дела, ни такого агента и что вся страна хором поет рождественские гимны!

Уже без прежней подавленности прошлась вдоль стен. Теперь больше бросалось в глаза, что потолок полусферой, металлический, составлен из широких колец. Собственно, они из толстой трубы туннеля попали в действительно толстую, огромную, исполинскую!

Олег все еще за компом, пальцы настукивают команды, лицо сосредоточенное, брови сдвинуты к переносице. Юлия вернулась, присела на край стола. Зеленые глаза зыркнули в ее сторону с неудовольствием, но взгляд смягчился, как она заметила с тайным удовлетворением, когда с ее тугих ягодиц медленно поднялся на тонкую талию, жировых складок на боках почти нет, прошелся по спине выше, она отчетливо чувствовала его прикосновение, перешел на бок, затем ощутила горячее прикосновение на груди, там сразу потяжелело, налилось, а кончики затвердели и прожигают блузку, которую натянула на голое тело мокрой.

Наконец их взгляды встретились. Она видела в зеленых глазах искорки, которых не замечала раньше.

– Олег, – проговорила она тихо, кровь прилила к ее щекам, она все еще чувствовала его взгляд, который держал в поле зрения не только ее лицо. – Олег… Раз уж так получилось, что я попала в ваши шпионские игры… Тебе не кажется, что мне можно рассказать несколько больше?

Он поморщился:

– Разве не слышала о правиле шпионов – знать только то, что положено? Не больше. Чтоб не проговориться. К примеру, под пытками.

Она побледнела. Кровь отлила не только от щек, даже тугая грудь несколько обвисла. Юлия поспешно сменила позу, голос сам по себе стал льстивым и перепуганным:

– Но хоть что-то… Я не была бы женщиной, если бы не пыталась узнать больше! Как говорят французы…

Олег скупо усмехнулся:

– Ты мой красивый дикаренок. Французы, англичане, малайцы… Старое медленно уходит из обихода… Куда ни глянь, везде проглядывают древние времена и стены каменных пещер. Уже нет никакой Франции, Англии, России и прочих варварских королевств! Да, для большинства населения они вроде бы еще есть, вчера где-то писали о свадьбе не то короля, не то принца… но это лишь старая обертка… На самом же деле миром правят не короли или президенты стран, а совсем-совсем другие люди. Я говорю о международных банках, транснациональных компаниях, международных трестах и прочем-прочем, что не так заметно, как заметны поп-звезды, опереточные короли или карликовые армии. Увы, мир стремительно двигается к единству! Но в этом единстве невидимая миру борьба. Мир еще не объединился, а его уже пытаются разъединить по новым принципам. Каким? Да самым разным. Кто-то придумывает новую религию, кто-то создает общества для того, чтобы вернуть Африку его законным обитателям – пингвинам… Ты когда-нибудь слышала про масонские ложи?

– Еще бы! – воскликнула она. – Даже читала!.. Пушкин был масоном!.. Грибоедов… или Чернышевский – не помню. Это такое тайное, красивое, богатое, таинственное, вроде Зорро и Гарун аль-Рашида под масками… Шпаги, кинжалы, бриллианты, золотые серьги, дорогие духи…

Он вздохнул:

– Да, все точно. Так вот, масонские ложи действуют и сейчас. Ага, знаешь. Кроме масонских, есть еще рыцарские ордена. Самые известные – это рыцари Мальтийского ордена и иезуиты с их противоположными уставами. Первые – на полной свободе воли, вторые – на слепом подчинении Главному. Но, как ты уже догадываешься, есть рыцари и третьего ордена…

Она о таком не догадывалась, но если он считает ее такой умной, то почему бы не кивнуть и не посмотреть строго и внимательно, с некоторым нетерпением в ее красивых глазах: это все понятно, переходи к главному.

– Устав нашей организации прост, – сказал он. – Все для блага человека, все во имя человека. Правда, здесь есть толкования…

– Какие?

– Одни толкуют «человека» как индивидуальное существо, другие – как биологический вид. Из-за этого возникают некоторые трения…

– Некоторые, – уточнила она, – это когда автоматная очередь в лоб? То, что ты называешь пейнтболом?

– Ну, не всегда так резко…

– Не вешай мне лапшу на ухи, – посоветовала она. – Я уже надрожалась! После всех этих труб и дрезин ваш пейнтбол, когда мозги летят на стенку, – для меня вчерашнее кино.

Олег запнулся на мгновение, но продолжал тем же невозмутимым тоном:

– Но все сходятся в том, что ресурсы планеты Земля принадлежат всему человечеству, а не только тем народам, которые оказались на месте их залегания. Так что местному населению, к примеру, неча загребать больше, чем могут слопать. В то же время образованию за океаном поумерить бы аппетиты, а то жрут больше половины всех потребляемых ресурсов. Ну, все также согласны, что надо резко поднять уровень здоровья всех людей, так как генофонд загрязнен… Еще не спишь?.. Это значит вспомнить о евгенике, почистить уже существующие лечебницы по идиотам…

Он внезапно оборвал речь, словно сболтнул лишнее, она в самом деле насторожилась, у нее вырвалось:

– Так это же фашизм…

– У тебя на все есть ярлык, – ответил он. Швырнул карандаш на стол, поднялся, потянулся. Зеленые глаза оглядели ее оценивающе. – Да, посвежела. Ползание по трубам поднимает тонус, как вижу.

Она вспыхнула:

– Да иди ты…

– В ванную, – закончил он. – Там хоть мыло есть?

– Какое-то собачье. Шампуней нет.

– Их тогда не существовало, – объяснил он наставительно. – Разве я не сказал, когда это все готовилось?

Но отправился не в ванную, а снова порылся в просторных ящиках. С изумлением она узнала в них допотопные холодильники. На стол полетели массивные банки. Яркие этикетки объясняли, где курица с горошком, где ветчина, где телятина. Красная и черная икра в таких же трехкилограммовых банках.

– А где консервный ключ? – спросила она.

– Ты что, – удивился он, – собралась есть на ночь? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Полагаю, – огрызнулась она, – уже утро. А утром я всегда ем!

В его руке появился длинный нож устрашающего вида. Она вздрогнула, лезвие с легким стуком вошло в банку чуть ли не по рукоять. Тремя молниеносными движениями он вскрыл, криво и с рваными краями, но запах оттуда вырвался на волю одуряющий. Она сразу вспомнила, что после занятий шейпингом маковой росинки во рту не было, а курица в микроволновке… похоже… совсем изжарилась.

– А тарелки здесь есть? – спросила она на всякий случай.

– Есть, – ответил он.

Но Юлия уже поддела на кончик ножа ломоть ветчины, жадно впилась зубами. Сладкий сок сразу потек в горло, она даже застонала от наслаждения. Олег ел отвратительно степенно, сдержанно, еще чуть, и вовсе мизинчик оттопырит, а Юлия махнула рукой на все манеры, на пикниках и то держалась раскованно, а здесь далеко не пикник.

– У тебя хороший аппетит, – заметил он. – Жрешь, как голодный крокодил.

Она мычала от удовольствия:

– Какие мы дикари… Какие дикари! С ума сойти. А сладкое здесь есть?

– Все есть, – сообщил он. – Даже шампанское, хотя здесь это совсем дикость.

– Дикость? – удивилась она. – Это ж цивилизация! Это культура. Где ты видишь шампанское?

Олег молча раскрыл дверки неприметного шкафа. Чутье подсказало Юлии, что этот рыжеволосый из тех, кто в состоянии назвать по именам все звезды на ясном небе, но не сумеет красиво откупорить игристое вино.

– Дай-ка я! – сказала она повелительно.

Он послушно протянул тяжелую бутылку. Юлия умело сняла проволочную сетку, потащила затычку, но та, настоящая, из пробки, заупрямилась. Юлия взболтнула, покрутила, пробка пошла вверх. Юлия не стала ее придерживать, пробка бабахнула на другую сторону комнаты.

Праздничная пена полезла с таким напором, словно последней оставшейся капле грозило немедленно превратиться в уксус. Юлия поспешно наполнила фужеры. Оранжевая жидкость плеснула на стол, залила скатерть.

Олег сказал иронически:

– Тебе в самом деле кажется, что далеко ушла от тех диких времен?

– Конечно!

– Но шампанское, – заметил он, – можно откупорить и не разливая… Однако так делали тысячи и тысячи лет наши лохматые предки. Ну, не с шампанским, правда. Всегда сперва богам, а потом себе в чашу. А на тарелках оставляли еду. Для домовых, умерших родителей… Гм, компьютеры и суеверия…

Голос его был замедленный, успокаивающий, а в глазах появилось задумчивое выражение. Он что-то вспоминал, прикидывал, сравнивал. Бокал медленно поднялся на уровень глаз. Шампанское играло, искрилось, брызгало крохотными фонтанчиками. На кончике его носа заблестели крохотные бусинки. Юлия засмеялась. Она помнила, что глоток шампанского всегда окрашивает ей щеки здоровым румянцем, а глаза начинают блестеть красиво и загадочно.

Она коснулась губами края бокала. На оранжевой поверхности все еще подпрыгивали крохотные, как во время дождя, фонтанчики. Сразу ощутила, как губы наливаются горячей кровью, разбухают, даже красиво изгибаются без всякого татуажа. А с татуажем так и вовсе неотразимы…

Она посмотрела в зеленые глаза, Олег поцеловал ее твердыми губами. От него пахло шампанским и почему-то соленым морем. В голове приятно шумело. Она не чувствовала опьянения, но сделала вид, что захмелела. С расслабленной улыбкой сбросила блузку, сделала вздох и повернулась чуть боком, чтобы он лучше оценил безукоризненную линию ее груди.

Не отрывая от нее взгляда, он протянул руки. Странно, успела подумать Юлия. От него пахнет крепкой мужской кожей, свежестью, словно не полз по трубам, не падал на тюки грязной одежды. Вообще грязь и пыль с его кожи словно… словно смыло.

Жар, которого она уже давно не ощущала от прикосновения мужского тела, прокатился по коже, ушел вглубь, кровь вспыхнула…

Глава 8

Она помнила свой вскрик, все нервы воспламенились. Потом, когда прошла вечность, она смутно ощутила свое тело на широком диване. То, что осталось от тела. Каждая клеточка горела в диком огне, таком восторге, о котором она даже и не подозревала раньше.

В поле зрения появилось крупное лицо с запавшими зелеными глазами. Похожие на лесной омут, они сдержанно улыбались. На верхней губе темнела корочка засохшей крови. Сейчас твердые губы раздвинулись, изображая улыбку, от этого движения выступила алая капелька.

– Как красиво!.. Эти слезы… просто жемчужины.

– Прости, – шепнула она, улыбаясь. – Я не знала, что можно вот так… От меня один пепел, да?

– Головешка, – ответил он. – Но еще в состоянии загореться.

Она взмолилась:

– Ой, не надо! Смешно, но, боюсь, второго раза не переживу. Или хуже того…

Она испуганно оборвала фразу.

– Что? – спросил он. – Что тебя пугает?

– Что все испортим, – прошептала она. – Так не бывает. То, что случилось… может случиться раз в миллион лет. Я не верю во второй шанс.

Он лег рядом, она затрепетала от его близости. Жар его тела снова коснулся ее кожи, растекся, просочился вовнутрь, и снова в каждой клеточке воспламенилось, погнало горячие волны по спинному хребту.

Она закрыла глаза, отдаваясь сладостному чувству. Этот мужчина сильнее. Как хорошо это признать, как сладко и защищенно в его руках!

Когда огненный шар прокатился по спине и ударил в мозг, у нее вырвался крик, за который она убила бы себя раньше. Все тело стало размером с галактику, а сейчас звезды и туманности полыхали жарким огнем, все пространство горело в наслаждении. Она чувствовала его руки, его губы, потом он что-то прошептал ей прямо в ухо, это было очень эротично и вместе с тем успокаивающе, словно он губами пощекотал перед сном ребенка.

Она улыбалась, летала с птицами, а когда распахнула удивленно глаза, рыжеволосый герой сидел за столом, перед ним целый ворох бумаг, он разглядывает их пристально и сердито. На лбу морщинка стала глубже, а складки у губ отвердели и вздулись твердыми валиками.

Диван под ней скрипнул. Олег тут же обернулся, в зеленых глазах отражались искорки от люстры.

– Проголодалась?

– Я… – пролепетала она. – Я… спала?

– Да пустяки, – сказал он великодушно. – Всего-то часиков шесть-семь. Ерунда.

Она вскочила, как подброшенная пружинами:

– Вот так?.. Голая?

– У тебя хорошая фигура, – заметил он равнодушно. – Не такая уж и толстая… И почти не храпела. А что рожа перекосилась, так кто видит? Я, к примеру, не обращал внимания даже на слюни, что промочили всю подушку.

Она кинулась на него с кулаками. Сильные руки перехватили, она со всхлипом ударилась о широкую горячую грудь, с огромным трудом преодолела желание прижаться, спрятаться там внутри, уперлась кулачками, кое-как отстранилась.

– Над чем ломаешь голову?

– Удалось разыскать карты.

– Этих туннелей?

– Это не туннели, а «Метро-2». Оно намного ниже первого, явного. Зато из этого тайного можно проникнуть как в обычную сеть метро… практически в любом месте, так и в любое здание. По крайней мере в пределах Садового кольца – в любое, а за пределами – в любое старое.

– А новое? – спросила она невольно.

– И в любое новое, – сказал он так же буднично. Зевнул, потер усталые глаза. – Только в новые правительственного ранга, банковские или дома элитные проще простого, это предусматривалось сразу, а в дома обычные… чуть труднее.

Она сказала пораженно:

– И что же… Никто из москвичей даже не подозревает, что существует не одна линия метро, а две?

Он слабо усмехнулся:

– Почему две?

Она вскинула брови:

– А что, есть еще?

– Конечно. Самая ранняя сеть подземелий – это система подземных ходов. Их начал еще Иван Калита. А при Иване Грозном так вообще стало что-то вроде метро! Правда, пешеходного. Не только тайные выходы для доносчиков, лазутчиков, но и сам царь хаживал подземными ходами за пределы города. Можно тайно перебросить отряды, брать воду из тайных источников, там у него были самые разные хранилища… Да что там Иван Грозный! Еще больше тайных складов у монастырей, что служили одновременно и крепостями. Не все вырубывались для этих целей, чаще – приспосабливали опустевшие каменоломни…

– Я слышала о библиотеке Ивана Грозного! – воскликнула она.

Он вяло отмахнулся:

– Это здесь, поблизости. Я все хотел перетащить ближе к поверхности, чтобы наконец нашли. Увы!.. Сразу хлынут толпы прекраснодушных идиотов. Искать Александрийскую библиотеку, например. Или сокровища атлантов. Нашли же руины Гиперборейского царства за Полярным кругом…

Юлия воскликнула:

– Но как же!.. Да как ты можешь!.. Да это же неоценимое сокровище!

– Бред, – буркнул он. – С полсотни книг с устаревшими медицинскими рецептами, книга по ворожбе, различные методы допроса, несколько томов с описанием, как шить хомуты, делать оглобли, гнать деготь, ловить диких коней в окрестностях Московии, изготавливать батоги для заплечных дел мастеров и простые кнуты для пастухов… А также подробное описание, как ловить птиц Сирин, Гамаюн, Алконост…

Он зевнул, потер усталые глаза. С раскаянием она вспомнила, что ему досталось больше, чем ей.

– Ладно, – сказала она, – убери лапы. Перекусить ничего не осталось?

– Все, что душа пожелает. Это плата за риск, как понимаешь…

Одеваясь, она бурчала:

– Из-за чего риск, ума не приложу… Я понимаю, когда бьются из-за женщин, денег, власти!.. Весь мир из-за этого расшибает лбы. Правда, из-за женщин уже не стучат рогами, романтика ушла с рыцарями, но зато из-за денег и власти сколько преступлений!

Он встал из-за стола, пошатнулся, тут же рухнул на диван во весь рост, потянулся до хруста суставов.

– Тем более, – сказал он с зевком, – у кого деньги и власть, у того и современные женщины!

Она огрызнулась:

– Как будто так было не всегда!

Он покачал головой:

– Ты же сама сказала, были и романтичные времена. А что сейчас такая странная война… В мире как раз острый недостаток идей, а не денег или власти! Раньше был один фараон, остальные – рабы, а сейчас много вершин: финансовых, спортивных, поп-звездных… Есть такое слово?.. Когда можно огрести кучу денег, а с ними и власть. Так что власть есть… но нет людей, способных создать нечто новое, захватившее умы и сердца, подобно христианству или исламу…

Она фыркнула:

– Это в самом деле так трудно? А где все эти академики, доктора наук? Если даже сын плотника смог…

Он слабо удивился:

– Какой это сын плотника?.. О ком ты?.. А, совсем голова не работает, прости. Ночь была нелегкой… да и день не легче. Дети, как же вы все понимаете буквально!

Она вскинула брови:

– А что не так?

– Сын плотника, – пробормотал он. – Рационалисты!.. Если плотник, то, выходит, дерево тесал?

– Ну не камень же, – оскорбилась она. – Тех называют дикарщиками, я знаю!

У него был такой вид, что вот-вот скажет: «Как сейчас помню, не был ни плотником, ни сыном плотника», но лишь потянулся еще слаще, зевнул с завыванием. Пробормотал совсем сонным голосом:

– Даже сейчас говорят про одних, что неотесанные, а про иных – пообтесались, мол. Или их пообтесал кто-то. А кому-то хоть кол на голове теши… На Востоке Творца обычно называли гончаром. И человека вылепил из глины, и весь мир. Гончар – первый из творцов. Каменщик – это уже ступень повыше, он из обожженной глины строит тюрьмы и храмы, а также – новые общества. Их до сих пор зовут масонами… Ну а плотник – это ступенька еще выше. Не хочешь думать о чем-то очень высоком, тогда… ну, если очень приземленно, то что-то на уровне полковника иезуитов, епископа христиан, тайного советника Третьего отделения, доктора наук по философии… гм, трудно подобрать точное соответствие, но, во всяком случае, отец Иисуса… ха-ха!.. никогда не строгал доски рубанком. Если бы ему сунуть в руки рубанок, уронил бы на ноги.

– Но как же… Все легенды, предания, тексты Евангелия…

Он вяло отмахнулся:

– Мир был поэтичнее. Все пушки прошлых веков в единорогах, орлах… А какие барельефы, где бьются римляне со скифами, заглядение!.. В учебниках географии на рисунках толстенькие такие ветры дуют с небес, гоняя тучи… Народ понимал мир не так грубо, как сейчас. Везде была разлита поэзия, двусмысленность… Черт, нет даже слов, чтобы объяснить. В каждой строке Корана семь смыслов, но так было почти в каждом древнем рассказе… Но нет такого слова, как «семисмысленность». И когда все понимается буквально, мне просто неловко за таких идиотов… Правда, такая же участь ожидает через пару тысяч лет современные анекдоты, построенные на игре слов, на иносказании, намеках…

Он зевнул снова, веки медленно смыкались.

– Кол на головах тесал, – пробормотал он. – Плотник… Мудрецы…

Он заснул на полуслове. Она села рядом, провела кончиками пальцев по его груди. Широкие пластины мускулов вздымались медленно, неспешно, раздвигались, затем с такой же астрономической неторопливостью слегка опускались. Лицо расслабилось, суровость ушла, губы перестали казаться каменными. Длинные рыжие ресницы оказались с по-девичьи загнутыми кончиками.

Она вздохнула, положила голову ему на плечо. Он не проснулся, но его рука сонно нащупала ее тело, подгребла, как щенка, ближе. Юлия забросила на его живот ногу, затихла, чувствуя себя уютно и защищенно. Спать не хотелось, но лежать было так сладко, что лежала как в теплом гнездышке.

Олег проснулся через полчаса, мгновенно охватывая всеми пробудившимися чувствами мир, в котором находился, свое измотанное тело, а также женскую голову с волнистыми кудрями на своей груди и тонкую руку, обхватившую его за шею. Юлия дышала легко и ровно, ее губы покраснели от прилива крови, на щеке играл здоровый румянец. Но за шею она держалась как за спасательный круг.

Валун в правом боку за ночь разросся, ощутимо давил на внутренние органы. Едва Олег шелохнулся, тупая боль переросла в острую, он чувствовал, как там заработали тупые пилы. Только бы не приступ, подумал тоскливо. Не то страшное ощущение тяжести и слабости, когда в глазах темнеет, а ноги подкашиваются и он готов упасть в любом месте…

Пальцы на ее плече дрогнули, она ощутила, как от ладони пошел странный жар. Над головой прогудел сильный голос:

– Это кто здесь гнездо свил?

– Я, – пояснила она, уже зная, что не у всех шпионов с юмором в порядке, этому надо отвечать как по писаному. – А что? Если здесь будем сидеть до ядерной войны…

– А когда начнется зима, сразу выйдем? – спросил он. – Хорошая логика. Брысь с меня! Надо поискать, как пробраться к одному человеку…

Он сел за стол, Юлия, как быстрая лисичка, тут же оказалась рядом, сказала пугливо:

– Только не говори, что пойдем к тому, который прислал за тобой этих!

– Почему?

– Тебе мало?

Он пожал плечами:

– Если не хочешь прыгать через балкон…

– Не хочу!

– Тогда не будем, – снова согласился он. – А в остальном все то же самое. Жена… или кто там у него, уходит в ванную, а я захожу в его комнату. Посмотрим, так ли он меня встретит.

Она вспомнила свою брошенную квартиру, трупы, черный столб дыма, если он все-таки поставил кофе на огонь, представила, как сейчас там все заливают водой, по-слоновьи крушат остатки мебели, на которую она откладывала два года.

Сказала неожиданно для себя:

– А где ты оставишь меня?.. Впрочем, я в любом случае пойду с тобой.

Он не подпрыгнул, на что втайне надеялась, – неужели у него всегда были такие же отважные и верные спутницы? – только пожал плечами:

– Не будешь падать в обморок на каждом шагу?

– Ты плохо знаешь женщин.

– Плохо, – согласился он.

– Это хорошо, – сказала она неожиданно.

Их взгляды встретились, скупая улыбка тронула его губы.

– А ты знаешь, как придется к нему идти?

Она слушала его обомлев. Привыкшая ездить в метро, знающая все станции, она, оказывается, и не подозревала, что тайное метро, которое глубже обычного, по размерам не меньше явного и что вообще под Москвой настоящий подземный город. Ветки метро протянуты как к правительственным особнякам за чертой города, так и к их дачам, к Шереметьеву, Внукову, даже к аэродромам, которые вообще засекречены и вроде бы не существуют вовсе. Но даже в привычном для всех Шереметьеве есть секретные полосы, откуда можно выйти из-под земли прямо к самолету.

Да, она слышала, что такая вот секретная линия метро вела на дачу Сталина в Кунцеве, но когда Сталин умер, то линию рассекретили, пустили по ней обычные поезда. Потому и работают так нелепо две параллельные линии, изумляя всех новичков. Но чтобы таких веток были десятки!.. Чтобы под землей ходили тайно поезда, подвозили людей к тайным бункерам, складам, прямо к эстакадам, к Окружной дороге, чтобы существовали тайные выходы в лесных массивах Сокольников, Битцевского парка, возле узловых точек главной кольцевой дороги!

Глава 9

Клавиши мягко щелкали, на экране появлялись мутные черно-белые картинки, мертвые, статичные, словно снятые скрытой камерой. Юлия некоторое время следила за экраном, спросила нерешительно:

– А что… компы тогда были? Или какие-нибудь секретные разработки?

Ей показалось, что он заколебался, не соврать ли, но улыбнулся и ответил честно:

– Какие, к черту… Это все я натащил.

– Компьютер?

– И комп, и периферию. И кое-что еще.

Он двигал курсором по крохотным пиктограммам, на экране появлялись циклопические сооружения, мрачные туннели, заброшенные штреки, огромные вентиляционные трубы… На одном изображении мелькнуло что-то живое. Пальцы Олега тут же отстучали дробь команд, курсор прыгнул на картинку с лупой.

Изображение начало расти, одновременно шорохи складывались в связную речь. Очень смутно, как сквозь густой дым, виднелись двигающиеся силуэты. Звучала речь, а когда Олег усилил громкость, Юлия услышала разговор трех или четырех человек. Говорили, к ее удивлению, на чужом языке. Она беспомощно подняла взгляд на Олега:

– Английский знаю, французский или немецкий отличу… Это кто?

Лицо Олега медленно серело. За ночь он исхудал еще больше, глаза ввалились, скулы натянули кожу до болезненного блеска. Сейчас тревога в глазах росла, Юлии показалось даже, что на руках поднимаются мелкие рыжие волосы, а по коже вздуваются пупырышки.

– Латышские стрелки, – ответил он сдавленным голосом. – Неужто снова, как и девяносто лет назад…

– О чем они говорят?

– Да все о том же, все о том же…

– О чем? – настаивала она.

Он дернул щекой:

– О бабах, пьянке, наркотиках… и о том, как надерут этим тупым русским свиньям задницы. Погоди, я поищу более понятное…

На экране сменилось несколько картинок. Олегу, судя по всему, удалось подобрать фильтр, изображение стало четким, насыщенным, хотя оставалось черно-белым. На этот раз пошли помещения, где люди в пятнистых комбинезонах либо чистили оружие, либо обедали, кое-где шли учебные схватки, в одном месте мылись, и Олег быстро пролистнул изображение дальше, словно она никогда в жизни не видела голых мужчин и теперь от стыда бросится в ближайшую трубу вниз головой с криком: «Я не могу жить обесчещенной!»

В одном суровом помещении, явно казарме, коммандос, так она назвала для себя этих людей, забивали «козла». За их спинами толпились зеваки, ожидающие очереди, здесь явно играли «на высадку». За соседним столом несколько человек играли в карты. Судя по раскладке, шла бескомпромиссная игра во что-то посложнее «двадцати одного». Хотя знаков различия нет, но даже ей видно по их посадке, по авторитарности движений, по уверенным голосам, что это кадровые офицеры…

– Три карты, – произнес один на английском, в котором не было и следа чужого акцента.

– Я ставлю сто долларов, – ответил второй тоже на английском.

Третий сказал «пас», и снова Юлия не уловила и намека на русский акцент. Четвертый подумал, сказал решительно:

– Удваиваю!

– Ого, – проговорил первый, – если ты будешь таким же решительным, когда выберемся отсюда, то…

– То что? – спросил четвертый подозрительно. – Договаривай! Меня уже достали твои полунамеки и оборванные фразы.

– Я сказал, что сказал…

– Ты не то сказал!

Второй, явно постарше других, хлопнул ладонью по столу:

– Тихо, парни!.. На нас смотрит вся эта гниль, держитесь. Я знаю, все мы звереем от ожидания, но я скажу точно: на этой неделе все решится. Осталось немного.

Юлия слышала, как оборвалось дыхание Олега. Глаза сузились, он ловил каждое слово, сказанное в далеком… или, что страшнее, недалеком бункере. На экране было видно, как игроки положили карты на стол, кверху рубашками, все смотрели на старшего. Первый спросил жадно:

– Откуда известно?

– Прямого приказа не было, – улыбнулся старший, – но кто прослужил столько, сколько я, поймет, почему вдруг подали новые цистерны с дизельным топливом, почему перестало в запасники поступать свежее мясо, зато вчера опустился грузовой лифт с сухим рационом на двое суток…

Олег увеличил изображение до предела, Юлия видела просиявшие лица игроков, один вскинул кверху кулак, показывая, как он засадит этим русским свиньям.

Она оглянулась на суровое лицо Олега:

– Олег? Что это за люди?.. Почему здесь американцы, латыши?.. Это же регулярные части! Верно? Регулярные?

Он покачал головой:

– Малышка, ты не представляешь, какими могут быть частные армии. Но даже частные надо кормить, снабжать оружием… а здесь только элитное оружие, как и люди все на подбор, на подбор… Не представляю, кто все это затеял! И зачем? С какой целью? Ладно, собирайся… Надо идти.

Голос его посуровел, лицо стало каменным. Зеленые глаза смотрели мимо экрана. Она видела, как он весь переменился за эти полчаса. До этого явно считал, что все подземелье, все тайное метро в его полном распоряжении и что здесь ни души. А если сюда спустится одинокий обходчик из секретных структур, то легко засечет его этими следящими приборами и обойдет стороной. Но подземелье кишит войсками… которых вообще не может быть! Это что, миротворцы? Особые части ООН, когда все страны выделяют элитные войска для особо важных операций? Но если такое случается, то газеты задолго до начала начинают захлебываться от восторга, освещают в прессе каждый шаг, с умилением показывают, кто как пукнет, а здесь… страшная тишина!

Олег предоставил ей складывать в рюкзачок плитки шоколада, консервы и аптечку, сам все еще колдовал с компьютером и следящими устройствами. Юлия напряглась, когда он внезапно исчез, но минут через десять послышался равномерный стук, приблизился, из темноты туннеля вынырнула крохотная платформа.

– Опять?

– Нам вагоны пока не поданы, – буркнул он.

– Жаль, – сказала она.

– Лопай, что дают, – ответил он. – Хотя, если не нравится, можешь бежать следом. Бег трусцой полезен.

Она покосилась с недоверием, неужели это он сострил? Нет, наверняка сказанул вполне серьезно. Странные люди эти интернациональные шпионы… Есть, оказывается, и такие. Непрошибаемые.

Мотор зарычал негромко, а когда Олег тронул рычаг, тележка покатилась в темноту с нарастающей скоростью.

От стен тянуло привычным уже могильным холодом. Сверху равномерно срывались тяжелые, как гранаты, капли ледяной воды. Их несло в темноте недолго, вскоре пошли мелькать пятна света. Олег ускорил бег тележки, минут через пять уже ломились через плотную стену воздуха, словно летели на самолете. Юлия пряталась за Олегом, как за выступом бетонной глыбы. Тележка мерно постукивала на стыках, Юлия терпела долго, наконец прошипела:

– Да сколько же это будет тянуться? Мы так до Владивостока доберемся!

Ветер срывал с губ слова и уносил, но Олег услышал, утешил мирно:

– Уже скоро. С полчасика, не больше…

– Я слышала, что Сталин велел прокопать туннель на Сахалин!

– Из Лондона в Бомбей тоже копали…

Туннель дважды легонько поворачивал, Юлия чувствовала, как ее отжимает в сторону. Колеса начали постукивать реже, появилась надежда, что вот-вот остановятся, но Олег добавил скорости, мелькающие на стенах пятна света слились в сплошные полосы, так мчались еще несколько долгих минут, как вдруг под колесами пронзительно вжикнуло. Через несколько секунд еще и еще, уже пронзительнее.

Юлия испуганно вскрикнула, Олег прокричал сквозь ветер:

– Это требование сбросить скорость!

– Там люди?

– Автоматы были еще в Древнем Египте…

– Чего от нас хотят?

– Предупреждение, чтоб не мчались сломя голову.

Встречный ветер стал не таким свирепым. Полоса света разбилась на мелькающие огни. Олег все сбрасывал скорость, наконец тележка подкатила к глухой стене. Юлия похолодела, но, присмотревшись, увидела, что это не камень, а покрытый каменной пылью металл.

Олег вылез, долго возился, шарил по стене в поисках пульта управления. Юлия сжалась в комок, испуганная и несчастная, вспоминала роскошные апартаменты.

– Какие мы, женщины, доверчивые, – вздохнула она ему в спину.

Он не обернулся, открыл железный кожух, возился с переключателями, буркнул через плечо:

– Что не так?

– Да тебе все так, – обвинила она горько. – Ты всего наелся от пуза! А я только краем глаза увидела «Националь»… Размечталась, дура: казино, рулетка, настоящее шампанское вместо дешевой шипучки… Ты играешь в покер… или во что там режутся шпионы?.. гребешь миллионы, а я в красивом платье стою за твоей спиной, на меня все смотрят, у меня бриллиантовое колье…

Олег огрызнулся, не оборачиваясь:

– Так что же тебе не так?

– На мне полтонны паутины, – взвизгнула она в его рыжий затылок, – вместо колье! И пауки, огромные, как мыши!

– Пауки? – переспросил он. – Хорошо!

– Хорошо?

– К деньгам, – объявил он. – Значит, еще поиграем в казино «Рояль».

Слабо скрипнуло. В стене появилась щель, раздвинулась. По ту сторону тоже рельсы, только вели они совсем недалеко, затем снова упирались в стену. В новом отсеке пусто, как в гробнице Агамемнона после рейда энтузиаста-самоучки Шлимана.

Олег помахал рукой:

– Все! Дальше пешочком.

Юлия слезла неохотно, тележка стала уже родным, обжитым местом в этом пугающем подземном мире. Даже нагрелась под ее задом, почти очеловечилась.

Едва вошли в новое помещение, Олег повернул рычаг. Толстые бронированные створки сошлись. Чавкнуло, со стуком замкнулись невидимые запоры. Олег стоял молча, ждал. В помещении, куда можно бы загнать грузовой трейлер, абсолютно пусто. Откуда-то ударили тугие струи воздуха.

– Терпи, – предупредил Олег. – Уже скоро.

– А что сейчас?

– Нас чистят, – отмахнулся он. – Наверное, от радиоактивных осадков. Хорошо, хоть анализы не берут…

Из стерильно чистого шлюза их выпустили в огромный зал. Потолок терялся во мгле, Юлии даже почудилось, что они вышли на поверхность в душную осеннюю ночь. Но по сторонам холодно блестел металл. По спине прокатился недобрый холодок, чутье говорило, что эти листы металла толще, чем броня авианосца.

Двумя ровными рядами стояли машины. Военные грузовики, все под зелеными пятнистыми тентами.

Олег провел через этот ангар, который Юлия упорно называла залом, на противоположной стене виднелось с десяток дверей. Пальцы снова набрали код, мигнули огоньки, он потянул за ручку, дверь нехотя отъехала в сторону.

Юлия ожидала, что откроется новый туннель, но это была лишь комната, хотя просторная, очень просторная. Олег спокойно прошел к другой стене, ждал. Едва слышно жужжали скрытые механизмы. Юлия почувствовала, что дышать легче, а когда опустила глаза на одежду, смутно удивилась ее чистоте.

Дверь открылась, теперь там действительно был туннель. Черный зев пугающе уходил в темноту.

– А нельзя ли снова на дрезине? – спросила она.

– Здесь нет дрезин, – ответил он.

– А… на чем-нибудь?

– Только на поезде. Или тяжелом грузовике. Но стоит ли привлекать внимание?

Холодок пробежал по ее спине уже яснее. Горло стискивали невидимые пальцы, не скоро ей удалось выдавить:

– А что… тут кто-то есть еще?

– Могут быть, – ответил он. Почувствовал ее напряжение, успокоил: – Так, мелочи… Какой-нибудь обходчик из секретных служб, что раз в год проверяет здесь аппаратуру, механизмы…

Следующим был зал силовых агрегатов. Так его назвал Олег, но Юлия чувствовала, что попала в чрево космического звездолета инопланетян. Из бетонного пола вырастали металлические трубы, внутри которых мог бы двигаться многоместный лифт, уходили высоко в темноту, а через каждые шесть труб располагался металлический батискаф, где каждая заклепка была размером с крышку канализационного люка. Воздух подрагивал, насыщенный исполинскими энергиями. Гранитный пол гасил дрожь, Юлия умом понимала, что это всего лишь крохотная воздушная полость в неимоверно толстом массиве гранита, но животный страх твердил, что вот-вот это все рухнет, отвалится под непомерной тяжестью земной коры, что сверху, а внизу только расплавленная лава вулканов, жар уже плавит подошвы туфель…

Олег остановился так резко, что она ткнулась ему в спину. Не поворачиваясь, он прошептал:

– Тихо! Постоим посмотрим.

Глава 10

Сначала она видела впереди только тьму, потом почудились искорки. Олег наконец сдвинулся с места, но шел теперь очень осторожно, иногда останавливался, вслушивался, дважды даже велел присесть на корточки.

Теперь казалось, что в темноте на огромной елке горят бенгальские огни. Синеватые искры сыпались мелким серебристым дождиком. Юлия как можно тише продвигалась следом, разглядела наконец крохотные фигурки сварщиков, что как комары облепили огромные металлические балки, стропила, железные лесенки и мостики.

То ли слегка сместились пласты, то ли сами конструкции обветшали и начали ломаться под собственной тяжестью, но ремонт шел по всем конструкциям огромного ангара. Юлия видела со спины, что Олег хмурится, сердито посапывает.

– Что тебе опять не так? – прошептала она. – Ремонт – это хорошо.

– Эти балки в таком виде уже три года, – шепнул он в ответ. – Почему взялись только сейчас?

– Лучше поздно…

– Да? А ты знаешь, что по этим направляющим запускают? Если бы узнала, то предпочла бы, чтобы все рухнуло и всех передавило. А то и сама бы всех перебила голыми руками! Несмотря на их семьи и малых детушек.

Она вздрогнула, зябко повела плечами:

– Ни за что! Я никогда не смогла бы убить человека. Вообще убивать – нехорошо.

Он кивнул:

– Нехорошо. Особенно здоровых и биологически активных. Но если это единственный аргумент?

Она что-то возражала, он не слушал щебетание, его глаза оглядывали солдат, помещение. Маскировочные комбинезоны на всех странные: не привычные зеленые с пятнами, а серые, кое-где с бесцветными полосами, похожими на потеки грязи. Ясно, это должно сделать их практически неразличимыми на фоне… на фоне московских улиц с их грязными неопрятными домами, заплеванными лестницами, полутемными арками…

Вместо привычных сапог все в ботинках, к тому же даже они такого же неопрятного цвета, как и шлемы. Отсюда хорошо можно рассмотреть бронежилеты восьмого класса. Если учесть, что сами ребята – буйволы, каждый из них поборолся бы с Геркулесом, то в бронежилетах они выглядят вовсе пугающе, настоящие боевые машины, киборги, нечеловеки.

На специальных крючьях на груди и боках закреплены боеприпасы, Олег с уверенностью мог сказать, что у каждого по пять осколочных гранат и одной ослепляющей, а также по коробке с патронами.

Судя по всему, группы по четверо-пятеро должны на джипах обеспечивать порядок в городе. На каждом по крупнокалиберному пулемету на турели, «миниганы», броня из кевлара защищает все, кроме колес. Эти десантники нацелены быстро и жестоко подавить народные волнения и стихийно возникающие митинги на улицах и площадях, пока другие на бронетранспортерах будут захватывать Кремль и правительственные здания.

– Теперь на цыпочках, – велел он. – Мы должны прокрасться вдоль стены по туннелю… Там выход наверх.

– Хорошо, – ответила она дрожащим шепотом. – Выход – это всегда хорошо. А куда?

– Из канализационного люка, – ответил он, – прямо посреди Садового кольца.

Она зябко передернула плечами, представив, как приподнимает крышку люка прямо перед лавиной бешено мчащихся грузовиков.

– Хоть на разделительной полосе?

Он прижал палец к губам. По станции с металлическим лязгом раскатывал пугающего вида автоподъемник, желтый и полосатый, как оса, но толстый, как майский жук. Явно не цивильный, слишком уж много железа, словно шофер, кроме своих рычагов, управляет и спаренными пулеметами, а то и ракетами «земля – воздух».

Юлия на цыпочках кралась следом, здесь тень, они же тихие и незаметные как мышки, как две серые безобидные мышки, на них не надо обращать внимания, это ниже своего достоинства – обращать внимание на мышей…

Внезапно вспыхнул свет. Нечеловеческий голос проревел из динамика:

– Тревога!.. В секторе – нарушители!.. Тревога!

Свет ударил с такой силой, что Юлию отбросило к стене. Белое пламя выжигало глаза, под веками вспыхнула острая резь, она закрылась руками. Рядом послышался яростный голос Олега, его ругань.

– Пригнись! – закричал он. – Пригнись!

Она пыталась сползти по стене, но его ладонь с такой силой вдавила ей голову в плечи, что уши расцарапало о ключицы. Сверху с треском разломилась стена, посыпалась цементная крошка. Его рука тащила ее где волоком, где Юлия вскакивала на ноги, рядом гулко и страшно стрелял пистолет: Олег нажимал на спуск, почти не целясь. Сзади кричали, автоматы грохотали часто, словно крупный дождь колотил по жестяной крыше.

Олег сдвинул тяжелую панель, Юлия шмыгнула вовнутрь нового отсека. Олег влетел вслед за ней кувырком, сверху простучали пули: сперва сухо, а затем – звонко, когда панель задвинулась и закрыла их металлическим боком.

– Сюда! – крикнул Олег торопливо. Он поднялся, лицо настолько бледное, что Юлии почудилось, будто он изрешечен пулями и уже истек кровью. – Нам только бы миновать этот сектор…

Отрезок туннеля был такой же полусферой, что всякий раз напоминало ей кооперативный парник для помидоров, только вместо сверкающей пленки был толстый металл. Идеально ровный бетонный пол обрывался такой же металлической стеной. Юлия ощутила, что спасение именно за той дверью, устремилась к ней, как частичка металла к мощному магниту.

Дверь распахнулась навстречу. Оттуда пятнистые фигуры появились с такой скоростью, словно просочились сквозь железную стену. За спиной Юлии прострочил, как ей показалось, автомат, хотя она знала, что Олег захватил с собой только пистолет.

Она рухнула ничком. Пули рвали ей волосы, а пятнистые коммандос падали, словно под ударами невидимого молота. А затем она ощутила, как Олег перемахнул через нее, послышался удар, хриплые вскрики, стоны, треск, лязг, она сразу ощутила волну жара от крепких мужских тел, сильный запах пота, сверху обрушилось тяжелое бревно, внутри которого громыхали и перекатывались кости и гранаты…

Кто-то больно наступил ей на руку. Она вскрикнула, неумело откатилась в сторону. Над ней и дальше все кипело, бурлило, все коммандос кого-то били, сверкали ножи, но из схватки время от времени выпадал кто-нибудь из этих крепких парней, растягивался поверх тех, кто упал, пораженный пулями из пистолета, а схватка кипела…

За четыре отсека от машинного отделения располагался зал оперативного управления. За большим монитором сидел, откинувшись на спинку дорогого кресла, дородный мужчина со знаками различия полковника. Сзади вскрикивал от возбуждения его помощник, майор воздушно-десантных войск, еще молодой, но уже отличившийся в ряде операций на других континентах.

Это они по сигналу тревоги успели бросить наперехват группу всегда готового к бою спецназа. Нарушителей успели перехватить почти посреди отсека. Но дальше случилось невероятное: рыжеволосый нарушитель выстрелил из пистолета первым. Он выпустил шесть пуль с такой скоростью, словно строчил из пулемета, и шесть натренированных парней рухнули на бегу, пораженные кто в глаз, кто в лоб, что никак не закроешь ни бронедоспехами, ни даже простейшим бронежилетом.

Уцелевшие не успели открыть огонь, чтобы не стрелять в спины своим же, а нарушитель уже обрушился на них как лавина. Десантники дрались чуть ли не вслепую, ошалелые, совсем непохожие на тех крутых парней, что умело сражались в Афгане, Анголе, Камеруне или в Боснии. И падали, будто недозрелые подростки под ударами озверелого борца за веру Аллаха.

На экране было отчетливо видно, что, когда из десантников осталось только трое, да и то сбитые наземь как ураганом, этот нарушитель прыгнул, одолев с места сразу метра три, опустился всей массой на ближайшего, каблуками в грудь, там сразу треснуло, как молодой лед, грудная клетка провалилась, осколки ребер пробили сердце и печень, а он уже ударил с разворота в голову другого, череп лопнул, как спелый орех, третий вскочил на четвереньки и бросился к двери… Он умер от удара ногой в позвонок, что скреплял череп со спинным хребтом.

Майор вскрикнул с ревнивым восхищением:

– Что делает эта сволочь! Что делает! У меня там скоро людей не останется!

– Профессионал, – согласился полковник. – Класса «Красной бригады». Ни одного лишнего движения!.. Хотя, конечно, если посмотреть в замедлении, я все записал, увидим и нечеткие приемы… Я вон сейчас вижу, но все-таки наши олухи совсем уж как коровы на бойне… Такого еще не было. Позор нашим орденам.

Видно было, как нарушитель поманил рукой женщину. Та подхватилась, перебежала к нему, боязливо перепрыгивая через трупы. Где на полу растеклась лужа крови, женщина огибала ее пугливо, стараясь не смотреть на темное пятно.

– Если это профессионалка, – заметил полковник с удивлением, – то совсем в другой области. Не понимаю…

– Зачем женщина?

– Да.

– Тогда и он не профессионал? – предположил майор.

– Или прошел школу где-нибудь в Никарагуа, – предположил полковник, – а то и в частном лагере наркобаронов, моджахедов и всяких там талибов. У них могут быть и недоучки…

– Хорош недоучка!

– Только касаемо этой обузы.

Он коснулся кончиком пальца одной из «горячих клавиш», произнес негромко:

– Седьмой… объект движется к вам.

Майор не слышал, что ответили, но, судя по неподвижному лицу полковника, ему отрапортовали стандартно: есть, шеф, встретим как положено. Впрочем, если бы этот седьмой сообщил в ответ, что высадились марсиане в батискафах, лицо полковника вряд ли изменилось бы.

Его руки быстро коснулись клавиш, на экране картинка машинного зала сменилась изображением огромного ангара. Фигурки в пятнистых комбинезонах быстро расхватывали короткоствольные автоматы. Видно было, как командир отделения быстрыми взмахами послал тройку в одну сторону, вторую тройку – в другую, а сам с двумя охранниками помчался по прямой к дверям.

– Как думаете, – спросил майор, – он сразу попадет им в руки или?..

– Сразу, – кивнул полковник. – Другого пути нет.

– Совсем?

– Есть, но совсем дурацкие. Можно пробраться через сектор «Б», однако еще надо найти в него вход, а он замаскирован. Можно попробовать проскочить вверху по натянутому тросу… Но ты можешь себе это представить?

Майор поежился:

– Таких людей нет.

На экранах было видно, как жертва с женщиной позади спешит, как полковник и предсказал, прямо в лапы охране. Те притаились за дверью, бедняг можно взять живыми. Мужчина бежал впереди. Полковник переключил на другую камеру, сменил ракурс, стало хорошо видно потное лицо, загнанные взгляды. Нарушитель дышал все чаще, с хрипами, спотыкался. Видно было, что бежит из последних сил. Оглянулся на свою спутницу, его нога подвернулась… он с хриплым криком обрушился всем немалым телом в стену. Там треснуло, прямо в стальной трубе пробежали белые трещинки, словно он ударился в молодой лед.

Полковник яростно выругался. Этот недотепа споткнулся как раз в том месте, где находилась замаскированная дверь в сектор «Б»!

Майор смотрел округлившимися глазами:

– Это что… что там?

– Дверь в сектор «Б», – процедил полковник. – Майор, вы теперь переводитесь в группу тридцать четвертую… раз уж теперь знаете о местонахождении этой двери.

Майор пробормотал:

– Спасибо… за доверие. Я уж ожидал скорее ликвидацию.

Полковник зло усмехнулся. Майор шутит, но на самом деле недалек от истины. Он вправе принимать и такое решение, у сектора «Б» высшая степень секретности. Молча смотрели, как мужчина разбил раскрашенную под металл пластмассу, втолкнул женщину, за ней в черном отверстии исчез сам.

Майор спросил осторожно:

– А нельзя ли туда послать ту группу?

– Можно, – ответил полковник странным голосом. – Но тогда придется ликвидировать их всех… У них нет допуска!.. А потом, возможно, ликвидируют и нас.

Он вскочил, его руки молниеносно набросили пояс с «магнумом», подхватил снайперскую винтовку. Майор молча взял автомат, смотрел вопросительно. Перевод в тридцать четвертую группу означает и скорое повышение по службе, выше жалованье, больше власти в сложной иерархии системы.

– Все, пошли!

– Мы его возьмем.

За десять минут, во время которых они преодолели три отсека и четыре лестницы, оба даже не запыхались, хотя знали, насколько уступают своим тренированным коммандос. У последней двери оба изготовились к стрельбе, майор влетел первым в кувырке, автомат готов к бою…

Отсек был пуст. Полковник метнулся к компьютеру, включил, все время повторяя злобно:

– Да скорее же!.. Да включайся же!..

Наконец экран пошел бледно-серыми тенями. Высветился соседний отсек, полковник быстро набирал команды, в то время как майор торопливо проверил все двери, поднялся по лесенке и осмотрел вентиляционную шахту.

По экрану побежали картинки. Полковник рычал в ярости и бил кулаком по столу. Все отсеки, куда мог помчаться нарушитель, оказались пустыми. Все отсеки, куда попасть было трудно, тоже пусты. Отсеки, куда попасть просто невозможно…

Он побелел, волосы встали дыбом. На самом крайнем почудилось движение. Мелькнули две фигурки, при увеличении он рассмотрел прежнего нарушителя. Тот держал за руку женщину, но другой рукой зажимал бок. Изображение удалось увеличить еще, на боку ни следа крови, так что ему явно в схватке сломали ребра…

– Как он туда попал? – проговорил он потрясенно. – Как?

Майор спрыгнул с верхнего мостика, на его лице изумление было куда больше.

– Что за черт? – спросил он. – Я не знал, что за «Н-23» есть еще сектора!

– Есть, – сказал полковник с яростью. – Есть. В сектор «А», где он сейчас находится, не имеет права заходить ни один человек без высшей степени допуска. Туда даже наши генералы заходят в сопровождении и после проверки. Черт… Я не понимаю, как он туда прошел!..

– Он еле на ногах держится, – сказал майор почти сочувствующе. – Тащит себя на остатках воли. Да, нам бы такого!

Полковник отмахнулся:

– Такого уже не завербовать.

– Почему?

– Никто не смеет знать о существовании этого сектора.

– Что будем делать?

– Погоди. Надо понять… в какую он сторону… Так, понятно! Поднимаем по тревоге отряды быстрого реагирования по секторам «Ф-12» и «Ф-13»… Нет, еще и в «Ф-14». Чтоб уж наверняка.

Глава 11

Туннель тянулся мрачный и страшный. По мокрым стенам кое-где струилась вода, а под ногами хлюпали лужи. Олег на бегу щупал бетонную стену, но Юлии все чаще казалось, что его попросту шатает от изнеможения и он хватается за стену, чтобы не упасть. Дыхание его вырывалось с такими хрипами, что заглушало топот. Ее череп тоже раскалился, дыхание стало горячим, обжигало горло. Ноги налились горячей тяжестью, но, к своему удивлению, она чувствовала, что в состоянии обогнать своего героя.

Внезапно Олег остановился, его ладони лихорадочно шарили по бетону. Юлия привалилась спиной, ее грудь ходила ходуном, всякий раз эротично оттопыривала ткань. Заскрипело, целый блок сдвинулся с места. Исцарапанные пальцы ухватились за край, показалась длинная труба, в конце которой сиял неяркий свет.

Не дожидаясь приказа, все ясно, Юлия скользнула головой вперед, полезла на четвереньках, чувствуя под локтями и коленями мокрую липкую грязь. Сзади скрипнула плита, это Олег отгородился от погони, вскоре она услышала надсадное дыхание. С ним что-то неладное, не ранен, а слабеет как от потери крови…

Она на миг задержалась у выхода: под ногами узкий металлический мостик, а внизу… На миг закружилась голова от высоты. Мостик расположен под металлическим небом, а внизу – гигантский ангар, забитый выкрашенными в маскировочный цвет джипами, бронетранспортерами, открытыми ящиками, в которых она рассмотрела продолговатые трубы гранатометов и ручных ракет.

– Торопись! – крикнул Олег сзади.

Он толкнул ее в зад, она вывалилась на мостик, который, как ей показалось, сразу заходил ходуном. Олег выкатился следом, Юлия услышала надсадный хрип, мелькнуло его измученное лицо.

– Здесь нет спуска! – вскрикнула она.

– Вниз дорога есть всегда, – ответил он.

Стальной шест, на подобных пожарные соскальзывают из своих апартаментов прямо в гараж к машине, без зацепок и петель, только кольцо с двумя ручками. Она послушно ухватилась, перенесла ноги через низкий бортик. Ветер засвистел в ушах, но она не успела закрыть глаза от ужаса, как подошвы больно стукнулись о твердый пол.

Она успела увидеть, как Олег там, наверху, ухватился за шест голыми руками. Его понесло вниз еще быстрее, чем ее. Ей почудилось, что от ладоней пошел дымок, тут же его пальцы разжались. Тяжелое тело пролетело несколько метров и гулко ударилось о бетонный пол.

Ее сердце остановилось. Несколько мгновений смотрела отчаянными глазами, потом ее как гигантской рукой швырнуло к его телу. Олег зашевелился, поднялся, тряхнул головой. Правая рука зажимала бок, словно там была открытая рана, а лицо перекашивалось от страдания.

– Олег!.. – вскричала она. – Не поднимайся!.. У тебя что-нибудь да сломано!

– А ты уже вызвала «Скорую»? – поинтересовался он.

– Н-нет…

– Тогда надо идти. Сейчас здесь будет как муравьев.

– Но ты… сможешь идти?

Он удивился:

– Конечно. А что не так?.. Высота?.. Так это ж мягкий бетон.

– Мягкий? – не поняла она.

– Ну да. А что, у тебя может быть мягкое дерево, а бетон не может?.. Если бы тут бетон… твердых сортов, то убился бы точно. Или хотя бы ногу вывихнул.

Остекленевшими глазами она смотрела, как он метнулся к ближайшему грузовику, исчез в темноте. Юлия услышала только скрип дверцы. Когда добежала и взобралась на непомерно высокую подножку, Олег уже заводил мотор.

– А бензин? – спросила она шепотом.

– Все заправлено, – шепнул он. – Пыль не стряхнули, но бензобак полон… Эти машины готовы к броску хоть на Берлин, хоть на Пермь!

Мотор рыкнул, Юлию бросило плечом в жесткую дверцу. Она инстинктивно поискала привязной ремень. Олег чертыхался: машину ему, видите ли, дали с непривычным управлением, затем грузовик подал задом, развернулся и съехал по широкому пандусу на серое основание туннеля. Холодно и недобро блестели утопленные в бетон рельсы. Но когда колеса пошли набирать обороты, Юлия не ощутила толчков, шины почти не замечали полос блестящего металла.

Слева по трубе туннеля мелькали тусклые огоньки. Машина неслась с диким ревом. И хотя Юлия понимала, что на открытом пространстве этот рев казался бы намного тише, но сейчас вжималась в сиденье, чувствуя себя крохотной и беспомощной в этом мире огромных тяжелых машин, чудовищных конструкций из железа и хромированной стали.

– Сейчас будет отсек! – прокричал Олег. Смертельно бледный, он вцепился в руль, глаза пронизывали впереди быстро расступающийся полумрак. – Там слева лесенка!.. Выскочишь – и сразу наверх, поняла?

– А ты?

– Я следом за тобой!

– Как скажешь…

– То и говорю! Что смущает? Бородавки? Зато ноги красивые…

Машина вылетела в залитый светом просторный бункер. Далеко впереди, почти в самом его конце, Юлия увидела лесенку, ведущую к потолку, но сердце замерло, затем оборвалось в бездну. С той стороны распахивались двери, выскакивали люди с автоматами на изготовку. Почему-то у всех головы черные, удлиненные, с длинными, как у слонов, хоботами.

Загораживая дорогу к лесенке, встала группа людей с автоматами, у одного на короткой привязи озлобленно лаял огромный черный поджарый пес.

– Не люблю доберманов, – процедил Олег.

Он резко крутанул руль направо. Юлия крепче ухватилась за поручни. Бронированная машина ударила в разбегающихся людей, тряхнуло, подбросило. Юлия прикусила язык. Сквозь рев мотора услышала внизу хлопки и хруст, будто колеса прошли по вязанкам хвороста.

Машину занесло правой стороной на эстакаду, на огромной скорости швырнуло в воздух. Их на лету перевернуло, со страшной силой ударило, перевернуло еще, Юлия крепко держалась обеими руками. Вокруг мелькало, гремело, грохотало. Мотор выл оглушительно, она видела бешено вращающиеся колеса.

Потом ее снова вжало в сиденье. Впереди появился огромный танк, он разбросал какие-то обломки и встал там как гора, перекрыв выход. Юлия поняла в удивлении, что машина, оказывается, перевернулась несколько раз и снова на всех четырех, а Олег все еще пытается прорваться к лесенке…

В последний момент он круто вывернул руль, машину занесло, Юлия сжалась в комок, послышался толчок, грузовик стукнулся о танк самым боком, колеса бешено выбросили кучу гравия, машину бросило как снаряд, но на двух колесах не удержалась, рухнула набок, так ее пронесло до самой стены.

Сквозь разбитое стекло Юлия увидела страшные лица с хоботами. Глаза у десантников стали нечеловечески огромными. Она почему-то подумала про выщипанные брови, но при чем тут брови – понять не могла, мысли почему-то потекли вяло, застывая на ходу, словно попавшие в клей мухи.

Ее тело обмякло. Она видела остановившимися глазами, как Олег вывалился из машины, марсиане подхватили под руки, он сумел вывернуться и одного подмял. Когда его оторвали от жертвы, на полу распласталось неподвижное тело… Теперь лицо чужака стало снова человеческим, а сорванная маска с длинным гофрированным шлангом лежала рядом, утопая в лиловом дыму.

Сознание померкло, она почувствовала, что ее тело раскачали и швырнули в бездну.

Олегу закрутили за спиной руки, надели наручники. Он инстинктивно проверил – хорошая хромированная сталь, таких нет даже в лучших полицейских управлениях. Голова его склонилась на грудь, и если бы не двое могучих коммандос, он бы рухнул на пол как груда мокрого белья.

Полковник вскинул руку:

– Прекратить подачу газа! Проветрить помещение!..

Майор ухватил пленника за волосы, рывком задрал голову лицом вверх, со страхом и изумлением всматривался в человека, который прошел столько и сумел столько.

– Что за… Я думал, самые элитные части у нас!

Полковник кивнул:

– Конечно, у нас. Но одиночки могут появляться везде. На земле восемь миллиардов человек! А сейчас все страны постепенно отказываются от обычных войск, все деньги и силы элитным. Какой-нибудь чертов Камерун… а то и вовсе наркобарон может закупить тренировочный лагерь высшего класса, натаскать своих громил… Но хоть этот мужик и крепок, но сломлен, сломлен! На самом деле таких только в расход…

В его голосе было явное сожаление. Майор спросил почтительно:

– Почему?

– А ни на что не годен, – ответил полковник. – Я таких навидался в Афгане. Как демоны убивали направо и налево, кишки выпускали, ребенка могли за ножку и головой о дерево… И ничего, аппетита не теряли! А потом на чем-то ломались. Кто в буддизм уходил, кто Богородицу по ночам видел. А этот, ты ж видел, сержантов убивал как мух, а вот собаку переехать – не смог. Профи на таком не попадаются…

Юлия с трудом повела замороженными глазными яблоками в сторону понурившегося Олега. Выходит, если бы он направил машину на добермана, они бы сейчас вышибли ворота и вырвались на свободу!

– Шпашибо, – прошамкала она. Поморщилась, прикушенный язык щемит, нет сил, добавила через силу: – Я уш думала, ты не шеловек…

Полковник быстро взглянул на женщину:

– Уже очнулась? Что-то чересчур быстро. Знала бы ты, милашка, что тебя ждет, предпочла бы не приходить в сознание вовсе… Эй, Гарриман!.. Твоя солдатня соскучилась по женскому мясу? Возьми эту.

Один из десантников подбежал, сорвал респиратор, открыв толстогубое потное лицо, настолько черное, что сапожный крем рядом с ним показался бы белейшим снегом. Широкий, как у жабы, рот расплылся в скотской ухмылке.

– Слушаюсь!.. Будет исполнено!.. Осмелюсь спросить, что с этим мясом… потом?

Полковник рыкнул:

– Что и всегда. Когда натешитесь, убей. Мясом можешь накормить собак.

Олег бешено рванулся к полковнику. На плечах и спине висело чуть ли не десяток спецназовцев, но он проволок их всех, полковник отступал, затем сзади в шею кольнуло. Почти сразу мышцы ослабели, а сознание снова заволокло туманом. Он глубоко вздохнул, попытался повернуться к Юлии, но тело не слушалось, а ноги подломились.

Юлию ухватили за плечи и быстро потащили к дальней двери. Ноги ее волочились, а голова болталась из стороны в сторону. Майор отнял респиратор от лица, быстро достал из сумки шприц, надел иглу и тут же ввел этому рыжеволосому пленнику жидкость еще и в вену. В последнюю неделю их снабдили шприцами, уже заправленными какой-то гадостью. Клялись, что развязывает язык любому…

Тут же, возле перевернутого грузовика, его долго и зверски избивали. Когда он упал, с наслаждением били ногами. Били свирепо, били сладострастно, вымещая подленький страх, что впервые встретили человека намного круче их самих. До этого времени привыкли добивать уцелевших после зверских бомбардировок, уже раненных и контуженных, красиво и мужественно шагать среди горящих руин, среди глубоких ям от авиационных бомб, изредка постреливая по сторонам, чтобы не терять навык стрельбы по живым мишеням, но впервые нашелся гад, который стрелял в них самих, который убивал, который сжег в огне и раздавил тяжелым грузовиком немало ветеранов, которые красиво и умело сотнями убивали манекенов в учебных боях.

Пленник захлебывался кровью. Слышно было, как трещат ребра. Когда бил Гарриман, здоровенный негр, а его ноги толще бревен, кровь изо рта схваченного выплескивалась с такой силой, как будто ею выстреливали. Он хрипел, кровоподтеки закрыли глаза, разбитые в лепешки губы распухли, глубокие ссадины на лице сильно кровоточили.

Боль резко перекашивала тело, он пытался подогнуть колени, закрывал локтями бока, но его били и в спину, били в голову.

Олег чувствовал, что в голове начинает мутиться, он дважды терял сознание, а когда зрение чуть прочистилось, перед ним появились начищенные сапоги. Не ботинки, что носят десантники, а офицерские сапоги.

Сквозь грохот крови в ушах донесся холодный голос:

– Завязать ему глаза!

– Есть, – ответил молодцеватый голос.

Другой голос, явно человека постарше, сказал с иронией:

– Если ему еще не выбили… то все равно ничего не увидит.

– Урмилас, – сказал первый голос, – у тебя на все свое мнение. Повязка на глазах нужна по другой причине.

Олег чувствовал, как его грубо перевернули, сильные руки нещадно перетянули повязкой глаза, заодно и перекрыв кровоточащую рану над ухом. Повязку используют, вспомнил он полузабытое, ибо с завязанными глазами любой человек паникует, боится гораздо больше, чем если бы видел перед собой нацеленный в лоб пистолет.

Затягивая на затылке повязку, человек еще несколько раз ударил ногами, стараясь попасть по почкам. Олег опрокинулся на пол, задохнувшись от резкой боли. Его подняли пинками. Кровоподтеки под глазами вздулись как подушки, он видел перед собой только узкие щелочки света, словно смотрел из накрытого брезентом танка.

– Вставай, падаль! – прорычал десантник.

Хотя сознание было одурманено, вся комната плыла в сознании, а тело не слушалось, он как воочию увидел крепкого плечистого сержанта, быстрого и уверенного, краснорожего, грубого, как грубо и бесчеловечно все в армии.

Его подхватили за плечи, за волосы. Олег не видел, что его для забавы пихнули мимо двери. Он с разгону врезался в стену, из груди вырвался всхлип. Ноги подкосились, он сполз на пол. Снова попинали, но уже без азарта, затем подхватили, проволокли и с разбегу зашвырнули в распахнутые двери.

Он смутно чувствовал, что его бросили на холодный металлический пол. Отлежаться не пришлось, лязгнули металлические двери, снова голоса, раздраженные и требовательные. Его подняли, усадили на жесткое сиденье. В голове все еще туман, а перед глазами то вспыхивал свет, то все погружалось во тьму, а голоса истончались до комариного писка.

Потом он чувствовал, как руки и ноги приковывают железом. Снова укол в вену. По телу прокатилось жжение, а в голову словно ударили молотом. Он застонал, туман перед глазами начал рассеиваться. Проступило человеческое лицо, что вытягивалось, исчезало, собиралось из отдельных частичек. Сквозь повязку всегда смотреть просто, а эта даже не кожаная – простой платок, какими десантники повязывают головы.

– Еще, – раздался в ушах пронзительный голос. – Вкатите тройную дозу.

– Помрет, – возразил другой голос.

– Вряд ли, – ответил первый. – Этот парень из спецназа, а их учили выдерживать перегрузки. Зато быстрее придет в себя.

– Но его мозг тогда полностью в кашу…

– Как скоро?

– Через двое суток.

– Смеетесь? Мне не важно, что с ним будет сегодня вечером.

Глава 12

Снова укол, волна жидкого огня прокатилась по телу с такой мощью, что Олег закричал от дикой боли. Сердце билось как бешеное, вот-вот разломит грудную клетку. Он дышал часто, взахлеб, но зрение прояснилось, а звуки различал с такой ясностью, что каждый шорох бил по голове как молотом.

Повязка создавала небольшой фон, узор на платке, словно клочок тумана, висел в воздухе, но все же удалось понять, что он в темном помещении, стены металлические, пара массивных агрегатов под толстыми кожухами, вдали дверь, похожая на шлюз в подводной лодке, а перед ним стоит, расставив ноги, коренастый человек в маскировочном комбинезоне, хотя и без всяких знаков отличий.

С трудом удалось шевельнуть глазами. От простого движения глазных яблок дикая боль вспыхнула в черепе и прокатилась по всему телу. Так, он в металлическом кресле. Руки прикованы толстыми железными захватами. Ноги, судя по всему, тоже. Кресло наверняка сварено специально для этих целей, для дознания. Проще говоря, для пыток. И скобы на его запястьях не простое железо, а высокопрочная сталь. Голову, сволочи, тоже зафиксировали, чтобы не мог оглянуться.

Коренастый сказал требовательно:

– Чин?.. Звание?.. Должность?..

Олег молчал, смотрел тупо. В голове туман, казалось, разъедает саму ткань мозга, выжигает нервные клетки. А во всем теле тупая боль, что временами без всякого предупреждения прерывается острыми уколами.

– Не говоришь? Хорошо же… Джонсон, действуй.

Запахло чем-то резким, похоже на аммиак, но полумертвые чувства подсказали, что это похуже, намного хуже. В старину пытали, вырывая клещами куски тела, отрубая пальцы. Это действует на пугливых, они начинают выкладывать все тайны от ужаса, а не от боли, а на самом же деле жертва быстро теряла сознание от потери крови. А саму боль переставала ощущать еще раньше, потому что с потерей крови резко снижается и чувствительность к боли… Но пришел новый век, накопился опыт. Поняли, что простым расплющиванием ногтей молотком можно добиться большего: боль невыносимая, крови почти нет, жертва сознания не теряет, вопит и с ужасом смотрит на занесенный молоток над следующим пальцем. Однако в разведках работают дипломированные специалисты по гипнозу, что научились ставить в мозгу разведчиков заборы на пути физической боли. Как всегда и везде, идет соревнование между мечом и щитом, пулей и каской, победа достается попеременно то снаряду, то броне, но сейчас Олег чувствовал, что нападение сломило защиту, разнесло ее в клочья, втоптало…

Он попытался напрячь руки, однако одурманенное сознание даже не поняло команду. Укол в вену, еще один укол…

Палач, имя которому Джонсон, с размаху ударил его по щеке:

– Не прикидывайся!

Олег попытался поймать его в фокус, но глазные яблоки двигались в разные стороны. Он чувствовал резь, жжение: слезные железы не работают.

– Молчит?

– Господин полковник, это крепкий орешек.

– Любые орешки раскалываются, понял?

– Сделаем, господин полковник.

– И поторопитесь.

– Разрешите током?

– Действуй. Все можно, мне нужен результат.

Не в силах сопротивляться, он чувствовал холодное прикосновение металла. Все тело под действием наркотика стало необычайно чувствительно, словно с него содрали кожу. Малейшее движение воздуха заставляло напрягаться все мышцы, а когда электроды приложили к телу, он хрипло закричал в ожидании боли. Он всегда боялся боли. Он избегал боли, потому и стал таким, как есть: осторожным, все предусматривающим и почти неуловимым. Но удача когда-то да кончается…

Дикий нечеловеческий удар пронзил тело изнутри, сжег мозг. Тело задергалось в конвульсиях. Он смутно чувствовал, как плавятся суставы, рвутся жилы, а всепожирающий огонь кипит в каждой клеточке. Звериный крик вырвался из горла. Он пытался запрокинуть голову, но стальные захваты крепко держали тело, не давая судороге сломать спинной хребет. Костный мозг вспыхнул, будто с размаху швырнули на горящие уголья…

Через несколько часов дикой боли ощутил сквозь грохот крови в ушах, что атмосфера в помещении изменилась. К жестокости и кровожадности добавилась струя авторитарности: появился кто-то из высших, если не самый высший. Олег пытался сосредоточить мысль, но мозг горел, корчился от боли.

Обломки сознания сталкивались, как льдины в весенний ледоход, крошились, ныряли в темную мутную воду, полную мусора, щепок. Временами полностью наступала тьма, он переставал даже слышать шум крови в ушах и чувствовать боль, затем снова боль, страх, отчаяние, злые и раздраженные голоса, а это означает новые удары, новую боль…

Лица двигались, расплывались, затем вычленилось одно: красивое, холеное, бесстрастное, с узко посаженными глазами. Чисто выбритые щеки отливают синевой, ноздри горбатого носа хищно подрагивают, но глаза, удивительно голубые, выдают северянина. Хорошо вылепленная голова крепко сидит на плечах, мундир десантника подогнан по фигуре мастерски, да и выглядит этот… неплохо, очень неплохо. Кадровый офицер, военная косточка, привык отдавать приказы, но готов ревностно выполнять и распоряжение вышестоящего, так верит в дисциплину, порядок, иерархию власти и иерархию ценностей.

Кропоткин, всплыло наконец в затуманенном сильнейшими ядами мозгу. Правая рука Яфета. Надежный исполнитель всех его замыслов, самое доверенное лицо. Именно ему Яфет поручает самые щекотливые операции, именно ему дал полномочия начинать осуществление проекта… какого проекта?.. Ах да, «Башня-два»… самого грандиозного и величественного… которому еще не было аналогов… аналогов…

В сознании снова все поплыло, вместо Кропоткина возникло и держалось черное от гнева широкое лицо с изрыгающим огонь ртом. Вместо волос были черные извивающиеся змеи, а глаза источали белый огонь.

– Имя, – прорычало это существо. – Настоящее имя!.. И что было поручено. Кто поручил? Когда?

Волны яда накатывали на мозг, затапливая, пропитывая, разрушая, голос звучал как гром: страшно и обрекающе, голос бога, от которого никуда не укрыться.

«Не бог», – проплыла вялая мысль. Олег попытался за нее ухватиться, зацепился, за ней возникла другая мысль, нелепая, но почему-то показалась убедительной: «Мы с богом… А вот мы с богом… надо бога поддержать…»

Чернота сползла с гневного лица, языки пламени втянулись в рот. Перед ним стоял, покачиваясь на каблуках, красавец Кропоткин, генерал военно-воздушных сил России, а также мастер масонского ордена, таким его считали многие, восемнадцатая ступенька по иерархии Совета Семи, которые сами на девятнадцатой…

– Имя! – повторил Кропоткин грозно. – Ну?.. Говори!

«Не узнал, – проползла другая мысль. – Я для него всего лишь инструмент в чьих-то руках. Скорее всего, считает меня инструментом в руках самого упорного противника проекта «Башня-два», Олега Вещего… Хотя членам Совета предписывается держаться втайне от всех, многие таятся даже друг от друга, это приветствуется, но иногда бывают утечки… Иногда досадные, иногда нелепые, но почти всегда неприятные и часто трагические».

Он попытался приподнять голову, не смог. Сильные пальцы ухватили за волосы, дернули. Олег сквозь повязку увидел ребристый потолок. В голосе Кропоткина прозвучало нетерпение:

– Может быть, снять эту тряпку?

– Процедура допроса…

– Да плевать на процедуру, – бросил Кропоткин зло. – Я не вижу его глаз, мне самому мешает!.. Я не знаю, слышит ли он вообще!

– Как скажете, господин генерал.

Грубые пальцы рванули повязку, Олег инстинктивно сощурился. Хотя из-за вспухшего от кровоподтеков лица смотрел в узкие прорези, свет показался резким, бьющим прямо в мозг. Через мгновение светосила выровнялась, но Кропоткин, судя по его лицу, уже понял, что пленник способен реагировать на раздражители.

– Повторяю, – сказал он раздраженно. – Какое у тебя задание?.. Кому непосредственно подчиняешься?.. Каков статус в Организации?

Пальцы больно защемили волосы на затылке. Кожу натянуло, щели для глаз стали чуть шире. Кропоткин брезгливо морщился. Олег смотрел невидящими глазами, изображение двоилось, расплывалось, на него накладывались полосы, как в испорченном мониторе.

Молчание длилось, наконец Кропоткин сказал с ненавистью:

– Хорошо же… Хорошо… Если твоя психоблокада так непробиваема, то… может быть, поможет старое испытанное средство?

Сержант по его кивку достал из ящика плоскогубцы. По телу Олега прокатила ледяная волна, а он уже был уверен, что его измученное тело ни на что не среагирует. Сержант захватил стальными челюстями кончик указательного пальца. Олег инстинктивно попытался хотя бы согнуть, прикованная к подлокотнику кисть не даст спрятаться, но палец оказался не способным даже шелохнуться. Холодные рифленые поверхности стиснули с одной стороны ноготь, с другой – омертвевшую подушечку.

Повернув голову к Кропоткину, сержант ждал сигнала, плоскогубцы держал обеими руками. Кропоткин ухватил Олега за волосы, вздернул голову кверху, всмотрелся в затуманенные болью глаза.

– А к этому ты тоже готов?

Олег пытался сказать ему, что он не готов, что боли не выносит, что надо договориться, но язык распух, не помещался во рту. Кропоткин, не дождавшись ответа, кивнул сержанту.

Нечеловеческая боль пронзила все тело. Хотя плоскогубцы сжали только кончик пальца, раздавливая ноготь, но раскаленные иглы воспламенили все нервы, боль прожгла до пяток, а в мозгу взорвалась атомная бомба.

– Хорошо, – сказал Кропоткин довольно. – Вижу, не равнодушен… Давай дальше.

Кончик второго пальца превратился в кровавую лепешку. Сквозь адскую боль и грохот крови в ушах Олег все же слышал легкий хруст, с которым плоскогубцы крушили фаланги пальцев.

Когда палач закончил с правой рукой, он оглянулся на Кропоткина, тот нахмурился и всматривался в лицо пленника с новым выражением на лице. Сержант взял молоток и попросту раздробил все ногти на левой, а затем присел, сопя, на корточки и деловито разбил все фаланги пальцев на обеих ногах.

Олег терял сознание, но уколы тут же возвращали его в камеру пыток. Кропоткин зловеще растягивал губы, в глазах ярость, а слова вылетали как пули:

– Я не знаю еще, что у вас там за подготовка, но я тебя сломлю, сволочь!..

«Я уже сломлен, – пытался прохрипеть Олег, – я уже никто», – но другая часть сознания упорно блокировала его хрипы и даже не позволяла кивнуть, когда Кропоткин спрашивал, прекратить ли, будет ли говорить.

Наконец в красном тумане прозвучал раздраженный голос:

– Мне надо отлучиться. Вызови Крюона и Меддинга. Они спецы по психотропным, пусть поработают.

– А что мне?

– Поможешь им, дубина. И поучись.

– Будет сделано!

– Я скоро вернусь, – пообещал Кропоткин.

Фигуры покачивались, расплывались, затем одна начала уменьшаться, исчезла. В шею кольнуло. Он понял, что новый наркотик ввели прямо в вену. Сердце заколотилось неистово, в груди нарастала острая боль. Он чувствовал, что сердечная мышца работает за пределами своих возможностей, вот-вот разорвется, лопнет, сгорит от перегрузки, в то время как отравленная ядами и наркотиками кровь с шумом несется по расширенным до предела кровеносным сосудам…

Он ощутил, что кровь уже начинает проступать через кожу, кровавый пот… Кто-то из палачей тоже заметил, покряхтел, но ввел ему лошадиную дозу расслабляющего. Олег решил было, что его решили поберечь, но другой палач тут же вкатил чуть ли не ведро мощнейших стимуляторов.

Видеозапись, как понял Олег, явно не ведут, иначе больше сумели бы узнать, сравнивая его мимику с ответами, правильно расшифровывая паузы и непроизвольные движения лицевых мускулов. Но здесь армейская пыточная, грубая, свирепая… но, надо признать, эффективная. Ни один пленный не выдерживает такой допрос больше часа, а специально подготовленные в лучших тайных институтах агенты, как он знал, раскалываются к концу первых суток.

Когда измученные палачи оставили, а сами сели перекурить, явился Кропоткин, оглядел критически. Красивое холеное лицо дергалось, в серых глазах кипела ярость.

– Освободить, – велел он.

Сержанты с неохотой принялись снимать стальные скобы. Олег даже не ощутил, в самом ли деле кровь пошла в занемевшие члены. Сознание то покидало полностью, он чувствовал, как холодеет тело, а сердце перестает трепыхаться, то по уцелевшим нервам пробегал огонь, они раскалялись, как горящая проволока.

Олег остался сидеть, но сержант схватил за волосы, выдернул из кресла и с наслаждением швырнул через всю комнату. Олег ударился о стену, в мозгу вспыхнули искры. Затем щеку обожгло холодом. Он понял, что лежит на металлическом полу.

Сверху раздался злой голос Кропоткина:

– Не издохнет! Я чувствую людей. Не издохнет, а завтра начнем сначала.

«Что сначала? – пронеслось в мозгу Олега. – Ногти уже расплющены, суставы сломаны, ребра перебиты… Что еще? Нервы горят, печень отравлена, почки отбиты…»

За ним пришли не на следующий день, а буквально через минуту. Хотя, возможно, прошли сутки или месяц – он в горячечном бреду не чувствовал времени. Снова били сапогами, тушили о его щеки сигареты, подключали ток. Если бы тело не зафиксировали стальными захватами, он бы сломал в судорогах позвоночник или шею. Когда его, охрипшего от крика, освободили от зажимов, он сам сполз как медуза на пол, а сверху прозвучал ненавистный голос:

– Так, уже надломили… Еще чуть, узнаем все.

– Господин Кропоткин, – прозвенел в сознании комариный писк, голос раздавался словно изнутри головы, Олег с трудом заставлял себя помнить, кто он и что с ним происходит. – Господин Кропоткин, тогда лучше продолжить?

– Нет, – раздался голос Кропоткина. – Он уже ничего не ощущает. А за пару часов чувствительность восстановится.

– Или околеет.

– Или околеет, – согласился Кропоткин. – Что ж… По крайней мере, ребята отвели душу. Но я уверен, что завтра им еще позанимаемся. Он нам ответит, кто он и что знает. И может быть, выведет на след их самого главного – таинственного Олега!

Он был, как полагал, в глубоком беспамятстве, но даже так ощутил, что по всему помещению пронесся холодный ледяной ветер, принес ледяную крошку и та посыпала всех словно по голому телу. Если бы это происходило пару сотен лет назад, сейчас бы все крестились, бормотали на разных языках и хватались за обереги, амулеты, мощи и высушенные лягушачьи лапки. Похоже, имя этого человека чем-то могло нагнать страх. Но кто был тот человек?.. О ком это Кропоткин?

Безжалостные руки грубо тормошили, переворачивали. Ему снова закрыли глаза повязкой, грубо и безжалостно, но он даже с плотно закрытыми глазами различал их всех по запаху. Его подняли, прижали к стене, растянули руки в стороны. Он чувствовал холодное прикосновение металла к правому запястью, затем к левому. Похоже, его приковали к трубе, что спускается с потолка и уходит в пол.

Вдобавок ему приковали даже ноги. Хотя его уже искалечили, но десантники не оставляли ему ни единого шанса.

Ни малейшего.

Глава 13

Шаги затихли. Щеку все так же обжигал холод металла. Все тело стонало, распадалось на части. Удары молотка вколачивали в череп острые гвозди. Самые острые и длинные – в виски. Но горячий туман в мозгу медленно рассеивается. Он чувствовал, что спинной мозг выплескивает в кровь миллионы свежих кровяных телец, те разжижают отраву, разносят и кислород по телу, а не только разрушающие частицы яда и наркотиков, даже начинают вымывать из тела чужое, капсулировать, выдавливать через кожу на поверхность, где неведомые силы очистят, уберут, сотрут… Сейчас даже с повязкой на глазах он различал каждую деталь в помещении, чувствовал ее форму, вес, плотность.

Страшась двинуть и бровью, он послал мысль по измученному, изломанному, искалеченному телу. Усталое сердце, что почти останавливалось, всхлипнуло и с усилием начало качать кровь. Антитела, фагоциты, остатки защитной системы – все спешно захватывало частички яда. Селезенка вздохнула и тоже начала выпускать в помощь спинному мозгу миллионы свежих частиц крови, незараженных, не пораженных ядовитым газом и вакцинами. Мозг заработал быстрее, а по всему телу поднялась температура, пошло знакомое жжение, он буквально чувствовал, как спешно идет ремонт, как восстанавливаются раздробленные суставы, наращиваются порванные сухожилия… Кровоподтеки и ссадины – потом, сперва окончательно выдавить через кожу остатки яда, соединить перебитые кости…

Сквозь повязку он быстро просканировал обострившимися чувствами помещение, увидел как наяву металлический колодец, в который его бросили, вверху на самом краю справа небольшой бугорок… металлический выступ…

Он задышал чаще, погнал кровь по всему телу, застонал, прислушался, застонал громче, отчаяннее. Для наблюдателей… а теперь не сомневался, что этот выступ – портативная телекамера, он лишь испуганная жертва, что теряет остатки мужества, но только сам Яфет, его главный противник, понял бы, что он вслушивается в эхо, по его отражению от стен уже чувствует объем, прикидывает расстояние…

– Сволочи, – прохрипел он. Прислушался, склонил голову направо, повторил: – Сволочи!

Понятно даже, как направлен стеклянный глаз. Если его сейчас мониторят, то десятки специалистов рассматривают холодно, прикидывают, как сломить так, чтобы не нарушить рассудка… по крайней мере до того, как расскажет все, что знает. Хотя нет, он забыл, здесь армейская пыточная… здесь без тонких психологических штучек…

Он заставил себя ощутить горечь, тоску. Представил себе, как глотает отвар полыни, затем вспомнил, как умирали на его руках старые верные друзья, во рту появилось жжение. Он терпел, пока не ощутил, что губы и десны начинает разъедать как кислотой, вскинул голову, замер на короткий миг.

Плевок пронесся как пуля. Звук донесся едва слышный, но это звук удара по стеклу, а не по металлу. Мышцы сразу вздулись, времени в обрез. Он застонал, боль нарастала, мышцы начало сводить судорогой. В левой руке боль стала резче, но звук лопнувшего железа донесся оттуда, что понятно – он левша. Освободившейся рукой он поспешно сорвал с глаз повязку, ухватился за цепь на левой.

Еще тридцать секунд понадобилось на то, чтобы освободить ноги. А за это время операторы уже наверняка обратили внимание, что объектив застлала какая-то пелена, появился грязный туман… На гражданском объекте прошло бы минут пять, прежде чем кто-то пойдет, чертыхаясь и едва волоча ноги, проверять, а здесь сюда уже бегут двое-трое тренированных парней с автоматами в руках!

Он разогнулся, левая рука метнулась за спину. Пальцы вонзились в то, что всем казалось плотью, рванули. Затрещало, в руке оказалась длинная полоса пластика, имитирующего кожу. Пальцы ухватили приклеенную вдоль спинного хребта тонкую стальную струну в десяток метров. Вообще-то он привык использовать ее как тетиву для лука страшной убойной силы, жутковатого бесшумного оружия, но сейчас быстро сорвал с трубы остаток цепи, закрепил на стальной жиле.

Тело еще вздрагивало от избытка адреналина, иначе не порвал бы цепи, но груз пронесся над телекамерой безукоризненно. Пальцы вовремя дернули, звенья цепи со зловещим лязгом обмотались вокруг выступа.

Только бы выдержало, мелькнуло в голове. Что выдержит нить, не сомневался, проверено, но болты телекамеры на такой вес не рассчитаны…

Он перевалился через край, и почти в это же время из дальнего туннеля выметнулись трое крепких ребят. Их подкованные ботинки гремели, как гусеницы танков на марше, дула автоматов смотрели как черные дыры в пространстве, пятнистые фигуры приближались со скоростью выпущенных птурсов.

Трое, мелькнуло в голове. Два лейтенанта и сержант, что удивительно – в спецвойсках обычно служат только офицеры… Многовато, когда вот так стучит сердце, а всего раскачивает. Многовато…

Десантники подбежали к колодцу, один заглянул вниз, а двое со знаками различия лейтенантов красиво развернулись спина к спине, глаза подозрительно сканировали сумерки в углах огромного помещения.

– Там его нет! – ахнул первый.

– Ты что? – отозвался один из тех, что спина к спине. – Сдурел?.. Оттуда никто не выберется!

– Да посмотри сам!

Оба лейтенанта одновременно повернулись к колодцу. Они не видели, как за их спинами от стены бесшумно отделилась странная фигура, на которой медленно исчезал рисунок бетонной стены с пятнистой трубкой кабеля, быстро шагнула к ним…

Сильный толчок бросил обоих через голову первого. Тот попытался вскочить, получил страшный удар в лицо, вскрикнул и перевалился через край. Внизу послышались два шлепающих удара, а он обрушился на лейтенантов сверху. Последней мыслью десантника было яростное, что чужак не только перехитрил, но и завладел оружием.

Олег подхватил выпавший из руки спецназовца автомат, сорвал с его же плеча сумку с патронами. Все в одном движении, а когда тело ударилось о железный пол внизу, он был уже за два десятка шагов от пыточной.

Стены замелькали, словно он снова несся на скоростной дрезине. Стук подошв по бетону стал таким частым, словно пошел крупный ливень.

Лагерь коммандос он ощутил задолго до того, как тот показался из темноты. Он сам не мог бы сказать, как именно ощутил, запахи ли дизельного масла, пота, одежды, тепло работающих и животное тепло множества здоровых тел, но перед глазами ясно встал огромный зал, где под стенами расположены огромные кожухи турбин чудовищной мощности, каждая могла бы снабжать Москву электричеством, трубы с охлаждающим раствором, бронированные чаны, которых во время его последнего посещения здесь не было, а внизу казармы для солдат…

Не сбавляя бег, различил и почти пересчитал человеческие фигурки. Упражняются в приемах рукопашного боя! Вверху на железных конструкциях оборудованы даже гнезда для снайперов. Дурацкая затея, кто же заберется так высоко… Ага, это понимают – из восьми гнезд заняты только два…

Он задержался на выходе из туннеля, здесь он еще во тьме, быстро просканировал взглядом все строения. Юлию должны держать вон в том домике. Хотя их шесть совершенно одинаковых, но если он не разучился понимать военных, а их мышление весьма и весьма… гм… предсказуемо, то именно там она и сидит сейчас привязанная к стулу, на глазах темная повязка. Одетая, это мужчина чувствует себя беспомощнее, если с него сдирают одежду, а женщину, да еще с такой фигурой, раздевание не пугает, еще как не пугает…

Фигурки на плацу остановились. Из строения, где должна быть Юлия, выбежал человек. Десантники сбежались к нему, как куры на водопой. Олег видел, как офицер показывает руками кому куда, слов не слышно, но три группы организованно побежали с плаца, две бросились к машинам, одна сразу же направилась в его сторону.

Юлия слышала выстрелы, крики, яростную брань. Затем был грохот, звон и лязг железа. В помещение ворвалась волна жаркого воздуха, бензина, горячих масел. Избитое голое тело отозвалось дрожью. Раздалось два выстрела, она ощутила, как рядом кто-то упал, а за спиной ее кресла звякнуло железо.

Сильные руки сорвали с губ наклейку.

Она охнула разбитым ртом. Лицо Олега было сплошным кровоподтеком. Оба глаза распухли, из узких щелочек сверкали одни зрачки. Но когда она увидела краешек глазного яблока, сердце ее сжалось: тот был залит кровью, казался деформированным. Губы расплющены, в клочьях изуродованного мяса, темная кровь застыла сухими струпьями. Под глазами все цвета радуги: от темно-багрового до фиолетового.

– Сволочи, – прошептал он. – Что они с тобой сделали…

– Олег… – прошептала она. – Ты все-таки…

– Обопрись на меня.

Она обнаружила, что ее руки уже свободны, а когда пошевелила ногами, с них упали разрезанные веревки. Олег протянул ей руку, она встала, пошатнулась. Он осторожно обнял ее за плечи, но она все равно охнула и закусила губу. Кожа пламенела в кровавых ссадинах, на спине висели лохмотья кожи, а кровавые полосы наложились одна на другую так, что образовали месиво.

– Можешь идти? – спросил он. – Хотя это не важно. Я унесу, больше не волнуйся.

Она пошарила взглядом. Сорванная с нее одежда грязной грудой лежала в углу этой комнаты. Она помнила, как на улице мужчины не могли оторвать от ее изумительной фигуры восторженных взглядов, а их женщины зеленели от злости, но сейчас избитое и опозоренное тело невольно горбится, отчего выпячивается живот и провисает грудь…

– Смогу, – ответила она. – Я все смогу, чтобы они все подохли!

– Подохнут, – пообещал он.

Под грудой одежды обнаружились ее туфельки. Она попыталась надеть, однако ступни распухли, не влезли. Два трупа, из-под которых выползают струйки крови, в огромных ботинках. Она далеко не дюймовочка, но все же в один такой ботинок влезут обе ее ноги…

– Выберемся наверх, – сказал он, – все будет. Любые туфли.

– А мы выберемся? – спросила она тихо.

– Мы из всего выберемся, – пообещал он.

– Олег!

Он улыбнулся разбитыми губами:

– Представь себе, они не знают, что я и есть тот самый, к которому они пытаются подобраться!

Она отпрянула, из ее глаз брызнули слезы.

– Ты должен убить меня!

Он удивился:

– За что?

– Я предала тебя… Они сделали мне один-единственный укол… и я рассказала им все-все! Я призналась им, какой ты крутой… я рассказала, как мы познакомились… Я им рассказала со всеми подробностями, что ты не ниже рангом, чем полковник… что-то заставляло меня болтать без остановки! Только они почему-то этим не заинтересовались!

– Ну, – протянул он успокаивающе, – сказанула… Если за предательство убивать, то пришлось бы уничтожить всех женщин на свете!.. Нет уж, приходится мириться, приспосабливаться.

Она всхлипнула громче:

– Что ты говоришь? Разве мы… предательницы?

– До единой, – ответил он убежденно. – До мозга костей. Это в крови. И в этих… фибрах. Это ваша суть. Нет, за такую мелочь… даже не мелочь, а за естественное свойство женской натуры разве можно убивать?.. Мужчин – надо, но женщин…

Наконец до нее дошло, что это у него такой тяжеловесный юмор, если этот человек вообще понимает, что это, она заревела громче, распласталась на его груди, как медуза на широком камне, обвисла, плечи вздрагивали, потом затряслись, как будто раскручивались лопасти вентилятора, а слезы побежали по каменным плитам, что у него служили грудью, промочили рубашку, скопились у пояса.

– Уходим, – повторил он настойчивее. – Здесь никого не осталось, но до соседнего сектора рукой подать. А я не хочу убивать этих парней, из каких бы стран они ни приехали.

Она взглянула непонимающе, больно сентиментален, а он подумал, что не станет же объяснять, что среди них наверняка есть его прямые правнуки или много раз праправнуки.

– Если можно убить, – прошептала она, – то надо убить…

– Ах да, – ответил он неуклюже, – да, ты права.

С другой стороны, даже самым что ни на есть прямым сыновьям и внукам не дозволено так обращаться со свободной женщиной. Она едва передвигает ноги! Похоже, ее насиловали все, кто был там в группе, могли повредить, сволочи. Могла вообще порвать связки. И даже били, лицо почти в таких же кровоподтеках, как и его.

Он сорвал с убитого офицера кобуру с пистолетом, который тот так и не успел достать, быстро прицепил ей на ремне сзади.

– Кобура скрытого ношения, – пояснил он. – Тебе идет.

– Ну спасибо…

Она в самом деле внезапно ощутила себя увереннее. Хотя никогда в жизни не держала в руках пистолета, даже игрушечного, но эта недобрая тяжесть почему-то добавила сил.

Глава 14

Ноги подкашивались, онемели, кровь пошла в лодыжки, Юлия заплакала тихо и жалобно, в голые подошвы кололо, словно всаживали горячие иглы. Олег приготовился подхватить ее на руки, но она с усилием отстранилась: не тот случай, сейчас это оскорбление, а не признак нежности и одновременно мужского хвастовства.

Огни в стенах быстро убегали за спину. Она обнаружила, что вовсю бежит с ним рядом, задыхается, голые ступни стучат по бетону. Затем Олег перешел на шаг, осторожно отыскал утопленный в стене широкий пульт управления, снял кожух, что-то замкнул, посыпались искры, но тут же с допотопной неторопливостью прямо в бетонной стене одна плита опустилась, открылся коридор, за ним чернела толстая бронированная дверь.

Шлюз, поняла она. И здесь их невидимые механизмы чистят на предмет радиации. А если сочтут чересчур грязными, то и не пустят…

Зажужжало, заскрипело, массивные створки медленно пошли в стороны. Открылся тускло освещенный бункер ангарного типа. Олег втащил Юлию за руку, двери тут же захлопнулись с чавкающим звуком, словно на стыках были покрыты мягкой резиной.

– По диагонали, – шепнул Олег. – Видишь лесенку наверх? В конце бункера…

Он умолк. На той стороне бункера раздвигались железные створки. Юлия видела, каким молниеносным движением Олег выхватил пистолет и выстрелил в распределительный щит. Там вспыхнуло, все огромное помещение мгновенно погрузилось в полную темноту. Послышался скрип двери, легкий стук, затем – топот подкованных ботинок. Юлия чувствовала по движению Олега, что он с огромной силой что-то метнул. В шуме и топоте подкованных сапог ей почудился короткий всхлип.

Пыль все сильнее щекотала ей нос. Не выдержав муки, она громко чихнула. Его глаза уже перешли на ночное зрение, он видел, как в темноте головы всех десантников мгновенно повернулись в их сторону, сказал насмешливо:

– Будь здоров, Коваленко!.. Что-то как коза чихаешь…

На встревоженных лицах кое-где появились улыбки. Один из десантников растерянно огляделся, вскрикнул возмущенно:

– Я при чем?.. Это не я!

Кто-то гоготнул:

– Это не он, майор. Он тут другое сделал… Дыхнуть нельзя. Нет ли противогаза?

Под гогот десантников Олег молча тащил ее вдоль стены, а потом подхватил на руки и понес. Она испуганно обхватила его за шею, прижалась, затихла.

Вдруг в помещении вспыхнул красноватый аварийный свет. Олег метнул один болт в матовый плафон, другой в лоб растерянного лейтенанта, что с выпученными глазами смотрел прямо в их сторону. В последний момент тот начал поворачивать голову, и болт, проломив тонкую височную кость, погрузился, как в мокрую глину, по самую шляпку.

Лейтенант даже не вскинул руки, в рефлекторном жесте хватаясь за ушибленное место, молча ткнулся в стену, сполз на пол такой кучей, словно у него все кости мгновенно превратились в желе.

Глаза через несколько мгновений полностью адаптировались, он видел в темноте так же четко, как и при свете, только не различал красок. Еще один десантник, на этот раз пораженный в лоб гайкой, завалился очень удобно, между двумя металлическими чанами. Не дожидаясь, пока о его выставленные ноги кто-то споткнется, Олег выбежал и, на ходу подхватив автомат, быстро сорвал сумку с запасными рожками.

– Быстрее! – крикнул он на русском с сильным латышским акцентом. – Он побежал к выходу на нижний этаж!

Десантники, что двигались едва ли не на ощупь, разом развернулись и побежали в одном направлении, что значит помещение знают как свои пять пальцев, обжились, помнят все ходы и выходы. А еще это значит, что подготовка к операции началась давно…

Когда они были у входа, раздался взволнованный голос:

– Кто отдает приказы?..

Олег усмехнулся: не всякая аппаратура в состоянии различить их голоса, побежал вместе со всеми, так же громко топая, а когда оказался возле стены, быстро вернулся к Юлии. Она стояла бледная, таращилась в темноту. В красивых глазах было отчаяние.

Он опустил ладонь на ее губы, шепнул в ухо:

– Это я, не трусь.

Она в испуге дернулась, тут же один из офицеров вдруг повернулся в их сторону и начал прислушиваться. Глаза расширились, Олег поспешно выхватил из кармана болт. Офицер начал открывать рот для крика, болт с сокрушительной силой снес кончики зубов, исчез в темном провале рта. Офицер завалился на спину. Похоже, он умер мгновенно.

Десантник, которого офицер задел при падении, сперва отскочил, но, чуя неладное, наклонился, его ладони быстро прошлись по лицу убитого.

– Он среди нас! – завопил он. – Майор Симерс убит!

Олег подхватил Юлию на руки, побежал в сторону лесенки, уже почти не скрываясь: крутые парни хватали друг друга, требовали паролей, кто-то кого-то душил. Возле лестницы опустил Юлию на пол, шепнул:

– Полезешь первой?

– Ты что, – прошептала она ему в ухо, – видишь в темноте?

– Конечно, – удивился он. – А ты разве нет?

– Нет…

– Урод, – буркнул он с сочувствием. – Ничего, я никому не скажу.

– Иди первым, – отрезала она. – Не выношу, когда смотрят под подол.

Лесенка задрожала под его тяжелым, но тренированно-шпионским телом. Юлия карабкалась следом изо всех сил, ноги дрожали, руки дрожали, все тело сотрясала судорога. Она изо всех сил старалась не показать, насколько она обессилена и унижена, ведь шпионы должны быть железными, они – машины для убийства, потому они в лучших отелях и с лучшим шампанским в бокалах, их жизни коротки… а она теперь в их шпионистой команде, но все равно приступы отчаяния сотрясали ее так, что пальцы разжимались на прутьях лестницы. В жизни эти шпионские будни гораздо страшнее, грязнее, отвратительнее, чем в самом грязном боевике.

– Дурак, – прошипела она. – Я сейчас упаду…

Прутья лестницы нащупывала вслепую, тьма вокруг, она до кругов в глазах всматривалась в эту чернильную темень, в голове стучат молоточки, уже почти видит какие-то выступающие из тьмы силуэты, потом оказывалось, что они либо расплываются, либо остаются перед глазами, в какую бы сторону ни повернула голову. Она в самом деле чувствовала себя уродом, слепой курицей, которая уступает всего лишь мужчине, этой male-pig, хоть и тренированному в лучших лагерях мира на лучших компьютерных тренажерах.

Ее дернуло за руку вверх. Ноги на миг зависли над пропастью, тут же ударилась о его сильное тело, в страхе прижалась к этому грубому бесчувственному кабану. Здесь горел красный аварийный свет, комнатка небольшая, стол, единственное кресло, широкий темный ящик.

Олег, прижимая ее одной рукой к груди, дотянулся до выключателя. Яркий свет залил помещение. Она вздрогнула и крепче прижалась к его груди.

– Ты молодец, – шепнул он в ухо. – Смелая и отважная! Я уж не говорю, что еще и красивая.

– Да? – проскрипела она сиплым голосом, почти теряя сознание. – А мог бы и сказать!

Он метнулся к пульту, бросил через плечо:

– Ну вот говорю ж…

– Под пытками не считается.

Пальцы торопливо помчались по клавиатуре, давая команду открыть вентили цистерн. Огоньки даже не мигнули, но он знал, что в этот момент по всей длине туннеля их сектора на землю плещет чистейший бензин. Двумя переключениями тумблера создал в трубе, что шла по параллельному туннелю, резкий перепад давления. Труба, которая не осматривалась уже лет десять, не выдержала удара, на изгибе вывалилось целое звено. Бензин хлынул на рельсы, потек широким потоком к цистернам с соляркой и дизельным топливом.

Один из экранов показывал смену подачи дизельного топлива по всей ветке, где сосредоточились десантники и мобильная колесная техника. Красные огоньки замигали от этого сектора, дальше через каждую секунду – красный огонек, красный огонек…

Зашипело, грохнуло, в дальнем конце бункера раздвинулась стена. С ревом ворвался зеленый с желтыми пятнами военный грузовик. Юлию швырнуло как взрывом за металлический щит стола, она даже не сообразила, что это Олег забросил ее так грубо, а сейчас в его руках уже не ее плечи, а автомат, оттуда, снизу, с грохотом и огненным следом вырвалась ракета, лишь потом автомат застрочил нервно и часто…

Грузовик подбросило взрывом. Полыхнуло красным огнем, из кабины вывалился кричащий человек. Через борта прыгали фигуры в зеленых комбинезонах, тут же падали, некоторые откатывались в сторону и открывали стрельбу, другие так и остались…

Пули часто и страшно стучали по железу, с визгом рикошетили, с потолка посыпалась бетонная крошка. Олег стрелял короткими скупыми очередями. Выглядывая из-за укрытия, Юлия видела, как дважды его волосы всколыхнулись, один раз даже вроде бы показалась полоска крови над ухом, но, когда Олег повернулся в следующий раз, крови не было, и она с облегчением поняла, что ей померещилось.

Стрельба становилась все реже, наконец затихла. Олег отшвырнул автомат, метнулся к пульту и продолжил переключать тумблеры. Юлия вскрикнула, когда двое из убитых, как она думала, вскочили и в три огромных прыжка догнали Олега. В их руках блеснули страшные зазубренные ножи.

Он отпрыгнул от пульта, но эти в пятнистых костюмах размахивали ножами с такой скоростью, что прижали его к стене. Черные тени метались по огромной серой стене из бетона, прыгали в темноту под потолок. Один из десантников пропустил молниеносный выпад Олега, опрокинулся с неестественно вывернутой шеей. В этот момент военный грузовик на полном ходу разметал горящие обломки, с жутким ревом понесся на Олега. Юлия увидела за стеклом залитое красным перекошенное лицо водителя. Это был тот офицер, который выпал раньше из машины.

Второй десантник бросился на Олега, Юлия видела, как между лопаток пятнистого комбинезона высунулось окровавленное лезвие, и в этот момент тяжелый грузовик со страшной силой налетел на них. Юлия видела, как Олег скинул с себя обвисшее тело, но сам увернуться не успел: широкий бампер ударил его в грудь, впечатал в бетонную стену. Страшно грохнуло, капот и кабину смяло, а водитель вылетел через разбитое стекло и с силой ударился в стену.

Юлия застыла в ужасе, не в силах даже закричать. Громадный тяжелый грузовик смяло, как консервную банку. Из разбитого бака широкой струйкой лился прозрачный бензин. Под колесами истекали кровью раздавленные тела десантников.

Грузовик натужно заскрипел, задвигался. Его мучительно отодвинуло от стены, Олег стоял, вмятый в стену. Его шатало, обеими руками держался за грудь, растирал. Рубашку забрызгало кровью. Лицо было бледное, глаза страдальческие.

Юлия в страхе закричала. Олег поморщился:

– Что, не нравится? Ну неуклюжий я! Неуклюжий. Мрак бы увернулся, а я…

Из нее выплеснулся вскрик:

– Но как… как?..

Он сделал вялое движение рукой:

– Экономика в дауне… Грузовики клепают уже чуть ли не из жести…

Он с трудом оттолкнулся от стены, сделал шаг в сторону, стараясь не задеть изуродованный передок грузовика, похожий на оскаленные зубы. В стене отпечаталась человеческая фигура. От нее по бетону во все стороны разбежались черные трещины, и казалось, что отпечаток завис в середине гигантской паутины.

– А… стена? – вспикнула она. – Бетон!

Он отмахнулся:

– Да какой бетон… Один песок… Все подрядчики – жулик на жулике…

Все еще шатаясь, он вернулся к пульту. Юлия безумными глазами смотрела, как он одной рукой закончил давать команды незримым отсюда агрегатам, а другой все еще ощупывал грудную клетку. Глазами он объяснял Юлии, что счастье Москвы в том, что давно землетрясений не было, все бы к черту рассыпалось, стены из песка, балки из жести… Юлия стояла рядом и не заметила, как в двух шагах из кузова разбитой машины приподнялся человек в костюме десантника, посмотрел на них дикими глазами. Лицо его было страшным, нос расплющен, лицо в крови, губы расквашены. Не удержавшись, он вывалился через борт.

Олег, морщась, повернул голову. Юлия вскрикнула. Один из десантников у его ног поднялся на колени, рывком ухватил Олега за ноги. Олег рухнул вниз лицом, десантник с рычанием бросился, навалился, но боролись недолго, Олег тут же извернулся, оказался наверху, схватил обеими руками смельчака за горло. Юлия услышала слабый треск.

Юлия закричала: тот, который выпал из кузова, сумел подняться, сильным ударом кулака разбил стекло на пожарном щите, мгновенно сорвал топор. Замершая в ужасе Юлия испустила пронзительный крик, но опоздала: острое лезвие со страшной силой обрушилось на незащищенную шею Олега.

Юлия вскрикнула и зажмурила глаза с такой силой, что под веками поплыли красные круги. Ноги стали ватными, спину царапнуло, это она сползла по стене на пол. Холодный металл ожег ладони, в виски стучала кровь, а перед глазами все стояла картинка страшного мгновения, когда лезвием топора по голой шее…

В уши хлестнул злой голос:

– А подушечку не подложить?

Уши заложило от выстрела совсем рядом. Закусив губу, Олег стоял во весь рост и стрелял из пистолета в пульт управления. Оттуда сыпались искры. Юлия взвилась с пола, как будто увидела мышь на своей ноге. Олег не успел отшатнуться, как она в один прыжок, с вытаращенными глазами неизвестно как одолела разделяющее их расстояние. Он качнулся в сторону темного туннеля, но Юлия обхватила его руками, повернула.

На шее был порез, капли крови уже свернулись темными комочками. Она провела кончиками пальцев, ощутила под кожей не то имплантированные нити, не то нечто вроде твердой чешуи.

– Что… это?

– Да брось, – ответил он слабым голосом. – Вы же вживляете под кожу золотые нити?.. Ну вот! Чтоб дольше быть молодыми. А мужчины вживляют молибденовые.

– Зачем?

– Кому-то целость шеи важнее побед на конкурсах красоты…

Ее дернуло, стена туннеля замелькала, как будто их несло в вагоне. Юлия уже не слышала шлепанье своих босых подошв, эхо слилось в сплошной шелест затяжного дождя.

– Куда мы мчимся?

– На свежий воздух, – буркнул он. – Небо увидеть восхотелось.

– За нами погонятся?

– Уже гонятся. На этот раз – много!

Он бежал рядом, суровый и угрюмый, локти прижаты к бокам. Рубашка иссечена, словно висела на плетне, когда вблизи взорвалась шариковая бомба. Юлии почудилось, что края дыр в темных сгустках крови, но Олег несся рядом целехонький, даже про некачественный грузовик забыл, что в некачественную стену…

Холодная струйка ужаса пробежала по спине, но додумать мысль не успела, далеко за спиной словно бы донесся звук работающего мотора. Олег на бегу оглянулся, прорычал с тоской:

– Эх, не успели…

– Догонят? – вскрикнула Юлия.

– Уже догнали!

Позади простучал пулемет. По стенам туннеля с визгом пошли рикошетом пули. Юлия увидела, как в руке Олега появилась крохотная коробочка. Не моргнув глазом он нажал на единственную кнопку, тут же отшвырнул и продолжил бег. Через несколько долгих мгновений далеко позади глухо бухнуло. Земля вздрогнула, в спину ударил тугой кулак теплого воздуха.

Олег продолжал бег, явно щадящий, оглядывался на нее. Юлия пыталась ускорить шаг, однако сзади грохнуло сильнее. В спину снова ударило горячим сухим воздухом. Она едва удержалась на ногах, пробежала несколько шагов, едва не падая.

В третий раз грохот прозвучал страшно и раскатисто. Под руку ухватило огромными клещами, в тот же миг в спину ударило волной раскаленных газов. Юлия закашлялась, ослепленная и задохнувшаяся, а сильная рука, похожая на манипулятор по сбору танков, тащила, несла, волочила, пока Юлия не ударилась о бетонную стену.

– Вверх! – прозвучал злой голос.

Юлия оглянулась, закричала. Туннель, по которому когда-то ходили поезда, уже не тянулся в темную бесконечность. Издалека в их сторону стремительно несся багровый шар из огня и раскаленных газов. Он стремился расшириться, но стальная труба удерживала, направляя всю мощь взрыва сюда, в эту сторону…

Она закричала снова, подпрыгнула, ухватилась за железные прутья перекладины и покарабкалась вверх со скоростью убегающей от крокодила обезьяны. Покрытое крупными каплями воды железо скользило в пальцах.

Глава 15

Бетонная стена и железная лестница прямо перед ее глазами разом вспыхнули страшным багровым светом. Она стиснула зубы, зажмурилась, до хруста в суставах вцепилась в железные прутья. Снизу ударил огненный шар огня. Ее попыталось сорвать, унести, подбросить вверх как пушинку. Раскаленный воздух ревел, легкие раздуло ядом горящего бензина. Ей почудилось, что она находится под дюзами взлетающей ракеты.

Ее крик заглушало треском и шумом, она была уверена, что горят ее волосы, ее кожа. Внезапно снова стало темно. Она все еще висела на высоте в абсолютной черноте. Раскаленный воздух жег легкие, спалил всю кожу, а высохшая гортань стала шершавой, как кора старого дерева. Железные прутья нагрелись и обжигали пальцы, а еще больше – голые подошвы.

– Двигайся, – донесся голос снизу. – Скоро будет площадка.

Она застонала, с трудом дотянулась до следующей перекладины. Тело стало еще тяжелее, а пальцы едва не разжимались. Она прижималась всем телом, заставляла ноги передвигаться выше, поднимать непослушное тело, ибо теперь сзади Олег, а ему досталось больше, он красиво, по-мужски прикрыл ее собственным телом, совсем не по-современному, теперь мужчины чаще прячутся за женскими спинами…

Слезы струились по щекам, но эта мысль о современных мужчинах заставляла цепляться за прутья и подтягивать тело еще на перекладину, потом еще на одну. Она всхлипывала от изнеможения, но теперь она рядом с настоящим, который ее бережет, а это надо ценить и не висеть на нем постоянным грузом. Сейчас разжать пальцы и сорваться – собьет этого настоящего, но и двигаться выше в самом деле нет сил, нет сил, даже на одну перекладину не сможет, вот эта последняя…

Сквозь черный обморок в ухо прорвался голос:

– Все!.. Отпусти пальцы.

Она упрямо пыталась подтянуть непослушное тело вверх. За кисть рвануло, она сопротивлялась упорно, наконец Олег разогнул ее скрюченные пальцы, привлек к себе. Ее ноги подогнулись, но он упасть не дал, прижимал обеими руками.

Здесь был слабый свет. Они находились в нише. Отдышавшись, Юлия пугливо оглянулась, зябко вздрогнула. В полушаге за краем темнела бездна. Слабые блики скользили на вогнутой стене бетонной трубы, наверху было так же темно, как и внизу.

– Где… мы? – прошептала она.

Закашлялась, горло царапало при каждом движении языка. Тот распух, как у мертвеца, заполнил едва ли не весь рот.

– В нужном месте, – прошептал он прямо в ухо. – Ты молодец. Я просто не верю, что ты все это смогла… сама.

– А что теперь? – прохрипела она. – Что… дальше?

– Выход наверху, – сообщил он. Ей почудилось в его измученном голосе облегчение. – Похоже, уже близко.

– Ско…лько?

– До поверхности, – ответил он не задумываясь, – примерно сорок – сорок пять этажей.

Ноги ее подкосились. Тело обвисло, но Олег, казалось, не заметил, шептал в ухо, какая она замечательная, отважная, крутая, даже красивая… хотя это каждый мужчина должен говорить в первую очередь и не реже, чем четыре раза в сутки, грел горячим дыханием – это в такой-то духоте!

Наконец она сумела выдавить:

– Да я лучше сразу вниз головой…

– Что случилось?

– Мы на глубине сорокаэтажного дома?

– Если считать современными, – объяснил он. – Ну, которые с высокими потолками. Если хрущобами, тогда, понятно, побольше.

– Да я и на одну ступеньку не поднимусь, – прошептала она. – Все, я уже кончилась. Не гожусь я в спутницы героя.

– Ничего, – шепнул он прямо в ухо. – Ничего… Моя Жунька тоже не везде могла со мной лазить. Подожди здесь, хорошо?

– А ты?

– Через каждые пять этажей есть такая вот площадка. На одной… не помню на какой, есть приспособление для подъема. Стандартный набор, но все же…

Она прислонилась к стене ниши, сползла на пол. Ноги оказались в угрожающей близости от бездны. Поспешно закрыла глаза, сверху некоторое время раздавались слабые, быстро затихающие щелчки, словно легкая белка пробежала вверх по металлическому дереву.

Одной сидеть было так страшно, что чудилось, будто зависла в черном космосе, как астероид, слегка освещенный холодным светом звезд. По венам шумела кровь, слышно, как пульсирует в висках, журчит на сгибах, идет окольными путями по капиллярам. В ушах стучали тамтамы, накатывался тяжелый рокот прибоя, и с каждым ударом пульса в черепе трещали какие-то скалы или кости.

В какофонии звуков послышался инородный звук. Через мгновение сверху мелькнули ноги, Олег буквально прыгнул на площадку. На нем был широкий пояс, какие она видела у ползающих по зданиям монтажников, такие же лямки обхватывали грудь и плечи.

– Поспала? – спросил он благожелательно.

Она с плачем бросилась ему на шею. Цепкие пальцы что-то делали с нею, тискали, потом вдруг он шагнул прямо в пропасть. Ее сердце оборвалось, но ее поддерживала за талию широкая ладонь, кроме того, что-то больно давило под ребра.

– Начинаем подъем, – шепнул он в ее ухо. – Не боись, я тебя закрепил надежно. Можешь даже не держаться.

– Ну да, – ответила она, – что ж, совсем дура?

– Только теперь лучше не кричи, ладно?

– С тобой никогда…

Она чувствовала, что ноги болтаются в воздухе, но не испытывала ужаса. Над головой скрипело, подрагивало, эта дрожь проходила через тело Олега и угасала в ее теле. Мимо быстро уходили вниз железные перекладины, луч фонарика выхватывал изъеденные кавернами стены.

Над головой подрагивал толстый трос. Когда она подняла глаза, сверху набегали разлохмаченные волоконца. Трос давно не ремонтировали… вернее, не меняли. Неизвестно, сколько он еще выдержит…

Стараясь не думать о тросе, она прошептала измученно:

– Господи, до чего же ужасная смерть!.. Когда все внизу взорвалось… Там тоже… все прогнило?

– Да, – согласился он. – Как только и держалось… Так что все равно взорвалось бы рано или поздно.

Она вздрогнула всем телом:

– Так это… был не несчастный случай?

– Конечно, – удивился он.

Она снова вздрогнула. Перед ее внутренним взором быстро промелькнули отвратительные сцены, что эти грязные потные мужики с нею проделывали, как измывались, гоготали, все внутренности болят, могли повредить, скоты…

Крохотный механизм поскрипывал, сипел, пыхтел, с натугой и очень неторопливо тащил их огромные тела вверх по канату.

– Но там были и невиновные, – прошептала она.

– Будем как боги, – прошептал он.

– Как кто?

– Помнишь, бог сжег два города, ибо там жили преступники?.. За такое деяние я готов писать его имя с заглавной буквы: Бог! И хотя праведник Лот умолял пощадить, мол, там есть и праведники, Бог ответил: лес рубят, щепки летят…

После всего, что с нею проделали, да и его явно пытали, били, из-за кровоподтеков лица не видно, она была целиком согласна, что всех их, гадов, надо побить, сжечь, растоптать, в землю по ноздри, по уши, а сверху еще и катком, но то многолетнее внушение, что называется культурой, заставило ее сказать помимо воли, почти на уровне спинных рефлексов:

– Ты зверь… Зачем?.. Мы ведь все равно убегали. Пусть лучше спасутся девять виновных, если среди них пострадает один невиновный.

– Это теория, – сказал он с сожалением. – Мне она тоже нравится, кстати… Но мы не формулы, а люди. К тому же в нашем случае незачем их экспертам знать, как нам удалось выбраться. У каждого свои маленькие секреты.

– Профессионал, – произнесла она с глубоким отвращением.

Колесики на тросе поскрипывали все жалобнее и все реже. Наконец затихло, тут же тело Олега напряглось, вытянулось, она слышала его затрудненное дыхание, словно боролся с невидимым противником. Она ничего не видела в кромешной тьме, но чувствовала над головой сплошное бетонное небо, по которому сейчас скользят пальцы Олега в надежде за что-то зацепиться.

Олег прислушался, приподнял крышку люка, осмотрелся, быстро выскочил, одним движением поднял к себе Юлию, едва не выдернув ей руку из плеча. Он все еще был страшен: с кровоподтеками, разбитыми губами, но, к ее безмерному удивлению, опухоль спадала настолько быстро, что все цвета радуги сменились ровной нездоровой желтизной. Она успела подумать об ускоренном метаболизме, ведь если бы просто лежали и отдыхали, то еще неделю бы кровавые синяки украшали его лицо, а вот при беге кровь ходит быстрее… Наверное, все из-за бега.

Со всех четырех сторон были серые бетонные стены. Как и сверху и снизу. Они выбрались снизу в заурядный подвал заурядного дома. Раньше в таких всегда бывало нагажено, ночевали бомжи, но после известного постановления двери подвалов заменили на железные, к тому же всегда на крепком замке. Этот подвал как все подвалы: он же и бомбоубежище, серые бетонные стены, масса труб на стенах – толстых и тонких, пара непонятных силовых агрегатов…

Олег оглянулся, на лице странное выражение.

– Ну, теперь один шажок…

По ветхой ржавой лесенке поднялся к потолку, сдвинул в сторону решетку. Открылась труба, но настолько узкая, что, если Олег вздумает пробираться в ней, его плечи застрянут наверняка. А если полезет она, то ее зад… нет, зад пролезет, но все же ей ни за что не подняться!

Замерев, она смотрела, как Олег взялся за скобы, полез, по его дыханию она чувствовала, как ему тесно, потом его ноги исчезли во мраке полностью. Снова она ждала целую вечность, пока сверху не опустился тонкий тросик с карабином. Она защелкнула за кольцо на поясе, ее повлекло наверх с такой скоростью, что она показалась себе горошинкой, которой выстрелили в небо из трубочки.

Подъемник поскрипывал, трудился, в голове лишь на короткий миг мелькнул страх, что вот-вот оборвется, тогда им лететь вниз до самой старости… но затем она вздохнула глубоко и постаралась убрать гримасу ужаса со своего аристократического лица. При всем ужасе успела заметить, что через равные промежутки от трубы отходят горизонтально отводки, все это мелькает, кружится перед глазами, пока движение не замедлилось, затем сильные руки ухватили за плечи.

Олег, оказывается, уже втиснулся в такой же горизонтальный отводок. Знаком велел следовать за ним, пополз, вскоре она услышала легкий треск. Чтобы попасть в лаз, пришлось извернуться как змее, она задыхалась, в страхе представляла себе, как ужасно выглядит, даже татуаж не спасет…

Олег исчез, а она в трубу, как в телескоп, увидела белую стену, кафельную плитку, а когда подползла ближе, с изумлением узнала обстановку роскошной просторной кухни. Похоже, Олег уже в комнате…

Труба оказалась обычным воздуховодом. Юлия с опаской выглянула, осмотрела кухню. Чертовы новые русские! Всегда мечтала о таком наборе посуды… А кухонные столики, полочки!

Ухватилась за край, благословляя занятия шейпингом, опустила ноги на кухонную плиту. Взгляд упал на широкое окно. Сквозь жалюзи увидела такое, что мороз побежал по коже. За окном городской район, всюду крыши, параболические антенны, трубы, кирпичи, строительный мусор… А люди и машины далеко-далеко внизу! Они каким-то образом оказались на десятом… нет, на двадцатом этаже! Значит, то был в самом деле подвал дома? А они лезли по вытяжной трубе?

Из раскрытых дверей доносились голоса. Она осторожно заглянула, сердце колотилось так, что едва не выпрыгивало.

Посредине большой комнаты с опущенными шторами стоит кресло с высокой спинкой. Крупный мужчина, совершенно лысый, привязан жестко. Еще жестче, чем была привязана она сама. Перетянутые проволокой руки покраснели, а ноги прикручены телефонным шнуром. Под правым глазом расплывается огромный кровоподтек, над бровью пламенеет ссадина. На Олега он смотрел с нескрываемой ненавистью.

Услышав шаги, Олег быстро обернулся:

– Выбралась?.. К окнам не подходить, шторы не трогать.

Юлия пожала плечами. Кобура с пистолетом приятно оттягивала пояс. Пальцы чесались достать пистолет, ощутить его приятно пугающую тяжесть в ладони, в то же время хотелось заползти в ванну и несколько часов беспощадно тереть себя самой жесткой из мочалок, сдирая всю эту пыль, слюни и пачкотню потных мужчин, а также паутину и свой пот.

Заглянула в ванную, ахнула, увидев себя в зеркало. Лицо в кровоподтеках, правая щека распухла, до кончиков ушей перепачкана мазутом, на обе родинки налипла грязь, выглядят отвратительными бородавками, широкими и толстыми. Если когда-то выберется отсюда живой, то обязательно сходит к косметологу. Хоть это и дорого, но, говорят, удаляют за несколько минут, а через неделю не остается даже шрамов.

Торопливо схватила несколько бумажных салфеток. Олег покосился краем глаза, Юлия яростно терла щеки, но только размазывала пятна, превращая их в маскировочную окраску коммандос.

Глава 16

Не придумав, что делать, она принялась бродить по комнатам в поисках женских туфель. Или любой другой обуви по ноге.

На столике лежал последний номер «Vogue», она поинтересовалась:

– А посмотреть можно?

По губам Олега скользнула одобрительная улыбка.

– Потом расскажешь, что теперь носят… Итак, Коваленко, верно? Отвечай быстро и без утайки. Кто послал по мою голову? Зачем? Что велел? За это дам легкую смерть. Я сегодня добрый.

Привязанный прохрипел зло:

– Смерть есть смерть. Легкая или тяжелая. Легкая даже хуже – умираешь сразу. А когда тяжелая… человек еще живет.

Олег рассматривал его внимательно, почти дружелюбно:

– Ты прав. Признаю. Хорошо, тогда скажи: почему? Думаю, ты допущен достаточно высоко в нашу масонскую ложу. Почему послали за моей головой?

Похоже, Коваленко клюнул, даже не среагировал, когда он назвал Организацию масонской ложей.

– Не только за твоей, – ответил он с грубой насмешкой. – Ты не пуп Земли! Таких, как ты, много. Тупых тварей, что тормозят прогресс!

– Ага, – сказал Олег. – Понятно… Но мы, я говорю о тупых тварях, ведь и раньше тормозили прогресс? Все-таки твари, да еще тупые. Почему вдруг бросили такие силы, и так спешно… чтобы просто грубо убить всех. Лишить жизни! Не переубедить, не перевербовать, а вот так сразу, нерационально?

Коваленко хмуро встретил его взгляд. Был он немолод, тверд, в нем чувствовалась жилка старого служаки, честного и преданного делу. Делу, в которое уверовал и которое нашел правильным и справедливым.

– А что тебе, чертов нацист? – спросил он грубо. – Прогресс не остановить! Правда победит во всем мире. Вам не удастся остановить приход Добра и Культуры во все уголки планеты.

– Да-да, – согласился Олег снова. – Но почему так срочно?.. Борьба шла всегда. Вы, понятно, на стороне прогресса и культуры, то есть на стороне Добра, а мы, сволочи, на стороне Зла. Можно даже – Извечного Зла. Но раньше борьба шла по правилам… ну, тлела, а сейчас вдруг кровь и убийства?

Коваленко поерзал, но провода держали его тело крепко.

– А ты не знаешь? – ответил он свирепо. – Появилась новая опасность. Надо спешить. Промедление может стоить жизни всему человечеству.

Юлия украдкой вздохнула. В какую организацию она попала? Ни разу не только о родном колхозе, но даже о судьбах региона или нации. Сразу – человечество! Мир сошел с ума, того и гляди сбудутся предсказания Нострадамуса, хотя еще ни одно из его предсказаний не сбылось даже близко.

– Какая опасность? – потребовал Олег.

Коваленко холодно усмехнулся:

– А ты не знаешь? А нам намекнули, что ты достаточно высокого ранга. Выходит, ты просто рядовой гасильщик?

На диване громко фыркнула Юлия. Вид у нее был: «Я так и знала, я же чувствовала». Но когда Олег покосился в ее сторону, она встретила его взгляд милой понимающей улыбкой: «Хоть ты и выпендривался передо мной полковником, но это не важно, я тебя люблю и такого, без лычек».

– А ты скажи, – предложил Олег. – Может быть, что-то и пойму. Тогда увидишь, рядовой я или с нашивками.

Коваленко оскалил зубы, плечи его передернулись, а взгляд, который бросил на Олега, был уважительным взглядом профессионала на другого профессионала.

– Да? А тебе говорит что-нибудь такая проблема, как СПИД-2?

Олег внимательно рассматривал его лицо, двигающиеся губы, вслушивался в интонации. Сказал медленно, с нарочитой небрежностью:

– Разве это проблема? Я хотел сказать, разве это новая проблема?

Коваленко презрительно фыркнул:

– Я ж говорю, что простой гасильщик! Только очень удачливый.

– Почему?

– Потому что удачливый, – отрезал Коваленко. – Остальных уже убрали. А ты еще бегаешь неубранно.

– Нет, почему простой?

– Выше третьей ступени уже все знают, что такое СПИД-2. Раз ты не знаешь…

– Скажи, – предложил Олег. – Разве это тебе не на руку? Чем дольше я тебя слушаю, тем скорее нас могут обнаружить…

Коваленко заколебался, дернул связанными руками:

– У меня руки затекли.

– Гангрена начнется не скоро, – успокоил Олег.

– Сволочь, – сказал Коваленко. – Ладно, ты мне еще попадешься. Даже если на том свете, все равно расквитаюсь… Хорошо, слушай. Хочешь, начну от сотворения мира?

– От сотворения мира не надо, – ответил Олег. Подумав, добавил педантично: – И от Адама и Евы не стоит. Что такое СПИД-2?

– Наши специалисты, – сказал Коваленко медленно, его глаза сдвинулись, взгляд скользнул по окнам с опущенными шторами, – еще год назад выявили первые симптомы. Сейчас подтвердилось полностью. Проще назвать это СПИД-2, ибо это форма СПИДа, ну, тот же СПИД… для простых гасильщиков объясняю, что СПИД – это всего лишь ослабление защитной системы организма. По сути, СПИД не болезнь, а просто ослабление щита перед болезнями. Человек умирает не от СПИДа, а от насморка, ангины или любой другой болезни, что внедряется в организм и не встречает сопротивления. Словом, как если бы бронежилет постепенно проржавел настолько, что его можно пробить из мелкашки.

Юлия видела, что Олег кивает, будто Коваленко излагает не прописные истины, а тайные знания, которые сделают его богатым.

– А что со СПИДом-2?

– А то, что отныне для заражения СПИДом не требуется быть гомосеком, наркоманом или вести нездоровый, как говорят, образ жизни. Для этого достаточно быть просто ослабленным.

Олег спросил, все еще со скептическим выражением:

– Ослабленным… это что за термин? Ослабленным после предыдущей болезни? После восхождения на Эверест?

Коваленко пробурчал:

– Как раз к человеку, спустившемуся с Эвереста, СПИД не подцепится. На Эверест поднимаются единицы… а вот просиживают задницы перед телевизором сотни миллионов. Да что там сотни миллионов! Миллиарды. Больше разве что тех, кто вовсе предпочитает пить пиво на диване, поглядывая, как другие истязают себя на тренажерах, гоняют мяч, шайбу, бегают да купаются в холодной воде.

Олег посерьезнел:

– Они все в зоне риска?

– Все, – подчеркнул Коваленко. – А это большая часть народонаселения. Больше всего это затронет, конечно же, богатые страны, промышленно развитые и так называемые культурные. Там, где уже несколько поколений ведут спокойный образ жизни, где любое недомогание глушат таблетками, где уже несколько поколений научились спасать жизнь любому ребенку, даже очень ослабленному, больному, с психической… придурью. Которых природа забраковала бы… еще на ранних стадиях. Не допустив до продления больного рода.

Олег сказал растерянно:

– Черт!.. Я просто не знаю, что придумать. Не заставишь же человека крутить педали тренажера только потому, что появился СПИД нового поколения?

Коваленко поправил педантично:

– Это не СПИД нового поколения. Это тот же СПИД. Просто иммунитет людей снизился еще чуть-чуть… в силу его невостребованности. Теперь простым болезням, тем же гриппам и ангинам, не требуется помощи какого-то гадкого вируса. Организм человека и так перестает бороться. Его несколько поколений приучали, что за него с болезнями поборются таблетки. А теперь все, кранты… Если не принять экстренных мер, то вся цивилизация накроется медным тазом. А ты… ты стоишь на дороге!

– Уверен? – спросил Олег.

– Да! – прорычал Коваленко. – Сказали люди, которым я доверю все, а не только жизнь или честь!

Олег несколько мгновений размышлял. Юлия видела, как сдвигаются складки на лбу, но, когда заговорил, сказал совсем не то, что ожидала:

– Понятно, тебя послал Кропоткин. А за всем за этим стоит… еще один человек. Узнаю его речь. Велел действовать самому, но ты сглупил, велел простому ОМОНу арестовать меня. А когда не получилось… тогда уже послал свою группу в «Националь».

Коваленко бешено задергался:

– Ах ты ж мразь! Вот для чего ты так расспрашивал, лохом прикидывался!

– Не кипятись, – ответил Олег успокаивающе. – Твоя увлеченная болтовня спасла тебе жизнь. Таких энтузиастов гасить грех. Наверное, и по бабам не ходишь?

– Сволочь! Нам жизнь не дорога! Уже пришел день, почистим мир от уродов, спидоносцев и таких ублюдков, как ты!

Олег, не отвечая, посмотрел сквозь занавеску во двор. Юлия ясно видела в его глазах колебание. Вздохнул:

– Какой из них твой?

Коваленко задохнулся на полуслове, бешеные глаза сжирали Олега живьем. Выдохнул с ненавистью:

– Черный «мерс». Второй от крыльца. Ключи в столе, сволочь.

– Надеюсь, он с бронированными стеклами, – сказал Олег задумчиво. – И дверцами. Не люблю, когда вдогонку стреляют.

Он взял ключи, кивнул Юлии, они вышли. Юлия засунула пистолет в сумочку. Руки дрожали, страшно было при мысли, что пришлось бы стрелять, но одновременно и разгоралось сожаление, что такой возможности не было. С пугающим холодком ощутила, что в самом деле очень хочется нажать на спуск и услышать грохот выстрела.

К ее огромному облегчению, они вышли, как люди, через дверь, вызвали лифт и долго опускались до самого низа. Даже ниже: она видела, что он нажал не на цифру «1», а на значок подвала.

Юлия спросила удивленно:

– А как же машина?

– Какая машина?

– Но ты же взял ключи!

– Ах, ключи…

Он без размаха швырнул их в дальний угол хмурого коридорчика.

– Что ты делаешь?

– Лапушка, работников ранга Коваленко охраняют так, что, если бы я не опустил шторы, нас бы уже снял снайпер с крыши напротив! Мы не успели бы взяться за дверную ручку, как нас бы прошили десятком пуль, а только потом подошли бы проверить документы.

Запертую дверь подвала открыл без шума, вежливо пропустил красивую женщину вперед. Юлия с обреченным видом остановилась перед крышкой люка:

– И что, теперь вся жизнь будет по подземельям? Это у вас подпрофессия такая? Специализация?

– Последний раз, – заверил Олег, но особой уверенности в его голосе она не уловила. – Если все получится… то завтра будем купаться на Багамах, в Майами или в Греции.

– Всю жизнь это «если»!

Спуск показался не таким жутким, потому что с каждым мгновением приближались ко дну, как будто не все равно: сорваться с высоты сорокаэтажного небоскреба на бетонный пол или же с высоты десятиэтажного, но это она понимала умом, а чувства говорили, что ей становится все безопаснее и безопаснее.

Внизу пахло гарью, стены были черными от копоти. Юлии показалось, что подошвы ступают по теплому. Широкий луч фонарика выхватывал широкие пятна на полу, тут же отпрыгивал к ребристым стенам, и Юлия шла через нечто мягкое, иногда хрустящее, теплое, сердце тревожно дергалось.

Минут через десять Олег отыскал дрезину, запустил. Мотор заработал, он широким жестом пригласил Юлию выбирать лучшее место. Она сразу воспрянула духом, уселась посредине, чувствуя, как тупо ноет внизу живота, а все суставы болезненно распухли.

– Спасибо, – сказала она язвительно, – вежливый ты мой! Вообще-то я не знала, что шпионы такие болтливые! Он же тебе целую лекцию прочитал! А ты слушал развесив уши. Это что, все шпионы такие?

Он усмехнулся, молча завел моторчик, оттолкнулся, разгоняя маломощную дрезину, запрыгнул. Ей показалось, что он весит больше, чем выглядит, дрезина едва не перевернулась.

– Лапочка, у нас были свои причины.

– Какие?

– Он не был уверен, какую ступеньку я занимаю, потому рассказал так подробно. Для простого гасильщика, как он выразился… что за дикое слово!.. это ничего не говорит, а для руководителя высокого ранга – это тревожный сигнал.

Платформа так и не разогналась, катила медленно и печально. Под колесами поскрипывало, иногда их подбрасывало, из ниш в стенах падал слабый свет.

– Значит, – сказала она упавшим голосом, – ты простой, да?.. А чего ж ты тогда так слушал?

Она втайне надеялась, что он гордо ответит, что потому и слушал, что не простой, но он, не поворачиваясь, качнул головой:

– Когда человек говорит много, он косвенно выбалтывает много добавочной информации. Есть специальные приемы, как ее вылавливать. Ты же видела, уже знаю, кто этим всем командует!

Его фонарик разгонял темноту всего метров на пять, Юлия всматривалась со страхом, все время ожидая, что вот-вот впереди откроется пропасть или же внезапно между рельсами окажется гранитный столб, о который они и…

– Значит, – спросила она, – мы приходили не зря? Я уж боялась, что ты его жутко зарежешь!.. Кровь на стенах, кишки на полу, расчлененная голова… нет, отчлененная голова плавает в ванне, глядя вытаращенными глазами на каждого, кто открывает дверь… А почему ты его не зарезал?

Олег бросил на нее короткий взгляд. К ее аристократическим щекам прилила кровь, глаза возбужденно блестели.

– А что, хотелось бы?

– Нет, конечно, но ведь ты шпион, да? С правом убивать?.. Ну, ты и должен был…

Он покачал головой:

– До чего же ты кровожадная. Правда, по-здоровому кровожадная.

– Мне показалось, – сказала она брезгливо, – что он хоть и называл тебя фашистом, но сам – просто фашист!

– Может быть, – согласился он. – Потому и не стал резать, что не простой служака, а человек с идеями… Чистый.

Тележку тряхнуло с такой силой, что Юлия прикусила язык. Поморщилась, прошипела злобно:

– Чистый?

– Ну да. По крайней мере, можно сказать одно с полной уверенностью: в фашисты, нацисты, националисты и прочие радикалы… идут люди в самом деле заинтересованные в улучшении общества.

– Как ты можешь такое говорить? – ужаснулась она.

– Я говорю о желании, – усмехнулся он. – О стремлении. О чистоте помыслов. Ясно? А вот про их противников такое сказать нельзя. Кто-то из них искренен в защите прав и свобод ма-а-аленького человека, но основная масса этих антифашистов, антинацистов и прочих слуг власти… увы, основная масса состоит из дрянного человеческого материала. Девяносто процентов – та дрянь, что предпочитает оказаться на стороне сильного. Победившего! Ну, как в России, где при той власти в коммунистической партии было семнадцать миллионов, а потом эти миллионы в один день оказались антикоммунистами, демократами и всем строем ломанулись в церковь… Зато те, кто остался, и есть чистые коммунисты.

– Ну…

– Есть еще большой процент существ, которые именуют себя интеллигентами, – продолжал он брезгливо. – Эти существа до свинячьего писка боятся сделать шаг в сторону от своей интеллигентности. Если принято считать, что интеллигент – это тот, кто не признает нацистов, то это существо будет так и говорить. Если же завтра некие мировые авторитеты скажут, что быть фашистами вполне интеллигентно, даже особенно интеллигентно, эти существа тут же объявят себя фашистами.

– То же самое…

Он улыбнулся:

– Нет. Не потому, что фашисты у власти, а потому, что так сказал Учитель! Этим существам не так важно быть у власти. Им куда важнее быть интеллигентами. Но своего ума не хватает… а кому его хватает?.. вот и ловят каждое слово «мировой общественности» о новых… или вечных, какая разница, ценностях… Третья причина: «быть как все люди». Как все люди – сейчас считается быть теми, кто при словах «фашист», «нацист», «патриот», «террорист» брезгливо морщится и начинает уверять громко, что он этих людей вообще не считает за людей.

Тележка замедлила ход. Олег присматривался, светил фонариком в потолок. Наконец радостно вскрикнул:

– Вот оно!..

– Люк?

– Через полчасика будем ужинать на берегу озера, – пообещал он. – Так что, заканчивая тему, сообщу, что среди фашистов жулья сейчас как раз меньше всего. Какой жулик станет на сторону пинаемого властями, прессой, церквями и богомольной интеллигенцией? Ну, разве что самый умный и дальновидный… Зато на стороне партии власти все остальное жулье – мелкое, подлое и тупое. Единичные честные люди тонут в том море, как искорки в параше…

– Потому и не… ликвидировал? – спросила она.

– Я вообще не люблю убивать, – ответил он строго. – И всегда стараюсь этого не делать.

Он встал на тележке на цыпочки, цепкие пальцы ухватились за края люка. Плечи напряглись, она видела, как вздулись на шее толстые жилы. Похоже, в других условиях понадобился бы лом, но сейчас крякнуло, ей на голову посыпалась ржавчина, толстый железный круг откинулся.

Черная труба уходила вверх по прямой и тонула во тьме. Олег подпрыгнул, ухватился там внутри, ноги качнулись и пропали. Юлия прислушалась, в черепе было горячо и больно. Мысли плыли серые и тяжелые, как клочья тумана, но одна возвращалась снова и снова: что-то он слишком болтлив для шпиона. Как будто пытается ей что-то внушить. Убедить. Завербовать на свою сторону.

Глава 17

По голове легонько стукнуло. Она отшатнулась, на колени свалился железный крюк, от него в трубу тянулся тонкий тросик. Зябко вздрагивая, она поспешно зацепила его за петлю на поясе. Трос тут же начал натягиваться, ей даже почудилось, что она слышит жужжание моторчика.

Олег ждал, стоя на толстых железных скобах. Одной рукой принял ее, придержал, пока зацепилась, его рука скользнула к ее поясу.

– Держишься?

Жужжание прервалось. На миг ее ноги зависли над бездной. Затем Юлия ощутила, как ее прижало спиной к железным прутьям.

– Хватайся! – услышала она шепот в самом ухе.

Она послушно развернулась, ноги нащупали металлическую жердочку, а пальцы ухватились сперва за стойки – до чего же узко! – затем, как птица на ветке, судорожно обхватила и сжала прут на уровне лица.

Ладонь со спины тут же исчезла. Вверху затопало, слегка лязгнуло. Сверху ворвался столб света, который показался ярким солнечным, не сразу поняла, что там либо начало рассвета, либо поздний закат.

В трубу обрушился настолько чистый свежий воздух, что грудь судорожно раздулась. С легким щелчком отлетела пуговичка на груди. Юлия ступила на ступеньку, голова поднялась над краем на уровень глаз. Со всех сторон зеленая трава, земля рыхлая. Прямо перед нею крупный рыжий муравей деловито тащит упитанного жука. Жук слабо шевелил лапками. Муравей явно намеревался перебежать по металлической крышке люка, но наткнулся на край, едва не свалился, в нерешительности застыл, поводя сяжками над бездной.

Юлия приподнялась еще на ступеньку. Крышка лежала, примяв траву, рядом. Олег тоже распластался, рассматривал словно в бинокль окрестности. Издали донесся шум приближающегося автомобиля. Юлия замерла, но шум некоторое время усиливался, затем исчез в другом направлении.

– Автострада, – прошептал Олег. – Здесь на нее секретный выход…

– А нам куда?

Он буркнул:

– Не на автостраду точно. Пошли.

Она поднялась, чувствуя себя бомжихой, что даже одежду отыскала в мусорных ящиках. Сзади лязгнуло, Олег аккуратно приладил крышку на место, сверху опустил толстый слой дерна, расправил полегшие стебельки травы. Отошел, осмотрел придирчиво: даже он не сразу отличит, в каком именно месте они вынырнули из-под земли.

Деревья здесь огромные, дикие, суровые, словно и не подмосковные, а в нетронутом Уссурийском крае. Олег вел ее напролом через кусты, под ногами пружинил густой мох, между толстыми стволами блестели нити паутины, настолько громадные, словно здесь никогда не бродили ни люди, ни звери.

Когда деревья расступились, открывая вид на озеро, Олег вздохнул с облегчением. Юлия посмотрела на него с подозрением. Похоже, шпион не был уверен, что выберутся благополучно. Или был готов к тому, что не застанет вон тот крохотный домик у самой воды…

Простой, неказистый, похожий на хатку в прошлом зажиточного колхозника, а теперь полузаброшенный, с поврежденной ветром крышей. После номера в «Национале», когда Олег показал, какими деньгами располагают их тайные службы, она ожидала увидеть барские хоромы в три этажа, подземный гараж, бассейн и скульптуру девушки с веслом.

Дом посреди садового участка, хотя это не участок, а все-таки настоящий сад: деревья стоят редко, вольно, тоже отпущены на полную свободу.

К оградке подбежал лохматый пес, сказал «гав», тут же, извиняясь, помахал хвостом: мол, служба такая. Олег молча открыл калитку, пес кинулся на грудь, намереваясь лизнуть в щеку. Олег так же молча отпихнулся, брезгливо вытер локоть.

К дому прошли по утоптанной дорожке. Юлия молча шла рядом, босыми ступнями чувствовала прохладу земли. Все здесь покойно, даже поверхность озера похожа на застывшее стекло. Еще немного идиллии, и можно писать картину «Над вечным покоем».

Олег постучал, но ответом была настоящая, почти церковная тишина. Дверь отворилась без скрипа. Юлия вошла следом за Олегом, сбитая с толку и разочарованная.

И вот теперь ей показалось, что вошла в княжеские покои. Такими она представляла либо княжеские, либо царские – тех, первых царей. Стены из благородного дерева, рогатые головы громадных лосей, оленей, между ними мечи и громадные топоры, а когда взглянула на боковую стену, чуть не отпрыгнула: прямо в глаза смотрел дикими красными очами разъяренный вепрь, великанский, клыки размером со столовые ножи, а за ним – головы медведей, барсов…

В дальнем углу из-за массивного стола навстречу им поднимался невысокий грузный мужчина. Лицо его было в морщинах, седые волосы падали красивыми локонами на плечи. Он показался Юлии аристократом, последним отпрыском угасающего древнего рода королей, благородным, мудрым и все понимающим. К тому же достаточно образованным: на столе нашлось место для компа, сверхтонкий дисплей дюймов тридцати в диагонали – это же сумасшедшие деньги…

– Я почувствовал тебя, Олег, – произнес он красивым благородным голосом, – почувствовал еще почти за милю… А кто это с тобой?.. Кого эта чистая душа оплакивает так долго?

Юлии показалось, что Олег дрогнул, увидев этого человека. Краска слегка сошла с лица, а глаза удивленно… и даже как-то испуганно расширились. Странно, ведь он знал, к кому шел!

Она некоторое время смотрела, как они хлопают друг друга по плечам, по спине, исполняя древние ритуалы, наконец Олег освободился, повел рукой в ее сторону:

– Ее зовут Юлия. Ты уловил только отголоски… слышал бы ты, как она ревела месяц тому!

Юлия вздрогнула. Откуда Олег знает, как она ревела, когда на ее руках угасла жизнь ее собаки?

Мужчина церемонно поклонился:

– Меня зовут Россоха. Можно – Роман. Приветствую вас в этой хижине, прошу чувствовать себя хозяйкой.

Олег усмехнулся:

– Это значит, что собери на стол, вымой посуду, накорми собаку, перебери горох…

Россоха протестующе выставил руки:

– Она ведь не Золушка, а уже принцесса!

Юлия улыбнулась, она понимает шутки – в таком вот виде и с такой побитой рожей как раз тянет на принцессу, потихоньку ушла, пусть мужчины обсуждают свои дела. Если в самом деле на стол собирать ей, то сперва надо заглянуть в холодильник…

Дверца подалась легко, беззвучно. Холодильник оказался втрое габаритнее любых, что она видела. И широкий, что удобно, но безумно дорого. На полках… Она не поверила своим глазам. В отделении для бутылок наряду с молочными пакетами гордо смотрелся ряд бутылок с шампанским. Названия ничего не говорят, но, судя по буквам, настоящие французские, старинные. На мясной полке буженина, телятина, ветчина, окорок, все исходит тончайшими запахами, на рыбной полке – ломтики красной рыбы всех названий, но, кроме того, множество деликатесов.

Она смотрела ошеломленная, не зная, что выбрать. В голове всплывала злая и растерянная мысль: вот как живут эти шпионы! Вот за что она платит налоги. Чтобы даже на отдыхе в охотничьих домиках жрали то, что не во всяком элитном ресторане Парижа отыщешь!

А тем временем в комнате Россоха уселся на край стола, наблюдал за гостем. Олег прошелся по комнате, взгляд скользил словно бы бесцельно, но лицо все больше темнело, а когда повернулся к хозяину, в зеленых глазах были страх и жалость.

Россоха спросил с грустной насмешкой:

– Что, удивлен?

– Потрясен, – ответил Олег. – Что стряслось?

Он уселся на подоконнике, слева теперь было сверкающее в солнечных лучах озеро, все такое же, каким видел его… очень давно, а справа темная и прохладная комната, тоже привычная, видел ее такой не раз, хотя бревна в стенах успели переложить несколько раз. Только тревожное чувство теперь усилилось, росло с каждой минутой.

Россоха рассеянно накручивал на палец серебристый локон. Волосы его оставались густыми, шелковистыми, без намека на лысину.

– Вообще-то это я должен спрашивать, что стряслось, – ответил он. – У тебя такая рожа… Не все знают, что ты можешь довольно быстро заживлять раны… э-э… регенерировать. Так что представляю, каким ты был сутки тому!

Олег рассеянно отмахнулся:

– Житейские мелочи… Нос разбили, пару ребер переломали – словом, жизнь идет. Привычные будни. С Юлией, правда, похуже… Ее не только били, но и насиловали. К счастью, она очень современная женщина, из-за этого под поезд не кинется. Но помыться и прийти в себя ей надо… А вот что с тобой? Ты всегда был молод. Да-да, ходишь в личине дряхлого высохшего старца, худого, как палка, за что тебя… гм… любили. Ведь сами, несмотря на возраст, всегда надевали на себя личины молодых и красивых! Но сейчас ты… ты без личины. Что случилось? В последний раз, когда я тебя видел, ты был так же молод, как и пять тысяч лет тому, когда встретились впервые!

Россоха слушал, кивал, наконец ответил серым бесцветным голосом:

– Не могу понять.

– Чего?

На противоположном краю стола – вот-вот упадут – блестели выпуклым циферблатом обыкновенные наручные часы. С таким же обыкновенным браслетом. В полированной поверхности стола отражались как в матовом зеркале, издали казалось, что там лежит пара одинаковых часов.

Олег задумчиво исследовал взглядом чудо современной технологии, что так быстро вошло в быт простого человека.

– Это просто часы, – ответил он участливо.

– Спасибо, – ответил Россоха с иронией. – Ну спасибо!.. Как будто это не я придумал песочные часы, как будто не я изобрел водяные… Только солнечные кто-то изобрел раньше!.. Потом я придумал часы с грузиками, помнишь?.. Даже с анкерным механизмом я придумал самостоятельно!.. Меня всего лишь опередил этот французский шпион, авантюрист, контрабандист оружия… как его… который еще пьеску написал про клоуна… или слугу, запамятовал…

– Помню-помню, – согласился Олег торопливо. – Да, часы – это был твой конек. Никто не знал лучше. Так что же? Это такие же часы. Правда, знаменитой швейцарской «Радо», что раньше специализировалась только на хронометрах и брегетах. У тебя был с музыкальной крышкой, помню… Теперь, как вижу, легисты взялись и за электронные? Уверен, что идут с их знаменитой точностью. Что тебя в этой штуке смущает?

Россоха помолчал, сказал упавшим голосом:

– Не понимаю, как они работают.

Олег открыл и закрыл рот. Все верно, Россоха был помешан на точности, на измерениях времени, именно он придумал песочные и водяные часы. А также сотни различных измерителей времени с путаницей веревочек, горящих свечей и медного шара над тазом, куда шар в строго указанное ему время с грохотом падал после догорания свечи и будил изобретателя или любого хозяина такого устройства. Эти же часы на столе электронные, на батарейке. В прошлый раз он видел у Россохи часы хоть и швейцарские, но традиционные, с бегущими по циферблату стрелками. Любой смышленый древний грек или египтянин, даже не Архимед, мог разобрать их и понять: если повертеть этот ключик – натянется пружина. Раскручиваясь, она будет вертеть это колесико, это – второе, второе – третье, а третье потащит стрелки. Все понятно. Имея инструменты, можно сделать подобные. Но электронные…

Он вздохнул:

– Россоха, век механики уступил… или уже уступает корону! Я говорил, приходится учить, что такое электричество. Без этого будем жить как эти… которые включают телевизор, не понимая, как он работает. И умирать как они. Пришел не просто новый век, Россоха… а новый скачок, который мы готовили всю эту череду веков! Нам ли теперь умирать от своих же рук?

– А может, это сигнал? – возразил Россоха. – Мы сумели разорвать порочный круг, когда все цивилизации только повторяли одна другую. Менялись только названия: кенурская, ахмекская, шумерская, хапийская, эллинская, парфянская, римская… Да помню, это же ты добился, чтобы античность в щепки, а в дикой Европе посадить ростки того… ну, что сейчас выросло. Может быть, мавр сделал свое дело?

В голосе Олега прозвучала боль:

– Может быть. Да, это может быть. Я знаю, ты не первый, прости… Не первый, кто перестал понимать ВСЕ. И не первый из нас, кто начал умирать… и даже умер… от старости. Но я не хочу! Мы только начинаем жить во всю мощь! Раньше мы только дрались за то, чтобы жить, а сейчас… сейчас мы наконец-то начали жить во всю силу, во всю мощь. Именно теперь мы можем все то, на что способны, но что раньше от нас не требовалось!

Он вскочил, желтые пятна, следы кровоподтеков, покраснели, вздулись, затем медленно выровнялись в цвете с его прежней, покрытой сильным загаром кожей. От побоев за считаные секунды не осталось и следа, даже форма носа стала строже, без следов перелома. Глаза горели, кулаки сжаты, а дыхание вырывалось, как у разъяренного дракона.

Россоха следил за ним из-под приспущенных век. То, что они только начинают жить во всю мощь, это он уже слышал от Олега. Не то по поводу изобретения книгопечатания, не то наоборот – в связи с изобретением монахом Шварцем пороха. Но то, что могут сейчас неизмеримо больше, – удивительно. Как будто забыл, что был сильнейшим на Земле магом! Или он имеет в виду общий потенциал человечества?.. Удивительно, насколько этот рыжеголовый может абстрагироваться от своего Я и чувствовать себя частицей человеческого организма…

Юлия на кухне быстро готовила салат, глаза то и дело поднимались на стену, где отсвечивала глянцем фотография двух статных мужчин на берегу этого озера. Один из них Олег, другой – хозяин этого домика. Но там они одного возраста! Вот он, Россоха, молодой и сильный, чистое румяное лицо, черные как смоль волосы, такой же длины, широкие плечи, мускулистые руки…

Она украдкой взглянула в их сторону. Они вполголоса беседовали на той стороне комнаты, слов не слышно, но хорошо видно, насколько плечи Россохи высохли, а руки стали тонкими. Там, где на фото круглые, как морские валуны, плечи, теперь торчат иссохшие косточки. А в поясе, напротив, раздался, по бокам округлые жировые накопления, так называемые «французские ручки».

Бред какой-то, судя по дате в уголке фото, их засняли в прошлом году!

Глава 18

Они заговорили еще тише, и хорошо, что она не слышала ни слова, иначе грохнулась бы в обморок.

– Мы не бессмертны, – сказал Олег. – Рекрккыл прожил три тысячи лет и умер… от старости. Три тысячи лет я знал его крепким и моложавым, где-то в облике сорокалетнего, а потом начал стариться, как обычный смертный, а умер в личине дряхлого старца.

– Да, я знаю. Но никто не понял, что случилось.

– У меня есть идея.

– Давай!

– Дикая, – предупредил Олег.

– Давай, – повторил Россоха со вздохом. – Беда в том, что дикие как раз и оказываются верными…

– Идея, которую никто в Совете Тайных не принимает всерьез, состоит в том, что Сверхорганизм, частичками которого являемся, сам поддерживает жизнь в тех своих молекулах, которые работают на него активно… не только на себя, но и на Него. И пока человек работает на Него, он живет не такой жизнью, как обычные люди.

Россоха сказал с сомнением:

– Ты сказал так, словно стал верующим.

Олег отрезал с неудовольствием:

– Знаешь, я вообще враг любой веры. И с богами мне приходилось драться так, что перья и шерсть летели над странами и народами… Сверхсущество, о котором я говорю, вовсе не бог, которому разбивают лбы наши старушки и члены правительства. Это… Да ладно, я не за этим пришел! Хотя, прости, тебе, как вижу, не до меня.

Россоха прямо посмотрел ему в глаза:

– Нет уж, говори. Я чувствую опасность. Очень большую опасность. Прости, но за последнюю тысячу лет я впервые чувствую беду такой мощи.

– Проект «Башня-два», – произнес Олег мертвым голосом. – Когда цель стала так близка, Яфет просто не выдержал… прет напропалую.

Лицо Россохи стало серьезным. Он включил экран, с высоты спутника поплыла поверхность земного шара, затем облака ушли, на снимок из космоса наложилась карта, замигали огоньки, побежали цифры.

– Взгляни на этот регион, – сказал он негромко. – Я заметил, что в последние три месяца вот в эту точку брошены огромные средства. Развернута пропаганда, создаются группы якобы вооруженного населения… Все это нацелено на атаку через перевал, а там… взгляни-ка…

Олег сказал зло:

– Знаю. Один из форпостов, можно сказать.

Россоха задумался, спросил задумчиво:

– Если в ответ на давление усилить регион вот в этой части земного шара… Что тут обитает за народ?.. Как ты это видишь? Направить туда поток денег?

Олег поколебался:

– Полагаю, проще послать группу геологов в район чуть ниже. В долину. Там, как мы знаем, большие залежи нефти. Геологи быстро «откроют» нефть, надо только указать им место. А нефть – это и деньги, и армия, и процветание. Даже без нашего вмешательства.

– Не рано? Режим там хреновенький…

– Знаю. Но соседний регион, где монокультура, усиливается несоразмерно быстро. Кто-то накачивает туда деньги, высокие технологии, эшелонами шлет специалистов. Я подозреваю вмешательство… как ни печально, кого-то из наших. Во всяком случае, заселение долины и подъем общего уровня создаст щит на пути распространения экспансии монокультуры и, естественно, поддерживающих ее трансмонополий.

Россоха кивнул:

– Хорошо. Группу геологов… пару миллиардов долларов… специалистов… так, записал. От правительственных организаций?

Олег отмахнулся:

– Да нет, долгий путь. Сразу от какого-нибудь международного фонда. Из числа тех, что под нашим контролем. Едва нефть обнаружится, сразу начнут накачивать средства, пошлют специалистов, как по добыче нефти, так и… по ее охране, скажем так. Не забудь сразу доставить туда противоракетные комплексы! А то их доставка и развертывание займет массу времени. Могут не успеть.

Россоха торопливо щелкал по клавиатуре, сопел, наконец кивнул:

– Я отдал распоряжение в три крупнейших банка. А специалистов начну подбирать сегодня же. А ты иди поспи. Я вижу, ты вымотался весь.

Олег кивнул, но лицо оставалось мрачным, а складки на лбу стали еще глубже.

– Это все верно… но только не решает главного. Если сам Яфет взялся за «Башню-два», то это очень серьезно. Он фанатик, ты знаешь. Он до сих пор скрипит зубами, вспоминая о том поражении. Самом первом! Сейчас он решил, что время для последнего рывка.

– Ты это говоришь второй раз, – напомнил Россоха. – Ты… уверен?

Олег поколебался, оглянулся, с кухни доносился щебечущий голосок Юлии, она уговаривала редиску резаться ровнее, понизил голос:

– Мне очень не хочется тебе это говорить.

– Олег, – сказал Россоха, – я был из первого состава Тайных.

– Потому и говорю то, что другому бы не сказал. За мной началась охота.

Россоха отшатнулся. Глаза его обшаривали лицо Олега.

– Как?

– Я заметил, что за мной посланы люди. Они пытались убить меня уже дважды. Меня спасал только опыт, которого не было у тех четверых, которых эти сволочи уже убили. Да-да, четверо моих ближайших помощников убиты! Из шестой ступени. Я тоже хожу под прикрытием шестой ступени, рядовой специалист, много знающий, но все же без доступа в Совет Тайных… Потому и уцелел, что ко мне пришли, как… как к рядовому. Но все равно я не могу сражаться со всем спецназом планеты! Сейчас я только чудом уцелел. Но если бы они знали, что в их руки попал член Совета Тайных, я бы уже не вырвался… К тому же прости, но я настолько паршиво себя чувствую…

Россоха кивнул, глаза были участливыми.

– Я это заметил сразу. Ты не постарел, так что у тебя другая причина.

Олег отвел взгляд в сторону, голос стал хриплым:

– Да, другая. Прости.

Пальцы его непроизвольно пощупали правый бок. Опухоль разрастается, но ощущение такое, что валун превращается в воск. Все еще выпирает слегка… даже не слегка, надо рубашку всегда навыпуск, но словно бы начинает двигаться выше, к грудной клетке…

Из другой комнаты донесся громкий голос:

– Стол накрыт!

Россоха поднялся:

– Пойдем. Я же вижу, ты скоро начнешь грызть мебель.

Великолепие стола заставило отшатнуться. Юлия, мстя шпиону, вытащила все деликатесы, умело разложила, сервировала, зажгла свечи, теперь все блистало роскошью и великолепием. На противоположной стене широкий серый квадрат оказался встроенным телевизором, Юлия сумела разобраться с управлением, там сейчас шел концерт.

Россоха взглянул на нее пристально, бросил на Олега быстрый взгляд. Тот нехотя кивнул. По Юлии видно, что обстановка все же впечатление произвела, произвела, но настоящая женщина скорее умрет, чем это выкажет.

– Очень красиво, – сказал Россоха с воодушевлением. – Очень!.. У меня никогда так не было. Спасибо, Юлия. Кстати, после обеда Олег тебе многое объяснит. Он уже сказал мне, что собирался тебе все рассказать…

Олег нахмурился. Россоха забегает вперед, хотя и он понимает, что «все» вовсе не значит, что этой легкой, как бабочка, женщине в самом деле будет рассказано все или даже многое. Хотя она продемонстрировала как выживаемость, так и психическую устойчивость. Ни слез, ни жалоб, а ведь он видит, что с нею обошлись жестоко. Как, впрочем, во все века обходились с захваченными в плен красивыми молодыми женщинами. Будь это скифы, гунны, римляне или крестоносцы. Но рассказать надо… Так, самую малость, но чтобы она чувствовала, будто доверили все тайны мира.

– Она очень сильная женщина, – сказал Россоха тихо. – Очень!.. Такие уже редкость. А тебе, Олег, она нужна. Я чувствую.

Олег пробурчал с неловкостью:

– Давай, что у тебя есть. Я в самом деле готов съесть хоть коня. Даже с подковами.

– Кони теперь редкость, – обронил Россоха. – А уж подковы… Мало кто знает, что это вообще. А кто знает, тот уверен, что для подвешивания над дверьми.

Юлия сказала:

– Я читала, что богатыри их зачем-то ломали.

Россоха быстро взглянул на Олега:

– Я знавал таких, что и по две сразу могли. Дикие люди!

Олег указал на блюдо:

– А эти мелкие фиговины… для чего они?

– Какой ты, – мягко укорил Россоха. – Всегда пренебрегал радостями жизни… Человек ведь нарос вокруг желудка! Это тебе не подковы портить. Как видишь, Юлия приготовила все не только вкусно, но и красиво.

Юлия смолчала, что она только разогрела то, что надо разогреть, и разложила по тарелкам. Многие ее подруги и этого сделать не умеют, даже гордятся такой неумелостью. Мило улыбнулась, принимая комплимент, села, и мужчины благовоспитанно сели следом.

На экране допевала красивая женщина с милым усталым лицом. Юлия взяла пультик, собираясь убрать звук, сказала довольно:

– Шадрина поет… Пермячка, как и я!..

Она видела, как ее зеленоглазый и этот, который с лицом Леонардо да Винчи, переглянулись, но не поняла почему.

– Родня? – спросил Олег.

– Почти, – ответила Юлия. – Поносовы из тех же краев, что и Шадрины.

А Россоха в глазах Олега прочел, что хоть старые родоплеменные связи и нарушены, но все же человек жаждет принадлежать к племени. Будь это город, вуз, улица или полк в армии. С ними он как бы в родстве, чует к ним тепло, гордится их успехами. Старое не уходит, только меняет шкуру… Так что «Башню-два» строить рановато. Многое еще рановато, но делается, однако «Башня-два» – чересчур…

Не понимая их взглядов, Юлия рассерженно вырубила ящик вовсе. В наступившей тишине Олег выбрал из всех деликатесов огромное яблоко, с хрустом вонзил зубы. Брызнули капельки сока. Россоха умело накладывал палочкой жареные ломтики мяса.

– Ты не стал вегетарианцем?

– Что-то требует яблока, – буркнул Олег.

Россоха вскинул седые, словно запорошенные инеем, брови.

– Вот как? Ты никогда не прислушивался к себе.

– Приходится, – ответил Олег с досадой.

Глаза Россохи изучали его внимательно, но с печалью.

– Давно это у тебя?

– Недавно.

– А не… прости, а не такое же… не того же порядка, что и у меня с часами?

Лицо Олега посуровело, взгляд словно бы ушел вовнутрь, а голос стал хриплым, будто и сейчас сдерживал приступ боли.

– Толчок дали мы, но теперь мир и без нас меняется стремительно. Многие из нас, которые раньше вели, становятся ведомыми. Иные, не выдержав бега, отстают вовсе, гибнут…

Юлия не понимала странных разговоров, ела тихонько и молча, но гребла на свою тарелку из всех блюд, пожирала, как лесной пожар, и нагребала еще.

Да, ответил Россоха взглядом, и Олег прекрасно понял язык мимики. Кто-то из отставших гибнет от старости, кто-то от болезней, хотя не знал их тысячи лет, кто-то влезает в глупейшие акции по переселению тюленей из Баренцева моря в Саргассово и гибнет по дороге…

Юлия протянула руку:

– Кто мне подаст вон то блюдо?.. Честно говоря, я сама не знаю, что это за маленькие фиговинки, как говорит Олег. Роман, вы тоже такой же бандит, как и Олег?

– Бандит? – удивился Россоха.

– Ну да, – ответила она с невинной улыбкой. – Раз он к вам пришел, значит, вам доверяет. Вы тоже давите, душите, режете, убиваете?.. Надеюсь, хоть на стороне справедливости?

Россоха удивился еще больше:

– Справедливости?

– Ну да, – объяснила она. – На стороне законности. На стороне Добра, наконец!

Россоха застыл с вилкой в руке. На зубчиках исходил янтарными пузырьками жареный ломтик мяса. Капельки медленно поползли по металлу на пальцы.

– Добро, – проговорил он медленно. – Зло… Сколько живу, столько слышу это, порожденное леностью ума: борьба Света и Тьмы, борьба Закона и Хаоса, Добра и Зла… Ха, как будто находится на свете придурок, который заявляет, что он-де борется за победу Зла!.. Представляете, как это стало бы удобно? Где-то в определенном месте собираются отвратительные рожи… к тому же перекошенные ненавистью и… ага, испещренные пороками, обязательно – низкими пороками, представляете?.. на их знамени написано крупными буквами: «ЗЛО», и вот они наступают, неся это самое Зло. Правда, ни они сами не могут объяснить, что же они такое будут с этим Злом делать, да и противники, то есть сторона Добра, не в состоянии проблеять, против чего же они борются. Супротив Зла – понятно, но что это Зло творит? Какие его действия?

Юлия сидела, опустив глаза в тарелку. Олег толкнул ее локтем:

– Ты чего?.. Это он не в тебя камни бросает.

– Не в тебя же, – буркнула она.

– Как раз в меня, – ответил он серьезно. – Просто он такой деликатный. Издали подводит к тому, что я, возможно, не совсем прав.

Она вскинула голову, посмотрела на Россоху, на Олега:

– Что, надо было дать себя убить?

– Нет, дать построить «Башню-два».

После обеда, как настоящие мужчины, они оставили женщину делать то, что, по их мнению, она только и умеет: убирать со стола грязную посуду, а сами изволили удалиться. Юлия видела через распахнутую дверь, как Россоха сел за комп. От экрана на его красивое благородное лицо упал бледный свет, четче обозначились глубокие морщины, многоярусные мешки под глазами, мясистый нос, торчащие из ноздрей седые волосы. Ей даже показалось, что они шевелятся, как щупальца актинии в поисках добычи.

Олег некоторое время потоптался с ним рядом, прошелся вдоль охотничьих трофеев, побродил по комнате несколько минут бесцельно, так показалось Юлии, затем его могучая фигура показалась на пороге. Она покорно дала себя обнять за плечи.

По эту сторону дома дорожка опускалась прямо в озеро. Сквозь прозрачную воду видны были аккуратно уложенные плитки, что уходили дальше и дальше, в глубину, словно хозяин иногда уходил ночевать под водой. В двух шагах от кромки неподвижной воды лежало громадное старое бревно с облупившейся корой, гладкое, как круто сваренное и очищенное от кожуры яичко.

Ни он, ни Юлия не видели, что Россоха, оглянувшись, быстро вывел на экране другую панель, быстро простучал по клавишам, дождался ответа, снова быстро-быстро набрал длинный шифр, а когда мигнул огонек соединения, наклонился к встроенному микрофону и бросил несколько коротких фраз.

Глава 19

Некоторое время сидели на бревне молча. Плечи соприкасались, Юлия чувствовала жар его сильного тела. Она прикидывала, лечь ли ему на колени – мужчинам это нравится, у них сразу начинает усиленно работать фантазия в одном направлении – или же пусть он положит голову ей на колени – в этом случае она сможет ему чесать голову и уши, все животные это обожают, к тому же ее грудь снизу выглядит вообще бесподобной…

Олег тяжело вздохнул:

– Ладно, Россоха прав. Ты умная и сильная. Тебе можно рассказать все.

Юлия подавила вздох разочарования, сделала понимающее лицо, кивнула. Некоторое время молча смотрела на тихое озеро. Затем, понимая, что она должна спрашивать, сказала негромко:

– Так кто же ты?

– Такой же человек, – ответил он с готовностью, словно полгода репетировал ответ, – как и ты. Ничего особенного. Я уже говорил, что сейчас даже правительства стран не имеют такой власти, как всякие там транснациональные компании, международные банки…

– Наркокартели, – добавила она. – Это я уже поняла. Ты кто? На наркодельца не очень похож…

– А на кого? – полюбопытствовал он.

– Ну… Ты чуточку поблагороднее. С виду, конечно.

Он усмехнулся:

– Не знаю, приложимо ли это слово к нам. Нет, мы, конечно же, считаем себя образцом благородства… хотя не все, понятно, но наша деятельность настолько непривычна и шокирующа, что я бы не рискнул проводить опрос на улице…

Она зябко повела плечами. Свежестью дохнуло то ли от озера, то ли от его тела пошло ощущение угрозы.

– Да ладно тебе, – ответила она тихо. – Все знают, что вы там в своих тайных службах режете, душите и пытаете всех и друг друга! Все знают, все привыкли. И что в других странах тоже убиваете противников, пытаете, режете, душите…

Олег смотрел на поверхность озера, но внутренним взором следил за ее лицом. Страшная ночь… или две?.. не изгладилась из ее памяти, но ее психика упорно затаптывает жуткие и оскорбительные воспоминания вглубь, а побледневшее и с заметными кровоподтеками лицо по-прежнему чистое и невинное, по радужной оболочке глаз виден запас здоровья на долгие-долгие годы. Это настоящая, здоровая, сильная, живучая женщина среди миллионов больных, изнеженных, слабых, болезненных, неустойчивых, беспомощных…

Да, он помнит, как с таким же любопытством и интересом смотрели молодые девушки, когда на помостах вешали разбойников, рубили головы смутьянам, а особо опасных врагов четвертовали… Щечки оставались румяными, а голоса щебечущими, когда они проходили между рядами посаженных на колья воров… Эти – выжили и дали потомство, которое сейчас правит миром. Изнеженные цветы – завяли.

– Не совсем то, – ответил он. – Есть еще хуже… Точнее, непривычнее. Словом, есть некая наднациональная структура, как теперь говорят. Обладает большой властью и возможностями. Ее люди внедрены во все властные структуры мира, как в финансовые, военные, массмедиа и прочее-прочее. Возглавляет ее Совет Тайных… Это и есть наша организация. Можно даже с большой буквы – Организация. Мы беремся решать те проблемы, которые не решается даже упомянуть вслух правительство, любое правительство, из боязни… ну, из боязни!

– Ни фига себе, – сказала она. Теперь, когда он явно не собирался класть голову ей на колени, она ощутила некоторый интерес к разговору. – Значит, вы считаете себя настолько крутыми, что правительства всех стран для вас вроде кур на дороге под колесами ваших автомобилей?

Он сказал:

– Зачем же так? Вон группка зеленых берется спасать пингвинов, которых не спасает правительство. Значит ли это, что зеленые круче? Мы тоже беремся решать проблемы, о которых все знают, но… стыдливо закрывают глаза. Даже когда понимают, что в таком виде цивилизация обречена. И вот-вот рухнет. Но проклятые «права человека», умело вам навязанные, оказались настолько крепкими, что…

Он раздраженно умолк. Она спросила осторожно:

– Какие такие проблемы?

Он явно мялся, не решаясь что-то сказать. Она ощутила, что деятельность их Организации, судя по его смущению, в самом деле вряд ли пользовалась бы одобрением у большинства людей.

– Возьмем, для примера, – сказал он, – такую проблему… Раньше женщина рожала с десяток детей, а то и больше. Словом, всю жизнь рожала. Когда десять, а когда и двадцать. Я не говорю, что это хорошо или плохо! Просто мир был другим, противозачаточных не знали, женщина всякий раз рожала… Пятеро из таких детей мерло еще до годовалого возраста. Еще пятеро – не достигнув пятнадцати лет. В половую зрелость, таким образом, входили только совершенно здоровые, иммунные ко всем болезням люди. С их детьми история повторялась… Но вот пришла наша великолепная медицина. Сама по себе медицина… просто медицина. Она точно так же может отбирать детей здоровых, а нездоровых… А-а-а, уже морщишься? Так вот, сейчас нынешняя мораль велит сохранять жизнь любому больному, дебилу, уроду. Медицина, послушный инструмент нашей морали, сохраняет. Уже треть населения планеты состоит из больных и умственно неполноценных. А размножаются они быстрее здоровых: делать-то больше нечего, а пособия выплачивают о-го-го какие! Здоровые завидуют. Не такая бы и беда, если бы размножались только среди своих! Увы, вступают в брак и с полноценными людьми, внося больные гены в общих детей. Сейчас человечество на той опасной грани, когда генетический аппарат настолько загажен болезнями, что вот-вот возврат к здоровью станет невозможным. И что же? Все руководители стран это знают. И все ученые. Но… молчат. Потому что заикнуться о евгенике – это прослыть фашистом, мракобесом, человеконенавистником… слово-то какое! Что делается во вред человечеству, то объявлено любовью «к каждому отдельному человеку», а в чем в самом деле спасение человечества, то это именуется че-ло-ве-ко-не-на-вист-ни-чест-вом!

Она спросила язвительно:

– Потому вы, такие добренькие «вообще», готовы делать то, за что не берется ни одно цивилизованное правительство?

Он мирно усмехнулся:

– А нам не нужны голоса избирателей. Голоса рядовых избирателей.

– У тебя странная идиосинкразия к рядовым!

– Рядовым не нужны звезды, – ответил он серьезно. – Рядовым нужен свой огородик. А голос рядового, увы, почему-то приравнен к голосу нерядового. Но рядовых везде больше… Так любой правитель, как бы ни хотел к звездам, будет издавать законы об улучшении огородиков, дабы не растерять голоса. Править миром должен тот, кто не зависит от благорасположения извозчиков и слесарей. К этому, кстати, и двигается мир, но медленно, медленно…

Она не поняла, что он имел в виду, потому и спросила, как может спросить женщина, которая изо всех сил показывает, что она без всяких там комплексов:

– Что ты имеешь в виду?

– Не столько мудрости недостает, – сказал он невесело, – как смелости. Человек по природе своей – конформист. Все неконформисты были изгнаны еще в пещерное время, где и погибли в лапах саблезубых и пещерных. Оставались только те, кто… уживался. Так сформировалось общество. Из уживчивых! Но беда уживчивых, что им очень легко навязать любую идею, любые взгляды, любое поведение… если доказать, что это на пользу общества. Сейчас из-за таких человечество уже страдает…

Она спросила живо:

– А кто навязал?

Он отвел глаза, голос стал угрюмым:

– Да мы и навязали. Не сейчас, давно… Наше тайное общество насчитывает тысячи лет.

Она радостно подскочила, глаза заблестели, как звезды.

– Я всегда верила, что существуют эти… теософские знания! Древняя мудрость, раскопки Атлантиды, инопланетяне, магия гиксосов… Масоны клянутся, что их обществу две тысячи лет, правда? А всякие там розенкрейцеры…

Он поморщился, но голос оставался мягким.

– Правда? Гм… Нужно было увеличить народонаселение… ну, наши расчеты показали, что без определенного количества народа технологический рост сильно затруднен… Пошли самым простым и коротким путем: сделали ставку на трусость. Провели мощную пропагандистскую кампанию: мол, это не трусость, а естественная реакция организма, стыдиться не надо. Внушали, что человеческая жизнь – самое ценное на свете, для ее сохранения ничего не жалко. Можно даже поступиться честью, достоинством. Помню, дурни радовались, что так быстро и легко внедряется эта идея в жизнь… Забыли, что с горы катиться легче, чем карабкаться на гору! Сейчас начали расхлебывать эти последствия: медицина спасает жизнь дебилам, стариков десятилетиями держит на искусственном питании с принудительной вентиляцией легких, не давая спокойно и с достоинством уйти в мир иной…

Она насторожилась, на ее лице появилось неприятное выражение.

– Ты о чем?

Он невесело усмехнулся:

– Вот-вот. Для тебя это тоже аксиома: главная ценность – жизнь! Любая. Даже жизнь преступника. Дошло до нелепости: сохраняются жизни рожденным полными идиотами, уродами, двухголовыми… Идею, которую мы забросили в мир, гипертрофировали… А ведь для выживания вида человек должен быть способен отдать жизнь за идею, за честь. Офицер, запятнавший честь мундира, пулей в лоб смывал позор, чиновник стрелялся, когда проигрывал казенные деньги в карты, политический деятель тоже жизнью платил за ошибки… Николай Первый, которого больше знают как душителя декабристов-ленинцев, за проигрыш в Крымской войне заплатил тем, что принял яд, лег на свою солдатскую кровать, накрылся шинелью и умер.

– Выходит, ты за смертную казнь? – тупо спросила она.

Олег горько засмеялся:

– Я за то, что жизнь – не самое ценное. Есть ценности намного выше. К примеру, жизнь вида всегда ценнее жизни отдельной особи. А сейчас дошло до абсурда: даже шпиона снабжают не ампулой с ядом, а напутствием: мол, выдавай и предавай всех, жизнь дороже, мы понимаем, а то еще бить будут! Все равно ж выдашь, так что лучше обходись без синяков. Это уже тот абсурд, которого мы сами не ожидали. Как видишь, не все в мире идет по воле Совета Тайных. Сейчас во всех наших спорах и разногласиях в одном, по крайней мере, у нас полное единодушие…

Он замолчал, она спросила с жадным любопытством:

– В чем же?

– Ты в самом деле хочешь знать? – спросил он остро.

– Очень!

– Перебьешься, – ответил он строго. – Не хочу, чтобы ты считала меня чудовищем.

Она, как намыленный мягкий зайчик, влезла ему в руки, заглянула в колдовские зеленые глаза:

– А тебе в самом деле важно мое мнение?

– Я дурак, – признался он. – Почему-то мне это действительно важно.

Их взгляды сомкнулись. Она обхватила его за плечи, Олег извернулся, она едва не упала. Он стащил ее на траву, усадил спиной к бревну, а сам лег и положил голову ей на колени. Она принялась чесать ему голову, почистила уши, это любят не все, но терпят, попросила:

– Расскажи о себе.

– Ну, я же рассказал…

– Я ничего не поняла, – призналась она. – Только то, что вы не то пингвинов спасаете, не то все человечество, как пингвинов…

Он мягко улыбнулся, его рука погладила ее бедро. Юлия наклонилась, накрыла грудью его лицо, ощутила странное спокойствие, словно он взял ее в незримую скорлупу, в которой только она и он…

– Малышка, – шепнул он в самое ухо, – у нас возможностей намного больше.

Он начал приподниматься, и тут же ее вскинуло в воздух. Вскрикнув, она судорожно ухватилась за самое надежное, за его шею, крепкую, как ствол дерева, прижалась к теплой массивной груди. А он повернулся и понес ее в дом.

Она застыла, страшась спугнуть странное очарование. Никто никогда не брал ее на руки, не нес вот так, сильный и уверенный, могучее сердце мерно бухает под толстой плитой мускулов, ее щека трется о его кожу, а когда она закрыла глаза, ее длинные ресницы пощекотали ему обнаженную грудь, и она чувствовала, что он это заметил.

Потемнело, это ее внесли под крышу. Шаги его звучали по деревянному полу, она даже могла определить, что стук становится все глуше, явно они погружаются в глубины домика. Который не такой уж и крохотный…

Потом сила гравитации начала отрывать от его груди, но в тот же миг она коснулась спиной и ягодицами мягкой постели. Распахнула глаза, в зеленых глазах шпиона прочла понимание. Да, он понимает ее, но от этого понимания всего лишь мужчины совсем не ужасно!

Теплые волны пошли по ее телу. Каждая клеточка блаженно вытягивала лапки, хрустела суставчиками, хрюкала от удовольствия. Под опущенными веками поплыли цветные круги, в ушах слышался ровный рокот прибоя. Она понимала, что это не морской прибой, а шум крови в ее теле.

С трудом вскинула руки, тяжелые и горячие. И хотя он молчал, но она сказала предостерегающе:

– Довольно, ничего не говори.

Ощутила, когда он наклонился, ее руки, как гибкие лианы, обхватили его крепкую шею. Не открывая глаз, чувствовала, как его тело, массивное и горячее, приближается, от него жар, воспламеняющий ее тело, ее плоть, кровь уже не шумит, а победно ревет в жилах, шумит на перекатах суставов…

А потом в глубине, как в бездне космоса, возникла искорка счастья, разгорелась, пошла заливать волной все тело.

Глава 20

Если раньше, в прошлой жизни, в самые лучшие дни она чувствовала себя опустошенной, то сейчас в теле осталась гремящая радость, странная мощь. Она ощутила себя способной по крайней мере двигать усилием воли ложечку по столу, если не трясти горами.

Очень медленно подняла веки. Олег сидит на табуретке у окна, на коленях – ноутбук, широкая спина и сейчас, в минуты покоя, красиво вздута бугорками мускулов. Бронзовая кожа блестит, как политая маслом. Он наверняка хорошо смотрелся бы на боевом коне, если бы вел в сражение железные римские легионы…

Олег, не замечая, что она за ним наблюдает из-под приопущенных век, встал, потянулся. Сытые удавы мускулов красиво перекатились и застыли, затем он неслышными шагами пересек комнату и скрылся за шелковой занавеской.

Россоха сидел за столом, перед ним лежали разобранные часы, крохотные батарейки. При звуках шагов поднял голову. Лицо стало еще бледнее, темные круги под глазами пошли в три яруса.

Слабо улыбнулся:

– Не спится?.. А как же твоя Юля?

– Тоже проснулась, – ответил Олег. – Но пока прикидывается, что спит… Не мучай себя! Возьми учебник. Простейший, школьный. Спрячь свое самолюбие, ты гений в механике, но в этих часах задействован другой принцип. До него додуматься не так просто. Кстати, такой же простой, как и в механике. Если не проще! Но дикарю может показаться магией.

Россоха ответил с грустной улыбкой:

– Спасибо…

– Я не тебя имел в виду.

– Но мне это в самом деле кажется магией, – ответил Россоха печально. – Помнишь, мы понимали все на свете… только не могли понять магии. Пользовались ею, но понять не могли. А потом ты выяснил насчет магического ливня… Помнишь, как ты кнутом и пряником сколачивал первый Совет Семи Тайных?.. Уже нет никого из той семерки, кроме нас двоих… Да и то я вскоре вышел из Совета, только в этом столетии ты снова меня нашел и запряг… В последнее время странная мысль приходит в голову: а не почудилось ли? А было ли все то, что… было? Слишком уж невероятен сейчас мир, но люди именно его считают нормальным, естественным, единственно правильным! А мы… бывшие маги, а сейчас просто мудрецы, с их точки зрения, выглядели бы совсем чудовищами. Ты как-то можешь объяснить наше существование… с их точки зрения?

Олег удивился:

– Почему нет? Можно объяснить загрязнением окружающей среды. Сейчас все им объясняют. Или взять по Дарвину: природа всегда выпускала как великое разнообразие людей… по цвету кожи, росту, форме носа или глаз, так и с различными уродствами и генетическими нарушениями. Примерно на каждые десять тысяч человек рождается один горбун, на миллион – двухголовый, на десять миллионов – сиамские близнецы, а на сто миллионов – генетический урод, у которого старение и смерть запорчены где-то на уровне ДНК или аминокислот. Многие не узнают о своих возможностях: мрут от болезней, аварий или гибнут в войнах, но те, кто прожил лет до семидесяти и сохранился как тридцатилетний, от хвастовства перед соседями переходят к смутному беспокойству, наконец начинают менять место жительства, скрывают возраст… Так делают все, и потому большую часть таких людей мы не выявили. Правда, многие рано или поздно как-то засвечиваются…

– И что с ними? – спросил хозяин невесело. – Как поступаете теперь? Находите и убиваете?

Олег даже отшатнулся:

– Россоха, что-то ты говоришь не то. С какой стати убивать?

– Чтоб не разболтали тайну.

– Эх, Россоха… зря ты отошел от активной работы.

После паузы Россоха попросил:

– Расскажи о себе. Ведь сколько мы знакомы, ты никогда о себе не рассказывал.

– Да ничего интересного, – ответил Олег. Глаза его были закрыты, лицо расслабилось, а губы двигались медленно, почти засыпая. – Родился, как принято писать в автобиографии, в простой рабочей семье. Тогда рабочим классом были охотники. С тех пор живу, учусь, стараюсь быть полезным миру, в котором возник. Конечно, перепробовал много разных… гм… профессий.

Россоха спросил:

– Но ты… как-то объясняешь себе то, что живешь… дольше других? Считать себя уродом – противно.

– Я рационален, – признался Олег. – По мне, так только так и правильно. Получи все бессмертие во времена скифов – сейчас бы по степям носились на неподкованных конях лихие всадники, приносили бы тысячи людей в жертву своему Черному Мечу! А если бы обрели во времена римлян – был бы мир просвещенного рабства, гладиаторских боев. Нет, для прогресса надо, чтобы люди умирали, унося с собой и старые взгляды. А новое поколение может что-то придумать лучше. Но в то же время нужны какие-то ниточки, связывающие с далеким прошлым! Ведь так поколения перекрывают одно другое на один-два корпуса: человек успевает вырастить сына, иногда успевает дать наставления внуку, совсем редко – правнуку, но никто не напомнит, что тысячу лет назад было нечто, что пригодилось бы как раз сейчас… Да, нас не может быть много, иначе мы будем чересчур влиять на жизнь, затормаживать развитие, но мы нужны роду человеческому.

Россоха прошептал:

– Ты всегда говоришь о нем как о едином организме!

– Я его так и воспринимаю. Я не знаю, кто я: кровяной шарик или лейкоцит в теле человечества, но знаю, что организм растет, обновляется, ежесекундно умирают тысячи клеток, взамен костный мозг или селезенка рождают новых… Я думаю, и бессмертных тоже. Или очень долго живущих. Ведь мы хоть и живем долго, но погибаем тоже. Автокатастрофа, падение лайнера, крушение в метро, пьяный лихач врезается в толпу пешеходов… Один мой знакомый, чтобы всего этого избегнуть, поселился в горах. Я говорил ему: что за жизнь среди заснеженных вершин? Не послушал… Через неделю он мне понадобился, но я обнаружил только замерзший труп. Нет, погиб не от холода, он мог управлять температурой… своего тела, понятно, но кто предугадает падение метеорита? В его черепе зияла дырка, куда пролез бы ботинок горнолыжника.

Россоха зябко передернул плечами:

– А в городе с балконов горшки падают реже!

– Как кирпичи с крыш, а то и просто сосульки.

Россоха снова повел плечами, чувствуя, как по коже бегут пупырышки.

– Но как?.. Почему? Людям не дано жить так долго!

– Кем не дано?.. – поинтересовался Олег. – Я думаю, человек и есть тот одичавший бог, который мог бы жить вечно. Раньше и жили долго, пока не погибали. Помню, в нашем племени невров никто не умирал от старости. Все когда-то да погибали. Природа берегла самое ценное, что могла создать… Но потом люди размножились, и природа, чтобы ускорить бег к совершенству, сократила жизнь любимому детищу… Нет, неверно. Она не сократила, ибо ее любимое детище – род людской! А род людской стал развиваться быстрее, когда отдельные люди стали умирать рано. Зато новое быстрее находило дорогу!.. Кстати, человек и сейчас живет дольше всех известных тварей земных. Род людской – это единый организм. Все человечество, что бы о нем ни говорили, едино. Наверное, все звери и птицы с рыбами и насекомыми – что-то вроде мышц и мяса, сама планета… и остальные планеты, звезды – скелет этого организма…

Россоха сказал шепотом, боясь, что голос дрогнет и Олегу станет видно, насколько ему страшно:

– В моем теле кровь меняется за неделю, плоть за пару месяцев. Даже кости целиком меняются за два-три года. Но я все тот же, верно?

– Верно, – согласился Олег.

– Но есть и нервные клетки, – продолжил Россоха. – Те самые, с которыми человек рождается. И которые остаются до его смертного часа. Мы и есть, да? Хотя и нервные клетки мрут в конце концов. Как ты… к этому?

– Ужас смерти? – перепросил Олег. – Стараюсь о ней не думать.

– Разве такой ужас тебе знаком?

– Ну… мне страшно подумать об озоновой дыре, что может погубить человечество… С ужасом представляю движение огромных ледников, человечество может погибнуть целиком. Да и воздушная оболочка земного шара истончается с каждой минутой. Очень скоро, через каких-нибудь десять-двадцать тысяч лет, человек начнет задыхаться… Еще мне страшно представить угасающее багровое солнце над опустевшей землей, холодной и безжизненной…

Он зябко передернул плечами. Россохе показалось, что всегда непоколебимый и ровный Олег-богоборец, как его называли в старину, побледнел.

– И ваши националисты и ненационалисты…

Ему показалось, что в зеленых глазах мелькнул огонек благодарности.

– Россоха, говорю же тебе, ты зря надолго выходил из Совета Тайных и вообще ушел от активной работы… Сидишь тут, всякие мысли в голову лезут. А так за делом было бы не до самокопания. Понятно же, что мы, долгоживущие, больше, чем кто-либо, заинтересованы, чтобы человечество жило и процветало. У простого человека жизнь коротка: ему хватит и запасов нефти, и на исследования космоса наплевать – даже на Марсе побывать не успеет, а вот нам влом через каких-нибудь сто лет бродить по выжженной пустыне среди миллиардов вымирающих людей! Потому именно мы стараемся что-то делать.

Россоха проговорил жалко:

– Да знаю, знаю… Но иногда среди бела дня как будто морозом осыплет! Как, думаю, они обходятся в этом мире без рабов, жертвоприношений, хлеба и зрелищ?.. Долго ли это продлится? Не вернется ли снова на круги своя?

Олег помолчал, прошелся по комнате. Россоха неотрывно смотрел, как он подошел к окну, распахнул створки. Заговорил, не поворачиваясь к Россохе:

– Ты загнул… И рабы на месте, только по-иному называются, и шаманы по-прежнему в силе, разве что вместо людей жгут в своих капищах ладан, а уж хлеб и зрелища так и вовсе раздают, куда ни глянь!.. Мы знали, что Земля плоская, а накрывает ее твердый хрустальный купол. Верно? Так и было. Потом начали считать, что Земля круглая и стоит в центре мира, а вокруг ползают звезды, Солнце и планеты. Хотя для большинства людей Земля и доныне плоская и стоит в центре мира, а Солнце встает с востока и заходит на западе… Мир таков, каким воспринимаем. А каким воспринимаем, таков он и есть. Человек и есть бог, только сам этого не знает, всего боится и все ищет если не бога, то хотя бы надсмотрщика… Ты уверен, что мир на самом деле таков, каким считаем сейчас?

Он не видел глаз Россохи, но чувствовал ответ. Конечно, мир не останется таким: машины станут еще крупнее, их станет больше, компьютеры станут мощнее, телефоны появятся в наручных часах… К сожалению, всего лишь экстраполяция. Как с механическими часами, которые Россоха может понять любые виды, но для электрических требуется некий скачок в понимании…

– Да нет, – ответил Россоха неохотно, даже голову втянул в плечи. – Боюсь, что на это вот время скоро станут смотреть как на Средневековье.

– Если не на пещерное, – отозвался Олег без всякой жалости. – Тут уже бабушек считают едва ли не ископаемыми. Только потому, что не знали телевизоров и холодильников. Не говорю уже о компах или видеомагах! Этих людей назовут дикими… даже вот те назовут.

Он кивнул на экран телевизора. Звук был отключен, но было видно, как переходят дорогу малыши из детского сада. Они держались друг за друга, шли торжественно и важно.

Россоха сказал дрогнувшим голосом:

– Но все-таки… Ты там держишься уверенно! Ты живешь в их огромных городах, пользуешься банковскими счетами, управляешь самолетами, снимаешь по Интернету деньги, перебрасываешь на другие счета… Тебе не странно в таком мире?

Снова Олег не повернулся, только слегка двинул глыбами плеч. Волна мускулов прокатилась по широкой спине, выпячивая каждую жилку, пока не затихла на уровне узкого пояса.

– Странно? – прозвучал его равнодушный голос. – А чем эти люди отличаются от тех же древлян? Те в лесу родились, пням молились, верили, что рождаются под знаками их лягушек, рыб, головастиков и потому их судьба предопределена. Дикие люди, верно? А когда я вижу по телевидению, как ведущая на полном серьезе спрашивает государственного деятеля, под каким знаком тот родился, а идиот так же серьезно рассказывает, что он Свинья или Козел… я вижу, что он в самом деле и свинья, и козел. А прогнозы астрологов в газетах, журналах? По телевидению. Да это еще нелепее, чем верить деревенскому волхву. Тот хотя бы исходит из местных реалий, а нынешний дурак считает себя то Обезьяной, то Козерогом, хотя в его местностях таких зверей отродясь не было…

Он замолчал на полуслове. В соседней комнате скрипнула половица. В дверном проходе показалась стройная фигура молодой девушки, на голове чурбан из влажного полотенца, длинный цветной халат до пят, растоптанные шлепанцы на тонких изящных ступнях.

Россоха улыбнулся:

– Вот и твоя певчая птичка проснулась. Такая женщина сама по себе может сделать этот мир уютным.

– Почему не для тебя?

Россоха провел дряблой ладонью по седым, уже редеющим волосам:

– Я такой женщины еще не встретил.

Юлия улыбнулась Россохе, неслышно подошла к Олегу сзади, тихо поцеловала в затылок:

– Заткнись, мой замечательный зануда… Я слышала только твой голос! Ты уже замучил нашего замечательного хозяина.

Кровоподтеки сошли за ночь, а остатки желтизны она умело скрыла косметикой. Сейчас она выглядела снова свежей, полной сил, а глаза смотрели с вызовом.

Россоха вытащил из ящика и бросил на стол небольшой бумажный пакет.

– Паспорта, – сказал он буднично, – кредитные карты, водительские права, право на огнестрельное оружие… Но самого оружия нет, пусть эти бумаги будут смотреться как выпендреж новых русских.

Юлия с волнением раскрыла свой новый паспорт. С цветной фотографии на нее высокомерно смотрела жгучая брюнетка азиатского типа. Глаза раскосые, «узкопленочные», нос картошкой, скулы широкие, зубы чересчур крупные…

– Да вы что? – вырвалось у нее. – Да эта… эта образина… я разве на нее похожа?

Россоха сказал с мягким упреком:

– А вы, оказывается, расистка?

Она от возмущения задохнулась, а Олег бросил нетерпеливо:

– Ты лучше затверди свое имя и фамилию. Остальное тебя не касается.

– Меня не касается собственная внешность?

Россоха мягко взял ее за плечо, усадил в кресло. Когда через полчаса она встала, даже не через полчаса, прошло едва ли минут двадцать, из зеркала на нее смотрела женщина, изображенная на фото. Бесцветным клеем Россоха подтянул уголки глаз, что-то сделал с веками, в нос запихнул пластмассовую распорку, из-за чего изменился не только нос, но и голос, нарастил скулы, да так искусно, что она сама практически не отличала искусственное от естественного, а когда он проделал нечто скверное с ее прекрасными зубами, у нее вырвалось:

– Так и останется?

– Только на время перелета, – успокоил Олег.

– Господи… Мне кажется, это мои собственные зубы! Я что, жевала табак?

– Или бетель, – ответил Россоха.

Голос его был будничным. Она не рискнула спрашивать такого благородного человека, что за пошлость он имел в виду.

Глава 21

Шоссе мягко стелилось под колеса. Когда вырулили на Окружную, стрелка спидометра дрожала на ста двадцати, но Юлии казалось, что стоят на месте: справа и слева, как и впереди, все двигались на одной скорости, разве что изредка проносился какой-либо лихач. Идеально ровное шоссе создавало иллюзию, что машина вертит колесами на месте.

– Чудесно, – прошептала Юлия. – Поверишь ли, я никогда не ездила в таких машинах.

Олег покосился удивленно:

– Разве? С такой фигурой…

– При чем тут фигура? – спросила она враждебно.

– Ну, всякий остановится и предложит подвезти, куда скажешь.

– Но я не ко всякому сяду, – отрезала она.

Настроение чуть испортилось. Неужели он считает, что она, с ее идеальной фигурой и длинными ногами… а также высокой грудью и длинными роскошными локонами… и красивыми глазами, естественно, готова сесть в любую богатую тачку? Правда, сейчас она – восточная женщина, богатая, надменная и красивая… по-своему, но внутри у нее по-прежнему трясется испуганный зайчик, дергает носиком и закрывает глаза белыми пушистыми лапками.

По дороге к аэропорту их несколько раз обгоняли, но Олег вел машину ровно и спокойно, играя зажиточного, но расчетливого автовладельца. Он тоже был жгуче-черный, смуглый, со всеми признаками потомка славного хана Узбека, который пока еще не пойман ни на чем незаконном…

Юлия про себя твердила, что она – Зарифа Садыкова, что по всем вопросам лучше обращаться к мужу, вот он, рядом, он не любит, когда она раскрывает рот, а она лучше помолчит в тряпочку, господин инспектор.

В аэропорту слегка удивились, что они без багажа, но Олег сказал гордо:

– Настоящие джигиты не возят за собой тряпки!.. Все, что моим женщинам нужно, я покупаю на месте!

Он свысока оглядел работников аэропорта, которые не в состоянии купить женам лишнюю пару колготок. Те помрачнели и отвернулись. Юлия поняла, что сейчас можно пронести хоть гранатомет, если бы в нем возникла нужда.

Ко входу подали два автобуса. В один ринулись толпой, Юлия сделала движение тоже со всеми, ведь мест может не хватить, в аэропорту это сплошь и рядом, последние пассажиры остаются ждать следующего рейса, а то еще вдруг какой депутат вздумает навестить избирателей, тут же кого-то из пассажиров попрут. Понятно, задних…

Олег придержал за руку:

– Дура ты, Зарифа!.. Для людей – вон тот автобус.

Он говорил громко и нагло, его тут же перестали замечать. Сейчас он мог бы расстегнуть ширинку, ходить с высунутым языком, все взгляды упорно скользили мимо, из опасения, что этот чучмек начнет навязывать свое общество им, приличным людям.

В автобус погрузилось всего двенадцать человек. К самолету подали два трапа. В то время как на том, что ближе к хвосту, народ толпился и лез вперед, отпихивая друг друга и оттаптывая ноги, здесь все вышли чинно, уступали один другому дорогу, не спешили. Только у некоторых в руках были чемоданы, у остальных при себе кейсы, ноутбуки, у женщин – крохотные сумочки.

Когда Юлия поднялась по трапу, она с благоговением поняла, что это и есть тот самый сказочный первый класс, о котором слышала только краем уха. В салоне всего двенадцать кресел. Не по три в ряд, а по два. Между креслами просторно, можно встать и выйти, не беспокоя соседа. Для обеда – не откидная дощечка на спинке кресла впереди, а настоящий столик для каждого!

Едва уселись, милая стюардесса сладким голоском поприветствовала уважаемых пассажиров на борту их лайнера, объявила правила, когда и как курить, а Юлия украдкой оглядывала крохотный салон, солидных пассажиров, всего две женщины, если не считать ее, обе одеты строго и настолько элегантно, что Юлия ощутила острое желание вышвырнуть обеих из самолета. Не сейчас, а когда поднимутся повыше.

Олег шепнул:

– Отдыхай. Я сейчас вернусь.

– В туалет? – прошептала она.

– Ну вот, – ответил он громким шепотом, – опять ты за свое!.. Не занимаются этим стюардессы. Пока в полете, понятно. Некогда им, дура! Понятно?

За их спинами чуть слышно хмыкнуло. Юлия сделала злое подозрительное лицо, а когда Олег поднялся и пошел по широкому проходу, просверлила ему спину злым взглядом.

Стюардесса вскрикнула:

– Куда вы? Пока самолет не взлетел, передвигаться запрещено…

– Живот, – прохрипел Олег. Он прижал обе ладони к животу. – Наверное, что-то съел…

Как она и ожидала, он не свернул к туалету, в первом классе есть свой… надо обязательно посмотреть, как буржуи живут… а отвел в сторону занавес, разделяющий первый класс и… остальных, исчез.

Юлия замерла, продолжая сохранять злое и вместе с тем обиженное лицо восточной женщины, которую муж золотом осыпает, но свое внимание распределяет по доступным московским бесстыдницам.

По ту сторону прохода изящная молодая женщина выдвинула столик, подняла с пола и поставила, раскрыв, ноутбук. По тому, как профессионально улыбнулась своему спутнику, Юлия поняла, что это и есть одна из тех секретарш на выезд, самых высокооплачиваемых профессионалок, что сопровождают бизнесменов в далекие поездки. Ее подруги рассказывали о таких с жаром, в котором осуждение перемешивалось с жгучей завистью. Такие, по слухам, в самом деле умеют печатать, стенографировать, сервировать столы, даже служат переводчицами, а не только приводят в норму гормональный тонус нанимателя и его друзей.

По проходу шелестнули шаги. Не поворачиваясь, она уже чувствовала, что подходит Олег. Он плюхнулся рядом, угрюмый, раздосадованный.

– Что, – сказала она негромко, но так, чтобы услышали, – не повезло?

– Замолчи, – буркнул он.

– Постыдился бы, – сказала она горячим шепотом.

– Замолчи, дура! – рыкнул он, но в его голосе она ощутила поощрение.

– У тебя взрослые дети! – сказала она уже громче. – А ты этих бесстыжих бегаешь щупать!

Он схватил полотенце с ее колен, вскочил и пошел обратно по проходу. Обернувшись, она видела, как он вытирает им потное раскрасневшееся лицо.

Вернулся, полотенце в руке скомкано, Юлия насторожилась, заметно, что в полотенце что-то еще… Когда Олег тяжело опустился в кресло, с облегчением поняла, что никто не заметил ничего уже потому, что старались не смотреть на развязного среднеазиата, от которого пахнет чесноком.

Он опустил полотенце между их креслами, тут же выдернул, бросил ей на колени. Юлия наклонилась к его уху:

– Что-то случилось?

– Все в порядке, – буркнул он.

Закрыл глаза, рука его коснулась ручки рядом. Кресло плавно изменило наклон. Губы надулись, как у обиженного ребенка, он начал размеренно посапывать, но тут же всхрапнул, дико посмотрел по сторонам.

По ту сторону прохода в кресле с удобствами расположился румяный и жизнерадостный толстяк средних лет. Он вытер платком лоб, сразу же заказал стюардессе холодный боржоми, на Олега взглянул веселыми живыми глазами:

– Не спится? Я тоже не могу спать в самолетах. Летаю чуть не каждую неделю, а вот спать не привык. Вы с Востока?.. Мы сейчас поворачиваемся лицом к Востоку!.. Очень!.. Я помощник сенатора штата Мичиган… лоббист, ха-ха, хотя лоб у меня как лоб… Вы бизнесмен, да?

Олег кивнул:

– Да. Скот, рудники.

– О, и рудники? – удивился толстяк. От его взгляда не укрылись ни «Ролекс» Олега, ни серьги с бриллиантами Юлии. – Это похвально, похвально!.. Медь?

– Никель, – сообщил Олег.

– Вам повезло, – сообщил толстяк уважительно. – Никель сейчас идет в цене. Меня зовут Майкл Айвэноф, я сейчас как раз занимаюсь Востоком… Это же просто замечательно, что ваш жизненный уклад наконец-то вошел в орбиту цивилизованного мира! Если бы не те банды талибов и ваххабитов…

Олег сказал обидчиво:

– Почему же банды? Это люди идеи.

– О! – воскликнул экспрессивно Майкл, он явно копировал юсовцев с итальянцев. – Я не хотел вас обидеть!.. Это люди идеи, но какой идеи!.. Это все разрушительно!.. Это бесчеловечно!

– Почему? – удивился Олег.

Юлия посматривала с тревогой, Олег почему-то завелся, это неосторожно, но Олег в ее сторону не смотрел, на толчки в бок внимания не обращал.

Майкл в ужасе распахнул чистые невинные глаза. Румянец распространился по всему лицу, окрасив даже лоб.

– Как вы можете такое говорить?.. Как вы можете говорить такие ужасные вещи?.. Ведь эти талибы… они ведь уничтожают все права человека!.. Все его неотъемлемые и незыблемые права! Они снова ввергают человека в оковы ритуалов…

Олег слушал краем уха, одновременно стараясь держать в сфере внимания как весь салон, так и чересчур улыбающуюся стюардессу, всех разношерстных пассажиров, которых запомнил и увидел так, как только один он мог видеть, а по реву моторов он уже мог бы с точностью сказать, сколько какой проработал, когда делали профилактику, какие детали заменили, а какие служат с первого же дня.

Голос соседа слегка истончился, как у галла, затем обрел звучный оттенок меди, словно говорил римский оратор. Перед глазами чуть поплыло. В боку ощущались медленные тяжелые толчки. Боль постепенно затихала, но опухоль, как он чувствовал, разрослась, захватила нижнюю часть грудной клетки. Он чувствовал, как тонкие нити снизу только что коснулись сердца, поползли по его плотной оболочке. Их подбрасывает при каждом толчке сердца, но эти нити ползут, ищут, где внедриться, ищут зацепки… вот какой-то усик сумел прикрепиться, выделил разъедающую жидкость или просто проколол тугую оболочку, тут же вся толстая нить… скорее трубка, по которой перекачивается черт знает что, начала очень медленно вползать в сердце…

Он знал, что сидит с сумрачным выражением на своей восточной физиономии, но в сознании произошел болезненный сдвиг, лицо жизнерадостного Майкла расплылось, как воск на солнце, на его месте возникло лицо жизнерадостного Маркония, старого друга, сенатора Римской империи, в доме которого он часто останавливался.

«Как вы можете об этом говорить? – звенел в его ушах возмущенный голос. – Ведь это же… Это же полуживотные!.. Они даже говорить не умеют связно!.. Подумать только, они отрицают все наши демократические свободы, завоеванные с таким трудом… Все неотъемлемые и незыблемые права квиритов!.. Они ввергают свободного человека во власть нелепых ритуалов! Они выступают против храмовой проституции, а ведь только мы, римские юристы, создали все условия, дабы за всеми слоями общества были признаны равные права. Даже гомосексуалисты могут быть сенаторами, уже не скрывая своих пристрастий!.. А наши оргии, которым так ужасаются варвары, – разве не следствие свобод? Богатства, если хотите?.. Да, мы решаемся высвободить на время эти животные начала, что таятся в каждом человеке, насытить их, чтобы снова стать человеком чистым и готовым к творчеству, созиданию, – это разве не разумно?»

Он тогда, помнится, сидел у очага и дрожал, переживая такой же шок после заживления тяжелых ран от коротких римских мечей, кивал рассеянно, соглашался, а Марконий распалялся: «А посмотрите, что предлагают взамен эти ужасные христиане, так они себя называют!.. Уничтожить вавилонскую блудницу – в своем косноязычии так именуют цивилизованный Рим, столицу юристов, поэтов, логиков, инженеров! – запретить женщинам доступ к искусству, науке, высшим должностям. Мол, их обязанность – сидеть дома и рожать, рожать, рожать, сведя их роль только к… я даже не подберу слово! Они запрещают, подумать только, изображать богов!»

Вопль был таким неистовым, что Олег откликнулся сквозь думы:

– Да-да, запрещают.

– Даже своего бога, он у них один, – продолжал звенеть голос, и Олег некоторое время не мог понять, принадлежит он Марконию или же этому Майклу, – им нельзя ни в благородном мраморе, ни в дереве, ни в изящных фресках, так как… ха-ха… он у них не имеет образа!.. Незримый, бесплотный, всеобъемлющий, всемогущий… Ну что это, скажите, за бог? Если мы со своими богами не очень-то считаемся, а ведь они… ха-ха… по словам поэтов, частенько посещают наших граждан, особенно женщин в соку… то как можно всерьез принимать такого бога?

– Бунтари, – пробурчал Олег, потому что надо было что-то сказать, слишком долго молчать невежливо. – Бунтари.

– Ха-ха!.. И с этой нелепостью они думают распространить свою веру? Когда запрещают рисовать людей, даже животных? Дескать, только растения или простые узоры. Я видел по телевизору, как их шариатские патрули врываются в дома, ломают игрушки, статуэтки, рвут картины мастеров!.. А женщины? Вы видели, во что превращаются женщины, когда туда приходят талибы? Зато мы вот только-только подготовили к рассмотрению в сенате закон, чтобы в летнее время женщинам… пока только женщинам!.. разрешалось ходить обнаженными. Сперва законопроект протолкнем в северных штатах, там народ спокойнее… да и то сперва только с обнаженной грудью… а уж потом… ха-ха!.. полностью. Разве это не ваша исламская мечта о джанне, где каждого мужчину ждут готовые на все услуги гурии? А затем можно будет разрешить совокупляться в общественных местах – вот что значат наши свободы, раскрепощение, освобождение от оков старой нравственности! Разве народ, простой народ, не пойдет за нами?

Занавес колыхнулся, показался богато уставленный столик на колесиках. Улыбающаяся во весь рот стюардесса катила осторожно, на всех этажах громоздились горы тарелок с по-ресторанному сервированными блюдами. На нижних теснились бутылки с праздничными наклейками. Форменная одежда расстегнута по случаю жары, и когда девушка наклонялась, можно было рассмотреть не только белые молочные железы, но даже розовые соски. Юлия с неприязнью подумала, что, когда покатит столик в салон для простого люда, улыбка станет поуже, а пуговички застегнет, застегнет…

Майкл умолк на полуслове, его рука умело цапнула с нижней полки бутылку кагора. Девушка с милой улыбкой поставила ему на столик завтрак, с поощрительной улыбкой замечая, как глаза лоббиста выпучиваются, словно у рака, вознамерившегося через вырез ее блузки рассмотреть и форму ее лобка. Вот эта, подумала Юлия разозленно, готова сразу же воспользоваться свободами нового закона: не только ходить обнаженной, но и вовсе… это… в общественных местах. Не со всеми, конечно, а только вот с такими, кто летает первым классом.

Ее собственное место было у окна, она все время поглядывала на ровное снежное поле далеко внизу и никак не могла поверить, что это те самые облака, которые с земли кажутся недоступными. Точно так же, мелькнула мысль, трудно поверить, что не Солнце встает на востоке из-за края Земли, а планета… всего лишь планета с бешеной скоростью несется…

Плечи зябко передернулись, она поспешно отогнала неприятную мысль, свернула ей шею, затоптала, растерла в пыль и стряхнула с ладоней. В салоне самолета спокойно, надежно, гораздо спокойнее и надежнее, чем в гигантском туристическом автобусе. Даже спокойнее, чем если бы этот автобус стоял на месте.

Страх медленно уходил из тела, мышцы расслабились, она почти начала ощущать удовольствие от комфорта, как самолет уже начал снижаться. Едва стюардесса объявила, что самолет заходит на посадку, Олег проснулся, огляделся дикими глазами:

– Что, уже?.. Велик Аллах, какие гурии меня встречали в джанне!

– Бесстыдник, – сказала Юлия с достоинством.

Через окно видно было, как подают трапы. Обычный придержали, а второй, понаряднее и шире, подогнали к выходу пассажиров первого класса. Дверь распахнулась, Юлия отшатнулась, словно перед ней распахнули заслонку доменной печи. Воздух обжигал кожу, а когда она начала спускаться по трапу, видела, что весь необъятный аэродром залит беспощадными солнечными лучами, юркнуть в тень некуда, а отполированные до зеркального блеска бетонные плиты отражают солнце.

Глава 22

Она соступила с последней ступеньки, щурилась так, что нос собрался в гармошку: солнце не только жгло голову и плечи, но даже снизу острыми лучиками кололо глаза под приопущенными веками.

Когда уже сидели в автобусе с открытым верхом, Юлия заметила, как с параллельного трапа, по которому выходит народ попроще, в их сторону бросали злобные и одновременно удивленные взгляды какие-то бородатые мужчины.

На огромной стоянке возле аэропорта Олег спокойно подошел к одному элегантному автомобилю, открыл дверцу своим ключом, распахнул перед Юлией:

– Садись!

Когда он вырулил на широкую дорогу, где автомашин было совсем мало, она прошептала:

– А как насчет кражи автомобилей?

– Сурово, – ответил он.

– А тебя это не пугает? Здесь наверняка построже, чем в Москве!

– Намного, – согласился он. – Потому здесь почти не воруют.

– А у тебя даже отмычки наготове!

Он удивился:

– Какие отмычки? Я тебе что, уголовник? Это ключ. И автомобиль это мой.

– Как? – не поняла она. – Как?

– Да так. Позвонил, его подогнали и поставили здесь. Сейчас мы едем в порт. Там нас ждет катер. Мой катер!

– Здорово, – прошептала она. – Круто все-таки, гады, живете. А нам из-за вас, чертовых шпионов, зарплату по три месяца задерживают!

– Круто, – согласился он. – Только недолго.

Она смерила его взглядом:

– С этим можно поспорить… Хотя, наверное, и не всем так везет. Кстати, что там было? В самолете.

Он сказал небрежно:

– Террористы.

– Что?

– Трое идиотов решили угнать самолет, – объяснил он. – У одного был пистолет, я его и забрал, у другого – что-то вроде взрывчатки. Третий вообще только с кулаками. Правда, хорошими… Я их заметил еще при посадке. Волновались слишком. Ума не приложу, как ухитрились пронести оружие? Не иначе кто-то из служащих посодействовал. Словом, пистолет я забрал…

– Как? – удивилась она. – Никто ничего не заметил?

– Меня старались не замечать, – усмехнулся он. – Как дыхну чесноком, так прямо шеи сворачивают, только бы не видеть… Уронил я ему на грудь полотенце, сам вытащил пистолет, в том же полотенце и взял, завернутым. А ему на ухо шепнул, чтобы сидел и не рыпался. Мол, у группы, что летит в этом же самолете, задание поважнее, чтобы дать им сорвать. Ну, он даже в туалет боялся после этого выйти.

Юлия посмотрела в зеркальце заднего вида. Позади двигался огромный красивый грузовик. Из высокой трубы попыхивал сизый дымок.

– Надо бы сообщить в полицию, – сказала она серьезно.

Он отмахнулся:

– Нам эти мелочи важны?

– Конечно, – удивилась она. – Они ж преступники!

– Да ладно тебе, – буркнул он. – Неужели все женщины такие мелочные? На вот, потри харю.

– Ты сама вежливость!

– Я такой, – сказал он довольно. – Поверишь ли, два дня правила этикета учил, хотя любую математическую формулу запоминаю за пару секунд!

Жидкость пахла отвратительно, но в зеркальце с каждым взмахом появлялось ее настоящее лицо. Когда провела по зубам, золото исчезло, фальшивые нашлепки растворились, зубы снова встали ровным рядком, жемчужно-белые, просто великолепные.

– А как с носом?

Вместо ответа он срулил на обочину. Юлия задержала дыхание, однако Олег действовал как хирург, умело и спокойно. Нос принял прежнюю форму, пластмассовую распорку Олег выбросил в окно, содрал нашлепки на скулах, сам провел остро пахнущей жидкостью по ее лицу, потрогал подбородок:

– Да, линия Гедимингов… Слушай, я бы тебя не назвал уродиной. Правда, вот эти бородавки…

– Мотор остынет, – напомнила она сухо.

Однако он сперва почистил лицо и себе. Она невольно залюбовалась, когда из широкоскулого азиата появился нордический красавец, белокурый, с белыми бровями, холеный и надменный. Пока он ехал, она поглядывала на свое преобразившееся лицо, растягивала губы в улыбке, чтобы снова и снова убедиться в белизне зубов.

– Там в бардачке твой паспорт, – сказал он. – Нас вряд ли кто остановит, но на всякий случай посмотри, запомни свое новое имя.

В бардачке оказался целый ворох пластмассовых карточек на ее новое имя. От прав на управление автомобилями, вертолетами и самолетами, а также катерами и яхтами до множества кредитных карточек с серебряными и золотыми полосками.

– Стефания Алонза, – произнесла она вслух. – Это что же, я – гречанка?

– Курдка, – обронил он. – А среди курдов будешь баскиней. Или ирландкой, неважно. Держись, здесь поворот.

Тормоза взвизгнули. Машину занесло, всего на миллиметр не ударилась бортом о бетонный столб, но выровнялась и понеслась с той же скоростью по направлению к пирсу.

– А кто ты? – поинтересовалась она.

– Здесь Греция? – ответил он. – Значит, я – грек.

– А в Ирландии?

– Ирландец, ессно, – ответил он.

Она наморщила лобик, поискала, чем уесть, предложила:

– А скажи что-нибудь… по-хеттски?

– По-хеттски? – удивился Олег. – Почему по-хеттски?

– Ну, просто так.

Он пожал плечами:

– Я жил среди хеттов, но почему должен помнить их язык?.. Ага, понимаю… А ты помнишь все телефоны школьных подруг, с которыми раньше лялякала часами?

Она наморщила лоб, подвигала кожей на лбу, рассмеялась:

– Сдаюсь!.. Действительно, забыла. А прошло каких-то несколько лет…

Дорога пошла вниз, открылся захватывающий вид на широченную бухту. Настолько синюю, чистую, радостную, что Юлия заверещала от восторга. А Олег поглядывал на молодую женщину искоса. Случайно ли о мечах или что-то чувствует? Ведь для женщин головной мозг не главное, зато у спинного та-а-акие возможности…

На причале он с полнейшим равнодушием поставил машину на стоянку. Юлия подумала, что больше за этой машиной он не придет. Что по чужому паспорту и что эти гады меняют их чаще, чем она колготки. Все-таки шпионы входят в ту же категорию, что и фотомодели, манекенщицы, поп-звезды, – жизнь их коротка, зато какая!

Был прилив, волны почти заливали пирс. Ее каблучки стучали по мокрым бетонным плитам, на их стук оборачивались, но никто не задавал вопросов. Лишь в одном месте Олег кому-то помахал, Юлия оглянулась, но никого не увидела, кроме будки охранника и нацеленного в их сторону объектива портативной камеры слежения.

Вдоль ровного бетонного берега стояли красавцы катера, яхты, настоящие корабли. Олег, естественно, провел ее к самому крупному, что напоминал обводами лебедя, случайно затесавшегося в стаю гусей.

– Ты же сказал «катер», – поймала она его на слове.

– А это что? – удивился он.

– Это… не катер!

– А на что похоже?

– Не знаю, – ответила она неуверенно. – Катер – это что-то маленькое…

Он засмеялся. Она не услышала, как заработал мотор, но ее вжало в мягкое сиденье и не отпускало долгую пару минут. Все это время катер набирал скорость, наконец поднялся над волнами и полетел, едва задевая днищем гребешки волн.

Море было чистое и свободное. Иногда она видела пенистый след за промчавшимся катером или скутером… море не стесняет размерами корабли, как городские улицы накладывают ограничения на габариты автомобилей, и сколько она ни глазела по сторонам, не увидела двух одинаковых по оснастке или по размерам.

Осмелев, она провела пальцами по приборной доске. Множество циферблатов, все на электронике, чувствуется дружеская поддержка компьютеров, что следят за двигателями, осадкой, расходом топлива, локаторами прощупывают путь впереди и заранее меняют курс, чтобы не столкнуться с чем-то крупнее комара. Хотя какие комары над морем, здесь такой гнуси не встретишь…

– Что ты ищешь? – поинтересовался он.

– Бардачок, – ответила она. – Новый паспорт. Новые водительские права. Может быть, даже парик… Хорошо бы на этот раз пепельного цвета.

– Перебьешься, – ответил он. – А вот в вертолете…

Она подозрительно посмотрела на его чересчур серьезное лицо:

– Шутишь?

– А что, получилось? – удивился он.

На той стороне бухты начал вырастать берег. От сверкающего золотого песка она снова ощутила восторг, хотя темные очки пришлось все же надеть. Олег заложил крутой вираж, понесся к самому кончику мыса.

Там вырисовывалась слегка приподнятая над морем широкая белоснежная площадка. То, что показалось присевшими передохнуть перед дальним полетом белыми утками, оказалось стаей сверкающих, как алебастр, вертолетов. Теперь она рассмотрела и ажурные винты, и элегантно обтекаемые кабины, и огромные лобовые окна. Вертолеты выглядели празднично, настоящие прогулочные, похожие на хрупкие елочные игрушки, совсем не те бронированные чудища, которые в новостях с ревом проносятся над горными террористами и осыпают их бомбами.

Трепеща, она ждала, пока Олег заглушил катер и пришвартовал, затем, как послушная овечка, бежала следом, влезла в кабину, где оказалось уютнее, чем в салоне первого класса, о котором будет с восторгом рассказывать подругам… Если доживет, конечно.

Пальцы Олега быстро пробежали по кнопкам и тумблерам.

– Ты что, – спросила она недоверчиво, – и летать умеешь?

– Так и ты умеешь, – удивился он. – Посмотри в свои права! Даже самолет водишь…

Она со страхом смотрела на его пальцы. Тумблеры под его руками посылали сигналы, передавали команды. В недрах машины едва слышно заработали механизмы, над кабиной начал раскручиваться огромный винт. Лопасти шелестели громко, но плавно и уверенно.

Потом пол качнулся, вертолет сдунуло с площадки. Юлия сжалась в комок, под днищем замелькали волны. Окно настолько громадное, что чувствовала себя в хрупком стеклянном колпаке, к тому же настолько чистом, что вроде бы его и нет, открыта всему, а это вот несется так стремительно, что и не вертолет вовсе…

Олег как почувствовал ее страх, переключил что-то, вертолет слегка задрал нос, Юлию вжало в спинку кресла. Но страх разросся, ибо теперь карабкались в небо. Она молчала, сцепив зубы, наконец пол принял горизонтальное положение. Она рискнула посмотреть вниз.

Ровная поверхность голубовато-зеленой воды с мелкими волнами. Два крохотных паруса яхт, за ними белые пенистые следы, далекий горизонт, а сам вертолет двигается со скоростью улитки!

Олег указал на вырастающий на горизонте зеленый островок:

– Вот наша конечная цель.

– Уже? – вырвалось у Юлии.

– Что, понравилось?

– До сумасшествия, – призналась она.

Вместо страха пришло ликование, росло, хотелось завизжать от восторга. Чистое синее небо, но не знойное, а ласковое и нежное, чистое море, словно по нему все еще ходят корабли аргонавтов, а не танкеры с сотнями тысяч тонн нефти…

Страшновато стало, когда Олег бросил вертолет в крутой вираж, снизился, но, когда вертолет завис точно над белым кругом, сердце запрыгало в ликовании. Снизу легонько стукнуло, в тот же миг гул моторов стал быстро затихать.

Олег сбросил шлем, одним движением освободил ее от ремней. Глаза смеялись.

– В самом деле ничего не случилось? Если что, не стесняйся.

– На что намекаешь?

– На рекламу памперсов.

К вертолету спешили двое мужчин в синих комбинезонах. Олег выпрыгнул, протянул руки к Юлии. Она с готовностью ринулась в его объятия. Он прижал ее лишь на миг, в следующее мгновение каблучки коснулись бетонной площадки.

– Привет, Шарль, – сказал Олег. – Привет, Морис! Что-то у тебя брюхо стало еще больше… Заправьте бак, а так все в порядке, осматривать не надо.

Юлия заметила, какие любопытные взгляды бросают на нее эти механики. Похоже, что ее шпион не так уж и часто возит сюда баб. Во всяком случае, она бы почувствовала по их взглядам, жестам, выражению лиц. Если Олег сразу может определить, кому можно доверять, а кому нет, то она тоже кое-что может с первого же взгляда. Как он говорил, благодаря спинному мозгу…

От вертолетной площадки по направлению к дворцу неспешно повела уложенная цветными плитами тропинка. Не по прямой, как проложил бы московский архитектор, а затейливо огибала клумбы, искусственные… или естественные скалы, а посредине между сверкающим дворцом и площадкой гордо заблистал синевой роскошный бассейн.

Она спросила смятенно:

– Не слишком ли? Море рядом…

Он оглянулся по сторонам:

– Ты о чем?

– О бассейне, понятно.

– Бассейне? Каком бассейне?.. А-а-а, не знаю… Не задумывался. Наверное, так в проекте. Для престижа. А вообще, в бассейне проще менять температуру, чем в море…

– А ты и в море пробовал? – спросила она ядовито.

– В здешнем? – ответил он рассеянно, с начисто отсутствующим чувством юмора. – Зачем?.. Это в Северном пришлось… Чтоб Гренландию…

Он умолк, навстречу по дорожке спешил высокий красивый господин, такими Юлия представляла себе министров королевы Англии. Он остановился в трех шагах, учтиво поклонился. Юлия заметила, как он бросил на нее быстрый оценивающий взгляд еще издали. Рот растягивался в широкой улыбке.

– Приветствую вас, мой господин!.. Давно не заглядывали в свои владения…

– Дела, дела, – ответил Олег благодушно. – Зато для вас настало время отдыха. Здесь все в порядке?

– Да, господин. А бассейн только что почистили заново, наполнили свежей водой.

– Отлично, – сказал Олег. – Тогда бери всю команду… и отдохни пару недель на островке побольше! Или на материке.

Управляющий снова поклонился, на этот раз строго посредине, разделяя поклон между хозяином и… интересно, подумала Юлия сердито, кем он меня представляет? Нет, наверное, все-таки часто Олег привозил сюда дорогих шлюх! Подумать только, эти чертовы бабы нежились в волнах этого моря, возлежали на шезлонге, позволяли обнимать себя этим могучим рукам… а за это им, стервам, еще и платили? Наверняка столько, сколько она не зарабатывает и за месяц!

Да что там месяц, подумала она смятенно, когда поднимались по широким ступенькам из белоснежного мрамора, хорошо, если за год, а не за всю ее жизнь!

Глава 23

Холл был огромен, сказочно прекрасен, богат. По обе стороны вверх вели широкие лестницы. Ступеньки и перила красиво отсвечивали благородным деревом. На стенах картины в дорогих рамах.

Олег сказал радушно:

– Ты начинай исследовать, а я пока займусь делами. Мне надо сделать пару важных звонков. Если понадоблюсь, я в малом кабинете. Извини, что я сразу отпустил прислугу, но я не хотел, чтобы ты сболтнула что-то лишнее.

– Да ладно, – сказала она обидчиво. – Не такая уж я и болтушка. Тут все двери можно открывать? Меня не попрут?

– Не попрут, – ответил он с полнейшим равнодушием. – Можно все трогать, двигать, ломать… Это мой домик. Как и вертолет, и вся прочая мелочь, включая этот остров.

Они вместе поднимались по широкой лестнице, справа по стене двигались огромные портреты каких-то важных деятелей. Юлия от волнения оступалась, хваталась за перила, а от таких слов ее вообще отбросило к стене.

– Как? – спросила она с таким сильным смятением в душе, что выплескивалось в голосе, из глаз, из ушей. – Что ты за граф Монте-Кристо? Как тебе удается иметь столько?

– Организация, – буркнул он равнодушно.

– И вас не накроют?

Он посмотрел на нее удивленно, в зеленых глазах вместе с укором она прочла сомнение в своих умственных способностях.

– Ты не понимаешь?.. Имея опыт веков… а кто и тысячелетий, неужели мы не приняли меры, чтобы жить так, как хотим?.. У нас есть счета в банках, а также – спрятанные в скалах золотые монеты, слитки. На случай внезапного одичания человечества, вдруг да ядерная война, у нас в укромных местах спрятаны доспехи из лучших сортов кевлара, арсеналы автоматов и длинные ряды ящиков с патронами, а также всевозможные мечи и арбалеты. Конечно, заготовлены и подземные лаборатории, которые постоянно пополняются. И даже кое-какие собственные заводы… Так что не волнуйся насчет таких мелочей, как богатство, способы передвижения, фальшивые документы… Повторяю, за нашей Организацией опыт тысячи лет! Если не больше.

Она остановилась, ее глаза даже не пытались охватить всю эту роскошь.

– Мне бы принять ванну, – сказала она жалко. – Отмыться после дороги… Я вся дрожу.

– Вода в бассейне теплая, – предложил он. – На всех этажах по две большие ванные комнаты, отыщешь.

– Большие не надо, – испугалась она. – Мне бы простую, чтобы ноги и локти упирались, как в гробу. И чтобы краска облупилась… и кран должен капать, а если его попробовать завернуть туже, чтоб сразу струя ржавой воды, как из пожарного насоса…

Он с осуждением покачал головой:

– Зажрались вы там. Мы живем проще. Пользуйся привычным стандартным набором небогатого миллионера.

– Миллионера?

– Ну мультимиллионера, – отмахнулся он. – Кто о таких мелочах помнит?

Да, конечно, подумала она, когда после получаса поисков отыскала ванную комнату. Помнить, сколько у тебя миллионов, это так же нелепо, как и ни с того ни с сего пересчитать количество комнат. Знал бы он, как она с сантиметром перемеряла комнату, прихожую и кухню, когда обменивала свою квартиру поближе к работе! А когда в той оказалось на двадцать сантиметров меньше, заставила доплатить за разницу… И ничуть не стыдно. Вот нисколько не стыдно. Так принято. Комильфо, как где-то говорят.

Похоже, он всякий раз отправляет слуг в отпуск, когда приезжает. Чтобы не видели его шпионских дел. Потому здесь все наготове, целый ряд шампуней, в шкафчике на полках флакончики со всякими штучками, надо все перепробовать, а сама ванная комната размером с фойе Малого театра…

Она вышла вся розовая, сияющая, промытая до последней косточки. Целомудренно завернулась в простыню, на голове тюрбан из махрового полотенца. Олег удивился:

– В такую жару?

– А я скромная, – ответила она.

– Здесь никого больше нет, – напомнил он.

– Не знаю, – ответила она. – Слишком здесь все просторно. Мне кажется, что на меня смотрят со всех сторон.

Лишь на миг он заглянул в ее большие серые глаза, сейчас сияющие, лучистые, но успел увидеть потных гогочущих десантников, их перекошенные лица. Понятно, с ее фигурой и независимым характером она вполне решилась бы расхаживать здесь голышом. Даже перед слугами не устрашилась бы пройти обнаженной: знает, что ее пропорции безукоризненнее, чем у Афродиты Книдской. И если пока еще не решается открыть свое тело, то лишь потому, что там следы чужих пальцев, кровоподтеки, ссадины.

Просто, понял он с острым чувством вины, она всячески бережет его чувства. Мужчина, не сумевший уберечь женщину от рук чужих мужчин, быстро одним самоедством наживает себе язву желудка.

– Я сам приготовлю обед, – сказал он. – Спустись к морю. Не пожалеешь.

Она вздохнула:

– Да, конечно… Но тебе дико видеть человека, который не умеет плавать?

– Дико, – согласился он. – Степнячка?

– С чего это? – обиделась она. – Я с Урала!.. У нас бани в каждом доме. Мы ежедневно моемся, паримся, а потом в прорубь… Но в моих краях река Кама быстрая, холодная, плавать в такой воде так и не научилась. А когда переехала в Москву, там не до плавания. Так что обед, увы, готовить мне…

– Сходи, – предложил он, – хотя бы намочи ноги.

Она поколебалась, бесшабашно махнула рукой:

– Ладно. Только для того, чтобы, когда кто-то заговорит об Эгейском, я могла сказать небрежно: «Да помню такое. Я в нем ноги мыла!»

Когда она вернулась от этого Эгейского, с левой половины дворца легкий ветерок донес тонкий аромат. Она пошла на запах, не скоро сообразив, что это вовсе не изысканные духи, а запах жареного мяса. Желудок в нетерпении запрыгал, стукаясь о ребра, словно пес в тесной конуре, она вспомнила, что не ела уже бог знает сколько, а при той жизни, что она ведет, надо есть и есть в три горла, долго и неотрывно…

Запах усиливался, она шла, как борзая, подняв кверху нос и хватая трепещущими ноздрями пахучую струю, по бокам проплывали стены с огромными портретами в золотых рамах, мимо скользили массивные рыцарские манекены, даже при мечах, а запах усиливался, пока она не уткнулась в широкую дверь с затейливой ручкой в виде дельфина.

Дразнящие ароматы выползали из-под двери. Юлия решительно потянула за ручку. Она уже изготовилась узреть апартаменты, здесь везде апартаменты и пентхаусы… узнать бы, что это такое, но, когда дверь открылась, восторженный вопль исторгся сам.

Это были не какие-нибудь вшивые апартаменты королей. Это была кухня. Самая настоящая кухня. Теперь Юлия видела, что это и есть то, что имеет право называться кухней, а все то, что она встречала у себя и подруг, даже видела в элитных мебельных магазинах, – вовсе не кухни и даже близко не похожи на кухни. Самая элитная кухня, которую она видела в валютном магазине, рядом с этой что-то вроде пещерного очага, выложенного из грубых булыжников.

Олег сидел за кухонным столом, пальцы щелкали по клавиатуре, на Юлию даже не поднял глаз, проговорил рассеянно:

– Ну как?..

На плите, что незаметно переходила в стол, ровным рядком стояли странного облика и формы не то сковородки, не то особые кастрюльки с наворотами. От наплыва ароматов Юлия громко сглотнула слюну.

– Спасибо, – ответила она торопливо, – море чудесное… Что ты тут творил? Не отравишь?

Он отмахнулся:

– Да это не я… Я ленив, все делает автоматика. Я запрограммировал ее давно.

– И ты все время ешь одно и то же?

– Да нет, этот паразит готовит выборочно, – буркнул он. – Сам себе генерирует рецепты. Ты хорошо искупалась?..

– Все понятно, – ответила она. – Это значит, займись дальше сама, накрой на стол, разложи по тарелкам?.. Не возражай, я сделаю это с огромным удовольствием! Даже… со счастьем. Только ты уберись со своим чертовым компом!

– Мешаю?

– Конечно!

– Я думал, места хватит…

– При чем здесь место? – удивилась она. – Ты что, не понимаешь?

Он убрался со своим ноутбуком, но в глазах его читалось ясно, что не понимает. Юлия жадно вдохнула ароматы, сердце ее трепыхалось, но душа трепетала в предвкушении важных открытий.

Олег все-таки не ушел, пристроился с ноутбуком на подоконнике. Похоже, он из тех чокнутых, кто в еде видит только калории, белки и углеводы с витаминами. Напрасно электронный повар старается, этот сожрет все, не поморщится, но и не похвалит…

– Понравилось море? – спросил он с сомнением. – Конечно, не Урал, но все-таки…

Юлия приподняла крышку, в лицо ударила волна запахов. Стараясь понять, что же там готовится такое, от чего желудок начинает кувыркаться, она ответила искренне:

– Я даже не знала, что море может быть такое чистое и… человечное. Я впервые на море, но словно в нем родилась. Нет, не как Афродита, нечего лыбиться, а как кистеперая рыба, что отсюда полезла на берег! Отсюда, чувствую, и древние эллины ходили на завоевания…

– И не только, – ответил Олег. Он покосился в окно, на лицо упал отсвет голубой шири моря, сказал нараспев: – «…И воззвал он тогда к Богу, упрашивая пойти со своими людьми к морю, дабы…»

Она прервала удивленно:

– Таких слов в Библии нет!

Олег удивился:

– Да?.. Гм… Было же… Когда же подчистили?..

– Ты уверен, что было записано так? – спросила она насмешливо. Умничающий шпион – это что-то новое. Библия – это не устав строевой службы. – Что у тебя за перевод? В твоем компе.

– При чем тут комп, – ответил он мирно. – Я сам диктовал одному писцу…

– Тогда уж писал бы сам!

– Не могу, – признался он. – У меня почерк! Курица лапой нацарапает лучше. Компьютеров еще не было, а вручную я как привык к прафиникийскому письму… гм… а жаль, что такой кусок утерян. Помимо чисто эстетической ценности – в юности мы все поэты, – были и какие-то ценные сведения… которые ну никак не могу вспомнить. Впрочем, если не могу вспомнить, какая из них ценность?

– Да уж, – ответила она. – Если не знал да еще и забыл, то – тяжелый случай. Раз уж ты отпустил прислугу, то на стол подавать должна я?..

– А также убирать во всех комнатах, – согласился он.

– А сколько здесь комнат?

– Откуда я знаю? – удивился он. – С чего бы я стал считать комнаты?

Она помолчала, ошарашенная такой наглостью. Для человека, привыкшего считать не просто комнаты, а квадратные метры… даже сантиметры принимаются во внимание!.. Он сказанул почти богохульство. Целый народ, целая культура родилась и расцвела чахлым цветом на квадратных метрах общей и жилой жилплощади, а этот наглец «не считал»! Святотатец.

– А как?.. – спросил он.

Она оборвала:

– Молчи! Я буду есть.

Она в самом деле не проронила ни слова, пока не отодвинула последнюю тарелку. Правда, рот был все время забит, да и пожирала все с такой быстротой, что обед кончился, как ей показалось, едва начавшись, но в желудке теперь чувствовалась немалая тяжесть, а в талии она стала похожей на пингвина.

Олег с нахальной улыбкой поставил на стол кувшин с охлажденным соком.

– Местное. Отведай.

Она кивнула на плоский экран метр на метр, вмонтированный в кухонную стену.

– Это что? – спросила она. – Телеэкран или…

– Скорее «или», – ответил он. – Но телепрограммы принимает тоже.

Ее обожженное специями горло жадно впитывало прохладный сок, не давая добраться до желудка. Она наполнила уже третий стакан, а на ладони Олега из ниоткуда возникла коробочка пульта. Пощелкал кнопками, но по всем каналам передавали богослужение. Шла репетиция великого празднования встречи третьего тысячелетия. Нелепо одетые жрецы в богатых одеждах, рассчитанных на бедных дикарей, важно взмахивали кадильницами, вельможи и князья чинно стояли рядами, в руках свечи.

Юлия попробовала пить сок медленнее, но теперь он впитывался еще во рту. Слова с экрана неслись непонятные, хотя рясы знакомые…

– Греки? – поинтересовалась она.

– Просто мерзавцы, – отмахнулся он. – Еще Тертуллиан жаловался, что как только принадлежность к христианам стала помогать в продвижении по службе, тут же тысячи мерзавцев, которые вчера еще истребляли христиан, приняли крещение.

Юлия ревниво косилась на великанский экран. При таких размерах зерно должно быть с кулак, но на самом деле изображение настолько натуральное, что она почти слышала запахи ладана и потных тел священников.

– Да, это и сейчас… знакомо.

– Что делать, – сказал он горько, – на этих мерзавцах мир держится! Без них было бы хуже. Не приди они в христианство, бедные идеалисты сами бы погубили веру Христа надежнее, чем любые враги. Вон, к примеру, Савонарола… Честнейший идеалист. Христос с топором. Ведь если бы Христа не распяли, а, к примеру, он бы выжил и победил бы? Вот тогда-то и начался бы самый кровавый террор!.. А эти мерзавцы, защищая свои амбары, сумели из христианства создать такую силу, такую мощь, что она, как огненный таран, прошла по многим и многим странам и народам.

Юлия кивнула на экран:

– Но что же теперь? Это ж отвратительно!.. Я была христианкой, когда оно попиралось властью… или я думала, что попирается, а теперь, когда власть всеми силами поддерживает лижущую ее церковь… нет, я просто не могу.

Олег сказал хладнокровно:

– А почему нет? Какой бы строй сейчас ни объявили, все равно эти парни будут наверху. Возобладай теократия, то президент станет Верховным Патриархом, его команда – Священным Синодом, победи сейчас язычество – президент станет собственноручно, как делали древние князья, рубить головы на жертвенной плите, принося человеческие жертвы богам, топить самую красивую девку в Москве-реке, дабы боги послали дождь… Во главе любого племени, империи, воровской шайки всегда стоят прагматики. Мерзавцы, понятно, грабят и обжираются в оргиях, но от честных идеалистов беды было бы гораздо больше. Одно строительство коммунизма чего стоит!

Она спросила враждебно:

– Коммунизм разве строили не сволочи?

– Я ж говорю, хуже! Хуже, чем сволочи, – это чистейшие души. Но строить коммунизм в одной России, пусть даже в СССР, среди всех остальных стран, что к коммунизму вовсе не рвались… было просто наивно. Поведение строителей коммунизма напоминает поведение непьющего человека, да еще бегающего по утрам трусцой, среди нашего обычного люда. Во-первых, начинают тыкать пальцем и посмеиваться при виде бегущего человека. Посмеиваться над его диетой, гимнастикой с гантелями. Дурью мается, хочет быть лучше всех!.. Мы ж пьем, по бабам шляемся, плюем на все режимы… И вот начинается: да выпей, да посиди с нами, да полежи, да ты нас не уважаешь… В конце концов и сам идеалист устает от постоянного давления. Наш мир таков, что того, который карабкается наверх, не только не хвалят, но и осуждают. Над ним смеются, ему ставят палки в колеса. И человек сперва раз-другой делает себе поблажки, за что соседи тут же начинают хвалить, а затем, ко всеобщему ликованию, и вовсе отказывается от здорового образа жизни. И тут же все начинают его любить, поздравлять, кто-то задарма нальет стакан водки… Пей, будь как мы все.

Она смотрела на него недоверчиво.

– Ты это всерьез?

Он усмехнулся, не ответил. Она вытрясла из кувшина последние капли, взяла пультик и попробовала искать сама. Судя по количеству каналов, этот плоскоэкранный телевизор принимает все телепередачи Земли, а то и с Марса. Сколько Юлия ни давила на кнопку, означающую «Давай следующий!», на экране с готовностью выскакивала новая картинка, успевала квакнуть нечеловечески, тут же сменялась другой.

Глава 24

Олег, забыв, что он теперь граф Монте-Кристо, принес с подоконника ноутбук, грубо отодвинул посуду, а глаза его уже жадно уставились в экран.

Юлия вздохнула, встала и взяла в руки широкое блюдо, где совсем недавно был, судя по косточкам, огромный гусь. Или лебедь.

Олег вяло удивился:

– Ты в самом деле собираешься мыть посуду?

– Но ты же сам отпустил прислугу!

– Ну и что? – ответил он рассеянно, пальцы топтали клавиши, а глаза следили за бегущими символами. – Поужинаем в красном зале. А это уберут, когда вернутся.

– Из десятидневного отпуска? – удивилась она. – Олег, у тебя как с головой?

Он на миг поднял на нее глаза:

– А, черт, не подумал. Но я ж и не говорил, что я такой умный, верно?

Она пробежала по его могучей фигуре оценивающим взглядом:

– Да, ты больше из тех, кто думает кулаками.

Олег бледно улыбнулся. Правую щеку начало дергать, он чувствовал, что вот-вот за тиком придет боль, а потом нахлынет слабость, когда он не сможет даже устоять на земле.

– Мне надо поработать, – сказал он, – а ты пока походи по замку. Если хочешь, конечно.

– По замку Синей Бороды? – уточнила она ядовито. – Только скажи, в какую комнату нельзя заглядывать.

Он развел руками:

– Я учел судьбу несчастного графа. Комнатка с трупами замурована.

– Слава богу, – сказала она.

Он проводил ее коротким взором, а пальцы уже дали команду ввода. Модем тихонько пропищал, на экране компьютера пробежали длинные строки: комп педантично отчитывался, где и какой барьер преодолел, пока сигнал добирается через шлюзы, пароли, пролезая в щели, оставленные для особых случаев.

Вспыхнула табличка с просьбой ввести двенадцатизначный код. Пальцы быстро простучали, на это отводилось всего полторы секунды, успел, на экране появилась просторная комната.

Ему показалось, что в лицо пахнуло горным ветром, резким запахом, словно с экрана плеснули нашатырем. В глубине комнаты что-то сдвинулось, затем из тумана быстро появился очень высокий человек, он сошел бы за баскетболиста, подошел к экрану. На Олега с бешенством взглянули пронзительно синие глаза.

Олег молча смотрел на вздрагивающие губы Яфета. Тонко вырезанные ноздри раздуваются бешено, словно тот не то пробежал только что пару миль, то ли, как охотничий пес, ловит аромат дичи. Белые как снег волосы на этот раз коротко пострижены, брови лохматые, кустистые, такие же снежно-белые, из-за чего синева глаз кажется неестественной, от нее по спине бегут холодные мурашки.

Бешеная сила, что так возросла в Яфете за последнее столетие, буквально проламывалась через пространство, не терялась, превращенная в радиоволны, и сейчас Олег ощутил знакомую дрожь, как всегда в последние годы, когда общался с Яфетом.

– Приветствую тебя, Олег, – сказал Яфет первым. Он говорил быстро, щека дернулась, дважды оглянулся за край экрана. – Приветствую… Я сам хотел с тобой связаться, но отыскать не мог. Ого, да ты и сейчас за тремя паролями! Сразу даже не понять, где ты есть… Что-то случилось?

– Ничего особенного, – ответил Олег угрюмо. Он говорил медленно, процеживая слова сквозь зубы. – И тебя приветствую, благородный Яфет. Просто… восхотелось уединения. Что ты желал?

Яфет на миг запнулся, глаза расширились. В них были страх, жадное нетерпение и восторг.

– Я говорил с членами Совета, – выдохнул он с такой силой, что Олег почти ощутил волну жара. – Я говорил!..

Он снова умолк. Олег видел, как заработал его кадык, а на бледных щеках выступил лихорадочный румянец. Щека снова дернулась, тонкие губы нервно вздрагивали.

– Догадываюсь, – проговорил Олег, – о чем был разговор.

– Да! – быстро сказал Яфет. – О «Башне-два». Мне удалось убедить… почти всех!

– С твоим жаром это возможно, – заметил Олег. – И что же?

Яфет взглянул ему прямо в лицо. Олегу показалось, что с экрана на полную мощность бьют два голубых луча боевых лазеров.

– Проект такого масштаба, – ответил Яфет все так же быстро, – требует единогласия. Но ты всегда был сторонником крутых поворотов истории! Я же помню, кто вызвал Великое переселение народов, кто сокрушил весь античный мир!.. Да, признаю, ты тогда был прав, а я переосторожничал… Но сейчас как раз твой случай!.. Где ты проходил, там сто лет трава не росла, а вороны и волки жирели, растаскивая трупы павших. Сейчас пришла пора прекратить, даже железом и кровью… если понадобится, но перейти окончательно… Олег, ты видишь, мы уже в состоянии прекратить вести историю племен и народов! Даже прекратить вести государства. А наконец-то начинаем вести – человечество! Ты же видишь, мы сблизили народы достаточно, чтобы…

Олег прервал:

– Яфет, со мной хитрить не стоит. Называй вещи своими именами. Мы все знаем, что ты называешь сближением… Я – против! Монокультура опасна, несмотря на прогнозируемый скачок прогресса. Увы, этот скачок продлится недолго.

– Но мы успеем запустить космические корабли! – сказал Яфет яростно. – Успеем забросить колонистов на планеты!.. Если астероид все-таки ударит в Землю, то род людской не погибнет!..

Олег сжал челюсти.

– А ты уверен, что путь к звездам – самый лучший путь?

– Уверен!

– Насколько?

– На все… девяносто девять процентов!

Мертвая тишина наступила, казалось, не только в комнате, но и на всем пространстве между Олегом и Яфетом.

– Девяносто девять, – сказал Олег, – это почти сто… когда рискуешь монеткой в кармане. Или замком на острове. Но когда выбираешь путь для всего вида человеческого… Нет, даже ради единственного процента стоит распылить ресурсы. Я – против!

Яфет резко поднялся. Лицо полыхало гневом, волосы встали дыбом, между ними проскакивали голубые искорки.

– Я поставлю вопрос на общее голосование, – сказал он быстро и резко.

Олег предостерег:

– Для этого надо всех собрать в одном месте. Не телемост, а лично.

– У всех уже есть свое мнение! – выкрикнул Яфет.

– Знаю. Но если изменится в процессе дискуссии? Когда члены Совета заново посмотрят на факты и выводы, а не будут кормиться готовыми выводами?

Яфет нахмурился:

– Ты хочешь сказать… неужели ты хочешь сказать, что я фальсифицирую данные?

Олег выставил ладони:

– Ни в коем случае! Но твое обаяние… скажем так, хотя я бы назвал это иначе, накладывает свой отпечаток. Я хочу, чтобы члены Совета выслушали не только твои горячие речи, но и мои… не столь пламенные. Яфет, я же знаю, что операцию «Вавилонская башня-два» все чаще между собой называют «Реванш Яфета». А это, извини, привносит личное…

Яфет несколько мгновений испепелял его взглядом. Олег чувствовал себя неуютно, ибо Яфет был тем, чего недоставало ему самому, – сама чистота, сама искренность, праведность. Яфет в самом деле страдает за каждого невинно убиенного ребенка. Что, впрочем, не помешало ему на днях послать бомбить горные селения сепаратистов, где этих ребенков больше, чем тараканов.

– Хорошо, – выдохнул Яфет. – Я их соберу, даже если придется доставать со дна морского! Готовь свои доводы.

Олег напомнил неохотно, через силу:

– Помни, у меня есть еще и право вето.

Яфет почти прошипел:

– Посмотрим, сумеешь ли ты вспомнить о своем праве, когда будешь смотреть в глаза всем шести Тайным!

Юлия бродила как в зачарованном замке спящей королевы. Король и все придворные заснули, музыканты спят, железные фигуры рыцарей в полных боевых доспехах нерушимо застыли у входа на лестницы, почти у каждой двери и на лестничных пролетах.

Монархи и великие полководцы смотрели со стен строго и неодобрительно. Юлия ежилась, но мужественно тянула на себя массивные ручки, всякий раз вступала в неизведанные миры.

Когда она пошла отыскивать Олега, он все так же сиротливо сидел на кухне перед компом. Через широкие окна смотрела огромная греческая луна. На лицо Олега падал призрачный свет от экрана, от окна лунный свет так же призрачно обтекал его фигуру, ей он показался нереальным, словно созданным гигантом компьютерной индустрии.

Облитые серебряным светом кухонные столики, шкафчики и прочая мебель выглядели странно непривычно, словно она оказалась в виртуальном мире, очень реальном, но в то же время и неожиданном, когда согнувшийся в тени разбойник с ножом оказывается газовой плитой, страшная фигура великана – массивным холодильником, но в то же время привычная посудомоечная машина может разогнуться с ревом в нечто чудовищное, а в руке блеснет не заурядный нож, а что-нибудь посмертоноснее…

Лицо Олега за время ее прогулки по дворцу еще больше вытянулось, исхудало. Глаза ввалились, скулы торчат остро, кожа натянулась. Он не выглядел таким изможденным, даже когда поднялся после тяжелых ранений в «Национале». Теперь Юлия была уверена, что он в самом деле был тяжело ранен, не могли же эти парни из спецслужб все так промахиваться!

Ощутила, что вот так, не поворачиваясь, он все равно видит, как она стоит и как поднимает руки, даже знает, во что одета и как именно заплетены ее волосы.

– Трудности?

Он предостерегающе поднял палец. На экране монитора появилось крупное мясистое лицо. Выпуклые глаза взглянули на Юлию с такой силой, что она отшатнулась. Мощь этого человека просачивалась сквозь пространство и выплескивалась с монитора, как падающие глыбы с вершины гор.

– Олег? – донеслось с экрана рычащее. – Какими судьбами?.. Я слышал, ты снова исчез…

– Исчез? – переспросил Олег, насторожившись.

– Не то в пещеры, по своей привычке, – объяснил краснолицый, – не то в юродивые, как тоже любишь. Ну, в хиппари… Морда у тебя что-то больно вытянутая. Захворал?

Он говорил мощно, патетически, каждое слово – большими буквами, словно стоял на каплоке. Фразы выходили болтовые, неторопливые как танки.

– Тилак, – проговорил Олег. – Тилак, мне нужна помощь. Что-то творится не совсем то, что, по нашим расчетам, должно твориться. Такое впечатление, что вмешалась… третья сила. А этого, как сам понимаешь, просто быть не может, верно? Я просто не могу поверить, что Яфет внезапно ринулся достраивать башню в одиночку!

Глаза краснолицего вперились в Олега. Юлия затаила дыхание. После паузы Тилак прорычал уже тише:

– Он никогда не был в одиночестве. Ты – часто, он – никогда. Сейчас с ним двое или трое из Тайных. Можно сказать, в спайке. Они не только говорят, даже мыслят одинаково.

– А ты? – спросил Олег.

Тилак буркнул еще тише:

– Сам знаешь, я чаще рушил… чем строил. Но сейчас, мне кажется, Яфет прав.

– Ты его поддерживаешь?

Глаза Тилака погасли, он даже посмотрел мимо Олега. Голос стал совсем тихим:

– Общий сбор назначен через три дня?.. Да, мне Яфет сообщил. Извини, Олег, но на этот раз я, похоже, поддержу Яфета.

– Похоже?

– Наверняка, если хочешь точности.

– Спасибо за откровенность, – прошептал Олег.

Экран погас. Олег некоторое время смотрел сквозь него бараньим взором, губы шевелились.

Юлия спросила почему-то шепотом:

– Кто был этот… странный человек?

Олег вздрогнул, оглянулся на нее так, словно увидел впервые в жизни. И даже не заметил, что она в самом деле красивая.

– Аттила, – буркнул он наконец.

Она отшатнулась:

– Аттила? Какой Аттила?

Он пожал плечами:

– Ты могла бы предположить, что это… продюсер модной рок-группы.

– Перестань! Как будто такой бесчеловечный зануда, как ты… Нет, это может быть только такой же зверь, как и ты! Исполнитель, убиватель… как тот бедолага сказал – гасильщик! Морда-то, морда! Вылитый Аттила! Бич Божий!

– Ты говоришь так, – предположил Олег, – словно сама помнишь те времена. Хотя ты на диво прозорлива.

– Что он хочет? – спросила она саркастически. – Восстановить империю гуннов?

Олег поморщился:

– Неужто думаешь, что годы ничему не учат? Малышка, мало кому из… из таких удалось избежать соблазна побывать каганом, королем или даже императором! Но никому… ни одному человеку, я говорю о тех… кто вошел в Совет Тайных, не захотелось остаться им надолго. Это все басни о королях, которые проводят годы и десятилетия в оргиях. Годы – да, но эти радости рабов даже самого глупого не могут держать долго. Рано или поздно, а чаще рано, чем поздно, они начинают искать более сильные радости…

– Наркотики?

– Творчество, – ответил он просто. – И не разрушение! Это слишком просто. Самое сладкое – созидание.

Он скупо усмехнулся. Юлии даже не приходится врать, ей в голову не может прийти, что речь идет о настоящем Аттиле. Хотя познакомился с ним давно, еще в эпоху Переселения народов, но больше знал его по тем забавам, как тот их называл, которые словно эпидемия захватывали интеллектуальную часть населения России, а то и всей европейской части мира. Открыв для себя такого древнего математика и поэта, как Омар Хайям, он пришел в восторг от его рубайев, читал взахлеб, а потом, как всякий помешанный, попытался распространить свое увлечение на весь мир. Но у долгоживущих больше сил и возможностей, и Олег помнил, как все читали и восторгались внезапно засверкавшим через почти тысячу лет поэтом… Как возникали внезапные эпидемии увлечения Киплингом, Гумилевым, как вдруг косяком пошли книги об Экзюпери…

Как всякий варвар, Аттила не знал очень многое, а когда открывал для себя что-то, всем знакомое, он с такой страстью вгрызался в это, что волны ширились и ширились, а затихали не раньше, чем он так же внезапно охладевал… нет, он не охладевал, а просто так же внезапно открывал для себя что-то еще, как, к примеру, открыл, что задолго до его времен, в каком-то странном Египте уже существовали люди, была культура, от которой осталась голова Нефертити… Нефертити!

Чертов Аттила, Олег вспоминал с удивлением и раздражением эту манию, когда все девушки старались походить на ту бледную и анемичную царицу-подростка, страдающую от всех болезней, когда ее головка смотрела на него со всех витрин, сумок, маек, стен, журналов, газет, плакатов, календарей…

Кажется, Аттила успел поработать министром или кем-то из тех, кто держит руку на рычаге внедрения пропаганды. Олег что-то помнил, как Аттила то ли восхищался, то ли ужасался легкости, с которой в головы простых людей, а они все простые, можно вложить любую идею: от повального увлечения йогой или восточными единоборствами до бредовой сексуальной революции. И вкладывал, вкладывал, мерзавец… Экспериментировал с массовым сознанием, запускал бредовые слухи о снежных людях, Несси, летающих тарелках, телепатии, старухах-ясновидицах из сибирских деревень…

Юлия вертелась перед отполированной стеной, тщетно стараясь рассмотреть, как на ней сидят лиловые шортики.

– Аттила, – фыркнула она. – Все вы, тайные службы, одни Аттилы, Чингисханы да всякие там Улугбеки и Гитлеры…

– Народ знает, – проговорил он задумчиво, глаза смотрели сквозь пространство, – что к старости многие злодеи и разбойники уходили то в монастырь, то скрывались в пещерах. Церковью это подносилось как акты раскаяния, попытки замолить грехи… Мол, вот-вот предстанет перед очами Всевышнего, страшится вечных мук в аду… Бред. Я знаю этих людей. Они ничего не страшатся! Просто наступает момент, когда человек растерянно понимает, что силой всего не добьешься. Вернее, добьешься, но лишь до известного предела. А дальше, увы, лежат те сокровища, которые можно получить как-то иначе, но не силой… Однако жизнь коротка, редко кто доживает до такого момента. У одних это приходит в тридцать лет, у других в сорок, кто-то успевает понять в девяносто. Но если бы человек сумел прожить две тысячи лет, то, как бы он ни был туп и жесток, как бы ни был глуп, любой уже давно бы пришел к известной истине…

– Да-да, – торопливо согласилась она, – но, может быть, лучше надеть голубые? Под цвет неба?.. Понимаешь, у тебя здесь одних шортиков около сотни! Ты хоть это знаешь?

– Нет, – ответил он со вздохом.

– Ну да, – сказала она злобно, – если ты до сих пор не знаешь, сколько здесь комнат… Но когда я все эти шорты перемерю?

В ее голосе звучала настоящая мука.

Он пожал плечами:

– Там и помимо шортиков есть что мерить.

Она едва не швырнула в него ворохом шорт.

Глава 25

Олег набрал другой код, на экране моментально высветилась таблица. Снова пальцы запорхали с легкостью бабочки, но дрожь пробежала по спине Юлии, когда в памяти мелькнули свежие картинки, как эти пальцы скрипача скручивали шеи проклятым десантникам.

Олег очень быстро набрал еще несколько символов, причем переходил с латиницы на кириллицу по крайней мере трижды. Появилось новое окошко. Олег отстучал шестизначный код, по экрану пошли полосы, медленно высветилось странное помещение, смесь средневекового замка и химической лаборатории.

Ей показалось, что Олегу не нравится ее присутствие, неслышно вышла. Огромный дворец казался таинственным и сказочным.

Олег не помнил, сколько он просидел за компом. Он всегда мог часами зачарованно следить, как курсор, подчиняясь его пальцам, без всякой магии находит через Интернет далекие страны и народы, одним щелчком вламывается в библиотеки в Австралии, а через пару секунд – в Бразилии, и уже расстояния между этими континентами словно не существует…

Сейчас же надо было собрать и обработать гору информации, выловить ее непросто даже для специалиста, так как Интернет – это ко всему еще и большая свалка, куда сваливается и всякий мусор дилетантами, считающими себя гениями, или же просто людьми, желающими заявить о себе.

Он уловил далекий всплеск воды и по нему определил, что Юлия вылезает из бассейна, что ей не то что надоело ихтиандрить, но возжаждалось говорить, приставать с вопросами, влезать в его дела, участвовать… Словом, современная женщина стремится подставить и свое плечо, облегчая бремя мужчины.

Она вошла грациозная, покрытая золотистым загаром. За ней оставались мокрые следы, босые ступни шлепали по прохладному мрамору, как лапки смешного гусенка. Без каблуков она показалась ему совсем маленькой, милой и почти ребенком. Прозрачные капельки воды, как мелкие жемчужинки, блестели по ее нежной чистой коже.

– Все работаешь? – спросила она с сочувствием. – Нет, все-таки тяжела жизнь шпиона!.. Рядом море, солнце, настоящие чайки вместо осточертевших московских ворон, горластых и наглых, а ты за компом, как будто не покинул чахлую квартиру в Жулебине.

– Тяжела, – согласился он. – Ох, тяжела… Есть хочешь? Здесь всего хватит на месяц. Но можно заказать и сейчас, если чего не хватает.

– И что же? Доставят?

– Да.

– Мы ж на острове!

– Ну и что? На катере. Можно на вертолете. Из любого ресторана Греции.

Она села на край стола. Ее тугое бедро, покрытое загаром, оказалось на ширине ладони от клавиатуры. На стол с мокрых волос упала капля воды.

– Олег… Ты меня гнусно обижаешь! Знаешь же, что заказывать я не решусь, так что сразу готовить?..

– Прости. Там есть еще пара комнат с одеждой. За той, что ты уже отыскала. Начни примерять, это тебя займет на пару суток. Чуть дальше комнатка с этой… как ее… с той ерундой, что вешается. Да не на веревке, а на шее, ушах, даже в носу. Ага, бижутерия! Все камешки настоящие, можешь не проверять.

У нее сердце заколотилось, но сказала тоном оскорбленного достоинства:

– Олег, я не совсем та дурочка, что слепо идет за мужчиной, если он богатый и толстый… Ну умный и смелый – какая разница? Я сама уже перестаю себя уважать за… ну, ты же знаешь!

Он посмотрел наконец в ее глаза. Заглянул в глубину. Она смотрела открыто, позволяя ему читать себя, как раскрытую книгу.

Олег смутился, отвел взгляд, а голос от неловкости пошел, как автомобиль по неровной дороге:

– Тогда я должен не уважать себя еще больше… Меня считают если не женоненавистником, то по крайней мере человеком, который ради женщины пальцем не шелохнет! Я всегда старался жить только умом… не подозревая, что ум – всего лишь тонкая пленка на кипящем молоке инстинктов и что могучие инстинкты придумали себе ум для прислуги!.. Но если начну рассказывать о своих делах и проблемах… Гм, я вообще-то боюсь, для твоих хрупких плечиков ноша покажется тяжеловатой.

– Я – современная женщина, – отрезала она с достоинством. – И давно сама зарабатываю себе на жизнь!

– Испытание и для извилины, – сказал он серьезно.

– Валяй, – разрешила она весело, насторожилась, почему упомянул только одну извилину – какую именно имел в виду? – но переспрашивать не стала, только сказала еще тверже: – Я готова.

– Не пожалеешь?

– Нет! – сказала она твердо.

Он указал на мягкое кресло:

– Может быть, переберешься туда? Здесь ковра нет.

– Какого ковра?

– Мягкого. Как станешь засыпать, не брякнешься на этот дубовый паркет прошлого века. Кстати, дуб относится к твердым породам.

Она заколебалась, но взглянула в эти зеленые глаза, что видят ее насквозь, вспыхнула до корней волос, сказала с веселой твердостью:

– Поехали!

– Ну хорошо, – сказал он таким академическим голосом, что ей сразу захотелось зевнуть во всю ширину Эгейского моря, – возьмем самое простое и заметное: свалка на острове Статен, куда ежедневно сбрасывают сорок миллионов фунтов мусора, стала самой высокой горой на всем заокеанском юге. Самолетам запрещено летать в той части страны, ибо в темноте натыкаются и гибнут, ведь на вершину свалки фонарь не повесишь… На каждого человека развитых стран мусора ежедневно приходится в четыре раза больше, чем он весит. Во время сильных дождей промышленные города просто тонут в собственном дерьме… Перерабатывать все это никто не успевает. А для выживаемости рода человеческого… учти, нашу Организацию не интересуют такие мелочи, как нации, народы или государства!.. нужна стабильность круговорота веществ. Отсюда напрашиваются выводы… или требования, как хочешь. Жить надо по экономическим средствам, верно? То есть по справедливости в рамках наших экологических возможностей. Но требования человечества к природе превосходят ее возможности, это уже очевидно!

Она с трудом подавила новый зевок, как же трудно даются шпионские премудрости: только начала слушать, и уже глаза сводит в кучку.

– Я об этом уже где-то читала. Или слышала краем уха…

– И тут же переключила канал на телешоу, – кивнул он. – Я знаю, так все делают. Может быть, и сейчас сделаешь так? Я не обижусь.

– Нет-нет, продолжай, – сказала она с неловкостью. – Просто я думала… ну, что-то более романтичное. Все-таки яхты, стрельба из двух пистолетов, страшные подземелья, роскошная постель в «Национале»… А «зеленые» – это дурацкие акции по спасению пингвинов!

– Лапушка… Ладно, идем дальше. Земля, имея конечные размеры, конечные ресурсы и конечную способность по регенерации, представляет собой крохотный космический корабль с массой в триста тридцать тысяч раз меньше массы Солнца, что лишь маковое зернышко рядом с небоскребом какой-нибудь крупной звезды. Сегодня корабль перегружен хозяйственной деятельностью человека, и перегрузка все возрастает. Через считаные десятилетия возможна гибель экипажа. Нет, это не с потолка, это очень точные расчеты! Вся Организация единодушно согласна, что необходимо сократить численность населения Земли… Как согласны и «подСемеро», так в шутку называют около сотни лучших специалистов, что серьезно занимаются этой проблемой… и понимают ее опасность. Правда, здесь начинается расхождение среди Семерых, но… ладно, потом. Семеро – это глава Организации. Самые что ни на есть главные.

Он видел, каких титанических усилий стоит держать эти красивые серые глаза открытыми. Она даже сумела заставить себя шевельнуть бровями.

– Я читала, – сказала она осторожно, – что природные ресурсы могут прокормить почти пятьдесят миллиардов человек…

Он печально улыбнулся:

– Прокормить! Расчеты некорректны. Не учитывают, что человек будет не только прокармливаться, но и фекалить. Как сам, так и его техника. А она гадит в тысячи раз больше. Земля уже вступила в период катастрофы! Увы, этот период продлится очень недолго и кончится полным исчезновением человека. Поэтому сейчас как никогда важна совместная деятельность Семи Тайных.

Она проговорила с усилием:

– Но, как я поняла, с намеком Россохи… какой милый у тебя друг!.. именно с этого деятельность Семерых как раз и начиналась? Но что-то произошло, все рухнуло… И вот теперь снова?

Он кивнул:

– Снова. Идея была хороша и правильна, но чересчур преждевременна. Как строительство коммунизма в России. Который, кстати сказать, начинали не раз строить еще в Средние века. Всякие там коммуны, города Солнца… Но сейчас мы должны сотрудничать не потому, что так лучше… это было видно и раньше, а потому, что необходимо. Иначе погибнут все. Вместе с каким-то жалким человечеством и семеро величайших умов нашей Организации!

От его слов веяло космическим холодом, но, когда этот рыжий человек улыбнулся, она с облегчением поняла, что это он так шутит.

– Мировая система, – сказал он голосом школьного учителя, – с нынешними характеристиками абсолютно неуправляема и потому обречена. Господствующая на планете и не подвергаемая сомнениям стратегия неуклонного повышения экономического роста в условиях уже перегруженной Земли и ее биосферы… как я завернул!.. является антигуманной, антинаучной и самоубийственной для человечества. Экономический рост должен быть прекращен и трансформирован в исторически короткое время в гармоничное развитие человечества. Непонятно? Ладно, не прикидывайся. С общими словами все всегда согласны, но их никто не понимает и им не следует. Ну что, уже сворачивает скулы от зевоты?.. Но это, как говорят в рекламах, еще не все! Нужен процесс накопления знания и совершенствования технологий при нулевом экономическом росте.

У нее вырвалось:

– Нулевом? Но это же… Это ужасно!

Он кивнул:

– Просто грустно. С детством всегда расставаться трудно. В детстве родители все дают даром! А теперь приходится сталкиваться с суровой реальностью. А взрослость – это не только сесть и покакать в любом месте, но и убирать за собой. В этом случае даже красивое утверждение, что развитие человечества пределов не имеет, не очень радует, верно? Увы, во главе любой страны стоят так называемые политики. Обычно это самая наглая и бесцеремонная часть людей, что способна вытерпеть любой плевок в лицо, но все же пробраться по трупам соратников к вершинам власти. Они не в состоянии ни рассчитать время наступления экологической катастрофы, ни отыскать способы спасения. Эти мерзавцы всегда озабочены только стремлением удержаться у власти. Согласна?

Она уже засыпала, раскачивалась, вот-вот рухнет, но, когда он коснулся политики, сон сдунуло, как от лопастей бешено работающего вентилятора.

– Еще как! – вырвалось у нее. – Найди на планете человека, который был бы не согласен, – мы заработаем миллионы, показывая его в цирке!

Он сурово улыбнулся:

– Вот-вот. Политики сейчас, как во времена Древнего Рима или Древнего Египта, выражают интересы отдельных групп населения, наций, классов, стран, используя когда интриги, когда войны, шпионаж или массовую пропаганду… Высшие иерархи Церкви ведут себя как шаманы в первобытных племенах, а вожди крупнейших цивилизованных стран руководят ими так, как руководили их предшественники в каменном веке. Те самые, которые были искренне уверены, что Земля – плоская и стоит на спине большой-большой черепахи. Скорость НТР нарастает. Как и скорость разрушения биосферы Земли. Увы, мы сами проморгали, слишком привыкли к неспешному прогрессу! Теперь надо в самом срочном порядке создать новую науку ли, концепцию – как ни назови. Причем создать вроде бы строгую академическую науку, но гораздо более скоростную, чем самые скоростные из наук! Наподобие атомной энергетики, космонавтики, компьютеризации, интернетизации!

Она почувствовала, что снова с трудом борется с зевотой. Нижнюю челюсть перекашивало, глаза сводило к переносице. Она титанически боролась с искушением раскрыть свой хорошенький ротик и зевнуть во всю пасть, да еще со сладким волчьим завыванием, когда по всему телу прокатывается блаженная мохнатая волна.

– И в чем же, – прервала его, чтобы спугнуть себя хотя бы звуками своего голоса, – ваши расхождения?

Он запнулся на миг, она видела по его глазам, что столкнула с наезженной колеи мыслей, даже заговорил осторожнее, подбирая слова:

– Земля и ее биосфера предоставляют человечеству общий дом со стабильным климатом, питанием, одеждой и всем-всем, что нам необходимо для проживания. Такой дом является, по-видимому, единственным во Вселенной. Каждая страна имеет отдельную квартиру. Однако жильцы имеют не только разный уровень культур, характеров, но и денег. Самым денежным квартирам хотелось бы господствовать над остальными. Ныне общий дом стал перегружаться хозяйственной деятельностью и перенаселяться. Биота уже не справляется с очищением. Между тем в общем доме… назовем его кооперативным, нет даже устава! Устава, который регламентировал бы не только права жильцов, но и обязанности. Как ты знаешь, интеграторы прилагают усилия, чтобы слить все народы воедино… Этот путь чреват сам по себе, но вдобавок выбран не самый лучший путь: не слияние, а поглощение всех народов и культур одной из. Даже не одной из, а… по моему мнению… а в этом я не одинок, наихудшей и наиболее примитивной! Я же предлагаю…

– Оставить все как есть? – спросила она саркастически. – Даже не думала, что ты такой ретроград! А вроде бы даже вертолет водишь!..

– Так ты еще не спишь? – удивился он. – Я, помню, ухитрялся спать на лекциях с открытыми глазами. Я считаю, что на планете должны цвести все цветы.

– Ага, – сказала она удовлетворенно, – все цветы – значит, вы все националисты!

Олег засмеялся:

– Что уж исключено, так это национальные интересы Семерых! Правда-правда. Ну какие, скажи, могут быть национальные интересы у… ладно, не буду называть по именам, скажу только, что среди Тайных есть… гм… был скиф, гунн, а среди помощников, среди посвященных в тайну – гиксос, остгот, даже один гондван… Не знаешь, что это? Назвали условно, потому что он с тех времен, когда там был материк… Да и вообще любой человек годкам к сотне уже перестает чувствовать себя принадлежащим к какому-то племени. Его забота расширяется и на соседние… Так что у меня… как члена Организации с тысячелетней историей, нет неприязни к образованию за океаном, а говорим сейчас о нем, так как это именно оно грозит залить все планету одним цветом и захватить все квартиры себе. Для меня это просто территория, куда совсем недавно набежало народу и где взрывоподобно возникла новая культура… в археологическом смысле, ибо вообще-то культурой это назвать трудно. И вот я мог бы не обращать на нее внимания, как мужчина не должен обращать внимание на гнойный прыщ где-нибудь на лодыжке. Созреет, прорвется, зарастет без следа. Но этот гнойник начал распространяться по всему телу.

– Почему гнойный прыщ? – возразила она, защищаясь. – Это культура в любом случае! Там это… есть всякое!

– Культура – это прежде всего система запретов, – сказал он мягко. – Только запретами человек вычленился из зверюки. Та свободна, а человеку того нельзя, другого, третьего… Твоя собака не понимала, почему ты в такую жару ходила в платье! А ты же слышала, как тот лоббист, что в самолете, добивается в конгрессе снятия и этого запрета. Это опасно для движения вверх, к сверкающей вершине! Но касалось бы это одной страны или одного народа, я бы первый встал на защиту их неприкосновенности. Как сказал один философ: пусть цветут все цветы. Но этот цветок стремится распространиться по всему свету и вытеснить остальные. Был бы он самым лучшим… Да нет, и тогда нельзя! Нет такой культуры, которая была бы лучше всех остальных, вместе взятых. А заокеанская на это претендует. Поэтому ее надо остановить.

Он сказал просто, буднично, она даже не поняла, почему по спине словно пробежала холодная ящерица, а в комнате пахнуло холодом звездных бездн. Для человека страшноватой Организации, которая видела рождение и закат тысяч культур, ничего не стоит исчезновение еще одной. Тем более такой, которую их Организация не одобряет.

– И что вы хотите? – спросила она. – Или чего добивается хотя бы та часть вашего шпионства… к которому принадлежишь ты? Как я поняла, у вас разногласия?

– Одним из первых параграфов, – ответил он с подозрительной готовностью, – могла бы стать рента, которую следовало бы взимать с отдельной страны-квартиры за пользование биосферой. Рента будет тем больше, чем больше антропогенная нагрузка данной квартиры-страны на биосферу. Рентное число – это равенство всех стран, равенство их ответственности перед человечеством. Рентные деньги, поступающие от стран за пользование биосферой, в первую очередь должны выделяться на сохранение массивов девственной природы мира и направляться в страны, которые содержат такие массивы.

– Ага, – сказала она злорадно, – это развитые страны будут платить бразилиям да индиям за то, чтобы те лежали на солнышке кверху пузом, а лес не трогали? И вообще, остальной мир будет кормить их только за то, что им повезло родиться на свет в местах, где много леса, а не в Японии, где, кроме голых гор, ничего нет?

Он развел руками:

– А кто сказал, что собираемся кормить всех манной небесной? Да, всеобщей справедливости пока нет. Более того, многим это покажется крайне несправедливым. Нарушающим права человека!

– А разве не так?

– Когда на весах судьбы права человека и права человечества, то мы, уж извини, выберем человечество! Я понимаю красивые фразы типа «Да свершится правосудие, даже если погибнет мир», но мы – прагматики. Мир и человечество надо сохранить, даже если где-то невинный ребенок из-за этого уронит новую чугунную слезу. К сожалению, планета Земля с ее конечными размерами и ресурсами, конечной способностью регенерировать имеет предел и для народонаселения. Увы, можно содержать не больше семи миллиардов населения. Учти, это в идеале! А сейчас – что-то не больше трех. Из глобальной экологической катастрофы нам можно выйти, только реконструировав мировую систему, переведя из стихийного развития… как сейчас!.. в управляемое, программное. Человечество встало перед немыслимой и неведомой раньше задачей: создать за исторически короткое время принципиально новую управляемую жизнеспособную мировую систему.

Она спросила невольно:

– Как вы это намерены сделать за короткий срок? Это в самом деле немыслимо!

Олег подумал, кивнул:

– Да, трудно. Но если надо… Годиков сто-двести это займет, пожалуй.

Она отшатнулась:

– Но ты же сказал… за короткий срок!

– За исторически короткий, – поправил Олег.

Она умолкла, раздавленная, сразу ощутив пропасть между собой, для которой дожить до получки – немыслимо длинный срок, и этими людьми, чья Организация живет историческими эпохами, а они живут ее задачами.

Он обхватил ее обеими руками, прижал к груди. Она затихла, сразу отдавшись редкому чувству, когда попадаешь в объятия действительно надежного мужчины, когда не надо выставлять шипы феминистки.

– Засыпаешь? Спи, не стесняйся. Беда в том, что мировая теория и практика пока не наработали опыта, как это сделать. Мировая система должна в количественном виде описывать биосферу, мировую систему, ресурсы каждой страны. Надо, чтобы взаимными обязательствами стран обеспечивалось равновесие человечества с биосферой. Не буду утомлять тебя скучными деталями, но, если хочешь, вот в этой директории весь мир: страны, население, загрязнение, потребление жратвы и нефти, прочее, прочее… Словом, численность населения должна быть стабилизирована и приведена в соответствие с возможностями планеты Земля.

– Как это?

Он помолчал, поинтересовался:

– Тебе в самом деле это хочется знать? Подумай, некоторые вещи надо предоставить специалистам. Даже правительства не желают знать про тайные операции своих спецслужб.

– Говори.

– Напросилась, – ответил он чужим голосом. – Понравится это большинству населения или нет, но из нынешних восьми миллиардов человек придется половину… изъять.

Она ахнула:

– Я ожидала нечто чудовищное, но… такое… до такой степени…

– Уже сейчас каждый четвертый, – сказал он мрачно, – дебил! На его содержание уходит четверть твоей зарплаты. Для идиотов строятся все новые лечебницы, стационары, все больше квалифицированных врачей и медсестер уходит в сферу их обслуживания, все больше медикаментов… Словом, контроль над рождаемостью будет поставлен очень жестко. В каждом родильном доме! Если ребенок рождается с дефектами, он объявляется мертворожденным, а женщина… если хочет иметь ребенка, пусть рожает снова и снова, пока не родит здорового. Это все-таки легче, чем потом всю жизнь ухаживать за уродом.

– Но это только четверть, – сказала она враждебно. – А как остальные? Будете отстреливать? Какие-то народы объявите неполноценными?

– Ты знаешь ответ, – сказал он, морщась. – Ладно, ты зевала… В самом деле пора спать!

– Черта с два, – отрезала она. – После такого… заснешь! Ты так и не сказал, что с остальными!

– Придется почистить общество и от сравнительно здоровых групп населения, – сказал он невозмутимо, – но с различными отклонениями в поведении… Секс-меньшинства, к примеру.

– Но почему?

– Если бы природа сотворила нас однополыми, – ответил он с насмешкой, – как улиток, к примеру… я бы слова не сказал! Но мы – двуполы. От двуполости и любовь, и радость. Остальное – болезнь. Больных – под нож.

– Еще кого?

– Всяких там убийц, рецидивистов, насильников…

– Сразу смертная казнь? – не поверила она. – Простите, а кто будет решать, кто достоин жить, а кто нет?

Он развел руками:

– Извечный российский вопрос… Как только хотят затормозить решение, а потом и вовсе утопить в дерьме, сразу же начинается: а кто будет решать, а где провести грань, чтобы не упала ни одна слезинка невинного ребенка!.. Да нет таких решений. Вон Сербию бомбили, много ли считались со слезинками невинных ребенков? Всегда есть процент «допустимых потерь». Согласен, если убийц – к стенке, а неубийцам – пряник, то что с подростками, укравшими кошелек? Стрелять или не стрелять? Одно могу сказать точно: подростка, который после школы вместо изъятия кошельков ходит на балетные курсы, ни одна власть стрелять не будет.

Она смотрела недоверчиво. Мелькнула мысль, что это он так изощренно мстит за ее расспросы. Достала, вот и ответил. Как если бы на вопрос «Как здоровье?» взять кому-то и подробно рассказывать о всех проблемах со здоровьем. Или на «Как дела?» долго и скрупулезно, как идут дела… Вот и врезал. Надо сказать, здорово врезал. У нее на полгода отпала страсть о чем-то спрашивать вообще.

Она наморщила носик:

– Не люблю балерунов. Мужчина должен быть чуточку зверем… Противно, когда от мужчины пахнет духами.

– Надо, чтоб крепким конским потом, – согласился он. – Так это ж я!

Он распахнул объятия, она с готовностью бросилась на эту могучую грудь, прильнула, скользнула под толстые руки, сразу чувствуя себя как в гнездышке, где защищенно, уютно и никто не укусит.

Стены колыхнулись, поплыли. Это он нес ее на руках, она чувствовала сильные уверенные шаги, прижималась к горячему телу, в голове была счастливая мысль, что никогда не будет такой дурой, чтобы еще раз спровоцировать его на умные разговоры о своей профессии или судьбах мира.

Глава 26

Она спала всегда чутко, на этот раз при всем ее блаженстве что-то встревожило. Долго прислушивалась, потом женский инстинкт заставил обнять крепче эту толстую горячую шею, а закинутую на него ногу сдвинула ниже, еще ниже…

Ее маленькие розовые пальчики с педикюром чувствовали себя так, словно приближались к леднику. Наконец коснулась этого льда, еще не понимая, как все тело может быть горячим, а от колен и ниже обе ноги застыли, туда не поступает кровь, клетки начинают задыхаться без кислорода, вот-вот гангрена…

В ужасе она затормошила его обеими руками, затрясла так, что у него мотнулась голова. Он наконец поднял веки, зеленые глаза еще затуманены сном, затем огромный зрачок мигом сузился до крохотного отверстия, словно проколотого самым кончиком острой иголки.

– Что случилось?

Голос его был хриплым, а дыхание горячим, словно в груди работала плавильная печь.

– Твои ноги, – пролепетала она. – Олег!.. Что случилось?

Он тупо посмотрел на нее, еще не понимая, она видела по его глазам.

– Ноги?.. Да, у меня есть ноги… Даже две. А что?

– Но они же… – пропищала она… и осеклась.

Ее нога все еще лежала на его теле, и вот всей поверхностью бедра, затем голени и в конце концов кончиками пальцев она чувствовала, как по его телу пошла горячая волна, ударила в ноги, заполнила вены, пошла по капиллярам, и вот обе ноги такие же горячие, как все его тело!

Она ощутила, что ее всю трясет.

– Что это было?

– Да так, – ответил он неохотно. – Можно сказать, йога… У всякого человека, когда спит, температура падает. Так отдыхаешь лучше, силы восстанавливаются быстрее. А упражнениями это можно еще больше, понимаешь?

– Понимаю, – ответила она, хотя ее всю трясло и ничего не понимала. – Но почему ты не предупредил? Ты стал как льдина!

Он пробормотал:

– Да я как-то не подумал. Забыл, понимаешь?

Она опустила голову ему на грудь, снова обхватила рукой за шею. Пусть думает, что поверила. Но у него голос дрогнул, для него самого эта… йога оказалась неожиданностью.

Что с ним?

Юлия вынесла шезлонг на веранду, утреннее солнце уже нежно целует плечи. Загар ляжет ровный, ласкающий, светло-шоколадный, а если еще пару дней здесь понежиться, то и вовсе все ее тело станет как шоколадка. Воспоминания о грязных лапах этих сволочей, об их… даже простом прикосновении в самом деле потускнели и стали забываться. Она думала, что это останется с нею на всю жизнь, но это могло остаться бы только в ровной размеренной жизни инженера технадзора за компрессорами. Но не в ее, уже шпионской!

Она легонько засмеялась себе. В самом деле стала считать себя шпионкой, хотя ее лишь как хвостик таскает за Олегом, пока тот не завершит какую-то операцию. Страшно подумать, что та завершится к концу недели… И что потом? Снова в свою стандартную квартиру, на свою крохотную зарплату? После того, как соприкоснулась с этой ужасной, отвратительной и такой… такой необыкновенной жизнью?

Солнечные лучи проникали в тело все глубже, сладкий жар растекался под кожей, просачивался, оставался там.

Она лежала, отдаваясь неге бездумно и безмятежно. Как хорошо просто быть… А что ее ждет завтра, пусть будет завтра. Она живет сегодня.

От моря дул легкий бриз. Она не знала, что это, только слышала выражение, но сейчас ее грудь жадно приподнималась, побольше захватывая свежего чистого воздуха с ароматом морской соли, а в мозгу стучало: «Это и есть бриз, запомни… Когда сон закончится, будешь вспоминать в стандартной московской клетушке это море, этот дворец, эти сильные руки, этот необыкновенный мир…»

Совсем рядом послышался голос Олега:

– Юля!.. Быстрее в дом!

В ручке шезлонга замигал зеленый огонек. Теперь она увидела, что ровный квадратик из пластика умело имплантирован в дерево, подобран под цвет, а сейчас он даже покраснел, как хамелеон при виде опасности.

– Что случилось? – спросила она, чувствуя себя глупо, когда обращается в пустоту.

– Сюда направляются вертолеты! – донесся голос Олега. – Быстрее!

Она вскочила, на пороге дома появилась полуголая фигура. Олег требовательно махал рукой, но сам из-под козырька здания не выходил. Она на бегу вспомнила, что он опасается наблюдения со спутников. Сейчас яркий солнечный день, с низкой орбиты можно рассмотреть заголовки в газетах…

– Что случилось?

Он грубо схватил за руку, Юлия промчалась с ним в холл. По экрану телевизора на этот раз шел, как ей показалось, приключенческий фильм: над голубыми волнами неслись мрачного вида вертолеты. Потом она с холодком сообразила, что это не фильм, что следящая система не только засекла приближение непрошеных гостей, но и передает изображение во всей резкости и четкости.

– Я их не звал, – сказал он сдавленным голосом. – Это незаконное вторжение.

– Что будем делать?

– Не звать же полицию, – огрызнулся он.

– А почему нет? – удивилась она. – Здесь Греция? Жаль, не Турция… Те бы сразу нарушителей на каторгу!

– Да, конечно…

Он смотрел с тоской, пятился. Юлия пугливо огляделась по сторонам.

– Может быть, – предположила она, – это местная полиция?.. Проверка паспортов, всякие формальности…

Из окна хорошо было видно, как огромный вертолет опустился в середину посадочного круга. Юлии показалось, что даже вцепился в нее хищными лапами, как стрекоза хватается когтистыми лапами за лист, чтобы не сдуло ветром, повел по сторонам огромными выпуклыми глазами лобового стекла.

На боках вместо дверей – темные проемы, оттуда выскакивали фигуры в темных, блестящих, словно намазанных жиром, комбинезонах. У всех в руках либо автоматы, либо гранатометы, на спинах рюкзаки, будто их отправили в Аравию или в Сибирь, куда не доберутся поставки запчастей и патронов. Последним выскочил высокий офицер, костюм у него обычный пятнистый, за плечами пусто, только на поясе кобура с пистолетом.

Олег хмуро смотрел на экран. Четыре вертолета, четыре группы спецназа, вооружены по последнему слову науки. Отборные ребята, ничего не скажешь. Прекрасный генетический материал, который истребляется в первую очередь, а там, за их спинами, сохраняется и раскармливается за счет хиреющего общества популяция уродов и дебилов, извращенцев, засоряющих породу гомо сапиенс…

– Уходим, – сказал он глухо. – Юлия, нам с ними не справиться.

Ее колотила дрожь. Разогретое на солнце тело пронзил космический холод, в сердце впились ледяные иглы. Это все те же безжалостные люди, которые…

Она задохнулась, прикусила губу. И хотя те ее насильники погибли в огне, но это такие же, это они – живые и вернувшиеся к жизни звери, лютые и безжалостные!

Олег тащил ее за руку в глубины дворца. Мимо мелькали стены комнат, покоев, залов, куда она так и не успела добраться, побывать, побалдеть, насладиться их роскошью и комфортом, ее каблучки стучали по паркету, тонули в толстых коврах, а роскошные двери все бежали навстречу, распахивались…

Пахнуло холодной сыростью. Они вбежали в подвал, настоящий дикий подвал, даже пещеру, грубо вырубленную из красного мрамора. Целые глыбы торчали из стен, только пол был сравнительно ровным.

В лицо ударил сильный запах вина. Одну из стен не видно из-за ряда бочек, огромных, дубовых, в днищах торчат медные краны. Олег забежал в угол, уперся в одну стену спиной, в другую руками. За спиной удобная выемка, уперся в выступ, мышцы напряглись, покраснели. Несколько мгновений ничего не происходило, затем с легким треском рубашка лопнула на спине. Глаза Юлии округлились. Мышцы вздувались тугие, побагровевшие…

Лопнула ткань на рукавах. В напряженной тишине слегка скрипнуло. На стыке стен появилась темная щель. Юлия поняла без слов, метнулась как мышь. Камни обдирали бока, она еще подумала, как проберется следом широкий Олег, но кое-как протиснулась, замерла в темноте, чувствуя, как в спину и в бока упираются холодные камни.

Олег вдвинулся следом, она слышала, как он все еще упирается в камни, затем надсадное дыхание перешло в стон, но щель сомкнулась.

В абсолютной темноте прямо в ухо шепнуло:

– Очень тихо… Иди за мной.

Его пальцы ухватили ее за руку. Двигались в темноте, под ногами чувствовался все тот же неровный камень. От стены несло холодом, словно они очутились в подземелье Перми, где даже летом холодно, воздух постепенно становился влажным, наконец стал совсем сырым.

Она потеряла счет поворотам. Внезапно вспыхнул свет. Она зажмурилась, хотя после солнечного света глаза еще не успели привыкнуть к темноте.

Они находились в узком подземном ходе, что все так же вел неуклонно вниз. Олег оглянулся, в глазах была горькая насмешка.

– Не в восторге?

– Ликую от счастья, – отрезала она. – В Москве ползали по всяким подземельям, здесь… Мог бы как-то и разнообразить!

Он оглянулся через плечо:

– Увы, природа экономична и целесообразна. Она ищет новые варианты, только если старые доказали нежизнеспособность.

Зануда, подумала она. Как школьный учитель. Буркнула в широкую спину:

– Так то природа.

– А мы и есть природа, – ответил он. – Другой нет.

Ход расширился, в слабом свете камни блестели свежими сколами. В розовой стене часто попадались красные и багровые прожилки, свет играл, переливался, ей чудилось, что идут в лабиринтах застывшего крема.

Дважды опускались по узким ступенькам, наконец уперлись в дверь. Открылась сразу при их приближении, Юлия едва не вывихнула шею, стараясь увидеть сенсорные датчики.

Помещение было вырублено в нежно-розовом камне. Не больше стандартной комнаты, стол, один стул, узкое ложе, зато на столе уже ставший привычным комп с плоским экраном, а прямо в стену врезан еще один экран – огромный, какие она видела только в телепередачах о совещаниях больших боссов.

Олег кивнул в неопределенном направлении, что могло означать стул, стол или его солдатскую кровать:

– Располагайся. Я сейчас.

Она не видела, чтобы он что-то включал, но большой экран вспыхнул, разбился на квадраты. В каждом бежали, ползли, карабкались темные человеческие фигурки, похожие на тюленей. Все в гидрокостюмах, в руках короткоствольные автоматы, но двое держали на плечах пугающего вида ракетные трубы. Если у всех обычные автоматы с подствольными гранатометами, то у этих в руках настоящие чудовища. Юлия с холодком ощутила, что такие пробьют лобовую броню любого танка, бронированную дверь банка или прошибут армированную стену.

– А сюда не доберутся?

– Не трусь, – заверил он, но она уловила в его строгом голосе сомнение. – Они знают прекрасно, что на этом островке нет и никогда не было подземелий.

Она в недоумении повела глазами по пещере:

– А это откуда?

– Я сам, – ответил он угрюмо. – Ручками, ручками.

– Киркой?

– Отбойным молотком, – огрызнулся он. – Уже после того, как купил весь островок. А до этого сделали полную карту, как экологическую, химическую, радиоактивную, так и на предмет пустот и каверн. Во всех документах этот остров – цельная скала, торчащая из моря. Где никогда не было разработок камня, никто не жил… А где бы ты предпочла прятаться? Пещеры – самое надежное. Они не подвержены изменениям веками… сотнями тысяч лет. А то и миллионами. Тот, кто… ну, принадлежит к нашему тайному ордену, должен позаботиться о тех, кому и через сто лет топтать землю, должен иметь такие норы, чтобы прятаться вовремя.

Она зябко передернула плечами. Через тысячу лет кто-то из этих масонов спустится в эту пещеру и будет перебирать компьютеры, как сейчас перебирает хомуты и супони в других тайных хранилищах?

– Все понятно, – обронил он глухо.

От экрана на его лицо падал мертвенный свет. Кожа стала землистого цвета, а все черты заострились. Пальцы торопливо выстукивали по клавишам, за спиной Юлии легонько скрипнуло.

Она в ужасе отпрянула. В двух шагах каменный пол зиял широкой трещиной, а та продолжала шириться. Олег оставил комп включенным, поднялся. Юлия опасливо заглянула в темный провал. Оттуда поднимался холодный воздух, почему-то почудился запах соленых волн.

– Опускаемся, – сообщил Олег.

– Еще… глубже?

– Не сидеть же в прихожей, – ответил он, но она уловила в его ровном голосе нотки беспокойства. – Здесь даже поесть нечего.

Внизу вспыхнул свет. Юлия поняла, что начинают работать системы, которые включил Олег с этого компа. Снизу повеял ветерок, там сейчас явно проснулись агрегаты по очистке воздуха.

Олег наклонился над краем, внезапно прыгнул. Юлия вскрикнула, но он уже повис на руках, под ногами звякнуло. Голос донесся извиняющийся:

– Здесь простая лесенка. Я же не знал, что буду принимать такую гостью.

– Которая не умеет по лестнице?

Он уже спускался, лесенка здесь такая же простая железная, перекладины из круглых прутьев, похожих на жердочки для попугаев, она опускалась с одной на другую, стараясь не смотреть вниз.

Когда ступни зависли в воздухе, не в состоянии нащупать перекладину, она осмелилась повернуть голову. Это был громадный зал. Олег почти прыгнул за широкий стол, перед ним в стене экраны в два ряда, а ее ноги все еще глупо болтались в сантиметре от пола.

Глава 27

Руки еще дрожали после короткого спуска. От каменных стен веяло холодом, плечи то и дело передергивались, как в цыганском танце. Зал хоть и необъятен, но потолок низкий, ощущение давящее, словно попала в могильный склеп.

Она часто дышала и ошеломленно оглядывалась по сторонам. Попала в зал по управлению космическими кораблями, что ли? По всей стене широкие экраны, не меньше двух десятков, а посреди огромный стол, Олег уже остервенело стучит по широкой клавиатуре, побольше, чем у компа, со множеством переключателей, табло и чего-то, что она назвала бы манометрами, хотя не знает, что такое манометры.

Экраны вспыхнули как один. Юлия со страхом узнала знакомые места во дворце, на других экранах проплывали такие апартаменты, что она едва не взвыла от зависти: даже не успела побывать!

Люди в черном скользили как тени, быстрые и неслышные. Все в облегающей одежде, что делает их похожими на тюленей, настороженные, с короткими автоматами в руках, бесшумно двигаются вдоль стен, надолго замирают, вслушиваются, потом мгновенно выбивают дверь, треск, грохот, вваливаются кубарем, всей толпой, наставляют во все стороны автоматы, затем опять разбегаются как мыши вдоль стен, ни у одного не хватает отваги пробежать через середину комнаты, скапливаются толпами у следующих дверей…

Она не отрывала взгляда, душа трепещет, да и Олег смотрит неотрывно, хотя там повторяется все снова и снова перед каждой дверью.

– Это… интерграторщики? – спросила она шепотом.

– Просто коммандос, – ответил он хмуро. – Просто люди, которые выполняют приказы.

Она посмотрела на его хмурое лицо, на экраны, снова взглянула в его зеленые глаза.

– Потому ты их не трогаешь?

– Я? – удивился он. – А как я их могу?

– Не поверю, – отрезала она, – что ты, такой предусмотрительный, да не… Они ж наверняка топчут твои мины! Но ты не жмешь на тайную кнопку, не подаешь сигнал… А я бы не сказала, что ты вдруг такой добрый.

– Нецелесообразно, – ответил он. – Что толку?..

Она взвилась:

– Нецелесообразно? Слова какие знаешь! Да я у подруги чашку разбила нечаянно, так она меня поедом ела месяц! А в тот день чуть не убила!

– Так то чашка, – обронил он хмуро, не поворачиваясь. – Наверное, дорогая.

– А твой дворец?

Он отмахнулся:

– Одним больше, одним меньше…

– Ты… у тебя есть еще?

– Типовухи, – буркнул он. – Ничего интересного. Везде стандартный набор, ничего оригинального. Понимаешь, я не умею устраиваться. Да мне как-то и по фигу удобства…

Он морщился, глаза были испуганные, а голос даже вздрагивал. Она ощутила, что за его небрежными фразами прячется настоящее отчаяние. Настоящий мужчина не должен показывать женщине слабость, это она вольна сесть и разреветься, а мужчина, будь он даже впятеро слабее женщины, должен выпятить челюсть и держаться, оберегать слабый пол… который не такой уж и слабый, если честно.

– Он все предусмотрел, – прошептал он. – Он предусмотрел все…

– И что теперь? – спросила она испуганно. – Что теперь?

– Мы в ловушке.

– За нами следили?

– Даже не знаю. Странно, слишком быстро узнали, где мы.

Она предположила:

– А если они заранее знали, но дали нам уйти подальше? Все-таки в городе затевать перестрелку – это не то, что сейчас…

Он покосился в ее сторону с недоверием:

– Откуда они могли знать?.. Нет, это явно улучшенная система слежки. Каждый день появляются новинки, за всем не уследишь. Черт!.. Этот мир нов, каждый день свершается нечто, чего я не знаю… и чего не предусмотрел!.. Но до Яфета мне не добраться. А сеть вокруг нас будет стягиваться все туже, пока не… Ни один сверхчеловек не в состоянии бороться с могучей организацией. На нее работают не только тысячи людей, их не перебить, но лаборатории, институты, правительственные учреждения. Понимаешь, достаточно одного движения мизинца Яфета, чтобы за мной начали охотиться все секретные службы мира! Не одно ЦРУ или ФСБ, а даже службы каких-нибудь карликовых стран… с их приборами слежения, раннего оповещения, спутникового наблюдения, вертолетами, самолетами, группами коммандос!.. Снайперы будут стрелять по мне с крыш, а тяжелые грузовики караулить на каждом перекрестке, чтобы…

– И ты… ничего не можешь?

– Все, что я могу, он знает тоже, – ответил он упавшим голосом. – А кто знает…

– Кто предупрежден, тот вооружен, – закончила она, вспомнив чью-то мудрость. – Олег, ты не из тех, кто захочет отсидеться в подземелье. Хотя, как я понимаю, даже здесь нас найдут достаточно быстро. Верно?

– Даже быстрее, чем ты думаешь, – ответил он со вздохом. – Даже быстрее…

Он повернулся к экранам, внимательно смотрел за передвижениями коммандос. Часть поднялись на верхние этажи, другие компактными группами передвигались по первому этажу. Все действовали умело, слаженно, ничего не перевернули, не разбили ни единой чашки, но не было шкафа, куда бы не заглянули, и ящика, который бы не открыли.

– Что делать? – спросила она. Ее плечи тряслись, она знала, что выглядит жалко, но сейчас было все равно. – Они доберутся и сюда?

– Нет, – ответил он. – Я предусмотрел.

– Но у них аппаратура, ты посмотри!

– Это миноискатели.

– А вход не найдут?

– У меня там микронные допуски, – сообщил он.

Его глаза медленно темнели. Юлия услышала сдавленный вздох. Рука его медленно потянулась к кнопке, что отличалась не только по цвету, но сверху ее предохранял прозрачный колпачок.

– Это что? – спросила Юлия шепотом.

Олег молча поддел колпачок пальцем. Звонко щелкнуло, крышечка откинулась, а палец Олега тут же коснулся кнопки. Юлия быстро перевела взгляд на экраны. Десантники быстро и красиво перемещались вдоль стен, словно позировали перед президентом, затем экраны вспыхнули и погасли все разом.

Юлия несколько мгновений смотрела на экраны. Везде чернота.

– Я не поверю, что там короткое замыкание, – сказала она тихо. – Ты все-таки заминировал дворец?

– А ты как думала?

– Но их там много, – сказала она предостерегающе. – Не только в доме, но у бассейна, кто-то шарит в саду…

– Взорвалась даже вертолетная площадка, – сказал он угрюмо. – Взрывчатка была даже в стенах, никаким миноискателем не найти… Ладно, ты посиди пока тихо, ладно? Или попробуй заняться чем-нибудь. Мне нужно переговорить с некоторыми людьми.

Она отодвинулась, сердце ее колотилось бешено, спросила севшим голосом:

– Ты в самом деле убил их всех?..

– Надеюсь.

– Тебе… не жаль такого сказочного дворца?

Он покачал головой:

– Я же говорил, типовуха. Одним больше, одним меньше… Сейчас там нагромождение камней… даже не нагромождение, а перемешанная и перепаханная земля. Ни одного камешка крупнее ногтя. От их бронежилетов отыщут только чешуйки! Но все равно, хоть это и тайная операция, но за ними явятся другие… а затем заинтересуется и местная полиция, что это, мол, за странные морские маневры, о которых их не предупредили.

Она прямо посмотрела ему в глаза:

– Олег, ты очень многое недоговариваешь. Возможно, подошел наш смертный час. Почему бы тебе не рассказать мне все?

Зеленые глаза замерцали, в глубине блеснули странные искорки. Она молчала, смотрела ему прямо в лицо. Даже красиво очерченные губы поджала, взгляд не отводила.

– Понятно, – сказал Олег. – Там хоть шортики перемерила, а здесь заняться нечем?

– Нет, – отрезала она сердито. – И шортики не успела!.. Это же какое надо иметь нахальство… Олег, кто бы ты ни был, теперь я полностью на твоей стороне. Я никогда не прощу людей, которые мешают женщинам примерять красивые вещи! Расскажи все. Я слушала эти странные намеки про Совет Тайных, но ни разу ты не сказал про ЦРУ, НКВД, Сюрте…

Голос ее дрогнул. Олег видел, сколько сил она тратит, чтобы не завизжать.

– Если начну рассказывать все, – сказал он рассудительно, – то состаришься… э-э… несмотря на твои шестнадцать лет… Ты меня уже успела охамить занудой, а сколько раз так меня несправедливо обзывали мои друзья и знакомые! Давай-ка я сокращу свой рассказ до разумных пределов…

Она видела, с какой грацией бегемота он сделал комплимент в адрес ее молодости, но пока это его единственный недостаток. Впрочем, для феминистки неумение мужчины говорить женщинам оскорбительные комплименты, а они все оскорбительны, вовсе не порок.

– Из-за чего все эти убийства? – спросила она. – Из-за чего война?

Она не надеялась, что он ответит, все тайные службы потому и тайные, что у них даже левая рука не знает, что делает правая, они друг за другом охотятся и убивают, судя по фильмам, не подозревая, кто есть кто, и уж ей, посторонней, конечно же, не скажет…

– О, – сказал он с усмешкой, – это очень серьезно. Ты в самом деле хочешь это знать?

– Хочу, – ответила она.

И похолодела. Кто много знает, того убивают. Не подписала ли она себе смертный приговор? Лучше остановить его, пока не поздно…

– Понимаешь, – сказал он небрежным голосом, словно рассказывал о способах кормления рыбок в аквариуме, – в мире борются две силы…

– Света и Тьмы? – спросила она саркастически. – Извини, не удержалась.

– Света и Света, если хочешь такое определение, – ответил он невозмутимо. – Но… с разной длиной волн. Тебе рассказать о волновой теории света? На земле существует Совет Тайных, который определяет развитие человечества. Подталкивает, корректирует, иногда притормаживает, заранее старается погасить серьезные конфликты… или же – разжечь, если это необходимо для выздоровления человечества…

Из ее груди вырвался облегченный вздох. Нет, за это убивать не станут. Она сама не пикнет, кто в ее годы рвется в психушку?

– Я не думала, – сказала она язвительно, – что геополитики гоняются друг за другом с пистолетами! Скоро и астрономы начнут убивать друг друга?.. И математики?..

– Начнут, начнут, – успокоил он. – Ты же видишь, все начали.

– Но в чем же… в чем твои расхождения с остальными Тайными… геополитиками?

– Это трудно объяснить… – проговорил он серьезно, без всякой сумасшедшести. – Понимаешь, мы снова строим Вавилонскую башню. Ну, в современном понимании. То есть стремимся возвыситься настолько, что… да-да, добраться до самых что ни на есть вершин, до самого бога. Но я единственный… если не считать временами сочувствующих, временами поддерживающих и временами примыкающих… я единственный – националист.

Она отшатнулась:

– Это же ужасно!

Он поморщился:

– Я ж говорил, трудно объяснить… а мои термины лишь косвенно совпадают с принятыми среди… гм… людей. Национализм – это повышенное требование к своей нации. Своему народу. Ревнивое соблюдение, чтобы и он внес свою долю… или лепту, или пай в общую копилку. Ну, куда складываются все достижения человечества. Это, как я понимаю, традиционный национализм.

– А твой?

Он вздохнул:

– Не знаю, как бы это объяснить на пальцах. Представь марафонскую дистанцию, на которую вышли бегуны. А на финише – Главный приз. Ну, к примеру, бочка с живой водой. Кто бы ни достиг ее первым, но воды хватит на всех. Не только каждый из бегунов станет бессмертным, молодым и красивым, но и каждый живущий на Земле. Все человечество! Надо лишь, чтобы хоть кто-то уложился в три часа от старта до финиша. Это не много, ведь рекорд, скажем, равняется двум часам. А тут целый час в запасе! Улавливаешь?

– Еще нет, – призналась она честно. – Что за странное соревнование, когда приз получат все равно все! Да еще и зрители на трибунах?

– Для небыстрых разумом Невтонов объясняю… Интеграторщики хотят слить все народы воедино, чтобы все люди жили одним народом. У их бегуна, говоря образно, мускулов будет побольше, чем у любого атлета, марафонскую дистанцию он способен одолеть за часок. А то и быстрее… Националисты же хотят выставить на старте бегунов как можно больше. Правда, они будут послабее, и часть из них не уложится даже до половины назначенного часа…

Она воскликнула:

– Так в чем же дело? Пусть останется только один, зато самый быстрый и сильный!

– А если подвернет на дистанции ногу? – спросил Олег жестко. – А если у него сведет желудок? Или что-то еще похуже? Не рискованно ли доверять судьбу всего мира, человечества…. одному бегуну? Или одному народу? А в жизни намного больше препятствий, чем на беговой дорожке. Зато, если хоть один из сотен бегущих достигнет заветной бочки, будут спасены все.

Ее глаза стали испуганными:

– Ой, ну конечно же! Конечно, лучше быть… националистами. В твоем понимании.

Олег покачал головой:

– О, если бы все было так очевидно. Все дело в том, что мы не знаем… ни националисты, ни космополиты, сколько времени отпущено на дистанцию. А его в обрез… Это пусть обыватели представляют через миллион лет Землю в цветущем саду, где поют птицы. А мы знаем, что нефти хватит едва ли на пятьдесят лет, озоновый слой истончится за сотню, а могучая комета, та самая, что вызвала Всемирный потоп, а еще раньше – гибель динозавров, может появиться из космоса в любой год… Это не говоря уже о том, что новые болезни вроде СПИДа будут вылупляться быстрее, чем комары на болоте. И не говоря о сотнях других опасностей, каждая из которых способна оборвать нить жизни рода людского начисто.

– И кто же прав… в этом споре?

Олег грустно улыбнулся:

– Никакая война так долго не длилась бы, а то и вовсе не возникала бы, если бы правда была только на одной стороне. Но я считаю правым себя. И буду сражаться за свою правду.

Он сказал это так просто, что Юлия с холодком поняла: он будет сражаться и убивать так же просто, как богомол убивает насекомых: холодно, спокойно, без эмоций.

– Совет Тайных, – проговорила она. – Что-то настолько таинственное, что… Понимаешь, я всегда верила в оккультные науки, эзотерику, ясновидение и всякие чудеса, что подвластны древним мудрецам, но верила… как современный человек! То есть где-то все это существует… или существовало, но покажи все это мне наяву, сейчас, тут же начну искать, как удалось проделать такой фокус. Но с твоими Тайными получается, что они существуют, что они доныне управляют миром, цивилизацией, направляют народы… так? Или что-то еще?

– Не пожалеешь? – спросил Олег. – Эх, женщина… Лучше бы тебе не знать такие ужасы…

– Рассказывай! – потребовала она.

– Ладно, – сказал он, сдаваясь. – Но договоримся, воспринимай это как сказку. Или легенду. Ведь правда весьма отличается от представлений о ней. Те самые рыцари, которые такие красивые и благородные в кино, в жизни же, убив врага, вспарывали ему живот и пожирали еще живую печень. Они убивали всех женщин легче сорока пяти килограммов, ибо было доказано, что метла поднимает не больше сорока пяти кэгэ, по всей Европе эти рыцари убивали зеленоглазых женщин, ибо зеленоглазые – ведьмы по рождению, а также убивали всех красивых женщин, ибо телесная красота – от дьявола. Ну а уезжая на войну, рыцари надевали женщинам «пояс верности»…

– Это я слышала, – перебила она, – ты мне лапшу на уши не вешай! О себе говори.

– Гм… прости. В подобное очень давнее время и появился Совет Тайных. Мир был другим, обычаи были другими. Совет Тайных тоже двигался на ощупь, пробовал в отдельных странах то возводить на престол доброго короля, то отдавать всю власть в руки жрецов… то пробовал варианты демократии… ну, той демократии, типа эллинской, когда все люди равны, все имеют избирательное право, никто никого не ущемляет в правах и даже у самого бедного гражданина не меньше двух рабов. Пробовали варианты полигамии, полиандрии, даже эйнастии… нет, эйнастию не Совет придумал, это… гм… ну ладно, об этом в другой раз. Пару раз даже… ладно, это тоже пропустим. Словом, пришли к выводу, что наименее кровавым является вариант со всеобщим голосованием без разбиения на кланы, касты и привилегии, то есть нынешний вариант демократии, но в то же время всячески поддерживали последние королевства в Европе, султанат в Брунее, несколько полиандровых племен в Индии, полигамии в Африке…

У нее вырвалось:

– Зачем?

– На всякий случай, – ответил он сердито. – Ацтеки, которые ежегодно убивали своего царя и выбирали нового, искренне считали, что их вариант правления не только лучший, но вообще единственный. Но наш Совет видел не только ацтеков… Кто знает, не рухнет ли нынешний вариант демократии глупо и страшно? Не заведет ли демократия свои народы в тупик? На этот случай надо иметь и другие варианты…

Он говорил все медленнее, глаза уставились в одну точку. Голос стал монотонным, жил отдельно, а мозг ушел в решение каких-то сложных задач. Она вздохнула и опустила голову на эти массивные римские латы, что настолько прикидываются простой грудью, что для убедительности даже поросли рыжими волосами… вот щекочут в носу, а под ухом негромко и успокаивающе качает горячую кровь могучая сердечная мышца.

– Поспи, – шепнул он над ухом. – Ты вымоталась, на тебя смотреть страшно! Кожа да кости. Смерть выглядит краше. Засни хоть на часок, а я пока посторожу…

Однако ощутила, что большие руки, словно отцовские, укладывают ее на довольно удобное ложе. Уже сквозь сон ощутила, как укрывают одеялом, заботливо подтыкают с боков, чтобы не дуло. Попробовала улыбнуться благодарно, так и заснула с улыбкой.

Вынырнула из забытия не скоро, но во всем теле была еще такая усталость, что лишь приоткрыла один глаз. Олег в той же позе за столом, на экранах перед ним мелькают комнаты, ангары, военная техника. Юлия провалилась в сон, но спала беспокойно, просыпалась, и всякий раз, когда открывала глаза, на экранах по-прежнему в ускоренном ритме мелькали фигурки, слышались тонкие буратиновские голоса.

Однажды очнулась, на экране уже все двигалось в обычном ритме, голоса доносились грубые, по-военному отрывистые, четкие. Она приподнялась на локте, из-за плеча Олега виднелось овальное помещение, прошел человек в комбинезоне, исчез за краем экрана.

Потом все помчалось обратно в ускоренном темпе, пальцы Олега коснулись клавиш, изображение на миг застыло. Юлия успела увидеть двух офицеров на ступеньках широкой лестницы. Пред ними навытяжку стоят не меньше двух десятков таких же собранных, рослых, словно отлитых в одной форме людей в десантном камуфляже.

Она рассмотрела лицо первого: удлиненное, с твердыми чертами, высокий лоб и горящие глаза, сомкнутые губы. Слегка седеющие волосы, но лицо сильное, моложавое. На погонах – генеральские звезды. За его спиной стоял похожий на облагороженного вышибалу массивный гигант с непонятными для Юлии знаками различия. Правую щеку пересекал страшный шрам, крохотные глаза прятались в узких щелях между тяжелыми надбровными дугами и такими же тяжелыми скулами, нос сломан зверски, подбородок в мелких шрамах, словно иссечен осколками.

Генерал вскинул руку, голос его прогремел как фанфары:

– Приказ по группам первого броска!.. Сегодня в восемнадцать тридцать собрать всех младших офицеров в большом ангаре. Поступит важный приказ, которого все мы ждем. Будет указан час выступления.

Один из офицеров поднял руку, как на школьном уроке:

– День выступления уже высчитали: признаков много. Но нам запрещается покидать даже свои помещения. А это такие казематы…

Генерал засмеялся:

– Если это единственное, что вам мешает жить, то это скоро кончится. В вашем распоряжении будет не только вся Москва, но и весь мир! Мир без границ, без таможен, без нелепых формальностей, без необходимости иметь кучу документов… Это вы сделаете его таким!

Изображение разрослось на весь экран. Плечи Олега поднялись и опустились. Юлия услышала тяжелый вздох. Она неслышно поднялась, ее босые ноги скользнули неслышно, но Олег не вздрогнул, когда она сзади обхватила его за шею.

– Кто это?

– Кропоткин, – ответил он, не поворачиваясь.

Изображение дернулось, понеслось в обратную сторону, словно при скоростной перемотке пленки. Похоже, подумала она смятенно, он все-таки как-то сканирует изображение даже на такой скорости. Иначе сразу бы ткнул в нужное место, это же на харде, не на пленке…

– Ага, – сказала она. Навалилась мягкой грудью, пощекотала губами. – Кропоткин… Тот самый Кропоткин, понятно… А кто такой Кропоткин?

Не поворачиваясь, он цапнул ее за подол платья. Она пошатнулась, розовые камни слились в цветную полосу, она не заметила, как очутилась у него на коленях. Спина ее уперлась в край стола, загораживая экран.

– Ты в самом деле хочешь знать?

– Разве я не с тобой?

Он погладил ее по спине. Она не видела его лица, но сердце сжало словно холодной ладонью. От него впервые веяло такой тревогой, даже страхом.

– Правая рука Яфета, – обронил он нехотя. – Самый преданный сторонник. Самый главный исполнитель.

Глава 28

– Скажи еще, – попросила она.

– О чем?.. А-а, у тебя большие выразительные глаза… еще у тебя большие ухи… тьфу, я хотел сказать – уши…

Она засмеялась:

– Тебе повезло, я – феминистка, помнишь? Меня оскорбляют даже более умелые комплименты. Все-таки расскажи о своей работе. Я до сих пор так и не поняла, то ли ты простой исполнитель – вон как бегаешь и стреляешь!.. то ли почти генерал – кредитки в бумажнике не помещаются! Однако чем вы занимаетесь, для чего? Если вы не работаете на государство, то на кого… на мафию? Да, я поняла – на Семерых Тайных. Но если серьезно, Семеро Тайных – это международная мафия?

Он фыркнул:

– У тебя такой бедный набор?

– А что еще?.. Ах да, еще есть террористы!

– Не только, – ответил он. – Есть масса организаций, которые мечтают перестроить мир. Конечно, к лучшему. Политические, религиозные… всякие!.. Они тоже – транснациональные. Для них нет государств, нет наций. Есть только люди, которые придерживаются тех или иных взглядов.

– Но все же…

Его зеленые глаза чуть потускнели.

– Лапушка, ты думаешь, мне самому не насточертело, что меня зовут занудой?.. Иногда хочется быть таким же лихим парнем, как… ну, ты знаешь таких по кинобоевикам. Бывало, даже попробуешь, но через пару дней уже тошнит, будто попал в тело тупого лесного кабана. Лучше уж занудой… Люблю до всего докапываться. Досконально. Я могу, конечно, рассказать тебе про нравственный императив Семи Тайных или о своем лично, но, боюсь, мне придется потом тебя долго уверять, что я тебя все еще люблю…

Она вскинула брови:

– А это при чем?

– Как раз ни при чем, – ответил он убитым голосом. – Но когда тебе станет непонятно, ты сразу же…

– Валяй, – разрешила она решительно.

– Все века, – сказал он, – да что там века, все тысячелетия! – всегда-всегда, начиная от первых проблесков разума… человек ставил волю свою над желаниями тела, плоти. Дикарь смеялся и пел, когда его пытали другие дикари, воин отважно встречал смерть, Сцевола сжег свою руку, христианские аскеты показывали рекорды власти духа над плотью, как и йоги, хоть каждый из них по-своему… Но вот пришло гибельное для цивилизации… и для развития человеческого рода вообще!.. учение… хотя учением это не назовешь, это торжество простолюдина, торжество худшего в человеке, торжество плоти над духом…

– Что именно?

– Что? Да то, что пришло из-за океана и победно заливает тьмой все континенты. Что плотские радости сильнее духовных, к тому же удовлетворить проще, что все мы – от обезьян, а значит, все еще обезьяны, так что не надо стыдиться животных привычек и желаний, ибо все, что естественно, не позорно, но даже то, что неестественно, но относится к радостям плоти, как гомосексуализм или прочие половые перверсии, это тоже радости помощнее, чем любые духовные… Словом, это духовное растление вида человеческого надо остановить…

Она догадалась:

– А, ты из этих… антиамериканцев?

Он снисходительно улыбнулся:

– Лапочка, этот термин только для тебя что-то значит. Как и названия стран или народов. Для меня племена, нации, народы и народности – лишь части вида гомо сапиенс. Какие-то на взлете, какие-то регрессируют… Ты не будешь отрицать, что в процессе эволюции погибло народов и государств гораздо больше, чем сейчас на планете? Ну где могущественная Ассирия, государство Аттилы, Чингисхана, где скифы, майя, шумеры, эллины?.. Но для тебя, живущей сегодняшним выпуском новостей по ящику, мир кажется неизменным!.. Лапочка, в целях развития вида… да что там развития!.. чтобы не дать погибнуть, придется совершить эту маленькую хирургическую операцию… гм… если терапия окажется бессильной.

Она воскликнула:

– Я не понимаю твоих слов! Ты говоришь ужасные вещи!

– Для сохранения вида людей, – ответил он, – никакие меры не ужасны. Ни клизмы, ни рвотное, ни даже хирургический скальпель. Даже пила.

Она помолчала, словно переваривая сказанное, а когда подняла голову, в ее прекрасных серых глазах была обида.

– А ты меня что… уже не любишь?

Экран пошел полосами, заволокло лиловым туманом. Очень медленно проявилось странное помещение, сплошь заполненное электроникой. Что-то двигалось, позвякивало, раздражающе мигал свет, и тогда с экрана по глазам била вспышка.

Морщась, Олег сделал ряд переключений. Свет погас, затем вспыхнул ровный, рассеянный. Из глубины помещения показалась фигура. Юлия с трепетом всматривалась в приближающегося человека. Судя по голосу Олега, он вызывал кого-то из главных. Может быть, даже из состава самого Совета? Тогда он не рядовой, еще как не рядовой исполнитель! И даже не из среднего звена…

С экрана взглянуло очень худое лицо. Глаза запали так глубоко, что Юлия видела только сердитый блеск, скулы натянули кожу до треска, вот-вот прорвут, нос как у покойника, глубокие впадины на висках, губы настолько тонкие, что зубы пропечатываются через кожу.

– Приветствую тебя, высокочтимый Ганзард, – сказал Олег. – Я думаю, ты уже все знаешь о плане Яфета…

Человек несколько мгновений всматривался в Олега. Кивнул, голос раздался скрипучий, словно Ганзард не говорил, а молол кофе на ручной мельнице.

– Да.

– И что думаешь о нем ты?

Голос прозвучал так же скрипуче, однако Юлия уловила в нем словно бы извиняющиеся нотки:

– Яфет заторопился, потому что по планете пошел СПИД-2.

– Меня интересует твое отношение к проекту «Башня-два».

Ганзард сказал торопливо:

– Ты знаешь меня, Олег. Я понимаю твою позицию и… уважаю. Она мудрая и взвешенная. Но сейчас надо спешить! Я не вижу выхода, как можно ухитриться и сохранить Разность, и резко ускорить прогресс… Яфет предложил для этого всего лишь слить все народы воедино. Таким образом исчезнут армии, вообще исчезнет военное производство. Сотни тысяч людей… да какие сотни тысяч!.. миллионы из производства танков и прочей гадости перейдут на производство тракторов. А ученые, изобретающие новый смертоносный вирус для уничтожения врага, будут придумывать лекарства. А десятки миллионов здоровых молодых парней, что сейчас готовятся убивать друг друга, плечом к плечу начнут строить… Олег, строить!

Он говорил часто и торопливо, будто поставил все на шифт, но фразы выходили путаные, рваные, будто нечаянно задевал бэкспэйс, а то и вовсе табился, снова возвращался, забывая, с какого места потерялся, краснел и говорил все напряженнее, словно домохозяйка с трибуны Мавзолея.

Олег спросил горько:

– Значит, монокультура?

– Олег, это неизбежно.

– Может быть, – сказал Олег медленно, – хотя и здесь есть варианты… Но в любом случае сейчас монокультура, даже самая идеальная из существующих на планете, опасна…

– Олег, подумай о ее преимуществах!

– Я страшусь монокультуры, – ответил Олег честно. – Хотя бы потому, что еще ни одна культура не оказалась… идеальной. А эта, которая грозит поглотить все человечество, уже сейчас далеко не самая лучшая. Я не виню народ, который ее создал. Он вообще никакой не знал! Простые люди, крестьяне и рабочие, в поисках лучшей доли приехали на новые земли. Своим трудом освоили дикие земли, отбились от индейцев, выкорчевали леса, развели скот, стали распахивать не тронутые плугом земли… О какой там высокой духовности речь, когда нужно было просто выжить? И когда эти люди, создав свое образование, стали сами писать книги, музыку, снимать кино, то это и создавалось простыми людьми для простых людей! Это дворянин мог красиво застрелиться, предпочитая смерть позорному плену, а девиз этих простых людей: «Не будь героем!» Помню, еще в Первую мировую русские офицеры… как и немецкие и английские, стеснялись кланяться пулям, во весь рост обозревали укрепления врага, а в атаку ходили шагом, не пригибаясь… Да что там в Первую, даже во Вторую мировую советские офицеры все еще не пригибались под пулями, а в случае неудачи нередко стрелялись, как бы кровью своей смывая позор со своего имени. Это русские, немцы, англичане снабжали своих разведчиков ампулой с цианистым ядом. Само собой разумелось, что разведчик должен покончить с собой, чтобы не выдать ничего врагу. А эти же в страхе, что на Лубянке или в гестапо им погрозят пальчиком, давали своим агентам разрешение выдавать всех и все, подписывать любые бумаги, ползать по дерьму и целовать врага в зад, только бы выжить… Наследие народа, так и не успевшего создать ни русского дворянства с его кодексом чести, ни немецкого баронства, ни английского сэрства!

– Это всего лишь объяснение, – прервал Ганзард, морщась, – с которым мы в целом согласны. А вот с выводами, уверен, согласятся не все…

Олег развел руками:

– Вывод прост: простой народ хорош для короткого забега. А для дальнего… Я против, чтобы этот образ жизни подминал те государства, где в ходу все еще понятие чести, гордости, достоинства. При этой культуре человек живет как мыслящее животное, чей интеллект поставлен полностью на службу простейшим потребностям организма этого животного. Вкусно есть, сладко спать, не рисковать, сделать всех женщин как можно доступнее, жить с минимальными усилиями.

– Разве это не желания каждого человека?

Олег вскинул руки:

– Конечно! И даже наши. Я тоже хочу вкусно есть, сладко спать, не рисковать… Даже то, что сейчас каждой можно прямо на улице задрать юбку… или спустить джинсы, нравится! Не то что в старину, когда пока уговоришь… А чтоб затащить на сеновал – семь потов прольешь, а потом отбиваешься от ее требований немедля жениться… Но все же я встаю с постели, хотя хочется поспать, выхожу в дождь и снег, иду на риск, хотя мне терять больше… Прогресс продлится только до тех пор, пока на науку будет отпускаться денег больше, чем на увеселения. А сейчас только на косметику тратится в десятки раз больше, чем на исследования космоса! На модельеров – в четыре раза больше, чем на биологию. Для производства духов строятся гигантские заводы с дорогим оборудованием, о котором мечтают сотни хиреющих научно-исследовательских институтов. Люди, производящие губную помаду, получают денег в сотни раз больше, чем крупные ученые, делающие открытия в области металлургии, химии, электроники!

Ганзард сказал невесело:

– Я тоже страшусь унитарности. Тот образ жизни – худшее, что можно придумать. Это само скотство, но не простое скотство… мы все скоты, но мы это как-то давим в себе, выпускаем скота изредка, а вот эти… не имея за плечами европейской или восточной культуры, народ фермеров и охотников, для которых важнее всего набить вечно голодное брюхо, они сразу же начали служить брюху. Крохотные вкрапления религиозных сект, вроде мормонов или старообрядцев, что могли бы внести лепту духовности… не успели, быстро растворившись, как куски сахара в горячей воде. И этот образ жизни побеждает…

– Значит…

– Ничего это не значит, – ответил Ганзард грустно. – Они служат брюху, но это такой мощный стимул!.. Они тратят на косметику столько денег, что на космос остаются капли, но этих капель больше, чем выделяют другие страны из тощего кошелька. Эти сволочи в погоне за наживой скорее построят космические корабли и города на других планетах, чем, скажем, арабы или русские в погоне за знаниями. А человечеству крайне нужны эти станции, ибо лишь немногие из людей знают о страшной угрозе от комет, катаклизмов, истощения, перегрева… Нам бы только запустить космические корабли, построить города на других планетах! А там можно развивать культуры и повыше классом…

Олег побледнел:

– Я так надеялся на твой голос… Ты против?

– Прости, Олег.

Он сидел, уронив голову прямо на клавиатуру. По экрану бежала строка из одной-единственной буквы. Юлия погладила по рыжей голове, волосы под кончиками пальцев топорщились, как медная проволока.

– Мерзавец, – сказала она с чувством.

Он спросил тупо, не поднимая головы:

– Почему?

– Он в чем-то отказался тебе помочь? – спросила она. – Значит, мерзавец. Все, кто против, гады! Убивать их, без замены штрафом. Этот твой Ганзард… у него на роже написано, что гад последний. А то и распоследний!

– Хорошо бы, – ответил он тоскливо.

– Что хорошего?

– Чтоб оказался гадом… Это было б здорово: я на стороне Добра и справедливости, а на той стороне баррикады – одни гады проклятые, идиоты, бездари, свинтусы, мерзавцы. Увы… я уже говорил, если бы правда была только на одной стороне, то никакие войны не велись бы так долго. А то и вовсе не начинались бы… Так и здесь. Мы все, я говорю об Организации, работаем наперегонки со временем. Человечество на Земле под угрозой. Нет, не от ядерных войн, как думает простой человечек… Впрочем, я уже говорил. Прости, в голове будто кости долбят в три смены.

– У тебя хотя бы аспирин есть?

– К черту аспирин. Меня больше донимают озоновая дыра… или истончения атмосферы! Вот эту боль никаким аспирином… Земля постепенно лишается атмосферы и однажды станет похожей на Луну. Или сначала – на Марс. А столкновение с большой кометой? Пока что такие столкновения лишь вели к переворотам, что шли роду людскому на пользу. Первое… или не первое, но первое заметное – вызвало жизнь на Земле, второе – истребило динозавров, третье помогло возвыситься человеку над тварями… А сколько было таких, что либо вызывали всемирные потопы, оставляли кратер, но не уничтожали жизнь целиком? Но так везти будет не вечно. Где-то уже несется комета или астероид, который уничтожит человечество…

– И как вы можете спасти?

– Все мы ищем. Из-за этого и деремся. А не из-за власти или денег, как ты думаешь… и как живут все политики, все президенты и все рвущиеся в президенты! Но одни из Организации ищут спасение в расселении среди звезд, другие – в овладении энергиями, чтобы защитить Землю, а астероиды либо уничтожать на подходе, либо отводить в стороны… Есть и те, кто ищут другие измерения, способы жить в пространстве… Я просто не верю, что кому-то вот так сразу удастся найти удачное решение, но искать надо!.. К тому же бывает, что как раз в самом нелепом направлении и лежит верный путь!

Он умолк, он вслушивался в звенящую тишину. Юлия всмотрелась в его застывшее лицо с закрытыми глазами, ощутила острую жалость. Слишком большую ношу взвалил на плечи…

Во все века таких людей считали придурками. Нормальные люди как раз и рвутся к власти… хоть в пещерное время, хоть сейчас, чтобы больше денег, женщин, а не затем, чтобы улучшать и перестраивать мир. И все-таки эти придурки, судя по всему, сумели вытянуть род людской из пещер в нынешнюю компьютерность! Но дальше… не обломится ли?

Ей показалось, что он медитирует, хотя Юлия уже знала, как он пренебрежительно отзывается о всех древних премудростях, знаниях и искусствах. Затем лицо порозовело, он открыл глаза. Она поежилась, взгляд зеленых глаз был странным, завораживающим и таинственным.

– Пора, – сказал он. – Надо уносить ноги.

– Сюда уже идут?

– Вряд ли. Но если мы не успеем остановить запуск…

Она похолодела, перед взором встал оживший кошмар, когда по всей поверхности планеты поднимаются грибы ядерных взрывов.

– Чего? Межконтинентальные ракеты?

– Хуже. Проект «Башня-два».

К ее ногам полетела из встроенного в стену шкафа темная одежда, она с ужасом узнала: подобная была на погибших теперь коммандос. Олег перебрал несколько пар ласт и бросил ей самые короткие:

– Бери! Пока в охапку. Взяла? Все, двинулись.

Не оглядываясь, он быстро пошел в самый дальний угол. Она суетливо подхватывала одежду, а когда собрала и прижала к груди, послышался треск камня. Голос Олега подстегнул, как кнутом:

– На шейпинге не торопятся?

– Лечу! – крикнула она сквозь зубы.

Глава 29

Она устала, сбила ноги и, наверное, вывихнула обе лодыжки. Олег шел осторожно, прислушивался к встроенным в стены микрофонам, замирал ненадолго, Юлия натыкалась на острые камни.

Ход вывел в помещение со встроенными в стены шкафчиками, сейфами. Свет шел с потолка, оттуда смотрел широкий плафон из матового стекла. Посреди стоял железный стол, ножки вбиты в камень, под стеной широкая лавка.

Со второй половины помещения пол под углом уходил вниз. Еще дальше поверхность снова шла абсолютно горизонтально, от нее тянуло холодом и свежестью. Юлия не сразу признала в скудном освещении воду, темную и страшноватую. Та стояла совершенно неподвижно, похожая на застывшую смолу в аду, где выпал снег.

– Подожди меня здесь, – сказал Олег.

Она не успела рта раскрыть, как он с места прыгнул красивой дугой головой вниз. На один страшный миг ей почудилось, что разобьется об эту поверхность, но кончики пальцев разрезали воду без плеска. Только когда скрылись и ноги, взметнулся жиденький фонтанчик, словно в воду упал ботинок.

Она подошла ближе, всмотрелась. В глубине почудилось какое-то движение, но свет был слишком слаб. Олега все не было, хотя прошло уже с минуту, если не больше. Тревожась, она метнулась к столу, ухватила фонарик, сдуру направив себе в лицо, моргала, ослепленная, а когда перед глазами перестали плавать огненные рыбки, направила широкий луч в воду. Даже присела, всматриваясь со страхом и надеждой.

Глаза присмотрелись, в полумраке двигалось нечто огромное, бесформенное, не сразу различила человеческую фигуру. Олег боролся с широким люком, тот, похоже, заклинило, Олег упирался ногами в стену, тянул на себя. Юлия не видела его лица, но чувствовала, как напрягается и ее тело, а дыхание она инстинктивно держала запертым в груди, пока в глазах не потемнело. И лишь когда едва не лопнула, воздух вырвался как из вулкана, она перепугалась: но как же он?

Из воды выметнулся водяной столб. Олег встряхнул головой, вода полетела с волос, как с большого пса, сказал почти весело:

– Дорога в море свободна!

Она вскрикнула потрясенно:

– Я думала, ты там с аквалангом!.. Ты что, так долго можешь быть без воздуха?

– Конечно, – удивился он. – Все могут. А ты – нет?

– Нет…

– Чудовище, – буркнул он с неодобрением. – Ничего, зато ты красивая. Давай-ка я помогу тебе одеться. Ты ведь такая, шнурки тебе мама завязывала…

Он вывалил прямо на стол темные гидрокостюмы, ласты, маски, акваланги, а в довершение ко всему вытащил из самого большого ящика странный аппарат, похожий на ракету, длиной почти в человеческий рост, но с множеством ремней, с поясом и пультом управления, похожим на коробочку домофона.

– Надеть сумеешь? – спросил Олег. – Понятно, не объясняй.

– А зачем я все это тащила? – спросила она сварливо.

Он посмотрел непонимающе:

– Что?.. Ах, я совсем что-то…

– Наконец-то, – вырвалось у нее. – А то такой мудрый, всезнающий!

Он потер лоб:

– Прости, устал как собака. Да и мысли что-то путаются…

– У тебя жар, – сказала она осторожно. – Это от камнедробилки в черепе. Я ж говорила, надо бы аспиринчику. У тебя часто поднимается температура… А ночью, я тебе уже говорила, ноги твои леденели вовсе… Зато голова была как валун в огне!

– Да-да, – сказал он торопливо. – Это так… переутомился. Давай примерим на тебя вот это… Женщины любят примерки, верно?

Она удержала слова, что вертелись на языке, только покорно поворачивалась, поднимала руки. Гидрокостюм, однако, сел на ее фигуру как собственная кожа, красиво подчеркивал все выпуклости, а в поясе она стала как будто еще тоньше. Невольно поискала глазами зеркало, но свой великолепный силуэт смогла рассмотреть только в блестящих дверцах шкафов.

Олег надел на спину акваланг, загубник на гибком шланге болтался на груди. Юлия обратила внимание, как блеснули толстым стеклом часы на запястье, там многовато для простых часов крохотных циферблатов с бегущими цифрами, в руках шлем со вздутостями на месте ушей, явно встроенные микрофоны и прочие технические штучки.

– Господи, – вздохнула она, – я же не умею плавать!

– Знаю, – ответил он. – Но кто тебя заставляет плавать?

– Разве это не вода?

– Она не очень мокрая, – утешил он.

– А какая?

Олег молча двинулся в открывшийся проход. Юлия, не дождавшись приглашения, поспешила следом, тут же наступила себе на ласты, грохнулась во весь рост. Тяжелые баллоны по инерции резко сдвинулись и больно ударили в затылок по шлему.

Олег обернулся. Она увидела насмешку в зеленых глазах.

– Вот видишь, а то: «Зачем шлем, зачем шлем?»!

Она сердито барахталась на полу, кое-как поднялась на колени. Олег дожидался по колено в темной страшной воде. Когда она кое-как, забрасывая ноги широко в стороны, вошла в воду, он взял загубник в рот, тот закрыл половину лица, Юлия только по жестикуляции поняла, что ей велено идти впереди.

С похолодевшим сердцем она кое-как продвинулась, ласты упорно сопротивлялись, она едва не падала, в последний момент вспомнила, что эти чудаки заходят в море как раки, задом наперед, но могучая рука уже небрежно сгребла ее как кошку. Юлия ощутила под собой что-то вроде седла, тут же Олег навалился, они погрузились в это темное и страшное с головой.

Вода сдавила ее тело, движения стали плавными, как у лунатички. Впереди появился свет, превратился в широкое отверстие.

Скалы ушли в стороны, они выплыли в море. Юлия дрожала от странной смеси страха и восторга. Спиной она прижималась к твердому телу, сильная рука держала ее крепко, надежно, а всего в двух-трех шагах внизу проплывало сказочно прекрасное дно с золотым песком, огромными причудливыми раковинами, морскими звездами, смешными крабами и крабиками…

Волосы ее выбились из-под шапочки, она чувствовала, как они струятся по спине. Только так ощутила скорость, с которой несет их аппарат, а когда они опустились ниже, она видела, с какой быстротой замелькало дно, торчащие из песка обломки камней, даже осколки амфор.

Вода наконец-то показалась холодной. До этого просто скользила по этому миру, словно по очень плотному воздуху, а сейчас по телу пробежала длинная дрожь. Покосилась на Олега, ведь это море такое теплое, и только сейчас поняла, что в самом деле плывут очень долго.

Часть II

Глава 30

Крупные капли дождя били по слабому зонту, как маленькие метеориты. Ветер пытался вырвать из рук, дважды заворачивал края в обратную сторону. Пока Елена в панике спасала зонт, ее поливало, как будто очутилась под Ниагарским водопадом.

Асфальтовая дорожка к дому блестела, по ней прыгали на высоту ее роста фонтанчики. С боков свесились ветки сирени. Она ощутила, как при первом же прикосновении вся вода с ветки перелилась ей на платье, в туфли.

До крыльца оставалось не больше десятка шагов, когда из кустов выметнулась темная тень. Огромный пес обогнал ее, задев мокрым боком, первым вскочил на крыльцо. Дверь заперта, да еще на кодовый замок, пес тихонько взвыл.

Елена опасливо поднялась на крыльцо. Собак боялась панически, но этот такой жалкий, мокрый, несчастный, как и она… Ее рука протянулась к черной коробочке почти без страха. Пес посмотрел на нее с надеждой. Ростом он чуть ли не с теленка, вода течет в три ручья, но пугливо пригибал голову при раскатах грома и даже попробовал подсунуть хотя бы зад под ее зонт.

Ключ долго не попадал в темную щелочку. Наконец дверь распахнулась, пес опрометью вскочил в холл. Елена трусливенько вошла следом, собрала зонт. Пес сел возле шахты лифта, оглянулся. Глаза его были испуганные, как у ребенка, темно-коричневые, шерсть прилипла, обрисовывая крепкие мышцы.

– Ты чей? – спросила Елена шепотом.

Пес поднялся, подошел к ней. Она замерла, скосила глаза вниз. На уровне ее пояса распахнулась огромная красная пасть, Елена сжалась в комок. Внезапно пальцы ощутили мягкое теплое прикосновение. Пес лизнул ей руку, а язык у такого огромного зверя оказался неожиданно мягким, в то время как даже у кошек, она знала, языки как терки.

– Хороший песик, – сказала она дрожащим голосом. – Хороший… Ты меня не съешь?.. Да?.. Тогда отпусти меня, пожалуйста!

Она попробовала робко сдвинуться. Пес лизнул ее еще раз, но остался на месте. Елена тихохонько прошла к лифту, дрожащим пальцем мазнула по кнопке вызова. Та беззвучно залипла, а за коричневыми дверцами заскреблось, задвигалось. На индикаторной планке огонек пополз вниз.

Елена оглянулась, пес с несчастным видом смотрел на нее.

– Хорошая собачка, – сказала она заискивающе. – Хорошая!

За створками грюкнуло, дверцы начали раздвигаться. Елена юркнула в лифт раньше, чем они раздвинулись даже наполовину. Повернулась, заученно ткнула во вторую кнопку сверху во втором ряду, что означало ее четырнадцатый этаж. Дверцы доползли до упора, стукнулись там и поползли обратно, уже закрываясь.

И тут пес, словно проснувшись, метнулся к лифту. Елена от ужаса закрыла глаза. Мокрое тело ворвалось в тесную кабину за секунду до того, как створки схлопнулись. Кабина дрогнула и поползла вверх.

Обомлев от ужаса, Елена скосила глаза вниз. Пес сидел на заднице и преданно смотрел ей в глаза. С него все еще текло, но от его бока по ее ноге растекалось тепло. Она слышала его сиплое дыхание, чувствовала, как раздвигается могучая грудная клетка.

– Ты не понял, – сказала она тихо. – Я сказала, дура такая, что ты хороший… а вовсе не звала тебя!.. Я тебя боюсь. Я даже мышей боюсь, а такого верблюда с клыками так и вовсе…

Пес улыбнулся, постучал хвостом по полу. Елена поняла, что совершила еще одну ошибку, заговорив с этим чудовищем в лифте. Он ведь слов не понимает, а звуки истолковывает по-своему. Сейчас хозяин бегает сломя голову, ищет этого зверя. Какой-нибудь новый русский. Только они могут покупать и содержать таких тигров. Говорят, собаки очень боятся грома. Если грохнет над головой, то вырывают из рук поводок и несутся куда глаза глядят, рискуя попасть под машины. А когда опомнятся, то уже и сами не знают, как туда попали…

Лифт дополз, застыл на миг, подумал, створки раздвинулись. Елена робко вышла, еще оставалась безумная мысль, что пес останется в кабинке, можно бы даже, будь она посмелее, сунуть руку к кнопкам и нажать с номером «1», но в этот момент пес вышел следом. Глаза его смотрели преданно. Он помахал хвостом и лизнул ей руку, в которой несла зонт.

– Я тебя боюсь, – прошептала она беспомощно. Оглянулась, но на лестничной клетке никого, даже за стеклянной дверью общего балкона пусто, да и кто будет курить в такую погоду? – Я вообще собак боюсь!

В длинном коридоре тоже пусто, хотя шесть дверей, и когда они подошли к ее двери, Елена с ужасом чувствовала, что как только она откроет дверь…

Пес действительно протиснулся первым. Она, как зайчик, вошла робко, трусливо разделась в прихожей. Зонт раскрыть и поставить на просушку не решилась, места мало. Пес остановился у двери ванной, оглянулся вопросительно.

Елена открыла дверь, пес вошел, легко запрыгнул в ванну, оглянулся. Елена дрожащими пальцами кое-как открыла воду, переключила на гибкий шланг. Когда-то в гостях у подруги видела, как та мыла лапы своему Пусику, крохотному пекинесику, маленькому уродцу, что ходил с засохшими какашками на заднице. Елена и раньше не любила и боялась собак, а после этого Пусика вообще брезговала даже смотреть в их сторону.

Пес подал ей переднюю лапу, Елена подхватила ее в ладонь, твердя, что это тоже Пусик, только большой Пусик, очень большой, но лапы мыть ему надо, хотя сейчас это зря, дождь смыл все… Теплые струи пощекотали лапу, Елена выпустила ее, удивляясь, что такой большой пес и все еще ее не съел, даже подал вторую лапу…

А потом он так же поочередно протягивал ей задние лапы. Она поплескала из шланга, а затем, осмелев, вытерла его своим полотенцем.

Когда она выскочила, представив, как это чудовище выпрыгнет следом, сшибет с ног, ванная тесная, сердце колотилось как бешеное, а в голове был восторг от своей безумной смелости.

Пес вошел за ней в комнату и благовоспитанно сел. Темно-коричневые глаза не отрывались от ее лица.

– Ну что я могу? – сказала Елена беспомощно. – У меня никогда не было даже хомячка… или рыбок!.. Я не знаю, как с тобой обращаться. Ты так рванулся, что и ошейник порвал?.. Жаль, на ошейнике мог быть твой адрес… Ладно, дождь кончится, я выйду на собачью площадку. Эти собачники все знают: у кого что потерялось…

Пес покрутился, осматриваясь, Елена наблюдала с трепетом. Явно весит вдвое больше ее, если заденет даже шкаф – опрокинет, но грузное тело замерло возле стола, рухнуло с таким грохотом, словно под шкурой были одни кости. Из груди вырвался тяжелый вздох. Настолько тягостный, что Елена спросила невольно:

– Да что с тобой? Найдутся твои хозяева…

Пес посмотрел на нее грустными глазами, снова вздохнул.

– Да ладно, – сказала она, – не горюй. Все образуется. Наверное, тебя покормить пора?

Хотя собак, она слышала, кормят не то раз, не то два раза в сутки, но кто знает, когда этот ел в последний раз, к тому же, как она помнит, подобранного в детстве котенка всегда кормили. И ликовали: ест, ест! А если не ел, то тревожились: не заболел ли?

– У меня нет никакого «Вискаса», – сказала она. – И «Педигри» нет. И всякой вашей особой еды. Я простая бедная инженеришка. И зарплата у меня такая, что воробья не прокормлю. Но с тобой поделюсь всем, что у меня есть…

Пес приподнял голову, темно-коричневые глаза проследили за ней взглядом, но, когда она скрылась на кухне, услышала только стук, с которым уронил тяжелую голову на пол. Она подумала, что поговорка «Путается, как собака на кухне» явно не универсальная.

С ее высокого балкона дальняя площадка, захваченная собачниками, как на ладони. Она уже знала, когда этот пришибленный народ собирается со своими блохастыми и клыкастыми чудовищами, сделала на кухне два бутерброда, один бросила этому зверю, другой съела сама.

Одни собаки носились друг за другом, изображая не то оленей и тигров, не то влюбленные пары, другие дремали у ног хозяев: большие и мелкие, лохматые настолько, что глаз не видно, но были и голые черные с подпалинами крысы. Тоже именуемые собаками.

– Жди меня, – сказала она псу, – я вернусь скоро.

Пес даже не поднял головы, но она чувствовала его долгий пристальный взгляд между лопаток.

Лифт полз медленно, она чувствовала сильнейшее желание остановить его и вернуться обратно. На втором этаже в лифт вошла толстая женщина с таким же толстым шпицем. Елена открывала и закрывала рот, пытаясь заговорить, но это только собачники сразу находят общий язык, а все остальные даже после бурно проведенной оргии считаются незнакомыми.

К счастью, дама удалилась в сторону булочной, Елена со стесненным сердцем направилась к собачьей площадке. Вообще-то площадка только называлась собачьей: это был сквер, вокруг которого стояли высотные дома. Через сквер тянулись тропинки от метро и троллейбусной остановки, а собачники выгуливали свою мерзость прямо посредине. Елена ненавидела их всеми фибрами души, ибо приходилось обходить эту свору, что лает, визжит, носится, подбегает и нюхает, и как бы хозяин ни уверял, что его собачка не укусит, но он сам не знает, что у его пса на уме, стреляла бы их всех, как собак, так и собачников…

Она остановилась на краю площадки. Тут же один пудель помчался к ней со злобным лаем. Она застыла, кто-то давно еще сообщил, что пудели кусаются очень сильно, из собачников один повернулся, смотрит с интересом.

Она выдохнула, стараясь расслабить нервы, говорят, собаки кусают тех, кто боится, сказала робким голосом:

– Ни у кого не терялась собака?

Один мужчина подошел, улыбаясь, но его пес, нечто маленькое и лохматое, подбежал раньше хозяина и отвратительно затявкал. А Елена слышала, что собаки становятся похожи на своих хозяев не только внешне, но и характерами.

– В нашем дворе нет, – сказал он благожелательно. – А в соседних дворах… нет, не слышал. А что случилось?

Подошли еще, старые и молодые, толстые и не очень, но чем-то похожие, как похожи все собаки.

– Я подобрала собаку, – сообщила Елена. – Большую, черную. Потерялась во время грозы.

Мужчина кивнул:

– Да, в грозу их лучше сразу домой. Мой Ройк однажды забежал чуть ли не на другой конец города. А какая порода?

– Большая, – ответила Елена. – Очень большая порода.

На нее посматривали с интересом и удивлением, будто уже наполовину приняв в клуб собачников.

– Лохматый? – спросила одна женщина. – Шерсть длинная?

– Шерсть есть, – сообщила Елена. – Но не длинная.

– А уши? Висят или торчком?

Елена, как могла, рассказала все, что помнила о своей клыкастой находке. Собачники долго рассуждали, наконец мужчина сказал так же благожелательно:

– Выводите на прогулку. Перед сном мы все здесь встречаемся. Собачки играют, мы общаемся… Так, часиков в десять. А к этому времени расспросим в других дворах. Знаете, о пропаже собак узнают быстро…

– Спасибо, – поблагодарила Елена.

Но когда подошли эти десять часов вечера, она спохватилась, что у нее ни поводка, ни даже ошейника. Пес, поев ее вчерашнего супа, подошел и положил ей на колени голову. Голова не меньше человечьей, если не больше, глаза серьезные, вопрошающие.

Уже почти без страха она погладила по голове, почесала за ушами. Он в истоме прикрыл глаза, чуть не замурлыкал.

– Ну почему ты такой печальный? – спросила она. – От тебя веет прямо мировой тоской.

Пес вяло махнул хвостом. Шерсть под ее пальцами слегка потрескивала, словно по ней бегали невидимые искры.

– Как хоть тебя зовут? – спросила она. – А, лохматый?.. Ладно, будем звать тебя Лохмачом. А когда хозяева найдутся, тогда уж…

Он аккуратно лизнул ей ладонь. Елена научилась не отдергивать руку. Если псу так нравится, пусть лижет. Правда, ей это тоже почему-то нравится.

Стрелка подошла к десяти. Елена выглянула с балкона. На площадке собачников вдвое больше. Ясно, уже узнали, что она, так страшащаяся любого пса, подобрала большую собаку…

– Пойдем, – сказала она, – надо показаться людям.

Она шагнула к двери. Пес поднял голову и смотрел вопросительно. Даже голову поворачивал с боку на бок, прислушиваясь. Елена взялась за ручку, пес вскочил. Когда она потянула дверь на себя, он в два прыжка был уже у двери.

Скорее всего, подумала она с облегчением, убежит, едва она откроет дверь. Все-таки понимает, что это не его дом. Помчится искать хозяина…

В лифт он вошел вместе с ней, так же чинно вышел. На лавочке у подъезда сидели старухи, сразу завосклицали, удивились. Елена сжалась, ожидая воплей, но старухи оказались цивилизованными: знали, что если собака на поводке, значит, злая, укусить может, а если идет свободно, значит, хозяин знает наверняка, что такая собака даже не гавкнет.

– Лена, – сказала одна с удивлением, – вы решились взять собаку?

– Это не моя, – сказала Елена торопливо. – Вы уж простите, что без ошейника!.. Она прибилась ко мне в грозу. Сейчас веду отдавать на площадку…

– Какой огромный пес, – сказали ей в спину. – Храбрая женщина. И добрая.

«Это я храбрая, – подумала она. – Если бы вы знали…»

Глава 31

С площадки навстречу помчалась целая свора. Елена сжалась, но ее пес шел спокойно, горделиво. Наконец он слегка приоткрыл пасть, легонько рыкнул.

Почти все собаки остановились как вкопанные, даже пыль из-под упершихся в землю лап словно бы застыла. Елене почти послышался визг тормозов, только один могучий ротвейлер еще бежал, и тогда Лохмач показал клыки, рыкнул громче. Елене почудились раскаты далекого грома.

Ротвейлер завизжал, как придушенный поросенок. Его занесло на чересчур крутом повороте, упал, проехал на боку мимо, поднимая желтую пыль, а потом вскочил и, подгибая обрубок хвоста, сгорбленный и униженный, затрусил к хозяину, где укрылся за его спиной.

– Здравствуйте, – сказала Елена, стесняясь. – Вот…

Лохмача рассматривали, переглядывались, крутили головами. Елена видела недоумение в глазах, собачники явно не знали, что сказать, один попытался протянуть к Лохмачу руку, тот показал ему клыки. Второй предложил кусочек печенья, Лохмач его проигнорировал.

– Обученный, – определил собачник.

– Но не агрессивный, – добавил второй. – Конечно, при такой комплекции можно жить и без драк…

– Это не ротвейлер, – сказал один из ротвейлеристов. Его собственный пес, толстый черный, с подпалинами, сидел в сторонке и трусливо смотрел на новичка. – У ротвейлеров шерсть покороче.

– Ротвейлеры помельче, – добавил второй безжалостно. У него самого, как знала Елена, было нечто маленькое, лохматое. – Это… мадагаскарский дог, наверное…

– А есть такие?

– Ну, бордоский. Или миланский.

– Да нет таких пород! Он похож на сенбернара, только шерсть покороче и… не такой рыхлый.

Теперь Елена и сама заметила, что ее Лохмач в сравнении с остальными псами выглядит как бульдог рядом с карликовыми пуделями. Мышцы перекатываются под гладкой кожей, в нем чувствуется свирепая сила. Остальные собаки это заметили, даже самые задиристые присмирели, бегали кругами в сторонке, на новичка смотрели трусливо.

– Это из новых пород, – заявила женщина. – Теперь чуть ли не каждый день – новые породы. Эти новые русские таких собак-убийц выводят!

– Да не новые русские, – возразил мужчина. – Что вы такое говорите!.. Новые русские могут только пальцы веером. Собак они покупают на Западе. Кто-то купил, привез, а как обращаться, не знает. Вот в грозу пес и убежал…

Ротвейлерист предложил:

– Вы его пустите побегать.

– Как?

– Да сделайте вот так рукой… Нет, вот так! И скажите: «Гуляй!»

Елена сделала, Лохмач посмотрел на нее с укором, лег у ее ног и положил морду на лапы. Глаза были тоскливые.

– Не заболел? – спросила женщина.

– Тоскует, – определил ротвейлерист. – Если бы знал, как найти хозяина, уже помчался бы… А так лежит и ждет, когда за ним придут.

– Да, – сказала женщина с чувством, – они нас считают большими и всемогущими!

Два дня Лохмач жил у нее тихо и мирно. Сделанную работу Елена большей частью отправляла на службу по Интернету, но два раза в неделю должна была, нужно или не нужно, показываться на службе лично. Сегодня был как раз такой день, она тревожилась, оставляя пса одного, собачники нарассказывали ужасов, что творят их любимцы в отсутствие хозяев: даже крохотные пуделя обдирают двери и обои, вытаскивают из шкафов шубы и рвут на клочья, собаки покрупнее за десятиминутную отлучку в щепы размалывают не только табуретки на кухне, но и гарнитуры…

– Пожалуйста, – уговаривала она дрожащим голоском, – не грызи, не ломай здесь ничего!.. Я бедная, я жалобная, я и так никудышная!.. Если ты что-то испортишь, я уже никогда не смогу ни купить новую вещь, ни даже отремонтировать!

Пес посмотрел укоризненно, но даже не поднялся, чтобы проводить ее до дверей. От него по-прежнему веяло тоской и безнадежностью.

Обратно она не бежала, а летела на крыльях. На свой этаж поднялась едва ли не раньше лифта. Второпях не могла попасть в замочную скважину, а когда открыла, сердце екнуло. В прихожей было пусто.

Она пробежала в коридорчик, тоже – пусто. С замершим сердцем вбежала в комнату. Огромная черная туша лежала на том же месте, где Елена оставила это чудовище. Голова даже не шелохнулась, только веки поднялись. Она ощутила на себе взгляд коричневых глаз.

– Ты болеешь? – вскрикнула она.

Уже без страха пощупала ему нос. Если сухой и горячий, то, скорее всего, заболел, а если холодный и влажный… Под пальцами было прохладно. И совсем не сухо.

– Так что же с тобой? – спросила она жалобно. – Нельзя же так тосковать… Все наладится!.. Ладно, отдыхай. Я приму душ, а потом поужинаем вместе.

Она оставила дверь в ванную открытой. Пес лежал как темная глыба, даже не смотрел в ее сторону, однако впервые за последние годы ей стало надежно и как-то защищенно. Когда в квартире такой большой и сильный зверь, мимо ее двери будут проходить на цыпочках.

Ужинали вместе. Она сварила мясной суп, а затем разделила поровну. Пес нехотя дополз на кухню, черный нос брезгливо подергался. Елена сказала жалобно:

– Ну что еще?.. Я не знаю, что тебе готовить!

Пес вздохнул и с усилием начал лакать из тарелки. Елена смотрела, как он ест, и вдруг отчетливо поняла, что он ест только для того, чтобы она не дергалась, чтобы успокоить ее, а ему самому не то что есть, жить не хочется.

– Господи, – проговорила она, – я много слышала, что собаки все понимают… Но чтоб со мной вот так!

В дверь позвонили. Елена отодвинула тарелку, вроде бы никого в гости не ждет, поднялась. Пес перестал притворяться, что интересуется едой, с неторопливостью башенного крана повернул голову в сторону прихожей.

На площадке стояли двое молодых парней. Елене они не понравились с первого же мгновения: уверенные и нагловатые, глаза раздевающие, во взгляде быстрая прикидка степени ее податливости… во всех отношениях. Это ее насторожило и испугало, обычно в мужских глазах видела, как там, за этими тупыми глазками, идет прикидка лишь одной особенности: сразу ли раздвинет ноги и все ли позволит с собой проделывать.

Оба одеты модно, с уклоном не то в рокеры, не то в гомосеки: те и другие носят одинаковые черные кожанки. У одного с плеча небрежно свисает сумка. Из открытого отделения высунулся толстый собачий поводок.

– Здравствуйте, – сказал один и показал в улыбке крупные белые зубы. – У нас пропала собака. По приметам, что нам передали, она у вас.

– Если так, – ответила Елена упавшим голосом, – то заходите… Он на кухне.

Пес даже не поднял голову, только глаза неотрывно следили за гостями. Один сказал с ходу:

– А, верно!.. Тарзан, иди сюда. Ну же, Тарзан!

Второй сказал довольно:

– Да, да, это он.

Они приблизились к псу, и тут Елена впервые увидела его клыки. Когда он ел, она видела только розовый язык, суп лакал лениво и деликатно, а сейчас верхняя губа приподнялась, блеснуло белое и настолько длинное, что она скорее бы назвала это десантными ножами, чем собачьими клыками. Такими представляла, по голливудским фильмам, бивни вепрей-великанов да еще рога горных козлов!

Первый сказал с нервным смешком:

– Он сердится, что мы его сразу не нашли.

– Гроза, – ответил второй. – Гроза виновата! Он считает нас всемогущими, а раз мы его не нашли, то, значит, наказывали…

Он осторожно приблизился, вытащил ошейник, а второй достал длинный поводок из толстой кожи. Пес привстал, пасть открыл шире. Елена услышала предупреждающее рычание, у нее пошли мурашки по коже, а кожа покрылась крупными волдырями.

Рык зарождался в огромной мощной груди пса, обогащался свирепостью в горле, и когда выкатывался из страшной, как у крокодила, пасти, то от близости зубов становился таким же острым и пугающим.

– Ого, – сказал один с нервным смешком, – он сердится!

Второй бросил успокаивающе:

– Он помнит, как ты ему делал уколы от чумки. А уколов никто не любит.

Тем не менее оба топтались перед псом в нерешительности. Елена спросила подозрительно:

– Так ваш это пес или нет?

Первый замялся, а второй сказал с подкупающей искренностью:

– Моей жены. Он ее любил и слушался больше.

Пес наконец поднялся во весь рост. Елена даже смутно удивилась, что он такой гигант, раньше казался поменьше или же ходил на полусогнутых. Темно-коричневые глаза стали хищно-желтыми… мир дрогнул от рыка. Елену отшвырнуло к стене, ей почудилось, что на кухне валится вся посуда, со стен срываются тщательно укрепленные книжные полки, все ломается и лопается.

Парни стояли, превратившись в соляные столбы. Поводок и ошейник вывалились из ослабевших пальцев, на их лицах Елена видела откровенный страх.

Она с трудом отклеилась от стены, сказала как можно тверже:

– Вот пусть ваша жена и приходит за ним. Я могу отдать его только тому, кого он признает!

Она боялась, что они заартачатся, но оба послушно попятились. Когда все трое очутились в прихожей, Елена вернулась и вышвырнула им вслед на площадку поводок и ошейник.

Пес уже лежал на прежнем месте, голову опустил на лапы, смирный и несчастный. Елена опустилась с ним рядом прямо на пол.

– Ну почему ты такой несчастный?

Пес вяло вильнул хвостом. Розовый язык лизнул ей руку. Елена удивилась, что у такого огромного пса язык такой нежный и ласковый. Как-то у подруги к ней на колени забрался котенок, тоже начал облизывать ей руку, так едва не содрал кожу жестким, как наждачная бумага, языком.

– Ладно, – решила она, – будем коротать жизнь вместе. По крайней мере, пока не придет жена этого…

Но чутье говорило, что никакая бабища за ним не явится. И даже то, что эти двое Лохмача впервые увидели в ее квартире.

Дом был самый обыкновенный, типовая шестнадцатиэтажка. Олег открыл входную дверь в подъезд чем-то похожим на ключ, в холле сравнительно чисто, аккуратный лифт доставил на четырнадцатый, а когда Олег повел ее по длинному коридору, Юлия ощутила себя почти дома.

Постучал он деликатно в самую неприметную дверь. Почти сразу по ту сторону послышался легкий перестук каблучков. Дверь распахнулась чересчур доверчиво, без всякого «кто там», на пороге появилась миниатюрная изящная девушка в тонкой маечке и коротких шортиках. Олег разом увидел крупные лучистые глаза, широкий, как у лягушонка, рот с по-детски пухлыми и очень красными губами, короткие золотистые волосы, тонкую шейку, разом ощутил ее молодость, свежесть, как у не раскрывшегося еще бутона розы.

– Так беспечно открывают, – сказал он, улыбаясь как можно дружелюбнее, – когда в доме есть большой и сильный пес. Верно?

– Я всегда так открывала, – ответила девушка беспечно, но Олег отметил, что сказала в прошедшей форме. – Вам кого?

Она чувствовала близость Лохмача, а с ним впервые в жизни ощущала надежность и защищенность. Мужчина, высокий и крепкоплечий, с на редкость рыжими волосами, улыбался, словно встретил знакомую. На губах его спутницы тоже играла загадочная улыбка. В ней было нечто от крутой и независимой работницы спецслужб, какими их показывают в боевиках. Она сразу смерила Елену оценивающим взглядом, словно решала: свернуть ей шею или взять под крылышко. Похоже, середины эта женщина не знает.

– Вам кого? – спросила Елена.

– Вас, – ответил мужчина. – Меня зовут Олег, а это – Юлия. Мы именно к вам и… вашему лохматому другу. Позвольте войти?

Елена отступила в прихожую, она всегда отступала перед напором, за что себя ненавидела и долго потом топала ногами.

Мужчина и женщина вошли, разуваться не стали, словно нерусские. Да и назвались сразу, а не при прощании, точно нерусские. Русские называют себя вообще очень неохотно, только при крайней необходимости.

Пес лежал на диване. Мужчина встал в дверях комнаты. Елена видела, как он покачал головой. Пес встретился с ним взглядом, слабо вильнул хвостом и тут же отвернулся. Елена сразу ощутила враждебность.

– Вы знаете, – сказала она резко, – тут уже всякие приходили!.. То хозяевами назывались, то друзьями хозяев… Даже инструктора собачьи. Или собачиные?

– Собачачьи, – поправил мужчина, назвавшийся Олегом. Он скупо улыбнулся. – А этот пес от вас уйти не захотел?.. Вы – удивительная женщина!.. Эй, Мрак! Хватит прикидываться.

Последние слова были обращены к псу. Елена смотрела непонимающими глазами. Сердце отчаянно заколотилось. Всего неделю тому мечтала избавиться от пса, но сейчас, когда за ним явно пришли те, которые… которые в самом деле могут увести, она ощутила, как в груди стало тоскливо и пусто.

Женщина подошла сзади, молча обняла Елену за плечи. Похоже, она наконец выбрала, как себя вести. Выше ростом, сильнее, сама чувствовала, насколько круче и увереннее в этой жизни. Елена позволила себя обнять, прошептала жалко:

– И что теперь?

– Дорогая, – шепнула женщина, Юлия, как вспомнила Елена. – Дорогая… ты будешь очень удивлена.

– Почему?

– Этот человек полон сюрпризов.

Елена сказала убито:

– Ничего меня больше не удивит. Разве что Лохмач обернется могучим мужчиной, таким же черным и лохматым… Что вы все на меня так смотрите?

На нее молча смотрели как Юлия, так и Олег, даже Лохмач поднял голову с подушки и посмотрел не по-собачьи внимательным взглядом. Потом уронил голову и закрыл глаза, прикидываясь, что спит.

– Да, Елена, – негромко произнес Олег. – Похоже, вы женщина… с сюрпризами. Я начинаю понимать Мрака… Мрак, перестань валять дурака! Какая бы ни была у тебя депрессия, упадок, как бы это ни называли слюнтяи, но ты должен… ты должен!

Пес повернул голову на другую сторону и прикрыл глаза лапой. Елена некстати подумала, что такой лапой можно перешибить хребет буйволу.

Юлия сказала:

– Олег… ты жесток. А если ему в самом деле так плохо?

– Не понимаю, – ответил Олег упрямо. – Если плохо – выпей брому. Или что теперь взамен?.. Бегай трусцой, наконец!.. Напейся как свинья. Но не лежать же, как… как пес на диване, пользуясь добротой этой женщины, что вычесывает тебя, купает, чешет, стрижет шерсть в ушах и в носу… Ну и что, если у собак нет в носу? В другом месте есть. Он не имеет права ее так использовать!

Юлия сказала саркастически:

– Да?

Олег обернулся, чему-то смутился, буркнул:

– Ну, мы же потом сторговались.

– Так и здесь, – сказала Юлия. – Может быть, Елене как раз и недоставало о ком-то заботиться. Ты посмотри на нее! Она создана, чтобы кого-то любить, заботиться, окружать вниманием и лаской…

Елена стояла красная как вареный рак. Ее достоинства обсуждали, как будто цыгане торговали кобылу на базаре.

Олег посмотрел на Елену, на пса. Лицо внезапно постарело, стало серым. Глаза запали, на лбу морщинка стала резче. Вздохнул, пожал сразу обвисшими плечами:

– Может быть, ты и права. Хотя я никогда не пойму… и не приму такой правоты. Ладно, пойдем. Хотя, честно говоря, даже не представляю, как справлюсь без Мрака…

Он отступил, вышел в прихожую. Юлия посмотрела на него с недоумением, обняла Елену, чмокнула в щеку:

– Простите нас за вторжение!.. Считайте это простым недоразумением. И умоляю вас, забудьте о нем поскорее.

Олег обернулся:

– Да-да, простите нас! Живите счастливо.

Он взялся за дверную защелку. Елена отметила, с какой уверенностью он повернул в нужную сторону, хотя все ее знакомые после десяти лет знакомства все еще почему-то вертят против часовой стрелки.

В комнате грохнуло, словно что-то тяжелое упало на пол. Елена хотела метнуться в комнату, но остановилась, увидев странное выражение в глазах Олега. Казалось, он ничему не удивился, ждал, явно обрадовался, даже Юлия оживилась, в глазах жадное нетерпение и чуточку страха…

Юлия сказала быстро:

– Елена, помните, что вы сказали! Вас ничего не удивит.

В комнате вроде бы послышалось раздраженное ворчание. Елена рванулась к дверям комнаты, Юлия едва удержала ее за руку. Елена напряженно прислушивалась: если бы пес спрыгнул на пол, то лапы у него мягкие, а это словно бы упал без памяти всем телом…

– Закройте дверь, – настойчиво сказал Олег. Добавил: – На вашем месте я бы поставил хотя бы цепочку.

Глава 32

Солнце жгло голову, от перегретых стен шли волны горячего воздуха. Асфальт прогибался под тяжелыми шагами. В черепе шум стал громче, в виски больно кольнуло. Олег похолодел, за последнюю неделю научился угадывать приближение приступов.

– Юля, – сказал негромко, – похоже, меня сейчас тряхнет…

Она ухватила его с неожиданной силой, мигом утащила к ближайшей скамейке. Олег рухнул, едва не развалив, лицо уже побелело, посинело, пошло багровыми пятнами, а затем под кожей вздулись и начали передвигаться упругие валики. Юлия обхватила обеими руками за пояс, не давала сползти на землю.

Редкие прохожие опасливо и брезгливо обходили припадочного. Юлия ловила на себе жалеющие участливые взгляды. Либо девка из провинции, где еще знают жалость, либо мужик богатый, не зря прилепилась…

По его телу прокатывались волны жара. Иногда она чувствовала под своими пальцами твердость кирпичной кладки, иногда кисельное желе, дважды проползали юркие гибкие змейки, настолько реальные, что ее пальцы похолодели и отпрыгнули, словно их могли грызануть сквозь кожу.

Челюсти Олега были стиснуты с такой силой, что попади между зубами стальной болт, перекусил бы как соломинку. На губах показалась пена.

Юлия сказала прохожим сердито:

– Проходите!.. Это сейчас пройдет.

Старушка быстро миновала по широкой дуге, а пара дородных супругов остановилась в сторонке, мужчина предложил:

– Может, вызвать «Скорую»? У меня сотовый.

Женщина с гордостью посмотрела на Юлию, затем с любовью и почтением на мужа, обладателя сотового телефона.

– Я сама медсестра, – ответила Юлия. – Уходите! Его травмирует повышенное внимание.

Они поспешно удалились. Олег очнулся минут через пять, дико огляделся:

– Я ничего не натворил?

– Нет, – ответила Юлия. – Но, похоже, ты вовремя меня подцепил. Другая уже бросила бы ко всем чертям собачьим! Что дальше?

– Посидим чуток, – попросил он виновато. – Я такой слабый, что, если лавка под нами проломится, уже не встану.

Она смерила его долгим взглядом. Он сидел исхудавший, бледный до синевы, как бывало у забитых перед самым падежом колхозных кур, только губы шевелились да кончики пальцев вздрагивали, будто переговаривались через все тело.

– Все, – произнес он внезапно. – Я смогу идти.

Все же его шатнуло, она подхватила его под руку и повела вдоль улицы, прижимаясь теплым мягким боком.

Ветер подхватил и погнал по тротуару обертку от мороженого. Во впадинах асфальта белели свежие окурки, а трещины забило пылью и грязью. Был рабочий день, но в Москве в любое время людно, особенно заполнены столики в кафе на открытом воздухе. Можно и охлаждаться квасом и мороженым, и жадно созерцать жизнь столицы.

Дальше по улице попалось открытое кафе, даже не кафе, просто владелец магазина выставил три столика со стульями на свежий воздух. За магазином оказался свободный пятачок, дальше – три толстые старые липы, и хотя слишком близко проносятся машины, все же за столиками Юлии показалось почти уютно. Конечно, после того монте-кристовского дворца уже ничто на свете не может быть уютным, но если опуститься до простых московских требований…

Олег пожирал мороженое с жадностью. На удивление Юлии, заказал из скудного меню все сорта, теперь перед ним стояло пять розеток с различно окрашенными шариками. Юлия сразу выбрала себе любимое с орешками.

– И чего мы ждем? – спросила она.

Губы Олега порозовели, он торопливо отправил в пасть очередную ложечку, спросил хриплым голосом:

– Ждем? Мы едим мороженое.

– С чего вдруг? – спросила Юлия подозрительно. – Ты всегда делаешь только то, что нужно.

– Правда?

– Не прикидывайся ветошью! Ты такой зануда, что все делаешь только правильное. Аж противно.

Олег нахмурился, ел мороженое уже медленнее, словно потерял вкус. Или обиделся. Глаза его уставились в одну точку, брови сдвинулись, на лбу пролегла глубокая складка.

– Я тебя обидела? – спросила она немного погодя.

– Нет, – отмахнулся он. – Но лучше бы обидела.

– Что так?

– Я в самом деле всю жизнь старался делать только правильное. Но это правильное иной раз оказывалось таким… А тот, кто шел на авось, бывало, обходил, а сложные вопросы решал, не зная про их сложность.

– Но как же…

Она запнулась. На стол упала густая тень, словно они вдруг оказались у подножия высокой горы со снежной вершиной. Возле их стола высился человек. Только что его там не было, она готова голову положить на плаху, но едва отвела взгляд в сторону, появился, будто вынырнул из параллельного мира. Еще она успела уловить на себе острый взгляд, который странно напомнил взгляд Олега.

Всего мгновение он нависал над ними, огромный и темный, затем придвинул свободный стул от соседнего стола и сел к ним. Пластмассовое сиденье хрипло пискнуло под его массивным телом. Юлия боялась поднять взгляд на незнакомца. Он был страшен, чудовищно и пугающе страшен. Лицо широкое, свирепое, нос сломан по крайней мере трижды, на щеках густая черная щетина до самых глаз, но и она не скрывает широкий шрам на щеке, второй шрам проглядывает на подбородке, лицо некрасивое, словно побито оспой, но дышит мощью и свирепой уверенностью. Этот человек переполнен силой, она выплескивается из каждой поры его могучего тела. А поры у него, как она заметила, любого косметолога заставят упасть в обморок…

Он недовольно повел плечами, на которые Юлия старалась не смотреть, чтобы не вскрикнуть от страха. Если Олег временами кажется сложенным как Аполлон, хотя она ненавидела этих качающих мышцы придурков, то сейчас по ту сторону стола сидит Геракл во всей чудовищной мощи. Но только не эллинский Геракл, а какой-то дикий: могучие руки покрыты густыми черными волосами, на груди курчавятся такие заросли, что поднимаются к горлу, подбираются даже к блестящим валунам плеч. На нем черная борцовка, что только выставляет напоказ все эти горы мышц, плиты грудных мускулов, толстую шею…

Она рискнула взглянуть ему в лицо, сердце застыло, как упавшее на груду колотого льда. В глазах незнакомца была смертельная тоска. Юлия не могла представить, чтобы такие теплые с виду темно-коричневые глаза могли излучать подобную боль, тоску, скорбь.

– Ну и че? – буркнул он неприязненно, и Юлия поспешно напомнила себе, что это лохматый зверь, всего лишь зверь, хотя и сильно тоскующий. – Че тебе надо?

Она с изумлением увидела, что ее неустрашимый Олег впервые не в своей тарелке. Улыбка стала заискивающей, взгляд заметался по столу, по сторонам, отыскал через стеклянную дверь продавщицу, что одновременно была и официанткой:

– Девушка, еще мороженое!

Незнакомец прорычал:

– Смеешься? Мне – мороженое?

– Мрак, здесь не жарят мясо, – ответил Олег искательно. – Юля, это мой старый друг… очень старый! Зовут его Мрак, он только с виду злой, но где-то в глубине, в самой глубине… на донышке…

Мрак хмуро кивнул Юлии, тут же перенес тяжелый, как каток, взгляд темно-коричневых глаз на Олега. Тот словно бы стал меньше ростом, вмялся в сиденье. Ярко-красные волосы стали просто рыжими, а зеленые глаза потускнели.

– Что случилось?

Юлия терялась в догадках, она что-то не видела, когда это Олег договаривался о встрече, однако Олег, ничуть не удивившись, развел руками:

– Мрак, мне очень худо. Я просто боюсь…

Мрак фыркнул:

– Вот новость! Да не было часа, чтобы ты не трясся!

Олег поморщился, бросил быстрый взгляд в сторону Юлии, пояснил торопливо:

– Тут не просто страх. За мной сейчас охота по всей планете! Даже на дне морском едва не достали.

Мрак буркнул:

– Мир широк! А магии теперь нет.

– Но есть Интернет, – ответил Олег тоскливо. – Ты не веришь, но скоро о каждом будет известно: где в этот момент, с кем, что делает, как себя чувствует. Куда там магии! Еще сутки… и на одном островке разберут развалины. Как только увидят, что моего трупа там нет…

Мрак насторожился:

– Чего?

– И тогда охота начнется снова, – закончил Олег.

– Чего? – повторил Мрак грозно. – Ты хочешь сказать, что они пойдут по твоим следам?.. Ах ты ж сволочь!.. Так они ж придут и к…

Он бросил быстрый взгляд на Юлию, проглотил какое-то имя. Смуглое лицо налилось кровью, это было устрашающе, Юлия затрепетала, как зайчик перед волчьей пастью. Олег с самым несчастным видом поковырялся в мороженом, бросил ложечку. Взгляд его зеленых глаз был угнетенным, как у побитого пса. Юлия тут же, несмотря на страх, возненавидела этого Мрака.

– Мы не в состоянии спрятать горы, – ответил Олег, – но мышек спрятать легко.

– Черт бы тебя побрал! – сказал Мрак яростно.

– Хорошо, хоть не Ящер, – ответил Олег. – Уже привыкаешь. Юлия, к тебе большая просьба. Вернись к Елене… ну, мы там только что были. Позови ее! Ты сможешь найти слова.

Юлия поднялась. Это звучало таинственно и загадочно. Так, наверное, отдают важные приказания агентам, не сообщая им не только всего, а вообще ничего не сообщая, чтобы, попавшись, ничего не выболтали.

– Можете заказать нам по мороженому, – ответила она тоже загадочным голосом. – Я думаю, Елена предпочитает шоколадное.

И удалилась, слегка покачивая бедрами, спина прямая, ноги длинные, уже зная точно, что они говорят, глядя ей вслед. Или, по крайней мере, думают.

Но они вслед не смотрели. Олег смотрел в стол, а Мрак смотрел на Олега.

– Опять какая-то гадость?

– Мрак, – ответил Олег укоризненно, – я не так уж и часто тебя тревожу… По пальцам можно пересчитать случаи, когда я к тебе вот так за помощью!

Мрак хмыкнул. Что по пальцам, все верно. Только эти пальцы должны быть пальцами тысяченожки. К тому же тысяченожка должна быть мутанткой. По крайней мере, у нее не пять пальцев на каждой ноге, как у человека, а побольше, побольше… Да и некоторые «отдельные случаи» тянулись годами и десятилетиями.

– Рассказывай!

Елена открыла входную дверь сразу, едва палец Юлии коснулся кнопки звонка. Глаза были заплаканные, нос распух, на щеках блестели мокрые дорожки. Юлия протянула руки в инстинктивном материнском жесте, и дюймовочка бросилась ей на грудь, зарыдала. Худенькие плечики тряслись, а на спине, не тронутой так необходимым женщине шейпингом, сиротливо вздувался ряд позвонков, похожих на прорастающий гребень маленького дракончика.

– Он… исчез!

Юлия ладонью выловила ее заплаканное личико, что заливало слезами новую блузку, заставила посмотреть ей в глаза. Губы Елены, не тронутые татуажем, красиво распухли, дрожали.

– Лена, – сказала она участливо, но властно, сладостно чувствуя себя тоже шпионом, работником грязной и тайной войны, – ты нечаянно вляпалась в одно дело… Но не пугайся! Может быть, тебе это понравится… как однажды понравилось мне.

На нее смотрели перепуганные глаза ребенка. Вряд ли этой женщине меньше лет, чем ей, но прикидываться школьницей ей удается неплохо. Хотя это не прикидыванье, каждая женщина выбирает себе маску, роль, личину, которую теперь красиво зовут имиджем, и носит ее всю жизнь, меняя очень-очень редко. Вон даже слезы от страха мгновенно высохли.

– Что, – прошептала она с ужасом, – этот пес был… какого-то мафиози?..

– Да нет, – удивилась Юлия. – Не совсем…

– Я же его не украла!.. Он сам пришел!

– Так и скажешь, – ответила Юлия непреклонно. – Запри квартиру, а то как дуры стоим на пороге. Пойдем, нас ждут тут совсем рядом.

– Я никуда не поеду!

Она пыталась отстраниться и юркнуть обратно, после чего запрется на все замки, засовы, накинет цепочки и будет дрожать всю оставшуюся жизнь. Юлия удержала, у нее мышцы крепче, сказала настойчиво:

– Ехать не надо. Уже размечталась о мафиози в черных лимузинах с бронированными стеклами?.. Просто двое мужчин едят мороженое в двух кварталах отсюда. Даже не коньяк пьют, а мороженое жрут, как будто и не мужчины! Один из них, судя по всему, твой недавний знакомый. Я велела заказать для нас шоколадное, твое любимое.

Бровки Елены поползли вверх, в глазах мелькнул новый испуг.

– Откуда ты знаешь?

«У тебя на лбу все написано», – хотела ответить Юлия, хотя ощутила удовлетворение, что угадала так точно.

Бедное перепуганное существо дрожащими лапками заперло дверь, трижды промахиваясь мимо замочной скважины, затем Юлия усадила его в лифт и вывела на улицу.

– У меня нет знакомых мужчин, – прошептала Елена.

– Совсем?

– Совсем.

– Так не бывает, – отрезала Юлия.

– У меня так. На службе одни зануды и подхалимы, на улице – бабники, в транспорте – хамье и хулиганы…

Глава 33

Вазочки с мороженым перед Олегом и Мраком уже опустели, оба беседовали вполголоса. Но Юлия вдруг ощутила, что оба не просто сидят и балдеют, как двое мужиков после работы, что раздевают глазами всех женщин и прикидывают процент податливости. Эти явно видят и оценивают каждого прохожего на предмет, есть ли заплечная кобура, куда метнется при перестрелке, а когда Олег вскинул голову и чуть хохотнул, она знала, что он просканировал взглядом крыши домов на той стороне улицы, заметил, кто и за каким выступом может прятаться со снайперской винтовкой.

– Здравствуйте! – сказала она. – Прошу познакомиться, моя подруга – Лена. Лена, этого рыжего зовут Олегом, я его присмотрела для себя, а этим лохматым можешь заняться ты. Если он в твоем вкусе, конечно.

Улыбнулась, показывая тупым мужчинам, а заодно и Лене, что это она так шутит. Олег вскочил и придвинул Елене пластмассовое кресло.

– Лена, – сказал он доверительно, – вы не пугайтесь… и очень простите нас! Сложилась пренеприятнейшая ситуация, в детали не могу, простите… но вам нужно пару дней… от силы три не показываться у себя дома. Есть родители, знакомые, у которых можно будет переждать это время?

Елена опустилась как на иголки, сидела ровненькая, словно суслик возле норки, готовый каждый миг юркнуть обратно в убежище. Она вздрогнула, оторвала взгляд от хмурого Мрака, тот противно скреб ложечкой в пустой вазочке, переспросила:

– Переждать? Зачем?

– Я не могу всего объяснить, – сказал Олег. В его голосе Юлия в самом деле уловила смущение. – Здесь задействованы интересы ряда спецслужб. Через пару дней все благополучно разрешится… и все вернется на свои места. Признаюсь, это моя вина, только моя! Если к Юле я заглянул с определенной целью, то к вам… это было непростительно!

Юлия видела, как скривился мужчина, которого Олег называл Мраком. Похоже, Мрак ни на йоту не верит, что к Елене он заглянул просто так, не подозревая, что подведет ее под удар. А что к ней, то можно догадаться, с какой определенной целью, если то была не случайность, что он так кстати поблизости…

– Чтобы вам не тревожиться, – продолжал Олег, – за свою квартиру, можно поручить соседке наблюдать за нею, поливать цветы, кормить рыбок… Ах, нет рыбок? Тогда еще проще. А на работу вы представите справку. Да откуда угодно! Хоть из поликлиники, МЧС, милиции, ФСБ – это все нам подконтрольно.

Елена смотрела на них поочередно большими детскими глазами. Губы ее задрожали, глаза медленно начали наполняться слезами. Мрак зарычал, ложечка в его пальцах звонко хрустнула.

Юлия поспешно обняла девушку за плечи, шепнула:

– Я попалась точно так же… Но возвращаться не захотела сама! Не трусь, я с тобой.

Елена прижалась к ней, как испуганный ребенок. Слезы покатились градом, сквозь всхлипывание прорвалось:

– Я думала… я думала… вы Лохмача нашли!.. Выкуп потребуете… Я все отдам, только верните, если он у вас…

Мрак громко крякнул. Лицо потемнело, шрам пугающе налился кровью, края вздулись багровыми валиками. Коричневые глаза стали черными. Непроизвольно он протянул огромную лапу. Юлия видела, как широкая, словно лопата, ладонь накрыла крохотную лапку Елены. Та жалко дернулась, будто новорожденная черепашка пыталась вылезти из-под наваливающегося асфальтоукладчика, жалко замерла. Под бледной кожей часто-часто забилась тонкая жилка.

– А кто вы?

– Друзья, – прогудел Мрак. – Просто друзья.

Она посмотрела в его темное лицо, из ее груди вырвался прерывистый вздох, словно после долгого плача.

– И что, – спросила она жалобно, – мне совсем нельзя сейчас вернуться?

Мрак враждебно посмотрел на Олега. Тот виновато развел руками:

– Вы уж простите нас…

– Нас? – буркнул Мрак.

– Меня, – поправился Олег. – Я наломал дров… Но мы постараемся вам все возместить, правда.

Юлия взглядом дала понять этой женщине-ребенку, что если они даже всегда врут, то этому утверждению верить можно.

Елена вздохнула, голос ее был тоненьким и жалобным, словно у зайчика под лапой волка:

– Мне в самом деле можно позвонить?

Олег кивнул на телефонную будку шагах в десяти:

– Там трубка вроде бы еще цела… Вот монетка.

– Я только предупрежу соседку, – сказала Елена торопливо. – Чтобы заглядывала…

– У нее ключ?

– Нет, но я скажу, чтобы взяла… Там, под ковриком…

Она торопливо ушла, все еще не веря, что ей такое позволили, а на лице Олега проступило сильнейшее отвращение. Есть еще на свете вороны, что держат ключ под ковриком!

«А что ты думал, – ответила ему Юлия взглядом. – Воры знают, к кому идти. А если сидишь полуголодная, зарплату задерживают, да и той только на хлеб, туфли не на что починить, то вор не явится в страхе, что сам что-то обронит!»

Елена дозванивалась долго, но, когда начала говорить, это заняло не больше минуты. Когда дверь будки открылась, Олег оставил на столе банкнот, прижал блюдцем, чтобы не унесло ветром, и все трое поднялись.

От кафе Олег повел их дворами. Юлия удивилась, но смолчала, а когда проследила за взглядом Олега, кивнула, поняла. Мало кто помнит, что все центральные улицы просматриваются с помощью видеокамер, как милицейских, фээсбэшных, так и множества коммерческих структур, начиная от всемогущих банков и кончая мелкими частными фирмочками.

За каждым бредущим прохожим можно проследить, увеличить его лицо, сделать снимок, сличить фото с предполагаемыми преступниками, а в случае подозрения в пластической операции – сравнить замеры черепа, такая операция никакому хирургу не по зубам. Как ни прячь лицо, человека выдаст походка, жест, что хранится в компьютерной памяти, а если слишком долго будешь отворачиваться, то из какого-нибудь здания по дороге выйдут крепкие ребята и спросят, как пройти в библиотеку.

Со спутников фиксируется движение автомобилей, случаи нарушения, пробки на дорогах, можно рассмотреть даже отдельных прохожих, но, к счастью, оптика пока еще не позволяет вести тотальную слежку. Так что дворами, через детские площадки, мимо огромных мусорных баков, через хоккейную площадку, что приспособили под выгул собак…

Когда устраиваются митинги, сходки – куча телекамер с разных углов бесстрастно снимают на пленку как ораторов, так и слушателей, фиксируют их выражения лиц, движения глаз. Затем компы систематизируют портреты, укладывают в файлы картотек. Если к кому-то не пришла милиция по поводу разбитого стекла в автомобиле, то вовсе не потому, что никто из властей не заметил. Просто в ФСБ этот человек отныне на заметке. Так, для нужного случая.

Юлия шла по правую руку от Олега, отстаивая свое право помощницы, Елена пристроилась возле могучего Мрака. Наконец Олег оглянулся по сторонам, приглушил голос:

– Юлия… Нам, наверное, придется сегодня оказаться в другом… климатическом поясе. Заскочи хотя бы вон в тот магазин… подбери солнцезащитные очки для всех нас. Для Елены… присмотри необходимые аксессуары.

– Все поняла, – сказала Юлия. – Где вас искать?

– Как ни странно, в пределах видимости. Видишь во-о-о-он дом? Высокий, из красного кирпича? Двадцать седьмая квартира.

– Через полчаса ждите, – ответила Юлия.

Она взяла из его руки толстый бумажник, подхватила Елену под руку, между лопаток кольнул насмешливый взгляд Олега: «Как же, через полчасика! К ночи если выберетесь из такого магазина, то вроде бы и не женщины…»

«А вот и будем через полчаса, – мстительно сказала себе Юлия. – Посмотрю на ваши рожи!»

Елена шла покорно, глазки на носки своих туфель, потом вдруг спросила внезапно:

– А кто этот… Мрак?

– Не знаю, – ответила Юлия. – В нашем деле чем меньше знаешь, тем лучше.

– Да-да, – торопливо сказала Елена, она трусливо сгорбилась и посмотрела на Юлю со страхом и боязливым почтением, – я понимаю…

– Но вряд ли простой соратник, – закончила Юлия задумчиво.

– Почему?

– Соратники друг к другу спокойнее дышат. А эти то ненавидят друг друга, то жизнь готовы отдать…

– Мне тоже так показалось, – призналась Елена. – Этот Мрак… только с виду такой угрюмый. А так он добрый и красивый.

Юлия покосилась удивленно. Что добрый, и то сомнительно, но назвать такое страшилище красивым… Надо эту славную дурочку сводить к окулисту.

Елена переступила порог магазина, зябко вздрагивая, несмотря на жару. Огромные роскошные двери, массивные золотые ручки, толстые стены – все действует на нервы, чувства, угнетает явно и бесцеремонно. Юлия поглядывала на нее искоса, раньше все это испытала на себе. Но сейчас охранники суетливо открыли перед ней двери, проводили такими уважительными взглядами, что она со смешанным чувством подумала: а нет ли у них в дверях прибора, что засек бумажник Олега с пачкой валюты?

Роскошный моложавый человек, одет с иголочки, благоухает духами, поспешно шагнул им навстречу:

– Добрый день! Мы рады вас приветствовать в нашем салоне. Что вас интересует?

Елена смешалась, Юлия сказала твердо:

– Солнцезащитные очки. Можно к ним еще какие-нибудь мелочи.

Улыбка господина стала бледнее, он уже не таким радушным жестом указал на один из отделов:

– Там вы все найдете. Но учтите, там только для состоятельных клиентов.

– Потеснятся, – ответила Юлия.

Елена подошла к прилавку, ахнула и отпрянула. Там в самом деле был ряд очков, красивых и элегантных, они не кусались, а кусались, как заметила Юлия, махонькие кусочки пластмассы с выдавленными на них цифрами. Сперва ей даже показалось, что это номера телефонов.

– Вот эти, – указала она. – И эти… Нет, для меня вон те, но сперва мне надо снарядить подругу.

Елена бледнела, смотрела умоляюще. Юлия перемерила на нее десяток солнцезащитных очков, выписала чек, потащила в другой отдел. Елена ахнула и прижала кулачки к груди. Красиво подсвеченные снизу и с боков, всеми красками играли драгоценные камни в серьгах, брошках, заколках.

Юлия критически оглядела Елену. Сердце ее билось гулко, в груди рос холодок восторга. Нет, все-таки в этом шпионстве что-то есть! И хотя Олег сказал, чтобы его бумажником и кредитной картой распоряжалась свободно, и хотя она сама видела его катер, вертолет, дворец, но пальцы дрожали, когда она указала на красивые серьги с крупными бриллиантами:

– А, хочу примерить вот эти.

Продавщица медленно вытащила сокровища, она сама прикасалась к ним так, словно это была бомба. Юлия ощутила, что сейчас все телекамеры смотрят на нее, а в закрытом кабинете перед экраном собралась вся служба безопасности магазина.

Она приложила серьги к ушам Елены, отодвинулась на длину рук, осмотрела критически:

– Да!.. У меня глаз – алмаз. Это именно то, что тебе подходит.

Елена ахнула:

– Что ты говоришь?

– Наши мужчины могут нам делать подарки, – ответила Юлия. – Тем более что доставили нам некоторые неудобства… Девушка, выпишите чек.

Менеджер, судя по его повадкам, этот мужчина был менеджером, снова приблизился, теперь во взгляде уважение, смешанное с недоумением. Юлия оглянулась, улыбка широкая.

– А у вас неплохой выбор!.. Здесь платить наличными или по карте?

Менеджер красиво поклонился. Глаза его излучали любовь и восторг такими красивыми женщинами.

– Как вам будет угодно! Как угодно. Здесь, в России, мы уже привыкли получать и наличными.

Юлии страшно хотелось достать карту, но кольнул страх, что не сумеет воспользоваться, проще налом. Эти вот предприниматели, которые купюры крупнее доллара в жизни не видели, уже не падают в обморок, когда каждый из покупателей вытаскивает бумажник, набитый сотенными долларами. У них всю страну обшарь, сотенной не отыщешь, все в пластиковых карточках, а здесь никто меньше сотенной в бумажник не кладет…

Елена сказала дрожащим голоском:

– Юлия! Перестань, не делай этого!

– Это еще что, – сообщила ей Юлия заговорщицким тоном. – Я там серьги с изумрудами присмотрела… Такие же яркие, как его глаза!

– У него глаза коричневые, – возразила Елена. – Теплые такие, добрые…

– Гм… Я не совсем про те глаза.

Елена смутилась, щеки покраснели. Когда они вернулись, к продавщице выскочила еще одна. На покупательниц смотрели во все глаза. Вышла заведующая, дородная дама, одета по высшему классу, очень ласково и по-матерински осведомилась, что нужно красивым молодым девушкам… девушкам, да еще юным!.. и не хотят ли посмотреть еще и вот эти изумительные брошки, просто чудо, только что доставили им из Швейцарии…

Юлия, чувствуя, что не зря общалась с Олегом, слушала вполуха, а сама наблюдала, как один толстяк купил невзрачное ожерелье, достал пластиковый прямоугольник, почти такой же, как у нее, только другого цвета… Затаив дыхание, Юлия проследила, как и что он с ним проделывал, а когда толстяк получил наконец свое ожерелье, упакованное в деревянную коробку, она сказала весело:

– Уговорили!.. Берем по брошке. Только мне не с рубином, а опять же – с изумрудом.

– О, – сказала заведующая, – под цвет сережек?

– Нет, – ответила Юлия. – Под цвет его глаз.

Она уже привыкла, что Елена, как щенок, смотрит преданно и ни в чем не перечит, потому так удивилась, когда услышала ее робкий голосок:

– А может, тогда уж… не рубин, а что-нибудь… ну, темно-коричневое?

Глава 34

Они устроились на кухне размером с добротную квартиру, Мрак то и дело вытаскивал из холодильника охлажденное пиво, Олег сидел за столом усталый и печальный.

– Я напуган, Мрак! Никогда в жизни еще не был так напуган! У меня были разные противники… Ну, ты знаешь. Но никогда еще не приходилось сталкиваться с…

Он замялся, подыскивая слово. Мрак следил за ним, не меняя выражения лица. Это «никогда в жизни не был так напуган» уже слышал от Олега не раз, но, похоже, Олег в самом деле испуган до икотки. Хотя Олега, конечно, может напугать любой заяц, а если ворона каркнет над головой, то обомрет от страха. Но с другой стороны, он уже научился справляться с обычными противниками, а в обычных для них числятся даже чудища, короли и маги…

– С кем? – спросил он.

– С Организацией, – выдавил Олег. – Такого еще не было. Мрак, когда за тобой начинает охотиться Организация… а у нее в арсенале не только винтовки со снайперскими прицелами, но и приборы ночного видения, подсматривающие и подслушивающие устройства, когда со спутников могут увидеть любой твой шаг и даже гримасу… Увидеть и тут же послать по твоему следу, а то и вообще… Убегаешь от одних, а впереди уже ждут другие! Которые следят по мониторам, как ты бежишь, карабкаешься, хрипя и задыхаясь, уверенный, что уже оторвался от преследования…

– А у тебя не глюки? – спросил Мрак. – Ты всегда был страхополохом.

– Погиб Малышев, – сказал Олег. – Погиб Утерн, затем был убит Ван Тох… а когда я примчался к Клеменсу, ты о нем слыхал, он координировал наши действия в Африке, я застал еще теплый труп. А затем за мной двое суток гнались, стреляли, пробовали захватить…

Мрак внимательно всматривался в исхудавшее лицо волхва. Олег вздрагивал без причины, ежился, морщился, потирал ладонью бок, думая, что делает это незаметно. Кожа посерела, даже ярко-зеленые глаза стали темными, цвета листьев тополя.

– А ты не мог их перебить?

– Шутишь?.. Это не отряд разбойников. Организация! Сколько я убью, столько же примут в ряды. К тому же узлы Организации раскиданы по всему свету. Куда бы я ни кинулся, на какой бы берег ни выполз, хрипя и обламывая ногти, там уже будет ждать группа крепких ребят с пристрелянными автоматами.

Мрак внимательно взглянул в его измученное лицо:

– А ты все еще не решаешься бить направо и налево? Ну, я имел в виду, как-то вообще действовать?

Олег отшатнулся:

– Мрак… Как ты можешь такое говорить? Как можно вообще произносить такие слова? Действовать – это такая ответственность!.. Как могу я решать? Как могу решать не только за себя, но и за других? Когда слышу «А судьи кто?», всякий раз мороз по коже и рожа горит – стыдно.

Мрак прорычал:

– Вижу, грамотность тебя задолбала… И эта, как ее… интеллигентность. Ну, то, что среди дураков ею считается. Олег, я не поверю, что, когда за тобой гнались, ты никому не дал в лоб. Или по ушам. А то и замочил вовсе в благородной рассеянности. Такой уж ты, мыслитель, невнимательный.

Олег вздрогнул, зябко повел плечами. Мрак понял, что угадал. Волхв с перепугу мог не рассчитать удар и замочить вместе с комаром и все население в округе.

– Но я же не могу поступать так! – воскликнул Олег в муке. – Мы же теперь… Кто, как не мы, новое мышление создавали?.. Нельзя же, чтобы слезинка невинного ребенка… Надо находить решение, чтобы не пострадали невинные люди и разные там дети. Мы сами придумали и внедрили это новое мышление…

– Так не для себя же, – удивился Мрак. – Для народа!.. Чудак ты, Олег. В облаках паришь, а земли не видишь. Всегда будут люди, которые с легкостью и без угрызений совести чужие жизни… туды-сюды. Генерал – солдатские, президент – генеральские, патриарх – всех дураков… Создатель политических учений, изобретатель религиозных и всяких еще, все будут кидаться жизнями маленьких людей, не спрашивая их желания. А позволить самим выбирать себе судьбу… так это же срыть все обсерватории, уничтожить науку, всем по бутылке водки и – на печь с песней! Народ не хочет ни культуры, ни прогресса. Ему бы лежать, жрать, хранить свои жизни… Не ты, так другой эту огромную массу людей будет пользовать как строительный материал для своих идей. Кто-то пошлет строить египетские пирамиды, кто-то коммунизм, кто-то – инквизицию, кто-то – открывать Африку, а кто-то загонит в талибы или моджахеды.

Олег слушал с удивлением и неудовольствием. Мрак сбросил маску крутого и туповатого мужика, которому все по фигу, кроме пчел, да и пчелы, если подумать, тоже фигня, и теперь рассуждает хоть и слишком просто, но основательно, с запасом житейской мудрости. Но рассуждает грубо, неинтеллигентно.

– Грубый ты, Мрак, – ответил он невесело. – В людей не веришь. Как можно? Человек – это звучит гордо. Уже любой человек, а не только с такими мускулами, как у тебя. Даже гомосеки теперь люди, а не ублюдки. Вот до чего нашими стараниями дошла терпимость в обществе!

Мрак отмахнулся:

– Бог свое отношение к гомосекам высказал, когда замочил Содом и Гоморру. Он в праведном гневе не обратил внимания на десяток праведников и ребенков с их слезинками! Это, кстати, тебе еще и к тому, что слезинка невинного ребенка не того… На фиг, сказал Господь Бог… я за такие его слова счас за него выпью!.. на фиг мне эти невинные слезливые ребенки и невинные… ха-ха!.. женщины. Мне надо замочить несколько тысяч гомосеков, дабы зараза не расползалась. И что же? Взял и замочил. Точнее, сжег! Теракт Господа Бога подействовал: притихли на пару тысяч лет. Сейчас бы этого Бога растормошить! На планете две трети гомосеков сразу бы нормальными стали.

И хотя Мрак выдал ему почти то же самое, что он когда-то в злобе высказал избитой и испоганенной Юлии, сейчас что-то в душе протестовало против такой упрощенности.

– Мрак, – возразил он, морщась. – Не все же гомосеки от испорченности! У некоторых это сдвиг в мозгу. На генном уровне. Таких около сотой процента от общей массы мужского населения…

Мрак прогудел:

– Господь Бог не входил в мелочи: лес рубят – щепки летят! И мы не должны вычислять соотношение врожденных гомосеков и «от испорченности». Зато если их вешать, то общий процент резко упадет до той сотой доли процента, что и будет рождаться каждое поколение. И что ж, пусть, супротив природы не попрешь! Но если будут знать, что их за эти дела повесят, то будут таиться и писать симфонии, а нестойкие души не попадут на гомосекство «от испорченности». Проживут долгую и счастливую жизнь, рожая детей и населяя землю, не подозревая о своей склонности к гомосекству. Вообще-то в любом саду появляется дерево-пустоцвет. Одно-два еще можно потерпеть – зато как цветет, сочиняет музыку, боремоисействует! – но если пустоцветы начинают теснить плодоносящие деревья, это уже грозит гибелью всего сада. Так что, Олег, надо рубить, не обращая внимания на чугунные слезинки.

Олег прошептал:

– Рубить… Страшное слово! Рубить, предварительно не отмерив семь… да что там семь, сто раз? Нет, никогда…

– Never say never, – пробормотал Мрак саркастически. Наткнулся на непонимающий взгляд, перевел: – Ну, зарекалась свинья говно исты…

– Мрак, ты о чем?

– Да это так, вспомнились почему-то твои похождения на Украине. Эх, Олег… Как только начинается эта велеречивая и многозначительная тягомотина: «А кто будет решать», «А по каким критериям определять», меня тянет поблевать, хотя это смертный грех, когда здесь такое пиво… Тебе прямо с пивзавода по особому рецепту? Хорошо, гад, устраиваешься, а еще мыслитель!.. Ясно же, когда корабль с сотней детей тонет, а лодка только на пятьдесят, то некогда устраивать дискуссии на тему «А кто будет определять, каких детей взять, а каких оставить» или «А по каким критериям отбирать». Надо просто хватать тех, кто ближе, бросать в лодку и отчаливать, беря на себя тяжелый груз ответственности и не страшась выступить перед подонками-юристами, которые до конца дней будут таскать по судам, выясняя, чем руководствовался, что взял этих, а не тех. Что, не ндравится? Гораздо красивше остаться на тонущем корабле и пускать сопли о безнравственности выбора, о необходимости абсолютно точных критериев… и т. д. Такой разглагольствующий бездельник и трус всегда выглядит интеллигентнее, умнее и нравственнее того, кто что-то в самом деле делает. Языками это племя работать умеет! Аргументов на стороне «нет» всегда больше, чем на «за». К тому есть целый сноп причин, да это и очевидно. Так что, Олег, я – пас. Или мы спускаем лодку, или же копайся в своих мерехлюндиях сам.

Олег вздохнул:

– Да я и сам понимаю… Ты того, вон еще ящик пива в шкафу. Поставь вместо этого, пусть охлаждается.

– Думаешь, наши женщины сразу накинутся на пиво? – усомнился Мрак.

– Я предусмотрительный, – ответил Олег уклончиво. – Помнишь, Мрак, когда нам было лет по семь от роду… ну, тебе было больше, но неважно – в то время каждый день тянулся как год! Столько всего нового, столько непонятного! Как сейчас помню: везде побегал, все узнал, все увидел, голова ломится от массы удивительных новостей, а солнце только-только поднимается к верхушкам деревьев! А потом, когда нам стало по двадцать, дни пошли так, как и должны были идти… Зато когда нам стукнуло всего по шестьдесят-семьдесят, дни уже помчались, как будто козы к водопою… Я еще думал, не потому ли, что наши мозги воспринимают только нечто новое, что отличается от уже запомненного? И по ним меряют день?

Мрак хмуро кивнул:

– Верно. Я, к примеру, не мог вспомнить годы, а вспоминал эпохи. Киммеров, тотлегов, скифов, сколотов, эллинов, парфян, ассирийцев… Бывало, пошлю к ручью женщину постирать рубашку, а вместо нее возвращается другая! Оказывается, уже прошло лет сто. И не замечаешь, что возле тебя меняются их мордочки.

– А как сейчас? – спросил Олег настойчиво.

Мрак отвел взор:

– Понимаю, о чем ты. Столетия не то что перестали мелькать, как спицы в колесе… я имею в виду хромированные покрышки, но я снова начал различать дни. А в последнюю полусотню лет так и вовсе… гм… каждый день стал казаться длиннее недели.

– Странно, – согласился Олег, – ведь ты тоже… гм… никогда не проявлял страсти к наукам. Но как ты себя чувствуешь?

– А чего спрашиваешь?

Олег замялся, видно было, как борется с собой, наконец выдавил:

– С бессмертными… так мы уже привыкли себя называть, сейчас неладно. Мы погибали и раньше… но сейчас начали просто умирать. От старости. Раньше мы понимали ВСЕ. Все, что происходило, знали устройство любой вещи. Но сейчас прогресс пошел вскачь. Понимаешь?

Мрак буркнул:

– Спасибо за заботу. Я до сих пор не знаю таблицу умножения. Да и фиг с нею! Как говорится в песне: и пить будем, и гулять будем. А смерть придет – помирать будем!.. Но не раньше, чем придет… Ты зубы не заговаривай, ты мне ответь: будешь действовать или будешь ждать, когда из твоей спины ремней нарежут?

На обратном пути Елена дрожала как листок на ветру. Большие испуганные глаза не оставляли лица Юлии. Она спотыкалась, хваталась за руку этой сильной и уверенной убийцы из тайных служб.

– Ты что, – пищала она, – ты что наделала? Ты такое накупила, такое!

– Не пищи, – успокаивала Юлия, хотя сама чувствовала, как червячок сомнения растет, превращается в толстую голодную змею. – Это нам компенсация, понимаешь?.. Они допустили ошибку, вот и… Ты ж сама знаешь, что мужчины должны расплачиваться за свои ошибки и вдвойне – за наши!

Дом, который указал Олег, был обнесен каменным заборчиком. На входе дежурили двое бравых парней. Девушек пропустили, но Юлия чувствовала их взгляды, когда она набирала нужный номер. Причем впервые чувствовала ощупывающие взгляды не только на своих тугих оттопыренных ягодицах, но уже и на серьгах…

Олег по домофону ничего не ответил, но в коробочке щелкнуло, а респектабельная дверь подъезда дрогнула, освобожденная от запоров.

В богато украшенном холле консьержка выскочила из будочки и помогла вызвать лифт, будто они безрукие, в самом лифте Юлия обнаружила, кроме зеркала, во всю стену еще и удобный диванчик от стены до стены.

Олег, скотина бесчувственная, открывая двери, даже не заметил их серьги. Зря они сразу после магазина забежали в скверик, пугливо вскрывали коробки, в страхе оглядывались по сторонам, торопливо цепляли, даже сами не рассмотрели как следует, не насмотрелись!

Елена зашла притихшая, остановилась в прихожей как сиротка. Юлия сама никогда не была в таких элитных квартирах, но раз уж Елена считает и ее чуть ли не такой же шпионкой, то она спокойно прошла через роскошный холл, на ходу заглянула на кухню.

Олег и Мрак сидели на кухне за широким столом, перед ними штук пять бутылок пива, на полу батарея пустых, оба смотрят друг на друга, как два боксера перед последним раундом: злые, со вставшей дыбом шерстью.

Юлия заявила с порога:

– Мы с Еленой посовещались и решили…

Это звучало как старое доброе «Мы с народом посовещались и решили», Юлия сама ощутила нелепость, засмеялась, а Елена подошла к Мраку и прямо посмотрела ему в глаза. Рядом с его фигурой Кинг-Конга она выглядела совсем зайчиком.

– Что вы решили? – поинтересовался Олег.

– Что ей здесь небезопасно, – ответила Юлия. – Если за тобой гоняются, а при нынешней технике слежки всегда найдут… то Лену отыщут у любых знакомых или родственников. Ей, как и мне, будет безопаснее, если будем у вас перед глазами.

Олег фыркнул, Мрак нахмурился, лицо стало совсем устрашающим. Темные глаза не отрывались от ангельского личика Елены. Он проревел, явно стараясь сделать голос тихим и сладеньким:

– Тебе в самом деле… так кажется?

Она судорожно закивала. Их взгляды сомкнулись, она подошла вплотную. Он неловко обнял, явно побаиваясь сокрушить ее хрупкие косточки.

Олег сказал, как в воду бухнул, настолько невпопад, явно отвечая своим глубоким думам:

– И все же я вот думаю, думаю, как все-таки поступить правильно… Мы знаем больше, умеем больше… потому должны сперва думать, а потом… потом еще раз подумать…

Юлия была уверена, что Мрак не слушает, но, когда Олег запнулся, Мрак фыркнул, как большой медведь, которому среди янтарного меда попалась грязная сосновая шишка:

– Ах, думаешь?

У него был не голос, а рев. Лицо потемнело, ноздри раздувались, словно ловил запахи крови и готов был ринуться в кровавую схватку, не задумываясь о последствиях. Елена вздрогнула в его лапах, но он не отпустил, только бережно погладил ее по головке.

– Ну да… – ответил Олег слабым голосом.

– Опять? Мыслишь, значит?

– Ну Мрак…

– Не о Высоком, случаем? Эх, Олег!

– Но, Мрак, что делать? Я ведь за помощью к тебе пришел, а ты…

Юлия сердито отметила, что этот лохматый смотрит на ее Олега с брезгливой жалостью.

– Так почему тебе хоть раз не поступить, – рыкнул Мрак с отвращением, – как поступаю я? Без всяких твоих мерехлюндий? Без страданий молодого Вер… Вертела, кажись.

Олег пугливо посмотрел в лицо Мрака, отвел взгляд, снова посмотрел, уже украдкой:

– Ты предлагаешь…

– Черт… Я ничего не предлагаю. Мы либо идем прямо туда и ты выясняешь все, что творится… ты ведь не знаешь все?.. Если надо, то выясняем… не особенно церемонясь с юридическими штучками, либо ты остаешься жевать сопли в одиночку.

– Мрак, это нелепо! Сейчас не то время…

– Не время дать им всем по головам? Олег, разуй глаза! Это время никогда не уйдет. Прямо в лоб без всяких философий! Если надо – перебить им всю посуду. Если не надо – все равно перебить, весело. И дом поджечь! Люблю смотреть на огонь… Эх, были времена у лесного костерка… А помнишь, как сожгли весь лес тахзаров вместе с их армией? И самого императора с его евнухами?

Юлия поворачивала голову то к одному, то к другому, уже потеряв грань между серьезой и шутками.

Олег думал, печальный и понурый, Юлии было его невыносимо жаль. Наконец он вскинул голову, в зеленых глазах стояла невыносимая мука.

– Мрак, это не мои методы…

– А какие методы у них?

– Я не могу опускаться до их уровня, – возразил он упрямо. – Это возврат…

– Возврат, – подтвердил Мрак. – К истокам!

– К дикости, – сказал Олег. – К варварству.

– К основам, – поправил Мрак упрямо.

Они набычились, словно собирались броситься в драку. Елена высвободилась из мохнатых лап, подошла к Юлии и шепнула прямо в ухо:

– Скажи им!

– О чем?

– О покупках!

Юлия повернулась к Олегу:

– Ты знаешь, я теперь умею пользоваться кредитной карточкой!

– Поздравляю, – ответил он безучастно. – Ах да, висюльки… Тебе идет.

Даже по глазам Елены было видно, что она уязвлена. Юлия сообщила злорадным голосом, но с трепетом в сердце:

– Цифра-то изменилась!.. Правда, все еще семизначная, но уже не та, не та…

Олег отмахнулся:

– Билеты уже заказаны. К сожалению, не можем выехать прямо сейчас. Нет рейса. Самолет уходит утром. Надеюсь, за ночь ничего не случится. Я заказал такси. Кто любит спать долго, пусть лучше и не ложится.

Елена смотрела то на него, то на Юлию, и та, повинуясь ее настойчивому взгляду, сказала настойчиво:

– Ты хоть знаешь, сколько это все стоит?

Олег мягко упрекнул:

– Нельзя быть такой меркантильной. Вон бери пример с Лены. Ей все по фигу.

Глава 35

За окном было абсолютно тихо. Юлия сразу подумала про особые стекла, она недавно прочла о таком чуде. Мрак ходил взад-вперед по кухне, иногда без размаха тыкал кулаком в подставленную ладонь. Звук получался страшненький, даже Олег страдальчески морщился.

Неожиданно Мрак буркнул:

– Черт… За ночь может случиться всякое. Я вообще-то не стал бы сидеть и ждать.

– На улице опаснее, – предостерег Олег.

– А кто говорит про улицу? Поедем куда-нибудь! К цыганам, к примеру.

– К цыганам? – удивился Олег. – Так теперь же… Ага, понял! Изволяешь повеселиться под удалые и разухабистые песни? С плясками? Так для этого теперь целая служба поп-звезд… По всем каналам поют и пляшут – выбирай! И телефончики по всему экрану. Одни – в стиле хард-рок, другие – кантри, третьи – патриотические, но на самом деле все те же цыгане.

– Ну не цыгане, – отмахнулся Мрак, – но что-то бы такое…

Женщины переглянулись, по глазам стало видно, что с такими мужчинами скучно, скрылись в дальней части квартиры. Слышно было, как хлопнула дверь ванной. Мрак посмотрел вслед, тяжелой глыбой опустился за стол, сразу стал равнодушным и безучастным.

Олег сказал с болью:

– Мрак!.. Встряхнись. Твоя наигранная бравада видна слепому. Ты же всегда заботился о нас с Таргитаем. Оберегал, учил!.. Неужели у тебя это первая депрессия?.. Счастливый!.. Я сотни раз в эти бездны отчаяния, безысходки… Всякий раз думал: все, конец, хана, капут. Но как-то выползал… или что-то во мне выползало, заставляло жить и даже тащить других. И вот дотащили до ракетных кораблей, компов, Интернета, вакцин…

Мрак буркнул:

– Ты не человек. Ты… чурбан. Только раньше был простой чурбан, теперь – с чипами. Ты хоть раз в жизни слезу выронил?

Олег раскрыл рот, закрыл, сглотнул, лицо слегка посерело. Мрак, не дождавшись ответа, удивленно поднял голову, но Олег сказал горько:

– Мрак… каждый человек оставляет этот мир таким же идиотским, злым, несправедливым, каким застал, но мы… мы!.. знаем, что он стал лучше. Но для того, чтобы сейчас пользоваться Интернетом, пришлось… пришлось это стадо и толкать, и заманивать пряником, и возможностью безнаказанного грабежа, и честью, и славой, и трусостью… Приходилось… Да что там! Однажды мне пришлось вовсе… Ну, это звучит не совсем гуманно, но однажды пришлось уничтожить целую цивилизацию. Я не видел другого выхода, как стереть с лица земли ее целиком: вместе с людьми, козами, садами и постройками, будь то дворцы или курятники. Дабы, как говорится, зараза не коснулась других…

– А она была в самом деле… заразна?

Олег двинул плечами:

– Говорим же «заражать энтузиазмом», «заражать восторгом», хотя слова-то гадкие… Вообще-то она была самой счастливой цивилизацией на свете! Вернее, там жил самый счастливый и здоровый народ. Там были самые веселые дети…

Лицо его помрачнело. Мрак спросил враждебно:

– И что же? Чем они тебе не угодили?

– Они были счастливы и безмятежны, – ответил Олег с такой горечью, что лицо пожелтело, как у покойника. – Не уничтожь их, сейчас бы мы ездили верхом на хороших породистых лошадях, у каждой семьи был бы свой домик, сад, а рабы были бы счастливы и благополучны… Ну, ты это знаешь по легенде о потерянном рае. Пока жили в раю, ни черта не делали, а когда его потеряли… пришлось и землю пахать, и плуг придумывать, и одежду, чтобы не замерзнуть, и Интернет, чтобы общаться. Конечно, ни о каких компах, телевизорах или даже паровозах не могло бы быть и речи! Науку и технику создали и развили… неблагополучные народы! И вот теперь у нас есть то, что добыто потом, кровью и гибелью целых народов, стран, культур!

Он умолк, голова опустилась на грудь. Мраку хотелось обнять его, как в старые времена, когда вышли из Леса, когда эти двое с Таргитаем жались к нему, могучему и все умеющему.

– А может быть, – сказал он нерешительно, – лучше было бы оставить так… ну, ту счастливую цивилизацию?

– Нет, – ответил Олег резко. – Никакая счастливая цивилизация не выстоит, к примеру, против чумы или холеры! И уж тем более против столкновения с кометой!

На Мрака пахнуло холодом. Олег поднял голову, в глазах блистал неистовый огонь. Лицо стало злым и решительным.

– А что, комета близко?

– Никто не знает точно. Но по прикидкам… даже очень близко. Мы… человечество жестокую цену заплатило, чтобы вскарабкаться на вершину этого могущества! И я страшусь все это потерять. Понимаешь, Мрак, раньше, когда я уничтожил ту цивилизацию, на этой планете их оставалось еще около трех тысяч! Понимаешь? А вот сейчас, когда их осталось не больше десятка… я до визга страшусь, что останется только одна. Потому что ей ошибаться уже никак будет нельзя… а я не могу представить себе такую, чтобы не ошибалась вовсе!

– Все ошибаются, – пробурчал Мрак.

– Но всех поправляют, – горячо сказал Олег. – Однако, если останется одна, поправлять будет некому.

Мрак долго думал, повесив голову. Потом Олег увидел, как плечи оборотня вздулись шарами мускулов, раздвинулись шире. Шея стала толще, а когда Мрак поднял голову, в темно-коричневых глазах горел тот огонь, который Олег видел только в первый год, когда они вышли из Леса.

– Так бы сразу и сказал, – прогремел он сильным голосом, словно прогудел в огромный боевой рог.

– Что? – не понял Олег.

– Что надо спасать мир, – объяснил Мрак. – Мы ведь мелочами не занимаемся, верно?

Окна тревожно стукнули. Ветер взметнул занавески, снаружи глухо зарокотало. Небо из серого стало сизо-черным, вдали слабо мерцало. По стеклу потекли блеклые струйки. Дождь показался мелким, гаденьким, совсем не летним.

– Я закрою, – сказала Елена торопливо.

– Лучше я, – возразил Олег негромко.

Не поднимаясь из-за стола, он что-то переключил, жалюзи красиво опустились, раскрываясь как лепестки, а в помещении зажегся ровный приглушенный свет.

– Как здорово!

Он отмахнулся:

– Лучше помоги Юлии накрыть на стол. Как умеешь, конечно.

– Ну, если как умею…

За окном потемнело, раздался грохот, мелкий дождик сменился толстыми, как веревки, струями.

– Нет, – сказал Мрак довольно, – все-таки еще лето.

Обе так суетливо вертелись перед зеркалом, что даже Юлия ощутила себя обезьяной, отыскавшей затейливый камешек. Но все-таки серьги с громадными изумрудами очень идут ее строгому бледному лицу, такому красивому и утонченному, придавая добавочную аристократичность и изысканность. А громадный изумруд на цепочке приковывает внимание, а затем переводит его чуть ниже, где выглядывают верхушки двух изумительно ровных, словно очерченных циркулем, полушарий.

Даже Елена со своими темными рубинами похорошела и стала держаться увереннее. Ощутила, дурочка, что от мужчин с такими деньгами не только неприятности. И так выгибается перед зеркалом, и так, Юлия первой заставила себя отвести взгляд в сторону от зеркала.

– Да, – выговорила она, – это… квартирка!

Раньше всегда с жадностью и надеждами читала в объявлениях, что продаются квартиры в новых строящихся домах всего триста долларов за метр, в кирпичных – триста пятьдесят, четыреста… пятьсот – это уже улучшенная планировка, семьсот – элитные дома, но иногда мелькали объявления, что сдается с квартирами по две тысячи за метр, а однажды в телепередаче видела дом, снятый, правда, только снаружи, где квартиры по пять с половиной тысяч за квадратный метр!

Судя по всему, подумала смятенно, той, что за пять с половиной, этой разве что в приходящую прислугу.

Пока Елена прихорашивалась перед каждым зеркалом, а их в квартире оказалось много, Юлия вернулась к мужчинам:

– Вот так и будете сидеть на кухне?

– Кухня? – переспросил Олег с таким удивлением, словно только сейчас заметил, что какие-то злые люди перенесли его именно сюда. – А почему нет?.. Раз к цыганам решили не ехать…

– Да просто квартирка – заглядение, – сообщила Юлия. – Ты хоть об этом знаешь?.. Во сколько обошлась?

Олег поморщился:

– Да что вы все о материальном? И ты, и Елена… раз уж мы вас так подвели, выбирайте любые в этом городе. Или в любом другом на этой планете. Завтра будут вашими.

Елена только что вошла, непонимающе смотрела на всех большими испуганными глазами.

– Что?.. О чем вы говорите?

Олег сказал неохотно:

– К сожалению, меня вычислить достаточно легко.

Мрак нахмурился. Елена ничего не поняла, спросила испуганно:

– Как?

– Сейчас о любом человеке можно собрать массу вроде бы косвенной информации, но… в ней будут к нему все ключи. Скоро так и будет сделано. Но о некоторых… уже собрана. Не помогут ни поддельные паспорта, ни пластические операции. Скажем, человек поехал по турпутевке на отдых. Там он заказывает раков с горчицей, никогда не заказывает раков с перцем. Понимаете? Все его привычки, особенности заносятся в компьютер. Через Интернет они доступны любому пользователю. Или не любому, но это не так важно. Я хочу сказать, что привычки подделать труднее, чем сделать пластическую операцию.

Юлия прервала:

– Он хочет сказать, что за ним могут скоро явиться.

Елена подошла к Мраку, тот зарычал, гневно глядя на Олега, шерсть на загривке поднялась. Елена машинально почесала у него за ухом, испугалась, густо покраснела, отдернула пальцы, словно обожглась.

Олег тяжело поднялся:

– Не знаю, как у вас… но у меня был очень тяжкий день. Я завалюсь спать до утра. А вы разберетесь, где туалет, где спальня…

Юлия посмотрела ему вслед, сказала быстро:

– Чур, я в ванную первая!..

Она исчезла, быстрая, как горностай. Елена вздохнула, они с Мраком старались не встречаться взглядами.

– Пойду посмотрю, – сказал Мрак с неловкостью, – где он. Утром будить…

– А ты спать не собираешься? – спросила Елена быстро.

– Я просыпаюсь раньше, – объяснил Мрак.

– Это хорошо, – сказала Елена.

Мрак проводил ее долгим взглядом, она двигалась легонькая, вытянутая кверху, как тянутся дюймовочки, едва не на цыпочках. Похоже, она уже разобралась, что и где в этой квартире, теперь идет к другой спальне, ибо в таких квартирах только кухня одна, остальное продублировано, даже туалет и ванная.

Олег зачем-то колотился ногой об угол массивного стола. Да не просто постукивал каблуком в красивом нетерпении, а ударялся коленом. Мраку от порога почудился хруст коленной чашечки. Лицо Олега было бледным, на лбу мелкие капельки, а в глазах откровенный страх.

Мрак рыкнул, как раздраженный медведь:

– Ты это чего?

Он никогда не понимал, что Олег задумал или чего добивается, можно бы и привыкнуть, времени хватало, но не привык, заумные штучки раздражают, как всегда раздражала трусость волхва, которую тот величает мудрой осторожностью, как бесило желание искать обходные пути, что значило переть через болота, когда ряска и тина на ушах, а толстые жабы на голове, через горы, пески, тьфу!

– Да так, – буркнул Олег, – упражняю.

Мрак восхитился:

– Здорово! Теперь будешь как хромой Тимур?

– Рискну, – ответил Олег, и Мрак сразу понял, что дело нечисто: Олег на его памяти никогда не рисковал, да еще вот так, без ясно видимой цели. – Мрак, ты разбудишь утром?

– С удовольствием, – ответил Мрак и предложил кровожадно: – Спарринг-партнера не надо? Ты ж не в состоянии даже стукнуться как следует!

Олег подумал, к его удивлению, кивнул:

– Ладно, стукни. А то я не решаюсь…

Мрак мгновенно развернулся и, пока Олег не передумал, врезал его ногой в пах. Олег согнулся, побелел, но удержался на ногах, только прислонился к стене. На лбу выступили крупные капли пота, а голос стал простуженно сиплым:

– Да, теперь явно примут меры…

– Кто? – не понял Мрак.

– Да так… кто должен…

Мрак спросил с беспокойством:

– Ты не бредишь? А то с таким страшновато. Еще покусаешь по дороге.

Олег с усилием разогнулся, с трудом выдохнул воздух. Лицо все еще перекашивалось гримасой боли, в зеленых глазах была мука, но он силился улыбнуться:

– Да нет, не покусаю… Все, до завтра!

Он рухнул навзничь на постель, раскинул руки. Грудь его вздымалась, как морские волны в бурю.

– До завтра, – буркнул Мрак.

Он ничего не понимал, но чуткие уши уловили легкие шаги. Одновременно ноздри поймали нежный аромат вымытого женского тела.

Глава 36

Юлия вошла в облаке ароматов душистого мыла. Олег все те многочисленные флакончики в ванных называл мылом, упорно отказываясь загружать мозг названиями шампуней, ароматичесих солей и прочих излишеств.

Но когда Юлия сбросила халат на середине спальни, он почувствовал, что ей эти излишества были необходимы. Вымывшись, вычистившись, пропитавшись экстрактами, солями и прочей лабудой, она сияла, как начищенный панцирь легионера.

– Еще не спишь, – поинтересовалась она. – Подвинься, корова!

Ложе было размером с аэродром, но Юлия рухнула прямо на Олега. Он ухватил, прижал к своему горячему телу. Юлия счастливо охнула, но чуть высвободилась, прислушалась:

– Что там упало?.. Ты слышал?

– Да нет, это Мрак дверь захлопнул. Вообще-то он бывает и очень тихим.

Она засмеялась, сползла с него, как масло сползает с горячего ножа, уютно устроила голову на плече, пальцы перебирали расслабленные, но заметные пластинки мускулов под гладкой кожей живота.

– Мрак?.. Не поверю. Он ее не съест?

– Не такой уж она и ребенок.

Она сказала довольно:

– Да, эти овечки только с виду такие тихие. Но она славная, я ее уже люблю. Мы с ней подружимся.

Мрак зашел утром, не постучав. Да и на фиг стучать, когда волчьим чутьем уловил шлепанье босых ног в направлении ванной и неслышное для простых ушей постанывание несчастного ложа под весом волхва.

– Рано ты проснулся, – сказал он вместо «доброго утра», – а женщину так и вовсе выпихнул!

Олег лежал навзничь, еще больше похудевший, ребра выпирают, ключицы вот-вот прорвут кожу, живот прилип к спине.

– Проснулся, – буркнул Олег. – Да я вовсе не спал.

– Ты уже не спишь? – удивился Мрак.

– Какое там! Так и тянет вломиться в спячку. Хоть на годик. Отоспаться, во мне такое сейчас… Но мир летит в пропасть, все резко ускорилось, нам ли расслабляться? Нельзя жить в том же неторопливом ритме, как мы жили все века! Уже начинаю понимать людей, у которых не хватает времени…

Мрак рассматривал его с тревогой:

– Тебя гложет не только этот червь…

– Еще бы. Черт!.. Я слишком отвечаю за это все. Когда-то я озверел от того, что все цивилизации идут по кругу! Сейчас знают едва ли десяток: египетская, эллинская, римская… но мы с тобой помним пару сотен, если не тысяч одинаковых, как доски в заборе! Приходили народы, рушили старые города, строили новые… такие же точно, как доски в заборе, старели, рушились, на их места приходили другие… и так много раз. Мы тогда в Совете Семерых искали пути, как бы разорвать этот порочный круг… Были и неудачные попытки, не хочу даже вспоминать… Потом решили поэкспериментировать с религией, на то время самым действенным инструментом влияния, как бы сейчас сказали, на массы. И прочий трудовой и нетрудовой народ! Мы долго ломали голову, когда определяли черты, которыми должна быть наделена новая вера. Исходили из того, что надо было придумать совершенно новый взгляд на самого человека.

Мрак оглянулся в сторону ванной, там зашумела вода, раздался счастливый смех. Послышался плеск, шлепанье ладоней по упругому животу, смешливый голос: Юлия разговаривала со своим животом, бедрами, ягодицами, не подозревая, что кто-то может услышать.

– Новый взгляд, – сказал Мрак саркастически. – Ну да! Еще бы. Ты всегда старался не так, как люди. Ну и что?.. Ни хрена не удалось?

Олег с силой потер ладонями лицо, рывком приподнялся, сел на краю постели, широко расставив на полу ступни. В глазах, несмотря на утро, была смертельная усталость.

– Увы, как раз удалось. Мы исходили из того, что римляне, к примеру, все-таки просто-напросто – здоровые разумные животные. Как и эстеты-эллины, знавшие, что Земля круглая, высчитавшие расстояние до Солнца и Луны с точностью чуть ли не до метра. Герон был просто разумным зверем, когда строил игрушечные паровозики, что передвигались силой парового двигателя, понимаешь? Нужно было нечто новое!.. Это новое придумали, разделив человека пополам. То есть на тело и душу. Это было принципиально новое, так как душа и тело эллина или римлянина перемешаны, как если бы перемесили кусок белого и красного пластилина. А для новой религии придумали… несмешиваемость! И когда отныне говорили о плоти и душе, то подразумевалось, что они лежат на разных чашах весов, противореча друг другу.

– Но зачем?

Олег пожал плечами:

– Путь был долог… Но эта вера дала богословие, что родило аналитический подход, появились зачатки того, что называется научным мышлением… да-да, это родилось из высмеиваемых дураками богословских диспутов о том, сколько ангелов может поместиться на острие иглы! Появилась алхимия, переросла в химию. Искали философский камень и эликсир бессмертия – набрели на порох, фарфор и научную методологию. Пошла развиваться наука и технология, которых в старых цивилизациях не могло быть по их религиозной… или философской, если хочешь, сути. Да, Церковь жгла на кострах ученых вместе с ведьмами, но она же их и порождала!.. Так что христианство с лихвой выполнило свою роль подъемного крана, что вытащил человечество из бесконечного кружения на одном и том же уровне!

– Именно христианство?

– А что, это сделал индуизм, которому пять или десять тысяч лет? Буддизм? Что-то еще?..

Мрак спросил неверяще:

– И после всего этого, что ты проделал, на тебя охотятся, в тебя стреляли, тебя поймали и пытали, где-то на море разрушили твое убежище… Если это тот солнечный дворик на островке, то я бы этого Яфета размазал по стенам!.. И после всего ты все еще крестом и молитвой? Как буддист?

Олег нехотя поднялся, двигался как старик, морщился от любого усилия, словно кожа стала толстой, как дубовая кора.

– Мрак, время мечей прошло. Сейчас время аргументов.

– Лучший аргумент – кулак под нос! А потом этим же кулаком – по голове.

Олег взял джинсы со спинки кресла. Чтобы надеть, прислонился спиной к стене. Мрак смотрел с брезгливой жалостью. Одеваясь, Олег мотал головой. Лицо было серое, как затянутое тучами небо, но из пещер под надбровными дугами сияли звезды мученика.

– Теперь другой мир. Воюют идеями. Можно остановить любую танковую армию, но невозможно остановить армию идей! Более того – даже одну-единственную идею.

– Хорошо, – заметил Мрак, – если на той стороне такие же придурки. А если найдется нормальный человек… вроде меня, который на диспут придет с пистолетом?

Олег не отвечал, по лицу шла тяжелая, как лавина камней, судорога. Мрак видел, как ладонь волхва метнулась к боку. Пальцы скрючились, как ему показалось, на чем-то, что зашевелилось, как будто под кожей оказался посаженный за пазуху лисенок. Раздался жуткий скрип, Мрак с холодком понял, что это скрипнул зубами Олег.

Когда Олег поднял голову, лицо его было восковым, как у покойника. Нос заострился, а кожа на скулах натянулась и нехорошо блестела.

– Черт… Не обращай внимания. Это так, иногда.

Мрак покачал головой:

– Ты мне зубы не заговаривай. Ишь, о Высоком заговорил! Надеешься, что я сразу засну или впаду в ступор?.. Да я просто не слушаю. Ты скажи, куда ночью ходил!

Руки Олега вздрогнули. Он на мгновение застыл в нелепой позе с просунутой в рубашку головой. Потом вынырнул, буркнул:

– Как ты заметил?

– Неважно. У меня чутье всегда было лучше твоего. Ты принес с собой запахи всей улицы, двух переулков, двора, мусорных баков, грязного подъезда… И крови, Олег! Человеческой крови.

Олег педантично застегнул рубашку на все пуговицы, в отличие от Мрака с его открытой волосатой грудью. Глаза его бегали по сторонам, наконец выдавил нехотя:

– Проветрился малость. Хотел посмотреть, вдруг да ребята уже подоспели…

– Ну и как?

– Вроде бы никого.

Мрак шумно потянул ноздрями:

– Точно?

– Точно, Мрак, – заверил Олег. Он снова чувствовал себя тем робким волхвом, что оправдывается перед всемогущим другом. – Это так… какое-то хулиганье. Я даже не понял, что они хотели.

– Напали?

– Нет. Это я их… Так, на всякий случай. Не жалко, их шесть миллиардов.

Мрак сказал с восхищением:

– Я люблю тебя, Олег. То распускаешь слюни о свободе воли, то вот так, походя, замочил ребят, которые, наверное, просто шли с песнями…

– Пусть не поют среди ночи, – буркнул Олег, и Мрак понял, что угадал. – Устал я, Мрак. Знаю, я весь из противоречий, это наследие тех мохнатых веков… хотя видит Бог!.. стремлюсь к царству чистого разума… С другой стороны, в тебе есть эта… как ее… мудрость от земли… Возможно, где-то в чем-то ты спинномозгово прав. Как бывал прав дурак Таргитай. В то время, когда я ищу правильное и точное, другие прут напролом и… получают. К сожалению, в данное время бескровных решений все еще нет. Что ж… Придется в самом деле напрямую. Разнесем там все, как ты говоришь, к такой… или даже такой-то матери!

– Да и тебе пора научиться так говорить, – сказал Мрак уже мягче. – Это помогает. Ты как… с тобой все в порядке?

– Как видишь, – прошептал Олег. – Ты же все видишь, не прикидывайся.

Мрак смотрел на волхва с глубоким сочувствием.

– Что-нибудь можно сделать?

– Теперь уже нет, – ответил Олег глухо. – Поздно. Так что давай поторопимся.

Юлия выскользнула из ванных апартаментов с чувством острой потери. Если бы можно, она бы, как Ихтиандр, и спала в этой роскошной ванне.

От нее пахло нежно и зазывающе, но чуткий на духи женский нюх уловил струю аромата дорогих духов, что вытекал из открытой двери гостиной.

Дюймовочка, уже одетая для дороги, благовоспитанно сидела на диване. В руках шелестела газета, но счастливые глаза смотрели поверх.

Она встретила Юлию сияющей улыбкой:

– Как спалось?

– Неплохо, – ответила Юлия милостиво. – А ты, как вижу… тоже неплохо?

– Просто здорово! – призналась Елена.

– Это чудовище не храпит?

– Что ты! Это я его залягала во сне. Я такая лягушка, такая лягушка! А он… он…

Она поперхнулась, щеки залило краской. Юлия смотрела пристально, а дюймовочка под ее взглядом краснела все сильнее. Когда заполыхали и кончики ушей, Юлия смилостивилась:

– Ладно, я сейчас оденусь, а ты сделай на всех кофе.

Олег и Мрак, оба одетые и сосредоточенные, негромко беседовали в спальне. Юлия обоих вытолкала за дверь, – ее одежда была разбросана по всей комнате, Мраку не обязательно глазеть на ее трусики, – торопливо оделась, ноздри уже ловили запах хорошего кофе, ароматного и явно же крепкого.

Елена на кухне разливала из большой джезвы в маленькие чашечки. Услышав шаги, оглянулась пугливо, черная как деготь струйка плеснула мимо.

– Юля… мы что… в самом деле полетим на самолете?

Юлия помогла вытереть пятно, спросила с наигранным удивлением:

– Да. А что, никогда не летала?

– Никогда, – призналась Елена. – Я вообще-то… даже за город никогда… Знакомые звали на дачу, а я как-то все не решалась.

– Милая, – сказала Юлия покровительственно. Она чувствовала, как в ней мощно просыпается материнский инстинкт, хотя, как уже выяснила, Елена всего на два месяца моложе. – Мы полетим, да еще как полетим!.. Возьми паспорт, чтобы запомнить имя и фамилию. Это несложно, по себе знаю.

Все-таки не утерпела, показала, что для нее это все семечки, рутина, как лазание по трубам и езда на дрезине, так и ночи в роскошных отелях, купание ночью нагой при луне в теплых морях в виду собственного дворца, купание в бассейне, наполненном шампанским, и езда на чистокровных арабских рысаках. Ага, еще езда… нет, плавание на роскошных яхтах. Правда, моряки говорят, что только говно плавает, а яхты ходят, так что для нее привычно и хождение на яхтах по тропическим морям. Конечно, не сказала вслух и никогда не скажет, но женщины умеют друг друга понимать даже по взмаху ресниц.

– Давай вот на этот столик! Подкатим прямо к столу нашим султанам.

Воздух во всех комнатах был чистый, свежий, кондишен сам выбирает режимы, будто учитывает все невысказанные запросы жильцов. А может, и учитывает: ловит запахи тел, дыхания, анализирует и сам выбирает режимы. Даже свет все тот же приглушенный, и когда Юлия с трепетом убрала жалюзи, она отшатнулась от окна.

Мир стал серым, затянутым пеленой мелкого гадкого дождя, что способен сыпаться неделями. Асфальт блестит, люди с зонтиками в руках проскакивают торопливо, словно мыши к норам, все одеты чуть ли не по-осеннему. За одну ночь сверкающее лето сменилось унылой слякотной осенью, хотя столбик термометра упал всего на два деления.

Мрак повернул в их сторону круглую как шар голову с острыми волчьими ушами. Глаза округлились.

– Издеваетесь? Чтоб мы пили наперстками? Да в такую погоду даже дети глушат кофе пивными кружками!

– Не ворчи, – сказал Олег примиряюще. – Некогда переделывать. Вот-вот такси просигналит. Лопай, что дают, да на выход.

– Эх, – сказал Мрак с отвращением. – Ни за какие пряники не стал бы интеллигентом! Юлия, ты с ним намучаешься.

Елена победно улыбнулась, погладила его по плечу. Она с ним явно не мучилась.

Глава 37

В лифте пахло сыростью, а когда вышли к будочке консьержки, вокруг той блестели лужи, а от двери шли не мокрые следы, а пролегала блестящая дорожка.

Дождь хлестнул в лица, едва Олег приоткрыл дверь. Холодный ветер забрасывал струи с такой силой, что они явно доставали стены.

Юлия укрыла под широким зонтом Олега, Елена так участливо накрывала Мрака, что тот оступился на мокрой ступеньке.

Канареечного цвета «Волга» остановилась перед воротами. Шофер высунул голову, что-то спрашивал у охраны.

– Мы уже идем, – сказал Олег громко.

Юлия видела широкозубую улыбку, но чувствовала страшное напряжение в Олеге. Мрак быстро поглядывал по сторонам, даже вверх и под ноги, широкие звериные ноздри подрагивали.

Таксист подал машину дверцей прямо к воротам. Женщины юркнули вовнутрь, прикрываясь зонтиками, первыми, Мрак сел последним, а Олег обошел машину и сел рядом с водителем.

– На вокзал, – сказал он коротко. – Можешь не гнать, дорога мокрая.

– К какому поезду? – спросил таксист.

– Успеваем, – ответил Олег недружелюбно.

Таксист замолчал, руки его быстро крутили баранку. Юлия поглядывала в затылок Олега, рыжие волосы скомкались, но шея и плечи напряжены, а сидит так, словно до предела уперся ногами, готов к тому, что машина сделает резкий поворот, вмажется в стену или перевернется на полной скорости.

Мрак словно бы невзначай посматривает во все окна, в зеркальце, а пальцы трогают то массивные пуговицы на рубашке, то широкую пряжку на толстом ремне… Она вспомнила, с какой силой и убийственной точностью бросал гайки и болты Олег, зябко повела плечами. Да, с этими мужчинами не соскучишься… Правда, для Елены она тоже… с которой не соскучишься!

Вокзал надвинулся мокрый и горбатый, как спина стегозавра. Купола тускло блестели, мутные потоки с грохотом выплескивались из проржавевших водопроводных труб, вокзальный народ носился с сумками и чемоданами, похожий на стадо пингвинов.

Олег быстро направился к центральному входу, но, едва таксист отъехал, свернул к неприметной под дождем серой «Волге».

– Садимся!.. Быстро! Времени в обрез.

«Дворники» беззвучно сбрасывали потоки с ветрового стекла. В машине было тепло и сухо. Мрак наблюдал, как Олег ловко управляется с рулем, другой рукой взял сотовый, бросил пару слов, заказывая отель, тут же бросил в зажим на панели, нога давит на газ, на большой скорости обгоняет машины, но аккуратно, не подрезая, глаза блестят, как у кота, рот до ушей…

– Ты так и не сказал, – буркнул Мрак, – как тебе здесь?

– Где? – не понял Олег. Перехватил в зеркальце взгляд Мрака, сам посмотрел боковым зрением на проплывающие за автострадой высотные дома, на линию развязки, скупо улыбнулся. – Я дождался, Мрак. Наконец-то!.. А то уже перестал различать тысячелетия на дворе. Одинаковые хатки, одинаковые кони…

Юлия сказала сочувствующе:

– Тоже пришлось пожить в селе? Я когда приехала в Шепиловку… это такая деревушка, надо было после бабушки оформить дом… так уже через два дня не понимала: я в двадцатом веке или вот-вот из-за угла выйдут древние славяне? Или скифы?.. Те же луга, гуси каждое утро к озеру, стада коров, свинья в луже посреди улицы…

Она перехватила взгляд Мрака, Олег чуть помрачнел, некоторое время гнал машину, глядя прямо перед собой, затем рассмеялся:

– Но сейчас мы движемся так, как будто… Эх, кому-то и на звездных самолетах точно так же!

– Сплюнь, – посоветовал Мрак серьезно.

Юлия щелкала выключателем кондишена, трогала все ручки, кнопки, восторгалась даже умело упрятанной пепельницей, что выпрыгивала прямо из толстой дверной ручки. На небольшом экране компьютера двигалась карта города, их машина в виде зеленой точки ползла по широкой магистрали. Красным, синим и оранжевым цветами выделялись пробки, интенсивные потоки, лиловые стрелки указывали возможные пути удобного объезда. Юлия смотрела как завороженная на эту быстро меняющуюся, как живое существо, карту.

– У тебя что, электроника смотрит и за тормозами?

– За всем смотрит, – ответил Олег почти весело. – На то электроника – она, а я – нет.

Юлия, не утерпев, изо всех сил показывала Елене и даже Мраку, что для нее не впервой как летать на самолете, так и проходить таможенный контроль по чужим документам. Чем больше Елена трусила, тем больше Юлия черпала в ее трусости уверенность. Правда, Елена, этот худой зайчик, почему-то жмется к Мраку, приняла защиту этого чудовища, дурочка. Он ее съест и не заметит.

Опять первый класс, они заняли весь ряд: Олег с Юлией слева от прохода, Мрак и Елена справа. Олег предупредил, что в горах холодно, девушки захватили куртки, но Елена, едва сели, стала извиваться, как ящерица, сбрасывающая старую кожу, выбралась из жесткой куртки, оказавшись в тончайшей маечке, сквозь которую проступали ее ребра, а детские ключицы в широком вырезе выглядели такими жалобными, что Мраку захотелось взять эту женщину-ребенка в ладони и спрятать от ветра и чужих взглядов.

Елена повозилась в кресле, Мрак видел, как подпрыгивает тонкая ткань: сердце стучит, словно ее в самом деле ухватили огромные ладони. В горле зародился рык, кулаки сами стиснулись, он с трудом заставил себя выдохнуть из груди спертый внезапным гневом воздух.

– Лена, – сказал он тихо, – ни о чем не тревожься. Я рядом. Я с тобой. Я тебя охраняю.

– Да, Мрак, – ответила она совсем тихо. – Впервые в жизни мне так защищенно.

Смутившись, она отвернулась к окну. Внизу, очень-очень далеко внизу, протянулось ровное заснеженное поле. Разум отказывался поверить, что это не снег, а облака, которые с земли кажутся плывущими на немыслимой высоте. Самолет словно стоит, облака едва-едва заметно сползают за край окна, и снова разум отказывается поверить, что они несутся с немыслимой скоростью…

Рядом с Олегом шумно вздохнула Юлия. Да что там облака под ногами, комфортабельный салон! Это она уже видела… Разум до сих пор не хочет верить, что она покинула дом, квартиру, работу, приклеилась как банный лист к мужчине, совершенно забыв свою женскую гордость, забыв, что все мужчины – слабый пол, беспомощные слизняки…

Олег наклонился, шепнул:

– Сейчас пересекаем вторую границу…

– А когда была первая?

– Час назад… А еще минут через сорок пересечем еще одну границу.

– И нас не собьют? – спросила она с облегчением. – Как хорошо, что мир становится единым!

Олег бросил на нее странный взгляд, смолчал.

Юлия видела, что Олег посматривает на нее с одобрением. Не только не трусит, но даже опекает Елену. Хотя та все ближе жмется к этой горилле, доверяется, но все же женщина другую женщину может понять лучше. Особенно если она только для других такая крутая после занятий шейпингом, а на самом деле такой же дрожащий зайчик.

В аэропорту приземлились на десять минут раньше, попутный ветер, оказывается, для самолетов почти так же важен, как и для парусных кораблей.

Едва подали трап и распахнули дверь, на них обрушилось яростное солнце. Жаркий воздух мгновенно высушил остатки сырости, что угнездилась в глубине костей, открытая кожа вспыхнула.

Елена сходила по трапу, дрожащая, ошеломленная синим небом, что отражается в мелких лужах на плитах покрытия, яркими бликами, непривычной праздничностью мира, в котором никаких вроде бы проблем, где все улыбаются, словно здесь нет ни предательства, ни потерь.

На выходе из аэропорта сели в такси. Олег зачем-то пропустил три первых, забраковал четвертое, и только пятое показалось ему приемлемым. А потом, как заметила Юлия, еще и поглядывал в зеркальце заднего вида, не погонятся ли отвергнутые таксисты следом, на ходу сбрасывая фирменные кепи и надевая взамен каски.

Ехали долго, наконец их высадили на окраине города в районе особняков.

Юлия спросила в предвкушении роскошных покоев, которые покажет Елене:

– Какой из них наш?

Олег проводил взглядом такси, дождался, пока скрылось за поворотом, буркнул:

– Наш вот тот автомобиль. А таксист… пусть думает, что думает.

Автомобиль показался Юлии старомодным, слишком тяжеловесным, в отличие от массы юрких японских и южнокорейских автомашин, заполнивших улицы Москвы. А этот крокодил создавал бы проблемы в постоянных пробках, это выходец из тех времен, когда машин было мало, на улицах просторно…

Она села на переднее сиденье, ведь за рулем – Олег, сама сумела включить кондиционер, мотор мурлыкнул, и машина качнулась, поплыла, в самом деле напоминая корабль пустыни.

Широкая и добротная дорога, словно ее строили римляне, рассекала холмы, а на самом горизонте виднелись горы, целая гряда гор, с белыми шапками, отчетливо видимыми в прозрачном накаленном воздухе. На выезде из города их обогнали две машины, один грузовик, но Олег наконец перестал прислушиваться к мотору и тормозам, все прибавлял скорость, через несколько миль они догнали и обошли оба авто, а еще через полчаса настигли грузовик.

Тот несся посредине разделяющей полосы, огромный и страшный, Олег выбрал момент, прибавил газу и, Юлия не поверила глазам, обошел так уверенно, словно грузовик ради них притормозил и сдал к обочине.

Кондиционер работал бесшумно. Иногда от холодной струи по телу вспухали пупырышки, но, когда Юлия видела, какую знойную пыль несет ветер, как растрескались от страшной жары камни на обочине дороги, она все равно начинала исходить липким потом. Однажды Олег съехал с шоссе, но скорость убавил едва ли. Плато долгое время тянулось идеально ровное, словно предназначенное для автогонок. Потом пошли высохшие русла ручьев и рек, скорость снизилась, зато горы приблизились, вершинами упирались в небо, Юлия уже различала глубокие разломы, трещины.

Мрак обеспокоенно посматривал в небо. За машиной такое облако пыли, что со спутника можно предположить продвижение танковой армии. А за этим районом наблюдают очень внимательно… Конечно, умная оптика отсеет пыль, но подозрительные люди могут заинтересоваться: что это за две веселые супружеские пары, что прут прямо в район боевых действий?

Олег сбросил скорость, далеко впереди поперек дороги лежало упавшее дерево. Слева от дороги поднималась гряда – не объехать, а зелеными, хоть и покрытыми пылью ветвями дерево накрыло валуны на той стороне шоссе.

Мрак пробурчал:

– А, наконец-то!

– Что? – спросила Елена заинтересованно.

– Да уже пора бы этим… которые «живот или кошель»!

Олег остановил перед самим стволом, Мрак вылез, оставив женщин недоумевать над загадочными словами. Олег наблюдал спокойно, положив руки на баранку руля. Мрак нагнулся, рубашка на спине натянулась, обрисовывая каждую мышцу, дерево качнулось, приподнялось, Мрак сделал с ним шаг…

Из-за валунов выросли фигуры с автоматами в руках. Один прокричал гортанным голосом по-английски с сильнейшим акцентом:

– Всем не двигаться!.. Кто шевельнется – будет убит!

Женщины застыли, Олег тоже не шевелился, а люди с автоматами выскочили на дорогу. Один ткнул Мрака в спину стволом:

– Эй, бык!.. Опусти, а то жилы порвешь. Поворачивайся медленно!

Сам он благоразумно отступил, а когда Мрак положил ствол дерева и развернулся к нему лицом, отступил еще на пару шагов. Мрак выглядел спокойным, но человек с автоматом отступал и отступал, пока не уперся спиной в радиатор машины.

Елена мелко дрожала, Юлия обернулась, кивнула ей ободряюще. Нападающих трое, в руках автоматы с подствольными гранатометами. Лица худые, отчаянные, в глазах злость. Олег не двигался, Юлии показалось, что он к чему-то прислушивается.

Двое с автоматами встали по обе стороны машины. Один прокричал:

– Выйти!.. Всем!

Олег начал медленно подниматься, виноватой улыбкой и неторопливыми жестами показывал, что он выходит, что не опасен, не вооружен, в руках у него ничего…

Мрак внезапно чихнул. Никто даже не повернул в его сторону голову, разве что глазные яблоки всех троих нападающих на краткое мгновение дернулись. Юлия ощутила, как от возникшего рядом смерча в лицо пахнуло ветром.

Человек, чей ствол смотрел то Олегу в грудь, то дергался в сторону двух замерших женщин, вскинул руки, автомат выпал, а обе ладони ухватились за лицо. Второй вскрикнул, Юлия повернулась в его сторону и увидела, как он запрокинулся навзничь, а из виска брызжет кровь.

Олег из машины исчез, Юлия видела, как он появился перед первым бандитом, нога отшвырнула автомат, бандит от удара в подбородок подпрыгнул, как футбольный мяч. В следующее мгновение над машиной мелькнула широкая тень. Елена тихонько вскрикнула и протянула руку к Юлии.

Второй бандит пытался подняться, но Олег стоял уже перед ним, автомат в руках, ствол нацелен прямо в залитое кровью лицо.

А со стороны все еще загораживающего дорогу дерева раздался голос Мрака:

– Что с ними будем делать?

Он стоял с автоматом в руке, а третий сидел, опершись спиной о радиатор. Голова его болталась из стороны в сторону.

– Пусть тащат обратно, – ответил Олег брезгливо. – Эй, вы!.. Ну-ка, втроем за дерево!.. Поторопитесь. Если через две минуты дорога не будет свободна…

Он повел стволом, а одному поднес под нос и дал понюхать черное дуло. Юлия не поверила глазам, но трое страшных бандитов как овечки потащились к бревну, долго кряхтели, приподнимали ствол и снова роняли, но постепенно отодвигали его к обочине. Мрак и Олег забрались в машину, Олег положил руки на баранку, Мрак сжал зубы и держал всех троих под прицелом.

– Проедем, – сказал он наконец.

– Пусть столкнут в кювет, – ответил Олег бессердечно. – Машины бывают и пошире.

– Какой дурень сюда поедет? – удивился Мрак.

Машина медленно покатила, Мрак привстал, без размаха швырнул автоматы далеко за валуны. Бандиты провожали их ошалелыми взглядами. Олег газанул, всех вдавило в сиденья, а Мрак едва не вывалился из машины.

Елена все еще дрожала, а Юлия спросила, стараясь, чтобы голос звучал как ни в чем не бывало:

– Чем ты их?

– Пулями.

– Пулями? – переспросила она ошарашенно.

Он глазами указал вниз. Под ногами перекатывались при движении желтые, как янтарь, патроны с острыми кончиками пуль. Юлия зябко передернула плечами. Чтобы бросать рукой пули с такой точностью и убойной силой… нет, даже не стоит и представлять себе, как их там тренируют в их лагерях для коммандос.

Елена прижалась к Мраку. Он обхватил ее хрупкие плечи огромной лапой, девушка почти вся исчезла, но на личике отразилось облегчение.

– Как быстро…

– Олег отвлек, – объяснил он. – Сперва, правда, я их отвлек, а потом, когда мой дурак оглянулся… Это простые парни! Профессионалы оставили бы хоть одного в засаде. Там за камнями удобная позиция.

– А откуда знаешь…

– Да это же чувствуется, – ответил он с легким удивлением. – А ты не чувствовала?

– Нет…

– А я вот не чувствую, какие духи лучше, – признался он. – Так что мы квиты.

Дорога перестала вилюжиться, пошла прямо. Далеко впереди на дорогу вышел человек. За плечами торчал автомат, но человек, завидев приближающуюся машину, вскинул руки, показывая пустые ладони с растопыренными пальцами.

Когда машина приблизилась, все рассмотрели очень худого, с костлявыми плечами человека. Лицо его было резким, глаза злые, пронзительные, но губы он держал растянутыми в дружелюбной улыбке.

Мрак чуть отодвинул Елену, она сообразила, что он хочет держать руки свободными. Винтовка сейчас лежала на полу. Человек зашел со стороны Олега, чувствовалось, как ему трудно держать рот в непривычной для него гримасе.

– Мир вам, – проговорил он на ломаном английском. – Там за поворотом… мина.

Олег кивнул:

– Спасибо. Почему решил предупредить?

– Вы, – сказал человек с автоматом, – честные люди.

– Спасибо, – сказал Олег еще раз. – Почему так думаешь?

– Вы встречались… с группой охраны.

– А-а-а, – протянул Олег, – это которые деревом… вместо мины?

– Они сообщили по рации, – сказал человек. – Вы могли их убить, но не убили. Потому они в долгу.

– А вы при чем?

– Они не могут вам отплатить тем же, – объяснил человек с автоматом. – Но можем мы. У нас там дальше засады, мины, снайперы. Не стоит вам умирать на той мине, что мы поставили на людей недостойных, что пришли осквернять могилы наших предков. Прошу вас почтить нас посещением, мы для вас зарежем барашка!.. Может быть, наши люди смогут подсказать вам более безопасный путь?

Глава 38

Юлия со смешанным чувством страха и восторга смотрела на этот полувоенный лагерь. Повсюду бродят оборванные и плохо одетые мужчины, но оружием обвешаны с головы до ног, в то же время между хижинами носятся голозадые детишки, женщины развешивают на веревках белье, всюду дымки: готовят на открытом огне.

Она помнила по истории, что запорожцы могли щеголять в лохмотьях, но сабли и кинжалы у них были из лучшей дамасской стали, рукояти украшены драгоценными камнями, на которые можно было бы купить дворцы, так вот эти запорожцы гор тоже щеголяют в лохмотьях, но за плечом у каждого либо десантный автомат с подствольным гранатометом, либо пулемет, а то и вовсе портативная установка с головками ракет «земля – воздух». К тому же на поясах гранаты, из кобур выглядывают рукояти пистолетов, да все не простые, даже ей видно, что не простые…

На них поглядывали со сдержанным любопытством. Юлия вообще-то не любила всех этих детей гор, достали чернозадые наглецы на рынках и улицах Москвы, здесь тот же тип, но странная сдержанность в манерах и гордость в походке, совсем не то, что те осточертевшие торговцы фруктами…

Елена, судя по ее виду, боялась и ненавидела черных еще больше, но за спиной Мрака уже не дрожала. Села рядом с ним у широкого костра.

– Меня зовут Хамид, – представился мужчина, который пригласил их на барашка. – Я командир этого отряда. Здесь мое племя… Вернее, то, что осталось от племени… Много крови пролилось в стычке с проклятым Керх Ибн-Маседом, а когда мы отступали в эту долину, на нас напали люди из клана Дихема Кентейского, будь он проклят во веки веков, здесь и на всех небесах, куда попали его благочестивые предки!

Он страшно скрипнул зубами, лицо побелело от ярости. Некоторое время невидящими глазами смотрел в огонь, в зрачках отражалось безумное пламя, там падали под огнем автоматов люди, затем послышался шумный выдох, он сказал уже контролируемым голосом:

– Но Аллах правду видит. Придет время, кончится полоса испытаний, снова вернемся на земли предков! И тогда зашумят сады, запоют птицы, а на костях проклятого Керха и его детей вырастет сорная трава, которую побрезгают есть самые голодные козы!

Пришел еще один, высокий и хмурый, весь до самых глаз в черной разбойничьей бороде, а сами глаза зыркают злобно, белки налиты кровью. Юлия сразу вспомнила, что видела его не то в пьесе «Али-Баба и сорок разбойников», не то в боевике про Аладдина.

Как она и ожидала, он вперил в нее пронизывающий взгляд, всхрапнул, его пальцы медленно потащили из-за пояса огромный нож, похожий на римский меч, только с другой стороны лезвия были зловещие зубчики, словно зубы свирепой акулы.

Не отрывая от Юлии глаз, он что-то спросил Хамида. Тот коротко кивнул, и нож чернобородого покинул ножны. В его громадной лапе он не выглядел таким уж огромным. Обыкновенный десантный нож, сказала себе Юлия, вся дрожа, просто десантный нож…

Чернобородый снял с вертела барашка и принялся нарезать мясо. Широкое лезвие отделяло ровные красивые ломти. К удивлению Юлии, этот хмурый дикарь, что при персидских шахах явно служил королевским палачом, первый ломоть с поклоном подал ей, второй – Елене, а уж потом – Олегу и Мраку. Не иначе в Сорбонне и Кембридже оставлена квота на обучение детей людоедов и горских князьков, манеры им вдолбили…

– Я не спрашиваю, – сказал Хамид, – зачем вы здесь, в нашем бедном крае. Когда приезжает достойный человек, ему открыты все двери и сердца. Но в Коране сказано, что, если неверный пришел в твой дом и вкусил предложенный тобой хлеб, ты обязан защищать его с оружием в руках даже ценой своей жизни, жизней своей жены и детей. В недоброе время вы направили сюда копыта своего «Крайслера», хотя он, как я заметил, выдерживает удары пуль… Увы, нет такой брони, чтобы защитить от крылатых ракет, от тяжелых бомб с лазерным наведением, иначе мы бы защитили своих женщин и детей.

Олег с поклоном принял предложенный ему широкой ломоть мяса с торчащими ребрами.

– Уже знаете, что сюда стягиваются силы альянса?

– Да, – ответил Хамид. – Хотя мы не знаем, что нам в вину поставили на этот раз.

– Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать, – задумчиво произнес Олег.

– Что? – переспросил Хамид.

– Да так… Это сура одного из наших суфиев. Предлог можно всегда найти…

Хамид смотрел в упор:

– Ты хочешь сказать, наши раздоры с кланом имама Улантара ни при чем?

– Нет, – ответил Олег печально. – Все равно бы нашли повод. Но вам лучше с имамом помириться. Тогда врагам будет несколько труднее… Придется подбирать другой повод, а это время.

Мужчина с десантным ножом прорычал:

– Мы никогда не пойдем на позорный мир с имамом!

– Да и он не пойдет, – заметил Хамид. – Это дело чести. И чистоты нашего учения.

– Тогда вы обречены, – констатировал Олег. – И вы, и имам. Что, думаешь, для франков есть разница между вами и сторонниками имама? Им нужно под любым предлогом ввести сюда войска. А потом они сумеют остаться. И сумеют вас… нет, вас не сумеют, но ваших детей сумеют приучить к жизни, где нет места чести, доблести, верности слову, где доллар и адвокат главнее всех неписаных законов доблести и чести. Вы уже рассмотрели их лагерь?

Хамид кивнул:

– Наблюдаем, но только издали. Близко подойти не дают, у них на вершинах гор лазерные датчики. Не могу понять, как они работают! Козу пропускают, а когда пытались пройти двое наших, их изрешетили из пулемета.

– Наблюдение визуальное?

– Нет, автоматика, – ответил Хамид хмуро. – Там ничего, мы знаем точно. Франки привезли новую технику, мы с такой еще не сталкивались. Только и знаем, что у них там несколько транспортных вертолетов, два или три боевых… из самых новейших, страшные звери!.. Я сам в одного попал «стингером», так там только искры сверкнули о днище!.. А он меня с полчаса поливал огнем из двух спаренных пулеметов, бил ракетами… Меня едва потом откопали из расщелины, куда я спрятался. Одно скажу: один такой вертолет может сражаться против танковой дивизии!

Мрак хмыкнул:

– Не видел ты нынешних танков. Один современный танк может против полка вертолетов. Но мы не о том говорим. Самолеты там есть?

– Нет, – ответил Хамид. – Не прибыла техника, чтобы построить взлетные полосы. Да и зачем? Море близко, вчера пришел их авианосец. Могут достать нас хоть ракетами, хоть истребителями… А зачем вам эти подробности?

Олег и Мрак переглянулись. После паузы Олег сказал осторожно:

– Там находится один человек. Очень неприятный.

– И что вы хотите?

Олег сказал ровно:

– Я бы предпочел, чтобы он перестал делать то, что делает сейчас. Но я, к сожалению, не знаю другого способа его остановить…

Он замолчал, поморщился, не в силах выдавить грубое обыденное слово, а грубый Мрак бухнул как в пустую бочку:

– Как всадить пулю в лоб.

Хамид вскинул глаза, а чернобородый даже отшатнулся.

– Пулю в лоб? – переспросил Хамид.

– Можно в висок, – ответил Мрак небрежно. – Мы не мелочные.

Чернобородый засопел, деликатно отрезал еще пласт жареного мяса с аккуратно торчащей косточкой, с поклоном протянул Олегу, затем точно такой же – Мраку. Юлии и Елене взглядом разбойничьих глаз показал, что восточные церемонии уже все благополучно соблюдены, теперь могут чувствовать себя как в своей Франкии.

– Кто он? – поинтересовался Хамид.

– ЛПР, – ответил Олег. – Лицо, принимающее решения.

– На уровне вторжения в наши земли?

– На более высоком уровне, – ответил Олег. – К сожалению. Ладно, спасибо за хлеб, соль и барашка. Нам пора ехать.

За ним поднялись Мрак и обе женщины. Хамид и чернобородый тоже встали, сложили руки. Хамид поклонился:

– Счастливой дороги, друзья. Надеюсь, мы еще услышим о вас.

Олег поклонился молча, а Мрак буркнул:

– Если будет темно, то еще и увидите.

Машина была накрыта маскировочным тентом. Двое бедуинов, так их называла про себя Юлия, сидели прямо в желтой пыли. Издали они казались выгорающими пятнами зелени, что уже перестала быть зеленью, а сухие темные руки выглядели как ветви саксаула… каким этот загадочный саксаул представлялся Юлии.

Оба поднялись, черные глаза без всякого выражения смотрели на франков. Спины их были прямые, а ладони привычно лежали на стволах автоматов. Хамид кивнул, брезент сдернули, Мрак подал руку женщинам, а сам лихо прыгнул через борт.

Олег завел мотор, вскинул руку в приветствии. Черные глаза Хамида были непроницаемы, но на лбу проступили мелкие капельки пота.

– Варлах Ибн-Нисса, – сказал Мрак.

Из-под колес вылетели мелкие камешки. Последнее, что видел Олег в зеркальце заднего обзора, было изумление на лице Хамида.

Они отъехали не меньше мили, прежде чем Мрак насмешливо буркнул:

– Ну, насмотрелся?.. Со стороны перевала прет как танк на стаю гусей европейская культура. Ну как и в прошлый раз, когда на плащах нашивали красные кресты… Только на этот раз уже не европейцы учатся у этих мыться, а их самих пора учить всему на свете. А ты хочешь сохранить эту… ха-ха!.. культуру? Ведь ты и это называешь культурой?

Олег оглянулся, словно мог увидеть бедные лачуги, сгорбился.

– Мрак… Ты прав, конечно. Ты прав во всем. Ты прав, как правы все люди. Нормальные хорошие люди. Конечно же, Нью-Йорк красивее и богаче этих шалашей, а нью-йоркские маклеры лучше носят галстуки, чем эти мужчины – штаны. Может быть, мир даже будет красивее, если всю планету небоскребами… Не знаю, мне медведь наступил не только на ухо, я в красотах не очень-то… Даже совсем не очень! Я знаю только… если хочешь – чувствую, хотя я ненавижу чувства и не доверяю им, но в самом деле чувствую спинным мозгом, всеми нервами, фибрами, чем там еще… что это опасно! Смертельно опасно для рода человеческого!

– Исчезновение этих дикарей?

– Да.

– Не понимаю…

– С каких пор ты решил понимать? Раньше ты доверял сердцу. И еще одно несомненно… Пройди ты эти горы вдоль и поперек, поговори с самым невежественным пастухом, что ничего в жизни не видел, кроме своих овец: всяк будет с тобой толковать о смысле жизни, о целях Творца, о праведности и неправедности, о загадках мироздания, о путях великих подвижников и суфиев, доискиваться смысла в сложных строках Корана… о многом будет говорить и спрашивать за неторопливой беседой у костра, но никогда о бабах, пьянках, долларах или проклятом начальнике отдела, который трахает твою жену, но тебе повышения не дает!

Неожиданно прозвучал слабый детский голосок Елены:

– Я как-то ездила к дедушке в Сибирь… Меня от поезда везли сперва на попутных, потом на подводе, затем детвора провела к домику дедушки. И за все это время не встретила ни одного трезвого!.. А здесь – ни одного пьяного.

– Ну и что? – спросила Юлия сердито. – У них просто вера такая! Нельзя пить – вот и все.

– Вера не с неба падает, – заметил Олег. – Думаешь, в Сибири удалось бы навязать веру… да самую что ни на есть православную, но чтобы пьянство поставить вне закона Божьего?

Юлия оглянулась:

– Но они ж дикари!

– Хамид отправлял емейл при нас, – заметила Елена. – У него ноутбук такой красивенький…

– Убил кого-нибудь, – отрезала Юлия, – вот и отнял.

– Билл Гейтс тоже не сам компы собирает, – заметил Олег.

Некоторое время ехали в сердитом молчании. Быстрая езда все не могла выдуть воздух, пропитанный напряжением, наконец раздался неторопливый голос:

– А это что у нас на хвосте?

Мрак спрашивал без всякой тревоги, а Юлия посмотрела в зеркальце заднего вида, ничего не увидела, оглянулась. Мрак сидел, откинувшись, огромный и спокойный. Елена прижалась, как стебелек к дереву, голову положила на грудь и мирно посапывала. Обе ее ладошки покоились в его огромной ладони.

– Вряд ли за нами, – отозвался Олег. – Просто это их сектор внимания…

– Если захотят остановить?

– Хотеть не вредно.

– Будешь ускользать?

Олег удивился:

– Чтобы они вызвали подкрепление?

Мрак хмыкнул:

– Тогда лучше приготовиться.

Он начал осторожно высвобождаться из рук Елены. Девушка и во сне продолжала цепляться за него, бурчала, не просыпаясь, а Юлия наконец вскинула глаза, испуганно вскрикнула.

На фоне пронзительно синего неба в их сторону быстро несся огромный вертолет. Очертания его были хищные, угловатые, агрессивные, а в проеме на месте дверей Юлия рассмотрела ствол пулемета на турели и голову человека в зеленом шлеме. По стеклу пилотской кабины бегали блики от солнца, там тоже виднелся человек в таком же шлеме, пятнистой униформе.

Вертолет зашел вперед, Юлия в ужасе увидела, как впереди перед автомобилем пробежала струйка песчаных фонтанчиков. Пулеметчик перестал стрелять, сделал красноречивый взмах рукой, словно разворачивал их и вышвыривал за сотни миль от этих мест.

Юлия вскрикнула:

– Он стреляет по нас?

– Нет, – успокоил Олег. – Просто предупреждает.

Он вел машину на той же скорости. Мрак наклонился, посопел, а когда выпрямился, в руках были части странной винтовки, тяжелой и толстой. Елена завалилась на другую сторону, даже похрапывала, на бледных щеках расцвел румянец, а на губах заиграла двусмысленная улыбка.

Мрак быстрыми движениями собирал винтовку.

– Как с машиной?

– Пуленепробиваемые стекла, – успокоил Олег. – А корпус не просадить даже «стингером». Спинки сидений, днище и дверцы усилены добавочной броней, так что даже мины… какие мины!.. даже фугас лишь опрокинет, но не пробьет…

– Опрокинет?

– Ничего страшного, – успокоил он безмятежно. – Перевернемся, снова на ноги… на шины. Даже пальчик не прищемишь.

– А шины?

– Шины тоже в порядке, – сказал Олег нетерпеливо. – Ты хочешь, чтобы он успел сообщить в штаб?

Вертолет зашел на второй круг. Пулеметчик замахал руками, пригнулся за пулеметом. Юлия сжалась в комок, песчаные бурунчики прострочили землю уже прямо перед автомобилем и тут же исчезли под капотом.

Мрак наворачивал одну на другую толстые стальные трубы, свинчивал, вид деловой, довольный, словно не верил, что резьба подойдет к резьбе. Остался толстый оптический прицел, похожий на телескоп, но Мрак махнул рукой, буркнул:

– Открой люк в крыше.

В тот же миг раздался громкий звонкий звук, словно стальной петух клюнул машину, прислушался к своим ощущениям, тут же начал клевать с огромной скоростью. Едва он умолк, Олег быстро нажал кнопку. Мрак с винтовкой в руках высунулся из люка. Вертолет начал заходить на очередной круг.

Юлия видела только туловище Мрака, повернулась, начала смотреть на вертолет. Пулеметчик уже не размахивал руками, пригнулся за пулеметом. Теперь они были намного ближе, Юлия рассмотрела как толстое рыло пулемета, так и злое лицо пулеметчика со стиснутыми челюстями.

Внезапно лобовое стекло вертолета разлетелось вдребезги. Юлия успела увидеть, как пилота отбросило на спинку кресла, словно в лицо ударили кувалдой. Верхняя половина черепа исчезла, оттуда плеснула кровь. Вертолет тут же накренило, пулеметчик навалился на свое оружие грудью, ухватился…

И тут Юлия услышала второй выстрел. Вертолет понесло по широкой дуге к земле. Олег бросил через плечо:

– Зверь ты… А этого зачем?

– Чтобы калек не плодить, – буркнул Мрак. – Он все равно бы не выжил… Разве что помучился бы дольше.

Вертолет упал в сотне шагов, донесся треск раздираемого металла, потом вырвался огненный шар, повалил черный дым. Мрак опустился и успел закрыть люк, прежде чем ударная волна сильно качнула машину, Олег едва удержал руль, а волна дыма пошла во все стороны.

– Да, не выжил бы, – согласился Олег.

– Я всегда давал им легкую смерть, – ответил Мрак неприязненно. – Это ты мог бросить на пожирание гиенам…

– Зато они еще жили, – ответил Олег философски.

– Зачем?

– Чтоб успели покаяться…

– Ты стал религиозным?

– Нет, но странное ощущение… что это чем-то помогает всему человечеству…

Мрак фыркнул, от злости даже не стал разбирать винтовку, просто бросил под ноги. Машину качнуло снова, Елена всхрапнула тонко и жалобно. Не просыпаясь, пошарила ладонью по сиденью рядом. Мрак протянул руку, она вцепилась в нее, лицо стало счастливым, тут же положила голову ему на колени и продолжала спать дальше.

Глава 39

Солнце передвинулось на западную половину неба, теперь резкие тени падали слева наискось на дорогу, а само солнце, все еще оранжевое настолько, что почти белое, выжимало слезы из глаз.

Дорога все поднималась ровно вверх, к перевалу, справа пошло настолько страшное ущелье, что женщины старались не поворачивать голову в ту сторону. Камень был красный, как кровь, а ущелье удивительно прямое, похожее на след от меча Фархада, которым тот прорубил горы.

Воздух здесь стал пронзительно чистым, а далекие вершины казались совсем близко. Юлия не могла оторвать зачарованных глаз: от палящего солнца у нее уже облезает кожа на голых плечах, а там грозно блистают нетающие снега!

Потом был перевал, Олег с облегчением вздохнул, машина ринулась по наклонной дороге как снаряд. Лишь через час бешеной гонки он снизил скорость: впереди показались ровные квадратики домиков. Женщины смотрели во все глаза, такой архитектуры еще не видели, а Мрак заворчал, зло посмотрел на Олега.

Вскоре и женщины рассмотрели, что по обе стороны дороги мужчины, женщины и даже дети копали укрытия, окопы. Мрак ворчал сильнее, челюсти сжаты, на Олега смотрит укоризненно. Мол, у всего этого люда нет шансов уцелеть. Альянсники не пойдут ни пешком, ни даже на танках, пока здесь с самолетов все не будет перепахано на десять метров в глубину с такой тщательностью, что не выживет даже крохотная мышь. А если им покажется, что здесь может быть хоть одна зенитка, то сперва одними крылатыми ракетами изроют здесь все на глубину двадцати метров…

– Олег, – сказал он наконец, – а может… это как-то отменить бы? За что им сражаться? За свою дикость?

– За свои души, – ответил Олег. – Не понимаешь?.. Таргитай бы понял. Человек – это не его счет в банке… Вернее, человек не состоит всего лишь из счета в банке, квартиры и ванны с подогревом, автомобиля с кондиционерами… Это еще и душа. А тот, кто этого не понимает, тот свою душу уже потерял.

Мрак прорычал злобно:

– Но разве это война? Война – когда оба противника рискуют жизнью.

– Альянсники это войной не называют, – ответил Олег невесело. – Война ведь… это нехорошо.

– А как?

– Умиротворением… миротворческими миссиями… даже помощью.

– Помощью?

– Да. Всегда можно найти ублюдка, что попросит помощи против своего же народа. Профессиональные психологи, демагоги, политики и прочие… специалисты уже создали нужную дымовую завесу. Треть человечества уже верит, что альянсники здесь проводят чуть ли не спасательную операцию!

Миновав село, он увеличил скорость, но еще через четверть часа вынужденно сбросил. Дальше дороги были забиты беженцами. Навстречу двигались на старых бронетранспортерах и боевых машинах пехоты угрюмые исхудавшие люди. Мрак рычал и ругался, видя их автоматы и винтовки. У них нет шансов выдержать первую же ковровую бомбежку, когда мощным ударом с воздуха сметаются целые города. Они погибнут все до единого, а следующая волна штурмовых бомбардировщиков накроет колонны беженцев, холодно и расчетливо убивая будущих мстителей. Средства массмедиа, которые по всему миру в руках альянса, преподнесут это как разгром вооруженных до зубов озверелых бандитов, что угрожают мировой цивилизации…

Женщины затихли, их щебечущие голоса оборвались, словно серебристые нити под ударом десантного ножа.

– Мир стремительно катится к тоталитаризму, – сказал Олег горько, – как раз этого я и страшусь. И против чего дерусь.

– Тогда ты взялся за безнадежное дело, – сказал Мрак. – Абсолютно! Есть вещи настолько неизбежные, что любой козе понятно. Даже деревенской! Какой бы ни сверхдемократичный режим, какие бы ни политики с крылышками… но при этих быстро растущих системах наблюдения, подслушивания, мониторинга общественного мнения самый что ни на есть демократ становится диктатором! Можно ведь не кулаком по столу, это устарело, а сотней статей по радио и телевидению заставить всех встать в позу римлянина, завязывающего сандалии… Причем все встанут одновременно, уверенные, что эту гордую позу приняли добровольно, по велению внутреннего долга! Первой встанет так называемая мыслящая интеллигенция.

– С этой проблемой мир не сталкивался, – согласился Олег. – И когда я слышу какого-нибудь напыщенного придурка про опыт прошлого, хочется тут же размазать по стенам…

– Да, опыт прошлого теперь пасует, – согласился Мрак. – Кому, как не нам, это знать? Но, Олег, как ты собираешься, если по большому счету?.. Что бы ты сейчас ни делал, этот каток не остановить… Не Яфет, так без него эту башню достроят!

– Есть у меня и свои проекты, – сказал Олег. – Например…

Сильный толчок подбросил машину в воздух, прогремел могучий взрыв. Машина пролетела по инерции несколько метров, ударилась передними колесами о твердое покрытие, вильнула, но Олег удержал руль, вырулил на середину дороги. Женщины вцепились в сиденья, наконец Юлия осмелилась оглянуться.

Далеко-далеко позади на дороге осталась широкая воронка с дымящимися краями. Затем слева начала расти каменная стена, воронка исчезла за поворотом.

– Фугас? – предположил Мрак.

– Мина, – буркнул Олег. – Но большая.

– Фугас, – сказал Мрак авторитетно. – Я же слышал по толчку!

– Фугас бы нас перевернул, – ответил Олег. – Это противотанковая мина.

– А почему грохот как от фугаса?

– Больно уши у тебя музыкальные, – сказал Олег. – А что шины побиты, не слышишь? Сейчас заменим, вот и посмотришь, что там местные мыши зарыли.

Женщины посматривали с вымученными улыбками. То ли мужчины ведут светскую беседу, как они ее понимают, чтобы их успокоить, то ли в самом деле это не так страшно. Подумаешь, мины! Только и надо всего лишь, что приобрести бронированный танк в шкуре роскошного автомобиля!

Справа дорога вгрызлась в стену так, что сверху уже нависал каменный карниз. Олег подогнал машину к самой стене, посмотрел наверх, словно опасался дождя, Мрак уже выпрыгнул, присел на корточки возле переднего колеса.

– Ну что там? – спросил Олег.

– Ты будешь смеяться…

Низкий рев прервал его слова. С севера на бреющем полете из-за вершин гор вынырнули скалы из горячего металла, так на миг показалось Олегу. Несколько звеньев истребителей-бомбардировщиков, за ними еще ряд, еще и еще…

Небо грохотало, земля дрожала, а машина подпрыгнула, как испуганный конь. Олег видел раскрытый рот Мрака, он прижал девушек к полу. Страшный рев, визг, скрежет раздирали уши, кипятили кровь.

С севера небо закрыли железные тучи. Стальные машины из высокотехничного металла неслись настолько близко одна к другой, что почти касались крыльями. И чрево каждой забито бомбами, созданными на лучших заводах Империи. А под крыльями подвешены высокотехничные ракеты, способные с высокой точностью из стратосферы попасть в отверстие дымовой трубы. Но сейчас у противника не было противовоздушной обороны, потому не было необходимости подниматься выше облаков, хитрить с локаторами, избегать схватки с истребителями противника, ибо летчики Империи давно перестали воевать с равными противниками… Да и зачем, если можно разбомбить заранее их родильные дома, детские сады, школы? Убивать женщин, чтобы не рожали.

Олег бегом вернулся назад, к повороту, оттуда охватил одним взглядом долину, где сейчас разбегался народ. По залитой солнцем земле скользнули призрачные тени, затем послышался тонкий пронзительный свист. Рядом с Олегом вскрикнул и выругался Мрак.

Среди далеких домов взметнулись вулканы огня и дыма, тучи песка и серой земли поднялись как живые горы. Ближайшие домики разметало как игрушечные. Донесся тяжелый грохот, земля вздрогнула. Синее небо показалось оконным стеклом, засиженным мухами, настолько много там появилось крохотных темных точек. Бомбы неслись с огромной скоростью, начиненные огромной разрушительной силой, направляемые лазерными прицелами и даже в этом падении следуя по лазерному лучу.

Земля загрохотала, задвигалась. Под ногами прокатился грозный гул. Вся долина скрылась в туче поднятой земли. Самолеты Олег рассмотреть не мог, убийцы метают бомбы с такой высоты, что не всякий ракетный комплекс сумел бы достать на таком расстоянии.

Он почувствовал на зубах соленый привкус земли. Удивился, почему земля соленая, провел языком по губе, отыскал прокушенное место. Кровь сочилась тонкой струйкой и не сворачивалась. Он сделал глубокий вдох, заставил себя вспомнить о вечности и почувствовал, как ранка нехотя начинает затягиваться.

Самолеты налетали волна за волной. Взрывы грохотали, земля тряслась как испуганный конь. Масса выброшенной взрывами земли висела в воздухе. Новые взрывы подбрасывали ее снова, измельчали, высушивали, прожигали как под пламенем горелки.

Мрак прорычал:

– Они с ума посходили!.. Там давно не осталось ничего живого!

– Операция устрашения, – ответил Олег горько. – А бомб им не жалко. Новые сделают. За счет этих же горцев.

Земляная туча долго висела в израненном воздухе. Солнце начало пробиваться как сквозь серую пелену. Это напомнило Олегу страшное видение, когда после удара огромного метеорита в атмосферу было выброшено столько земли и земляной пыли, что несколько лет солнце можно было видеть на страшном сером небе только как едва заметное желтое пятнышко.

Мрак взвыл, пыль редела, только что цветущая долина перед ними стала похожей на поверхность Луны. Все жилое и живое исчезло. Эти бомбы проникали на десятки метров вглубь, выбрасывали мертвые породы. После ударов сотен и сотен бомб здесь не осталось в живых даже микробов. Мертвая выжженная почва, нет даже дыма, нет намека на дымящиеся развалины. Нет мертвых тел. Нет улик.

Он обвел потрясенным взором вечные неживые горы, холодное небо, снова неверящими глазами уставился в долину, совсем недавно зеленую и веселую, а теперь…

– Убивать!.. – вырвалось из него яростное. – Я их буду убивать… вечно убивать за такое!..

– Да, – прошептал Олег, – теперь они… с высокими технологиями – хозяева на этом шарике…

Мрак вскинул голову. Если бы взгляд мог убивать, небо сейчас заполнилось бы обломками самолетов.

– Почему? Почему они так… этих людей?

– Не сдавались, – ответил Олег хриплым голосом. – Есть народы, которые сдаются легко… к примеру, русские, несмотря на все свои вопли о величии и несгибаемости, и есть народы, которые выстаивают в самом деле. Без криков о величии и несгибаемости. Сколько веков курдов пытаются ассимилировать!.. Ни фига, держатся. А русские, к примеру, едва попав в чужую страну, тут же рядятся под местных. Сколько миллионов ушло после революции во Францию, Германию, за океан?.. Уже через поколение там ни одного русского! Все – французы, немцы, американцы, австралийцы… А всякие чайнатауны растут!.. Сейчас в одной только Германии двенадцать миллионов турков!.. Миллион курдов! Этих придется уничтожать физически, а русских – не надо. Русские и родину, и язык, и веру предают с легкостью. Посули легкий заработок за рубежом – две трети выедут тут же. Приживутся, о России не вспомнят. Да какие две трети… Так что на самом деле горцев бомбят, еще долго будут бомбить, но основная схватка идет не здесь, а за Россию… Не потому, что труднее, а потому, что Россию можно взять голыми руками уже сегодня. Заметь, ее стараются представить не как государство, а как… географию! Мол, территория, где масса нефти, газа, золота, где леса, реки… а народ дрянной. Его либо перебить, либо ассимилировать среди прочих культур, что подразумевает только одну культуру, хотя я для нее подыскал бы другое слово.

Мрак спросил нетерпеливо:

– Нам надо было сразу в Москву?

– Кропоткин здесь, – ответил Олег.

Мрак сказал подозрительно:

– Что-то у тебя желваки заиграли… У тебя к нему что-то личное?

– И личное тоже.

– Это хорошо, – ответил Мрак со злым удовлетворением.

– Почему?

– Да ты чем-то вроде жабы становишься, когда только о Высоком, о судьбах человечества. Вроде бы не человек, а думающая машина.

– Думающие машины еще не созданы, – поправил Олег педантично.

Мрак вздохнул и отвел взгляд.

Солнце опустилось за край, но половина неба на западе полыхала в страшном багровом зареве. Женщины сидели тихие как мыши, небо казалось залитым кровью убитых горцев. Отсветы кровавой бойни лежали впереди автомобиля. Колеса подпрыгивали на мелких камешках, Юлия подсознательно ждала то ли нового взрыва мины-фугаса, то ли пулеметной очереди сверху. Потом на темнеющем небе зажглись звезды, на востоке засветился узенький серпик луны, и лишь тогда перестала высматривать настигающие вертолеты.

Правда, страшно было оттого, что Олег гнал на прежней скорости. Возможно, у него в автомобиле где-то вмонтирован прибор для ночного видения, но как Олег получает от него сигналы, для Юлии оставалось загадкой. Вообще-то, если присмотреться, то получалось, что мужчины все время ловят какие-то сигналы: ноздри иногда подергиваются, словно засасывают порции воздуха на анализ, уши хоть и не поворачиваются, как локаторы, но подрагивают без видимой причины, будто улавливают никому не слышимые крики или голоса… Что за тренировочные лагеря у этих шпионов, они ж почти уже не люди!

Дважды машина увязала в песке. Юлия пугалась, без спасателей не выбраться, но Олег и Мрак, посмеиваясь, вытаскивали тяжелый автомобиль с легкостью. Еще и уверяли, что это совсем просто: корпус, мол, из пластмассы, да и все здесь легкое, непрочное: пальцем ткни – рассыплется. Юлия после таких речей страшилась слишком резко повернуться на сиденье, представляя, как оно рухнет под ее весом, еще забывая, что совсем недавно машина лишь поцарапала шины.

Из темной, едва освещенной лунным светом почвы выползали буквально на глазах ветви кустов, что прятались от жары под камнями.

Когда приблизились к подножию отвесной скалы, он наконец сбросил скорость, проехал с четверть мили. Юлия с облегчением вздохнула, когда стена справа перестала мелькать как сумасшедшая, разбилась на трещины, нависающие глыбы.

Олег внимательно всматривался в каменную стену. Юлии было не по себе, страшно было даже подумать, что с вершины свалится камешек, он же пока долетит сюда, то обретет скорость снаряда… Мрак тронул Олега за плечо, указал взглядом. На высоте крыши двухэтажного дома из стены выдавался широкий массивный козырек. Чтоб его обрушить, понадобился бы камешек размером с храм Василия Блаженного.

– Там еще и щель, – добавил Мрак.

Юлия пугливо всматривалась в темноту, Олег на такой скорости подал машину задом, что та едва не врезалась в каменную стену. Щель в стене уходила во тьму, Юлия подумала, что Олег выбрал это место не случайно. Если случится что-то, наверное, через эту щель можно задвинуться дальше в глубь пещеры. За последнее время она столько увидела пещер, что они начинают казаться родной квартирой.

– Вылезаем, – велел Олег. – Здесь привал на ночь.

Пока выгружались, Елена ходила с мощным карманным фонариком, услужливо светила всем.

В полутьме вспыхнул костер. Юлия не поняла, почему Олег развел огонь в яме, но у шпионов свои игры. В багажнике отыскались удобный треножник, элегантный котелок, а широкие таблетки, похожие на лепешки, дали сильное устойчивое пламя, неотличимое от простого, деревенского.

Олег вытащил из машины и бросил на прогретую солнцем землю два широких потрепанных одеяла. Мрак обошел машину, слышно было, как бухнул ногой по колесу. Елена ходила за ним, как щенок за хозяином, тоже неумело лягнула, даже не промахнулась.

Костер разгорелся, вечерний полумрак сразу превратился в ночь. За кругом света сгустилась тьма, в медленно темнеющем небе проступил узкий серпик луны, засияли мелкие колючие звезды.

Глава 40

В котелке булькало, плотные запахи мясного супа плыли в неподвижном воздухе осязаемыми струями. Юлия помешивала ложкой, брала пробы, обжигалась, фыркала.

Елена все же отыскала несколько сухих палочек, счастливо сунула в огонь.

– Люблю настоящий огонь, – призналась она.

– А это какой? – спросил Мрак.

– От таблеток? Ненастоящий, – ответила она твердо. – Разве ты не чувствуешь?

Он молча загреб ее огромной лапой. Она прижалась к его плечу, затихла.

Ели в молчании. Олег видел по их лицам, что страшное зрелище ковровой бомбардировки все еще стоит перед глазами.

Половину неба закрывал каменный навес, в ночи это выглядело как пугающая чернота, сожравшая всякий намек на свет, а уцелевшие звезды перебежали все на другую сторону.

После ужина Олег лег, глаза невидяще смотрели на краешек неба. Юлия легла рядом, голову положила сперва ему на локоть, он ладони закинул за голову, потом и вовсе перебралась ближе, под ухом учащенно бухало огромное сердце, слышались хрипы, сипы, от которых у нее мороз прошел по коже: в груди Олега бушевала снежная буря!

– Да спи ты, – шепнул он. – Не прислушивайся.

– Ты бывал ранен? – спросила она тихо. Смутилась от глупого вопроса. – Я имею в виду… сердце пули задевали?

– Да, конечно, – ответил он чересчур небрежно. – Твои пули сейчас вот его задевают. Спи, а то прибью.

Он опустил веки, лицо разгладилось. Она долго прислушивалась, потом почти решила, что он в самом деле заснул, но вдруг…

…услышала стон. Широкая плита под ее ухом заходила ходуном, словно кто-то проламывался наружу. Ее щека горела как обожженная. В ужасе приподняла голову, на том месте осталась вмятина, будто она лежала на сырой глине.

Олег хрипел, на губах вздулись темные пузыри. Черты лица еще больше заострились, от всего тела шел нездоровый жар. Юлия поспешно провела ладонью по его щеке, с легким вскриком отдернула. При такой температуре надо вызывать не врача, а пожарных!

С той стороны пещеры пахнуло воздухом, вспыхнул яркий свет карманного фонаря. Мрак вскочил, в руках полусонная Елена. Он бережно опустил ее на одеяло, сунул в руки фонарь:

– Свети!

Юлия поспешно отодвинулась от Олега:

– Взгляни! Что с ним?

Мрак опустился на колени, сквозь сжатые зубы вырвался озабоченный свист. Пальцы пробежали по лицу Олега, тревога в глазах росла. Легонько потряс за плечо:

– Эй!.. Ты храпишь!

Грудь Олега подпрыгивала толчками. Юлии почудилось, что в одном месте на глазах поднимается багровая шишка. Хрипы из груди вырывались жаркие, а когда Мрак подставил тыльную сторону ладони, он отдернул руку, словно сунул ее под струю газовой горелки.

– Черт… Что это с ним? Юля, быстрее тащи из машины аптечку.

Юлия вихрем выметнулась к машине, следом зашлепали босые ступни. Елена вскрикивала, как разбуженная ночью птица:

– Что случилось?.. Что случилось?

Фонарь в дрожащих пальцах дергался, луч света прыгал в сторону. Олега подбрасывали судороги. Мрак пытался прижать его руки к земле, глаза лезли на лоб, когда по мышцам Олега прокатывались узлы размером с футбольные мячи.

Юлия дрожащими руками раскрыла ящик с красным крестом:

– Что?.. Что достать?

– Шприц! – рыкнул Мрак. – Быстрее!..

– Какую ампулу? Здесь их много, все разные…

– А, черт!

Он быстро и умело набрал в шприц желтоватой жидкости. Тело Олега подбрасывало, оно выгибалось, глаза закатились. Стоны и хрипы стали громче.

– Придержи ему голову, – велел Мрак.

– Я не смогу!

Мрак ухватил одной рукой Олега за горло, прижал к земле. Юлия не успела глазом мигнуть, как другая рука мелькнула, и блестящее острие вонзилось в шею. Нет, не вонзилось, кожа прогнулась, Юлия затаила дыхание.

Мрак выругался, нажал. Игла согнулась, как стебелек травы. Мрак лишь мгновение смотрел непонимающими глазами, люто выругался. Юлия торопливо подала ящичек.

– Из дерьма делают эти одноразовые, – прохрипел он. – Быстро достань стальные иглы!..

Сам он сломал кончик ампулы, Юлия поспешно надела на шприц другую иглу, из закаленной стали. Мрак выхватил с такой силой, что едва не выдрал руку из плеча.

Дыхание из раскрытого рта Олега вырывалось все чаще. Губы пересохли и потрескались от неистовой жары. Глаза закатились под лоб, кровеносные сосуды полопались, веки залило кровью.

Мрак с силой ткнул иглой в шею. Из блестящего кончика полилась желтая струйка. Мрак зарычал, снова острие иглы не в состоянии продырявить тонкую кожу, нажал сильнее, еще сильнее…

Едва слышно щелкнуло. Кончик, переломившись посредине, больно стукнул Юлию по щеке. Мрак выругался, непонимающими глазами смотрел на ладонь с раздавленным шприцем.

– Что у него с кожей?

Юлия заплакала, руки тряслись, Мрак едва выхватил новый шприц. Олег захрипел громко и страшно. Судорога подбросила так, что он на мгновение завис параллельно земле, как левитирующий йог. Мраку даже почудилось, что в таком положении задержался чуть дольше, чем следовало, затем ударился плашмя, застонал.

– Черт… До чего же больно…

– Олег! – заорал Мрак. – Чем помочь?.. Говори, мы рядом.

– Ни… чем, – просипело в сухом горле. – Уже… ничем… Сейчас все… пройдет…

Он лежал распластанный, как медуза на камне. Грудь поднималась едва-едва, дыхание стало неслышным. Лицо оставалось бледным, губы покрылись кровавыми корочками, веки подрагивали, но не поднимались.

Сломанные иглы тускло блестели на камнях. Мрак сломал все, он и сейчас не мог поверить, что шкура интеллигента оказалась настолько прочной, винил кооператоров, что выпускают халтурные иглы.

Олег пошевелился, с трудом приподнялся, привалился спиной к стене.

– Надо спешить, – сорвалось с его губ. – Осталось меньше суток…

Мрак взглянул на изнуренное лицо молча, кадык дернулся, словно затолкал обратно выкарабкивающиеся наружу слова.

– Как скажешь, – произнес он. – Тебе виднее. Ты – волхв.

Юлия наморщила лобик:

– Странное слово… Уже где-то слышала… Ага, это он еще с двумя приходил посмотреть на младенца Иисуса?

Мрак метнул на нее недоумевающий взгляд:

– Да… Откуда ты знаешь? Неужели он протрепался?

И, оставив ее в полном недоумении, помог Олегу встать на ноги. Снова тот оперся спиной о каменную стену, голова падала на грудь, он с усилием поднимал ее, глаза блуждали. Елена старалась светить им широким лучом, но всякий раз луч больно бил по глазам.

Мрак забрал фонарик, кивнул Юлии:

– Костерок разжечь сумеешь?

– Могу даже бульончику сварить…

Мрак с сомнением посмотрел на Олега:

– Да не знаю, не знаю. Что наш главнокомандующий скажет.

– Костер, – сказал Олег, – но… зачем?.. Лучше ложитесь спать. Считайте, что я набросал вокруг… ну, скажем, мин. Зверей отпугнут, а человеку, если начнет подкрадываться, что-то да оторвут.

Юлия спросила испуганно:

– А вы куда?

– Поднимемся с Мраком наверх, – ответил Олег, он старался не встречаться с ней взглядом. – Надо осмотреться…

Женщины остались в круге света, а они под светом звезд отошли на пару сот шагов, где разом начали подниматься по отвесной… или почти отвесной стене.

Мрак двигался рядом и чуть ниже, готовый подхватить Олега, но тот поднимался по камню как паук, уже пришел в себя после странного припадка. Мрак только слышал хриплое дыхание, но у самого тоже скоро в груди будто горн разожгли: горячее дыхание оставляло выжженные пятна на камне.

Когда вскарабкались на самую вершину, Мрак испустил долгий вздох, замер, словно его ударили бревном по затылку. Олег перевалился через край, остался лежать на спине. Отсюда небо не просто гигантская чаша, что накрывает мир, какой видится с земли. Сейчас звезды, казалось, лежат у самых ног. Темное небо охватывает со всех сторон, и только у самых ног чернота, костер заслонен выступом скалы, так что там просто небо без звезд, но тоже небо. А справа, слева, сверху – звездные рои, многие звездочки подмигивают то красным, то лиловым, даже зеленым, остальные же мириады и мириады держатся холодно и беспощадно под прицелом серебряных лучей боевых лазеров.

– Вон там, – сказал Олег трезвым, как у ворона, голосом. Он уже сел, глаза интенсивно сканировали темноту. – Посмотри, вон те огоньки…

Мрак вздрогнул, заставил себя стряхнуть странное ощущение, посмотрел в сторону, куда указывал Олег. На грани неба и такого же темного горизонта словно бы блеснула искорка. Присмотревшись, он различил словно бы зарево. Цвет был следующий за красным, за багровым, Олег называет его инфракрасным, сам он видит даже дальше по спектру, но предупреждал, что, если не хочет угодить в цирк для уродов, им обоим лучше помалкивать о своих возможностях.

– Повстанцы?

– Тебе бы все на сторону угнетенных, – упрекнул Олег. – Сколько революций, бунтов, переворотов свершилось благодаря твоей помощи?.. И почти все – напрасно пролитая кровь. Не потому ли у тебя так часто эти… депрессии? Слово-то какое красивое!.. Раньше это иначе называли. Не так красиво, зато верно… Нет, Мрак, там не повстанцы, а как раз лагерь законных хозяев этой страны.

– А кто напал?

– Это теперь называется красивым и многозначительным словом «альянс». Хотя вьючных мулов, гончих собак и нагруженных верблюдов я бы назвал не альянсниками, а… иначе. Ты видел одну бомбежку, но эти бомбардировки здесь идут уже третьи сутки. Сперва крылатыми ракетами, а теперь ковровыми бомбардировками уничтожается абсолютно все, что двигается. На боевых вертолетах высшей защиты гоняются за одинокими седоками на осликах! Стреляют ракетами «воздух – земля», разнося все в клочья.

– Смысл?

– Во-первых, показать, что против такой мощи бороться бесполезно, во-вторых, избавиться от запаса устаревших боеприпасов и получить заказы на новые…

Мрак прорычал зло:

– А зачем? Насколько я знаю, здесь ни нефти, ни газа, ни руды… Даже воды нет, одна соленая земля!

– «Башня-два», – обронил Олег.

– Что с нею?

– Здесь живет народ… который, сам того не подозревая, встал на пути ее строительства. Не хочет ассимилироваться, а проект «Башня-два», сам понимаешь… К тому же здесь даже не хотят менять строй. У них королевство, а это как кость в горле тем, кто хочет все народы слить в одну массу. Не хотят отказываться от своих обычаев…

Мрак презрительно фыркнул:

– Каких обычаев? Каннибальства? Олег, тебя не поймешь. То ты борешься с разобщенностью людей, даже с креста верещишь, что все люди – братья, а теперь вдруг кидаешься под асфальтоукладчик спасать этот сорняк в пустыне! Да по мне, пусть их всех перебьют, дикарей поганых, раз не хотят цивилизоваться! Я вот и то костюмы научился носить… Поверишь ли, сам галстук завязываю!

Олег пожал плечами:

– Я покупаю уже завязанные. Или на резиночке. Нельзя быть дельным человеком и думать о красе ногтей. Мрак, все сложнее… Проблем много, но скажу только одну, самую простую: рано сосредоточивать всю власть над планетой в руках одной группы, одного правительства! На самом деле это вовсе отдать всю власть в руки одного-единственного человека. А я не знаю на свете человека, правильного во всем. И вообще не верю, что такой возможен.

Мрак посерьезнел. Долго молчали, наконец спросил уже другим тоном:

– Наша цель?

– Мне нужен Кропоткин, – ответил Олег. – Вовсе не потому, что он руководит истреблением этого бедного независимого народа… даже племени, если точнее. Увы, Яфет допустил его до самых главных рычагов! И теперь этот фанатик обрушил всю мощь нашей Организации на ускорение интеграции. Даже вот такими методами!

– Договаривай, – буркнул Мрак. – Так как только ты один загораживаешь дорогу, то сейчас вся мощь обрушена на тебя?.. Живучий ты!

– Боюсь, это ненадолго, – ответил Олег мрачно. – Сейчас ночь… При свете звезд трудновато следить со спутников даже с их продвинутой оптикой. Но даже сейчас с шести спутников перехватываются все телефонные разговоры, где есть кодовое слово или где тембр голоса похож на мой! Читаются все факсы, по Интернету просматриваются монбланы информации… Еще год-два, и вот так с небес будут подслушивать даже разговоры шепотом!

Мрак невольно взглянул вверх. Острый взгляд сразу поймал пару звездочек, что за время разговора уже изменили свое положение на небе, а еще три вовсе ушли за горизонт. Даже безобидные спутники телекомпаний могут выполнять засекреченные шпионские задания…

Его суровое лицо помрачнело. Кожа натянулась на скулах, нижняя челюсть резче обрисовалась в слабом лунном свете. Лунные искорки сверкали на кончиках темных волос.

– Здесь не первый раз будет огонь и кровь, – сказал он тихо. – Я узнаю эти горы!.. Вон те две, что прижились как сестры… У подножия был красивый город. Где он сейчас? Под толщей песков? Теперь он кажется мне самым красивым на свете. Как сейчас сказали бы: в гармонии с природой. А вот там стояли высокие стены, еще более высокие башни, на крышах трепетали на ветру алые прапорцы, а когда открывались утром городские врата, на стене звонко пели трубы…

– Не терзайся, – сказал Олег с неловкостью. – Тангрегов тогда было не остановить никакими силами. Они с легкостью захватили все долины, народ спасался только в горах, куда не поднималась их конница!.. Да и было это почти тысячу лет назад!

Мрак тряхнул головой, с неловкостью улыбнулся:

– Правда? Черт, а кажется, что неделю тому. Странная эта вещь, память… Не помню, где был месяц назад, но помню детство, помню, как впервые сел на коня, как меня учили добывать огонь… А ты хоть помнишь, что мир был иным, а ты был чародеем неслыханной мощи?

Олег ответил суховато:

– Меня память еще не подводит. Но ты знаешь, как только появились первые примитивнейшие авто, я как сел за руль, так с тех пор и на коня ни разу. Ну, почти ни разу.

Мрак посмотрел на него остро. Вздохнул:

– Вообще-то на тебя похоже. Сухарь!

– Машина – функция, – ответил Олег ровно. – Мне ее не надо кормить, когда неделями простаивает в гараже или на улице. Она не пугается раскатов грома, не понесет, если рядом громко хлопнуть кнутом…

Мрак помолчал, спросил внезапно:

– А ты сейчас можешь?

– Что?

– Ну, взлететь, аки птица, отогнать тучу, стать незримым…

Олег покачал головой:

– Нет.

– Почему?

В голосе Мрака сквозило сильнейшее разочарование. Олег невольно улыбнулся. Когда-то Мрак проклинал всякую магию. Правда, тогда он, Олег, вывалил ему на голову не то гору дохлой рыбы, не то живых жаб…

– Время ушло, – ответил он просто. – Всему свой час. То ли воздух был другим, то ли иные камни с неба падали, но уже и зверье по земле другое бегает, и другая трава растет, а на смену магии пришло наконец то, что я так жаждал! Наука, Мрак. То, чему научаешься. И чему можно научить другого, в отличие от магии. Если магом мог стать только тот, в ком была жилка мага, то научником может стать каждый!

Мрак внимательно смотрел на его лицо:

– Ты радуешься, будто тебе это нравится. Но так ты один из многих…

– Зато эти многие сумеют сделать больше, чем горстка магов, – сказал Олег убежденно. – А что магия из воздуха ушла… что ж, запах науки мне нравится! К тому же я и среди научников совсем не последний.

Мрак кивнул:

– Но мы все еще живы, Олег. Здесь наукой и не пахнет. Ты как-то это объясняешь? Или только твое желание жить?

– Одного желания, – сказал Олег задумчиво, – недостаточно. Нужно еще и страстное стремление… Точнее, не «еще», этого может вовсе не быть, человек вообще может не думать о жизни или смерти, но если он страстно жаждет сделать что-то очень полезное для людей… Я имею в виду, для всего человеческого рода, для вида, то у него появляется шанс… То Сверхсущество, частью которого мы являемся, может это уловить… и может послать в ответ какой-то сигнал… скажем, инстинктивное желание помощи… А что есть помощь человека муравью, когда ни один ни другой не понимают целей друг друга?

– Полагаешь, что наши долгие жизни – это реакция Сверхорганизма?

Олег мягко улыбнулся:

– Это моя теория. Я на ней не настаиваю. Ну что, пойдем?

– Если ты готов…

Олег кивнул, глаза его в свете звезд казались совсем черными.

– Готов. Скоро буду совсем готов.

Глава 41

Спуск прошел в молчании, затем долго бежали, наконец по знаку Олега залегли. Отсюда военный лагерь как на ладони. Мрак еще смутно удивился, как это их подпустили так близко. С вершины этих холмов любой мятежник легко шарахнет «ниидлом» по любому из зданий или по скоплению машин, но покосился на Олега, смолчал. Олег воевал меньше, но следит за всеми техническими штучками, разработку многих финансирует сам, так что умеет как ставить электронные ловушки, так и обезвреживать. Если сказал, что чисто, то в самом деле на полмили сейчас дохнут даже мыши, чтобы случайно не вызвали тревогу…

– Два транспортных вертолета, – шепнул Олег. – Там своя охрана… Но взорвать их надо, могут наделать бед. Между вертолетами и танковой колонной три барака для этих… быстрого реагирования. На самом краю лагеря… вон с той стороны – два десантных вертолета. Самые современные, черт!.. Не жалеют против бедных горцев бросать такую технику…

Мрак всей кожей чувствовал, как невидимые лучи радаров сканируют вершины и перевалы окружающих гор, остроконечные головки ракет смотрят в ту же сторону, готовые в любой момент сорваться с направляющих и унестись в темноту… где в намеченном месте вскоре вспыхнет огненный шар.

Инфрадатчики ловят излучение тепловых организмов за три мили. Мрак знал, что компьютер умело отличает биение сердца мыши или даже пробежавшей серны от ползущего человека, а скорострельные пулеметы изрешетят тело еще до того, как сюда же ударит ракета. Эти сволочи боеприпасов не жалеют.

Олег приложился щекой к почве. Он напомнил Мраку древнего воина, который вот так, ухом к земле, слушает далекий топот приближающейся конной орды.

– Ну что там? – шепнул он.

Олег ответил, едва шевеля губами, голову не поднимал:

– Семьдесят тяжелых танков, два десятка бронированных машин для пехоты… Офицерские палатки ближе вон к тому радару… Командует генерал Сонофабич, с ним сейчас полковник Арансон и полковник Факанус… А, черт, чем занимаются, животные…

Мрак ощутил сильнейшую волну отвращения. Шепнул сочувствующе:

– А что делать? Жара, гормоны давят… За римскими легионами гнали стада овец, как писалось в документах, «для половых нужд армии», а эти союзники еще практичнее… О чем говорят?

– Погоди, пусть отдышатся. Потные, мерзкие твари… Нет, пить начали… В такую жару! Ладно, черт с ними, ждать некогда. Судя по нервозности, Кропоткин прибыл вчера, устроил разгон. Сегодняшняя бомбардировка – по его приказу. Где именно он сейчас, не скажу, но в лагере. Утром у них приказ выступить, захватить долину. Под предлогом борьбы с террористами быстро уничтожить все живое. Так, чтобы к моменту прибытия журналистов и репортеров уже все было кончено. Правда, в последнее время они все меньше церемонятся с общественным мнением, но когда можно пощеголять с белыми крыльями за спиной, то почему бы нет?

Он уже сидел, бледное лицо было обращено в сторону лагеря. Мрак снова с тревогой подумал, что их могут засечь, ракета ударит сюда меньше чем через две секунды, но Олег, обычно трусливый до свинячьего визга, смотрит лишь с мрачной злостью. Значит, что-то там да отключил или создал какие-то помехи…

Как это Олег делает, да еще на расстоянии, спросить не успел, тот неслышно скользнул вниз, в темноту. Он не объяснял, как они будут действовать, все понятно. Мрак припал к земле, на мгновение слился с темнотой.

Через какой-то миг крупная черная тень бесшумно скользнула по склону в направлении лагеря.

Олег передвигался быстро, не теряя ни доли секунды. Сумка становилась все легче, а когда он поставил последнюю мину, то скользнул в сторону склада, на миг часовой успел увидеть мелькнувшую тень, тут же мир взорвался перед его глазами, а Олег скользнул вовнутрь.

Труп часового бросил сразу же за дверью, глаза жадно шарили по ящикам. Так, вот за ровно уложенными гранатометами идут штабеля взрывчатки. Что-то захватим с собой, остальное заминируем здесь, на месте…

Через четверть часа он был уже на другом конце военного лагеря. Эти части быстрого реагирования не такие уж и быстрые, если не заметили, что он оставил на своем пути шестерых со сломанными шеями.

В ночи на той стороне лагеря расцвел оранжевый шар. Красный, с багровыми вкраплениями, пошел во все стороны, безобразный, как гнойный нарыв. Секундой позже докатился тяжелый грохот. Ударила горячая волна. Шар ширился, рос, тут же рвануло чуть левее, а потом могучие взрывы ударили серией. Огонь расплескивался жаркий, струи взлетали на немыслимую высоту. Особенно мощно грохнул склад горючего, Олег узнал его по цвету пламени. В сотне шагов левее взрывались бочки с бензином, некоторые швыряло в стороны, как бенгальские огоньки.

«Вот так, мать вашу», – сказал себе Мрак яростно. Его палец нажал очередную красную кнопку взрывателя, а ноги будто сами по себе несли вдоль темных караульных помещений, вдоль колонны замерших танков.

Он никогда не считал себя профессионалом, потому что в любой войне или драке, куда бы ни ввязывался, он был на стороне тех, кому сочувствовал, и потому дрался не за деньги, хотя гонорары выторговывал повыше, но «за справедливость».

– Мать вашу, – прошептал он, – это я сплоховал…

Из развороченной взрывом казармы выскочило и неслось в его сторону с десяток дюжих парней. Мрак видел их не выше колен, тяжелые ботинки грузно и грозно топают даже сейчас, среди взрывов, грохота и разбрызгивающихся струй бензина. Все заученно бегут в ногу всей группой, так бы их и срезать одной очередью… Но если увидят голого мужика между броневиками, их пальцы автоматически нажмут на спусковые крючки, а ему сейчас не до драк, рано… Надо что-то делать…

Коммандос промчались в сторону домика, над которым развевался флаг. Командир успел увидеть, как под бронетранспортером прошмыгнул огромный черный пес, скорее даже волк, только слишком громадный, горячий ветер швырнул в лица горящие клочья.

Раздался страшный треск. Один из бронетранспортеров подпрыгнул, толстые броневые плиты с лязгом разодрало, как жесть. Снаряды рвались так часто, словно каток шел по рассыпанным орехам, огненные фейерверки выстреливались длинные, как трепещущие молнии.

Среди взрывов, огня, редких мечущихся фигурок вдруг мелькнула одна: рослая, с красными волосами, что не металась, не вопила, а двигалась с миниганом, похожим на работающий огнемет: пламегаситель не убрал, шесть стволов с такой силой и скоростью выбрасывают град пуль, что те сметают все на пути, прорубывают проходы, словно через камыш проносятся огромные вепри.

Мрак ударился оземь, поднялся в человечьей личине. Десантник, что набежал сбоку, умер раньше, чем понял, что его убило.

– Не такие уж они и быстрые… – повторил Мрак.

Рожок оказался почти пуст – в кого же этот герой стрелял? – руки привычно перезарядили, потом он углядел поблизости перевернутый пулемет, несколько тяжеловатый, зато с полным боезапасом…

Когда из-за горящего здания выскочили, грузно топая, краснорожие молодцы, Мрак был уже готов и с охотой нажал на спусковые крючки. Пулемет застучал ровно и мощно, деловито. Бронедоспехи, что выдерживают прямое попадание даже из «гюрзы», с треском разлетались, как осколки стекла под пулями из крупнокалиберного пулемета, что бьют, как небольшие снаряды.

– Да, не быстрые… – процедил Мрак сквозь зубы.

Очередь разрезала бегущих пополам, как будто они попали под лазерный луч из марсианского треножника. Десяток крепких мужчин мгновенно превратились в окровавленные туши, что ничем не отличались от тех, что вывешивают на крепких крючьях в базарных рядах.

В середине лагеря грохнул страшный взрыв. Сотни тысяч осколков со страшной силой искрошили ближайшие здания, машины. Двери и окна вылетели сразу, а затем Мрак увидел, как медленно рушатся иссеченные стены, не в силах выдержать собственную тяжесть. В сторонке качнулся огромный бензовоз, из десятков дыр в корпусе хлестали прозрачные струи.

Свет погас по всему периметру, затем на месте бензовоза вспыхнул огненный шар, разросся победно. В освещенном круге лежали в лужах крови тела. Мрак пригнулся за бетонным барьером, ударная волна прошла так знакомо, будто над головой со свистом пролетела огромная дубина.

В грузовике начали рваться снаряды, грохот разрывал барабанные перепонки. Грузовик разворотило сразу, снаряды раскатились по горящему покрытию. Бочки с бензином лопались, взрывались, горячие кулаки воздуха били с такой силой, что, когда он вскочил и побежал к офицерскому домику, его швыряло как лист по ветру, дважды падал, его катило через голову, как свернувшегося ежа.

Когда взорвалась емкость с дизельным топливом для танков, Мрак вжался в бетон, уверенный, что чертовы союзники притащили тактические атомные снаряды, а сейчас Олег их взорвал. Страшная ударная волна прошла над ним, стена здания даже не затрещала – весь дом смело и унесло на другую сторону лагеря бесформенными кусками плит, убивая и калеча людей.

На взлетной полосе загорались и взрывались транспортные вертолеты. Крошечные черные фигурки метались среди пламени, многие загорались и падали в огонь вопящими куклами. Кто-то успевал вскарабкаться в кабину, над двумя вертолетами даже начали раскручиваться широкие винты. Их лопасти отражались в лужах разлившегося горящего бензина, шасси стали похожи на праздничные колеса шутих, что с треском и шипением разбрасывают искры…

Оба взрыва грохнули один за другим, горящие обломки раскидало в стороны и забросило высоко в багровое небо, озаренное столбами огня.

На краю поля три бронетранспортера внезапно ожили, развернулись в их сторону. Мрак увидел вспышку, мгновенно припал к земле. Раздался грохот выстрелов, над ним пахнуло горячим ветром. «Семидесятимиллиметровые, – мелькнуло в голове, – ошалели, лупят не глядя… Самые опасные люди на свете – это перепуганные дурни».

Со второго бронетранспортера в его сторону шарахнули ракетами. Взрывы раскалывали бетон, осколки свистели над головой. Он пока был в безопасности, но подняться нельзя, а если не двигаться, то его захватят как мышь под перевернутой кастрюлей.

Он привстал на колено, пулемет задергался в его руках. Умирать, так стреляя, мелькнула шальная мысль. Пуля рванула за волосы, другая больно ударила в бок, воздух свистел и визжал от комочков раскаленного металла, он сам заорал и продолжил поливать горячим свинцом бегущих на него…

…как увидел, что они падают раньше, чем их настигают его пули, падают во множестве. Бронетранспортер подпрыгнул, бока раздуло взрывом, во все стороны вырвались струи огня и дыма, а сорванная крышка люка унеслась в горящее небо.

Над полем боя завис вертолет, армейский, последней модификации. Он поливал огнем пулемета, плевался ракетами, а его угловатый корпус весь искрился от ударов пуль из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Когда взорвалась еще одна бочка с бензином и пламя взметнулось выше, Мрак с изумлением увидел красные как огонь волосы пилота.

– Вот кто шустрый, – определил он. – Эх, жалко только, слишком умный… Какой боец пропал!

Разворотив стену ангара, выкатился еще один бронетранспортер. Семидесятимиллиметровые пушки сразу же задрали рыла кверху, Мрак увидел частые вспышки выстрелов. Вертолет зашатало, видно было, как Олег поспешно переключает на пульте, приподнялся на десяток метров, а его ракеты устремились вниз.

Бронетранспортер судорожно дернулся вперед, но то ли случайно, то ли Олег все рассчитал, одна угодила в гнездо пулеметчика, вторая попала в раскрытый люк. Страшный взрыв разнес бок, бронированный нос машины отшвырнуло на десятки шагов, сбивая и калеча солдат, что стреляли по вертолету из пулеметов, выпускали ранцевые ракеты.

Мрак со стиснутыми до ломоты челюстями бил короткими скупыми очередями, а когда патроны кончились, палил из двух пистолетов, со злой радостью видя, как все до единой пули находят цель. Один из коммандос повернул голову, Мрак увидел озверелое лицо, их взгляды встретились. Коммандос начал разворачиваться в его сторону, в его руках был тяжелый пулемет.

Пистолет в руке Мрака щелкнул, но выстрела не последовало. Мрак качнулся, пистолет из его руки вылетел с той же страшной силой, как раньше вылетал топор. Разукрашенное полосами лицо лопнуло, как налитый кровью шар. Обломки черепа еще летели к земле, когда Мрак в прыжке выхватил пулемет, перекатился через голову, и в ту же секунду на то место, где он только что был, обрушился град пуль, подбрасывая и разрывая на части тело уже убитого коммандос. Мрак, не поднимаясь, ударил длинной очередью по этим марсианским фигурам.

В этот момент стекло кабины вертолета разлетелось вдребезги. Мрак с болью видел, как тело пилота откинулось на сиденье. Гигантская махина потеряла управление, ее понесло в сторону, но каким-то чудом выровнялась, Мрак увидел, что руки пилота все-таки держат рычаги. Через десяток долгих секунд вертолет вернулся, снова выпустил несколько ракет. По всей территории лагеря грохотали взрывы, все взлетало в воздух, горело, солдаты и офицеры носились нестройными толпами, совсем редкие группки пытались организовать оборону.

– Уходи! – заорал Мрак, срывая голос. – Уходи, дурак!

Из горящего барака выбежали солдаты в камуфляжной форме. На плечах ракетные установки, для них даже этот супербронированный вертолет – лишь малый орешек для здоровых зубов.

Пулемет в его руках раскалился, ствол стал вишневым. Часть солдат упала, с плеч одного ракета все же сорвалась и ушла низко над горящим лагерем, исчезла в темноте, другие упорно наводили ракеты на вертолет.

Мрак заорал, отшвырнул пулемет, где кончились патроны, с немыслимой быстротой бросил в сторону солдат одну за другой три гранаты. Одна за другой из ранцев сорвались три ракеты, понеслись, рассыпая огненные хвосты, к вертолету, и в это время взорвалась первая граната. Ракетчиков расшвыряло, они пытались подняться, контуженные, но даже не раненные в своих бронедоспехах, и тогда грохнули две последние гранаты, предназначенные для танков…

Первая же ракета угодила в днище вертолета. Мрак видел, как разлетелись куски металла, там полыхнул огонь, но вертолет каким-то чудом начал подниматься. Он был уже на высоте сотни метров, Мрак затаил дыхание, оставалась надежда, что Олег каким-то чудом уйдет, уцелеет, он всегда был отчаянным трусом и всегда старался если не обходиться без драки, то хотя бы без большой драки.

Вторая ракета ударила в кабину, а третья, последняя, вовсе влетела в проем, оставшийся от сорванной двери. Мрак видел в небе огненный шар. Во все стороны брызнули куски металла. Из дыма и багрового огня вывалилась горящая человеческая фигурка, с нарастающей скоростью понеслась вниз.

– Сволочи! – заревел Мрак. – Гады!.. Смерть!

Он поднялся во весь рост, пошел вперед, поливая все перед собой огнем из пулеметов, автоматов, расшвыривая гранаты, а когда переступал через труп солдата с неиспользованными ранцевыми ракетами, быстро подхватил и с мстительной яростью выпустил все ракеты в горящие здания, где что-то еще могло шевелиться.

Глава 42

С пылающего неба на горящую землю сыпались раскаленные куски металла. Уцелевшие солдаты, что еще как-то пытались отстреливаться, вскрикивали и подпрыгивали под осколками, а Мрак остервенело не пропускал ни силуэта, ни даже мелькнувшей из-за укрытия руки или ноги, чтобы тут же не срезать очередью.

Раскаленный комок металла упал на руку, мгновенно прожег плотную ткань комбинезона. Мрак заорал, но стрелял, пока не кончились патроны, только тогда стряхнул осколок вместе с отброшенным в сторону пулеметом.

Над лагерем на короткое время настала тишина. Со всех сторон раздавались стоны, проклятия, кто-то надрывно звал врача, но уже не гремели выстрелы, а это уже тишина. Из-за перевернутого бронетранспортера кто-то прокричал офицерским голосом, Мрак тут же швырнул туда противотанковую гранату. Бронетранспортер тряхнуло, вылетели клочья красного мяса. Машина не загорелась, но голос умолк.

Внезапно… из огня и дыма в его сторону вышел человек. В опущенной руке небрежно нес крупнокалиберный пулемет. Мрак едва не выпустил в него все пули из «магнума», но сердце заколотилось, как горошина в пустом стручке, узнавая человека, который в состоянии выйти из огня живым, да еще вот так небрежно держа тяжелый пулемет.

– Олег!

Волхв махнул в сторону. Там поднималась стена огня и дыма, Мрак прокричал:

– Что там?

– Кропоткин ускользнул, – донесся крик. – Там еще один вертолет… возможно, цел…

Мрак ринулся в обход ревущей стены пламени, жар обжигал лицо, слезы вскипали в глазах, а глазные яблоки пересохли, как роговая оболочка змеи. Под ногами корчились умирающие, стонали, кто-то даже ухитрился приподнять карабин. Мрак на бегу ударил в бледное лицо носком ботинка, с разбегу перемахнул через горящие обломки. Черный ядовитый дым выедает глаза, в горле першит, он кашлял и на ходу плевался черными сгустками, то ли копотью, то ли кусками собственных легких.

Над вертолетом уже раскручивался винт. В кабине пилота обнаженный до пояса человек торопливо переключал тумблеры, подавая горючее, запуская форсажные двигатели.

Снова Мрак едва удержался от искушения выстрелить, набежал с разбегу, прыгнул. Вертолет подпрыгнул и начал быстро набирать высоту. Мрак ошалело смотрел, как Олег умело накренил вертолет, и тот с огромной скоростью помчался в сторону быстро разгорающейся зари.

Плечи и спина Олега лоснились, будто промасленная бумага. Ни единой царапины, ни раны, даже копоть и грязь не прицепились к этой чистой коже, что обтягивает крепкие тугие мышцы. Волосы только коротенькие, кучерявые, как у негра, обгорелые, только странно как-то обгорели: самые кончики… Или в том взорвавшемся вертолете был вовсе не Олег?

– Вот они! – услышал он злой голос.

Рука Олега указывала на едва заметное пыльное облачко, что убегало к горизонту. Двигатели взревели так, что Мрак перестал слышать свой голос. Вертолет понесся, как реактивный самолет, из дюз вырывалось свирепое пламя.

Дорога шла вдоль высокой горы, справа тянулась бездонная пропасть, но от края отгораживал массивный барьер. На большой скорости уходил джип в камуфляжной раскраске, крытый. Сколько там человек, рассмотреть не удавалось. Олег снизил скорость, Мрак ухватился за рукояти спаренной скорострельной пушки, со злым наслаждением навел на кабину:

– Надеюсь, живыми брать не нужно?

– Нет! – прокричал Олег, едва-едва перекрывая грохот моторов. – Но сперва надо убедиться, кто там есть!

– Так что будем делать?

– Садись на мое место!

Мрак с неохотой отлепился от пулемета, тот просто умолял нажать на спусковой крючок, выпустить ярость в грохоте, в потоке стремительно уносящихся к цели мелких снарядов. Олег перебрался на его место. С машины их заметили, чья-то рука высунулась и дважды выстрелила из пистолета.

Олег зло засмеялся:

– Генеральский пистолетик!.. Давай ниже.

– Зачем?

– Я прыгну на крышу.

– Там брезент!

– Брезент не бетон! – прокричал Олег.

Свирепый ветер трепал лохмотья одежды, уже не джинсов, а обгорелых и насквозь дырявых шорт, однако кобура крепко сидела на широком поясе, и когда Олег на ходу проверил, на месте ли рукоять пистолета, Мрак не сомневался, что магазин полон, а один патрон уже в стволе, иначе этот человек явно не Олег.

Мрак повел вертолет над джипом. Олег высунулся, примеривался. Мрак хотел крикнуть, что сейчас зайдет сбоку и опустится чуть ниже, но Олег оттолкнулся, как лягушка от берега, исчез.

Через лобовое стекло было видно, как человеческая фигурка, распластавшись, как в затяжном прыжке из стратосферы, понеслась вниз. Мрак сжался и невольно дернул рычаги, когда тело Олега с силой ударилось о тент, прорвало брезент и согнуло металлические прутья.

Когда он выровнял вертолет, джип уже вихлял из стороны в сторону, задел стену. Мрак отчетливо видел сноп искр, как будто по машине прошлись огромным точильным камнем. Джип перевернуло, оттуда горохом посыпались люди в маскировочных костюмах. Машину пронесло еще с десяток метров, наконец она ударилась о бордюр и остановилась кверху колесами.

Полуголая фигура мелькала среди них с такой скоростью, что Мрак видел какое-то многорукое чудовище. Десантники разлетались, как кегли. Последние двое набросились на него с двух сторон. Мрак уже чувствовал, что Олегу они только на пару секунд, даже меньше, однако в это время под стеной поднялся оглушенный третий, массивный гигант, Мрак даже рассмотрел его залитое кровью, перекошенное яростью лицо, затем этот гигант с хриплым воем налетел сзади, всем телом ударил Олега в спину. Тот пошатнулся, наткнулся на каменный бордюр, инстинктивно взмахнул руками. Кончиками пальцев захватил десантника за рукав, но так и не смог удержаться на краю пропасти…

Мрак взвыл, бросил вертолет вниз. Мелькнул залитый кровью ровный край бордюра, голова одного свесилась вниз, Мрак успел заметить даже тонкую струйку крови. Вертолет пикировал, но еще быстрее вниз вдоль стены падали две человеческие фигурки.

Мрак почти услышал, с какой силой они ударились внизу о каменное плато. Без мыслей, на одних рефлексах, он посадил вертолет, автоматически вырубил мотор и выкатился из кабины.

Земля загудела под его ногами. Он несся как стрела, два распластанных тела приближались, искалеченные, изуродованные… Первым лежал десантник, Мрак с тошнотой увидел, что его тело от удара расплескалось, как ком мокрой глины. Череп разлетелся, как горшок, мозги растеклись грязными струями слизи, а комбинезон лопнул во многих местах под ударом тугих струй крови.

Олег лежал у самого подножия. В глазах Мрака стало черно, ледяная рука стиснула сердце. В висках закололо, как острыми ножами. Он приблизился на ватных ногах, сел. На камнях вокруг брызги крови, от одежды остались только окровавленные лохмотья, но сам Олег выглядел почти… целым.

Послышался стон. Мрак, обомлев, смотрел, как Олег приподнял голову, поморщился. Взглянул на запястье, прошептал:

– Черт… Опять часы вдрызг!

Мрак вскочил, неверящими глазами уставился на то, что шевелилось, искало руками точку опоры. Олег приподнялся, сел, прислонившись спиной к стене. Зеленые глаза прояснились, он сфокусировал их на человеке перед собой, на губах появилась улыбка. Голос был хриплым, слабым:

– Мрак… Как хорошо, когда рядом могучий, надежный Мрак…

– Ты… – выдохнул Мрак. – Как ты… как ты… смог?

Олег с усилием повернул голову, посмотрел, все еще морщась, на вершину. В зеленых глазах страх стал расти и расти, плечи зябко передернулись. Мрак видел, как и без того бледное лицо волхва стало совсем белым.

– Так я ж брякнулся на песок…

– Ну и что?

– Если бы на камни, тогда… А песок что… песочек здесь мягкий…

Губы его двигались все четче, лицо не дергалось, а руками он потрогал ноги, с опаской пощупал бок, побледнел, закусил губу.

– Песочек? – заорал Мрак. Он оглянулся на то место, где в каменном основании отпечаталась, как в мокрой глине, человеческая спина, затылок и правая рука. – Песочек в десяти милях отсюда!

Олег прошептал:

– Надо же, как промахнулся… Мрак… до чего же это страшно…

Мрак осторожно протянул руку, коснулся груди Олега, в страхе ожидая ощутить под уцелевшей кожей крошево костей.

– Ты же… разговариваешь!

– Все мы становимся болтливыми, – ответил Олег. – Возраст… Но все-таки как-то не по себе, когда вот так, на камни… без парашюта, без ничего… Даже без штанов!

Он зябко передернул плечами. Мрак заорал:

– Ты еще скажи: без галстука!.. Но ты жив?

– Да разве это жизнь, – ответил Олег тоскливо. – Даже часы не успеваю поносить… На штамповку перейти, что ли? Нельзя, имидж не тот. Кропоткина упустили…

– А в джипе кто?

– Нормальные современные офицеры… Как только началась стрельба, солдат бросили, а сами – руки в ноги!.. Это не на высоте в десять тысяч метров нажимать рычаг бомболюка…

Скривившись, ухватил горстью окровавленные лохмотья, что еще кое-где висели на его теле, скорее прилипнув к засохшей крови, чем скрепленные друг с другом, сгреб, отшвырнул брезгливо. Лицо оставалось несчастным, печальным, а в глазах была прежняя тоска мирного волхва, которому бы в пещеру – и мечтать, мечтать… это он называл мыслить о Высоком, а вместо этого приходится от кого-то бегать, прятаться, а иногда, когда уж совсем зажат в угол и бежать некуда, – отмахиваться.

Мрак невольно оглянулся на страшное зарево, что воспламенило половину неба. Да, загнанный в угол волхв как-то отмахнулся. Как все они, неумехи, – неловко и неточно. Обидчику в зубы не попал, тот ушел. А на то, что там горит и кое-где даже ползает, – стоит ли обращать внимание мудрому и возвышенному волхву, который думает о Высоком? И обо всем человечестве разом, не размениваясь на племена и народы.

– Я люблю тебя, Олег, – сказал Мрак с чувством. – Так бы и удавил собственными руками, настолько люблю. Только Тарх мог еще так же… удивить. Как только я вас обоих не прикончил по дороге?

– Да, – сказал Олег, – а сколько дорог прошли… Мрак, надо убираться. Уже солнце поднимается! Скоро наши женщины проснутся. Да и сюда могут прилететь… разные.

Мрак протянул ему руку, Олег поднялся легко, даже не пошатнулся. Мрак оглянулся на разгромленную базу, где все еще горело, чадило, кое-где взрывались снаряды и патроны.

– Ничего, зато уничтожили его лагерь.

Олег отмахнулся:

– Лев мух не давит.

– Ну, – сказал Мрак с неудовольствием. – Это не совсем мухи… Скорее осы. Даже шершни! А шершни и закусать могут. Олег, мы ж спасли, можно сказать, целый народ!

– Одним больше, – ответил Олег рассеянно, – одним меньше… В вертолете горючего хватит?

– Не посмотрел, – сказал Мрак рассерженно. Волхву невдомек, что ему было не до показаний приборов, когда он увидел, как Олег летит в пропасть.

– Какой ты невнимательный, – мягко укорил Олег. – Не выйдет из тебя ученого, Мрак.

Мрак зябко передернул плечами:

– Слава богам!..

«Черт бы тебя побрал, – подумал он рассерженно. – На тебя не угодишь. То горячее сочувствие к этим дикарям, которые-де обижают сильные нации, то полное равнодушие вплоть до того, что пусть их всех черти возьмут, не стоит и почесаться, чтобы их спасти…»

– Мрак, – сказал Олег, морщась, – я и зайчику, которого злая лиса обижает в лесу, сочувствую. Ну и что? Бросаться спасать всех зайчиков?..

– Да пошел ты со своими зайчиками, – прорычал Мрак. Спохватился, посмотрел на него дикими глазами. – Ты что?.. Я же не сказал, только подумал!

– Зато очень громко.

Он насторожился, вскинул автомат. По дороге в их сторону неслось пыльное облако. Вскоре вынырнули два битком набитых вооруженными людьми джипа. Ствол крупнокалиберного пулемета угрожающе смотрел в их сторону, но рукоять держал их недавний знакомый Хамид.

Один джип проскочил мимо, развернулся, а второй остановился возле Олега и Мрака. Глаза Хамида не отрывались от обожженного лица Олега. Вчера этот франк удивлял всех горцев лагеря своей красной, как закат, шевелюрой, а сегодня от сгоревших волос торчат обугленные пеньки.

– В стороне их лагеря, – крикнул Хамид, – ночью было зарево!

– Да, – ответил Мрак зло. – Зарево.

Олег добавил:

– Там много оружия и техники. Вам пригодится…

За джипами подъехал грузовик, люди с оружием стиснуты, как селедки. Хамид прокричал с радостным волнением:

– Но что там стряслось?

– Варлах Ибн-Нисса, – сказал Мрак разозленно, в его сильном голосе слышался стыд. – Тогда этот чертов шейх удрал точно так же.

Джипы сорвались с места. Последнее, что Олег видел в глазах Хамида, – это суеверный страх и восторг, смешанные с мистическим потрясением.

Олег проводил их долгим взглядом, сказал рассерженно:

– Что за варлах-барлах? Второй раз уже слышу.

– Варлах Ибн-Нисса, – поправил Мрак. – Совсем недавно… тысячонку лет тому, здесь была битва. Пара крутых ребят ночью напала на лагерь шейха Хусейна и разнесла все вдрызг.

– Но шейх удрал?

– Удрал, – ответил Мрак удрученно.

– Ворона, – сказал Олег.

– Да иди ты… Ты сам, кстати, ворона. Кто ж верил, что история в самом деле повторяется?

С востока из-за края земли ударили лучи солнца. Мрак повел вертолет вниз, и солнечный диск вынужденно осел за горную цепь.

Их острые глаза высмотрели знакомую отвесную гору с нависшим козырьком, черное выжженное пятно на месте костра. Мрак кое-как опустил вертолет поближе к каменной стене, чтобы не видно было, заглушил двигатели.

– Погоди секунду, – прошептал Олег.

Он откинулся на сиденье, невидящие глаза в потолок, дыхание хриплое, учащенное. Корка темной крови на левой стороне головы зашевелилась. Сухие комочки начали отваливаться, красные волосы выдвигались на глазах, густые, чистые, блестящие.

Мрак, почти не дыша, наблюдал, как ссадины исчезают, а густые рыжие волосы отросли до прежней длины.

– Вот уж не думал, – сказал он, – что тебя пугает лысина.

– Меня не лысина пугает, – прошептал Олег. – А что скажут женщины…

Мрак покрутил головой. Олега начало интересовать, что скажут о нем женщины? Что-то новое.

Глава 43

К укрытию неслись как два коня, готовые ко всем неожиданностям. Полог откинулся навстречу, Юлия вышла сонная, зевала во весь рот, терла глаза кулачками.

– Привет!.. Мне почудился какой-то грохот… Ах, вы прилетели на вертолете?

– Это он грохочет, – объяснил Мрак.

Олег выдохнул:

– У вас все в порядке?

– Мы не дождались вас, – сказала Юлия виновато, – заснули… А где вы переоделись?

Олег провел ладонью по новой рубашке:

– Да встретили тут одних в джипе. Предложил в обмен на мои шорты целый гардероб.

Из укрытия на четвереньках выбралась Елена.

– Какая прелесть!.. – вскрикнула она тоненьким голоском. – Кто здесь посадил…

Из трещины прямо перед входом поднимался, как огненный факел, крупный цветок. Рядом с ним торчали еще два, синие, лепестки зубчиками, а листья толстые и жесткие, как жесть. Мрак хмуро скалил зубы.

В трещинах пересушенной земли прячутся семена цветов, их твердая оболочка помогает пережидать долгие годы засухи, чтобы первый же дождик пробудил к жизни. Тогда костяная оболочка лопнет, как паутинка, росток начнет развиваться настолько бурно, что вот так, за одну ночь может вымахать подобное чудовище. А причина – всего лишь выброшенная вчера в эту трещину пластмассовая бутылка с остатками воды…

– Раз выспались, – сказал он строго, даже чересчур строго, – то чтоб завтрак приготовили как следует! На семерых.

– Почему на семерых? – удивилась Юлия. – Мы ждем гостей?

– Нет, – ответил Мрак. – Я сам все пожру.

– А мы?

– Вы тоже?.. А как же фигуры?.. Ну если и вы от завтрака не отказываетесь, тогда на девятерых. И плюс на Олега. Он вегетарианец.

Обе женщины зашебуршились, Мрак взял Олега за локоть, отвел в сторонку.

– Не чувствуешь, – сказал он вполголоса, – что надо убираться? Скоро здесь их будет как муравьев!

– Вряд ли… Да и кто обратит внимание на нас, когда там отряд Хамида растаскивает оружие, уцелевшую технику? Не лыбься, что-то да уцелело же! Это ж я прошел, а не ты, любитель бить посуду… Альянсникам неделю со спутников фотографировать, в руинах ковыряться. Сюда не так просто было перебросить это скопление бронетехники. А без нее альянсники ни шагу. После бомбардировок они должны были этими танками проутюжить последние очаги сопротивления… Мрак, другое страшит!

– Что еще?

– Остались сутки.

– До конца света?

– Представь себе, да.

Мрак недобро ухмыльнулся:

– Впервой, что ли?

– Не скаль зубы, – предостерег Олег, – это очень серьезно. Завтра в это же время соберется Совет Семи Тайных. Яфет уже переговорил со всеми, будет решено ввести в действие план «Башня-два».

– Ты ж говорил, проект!

– Проектом он был пять… или восемь тысяч лет, а теперь стал планом. Остановить могу только я со своим правом вето.

Мрак сказал хладнокровно:

– Так что тебя останавливает?

– Пули, – ответил Олег. – Снаряды, мины, гранаты, а также все-все, что у них есть… а у них есть все. У нас то есть. Меня даже бейсбольной битой можно остановить! А я знаю, что у Организации оружия столько, что остановит пятерых таких, как я.

Он сказал с горечью, но Мрак покосился с удивлением. Скромняга брякнул такое… Оружия у этих ребят, как он понял, хватит, чтобы остановить пять танковых армий. А то и пять армий вообще, армий уровня среднего государства.

– Если здесь я еще могу забиться в какие-то норы, – продолжал Олег, – то на подходе к Куполу меня сразу засекут, как бы я ни маскировался. И сразу пустят в распыл. Нет человека – нет проблемы.

Мрак сел на огромный валун под скалой, вздохнул, с удовлетворением вытянул ноги.

– Устал… А ты чего стоишь? Не понимаю тебя. То концы отдаешь, то вон свеженький как огурчик. Ладно, переведем дух здесь. Если уж говоришь ты, что не надо сматываться, то здесь точно сто лет ничего не произойдет. А теперь давай начистоту. Что ты вытворял? Говоришь, магией не пользуешься? Даже втихаря?

Олег долго молчал, глаза были устремлены вдаль, на линию горизонта. Зеленые глаза слегка поменяли цвет, приспосабливаясь к солнечным лучам, а зрачок сузился.

– Мрак, я даже не знаю… как тебе объяснить.

– Только на пальцах, – предупредил Мрак. – Пустишься в заумность – прибью, как бог черепаху.

– Тогда тебе не с начала?

– С начала, – сказал Мрак, не подозревая ловушки.

– Праатом взорвался, все пришло в движение. Движение порождает жизнь так же неизбежно, как жизнь порождает интеллект. Я не говорю «разум», а всего лишь «интеллект», ибо интеллектом обладают и многие виды животных… даже у тебя он есть, но по мере развития интеллекта… а он развивается обязательно, возникает разум…

Мрак смотрел на него подозрительно:

– А у нас интеллект или разум?

– Когда не знаешь, какое из двух зол выбрать, – заметил Олег, – бери то, что красивее. Интеллект – звучит!.. А лично я согласен на просто разум. Мое тело тоже двигается… уже несколько тысяч лет. И клетки моего организма имеют больше времени, чем обычно, чтобы… э-э… организоваться. В сообщества они давно организовались, все человеческие тела – сообщества одноклеточных организмов, но наши… Не понимаешь? Я говорил, что для меня наша Вселенная – живой организм. Амеба, ящерица или разумное существо – не знаю… Это что-то, не поддающееся нашему пониманию. Но и мы сами – такие же вселенные… для наших клеток, из которых наши тела! Эти вселенные развиваются, живут, очень долго живут! Каждые сутки спинной мозг и селезенка порождают сотни миллионов кровеносных телец, столько же умирают… За годы человеческой жизни сколько проходит их веков, тысячелетий и даже миллионов лет?!

– Не понимаю, – признался Мрак, – но ты все равно говори. Что не пойму, то… не пойму.

– Сообщество клеток в человеческом организме не успевает достичь определенного развития, понимаешь?.. Может быть, чуть-чуть, но не успевает. Их вселенная стареет слишком быстро, разум… или его замена, развиться не успевает. Но я – другое дело.

Ему показалось, что Мрак рассматривает его почти с опаской.

– Ты сумел с ними как-то пообщаться? С этими… своими клетками?

– Ты думаешь, почему я вчера ел песок? Ах, ты не видел… Ну, слава богам, зрелище гадкое. Им он зачем-то понадобился… У нас, если можно так сказать, взаимопонимание. Я что-то делаю из того, что нужно им, а они…

Мрак кивнул:

– Можешь не объяснять. Когда я увидел, как ты грохнулся… Кто бы поверил, что без магии? Вообще-то с такой высоты даже маг бы в лепешку!

– Высокая наука, – ответил Олег, – от магии неотличима.

– При чем тут наука?

– А как еще?

– Устроился! – пробурчал Мрак с немалой долей зависти. – Вот и объяснение. То надо было самому шептать, травы отваривать, а теперь за тебя эти… мелкие делают!

Олег отмахнулся:

– Они залечивают не меня, а свои повреждения. На своей планете, галактике или в своем обществе… Иногда быстро, иногда – медленно. Возможно, это у них принимает форму религиозных диспутов. Нет, какие диспуты, повреждения же механические!.. Но когда на меня нападает тоска, то это, наверное, у них там прокатывается какая-нибудь Варфоломеевская ночь или надвигается Аттила…

– Почему у меня не так? Я старше тебя на десять лет!

– А ты себя слушал?

Мрак вскинул брови, не сразу понял, наконец кивнул:

– Вообще-то это ты у нас всегда к себе такой внимательный, боялся палец прищемить, сквознячка страшился… И что ты можешь еще?

Олег ответил с неохотой:

– С каждым днем – все больше. У тебя, я смотрю, раны тоже заживают быстро. Но шрамы исчезают за год-два? У меня еще год тому рассасывались за сутки. Теперь же за секунды. Многое из того, что я раньше делал, сейчас могу лучше. Ну вижу острее, даже в темноте, могу слушать чужие разговоры за мили… если, конечно, буду очень-очень вслушиваться и помех не будет… Эти мелкие ребята что-то там сделали с моим скелетом, вообще с костями – то ли хромистой стали подбавили, то ли еще как, но не всякая пуля пробьет даже шкуру, а уж чтобы сломать ребро, надо шарахнуть бронебойным снарядом. Со связками и сухожилиями тоже… поработали. Пойми, это они не меня, а себя защищают!.. Сейчас вот чувствую, как появились некие дополнительные щитки на уровне печени… Прости, Мрак, мне сейчас не до этого…

Мрак смотрел с удивлением и тревогой:

– Олег, да ты ли это? Ты же в себе любил покопаться, как гиена в падали! Ты ж говорил, что познать себя – это познать мир…

– Мрак, я никогда еще не был настолько загнан в угол! А ты – «покопаться»! Увижу ли завтра восход солнца?

Мрак рассматривал его, как диковинное насекомое, с брезгливым интересом и опаской:

– А как ты принимаешь сигналы? Азбукой Морзе?.. Или тамтамами?

– Мрак… Я даже не стану тебе объяснять. Да – принимаю. Да – взаимодействуем. Все! Ясно?

– Понял, – ответил Мрак. – Вот будет хохма, когда в нужнике найдут титановую руду!.. Или ты пока избавляешься от устаревшей бронзы?

Олег посмотрел сердито, отвернулся. Грубые шуточки Мрака не нравились, но они же натолкнули на странную мысль. В самом деле, приходится поставлять организму все более прочные сплавы, редкие ингредиенты, экзотические минералы. А чуть ли не каждый день наука выдает все новые и новые, с улучшенными характеристиками. Не лучше ли как-то подсказать идею о трансмутации элементов? Если решат эту задачу, тогда внутренние заводы смогут вырабатывать все на месте…

– Спасибо, Мрак, – сказал он с чувством. – Светлая ты голова!

Мрак хмыкнул, никакого злорадства в голосе волхва почему-то нет, странно. Посмотрел на свои могучие руки, заросшие черной шерстью, сжал и разжал кулаки, снова уставился на Олега с сердитой подозрительностью. Если это шутка, то снова странная. Однажды удалось пробудить в Олеге чувство юмора, но так и осталось кривоватым…

– Пойдем к женщинам, – сказал он. – Чую, суп уже готов.

– Так быстро?

Юлия помешивала суп, добавляла из пакетиков специи, пробовала, морщила носик. Елена сидела прямо на земле, колени обхватила и положила на них голову, прямо васнецовская Аленушка у омута.

Мрак сел рядом, небрежным жестом сбросил ее руки. Олег с удивлением смотрел, как он с блаженным видом положил свой пивной котел, заменяющий ему голову, на ее хрупкие колени. Елена ничуть не удивилась, ее пальчики скользнули в его густые черные волосы, начали перебирать, почесывать, Мрак едва не хрюкал от удовольствия.

Олег буркнул:

– Везет же… Трусливая женщина обрела домашнего зверя, а он – существо, которое его гладит, чешет и купает. Мрак, для этого вовсе не обязательно оставаться зверем! Меня тоже гладят и чешут. Даже собирались купать. Правда, только обещают.

Елена спросила Юлию:

– О чем он? С ним… все в порядке?

– Нет, – ответила Юлия честно. – Во-первых, его в последнее время слишком часто били по голове.

Мрак щурился, показывал пальцем, где поскрести сильнее. Юлия начала разливать по тарелкам суп, ароматный мясной запах потек по земле.

– Не пойму что-то, – проговорила она обеспокоенно. – С виду вы больше похожи на киллеров… Правда, Мрак вон честный киллер, у него все на лице крупными буквами и шрамами, а ты, Олег, какой-то хитрый. Так вот, для киллеров у вас речи больно не киллерские! Может, вы просто тихопомешанные?

Мрак оскорбился:

– Почему это?

– Ну, среди мужчин даже бухгалтера судачат о женщинах, типах пистолетов, нарезке гранатометов, проходимости танков. А вы все о политике, об экологии, даже о… ха-ха!.. культуре и цивилизации! Это ж совсем чокнутыми надо быть. Лучше уж о пересадке волос, о чем мужчины судачат так же часто, как и о гранатометах, которых в глаза не видели.

Олег развел руками, капли горячего супа сорвались на голое колено Мрака. Он зарычал, отпихнул руку хитрого киллера, отчего капли пошли веером по ногам Елены и Юлии. Мрак успел перехватить огненный дождь над голыми ногами Елены широкой ладонью. Юлия вскрикнула, укоризненно посмотрела на Олега.

– Таков мир, – ответил Олег. Он не обращал внимания на житейские мелочи. – Старый, с его войнами кулаками и каменными топорами, уже уходит в прошлое. Даже если эти топоры – гранатометы и крылатые ракеты. Пришло время битв идей, учений, мнений, культур, цивилизаций. Ты извини, Юля, это кажется хвастовством, но на этом фронте мы неплохие бойцы…

Юлия фыркнула:

– На этом фронте все вы герои! Языками почесать – нет мужчинам равных. Никто не берется спасать ребенка или котенка, все берутся как минимум спасать цивилизацию!

Олег и Мрак переглянулись. Мрак предложил ядовито:

– Скажи ей.

– Что? – насторожился Олег.

– А то, что предлагал мне. Все скажи. Без утайки. Ведь это наши женщины, верно? А не просто случайные спутницы.

Олег поморщился:

– Не говори за всех. Лене, к примеру, по фигу наши проблемы. Она нашла свою паршивую собаку, сейчас мечтает о собачьем шампуне и ошейнике от блох. У тебя, кстати, прививка от чумки есть? Надо бы поставить… Это почти не больно.

Юлия с решительным видом отодвинула пустую тарелку, глаза ее покосились на котелок, осталось ли на добавку, а голос был таким же решительным:

– Не увиливай. Мрак прав. Я кое-что уже пережила с тобой. Там, в шпионском метро, что под метро человечьим. И если я буду знать больше, то, может быть, смогу быть полезной больше. К тому же тебе не мешает разгрузиться… Не скаль зубы, я другое имею в виду. Ты все держишь в себе, а психологи советуют поделиться тайнами хотя бы с собакой или кошкой. Представь себе, что я твоя собака.

Осеклась, подумала, что возмечтала чересчур, ни один собачник не сочтет другого человека достойным быть похожим на его собаку.

Олег покачал головой:

– Тебе мало?.. Я думал, уже отбил охоту слушать про наши проблемы. Когда рассказывал про нашу Землю – космический корабль, ты спала с открытыми глазами.

– Было такое, – призналась она. – Но, во-первых, ты тогда нарочно меня долбал ученостью, во-вторых, сейчас идешь не квартирную плату с государств взимать, а готовишься к чему-то ужасному! Что значит – остались только сутки? До чего? Что это за «Башня-два», о которой с таким ужасом?

Глава 44

– Оружие, – сказал он с горечью. – Самое смертоносное. Да, самое-самое… массового поражения, Яфет его создал! И сейчас готов применить… Нет, он всегда был готов и всегда пытался, но сейчас появилась реальная возможность. «Башня-два» – это единственное оружие, которым обладает Запад. Увы, чересчур мощное… У противников оружие побольше: все виды фундаментализма, ваххабиты, движение талибов и прочее, но они рассчитаны на продвинутые умы…

Она вскрикнула негодующе:

– Это ваххабиты – продвинутые умы?

– Судя по газетам Запада – нет. Но если судить по духовному уровню…

– Это у них уровень?

– Повторяю, – сказал он, – для сохранения вида людей никакие меры не ужасны. Ни клизмы, ни рвотное, ни даже хирургическое вмешательство.

– Хирургическое вмешательство, – сказала она медленно, – это разрушить «Башню-два»?

– Не дать ее построить, – поправил он. – В обозримом будущем.

– Понятно, – сказала она еще медленнее, хотя в голове все шло кругом и понятно было только то, что ничего не поняла. – Ты из той части… интеллигенции, что стакнулась с грузчиками и военными, тупыми национал-патриотами и теперь стала враждебна Соединенным Штатам!

Олег удивился:

– Я враждебен? Враждебен Соединенным Штатам?

– Да, – сказала она с вызовом. – Разве не так?.. Что меня и удивляет! Это же вершина цивилизации, светоч прогресса…

Он выставил ладони:

– Лапочка, у тебя такие странные обвинения… С чего бы я был враждебен Штатам? Или какой-то другой стране или народу?.. Это все мои страны и мои народы. Моих детей где только нет… гм… Я по своей природе вообще не могу быть враждебен странам или народам, понимаешь?

– Не понимаю, – ответила она резко. – Почему?

– Ну… – ответил он. Посмотрел ей в глаза, замялся. – Такая вот у меня странная природа… И даже национальность странная, что я им всем родня.

– Какая у тебя национальность? – спросила она подозрительно.

– Невр.

– Это что такое? Метис? Или мулат?

– Да, что-то в этот роде. Только с обратным знаком.

– Но почему тогда?

– Лапочка… Пойми, я не могу быть националистом уже по той простой причине, что моей нации давно нет. А есть те народы, которые вышли из нее: славяне, германцы, индийцы, египтяне, семиты… Для меня есть только те человеческие образования, которые возникают то в одном месте планеты, то в другом, что влияют на развитие человечества в целом. Или могут повлиять. А как они называются, какая там религия, какой строй – это меня как-то не волнует. Я столько повидал религий, политических учений, что оцениваю их только с точки зрения полезности для рода человеческого. Сейчас часть населения планеты переселилась за океан, там быстро создалось общество, что начало активно влиять на остальные племена и народы. Естественно, к нему особое внимание, как было к могучему Риму или к не менее могучей Египетской державе. Что полезно, надо поддерживать, что неполезно…

Она спросила ядовито:

– Но похоже, ваш суд решил, что вся эта страна, весь народ – неполезны?

Он поморщился:

– Лапушка, мне это ниже пейджера, как они называются. Но все знают, что для развития общества необходимо создавать добавочные требования, которые не только отсутствуют в кодексе выживания отдельной особи, но и противоречат ему. Это образование людей, которое называется США, опасно миру не столько тем, что в силу уникальных особенностей его возникновения у них этих качеств и не было, а тем, что они уже экспортируют разрушительное действие в те регионы планеты, где эти качества еще остались. Посему активность этих людей… людей из того региона надо уменьшить. Если не удастся терапией, что ж…

Она похолодела. Его голос стал деловым, она словно воочию увидела сотни ядерных грибов, что растут над цветущими долинами США, над ее сказочно красивыми городами.

– Почему, – прошептали ее холодеющие в ужасе губы, – почему?

– Если на пальцах, то… не сдерживаемая идеологией, запретами людская масса по ту сторону океана легче других поддалась… реверсу.

– Ни фига себе на пальцах! Какому реверсу?

– Лапушка, – сказал он, извиняясь, – мне трудно это объяснить… Представь себе, идет ломка. Как после запоя… или когда наркотики уже слабеют…

– После запоя тоже так?

– Да это одно и то же. Любой организм страшится разумности… И человеческий – тоже. Потому так инстинктивно тянется ко всему, что способно заглушить хоть на время: алкоголь, наркотики. А в каких это масштабах – достаточно посмотреть, сколько выпивается и выкуривается!.. Животные счастливы, ибо не знают той бездны страхов и неуверенности, что открывается перед мыслящим существом. Даже если это мыслящее – полуграмотный грузчик. У него свои сложности, свои страхи, которые исчезают, когда прикладывается к бутылке.

– Когда-то подсчитали, – сообщила она, – что человек в среднем мыслит четыре минуты в сутки. А остальное время пользуется бездумно готовыми алгоритмами. Ну, как иной раз едешь в транспорте не в ту сторону, потому что садишься привычно, бездумно, а сегодня надо было как раз в другую сторону. Так же пользуется готовыми шаблонами приветствий, улыбок, разговоров о погоде и здоровье…

– Это облегчает жизнь, – согласился он, – когда знаешь заранее, что тебе ответят и что ты ответишь… Это даже не шахматная партия, где наперед известны только первые ходы! Это дуэт на два голоса, когда всю песню знаешь до конца. Но в глубине этого лежит все то же стремление нашего организма обходиться без привлечения разума. Мол, вполне достаточно и того, что в подкорке!.. А то и в спинном мозге. Так что это хоть и не болезнь, но такая опасная леность ума и воли, что допустить распространение на весь мир – это погубить род людской. А я людей люблю, если честно. И за то, чтобы выжил весь организм, я готов язвочку прижечь каленым железом… Вон как Господь Бог прижег две язвочки по имени Содом и Гоморра, дабы зараза не расползлась по всему роду людскому!

Она сказала победно, вспомнив где-то прочитанную фразу:

– Любить человечество легко! Труднее любить отдельных людей!

– Ни фига, – возразил он. – Как раз отдельных проще. А человечество… Я бы его за тупость и лень… Эх! Но другого нет, увы. Приходится работать с этим.

Елена прерывисто вздохнула. Мрак насторожился:

– Что-то случилось?

– Да нет, – ответила она слабеньким голосом. И вздохнула. – Просто подумала…

Мрак погладил ее детское колено:

– О чем? Ты ни о чем не тревожься!.. И… давай чеши, чеши.

– Да я не о себе… Где мой Лохмач?.. Куда он делся, бедный? Он только с виду страшный, а так очень добрый и ласковый. Я его очень любила.

Она прерывисто вздохнула. Большие глаза стали печальными, заблестели влагой. Мрак в полном бессилии оглядывался по сторонам.

Олег сказал сердито:

– Мрак, что за трусость? Да скажи все. Или покажи.

Женщины насторожились, смотрели то на Олега, то на Мрака. Мрак нахмурился:

– А ты сказал?

– У меня не было необходимости, – отпарировал Олег.

– Да? Так вот и у меня… по крайней мере острой, пока нет.

Олег покачал головой:

– Ты зря трясешься! На самом деле, этот мир все еще тот… древний. Это в прошлом веке прошла волна увлечения наукой, а сейчас снова везде гадалки, колдуны, экстрасенсы, шаманы… вся эта шушера, всех бы связал в одну кучу – да в самое глубокое место в море! Скажи, никто даже не удивится.

Мрак сказал язвительно:

– Да уж…

Юлия спросила настороженно:

– Мужчины, что у вас за тайны?

– Мрак засмущался, – ответил Олег. – Страшится Елену напугать. Дурень! Да ты ей таким еще больше понравишься.

Елена переводила непонимающий взгляд с одного на другого, наконец сказала решительно:

– Я не знаю, о чем вы говорите, но Мрак может мне сказать все… Это что-то очень неприятное? Сейчас сюда вломится его жена?

Мрак зарычал, но все ясно услышали в его рычании стон.

Олег сказал Мраку злорадно:

– Вот видишь?

Елена спросила Олега:

– Я что-то не то сказала?

– То, – заверил Олег. – Самое то! Лучше не сказать.

Мрак нехотя, борясь с собой, поднялся с ее колен. Вздохнул, отошел на пару шагов. Лицо его стало землистого цвета, он посмотрел на Елену долгим взглядом, из груди вырвался тяжелый вздох, похожий на стон раненого зверя.

– Давай, – сказал Олег настойчиво.

Мрак метнул на него злобный взгляд. Елена ахнула, сделала движение броситься к Мраку, ибо он вдруг просто рухнул на землю.

Елена все-таки вскочила, под ногами дрогнуло от тяжелого удара. Мрак скрючился, застонал, руки и ноги подтянул под себя, словно прятал их от огня…

Через мгновение из груды одежды поднялся огромный черный пес. Елена мгновение стояла, оторопев, затем с радостным воплем: «Лохмач! Ты нашелся!» – бросилась к нему, упала на колени, обхватила за шею, запустила пальцы в густую черную шерсть, прижималась к его огромной, как башня танка, голове.

Елена отшатнулась, Олег ухватил ее в объятия, придержал, успокаивая. Черный пес нерешительно лизнул Елене руку, а затем, расхрабрившись, лицо. Она счастливо смеялась, теребила, щупала, целовала в морду, тоже лизнула в нос, пес неуклюже уворачивался, она верещала и хватала его за уши…

…как вдруг ее руки отпрянули, а глаза стали медленно округляться. За ее спиной Олег повернул Юлию к себе лицом, сказал настойчиво:

– Мрак, для начала довольно.

Пес упал на пол точно так, как падал Мрак, пол загудел, словно рухнул шкаф. Дыхание остановилось в груди Елены.

С пола поднялся… Мрак. Он торопливо схватил брюки, надел, от спешки не попадая голыми ногами в ботинки, человеческие пальцы спешно застегнули кожаный пояс.

– Лена, – проговорил он тихо. – Я дурак, мне так делать не следовало…

Она пролепетала:

– Ты… а где же Лохмач?.. Нет, что это я… Ты и есть Лохмач?

– Ну да, – ответил Мрак. – Понимаешь…

Он запнулся, а Олег сказал громко:

– Лена, любовь способна делать чудеса. Был кобель как кобель, да не простой, а черный, которого не отмоешь добела. Но вот он встретил вас и… все в нем переменилось.

Лена перевела с него недоверчивый взгляд на Мрака:

– Это правда?.. Я что, в самом деле тебе нравлюсь?

Олег сказал Мраку с мягким упреком:

– Вот видишь? Она нисколько не удивилась. В этом мире все готовы если не к нашествию инопланетян, то к чудесам хилеров или гондванских йогов.

Елена пролепетала беспомощно:

– Нет, не могу… Это глюк! Я тронулась, да? На самом деле я сейчас сижу в психушке со связанными рукавами?

Олег вздохнул:

– Еще один парадокс этого времени. Все наперебой толкуют о чудесах, но, когда им самим что-то невероятное, тут же рациональное объяснение… с позиций своего времени, развития, образования, менталитета… Нет, Лена… вы простите, что я вас так называю, но это не глюк. Это в самом деле ваш Лохмач, что на некоторое время стал человеком. От вас, ессно, зависит, останется ли он человеком… гм… человеком еще… на некоторое время.

Мрак обнял ее, она жадно прильнула к его необъятной груди, спряталась, он укрыл громадными лапами, на Олега и даже благополучную Юлию сердито зыркали злые глаза.

Юлия тоже уткнулась лицом в грудь Олега, он гладил ее по спине, она чувствовала его широкую ладонь на ее затылке. Проговорила осевшим голосом:

– Я все еще дрожу?.. Нет? Во даю… Олег, ваши шпионские перевоплощения меня рехнут. Как вы это делаете?.. Какие-то особые спецтренировки?

Олег поцеловал ее в лоб:

– Вот видишь, какая ты умненькая. Сама и ответ нашла. Да, конечно. Только он не должен вот так, на людях… Но после одного задания он… гм… впал в депрессию. Жить ему стало тошно, от страха перед невыносимыми реалиями жизни из экстраверта перешел в стадию эндоверта, то есть спрятался от реалий той жестокой жизни, которой живем все мы. Ну, некоторые взрослые дяди впадают в детство, начинают сюсюкать и какать в штанишки, а этот… этот просто перешел в пса, за которого принимают решения, чешут, гладят, кормят, купают…

Юлия глубоко вздохнула, ее красивая грудь приподнялась и чуть опустилась, но тут же Юлия выпрямилась, отчего грудь осталась высоко.

– Это уже перебор, – сказала она веско. – У тебя депрессия, у Мрака депрессия… Что теперь за мужчины? Весь мир на наших женских плечах! Атланты…

Елена пугливо подняла глаза на Юлию:

– А что с ним?

Юлия другой рукой обняла ее за плечи:

– С ним еще хуже, чем с Мраком. Ин-тел-ли-гент!

Она произнесла это слово с таким презрением, что Елена невольно проследила за ее рукой: не потянется ли к пистолету.

Глава 45

Олег вытащил из холодильника пару пакетов сока, разлил всем в стаканы. Юлия выпила залпом, поперхнулась, с ужасом посматривала то на Мрака, то на Олега, рука ее дрожала.

Однако, когда заговорила, голос ее не вздрагивал, хотя Олег слышал в нем нотки истерического легкомыслия:

– Да ладно!.. Все наслышаны, что во всех странах отказываются от обычных войск. Все усиленно готовят особые мобильные десантные группы, а в этих группах – особых суперагентов. Для вас существуют свои научные институты, особые заводы и сверхсекретные лаборатории. У вас оружие, какое не дадут простому портяночнику, у вас спецснаряжение, вам делают особые операции… э-э… клонируют, монстрят, преображают, киборгизируют!

– Во-во, – сказал Мрак и посмотрел на Олега. – Юля, ты в самую точку. Монстрят и киборгизируют. Хошь посмотреть на такого?

– Я вижу двух, – отрезала Юлия. Она сердито посмотрела на счастливую Елену. – Каждый по-своему измонстрился!.. Подумать только – депрессия у монстров! Нет, это же надо… Нет, ребята, вы нас не напугали, если это вас волнует. Это мою прабабушку вы бы довели до икотки, она, говорят, фрейлиной в Смольном была, но современную женщину можно напугать только потерей косметики. К тому же брехливая пресса везде пишет, что есть и магия, и привороты от любви… отвороты, то есть шаманы… на Луну летают… в астральных сферах… утюги силой взгляда! Так что мы не испугались, не переживайте. Хоть Несси не дождалась, да и на дереве-людоеде гнездо снежного человека пока не отыскали… но вы рядом, дотронуться можно!.. А вы в самом деле что-то можете?

Олег вскинул брови:

– О чем ты?

– Ну… хотя бы вот эту чайную ложечку сдвинуть…

Олег застыл с яблоком у рта, а Мрак усмехнулся, толкнул пальцем ложечку. Та беззвучно перекатилась на ее сторону скатерти.

– Пожалуйста!

– Да нет, – сказала Юлия с натугой, даже покраснела, что эти туповатые шпионы ее не понимают, – все говорят о передаче мыслей на расстояние, о всяком таком… Вы такое можете?

Мрак удивился:

– Конечно! Вот сейчас передаю мысль. Слышишь?

Юлия вслушивалась долго, даже складками на лбу подвигала, виновато посмотрела:

– Не уловила… наверное, я не очень чувствительная. Что ты передал?

Он усмехнулся:

– Я передал: «Вот сейчас передаю мысль. Слышишь?» И ты ее услышала. Я сказал ясно и четко.

Она наконец поняла, покраснела еще больше от желания объяснить.

– Не с помощью звуков…

Олег метко зашвырнул в узкую щель в стене огрызок, нетерпеливо сказал:

– Юлия! Он еще может передавать мысль с помощью знаков, движений, рисунков, свиста, хрюканья, радиоволн, пиктограмм, рисунка на экране компьютера…

– Нет-нет, – запротестовала она, не может быть, чтобы даже шпионы оказались настолько тупыми. Значит, прикидываются, насмешничают над дурочкой? – Я говорю о том, что в старину называли магией, а теперь зовут иначе… Вас же в спецшколах, наверное, всему учили?

Внезапно зеленые глаза Олега стали серьезными. У нее по плечам побежали мурашки.

– Милая душа, – сказал он тепло, но она странно ощутила за этими словами холод космических бездн. – Не надо оглядываться на прошлое. Оно было жестоко и безобразно. Многое нужно просто забыть вместе с человеческими жертвоприношениями.

Мрак опустил глаза, вяло жевал, пальцы нехотя выковыривали из яблока зернышки. Елена изловчилась и откусила из его руки.

Она ощутила, что ни Олег, ни Мрак так и не ответили на прямой вопрос, поколебалась, но все же бросилась, как в холодную воду:

– Но вы… можете хоть что-то?

Мрак смолчал, после неловкой паузы ответил Олег:

– Когда-то мне приходилось резать младенцев. Их кровью полагалось поливать жертвенные камни… От каждой семьи по первенцу. Младенцев закапывали на меже, чтобы не ссориться с соседями. Закапывали живьем под стенами города, чтобы стояли крепче. Детской кровью поливали дубы в священных рощах… Я могу это делать и сейчас. Понимаешь? Но я не проливал кровь младенцев… уже пару сот лет. Нет, сот пять. В самом деле, понимаешь?

Ее глаза стали как два блюдца. Брови взлетели на середину лба. Осевшим голосом призналась:

– Не… не понимаю.

– Да ничего сложного, – сказал он небрежно. – У меня в самом деле что-то в генном коде запортилось. Прекращение существования… как звучит?.. отключилось, вот я и живу уже несколько сотен лет. На самом деле дольше, дольше, чем эти сотни. И я такой не один, кстати. Налей мне сока, пожалуйста.

Она машинально достала из холодильника бумажный параллелепипед, в подставленный стакан хлынула оранжевая струя.

– Вы… что? – спросила она непослушными губами. – Вы такие старые?

Елена вздрогнула, крепче прижалась к широкой груди Мрака. Его ладонь накрыла ей половину спины.

– Старые, – успокоил Олег. – Совсем старые! Но не настолько, чтобы додуматься, как ускользнуть из-под молота Семерых.

Мрак рассеянно перебирал пушистые волосики Елены, почесал ей за ухом. Вид у нее был прибалдевший, вряд ли до нее доходило все, что слышали ее хорошенькие розовые ушки.

– Разве что, – проговорил он задумчиво, – у Талейрана спросить… Он бы мог…

Юлия раскрыла ротик:

– Это у какого… Талейрана?

Мрак удивился:

– Не слыхали? Во серость! А Олег еще на меня кивает… Самый великий дипломат! Он Наполеону Бонапарту служил, разные поручения выполнял, а когда Наполеон зарвался, стал помогать его противникам…

Юлия ахнула, растерялась:

– Но ведь Талейран… Да и Наполеон… Они же умерли!

Мрак удивился:

– В самом деле? А что с ними? Чума, холера? Испанка еще какая-то прокатилась…

Юлия растерялась еще больше:

– Да нет… Наполеон был не то отравлен, не то умер от болезни. А Талейран так и вовсе от старости…

Мрак недоверчиво смотрел на нее, в коричневых честных глазах была укоризна, словно Юлия обидела его нарочито. Пожевал губами, вздохнул:

– Как время летит, летит… В самом деле померли?

– Да, – повторила она, растерявшись еще больше. – Очень давно!

Его брови взлетели, он переспросил с беспокойством:

– Даже давно?

– Да, – сказала она. – Еще в прошлом веке!

Ей показалось, что он перевел дух с облегчением. Сказал уже спокойнее:

– А, ну это вчера… Можно сказать, сегодня утром. Слух мог и не дойти. А вообще-то у вас в Европе все так суматошно, все чтой-то делают, кидаются во все стороны… то паровоз изобрели, то арбалет, то каменный топор… хотя нет, каменный топор сделали на Востоке, как сейчас помню этого парня. Ну и рожа была!.. Сейчас самолеты, чайники со свистком, Интернет, подгузники…

Только теперь до нее дошло, что этот гигант над ней просто посмеивается.

– Ну, знаешь, Мрак, – сказала она с сердцем. – Я думала, хоть ты меня поймешь!.. Собаки ведь всегда все понимают. Ты все-таки пес, а не этот… который интеллигент! И которые не знают, где правая рука, где левая. И вам доверено решать судьбы мира?.. Ну, Вселенная вовсе сошла с ума. И что же, ваши властные структуры отыскивают вот таких, как вы, и тоже привлекают для своих операций? Я понимаю, что они всяких отыскивают, еще при Гитлере был штат ясновидцев и телепатов, а в самом абвере был отдел парапсихологии… У вас тоже, да? Тогда вы… вы обязательно победите! Вот ты можешь превращаться в собаку…

– В волка, – сварливо поправил Мрак.

– В волка, – согласилась Юлия, ее плечи чуть дрогнули, – а ты, Олег… знаешь так много! И вы оба прете из тьмы веков, как двое слонов!.. Вы должны победить.

Олег сказал убито:

– Ты упустила, что Семеро Тайных тоже из тьмы веков. Я ж сказал, я не один такой… А это не простое стадо слонов, а бронированное. Там ребята и постарше меня, и покруче. Организация, что мы создали, способна стереть в порошок целую армию. Там предусмотрено все.

– Так уж и все?

– Все, – ответил он твердо. – Они знают обо мне все. Все, что я знаю о себе сам.

Мрак подвигался, сел прямее. Спина уперлась в стену. Глаза стали злыми и ехидными.

– Олег… ты же сам способствовал переселению… да что там способствовал!.. Ты ж заталкивал туда массы народа чуть ли не в шею!.. А Святой Грааль как помогал переть в Стоунхендж!

– Ну да, – ответил Олег убито, – я же не знал, что все зайдет так далеко. Или глубоко.

– Не уследил? – спросил Мрак саркастически. – На пару сотен лет залег поспать? Или заперся в пещере, чтобы помыслить о Высоком?

– Ладно, Мрак, ты всегда зубы скалишь. Что ж, я запустил этот процесс… мне и останавливать.

Мрак сказал с внезапным воодушевлением:

– А почему нет? Влупим этим гуннам!.. Нечего всяким там навязывать нам, как правильно пальчики топырить. Мы тоже не левой ногой сморкаемся… А обры пусть хоть на голове стоят, нам нет дела. Только пусть нас не ставят. Если же лезут, то остановить пора, пора… Хорошая трепка всякого остановит, не только этих гелонов.

Юлия чувствовала, как ее уши растут, вытягиваются, стараются уловить все интонации. Кто такие гунны, знала: так в войну англичане немцев обзывали. От слова «обры» тоже веяло нехорошими ассоциациями, вроде «оброк» или даже «обобрать», но кто такие гелоны?

По спине прокатилась мокрая льдинка. Неужели этот добрый… да, уже видно, что добрый, этот добрый здоровяк тоже… такое же чудовище, что идет из неведомых глубин по годам и столетиям, замечая только, как отступают ледники, пересыхают реки, исчезают леса?

– Хуже всего, – проговорил Олег тяжелым, как земная кора, голосом, – что мой главный противник – Яфет.

Мрак покачал головой:

– Что-то не верится… Вы с ним дружили. Ты сам говорил, что он тебя однажды даже поддержал… когда ты не то Рим собрался рушить, не то ледники отодвигать…

– Дружили, – согласился Олег. – Даже поддержал как-то… Но, Мрак, сейчас речь о деле всей его жизни! Самый первый удар… и потому самый болезненный, он получил в далекой молодости. Да, та самая неудача с Вавилонской башней. Всю жизнь он надеялся взять реванш. Вот сейчас строительство этой новой Вавилонской башни пошло полным ходом, ускоренными темпами. Снова по всей планете расползается один язык, одна культура, одно мышление… Да-да, побеждает дело всей его жизни! И кто на пути? Только один человек.

Юлия вжалась спиной в стену с такой силой, что та должна была бы уже принять ее вовнутрь. Все-таки ее трясло. О чем они говорят? О чем они говорят?!

Мрак покачал головой:

– Да, ты учудил, учудил… Тебя ж звали богоборцем, помнишь? А ты сейчас на стороне Бога, смешавшего языки строителей. И сейчас ты – подумать только! – выполняешь волю Бога, не допуская слияния языков и народов в одну семью строителей!.. Чудны дела твои… Чтоб вы с Богом оказались по одну сторону баррикады?.. Гм, вообще-то, по моему мнению, Яфет прав полностью. Абсолютно!

– Так почему ты со мной?

– Потому что, – ответил Мрак.

– Как это?

– Ну ты и зануда!.. Да потому, что я с тобой вышел из Леса, а не с Яфетом. Понял?

– Нет, – честно признался Олег. – И наверное, никогда не пойму. Но все равно я рад, что в человеческой психике имеется такой выверт.

– «Выверт», – проворчал Мрак, – «имеется»! Имеет место быть… Слова-то какие. Ты знаешь все языки, но ни на одном так и не научился говорить по-людски. Юлия, налей мне еще стаканчик! Пора в дорогу.

Часть III

Глава 46

Женщины собирали вещи, а они вдвоем осмотрели машину. Осколки противотанковой мины исковыряли днище, словно в срез картофеля потыкали ножом. Если сюда добрались благополучно, то обратный путь дольше и труднее…

– Нам только до ближайшего городка, – сказал Мрак, – там возьмем другую. Как думаешь, наши женщины приняли это… разумно?

– Как видишь, – ответил Олег вполголоса. Он поглядывал на женщин, те неумело складывали вещи, вскрикивали, посмеивались над своей неуклюжестью. – Мир сейчас такой, рухнутый. Рухнули все представления, нормы, мораль… Сейчас любой бред принимается спокойно. Конечно, это опасно, но в нашем случае… гм… Ведь мир сейчас не только куда сложнее, чем в прошлые времена, но и жесточе. Если бы теперь, к примеру, обесчещенные женщины кончали счеты с жизнью, как было тогда, мир бы обезлюдел. Или здорово опустел бы.

Мрак с неудовольствием повел плечами:

– Ну, не всех же насилуют!

– Я вообще об обмане, предательстве, бесчестии, что в те старые времена встречались куда реже. Потому нам и пришлось придумать новую мораль, что изнасилованная женщина вовсе не бесчестится, ибо ее дух остается чистым и незапятнанным, а пачкается всего лишь презренное… ну, не совсем презренное… особенно если женщина красивая, но все же менее ценное тело. Которое, кстати, достаточно просто помыть. В крайнем случае дождаться менструации, чтобы очиститься целиком и полностью.

Мрак посмотрел на Олега, на Юлию, что-то понял, кивнул:

– Да, эту мораль придумали для этого мира, ты прав.

– Так что в чем-то, – сказал Олег, – жить стало труднее, но в чем-то…

– Жизнь вообще дает только одно облегчение, – буркнул Мрак. Посмотрел на женщин, добавил: – Не при них будь сказано.

Олег отмахнулся от домкрата, без труда приподнял машину. Мрак подложил пару громадных валунов, кивнул:

– Лезь, смотри! Только уши не отдави.

– Да нет, уши надо беречь, – ответил Олег.

Мрак проводил его взглядом. Волхв, а теперь – ученый и философ, умело орудовал под машиной ключами. Не любит это дело, по дрыгающимся ногам видно, но делает…

Спросил настороженно:

– А с чего твои ухи стали особо оберегаемыми?

Нога недовольно дернулась. Мрак и не ждал вразумительного ответа, Олег за всю жизнь еще не выдал ничего вразумительного, но на этот раз там, под машиной, мялось, кряхтело, пытаясь как-то объяснить серый туман в рыжей голове:

– Мрак, это трудно объяснить… но там прорезались какие-то светочувствительные клетки. В ушах. На самих ушах, снаружи. Там, где у тебя шерсть… Хотя она у тебя и внутри, и снаружи… Так вот, у меня это снаружи…

– Шерсть?

– Да нет, не совсем шерсть. Вернее, совсем не шерсть. Словом, я вижу теперь и сзади. Пока хуже, чем глазами, но уже кое-что различаю. Голова кружится, даже болит, от бинарного к квадро – как бы череп не треснул, как горшок в огне…

Мрак присвистнул.

– Значит, – сделал он глубокомысленный вывод, – фигу тебе за спиной показывать не стоит?

– Мрак, – донеслось из-под машины печальное, – ты все такой же грубый.

– Это я еще нежный, – заверил Мрак. – Ты просто забыл, каким я бываю грубым!

Ноги укоротились, словно Олег пытался от грубости забраться под машину весь, как черепаха прячется под панцирь.

– И как ты с ними связываешься?

Из-под машины прозвучало:

– Это сложно. Прислушиваюсь, чувствую желание что-то сделать, а потом полдня думаю: почудилось или это их зов?.. К тому же отвечаю уже не им, а следующему поколению. У них срок жизни короток, метаболизм бешеный…

Мрак подумал, признался:

– Не знаю, понравилось бы такое мне? Кто-то во мне роется, копает, черт-те что строит…

– Не кто-то, а ты сам. В тебе тоже строят, как и в других людях. Только мои перешли, так сказать, на другой уровень слесарения. Что-то вроде НТР затеяли…

– Надеюсь, твои мелкие… ну, твое народонаселение там, внутри, знает, что творит.

– О чем ты?

– Чтоб не начали тебя перестраивать, скажем, в ящера.

– Почему в ящера?

– Да так, примелькался просто. Куда ни взгляни, одни динозавры. Или в ворону. Мол, вороне жить легче. Работать не заставляют. Летай себе да капай людям на головы…

Ноги недовольно дернулись.

– Эта мысль в голову не приходила. Хотя… Нет, глупо. Они ж понимают, что, если стану динозавром, меня тут же пристрелит милиция. Бродячих собак и то отстреливают!

– Но ты им как-то сообщи, – предупредил Мрак. – Ты ж всегда был таким… гм, осторожным, а теперь я на тебя удивляюсь, Олег.

Мрак замолчал, а в поле зрения Олега появились женские ноги.

– У нас все готово, – сообщил звонкий голосок Елены. – А как вы?

– Заканчиваем, – ответил Мрак. – У меня готово, это рыжий чего-то копается.

– А что делал ты? – спросила Елена.

– Созерцал, – ответил Мрак гордо.

Елена держалась так же ровно, как и всегда, только глаза счастливо блестели да щечки окрасило румянцем. Похоже, ее особенно не потрясло, что они с Олегом застали еще древние времена, больше занимает то, что он может оборачиваться волком, она может его чесать и гладить, а потом вместе бегать по подмосковному лесу.

– Вот только в багажник не помещается, – пожаловалась она.

– Разве? – удивился Мрак. – Пойдем посмотрим.

Когда Олег вылез, багажник все еще был пуст, как пещеры Кумрана. Все, что женщины увязывали, Мрак великолепным жестом зашвырнул в щель на радость будущим археологам. А Елена говорила Мраку голосом прилежной школьницы:

– Но ведь историю нужно знать, чтобы не повторять ошибок.

Мрак сказал покровительственно:

– Леночка, ты рядом с двумя мужчинами, а не двумя придурками! Так что многозначительные дурости брось, брось… В истории человечества никогда не было тех проблем, о которые расшибаем лбы сейчас. Так что история только для анекдотов. Поняла?

Она явно растерялась, на пухлых щечках выступил румянец.

– Но так говорят…

Мрак отмахнулся:

– Да мало ли о какой дурости языками чешут? Вон о правах человека лепечут!.. Или о слезинке невинного ребенка, о «сперва решать, а уж потом рубить»… Тьфу! Когда такое было?.. Ладно, садись. Вон Олег уже ушами скрипит.

– Зубами?

– Говорит, что теперь могет и ушами. В этой пустыне чему только не научишься!

Олег гнал машину, бледный, с темными кругами под глазами. На щеках медленно проступали зеленые пятна. Чуткие ноздри Мрака уловили запах плесени. Женщины пока не слышали, встречный ветерок выдувал даже ароматы их духов, но, когда машина остановится, запах станет сильнее.

Юлия включила ровную ритмичную музыку, добавила громкость. Машина неслась как снаряд, но музыка заглушала рев моторов.

Елена искоса поглядывала на Мрака, они снова устроились на заднем сиденье. Он иногда ловил в ее глазах тревожное выражение, когда она смотрела в рыжий затылок.

– С ним совсем плохо? – спросила она шепотом.

Мрак обнял, чтобы шептать в ухо, сказал тихонько:

– Он торопится закончить очень важное дело… А с припадками – потом.

– Настолько важное, что даже собственная жизнь…

– Лена, для мужчин дело всегда важнее.

Она смолчала, но в ее дыхании он уловил сомнение. То ли жизнь все-таки важнее, то ли всю жизнь встречались ненастоящие мужчины.

– Тогда он герой, – сказала она убежденно.

Он привлек ее ближе, сказал в самое ухо горячим шепотом:

– Я считал Олега трусом… да и все так считали. Он трясся, однако шел, делал, добивался. А я ничего не страшился, пока жил в своем Лесу. Не страшился даже, когда выгнали в Пески, когда мы побывали в вирии, дрались с богами, упырями, лешими… всех не перечесть. А страшно стало, когда понял… нет, это не то… когда ощутил, что моя короткая жизнь внезапно сменилась на очень длинную! И будет она длиться столько, пока ее не оборвет случай. Несчастный случай. Или пока не зарежут, не застрелят.

Она затихла, слушала, он это чувствовал. Мрак дохнул в ухо горячим, как из кузнечного горна, воздухом:

– Но еще страшнее стало… когда я понял, как мир велик. Я до сих пор не могу смотреть на звезды!

– Почему?

– Да потому, что, в отличие от любого занятого делами дурака, что взглянул и забыл, я сразу представляю, как до них далеко. Что миллионы, миллионы лет туда лететь со скоростью стрелы… или, если хочешь, пули… а со стороны будет казаться, что ты и не улетел вовсе, так туда далеко. А Олег смотрит. Ему тоже страшно, но он давит в себе этот страх и подумывает, как бы все-таки добраться до этих звезд!

Заходящее солнце било в глаза жесткими, как солома, лучами. В салоне гулял прохладный ветерок, Юлия испуганно посматривала на потрескавшуюся от засухи землю. На красно-коричневой почве лежал такой отпечаток древности, словно по этим землям уже сто тысяч лет бродят караваны верблюдов после исчезновения огромных цветущих городов с их висячими садами, фонтанами, виноградниками…

Кое-где вдоль дороги торчали колючие растения, не то кусты, не то озверевшая в борьбе за выживание трава. Странно и дико пламенели почти на голых ветках ярко-красные цветы. Они были как крик в безмолвии пустыни, любая пчела заметит из поднебесья и бросится, как пикирующий бомбардировщик…

Огромный багровый диск медленно коснулся вершин дальних холмов. По равнине побежали угольно-черные тени, густые, как на Луне, в которых исчезало, гибло все, а между страшными тенями все было залито красноватым редким светом, как если бы они ехали по марсианской пустыне.

Только холмы на другой стороне мира, куда падали лучи солнца, казались залитыми червонным золотом, от них поднималось сияние. Но на глазах очарованной Юлии сияние померкло, и, оглянувшись, она увидела, как за краем горизонта скрылась пылающая макушка солнца.

Машина стремительно неслась к темнеющему горизонту. Олег дважды сворачивал на незаметные дороги, Мрак молчал, и Юлия не стала задавать вопросов. А Елена и вовсе уснула, положив голову Мраку на плечо. Его огромная лапа придерживала дюймовочку бережно, не давая скатиться, как груше на пол.

Юлия все чаще посматривала на сосредоточенного Олега. Он вел машину как киборг, руки на баранке руля, за всю дорогу – а это несколько часов! – не почесался, не поерзал, даже не вспотел от этой жары. Хотя здесь кондишен, воздух прохладный, но струйки пота бегут по спине только от одного вида раскаленного песка, на который не ступить голой ногой!

– Олег, – сказала она наконец, – Олег, ты слышишь меня?

Он усмехнулся краешком губ:

– Услышу, если приглушишь радио.

– Извини!

Она прикрутила до минимума, сказала нерешительно:

– Олег, хоть это у меня все равно в голове не укладывается, но примем это как факт. Ты прожил столько лет… Столько веков, я хотела сказать!

Он усмехнулся чуть-чуть, одними уголками губ, и она поняла, что он хотел сказать. «Не века прожил, а тысячи и тысячи лет, дурочка. Но ты продолжай, продолжай… Я уже знаю, что ты хочешь сказать. Но из вежливости сперва выслушаю».

– Ты столько прожил, – повторила она упавшим голосом. – Скажи… Только ты сможешь ответить. За всю жизнь… за всю долгую жизнь ты встречался с… Богом? Или богами? Существует ли какая-то высшая сила?

Его лицо почему-то опечалилось. Он долгим взором смотрел поверх дороги, где над горизонтом беспощадно сверкала синь, сказал невесело:

– Одно скажу… В любом случае нам рассчитывать только на свои силы. Нам, людям.

Она спросила страстно:

– Но ты скажи: есть ли Бог?

Его улыбка была печальной.

– Зачем он тебе? Чтобы от страшной темноты спрятать голову под одеяло? Прийти пожаловаться, а он чтобы пожалел, помог, спас?

– Не знаю, – прошептала она. – Просто мне бывает страшно.

Он покачал головой:

– Ты и есть бог. Или богиня, если больше нравится. Грозная, непостижимая, чьи пути неисповедимы, всемилостивейшая и в то же время грозная. Которая дает еду, но кто отнимает и жизнь. Я имею в виду богиня для тех, кого зовем младшими братьями, хотя, конечно же, они не братья. Мы – боги. Как для насекомых, птиц, рыб, ящериц, так и для собак, коров, слонов… Это они на нас смотрят со страхом и надеждой. От нас зависит – жить им или умереть!

Словно гора обрушилась ей на плечи. Надеялась на высшую силу, а Олег не только безжалостно развеял грезы о Могучем, который придет и спасет, но и еще безжалостнее указал на нее: не ищи защиты, сама защищай более слабых!

– А если бы Бог существовал, – добавил Олег, – он терзался бы своими задачами. И у него были бы свои страхи и кошмары.

– Какие? – удивилась она. – Какие страхи могут быть у бессмертного и всемогущего?

– Ну, к примеру, он бессмертен здесь, на Земле. Бессмертен на других планетах, бессмертен даже в центре Солнца, на поверхности нейтронных звезд, белых карликов, при взрыве сверхновых… Он может носиться по Вселенной со скоростью света… нет, это очень медленно, а с любой желаемой ему скоростью, ведь он Бог. Никто во Вселенной ему не угрожает!.. Но вот звезды и галактики прекратили наконец свое разбегание, начали стягиваться обратно к той точке, откуда вылетели при Первовзрыве. Растет масса, повышается температура, все горит и пылает… Наконец материя падает обратно в центр, сверхтяжесть сжимает в столь чудовищный объем, перед которым нейтронные звезды кажутся разреженным газом. В этом первоатоме исчезает время, пространство, сама масса… И конечно, никакой бог при гибели Вселенной уцелеть просто не может. Уже потому, что сама Вселенная исчезает.

Ее трясло, глаза стали дикими. Левой рукой Олег обнял ее за плечи. Мрак сердито бросил с заднего сиденья:

– Брось пугать!

Олег поперхнулся, краем глаза увидел, как смертельная бледность покрыла щеки Юлии.

– Не бери в голову, – посоветовал он мягко, – это случится через десять-одиннадцать миллиардов лет. Даже боги не заглядывают так далеко. Ты лучше высматривай дорогу. Там не наши огоньки?

Небо быстро темнело, а в стороне от дороги мелькали проблески света. Машина свернула на ухоженную дорогу, вскоре потянулись аккуратные коттеджи, где странно сочетались древность архитектуры и навороты технических удобств. Юлия заметила не только спутниковые антенны на крышах, но и сеточки мощных кондиционеров.

Машина подкатила к решетчатым воротам из тонких металлических прутьев. Створки вздрогнули и поползли в стороны. Мрак с подозрением оглядел Олега с головы до ног:

– Ты это чем?.. Я не видел, чтобы ты что-то трогал!

– А он как дельфин, – сказала Юлия, ее сердце стучало от возбуждения. – Сонаром!

– Чем-чем? – переспросил Мрак подозрительно.

– А ты на что подумал? – отпарировала Юлия.

Олег молча протянул руку к почтовому ящику, отпер, вытащил ворох конвертов, пакетов, рекламных буклетов. Ворота за машиной послушно захлопнулись, а по сторонам побежали ухоженные кусты, дальше поднимались подстриженные кроны плодовых деревьев.

Дорожка привела к левому крылу коттеджа. Бесшумно поднялась вертикальная дверь гаража.

Мрак и женщины выбрались, Олег загнал машину вовнутрь. Юлия ждала, что и роскошные входные двери распахнутся, повинуясь неслышному сигналу, но Олег некоторое время тыкал пальцем по крохотным клавишам пультика, даже хмурился, набирал код снова, наконец дверь дрогнула, освобождаясь от запоров.

Нетерпеливый Мрак вошел первым, брезгливо огляделся. Юлия ухватила Елену за руку, с трудом оторвала от Мрака, потащила, зашептала возбужденно:

– Да что эти мужики понимают!.. Мы сами все посмотрим.

Олег еще в прихожей швырнул всю груду бумаг в мусорную корзину, только один пакет вскрыл, выудил тоненькую металлическую пластинку.

Мрак смотрел подозрительно:

– Что это?

– Сплав титана с молибденом, – ответил Олег нехотя, – с добавкой каких-то редких элементов. Если не брешут, то самый прочный в мире сплав.

Явно нехотя он сунул под мышку, зажал на мгновение, а когда отнял руку, пластинка осталась висеть там как приклеенная.

– Не спутал с термометром? – спросил Мрак.

– Тебе лучше не смотреть, – ответил Олег язвительно. – Еще в обморок грохнешься!

– Да ладно тебе… Ты что, жрешь их, что ли?

– Когда как, – буркнул Олег. – Раньше мог только в порошке…

Мраку почудилось, что торчащий кончик пластины медленно загибается, но это явно глюк. Чтобы сожрать даже тоненькую пластинку, потребуется не один час.

Вдвоем прошли на кухню. Олег поставил на горелку джезву, другой рукой повернул кран. Вспыхнул голубой огонек. Мрак подозрительно покосился, но смолчал, а затем и вовсе забыл спросить, как это зажег огонь без спичек и всяких приспособлений. И как запускает, кстати, машину без ключа зажигания. Такой трюк в его непростой жизни еще как пригодится…

– Где женщины?

– Наверняка ищут ванную. Да и туалет, кстати.

Мрак вытащил из холодильника пару банок холодного пива, сел на подоконник. Хотя кухня размерами походила на танцевальный зал, где столы и удобные кресла, он чувствовал себя на подоконнике так же уютно, как если бы развалился в постели. Темные глаза внимательно щупали взглядом худое лицо Олега.

– Олег, – сказал он очень осторожно, – если задача так сложна… может быть, стоит как-то отыскать нашего Тарха? Может, он и не поумнел за это время… всего-то прошло ничего!.. но сила в нем какая-то была.

Олег стиснул зубы, покачал головой:

– Увы… Нет на Земле больше Таргитая.

Мрак несколько мгновений молчал. Лицо стало каменным, потом он выпустил из груди горячий воздух, сказал глухо:

– Что ж… и то диво, что мы до сих пор уцелели.

– Да, – согласился Олег, – нам просто еще и везло.

– А Таргитаю, значит, нет, – медленно сказал Мрак. – Что ж, он и был самым беспечным и незащищенным… Такие мрут в первую очередь.

Олег вскинул голову:

– Постой… я, может быть, недостаточно точно выразился? Почему ты решил, что Таргитай умер?

Мрак отпрянул:

– Но ты же сам брякнул… А что, он сменил имя? Уже не Таргитай?.. Хотя нет, ты сказал, что его нет больше на земле… Он на море?

– Почему на море? – пробормотал Олег. – Наверное, меня слишком сильно по голове стукнули, не понимаю твоей логики!

– Люди делятся на три рода, – сказал Мрак наставительно. – На живых, мертвых и плавающих в море.

– А… ну тогда уже теплее.

Мрак оживился, глаза блестели, весь помолодел, смотрел счастливо. Олег развел руками:

– Нет, я сказал правильно. Его нет на Земле. Иначе я бы его отыскал. Но это не значит, что он мертв.

– Ничего не понимаю… – прошептал Мрак. Он пугливо поднял глаза к звездному небу, но опустил голову с такой силой, словно по ней ударили. – Неужели…

– Не знаю, – ответил Олег честно. – Но на белом свете… нашем свете, его нет.

Мрак покачал головой:

– Олег, ты знаешь… я и раньше тебя понимал с трудом. А сейчас… хоть толмача зови!.. Да только где найти такого же прибитого.

– Ты знаешь о Сверхсуществе, – сказал Олег осторожно. – Оно развивается – и мы развиваемся. Или наоборот: мы развиваемся – и оно развивается. Благодаря нашим усилиям. Хотя, скорее всего, ноздря в ноздрю. Ну ты помнишь: Перун, Род, Ярило… Теперь наш голос слышнее, прежние посредники цивилизованным народам ни к чему. А Тарх, как мне кажется, либо сумел как-то слиться с этим Сверхсуществом, либо… либо стал той частью, что может повернуть его в любую сторону. Правда, если оно умеет поворачиваться…

Мрак сказал шепотом:

– Ты что мелешь? Хоть понимаешь, что мелешь? Ты мелешь, что Тарх… может… к примеру, завернуть разбегающиеся галактики вспять?

Олег помолчал, ответил тяжело:

– Не знаю. Мы никогда не знали всей мощи Тарха. А почему ты решил, что только мы меняемся?

Мрак отмахнулся:

– Это ты менялся. Я каким был, таким остался. Только бы Тарх в самом деле не…

Глава 47

Он умолк, прислушался. Сверху послышались возбужденные голоса. Юлия сбежала по лестнице вприпрыжку, щеки раскрасневшиеся.

– Ну вы и люди!.. У вас и здесь вагон гардероба! Но кто из вас только составлял его так жутко…

Олег хладнокровно ткнул пальцем в сторону Мрака:

– Он.

Мрак опешил, банка остановилась возле губ.

– Я?

– Юлия хвалит за подбор гардероба, – пояснил Олег. – Значит, ты…

– Ах ты ж…

Мрак поперхнулся, глаза неверяще смотрели в покрытую кафельной плиткой нежного цвета стену. Там пошли концентрические круги, словно в спокойное озеро швырнули камень. Вместе с плиткой колыхались и толстые вытяжные трубы. Послышался странный гул на грани инфразвука. Юлия ощутила, как будто бы небеса разверзлись, а в огромной кухне засияло страшное звездное небо, откуда на нее уставились беспощадные глаза.

Прямо из стены медленно выплыл огненный шар. От него сыпались шипящие искры, он быстро менял форму, вытянулся по вертикали, и через мгновение в комнате стоял звездный человек… так его назвала для себя застывшая в ужасе и восторге Юлия, совершенно черный, а по всей поверхности тела блистали звезды!

Тут же звезды погасли, а чернота разом заполнилась плотью. Юлия не дыша смотрела на крупноплечего юношу. Он показался удивительно красивым: чистые, как расплавленное золото, волосы падают на плечи, на круглом детском лице чисто и невинно сверкают голубые глаза, но фигура совсем не детская, в пришельце чувствуется нечто былинное, такими явно были герои, что некогда бродили по земле, выхватывая невинных дев из пасти чудовищ.

Он казался намного выше остальных, потом перехватил взгляд Мрака на его подошвы, что зависли в воздухе, виновато улыбнулся. Его опустило на пол, но все равно он оставался выше большинства мужчин, которых Юлия знала. Правда, не выше Мрака. И Олега, добавила ревниво.

Мрак поднялся, золотоволосый улыбнулся настолько чисто и светло, что у Юлии едва не навернулись слезы. Оба разом распахнули руки.

– Тарх! – сказал Мрак.

– Мрак! – воскликнул золотоволосый. Голос его был чистый, звонкий, радостный. Юлия невольно подумала, что повезет тем, кто услышит, как он поет. – Мрак!.. Как я по вас с Олегом соскучился!

Олег поднялся тяжело, его качнуло, но губы на землисто-бледном лице раздвинулись в слабую улыбку. Мрак и Таргитай крепко обнялись, Олег подошел и обхватил их обоих. Все три головы сдвинулись, только Мрак возвышался на полголовы.

Таргитай прижался к Мраку, плечи вздрагивали. Широкая ладонь оборотня ласково гладила по золотым волосам. Когда Таргитай наконец поднял голову, по щекам бежали слезы, но рот расплывался до ушей.

– Как давно я вас не видел!.. Как соскучился!..

Мрак обеими ладонями похлопал его по плечам, всмотрелся:

– Да уж… Несколько сот лет… если не тысяч!

Таргитай смотрел с недоумением. Мрак запоздало вспомнил, что Таргитай так и не выучился считать, а Олег сказал за их спинами мягко:

– Мрак… Тарх был там, где вообще нет времени. Как и пространства.

Глаза Мрака выпучились. Олег повернулся к Юлии, но она, как образцовая женщина, вовсю хлопотала в дальнем углу кухни, оттуда катили запахи жареного мяса, все мужчины любят жареное мясо, еще надо аджики, перчика. Зелени…

Мрак обнял Таргитая за плечи, повел на веранду и что-то рассказывал. Черные как смоль волосы исчезли на фоне темного неба, зато золотые волосы Таргитая горели, как пропитавшиеся солнцем.

Олег с тоской смотрел вслед.

– Что я делаю? – вырвалось у него шепотом. – Как получилось… где я повернул, что моя позиция… и позиция Бога… совпали?

Мягкие пальцы коснулись его лба. Юлия, оставив сковородки под присмотром таймера, опустилась рядом. Серые глаза смотрели с любовью и участием.

– О чем ты? – спросила она тихо. – У тебя бред?.. Бог – это что-то старое, мрачное, строгое… Правда, такое же занудное, как и ты, но ты молод… а чем бы ты ни был сейчас болен… не отрицай, я вижу, это излечимо, я уверена. Нужно только добраться до цивилизации, до хорошей больницы.

Он с усилием улыбнулся:

– Почему Бог должен быть обязательно старым и мрачным?.. А, таким представляют. Ну, тогда посмотри на во-о-он те портреты…

Юлия поняла, что он пытается ускользнуть от разговора о своем недомогании и о странно появившемся госте. Подняла взгляд на раскрытую дверь в комнату. В широкий проем видна стена, портреты в массивных рамах идут нескончаемой чередой, не все персонажи с длинными седыми бородами, но все величественные, важные, отцы нации, мудрые и всепонимающие отцы…

– И кто они?

– Этот величавый старец с мудрым взором, – сказал Олег, – вовсе не был таким, когда в двадцать четыре года сформулировал свою теорию относительности. Правда, говорят, он ее целиком или частью спер у француза Пуанкаре… Да и второй мудрый старец не был им, когда бравым артиллерийским офицером, дуэлянтом и картежником писал «Севастопольские рассказы»… Даже этот парень, который у тебя на кресте, – какая скверная штамповка, – в свои так называемые скрытые годы… ну, до тридцати лет, когда вдруг стал пророком, знаешь кем побывал? Нет, лучше не знать… Слабые души, а их большинство, могут впасть в искушение…

– Искушение?

– Ну да. Найти оправдание для своих… для себя, словом.

– А кем он… был?

– Нет, обойдешься… Ведь зачем из жизни великих убираются эти житейские мелочи? Зачем на портретах такие величавые, что помереть со смеху тем, кто их знавал в жизни? Потому что человечек легче катится вниз, чем карабкается вверх. Брякни толпе в сто человек, что Некрасов был бабник и картежник, так все возликуют: ага, и этот такой же, как и мы! Только двое из этих ста призадумаются: ежели он пил да по бабам, но стал таким великим, то, может, и нам попытаться сделать что-то нужное для общества? Остальные девяносто восемь запьют еще больше: классики пили, и нам можно…

– Понятно, – пробормотала она, засыпанная до кончиков ушей такой лавиной, – но… насчет Бога?

Олег скупо улыбнулся:

– Не знаю, стоит ли говорить…. Дело в том, что парняга, который появился так неожиданно… бог. Ты зашла в комнату, когда он в носу ковырялся? Все равно он – бог.

Она отшатнулась:

– Олег! Ты мне всякую лапшу на ухи вешал, но это… это уж чересчур! Бог – это… это… Я даже не знаю, что такое…

Она задохнулась от негодования, закашлялась так, что слезы брызнули из глаз. Олег легонько постучал по спине, погладил, чувствуя тихую жалость, когда кончики пальцев пробежали по выступающим, как у голодного щенка, позвонкам.

– Я тебе скажу, – шепнул он. – Бог – это Творец. Который сотворил Великое!.. От творцов не требуется, чтобы они творили ежечасно, ежесекундно. Достаточно сотворить шедевр один раз в жизни. Эйнштейн всю остальную жизнь – до-о-олгую! – ни черта не делал, только стриг купоны. Но об этом молчим. Почему? Не стоит разочаровывать обывателя. Обыватель не поймет, ему нужно нечто сверкающее и незапятнанное. Обыватель не сможет простить одухотворенной сверкающей балерине страшный позор, что та за кулисами бежит в туалет, снимает трусики, срет, как простая грузчица, как просто человек, даже бумажкой подтирает зад… Если хочешь, вот еще одно определение бога: бог – это тот, кто сумел создать нечто, намного превосходящее его самого. Создать шедевр, глядя на который сам изумляется: «Неужели это создал я, обычно такой тупой и ограниченный?»

Юлия с недоверием посмотрела на веранду. Сквозь тонкую занавеску видно было две могучие фигуры. Пришелец сиротливо прижимался плечом к могучему Мраку.

– И что же он… создал?

Олег сказал с досадой:

– Да глупость он создал!.. Сам дурак, дурацкое и создает. Но что делать, если мир пока только дурацкое понимает и заглатывает?.. Ну, умное тоже воспринимает… иногда, но умное – крупицами, да и то не весь мир, а отдельные умники, а вот массы… массы слушают нашего Тарха раскрыв рот!

– Что же он создал? – снова спросила Юлия.

– Песни, – ответил Олег зло. – Просто песни. Без всякого ума и смысла. Без всякой логики и… Э, черт бы его побрал! Помнишь, я у тебя что-то намурлыкивал? Привязалось такое, что и за пять тысяч лет не отвяжется… Так вот этот придурок сочинил ее при мне. Это было очень давно, мы только-только вышли из Леса…

Юлия с великим почтением повернулась, смотрела неотрывно на молодого… нет, теперь уже моложавого человека. Мелькнула мысль попросить автограф.

– Эх, Олег, – прошептала она, – ты правда не понимаешь?.. Его песни делают людей добрее, лучше. Они меняют людей изнутри. Они не добавляют ума или знаний… но человек, слушающий его песни, может бросить автомат и взять в руки твой гребаный учебник математики…

– Фиг он возьмет, – огрызнулся Олег, но в голосе Юлия уловила колебание.

С веранды послышались шаги. Мрак вел Таргитая, похлопывал, обнимал, иногда тискал с медвежьей грацией. На кухне усадил за маленький столик, сел напротив и, навалившись локтями на край, занял почти половину.

– Ну-ну, давай дальше. А что потом, после мельницы? Я бы рассказал про свои приключения, да рассказывать нечего. У Олега и то страстей больше! А вот ты… Где был в последнее время? Что происходило, что зрел?

Таргитай рассеянно посматривал по сторонам. Чистые голубые глаза остались такие же ясные, как и в первый день, когда они вышли из Леса. И лицо такое же детское, в то время как вон у Олега уже твердые складки у рта, на лбу глубокая морщина, а от вечного испуга не осталось и следа.

– Не знаю… Просто бродил. Иногда под ногами горел песок… только не золотой или серый… а… нет, такого слова не придумано. Он то как вода, то подобно льду, то… другой раз я плавал как рыба… но не в воде, а… Олег это умно называет газовыми гигантами, хотя никаких гигантов я там не зрел… Бывал я на краю Тьмы… не той тьмы, когда ночь без луны, а большой… когда впереди ничего… Я летел на волне тьмы, простой тьмы, а та Тьма отступала, исчезала… Уходил я вовнутрь малого камешка, даже в песчинку, все глубже и глубже, пока не начинали плясать и дрожать, как припадочные, малые песчинки… из которых состоит та первая песчинка… Я зависал в черноте… потом появлялись звезды… такие махонькие!.. я их мог в горсть набрать сколько угодно… если бы не были так далеко одна от другой… а потом разбегались все дальше и дальше… Затем звездочки становились агромадные!.. Я проваливался в них… пока снова в песчинку… в пустоте… снова звездное небо… И так много раз!.. Я видел, как звезды рождались из такой малости, когда одна малая песчинка… ты даже не можешь представить, насколько малая, сталкивалась с другой, что неслась навстречу… и тогда вспыхивала такая агромаднейшая звезда, что я даже не знаю… Я не мог понять, как это получается, ходил обратно, смотрел, как эти две песчинки, что меньше всяких песчинок, летят навстречу друг другу…. как лоб в лоб… и как получается такая жаркая звезда, что сжигает все вокруг… Веришь ли, раз десять ходил обратно смотреть. Ну, когда песчинки лоб в лоб! Но так и не понял…

Мрак тоже не понял, Таргитай заговаривается или плетет обычную для дурня дурь, но взглянул на Олега, поежился. Лицо Олега было смертельно бледным, он смотрел на Таргитая почти со страхом. Наверное, Олег что-то все-таки понял. Во всяком случае, как был трусом, так им и остался.

– А нас ты видел? – жадно допытывался Олег. – Нас? Человечество?.. Ну, огромные космические корабли… э-э… звездолеты, инолеты… Исполинские строения прямо в космосе… Ну, дома, понимаешь? Только не дома, и даже не похожие на дома, а…

Мрак перебил:

– Олег, что ты мелешь?..

Олег дернулся:

– А что не так?

– Это же Таргитай, – напомнил Мрак. – Наш Таргитай.

Олег медленно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Да, верно, это Таргитай. Который в облаках видит сказочные замки, драконов, прекрасных дев и морских чудищ, но, если ему встретится в космосе прекрасный звездолет – вершина технической мощи землян или внеземлян, он не отличит его от обломка астероида.

– Он ходил далеко вперед, – напомнил Мрак. – Я не знаю, что это… но вперед – это не назад. Значит, впереди у нас что-то есть. И немало. А значит – подними голову!

Его огромная лапа дотянулась до Таргитая через стол, ласково шлепнула по плечу. Олег подошел сзади, положил ладони на плечи их дударя, которого то любили, то готовы были разорвать в клочья, но за которого шли в огонь и в воду. Как не раз шел он ради них.

Внезапно Таргитай насторожился. По чистому румяному лицу прошла волна, словно колыхнулось отражение в воде. Синие детские глаза потемнели, стали лиловыми, затем красными, ярко-желтыми, снова вернулись к небесно-синему цвету.

– Оснегозе… – сорвалось с его губ. – Оснепризение?.. Больно… Почему мне больно?.. Что не так?.. Почему?.. Как, чтоб не больно…

Его тело деформировалось, превратилось в мраморное, затем – без перехода – на его месте вспыхнул чадящий огонь. Олег успел рассмотреть внизу широкое медное кольцо, толстое и темное, неведомые письмена по ободку, тут же с невероятной скоростью он превращался то в сгусток тьмы, то в красный свет, за долю секунды он успел трансформироваться в сотни тысяч обличий, но вот снова в человеческом облике, только по его телу и одежде мерцают звезды, а рука вытянулась через всю кухню, прошла сквозь стену, исчезла…

После долгой мучительной минуты, когда все сидели застывшие, страшась шелохнуться, дохнуть, Таргитай внезапно стал обычным Таргитаем, зачем-то поспешно сдвинулся вместе со стульчиком в сторону, улыбнулся немножко растерянно:

– Чего вы все такие надутые?.. Я что-то не так сказал?

Все молчали, Мрак нашелся первым:

– Да нет, все так. Тебе что, кольнуло что-то?

– Ага, – сказал Таргитай смущенно. – А ты откуда знаешь?.. Даже неудобно, в каком месте. Но не успел я почесаться, как все исчезло. Наверное, Лена иголку обронила, когда Мраку портки чинила.

Олег стиснул зубы. Он боялся даже представить, хоть на краткий миг, какую занозу выдернул Тарх. Вспыхнула сверхзвезда, обожгла?.. Слишком мелко… Вспыхнула, взорвалась галактика из трехсот миллиардов звезд?.. Или же из Ничто вторглось нечто, начало рушить пространство-время… Что-то произошло заметное, заставившее лапнуть место, куда впилась заноза…

– Много непривычного видел? – спросил Олег осторожно. – Ну, такого, что для песен…

Таргитай оживился:

– Непривычного? Да, много!.. К примеру, когда становишься совсем маленьким… ну, не маленьким, а мелким, но… смехота, правда!.. Помнишь, мы снежки лепили?.. Схватишь снега в обе ладони, сминаешь в шар размером с волчью голову, потом уминаешь до размеров яблока, потом давишь и давишь, пока не уплотнится до размеров ореха!.. Снега столько же, но только теперь снежок уже не снежок, а ледышка!.. Если шарахнешь со всей дури… я помню, как ты меня однажды… Так вот ухватишь звезду… агромадную!.. лепишь ее, как снежок, она все уменьшается, уменьшается… куда больше, чем если бы из снега!.. Жмешь, пока вся не в маковое зернышко!.. Но весит столько же… А я, бывало, нырну в нее, там все плотно-плотно, так вот я нырну в это плотно, пока эти дрожащие комочки не повиснут в черноте… Я все вовнутрь, вовнутрь, лезу и лезу… потом вдруг появляются искорки, растут, каждая превращается в горячие лепешки… Те летят, будто кто их расшвырял… а когда начнешь всматриваться в лепешки, оказывается… не поверишь!.. все они из мириадов звезд!.. Этих звезд больше, чем муравьев во всех наших лесах!..

От плиты пошла таранной стеной волна ароматов жареного мяса. Юлия, разрумянившаяся, с мелкими капельками на верхней губе, вытащила на листе из духовки нечто коричневое, огромное, истекающее янтарным соком…

– Гусь! – воскликнул Таргитай по-детски. – На углях, как и тогда… Как здорово!

Юлия смолчала, что навороченная жаровня с микрокомпьютерами не совсем угли от костра, ее руки деловито разделывали сочную тушку, нож блестел, струйки ароматного запаха вырывались с такой силой, что мелкие капельки заблестели даже на ее щеках.

Затем Юлия увидела, как едят гуся люди из Леса. Жадно, счастливо, самозабвенно, с костями, потрохами, которые приготовила отдельно и вложила в тушку вместе с обжаренной гречневой кашей.

Через мгновение, заполненное треском костей, сопения и чавканья, в тарелках остался только яркий свет люстры. Мрак с недоумением огляделся:

– А где еда?

– Подаю, – ответила Юлия. – Поглотай слюни одну минутку!

Елена по ее знаку начала таскать на стол ветчину, окорока, шейку, буженину, все это исчезало, как в пламени лесного пожара, а Юлия поставила электрогриль на ускоренный режим, запекла еще одного гуся, спохватилась, изготовила огромные отбивные, со злым удовлетворением начала замечать, как челюсти мужчин двигаются все медленнее, ремни распускаются шире, а волчий блеск глаз сменяется сытым довольством.

Глава 48

Елена шепотом сообщила, что во всех трех холодильниках не обнаружила ни бутылки вина, не говоря уже о коньяке, водке или виски.

– Они еще и не курят, – так же шепотом ответила Юлия. – Заметила?

– Еще бы, – прошептала Елена. – У меня ухи пухнут без курева, но не могу же я… если даже Мрак, такой огромный, и то не курит!

– Тащи на стол соки, – распорядилась Юлия.

После ужина перешли в большую гостиную. Юлия поглядывала на Таргитая со страхом и жалостью. В то время как Олег, которому «с женщинами не везло», и Мрак, который с ними не умел находить общий язык, все же сейчас с женщинами… надо сказать, хорошенькими, Мрак вон вовсе лег и положил голову Елене на колени, та чешет ему лохматую голову, чистит уши, он блаженно хрюкает, а вот Таргитай… который, по рассказам Олега и Мрака – наверняка пристрастным! – всегда был увешан бабами, сейчас сидит на непомерно длинном диване такой одинокий и жалобный…

Словно какая-то месть, подумала она сочувствующе. Одно дали, другое отняли.

Таргитай со вздохом поднялся. В синих, как дневное небо над пустыней, глазах была тоска.

– Надо идти…

– Тарх, – сказал Мрак внезапно, – давай с нами, а? Как прежде?

Таргитай удивился:

– А я с вами… Олег, ты зря тогда ту нейтронную… Нельзя было! Нельзя. Да ты и сам…

Он отступил, от него пошел чистый свет, какого не существовало в природе. Мрак протянул к нему руку, все услышали, как с губ Таргитая сорвалось:

– Увидимся…

В комнате потемнело. Женщины застыли, Олег прошептал:

– Что за нейтронную?.. Нейтронную звезду?.. Когда я ее трогал?

Мрак буркнул:

– Помнишь, ты учил Тарха, как портки надевать: спереди желтое, сзади – коричневое? Он и раньше не особо различал, где зад, где перед. Может быть, ты ту нейтронную еще не трогал, но тронешь… Еще один вещий! Только уже по-другому вещий.

– По-другому, – прошептал Олег. Он был бледным, глаза блуждали. – Еще как по-другому. Даже то, что еще свидимся… Может быть, нас через пять минут прибьют, но что это для Тарха? Он встретит остатки наших молекул в космосе через тысячу лет, обрадуется: а, это вы!

– Ну, ты уж совсем… Как думаешь, он способен повернуть галактики вспять?

Олег вздрогнул, побледнел.

– Не думаю, – ответил он хрипло. Голос дрогнул. – Пока Сверхсущество его только знакомит… показывает… дает резвиться… Он везде бывает, ни черта не понимает, не запоминает, но трогать ему не дают. Разве что занозу выдернуть… Видимо, сама Вселенная с этим справиться не в состоянии, нужен кто-то изнутри. Однако это сейчас ему не дают ничего трогать! У меня мороз по коже, когда подумаю, что этот дурак может в самом деле повернуть разбегание галактик!.. Просто так, чтобы посмотреть, как они все бабахнутся в одну кучу.

Он с яростью ударил кулаком в ладонь другой руки. Звук получился сочный и одновременно гулкий, словно тараном ударили в пропитанные водой городские ворота.

– Ты чего? – спросил Мрак.

– Но почему? Почему – Тарх?.. Будь я бы… Да я бы…

Он задохнулся от прилива чувств и нахлынувших возможностей.

Мрак покачал головой. Голос от обычного рыка упал до рева, а затем зазвучал непривычно тихо, словно шум большой реки, что из горных теснин вырвалась на простор, где можно не ломать скалы:

– Во-во!.. Ты бы – да. Младенца заставил бы чинить трансмиссию, учить свою анатомию. А вот Тарх – в самый раз. Он выдернул занозу из задницы – и забыл. Что ты хочешь от младенца?.. Не понял? А еще книжки читаешь!

– А что не так? – огрызнулся Олег.

– Вспомни… из нас троих только Таргитай по своей дурости никогда ничего не боялся. И ничему не удивлялся! Он принимал мир таким, каким зрел. А мы с тобой принимали таким, каким понимали. Ты понимал, в отличие от Таргитая, что можешь погибнуть, скукоживался, как улитка… Мы жили в простом, понятном нам мире. Покажи мне тогда, что мир из атомов, что каждый из нас – это пустота, где трясутся редкие атомы, связанные определенным образом, что звезды – это не серебряные гвоздики на небесной тверди – а далекие солнца… настолько далекие, что даже сейчас у меня поднимаются волосы дыбом, если только попытаюсь хоть на миг представить эти расстояния…

Он в самом деле если не побледнел, с его рожей это немыслимо, но как-то посерел, а оспины стали заметнее. Олег буркнул:

– Ты умнеешь.

– Становлюсь болтливее? Сам замечаю… Так вот, я или ты, мы бы сошли с ума… издохли бы от шока, если бы нам показали мир… какой он на самом деле! Не тот, который видим сейчас, он тоже такой же правильный, как и плоская земля на черепахе, а настоящий…

Он побледнел еще больше. Олег спросил тоскливо:

– Потому нам и не показывают?

– Ни нам, ни другим, – отрубил Мрак. – Человечеству надо показывать постепенно. По мере роста горизонт отодвигается, начинаешь видеть дальше. Сперва смутно, затем яснее, яснее, без шока… А Таргитаю можно сразу. Он все принимает, ничему не удивляется.

Мрак подошел к окну, огромная лапа с силой рванула жалюзи. Выдержали, с ужасом ускользнули под потолок. Открылось бескрайнее звездное небо. И бесконечное.

Плечи Мрака закрывали полнеба, он сжал кулаки, будто готовился к схватке.

Олег спросил настороженно:

– Что там?

– Все вроде бы на месте, – прорычал Мрак, не поворачиваясь. – Сколько себя помню, все всегда вот так… Только вон та крохотная вроде бы чуть сдвинулась… так, на полпальца. Хорошо! А то боялся и подумать, что же там за иголку Таргитай из звездного зада выдернул! Вышел бы сейчас, а на небе ни одной звезды! Помнишь, как этот дурень муравейник по дороге расковырял?

– Мрак, – сказал Олег с досадой. – Это только кажется, что звезды как муравьи – кучей. Они настолько далеко друг от друга, что никакому Таргитаю…

Он внезапно умолк. Мрак сочувствующе пощелкал языком, повернулся. Лицо Олега белело в полутьме, освещенное звездным светом, как мятое полотно.

– Пойдем, – сказал Мрак. Он силой повернул Олега и толкнул в комнату. – Брехня все это! На самом деле Земля – плоская, а Солнце встает на востоке и заходит на западе. Я все это вижу своими глазами. И знаю, что Юлия уже сварила крепкий кофе. Даже сливки разлила в чашки.

– А мясо, что держала для тебя сырым, уже заправила в гриль, – сказал Олег со злорадством. – На завтра. Целую тушу баранчика.

– А я и жареное есть умею, – ответил Мрак хладнокровно. – Я уже человек. А вот ты – пока нет.

– Все равно, – сказал Олег, – все равно!

Желваки играли под кожей. Зеленые глаза потемнели, а нижняя челюсть воинственно выдвинулась вперед.

– Что «все равно»?

– Все равно, – ответил Олег, – он помог.

– Да? – спросил Мрак саркастически. – Чем? Что чужую комету из своей вселенской задницы выдернул?

– Он сказал… по-своему, по-дурацки, что мы там, во Вселенной. Потом. Как человечество!

Мрак скривился:

– Это не значит, что нас не прихлопнут прямо через минуту. А что живем и через миллион лет, так не значит, что идем по твоему пути. А если по пути других Тайных?

Олег покачал головой:

– Он явился к нам. Понимаешь? Значит, этот миг для Вселенной важен. По крайней мере – заметен. А еще, что наш вариант – правильнее. Для Вселенной правильнее – безболезненнее.

Мрак вздрогнул, вспомнив, как Таргитай выдергивал занозу из задницы.

– Чем помог? Что сожрал половину гуся? Ты заметил, что он жрал в три горла, но пояс не расстегивал, как прежде?

– Он не вмешался! Значит, идем правильно. Конечно, могут прихлопнуть, как говоришь, еще на выходе из этого дома… но наш путь правильнее.

Мрак буркнул:

– Твой путь. Я ни черта не разбираюсь в ваших умных спорах. А слова Таргитая… да и как он жрал, можно толковать как угодно. Тоже мне Ностердатмус!

Олег вздохнул, плечи приподнялись и опустились.

– Ты прав, – сказал он с кривой усмешкой, – Таргитай теперь настоящий бог.

– Как это?

– Ну, ни во что не вмешивается. Ничем не помогает. Даже по земле не ходит, как в старину ходили все боги… и как он сам ходил. Так… где-то в космосе… А что нам явился… Так и всяким там монахам в видениях являлись! И монашкам, кстати, тоже, что больше похоже на прежнего Таргитая. А если серьезно, то Таргитай в этой огромной живой Вселенной стал чем-то вроде нервного сигнала… сигнала, что бежит по нервам. В то время как, скажем, кости скелета или даже плоти практически неподвижны, другие – подвижны пассивно, я говорю об эритроцитах, третьи наделены способностью двигаться сами, это лейкоциты и прочие профессиональные борцы с преступностью и спасатели человечества, то наш Тарх стал чем-то вроде сигнала, что мгновенно переносится по нервам из одного места огромного организма в другой…

Мрак морщился в течение длинного объяснения, нетерпеливо прервал:

– Олег, у меня от твоих речей зубы болят. Как ты можешь все испоганить, утопить в болоте!

Женщины неслышно убирали посуду, двигались почти на цыпочках. Наконец Юлия села рядом с Олегом, он ощутил ее теплое мягкое плечо.

– Он хороший… – сказала она убежденно. – Только какой-то… жалобный.

– Жалобный? Таргитай? Да ты знаешь, что он может?

– А ему это надо? – отпарировала она.

Мрак засопел, Олег тут же вспомнил, каким несчастным Таргитай стал, когда узнал, что он стал богом. И как он свое божество старался спихнуть то ему, то Мраку.

Он покачал головой:

– Вряд ли он чувствует себя несчастным. Он вышел из темного Леса вместе с нами, но… с самого начала шел своей дорогой! Я ее и сейчас не понимаю. Более того, и понимать не хочу! Даже считаю ее вредной. Но все же он намного обогнал нас…

– Значит, его дорога лучше?

Олег снова покачал головой. Голос прозвучал резко:

– Нет!.. Человек должен знать, что делает. Должны быть выработаны, грубо говоря, инструкции для других. Ну, наука, искусство и прочие инструменты, с помощью которых каждый… каждый!.. может пройти на вершину. Мы ведь не идем сами, мы тащим весь биологический род, к которому принадлежим. А он с собой не поднял ни одного.

Молчание длилось долго, слышно было только сердитое посапывание Олега.

Мрак задвигался, зевнул.

– А что, – предположил он, – если наш Тарх скакнул слишком высоко?.. Мы со ступеньки на ступеньку, пролет за пролетом, с этажа на этаж, а он – рр-р-раз, и на крышу!..

– Ну и какой прок от этого другим?

Мрак почесал голову:

– Да никакого, согласен… Но вот когда со ступеньки на ступеньку, приблизимся, то он протянет руку и вздернет нас к себе на крышу. А что?.. А с той высоты увидим больше, чем наш разиня! Ладно, ты увидишь, ты ж у нас глазастый… все науки знаешь. И мне, простому и простодушному волку, расскажешь. То, что пойму, конечно… Мы спать будем аль нет?

Олег ощутил радостное тепло от плеча Юлии.

– Да, конечно, – ответил он. Поднялся, посмотрел в окно. – Хотя стоит ли? Скоро утро.

– Ты забываешь о наших женщинах, – напомнил Мрак.

– О них забудешь…

Глава 49

В спальне Юлия медленно и как бы танцуя раздевалась, на губах играла загадочная улыбка. Сказала счастливо:

– Как нам с Леной повезло…

– Она еще по трубам не ползала, – предостерег он. – Так что везение не полное.

– Да нет, что встретили таких… Ты – идущий по векам, великолепный Мрак, этот ваш золотоволосый друг. Только не все укладывается в твои рассуждения.

– Что же? – спросил он ревниво.

– О необходимости, полезности Сверхсуществу. Ты, может быть, и двигаешь политику, толкаешь науку, устраиваешь религиозные перевороты. Но как же… Мрак?

Олег сказал с раздражением:

– Есть глупейшая… и подлейшая фразочка, которой ничтожества оправдывают свое неумение и нежелание думать, искать, понимать. Я имею в виду «Неисповедимы пути Божьи». Но я сам, к сожалению, пока ничем другим не могу объяснить то, что Мрак… вот такой. Что живет и не меняется, в то время как многие из тех, кто родились раньше или позже, постарели и померли! Как только перестали хоть что-то понимать в современной жизни. А Мрак не понимает и не старается понимать… и он все тот же Мрак, что много тысяч лет тому вышел из Большого Леса. Единственное объяснение, хоть и нелепое, что Мрак… просто нравится Сверхсуществу. Ну, как нам, умным и разумным, нравится не только Архимед или Ньютон, но и Робин Гуд, Васька Буслаев…

Она сказала с ехидцей:

– Но это не научное объяснение, верно?

– Что меня и раздражает, – признался он зло. – Еще как раздражает! Хотя, может быть, Мрак олицетворяет что-то важное для рода человеческого.

– Что?

– Не знаю. Но что-то чрезвычайно важное для его выживания.

Она легла рядом, ее теплые нежные пальцы побежали по его телу, а голос прозвучал нежно и волнующе:

– Не надо, а то язву наживешь… Расслабься. Ты не киборг, набитый по макушку знаниями и зануднейшими лекциями… хотя иногда таким уже кажешься.

Мрак неспешно брился перед широким зеркалом, Елена, как утка, счастливо плескалась в ванне, широкой и уютной. Даже напевала, повизгивала, пробовала плавать от стенки к стенке.

Сверху раздался крик. На месте Мрака возник вихрь, исчез, Елена оторопело услышала уже в десятке шагов от ванной его суровый голос:

– Что стряслось?.. Что?

И едва слышный голос Юлии, плачущий, как у раненой чайки:

– Олег… он умер, Мрак.

Елена, не помня себя, выскочила из воды. Что-то набросила на себя, ступеньки замелькали, как шпалы под днищем скоростного поезда.

Дверь в первую спальню распахнута настежь. В глубине на широком ложе лежал человек с застывшим восковым лицом. Мрак прикладывался ухом к груди, щупал пульс, зачем-то давил на артерии.

Юлия стояла, прижав к груди руки, такая же застывшая, неживая, с желтым, как из воска, лицом. Елена обняла, теперь ее очередь делиться теплом и силами.

– Что будем делать? – спросила она.

– Не знаю, – прошептала Юлия.

Наконец Мрак откинулся, смотрел поверх неподвижного тела Олега, сам застывший, похожий на вырубленную из камня статую. В спальне стояла мертвая гнетущая тишина. Елена начала тихонько всхлипывать. Обе женщины опустились на диван, обнялись, тихо плакали.

Внезапно грудь Олега слегка дрогнула. После паузы пошла вверх, Мраку даже послышался звук рвущейся ткани. Застыла, так же медленно пошла опускаться, выдавливая отработанный воздух.

Женщины вскрикнули. Мрак осторожно потряс Олега за плечо:

– Ты жив или как?.. Если мертв, кивни!

Веки Олега поднялись, дыхание остановилось в груди Мрака. Глазные яблоки были залиты кровью, вот-вот выплеснется наружу. Губы шепнули:

– Как я кивну… если мертв…

– Да, сползла повязка, – ответил Мрак с радостным отвращением. – Сползла!.. Черт, легче сто цивилизаций угробить, чем… тьфу! Это ты спал так, да? Просто спал?

Он сам ухватил его под руки, Олег уперся ногами в пол. Перед глазами иногда повисала пелена, он видел тогда как сквозь вуаль, а все звуки исчезали.

– Ты прав, – сказал он мертвым голосом. – Просто спал. Но теперь пойдем… прямо. Без всяких там… В следующий раз я уже не проснусь… А я еще должен успеть свое вето!..

На этот раз за руль сел Мрак. Машина слушалась его, как верный пес, он почти не касался руля и педалей, а она угадывала каждое его желание и, как Юлии чудилось, поворачивала, притормаживала или разгонялась еще до того, как он милостиво прикасался к управлению.

Впереди показалась широкая автострада. Елена сидела на переднем сиденье, тихая и счастливая, тихонько мурлыкала. Они неслись через раскаленный знойный мир, затем Вселенная внезапно потемнела, мелькнула рука Олега, крыша разом опустилась. Со всех сторон замелькали желтые струи песка, зазмеились по стеклам. Раздался и не умолкал зловещий свист, словно сто тысяч разъяренных змей преградили дорогу.

– Самум, – сказал с заднего сиденья Олег, – просто сбавь скорость…

– Хамсин, – сварливо ответил Мрак.

– Самум, – сказал Олег. – Не видишь, как идут струи?

– А какого цвета небо? – отпарировал Мрак. – Чистый хамсин.

Он вел машину на прежней скорости. Сильные удары ветра ощутимо сдвигали ее из стороны в сторону, она оказывалась то на одной стороне шоссе, то на другой.

Юлия проговорила дрогнувшим голосом:

– А не лучше ли остановиться? Постоим на обочине. Ничего ж не видно…

В зеркале заднего вида Мрак увидел ее встревоженные глаза, буркнул успокаивающе:

– Так никто и не рискнет мчаться навстречу. Стоят как миленькие, пережидают!

– А если влупишься в стоящий? – спросила она ядовито.

Он удивился:

– С какой стати?

Ветер ревел и забрасывал ветровое стекло песком. Машину все сильнее бросало из стороны в сторону, трясло. Иногда Юлия чувствовала, что они летят по воздуху, словно струи воздуха подхватывают их, как аэростат. Мрак повеселел, плечи напряглись, глаза загорелись мрачным восторгом, а руки на баранке двигались красиво и хищно.

Внезапно их сильно тряхнуло, совсем рядом замелькали серые стволы деревьев. Настолько толстые, что Юлии они показались нескончаемой бетонной стеной. Мрак рычал, выворачивал руль, машину сносило песчаным ураганом, скорость он все не сбрасывал, уже и Елена пищала от ужаса, Олег что-то выкрикнул с заднего сиденья…

…и вдруг они вылетели в чистый прозрачный мир, где небо синее, асфальт под колесами новенький, словно промытый. Мрак закричал весело, добавил газа, всех вдавило в спинки кресел.

За спиной быстро удалялась стена из песчаных струй, что скручивались в гигантские воронки. Из-под него появлялась лента автострады, на которую Мрак ухитрился выбраться в самый разгар песчаного неистовства.

– Если не будете вопить, чтобы сбавил скорость, – предупредил Мрак, – то через полчаса успеем в местный аэропорт.

– Кто-то вопил? – удивилась Юлия.

По обе стороны мелькали барханы, так знакомые по школьным учебникам. Дальше уже медленнее проплывали горы, древние, изрезанные трещинами, с множеством пещер, где народ скрывался от набегов, создавал религиозные общины…

– Какой мир, – вздохнула Юлия. – Только здесь чувствуешь старину! Ею просто пропитан воздух! Вот-вот из-за поворота выедут всадники Саладдина, что воевал с крестоносцами… А у нас все следы язычества стерты христианством…

Мрак хмыкнул, Олег удивленно покосился на Юлию. Глаза ее стали мечтательными, явно представляла себя принцессой на скачущем верблюде.

– Стерто? – удивился он. – Да еще христианством? Языческая дружина Святослава дожила по крайней мере до Второй мировой войны. Ну-ну, не обижайся… К примеру, религия Христа самоубийство расценивает как тягчайший грех. Даже хоронить не разрешает на кладбище. А там, где-нибудь за общей оградой… Но все офицерство, включая и первых офицеров Красной Армии, стреляли себе в голову, в сердце по малейшему поводу, смывая кровью, так сказать, отстаивая честь мундира. Древние языческие понятия чести и доблести оставались выше христианских заповедей! Это уже сейчас, с позволения сказать, боевой генерал после своего позора и неудачи вас по судам затаскает, но чтоб пулю в лоб? Ни за какие пряники. Честь? Да он променял ее на пудовую свечу раба Божьего.

Мрак хохотнул, не поворачивая головы:

– Ну, если уж сам президент целует руку верховному шаману, то для остальных это явное указание!

– Да, – согласился Олег, – власть вождя здесь… гм… обширна. Он и коня своего может сделать сенатором… то бишь членом Думы, а то и самим шпокером.

Мрак насмешливо напомнил:

– Теперь верхом не ездят.

– Ну колесничего, – отмахнулся Олег. – Или Москву сжечь, чтобы полюбоваться пожаром. Он не поет? Не играет?

Мрак развел руками, а Юлия наморщила лобик:

– Да вроде бы еще нет. Но с теннисной ракеткой уже фотографировался.

– В инвалидном кресле?

– Да вроде нет…

– Чего только не творит компьютерная графика, – удивился Олег. – Эх, уже не освою…

В молчании все смотрели, как вырастает белоснежное здание аэропорта, похожее на огромную раковину моллюска, выбеленную ветрами и яростным солнцем.

Сам аэродром оказался маленький, самолеты вылетали оттуда дважды в сутки. Юлия поняла, почему Мрак так гнал машину. На крохотном самолете их доставили в большой восточный город, рассмотреть не удалось, почти бегом к билетным кассам, а оттуда к посадочной площадке.

Когда они заняли свои места в комфортабельном лайнере, снова в первом классе, Елена наклонилась к Юлии, голосок дрожал от восторга:

– Я все еще не верю!

– Чему? – спросила Юлия, не поворачивая головы.

– Что можно вот так, – шепнула дюймовочка горячо. – Вчера еще в Москве, ночь в бедуинской пустыне, а сейчас снова Москва, Арбат, Тверская…

Мрак хмыкнул, а Олег сказал негромко:

– Сегодня – только квартира! Комнаты, прихожая, кухня, ванная. Можно – постель. За дверь не выходить в течение… ну, сколько сейчас, прибавим разницу во времени… или отнимем?.. черт, всегда путаюсь… Еще пять часов чтоб сидели тихо как мыши.

– Мы – громкие мыши, – ответила Юлия. Лицо ее стало серьезным и даже неприятным. – У меня к этим подонкам свой счет.

– Тех уже нет, – сказал Олег негромко.

– Они все те же, – ответила Юлия.

Через три часа такси подъехало к массивному угрюмому дому сталинской постройки. Юлия уже без удивления переступила порог новой квартиры, везде запустение, явно здесь не показывались годами, как только квартплату взимают, сразу отправилась на кухню, а Елена шмыгнула в ванную.

Мрак и Олег ненадолго уединились в дальней комнате. Юлия слышала негромкий стук, а когда Олег вошел к ней на кухню, от него пахло железом и ружейной смазкой.

– Все нашла? – поинтересовался он. – Там еще второй холодильник. Под шкаф загримировали, идиоты. Полчаса искал!

– Так модно, – ответила она. – Я нашла сразу. Олег… ты хоть знаешь, что тебя ждет?

Он деловито раскрыл сотовый телефон, заменил батарейки, голос прозвучал сумрачно:

– Откуда? Только Адам мог видеть мир от края и до края. Но ежесуточно на землю выпадает сто миллиардов тонн космической пыли, наша планета растет! Не считая того, что изнутри ее распирает, как поспевающее тесто. Уже материки разбежались, как перессорились, подавая пример и людям… Планета в трещинах и пещерах, что растут и растут, туда скоро станут проваливаться целые континенты! А совсем же недавно вся планета была цельным шариком, без всяких там морей и океанов!

Он вздохнул, а ее плечи зябко передернулись. Олег рассуждает так, что мороз бежит по коже, едва только пытается краешком представить эти бездны времени. Привычный мир рушился, и, чтобы его не потерять вовсе, она зажмуривалась до боли, стискивала зубы и поспешно твердила себе, что все брехня, Земля плоская, а маленькое Солнце встает на востоке и заходит на западе. А Земля стоит на месте. Пусть не на китах или черепахе, а просто… стоит, и все!

Незыблемо.

– И что теперь, – прошептала она жалобно, – когда встретишься со своим бессмертным врагом… Будешь драться на мечах?

Он подошел сзади, обнял. Ей почудилось, что ее плавно покачивает, как в теплых волнах южного моря. Голос над головой прогудел ласковый, но в нем было недоумение.

– На мечах? Почему?

– Ну, – проблеяла она жалобно, – мне так почему-то почудилось!.. Понимаешь, как наяву увидела такую глупость: ты сходишься с врагом в некоем тайном месте, деретесь на мечах, а потом победитель отрубает побежденному голову.

Над головой бухнуло, как далекие раскаты грома:

– Что вы за дикари еще… Зачем я стану отрубать ему голову?

– Ну, чтобы сила перешла…

– Что за бред?

– Бред, – согласилась она, – но… не знаю. Мне еще никогда так не было страшно. Страшно и плохо. Олег, я все время как во сне… Ты такой необыкновенный, что все это кажется сном… Вот-вот проснусь, а я в своей квартирке, на привычной работе, ничего не изменилось… Даже страшно становится!.. Скажи, а волшебство было?

Он удивился:

– Ну у тебя и переходы! С чего ты вдруг?

– Да так… От старых времен дошли только легенды, мифы, сказки…

– И летописи, – напомнил он, – и документы, и наскальные записи, и кодекс Юстиниана…

Она отмахнулась:

– Это все есть и сейчас. А как тогда? Раньше? Была магия? Что это такое? Как вы с ней жили? Что такое колдуны?

Она извернулась в его руках, уперлась в грудь кулачками, снизу вверх всматривалась в нависающее над нею суровое лицо. Ей показалось, что оно потемнело еще больше. Даже голос стал хриплым, словно горло перехватила то ли тоска, то ли нелегкие воспоминания.

– Я же говорил, мир был другим… Не было самолетов, компьютеров, Интернета… Ездили на конях, а вместо церквей – столбы с жертвенными камнями. Людей резали чаще, чем животных, люди дешевле… Колдуны были, пока длился тысячелетний магический дождь… Потом заклятия одно за другим переставали действовать…. Мы сперва думали, что миру конец, но, приспосабливаясь к изменениям, сумели открыть в себе нечто другое, лучшее, более ценное… Да-да, я могу сказать точно, что в тот день… или ту эпоху, для нас это все равно день или даже миг, когда на землю упала последняя капля магического ливня, в человеке проклюнулась душа…

Юлия удивилась:

– Душа? При чем тут душа? Разве раньше души не было?

– Не было, – ответил Олег. – Не было! А если и было то зачаточное, что потом стало душой, то оно было слито с его телом, плотью. Душа была, так сказать, перемешана с частичками тела, как если взять ком желтой глины и ком красной, слепить в один и долго-долго перемешивать… А, черт! Совсем недавно это же говорил! Не тебе? Ну, Мрак тупой, ему повторять можно долго…

Она сказала сердито:

– Мне тупой быть можно, я же красивая! Так что повтори еще и для меня.

– А потом скажешь, что я зануда?

– Скажу, – пообещала она. – Но все равно говори.

Он вздохнул:

– Ладно. Возьми… древнего грека. Или его богов, полубогов, титанов, героев, просто известных людей, оставивших след, так сказать. Ты что, не видела их прекрасные статуи? Сильные здоровые животные, без малейшего намека на духовность! Ум, или интеллект, как ни назови, уже был, а души – фигушки… Да-да, не надо так уж оскорбляться… Венера Милосская или Аполлон Бельведерский – это красивые здоровые животные без малейших изъянов. Прекрасные мыслящие животные, умеющие читать и писать, знающие поэзию и искусство. Но вот кончился магический дождь, сразу же пришло усложнение в самом человеке. Душа почему-то вычленилась… ее стали воспринимать отдельно! Про гармоничного человека заговорили в другом значении: мол, на одной чаше весов – душа, на другой – телесные запросы, обе чаши в равновесии.

Она спросила, чувствуя себя обиженной:

– Магия… это как жабры у нас, когда мы еще на стадии зародышей?

– Рудимент, – согласился он. – Может быть, сейчас нам и жабры бы не помешали… гм… как и магия. С другой стороны, не зря же мы отказались и от одного, и от другого.

Она напомнила ядовито:

– Не мы отказались. И даже не вы. Дождик кончился!

Глава 50

Из комнаты послышался голос Мрака:

– Олег!

– Здесь, – отозвался Олег с неохотой. Он выпустил Юлию из рук, повторил: – Здесь. Иду.

Мрак уже расстелил на столе распечатку карты, полученной по емейлу. Темно-коричневые глаза пытливо всматривались в тонкие нити туннелей, вздутия бункеров.

– Неплохо, – одобрил он. – Неплохое качество. Я думал, это засекречено. Где взял?

– Там же, – ответил Олег. – Я спускался, вошел в их секретную автономную сеть. Все остальное – просто. Смотри, Семеро Тайных соберутся через пять часов вот здесь… Это Малый бункер, так его зовут, находится на седьмой ветке «Метро-2». Случай особый, в одном месте Семеро не собирались многие годы, если не десятки лет. Все удавалось решать без личных встреч. Тем более теперь, когда к гонцам, скороходам, почтовым голубям добавились сперва радио и телефон, а затем Интернет с его видеовстречами!

Мрак слушал внимательно, глаза следили за лицом Олега, и он понимал то, о чем Олег даже не упоминал. Зато возросла возможность взлома, подслушивания, перехвата, даже видеомонтажа и видеоподделок. Особенно это значимо сейчас: все знают важность плана «Башня-два».

Значит, с разных концов в обстановке особой секретности шесть человек войдут в подземные коммуникации. Все они пройдут через туннели, битком забитые изготовившимися к бою коммандос, элитными спецподразделениями, мимо боевой техники, через шлюзы, оснащенные системами сканирования не только кончиков пальцев, но и сетчатки глаза, рентгенограммой черепа и всего скелета, что уже не подделаешь…

– Не нравится мне это, – пробурчал он.

– «Башня-два»?

– Да нет, сам план нравится! Благородный. Будь я одним из Семерых, я бы проголосовал за «Башню-два». Но раз уж меня угораздило быть с тобой… Для самих Семерых рискованно, что все кучкуются в одном месте. Стоит бросить одну-единственную гранату…

Олег сказал со злостью:

– Некому. Там все в руках Яфета. Это его план, который он вынашивал тысячи лет!.. Это его войска, его военачальники готовили боевые отряды уже сотни лет!.. И все эти герои спецгрупп так и уходили на покой, если доживали, не догадываясь, для какой цели обучали… Но эти поставленную задачу, как говорят меднолобые, выполнят!

Мрак буркнул:

– Относили твои медные шлемы. Если хочешь знать, то и стальные свой век отжили. Говорю тебе как эксперт по оружию. А вот в пластмассе еще драться и драться… Если только не удастся этим чистым душам построить «Башню-два» и разом прекратить все войны.

– Странные ты речи ведешь, – упрекнул Олег. – Вроде бы со мной, а победы желаешь врагу!

– Не врагу, – огрызнулся Мрак. – Может быть, Яфет и противник, но не враг же!

Олег выглянул в прихожую, крикнул:

– Юля, Лена!.. Запомнили? Никуда ни шагу до нашего возвращения. Посторонним не открывать, к телефону не подходить.

Мрак уже стоял у двери.

– Мы идем или ты начнешь инструктаж по полной программе?

– По полной, – ответил Олег педантично, – не начну.

Когда они выбежали из подъезда и нырнули в автомобиль, как раз настало то жуткое время в больших городах, именуемое часом пик. Полмиллиона автомобилей разом двинулись от контор, фирм и заводов, и даже на самых просторных автомагистралях приходилось сбавлять ход. Однажды попали в настоящую пробку, продвигались по шажку почти минут тридцать.

Мрак изрычался, а Олег серел, кожа на скулах натянулась, блестела, как обглоданные мослы. Наконец вырвались на Окружную дорогу, скорость поднялась до ста восьмидесяти, а через двадцать минут Олег свернул, попетлял чуть, слева пошла неопрятная стена полуразвалившегося заводика.

– Вылезаем.

– Наконец-то!

Оставив машину, они пролезли через дыру в заборе. На территории ни души, запустение, кое-где торчит жесткая, как проволока, трава в рост человека.

Внезапно пискнул сотовый. Олег ухватил на бегу, из микрофона раздался сильный голос, привыкший отдавать команды:

– Алло?.. Да, ты слышишь меня, неуловимый. И несгибаемый… Верно?

Олег на ходу бросил:

– Говори.

В груди заныло от предчувствия беды. Мрак бежал рядом молча, поглядывал настороженно, но помалкивал.

– В самом деле несгибаемый, – раздался уверенный голос. Даже просочившись через все станции, усилители, пройдя по проводам, он не потерял барской уверенности. – Тебя так и не сломили!.. Ты даже ухитрился выбраться. Я предпочел бы, чтобы ты работал на нашу Организацию! Ты настолько хорош, что я даже не знаю… Но все-таки сейчас идешь на смерть.

Мрак взглянул искоса, но Олег бежал молча. Уверенный голос Кропоткина говорит, что на руках все козыри. И что с Организацией бороться бесполезно, будь ты хоть трижды супермен или действительно бессмертный. Рано или поздно тебя достанут. Но скорее рано, чем поздно.

– У тебя был только один недостаток, – продолжал Кропоткин. – Или слабость… Правда, говорят, что наши слабости – продолжение нашей силы? Когда ты уходил от наших людей, ты захватил женщину… В самом деле небезразлична? Иначе оставил бы по дороге. Ее бы не тронули! Правда.

Олег тяжело перепрыгнул через толстые трубы нефтепровода, Мрак перемахнул с легкостью белки.

Голос Кропоткина стал жестче:

– Молчишь?.. Жаль, я говорю серьезно. Ты мог бы работать на Организацию. Она сильнее любой из тех, о которых ты знаешь. Жаль, что ты ушел так быстро… Задержись ты хотя бы минут на пять, мы бы разговаривали сейчас в той квартире, где ты оставил свою женщину. Да-да, мы взяли ее с собой!

Наверное, Олег изменился в лице, Мрак приблизился на бегу, острые уши шевельнулись.

– Ее тебе не достать, – продолжал голос. – Я даже скажу, где она… На военной базе в седьмом секторе. Это самый центр. Сам понимаешь, шансов вытащить у тебя нет. Но я хочу сохранить жизнь как ей, так и тебе. Либо сложи оружие… либо пережди пару дней в какой-нибудь норе. После чего… Ты слышишь меня?

Олег ответил коротко:

– Кропоткин!

– Да-да, слушаю, – ответил Кропоткин торопливо, хотя по его тону Олег чувствовал, что генерал морщится: обращаться по фамилии, не добавив «господин», «товарищ» или «мистер», во всем мире считается хамством. – Говори!

– Ты сегодня умрешь, Кропоткин.

Мрак молчал, в черепе Олега хаотичной чередой проскакивали картинки. Второй раз Юлия в руках противника. Но на этот раз захватили специально. Как заложницу. Как приманку. Конечно, они уверены, что он не сунет голову в петлю, чтобы ее выручить, но один шанс из тысячи есть, что окажется с настолько неустойчивой психикой… Олег невольно усмехнулся, что под влиянием чувств пренебрегнет выучкой и дисциплиной, бросится сломя голову спасать свою самку, как бросаются животные…

Что ж, они ждут, что он вот сейчас бросится выручать эту женщину? Он, который движением брови отправлял на гибель армии, который уничтожал целые народы и цивилизации? Одну-единственную особь?

Мрак молчал, Олег некоторое время прокручивал в голове варианты. Самое правильное – двигаться так, как будто ничего не случилось. Они убивают целые народы, культуры.

Мрак все-таки не выдержал:

– Почему ничего о Елене?

– Елена вне игры, – бросил Олег.

– Как это?

– Охота шла за мной, – напомнил Олег. – О тебе даже не подозревают. Или считают случайным попутчиком.

Оскорбленный Мрак прорычал:

– Я покажу им случайного! Куда мы прем?

– Вон в тот двор, – ответил Олег. – Все входы в «Метро-2» перекрыть не смогут… достаточно надежно. Конечно, все близкие к Малому бункеру будут не только усеяны коммандос, но и натыканы всякими штучками, из которых я и половины не знаю: в этой области прогресс особенно стремителен…

– Зато эти штучки знаю я!

Сбавив шаг, они вошли в обычный московский дворик. Олег без труда выковырнул приржавевшую чугунную крышку люка:

– Лезь.

Мрак покосился по сторонам. В десятке шагов мужик мыл машину, на детской площадке баба развесила ковры и выколачивала толстой палкой. Прошла супружеская пара с пуделем на поводке…

– Ты что?.. Мы ж даже без костюмов… Сразу заметят, что мы не ремонтники.

– Лезь, – повторил Олег. – Кому мы нужны?.. Мир перенаселен. Друг на друга уже не смотрят, человек человеку не радуется. Грустно, Мрак.

Лицо его было не только грустное, но даже печальное. Мрак скривился, спустил ноги в колодец, нащупал металлические скобы в стене.

– Ладно, пойдем решать проблему перенаселения. Я вообще-то люблю решать на кулаках, но ты уверен, что и они…

Олег закрыл за собой крышку, они очутились в темноте. Потом в руке Олега вспыхнул крохотный фонарик, а голос прозвучал гулко, с множеством слабого эха:

– Уверен, что на кулаках не захотят.

– Странные люди!

– Конечно, – ответил Олег, не замечая иронии. – Когда лицом к лицу, убийств было бы меньше. А убивать издали легко…

– И что будем делать? – полюбопытствовал Мрак.

– По дороге кое-что захватим, – отозвался Олег невесело.

– Люблю тебя, Олег, – сказал с чувством Мрак. – Когда думаешь, что совсем уж ты пропащий… глядь, а за умными книгами у тебя и пулеметик припрятан… Что значит, с реалиями считаешься… иногда.

Он опускался быстро, прекрасно ориентируясь и без света, запахи и отраженное эхо дают картину четкую и объемную, не искажаемую порывами ветра. Скобы держались едва-едва, но он умело распределял вес, успевал опуститься ниже, а дальше пусть Олег справляется… только бы не рухнул на голову, он хоть и умный, но тяжелый как бык… почему-то тяжелее, чем должен человек его роста… разве что это работа тех мелких, из которых состоит…

– Стоп, – раздался сверху голос, прервав мысли. – Ниже не стоит. Там канализация.

– А куда же?

Послышался скрип. Пахнуло воздухом посуше, Мрак в полной темноте увидел, как видят волки и летучие мыши, что Олег вцепился слева от скоб в неприметный кирпич, там появилась щель, оттуда несет воздухом почище…

– Иди за мной, – предупредил Олег. – Не обгоняй.

– Тебя обгонишь.

Параллельно этому колодцу оказался еще один. Построенный добротно, но Мрак ощутил, что в нем человек не бывал давно. Возможно, с того самого дня, как построили. А построили очень давно.

Двигались вниз столько, что он успел потерять счет времени. Подземный жар центра Земли начинал обжигать пятки, так Мрак понимал то, что вспотел, взмок, раскалился, как железо в огне.

В какой-то момент Олег обронил:

– Здесь.

Мрак опустился еще на пару ступенек, прежде чем до него дошли слова Олега. Тот висел метров на пять выше, сильно свесился в сторону, пальцы вытянутой до предела руки дотянулись до крохотной серой коробочки, сильно припорошенной пылью.

– Черт, – прохрипел Мрак. – Ты не мог сказать… раньше? Я же не поднимусь и на ступеньку…

Олег молча отковырнул крышку. Мрак видел, с каким трудом он дотягивается до коробочки.

– А кто сказал… – прохрипел Олег, – что надо подниматься?

Его пальцы на ощупь искали что-то в коробочке.

– Ты хоть код знаешь? – спросил Мрак с беспокойством.

– Код? Что такое код?

Под пальцами вспыхнул короткий огонь, со злым шипением посыпались искры. Мрак поспешно втянул голову в плечи:

– Эй-эй!.. Тебя убьет – не жалко, но мне волосы спалишь!

– Не жадничай, – прохрипел Олег. – На тебе шерсти много.

В коробочке вспыхнуло, повалил ядовитый дым. Мрак воскликнул с беспокойством:

– Тебя не влупило током?

– Это я… током, – ответил Олег дрожащим голосом. – Какой нелепый код…

– Код? – удивился Мрак. – Да ты весь замок спалил!

Из коробочки потекли черные струйки дыма. Горела изоляция, слышался едкий аромат канифоли.

– Да ладно тебе, – ответил Олег, задыхаясь, – пусть заменят на конструкцию поновее.

Рядом с Мраком в каменной кладке наметилась вертикальная щель. Он с опаской отнял одну руку от железного прута, с недоверием дотянулся, ткнул кулаком. С легким скрипом открылась замаскированная дверца.

– Ого, – сказал Мрак пораженно, – можно заходить, скат-гнюс?

– Какой скат-гнюс?

– Какой электричество вырабатывает, – объяснил Мрак. – Ты ж всегда был рыбой! Только без электричества.

По тесаной трубе минут пять ползли в полной темноте, потом Мрак уперся в стену. Олег за спиной подсказал, что и где нажать. Заскрипело громче, в щель проник слабый рассеянный свет.

Это была просторная труба для движения поездов и большегрузных машин. В сером бетоне блестели две металлические нитки рельсов.

Олег повис на руках, раскачался, прыгнул. Мрак сиганул с опаской, высоковато, но сильные руки перехватили еще в воздухе. Пятками ударился с такой силой, что дыхание вылетело, даже не сумел спросить, что у него за крюки вместо пальцев.

– Минут десять пробежки, – предупредил Олег. – Там первый пункт охраны.

– Даже… отсюда?

– Ты еще не видел, что это за база!

– Пред… ставляю, – выдавил Мрак.

Труба суживалась, и сама фигурка Олега становилась маленькой, уменьшалась, уменьшалась. Мрак вздохнул, остро пожалел, что нельзя превратиться в волка, но со злости так наддал, что уже через минуту Олег услышал за спиной его горячее дыхание.

– Не беги… так…

– Опаздываем, – огрызнулся Олег. – Совет уже собирается в Малом Куполе!

Матовые плафоны сливались в прерывистую полосу света, словно их несло на скоростном поезде. Впереди появилось светлое пятно, расширилось, Мрак увидел краешек огромного ангара.

Через мгновение они выбежали в бункер, где потолок был на высоте трех метров, в сторонке два БТРа и джип с пулеметом на турели.

Внезапно прозвучал резкий сигнал тревоги.

Глава 51

Олег выругался, помчался к маленькому домику, от которого тянулись провода. Дверь распахнулась, на пороге появился встревоженный офицер. Он жевал бутерброд, другой рукой чесался, но, когда увидел двух бегущих к нему мужчин, его реакция была мгновенной: в руке тут же появился пистолет.

Два выстрела грянули разом. Офицер рухнул в открытую дверь, Олег вскочил следом, Мрак слышал два хлопка, а когда вбежал, еще двое в маскировочных костюмах лежали на полу.

Вместо стола массивный старинный пульт, мигают допотопные лампочки, экран монохромный, однако в самом центре пульта пластинка сенсорного опознавания, а сбоку еще и клавиатура для набора кодов и команд.

Мрак прорычал со злостью:

– А, черт!.. Теперь не узнать кода!.. Как дальше пробираться будем?

– Ты делай свое, – огрызнулся Олег.

Мрак ухватил за руку убитого, бегом протащил через помещение, пачкая кровью, к системе опознавания. Олег тем временем присел на корточки перед вторым трупом, опустил ладони на череп. Пальцы отыскивали чувствительные точки, он вскинул голову, чтобы не мешать рукам прислушиваться, только чувствовал, как пальцы двигаются по лицу, где-то легко, где-то прижимая сильнее, кончики даже погрузились в нечто теплое, мокрое, горячую слизь, но в мозгу начали формироваться смутные образы, желания, чужой страх, ярость, затем промелькнули внутренности комплекса, все это проносилось с невероятной скоростью, обрывочно и хаотично, словно он двигался по срезу информационного слоя, читая по странице из каждого тома энциклопедии…

Мрак приложил ладонь убитого к сенсорной пластине, на экране вспыхнула надпись «Access denied». Выругавшись, приложил указательный палец, надпись мигнула и появилась снова. Сцепив зубы, перебирал пальцы, чувствуя, как из них уходит жизнь вместе с последними каплями крови.

Уже когда совсем потерял надежду, внезапно вспыхнул зеленый огонек. Дверь щелкнула и сама прыгнула в сторону, словно отстреленная пиропатронами.

Труба открылась такая же по диаметру, но рельсы блестят, в воздухе запах свежего машинного масла, бензина и аромат того странного ожидания, который Мрак назвал бы готовностью номер один, когда даже спят в бронежилетах, не выпуская из рук оружия.

Толстая створка двери за спиной Олега с лязгом встала на место. Лицо волхва было бледным, на лбу повисли крупные капли пота.

– В чем это твои пальцы? – спросил Мрак брезгливо.

Олег вздрогнул, торопливо вытер ладони о бедра.

– Зато я знаю код, – огрызнулся он. – Уже знаю.

Туннель вел, казалось, в бесконечность, ровный, как лазерный луч в стальной оболочке. Олег бежал недолго, минут через пять-шесть отыскалась лесенка. Наверх вела широкая труба, скобы блестели, стертые подошвами.

Олег вознесся, как белка по дереву, Мрак поднимался медленнее, но кто думает, что медведь по дереву лазает как черепаха, ошибается, еще как ошибается…

Он догнал Олега, когда тот уперся головой в люк, прислушивался. В колодце едва слышно подрагивает воздух, стенки чуть-чуть вибрируют: вблизи двигается тяжелый тягач или танк.

Выждав, Олег чуть приподнял люк. Мрак за его спиной шумно втянул ноздрями воздух и в запахах увидел все то, что видел Олег глазами.

Под холодным звездным небом, кое-где запачканным тучами, простирается огромная, как пустыня Гоби, площадь. Все густо уставлено военной техникой. Слева горбятся бронированные черепашьи панцири тяжелых танков, не меньше двух десятков, темнеют закопченные цистерны с дизельным топливом, еще дальше – наблюдательные вышки, высокий забор колючей проволоки… Далеко-далеко шарят лучи прожекторов, похожие на длинные световые мечи.

Мрак прошептал:

– Это легальная база?

Олег горько усмехнулся. Вопрос не такой уж и нелепый. После ухода из Афганистана там осталась почти вся военная техника, кроме стратегических бомбардировщиков. Одних автоматов и новейших винтовок не меньше миллиона, десятки бронетранспортеров, сотни крупнокалиберных пулеметов с огромным запасом патронов!

Когда Советская Армия покидала восточную часть Германии, солдаты и офицеры продавали любому прохожему, который мог заплатить, не только свои пояса и значки с эмблемами Советской Армии, но и автоматы, гранаты, пулеметы. Младшие офицеры продавали боевые машины пехоты с их крупнокалиберными пулеметами на турелях, а старшие торговали тяжелыми танками и самолетами-истребителями. Покупателей находилось много, ибо в Германию поставлялось вооружение самое новейшее, и можно было не сомневаться, что покупатели могут набрать не просто эшелон танков, но эшелон самых лучших в мире танков, так как лучшие танки все еще делаются в России.

– Легальная, – ответил Олег. – Да только высший состав вряд ли знает, что ему подчиняются только для виду. Через час военный министр узнает, кто на самом деле здесь хозяин… И в стране. Да и в мире.

– Сволочи, – буркнул Мрак.

– Нам нужно будет во-о-он в тот домик… видишь? Это штаб-квартира базы. Если доберемся…

– Доберемся, – буркнул Мрак. – Я должен им показать, какому случайному они наступили на ногу!

– Там может быть и Юлия, – сказал Олег. – Но возможно, она и в подземном бункере. Там у них еще один, для генералитета…

– Да ну, – усомнился Мрак. – Думаешь, они могли поверить, что пройдем так далеко?

– Я привык учитывать и худшие варианты.

– Пессимист, – буркнул Мрак с отвращением.

Скрываясь от лунного света, миновали полосу заграждений, долго пробирались между рядами танков, бронетранспортеров, боевых машин пехоты, офицерских джипов с крупнокалиберными пулеметами на круговой станине и толстыми листами кевлара по бокам. Иногда в эту сторону падал световой луч, но оба сразу ощутили интервалы и прятались вовремя.

– Жди здесь, – велел Олег. – А взрывчатку дай, не жадничай…

– Да я и сам умею…

– Ты готовь пулемет. Я буду загонщиком! Вся дичь попрет на тебя.

– Тогда одним пулеметом не обойтись.

– Это твои проблемы, – ответил Олег бесчеловечно.

Мрак ощутил, как с него снимают тяжелые сумки, но сказать ничего не успел, Олег бесшумно растворился в ночи.

Над головой холодно и равнодушно мигали звезды. Исполинский черный шатер выгнулся красивой безукоризненной чашей. Все созвездия на месте, а кто-то брешет, что звезды летят куда-то быстрее пули, быстрее ракеты «воздух – земля»!

Луна ныряла в темные тучи, подсвечивала их изнутри, с боков, выплывала, снова пряталась, а Олега нет, где же его носит?..

Олег скользил неслышно, даже вынырнувшая луна не пугала, он знал, когда часовой смотрит в другую сторону, чувствовал, кто когда повернется, кто когда зевнет или потрет усталые глаза.

Из темноты с каждым шагом выдвигалась гигантская сигара, похожая на корпус космического корабля, а то и вовсе на допотопный дирижабль. Когда свет упал на ровную широкую плоскость, по которой хоть мяч гоняй, сердце Олега застучало тревожнее.

Самолет громаден, чересчур громаден. Это явно ЛКПП, особый самолет, перестроенный под штаб, из которого президент страны может руководить военными действиями в любой точке земного шара. Этот самолет в состоянии подниматься на любую высоту, доступную немногим высотным истребителям, и уже оттуда, куда не дотянутся атомные взрывы, президент может отдать приказ о ядерной войне…

Но такой самолет существует в одном-единственном экземпляре! Конечно, в каждой из великих стран, обладающих ядерным оружием, он тоже существует, но все-таки два – непозволительная роскошь. По крайней мере, не слышал, чтобы где-то строили второй. А в мире, где для Семерых Тайных существует тайна, это тревожно и… очень опасно.

Он застыл, пережидая, когда пройдут часовые, перебежал поближе, скользнул по трапу к двери. Снова прилип к обшивке, заставил себя слиться с серым цветом обшивки. Темные фигуры промаршировали строевым шагом, словно перед Мавзолеем. Только вместо винтовок с примкнутыми штыками в руках десантные автоматы «каскадеров» с подствольными гранатометами, а под пятнистой униформой опытный глаз различит тщательно подогнанные бронедоспехи.

Ладонь сдвинулась на пару сантиметров. Он надеялся, что это движение не привлечет внимания, пальцы нащупали коробочку пульта. Закрыл глаза, стараясь одновременно ощутить устройство сложного механизма, поймать бегущие сигналы, и в то же время упорно твердил часовым, что все спокойно, возле самолета никого…

Казалось, пальцы сами набрали сложный код. Он сильно и ясно сказал всем часовым, что везде тихо, нарушителей нет, приоткрыл дверь и юркнул вовнутрь, в то время как часовые в этот момент повернули голову и посмотрели, как в стороне ворот вспыхнул огонек, которого там не должно быть. Но через мгновение огонек погас, и все вернулись в обычный ритм охраны.

А Олег, закрыв дверь, сидел тихо как мышь. Все его чувства прощупывали гигантский салон. Правительственный самолет перед каждым полетом с президентом на борту дважды прогоняется по намеченному маршруту, затем все двери заклеиваются правительственными печатями, выставляется круглосуточная охрана вокруг самолета, второй круг охраны располагается вокруг летного поля, а третий пояс идет уже по периметру всего аэродрома, где за каждой тенью, за каждым пролетевшим комаром следят никогда не дремлющие локаторы и камеры визуального наблюдения…

Но это не самолет президента, хотя копия абсолютно точная, добавочная охрана может располагаться и внутри самолета, там еще масса дополнительных кабин и помещений для техперсонала и телохранителей…

Он мощно выдохнул, всмотрелся в завихрения воздуха. Тело сдвинулось еще на несколько сантиметров, но пока не ощущается присутствие незримых лазерных лучей и прочих вывертов экспертов по сигнализации…

Прошло не меньше десяти минут, пока он сумел добраться до пульта. Включать рискованно, эта штука может быть напрямую связана с десятком мест, а там своя сигнализация… сейчас же вовсе нет острой необходимости сообщать, что в святая святых заговорщиков проник чужой.

Из окна без всяких приборов видны силуэты нескольких истребителей, что понятно: летающему штабу президента нужна охрана. Там же играют лунные блики на темном корпусе огромного самолета-заправщика, летающей емкости с авиационным бензином.

– Черт, – прошептал он, – умно все завязано. Как будто ждали, что именно я тут буду шарить…

Передвигаясь как улитка, он ползал по огромному салону, датчики на каждом шагу, некоторые не выявить никакими ухищрениями, либо надо возить с собой аппаратуру в полтонны весом, либо… вот так, на чутье, отточенном на тысячах… на сотнях тысяч пройденных ловушек.

Над ухом Мрака звенел комар, мешая вслушиваться в звуки ночной жизни военной базы. Проклятые учуяли его и за бронетранспортером. Судя по их злорадному гулу, они нашли бы и в самом бронетранспортере. Даже в танке с противоатомным покрытием. Мрак хмуро сопел, даже не отмахивался. Просто противно, а так пусть попробуют прокусить настоящую шкуру, недотепы. Не на того напали…

Локоть справа ощутил приближение животного тепла. Ноздри с ходу вычленили знакомый запах. Рассудочный голос из темноты шепнул:

– Хорошо, что мы вылезли внутри базы.

– А что?

– Со всех сторон такой забор, охрана и сигнализация, что три дня бы перебирались…

– Взрывчатки хватило?

– Я не гордый, местные запасы тоже пусть идут в дело.

– Пусть, – согласился Мрак. – Все одно сгорит. А так хоть бабахнет напоследок!

В полной темноте он увидел, ориентируясь на мир запахов, как Олег вытащил из нагрудного кармана крохотную коробочку, пальцы задвигались, а затем после крохотнейшей паузы большой палец коснулся кнопки ввода команды.

В полной тишине сердце бухало, как тяжелый кузнецкий молот. Прошло несколько мгновений, дальнее строение словно бы слегка приподнялось, из окон и дверей вырвались красные струи огня. Докатился негромкий грохот, сверху навалилась теплая волна сжатого воздуха.

– Только и всего? – спросил Мрак разочарованно.

– Погоди…

Страшно, нечеловечески закричал ревун. Из дежурки выскакивали стремглав крепкие ребята с автоматами на изготовку. Один на ходу дожевывал бутерброд, из помещения для летного состава выбежали летчики. Командир звена шлепнул ладонью по кнопке запуска двигателей, а когда взобрался по приставной лестнице вовнутрь своего чудовища, громадные турбины заревели, просыпаясь.

Дождавшись, когда все турбины взревели во всю мощь, пилоты отпускали тормоза и выкатывались из ангаров на взлетные полосы.

– Пора, – сказал Мрак.

– Еще чуть…

– Пора!

– Что для друга не сделаешь, – вздохнул Олег. – Ладно, смотри.

Пальцы простучали код, но прежде, чем нажать, вздохнул, словно в самом деле так уж жалел все это нагромождение технологического металла.

Земля дрогнула и закачалась, словно каноэ посреди реки. По всему периметру поднялась и охватила полмира страшная багровая стена огня. В ней застыли, словно вплавленные в стекло, обломки железобетонных конструкций, огромные куски бетона, толстые листы металла.

Вся эта жуткая картина Судного дня висела в неподвижности почти вечность. Затем масса подброшенного взрывом металла, бетона и оружия с нарастающей скоростью понеслась обратно. Мрак накрыл голову Олега огромной ладонью, прижал к холодному железу.

– Погоди, – отпихнулся Олег. – Еще не все…

Второй взрыв качнул землю с силой, словно планета столкнулась с Луной. В ночи стало светло как днем. Багровый огонь сменился оранжевым. Воздух стал горячим, перенасыщенный парами бензина и горючих масел.

Страшно горел «президентский» самолет. Взрыв разнес кабину, а второй взрыв, поменьше, выбил дверь. Видно было, как горят провода, а на месте центрального пульта дымится груда искореженного металла.

Мощно бухнуло в сотне шагов за спиной. Горячая волна упругого воздуха ударила как мешком с песком, Мрака вмяло в броню машины, он с трудом повернул голову.

Над цистерной с бензином поднимался багровый с оранжевым столб, похожий на ядерный. Шапка огненного гриба вся в язвах и нарывах, воздух трещит и ревет, погибая, уже смертоносный для всего живого…

Из огня и дыма выбегали черные фигурки. У каждого в руках оружие, а это значит, что это не люди, а боевые единицы. Или того хуже – живая сила противника…

Олег стиснул зубы, мир все тот же, несмотря на другую одежду. А что в его руках – меч, боевой жезл или скорострельный автомат – какая разница?

Рядом застрочил автомат Мрака. Через мгновение тот мелькнул черной тенью уже у следующего бронетранспортера, так их совместное зрение становится из бинокулярного квадрокулярным… если есть такое слово.

Среди треска, криков, грохота и рева огня послышался мерный зловещий лязг гусениц.

Огромные танки выползли из укрытия неторопливо, уверенно, похожие на допотопных черепах. Олег знал, что эти чудовища, под которыми прогибается земля, способны развить скорость гоночного автомобиля, но сейчас пока что присматриваются, все еще не знают, где противник, что стряслось…

Над головой затрещал воздух. Стальной шквал пронесся над бронетранспортером. За спиной раздался взрыв. Олег выглянул из-за стального края.

Все четыре танка открыли огонь из пулеметов, а секундой позже загрохотали их тяжелые орудия. Он прыгнул от БТР за развалины дежурной части, но тяжелые снаряды почти настигли, он откатился за тяжелые массивные глыбы, на голову сыпалась щебенка, падали горячие сплющенные пули.

– Пора, – шепнул он себе.

Палец нажал кнопку ввода. Раздался третий взрыв, землю подняло и обрушило ему на голову. Он вжался в землю, а на голову и спину падали куски асфальта, горячие куски металла, раскаленные проволочки, сыпались осколки стекла и пластмассы.

В боку взорвалось острой режущей болью. Он застонал, стиснул челюсти, но крик рвался, раздул грудь и разламывал череп.

Мимо простучали шаги, сильный голос крикнул:

– Сидоренко!.. Иван, ты ранен?

Рука ухватила его за плечо, Олег напрягся и начал вставать, сбрасывая со спины и плеч пласты прилипшего асфальта и обломки бетонных плит.

Десантник тащил, помогал, но, когда Олег повернулся, тот охнул и попытался ухватиться за оружие. Рука Олега дернулась сама собой, колени молодого парня подломились, упал, хрипя разбитым горлом.

Танки горели страшно и чадно. Красные языки огня с трудом пробивались сквозь завесу черного удушливого дыма. Взрывы где сорвали башни, где раскололи корпуса, но никто не выскакивал в горящей одежде из люков. Некому выскакивать…

Боль распространилась по всему телу. Он дышал часто, весь покрылся липким гадким потом, губы шептали:

– Не сейчас… Только не сейчас… Позже…

Из разрушенной казармы выскочило несколько человек. Все в полной униформе, в бронежилетах, с автоматами, один гигант с шестиствольным пулеметом…

Олег с ужасом смотрел, как они, огибая горящий танк, повернули в его сторону.

– Только не сейчас, – прошептал он с мукой, – я не отобьюсь и от гусеницы…

Ветер бросил в лицо клок черного дыма. В груди запершило, закашлялся. На глазах выступили слезы, с ужасом увидел, как надвигается целый вал из удушающего ядовитого дыма.

Он упал, перекатился в сторону. Под его телом трещало, будто он катился по горячим углям. Еще в падении увидел, как в его сторону повернулись головы, и, крепко удерживая автомат, длинной очередью срезал ближайших, вскочил, пробежал, пригибаясь за краем искореженного взрывом БТР. От железа пахло горелым металлом и почему-то озоном, словно здесь ударила молния.

Из горящего здания с криками и руганью выскакивали темные фигуры. На некоторых горела одежда. Останавливаться поздно, он ударился в них, как Тунгусский метеорит в лесную чащу, вломился, а в нем, несмотря на панику и стрельбу, сразу признали чужака.

– Взять живым! – выкрикнул Олег в надежде внести замешательство.

Кто-то с силой ударил в больной бок. Острая боль стегнула по нервам, он даже не вскрикнул, а завизжал, из глаз брызнули слезы.

А он сам, осатанев, крушил черепа, разбивал грудные клетки, ломал суставы и рвал связки, за ним кровь брызгала струями. От боли и ярости разум померк, а опыт лишь услужливо выполнял роль оптического прицела, указывая, куда ударить с наибольшей силой, чтобы убивать, крушить, ломать, чтобы костей и суставов хряск, разрываемой плоти треск, чтобы чужая кровь хлестала и попадала на губы сладкими солеными каплями…

Он знал, что обезумел, что это боевое безумие воина, которого он всегда стыдился, но, когда остановился, тяжело дыша, вокруг и под ногами корчились одни умирающие.

Глава 52

Из огня и дыма вынырнула массивная фигура. С плеча свисал гранатомет, в другой руке гигант с легкостью держал миниган, шестиствольный пулемет.

– Все! – донесся мощный рев. – Кто стоял – тот сидит, кто сидел – тот лежит, а кто лежал…

Олег сказал быстро:

– Мрак, время уходит! Мы не успеваем, не успеваем… Дуй прямо к Малому Куполу. Там сейчас соберется Совет Семи Тайных. Только я и Россоха могли бы остановить…

Из груди вырывались хрипы. Лицо посерело, глаза начали закатываться. Мрак с тревогой ухватил его за плечо. Пальцы обожгло, будто ухватился за горячую наковальню.

– Что с тобой? Вроде бы нигде не продырявили… Контузило?

Он боялся услышать ответ, зная, что услышит, и этот зануда не стал врать и отнекиваться:

– Мрак, эти чертовы метастазы… по всему телу. Я чувствую, как уже все… каждая клеточка…

В сотне шагов взорвались оставшиеся бочки с бензином. Пахнуло волной жара и смесью масел, грохнуло, но Мрак все же услышал, как страшно скрипнули зубы волхва.

– А ты?

– Я попробую добраться до Юлии… Это моя вина! Я должен все, что смогу… А потом… если все получится, встречаемся в Малом Куполе.

Он хотел хлопнуть Мрака по плечу, но промахнулся и едва не упал. Мрак зарычал от гнева и жалости. Олег отступил, его шатало, ветром нанесло волну удушливого черного дыма, а когда ее сдуло, Олега там уже не было.

– Сволочи, – прорычал Мрак. – Малый Купол? Хорошо же… дорогу я запомнил.

Он побежал.

В развороченном взрывами помещении кое-где горело, сильно пахло жженой резиной. От мебели остались щепки, часто – обугленные, а на стенах темнели багровые пятна. По дороге попадались обезображенные трупы, часто без верхней одежды и без бронежилетов, хотя готовность номер один предусматривала, что даже спать лягут, не выпуская из рук оружия.

Пульт управления, на котором повисло обезглавленное тело офицера, Олег проигнорировал, руки сами восстановили нужные цепи, блеснула искра, и в стене напротив с тяжелым гулом раздвинулись неприметные двери.

Лифт выглядел по-солдатски простым, зато просторным, человек на сорок. Олег внесся с разбегу, ударился о противоположную стену. Лифт вздрогнул и пошел вниз, еще успел подумать ошалело, когда же это дал команду опускаться на самый низ, слишком много автоматизма, чревато…

Главный бункер, где восемь лет тому расположили Противоракетный Центр, в прошлом – ПВО, находился не в метро – военные специалисты не доверяют горным породам, – а под стометровым слоем прочнейшего бетона. Сейчас там, куда он движется, – огромная пещера, размером похожая на Колизей, только сцена не внизу, а занимает целую стену. Когда он был там в последний раз, около трехсот человек находились тогда на своих местах: сидя на комфортабельнейших креслах перед мониторами, а на огромной стене напротив располагались четыре исполинских экрана. Там постоянно, как он помнил, светились карты земного шара, мигали зеленые огоньки, показывая передвижение эскадр, авианосцев, подводных лодок, прочерчивались зловещие пунктирные линии…

Мигали и другие огоньки, их он помнил значительно больше: воинские соединения тех стран и военных блоков, которые практически полностью подчинены власти Семи Тайных… даже если об этом и не подозревают. Внизу под экранами бежали, быстро сменяясь, цифры с указанием скорости, количества единиц в соединениях и эскадрах. Два-три спутника сканировали поверхность планеты и передавали сообщения в инфракрасном и ультракоротком диапазонах, а также производили тщательное фотографирование…

Лифт опускался с нарастающей скоростью. В голове временами темнело, в ушах стоял постоянный гул, что мешал прислушиваться.

С губ сорвалось:

– Неужели мой последний поход?

Пальцы нащупали аварийный прерыватель. Заскрипело, гулко бухнуло, словно взорвался пиропатрон. Тело потяжелело, но он заставил руки подняться к потолку. Пальцы проломили фанерную обшивку, провода, толстый кабель, еще один – гибкий, металлические листы обшивки…

Ему пришлось ползти по трубе вдвое дольше по времени, чем рассчитывал. Руки и ноги дрожали, а тело налилось свинцовой тяжестью. В одном месте труба сузилась настолько, что почти застрял, протискивался со скрипом, ничего не понимая, потом сообразил, что при ремонте заменили кольцами меньшего объема.

До назначенного часа голосования Семи Тайных осталось шесть минут. Он застонал от бессилия, все потеряно, везде опоздал, даже сейчас дико и неразумно идет не спасать мир, а совсем в другую сторону: идет спасать всего лишь женщину!..

Неужели и он попался в эту повторяющуюся ловушку?

Вывалился в широкий туннель неудачно, грохнулся так, что свет померк. А когда снова начал видеть, нехорошая дрожь пробежала по телу.

Отросток, тупик стальной трубы, по которой дальше бегают вагоны и грузовики, а сюда иногда загоняют на ремонт…

Он не успел додумать мысль, а инстинкт уже заставил измученное тело двигаться, восстанавливать контроль над мышцами. Еще несколько секунд потерял, пока стоял в полном бессилии, прислонившись спиной к холодному металлу. Горячий лоб накалился еще, мозг уже кипит, серая пыль от частого дыхания понеслась прочь, как тяжелая океанская волна.

– Надо идти, – прошептал он вслух. – Потом можно и умереть, но сейчас…

Мир затрясся, загрохотал. Под ногами пол качнуло с такой силой, что его бросило вдоль стены. Металл напротив с жутким лязгом лопнул. Страшный грохот ударил сверху, тело инстинктивно качнулось в сторону, а в это место ударил обломок скалы, что расплескал бы его как букашку…

Тяжелые глыбы рушились вперемешку с толстыми обломками железа. Он отпрыгивал, перекатывался, наконец заполз под упавшую скалу, где успел заметить широкую выемку.

Глыбы продолжали сыпаться. От тяжелого грохота трясся пол, качались стены. Он вжался в нишу, глыбы подкатывались к ногам. По спине и плечам остро стегнуло каменными осколками. Порезы тут же затянуло без его мысленного приказа. Он успел подумать, что теперь не прикинуться раненым, если будет такая необходимость, автономный организм печется о себе сам…

Загрохотало, стена затряслась. Ударило в подошвы, через мгновение стало темно. Воздух был наполнен каменной пылью. В мозгу пронеслось обреченное: рухнул свод! Проклятый Кропоткин велел взорвать перекрытие. Похоже, его засекли на мониторах. Теперь его заживо похоронили в этом тупичке. Теперь наверняка на Совете никто не вылезет со своим правом вето!

Страх сжал сердце с такой силой, что из груди вырвался протяжный стон. Пальцы судорожно ощупывали каменную стену. Глаза, приспособившись, видели только нагромождение огромных глыб, загромоздивших вход. Даже специальной технике, как говорят, понадобилось бы пару недель, чтобы разобрать завал…

Трое крепких ребят из спецназа, что совершали рутинный обход туннеля, оторопели. Из темноты навстречу вышел полуголый человек, похожий на статую. Каменная крошка и пыль настолько запорошили его тело и лицо, что он весь был цементно-серым.

Офицер вскрикнул, рука метнулась к кобуре. Из рук незнакомца что-то вылетело. Послышался сухой треск. В глазах вспыхнуло, страшный удар проломил голову, хотя офицер понимал, что это невозможно…

Олег быстро осмотрел тела. Камешки проломили им переносицы, все мертвы, но зато живы их автоматы, подствольные гранатометы заряжены, сумки с запасными рожками, десяток гранат…

Через пару минут он, натянув слишком тесный комбинезон офицера, бегом ринулся в сторону центра. Если от этих обходчиков через определенные интервалы не будут приходить сигналы, что все в исправности, то тут вскоре появится даже тяжелая техника!

Еще минут через десять он уловил, что сигнал тревоги все же раздался. То ли обостренный слух, то ли уловил запахи, но в мозгу вырисовалась картинка большой группы крепких потных ребят, что, как стадо носорогов, несется по его следу.

Он затаился, быстро осматриваясь. Туннель заканчивается широким раструбом: вывод в огромный бункер. В проем видна военная техника, грузовик, караульные помещения. Оттуда тоже явится подкрепление…

Через пару минут в самом деле увидел отряд, что мчался в его сторону. Не меньше двадцати отборных головорезов. Отборные воины. Крепкоплечие, коротко подстрижены, все с плечами как валуны. Таких он встречал в племени меклегов, там все отличались от соседних племен силой и умом, а за эти пару тысяч лет, похоже, это племя разрослось, расширилось, подмяло соседние племена и народы, разбросало свой генофонд по женщинам соседних племен. Из-за чего среди одинаковых белобрысых крепышей, сильных и выносливых, мгновенно приходящих в священную ярость, появились сперва рыжие, русые, а иной раз и вовсе черноволосые, но все такие же крепкоплечие, сильные и выносливые, быстрые на ярость, все с характерной для племени меклегов приподнятостью скул и особой выемкой в трапециевидной мышце.

Уже с автоматом на изготовку, готовый к стрельбе, он вдруг заколебался. Можно вообще-то попытаться зайти с другой стороны, никого из этих дураков не повредив, только и того, что придется пробежать с полверсты по грязной воде, но с другой стороны… вода не только грязная, но и дурно пахнущая, с радужными разводами нефтяной пленки, от которой такой зуд по всему телу… к тому же во главе спешат двое в форме, широкие скулы выдают потомков племени гирков, а он помнит, как у тех плохо с легкими, неустойчивая психика и предрасположенность к немотивированным действиям.

Все еще колеблясь, он с жадным вниманием рассматривал их потные лица. Если за двенадцать секунд добегут до вон того ржавого рельса, что на грани света и тьмы, то он забросит автомат за плечо и уйдет, можно попробовать зайти сверху, вон там хитрая вентиляционная труба… а если не добегут, то на кой черт загрязнять генофонд больными хромосомами?

Они бежали, задыхаясь, он видел их широко раскрытые рты, позор для тренированных десантников, и нет скидки на офицерские погоны, офицеры должны подавать пример, а не выбивать для себя скидки…

Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать… И еще секунд пять бежать до ржавой нитки рельса. Он вздохнул и нажал на спуск гранатомета. Ладони слегка тряхнуло, он тут же выпустил длинную очередь, упал, перекатился к другой стене, начал стрелять короткими прицельными очередями.

Двое-трое оставшихся в живых попытались ответить огнем, пули звонко чиркали внутри бетонной трубы. Двумя очередями удалось заставить их выронить оружие. Ладно, подумал он хмуро, генофонд не нарушен. Если рассуждать по-государственному… тьфу, с точки зрения всего человечества, то это племя разрослось, разрослось. Ущерб минимален.

Почти машинально на бегу наклонился, а через пару широких прыжков обнаружил в руке тяжелый пистолет. Сейчас он вбежал в зону яркого света, бункер огромен, как ангар для самолетов, поспешно сосредоточился на снайперах, метнулся в сторону, пуля звонко цокнула в бетон, пробежал пять шагов, резко ушел кувырком в сторону, и в то место, где он только что был, с визгом ударил комок металла.

Из одного из грузовиков посыпались солдаты, стреляя на ходу. Второй грузовик с ревом понесся вдоль стены, явно намереваясь отрезать его от туннеля. Олег хладнокровно выстрелил из подствольного гранатомета. Грузовик тоже не жаль, устарел, теперь на вооружение поступают новые образцы, более экономичные и мощные. Надо очищать дорогу прогрессу.

Взрыв разнес кабину, десантники выпрыгивали, падали под пулями: снайперы, получив ложные образы, стреляли часто и точно. Над головой взвизгнуло, пуля задела череп, выдрала клок волос и унеслась в темноту. Олег сосредоточил внимание на третьем снайпере, этот только что взобрался на свой насест среди балок и стропил, далековато для прицельной стрельбы из автомата, но если попробовать из гранатомета… Нет, не достать…

В его сторону бежали фигуры в пятнистых костюмах, стреляя на ходу. Выметнулся быстрый джип, крупный парень вовсю палил из крупнокалиберного пулемета. Пули с визгом заметались в туннеле, Олег ощутил короткий сильный удар в бок, затем сразу две пули ударили в плечо. Он не стал разбираться: рикошетом или прямое попадание, поспешно затянул поверхностные раны, а глубже… гм… с того времени, как пришлось, не зная, как вывести стронций из костной ткани, рискнуть на замену самой костной ткани… теперь такими пулями его кости перебить непросто.

Все его пули легли предельно точно. Он перемахнул через трупы, скользящим взглядом схватив и перекошенное яростью лицо, и характерную для меклегов гордую приподнятость скул. Да, эти меклеги разрослись, и эти сорок трупов ущерб не нанесут.

Десантники ворвались в помещение профессионально красиво: пригнувшись, пальцы на спусковых скобах, мгновенно рассыпались, чтобы их не скосило одной очередью. Старший офицер мгновенно просканировал взглядом всю мастерскую, от его взгляда не укрылась ни перевернутая табуретка, ни…

– Здесь его нет, – бросил он отрывисто. – Дальше!

Второй офицер подскочил к коробочке управления, быстро набрал код. Дверь разошлась как диафрагма, двое сразу же кувырком ушли через проем и в стороны. Офицер лишь на мгновение задержался, за ним скользнули, как легкие призраки, эти тяжелые мужчины, в бронежелезе, с железом в мускулах и железом в сердце. Руки тоже заняты железом.

Едва только скрылся последний, один из баллонов шелохнулся, послышался долгий выдох, бока сдулись, и Олег, на ходу принимая облик человека, метнулся к двери. Пальцы нервно простучали по коробке. Долгое мгновение ничего не происходило, затем диафрагма пошла обратно, косые листы хищно срезали быстро исчезающее отверстие в центре.

Олег метнулся обратно по секциям. Сердце стучало бешено, слишком долго задерживал как дыхание, так и усмирял его биение, на случай, если спецгруппы оснащены и приборами, за километры улавливающими биение сердца.

До помещения Генштаба оставалось не больше трех шлюзов…

Глава 53

На большом плоском экране видно было, как десантники передвигаются по два человека, осматривают помещение, заглядывают под столы, открывают дверцы шкафов, а вдоль стены пробирается еще один человек.

Оператор сперва обратил внимание на красные как огонь волосы десантника. Потом подумал, что он почему-то один, все обязаны идти по двое, прикрывая друг друга. А потом ахнул, так как быстро сосчитал их: тринадцать! Один лишний…

– Что за черт? – воскликнул он. – Неужели это тот, которого приказано найти?

За его спиной мгновенно выросли двое из высших офицеров. Полковник всмотрелся, выругался:

– Чужак?

– Похоже…

– Где это находится?

– В том-то и дело, что рядом! Прямо за этой стеной.

– Черт, как близко… Но почему никто на него не обращает внимания?

– Как-то отвел глаза, – предположил второй, с погонами генерал-майора. В голосе звучало волнение. – Сейчас психологи таким штучкам обучают!.. Немедленно заблокировать все выходы!

Он опоздал с командой, оператор уже включил двигатели, сейчас там все двери перекрывались дополнительными стальными плитами.

– Как будем его ловить?

– Сейчас решим…

Он умолк, на экране отчетливо было видно, как рыжеволосый пробрался между десантниками к заблокированной двери и возился с запорными механизмами.

Оператор вскрикнул:

– Он снял первую защиту!

– Это возможно? Изнутри?

– Нет, но… посмотрите сами…

На экране в самом низу вспыхнула оранжевая полоска со словами: «Второй блок деактивирован».

– Остался еще один, – сказал оператор упавшим голосом. – Я ничего не могу сделать! Через пару минут этот… этот человек проникнет в помещение.

Полковник выругался и через его плечо метнул руку к черной кнопке. Коротко взревел ревун, умолк. Видно было, как в металлическом потолке раздвинулись стальные плиты.

– Что вы делаете? – закричал генерал-майор в ужасе. – Там же…

Сверху в бункер ринулся ревущий поток воды. Доносился шум, грохот, стены затрясло мелкой дрожью, свет замигал. На экране было видно, как мощный поток смел мебель, ударил о стены, закружил в бешеном водовороте. Обломки стола, стулья сталкивались, носились в пенистых струях, металлические шкафы и сейфы остались, быстро поднимающаяся вода скрыла их быстро.

Десантники некоторое время ошалело барахтались, карабкались на шкафы, столы, но вода поднималась стремительно, ревущий поток ежесекундно извергал десятки тонн воды, кто-то гневно закричал, на экране были видны вскинутые кулаки, вытаращенные в страхе глаза.

Полковник, сам белый как мел, люто бормотал проклятия. Глаза его не отрывались от картины гибели его людей.

– У нас нет другого выхода! – крикнул он внезапно. – Мы должны остановить это чудовище!

– Но там лучший взвод… – простонал генерал-майор.

– У нас нет худших! – прокричал полковник. По его лицу внезапно покатились слезы. – Они все… лучшие!.. Это все – мои дети!..

Он рыдал громко и неумело, словно умирал с каждым гибнущим десантником. Видно было, как бешеные струи смывали людей со столов, шкафов. Тяжелые бронежилеты тащили людей на дно, кое-кто пытался освободиться: выпускал из рук тяжелые автоматы, сбрасывал шлемы, даже успевал снять защитные сапоги с противоминными подошвами… Генерал-майор закусил губу, отвернулся. На экране хорошо было видно, как то у одного, то у другого из опустившихся на дно изо рта внезапно вырывается целая гирлянда сверкающих воздушных пузырей, похожих на огромные жемчужины…

Двое сумели сбросить даже бронежилеты, всплывали к поверхности, энергично работая руками и ногами. На поясах болтались темные ножны с торчащими рукоятями страшных десантных ножей.

– Черт! – вскрикнул генерал-майор, он уже снова всматривался в экран, лицо дергалось. – Черт!.. Хватит, убирайте воду! Если он все еще там, то уже утонул…

– Нет еще…

– Хватит!.. Наверху никого нет!

– Нет, – отрезал полковник. – Нет!.. Он слишком много… слишком многих…

Он с рычанием ударил кулаком в стену. Генерал-майор слышал, как полковник скрипнул зубами. На гладкой стене появились красные капли. Когда полковник убрал руку, на месте удара осталось кровавое пятно.

Вода поднималась все выше. Десантники барахтались, пока головы не уперлись в железо свода. Видно было, как пенистая вода захлестывает лица. Один сумел набрать в грудь воздуха, задержал дыхание, раскинул руки и застыл, чтобы не расходовать кислород. Второй отплевывал воду, а когда хотел ухватить глоток воздуха, вода поднялась до свода. Не осталось даже воздушного пузыря, так как воздух выдавливался через решетку в своде.

– Я его не вижу, – сказал оператор.

– Но он мог уйти?

– Шутите? Ни одну дверь отпереть не успел.

Полковник сжимал кулаки, но в глазах был страх, словно этот человек мог уйти сквозь стену, и тогда гибель элитного взвода окажется напрасной.

Вода постепенно становилась прозрачнее, однако все еще никто не видел среди трупов человека с красными волосами. Правда, треть утонувших скрывалась за перевернутыми столами, шкафами.

– Пора откачивать воду, – сказал генерал-майор настойчиво. – Девять минут… и утонувших еще можно вернуть к жизни!

– А на этого, – добавил оператор нервно, – сперва надеть наручники.

– Нет, – отрезал полковник. – Его приказано уничтожить на месте! И я его…

Страшный треск прервал на полуслове. Металлическая стена, словно в замедленной съемке, выдулась, как пузырь. По ее поверхности пробежали косые трещины. Тут же толстые куски разлетелись, как обломки льда, а следом хлынула масса воды.

– Что за… – вскрикнул генерал-майор. Остановившимися глазами он смотрел, как в дыру с рваными краями хлещет поток воды. Эта стена, как было в инструкции, должна выдерживать даже попадание крылатой ракеты. – Это же…

Полковник поспешно отступил, оглянулся. Его личная четверка десантников все так же посреди помещения, автоматы готовы к стрельбе, разукрашенные полосами лица суровы и безжалостны. Все видели страшную гибель второго отделения, но никто не выказал слабости.

– Уходим! – закричал полковник. – Без паники!

Вода разлилась широким, как при половодье, слоем, но здесь бункер втрое просторнее, вода не успела подняться и до колен, как генерал-майор подбежал к пульту и торопливо набрал секретный код. Заворчали невидимые сервомоторы, массивная плита пошла вверх, открывая длинный туннель.

За шумом падающей воды никто не услышал треск автоматной очереди. Полковник не понял, что с силой ударило под левую лопатку. Рядом вздрагивали его ребята, генерал-майор ткнулся лицом в стену и начал сползать по ней, оставив кровавую полосу, словно пуля вошла в затылок и вышла из глазницы, а он все никак не мог повернуться, пальцы с трудом поднимают пистолет…

Олег с разбегу выпустил короткую очередь прямо в лицо полковника, прыгнул в раскрытую дверь, брызги воды взлетали выше головы. Грудь все еще вздымалась судорожно, в ушах гремели тамтамы, воздух пришлось задерживать так долго, что началось кислородное голодание, по всему телу пробегали спазмы, он дважды налетел на стены, падал, но пронесся через следующее колено бункера, задраил шлюз, две долгих секунды отдыхал, затем рывком распахнул дверь…

Подземный бункер Генштаба тоже размещали, не доверяя скальным породам. В течение месяца гремели взрывы, разрушая камень, затем на глубине двухсот метров выстроили этот грандиозный зал, похожий на театр «Ла Скала». Перекрытия сами по себе способны были выдержать взрыв ядерной бомбы, но сверху положили только высокопрочный бетон, затем настелили почти три метра чернозема, высеяли траву и засадили кустарником.

Подъездные туннели выходили на расстоянии почти двух километров, настолько тщательно упрятанные и замаскированные, что лишь несколько человек из особо подготовленного персонала знали об их существовании. В бункер можно было попасть прямо из здания Министерства обороны, особый скоростной лифт опускал до минус сорокового этажа, а там после ряда проверок и перепроверок можно было на скоростном поезде попасть в это тайное тайных.

На поверхности рос обыкновенный подмосковный лес. Никому бы в голову не пришло здесь бомбить или пробиваться через толщу армированного бетона.

На этот раз в самом министерстве понятия не имели, что в их подземном убежище расположился штаб оперативной бригады по реализации плана «Башня-два».

Юлию в сам штаб не привезли, было бы чересчур, но поместили в тщательно охраняемый отсек. Она была напугана, все тело леденело от ужаса, вспоминая недавний плен, но врагам страха показывать нельзя, и она все время презрительно щурилась и морщила нос.

Ее усадили в кресло, накрепко привязали к спинке. Руки зверски приковали наручниками к подлокотникам, а ноги к ножкам кресла. Ленты были широкие, в тело не врезались, но она чувствовала, что разорвать их может разве что тяжелый танк, да и то если сперва разбежится.

– А брови почему не закрепили? – спросила она язвительно. – Я еще могу ими шевелить!.. Вот возьму и прибью кого-нибудь!

Командир отряда, высокий атлет с лицом кулачного бойца и знаками различия майора, буркнул неприязненно:

– Язык тебе надо бы закрепить.

Юлия умолкла, испугавшись, что эти перепуганные идиоты в самом деле заткнут рот какой-нибудь вонючей портянкой. Она напряглась, делая вид, что проверяет крепость ее пут. Пусть думают, что в самом деле крутая и опасная, суперпрофессионал или что-нибудь такое же страшное и убивательное.

Один из десантников, суровый и опасный с виду офицер, нашивки ей незнакомы, сказал с отвращением в голосе:

– Не понимаю! Если он профессионал, то не придет за этой женщиной. Это только в кино для идиотиков еще большие идиоты приходят за своими бабами, кладут пистолеты по первому же требованию и поднимают руки. А профессионалы…

– Откуда знаешь, что это профессионал?

Офицер огрызнулся:

– Да ты посмотри, как приготовились! Там у наших ловушка на ловушке. И сейчас все еще минируют, ставят огнеметы… Я уверен, сюда прет отряд таких суперкоммандос, что я даже не знаю… даже не знаю, с какой техникой надо явиться, чтобы здесь пройти хоть шаг.

Третий десантник, тоже крепкий, среднего возраста парень с рябым до безобразия лицом, проговорил осторожно:

– Майор…

– Что?

– Странные слухи… Кто-то сказанул, что это не просто коммандос.

– А кто?

Десантник понизил голос, оглянулся по сторонам, сказал совсем тихо:

– Кто-то из высшего состава. Может быть, даже один из Тайных.

Юлия замерла, глаза ее вылезали из орбит. Это они об Олеге?.. Да, она тоже надеялась, что он не простой исполнитель, но даже не мечтала, что спала, закинув ногу на одного из владык мира!

Майор захохотал:

– Один из Семерых?.. Там такие замшелые пни, что их нельзя даже на свежий воздух выводить – рассыплются! Они ж все, говорят, к аппаратуре подключены, у них там принудительная вентиляция легких, глюкозка капает, чтоб жизнь не оборвалась!.. Потому они и Тайные, понял? Они в каком-то подземном центре по поддержанию их жизней!.. А это какой-то крутой. Но вы должны показать, что вы – круче. Если у него бронежилет… или даже бронедоспехи выдерживают «гюрзу», то вряд ли выдержат пулю из крупнокалиберного!

Наверху довольно засмеялись. Там за двумя крупнокалиберными пулеметами на турелях в свободных позах сидели двое десантников.

Все в отряде, как успела заметить Юлия, примерно одного возраста, так, в районе тридцати, все одинаково накачанные, с цепкими взглядами. Вряд ли кто-то из них, судя по их виду, встречал себе достойных противников…

Рябой вздохнул, словно выныривая из страшного сна:

– Вообще-то я из своей игрушки пробиваю лобовую броню танка. Вряд ли на свете существуют такие доспехи…

Юлия с ужасом и отвращением смотрела на странного вида гранатомет или ракетомет, что висел у него на ремне. Сбоку под локтем на пульте управления мигают цифры, по экранчику бегут кривые. Настоящий компьютер, сросшийся воедино со страшным оружием!

Глава 54

На пульте прозвучал зуммер. Обзорные камеры показали троих офицеров, один из них с черным как сажа лицом. После короткой процедуры опознания личностей дверь открылась.

Сухопарый офицер вошел, козырнул, протянул майору сотовый телефон.

– Майор Гельман, – произнес он с сильнейшим английским акцентом. – В вашем распоряжении со своими людьми – лейтенантами Боббинсом и Хафманом. Командующий операцией «Башня-два» отбыл на встречу с Тайными. Это его телефон, здесь прямая связь с тем суперменом, что ломится за этой женщиной.

– А он в самом деле ломится?

– По сведениям, – сказал Гельман, английский акцент стал сильнее, – он уже прошел половину пути.

Майор схватил сотовый с неприличной для военного суетливостью.

– Эй! – крикнул он, когда палец нажал кнопку вызова. – Эй, ты слышишь меня?

Из мембраны послышался хриплый задыхающийся голос:

– Говори.

– Твоя женщина здесь! – прокричал майор так, словно намеревался докричаться до противника без этой подозрительной техники. – Бросай оружие!

Без паузы через мелкую решетку долетел ответ:

– А еще что? Снять штаны и нагнуться?

– Не бросишь оружие – мы убьем ее!

После короткой паузы донесся злой жестокий смех, от которого мороз пошел по коже. Майор ощутил себя снова в ночных джунглях, когда, голодный и обессиленный, потеряв оружие, брел через болото, где кишели ядовитые змеи, крокодилы, а на берегу полно ядовитых пауков, хищных зверей…

– Не пермское училище клоунов оканчивал?.. Убьете – у меня свобода действий. Понял? А сейчас держи ее там и надейся, что я такой романтичный дурак и приду именно туда.

Щелкнуло, связь оборвалась. Майор стиснул челюсти. Он и не надеялся, что этот профессионал бросит оружие и явится, просто надо такое сказать, вот и сказал. Но неужели тот в самом деле такой идиот, что прет прямо в расставленные сети? Да не просто сети! Здесь ждут, словно явится не один человек, а танковая дивизия. Пальцы уже побелели на спусковых крючках, глаза лезут на лоб. Только бы никто не чихнул, а то он знает, как сдают нервы и начинается беспорядочная пальба даже у сверхзакаленных коммандос.

Но что это с его стороны – редчайшая глупость… или у него что-то в рукаве?

– Изготовиться, – велел он сдавленным голосом. – Он идет прямо сюда. Стрелять на поражение!

Гельман спросил:

– А если поднимет руки?

– Уловка, – отрезал майор. – Убить на месте!

Гельман повернулся в сторону связанной Юлии:

– А что с женщиной?

Юлия сказала громко:

– Маловато вас, сопляки!.. Он таких жрет пучками. Да косточки не выплевывает.

– Заткнись, – велел майор. – Орать будешь позже.

– И не надейся, – отрезала Юлия, но кожа пошла пупырышками, как только подумала, что ее могут пытать или мучить. – А вот вы орать будете… как зайцы при виде льва!

Рука майора потянулась к рукояти пистолета, ни один мужчина не может терпеть, чтобы женщина оскорбляла его так долго и безнаказанно, но в последний момент опомнился, бросил:

– Убьете, едва он мелькнет в прицелах.

Юлия повела носом, сморщилась:

– Я вижу, насколько этот юсовец храбр… Штаны бы сменил! Или положи памперсы побольше.

Гельман покраснел, рука его дернулась к рукояти пистолета.

– Майор, можно я эту бич… как говорят по-русски, биксу… все-таки пристрелю?

– Еще рано, – ответил тот сухо.

– Она нас оскорбляет!

– Оскорбляет, – согласился майор. – Единственное, что может, чтобы вывести нас из равновесия, чтобы дрожали руки… от злости или обиды, чтобы больше смотрели в ее сторону, чем на дверь… Она настоящий профессионал, так что возьмите себя в руки и не поддавайтесь!

«Это я-то профессионал, – подумала Юлия. – Знал бы, идиот, как у меня все трясется внутри». Но вслух сказала громко и насмешливо:

– А если ему не хочется брать в руки такую гадость? Бывает же, что сам себе противен…

– Не обращайте внимания, – повторил майор.

– Правильно, не обращай, придурок, – сказала Юлия. – И не думай о белом медведе. О русском белом медведе.

Майор оглянулся на нее, кивнул Гельману:

– Сюда только один путь. Время еще есть, а мне нужно всего пять минут, чтобы поставить на его дорожке одну штуку. Если вы поможете, то и вовсе за две минуты.

Гельман взглянул оценивающе:

– Если одну из тех, что вы ставили на пути моего отряда… когда мы шли по тропам Анд, то можете на меня рассчитывать! Тогда от моего отряда уцелело меньше трети.

Они переглянулись, как два волка, что теперь совместно задрали оленя, заулыбались. Майор ткнул Гельмана кулаком в плечо.

За ними вышли десантники. В помещении остались только снайперы под потолком да те трое, что пришли с Гельманом. Юлия не поняла, из каких они стран: говорили на странном языке, явно неевропейском. Да и сам Гельман вряд ли чистый юсовец, акцент как у пермяка, учившего английский по самоучителю.

Негр после ухода старших офицеров тут же повернулся к Юлии. Глаза навыкате разом сорвали с нее одежду, Юлия видела по его потному жирному лицу все, что он с ней мысленно проделал в считаные мгновения, задохнулась от ярости.

– Майкл, – обратился он к одному на английском, – я не верю, что за ней кто-то явится… Но в любом случае разве это мешает нам использовать ее?

Белобрысый десантник взглянул в ее сторону, как показалось Юлии, с немалым испугом.

– Был приказ охранять ее, – сказал он нехотя. – Вот и все.

Негр отмахнулся. Глаза его жадно шарили по ее фигуре, она чувствовала, как он лапает потными ладонями, хватает, причиняет боль… Сволочь, толстая грязная скотина, ублюдок!

– В инструкции по выживанию сказано, – заявил он, – что мы должны использовать все, что может поднять наши силы и наш дух. В настоящее время… гормональное давление… сам понимаешь! Почему не использовать этот объект для половых нужд армии?

Юлия прошипела:

– Издохни, ублюдок.

– Что-то я тебе не нравлюсь, – сказал он с хохотом. – Ничего, понравлюсь! Многие в моей стране белые тварючки бегают от своих мужей к нам, черным!.. Ха-ха!.. И тебе понравится. А если и нет, то черт с тобой. Все равно тебя прикончим сегодня.

Белобрысый сказал нервно:

– Приказ – дожидаться.

– Сегодня все будет кончено, – ответил негр авторитетно. – Придет ли кто ее спасать или нет – все равно сегодня все закончится! Наши силы уже поднимаются к поверхности, накапливаются у выходов. Там мы погуляем… Сейчас потешимся над этой, а вечером будем трахать этих русских свиней…

Белобрысый сказал предостерегающе:

– Что будем делать в Москве, знаем. Но эту пока не трогай.

– Почему?

– Был приказ.

– Не трогать?

– Охранять!

Негр сказал:

– Не от меня же?.. Придержи ее за плечи, а я пока развяжу ей ноги. Я их люблю драть, когда у них ноги раздвинуты… ха-ха!

Белобрысый смотрел с неуверенностью. Негр наклонился к Юлии, она с ненавистью плюнула в его жирную потную харю. Он отшатнулся, потом с такой злобой ударил ее по лицу, что голова едва не оторвалась. Юлия ударилась затылком, в черепе зашумело, перед глазами некоторое время плыло, а черных рож стало четыре.

– Ах ты ж, русская стерва, – прошипел негр. – Ты будешь умолять, чтобы я тебя прикончил… Я с тобой такое проделаю…

И в течение трех минут он излагал, что он с нею проделает, как ее использует и какая она после этого останется. Белобрысые посмеивались, но их глаза не отрывались от двери, пальцы на спусковых крючках. Один встал прямо напротив двери, другие присели за агрегатами, чьи литые кожухи служили хорошим укрытием.

Офицеры вернулись в самом деле минут через пять, десантники сопровождения не отходили от них ни на шаг. Гельман вытирал ладони носовым платком, майор довольно скалил зубы.

Юлия заявила ядовито:

– Вы так боитесь меня, что приковали обе руки?.. Освободите хотя бы одну!

– Зачем? – спросил майор.

– Да хотя бы пот смахну со лба, а то глаза щиплет!.. А вы, если боитесь даже одной руки, можете близко не подходить. Негры, понятно, трусы, но вы же белый!

Майор смерил ее презрительным взором, Юлия чувствовала, что профессионала не проведешь, знает, какие мышцы накачаны боевыми приемами, а какие – пустяковым шейпингом.

– Расистка? – бросил он с осуждением. – Ничего, скоро мир будет единым. И без границ. Избавишься от этой дури.

Но все же через мгновение правая рука была свободна, левую по-прежнему зажимал стальной захват, а майор отошел к двери.

Оператор сказал возбужденно:

– Только что доложили… Он прошел седьмой сектор!

Майор покачал головой:

– Они там офигели? Там же целый батальон крепких ребят!

Несколько минут прошло в ошеломленном молчании, затем оператор сказал упавшим голосом:

– Пройден шестой сектор!

Десантники переглядывались, майор прорычал:

– А где была охрана?.. Где были эти сволочи?

– Господин майор, – сказал оператор с упреком, – нехорошо так о павших. Ни один не отступил…

Молчание становилось все тяжелее, воздух сгустился. Взгляды скрестились на операторе. Он поежился, произнес упавшим голосом:

– Объект прошел пятый сектор!

Гельман нарушил молчание:

– Полчаса тому я там проверил все. Охрана там была усиленная.

– Сэр, – сказал оператор, Юлии почудилась насмешка, – она там и осталась.

Некоторое время все прислушивались, наконец майор не выдержал:

– Ну, что там?

Оператор ответил с нервным смешком:

– То, что вы и ожидали, сэр. Он в четвертом секторе.

– Охрана?

– Они дали бой. Было море огня. Все стены потрескались от пуль.

– Но…

– Он прошел, сэр.

– Проклятие!

Юлия затаила дыхание. В помещении воздух был уже давно пропитан страхом, а теперь даже стены, казалось, начали исходить потом от страха. Нет, от черного ужаса.

Оператор сказал совсем тихо, но чувствовалось, как дрожит его голос, а все тело бьет крупная дрожь:

– Третий сектор…

Майор сказал быстрым нервным голосом школьного учителя:

– Там потолок с турельными пулеметами, автонаведение…

– Сэр, автоматика не сработала. Рекомендую во втором секторе переключить на ручное.

– Рекомендация… принята.

Все пятеро напряженно вслушивались. Юлия боялась кашлянуть, в ответ могла получить очереди из десятка автоматов плюс из двух крупнокалиберных пулеметов из-под потолка.

Майор, Гельман и его оба лейтенанта с автоматами на изготовку встали наискось от двери. У Юлии замерло дыхание: у Олега не будет ни единого шанса, автоматные очереди прошьют его вдоль и поперек, изорвут его прекрасное сильное тело…

Негр, в нашивках которого она так и не разобралась, сказал по-английски:

– Он уже вошел во второй сектор?..

– Войдет и в этот, – ответил майор с неожиданной враждебностью.

– Но…

Что-то словно коснулось мозга Юлии и подсказало зажмуриться как можно плотнее, наклонить голову, а если сможет, то еще и закрыть глаза ладонями.

Внезапно раздался страшный, разламывающий череп грохот. Вспыхнул дикий, режущий глаза немыслимо яркий свет. Даже под плотно сжатыми веками прикрытые ладонями глаза словно взорвались изнутри. Пронизывающий плазменный свет выжег мозг, она задохнулась, в груди начался кашель, она ухватилась за грудь…

В помещении была угольная чернота. Через мгновение сильные руки сорвали зажимы с левой руки. Юлия усиленно хлопала веками, нагоняя слезу. Из тьмы начали выступать смутные очертания стен, труб, распластанных стонущих тел.

Прозвучала короткая автоматная очередь, потом еще три одиночных выстрела. Голос Олега успокаивающе прогудел в ухо:

– Это я, я… Они ослепли… минут на пять, но сдуру могут и на голос.

– Правильно, – одобрила она сиплым, как у пропойцы, голосом. – Никаких шансов ворогу!

Смутные силуэты наливались жизнью и красками. Разорвавшаяся граната, как ей показалось, ослепила не только людей, но даже приборы и выжгла краску на стенах. Или это в глазах все же потемнело.

Он ухватил ее за руку:

– Надо уходить. У нас почти нет времени.

Из угла донесся стон. Негр катался по полу, выл от ужаса, весь покрытый крупными каплями мутного вонючего пота. Толстые безобразные губы тряслись, черные кулаки усиленно терли глаза. Юлия видела, как он уставился на Олега, умоляюще выставил толстые ладони.

– Господин!.. Господин!.. Не убивайте… Мы только исполняли приказы!

Олег холодно взглянул на него, шагнул мимо. Юлия уперлась:

– Ты что же… даже не убьешь этого мерзавца?

– Зачем? – отмахнулся Олег. – Он только исполнитель. К тому же уходим.

Юлия взвилась от негодования:

– Исполнитель? Чересчур старательный! Мог бы взяться за работу инженера… А если мозгами слабоват, то хотя бы грузчиком на стройке!.. Убей его.

Олег потащил к пролому на месте двери:

– Уходим. Я никогда не убиваю без необходимости.

– Он сволочь!

– Это не мое дело, – ответил Олег.

Она с такой силой рванулась, что выдернула руку из его пальцев. Олег глазом не успел моргнуть, как она подхватила с пола толстый стальной прут, развернулась и с силой обрушила его на негра. Тот в страхе закрыл ладонями лицо, но Юлия изменила направление удара, и конец стального прута ударил по причинному месту.

Негр взвыл, скрючился, ухватился обеими руками за покалеченное место, из глаз побежали слезы.

– Ну, – спросила Юлия с угрозой, – повтори, что ты обещал!

Она замахнулась снова. В глазах негра был такой ужас, ушибленное место – самое драгоценное – от нового удара закрывал не только ладонями, но и локтями, плечами, всем телом. Но тяжелый прут просвистел и обрушился на менее драгоценное – голову. Раздался треск, будто расколотили кафельную плитку.

Олег выждал, пока Юлия, остервенев, ударила еще дважды, ухватил ее за руку и поволок прочь.

– Слушай, – сказал он, – а ты сильная!

Ее все еще трясло, но, когда он на бегу прислушался, в ее теле бушевал не страх, не ужас за содеянное, а неутоленная жажда мести. Эта милая женщина была не прочь еще и попинать убитого ею негра ногами.

– Сволочь… Он сволочь!

– Все мужчины гады, – поддакнул он. – Брось эту железку. Возьми лучше вот эту.

Он умело застегнул на ней пояс с кожаной кобурой, откуда выглядывала рифленая рукоять пистолета. «Господи, – подумала Юлия потрясенно, – это у меня на поясе такое… такое вот! Я все больше влезаю в эти шпионские страсти!»

Глава 55

Они пробежали через помещение не к распахнутой двери, где дорога наверняка, как уже догадывалась Юлия, выстелена трупами, а к толстому люку, похожему на батискафный.

Рядом с дверью блестела широкая сенсорная пластина, чуть выше – коробочка с множеством аккуратных кнопочек. Юлия ожидала, что Олег начнет подбирать код, однако он попросту ударился всем телом, дверь влетела с грохотом вовнутрь. Из-за стола вскочило нечто растерянное, трясущееся, с венчиком седых волос вокруг блестящей, как яйцо страуса, лысины.

– Кто?.. Как вошли?..

Олег метнулся к столу, глаза впились в экран. Юлия видела, как он побледнел, а мешки под глазами стали еще тяжелее.

– Что с восьмым туннелем? Почему взорван?

Человек сунул руку в ящик стола. Олег двинул коленом, кисть оказалась зажатой, Юлия услышала едва слышный треск косточек.

Человек взвыл, Олег спросил люто:

– Как отсюда быстрее к Малому Куполу?

Человек попытался выдернуть руку, но Олег не убрал колено. Человек закричал:

– Как ты… как ты смеешь!.. Да ты знаешь, кто я? Я – один из Семи Тайных!

Рука Олега как выстрелила, он ухватил его за горло, глаза стали бешеными.

– Даже так?.. А сколько тебе лет?

– Две… тысячи… – прохрипел оператор.

Олег стиснул пальцы сильнее:

– Врешь. Но скажи лучше сам, иначе я проникну в твой мозг… а это гадко. И узнаю все твои грешки.

– Две тысячи, – прохрипел человек упрямо.

Олег стиснул пальцы. Лицо схваченного посинело, глаза закатились. Ноги вздрогнули, по лицу прошла судорога. Из полураскрытого рта вывалился распухший язык. Олег безучастно отшвырнул тело в угол, но лицо было печальным.

Юлия спросила неверяще:

– Ты… убил его?

– Он был слишком упрям, – ответил Олег нехотя. – Да перестань, их на Земле шесть миллиардов.

– Нас!

– Вас… то есть нас, – поправился он. – Он врал, понимаешь? Пойти на убийство мог только молодой. Молодость всегда агрессивна. Но человек, проживший две тысячи лет, никогда не станет убивать… за идею. Он знает, что идеи обезвреживаются только идеями.

А как же Яфет, хотела спросить она, но Олег уже выпрыгнул в полумрак туннеля. Стиснув челюсти, она понеслась следом, почти ударилась о его широкую каменную спину. Дыхание со всхлипом вылетело из груди.

– Не успеваем! – вскрикнул он в муке. – Осталось всего двенадцать минут!

Она успела подумать, что у него за часы в мозгах, на запястье ни разу не взглянул.

– Я могу бежать быстрее…

– Нет, – сказал он горько, – все равно не успеваем. До Купола еще полчаса! А ракеты выпорхнут через одиннадцать минут сорок секунд… Черт! Где же я так… Идиот, везде не успеваю, везде дурак… Вот что, Юля! Жди меня здесь. Когда вернусь… пойдем к Малому Куполу. Если же не появлюсь через двадцать минут… нет, жди полчаса… иди вот по этим рельсам, они кружным путем выведут куда надо. Там уже наверняка ждет Мрак.

Она не успела рта раскрыть, как возле ее ног звякнул брошенный им автомат, на его месте взвилась каменная пыль, а сам он растворился в темноте.

Но даже подняв тяжелый автомат, она ощутила себя настолько беспомощной мошкой, что слезы сами брызнули, как под давлением, побежали горячими струйками по щекам. Ноги подкосились, в копчик больно стукнул покатый камень, и, опустив к ногам автомат, она заревела во весь голос.

В Малом Куполе бесшумно работали кондиционеры, воздух был прохладный, свежий, насыщенный озоном. Стену занимали экраны, но в самом зале был только один рабочий стол и один пульт, а семь кресел стояло в центре зала по кругу.

Семь кресел, простых, с высокими спинками. Обычные, деловые. Владыки мира не нуждаются в подчеркивании атрибутов их владычества, то радости рабов, дорвавшихся до власти или богатства.

Если кто из них когда-то и купался в роскоши, теперь об этом стыдливо помалкивает.

Яфет за последние недели исхудал едва ли не больше, чем в то время, когда его впервые отыскал Олег. Внутренний жар вытопил последние капли жира, иссушил плоть, теперь из его синих как небо глаз смотрела исстрадавшаяся душа, жаждущая, неистовая.

Лязгнула дверь, на пороге показался грузный коренастый человек. За его спиной виднелись крепкие ребята в униформе десантников, но они остались за дверью. Толстяк вытер красное мясистое лицо большим клетчатым платком, прищуренные глаза пытливо окинули Яфета с головы до ног.

– Приветствую… Что-то ты исхудал, однако.

– Приветствую, мудрый Аттила, – ответил Яфет живо. – Дух силен, плоть немощна.

– Да? – удивился Аттила. – А я вот на плоть не жалуюсь.

Он захохотал, обнял Яфета. Головой доставал разве что до груди, но Яфет чувствовал непомерную мощь этого толстячка, что не жалуется на плоть, но и причуды его духа доставляют немало головной боли аналитикам мнений народов.

Яфет под руку отвел Аттилу и усадил в одно из семи кресел.

От двери послышался возглас:

– Ни разу мне не удалось опередить Аттилу!

Россоха, румяный и улыбающийся, шел раскинув руки. Яфет порывисто шагнул навстречу человеку, который был в Первом Совете и единственный, не считая его самого и Олега, кто еще застал мир другим.

– Какие новости об Олеге? – спросил Яфет.

– У тебя должны быть очень весомые доводы, – сказал Россоха. – Оч-ч-чень.

Глаза Яфета блеснули мрачно и свирепо.

– Я заготовил весомые доводы. Которые остановят кого угодно.

Россоха ответить не успел, прозвучал сигнал, дверь распахнулась. Через порог степенно переступил Ганзард. Выпуклые и круглые, как у орла, глаза зорко сфотографировали все в помещении, а тонкие губы изобразили улыбку.

– Приветствую, доблестный Яфет! И тебя, потрясатель Вселенной, а теперь… мальчишка.

Аттила вскинул кустистые брови:

– Это где ж я тебе дорогу перешел?

– Это твои длинные уши торчат за программой празднования двух тысяч лет Христу уже в этом, двухтысячном?

– Нет, – ответил Аттила бодро. – Я за программой протестов! Каких? Да всяких: друидов, волхвов, шаманов – за их гонения и попрание национальных культур! Я ж Бич Божий, забыл?.. А заодно посмеемся, что весь мир считать не умеет.

Ганзард смотрел подозрительно, Аттила вполне мог стоять за обеими сторонами, но вздохнул, повернулся к Яфету:

– Мой голос с тобой, Яфет. Хотя что-то очень тревожно мне…

– Мне тоже, – признался Яфет. – Но так всегда, когда расширяется горизонт, когда выходишь за пределы малого привычного мирка…

– Да нет, предчувствие. Ты уверен, неожиданностей не будет?

– От Олега? Конечно, будут. На то он и… Но на этот раз мы его переиграем.

– Уверен?

– Уже переиграли, – сообщил Яфет.

Прозвучал новый сигнал. Целенгук и Акша переступили порог вместе. Они, как все знали, поддерживали плотный контакт на протяжении последних двух сотен лет, усиленно добиваясь если не слияния разумов, то хотя бы умения при желании видеть глазами друг друга, а также складывать накопленную информацию в общую копилку мозга. А последней целью их был коллективный разум, что позволил бы всем людям приобщиться к бессмертию…

– Остался только Олег Богоборец! – воскликнул Яфет. – Я надеюсь, что не опоздает. Если же кто опоздает или не придет, то… все предупреждены, мы начинаем заседание Совета без них. Наши встречи и так слишком редки, чтобы их переносить из-за чьей-то неявки…

Аттила и Ганзард переглянулись. Обычно Яфет называл Олега Вещим, ревниво напоминая о его невысоком статусе мелкого князька в забытом славянском племени, хотя Олег побывал не только князьком… однако сейчас почему-то назвал Богоборцем. А Яфет, как известно, никогда ничего не говорит и не делает случайного… Впрочем, понятно. Ведь «Башня-два» – вызов Богу, вызов его основной заповеди.

Прозвучал сигнал, Аттила возбужденно потер руки:

– Олег… Чую, будет драка!

Яфет загадочно смолчал. Двери, настроенные на автоматическое распознавание, раздвинулись. По ту сторону стоял высокий подтянутый человек в пятнистой униформе десантника.

Яфет сказал торопливо:

– Хочу представить высокому вниманию Совета человека, моего помощника. Он руководит всей технической частью операции. Генерал Кропоткин ждет от вас указания начать строительство «Башни-два»!

Аттила поморщился, слишком много полномочий Яфет отдает своим помощникам, Целенгук и Акша молчали, неподвижные как статуи, а Россоха попятился и почти незаметно выскользнул за дверь.

Кропоткин переступил порог. Щека слегка дернулась, когда Россоха прошел мимо, не удостоив его вниманием, но глаза смотрели прямо, а в Куполе коротко поклонился и застыл в недвижимости.

На него посматривали искоса, оценивающе. У каждого сотни помощников с разной степенью доверия, однако Тайный открывается другим только в случае крайней необходимости. А Яфет доверяет своему помощнику настолько, что открывает ему даже остальных…

Ганзард сказал возбужденно:

– Если этот экран не врет… сюда приближается человек. Голова как факел, осанка, разворот плеч… глаза зеленые…

Яфет потер руки:

– Отлично!.. Значит, все в сборе.

А Кропоткин дернулся, из него вырвалось:

– Что?.. Это тот десантник, который… правая рука Олега Вещего?.. Он… кто?

Тайные переглядывались, улыбались. Яфет объяснил снисходительно:

– Это сам Олег. В его духе. Я бы назвал это театральными фокусами, если бы это не шло как раз от его неприятия любой пышности… Он никогда не появляется как Тайный, а всегда лишь как помощник, телохранитель, курьер…

Кропоткина даже отбросило к стене, как волной взрыва. Рука его метнулась к поясу с пистолетом. На лице сменялась целая гамма чувств, наконец скрипнул зубами:

– Но как он… миновал внешнюю охрану?

Яфет сказал с кривой усмешкой:

– Это тоже в духе Олега. Он не любит, когда встречают с оркестром.

Дверь распахнулась. В проеме появился этот враг, зеленые глаза цепко ухватили всю картину в Куполе. Пятнистый костюм десантника сидел как на нем подогнанный, на поясе висела пустая кобура. Кропоткин всмотрелся, но рукоять из кобуры не торчит, точно.

Олег перешагнул порог, глаза сразу же начали искать кого-то взглядом.

Кропоткин крикнул торопливо:

– Закрыть дверь!.. Немедленно закрыть дверь!

Олег с недоумением оглянулся. По ту сторону двери начала медленно опускаться толстая стальная плита. На долгий страшный миг Кропоткину показалось, что вот сейчас этот опасный враг метнется обратно, в прыжке распластается по полу и успеет проскользнуть под массивной плитой, которую не пробить никаким снарядом…

Но супердесантник, он же самый таинственный из Семи Тайных, все еще стоял, явно растерянный, как, впрочем, и все остальные.

Кропоткин сделал пару коротких вдохов-выдохов, очищая мозг от страхов. Он победил, а этот кошмар, за которым он охотился последнюю неделю, сам явился ему в руки.

– Дорогие учителя! – выкрикнул он привычным сильным командирским голосом. – Я… я поздравляю вас! Спешу объявить, что с этой торжественной минуты свершилось то, о чем мы все мечтали так страстно!.. Все кончилось… История Руси… или России, кончилась. Отныне ее история будет частью мировой истории. И она, Россия, вместе с другими народами будет определять, лепить облик нового народа… Дорогой Учитель, дорогие Аттила, Ганзард!.. Я вижу на ваших светлых челах недоумение?

Коренастый толстяк со смуглым мясистым лицом покачал головой:

– Да, есть некоторое.

– Сегодня, – сказал Кропоткин страстно, – Россия с победой дошла к финишу! А сколько стран и народов не дошли? Половцы, печенеги, гунны, готы, ассирийцы, персы, ацтеки – их не счесть, как не счесть павших царств и стран. Мы – дошли. Как дошли немцы, финны, курды, юсовцы, норвежцы… Но теперь будет только единое человечество! С едиными ресурсами…

Чей-то насмешливый голос сказал четко:

– Главное – с единым правительством. Не так ли?

Кропоткин все время поглядывал на Олега, но голос раздался с другой стороны. Кропоткин быстро обернулся. Его взгляд скрестился с прямым, как лазерный луч, взглядом Ганзарда.

– Да, – ответил Кропоткин с вызовом. – Но если думаете, что это я собираюсь стать диктатором, то ошибаетесь! Править миром будете по-прежнему вы. Я только дал последний толчок… чуть ускорил прогресс! Я по-прежнему буду обеспечивать вашу безопасность, я буду следить за разоружением, я буду делать всю грязную работу, которой вы побрезгаете… как и делал всегда.

Яфет поднялся, огромный и костлявый, простер руку к двери:

– Мне не нравятся твои слова, но еще больше не нравится вот это! Что это значит? По ту сторону седьмой член Совета – Россоха!

Кропоткин выпрямился, лицо напряглось:

– Сейчас все силы, что в нашем распоряжении, получили приказ действовать. Но среди нас есть один человек, который грозился наложить вето на решение Совета! Сейчас он это сделать не в состоянии…

Яфет смотрел пристально, но промолчал. Аттила заворочался в кресле, проговорил с усмешкой:

– Почему?.. Он здесь. Давайте спросим у него самого!

Взгляды обратились в сторону Олега. Тот застыл в странной напряженной позе, словно начал делать шаг и забыл о нем. Лицо его было застывшее, он словно прислушивался к чему-то. Глаза невидяще смотрели в одну точку.

Ганзард проговорил:

– Олег, мне не совсем нравится, что происходит. Я начинаю думать, что твое вето… на некоторое время, конечно, было бы более приемлемо.

Кропоткин прервал резко:

– Бесполезно! Что бы он ни сказал, это ничего не изменит. Из сорока портов вышли военные корабли. Двести подлодок с атомными зарядами вышли на точку удара. Десантные самолеты поднимаются в воздух. Через час-два высадятся в ключевых точках сопротивления. Правительства особо упорных стран нашими действиями скомпрометированы перед собственным народом, им помощь не окажет даже армия. А наши десантные группы не только захватят кабинеты в плен, но и сразу же обратятся к народам с обращением, заранее составленным нашим мудрым Яфетом, главой Совета Тайных… а отныне Главой правительства планеты…

Глава 56

Яфет побледнел, Аттила демонстративно отодвинулся от него вместе с креслом. Ганзард, Олег, Целенгук и Акша хранили молчание.

– Да как ты посмел, – выдохнул Яфет. – Переворот… от моего имени?

– Учитель, – ответил Кропоткин гордо. – Я сделал все, что хотел сделать ты. К чему ты стремился, чего жаждал. Я только довел до конца. «Башня-два» строится!

На огромных экранах видно было, как с аэродромов поднимаются тяжелые транспортные самолеты, в море корабли разворачиваются и ложатся на другой курс, а элитные части коммандос в широких лифтах поднимаются из подземелий.

Яфет прокричал яростно:

– Ты с ума сошел! Немедленно отмени приказ!.. Это недопустимо!

– Учитель, – ответил Кропоткин резко. – Ставка слишком высока: быть человечеству единым или не быть. Прости, но приказ будет выполнен. И ты станешь Главой правительства всей Земли.

– Да ни за что!

Кропоткин вздохнул, в серых глазах зажглась ярость, погасла, а лицо сразу постарело. Холодным металлическим голосом, в котором чувствовалась боль, он проговорил:

– Я этого боялся. Но все же надеялся, что ты возьмешь всю власть и поведешь объединенное человечество… Обо мне никто бы не узнал. Даже то, что я был, существовал… Что ж, как ни горько, но я возьму всю ответственность на себя! Моя диктатура продлится чуть дольше… пока ты не поймешь, что я поступил единственно верно! Ты снова примешь власть в свои руки, ибо ты мудр, ты поведешь народы к счастью, а я… я просто исчезну. Уйду, как Сулла, на покой. Доживать на загородной вилле.

Яфет с отвращением посмотрел на свои ладони, быстро вытер о бедра.

За бронированными стенами Центра управления с тревогой прислушивались к глухим взрывам, грохоту. Несколько раз пол ощутимо дрогнул, словно вблизи сдвигались горные пласты. За прочность купола никто не страшился, выдержит падение всей поверхности, но взрывы и грохот не должны быть так близко…

Дверь вспучило. На пол посыпались скобы, болты, полоски металла. На пороге возник пошатывающийся человек. Когда он поднял голову, операторы узнали Кропоткина. Лицо его было искажено страхом и отчаянием. Комбинезон порван, на плече расплывалось пятно крови.

– Ракеты… – прохрипел он. – Ракеты… Все по местам!

Единственный, кто приподнялся с кресла, полковник Уваров, поспешно плюхнулся обратно, положил руки на стол, кончики пальцев зависли над клавиатурой. Кропоткин шагнул в помещение, обвел диким взглядом экраны. На каждом перемещались светящиеся точки, сближались с целями, обозначенными зелеными кружками.

– Взорвать! – велел он. – Немедленно!

Голос был страшный, свирепый, гипнотизирующий. Руки операторов как бабочки запорхали над клавишами. После каждой команды слышался короткий щелчок подтверждения. На экранах светящиеся точки просто гасли, но каждый из находившихся в помещении представлял себе это страшное зрелище взрыва. Если не над пустынной местностью, то даже в яркий солнечный день многие увидят высоко в небе яркую вспышку…

– Десантные группы! – раздался неумолимый голос Кропоткина. – Немедленно вернуть на исходные позиции!.. Вернуть корабли. Вернуть транспортные самолеты.

Снова пальцы запорхали над клавишами, только Уваров взмолился:

– Но… Эдуард Иванович, что стряслось? Это же немыслимо!

– Олег… – раздался хриплый от ненависти голос Кропоткина. – Он узнал… и устроил засады!.. Все наши люди идут на верную смерть…

Словно холодный ветер пронесся через прогретый машинным теплом зал. Операторы невольно пригнули головы, а между лопатками у каждого словно приложили лезвие десантного ножа. Никто не знал о самом высшем эшелоне власти, только ходили слухи, смутные и противоречивые, и никто не знал, что из них правда, а что выдумки. Но самой зловещей была фигура некоего Олега. Он многие события предугадывал в точности, сам умело плел заговоры, расстраивал чужие, не брезговал вступать в схватку лично. О нем шептались со сладким ужасом, словно за ним маячила тень самого Дьявола. Никто, кроме самих Тайных, не видел этого Олега в лицо, но, как чувствовали работники высшего звена, даже среди Тайных больше всего побаиваются именно Олега.

Кровавое пятно на плече Кропоткина расползалось все шире. Второе пятно крови Уваров заметил на боку. Кропоткин все еще держался, уже бледный как сама смерть. Уваров вскочил со словами:

– Вам нужна перевязка! Хотя бы остановить кровь!

– Сперва – дело, – отрезал Кропоткин.

Он обвел взглядом экраны, распределительные щиты, силовые кабели, вытащил из нагрудного кармана коробочку. Уваров узнал пульт дистанционного управления. Не выпуская пульт из ладони, Кропоткин повернулся и пошел обратно к развороченной двери. По тому, как дернулся его локоть, Уваров понял, что его начальник нажал красную кнопку.

Грохота взрыва не было, но в помещении внезапно погас свет, тут же вспыхнули слабые красноватые огни аварийного освещения. Экраны мониторов разом погасли. Погас даже огромный монитор на стене, который сам освещал половину помещения.

Уваров остановившимися глазами смотрел вслед уходящему Кропоткину. Кровь стекала по комбинезону на пол, кровавые следы в красном свете казались черными, как дизельное топливо. В проеме двери пошатнулся, очертания фигуры на миг расплылись. Уваров похолодел, а затем, повинуясь не столько уму, сколько натренированным рефлексам офицера службы безопасности, закричал:

– Стоять!.. Это и есть сам… оборотень!

Человек развернулся с такой скоростью, какую Уваров вообще считал немыслимой. Он увидел бешеные глаза, оскаленный рот, звериную гримасу, в тот же миг в грудь ударило как раскаленным молотом. Горячий металл разорвал ему грудь, лишь тогда услышал грохот крупнокалиберного пулемета, который этот человек держал в руках.

Он завалился спиной на стол. Вместо фигуры Кропоткина, который внезапно превратился в Олега, мелькнул потолок, и угасающим сознанием Уваров скорее догадался, чем понял, что страшный человек сейчас исчезает за пределами Центра…

Последней горькой мыслью было то, что если даже его растерянные технари и попытаются организовать погоню, то лев, даже смертельно раненный… все-таки лев.

Ноги налились чугуном, все тело стало тяжелым. Олег бежал, как ему казалось, стрелой, но на самом деле едва двигался по туннелю. Его раскачивало из стороны в сторону, в голове грохотали молоты. Во рту было сухо, в горле першило. Однако, когда закашлялся, изо рта вылетели темные сгустки, похожие на клочья собственных легких. Кольнула, прорываясь сквозь блокаду, острая боль.

На бегу провел распухшим языком по жестким, как жесть, губам. Солоно, мертво, дыхание идет с хрипами, клекотом. Внутри булькает, простреленное сердце трепещется, не качает кровь, а разбрызгивает, сил нет даже на то, чтобы пережать перебитые вены, кровь все еще вытекает, от слабости едва отрывает подошвы от бетона…

В спину больно ударило. Не удержавшись, он сделал два подкашивающихся шага и рухнул лицом вниз. Над головой пронесся ветер, он различил по характерному шелесту пули из десантного «зверя».

Ментальная блокада слабела, острая боль проступила по всему телу. Он простонал сквозь зубы, на глазах выступили слезы. Подумал вяло, что Юлия далеко, не увидит постыдной для мужчины слабости.

Сквозь шум в черепе услышал далекий топот приближающихся сапог. Несколько человек бежали нестройной толпой. Его уже видят, жалкого, распростертого, истекающего кровью…

Собравшись с силами, он заставил измученное тело повернуться, одновременно нажал на спусковую скобу. Пулемет затрясло в руках, боль стегнула по телу. В освещенном туннеле фигуры задергались. Кто-то упал лицом вниз, кого-то швырнуло к стене, трое успели вскинуть автоматы, но его пули били в них со страшной силой, а свинец из их автоматов расплескался о стены, пропорол воздух над его головой.

Когда упал последний, Олег кое-как поднялся на четвереньки, прошел так, сумел воздеть себя в вертикальное положение и заставил двигаться к перекрестку, где ствол шахты, где оставил Юлию и где их ждет… может быть, площадка лифта.

Когда сзади донесся снова топот сапог, крики, а туннель наполнился визгом пуль, что рикошетили от металлических стен, уносились по страшным, непредсказуемым траекториям, в голове вспыхнуло обреченное: «Все, отбегался», а затем всплыла и еще одна мысль: «А не хватит ли?..» У него нет сил драться с этим организованным миром, где компьютеры, электроника, тотальное наблюдение, а у людей в руках не мечи и топоры, а стреляющие на огромные расстояния скорострельные автоматы…

Две пули ударили в спину, когда он начал поворачиваться. Еще одна впилась в бок. Боль была дикой, он закричал, заплакал, попытался как-то заглушить боль, но сил не оставалось, пальцы едва-едва удерживают пулемет, он повернулся к ним лицом, еще две пули ударили в грудь, одна угодила в колено.

Он нажал на спуск, пальцы едва удерживали трясущееся чудовище. Что-то горячее ударило в голову как молотом. Перед глазами вспыхнуло. Он завалился навзничь, пулемет выпал из онемевших пальцев. Мелькнул металл потолка со светящимся плафоном пуленепробиваемого стекла.

Острая боль стегнула снова, когда ударился о бетонный пол. Его перевернуло лицом вниз, и он уткнулся в холодный металл. Рельс утоплен в бетоне вровень с полом. Пахнет разлившимся маслом, мазутом, солидолом…

Сознание не потерял, когда левую сторону ослепило, он смотрел сквозь красную пелену. Тело инстинктивно поползло, цепляясь руками за шероховатый бетон, подтягивая себя, заставляя тащить непослушные колоды ног…

В спину и ноги ударило горячим свинцом еще несколько раз. Он полз, заставляя себя двигаться, пусть и бесполезно, а сзади топот сапог стал громче, взволнованный голос вскрикнул:

– Все еще живой!.. Да я сам всадил в него с десяток пуль!..

– Всего изрешетили, – донесся второй голос, в нем был почти суеверный испуг. – Вон дыры… Кровищи…

И холодный командирский голос, по которому Олег сразу увидел перед угасающим взором полковника-парашютиста, командира элитного спецподразделения:

– Судя по тому, что он натворил, мы завалили крупного зверя.

– Редкого, – сказал кто-то с нервным смешком.

– Уникального…

В поле зрения появились сапоги с металлическими подковками. Еще одна пара сапог загородила дорогу, тяжелая подошва с силой опустилась на пальцы, вжав их в бетон. Он ощутил сквозь мягкую резину пластинки противоминной защиты.

– Господин полковник, контрольный выстрел… или возьмем с собой?

Голос прозвучал как будто из машины:

– Похоже, его уже пытались брать живым. Вы видели, сколько трупов?.. Да и не выживет он на обратном пути. Добей!

Над ним грохнуло, рядом со щекой упала окровавленная кисть. Пальцы с синей татуировкой «Iron maid» все еще судорожно сжимали приклад автомата. Раздался дикий крик, кто-то споткнулся о его тело, упал. В сторонке дробно строчил автомат. Олег услышал треск ответных выстрелов. Над ним закричали, что-то ударило в ухо. Он подхватил упавший автомат, стряхнул оторванную кисть, чей-то ботинок тут же наступил на руку, еще одно тяжелое тело обрушилось на спину. Он сумел поднять автомат и дал длинную очередь в мечущиеся фигуры, что наконец-то залегли и начали поливать свинцом что-то впереди.

Полковник приподнялся и дважды выстрелил в него из пистолета. Олег принял раскаленные комочки металла в середину груди. Его собственный автомат выпустил последние пули и захлебнулся, однако из группы преследователей если кто и шевелился, то это были предсмертные судороги.

Он выронил автомат, рухнул лицом вниз. Снова зашелестели шаги, на этот раз – словно к нему летела стрекоза с ее слюдяными крылышками. Тонкие пальцы обхватили его голову, на щеку упала горячая слеза.

– Олег!.. Олег!.. Ты не можешь со мной так поступить!

В бледном свете ее испачканное лицо показалось ему прекрасным, хотя правую скулу пересекала глубокая царапина от пули, а кровь широкой полоской сползала по щеке.

Он сцепил зубы, попробовал подняться. Она с плачем хваталась за него, пыхтела, пыталась поднять, наконец подсунула голову ему под руку, изо всех сил уперлась ногами в пол.

С ее помощью он с великим трудом переступил через труп. В полумраке впереди вырисовывалась площадка грузового лифта. Там лежал брошенный автомат Калашникова, из которого Юлия сперва опустошила подствольный гранатомет, а затем и диск до последней пули.

Сейчас она всхлипывала у него под рукой, он чувствовал, как ее трясет. Он прошептал с трудом:

– Для пацифистки… совсем неплохо…

Она брызнула слезами, из носа потекло, по щекам побежали целые ручьи.

– Я чудовище!.. Я чудовище!

– Еще какое… – согласился он. – Зато какое красивое!..

– Я чудовище, – повторила она. Слезы катились градом, в глазах был ужас. – Я стреляла в них, они падали… но я ничего не чувствую!

– А зачем… ревешь?

– Потому, – вскрикнула она яростно, – что ничего не чувствую!.. Я не человек!.. Я убивала людей… молодых здоровых мужчин… и не упала, сраженная громом и молнией… своей совести!

Чтобы не упасть, он выбросил в сторону руку и уперся в холодный металл стены, пережидая головокружение. Кровь все еще проступала из ран. В голове звенело, он страшился, что вот-вот все закроет черной пеленой. Правый глаз закрыло громадным кровоподтеком, мир стал пугающе плоским.

– Молодец, – шепнул он. – Настоящая, современная… Их жизни – на фиг, главное в себе покопаться…

Его шатнуло сильнее. Юлия вскрикнула и поспешно уперлась в пол крепче. Он обвисал, она со страхом ощутила, что в его могучем теле сил уже не осталось, жизнь в самом деле готова вот-вот оборваться. Задержав дыхание, она ухватилась обеими руками за его сползающую с плеча руку, уперлась, потащила к лифту.

– Только попробуй, – пригрозила она. – Только подохни!.. Я тогда так зареву, так зареву!

– Не надо… – прошептал он. – Нам осталось… зайти к Яфету…

Глава 57

За спиной послышались торопливые шаги. Олег неверными движениями нащупывал оружие. Юлия с плачем высвободилась из-под его руки. Тяжелый автомат выскальзывал из пальцев, она с трудом развернула его в сторону погони.

В круге света появился человек. Юлия почти нажимала на спуск, когда тот вскрикнул:

– Юля, не вздумай бабахнуть!.. Я ведь не Олег!

В бледном свете неоновых ламп блеснуло старое благородное серебро пышной шевелюры. Россоха был бледен, задыхался, грудь ходила ходуном, а ноги спотыкались и подвертывались на каждом камешке.

– Господи! – вскрикнула Юлия. – Откуда вы?.. Я вас чуть не…

Россоха вымученно улыбнулся еще издали:

– Я член Совета… но вышел вас встретить. Догадываюсь, что дело не совсем чисто. Яфета люблю и уважаю, но Олегу верю… даже когда не понимаю… Боги, что с ним?

Олег, оставшись без поддержки Юлии, без сил опустился на землю, прислонился к стене. Глаза его медленно закрывались, взгляд был невидящим.

– Жив, – прохрипел Олег, не поднимая век. – Но теперь не то что пуля… меня жук на лету стукнет – помру… Хотя какие тут жуки?

Россоха сказал торопливо:

– Вокруг Купола, как у вас говорят, чисто.

– А на самом деле?

– Трупы, – ответил Россоха сердито. – Горы трупов. Я шел по щиколотку в крови!.. А твой друг, что зачистил вокруг Купола все на километр – теперь там даже муравья живого не встретишь, – колотится в Купол, но туда не войти… Но он не знает, да и ты, похоже, что вон там установлен ядерный заряд самоликвидации. Там сейчас офицер, он держит палец на черной кнопке!

Олег прохрипел:

– И ничего нельзя сделать?

– Если мы ворвемся, ему достаточно только чуть шелохнуть кончиком пальца. Даже мертвый, он успеет включить заряд. А там никакого таймера, взрыв произойдет мгновенно! Я знаю, сам все оборудовал…

В голове камнедробилка работала все яростнее. Крупные камни лопались со страшным грохотом, средние – с сухим треском, но страшнее всего был визг перемалываемого песка.

– Эх… Но все равно, если не остановим сейчас… то он через пару минут все равно нажмет эту кнопку…

С этими загадочными словами он качнулся и двинулся вдоль стены. Массивная стальная плита выступала прямо из гранитной стены, коробка с кодовым замком темнела как обугленная.

Пальцы Олега легли сверху, веки опустились, а лицо стало совсем серым. После паузы губы шелохнулись:

– Он за столом… спиной к нам… Правая рука на пульте… палец в самом деле… сволочь, а если чихнет?.. Врываемся по моему сигналу…

Юлия передернула плечами. Россоха спросил осторожно:

– Но ты уверен…

– У нас будет две-три секунды, – прошептал Олег. – Надеюсь, что будет… У него на краю стола лежит лист бумаги с какими-то записями… Сейчас он соскользнет на пол…

Юлия прерывисто вздохнула. Олег вытащил из ее кобуры пистолет, кивнул Россохе:

– На счет «три»…

– Я готов.

– Один… два… три!

Дверь распахнулась, они ворвались разом, но грузный Россоха внезапно оттолкнул Олега, бросился вперед. Ошеломленный, он едва не упал на Юлию, с трудом выпрямился и понесся следом.

Он догнал Россоху в тот момент, когда тот миновал коротенький коридорчик и влетел в комнатку.

Человек выпрямлялся из-под стола. В одной руке у него был лист бумаги, другой он сжимал массивный пистолет. Из дула сверкнул огонь, по ушам ударил грохот выстрела. Россоха сделал еще два быстрых шага на подкашивающихся ногах и упал вниз лицом.

На долю секунды позже первого выстрела грянул второй. Верхнюю половинку черепа офицера снесло, как ударом секиры. Окровавленные кости упали на стол, а сам он рухнул рядом с Россохой, кровь хлестала как из зарезанного барана.

– Что ты наделал, дурак? – прошептал Олег.

Он опустился на колени возле старого друга. Вместе с Юлией осторожно перевернули его на спину. Грудь была разворочена настолько, что Юлия сразу подумала про разрывные пули. Из отверстий фонтанчиками била алая кровь, края раны стали широкими и рваными, как ущелья.

Олег сказал настойчиво:

– Соберись!.. Ты можешь, я знаю, можешь затянуть раны!..

Глаза Россохи открылись, он шепнул:

– Наверное… могу…

– Так давай же!

Он наложил руки, послал жар через кончики пальцев. Губы Россохи слабо дрогнули:

– Нет…

– Быстрее, – прохрипел Олег. – Кровь уходит!.. Пережми сосуды!..

– Нет, – прошептали обескровленные губы. – Нет… Единственное, что я еще не познал… Хочу познать, что есть смерть…

Олег вскрикнул:

– Нет!..

– Да, Олег… Меня эта жгучая тайна затягивает, как бездна… Уже ни о чем не могу думать. Я пытался представить, вообразить… Не смог! Я хочу ощутить это… Я не могу с этим бороться…

– Не смей!!!

Его страшный шепот заставил вздрогнуть каменные стены. Над головой звонко лопнул матовый плафон, Юлия со страхом и жалостью увидела, как у Россохи загорелись желтым светом глаза.

– Я уже вижу… – прошептали застывающие губы. – Это… это ужасно…

Олег встряхнул его за плечи, закричал в ухо:

– Вернись!.. Попробуй вернуться!

Россоха затихал, губы окаменели. Олег вскинул голову, его зеленые глаза невидяще уставились в низкий свод. Олег зарыдал, лицо его дергалось, плечи тряслись.

Юлия схватила за жилистую руку:

– Ты… не смей! Он жил один, понимаешь?

Он медленно повернул к ней бледное лицо с мокрыми дорожками слез. Она увидела в глубине зрачков безумие, смертельный страх, еще что-то ужасное, у самой по всему телу пробежал озноб… но страшный огонек в его отчаянных глазах медленно угасал. Из груди вырвался мощный вздох.

– Да, – услышала она сиплый шепот. – Ему не надо было убирать навоз.

Она не поняла, при чем тут навоз, но с усилием оторвала его от трупа, заставила подняться на ноги.

– Яфет действует! – прокричала ему прямо в ухо. – «Башня-два» строится!

Он качнулся, тяжелая, как стрела подъемного крана, рука легла ей на плечи. Юлия сцепила зубы, задержала дыхание и с усилием повела его, потащила в лифт. Тот поднимался не больше двух минут, а когда вышли в туннель, у нее из груди вырвался испуганный крик.

Из темноты вынырнула массивная фигура, похожая на вставшего на дыбы медведя, но лязгающая металлом, словно танк. Юлия сперва увидела свисающие с плеч гранатометы, ракетные ранцы, крупнокалиберные автоматы, сумки с запасными дисками, гранатами и всякими страстями, затем узнала Мрака.

Страшный голос проревел раздраженно:

– Купол заперт!.. Я бы их всех, гадов… Эй, ты что-то хреново выглядишь… Палец прищемил?

– Мрак… – ответил Олег. Юлия чуть не заревела от счастья, когда расплющенные губы Олега раздвинулись в ухмылке. – Все позади, Мрак…

– Что?

– Бок уже снова… – сказал Олег. Он глубоко вздохнул, ребра четко проступили под кожей. – Все метастазы наконец-то… Но Россоха погиб. Красиво, по-геройски. И сразу двух зайцев зашиб. Ладно, потом объясню… Сбрасывай это железо к черту! Стрелять не придется.

– Голыми руками побьем, – оживился Мрак. Потом в коричневых глазах появилось сомнение. – Ты вроде бы не совсем… А там пятеро таких лбов!

– Там Кропоткин, – ответил Олег.

– Один из Семерых?

– Нет. Но боюсь… что власти у него теперь побольше, чем у всех Семерых, вместе взятых.

Камнедробилка перемолола и песок, затихала. Мысли пошли ясные, четкие, намного более четкие, чем когда-либо раньше. Кропоткин, вспоминал он на ходу все, что знал об этом преданном помощнике Яфета, Кропоткин… Фанатик идеи слияния всех народов в единую семью. Для него «Башня-два» – Библия, Коран, устав партии. Весь громадный талант организатора бросил на создание собственных военизированных соединений. Расположил их в подземельях Москвы, где вся армия России и все войска НАТО могут исчезнуть как иголка в стоге сена. У него войск, конечно, поменьше, зато это самые отборные части. Не скупясь, не отчитываясь перед налоговыми органами, он закупал самые лучшие образцы вооружения, средства слежения, подслушивания, а наверху в его руках уже были основные средства информации.

Кристально чист, для себя не взял ни копейки, это было бы заметно, для Семерых таких тайн не существует, такого не допустили бы до таких высот, до таких рычагов. Человек идеи, честен, смел, умен, предан идее всемирного правительства до последней капли крови. И вот сейчас он единственный, кто получил доступ в Малый Купол, так как именно на его плечах грязная работа по захвату власти на всей планете…

Глава 58

В Малом Куполе Аттила подошел к Олегу, всмотрелся пристально, кивнул в сторону Кропоткина:

– Не хочется признаваться… но ты был прав. Однако что нам теперь?

Олег застывшими глазами смотрел в пространство. Аттила, раздраженный и взвинченный, позволил себе то, что не позволил бы ни один из Тайных: грубо попытался ухватить его за локоть.

Он ожидал наткнуться на твердые как дерево мышцы, однако пальцы прошли сквозь руку, не встречая сопротивления. Аттила отпрянул, от неожиданности чертыхнулся, как пьяный гунн.

На них начали оглядываться, даже Кропоткин умолк. В его руке появился пистолет с толстым стволом.

– Что там такое?

Олег, все это время стоявший неподвижно, наконец пошевелился. Скользящим шагом, совершенно бесшумно, он двинулся через помещение. Аттила успел отодвинуться. Олег, как призрак, прошел через край стола, через ноги Ганзарда…

Кропоткин выругался, выстрелил. Пуля прошла через фигуру Олега, с силой ударила в металлическую стену, рикошетом ушла под потолок.

Кто-то вскрикнул:

– Голограмма?

Призрачная фигура ускорила бег, теперь дрожала, размывалась. Внезапно от нее отделилась еще одна, потом еще и еще, разбежались в разные стороны. Ганзард удовлетворенно крякнул.

Фигуры наткнулись на стены, исчезли. Последняя замешкалась, хорошо было видно, как в металл вдвинулись голова и плечи, потом все туловище, осталась только пятка, затем исчезла и она.

– Не голограмма, – сказал Ганзард завидующе. – Он всегда умел эти миражи… За ними гонятся по оврагам и колючкам, а он посмеивается и чужую уху доедает!

Кропоткин подпрыгнул, рука с пистолетом описала полукруг. Глаза расширились.

– Он что… стал невидимым? Операторы, включить тепловое сканирование! Он не уйдет!

– Глупости, – обронил Ганзард. – Он сюда и не заходил.

Кропоткин ухватился за микрофон:

– Лаймесуньхус!.. Объект номер семь вне Центрального Купола!.. Найти и уничтожить! Особое внимание охране Центрального Купола! Второе: сними защиту с Малого Купола и разблокируй здесь выход.

Яфет вскочил из кресла. Глаза из гневных стали яростными.

– Уничтожить? Кого уничтожить?

Кропоткин ответил твердо:

– Прости, Учитель, но для дела важно, чтобы этот… этот противник перестал существовать! Ничто новое не рождается без крови.

– Это его слова, – резко сказал Яфет, – но не наши.

Аттила подошел к двери, задумчиво пощупал ее матовую поверхность. Кропоткин повысил голос:

– Заблокировано!.. Никто сюда не войдет, и никто отсюда не выйдет, пока… пока операция не завершится. Мы проследим за ее завершением отсюда.

В полной недоброй тишине послышался скрип, скрежет. У всех побелели лица, Кропоткин вскочил, напрягся. Звук был такой, словно невидимые руки великана разрывают лист корабельной стали. Стену вспучило бугром, раздался глухой удар. Многослойная сталь пошла трещинками, будто высохшая под солнцем глина.

Ганзард вскрикнул:

– С той стороны скальный массив!

Яфет видел побелевшие лица. Подземный бункер Генерального штаба соединяется с туннелем с другой стороны, никто не может подобраться отсюда…

Стальную скорлупу бункера тряхнуло, столы задвигались, съехал и со звоном рухнул на пол монитор. В металлической стене появилось багровое пятно, быстро превратилось в оранжевое. Пошла волна теплого, а затем жаркого, как в пустыне, воздуха.

Внезапно мигнул и погас свет, только оранжевое пятно росло, от него посыпались искры.

– С той стороны силовой кабель! – воскликнул кто-то с отчаянием. – Теперь отключатся все кондиционеры…

От страшного огненного пятна шел красный пугающий свет. Металл на глазах плавился, потеки сползали густые, как вишневый клей. Сверху треснуло. Металл, не выдерживая внезапного расширения, лопался, как хрупкое стекло. Куски выдвигались, словно их выдавливало поршнем, затем все разом с тяжелым грохотом обрушились на пол.

В страшную дыру с оплавленными краями медленно шагнули с той стороны трое. Олега с двух сторон поддерживали гориллообразный десантник в пятнистом комбинезоне и красивая женщина в разорванном платье. Олегу на голову и плечи сорвались оранжевые капли расплавленного металла, но исчезли, словно впитались.

Десантник сразу же выпустил Олега и взял всех на прицел. Олег почти висел на женщине, она изо всех сил поддерживала его тяжелое тело. Правая половина ее лица была залита кровью, а Олег так словно искупался в озере крови весь.

На входе он задел голым плечом острый как бритва выступ металлической стены. Все инстинктивно напряглись, ожидая увидеть глубокий порез, брызнувшую кровь… но металл вспыхнул и потек оранжевыми наплывами, словно воск по догорающей свече.

Аттила подбежал с грацией носорога, поддержал Олега с другой стороны, ногой подгреб кресло, усадил, тут же наложил руки на плечи, начал что-то нашептывать в ухо.

Ганзард вскрикнул:

– Фантомы – понятно, но как ты…

– Прямо, – ответил Олег слабым голосом. Он указал глазами на Мрака. – Мне так посоветовали…

А Юлия сказала измученно:

– Дверь далеко, а он такой слабый…

Воздух с каждым мгновением становился тяжелее. Ганзард сказал торопливо:

– Через полчаса все задохнемся. Линии обесточены, лифты не работают. Не выбраться. Ждать, когда за нами придут?

Тяжелое молчание нарушил громила с пулеметом в руках:

– Кто?.. Где я прошел, те уж точно… не придут. А где прошел Олег, там и микробов не осталось, он аккуратный.

Аккуратный повел налитыми кровью глазами по всему помещению. Вспыхнул свет, зажглись экраны. Над потолком медленно зашелестели гигантские лопасти воздухозаборников.

– Нашли о каких пустяках думать, – сказал он раздраженно.

Мрак медленно опустил пулемет. В глазах был восторг. Наклонился к уху Юлии, шепнул:

– Вижу, метастазы действительно, того… рассосались. И даже заработали.

– Что значит заработали?

– Он теперь не простой скат-гнюс! Наверное, атомный.

Кровь из ран и порезов на теле Олега уже не сочилась, но волосы слиплись и торчали гребнем, правая сторона закрыта синим с багровостью кровоподтеком, зато левый глаз смотрел с интенсивностью зеленого лазера.

Бледный как смерть Кропоткин гордо выдержал его взгляд. Спина выпрямилась, плечи расправились.

– Новое не рождается без крови, – сказал Олег хриплым голосом. – Но преждевременные роды означают смерть.

Он внимательно смотрел на всех, словно видел впервые. Или видел их в другом диапазоне, как видит пчела или радиотелескоп.

Губы Кропоткина тряслись, он не мог вымолвить ни слова.

Рука потянулась к поясу, пальцы медленно расстегнули кобуру. Глаза не отрывались от лица Олега. Над виском этого Тайного чернело пулевое отверстие, сейчас забитое сгустком крови. Вокруг застыла темно-коричневая кашица. Из середины, куда попала пуля, выступила густая красная капля, медленно поползла по щеке, а потом как будто спохватилась и мгновенно ушла под кожу.

– Я готов, – ответил Кропоткин бесстрашно. – Честь останется и в новом мире!.. И никто уже не остановит прогресса… С этого дня – мир един.

Глядя прямо в лицо Олегу, он поднес ствол пистолета к своему виску, усмехнулся красиво и бесстрашно. Палец с силой нажал на спусковую скобу. Под звукопроницаемым куполом выстрел показался орудийным залпом.

Юлия со слезами на глазах, не обращая внимания на глубокую царапину у себя на скуле, обняла Олега сзади за шею.

– Олег, – сказал Яфет подавленно. – То, что он сказал… верно? Неужели нельзя… остановить?

– А ты хотел бы? – прорычал Олег. – Разве теперь ты… не диктатор всей планеты Земля?

Красивое лицо Яфета пошло пятнами.

– Тебе надо, чтобы я признался… что ты несколько… в чем-то… прав?

– В чем-то, где-то, временами, – сказал Олег с тоской. – А как на самом деле?

Яфет скрипнул зубами. Щека болезненно задергалась. Он сказал с болью, голос сорвался на крик:

– Ты знаешь, я добивался не этого!.. Единство человечества… это еще не диктатура. А этот человек… он… он же…

Олег прервал:

– Ладно… Я просто не хотел разочаровывать парня. Пусть там… в своем диктаторском раю… думает, что свершилось… Для чего, по-твоему, я остался вне купола? Жаль, пропустил момент, как тебе вручали жезл императора всей Земли… А то и орден спасителя Человечества…

Яфет стиснул зубы, но смолчал. Исхудавшее лицо Олега все еще, как у покойника, восково-желтое, дыхание из простреленной груди вырывается с хрипами, там булькает, сипит, клокочет, лохмотья легких болтаются, как тряпки на ветру, но жизнь в здоровом глазу разгорается все ярче, а голос звучит буднично, словно… словно на нем ни одной царапины!

– Значит, – переспросил Яфет жадно, – все остановлено?

– Да, – ответил Олег. – Остановлено. Но диктатура этого придурка – еще не самое худшее, что нас ожидало.

По лицу Яфета было видно, что не согласен, но смолчал, наткнулся взглядом на заплаканное личико Юлии. Девушка со слезами на глазах небрежно стерла кровь со щеки, поморщилась от боли и снова устремила влюбленный взгляд на Олега.

– Зачем, – спросил Яфет зло, – притащил ребенка?

– Привязалась, – ответил Олег сипло. – И гнал, и даже бил – не отстает.

– Ты чума для женщин, – вырвалось у Яфета. – Эх… Да, я проиграл, проиграл… Тебе это хочется услышать? Проиграл!.. Черт бы тебя побрал!.. С вашей помощью, Юлия. Кстати… раз уж вы здесь, то вам пора приступать к настоящей работе.

– Я-то при чем? – огрызнулась она. – Это вы – бессмертные!.. Или почти. А у меня заботы попроще.

Яфет с удивлением оглянулся на Олега:

– Этот монстр не сказал? У него дар чувствовать, кому срок жизни не определен. А когда привел вас, ощутили даже мы.

Юлия развернулась к Олегу. Глаза ее полыхнули бешенством.

– Ах ты, мерзавец! Я думала, хоть немного тебе нравлюсь!

Яфет бросил на Олега злорадный взгляд. Олег сказал торопливо:

– Конечно, нравишься. Я знаешь о чем думал? Да фиг с ней, судьбой мира. А что, когда будем убирать тебе шрам, можно заодно и эти толстые бородавки…

Он ласково провел кончиками пальцев по ее щеке. Ласка была неожиданная, по коже пробежал зуд. Юлия невольно коснулась щеки, застыла. Кожа была абсолютно чистая. Исчезла не только глубокая царапина, но и обе родинки пропали бесследно.

Она прошептала:

– А ты?

– Я что? А, ты все о личине…

Ранка под его глазом разом затянулась. Кожа судорожно дернулась, сухая корочка коросты отклеивалась, мелкие пластинки катились по лицу, как с горы камешки. На месте дыры с долю секунды ярко краснел пульсирующий валик, под тонкой кожицей мелькнула сеть кровеносных сосудиков, но кожа на глазах уплотнялась, натягивалась, и когда кольцо кратера опустилось, там осталось лишь белесое колечко шрама.

Широкие пластины мышц выглядели как выкованные из темной меди щиты. Красноватые волосы, похожие на медную проволоку, еще держали на себе коричневую корочку крови, но он провел ладонью, смахивая одновременно и остатки рубашки, и все увидели могучий торс, который напомнил чем-то Илиаду или времена битв гераклидов за Фивы.

Голос Яфета дрогнул, а губы запрыгали, как испуганные лягушки:

– Ты… ты что?

Олег морщился, стискивал челюсти, по его лицу проходила странная рябь.

– Хреновые стрелки, – прошептал он. – Ни одна пуля не попала… Это так, рикошетом царапало… По коже…

И хотя это была наглая ложь, все видели, каким он пришел, но каждый судорожно ухватился за это глупое объяснение невероятного, дикого, противоестественного.

– Но даже царапины! – вырвалось у Яфета. – Царапины так не заживают!

– Да это не царапины, – ответил Олег уже внятно. – Так… холостыми… Ладно, так какие у тебя доводы? У тебя должны быть очень весомые доводы!

Он поднялся во весь рост, Юлии на миг почудилось, что вокруг него искривилось пространство. По телу пробежали едва заметные звездочки, исчезли, а с ними исчезли и последние шрамы.

Ганзард шептался с Аттилой, Целенгук и Акша сидели неподвижно. Их глаза не отрывались от самого таинственного из членов Совета.

Мрак толкнул Олега в бок:

– Как это ты?

– Думаешь, – ответил Олег измученно, – легко было из гусеницы… прямо в бабочку? Мне бы с полгода куколкой полежать!

Яфет смял бумажные листки в ком, со злостью запустил в мусорную корзину:

– Я заготовил действительно весомые… но после того, что случилось… Признайся, нарочно спровоцировал? Ну, это выступление Кропоткина?.. Да ладно, от тебя можно ждать что угодно! Уж очень на руку. Хотя рожа у тебя была… посмотреть приятно. Даже жаль, не моих рук дело. Или хотя бы поприсутствовать!.. Ладно, признаю, «Башню-два» завершать пока… рано. Но ты сам говорил, что возражать просто… Однако в этот раз именно ты суешь палки в колеса прогресса!

Олег повел плечами, головой, тряхнул мышцами рук, похожий на боксера, который выходит на ринг.

– На меня не похоже, – сказал он, – верно?

– Верно, – ответил Яфет подозрительно. – Но только давай козырь, чтобы разом все… Я не вижу выхода, как можно ухитриться сохранить Разность, спастись от удара метеорита, в десятки раз ускорить прогресс, но в то же время удержать экологию хотя бы в нынешнем виде… А ты уверен, по глазам вижу, что даже почистишь!.. Как скудные ресурсы планеты растянуть на тысячи лет, в то же время запуская десятки…

– Сотни, – обронил Олег.

– …сотни космических кораблей!.. Олег, что бы ты ни задумал… а это обязательно что-то совсем уж дикое… как ты всегда придумываешь!.. все равно, все равно мы построим «Башню-два», объединим все народы в единую семью…

В его сухое лицо бросилась тяжелая кровь, а дыхание от негодования оборвалось.

– Но не сегодня, – уточнил Олег. – И не так. Ладно, теперь о деле. Из сотни институтов под моим патронажем два-три уже рвутся в стадию экспериментов. При успехе будет и резкое ускорение прогресса, и сохранение экологии… и все-все, отсутствие чего пополняет ряды строителей «Башни-два». Нет, это не втайне от Совета… просто рано было о результатах. Да и как отвлекать мудрецов от важных дел?

– Что за… – выдохнул Яфет. – Что за проекты?

– Начнем с самых диких? – предложил Олег. – Итак, оставим пока «Башню-два» до лучших времен… и рассмотрим «Мегамир»!

Content

Юрий Никитин
Возвращение Томаса. Башня-2 (сборник)

Возвращение Томаса

Предисловие

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Башня-2

Предисловие

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть II

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Часть III

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58