Роберт Стоун

В Сайгоне я досконально изучил и черный рынок, и рынок наркотиков; это было страшно. Поразительное количество уважаемых людей — журналистов, дипломатов, госслужащих, даже военных — было тем или иным образом вовлечено в торговлю золотом и наркотиками. Пресс-корпус в Сайгоне находился огромный; немало корреспондентов употребляли или торговали.

Перед Вьетнамом я несколько лет жил в Англии; вернувшись в Америку, я увидел совершенно другой мир, как будто после революции. Революции музыкальной, сексуальной, в отношениях между людьми, в отношении к наркотикам… Затяжной шизофренический эпизод, право слово: мы хотели победить в войне, перестроить общество и как следует повеселиться — одновременно. Как же, держи карман шире.

Думаю, все понимают, что после Вьетнама наша страна не так твердо стоит на ногах, еще не оправилась от удара. В «Псах войны» я попытался исследовать сам удар и его последствия. Это роман о мечтах, которые сгнили на корню. О людях, гонящихся за ощущениями ради самих ощущений; о людях, до сих пор продолжающих творить то, что творили тогда.

Роберт Стоун (из интервью The New York Times)

Книга получила высшую литературную награду США — Национальную книжную премию (на следующий год после «Радуги тяготения» Томаса Пинчона, то есть планка стояла очень высоко), включена в 2005 г. журналом «Тайм» в список 100 лучших романов XX века и была экранизирована — под названием «Кто остановит дождь» («Who’ll Stop the Rain» — по знаменитому хиту Creedence Clearwater Revival); постановщиком выступил Карел Рейш (прославившийся экранизацией другого классического романа — «Женщины французского лейтенанта» Джона Фаулза), главные роли исполнили Ник Нолти («48 часов», «Мыс страха», «Повелитель приливов», «Тонкая красная линия»), Майкл Мориарти (звезда сериала «Закон и порядок») и Тьюзди Уэлд («Однажды в Америке»).

Всячески рекомендуется — как увлекательная история и как произведение искусства.

Boston Globe

Роман невероятно сильный и занимательный, невероятно серьезный, и забавный, и пугающий, невероятно затягивающий и впечатляющий, невероятно мастерски сделанный… экшн, саспенс, психология — все на высоте.

Esquire

Незаконнорожденный отпрыск приключенческих историй Эрнеста Хемингуэя и Джозефа Конрада, переселенный в Юго-Восточную Азию и Калифорнию, нарративная медитация о контркультуре…

The New York Sunday Times

Блестящий роман, живописующий обезумевшую, наводненную наркотиками Америку в терминах одновременно реалистичных и фантасмагоричных… едко, шокирующе, выше всяких похвал.

Publishers Weekly

Важнейший роман года.

Washington Post Book World

Это не просто динамичный триллер, это суровая аллегория… борьба стихий, разыгрывающаяся здесь и сейчас, в солнечной Калифорнии, населенной ветеранами шестидесятых — безродными хиппи, поблекшими гуру, стариками, обезумевшими от разрыва между былыми посулами и нынешней реальностью. С ужасающей, снайперской точностью Стоун описывает путешествие в ад и произносит эпитафию времени, которое не кончилось.

Time

Лучше любого другого недавнего романа «Псы войны» передают цинизм и кошмар современности, эту ненасытную жажду нового опыта.

The New Yorker

Новая версия «Сокровищ Сьерра-Мадре», только вместо золота здесь другой возбудитель алчности — три килограмма чистейшего героина, который становится мощной метафорой порчи, разъедающей Америку.

The New York Times

Именно этой книги мы так долго ждали. Она доказывает, что не все наши авторы лишились дара речи, глядя на безумие, захлестнувшее Америку после эйфории шестидесятых. Кому из мастеров слова под силу отобразить эпоху, в которой наркотики и Вьетнам наложились на немыслимо бредовую политическую ситуацию? Только Роберту Стоуну.

Playboy

ПСЫ ВОЙНЫ

Ответственному комитету посвящается

Я видел демона насилия, и демона алчности, и демона испепеляющей страсти; но, клянусь Небом, то были крепкие, сильные демоны с глазами как раскаленные угли, которые повелевали людьми — людьми, говорю вам! Но, стоя на склоне того холма, я понял, что под ослепительным солнцем этой страны мне предстоит узнать обрюзгшего, двуличного, подслеповатого демона стяжательства, хищничества и безумия, не знающего жалости.

Джозеф Конрад. Сердце тьмы

Только одна скамья находилась в тени, и Конверс направился к ней, хотя она была уже занята. Он придирчиво осмотрел каменное сиденье на предмет какой-нибудь гадости, ничего не обнаружил и уселся. Свою огромную сумку он поставил рядом на скамью; ее ручка блестела, влажная от потной ладони. Он сидел лицом к улице Ту До, положив одну руку на сумку, а другой трогая лоб — не поднялась ли опять температура? В характере Конверса было беспокоиться о своем здоровье.

Кроме него, на скамье сидела еще американка средних лет.

Был час сиесты, и, кроме них, в парке никого не было. Мальчишки, которые обычно гоняли в футбол на газонах, сейчас спали на другой стороне улицы в тени навесов над материнскими прилавками. Шлюхи, промышлявшие на Ту До, спасались от солнца в «Пассаже Эдем», где слонялись с сонными глазами, время от времени встряхиваясь, чтобы свистнуть вслед какому-нибудь обливающемуся потом американцу. Было три пополудни, на небе почти ни облачка. Дождь задерживался. Кроны пальм в парке и цветы цезальпинии поникли в полном безветрии.

Конверс незаметно взглянул на женщину рядом. На ней было зеленое ситцевое платье, панама и козырек от солнца. Когда он садился, она слабо улыбнулась ему, и он подумал: интересно, заговорит ли она с ним, узнав в нем соотечественника? Лицо у нее было гладкое, как у молоденькой девушки, но серое и бледное, так что трудно было сказать, то ли она хорошо сохранилась, то ли преждевременно состарилась. Такие восковые лица бывают у курильщиков опиума, но она явно не относилась к их числу. В руках у нее был роман Кронина «Цитадель», который она читала.

Неожиданно она оторвалась от книги, застав Конверса, разглядывавшего ее, врасплох. Нет, с опиумом она, конечно, дел не имела. Карие глаза глядели тепло и ясно. Конверсу, отличавшемуся экстравагантным вкусом, она показалась привлекательной.

— Ну что, — подделываясь под непринужденную армейскую манеру, сказал он, — похоже, погодка скоро разыграется.

Она из вежливости посмотрела на небо.

— Дождь будет обязательно, — согласилась она. — Но еще не скоро.

— Пожалуй что так, — задумчиво проговорил он и отвернулся, а она снова погрузилась в чтение.

Конверс зашел в парк, чтобы посидеть на прохладном ветерке, который всегда поднимался перед дождем, и прочитать письма. Надо было как-то убить время, оставшееся до назначенной встречи, и успокоить нервы. Появляться в такой ранний час на террасе «Континенталя» не хотелось.

Он достал из сумки небольшую пачку писем, бегло просмотрел. Одно было из голландской андерграундной газеты, выходившей на английском языке, с просьбой написать о Сайгоне. Два — с чеками: от тестя и ирландской газеты. Письмо из Беркли, от жены. Он достал носовой платок, отер пот, заливавший глаза, и принялся читать.

«Я все-таки съездила в конце концов в Нью-Йорк, — писала жена, — провела там девятнадцать дней. Взяла с собой Джейни, и хлопот с ней особых не было. Опять вернулась на работу, как раз вовремя: крутим новую порнуху, самую тоскливую за всю дорогу. Тебе от всех привет, говорят, береги себя.

Нью-Йорк ужасен. Сорок вторая улица сейчас — это что-то невообразимое. По сравнению с ней Третья просто дом родной. Увидишь сам, как испортился город, когда в следующий раз пойдешь в то местечко на Бродвее, где всегда брал хот-доги. Я нарочно зашла туда — меня-то эти расклады, честно говоря, слабо колышут, не то что тебя. А еще проехалась в сабвее, на что, уверена, ты бы не отважился.

Съездила с Джейни в Кротон, навестить дядю Джея и его гудзонских большевиков. Мы с ней пошли на вечер в „Нешнл гардиан“[1], и я словно перенеслась в прошлое — все эти фолкеры и ручные негры. Кому-то пришло в голову сделать мексиканский стол, были марьячи[2] из Пуэрто-Рико, и народ рассказывал байки о своем друге Сикейросе. Не жди клубнички, на этот раз у меня ни с кем не срослось. Был бы Галлахер — другое дело, но его не было. Там все на него злятся».

Подняв глаза от письма, Конверс увидел уличного фотографа в гавайской рубашке, приближавшегося к скамье. Он поднял руку, показывая, что не нуждается в его услугах, и фотограф повернул к «Пассажу Эдем». Ковбои с улицы Ту До повыползали из укрытий, где проводили сиесту, и уселись на свои тут же взревевшие «хонды». Ветерок так до сих пор и не поднялся.

Конверс вернулся к письму.

«Самая жесть за все эти дни в Нью-Йорке — это как мы сходили на демонстрацию в поддержку войны. Мы были втроем — я выглядела почти цивильно, а Дон с Кэти довольно улетно. Поглядывали на нас косо. Чтобы в такое поверить, надо самому это видеть. Миллионы флагов и кругленькие польские священники, марширующие гусиным шагом за мальчишками-горнистами, украинцы с саблями и в меховых шапках, Немецкие ветераны ликвидации варшавского гетто, Братство бывших охранников концлагерей, Сыновья Муссолини, Союз Уродов. Немыслимо! Вот кто настоящие фрики, мелькнуло у меня, а вовсе не мы. Считаешь их цивилами, но видишь такое и понимаешь, что это какие-то упыри. Одна такая жирная ряха заговорила со мной. „Крысы выползают из своих нор“, — говорит. А я ему: „Слушай, мудила, у меня муж во Вьетнаме“».

Конверс снова оторвался от письма и поймал себя на том, что рассеянно смотрит на даму рядом.

Она улыбнулась:

— Письмо из дому?

— Да, — ответил Конверс.

«Когда я была там, в Кротоне, Джей спросил меня, что же это такое творится? Кругом. Говорит, мол, ничего не понимает, что происходит. Может быть, сказал он, стоит начать принимать наркотики. Этак с сарказмом сказал. Я ответила, что он чертовски прав, стоит. На что он мне: от наркотиков, мол, люди деградируют, становятся фашистами, упомянул о Мэнсоне и сказал, что скорее умрет, чем позволит себе свихнуться. А еще он сказал, наркотик ему не нужен, на что я чуть не заржала, — уж кому наркотики точно не помешали бы, так это ему. Я сказала, что если б он употреблял что-нибудь, то никогда не стал бы сталинистом. Он пробуждает во мне садистку. Что совершенно непонятно, ведь он такой славный. Наш спор напомнил мне один случай из детства, когда я была еще девчонкой и мы с Доди, гуляя с Джеем, прошли мимо парочки, черного и белой. Джей, естественно, принялся распространяться: мол, как это замечательно и прогрессивно, хотел просветить нас, детей. „Разве это не прекрасно?“ — говорит он. На что Доди, которому тогда было, наверно, не больше десяти, отвечает: „А я думаю, это отвратительно“. Доди всегда знал, на какие кнопочки с ним нажимать».

Конверс сложил письмо и взглянул на часы. Женщина отложила своего Кронина.

— Дома все хорошо?

— О да, — ответил Конверс, — все прекрасно. К родне съездили в гости, обычные дела.

— Спокойней для вас, молодых, заниматься своим делом, когда знаешь, что дома все в порядке.

— Совершенно с вами согласен.

— Вы работаете не на АМР[3]?

— Нет. — Он помолчал, подыскивая слово. — Я бао ши.

Бао ши — так вьетнамцы называют журналистов. А Конверс был вроде как журналистом.

— Ах вот как, — сказала дама. — И давно вы здесь?

— Восемнадцать месяцев. А вы? Как давно вы здесь?

— Четырнадцать лет.

Конверс не мог скрыть ужаса.

Серая кожа под глазами женщины была усыпана выцветшими веснушками. Казалось, женщина посмеивается над ним.

— Вам не нравится эта страна?

— Нет, — признался Конверс. — Не нравится.

— Там, где я живу, — сказала она, — гораздо прохладней. У нас растут сосны. Говорят, что там климат как в Северной Калифорнии, но я никогда не бывала в Калифорнии.

— Наверно, вы живете под Комтумом.

— Южнее. В провинции Нгоклинь.

Конверсу не доводилось бывать в провинции Нгоклинь, и он знал, что мало кому удавалось туда попасть. Он пролетал над ней, и с воздуха те места выглядели совершенно жутко — сплошной лабиринт темно-зеленых горных хребтов. Никто туда не летал, даже бомбить, с тех пор как «зеленые береты» оставили эту территорию.

— Мы называем ее Страной Бога, — сказала женщина. — В шутку.

— Понятно, — сказал Конверс. Он пытался представить: тело ее такое же тускло-серое, как лицо, и тоже в бледных веснушках или нет? — И что вы делаете там, в горах?

— Племена, что живут вокруг нас, говорят на пяти разных наречиях. Мы эти наречия изучаем.

Конверс заглянул в ее кроткие глаза.

Ну конечно.

— Вы миссионерка?

— Мы себя так не называем. Но другие — пожалуй.

Он понимающе кивнул. Они не любят этого слова. Оно напоминает об империализме и съеденных миссионерах.

— Должно быть, вы… — Конверс попытался поставить себя на ее место, — получаете большое удовлетворение от вашей работы.

— Мы никогда не бываем удовлетворены, — весело ответила она. — Нам всегда хочется сделать больше. Думаю, мы делаем благое дело, хотя, конечно, и нам посланы свои испытания.

— Одного без другого не бывает, верно?

— Верно, — ответила женщина. — Не бывает.

— Север Калифорнии я знаю, — сказал Конверс, — а что собой представляет Нгоклинь — нет.

— Некоторым там не нравится. А мы всегда любили те места. Я только день как оттуда, а уже скучаю.

— Собираетесь в Штаты?

— Да. Всего на три недели. Это будет первая моя поездка за все эти годы. — Она улыбнулась мягко, но и решительно. — Муж ездил в прошлом году, как раз перед тем, как его увели. Он говорил, что там все так изменилось, все стало так странно. Мужчины, говорил он, носят широкие яркие галстуки.

— Да, многие носят, — подтвердил Конверс и подумал: что бы это значило — «увели»? — Особенно в больших городах.

Похоже, внутри этой женщины был очень прочный стержень. Она в буквальном смысле старалась держать выше голову. Взгляд мягкий, но что в глубине? Какой пожар бушует?

— Что значит «увели»? — спросил он.

— То, что он умер. — Твердый голос, ясные глаза. — Обычно нас не трогали. А тут пришли однажды ночью к нам в деревню и забрали Билла и замечательного юношу, Джима Хэтли, просто связали им руки, увели и убили.

— О боже, извините меня!

Конверс вспомнил рассказ о случившемся в провинции Нгоклинь. Ворвались ночью в хижину, забрали миссионера и бросили его связанным в пещере в горах. К его голове прикрепили клетку с крысой. В конце концов голодная крыса прогрызла миссионеру череп и сожрала мозги.

— Он прожил счастливую жизнь. Как бы ни велика была потеря, нужно покорно принимать волю Господа.

— Господь в буре, — сказал Конверс.

Она секунду непонимающе смотрела на него. Потом глаза ее вспыхнули.

— Боже мой, да! — воскликнула она. — Господь в буре. Иов, глава тридцать седьмая[4]. Вы хорошо знаете Библию.

— Не очень.

— Час пробил. — Куда только подевались ее мягкий голос, расслабленные жесты; однако, несмотря на все воодушевление, в серо-бледном лице не прибавилось ни кровинки. — Истекают последние дни. Если вы так хорошо знаете Библию, то понимаете, что все знамения Откровения исполнились. Расцвет коммунизма, восстановление Израиля…

— Иногда мне тоже так кажется. — Ему очень хотелось понравиться ей.

— Теперь или никогда, — сказала она. — Вот почему мне не хочется терять эти три недели, даже на родителей Билла. Господь обещал нам избавление от дьявола, если мы будем веровать в Его евангелие. Он хочет, чтобы все мы услышали Его слово.

Конверс сам не заметил, как подсел к ней поближе. Вопреки здравому смыслу, его тянуло к ней, к этой женщине, верящей в Апокалипсис. Он готов был пригласить ее… пригласить на что? На джин с тоником? На анашу? Наверно, это от лихорадки, подумал он, трогая свой лоб.

— Прекрасно было бы избавиться от дьявола.

Конверсу показалось, что она клонится к нему.

— Да, — сказала она с улыбкой, — и это обязательно свершится. Господь обещал нам это.

Конверс опять достал платок и вытер пот.

— Какую религию исповедуют там, в Нгоклине? Я имею в виду — в тех племенах?

Она, похоже, возмутилась:

— Это не религия. Они поклоняются Сатане.

Конверс улыбнулся и покачал головой.

Она как будто не удивилась.

— Вы не верите, что Сатана существует?

Конверс, все еще желая понравиться ей, подумал и ответил:

— Нет.

— Меня всегда удивляло, — спокойно сказала она, — что людям так трудно поверить в существование Сатаны.

— Думаю, они предпочитают не верить. Я хочу сказать, что это так страшно. Это их слишком пугает.

— Людей ждет неприятная неожиданность. — Она сказала это без всякой злобы, словно ей действительно было их жалко.

От реки потянул легкий ветерок, принесший запах дождя, пробудивший листья пальм, и цветы, и неподвижный воздух. Конверс и женщина откинулись на спинку скамьи, наслаждаясь ветерком, как прохладительным напитком. Дождевые тучи затянули небо. Конверс глянул на часы и встал.

— Пора идти, — сказал он. — Приятно было поговорить с вами.

Женщина подняла на него глаза, удерживая его взглядом.

— Господь учил, — сказала она бесстрастно, — что если мы будем веровать в Него, то можем обрести жизнь вечную.

Он почувствовал, как его трясет озноб. Лихорадка начинала его беспокоить. К тому же покалывало справа, под ребрами. Гепатит был здесь частым явлением. Несколько его друзей уже заболели.

— Могу я… — сказал он, откашлявшись, — могу я пригласить вас пообедать со мной, если вы завтра будете в городе?

Ее удивленный вид немного расстроил его. Лучше б она покраснела, подумал он, если способна краснеть. Наверно, не способна. Плохое кровообращение.

— Сегодня мой последний день здесь. Завтра меня тут уже не будет. К тому же вряд ли вам будет весело в моей компании. Вы, наверно, очень одиноки. И я, право же, намного старше вас.

Конверс моргнул, словно в глаз попала искра грядущего Дня гнева.

— Зато было бы интересно, вы не находите?

— Какой прок в интересном? — ответила она. — Это не то, что нам нужно.

— Приятного путешествия, — сказал Конверс и направился к выходу из парка.

Из «Пассажа Эдем» вышли двое менял и пошли навстречу ему. Женщина тоже встала, и он заметил, как она махнула в сторону менял, галереи и террасы отеля «Континенталь». Это был чисто вьетнамский жест.

— Здесь властвует Сатана! — крикнула она ему.

— Да, — ответил он. — Наверно.

Он прошел мимо менял и зашагал по маслянистому тротуару улицы Ту До. Полуденная жара схлынула, и узкая улица заполнилась стаями «хонд», на которых разъезжали солдаты АРВ[5] в красных беретах, густо накрашенными проститутками из баров, буддийскими монахами в желтых одеяниях, католическими священниками в строгих черных сутанах. На террасе отеля появились первые желающие выпить аперитив; старуха-беженка тащила за собой через стриженые кусты сына-кретина к компании красношеих подрядчиков, собравшихся за крайним к улице столиком.

На другой стороне площади, напротив террасы, стоял памятник, изображавший изготовившихся к бою двух вьетнамских солдат, из-за двусмысленной позы фигур прозванный местными жителями Памятником педерастии. Когда Конверс проходил мимо, возле памятника суетились полицейские в серой форме, которые устанавливали заграждения, перекрывая улицу до здания Национального собрания. Они ожидали появления демонстрантов. Ожидали уже несколько недель.

Конверс прошел несколько кварталов до улицы Пастера и, подняв руку, остановил такси, стараясь, чтобы его жест не выглядел пренебрежительным. Когда он втискивался в горячее, как печка, нутро маленького «ситроена», хлынул дождь.

— Нгуентонг, — сказал он водителю адрес.

Потоки воды с грохотом обрушивались на машину, пока они ехали в направлении Тансонхата; облупившиеся охряные стены домов потемнели, семенные коробочки на колючем кустарнике по обочинам блестели глазурью дождя. Аэрвэшные солдаты, охранявшие дома политиков, укрылись под парусиновыми навесами.

До улицы Нгуентонг было минут пятнадцать езды, и к тому времени, когда они остановились в конце проулка, где жила Чармиан, рытвины на дороге успели превратиться в озера.

Ничего не видя из-за дождя, хлещущего в лицо, Конверс добрел до ее калитки и, когда после долгой возни с щеколдой оказался внутри, увидел, что Чармиан сидит на веранде и наблюдает за ним. В вылинявшей до белизны джелабе и накидке поверх нее, с прямыми светлыми волосами, спадавшими на плечи, она походила на участницу какого-то обряда, словно приготовленную к жертвоприношению или крещению. Он рад был видеть ее улыбку. Когда он взошел по ступенькам на веранду, она поднялась с плетеного кресла и поцеловала его в щеку. Она была только что из душа и пахла ароматным китайским мылом.

— Привет, — сказал Конверс. — Человек уже приходил?

— Конечно.

Она провела его в огромную комнату, в которой спала, наполненную фигурками Будды, медными фигурками животных, купленными ею в Пномпене, и увешанную развернутыми свитками храмовых икон. Она владела половиной виллы, в колониальные времена принадлежавшей французу-пивовару, и постоянно находила завалявшиеся по углам семейные фотографии и поздравительные открытки.

— Да, человек приходил, — сказала она. Зажгла благовонную палочку, помахала вокруг и положила дымиться в пепельницу.

Из прачечной в дальнем углу сада доносился женский голос — прачка подпевала радио.

— Я смотрю, ты кайфуешь, — заметил Конверс.

— Затянулась пару раз вместе с Тхо. А ты хочешь?

— Время сейчас не такое, чтобы кайфовать.

— Всего-то ты, Джон, боишься, — сказала Чармиан. — И самого себя, наверно, тоже.

Она подошла к металлическому шкафчику у стены и, опустившись на колени, набрала шифр на замке нижнего ящика. Вынула из ящика большой квадратный пакет, завернутый в газету, и передала Конверсу. Это была либеральная католическая газета, легко узнаваемая по полосам пустых колонок, оставлявшихся с целью позлить цензуру.

— Ну как, страшно?

Она положила сверток рядом с пепельницей, в которой курилась палочка, и развернула газету. Конверс увидел два белоснежных хлопчатых мешочка, чьи тесемки были аккуратно завязаны на изящные бантики. Каждый мешочек находился в нескольких черных пластиковых пакетах, которые используются в американских правительственных учреждениях для бумаг, подлежащих уничтожению, и заклеен непрозрачной лентой. Чармиан отлепила ленту, показав Конверсу, что в мешочках героин.

— Посмотри, как горит, — сказала она. — Дьявольский блеск.

Конверс посмотрел на порошок:

— Да он весь слипся.

— И что? Влажность большая.

Он осторожно опустил палец в порошок и набрал немножко на ноготь.

— Посмотрим, настоящий ли, — сказал он и втянул порошок в ноздрю.

Она, забавляясь, наблюдала за ним:

— Не думай, что ничего не почувствуешь от такой малости. Это почти чистый скэг. Можешь себе представить?

Она вытянулась, встав на носки и спрятав руки в складках джелабы. Конверс потер нос и взглянул на нее:

— Надеюсь, ты не увлекаешься этой дрянью.

— Мой опиат, — ответила Чармиан, — это опиум. Но я не отказываю себе в удовольствии время от времени отключиться так же, как все. Как все. Как ты.

— Только не я, — сказал Конверс. — Никаких отключек больше.

Ему показалось, что его лба коснулась легкая прохлада, умеряя жар, притупляя страх. Он опустился на подушку, брошенную на пол, и отер пот с бровей.

— Скэг — это не мое, — сказала Чармиан.

Ее папаша был судьей в северной Флориде. Несколько лет назад она была секретарем и любовницей шустрого парня по имени Ирвин Вайберт, который однажды утром вывалился из сахарных тростников Луизианы — молодой, хитрый как черт и алчный сверх меры. «Торговец влиянием» — так его называли газеты, а иногда «заправилой». У него было множество друзей в правительстве, и все они прекрасно относились к Чармиан. Они продолжали прекрасно к ней относиться и после того, как разразился неизбежный скандал, и даже после гибели Вайберта в подозрительной авиакатастрофе. Чем дальше она оказывалась от Вашингтона, тем прекраснее становились их отношения. Какое-то время Чармиан работала в Информационном агентстве США, а сейчас номинально числилась корреспонденткой вещательного синдиката со штаб-квартирой в Атланте. Ей нравился Сайгон. Он напоминал ей Вашингтон. Люди приятные, прекрасно к ней относятся.

Конверс неожиданно обнаружил, что перестал обливаться потом. Он сглотнул, подавляя легкий позыв тошноты.

— Бог ты мой, конь и впрямь хорош.

— Тхо говорит, что потрясающий.

— Откуда, черт подери, он знает?

Чармиан завязала тесемки на мешочках и завернула их в газету. Немного поколебавшись, протянула сверток Конверсу. Он взял его и взвесил на ладони. Сверток был не по размеру увесист. Три килограмма.

— Смотри не гнись под такой тяжестью, когда понесешь в сумке. А то смешно будет смотреть.

Конверс сунул сверток в сумку и застегнул молнию.

— Ты его взвешивала?

Она сходила на кухню за бутылкой очищенной воды из холодильника.

— Конечно взвешивала. В любом случае, чтобы с героином был недовес — такого и у динамщиков не бывает. Вот разбавить могут, это да.

— А этот не разбавлен?

— Ха! Исключено. Я знаю о героине побольше, чем Тхо, и он побоялся бы устраивать подставу в самый первый раз. У меня есть анализатор влажности.

Конверс расслабленно откинулся на подушке, опершись локтями о выложенный плиткой пол, и уставился в беленый потолок.

— О боже! — проговорил он.

— Будешь знать, как баловаться чистым скэгом. Не облюй подушку.

Конверс сел прямо:

— Пусть твои приятели двадцатого числа заходят к моей жене в Беркли. Она весь день будет дома. Если не застанут, могут заглянуть в эту киношку, где она работает. «Одеон» — в городе, рядом с Мишшн-стрит. Она оставит им записку.

— Лучше ей быть дома.

— Мы уже это обсудили.

— Может, есть в ее характере такая черта, о которой ты не подозреваешь.

— Осмелюсь скромно заявить, — сказал Конверс, — что такой черты нет.

— Хорошая, наверно, девочка. Тебе надо проводить с ней больше времени.

Чармиан села с ним рядом на подушку и потерла ногу у пятки, куда укусил москит.

— Может, пока тебя нет, она водится с дурной компанией. Может, с какими-нибудь чокнутыми хиппи или еще с кем, кто собьет ее с пути.

— Если не доверяешь нам, — сказал Конверс, — заплати, сколько должна, и переправляй через других.

— Извини, Джон. Не могу удержаться.

— Понимаю. Сразу видно профессионала. Но все равно прекрати.

— Черт, надоела мне такая жизнь, — сказала она.

Чармиан налила в два стакана холодной воды из бутылки.

— Сколько, ты думаешь, поимеют с этого твои друзья в Штатах? — спросил Конверс.

— Зависит от того, насколько разбавят. Скэг настолько хорош, что они могут разбавить его до десяти процентов. Так что — пару сотен тысяч.

— Кто они такие? Я имею в виду — какого сорта люди?

— Не того, как ты можешь подумать. — Она встала, откинула капюшон своей накидки, высвобождая волосы. — Меня не интересует, сколько они заработают. У них свои трудности.

— Ну да, — сказал Конверс.

Она угрожающе нахмурилась; в ее взгляде была толика презрения, толика подозрительности.

— Что будешь делать со своими деньгами, Джон? Ты же у нас такой скромник.

— Не знаю, — ответил Конверс.

Она засмеялась над ним. Засмеялась снисходительно и довольно, и Конверс перевел дух.

— Черт, этого ты не знаешь, да? А что хочешь их получить, знаешь?

— Я желаю послужить Богу, — сказал Конверс, тоже засмеявшись. — А заодно, как все, и разбогатеть. — Он смеялся, хотя ему было не до смеха.

— Чьи это слова? Какого-нибудь древнего деляги?

— Не уверен, — ответил Конверс, — но, кажется, Кортеса. А может, Писарро.

— Немного похоже на Ирвина, — сказала Чармиан.

Она налила им еще воды, и они, взяв стаканы, вышли на веранду. Дождь на минуту стих, потом полил с новой силой. Не спокойный живительный дождик, а полный первобытной ярости ливень. Пышные растения в саду съежились под его натиском.

— Как там мой полковник Тхо? — спросил Конверс.

— Радуется жизни. Затеял еще одно большое дело. Теперь это корица. Слушай, ты в магнитофонах разбираешься?

— Нет, — ответил Конверс. — А что?

— Тхо хочет, чтобы я подсказала ему, какой магнитофон самый лучший. У него новый бзик. Хочет знать, что есть на свете самого лучшего, чтобы иметь у себя по экземпляру каждой такой вещи.

За калиткой просеменили по грязи две пожилые вьетнамки, укрываясь от дождя одним белым зонтом.

— Что, по-твоему, он хочет записывать? — спросил Конверс.

— Черт его знает! Меня, наверно.

— Рад, что хоть кто-то здесь знает, чего он хочет.

— Тхо прекрасно знает, чего хочет. Вьетконговцы тоже. Вьетконговцы знают.

— Может быть.

— Не «может быть», а точно, — твердо сказала Чармиан. Ее уважение к Вьетконгу граничило с благоговением, и она не любила, когда их целеустремленность подвергали сомнению. — Даже Тхо в какой-то степени идеалист. Когда-то был фанатичным солдатом.

Она откинулась на спинку плетеного стула и положила длинные загорелые ноги на перила крыльца.

— Он вечно твердит, как его бесят взяточничество и двурушничество. Однажды он сказал мне: кто нужен его стране, так это Гитлер.

— У вьетнамцев потрясающее чувство юмора, — сказал Конверс. — Оно помогает им выжить.

— Он говорит, что, если бы ему дали шанс, он послужил бы своей стране так, как его к этому готовили. Он считает, это мы его развратили.

— Тхо всегда несет чушь, когда болтает с американцами. Старается угодить.

Чармиан пожала плечами:

— Людей ведь можно развратить.

Конверс встал и пошел в дом. Чармиан последовала за ним. Он взял сумку и взвесил ее на руке.

— Смотри только, чтобы не украли, — сказала Чармиан.

Он открыл сумку, достал куртку с капюшоном и надел ее.

— Я пошел. Пообедаю с Перси, а завтра полечу на юг.

— Передавай им привет. И выше нос, а то вид у тебя испуганный. — Она подошла к Конверсу, стоявшему в дверях, и сделала вид, что разглаживает складки на его куртке. — Вот закончим с этим и слетаем в Пномпень, обо всем забудем, только кайф и массаж.

— Хорошо бы, — сказал Конверс.

Он уже несколько месяцев не спал с ней. Последний раз это было после его возвращения из Камбоджи; там случилось много всего нехорошего, и он был не вполне в себе.

Он тщательно сманеврировал так, чтобы она не поцеловала его на прощанье. Шагая по проулку к улице Нгуентонг, он свободной рукой придерживал висящую на плече сумку. Чтобы не выглядеть смешно, согнувшись под ее тяжестью.

Из-за дождя такси пришлось искать долго.

— Каждый день, — сказал сержант Джейнуэй, — мы здесь встречаемся с таинственным, странным, необычным.

Они сидели в прохладном помещении штаба, в отделе по связям с общественностью. Стены кабинета выкрашены в казарменный серый цвет; ни единого окна. Мокрая сумка стояла на полу возле стула Конверса; вода стекала с нее на линолеум как улика. Как кровь.

— Если хотите знать мое мнение, — продолжал сержант, — нам следовало бы ужесточить процедуру аккредитации. Тут у нас полно людей с удостоверениями бао ши, которые на деле занимаются валютными спекуляциями, контрабандой наркотиков и бог знает чем еще. Из Катманду прут хиппи, которые надеются, что КВПВ[6] их накормит. Иногда я чувствую себя социальным работником.

Сержант Джейнуэй, как никто из срочников в американской армии, умел толково выражать свои мысли и потому считался кем-то вроде гениального идиота. Знаменитости из интернационального журналистского корпуса разговаривали с ним фамильярно и снисходительно, а он в ответ мог, сообразно вкусам собеседника, изобразить любую форму почтения, от суровой учтивости самурая до подобострастия старомодного стюарда на «кьюнардовском» трансатлантическом лайнере. Важные особы и деловые люди воспринимали сержанта Джейнуэя как колоритного лакея, располагающего инсайдерской информацией. У Конверса были с ним совершенно иные отношения. На взгляд Конверса, сержант Джейнуэй заведовал всей этой войной.

— Не понимаю, что вам нужно в Майлате. Там же ничего не происходит.

— Хочу написать о гражданских, — сказал Конверс. — Матросах торгового флота и прочих.

Сержант сел на угол стола, постукивая свернутым журналом «Нейшн» по плетеной корзине. Стрижка у него — словно у театрального парикмахера побывал, подумал Конверс.

— По мне, так это никому не нужно, — сказал сержант. — Но я, конечно, не журналист. Думаете, кого-нибудь из ваших многочисленных издателей это заинтересует?

— Надеюсь, заинтересует всех, — ответил Конверс. — В любом случае это не ваше дело. Вы не журналист и не критик.

Сержант заулыбался:

— Знаете, как я вас воспринимаю, мистер Конверс, сэр? При всем моем к вам уважении? Как шапку на пустом бланке. Может быть, вы и вносите ценный вклад в информирование публики, но я не вижу ни единого тому свидетельства.

— В «Айриш мессенджер» две недели назад была моя статья. Если хотите знать, как мы справляемся, заставьте своих сотрудников внимательней читать прессу. — Он подтянул сумку поближе к стулу. — Я аккредитован при здешнем командовании. Мое удостоверение ничем не хуже, чем удостоверение корреспондента «Таймс», и я имею точно такие же права.

Сержант Джейнуэй снял телефонную трубку.

— Сожалею, что мы вам не угодили, — сказал сержант. — Лично я не удовлетворен вами. Учитывая наши обоюдные претензии, нам с вами, наверно, стоит пойти поговорить о вашей аккредитации к полковнику.

Но сержант позвонил не полковнику. Он позвонил в оперативный отдел, чтобы Конверса захватили с утренним рейсом в Майлат. Подписывая документы, он напомнил Конверсу, чтобы тот продлил свое членство в офицерском клубе.

— Говорят, там отличный пляж. Уверен, скучать вам там не придется. Но все-таки прихватите таблетки от малярии.

— Господи! — всполошился Конверс.

Таблетки-то он и забыл выписать себе в Тансонхате.

Он глянул на часы: уже больше четырех. Санчасти закрываются на выходные, а дежурный санитар не отпустит таблеток без предписания КВПВ.

— Держу пари, что забыли.

Сержант Джейнуэй изобразил озабоченность. Он держал у себя в офисе запас таблеток, чтобы оказывать услугу важным клиентам.

— Лучше раздобудьте их где-нибудь, — сказал он Конверсу. — Там особо злобные штаммы ходят.

Смеркалось; это время между дневным и ночным ливнями принадлежало мелкому дождичку. Конверс, стараясь шагать как можно небрежнее, нес свою сумку сквозь торопливую вечернюю толпу, запрудившую улицу Лелой. Он обливался потом под тяжестью сумки, плечо болело, поскольку приходилось напрягать его, чтобы держаться прямо.

Это был город внимательных глаз. За столиками уличных кафе сидели карманники, мгновенно замечая его в толпе, ощупывая взглядом его сумку. Теперь они не спешили пристроиться к нему; его лицо уже примелькалось на центральных улицах. Его дешевые японские часы были известны во всем городе, и мальчишки-чистильщики, для которых все круглоглазые были на одно лицо, узнавали его по блестящему грошовому браслету. Порой ему даже приходилось терпеть их насмешки, зато никто ни разу не позарился на его часы.

Часы были его талисманом, оберегавшим от уличных грабителей. За все время, что он был в Сайгоне, его ограбили только однажды, хотя он знал людей, которые подвергались нападению минимум дважды в неделю. Примерно год назад проезжавший на джипе кореец выхватил у него сумку, таким образом получив возможность прочитать собрание сочинений Сент-Экзюпери и журнал комиксов «Зап»[7]. На взгляд Конверса, мысль о том, как солдат-кореец читает «Зап», стоила потерянной сумки.

Напротив цветочного рынка он с отчаянной беспечностью шагнул с тротуара в безумное движение по улице Лелой. Было необходимо вести себя так, словно тебе на роду написано быть неуязвимым. История заставила сайгонцев полагаться исключительно на удачу. Неудачники вызывали у них тревогу и даже искушали некоторых взять роль несчастья на себя. Выглядеть неудачником было не лучше, чем выглядеть смешным.

На противоположной стороне улицы о чем-то спорили велорикша и военный регулировщик. Регулировщик тер большим пальцем об указательный под носом у рикши и сыпал итальянскими ругательствами. Рикша, вращая глазами, скреб себе бока, махал руками и приплясывал на тротуаре. Собравшаяся толпа была в восторге. Люди смеялись и хлопали ему. Пантомима, которую изображал рикша, называлась «Отпугивание обезьяны».

Гостиница «Колиньи», в которой жил Конверс, находилась сразу за цветочным рынком, и самые неугомонные из постояльцев каждое утро мчались вниз по лестнице покупать ветки цезальпинии и свежие розы, чтобы украсить свою комнату. Голландский корреспондент из соседнего с Конверсом номера делал это регулярно. Этот чокнутый голландец до того любил цветы, что однажды вплел бархатцы в свои длинные золотистые волосы. Как-то раз уличные ковбои в шутку бросили в него ручную гранату с невыдернутой чекой. Цветы делали его похожим на неудачника.

Конверс вошел в небольшой темный холл, и мадам Коллетти, patronesse[8], молодая, утонченно красивая вьетнамка, встретила его подозрительным и ненавидящим взглядом. Так она встречала каждого постояльца.

Конверс предпочитал иметь дело с самим месье, хотя понимал, что в неприязненном отношении мадам к нему нет ничего личного. Неторопливо проходя мимо конторки, он отрывисто буркнул: «Bon soir»[9]. Сестры-монахини приучили мадам презирать тех, кто коверкал сей изысканный язык. Она взглянула на него с недоумением, которое граничило с ужасом.

— Bon soir, — ответила она, словно его бурчание походило на человеческую речь.

Конверс арендовал у мадам и месье железный сейф, где держал свои чеки, заметки и такие вещи, как комиксы «Зап» и книги Сент-Экзюпери. Чувствуя спиной внимательный взгляд хозяйки, он затолкал сумку в сейф. Были в Сайгоне дельцы, которые платили индийцам-менялам, чтобы те хранили контрабандный товар в своих сейфах, не более надежных, чем все остальное в этой стране. Но Конверс побоялся иметь дело с индийцами-менялами; он решил рискнуть и оставить сумку в хлипком сейфе гостиницы. Непросто было затолкать ее туда, но получилось.

Когда он обернулся, мадам пристально смотрела на закрытую дверцу сейфа. Он прошел мимо нее в крохотный бар, примыкавший к холлу; она последовала за ним, чтобы продать ему бутылку спрайта, украденного на армейской базе, из холодильника, украденного там же.

— Beaucoup de travail demain[10], — сказал Конверс, делая вид, что он просто горит на работе.

Мадам состроила гримасу.

Всегда-то она реагирует на твои слова по-разному, подумал Конверс. И каждый раз не знаешь, чего ждать, сплошные неприятные сюрпризы.

Ранней весной Конверс уезжал в дельту Меконга, и на время его отсутствия мадам сдала шестнадцатый номер другому. Новый постоялец явно не терпел ящериц и имел привычку давить их. Вернувшись, Конверс увидел множество раздавленных ящериц на стенах и плитках пола. Конверсу стало не по себе. Как и большинство, он был совершенно не против домашних ящериц. Они уничтожали насекомых и очень забавно выглядели, когда обкуришься.

Горничные сделали несколько слабых попыток стереть следы бойни, но по-прежнему кое-где виднелись пятна и останки скелетов крохотных динозавров, и призрак убийства не покидал комнату.

Кто бы он ни был, тот человек, он часами топал по грязному гостиничному номеру с серыми стенами и бил ящериц олеографией Лурдской Богоматери, что стояла в рамке на ночном столике.

Конверс присел к письменному столу и, отхлебывая спрайт, смотрел на пятна от раздавленных ящериц. Его, пожалуй, не интересовало, почему тот тип занимался этим. Вряд ли из удовольствия. Может, он думал, что они кусаются. А может, их шорох будил его по ночам. А еще этот тип прилежно бил каждую опустошенную бутылку, так что коридорные не могли сбыть их на черном рынке.

Такой вот экстраверт.

На столе рядом стоял термос с холодной водой. Предполагалось, что вода кипяченая, но Конверс точно знал, что портье налил воду из-под крана. Каждый день Конверс выливал ее в слив душевой. Каждый день портье приносил свежую. Из-под крана. С каждым днем Конверсу становилось все более неловко, что он ее не пьет.

Настоящий либерал, ага. В конце концов он не выдержит, уступит. В один прекрасный день, наверно, почувствует, что просто обязан выпить ее.

Термос был настоящий вьетнамский, и Конверс задумал прихватить его с собой, когда съедет отсюда. На боку термоса красовалась яркая картинка, изображавшая летучую мышь с распростертыми крыльями; поперек ее груди шла надпись — логотип фирмы — «Удача».

Прихватив термос, он прошел в ванную комнату. Закрыл дверь, пустил холодный душ и опрокинул термос над сливом.

Какого хрена, подумал он, почему именно я должен ее пить?

Вокруг полно других американцев.

* * *

Конверс был профессиональным писателем. Десять лет назад он написал пьесу о морской пехоте, которая была поставлена и восторженно принята публикой. Но с тех пор все его достижения на литературном поприще были единственно следствием женитьбы на дочери своего редактора и издателя.

Элмер Бендер, тесть Конверса, занимался тем, что имитировал другие журналы. Каждому своему изданию Бендер давал такое название, чтобы озабоченные и жаждущие покупатели принимали его за более популярный журнал, под который Бендер и подделывался. Если был, например, журнал «Коллиерс», Элмер выпускал свой и называл его «Шмоллиерс».

«Мой лучше», — говаривал Элмер. Он был ветераном «Нью мэссиз» и бригады имени Авраама Линкольна[11].

Семь лет, что Конверс был женат на Мардж, он работал на Элмера, чуть ли не в одиночку делая «Найтбит» — по характеристике его адвокатов, «еженедельный таблоид с откровенным упором на секс». Под его началом было двое: Дуглас Долтен, пожилой строчкогон-алкоголик с прекрасными манерами, и китайский коммунист по имени Майк By, который однажды попытался в гороскопе на неделю растолковать теорию прибавочной стоимости. «Стрельцам: не бойтесь просить повышения жалованья. Ваш босс всегда платит вам меньше, чем в действительности стоит ваш труд!»

Пять дней в неделю Конверс наводнял нацию лесбиянками на мотоциклах и судьями-садистами.

На исходе седьмого года он от имени некой Кармен Гитарес написал воспоминания о покойном Порфирио Рубиросе[12]: «Рубироса оплошал в моей постели». Конверс притворился Эротичной Латиноамериканской Танцовщицей, разочарованной кульминацией любовного свидания с Известным Всему Миру Плейбоем и Бонвиваном. Вся эта история закончилась Шизофреническим Эпизодом.

Несколько дней Конверсу казалось, что банда Скучающих Беспутных Светских Львов, того гляди, нападет на его дом в Беркли и во имя своего дорогого Руби Учинит Извращенную Месть.

Его сложные отношения с действительностью осложнились еще больше.

После одной особенно мучительной бессонной ночи он пошел к Элмеру и взял с него слово, что тот устроит ему аккредитацию свободным корреспондентом при информационном отделе в Сайгоне.

Бендер неохотно согласился. Ему казалось, что если Мардж и Конверс выдержат период разлуки, их любовь обретет второе дыхание. Мать Мардж была вегетарианкой из ирландских левых, и вместе с любовником она покончила с собой в пору маккартистских гонений. Элмер часто замечал, что Мардж становится очень похожей на нее.

Конверс рассчитывал, что поездка во Вьетнам, в действующую армию обогатит его новым опытом, который он сможет использовать в новой книге или пьесе. Этот довод показался особенно убедительным Элмеру, который сам до некоторой степени был писателем, — один из его ранних рассказов получил высокую оценку Уиттекера Чемберса[13], который прислал ему восторженное письмо. Мардж, обожавшая все фатальное, молча согласилась.

Он вылетел из Окленда наутро после второго дня рождения их дочери. В Сайгоне было много возможностей; Конверс замещал уезжавших корреспондентов и находил заказы для себя. И конечно, его отношения с действительностью со временем стали менее сложными. В одно солнечное утро возле местечка, называвшегося Крек, на его удивленных глазах мир превратился в единый всеобъемлющий процесс убийства. Он, так сказать, осознал себя. Его «я» оказалось слабым, ничем не защищенным, трепещущим, заключенным в ста шестидесяти фунтах розовой, обливающейся потом плоти. Оно было вполне реальным. Оно хотело зарыться в землю. Оно рыдало.

После урока, преподанного действительностью, Конверс познакомился с Чармиан и наркобратией и стал одним из Вечно У куренных. Чармиан была сама непосредственность. В ясном уме и полна планов. Ее способ ухода от жизни был настолько заманчив, что он не устоял.

Когда после нескольких намеков она прямо изложила ему свой план, он понял, что его безысходной пустоте не устоять перед ее чарами, и не смог отказаться. У нее были нужные контакты в Штатах, несколько тысяч долларов, чтобы вложить в дело, и доступ к полковнику Тхо, чья фабрика по производству героина занимала четвертое по размерам здание в Сайгоне. На банковском счету Конверса в Беркли лежало пятнадцать тысяч — остаток гонорара за так и не поставленный киносценарий по его пьесе. Десять вложенных тысяч дали бы ему право на три четверти от выручки за три килограмма полковничьего товара, и его доля от продажи героина в Штатах должна была составить сорок тысяч. Риска, что кто-то подведет, не было — все же друзья. Мардж, как он и предвидел, согласилась. Все срасталось.

Что до него, то его мотивы менялись чуть ли не ежечасно. За большими деньгами он никогда особенно не гнался. Но он вот уже восемнадцать месяцев находился во Вьетнаме и отчетливо понимал, что ни книги, ни пьесы не напишет. Ему необходимо было что-то взамен.

Конверс спал в своем номере в «Колиньи» — под жужжащим вентилятором, после душа. Его разбудил телефонный звонок. Звонила Джил Перси, сказать, что они с мужем будут ждать его в «Бешеном коне» — баре с девочками на Ту До.

Джил превращалась в социального работника на международном уровне, поэтому интересовалась такими барами профессионально. И всячески старалась, чтобы ее приглашали в подобные заведения.

Конверс оделся, напялил непромокаемую куртку и вышел на улицу. Опять начинался дождь. Шагая в направлении Ту До, он обшарил карманы на предмет денег и нашел только двадцать пиастров.

На полпути между рынком и Ту До в дверном проеме одного из домов неизменно сидел безногий. Проходя мимо, Конверс всякий раз бросал двадцать пиастров в его перевернутый пробковый шлем. Это продолжалось больше года, так что всякий раз, завидя приближающегося Конверса, человек начинал улыбаться. Они уже были как друзья. Часто Конверс с трудом подавлял в себе желание не бросать монетку, посмотреть, какая будет реакция, но у него не хватало на это мужества.

Бросив в шлем монетку и обменявшись улыбкой со своим другом, Конверс не спеша пошел к «Бешеному коню». Это был один из тех баров на Ту До, в которых, по слухам, постоянный клиент мог получить с пивом — кое-кто даже говорил, что в пиве, — бодрящую дозу героина. Как следствие, для военнослужащих он был в запретном списке, и в этот вечер Конверс оказался там единственным посетителем. Из-за стойки на него смотрели пятнадцать красивых девушек-вьетнамок, одинаково одетых и сильно накрашенных. Он сел на высокий табурет, улыбнулся им и заказал «Шлиц»[14]. Девушка напротив принялась тасовать карты.

Пиво в «Бешеном коне» стоило — если без героина — двести пятьдесят пиастров, играть в карты у Конверса не было настроения. Он посмотрел на покерную колоду, разложенную на хромированной стойке, словно это был маленький, привычно забавный зверек, и сделал вид, что с интересом разглядывает девушек. Несмотря на ледяной воздух, нагнетаемый кондиционером, и недавнюю ванну, его лицо блестело от пота. Все пятнадцать девушек за стойкой смотрели на него с одинаково вежливым бесконечным презрением.

Конверс выпил пиво, лоб сжимала боль. Он не чувствовал возмущения; он же гуманист, а это их страна. Они — солдатские вдовы, или беженки из деревень, или вьетконговские офицеры. И вот сидит перед ними американец с идиотской физиономией и карманами, полными зеленых купюр, и никак им его деньгами не поживиться, разве что перевернуть его вверх ногами и хорошенько потрясти. Небось им плакать хочется от досады, подумал он. Как тут не посочувствуешь.

Он перебирал свой запас вьетнамских слов, чтобы выразить им свою симпатию, но тут появились Джил и Иэн Перси. Джил, широко улыбаясь, посмотрела на девушек за стойкой и села рядом с Конверсом. Усталый, сгорбившийся Иэн последовал за ней.

— Вижу, ты не теряешь времени, — сказала Джил.

Девушка с картами высморкалась и посмотрела на платок.

— Для того мы и здесь, — ответил Конверс.

Джил с Иэном заказали себе по бутылке пива «33»; произносилось это «бами-бам», и сварено оно было, наверно, на формальдегиде. Иэн пошел к музыкальному автомату и поставил Битлов, «Let It Be»[15].

— Остаешься здесь на лето? — поинтересовалась Джил у Конверса.

— Думаю, да. До выборов. Может, и дольше. А вы?

— Мы здесь вечность будем торчать. Так, Иэн?

— Так, Джил. Будем, — ответил Иэн. Струйка пива потекла по его редкой рыжеватой бородке. Он вытер подбородок тыльной стороной руки. — Будем ждать, пока не получим разъяснения.

Иэн Перси был агроном из Австралии. А еще engage[16], один из немногих здесь, и не такой, как его коллеги из квакеров. Он уже пятнадцать лет находился в стране — работая на UNRRA, ВОЗ[17], на всех, кто нанимал его, вплоть до вьетнамского правительства, по временному соглашению с австралийским Министерством сельского хозяйства. Глава провинции к северу от Сайгона отказался от его услуг, и он получил аккредитацию от австралийского ежедневного издания, больше похожего на программу скачек, чем на газету. Как engagé, он ненавидел Вьетконг. Он также ненавидел правительство Южного Вьетнама и его армию, американцев, и особенно штатских, буддийских монахов, католиков, као дай, французов, особенно корсиканцев, иностранных журналистов, правительство Австралии, своих бывших — а больше всего теперешних — работодателей. Говорили, что он любит детей, но своих у них с Джил не было. Они повстречались во Вьетнаме, а это не то место, где у людей возникает особое желание заводить детей.

— Очень много народу уезжает отсюда, — сказала Джил. — Жалко терять друзей.

— Никто не хочет быть последней крысой на тонущем корабле, — сказал Конверс.

Иэн заказал еще бутылку «Тридцать третьего». Он пил его без продыху с четырех часов и до глубокой ночи.

— Бедная последняя крыса, — вздохнул Иэн. — Да поможет ей Бог!

Джил взяла свою бутылку и заговорила по-вьетнамски с девушкой по другую сторону стойки. Остальные девушки, сменив неприязнь на любопытство, подошли послушать.

— О чем она говорит? — спросил Конверс Иэна.

— Рассказывает им о своих трудностях. — (Девушки, столпившиеся у стойки напротив Джил, повернулись к Иэну с Конверсом и понимающе кивали им.) — А потом она попросит, чтобы они рассказали ей о своих трудностях. Она готовит доклад о девушках из сайгонских баров.

— Для чего это нужно?

— О, чтобы поведать об этом всему цивилизованному миру, — хмыкнул Иэн. — Как будто цивилизованному миру не начхать.

Они молча пили пиво, пока Джил рассказывала девушкам о своих трудностях.

— Что и говорить, — прервал молчание Конверс, — эта война будет задокументирована как надо. Уже сейчас информации больше, чем можно переварить.

Конверсу представились листы бумаги, на которых компьютеры печатали информацию, полезную для ведения войны. На самых симпатичных печатались аналитические выкладки о симпатиях-антипатиях вьетнамских деревень и об их контактах с теми или иными силами; именовались эти выкладки совершенно по-тургеневски — «Деревенские записки». При мысли о «Деревенских записках» у Конверса засосало под ложечкой. Каждую пятницу вьетнамцы заворачивали в эти листки еду.

— Пошли куда-нибудь поедим, — предложил он. — Пока опять не полил дождь.

Они вышли из бара и направились по Ту До в сторону реки. На первом же углу они увидели, как военные полицейские, поставив к стене солдата в рабочем комбинезоне, обшаривали его многочисленные карманы, а вокруг толпа вьетнамцев молчаливо наблюдала за происходящим. Конверс купил у сонной малолетней цветочницы, стоявшей с краю толпы, ожерелье из ноготков для Джил. Жаркими ночами свежие ноготки издавали дивный аромат; они напоминали Конверсу о Чармиан.

— Я согласна, — сказала Джил. — Куда пойдем — в «Вильгельма Телля», «Темпура-хаус» или в плавучий ресторан?

В плавучем ресторане будет слишком много народу, в «Вильгельме Телле», по словам Иэна, хозяин сбежал, испугавшись чьей-то угрозы отрубить ему руки. Они отправились в «Темпура-хаус» — неблизкий путь вдоль реки мимо барж, освещенных фонарями. Москиты подгоняли их и напомнили Конверсу о его лихорадке. Все трое дымили на ходу косяками «Парк-лейн» — фабричного производства, с глянцевитым фильтром. Если пиво «две тройки», по слухам, делалось на формальдегиде, то сигареты крутили, говорят, прокаженные. Травка в них была не очень хороша по вьетнамским стандартам, но, если докурить сигарету до конца, можно было забалдеть. Детишки из близлежащих домов бежали за ними, хватая за руки, чтобы поглазеть на часы, и крича вслед: «Бао ши, бао ши!»

Они в приподнятом настроении вошли в ресторан, окутанные облаками конопляного дыма, скинули обувь и уселись среди франтоватых торговцев «хондами». Иэн заказал пива, снова «две тройки».

— Давно видел Чармиан? — спросил он Конверса.

— Я только что от нее. У нее все по-прежнему.

— Кто-то сказал мне, — заметила Джил, — что она употребляет.

Конверс попытался изобразить улыбку:

— Пустой треп.

— Или распространяет. Только не помню, что именно.

— Чармиан — человек скрытный. Но если бы она употребляла, я бы знал.

— Ты же сейчас не часто с ней встречаешься? — спросила Джил.

Конверс покачал головой.

— У Чармиан, — сказал Иэн, — есть друг, которого зовут Тхо. Полковник военно-воздушных сил. У него свой коричный бизнес.

— Тебе следует приглядеться к Тхо, — сказала Джил мужу. — Он, должно быть, на подъеме, раз Чармиан его подцепила.

— Вряд ли Тхо устроит переворот, — сказал Конверс. — Очень уж у него довольный вид.

Официантка, по внешности наполовину японка, поставила перед ними тарелки с красным перцем. Они отерли горящие лица влажными, прохладными полотенцами.

— Чармиан когда-нибудь рассказывала тебе свои вашингтонские истории? — спросила Джил Перси. — Отличные, надо сказать, истории.

— Чармиан принадлежит к давно минувшей эпохе в американской истории, — отозвался Конверс. — Мало кто из двадцатипятилетних может претендовать на такое.

— Призраки, — обронил Иэн. — Страна полна призраков.

Джил Перси подхватила палочками перчинку и сжевала не поморщившись.

— Вряд ли Чармиан можно назвать призраком. В этой стране множество призраков, но они реальны.

— Везде, где есть масса несчастных, умирающих молодыми, — сказал Конверс, вытирая руки прохладным полотенцем, — будет и масса призраков.

— В нашей деревне был один такой поганый призрак, — сказал Иэн Перси. — Из тех, которых они называют ма. Он жил под баньяном и появлялся в часы сиесты, чтобы пугать детишек.

— После войны, — сказал Конверс, — летчики будут летать над долиной Ядранга и разбрасывать комиксы и сэндвичи для всех призраков американских солдат. А то американским ма тут скучно.

Иэн, оставив без внимания еду, принялся за вторую бутылку пива.

— Маловато ты тут просидел, чтобы так говорить, — заметил он Конверсу.

Конверс положил палочки на край тарелки.

— А я считаю, что могу говорить что вздумается. Я был на передовой. Был на войне. — Он повернулся к Джил, которая с укором смотрела на Иэна. — Разве не так, Джил? Я был на поле боя.

— Я была там, — ответила она. — И видела тебя, приятель.

— Мы были на войне, Джил и я, — объявил Иэну Конверс. — И что мы там делали, Джил?

— Плакали, — ответила Джил.

— Плакали, — с нажимом сказал Конверс, — вот так-то. Мы лили слезы над поруганными человеческими чувствами и можем теперь говорить все, что думаем.

И Конверс, и Джил ездили наблюдать за вторжением в Камбоджу, и то, что они там увидели, заставило их плакать. Но Конверс лил слезы не над поруганными человеческими чувствами.

— Ты забавный парень, — сказал Иэн. — Но вообще-то, тебе здесь не место.

Официантка, безмятежная за фарфоровой улыбкой, поставила перед ними чашки с рыбой и рисом. В зал вошла группа американских репортеров, сопровождаемых четырьмя филиппинскими рок-музыкантами, стриженными под пачуко[18]. Чем больше пили сакэ торговцы «хондами» и их подружки-японки, тем веселее они шумели.

— Я хочу сказать, — продолжал Иэн, — что люблю эту страну. Для меня она не какая-нибудь поганая дыра. Я состарился здесь, парень. Теперь, когда приходится уезжать, я только и думаю, что об ублюдках вроде тебя в таких вот местах.

— Иногда, — сказала Джил, — ты ведешь себя так, словно открыл эту страну.

— Это шайка извращенцев, — не успокаивался Иэн. — Вы шайка извращенцев. Почему вы не отправитесь в другую страну смотреть, как она погибает? В Бангладеш масса жертв наводнения. Почему не поехать туда?

— Сейчас там сухой сезон, — ответил Конверс.

Мальчишка лет восьми ввел с улицы солдата-вьетнамца в темных очках и с белой палкой; они переходили от столика к столику, предлагая сайгонскую «Геральд». Американские репортеры, сидевшие развалясь за своим столиком позади Конверса, наблюдали за ними.

— Послушай, — говорил один из репортеров, — он видит не хуже тебя. Парень ходит с шестью разными поводырями. Он нанимает мальчишек на рынке.

— Да ну? — удивился другой. — Я думал, он слепой.

— Он каждый день получает чистый аэрвишный комбез. А даже в АРВ не берут слепых.

Когда солдат с мальчиком подошли к ним, Конверс и Иэн купили по газете и не глядя отложили в сторону.

— Я сегодня встретил даму, которая считает, что здесь властвует дьявол, — сказал Конверс.

— Не будь таким недоверчивым, — сказал Иэн. — Я бы на твоем месте проверил — а вдруг и правда.

Джил незаметно разглядывала американских репортеров.

— Эти должны знать, — кивнула она на их столик. — Можем спросить у них.

Конверс обернулся, чтобы взглянуть на репортеров; они были дочерна загорелы, с внушительными мексиканскими усами и ловко орудовали палочками.

— Их это не интересует, — сказал он. — Дьявол реален для индейцев, а для этих ребят он всего лишь очередной косоглазый монах.

Они покончили с рыбой и рисом и заказали еще «Тридцать третьего» пива. Официантка принесла им арахис, в котором ползали крохотные насекомые, похожие на паучков.

— Дьявол? — спросила Джил. — Как думаешь, что она имела в виду?

— Это была миссионерка, — ответил Конверс.

Джил и Иэн ели арахис, спокойно стряхивая насекомых. Конверс обошелся без арахиса.

— Любопытно, что за тип этот Тхо? — проговорила после недолгой паузы Джил. — Что Чармиан в нем нашла?

— Елду с винтом, — хмыкнул Иэн.

Конверс промолчал.

— Полковник АРВ. — Джил задумчиво посасывала орешек. — Интересно, каков он в этом деле?

— Настоящий искусник, — отозвался Иэн.

— Ты правда так думаешь?

— Лучший жеребец к востоку от Суэца, — уверил ее Иэн. — Авторитетно тебе заявляю.

— А я авторитетно заявляю, — не согласилась Джил, — что лучшие трахальщики к востоку от Суэца — это кувейтцы.

— Это если нравятся арабы. Кому-то они нравятся, а кому-то нет.

— У арабов есть такое благословение: «Пусть поэзия твоей любви никогда не станет прозой», — сообщил Конверс.

— Вот так-то! — сказала Джил. — Я за Кувейт.

— Я, — продолжал Конверс, — знаю одного парса из Карачи, который вхож к султану Кувейта. Он его поставщик. Когда султан собирается на соколиную охоту, мой друг-парс снабжает его всем необходимым. Он может достать все на свете.

— Ух ты! — воскликнула Джил. — Мы пустим сокола в беспощадное небо. А ночью, когда лягу спать, он в шатер ко мне шасть[19].

— Точно, — кивнул Конверс, — и ты будешь щекотать ему простату страусиным пером.

Джил мечтательно вздохнула:

— Павлиньим крылом.

Иэн оглянулся на официантку, склонившуюся над жаровней.

— Это откровенный расизм, — заметил он.

— Что делать, — сказал Конверс, — так у них заведено. К востоку от Суэца.

Пол под ногами содрогнулся; Конверса на мгновение охватил знакомый ужас. Когда грохот взрыва улегся, они посмотрели не друг на друга, а на улицу и увидели, что стеклянная витрина исчезла, открыв стоявшую перед ней железную решетку. Еда у всех оказалась на коленях.

— Начинается, — сказала Джил Перси; на кухне кто-то пронзительно ругался, видимо ошпаренный.

Они ползали по циновке, залитой чаем, ища свою обувь. Хозяин, обычно производивший впечатление человека мягкого и интеллигентного, с мрачной яростью пробивался сквозь толпу к выходу; публика начала покидать ресторан, не расплатившись. В дыру, где была витрина, Конверс видел, как сухая белая пыль оседает тонким слоем на мокрый асфальт.

Улица была на удивление спокойна, словно взрыв разрушил плотину и хлынувшая тишина затопила городской шум, который понемногу всплывал на поверхность пронзительными криками и свистками полицейских.

Конверс и чета Перси медленно брели в сторону реки; впереди на углу виднелись четверо американцев-репортеров. Все, похоже, были не настолько глупы, чтобы бежать. На полдороге к перекрестку они прошли мимо продавца газет и его прокатного поводыря, которые стояли как вкопанные. Солдат по-прежнему был в темных очках; мальчик, не отпуская руки слепого, безучастно посмотрел на них. На углу стояла старуха, закрыв ладонями уши, словно внезапно оглохла.

— Это Министерство налогов и сборов, — сказал Иэн.

Когда они свернули за угол, оказалось, что так оно и есть. Улица перед министерством была разворочена; целую секцию бетонной мостовой снесло, обнажив черную землю, на которой был построен город. Дежурные лампочки в подъездах ближних зданий были разбиты, и глаза привыкали к темноте не сразу. К этому моменту вокруг уже выло множество полицейских сирен.

Здание министерства, выстроенное в нелепом стиле Третьей республики, походило на замок слоновьего царя Бабара[20], и останки кованой железной ограды торчали теперь как погнутые зубочистки.

Перед зданием валялись куски обвалившегося балкона, окруженные разбитыми вдребезги скульптурными фигурами Честности, Гражданской Добродетели и Mission Civilatrice[21]. Пока они стояли, глазея на здание, подъехал джип с четырьмя военными полицейскими из АРВ и остановился у тротуара.

Фары джипа выхватили из темноты людей, которые сидели вдоль улицы и вытаскивали впившиеся в тело осколки бетона. Улица была людная, поскольку на ней располагалось множество торговых палаток. Семьи беженцев торговали здесь лапшой с рыбой, а их клиентами были просители, которые весь день стояли в очереди, чтобы попасть в министерство. Ночью торговцы устраивались спать здесь же, среди своих палаток. Поскольку, когда произошел взрыв, здание было пусто, пострадали эти люди, жившие на улице.

Прибывали крытые грузовики с аэрвэшными парашютистами, чтобы перекрыть улицу, и Конверс, Иэн и Джил отступили назад к металлическим ставням на окнах здания напротив. Парашютисты пробирались по обломкам, нервные, как крысы, расталкивая людей стволами своих М-16.

Спустя несколько минут привезли колючую проволоку. Во всех мыслимых ситуациях вьетнамские спасательные службы всегда привозили громадное количество колючей проволоки. Но машин «скорой помощи» по-прежнему не было видно. Солдаты катили бухты проволоки по улице, чтобы перегородить оба конца квартала. Полицейские бродили среди обломков у ограды, светя себе фонарями. Конверс видел, как время от времени лучи выхватывают из темноты невероятно яркие пятна крови.

Наконец прибыли машины «скорой помощи», и люди в белых халатах, брезгливо морщась, осторожно направились к груде развалин, раздраженно освобождаясь от колючей проволоки, цеплявшейся за одежду. Джил Перси перебежала улицу и заглядывала через плечи врачей и полицейских, окруживших место происшествия. Конверс пытался в свете фонарей разглядеть выражение ее лица.

По тому, с каким видом она возвращалась к ним, Конверс и Иэн поняли, что она там увидела. Она шла медленно, неуверенно, с растерянностью на лице. Тому, кто достаточно долго живет в этой стране, часто приходится видеть людей с такой походкой.

— Кошмар! — сказала она. Показала дрожащей рукой назад. — Дети и… вообще.

Иэн выронил бутылку пива, которую прихватил с собой, когда они покидали «Темпура-хаус». Вьетнамец, стоявший поблизости, быстро обернулся на звук и с непроницаемым лицом посмотрел на Иэна.

— Надо подложить пластиковую бомбу в Лондонскую школу экономики, — проговорил тот. — Или в Гринич-Виллидж. Все те ублюдки, которые без ума от Фронта… пусть они увидят, как у их детей кишки вываливаются наружу.

— Это мог сделать кто угодно, — отозвался Конверс. — Тот же отчаявшийся налогоплательщик. Любой способен смастерить пластиковую бомбу.

— Хочешь сказать, это работа Национального фронта освобождения? — спросила мужа Джил. — Но ты ведь знаешь, что, возможно, Фронт ни при чем.

— Ну разумеется, — огрызнулся Иэн. — Возможно, ни при чем. Это кто угодно мог сделать.

Он принялся ругаться по-вьетнамски. Народ отошел от него подальше.

Конверс перешел улицу и смотрел, как санитары тащат пластиковые мешки для трупов. Мертвые и те, кто казался мертвым, были сложены на обнажившейся после взрыва земле; кровь впитывалась в черную почву. Кругом валялись палочки, горшечные черепки и черпаки, и, присмотревшись, Конверс увидел, что по крайней мере кое-что из того, что казалось фрагментами человеческих тел, было курятиной или рыбой. Некоторые из тел были сплошь покрыты вареной лапшой.

Когда он вернулся к Джил и Иэну, появились четверо в резиновых рукавицах и с большими алюминиевыми канистрами. Они перевернули канистры и стали посыпать развалины каким-то белым порошком.

— Что это такое? — спросил Конверс Иэна.

— Хлорная известь.

Джил Перси стояла ссутулившись, обхватив плечи руками.

— Если попадешь под машину, — сказала она, — вокруг тебя натянут колючую проволоку. А если сразу потом не поднимешься — засыплют хлоркой.

Они прошли несколько шагов и остановились у выбитых стекол представительства «Тойоты». В отсветах фонарей видно было внутренность офиса компании, календари и схемы на стенах, вентиляторы на каждом рабочем столе. Пол усеян разлетевшимися бумагами; окно было обращено на здание министерства и приняло на себя прямой удар взрывной волны. Одна из стен офиса была в пятнах крови, словно кто обрызгал кистью, обмакнутой в краску. Конверс секунду стоял, глядя на нее.

— Что? — спросила Джил Перси.

— Ничего. Я пытался придумать какую-нибудь мораль.

Мораль не придумывалась. Это напомнило ему о ящерицах, раздавленных на стене его гостиничного номера.

В своем офисе рядом с крохотным вестибюлем отеля «Колиньи» месье Коллетти смотрел «Золотое дно»[22] по армейскому телеканалу. С обеда месье Коллетти выкурил восемь трубок опиума; последние сорок лет это была его обычная дневная доза. Когда вошел Конверс, он, оторвавшись от экрана, с радушной улыбкой повернулся к нему. Месье Коллетти всегда был сама любезность. Некоторое время они вместе смотрели сериал.

На экране двое ковбоев обменивались винтовочными выстрелами метров с тридцати. Местность, где происходила перестрелка, представляла собой нагромождение огромных валунов, и, насколько можно было судить, каждый из стрелков норовил как можно ближе подобраться к противнику. Один из ковбоев — красавчик, другой уродлив. Музычка, разумеется. Наконец у отрицательного героя кончились патроны, и положительный выскочил рядом с ним из-за камня, пока тот перезаряжал ружье. Отрицательный отбросил ружье и схватился за кобуру, но красавчик снес его выстрелом в упор.

Месье Коллетти, который не говорил по-английски, довольно свел ладони:

— Оп-ля!

— То же самое происходит и в Сайгоне, — рискнул высказаться Конверс на французском; месье Коллетти как будто всегда понимал его произношение.

Месье Коллетти пожал плечами.

— И здесь, конечно, и везде одно и то же. — Месье где только не побывал. — Везде… Чикаго.

Он произнес: «Шика-го».

— Сегодня вечером взорвали бомбу, — сказал Конверс. — У налогового министерства. Там все в развалинах.

Месье Коллетти сделал большие глаза, притворившись удивленным. Нелегко было поразить его новостью о происходящем в Сайгоне.

— Ужасно, — с легким возмущением сказал месье Коллетти. — Есть погибшие?

— Определенно есть. Из тех, кто находился на улице.

— Ах, — воскликнул хозяин, — какая жестокость! Ублюдки.

— Вы считаете, что это дело рук Фронта?

— В нынешние времена, — ответил Коллетти, — это может быть кто угодно.

Когда «Золотое дно» закончилось, они распрощались, обменявшись рукопожатиями, и Конверс отправился к себе наверх. В номере он первым делом включил потолочный вентилятор и кондиционер. Кондиционер работал плохо, но его интенсивный и успокоительный — для американского уха — гул заглушал звуки улицы. А звуки улицы не были успокоительными ни для чьего уха.

Он зажег лампу на письменном столе, чтобы создать хоть какое-то подобие уюта. Достал из запертого чемодана бутылку купленного в армейской лавке «Джонни Уокера» («черная этикетка») и сделал пару больших глотков.

«Такие дела», — сказал он себе. Так говорили все: джи-ай, репортеры, даже солдаты АРВ и девушки в барах. Хорошо бы не случилось этого взрыва. Хорошо бы обкуриться с Джил и Иэном, а потом завалиться спать. Из-за этого взрыва он ничего не чувствовал, ничего не соображал, и, хотя есть ситуации, когда ничего не соображать не так уж плохо, все же сейчас был не тот случай.

Напиться — не поможет. И травка тоже. Лучше бы остался сидеть внизу и смотрел вестерны с месье Коллетти.

Он снова глотнул из бутылки, закурил «Парк-лейн» — пусть будет еще хуже — и принялся мерить шагами комнату. В соседнем номере голландец — любитель цветов поставил на магнитофоне «Шоссе 61»[23]. После нескольких затяжек Конверс решил, что испытывает теперь лишь смутную неудовлетворенность.

Ничего серьезного. Такое случается. Побочный результат несильной лихорадки.

Вскоре он прекратил расхаживать, отправился в ванную и уселся над дырой в полу, заменявшей унитаз. По бокам дыры располагались невысокие упоры для ног; это был признак Приобщения к Цивилизации. В отличие от некоторых постояльцев-американцев, Конверс не имел ничего против подобных удобств. Часто, особенно когда он был под кайфом, такой способ отправления естественных надобностей рождал в нем чувство общности с молчаливыми суровыми парнями из бывших французских Заморских Территорий — пилотами Сент-Экзюпери, генералом Саланом[24], Мальро[25]. Иногда, выходя из туалета, он насвистывал «Non, J’un regret rien»[26].

Съежившись от режущей боли в кишечнике, Конверс достал из брючного кармана письмо от жены и стал перечитывать его.

«Коза ностра — почему бы, черт возьми, нет? Сейчас я готова рискнуть, и меня не мучит совесть. Так уж устроено, что заинтересованным лицам все равно не светит ничего хорошего, и мы просто займем место, которое иначе при первой же возможности займет кто-то другой. Пожалуй, это самый трудоемкий на свете способ заработать, и я считаю, что потому у нас есть на это моральное право».

Может быть, думал Конверс, управляясь с туалетной бумагой размером с денежную купюру и моя руки, может быть, как раз совесть-то и заставляет его чувствовать смутную неудовлетворенность. Вернувшись в номер, он запер двойной ржавый замок и еще глотнул виски. Когда Конверс писал свои вдумчивые статьи для мелких европейских изданий, он всегда заботился о том, чтобы его моральная позиция была ясна. Он представлял, для какой читательской аудитории пишет и какая моральная позиция близка его читателям. После того как он побывал в Камбодже, ему стало труднее отвечать тем моральным требованиям, которые он себе предъявлял, но казалось, он знает, с чем не может примириться.

А не мог он примириться с тем, что взрывы убивают детей, спящих на грязных улицах. И что их сжигают напалмом. Не по душе ему была бессмысленная жестокость сумасшедших, которые уничтожают домашних ящериц. И люди, гробящие свою жизнь героином.

Потирая шею, он смотрел на стену, всю в пятнах от раздавленных ящериц.

Все разделяют подобные чувства. Должны разделять, иначе человеческая жизнь обесценится. Важно, чтобы она не обесценилась.

Однажды Конверс пошел с Иэном Перси на цветной фильм об уничтожении термитов, снятый Комиссией ООН по охране природы. В некой стране, похожей на Вьетнам, с такой же красной землей, где росли слоновая трава и пальмы, тамошняя солдатня разъезжала по саванне на бульдозерах, снося огромные, конической формы термитники. То ли термитники вызывали эрозию почвы, то ли термиты уничтожали посевы или дома — вроде бы какое-то такое было обоснование. Расправились с ними жестоко. Когда термитники снесли, десятки тысяч термитов полезли из ходов в земле и замахали жвалами, тщетно пытаясь защититься. Солдаты шли за бульдозерами и уничтожали термитов огнеметами, превращая насекомых и их яйца в черные угольки. Фильм вызывал у зрителя чувство протеста. Но на это не обращали внимания. Люди важнее термитов.

Так, на моральную сторону дела, бывало, не обращали внимания из более важных соображений. Мол, необходимо быть дальновидным, видеть перспективу. Но при таком взгляде на вещи не увидишь того, что творится в настоящее время, и моральный аспект перестает играть какую-то роль. Видеть вещи только в дальней перспективе — это ошибка. Человечность как точка отсчета должна стоять на первом месте.

В сущности, думал Конверс, я все знаю об этом. Он провел большим пальцем по стене и смахнул с прохладной поверхности засохшие частицы позвоночника рептилии. Ошибка — руководствоваться только дальней перспективой, игнорируя моральные принципы. И такая же ошибка — вести себя в соответствии с моральными принципами, когда есть соображения поважнее. Коли человек с юных лет был окружен любовью и жил в опрятности и чистоте, такие привычки становятся второй натурой.

На том поле, уткнувшись в красную землю, под осколочными бомбами, сыпавшимися как будто с абсолютно чистого синего неба, ему было не до моральных принципов.

Последние переживания морального свойства он по старинке испытал в прошлом году, когда происходило Великое Истребление Слонов. В ту зиму объединенное командование решило, что слоны являются вражескими агентами, потому что северовьетнамская армия использовала их в качестве вьючных животных, и последовала бойня, достойная «Рамаяны». Многорукое, сотнеглавое КВПВ послало стальных летучих насекомых уничтожить своего врага — слонов. По всей стране из облаков сыпались улюлюкающие, покрытые потом стрелки, обращая в панику стада слонов и кося их из пулеметов.

Великое Истребление Слонов — это было уже чересчур и у всех вызвало отвращение. Даже экипажи вертолетов, которым тот день запомнился своим пьянящим возбуждением, были в какой-то степени потрясены. Возникло чувство, что все же есть предел жестокости.

Что до наркотиков, думал Конверс, и до наркоманов, — если в этом мире есть слоны, убегающие от летунов, то обязательно должны быть и любители улета.

Вот, думал Конверс, в чем корень. Он оказался перед моральной дилеммой, но переступил через свои сомнения. Он тоже может придумать соображения поважнее, не хуже прочих.

Но его не покидало чувство смутной неудовлетворенности, и причиной было не одиночество или угрызения совести; то, конечно, был страх. Чувство страха было исключительно важно для Конверса, в сущности, страх был основой его жизни. Это было средство понять собственную душу, формула, подтверждающая его собственное существование. Я боюсь, следовательно, существую, рассуждал Конверс.

* * *

Было еще темно, когда Конверс приехал на аэродром Тансонхат. Лететь предстояло на стареньком «карибу», покрытом коричнево-зелеными камуфляжными узорами. Пока самолет заправляли, Конверс — в руке сумка, свернутая непромокаемая куртка прикреплена к поясу — ждал у взлетной полосы.

Вместе с ним ждали трое молодых людей в легких рубашках в полоску. Адвокаты с гарвардскими дипломами из Комиссии по правовой защите военнослужащих; из их разговора он понял, что они летят в Майлат расследовать дело чернокожего морского пехотинца. Это были участники Движения[27] — с характерными бакенбардами и характерными голосами. Конверс старался держаться от них подальше, хотя они вовсе не походили на неудачников.

«Карибу» взлетел, едва начало светать. Когда набрали высоту, Конверс привязал сумку к металлическому сиденью рядом и стал смотреть в иллюминатор на артиллерийские батареи, посылающие снаряды к зеленеющему горизонту. По мере того как светлело небо, между светящимися следами пущенных снарядов и утренней звездой появлялись звенья «драконов» — боевых вертолетов, возвращавшихся на базу с задания.

В самолете было слишком шумно, чтобы разговаривать, и Конверс задремал.

Когда он проснулся, горячее солнце било прямо в глаза, и он посмотрел сквозь грузовой люк вниз, на тень самолета, бегущую по бледно-зеленому океану. Они летели ярдах в двухстах от линии берега вдоль белой песчаной полосы, окаймленной кокосовыми пальмами, Позади пальм блестели отраженным солнцем жестяные крыши.

Сверху Майлат походил на кучки гнутого металла; багряные деревья тянулись вверх между его крышами, как яркая трава между консервными банками на свалке. Возле гавани стояли крытые черепицей строения старой французской крепости, где сейчас размещался штаб. В центре города поднимались два медных, позеленевших от времени, невысоких церковных шпиля — близнецы, увенчанные крестами.

На рейде в порту виднелись корабли — серо-стальные грузовозы с вооружением и без, с А-образными опорами и лебедками на палубе. В середине, охраняемый от подрывников-аквалангистов двумя патрульными катерами, стоял авианосец «Кора Си». На палубе — ряды «скайхоков», укрытых брезентом.

«Карибу» сел неожиданно, с лязгом пробежал по посадочной полосе, выложенной дырчатыми стальными плитами, и остановился в облаке белой пыли среди мешков с песком. Конверс вышел из самолета на горячий ветер, швыряющий в лицо липучий песок. Никто их не встречал. Он и адвокаты направились мимо пустых огневых позиций к фанерным домикам с номерами на стенах.

Та часть базы, где они приземлились, походила на город мертвых — ни души вокруг. Под ногами был гравий, перемешанный с битыми раковинами, — ни единой травинки, словно землю посыпали солью. Конверс не захватил с собой шляпы, и к тому времени, как он нашел отдел по связям с общественностью, волосы стали как раскаленная проволока.

Внутри обнаружились сонный охранник и кулер с водой из Штатов. Первым делом Конверс накинулся на воду. Охранник сообщил, что офицер по связям одно временно и заместитель командира базы и потому чело век занятой. Он его не видел уже неделю. Дежурный журналист ушел завтракать.

Конверс уселся на скамью и раскрыл «Таймс». В конторе пахло восковой мастикой и штемпелями — запах американского присутствия.

Через полчаса появился военный журналист первого класса Маклин и представился Конверсу. Маклин был пузатым коротышкой в форме инженерно-строительных частей ВМС, с кольтом сорок пятого калибра на поясе. Конопатые руки были сплошь покрыты татуировкой; на красном лице выпивохи красовалась жиденькая эспаньолка, на носу — темные очки. Конверсу показалось, что они уже встречались — в баре у пляжа в Санта-Монике. Но тогда тот был в сандалиях и с бонгами.

— Хотите взглянуть на пляж? — спросил Маклин. — Обязательно посмотрите. Лучший пляж во всей стране.

Из-за нищих на Кап-Сен-Жак вьетнамские пляжи ассоциировались у Конверса с лепрозорием, поэтому он вежливо отказался. Вместо этого они отправились в лазарет, где Конверс обзавелся таблетками от малярии и померил себе температуру. Температура зашкаливала.

Перевалило уже за полдень, и Конверсу стало ясно, что офицер по связям не горит желанием исполнять свои обязанности, поэтому можно не стараться изображать, будто его очень интересует жизнь на базе. Однако избавиться от Маклина, жаждущего услышать новости из Большого Мира, было непросто.

Они бесконечно долго, как показалось Конверсу, болтали о Музыке, Литературе, Кино и прекрасной Калифорнии. Маклин показал последние номера «Вестника Тонкинского залива», редактором которого был.

— Для настоящих клевых чуваков, — подмигнул он.

Показал он Конверсу и картотечный шкаф, где хранил свою коллекцию порно и жестянку из-под кинопленки, набитую лаосской травой. Конверс пообещал вернуться на другой день и покурить с ним вместе. Прощаясь, Маклин поднял два пальца буквой «V».

Выйдя на улицу, Конверс увидел зарницу, вспыхнувшую вдалеке, почувствовал прикосновение ветерка, дувшего с океана, и вздохнул с облегчением. Миновав вертолетную площадку, он вышел на песчаную дорогу, ведущую к церковным шпилям. Вдалеке, справа, тянулись низкие серые портовые строения, слева, за забором из колючей проволоки, — густые заросли деревьев. Почва на территории базы была цвета пепла и по виду такая же бесплодная.

Так он устало шагал, перекладывая сумку из одной руки в другую. Через несколько минут рядом с ним остановился джип с двумя военными полицейскими.

— Залезай, кореш.

Конверс забросил сумку в джип и забрался сам. Водитель спросил, откуда его к ним принесло. Конверс сказал, что из Калифорнии, и они захихикали.

Он спросил их насчет аквалангистов-подрывников.

— Да-да-да! — сказал один из морских пехотинцев. — Офигеть просто! Ты не поверишь.

Второй подтвердил его слова.

— Они используют девок-аквалангисток, слышал? Девки плывут от берега, а мину держат в зубах. Магнитную мину. Прикрепляют ее к корпусу этих здоровенных грузовозов, и — бум!

Он развел руки в стороны, изображая мощный взрыв.

Морпехи были дочерна загорелы и казались на одно лицо под своими зелеными касками. Они беспрестанно улыбались, и у обоих были сумасшедшие глаза наркоманов.

— О чем я мечтаю, — сказал один, — так это поймать девку-подрывницу и затрахать ее до смерти. Я просто маньяк.

— А знаешь, кого наши против них используют? Дельфинов. Их натаскивают убивать косоглазых. Представляешь картину?

Конверс кивнул. Он представил себе безмолвные морские глубины, серо-стального цвета дельфинов в ошейниках с шипами, сражающихся с узкоглазыми ныряльщицами, вооруженными ножами. Битва в бухте Майлат, иллюстрированная Артуром Рэкхемом[28].

— Очень она странная, эта война, — сказал он морпехам.

— Точно, приятель. Непонятная. Но нам не положено об этом говорить.

За главными воротами простиралось пустое пространство — город Майлат был предусмотрительно отодвинут на приличное расстояние от колючей проволоки. Городская окраина, где располагалась база, была снесена минометным огнем во время Тета[29], в 1968 году. То, что от нее осталось, теперь образовывало начало приморской улочки, на которой толпились торговые палатки с крадеными корабельными стульями и холодильниками, полными пива «33». Улочка упиралась в другую, более широкую, которая вела к площади перед церковью с двумя шпилями. Это была красивая площадь с тамариндовыми деревьями, множеством павильонов, торговавших мороженым, и кафе за изящными коваными оградами. В былые времена Майлат был курортом.

Конверс пересек площадь и увидел небольшой рынок, раскинувшийся в тени церкви. Напротив рынка был автовокзал, а за ним узкая улочка с китайскими ресторанчиками, между которыми возвышалось квадратное бетонное здание — гостиница «Оскар».

В гостинице, выстроенной в псевдовосточном стиле, имелись одноместные номера с бамбуковыми перегородками, циновками на полу и железным чайником в углу.

Конверс сам отнес сумку наверх, не доверяя ее носильщику. В соседнем номере играли в карты; Конверс чувствовал запах одеколона игроков и дешевого местного виски, который они пили.

Он сел на циновку, поджав ноги и сунув сумку за спину, и встретился глазами с одним из соседей-кутил. Это был смуглый азиат неопределенной национальности, может, подумал Конверс, малайский матрос. Тот опустился на четвереньки, желая выяснить, кто поселился по соседству; так они некоторое время неприязненно смотрели друг на друга, пока малаец, раздраженно фыркнув, не исчез. Говорили, что азиаты чуют европейцев или американцев нюхом — те, мол, пахнут как прогорклое масло; неужели, думал Конверс, малаец учуял его запах? Он встал и распахнул ставни. И тут же по асфальту, как осколки взорвавшегося снаряда, застучал дождь.

Он чуть не задремал, но, открыв глаза, увидел в двери молоденькую девушку с охапкой подушек, словно с огромным букетом. Он поднялся с циновки и смотрел на нее.

Девушка сбросила на пол несколько подушек и кокетливо взглянула на Конверса. Она была удивительно хороша и одета в европейское платье, которое, возможно, сшила сама. Просто невероятно, насколько обычное здесь явление — красивые девушки.

— Вы знаете Рэя? — спросил Конверс; ему пришло в голову, что она каким-то образом связана с Хиксом.

Она отрицательно покачала головой и подошла к нему, держа перед собой оставшиеся подушки.

Девушка сделала бы честь и сайгонской «Каравелле»; она так же, как девушки из «Каравеллы», красила глаза, чтобы они казались круглее. В «Каравелле» не признавали парижского шика, идя навстречу клиентам, требовавшим, чтобы сайгонские девушки подражали стилю и даже акценту стюардесс авиакомпании «Дельта».

— Трахаться, — сказала она.

Конверс притворился удивленным.

— Трахаться первый сорт.

Он положил руку на ее зад. Его всегда это поражало: глянешь на лицо и думаешь, что за эфирное создание, и в то же время обнаруживаешь, что попка неожиданно полная. Девушка прижалась к нему высокой грудью. Глядя мимо нее, Конверс обнаружил, что в щель под перегородкой ему видна каучуковая подошва сидящего на пятках картежника в соседнем номере. Подошва была новая, с еще не отодранным ценником.

— Потом, — сказал он девушке.

Она сползла вниз и коснулась ремня на его брюках.

— Нет, — повторил он. — Не сейчас. Позже.

Выражение на ее лице было похоже на улыбку, но это не было улыбкой.

— Нет трахаться?

— Нет трахаться, — подтвердил Конверс.

Она высморкалась, зажав пальцем одну ноздрю. На мгновение Конверсу показалось, что она хочет высморкаться на него. Наверно, есть у них такая привычка. Правда, ему еще не доводилось видеть такого. Она наклонилась, подобрала большую часть подушек и посмотрела ему в глаза. Он достал бумажник и дал ей двести пиастров.

— Еще зеленых, — сказала она.

— Нет, — отмахнулся Конверс.

— Да! — крикнула она с сильным вьетнамским акцентом.

Некоторые называли вьетнамский язык красивым. Конверс так не считал. Он кивком указал ей на дверь.

Не сводя с него неулыбчивых глаз, она принялась собирать оставшиеся подушки. Конверс чувствовал себя не слишком уютно под этим взглядом.

— Трахаться с мальчиком?

Конверс поднял последнюю подушку и протянул ей.

— Дидди мао, — сказал он. «Вали отсюда». Прежде он никогда не позволял себе так говорить с вьетнамцами.

Он оставался в номере сколько мог, ожидая, что Рэй все-таки придет. Но около шести его терпение лопнуло. Он прихватил сумку, спустился вниз и нашел хозяина гостиницы, который хлебал суп под фотографией Чан Кайши на стене. Девушка с встревоженным лицом стояла рядом. Когда Конверс сходил по ступенькам, она затараторила по-вьетнамски, указывая на него. Хозяин поднял руку, веля ей замолчать, и продолжал есть.

— Вы трахнулись? — спросил он между двумя ложками.

— Нет, — ответил Конверс.

— Уверены?

— Уверен, — сказал Конверс. — С этим я не ошибаюсь.

— Вы знаете Рэя? — спросил китаец.

Конверс кивнул.

— Рэй в матросском клубе, в буфете. Знаете, где матросский клуб?

— Найду.

Он той же дорогой вернулся по мокрым улицам на базу. Охрана пропустила его, проверив аккредитацию, и он устало направился в сторону гавани. Дождь прекратился, но появились тучи москитов, и никакого на этот раз попутного джипа. В преддверии ночи часовые проверяли прожекторы, установленные по периметру базы. Над верхушками деревьев по ту сторону колючей проволоки висели небольшие патрульные вертолеты.

Часть базы вокруг старой крепости была привлекательнее остальной территории: королевские пальмы, баньяны, дорожки, посыпанные галькой и раковинами, которые пересекали тенистые лужайки. Здесь располагался клуб для срочников: матросы и береговая обслуга сидели в сумерках на улице за кружкой пива, а внутри, включенный на полную громкость, музыкальный автомат играл Джонни Кэша. Был здесь и кинозал, где крутили «Настоящую выдержку»[30], и фанерная часовня, вокруг которой на лужайке разбрызгивали воду поливочные фонтанчики. На каждом висело предупреждение на английском и вьетнамском: «НЕ ПИТЬ».

Клуб занимал одно крыло старых казарм, в которых когда-то размещался Французский Иностранный легион. Конверс нашел буфет — большой, симпатичный и почти пустой, — купил порцию джина с тоником на остатки оккупационных денег. Хикса не было видно.

Он прождал в буфете, пока окончательно не стемнело, потом с трудом поднял сумку и вышел поискать Хикса за столиками позади клуба. Рука и плечо уже онемели от сумки, словно съеденные проказой, и он шел в ночной духоте, ожидая, что в любой момент какой-нибудь встречный поморщится от ее вони или жуткого вида. Но это его не пугало, слишком он устал.

* * *

Когда спустилась ночь, Хикс, прикончив вторую бутылку пива, посмотрел вниз и заметил в маленьком садике Конверса. Он включил настольную лампу, и Конверс поднял голову.

Конверс медленно поднялся на веранду, волоча по ступенькам огромную старомодную сумку. Войдя, он бросил ее на пол и тяжело опустился на бамбуковый стул.

— Целую вечность таскал ее, — сказал он.

Протянул руку, взял карманного формата томик Ницше, который Хикс отложил на стоящий рядом свободный стул, и с легким презрением повертел, разглядывая обложку.

— Все еще интересуешься?

— Конечно, — ответил Хикс.

Конверс рассмеялся. Видно было, что он измучен и на взводе, в глазах — страдальческое выражение, вызванное хмелем, лихорадкой и страхом.

— О господи! — сказал он. — Вещь и впрямь пикантная!

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — насупился Хикс.

Конверс приложил руку ко лбу. Хикс забрал у него книгу.

— Извини, что не мог встретить тебя на пляже. Как тебе «Оскар»?

— Бывало и хуже.

— Палку-то кинул?

— Все об этом спрашивают, — ответил Конверс. — Нет. Не хотелось.

— Небось просто перепугался.

— Небось.

Хикс закурил сигару.

— Ну и зря. Тебе бы понравилось.

— Меня тридцать раз могли замести. Просто чудо, что я довез сюда это дерьмо.

Хикс взглянул на сумку и покачал головой:

— Никогда не видел, чтобы так бездарно доставляли товар. Ну прямо как в «Доме на Девяносто второй улице»[31].

— Я надеялся, ты сможешь помочь мне с этим.

— Ладно уж, — улыбнулся Хикс. — Что там у тебя?

Конверс оглянулся через плечо.

— Не надо так делать, — сказал Хикс.

— Три килограмма скэга.

Хикс знал, что люди не выносят его прямого взгляда, и из вежливости старался не смущать их. Но сейчас он посмотрел Конверсу в глаза и заметил в них страх.

— Вот, значит, о чем речь. А я думал, у тебя для меня что-то другое.

Конверс ответил ему прямым взглядом:

— Нет, речь об этом.

Хикс хмуро уставился в стол:

— Карму попортим.

— Не думай об этом, думай о деньгах. Ты передаешь это Мардж в Беркли, из рук в руки. Мы платим тебе двадцать пять сотен.

— «Мы» — это ты и Мардж?

— Это отдельная история, — сказал Конверс. — Если твой тайник так хорош, как ты говоришь, это будет легче сделать, чем переправить травку.

— Это точно. В моем распоряжении целый авианосец и практически никого на борту.

— Когда вы будете в Окленде?

— Через семнадцать дней, это если с заходом в Субик-Бей.

— Тогда никаких проблем. Передашь девятнадцатого. Мардж весь день будет дома. В случае чего можешь зайти к ней в кинотеатр вечером, после девяти. Называется «Одеон». На Третьей улице во Фриско.

— Но так ты теряешь деньги на посреднике, — сказал Хикс. — Сам бы и отвез.

Конверс устало покачал головой:

— Я попал во все черные списки. КВПВ никак не может решить, то ли я вьетконговский шпион, то ли ядовитая гадина. Мне и косяка не провезти.

Хикс улыбнулся и аккуратно положил дымящуюся сигару на томик Ницше.

— И все-таки, что за «мы»? Держу пари, что ты, подонок, один в этом деле.

— Как я могу провернуть все один? — возмутился Конверс. — Как?

Он хотел было снова оглянуться. Но Хикс остановил его.

— У меня, — сказал Конверс, — есть основания считать, что в этой операции замешано ЦРУ.

Хикс рассмеялся ему в лицо. Конверс вежливо улыбнулся.

— Сказки, — не поверил Хикс.

— Некоторые личности.

Хикс пристально посмотрел на Конверса, ожидая, что тот смутится. Но не тут-то было.

— Есть еще кое-что, о чем тебе будет лучше знать, — продолжал Конверс. — Ты у них на заметке. Они в курсе, что это ты повезешь. Твое имя сразу всплыло.

— Не может быть, — проговорил Хикс, помолчав секунду. — Брешешь.

— Ладно, — сказал Конверс. — Они знают о тебе, потому что я рассказал им. В таком деле они должны знать.

— Ну да, конечно, — кивнул Хикс. — Понимаю. — Он смотрел на темную бухту, кусая губу. — В таком деле без этого никак. — Он оглянулся на Конверса и увидел, что тот трогает свой лоб. — Ты чем вообще думал, а?

— Послушай, — быстро заговорил Конверс, — они к тебе не прицепятся. Считается, ты не подозреваешь о том, что они знают о тебе, и они к тебе не полезут, если доставишь товар. У Мардж двадцать пять сотен для тебя. Все просто.

Хикс снова заулыбался:

— Если доставлю, так? А если не доставлю — если надеру тебя, потому что чисто случайно знаю, какой ты мудила, — тогда мне конец, так? ЦРУ тут как тут.

— Точно, — ответил Конверс.

— Будь я на твоем месте, так чтобы курьер не подвел, придумал бы такую же дерьмовую историю о ЦРУ. Но я не стал бы закладывать партнера.

Конверс, похоже, заволновался:

— Ради бога, Рэй, как бы я закрутил все это один? Где бы достал деньги?

Хиксу пришло в голову, что если он и вправду кинет Конверса, ничего бесчестного в этом не будет. Тот сам виноват. Возможно, он даже подумает, что это пикантно.

— Ну ты и тип, — покачал головой Хикс. — Я даже не могу сказать, врешь ты или нет.

— Да пофиг, вру я или нет. То-то и оно. Но вообще-то — не вру.

Хикс беспокойно заерзал на стуле:

— Это до идиотизма дорогой способ переправлять груз. Если ЦРУ нужны люди вроде нас с тобой, тогда они даром хлеб едят.

— А кто сегодня лучше? — Конверс подался вперед; вид у него был бесхитростный. — Слушай, Рэй, это… некоторые личности. Некоторые жадные до денег личности, связанные с ЦРУ. У них есть возможность заработать колоссальные деньги, но они не могут использовать свои обычные каналы. Зато могут обеспечить безопасность. Но сперва они должны знать, кто будет доставлять их товар.

— Кому они собираются обеспечить безопасность, тебе?

— Нет-нет, — сказал Конверс. — Тебе.

Хикс помолчал.

— Фигня какая-то, — наконец сказал он. — Когда мы виделись в последний раз, ты все что-то вилял, а теперь вот на ЦРУ шестеришь.

— Ты хотел переправить товар, — сказал Конверс. — Я достал его для тебя.

— Я точно так же могу и отказаться, приятель.

Конверса била дрожь, и Хикс с беспокойством смотрел на него.

— Тогда капец обоим, — тихо сказал Конверс. — Слишком поздно отступать.

Хикс махнул рукой, отгоняя дым сигары, и неожиданно поймал себя на том, что пытается отогнать не просто дым. Страх Конверса был почти осязаем. И это произвело на Хикса впечатление.

— Ты доставляешь товар и можешь сматывать, — продолжал убеждать Конверс. — Ждать не придется. Деньги получаешь сразу.

Хикс ждал, что еще скажет Конверс.

— Я слишком нерешителен. Слишком осторожен. Сущий параноик. Я же не зря тут ошивался — знаю, как это все работает. Не будь я уверен, что сейчас все пучком, так ни за что бы не взялся.

— Не знал, что ты так помешан на деньгах.

Конверс пожал плечами:

— Такими, наверно, уж нас воспитали.

— Я-то думал, что вы моралисты, ты и твоя подружка. Что вы из тех, кто озабочен спасением мира. Как насчет всех этих малолеток, подыхающих от передоза? Разве это тебя не волнует?

— У нас были сомнения морального свойства, но мы их преодолели.

Хикс, подперев подбородок кулаком, задумчиво смотрел на Конверса.

— Хочешь услышать кое-что забавное? — сказал он. — В прошлом году во Фриско я встретил Мэри Граммульку.

Мэри Граммулька была когда-то подружкой Конверса. Они разбежались со скандалом.

— Знаешь, что она мне сказала? Что ты называл меня психопатом.

Конверсу было неприятно это слышать.

— Если и назвал, то наверняка спьяну. Что я, враг себе, что ли?

Хикс засмеялся:

— Ты меня поносишь. Грозишь поганым ЦРУ, заявляешь, что сдал меня. И после этого, когда тебе понадобился человек честный и организованный, заявляешься ко мне.

— С этой Мэри я вообще был сам не свой, — сказал Конверс.

— Все равно это слишком. Меня это задело.

Со стороны бухты донеслась автоматная очередь. По воде запрыгали лучи прожекторов, выхватывая пальмы на другом берегу. Конверс устало обернулся на звук выстрелов:

— Ныряльщицы?

— Нет здесь никаких ныряльщиц, — ответил Хикс. — Все это красивые сказки.

Почему бы и нет, подумал он. Тут ничего не происходило. Ему захотелось перемен, немного адреналина, чтобы очистить кровь.

То, что предлагал Конверс, было интересно и рискованно. Все какое-то разнообразие; к тому же он никогда не видал жену Конверса.

— Ладно, переправлю твой скэг. Но тебе лучше позаботиться о том, чтобы все было без подвоха. Из всех искусств я предпочитаю искусство самозащиты.

Конверс улыбался:

— Никто в этом не сомневается.

— И правильно, — сказал Хикс.

Конверс посмотрел на сумку.

— Если в сумке есть что-нибудь, что тебе нужно, — сказал Хикс, — забери сейчас. Если нет, оставь ее как есть.

— Как есть?

— Как есть.

Конверс сходил вниз и принес две банки пива и две большие порции джина с тоником. Хлебнув холодного джина, он снова почувствовал, как его начала бить дрожь.

— Ты ненормальный, — сказал ему Хикс, — «великий ум… извращенный… предвзятый».

Это была фраза из фильма — старая игра, которой они забавлялись двенадцать лет назад, служа в морской пехоте.

Конверс, похоже, воодушевился.

— За Ницше! — поднял он стакан.

Выпили за Ницше. Они снова были молоды. Путешествие во времени.

Прозвучала автоматная очередь. Теперь уже на другом берегу.

— Вернусь-ка я лучше в «Оскар», — сказал Конверс. — Пока не начался комендантский час.

Хикс допил пиво и поставил банку на стол.

— Зачем ты вообще приперся сюда? Если я психопат, тогда ты кто?

Конверс по-прежнему улыбался:

— Я — писатель. Мне хотелось видеть все это собственными глазами. — Он проследил взглядом за лучами прожекторов, обшаривавшими бухту. — И в какой-то степени, наверно, из-за чувства вины.

— Ирония судьбы.

— Точно, — кивнул Конверс. — Ирония.

Они помолчали.

— Надоело за всех переживать, — сказал Конверс. Он положил руку на сумку. — Не знаю даже, чем я занимался раньше, но сейчас такое чувство, будто это первое настоящее дело в моей жизни.

— Хочешь сказать, тебе это нравится?

— Нет, — ответил Конверс. — Я вовсе не это имел в виду.

— Непонятная это страна, — сказал Хикс.

— Пусть улыбки погаснут, — проговорил Конверс. — Пусть смех замрет. Тут каждый узнает, чего он стоит.

Хикс покачал головой:

— Какое разочарование для косоглазых.

Конверс глянул на часы и потер плечи, словно пытаясь согреться.

— Не стоит слишком обвинять нас. Ты не знаешь, какими мы были до того, как пришли сюда. Мы не думали, что мы такие. — Он сделал большой глоток джина с тоником. — Ты вот слышал о слонах?

— Слышал, — улыбнулся Хикс. — Бедные слоны.

— Бедные слоны! — повторил за ним Конверс.

Они засмеялись в темноте.

Лицо Конверса было мокрым, словно он только что вынырнул из воды. Все от выпивки.

— Это страна буддистов. У них фантастически налажено переселение душ. Слоны и миссионеры. Дельфины, ныряльщицы, ящерицы. Послушай, — неожиданно спросил он, — сейчас холодно? Я что-то мерзну.

— У тебя лихорадка. Зайди к дежурному офицеру. Может, он подбросит тебя до ворот.

Конверс встал и повернулся спиной к сумке.

— Будь осторожен, — сказал Хикс. — В Штатах сейчас непонятные вещи творятся.

— Не более непонятные, чем здесь.

— В том, что происходит здесь, нет ничего непонятного. Там — иное дело. Не знаю, с кем ты там имеешь дело, но уверен, им незнакома ирония.

Конверс, пошатываясь, стоял над ним.

— А сейчас может хлынуть дождь с кровью и дерьмом, — сказал он, широко поведя рукой. — И мне некуда идти.

Он осторожно спустился по деревянным ступенькам. Натруженная правая рука болталась, непривычно легкая; он чувствовал себя восхитительно свободным. На последней ступеньке он подумал, что Хикс, наверно, все-таки психопат.

* * *

Последний в очереди к окошку кассы человек, прищурясь, вглядывался в даль, словно где-то там, за горизонтом, в сиянии лучей, видел всю свою жизнь. Когда из прорези выскочил кончик билета, он коснулся толстыми пальцами гладкой металлической поверхности автомата и не глядя стал нащупывать билет.

Настоящий щупарь, подумала Мардж. Пальцы двигались, как слепые хищные черви; коснувшись розового билета, они влажно сомкнулись на нем, прижали к металлу и одним скользящим движением спрятали в кулаке. Мардж ассоциировала себя с таким же билетом.

Иногда Мардж украдкой бросала взгляд на лица зрителей, но по большей части смотрела на их руки.

Последний на мгновенье задержался позади кассы, чтобы заглянуть сквозь стекло внутрь. Билет он переложил в левую руку, а шустрая правая была уже в кармане брюк. Мардж не испытывала тревоги. Она поняла, что он хотел посмотреть на ее зад. Но Мардж повесила на спинку стула свитер, так что ничего не увидишь. Она сделала это не специально, просто так ей было удобно.

— Входи, приятель, — сказал человеку Холи-о.

Холи-о стоял у металлических дверей и проверял билеты. Он взял у последнего билет, оторвал корешок, бросил в деревянный ящик и закрыл двери.

У Холи-о была дубинка, на которой он вырезал фигурки животных и богов своего родного Самоа, как он их себе представлял. Дубинка висела на ременной петле сбоку ящика. Закрыв двери за последним зрителем, Холи-о взял дубинку и вышел на тротуар перед кассовой будкой, держа дубинку на изготовку, как полицейский в оцеплении.

Мардж и Холи-о ждали появления ребят-инкассаторов.

Ребята прибыли через две минуты после того, как последний зритель вошел в зал. Поставили свой «тандерберд» напротив кассы, во втором ряду, и выскочили из машины. Это были опрятные, чисто выбритые молодые люди с оливкового цвета кожей. Оба были в куртках цвета хаки, а на одном еще и форменная непромокаемая фуражка с ремешком, застегнутым на затылке.

— Салют, Холи-о!

Они направились прямиком к кассе, где находилась Мардж.

— Салют, ребята! — откликнулся Холи-о.

Мардж открыла дверь своей будки; ребята стояли рядом, оглядывая улицу. Иногда бывало, что им не нравился кто-то из прохожих, вызывал у них тревогу. Если подозрительного вида человек был белый, ребята называли его стояком, если чернокожий — то ерзилой. Обитатели Третьей улицы и зрительская публика были у них бродягами или ворюгами. Мардж никогда не могла понять, кем именно.

— Салют, подружка! — Это был тот, что в фуражке и с сумкой.

Мардж вынула кассу и заперла аппарат.

— Привет, — ответила она.

Про себя она называла его Шапка. Как-то, вконец измученная, она так и ответила ему: «Привет, Шапка!» Она была в таком состоянии в тот вечер, что обсчитала себя, вместо того чтобы обсчитать «бродяг». Или «ворюг».

Тогда Шапка только взглянул на нее. «О, — сказал он, — тебе нравится моя фуражка?»

Она вошла за Холи-о и ребятами в темный кинотеатр, и все направились в кабинет Холи-о, чтобы отпереть Ровену и забрать выручку от лотка со сластями. Холи-о держал Ровену с ее выручкой в своем кабинете, пока не приедут ребята-инкассаторы. Раньше, еще с год назад, он на время последнего сеанса запирал конфетную кассу в дамском туалете, но потом в «Одеон» повадились ходить и женщины — такие уж настали времена, — и туалет приходилось открывать.

Ровена, поставив на пол у ног свой ящик с выручкой, куталась в зеленое пончо, словно ей было холодно. В кабинете Холи-о было вовсе не холодно, зато сильно пахло марихуаной, которую курила Ровена.

— Салют, подружка! — поздоровался Шапка с Ровеной.

Ровена, покусывая нижнюю губу, невидяще смотрела сквозь квадратные очки.

— Салют, — ответила она, очнувшись. — Салют, Шапка!

Ровена была настоящая бестолочь, и, конечно, Мардж рассказала ей о том своем конфузе. И сейчас покачала головой: дуреха Ровена.

Они высыпали дневную выручку на стол Холи-о, и второй инкассатор принялся подсчитывать ее.

— Что за дела? — спросил Шапка Холи-о. — Всем так нравится моя фуражка?

Холи-о неодобрительно покачал головой. Шапка собрал деньги в свою сумку.

— Это просто фуражка, — сказал он. — Моя фуражка.

— Точно, — весело сказала Ровена.

Шапка посмотрел на Холи-о, моргнул и перевел взгляд на нее. Улыбающаяся Ровена отвернулась от озадаченного Шапки, взглянула на сурового Холи-о и вновь на Шапку.

— Точно? — переспросил Шапка. — Что — точно? Что ты имеешь в виду?

— Да ничего такого, — ответила Ровена. — Просто что это точно твоя фуражка. — Ее улыбка стала еще шире, но уже не такой веселой. — И больше ничего.

— Точно, — пропел фальцетом Шапка, вынося сумку из кабинета.

Напарник последовал за ним. «Точно!» — подмигнул он Ровене.

— Счастливо, ребята, — попрощался с ними Холи-о.

— Счастливо, Холи-о.

Холи-о был недоволен.

— Ты что, — накинулся он на Ровену, — дура? Совсем ничего не соображаешь? — Он замахал руками, разгоняя запах марихуаны. — Посмотри, что ты делаешь.

— Это просто дым, — оправдывалась Ровена.

— Смотри, можешь вылететь с работы, — предупредил ее Холи-о.

Последние минуты фильма Мардж и Ровена простояли за последним рядом кресел. На экране длинноволосые молодые люди дымили травкой и занимались оральным сексом между затяжками. Публика на последнем сеансе вела себя спокойно, не шумела, слышно было только хриплое, прерывистое дыхание да шорох одежды. Когда зажегся свет, Мардж с Ровеной отступили к двери кабинета Холи-о; «бродяги» толпились в среднем проходе, и близкое присутствие молодых женщин иногда их нервировало. Холи-о наблюдал за выходящими зрителями — дубинка торчала из его нагрудного кармана, как сигара.

Когда зал опустел, Холи-о проверил дамский туалет, не укрылся ли там кто-нибудь, и Мардж с Ровеной заперлись в нем. Ровена пошла в кабинку и закурила самокрутку.

— Большинство из них — китайцы, — сказала она Мардж. — Ты заметила?

При упоминании национальности из тьмы руин, оставшихся от прогрессивных убеждений Мардж, прозвучал смутный сигнал опасности.

— Конечно, — ответила она. — Китайцев секс интересует так же, как всех.

Ровена задумчиво протянула самокрутку Мардж.

— Думаю, китайцы смотрят на это иначе. Думаю, для них важна красота тела, эстетика.

— А я думаю, они дрочат.

— Они могут заниматься и тем и тем, — не отступала Ровена. — Я имею в виду — почему красоте обязательно быть платонической? Это чисто западный завис. Иудеохристианская традиция, которой у них нет. Понимаешь?

Мардж копалась в своей черной, из кожзаменителя сумке, которую оставляла в запертом кабинете Холи-о с Ровеной.

— Ты права, — не стала она спорить. — Иудеохристианская.

— Точно, — сказала Ровена. — В которой секс — это что-то унизительное.

— Помню, у меня в сумке была пачка сигарет, — сказала Мардж. — Абсолютно уверена, что была.

— О черт! — всполошилась Ровена и вернула Мардж ее сигареты.

— В следующий раз проси разрешения, — сказала Мардж. — Пожалуйста.

Она достала из сумки расческу и причесалась перед зеркалом. Хотя ей было всего тридцать, кое-где в ее темных волосах уже проглядывали седые нити. Это красиво, подумала она.

— Может случиться, — сказала она Ровене, — что тебе нужны будут деньги и захочется взять из выручки. Советую, не делай этого, не бери даже гроша. Потому что, если возьмешь хотя бы раз, эти люди заставят тебя горько пожалеть.

Ровена в замешательстве посмотрела на Мардж.

— Из-за какой-то сигаретки, которую я у тебя одолжила… — вздохнула Ровена. — До чего люди озлоблены. Просто непостижимо.

— Запомни, что я тебе сказала, — отрезала Мардж.

Выйдя из дамской комнаты, они увидели Холи-о и Стэнли-киномеханика, обходящих ряды кресел с осмотром, не оставил ли кто из зрителей каких-нибудь вещей. Стэнли обходил левую половину зала, Холи-о — правую. Холи-о открыл свою вечернюю пинту «Христианских братьев» и, держа бутылку бренди за горлышко, внимательно обследовал ветхий ковер. Иногда он даже становился на четвереньки. Он всегда осматривал все очень тщательно и ничего не пропускал: на прошлой неделе он нашел два бумажника, в которых была некоторая сумма денег, и пару странных черных перчаток. Стэнли-киномеханик никогда ничего не находил, и Мардж чувствовала, что он с радостью оставил бы всю возможную добычу Холи-о. Но Холи-о заставлял его обшаривать зал. Мардж было слышно, как Стэнли ворчит, что, мол, на полу ничего нет, кроме крышек от бутылок да пятен спермы.

— Так он еще и пьет? — шепотом спросила Ровена, вместе с Мардж наблюдая за ползающим по полу Холи-о. — Я думала, он больше по другим делам.

Мардж пожала плечами:

— Старая гвардия. Им все нипочем.

В этот вечер Холи-о не нашел ничего стоящего. Он проводил Стэнли до двери, постоял на пороге, беспокойно оглядывая улицу. Он опасался нападения индейцев.

Вот уже несколько недель, как в городах на побережье происходили стычки между индейцами и самоанцами, и Холи-о боялся, что в один прекрасный вечер индейцы поймают его, когда он будет возвращаться в гостиницу. Поэтому он предпочитал не ходить мимо бара «Третья база» и дожидался, пока за ним не приедут двое самоанцев, которые работали сторожами в «Энкаунтере».

Холи-о ждал самоанцев, Ровена — своего ухажера, и Мардж чувствовала, что тоже чего-то ждет. Они сидели в кабинете Холи-о под вырезанными из «Нешнл джиогрэфик» пейзажами американской части Самоа и фотографиями Холи-о в форме береговой охраны. Над дверью Холи-о прикрепил моментальный снимок жизнерадостной рыжеволосой женщины, постриженной под Элвиса Пресли, — это была фотография мисс Дауд, до прошлого года кассирши «Одеона». Какой-то помешанный «бродяга» убил мисс Дауд прямо в ее будке, и ее фото пугало и притягивало Ровену.

— Мне бы хотелось вообще не знать об этом, — сказала она Мардж и Холи-о.

Холи-о прикрыл глаза.

— А ты не думай об этом.

Но Ровена продолжала косить глазом на портрет цветущей мисс Дауд.

— Ой, — вздохнула она, — бывают же уроды, прости господи.

— Хиппи, — мрачно сказал Холи-о.

— Ну да! — возразила Мардж. — Может, это был просто какой-то парень с длинными волосами?

— Это был хиппи, — повторил Холи-о. — Я был там, мне ли не знать. Она умерла у меня на руках.

Мардж посмотрела на руки Холи-о в рукавах блестящего синего дакронового пиджака, они были короткие, но сильные. Интересно, каково это — умирать на таких руках? — подумала она.

— Хиппи-маньяк, — сказал Холи-о, глотнув бренди, чтобы успокоиться. — Это было даже не ограбление. Он убил ее просто ради смеха… А еще кричат: «Мир и любовь», — с горечью добавил он. — Подонки.

Ровена поморщилась:

— Нельзя всех обвинять из-за одного человека, Холи-о.

— Из-за одного?! — возмутился Холи-о. — А как насчет того психа в Йеллоустонском парке? У него были полные карманы обглоданных человеческих пальцев. Он пожирал свои жертвы, ублюдок.

— Как у вас, на Самоа, — сказала Мардж.

Холи-о сверкнул глубоко посаженными глазами:

— Вранье все это. Пусть бы только хоть один хиппи появился на Самоа. Хоть один. Ему бы там надрали задницу.

— Ты же знаешь, Холи-о, — сказала Ровена, — просто потому, что газеты или Эдгар Гувер говорят что-то там такое, это еще не становится правдой. Как история с Чарли Мэнсоном…

Холи-о аж затрясся. Было неразумно заводить его еще больше.

— Ладно, ладно, ты прав, — сказала Мардж, — хватит об этом.

Ровена снова отправилась в туалет. Холи-о с неприязнью посмотрел ей вслед.

— Слишком часто она ходит в туалет, — сказал он. — Думаешь, употребляет?

Мардж отрицательно покачала головой.

— Она мало что знает, — проворчал Холи-о. — Вот в прежние времена была настоящая богема. И часто это был по-настоящему образованный народ, люди искусства. Потом появились битники, люди, может, пониже уровнем. А теперь кругом эти поганые хиппи.

— Холи-о, — спросила Мардж, — ты, кажется, знаешь врача, который может выписать рецепт?

Холи-о помотал головой, словно говоря «нет».

— А что?

— Мне нужно немного дилаудида[32], если можешь достать.

— Зачем? Что-нибудь болит?

— Просто хочу попробовать.

— Попробовать? — Кажется, Холи-о такое желание показалось очень странным. — Ты что, Мардж, употребляешь?

— Просто я подумала, что хорошо бы забалдеть, — ответила Мардж.

— Забудь об этом, — сказал Холи-о. — Лучше уж гуляй налево. Мужу не обязательно все знать.

— Интересно попробовать дилаудид, — сказала Мардж. — Я могу достать долофин, но думаю, дилаудид позабористей.

— Долофин — это мерзость, — сказал Холи-о. — Это же метадон. Он тебя убьет. Героин и то лучше.

— Не хочу иметь дело с этими людьми. Во всяком случае, не сама.

— Чего их бояться? — засмеялся Холи-о. — Обыкновенные ребята.

Вместе с Ровеной, вернувшейся из туалета, они продолжали ждать, когда появятся те, кто должен был за ними прийти.

— Ну как, понравилось тебе в Нью-Йорке? — спросила Ровена Мардж. — Расскажи.

— Не помню, — ответила Мардж. — Я уж и забыла, что была в Нью-Йорке.

Кто-то вошел в вестибюль и негромко постучал в металлическую дверь; Холи-о осторожно открыл, держа наготове дубинку. Это был парень Ровены; они вместе с ней снимали квартиру на Ной-стрит. Звали его Фродо.

— Господи, ну и запашок тут у вас! — сказал Фродо Холи-о.

Ровена пошла ему навстречу.

— И впрямь пахнет, — подхватила она. — Я это первым делом замечаю, как прихожу.

Фродо хихикнул:

— Воняет как в зоопарке. Как в обезьяннике.

Холи-о насупил смуглый лоб.

— В другой раз, — сказал он Ровене, — дожидайся своего дружка на улице.

— Не хотел тебя обидеть, — сказал Фродо.

Когда они ушли, Мардж направилась к запасному выходу на автостоянку. Холи-о крикнул, чтобы она вернулась.

— Я могу дать тебе несколько доз, — предложил он. Посмотрел на нее, как на ребенка, и спросил: — В каком виде предпочитаешь?

— Не знаю. Наверно, таблетки.

— Ладно, Мардж, — добродушно сказал он.

У него все было с собой, в кармане. Он вытряхнул из пластиковой коробочки четыре таблетки ей на ладонь.

— Это будет стоить тебе двадцатку. Расплатишься в пятницу.

Он завысил цену, чтобы Мардж была у него в долгу.

— Дауд это любила, — сказал он. — Очень любила.

Голос у него стал низким, глаза блестели. Мардж, благодарно улыбаясь, смотрела на него. Это было совращение. Дурь породит некую сдержанную холодную близость; будут долгие нежные разговоры, и сопли, и светящиеся пузырьки, безмолвно поднимающиеся во тьме сознания.

— Она и девочек любила, да, Холи-о?

Холи-о улыбнулся:

— Любила, но что она любила по-настоящему, так это дилаудид.

Одиночество. Ему хотелось, чтобы вновь было так, как с Дауд.

Она поблагодарила его, и он предупредил, чтобы она не глотала все таблетки сразу и не принимала первую сейчас, поскольку ей нужно вести машину. Потом, как всегда, проводил ее до запасного выхода и дождался, когда она сядет за руль. Он каждый вечер, провожая ее, проявлял бдительность — оглядывался по сторонам и на пожарную лестницу, нависавшую над дверью, смотрел, не прячется ли кто за углом здания.

Потом, еще раз оглядев переулок, он махнул ей: можно выезжать на улицу. Когда она поравнялась с ним, он наклонился к окну машины.

— Вот увидишь, это хорошая дурь, — уверил он ее. — Людям, и не каким-нибудь там ненормальным, она действительно нравится. Сама же знаешь тунеядцев, которые стали делягами. Они первыми появляются утром на улице, потому что хотят заработать на дурь.

— И ты небось пользуешься случаем.

— Точно, — подтвердил Холи-о. — Ты права.

— Со мной по-другому, — сказала Мардж. — Я хочу попробовать из принципа.

Холи-о поспешил согласиться, что так оно и есть. Он кивнул на прощанье, и она поехала, спокойно, словно в Сан-Франциско и не было никаких индейцев. Она никогда не видела его таким счастливым.

Перед мостом она свернула на Мишшн-стрит. Машина у нее была желтый «форд» 1964 года выпуска, и Мардж очень ее любила, считая, что прекрасно в ней смотрится. Она знала, что, когда она за рулем, у нее очень респектабельный вид, — было нечто осенне-академическое в ней и ее машине, что даже могло вызвать ностальгию у тех, кому нравился 1964 год. Полицейские почти никогда ее не останавливали.

Ее дом стоял на склоне холма, напротив главных ворот университета Беркли. Неподалеку находился тот самый угол, где полиция Окленда разогнала студенческую демонстрацию против войны во Вьетнаме, и Мардж была там в тот день, хотя тогда еще не жила в Беркли. С тех пор прошло уже восемь лет.

Она вошла в подъезд и поднялась на второй этаж по лестнице, отделанной панелями красного дерева. Прежде чем вставить ключ в замок, дважды стукнула в дверь.

— Марджи?

Это была миссис Диас, приходящая няня.

— Ну как вы тут? — спросила Мардж, входя. — Все хорошо?

Она прошла мимо миссис Диас в комнату, где спала Джейни.

— Разумеется, — ответила миссис Диас. — Звонил твой отец.

Джейни спала, съежившись под желтым одеялом, дыша тяжело, простуженно.

— Черт! — выругалась Мардж. Нашла в стенном шкафу еще одеяло и укрыла ребенка. — Чего он хотел?

— Он просил позвонить ему завтра.

На кухне Мардж поставила воду для кофе.

— Как дела на Третьей улице? — поинтересовалась миссис Диас.

— А, да вы сами знаете, — ответила Мардж. — Отвратительно.

Таблетки были в кармане кардигана. Она достала одну и проглотила.

— Там очень опасно.

— Это меня не беспокоит, — ответила Мардж. — После трех лет работы на Калифорнийский университет я уж лучше буду рисковать.

Она слушала, как закипает вода на кухне, и ждала, когда миссис Диас уйдет.

— Не хотите остаться на чашку кофе?

— Нет, — ответила миссис Диас. — Надо идти.

Надевая плащ, она поинтересовалась у Мардж, как там, во Вьетнаме, ее муж. Мардж ответила, что, кажется, у него все хорошо.

— Тебе бы надо встретиться с моей племянницей, — сказала миссис Диас. — Ее муж тоже там.

— Правда?

— Ты не волнуешься за него? Если бы мой муж был там, я бы волновалась.

— Волнуюсь, — сказала Мардж. — Но ему всегда везет.

Миссис Диас поморщилась:

— Не следует так говорить. Но, наверно, он там много увидит такого, о чем можно написать.

— Наверно.

— Ты говорила, он пишет книгу о войне?

— Да, хочет написать. Книгу, или пьесу, или еще что. Поэтому и поехал туда.

— Нет, ну разве это не безумие? — вздохнула миссис Диас. — Ты меня извини, но это ведь безумие, когда можно оставаться здесь. Тут полно такого, о чем стоит писать.

— Да, он странный парень, — сказала Мардж.

Когда миссис Диас ушла, Мардж вернулась в комнату Джейни и постояла, прислушиваясь к дыханию ребенка. Потом села в гостиной перед телевизором, но включать его не стала.

Закурила сигарету и набрала номер отца в Атертоне.

К телефону подошла подружка отца, Франсес — Франсес с силиконовыми титьками.

— Шестьдесят девяносто девять, — ответила Франсес. — И вообще, уже три утра.

Мардж знала, что они еще на ногах, знала и то, что отец взял параллельную трубку.

— Здравствуй, Франсес, здравствуй, Элмер!

— Привет! — ответила Франсес и положила трубку.

— У тебя все в порядке? — справился Элмер Бендер.

Мардж положила в рот еще таблетку и запила ее кофе.

— Я только что проглотила таблетку, — сказала она отцу.

— Как замечательно!

Она ждала, что он скажет еще, и секунду спустя он спросил:

— Хочешь покончить с собой?

— Нет. Просто мне все осточертело. Я с ума схожу.

— Приходи завтра. Хочу, чтобы ты рассказала о Нью-Йорке.

— Ты ради этого звонил мне?

— Я хотел узнать, как ты. Почему не сходишь к Лернеру, если с тобой такое творится?

— Лернер, — фыркнула Мардж, — дряхлая венская задница. Да еще развратник.

— Зато хотя бы не торчок, — изрек Элмер Бендер.

— Я загляну к тебе. Если не завтра, то на днях.

— Тот парень из Санта-Росы все еще шантажирует тебя?

— Нет, — ответила Мардж. — Он уехал.

— Расскажи мне о твоей ситуации.

— Как я могу рассказывать? Твой телефон прослушивается.

— Конечно, — сказал Элмер, — и что с того?

— Я потеряла всякий интерес к сексу. Секс — это просто сборище «бродяг», которые дрочат, сунув руку в карман брюк.

Элмер Бендер помолчал. В одном разговоре с ним Мардж обнаружила, что он в ужасе от лесбийской любви и боится, как бы она не стала спать с женщинами. Похоже, ее мать грешила этим.

— Не думаешь, что Джону пора бы вернуться?

— Это будет странно, — сказала Мардж. — По-настоящему странно.

— Я думаю, авантюра слишком затянулась. Ты понимаешь, что было безумием начинать ее? И что хорошего получилось?

У Мардж было такое чувство, что она тонет в кресле. Буквально растворяется в синей обивке. Левой рукой прижимая трубку к уху, она, растопырив пальцы, вытянула правую к окну, выходящему на улицу. Это было приятно. Отсюда, из кресла, окно казалось Огромным Миром.

— Как насчет огромного мира? — спросила она отца.

Элмер вздохнул:

— Марджи, детка, ложись-ка спать. И обязательно приходи завтра.

За окном поднялся ветер, он свистел сквозь гнилую раму и незамазанные стекла. Мардж сидела лицом к окну, слушая шум ветра, пока он не затих и не наступила тишина. В ушах еще звучал голос отца, и казалось, что и сам он присутствует в комнате некой своей нематериальной сущностью — сухой, раздражающей, занудливо-рассудительной. В глаза бил свет, словно отблеск его очков без оправы.

— Будешь лапшу на уши вешать? — сказала она ему.

Она сидела в кресле, окруженная бесконечностью безмолвного времени. В его сердцевине, внутри ее, росло ощущение праведного блаженства. Внешний мир представлялся нескончаемой чередой комнат, сообщающихся между собой окнами, и она чувствовала отчетливую уверенность, что в нем нет ничего, чего она не смогла бы преодолеть, к собственному удовлетворению.

Даже если дома никого, кроме нее, не было, Мардж никогда так долго не сидела на одном месте. С улицы донесся какой-то шум, и, хотя она не поняла, что это такое, Мардж воспользовалась им как опорой и заставила себя встать. Приняв вертикальное положение, она почувствовала слабость, но не испугалась. Только в детстве она испытывала такое блаженное чувство, как сейчас, при мысли об их затее с герычем, который уже плывет через океан. На дилаудиде она ощущала с этим грузом неиллюзорную общность.

— Нормально, — сказала она.

Действительно, она была в норме.

Увидев себя в зеркале, она весело прыснула в ладонь. Осторожно приблизилась к своему отражению и величественно повернулась перед зеркалом. Вгляделась в свои глаза и увидела, что зрачки у нее сузились, а серая радужка казалась огромной.

Дикий взгляд. Дилаудид. Хвала дилаудиду!

— Сегодня нам не страшно, — сказала она. Старая песня[33].

Мы против них, подумала она. Я против них. Быстро разгоравшееся ощущение, очень похожее на сексуальное желание, сорвало ее с места, закружило по комнатам, и перед ее взором мелькали пальцы «бродяг», трудившиеся над своей влажно-вялой эрекцией в заплесневелых недрах штанов, как арахниды на трухлявых бревнах.

Она судорожно засмеялась.

На складном столике из мамонтова дерева лежало его письмо, но она не стала читать. Он должен быть сейчас в Сайгоне, за двенадцать часов отсюда — наверняка так или иначе живой, наверно перепуганный.

Вспоминая о нем, она часто думала, какой бы найти способ примерно наказать его за то, что он там без нее или вместо нее. Но теперь она чувствовала, что больше на него не злится.

Она вплотную подошла к зеркалу и снова посмотрела себе в глаза.

Тусклые.

Почувствовав, что ее клонит назад, она повернулась и села на краешек стола, на котором лежало письмо; теперь она видела себя в профиль — тело оперлось на попку, которую так хотелось увидеть тому последнему «бродяге» в очереди.

— Твоя задница под ударом, — вслух сказала себе Мардж.

А еще ей показалось, что вид у нее беззащитный.

Ошарашенный. Дилаудидный.

Она выпрямилась и прошла по комнате, выключая лампы. Когда в комнате стало темно, стал различим отблеск уличного света. Ветер как будто стих, и, подойдя к окну, она увидела туман, накрывший улицу, и фонари в радужных ореолах. Очень красиво.

В спальне, проходя мимо кроватки Джейни, она услышала, как беспокойно дышит ребенок. Беззащитно.

Поделом мне, подумала она.

Она подоткнула девочке одеяла и с удовольствием разделась. Лежа в постели, она подумала о нем без всякой злости. Мы против них — так было бы лучше всего.

А как закрыла глаза, очутилась в прекрасном мире — бескрайнем море, в бездонных глубинах которого могла легко и свободно дышать и плавать. Она представляла себе, что слышит голоса, и те голоса, возможно, принадлежали существам, подобным ей.

* * *

Переход через Тихий океан был одно удовольствие, если бы еще не агенты на борту. Мягкий пассат и звездные ночи. По утрам у Хикса было время для зарядки на полетной палубе, пока остывал его завтрак: горячие рогалики и кукурузные оладьи.

Когда пришвартовались в Субике и получившие увольнение отправились на берег, к огням Олонгапо, Хикс остался на корабле, чтобы понаблюдать за агентами. Их было трое или четверо, маскирующихся под хиппи; они угощали всех травкой, хихикали и обшаривали ряды поврежденных самолетов в поисках тайников с наркотиками.

Свой тайник Хикс поначалу устроил в искореженном хвосте вертолета «сиспрайт», но через день перепрятал товар, засунув его в рундук под старые расползающиеся флаги. Когда корабль покинул Субик, он снова поменял место, положив пакет в чехол для флага, а чехол спрятал в мешок с мукой, пометив его и отодвинув чуть в сторону. Вместе с пакетом он спрятал еще два бинокля, которые украл во время перехода в Штаты, и — в качестве сувенира — церковный вымпел, который поднимается во время воскресной службы.

Каждый вечер он играл в салоне для штатских в шахматы с Гейлордом Иксом. Штатские члены экипажа «Кора Си» держались особняком от военных, так что Хикс и Гейлорд играли при почти полном молчании окружающих. После каждой партии Гейлорд говорил: «Спасибо, получил большое удовольствие», на что Хикс отвечал: «И я тоже». И он был вполне искренен, поскольку за все время плавания ни разу не проиграл. Был один матч, когда Гейлорд в последней партии повел было удачное контрнаступление, но тут кое-кто из его приятелей-националистов стал активно давать ему советы, как ходить, и, не выдержав тяжкой ответственности представлять свою расу, он опять проиграл. Гейлорд был вторым коком, чернокожим мусульманином и тайным розенкрейцером.

После игры Хикс заваривал себе вербенового чая и ложился пораньше.

Он пытался перечитывать Ницше. Но к своей досаде, обнаружил, что тот совершенно не идет.

«Куда движется она? Куда движемся мы?.. Не дышит ли на нас пустое пространство?.. Не стало ли холоднее?»[34]

Книгу он взял в корабельной библиотеке, и последний читатель оставил на страницах множество подчеркнутых строк и восклицательных знаков. Хикс улыбался, натыкаясь на них.

Какой-нибудь салага, думал он. Я тоже был таким.

Двенадцать лет назад, в морпеховских казармах в Иокосуке, он читал Ницше — взяв книгу у Конверса — и был потрясен. Он подчеркивал карандашом целые абзацы и непонятные слова, чтобы потом посмотреть в словаре. До встречи с Конверсом в Иокосуке единственными книгами, которые он смог дочитать до конца, были «Марсианские хроники» Рэя Брэдбери и «Я сам вершу суд» Микки Спиллейна.

Можно было по пальцам перечесть людей, к которым Хикс испытывал нечто вроде любви, и Конверс — которого за последние десять лет он видел в общей сложности не больше двадцати часов — был одним из них. Приятно было вновь встретиться с Конверсом, вновь почувствовать себя молодым и беззаботным, вспомнить, какие фантастические планы они строили, когда вместе служили в морской пехоте.

Их дружба фактически закончилась, когда Конверс демобилизовался, а Хикс остался, как он думал, на бессрочную. Однажды, когда он еще был женат на Эцуко, девушке из Иокосуки, Конверс один, без жены, навестил их на базе в Кэмп-Пендлтон, и они посидели втроем, ели суши. Очень редко они встречались в городе, заходили куда-нибудь выпить. Но ему было известно, что Конверс старается избегать его, и это задевало.

Его также задело, как Конверс, по словам Мэри Граммульки, отозвался о нем. А еще больше то, с каким насмешливым выражением Конверс пролистал книгу Ницше и назвал ее пикантной — в том, возможно, смысле, что есть в ней привкус скорее волнующе-манящий, приятно будоражащий, нежели острый, резкий.

Тогда же, когда Хикс встретил Конверса, он познакомился с Японией, и Япония — он это понял — заняла невероятно важное место в его жизни. Он вернулся домой с женой-японкой и стал считать себя, в годы морпеховской службы, кем-то вроде самурая. Хотя он так и не достиг сатори, он изучал дзен и одно время имел наставника-немца, который мог читать буддийские тексты и, как говорили, был роши[35]. Даже занимаясь доставкой наркотиков, он стремился к духовной жизни.

В свой третий срок по контракту, когда он несколько лет прослужил на базе и в охране посольства, драил башмаки да отдавал честь лимузинам, он оказался в Дананге и впервые лицом к лицу встретился с вооруженным врагом. И тут его выручила хорошая выучка.

Он был старше остальных — старше желторотых стрелков, старше бывшего футболиста университетской команды, который командовал ими. От него ожидали, что он окажется лучшим и более подготовленным профессионально, и он оправдал ожидания. У него и не возникало сомнений, что он обязан это доказать.

Но это была не его — человека, который стремился к духовной жизни и имел жену-азиатку, — война. Многие морпехи были еще большими ее противниками; он отказывался выступать против войны, любой войны. И тем не менее однополчане, которые возненавидели ее, откровенно делились с ним тем, что они думают о ней. Когда одна из рот связи, обкурившись, духовно объединилась в коммуну и сделала своим знаменем Джоан Баэз, молодежь ждала от него, что он отнесется к этому с симпатией.

Однажды, когда роту отвели с передовой, он, будучи в отвратительном настроении, разрешил скольким-то из своих людей пойти в город посмотреть на Боба Хоупа[36], который давал там концерт. В тех обстоятельствах это было не слишком серьезным нарушением, однако повлекло за собой наказание — наказание в виде внеочередной отправки их в разведку, закончившуюся тем, что Хикс назвал Боем за Боба Хоупа. Почти все его люди, которые ходили на концерт, погибли в том бою. Он сам был ранен, и его отправили лечиться на Окинаву. В конце года закончился срок его службы и пришлось демобилизоваться.

Хикс гордился тем, что комфортно чувствует себя в мире объектов. Он верил, что тщательное и почтительное изучение японской культуры помогает ему просто и упорядоченно манипулировать материей, двигать вещи правильно. Он верил, что главное — у тебя в голове.

Когда с опережением на восемнадцать часов «Кора Си» пришвартовался в Окленде, Хикс наскоро сделал обычную зарядку и минуту-другую помедитировал о праведной стреле и ее неизбежном единстве с целью.

После полудня новобранцы из портовой команды подогнали к «Коре» мусоровозы с огромными контейнерами. Хикс дождался момента, когда последний контейнер был почти полон, и самолично отнес и бросил в его утробу два картонных бочонка с отходами корабельной пекарни. В коробках были спрятаны пакет в мешке из-под муки, бинокли и вымпелы на память. Длинный линь, которым был завязан мешок, он оставил болтаться снаружи бака. Проделав это, он вернулся на борт и сел перекусить. В это время за баками приехал грузовик и отвез их к другим таким же, стоявшим у сварочного цеха. Пока отпущенные в увольнение на берег переодевались в парадную форму, Хикс драил свою пекарню.

В четыре часа он снова сошел на причал и купил бутылку колы в передвижной лавке, которая стояла на некотором расстоянии от сварочного цеха. В четверть пятого сварщики вышли из цеха, заперли двери и принялись мыть руки. В половине пятого прибыла бригада уборщиков, и первым пунктом в их программе был мужской туалет цеха. Все они были чернокожие, молчаливые и угрюмые; один вынес металлическую урну из гальюна, содержимое которой высыпал в мусорный бак — бумажные полотенца, пустые полупинтовые бутылки, пачки из-под сигарет. Теперь Хиксу пришла пора пустить в ход свой единственный инструмент — ключ от двери цехового туалета. У него была большая коллекция ключей от разных зданий и контор военного терминала, которую он собирал несколько лет. Когда уборщики свернули за угол, Хикс юркнул в туалет и, затаившись, ждал, пока вокруг не будет ни единой души. Тогда он подхватил оставленную матросом урну и двинулся к мусорному баку, в котором был спрятан его мешок. Потом, прижав урну к баку, нащупал линь, вытащил пакет и затолкал в урну. Отнес ее в туалет, где та должна была простоять ночь. Мало кто из охраны терминала настолько унизится, чтобы проверять содержимое туалетных урн. Только агенты способны на такое — и хотя их тут было полно, правильные мысли и правильные действия помогут ему не попасться на глаза. Больше его волновали чернокожие, потому что белый рабочий, выносящий урну из сортира, мог привлечь их внимание.

Потом Хикс переоделся, собрал вещмешок и пошел в портовый лазарет записаться на обязательную флюорографию на раннее утро. Он собирался, предъявив назначение врача, вернуться пораньше утром, заехать через ближайшие к лазарету ворота, забрать пакет из урны, пока уборщики не вынесли ее, и выехать через те же ворота, спрятав пакет под крылом машины.

Обычно он прятал наркотик в одном из разбитых самолетов и забирал его на железнодорожной ветке, где их погружали на платформы, чтобы отправить на ремонтные заводы. Но он слышал, что теперь составы тщательно досматривали, а самолеты проверяли даже с собаками. Новый его план казался дерзким, но надежным.

На контрольном пункте по пути на автостоянку досматривали тщательно и деловито, хлеще, чем всегда. Благополучно пройдя проверку, он с трудом завел машину и поехал в центр города во флотское отделение ХСМЛ[37].

Там он снял комнату и завалился на койку отдохнуть. Когда стемнело, он смог разглядеть глазок в двери, через который, как поговаривали, военная полиция следила за находящимся в увольнении личным составом, чтобы тот не пердолил друг друга в зад.

Нескончаемое, казалось, ожидание заставляло его нервничать. Предстояли долгие часы, не заполненные ничем, кроме тревоги, прежде чем можно будет идти за товаром; самодисциплина позволяла, а то и требовала легкого развлечения.

Выйдя на улицу, он увидел, что Окленд озарен светом фонарей, а небо над ними похоже на темно-синий мрамор. Даже в районе припортовых притонов и ночлежек стоял сильный запах эвкалиптов. Но ему было не до сантиментов.

В двух кварталах от ХСМЛ, на углу, располагался бар «Золотые ворота». Над боковой дверью вывеска: «ВИНО ПИВО ЗАКУСКИ — Клуб Моряков». В окне — прикрепленная к жалюзи картонка с объявлением: «Семь Полуобнаженных Танцовщиц».

Одно время в «Золотых воротах» подавали отличные итальянские блюда, к тому же стоившие гроши, а в глубине располагались бильярдные столы. Теперь бильярд исчез, а с ним и кухня; на их месте стояла огромная клетка с розовыми шестами, внутри которой под музыкальный автомат извивались девицы разного цвета кожи и сложения. С тех пор как установили клетку, публика и нравы в клубе сильно изменились. Сюда захаживали крутые психи, сбежавшие из лечебницы «Эгню», и нарывались на пригородную публику, норовившую нарваться на пролетарских, с мозолистыми кулаками, пидоров. Полно было агентов из всех, какие есть, агентств, негров со всей окраины, которые не развлекались, а обделывали свои делишки. Хозяином теперь был финн Алекс, раньше работавший тут барменом, а помогали ему три официантки с акульим взглядом.

Хикс вошел, думая потрепаться с Алексом, чтобы скоротать время, но теперь это было не то место, где можно потрепаться с приятелем. Оставалось только поддать как следует, чем он и занялся: двойной бурбон, потом бутылочка «Лакки-лагера», далее по циклу. Танцовщицы у шестов были возмутительно несексуальны, к тому же одна из них, похоже, была японка, что несколько шокировало Хикса. У него даже заныл вставной зуб с правой стороны.

Уже порядочно захмелевший, он пошел в туалет, вынул зуб, подержал его под струей холодной воды и протер чистым носовым платком. Это должно было помочь. Он вставил зуб обратно, помочился и торжественной походкой направился к бару. Чернокожие за одним из столиков смотрели на него, как студенты-медики на страдающего позорной болезнью обитателя богадельни.

Взгромоздившись на табурет у стойки, он заговорил с Алексом.

— Я чувствую себя ходячей парой зубов, — сказал он ему.

— Это значит, что ты пьян, — философски заметил Алекс. Для Алекса чуть ли не все означало, что человек пьян. — Как дошли?

— Хорошо, — сказал Хикс. — Хорошее было плавание.

— Как там, баб хватало?

Хикс оперся локтями о стойку и рыгнул.

— Хватало.

— Когда отправишься обратно?

— Как только смогу выползти отсюда. Хочу подкопить деньжат и взять отпуск. Съездить в Мексику.

— Мексика — это хорошо. Полно баб.

Хикс посмотрел на девиц в клетке.

— Ну и дерьмовым же стало это место, — сказал он Алексу. — Почему я должен глазеть на этих торчушек? Господи, уж лучше б ты сам вихлял задницей вместо них!

— У меня нет бикини, — ответил Алекс.

Хикс потянулся к нему через стойку и толкнул на витрину с бутылками.

— Зато у тебя титьки больше.

Алекс налил ему еще.

— Так когда, говоришь, едешь в Мексику?

— Я не сказал, что еду.

— Нет, сказал. Только что сказал.

— Мечтаю поехать, это да. Мечтаю.

— Давно видел Кули?

Кули подторговывал наркотиками, а заодно работал на плавучем кране и уволился, когда заболел шизофренией. Хикс отхлебнул пива и щелкнул ногтем по вставному зубу.

— Кули?

— Ты знаешь Кули, — сказал Алекс. — Часто здесь выпивал с ним.

— А, да, — вспомнил Хикс и вопросительно посмотрел на Алекса. — Еще бы! Знаю.

— Я слышал, он уехал в Мексику.

— Да ну?

— Говорят, он поехал туда с кучей денег, чтобы для кого-то кое-что купить, и все просадил.

— На футбольном тотализаторе?

— Нет, просадил все деньги на баб. Те, кто дал ему свои деньги, просто озверели.

Хикс хотел было сказать, что тоже озверел бы, будь это его деньги. Прежде он никогда не слышал, чтобы Алекс заговаривал о наркотиках.

Когда доиграла музыка в автомате, девицы вышли из клетки и укутались в нечто с блестками. Одна из них, индианка из Восточной Индии, со смуглой, цвета мокко, кожей и лицом брамина, подошла к столику в глубине и подсела к типу, смахивавшему на слегка потрепанного чиновника.

— Парень — псих, — сказал Алекс, глядя на них. — Он ее связывает и колошматит. Ей нравится. Оба они психи.

Хикс встал.

— Меня все это дерьмо не интересует, — сказал он. — Не интересует.

Он пошел между столиками, за которыми сидели негры, к телефонной будке.

Господи, ну и много же их здесь, подумал он.

Он с самым скромным видом маневрировал между столиками, стараясь никого не задеть и чтобы его никто не задел, но негры, казалось, видели только убийство в его душе. Недоверчивый народ.

Зайдя в будку, он прижал дверь ногой и пролистал телефонную книгу. Он не помнил, когда решил позвонить ей. Это произошло само собой.

Второго мужа Эцуко звали Элихио Роблес, доктор стоматологии. Решив уйти от Хикса, Эцуко записалась на курсы зубных техников, оплачивая их из своих многолетних, по грошику, сбережений. К тому времени она уже прилично владела английским. Доктор Роблес, филиппинец по происхождению, был первым, кто взял ее в помощницы.

Мыча себе под нос песенку, он набрал номер доктора Роблеса. Трубку сняла она.

— Конибана Эцуко? Сицураю миссис Роблес-сан.

— Это ты! — воскликнула она.

Ему казалось, что он ясно видит ее лицо: она спокойно спрашивает себя, что бы значил этот звонок.

— Как поживаешь?

— Замечательно. А ты?

— Только что из Вьетнама.

— Как там?

Не сказать, чтобы это ее особенно взволновало, подумал Хикс.

— Спасибо, херовато.

Она ничего не сказала, но он по ее молчанию чувствовал, как ее раздражает его привычка выражаться.

— Как твой распрекрасный доктор?

— Тебя это не касается.

— У меня тут нелады с зубами. Мог бы он, как считаешь, привести их в порядок?

— Не говори глупостей.

— Он же зубной врач или нет?

Хикс снова вынул зуб и завернул в носовой платок.

— Ефть не могу.

— Почему ты такой глупый? — Холодный, твердый, как слоновая кость, гнев. — Ты пьяный.

— Точно.

— Совсем не смешно. Не беспокой занятых людей, которые не беспокоят тебя.

Он решил задать глупый вопрос:

— Скучаешь по мне, Эцуко? Я по тебе иногда скучаю.

Она снова ясно представилась ему: ее губы мелко вздрагивают от неловкости и легкого отвращения.

— Дай мне жить, — сказала она. — Не звони.

— Господи, да я тебе год не звонил! Даже больше.

— Когда я слышу твой голос, — сказала она, — мне кажется, что ты превращаешься в пьяного бродягу. Это никуда не годится для человека с твоим интеллектом.

— Ах ты, говнючка!

Она положила трубку.

— Интерректом, значит, — произнес он вслух; ее английский улучшился кардинально. — Говнючка.

Когда он нашаривал в кармане другую монетку, мимо будки прошла темнокожая девица в пальто под кожу. Хикс рассеянно улыбнулся ей, забыв, что на месте зуба у него дырка. Девица вытаращила глаза и захлопала ресницами. Дура чертова! Он проводил ее глазами и наткнулся на взгляд одного из ее компании — молодых парней в таких же пальто и пастельного цвета шляпах с опущенными полями.

«Придурок», — сказал он себе.

Набирая номер, он осторожно поглядывал на них через плечо. Когда Джун взяла трубку, он повернулся к ним спиной.

— Привет, Джун!

— Это ты, Рэй? — Голос у нее был злой.

— Угадала, — ответил Хикс. — Я здесь, в Окленде. Балдею тут, в клубе, и ни одной белой рожи вокруг. Хочу составить завещание.

— Завещание?

— Ладно, забудь, — сказал он. Шутить сегодня не получалось.

— Оуэн дома, — сказала Джун.

— Ах, Оуэн дома! Ужасно. Дай-ка я поговорю с Оуэном. А тебе позвоню завтра, ладно?

— Еще чего! Не желаю, чтобы ты звонил.

Сплошной какой-то вечер глупых вопросов.

— Почему так?

— Оуэн убьет тебя, если увидит. Он же бешеный. И страшно зол на тебя.

Хикс покачал головой. Кто-то постучал монеткой по стеклу будки.

— Если он так зол, не буду злить его еще больше. Он тебя слышит?

— Нет, он в гараже, чинит машину. Не хочу, чтобы он даже услышал, что я говорю по телефону.

— Он ведь не заложит меня, а, Джун? Не сдаст?

— Не думаю. Просто не показывайся здесь.

— Ты дура, — сказал Хикс. — Все рассказала ему. Зачем ты это сделала?

— Да что говорить! — ответила Джун. — Разве человек понимает, что делает глупость?

— Пути человеческие, — сказал Хикс, — неисповедимы.

— Вот-вот, — согласилась Джун.

Не вешая трубку, он мысленно прощупал атмосферу в баре. Эта братия за столиком испускала явственные кокаиновые вибрации. Он вынул из кармана бланк матросского клуба с телефоном Мардж. Потом подал быстрый знак — словно кому-то в дверях. Один из братии оглянулся, чтобы проверить, кому там он машет.

— «Одеон», — ответили на том конце провода; Хикс улыбнулся: студенточка.

— Мардж?

— Да?

— Это Рэй.

— О, — воскликнула она, — привет!

Приятно, когда тебе радуются.

— Я зайду завтра, рано утром. Все чисто?

— Да. Все чисто.

— Тогда до встречи.

— Тогда до встречи.

Он покинул телефонную будку и быстро вышел на улицу. Какое-то время он шагал от порта к холмам и свету уличных фонарей. У первых домов, к которым он подошел, два алкаша толкались плечами, выясняя, кто из них крепче держится на ногах. Завидев его, они прекратили забаву и двинулись к нему с видом попрошаек, но, когда он прошел мимо, остановились, тяжело пыхтя и глядя ему вслед.

— Я меж двух огней, — бросил им Хикс.

В следующем квартале на обочине тротуара возле автофургона сидели хиппаны и жевали сэндвичи с копченой колбасой. Хикс остановился, глядя, как они едят. Один из парней оглянулся, и Хиксу не понравилось, как тот на него посмотрел.

— Сейчас я вас всех поимею, — заявил Хикс.

— Ишь какой крутой, — продолжая жевать, сказала одна из девушек; и они повернулись к нему спиной.

— Да это я так, — сказал Хикс, — шучу.

В третьем квартале был бар с изображенными на оконных стеклах картами и колесами фортуны. Внутри темно-синие стены были украшены теми же символами, но посетители были в основном старики. Сложно сказать, что за таинственные личности собирались тут раньше, — этот пульс уже давно не бился. Хикс сел у стойки и продолжил свою вечеринку.

Голова у него становилась дурная. Нарисованные карты и темные стены действовали угнетающе. Накопившаяся злость — на Эцуко, Оуэна, чернокожих в «Золотых воротах» — кипела в крови. Он напивался не очень часто, но иногда, когда это случалось, между пространством, в котором он ощущал себя, и пространством людей разверзалась бездна. Его пространство символизировала татуировка на левой руке. Это было греческое слово Εδφόσ; Хикс понимал его как «Те, Кто Есть»[38]. Когда его спрашивали, что это означает, он часто говорил: это означает, что он параноик.

Его охватила знакомая ярость; это было похоже на спазм, такой сильный, что было невозможно дышать и только от хорошей драки отпустило бы.

Он сидел и пил, стараясь расслабиться. Какое-то время пробовал думать о том, что будет делать с деньгами, которые получит, но деньги пока были у хитрых бестолочей, и злость его стала еще сильнее.

В тот момент, когда он пытался углубиться в себя, с улицы вошел длинноволосый юнец с заячьей губой, жуя зубочистку, и сел к стойке недалеко от него. Хиксу взбрело в голову, что парень мог быть из тех, сидевших на обочине; он решил, что парень ведет себя слишком вызывающе — потому что вообще зашел сюда, да еще сел так близко.

Юнец, который говорил с нью-йоркским акцентом, спросил пива и выпил, проглотив таблетку. Изжеванную зубочистку выплюнул на стойку. Увидев, что Хикс сверлит его глазами, он спросил:

— Ты что-то сказал, кэп?

Хикс ничего не ответил, и юнец смерил его быстрым одобрительным взглядом сверху донизу.

Чертов салага. Хиксу казалось, что, будь он чуть пьянее, чувствуй себя еще более одиноким и на взводе, он мог бы к парню и подкатиться. От такой возможности, пусть и отдаленной, ему стало тошно.

— Смотрел вчера вечером бокс? Это же просто бойня была, скажи? — Юнец придвинулся ближе. — Вот что я тебе скажу: единственный способ пустить ниггеру кровь — это примотать бритву к перчатке.

Хикс решил, что парень чокнутый. В принципе, он всегда был не прочь накостылять чокнутому.

— Я из Нью-Йорка, — сказал парень. — А ты давно там был?

Хикс допил пиво.

— Никто тебя не спрашивал, откуда ты. Отвали.

— Ну ты даешь! — сказал сопляк. Он как будто вовсе не был обескуражен.

Сейчас будет драчка, подумал Хикс. Ему не терпелось начать мордобой.

Парнишка изучающе посмотрел на него, словно не зная, на что решиться.

— Ты — потрясный ублюдок, да?

Хикс пожал плечами и встал, пальцы правой сжались в кулак.

— Кто я?

Парнишка быстро, по-нью-йоркски, залопотал:

— Я сказал, потрясный ублюдок, в смысле — жутко крутой, умеешь постоять за себя. Я бы не стал к тебе заводиться. — Он вытянул ладонь, словно загораживаясь от удара.

— А я уж подумал, что заводишься.

— Да что ты, кэп, нет-нет, извини. Я бы угостил тебя пивом и пилюлей, но у меня ни шиша. Это мой последний четвертак, честно.

— Не нужно мне твое пиво, салага.

— Брось. Не обзывай меня так.

— Не нужно мне твое пиво, салага.

— Ладно, — сказал парнишка, — как хочешь.

А Хикс так рассчитывал его побить. Но оба — и он, и парень — понимали, насколько он пьян и что нужно быть осторожным. Особенно злило Хикса то, что нужно быть осторожным.

— Слышь, кэп, — сказал парнишка, — хочешь помочь мне почистить одного пижона?

Хикс уставился на него.

— Я должен встретиться с этим педиком. Старик, он упакован что надо: костюмчик за пять сотен, всякие там перстни, «ролекс», кредитки. Ну как?

Парень подвинулся ближе.

— Я бы и один смог, но этот пижон — здоровый как черт. Если нас будет двое, да еще у одного нож, — никаких проблем.

Хикс заглянул ему в глаза. Они были почти небесной голубизны, с амфетаминной краснинкой в уголках и с длинными черными ресницами. Говоря, он большим пальцем почесывал подбородок, прикрывая другими пальцами свою заячью губу. Хикс еще не встречал человека, от которого бы так несло, как от этого парня.

— Это еврей с телевидения, трусливый педик. Мы покажем ему нож, старик, и он в штаны наделает.

— Ты, верно, шутишь, — сказал Хикс.

Это было почти забавно. Может, и в самом деле забавно.

Парнишка извлек сигарету из кармана рубашки, не доставая всю пачку. У него были все повадки салаги.

— Я серьезно, — сказал парень. — Ну что, согласен? Ярость Хикса утихла. Он в изумлении смотрел на парня.

— Мы вдвоем, старик, — что скажешь?

— Возьми себе пива, — ответил Хикс.

Тот улыбнулся. Если б он улыбнулся на мгновение раньше, Хикс разнес бы ему череп. Но теперь у Хикса пропало желание бить его. Парнишка был сам себе трип, сам себе тайное знание. Таких людей просто нельзя бить. Они святые.

— А с ножом — это ты? — спросил Хикс.

Парнишка глянул вниз, на свою ногу, и зажмурился чуть ли не в чувственном предвкушении.

Хикс пнул его по лодыжке. Башмак стукнулся о что-то большое и твердое под брючиной.

— Что у тебя там за хреновина?

Юнец скромно улыбнулся:

— Штык.

Хикс захохотал и хлопнул ладонью по стойке:

— Хреновато у тебя, парень, с самоуважением.

— Черта с два! — возразил юнец. — С самоуважением у меня все офигенно, потому и таскаю железяку.

— У тебя имя есть?

— Джои, — ответил юнец. — Одна девчонка с Лонг-Айленда звала меня Бродвейский Джо[39], потому что я очень похож на Джо Немета.

— Прекрасно, — сказал Хикс. — Меня можешь звать Кэп. Мне это нравится.

— Идет, — кивнул Джои. — Сделаем так: я позвоню ему. Он устроился в том мотеле, у яхтенной пристани. Я войду первым, ладно? Потом впущу тебя. Пижон выпьет, и мы дождемся, пока он закосеет. Слушай, ты уверен, что хочешь пойти?

— Уверен, — ответил Хикс. — Ненавижу таких ублюдков. Дай мне его номер. Я позвоню и спрошу тебя. Вроде того, что у меня для тебя есть какое-то там сообщение. Ты мне скажешь по телефону: в другой, мол, раз, но я буду настаивать. Ты извинишься перед ним, скажешь, что я должен зайти, но ты быстро избавишься от меня. Сыграй роль.

Бродвейский Джо как будто задумался, потом сказал:

— Ладно. Так и сделаем.

Пока Джои звонил, Хикс переписал номер и заказал себе еще выпивку.

— Готово, Кэп, пошли на дело.

— Я подожду здесь, — сказал Хикс. — Позвоню тебе отсюда. Я на машине, так что буду на месте через пару минут.

— Нет, едем вместе. Позвонить можешь там, из какого-нибудь кабака.

— Не собираюсь засвечивать машину. Пойдешь туда один, а уж с добычей смоемся на его машине. В любом случае не хочу болтаться там лишнее время.

— Хорошо, — сказал юнец. Опять улыбнулся Хиксу и ткнул его пальцем в ширинку. — До скорого. Надеюсь, не подведешь?

— Ни за что, — уверил его Хикс.

Когда Бродвейский Джо ушел, Хикс направился в туалет. Возвращаясь, он понял, что ему очень трудно будет найти дорогу в ХСМЛ. Немного погодя он снова встал и позвонил по номеру, который взял у юнца.

— Привет, — сказал он.

— Кто говорит?

— Это Кэп, милашка. У твоего бойфренда, Бродвейского Джо, с собой штык. И он собирается этим штыком сделать с тобой кое-что нехорошее. Он как раз уже идет, думает надрать тебе задницу.

— Надрать, говоришь?

— Это совсем не так весело, как звучит, — пояснил Хикс.

После задумчивой паузы человек на том конце провода сказал, что он ничуть не удивлен.

— А сам-то ты, — спросил он, — кто такой?

Хикс почувствовал себя оскорбленным.

— Я — отличный парень, — ответил он. — Добропорядочный гражданин. Вот кто я такой.

— Расскажи мне немного о себе, — попросил голос в трубке. — Ты — здоровый мужик?

Хикс вздохнул. Он был совершенно пьян.

— Здоровенный, — сказал он. — Настоящий громила.

— Я знаю, как можно повеселиться. Ты честно поступил. Почему бы тебе не прийти ко мне, наведем немного страху на нашего юного друга?

Хикс повесил трубку и вернулся к бару. Над стойкой, чего он раньше не заметил, висела надпись: «Сегодня первый день оставшейся тебе жизни».

— В точку попал, — сказал Хикс бармену.

Бармен, желчный старик, обернулся и, скривившись, посмотрел на надпись:

— Это не я. Она тут была.

Когда Хикс вышел, бармен снял надпись. Не стоило раздражать посетителей.

На улице было холодно, висел туман.

— Некуда-то мне податься, — вслух сказал Хикс.

Он пошел вперед, оглядываясь через плечо. Не успел он далеко отойти от бара, как заметил приближавшийся попутный городской автобус и заставил себя рвануть на угол, к остановке. Войдя в автобус, он подумал, что, когда бежал к остановке, кажется, видел Бродвейского Джо не то в переулке, не то в подъезде, не то дальше по улице. Слишком он был пьян, чтобы сказать точно.

Он стоял рядом с нервным водителем, нашаривая в карманах мелочь; отсчитав наконец деньги на билет, он понял, что автобус уже доставил его назад, к площади Джека Лондона, откуда рукой подать до отделения ХСМЛ. Он сунул мелочь обратно в карман и, обменявшись враждебными взглядами с водителем, осторожно, чтобы не загреметь вниз, вышел из автобуса.

Поднявшись в свою комнату, он залепил пластырем глазок в двери и зарядил свой кольт тридцать восьмого калибра. Но прежде сунул в барабан один патрон и крутанул его. Трижды повторил процедуру, и каждый раз патрон вставал точно против ствола. Он не мог решить, хороший это знак или плохой.

Проснувшись на утро с мерзким привкусом во рту и больной головой, он увидал на столе револьвер, лежавший среди рассыпанных патронов, разодранной целлофановой обертки и коробки из-под патронов. Ему стало очень стыдно вчерашней своей глупости. Безрассудство и Бесконтрольность в чистом виде.

* * *

Последние часы перед рассветом Мардж снились кошмары. Каждый кошмар кончался тем, что она просыпалась от сильнейшей невральной вспышки, осознавала, что у нее раскалывается голова, и снова проваливалась в сон. Но назвать это состояние сном было трудно.

И кошмары, все как один, были ужасные. То Джейни стояла, покачиваясь, на карнизе, позади нее дождливо-серый нью-йоркский горизонт, водонапорные башни, грязный кирпич стен. То какой-то сумасшедший монах с окровавленным яблоком в руке. То что-то страшное, виднеющееся среди деревьев. И в каждом кошмаре фигурировала головная боль.

Она встала и тенью бродила по квартире; все валилось из рук. Кофе убежал и пригорел на плите. Блюдце разбилось. Еще остались две таблетки дилаудида, но она проглотила таблетку перкодана.

Ожидая, пока он подействует, Мардж выпила кофе, отдающий пригорелым. Когда почувствовала, что приходит в норму, почитала Джейни детские стишки. На глянцевом развороте книги была изображена старушка, которая жила-была в дырявом башмаке; многочисленные дети старушки качались на шнурках, высовывались из дырочек для шнурков, кишели на полях страницы в своих альпийских платьицах и кожаных портах на помочах. Их было, наверно, с полсотни. Пятьдесят детей. Джейни захотела узнать, как зовут каждого из них.

— Эту зовут Линда. Эту — Джейни, как тебя. Это Фриц. Сэм. Элизабет.

Мардж чуть не плакала.

— Я не знаю, как зовут всех, милая. Ну откуда мне знать, как их всех зовут?

— У-у, — захныкала Джейни.

Когда внизу зазвенел звонок, Мардж резко вскочила и книга полетела на пол.

— О господи! — проговорила она.

Джейни, задрав голову, смотрела на нее. Секунду Мардж неподвижно стояла, не сводя глаз с двери, потом подошла и нажала кнопку, открывающую парадное.

— Джейни, пойди покатайся немножко на лошадке.

Лошадка Джейни стояла на огороженном участке заднего двора, красная пластмассовая лошадка на пружинах. Иногда Джейни, в экстазе и с отсутствующим выражением в глазах, по часу и больше качалась на ней в однообразном ритме, что беспокоило Мардж. Но сейчас дочь недовольно надула губы: ей не хотелось кататься на лошадке.

— Иди! — прикрикнула Мардж. — Иди на улицу.

Джейни захныкала.

— Давай-давай! — кричала Мардж, прогоняя ее.

Джейни выбежала на площадку лестницы, которая вела из ее спальни во двор, и встала столбом; в глазах слезы, на лице упрямое выражение. В дверь постучали.

— Кто там? — спросила Мардж, застыв посредине комнаты и глядя на дверь.

— Рэй, — ответил мужчина за дверью.

Мардж заставила себя открыть ему; окинув ее взглядом, он быстро прошел мимо нее в комнату. Загорелый. Коротко стриженный. С холодными глазами. Джейни потихоньку пробралась обратно в гостиную, но, увидев незнакомого мужчину, метнулась через свою спальню во двор.

Рэй положил защитного цвета вещмешок на стол в гостиной, подошел к окну и внимательно осмотрел улицу перед домом.

— Я еще не готова, — сказала Мардж.

Он неприветливо посмотрел на нее:

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что денег еще нет, — ответила она. Даже ей самой был противен ее хриплый голос.

— Почему, чучело ты несчастное? — мягко поинтересовался Рэй.

Ее трясло. Тем утром она напялила грязный темно-красный свитер и джинсы, которые вытащила из корзины с вещами, приготовленными для стирки. Она чувствовала себя ничтожной замарашкой.

— Я имею в виду, что у меня их нет на руках, — поправилась она.

Он сел в плетеное кресло и потер глаза.

— Кофе хотя бы у тебя есть?

Мардж помчалась на кухню. Вылила подгоревший кофе в раковину и поставила свежий. Рэй мерил шагами гостиную.

— Я ведь заранее тебе позвонил, правильно? Почему же их у тебя нет?

— Не успела зайти в банк. Ходила в аквариум.

Когда она оторвалась от плиты, он стоял на пороге кухни, едва заметно улыбаясь.

— По телефону ты ничего не сказала про аквариум. Ты сказала, что все будет готово.

— Да, сказала. Даже не знаю почему. Наверно, не хотелось говорить об этом по телефону. Я собиралась пойти в банк сегодня. — (Рэй, передразнивая ее, сосредоточенно наморщил лоб.) — Я почему-то решила, что ты придешь вечером.

— Надеюсь, рыбки были улетные, — сказал Рэй. — Не получишь товар, пока не будет денег.

— Как скажешь.

Он окинул ее взглядом, и она, стыдясь своего вида, прижалась к занавеске на кухонной двери.

— Когда твои люди придут за товаром?

— Думаю, что завтра.

Он отвернулся от нее и прошел к окну.

— Что это значит — «думаю, что завтра»? Что за лажа?

— Нет, — быстро сказала она, — точно, завтра. Двадцатого.

— Если б я сейчас избил тебя и забрал твой героин, то был бы прав. Так херово дела не делаются.

— Извини, — сказала Мардж.

— Это наводит на подозрения. Заставляет злиться.

— Понимаю, — кивнула Мардж.

К ее удивлению, он снова улыбнулся:

— Ты ведь не пытаешься обдурить меня, а, Мардж? Ты и кто там еще?

— Конечно нет, — ответила Мардж. — Честное слово. Мы вдвоем в этом деле, только я и Джон.

— Угу, ты и Джон, — хмыкнул Рэй.

Когда кофе закипел, он спросил у нее виски, чтобы плеснуть в кофе, но, кроме кассиса, в доме не было ничего спиртного. Пришлось ему довольствоваться бальзамом из черной смородины.

— Жуткое похмелье, — объяснил он.

— У меня тоже, — призналась Мардж.

Он подул на кофе.

— Торчишь на чем-нибудь, Мардж?

Мардж сделала попытку улыбнуться.

— Да что ты, — беспечно сказала она. — Разве я похожа на торчка?

— Это понятие относительное.

— Нет, конечно нет.

Он стоял у окна и, хмурясь, слушал, как скрипят пружины у лошадки Джейни.

— Что это такое?

— Игрушечная лошадка моей дочери.

Он кивнул, опустился на низкий диван и зажал руки между коленями.

— Ты видел Джона? — спросила она.

— Да, я видел Джона. Если бы я его не видел, меня бы здесь не было, правильно?

— Как он там?

— Выглядит погано.

— Что, совсем?

— Не поганей, чем ты тут. — Он снова с кислым видом оглядел ее. — Беспокоишься о нем или спрашиваешь так, из любопытства.

— Беспокоюсь, — ответила она.

— Кто эти люди, которым ты продаешь?

— Друзья друзей.

— То есть ты их не знаешь?

— Я с такими людьми не знаюсь, — ответила Мардж. — Это Джон все устроил. Он разбирается в таких вещах.

— Нет, не разбирается.

— Я считала иначе, — сказала Мардж.

Он быстро встал и снова подошел к окну.

— Ты — дура, которую легко кинуть. И те, с кем ты имеешь дело, прекрасно это знают. Если только они не такие же безмозглые, как ты.

Только теперь она поняла, что он боится.

— Подстава какая-то, — сказал он.

Мардж наконец разглядела его. Она знала такие голодные лица. Крепкие кости, строгие черты, но губы большие и часто беспокойные: их кривят, морщат, сжимают, кусают.

Видно, недодали в свое время — любви, материнского молока, кальция и бог знает чего еще. Этот был с загорелым лицом, обычно они бледные. Всегда с холодным взглядом. Ненавидят женщин.

— Так что ты предлагаешь? — Она отвела глаза, избегая его взгляда. — Я имею в виду, что нам теперь делать?

— Ты расплачиваешься со мной, — сказал он. — Я отдаю тебе героин.

— Ну да, конечно, — кивнула она. — Мне надо пойти в банк.

— Обязательно.

Она почувствовала, что он подошел к ней вплотную. Голова закружилась от его запаха: галлюцинаторная, цирковая смесь пачулей, травы и жестокого балагана. Она содрогнулась всем телом.

— Ты все пролюбила.

Она слишком боялась его, чтобы разозлиться.

— Послушай, — сказала она, — давай… разбираться с проблемами по мере поступления.

— И как это ты думаешь с ними разбираться?

Он опустил руку ей сзади на бедра, потом его ладонь скользнула вверх и легла на ягодицы. Она не повернулась к нему лицом, он тоже не стал ее поворачивать, а завладел ее грудью, не ласкал, только держал по-хозяйски.

Она не могла заставить себя пошевелиться. Единственное, как она могла выразить протест, — это посмотреть на него, и то, что она увидела, подавило в ней всякое желание. Его глаза были тусклые, как у змеи. Лицо — таким холодным, таким жестоким, что она не могла думать о нем как о мужчине. Его ладонь отпустила ее грудь и скользнула по животу, другая, что обнимала сзади, нежно поднялась по шву джинсов и легла на талию; мгновение он стоял неподвижно, а потом поцеловал ее.

Почувствовав губами его губы, злые и жадные, она поняла: именно этого ей так хотелось. Вся ужасная затея с героином неожиданно воплотилась для нее в нем — в этом мужчине, в этом терпко пахнущем арлекине с головой как эмблема смерти, пальцы которого проникли в ее плоть.

Силы оставили ее. Она искала его пахнувший перегаром рот, разгораясь от факела, касающегося ее живота, извивалась, растворяясь в страхе, опасности, в смерти. Забыв обо всем.

Спустя несколько минут он отпустил ее. На заднем дворе упорно скрипела лошадка Джейни.

— Хочешь еще, — сказал он.

Она помотала головой.

Он снова провел рукой по ее заду, и она вся содрогнулась.

— Хочешь.

— Да, — сказала она.

— Вот, значит, какая женушка у Конверса.

Она пожала плечами.

— Я фигею, — сказал он.

Теперь он был уже больше похож на человека; в ней даже шевельнулось нечто вроде нежности — по привычке или обязанности.

— Можем продолжить, — сказал он.

— Я — за, — ответила Мардж.

— Но у нас есть кое-какие проблемы, да?

— Извини, что так все вышло. Я схожу в банк.

Он посмотрел на нее долгим взглядом и кивнул.

— Далеко до него?

— Пара кварталов отсюда.

— Я подвезу, — сказал он.

Она спустилась во двор, чтобы отвести Джейни домой; но ту нелегко было снять с лошадки. В конце концов пришлось взять ее за плечи, чтобы заставить остановиться.

— Нам надо съездить по делам, Джейни.

Она повторила это несколько раз, прежде чем Джейни поняла, что ей говорят, и Мардж сняла ее с красного пластмассового седла. Джейни не сопротивлялась.

Умывая ей лицо, она увидела собственное отражение в зеркале ванной, улыбающееся бледной глупой улыбкой. Безумие какое-то!

Она вытерла дочкино личико влажным полотенцем, пригладила мокрые каштановые кудряшки на висках. С каждой секундой происшедшее между ней и мужчиной с ледяным взглядом казалось все дальше, неправдоподобнее, фантастичнее, бредовее. Дилаудиднее.

Приведя Джейни в порядок, она вошла с ней в гостиную; его там не было. Она прошла в детскую, распахнула заднюю дверь и увидела, что он во дворе, разглядывает деревянный заборчик, отделяющий ее лужайку от хозяйской. Она двинулась обратно в гостиную и тут же услышала его торопливые шаги на ступеньках крыльца, — повернулась и увидела, как он бросается на нее, прямо из ее последних ночных кошмаров. В глазах — пустота.

Первым ее порывом было бежать к Джейни, но только она подумала об этом, как осознала, что летит сквозь дверь в гостиную, даже не поняв, с какой силой он ударил ее, пока не стукнулась о стол и теплый кофе и бальзам не потекли по ее джинсам.

Он, пригнувшись, стоял над ней, как зверь, приготовившийся к прыжку, и глядел на парадную дверь. Там кто-то поднимался по ступенькам — слышались тяжелые неторопливые шаги.

— Попроси их минутку подождать, — сказал Хикс. — Сразу не открывай.

Все так же низко пригнувшись, он бегом вернулся в детскую. Прежде чем дверь успела закрыться за ним, Мардж заметила у черного входа белокурого молодого человека, который широко взмахнул руками, когда Хикс бросился на него.

Из спальни слышались непонятные звуки — приглушенная возня, легкий шум, как будто в стенном шкафу упали вешалки с одеждой, и под конец тихий стон.

В парадную дверь вежливо, но твердо постучали.

Мардж, крепко прижав к себе Джейни, в ужасе смотрела на белую дверь. Стук повторился.

— Одну минуту! — крикнула она.

Белокурый молодой человек, который поднимался по заднему крыльцу, вошел в гостиную; из разбитого носа текла кровь. Сзади шел Хикс, держа его за высоко поднятый подол рубашки, словно пытаясь ее сдернуть. Юноша стал на колени; Хикс, склонясь над ним, принялся его обшаривать. Словно фокусник, он извлек из одежды юноши длинную цепь. Крутанув ею, он встал и, махнув Мардж, что-то заговорил без звука, одними губами.

Мардж попятилась, прижимая к себе Джейни, и в этот миг, когда она трясла головой, показывая, что ничего не понимает, ничем не может ему помочь, парадная дверь бесшумно отворилась и на пороге появился бородатый мужчина. С легким недоумением он смотрел на Мардж.

Вместо того чтобы войти внутрь, бородач быстро отступил назад. В этот миг что-то серым вихрем пронеслось мимо лица Мардж и обмоталось вокруг головы бородача. Хикс прыгнул вперед. Вскоре он и бородач, тяжело дыша и пошатываясь, вошли в дом.

— Ладно, ладно, — говорил голос, который не принадлежал Рэю. — Отпусти, ради бога.

Это был бородач. Хикс держал револьвер у его уха.

— Убью и глазом не моргну, — говорил Хикс бородачу.

Он снял цепь с плеч бородача и намотал ее себе на левую руку. Усы у бородача были в крови.

Мардж вскочила и с Джейни на руках побежала в спальню. Теперь они обе плакали.

— Все хорошо, — говорила Мардж девочке.

В глазах Джейни стоял такой ужас, что было невыносимо смотреть.

— Все хорошо, дорогая. Постой на заднем крылечке. Постоишь? Пожалуйста, Джейни.

Джейни вышла на заднее крыльцо, села на верхнюю ступеньку и вновь заплакала.

В гостиной Хикс безостановочно пинал блондина. Бородач, чьи руки были скованы за спиной наручниками, в некотором замешательстве наблюдал за происходящим.

— Я тебя, в общем-то, могу понять, — наконец сказал он Хиксу.

— Я рад, — ответил Хикс.

Он оставил юнца и принялся обшаривать карманы бородача. Первое, что он извлек, был золотистого цвета жетон полицейского в блестящей пластиковой корочке. На жетоне было вытиснено: «Отдел специальных расследований». Хикс взглянул на него и швырнул на пол.

— Люблю играть в полицейского, — сказал бородач.

Хикс глянул на него не сказать чтобы очень враждебно.

— Уже понял, — отозвался Хикс. — Не с тобой ли я говорил по телефону вчера вечером?

— Давай не будем все портить.

Блондинчик медленно поднимался с пола. Хикс подошел к нему и хлопнул по спине.

— Поздоровайся, Бродвейский Джо. — Он протянул ему подол рубахи. — Утри нос. — И вдруг пнул его по ноге. — Где сегодня твой нож?

— Да пошел ты! — промычал Бродвейский Джо.

Хикс пожал плечами:

— Ну вы, ребята, даете. Неужели думали, что я оставлю товар и пойду гомиков месить?

— Да вот как раз месишь, — сказал бородач.

Хикс повернулся к Мардж, стоявшей в дверях спальни:

— Знаешь этих ребят?

Мардж помотала головой.

— Мы, дамочка, федеральные агенты, — сказал блондинчик. — Так что вы попали в очень неприятную историю.

Мардж мгновение смотрела на него.

— Они правда агенты? — спросила она Хикса.

— Ворюги, вот кто они такие, — ответил Хикс.

У бородача был при себе автоматический вальтер с запасной обоймой; это было любимое оружие маргиналов всякого рода. Еще в его карманах обнаружился бумажник, набитый кредитками на разные имена, кольцо со множеством ключей, мексиканский выкидной нож и наручники на цепочке, которые полицейские называют «идем со мной». Хикс воспользовался ими, чтобы приковать Бродвейского Джо к фановой трубе на кухне. У Бродвейского Джо в карманах не было ничего, кроме наркоманского набора: резинового жгута и шприца, нераспакованного, прямиком из аптечки.

Бородач, с руками, скованными за спиной наручниками, ходил по пятам за Хиксом, как настойчивый продавец на рынке.

— Ты же не какой-нибудь придурок, — бубнил он. — Зачем тебе нарываться на неприятности?

Хикс наконец взял его за наручники и поволок в ванную. Бородач семенил ногами, пытаясь сохранить равновесие.

— Хикс, послушай меня. Нет никаких посредников. Были только мы. С самого начала.

Хикс поставил его к двери в ванную и позволил говорить. Бородач улыбался, словно наслаждаясь элегантной простотой их с блондином замысла, но в то же время несколько раздраженный тупостью Хикса.

— И она со своим мужем.

Мардж в изумлении смотрела на него.

— Она и ее муж, парочка лопухов. Парочка олухов царя небесного. Никто бы не заплатил им. Вот ты бы на нашем месте заплатил?

Хикс с такой силой толкнул бородача, что тот распахнул спиной дверь ванной комнаты и грохнулся на унитаз.

— Это воровство, — проговорил он, поднимаясь на ноги. — Ты заплатишь за это.

Бродвейский Джо закричал из кухни:

— Точно, он еще заплатит нам за это! Мы его еще прикончим.

Хикс позвал Мардж в спальню, дал ключ от наручников и велел освободить бородатого толстяка. Сам он стоял в дверях, держа его на мушке.

Мардж опустилась на колени, чтобы не видеть лица толстяка, и крутила ключ в наручниках, пока те не расстегнулись. Хикс опять заставил толстяка сесть на унитаз, ногой отшвырнул его пистолет в сторону Мардж и вошел в ванную. Потом завернул бородачу руки за унитаз и, пропустив цепочку под слив, застегнул наручники.

Он поднял с полу пистолет, расстегнул толстяку ремень и спустил с него штаны.

— Тебе не жить, чудила, — пообещал бородач.

— Ну, раз так, — сказал Хикс, — лучше уж я прикончу вас, ребята.

Бородатый помотал головой:

— Это не поможет.

Хикс засмеялся:

— Думаешь, не поможет?

— Сколько ты получил за перевозку, Хикс? Несколько кусков? Мы тебе заплатим вдвое. Это наш белый. Ради бога!

— Надо, наверно, отдать, — сказала Мардж.

Хикс даже не посмотрел на нее.

— Может, отдашь его им? — повторила Мардж. — Не стоит он всего этого.

— Вот умная дамочка, — обрадовался поддержке бородач на унитазе. Он посмотрел на Мардж чуть ли не с нежностью; его карие глаза даже увлажнились. — Хикс, слышишь, что она говорит? Она не хочет умирать.

Хикс вышел из ванной. Через секунду Мардж последовала за ним.

— Слышь! — крикнул толстяк, прикованный к унитазу. — Она хочет отдать. А он не позволяет.

— Эй, ты, ублюдок! — заорал из кухни Бродвейский Джо. — Ты представляешь, на что нарываешься?

Хикс прошел в кухню, склонился над Бродвейским Джо и дважды огрел по лицу рукоятью своего тридцать восьмого.

— Пойдешь спать без сладкого, — пролепетал Бродвейский Джо и отключился.

— Не могу оставить его в покое, — сказал Хикс. — Я к нему неравнодушен.

Они зашли в спальню и закрыли дверь.

— Давай отдадим им все, — со слезами в голосе попросила Мардж. — Я переживу. А тебе все равно заплачу.

— Собери все свои письма, — сказал Хикс. — Собери все, что может указать на то, куда отправишься. Не забудь ничего. — Он коснулся ее руки. — И побыстрей.

— Давай отдадим, — продолжала просить Мардж.

— Они не так благоразумны, как ты. Они все равно убьют нас.

Он вернулся в гостиную и встал у окна.

— Поторопись, Мардж.

Мардж схватила кожаный портфель и стала запихивать в него письма от Конверса, счета за международные телефонные разговоры — все, о чем вспоминала и что попадало под руку. О том, чтобы сосредоточиться, не было и речи. Джейни вернулась на заднее крыльцо и смотрела на нее сквозь застекленную дверь.

Собрав все, о чем вспомнила, Мардж заглянула в гостиную, и тут неожиданно горло ее перехватили спазмы. Несколько секунд она стояла, хватая воздух широко открытым ртом, пока не отпустило.

— Извини, — сказала она Хиксу.

— Ты просто не готова к таким вещам, — успокоил ее Хикс.

Она вернулась в спальню, впустила Джейни и, взяв за руку, повела в прихожую мимо открытой двери в ванную. Она старалась загородить собою дверь, чтобы Джейни не смогла заглянуть в ванную, но девочка умудрилась из-за ее спины увидеть бородача на унитазе.

— Шандец тебе, сучка! — крикнул бородач.

Мардж даже не взглянула на него.

Хикс сунул цепь и отобранные пистолеты в свой вещмешок и провел Мардж и Джейни в прихожую. Они медленно спустились по лестнице, Мардж толкала Джейни перед собой. Наконец они оказались на улице; солнце, заливавшее белые и пастельных оттенков дома квартала, казалось ослепительно-ярким.

Хикс постоял секунду, озираясь вокруг.

— Где твоя машина? — спросил он ее.

— Слева, за домом.

— Садитесь и заводите.

Мардж усадила Джейни в машину и повернула ключ. Когда мотор заурчал, Хикс быстро сбежал по ступенькам и сел рядом с ними. Они отъехали от дома и свернули в направлении бухты.

— В банк, — скомандовал Хикс.

* * *

Проселочная дорога, петляя, бежала по краю Черного каньона. Небесные поля над ними сияли россыпью звезд, а на одном из поворотов Мардж увидела отблеск луны на волнах прибоя. Ветер был напоен ароматом жасмина. По ту сторону каньона, в неясной дали, переливались разноцветные огоньки, становившиеся на горизонте гуще и ярче, ближе.

Хикс вел машину; каждый подъем заставлял старенький «форд» выбиваться из сил.

— Как ты, в порядке? — спросил он ее.

С тех пор как спустилась ночь, она не переставая тихонько плакала.

— Мне надо было взять ее с собой. Она, наверно, перепугана.

— Ты правильно сделала. Джун умеет ладить с детьми, а Джейни сейчас тебе помеха.

Они оставили Джейни в Маунтин-Вью, у Джун и Оуэна, договорившись, что при первой возможности Джун со всей предосторожностью переправит ее к отцу Мардж.

— Я хочу сказать, ты представляешь, что ей пришлось сегодня пережить?

— Я там тоже был.

На следующем повороте она вытянулась, чтобы увидеть океан.

— Когда-то и я был ребенком, — сказал Хикс. — Чего только тогда не случалось.

Она повернулась к нему и пренебрежительно усмехнулась. Они едва видели друг друга в темноте.

— Только не такое.

— Хуже. Вот погоди, расскажу тебе о своей жизни. Все глаза выплачешь.

— Как ты стал таким? — некоторое время спустя спросила она.

— Гм, твой муж говорит, что я психопат.

Мардж содрогнулась и ничего не сказала на это.

— Как считаешь, может, он прав?

— Термин очень неточный.

Ей показалось, что он смеется, однако она не была уверена. Проехав еще милю по извилистой дороге, он свернул на грязную обочину и выключил фары.

— Там кто-то есть.

— Где?

— Впереди.

Она высунула голову из окна, минуту вслушивалась в темноту, и наконец ей показалось, что впереди слышны голоса и слабая музыка.

Он завел мотор и проехал несколько сот ярдов с выключенными фарами. Потом опять остановился, вышел из машины и постучал в дверцу, чтобы Мардж последовала его примеру.

Над гребнем холмов показалась луна — полная, истеричная шаманская луна, которая до половины осветила каньон. В ее свете они спустились по сухому сыпучему склону, Хикс впереди, она следом. В конце незаметной тропы, выжженной в густом кустарнике, они наткнулись на калитку; Хикс открыл ее, они осторожно перешли железную оградительную решетку для скота и направились дальше вниз по тропе. Теперь отчетливо слышалась музыка — «Криденс» — и сквозь нее голоса. Когда кассета доиграла и музыка смолкла, голоса зазвучали яснее, и Мардж показалось, что голоса какие-то не такие, странные, неестественные, не соответствующие веселой вечеринке. Они подобрались к следующему мескитовому дереву и отсюда увидели дом, в окнах которого плясали отблески горящего очага.

Хикс вытянул руку и остановил ее:

— Я знаю, кто это.

Он смотрел на дом, словно решая, что предпринять.

— Спрячься, — велел он ей.

Она посмотрела на темные кусты.

— Где спрятаться?

В освещенных окнах двигались тени; Мардж почувствовала, что ночь холодная. Она стояла на месте, ожидая, что он скажет, куда ей спрятаться.

— Отставить. Пойдешь со мной.

Она последовала за ним на грязный двор, где повсюду валялись покрышки и части автомобилей. Во тьме за домом виднелись стоящие машины, хотя трудно было сказать, сколько их там.

В руке у Хикса появился пистолет. Когда они приблизились к окнам, она заметила, что он сунул пистолет в задний карман брюк; рукоятка торчала наружу. Она дернула его за рукав:

— Его видно.

Хикс только кивнул. Он нырнул в тень под стеной и заглянул в окно.

С того места, где он стоял, была видна большая часть единственной в халупе комнаты. В пузатой печурке жарко полыхал огонь, на столе в углу горела масляная лампа. Две блондинки в заплатанных джинсах стояли на коленях на матрасе, брошенном на пол посредине комнаты. Они были похожи, как близнецы, и обеим, казалось, лет по шестнадцать, не больше.

Позади них, привалившись к стене, сидели двое улыбающихся юнцов в джинсовых куртках. Пустые их улыбки были словно приклеенные; они сидели, привалясь плечом друг к другу. Одного из них, насколько знал Хикс, звали Шошон[40] — так, во всяком случае, он представлялся. Тощий, с медного цвета кожей — индеец или пачуко, с чисто лос-анджелесским выговором. Второй был высокий длинноволосый тип, с мешками под глазами, лет, наверно, на двадцать старше обеих девчонок. По движущимся теням Хикс определил, что в комнате находятся еще двое, которых ему не было видно. Он чувствовал, что это женщины.

Он нашарил рукой Мардж, сидевшую на корточках у двери, и притянул ее к себе.

— Это — твой дом, — сказал он ей. — Веди себя по-хозяйски. Спокойно как удав.

Теперь посмотрим, что у меня за напарница, подумал Хикс. Он громко постучал. Ему не хотелось слишком пугать их, внезапно ворвавшись в дом. Потом он толкнул дверь и вошел.

Парни у стены разинули рот от удивления. Одна из девчонок-подростков сдавленно взвизгнула. Насупленная толстуха в грязной мексиканской накидке зло смотрела на него из другого угла комнаты. В доме была еще одна девушка — худая и рыжеволосая, с торчащими зубами и мертвенно-бледным лицом, которая вертела в руках черный парик.

Они смотрели, как он поднимает магнитофон и выключает его. Хикс не ошибся, предположив, что неприятностей следует ожидать в первую очередь от толстухи.

— Какого хрена тебе тут надо? Кто ты вообще такой?

— Не будь я таким благородным и добрым, — ответил Хикс, — я б спросил у тебя то же самое.

Блондинки на матрасе смотрели на него испуганными и безумными глазами. Шошон с трудом поднялся на ноги и подошел к Хиксу.

— Я сразу и не разглядел, кто это, — сказал он смеясь; говорил он как индеец, проглатывая слова.

Насупленная девица была вне себя от безмозглой ярости.

— Что это за ублюдок? Кто он?

— Он живет здесь, — сказал Шошон. Он, шатаясь, вернулся обратно и положил руку на голову приятеля. — Он живет здесь, правильно?

Приятель Шошона посмотрел на Хикса ничего не выражающим, сонным взглядом.

— Да, хотел тебя спросить, где так долго пропадал? — спросил Шошон. В его добродушно-удолбанном голосе на мгновение появилась и пропала неестественная злость.

— В море, — ответил Хикс.

Он заметил, что все в комнате смотрят ему за спину, где в дверях появилась Мардж. Он быстро оглянулся; к его удовлетворению, вид у нее был холодный и надменный. Похожее выражение было у нее, когда она отказалась сразу отдать причитающиеся ему деньги. Чем вызвала его подозрения.

— Ты — моряк! Он — моряк, — сказал Шошон приятелю. — Я знаю этого парня.

Приятель Шошона смотрел на пистолет, торчавший у Хикса из кармана.

— Что это там у тебя? — спросил он с протяжным оклахомским выговором.

— Тридцать восьмой армейского образца, — просветил его Хикс.

Оклахомец пренебрежительно хмыкнул:

— Хочешь посмотреть на настоящее оружие?

Хикс пожал плечами:

— Можешь заглянуть как-нибудь и показать, пока я опять не свалил отсюда.

— Ты правда моряк? — спросила рыжая с париком.

— Правда, — ответил Хикс.

Одна из девчонок начала тихо травить на матрас. Толстуха набросилась на нее, словно фурия, полы широкой юбки плескались под ее накидкой, как волны.

— Нет, ну вы посмотрите на эту сучку. Гляньте, что вытворяет!

Она хлестнула девчонку по плечам ивовым прутом. Блондинка упала в собственную блевотину.

— Отвезите нас домой, — завыла она.

— Разве они не местные? — услышал Хикс вопрос Мардж.

Она по-прежнему смотрела холодно, только губы чуть заметно улыбались. Когда она взглянула на него, он улыбнулся в ответ, как бы предупреждая, чтобы она держалась подальше. Однако ничего не сказал.

— Я, — сказала вторая девчонка, — живу на бульваре Сепульведа, дом двадцать два тридцать один.

Та, которую хлестнули прутом, застонала.

— Не говори мне, где ты живешь.

— Подобрали их на дороге? — поинтересовалась Мардж.

— Тебе-то что за дело? — начала было толстуха, но замолчала, пожав плечами, словно обращалась к самой себе.

— Им хотелось повеселиться, — сказал оклахомец.

— Да, — подтвердил Шошон. — Мы думали, они свойские девчонки, хипповые, а оказалось — зажатые буржуазки.

Хикс посмотрел на матрас:

— Вижу, они кучу колес закатили, да?

— А куда бы они делись? — сказала рыжая с париком.

— Посмотри на свой матрас, — заворчала толстуха. — Что эти дурные сучки сделали с ним.

Хикс взял стул и сел лицом к спинке, глядя на компанию:

— Я все равно собирался выкинуть его проветриться. — Он оглядел комнату и обратился к оклахомцу: — Я вскорости жду важных гостей. Так что будьте так добры продолжить свое веселье где-нибудь в другом месте.

Оки медленно кивнул. Все в комнате смотрели на него. Он лениво встал и сделал несколько движений, изображая танец.

— Все понял.

Толстушка стояла над девчонками, пока они не поднялись с полу.

— Этих двоих лучше бы отпустить в парке, — весело посоветовал Хикс. — Они наверняка несовершеннолетние, нарветесь на неприятности.

Шошон похлопал одну из них по заду и сказал:

— Мы о них позаботимся.

Толстуха издала боевой клич индейцев, но тут же зажала рот ладонью и виновато пожала плечами.

Когда все друг за другом вышли на улицу, оклахомец остановился в дверях, посмотрел на Мардж, потом на Хикса:

— Так я вернусь через пару дней, как ты сказал. Принесу кое-что — тебе наверняка понравится.

— Ага, заглядывай, — сказал Хикс.

Хикс, оставаясь сидеть на стуле, и Мардж, расхаживавшая по комнате, слушали, как во дворе заработал мотор. Когда грузовик Шошона отъехал и шум его начал затихать вдали, Хикс встал и вытащил наружу запачканный матрас. Постоял на улице, глядя на свет фар, повторяющий извивы дороги. Когда он вернулся в дом, Мардж сидела на его стуле, подперев голову ладонями.

— Кто это такие, черт возьми?

— Добро пожаловать в Лос-Анджелес! — сказал он и, проходя мимо, коснулся ее щеки.

Он вынул из кармана ключ, открыл шкафчик в дальнем углу, висевший над раковиной с недействующим краном, достал бутылку дешевого виски и распределитель зажигания и поставил рядом с раковиной.

— Просто местные ребята. У здешних, в каньоне, свои повадки.

— Что с ними будет, с этими детьми?

— Ты рассуждаешь как мамаша.

Она пристально смотрела на него; он понял, что она ищет в нем признаки психопата.

— Выпей.

Она заколебалась. В этот момент она шарила в своей сумке и с неохотой поставила ее на пол.

— Так и быть, выпью.

Он смахнул пыль с двух банок из-под компота и разлил виски.

— Воды здесь нет.

Она, морщась, выпила.

— Пойми, — сказал Хикс, — мы не в том положении, чтобы лезть на рожон с такими ребятами. Если походить по этим каньонам, можно наткнуться на спальный мешок, полный костей. Я таких много видел, не шучу. Стоит зазеваться, и следующий мешок будет с твоими костями. — Он выпил. — Мы — добыча для любого. Кости в мешке — вот к чему все приводит.

— Что приводит?

— Все, — сказал Хикс.

Повисла пауза.

— Как ты ввязалась в это дело? — спросил он ее. — Твоя была идея?

— Придумал все он. А моя идея была — таки ввязаться.

Он плеснул себе еще. Мардж отказалась.

— Да. Прав ты был сегодня утром, — сказала она. — Это подстава. Хотела бы я вернуть все назад. — Она содрогнулась. — В ту адскую дыру, откуда оно вылезло.

— Ни из какой дыры оно не вылезало. Это все люди сделали, ручками.

Мардж придвинулась поближе к печке.

— Он приедет уже скоро. Интересно, что он подумает.

Хикс засмеялся:

— Не знаю ваших отношений, но он как пить дать подумает, что ты его подставила. Во всяком случае, сначала так подумает. Пока его не возьмут в оборот.

Мардж кусала ногти.

— Надо было отдать им скэг. Будь я там одна, так бы и сделала.

— Он больше не твой, — сказал Хикс.

И тут же пожалел, что не сдержался. Она могла затаить злобу, и совсем не трусиха, так что ни к чему нарываться на неприятности.

Она, казалось, скорее встревожилась, чем разозлилась, как если бы важнее для нее была моральная сторона дела.

— А чей же?

Хикс почувствовал, что объяснение должно быть философским, иначе она откажется понимать.

— Он принадлежит тому, кто может его контролировать.

— То есть сейчас он твой?

Он сходил к раковине и принес еще виски.

— Пью с тех пор, как сошел на здешний берег. Завтра надо прекратить, напомни мне.

— Почему ты не сказал мне в Беркли насчет контроля?

— Были другие заботы.

— Так что мне теперь делать, — спросила она, беспомощно улыбаясь, — вернуться домой и забыть обо всем? Похоже, это уже не вариант.

По дороге сюда ему пришла мысль использовать Мардж как приманку. Если она будет переезжать с места на место, ее скоро выследят, а пока они будут гоняться за ней, он все продаст и смоется. Однако он не мог просто отпустить ее — а вдруг она не выдержит и обратится в полицию? Так что он придумал давать ей правдоподобные, но совершенно никчемные задания и назначать места встреч.

— Если б ты хотел нас кинуть, — проговорила она, — то мог бы сделать это и раньше. Мог бы ко мне и не заезжать.

Он вернулся с бутылкой к печке и снова налил себе.

— Вижу, ты можешь быть настоящей занозой в заднице, — сказал Хикс. Как это трогательно, подумал он, тешить себя рассудительным разговором. — О чем ты говоришь? Хочешь, мол, получить то, на что имеешь право? Так подай на меня в суд.

Она молча смотрела на него. С сознанием собственной правоты. С высокомерием.

— Очень хорошо, это твой товар. Хочешь получить его? Бери и проваливай. Поезжай в Лос-Анджелес и толкай тамошним пачуко… Усвой наконец: ты круто лопухнулась — и всё. Ты никому не сбудешь этот скэг.

— Зачем нужно было привозить меня сюда, чтобы сказать все это?

— А зачем ты поехала?

— Сказать по правде, просто делала все, что ты мне говорил.

Он подошел к единственному крохотному окошку и увидел в нем собственное отражение.

— Спустить его в унитаз и бежать.

— Вот теперь ты меня действительно пугаешь, — сказала Мардж.

— И тем не менее. — Он принялся расхаживать от умывальника к печке и обратно. — У меня почти нет времени. Я в жизни не барыжил герычем. Толкнуть его и не засветиться — нереально. Как только начну барыжить — всему свету станет известно.

— А как насчет наших утренних приятелей? — помолчав минуту, спросила она. — Как думаешь, можем мы в конце концов продать им? Они предлагали сделку. Вдруг у нас все-таки получится?

— У кого это «у нас»? — спросил Хикс. Он, посмеиваясь, снова сел рядом с ней. — Не будь я сегодня утром такой похмельный и злой, в жизни бы так не облажался.

Она насупилась и слегка отодвинулась от него.

— Ну и что насчет них?

— Об этом я уже думал. Во-первых, я понятия не имею, кто они такие.

— Джон должен знать. Можно позвонить ему и попробовать как-то, ну, все устроить.

Хикс покачал головой:

— Еще надо учесть нематериальные активы. Эти орлы понимают, какие мы придурки. У них есть собственная гордость. Так что не выгорит, нет.

— А я думаю, что они тоже придурки, — возразила Мардж.

Хикс согласно кивнул:

— Они — животные. Интересно, кто они такие, черт побери.

— Джон знает.

Он скептически улыбнулся.

— Ты не слишком-то уважаешь его, да?

— А то, — ответил Хикс.

— Тогда почему взялся за доставку?

— А почему тебе так надо разложить все по полочкам? Мало ли что мне вдруг взбрело. — Он протянул ей ее банку. — Выпей со мной.

Она позволила налить ей. Когда она подняла банку к губам, он заметил, что она что-то сжимает в другой руке. Он разжал ее холодную ладонь и отобрал таблетку перкодана.

— На кой черт тебе это?

Она вновь прислонилась спиной к стене и холодно ответила:

— От боли.

— Не парь мне мозги. Я же спрашивал тебя, употребляешь или нет. Думаешь, я не вижу?

— Я принимала много дилаудида. И хочу бросить. Поэтому перешла на перкодан.

Он вернул ей таблетку, она проглотила ее, запив виски, и хихикнула.

— Много — это сколько?

Она отвернулась от него. Он поставил банку с виски и вытянулся на полу. Вытащив из кармана пистолет, положил его между ними и, лежа рядом с ней, ясно ощущал его весомое присутствие. Она настороженно протянула руку, словно желая взвесить его тяжесть. Рука повисла над его грудью, и он было подумал, что она хочет прикоснуться к нему, но Мардж взяла пистолет. Повертела в руках, разглядывая. Уголком глаза он наблюдал за ней, пока она не положила пистолет на место.

Дрова в печке прогорели, почти не осталось масла в лампе. Отвернувшись от Мардж, Хикс придвинулся поближе к печке.

Но так лежать было неудобно. Когда он опять повернулся к ней, она смотрела на него расширившимися глазами. Ему стало одиноко под этим взглядом, чуждым и без намека на теплоту, — так смотрят на змею.

— Что это ты так смотришь? — спросил он, тут же устыдившись своего дурацкого вопроса.

В полумраке комнаты ее серые глаза казались бледными. Ему хотелось спросить ее, что она такое видит.

Она рассмеялась, и оба они вздрогнули.

Мгновенье застыло. Он затаил дыхание. Буддийская отрешенность.

Он спрашивал себя, осознала ли она это.

Они сорвали с себя одежду, молча, боясь нарушить таинство мига. Когда она прижалась к нему, он на секунду отстранил ее, желая видеть ее тело, свет, круглившийся на ее груди, серые глаза, желая ощутить под ладонями жизнь, которую мог пить с ее губ и возвращать обратно.

На армейских одеялах, в бесповоротном харакири, карая себя, она покорилась его пенису; он чувствовал, как погружается в самозабвение, в смерть. Он кончил, не выпроставшись, не предупредив. И продолжал стискивать ее в объятиях, — хватавшую ртом воздух, — понимая, что она застыла на грани жажды и отвращения, и это знание вновь воспламенило его.

Характер и жизненные обстоятельства заставляли Хикса чаще всего ограничиваться мастурбацией — он предпочитал удовлетворять себя сам, чем пользоваться проститутками, потому что так было гигиеничнее и отнимало меньше времени. Когда же, довольно редко, его радовала какая-нибудь женщина, он относился к этому очень серьезно, стремясь до отказа насытить и чувства, и интеллект. Он превратился в скупца, в медленного до патологии накопителя эмоций, в мыслителя.

Он вынес ее к свету силой языка, ласково проникшего в ее сладостно-терпкие глубины. И, наконец готовый, вошел в нее, вонзаясь в предельную, потаеннейшую тьму ее тела, и задвигался. Она несколько раз содрогнулась под ним, что-то лепеча; ему показалось, что эти слова были: «Нашла тебя».

И вновь — и вновь он выплеснулся — уже бездумно, в сладостном, счастливом хаосе чувств.

Лежа возле нее, он наслаждался покоем. Признательно склоненная голова подперта рукой, в мозгу пробегают слепящие всполохи, основание позвоночного столба свободно от бремени священной животворящей влаги. Он был несвободен — и рад тому. Он чувствовал себя сильным, в сговоре с госпожой удачей.

Лампа окончательно погасла, и он больше не видел ее глаз, хотя она прижималась к нему.

Он старался заставить себя поверить в то, что она была заодно с ним с момента той первой дрожи, но не находил слов, чтобы ее спросить. Невозможность знать это наверняка сверлила как боль, пока он не уснул.

Он спал долго, пока не проснулся в темноте от ощущения, что снаружи кто-то ходит. Он вскочил, перешагнул через нее и прокрался к окнам. Она проснулась, когда он снова лег.

— Что ждет нас завтра? — сказала она.

— Ты врубись. — Он коснулся пальцем ее живота и повел его вниз, пока не уперся в лобок. Приблизил губы к ее уху и прошептал: — Мы умерли.

* * *

Кто-то нарисовал дьявола на стене над кроваткой Джейни. У дьявола были рога, крылья как у летучей мыши и огромный торчащий фаллос; лицо было изображено достаточно реалистично, чтобы испугаться.

Конверс сидел в комнате дочери, спиной к чудовищу. Холодильник в доме работал, но мясо в нем уже почернело, а молоко скисло. В холодильнике Конверс нашел бутылку кассиса и выпил малость, рассчитывая, что это поможет ему не заснуть, пока он не решит, что делать. Он до того устал, что с трудом сидел на стуле.

Когда она не встретила его в аэропорту и никто не ответил на его телефонный звонок, он взял такси из Окленда до дому, что обошлось в двадцать пять долларов.

Сквозь застекленную заднюю дверь он видел, как на холмы опускается вечер. Время от времени он оборачивался и глядел на рисунок, надеясь, что тот исчезнет, что тот пригрезился его усталому мозгу. Но рисунок не исчезал, и вскоре Конверс уже не отворачивался, а смотрел на него, не отрывая взгляда. Иногда ему казалось, что он узнает в изображении черты людей, когда-то им виденных. Он смотрел и смотрел, пытаясь найти какую-то зацепку, ключ к разгадке.

Здесь было еще непонятнее, чем там, откуда он возвратился.

Просидев час, Конверс решил поговорить с мистером Рочем, домовладельцем. Коротышка мистер Роч жил в бунгало позади дома. Когда Конверс шел через лужайку домохозяина, непривычный ветер, холодный и сырой, заставил его поежиться и усилил его страх.

Несколько минут ушло у Конверса на то, чтобы вытащить мистера Роча из его норы. Хотя мистер Роч был владельцем дома, в котором жил Конверс, ему нравилось изображать из себя управляющего. Так он мог почтительно говорить о себе в третьем лице: «босс». Росточком он был едва за пять футов, черты лица имел тонкие, женственные, типично ирландские. Их, как и дом, он унаследовал от покойной матери. Мистер Роч приотворил дверь, не снимая цепочки.

— Добрый день! — сказал Конверс с наигранной приветливостью, словно пытаясь встретить ответное радушие; мистер Роч, похоже, испытывал такую неприязнь к Конверсу и его семье, что Конверс часто спрашивал себя, почему тот вообще сдал им квартиру.

Мистер Роч постоянно улыбался, жизнь у него была нелегкая.

— Я только что вернулся из-за границы, — объяснил Конверс, — моей жены нет дома, и я хотел бы узнать, не оставила ли она записку для меня.

— Нет, — ответил мистер Роч.

Его улыбка стала еще шире, в глазах заблестело любопытство.

Мистер Роч был членом местного Общества Святого Имени и Американской партии. Когда-то у него был пес по имени Макдуф. Однажды вечером мистер Роч прогуливал Макдуфа по Пондероса-стрит. Неожиданно из-за угла выскочила колонна байкеров, и следовавший впереди мотоцикл переехал Макдуфа, сломав ему позвоночник. Мотоцикл опрокинулся. Когда несчастный мистер Роч стал возмущаться, упавший байкер схватил его за грудки и принялся колотить маленькой головой о край тротуара, пока мистер Роч не потерял сознание. Лечение обошлось очень дорого, несмотря на страховку и льготы. Тот случай заставил мистера Роча, и без того не отличавшегося смелостью, стать еще более осторожным. Когда к нему пришел уполномоченный, чтобы получить партийный взнос и поболтать об американизме, мистер Роч стал отнекиваться: он, мол, не состоит в партии и вообще не мистер Роч.

— Что ж, — сказал Конверс, — в таком случае не знаете ли вы, когда она ушла?

— Несколько дней назад, — ответил мистер Роч. — Несколько дней. — Он покачал головой, как будто с добродушным осуждением. — Насколько я слышал, у нее были какие-то неприятности, — мягко добавил он.

— Какие неприятности? Кто это сказал?

— Ох, я не знаю. Кажется, один из тех парней, что водят грузовики.

— Грузовики? — переспросил Конверс, нервно вздрогнув.

— Она ничего не заплатила за следующий месяц. Босс захочет вас выселить.

— Послушайте, завтра я выпишу вам чек. О квартплате не беспокойтесь.

— Он захочет вас выселить. К вам… приходили.

Мистер Роч захлопнул дверь.

Конверс вернулся к себе и позвонил в «Одеон». Девичий голос сказал, что Мардж не появлялась на работе неделю или около того. Он выпил еще стакан бальзама, долгим взглядом посмотрел на рисунок на стене и поднял трубку, чтобы позвонить Элмеру.

Но пока он набирал номер, ему пришло в голову, что звонить из дому небезопасно. Он опустил трубку и решил воспользоваться телефоном-автоматом в винном магазине на углу.

Он быстрым шагом направился к магазину. Было уже почти темно; пустынные тротуары и ряды огромных американских машин с зажженными фарами на перекрестке вызывали в нем тревогу. Сопровождаемый мертвенными взглядами продавцов, он прошел к аппарату, который висел на стене рядом с холодильником для пива. Элмер считал, и не совсем безосновательно, что телефоны «Пасифик пабликейшнс» прослушиваются, и для конфиденциальных разговоров провел отдельный телефон, который прятал в стенном шкафу у себя в кабинете в редакции «Найтбита».

— Господи Исусе! — воскликнул Элмер. — Откуда ты звонишь?

— Из Беркли. Послушай, что происходит?

— Я в курсе, — оборвал его Элмер. — Давай жми ко мне.

— Сейчас?

— Да, прямо сейчас. Не знаешь еще, кто у тебя на хвосте?

— Да нет у меня никого на хвосте, — сказал Конверс, но тут же сообразил, что, должно быть, ошибается.

— Этого не может быть. Вычисли, кто это, и стряхни их по дороге ко мне. Чтобы никаких хвостов.

Усталый мозг Конверса отказывался воспринимать приказ. Конверс прислонился лбом к прохладному боку пивного холодильника.

— Видно, мои дела плохи.

— Похоже на то, — ответил Элмер.

Он вышел на улицу, и тут как тут в памяти всплыла характерная картина: пар, поднимавшийся в душевой на гауптвахте в Иокосуке. Картина отчетливо стояла перед глазами — пар, шум воды, бьющей в серый бетонный пол, голоса арестантов. Сам он снаружи наблюдает, как убивают белую крысу. Они сделали это в дежурство Конверса, зная, что он не станет вмешиваться. Конверс ощутил полную безысходность ситуации, и это странным образом успокоило его.

Он немного постоял у магазина, с внешним безразличием оглядывая улицу. На углу не было ни души, то же и в машинах, стоявших вдоль тротуара. Он вернулся в магазин и вызвал по телефону такси.

Машина прибыла через пятнадцать минут. Конверс купил пинту коньяка «Голд-лиф», чтобы задобрить продавцов. Когда такси остановилось у дверей магазина, он скользнул на заднее сиденье и велел длинноволосому водителю ехать к универмагу «Мейси». Когда они отъезжали от тротуара, Конверс заметил, что у машины, стоявшей на противоположной стороне, вспыхнули фары. Это была ничем не примечательная коричневая машина, и Конверс, плохо разбиравшийся в автомобилях, не смог бы сказать, какой она марки, не рассмотрев ее вблизи. Держась на несколько корпусов позади, она следовала за ними весь путь через мост до центра Сан-Франциско. Конверс пил коньяк, не экономя: все равно в «Мейси» бутылку не пронести.

На Грант-авеню он поставил бутылку на пол, сунул таксисту десятку и, не оглядываясь, бросился к дверям универмага. Он с такой поспешностью и откровенной тревогой на лице устремился вперед, расталкивая толпу на многолюдном нижнем этаже, что покупатели оборачивались ему вслед. Он не любил «Мейси» за тошнотный запах парфюмерии, духоту и ужасные маленькие колокольчики.

Взбежав на эскалатор, он оглянулся на входные двери. К его ужасу, с авеню в универмаг быстро вошел бородатый мужчина и принялся зло оглядывать толпу. Конверс был уже почти на втором этаже, когда бородач поднял голову. Конверс отвел глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом. На втором этаже народу было не меньше, чем внизу. Конверс бегом бросился за колонны к эскалатору на третий этаж. Подниматься выше он не рискнул; там были мало-посещаемые залы с мебелью и коврами, там его быстро прихватили бы. Оказавшись на третьем этаже, он быстрым шагом прошел отдел грампластинок в поисках другого эскалатора. В отделе грамзаписей звучала «Эра Водолея»[41].

Найдя эскалатор, он решил спуститься сразу на первый этаж. Через несколько секунд он был уже внизу и, стараясь казаться спокойным, направился к выходу на О’Фаррелл-стрит. Он понимал, что второй человек в коричневой машине сейчас кружит вокруг универмага.

Лавируя между автомобилями, Конверс перебежал Пауэлл-стрит; преследователей не было видно. Завернул за угол, на О’Фаррелл, и позволил себе пуститься чуть ли не бегом. Так он добрался до бокового входа в отель «Мейсон», пересек холл и пешком поднялся на бельэтаж, где нашел бар, из которого был прекрасно виден парадный вход отеля. Бар был декорирован в восточном стиле: мебель, стены и занавеси — из бамбука. Конверс заказал себе виски с водой и сел так, чтобы весь холл находился в поле зрения. Внизу под ним, среди ампирного плюша, развлекались люди с беджиками на лацканах пиджаков и множество белокурых детей, коротко стриженных и с бабочками на шее. Никаких бородачей.

Он сделал большой глоток разбавленного виски; усталость притупляла действие алкоголя, и он чувствовал, что ему скорее грозит тахикардия, нежели опьянение.

Выбор универмага «Мейси» как места, где легко затеряться, был не случайной импровизацией; однажды ему уже удалось таким способом избавиться от преследования. Это случилось на Рождество — еще большие толпы покупателей, соответствующее убранство. В тот раз его преследовал мужчина средних лет с заячьей губой, которому Конверс в рейсовом автобусе неосторожно воспрепятствовал лапать пассажирок между ног. Мужчина молча отступил в конец салона, но, когда Конверс сошел на Юнион-Сквер, последовал за ним. Кляня себя на чем свет стоит — вот же угораздило дурака лезть куда не просят, — Конверс попытался затеряться в уличной толпе, но мужчина с заячьей губой не отставал, как собака, взявшая след. На каждом перекрестке Конверс весь сжимался, ожидая пули, ножа или какого-нибудь томагавка в спину. Наконец он стремглав бросился в «Мейси» и только там отделался от хвоста примерно таким же способом, как сейчас.

Как странно и глупо все складывается, думал он. В те несколько минут, в которые ему удалось заставить себя хладнокровно поразмыслить над ситуацией, он решил, что лучше уж, когда тебя преследуют за дело, если ты грабишь бедняков, например, или, допустим, отравитель детей, чем просто несчастный, трусливо обеспокоенный гражданин. В этом хоть есть какой-то шик, может, даже в глазах Бога. Он заказал себе еще виски.

Будь он хоть немного смелее во Вьетнаме, то мог бы погибнуть с честью — как те герои, которые гоняли на мотоциклах и гибли, становясь жертвами собственной молодой энергии и joie de vivre[42]. А теперь он неизбежно встретит смерть здесь — где творятся еще более непонятные дела, — и смерть эта будет такой же странной и глупой, как везде.

Он расплатился и пошел вниз, в холл. Прежде чем выйти из тех же боковых дверей, через которые вошел в отель, он постоял секунду между ними, затем шагнул на тротуар. Ни бороды, ни коричневой машины.

Перейдя Мишшн-стрит, он обернулся и посмотрел вокруг, но никаких признаков преследования не заметил. Он прошел до Говард-стрит, по ней — до Седьмой и к тому времени, как повернул обратно в сторону Мишшн, уже боялся уличных грабителей не меньше, чем давешних преследователей. Что ж, вроде бы ему и вправду удалось на какое-то время от них оторваться.

Контора Элмера располагалась на углу Седьмой и Мишшн, в трехэтажном здании, два нижних этажа которого занимала рубашечная фабрика. У Конверса был свой ключ от лифта.

На двери, ведущей к кабинетам через грязный коридор, был звонок. Он позвонил и услышал голос Франсес:

— Кто там?

— Конверс.

Замок щелкнул. Перед ним в люминесцентном офисном свете стояла Франсес, подозрительно щурясь.

— Господи Исусе! Джонни, дружок!

Кожа у нее под глазами чуточку обвисла, но poitrine[43] была, как прежде, высокая и крепкая.

В «Пасифик пабликейшнс» ничего не изменилось. Над столом Майка By все так же висела фотография Мао Цзэдуна с надписью поперек нагрудного кармана Председателева френча:

Майку By,

настоящему несгибаемому

марксисту-ленинцу и отличному парню.

Твой друг на вечные времена,

Председатель Мао

Это написал Конверс перед своим отъездом во Вьетнам.

Р. Дуглас Долтен, в котором ничто — ни цвет лица, ни запах — не выдавало алкоголика, сидел в этот поздний час за своим столом, печатая на машинке заключительную историю недели. Он был бледен и опрятен, как всегда. Завидев Конверса, он медленно встал.

— Вот те на! — воскликнул он. — Наш юный Джон, прямо с полей сражений! — Губы его раздвинулись в дракульей улыбке. — Гип-гип, — тихо крикнул он, — ура! Гип-гип…

— Дуглас, — укоризненно сказала Франсес, — пожалуйста! — Она смотрела на Конверса, умирая от любопытства. — Твой тесть очень хочет тебя видеть.

— А я — его, — сказал Конверс.

Элмер Бендер работал в огромной полутемной комнате. Из всей обстановки, кроме письменного стола, тут были только кресло под кожу, старомодная вешалка да электрическая кофеварка. На столе — россыпь фотографий мертвецов, которыми «Найтбит» обычно иллюстрировал свои истории. Писать о мертвецах можно было что угодно: что они бродяги-убийцы, судьи-садисты, малолетние нимфоманки — в суд они подать не могли. Только в Юте можно было подать в суд от лица покойника, поэтому было крайне важно, чтобы мертвец прибыл из какого угодно штата, кроме Юты.

Элмер, сложив руки, сидел с важным видом за макетом первой полосы еженедельника. Через всю страницу шел заголовок аршинными буквами: СУМАСШЕДШИЙ ДАНТИСТ ВЫРВАЛ ДЕВУШКЕ ЯЗЫК.

— Садись, дорогой мой мальчик, — сказал Элмер. — Ты ничего не понимаешь?

Конверс рухнул в кресло.

— Абсолютно, — ответил он. — Кто-то разрисовал наши стены всякой жуткой хренью.

— О стенах ничего не знаю. Мардж где-то скрывается. Джейни в Канаде.

— В Канаде? Какого черта она делает в Канаде?

— Она у Филлис и Джея. Мы отправили ее из Калифорнии к ним в Канаду.

— Зачем?

— Зачем? Затем, что ее родители — преступники. На кой черт ты занялся героином? Совсем спятил?

Конверс прикрыл глаза. В памяти снова всплыла заполненная паром душевая.

— Я так понимаю, — проговорил он, — что мы спалились.

Элмер коротко кивнул.

— Кто следит за мной?

— Не знаю точно. Ты оторвался от них?

— Да. В «Мейси».

— Чего я не понимаю, так это почему они тебя просто не арестуют.

— Значит, меня ищут. Прямо сейчас.

— Ищут? Дорогой, тебя уже нашли. Ты знаешь, где Мардж?

Конверс помотал головой:

— Может, с парнем, который доставил товар.

— А может, уже мертва. — Элмер встал из-за стола. — На этот раз я умываю руки. Она — моя дочь, но я больше не в силах помогать ей. Она уже взрослый человек, а я старик. — Он смотрел на Конверса, свет с потолка сверкал на металлической оправе его очков. — Кем ты себя вообразил? Наркобароном? Это была ее идея?

— Наша общая.

— Мардж я могу понять, она ненормальная. Но в тебе я разочарован.

— Это была безумная идея, — вздохнул Конверс. — Во Вьетнаме только и слышишь: все, мол, этим занимаются. Все-таки перспектива там сильно сбитая.

— Так нам внушают, — сказал Элмер. — С кем ты имеешь дело?

— Да с этими людьми… Вроде бывшие дружки Ирвина Вайберта.

У Элмера была привычка будто улыбаться, когда ему говорили неприятные вещи.

— Ирвина Вайберта! Того ловкача? Это правда?

— Думаю, да.

— Так ты, дурень, решил стать вторым Ирвином Вайбертом? Нужно объяснять тебе, во что вы оба влипли?

Он вытащил из-под письменного прибора визитную карточку и протянул ее Конверсу. На карточке стояло: «Бенджамин Уайтсон. Адвокат» и адрес на Эллис-стрит.

— Зайди к нему. Это друг.

Конверс спрятал карточку в карман и откинулся затылком на спинку кресла.

— Совсем крыша едет, — признался он Элмеру. — Постоянные галлюцинации. Я же прямо с самолета.

Элмер поджал губы и уставился в потолок.

— Невероятно, что я ввязался в такое, — продолжал Конверс. — Самому не верится.

Элмер помахал рукой, словно отгонял неприятный запах.

— Чувство нереальности происходящего не является достаточным оправданием в суде.

— Думаю, ты прав.

— Приходил тут некий Антейл — федеральный агент, но языком мелет как юрист. Спросил, известно ли мне, что моя дочь замешана в делах с наркотиками. Я сказал, что не могу в это поверить, — разумеется, когда я услышал такое, то сразу понял, что это правда. Ты знаешь о моих проблемах с федералами?

— Очень хорошо знаю, — ответил Конверс; проблемы Элмера с федералами были политического свойства.

— Так вот, этому Антейлу все известно. Он обвинил меня в том, что я укрываю ее, грозил всяческими карами. Еле удалось убедить его, что я ни сном ни духом.

— Они следят за редакцией?

— Нет, они следят за моим домом. Да и у дома на этой неделе появлялись нечасто. Конечно, теперь, когда ты отвязался от хвоста, могут и здесь появиться.

Конверс встал, стараясь стряхнуть с себя усталость.

— Уверен, что они знают обо мне? Может, у них крот в той, вайбертовской компании. Вот и тралят широким неводом, а меня случайно зацепили.

Элмер сделал кислое лицо и покачал головой:

— Я не понимаю, что они делают. Знаешь девчонку по имени Джун? Такая психованная блондиночка?

— Не знаю я никакой Джун, — сказал Конверс.

— Джейни оказалась у нее. Мардж ее с ней оставила. Все, что я знаю о Мардж, я знаю от Джун, а эта Джун лыка не вязала, так что никаких подробностей было не добиться. Твой порошок явно еще у Мардж, и она уехала с парнем, который его привез. С кем-то он там круто обошелся.

— Как Джейни себя чувствует?

— Подавлена и напугана — как еще она может себя чувствовать? Сейчас она в безопасности, но это ненадолго.

— Не знаю, что делать, — сказал Конверс. — Просто ума не приложу.

— Рассудительностью ты никогда не отличался. Ты и Мардж — два сапога пара. Пока тебя что-нибудь еще не осенило, советую поговорить с Беном Уайтсоном.

Конверс, пошатываясь, остановился посреди комнаты и засмеялся:

— Всю жизнь ждал, чтобы вот так вляпаться.

— Что ж, — сказал Элмер, — наконец-то дождался. Поздравляю.

— Правду говорят, — хмыкнул Конверс, — характер — это судьба.

Элмер пожал плечами. Он не любил высокопарных слов.

Конверс снова принялся мерить шагами комнату.

— Если б я только мог сейчас вернуться во Вьетнам, все, может, и утряслось бы. Там можно скрыться так, что тебя никогда не найдут.

— Так, что никогда не найдут, — повторил Элмер. — Звучит очень недурно.

— Уж лучше Вьетнам, чем Макнил-Айленд[44].

Элмер достал из нижнего ящика стола две чашки и налил кофе из кофейника.

— Тебе выбирать. Но происходит что-то непонятное. Как говорит Джун, те, кто ищет Мардж, не похожи на федералов. Если здесь и правда замешаны дружки Ирвина Вайберта, все может очень осложниться. Да еще Антейл. — Он задумчиво прихлебывал кофе. — В Антейле есть… нечто богемное, если понимаешь, о чем я. Подобный коп может доставить большие неприятности. — Он посмотрел на кофе так, словно его сейчас стошнит. — Слишком часто мне приходилось сталкиваться с агентами под прикрытием. Сыт по горло.

— Ты был шпионом, — сказал Конверс. — А это другое дело.

В этот момент открылась дверь и вошла Франсес с корзинкой яблок. Она свирепо зыркнула на Конверса и яблока не предложила. Элмер отказался.

— Твой тесть не был шпионом, — сурово сказала Франсес Конверсу. — В любом случае они были на нашей стороне. — Она сочувственно поглядела на Элмера и вышла.

Элмер вздохнул:

— Кто говорит, что я был шпионом?

— Мардж. Она говорит, вся ваша семья шпионила.

— Мардж — идиотка.

Некоторое время они сидели молча. Конверс смотрел на вытертый ковер на полу.

— Мне следовало бы знать, что делать дальше, — сказал он. — Но я не знаю.

Элмер поставил чашку на подоконник. Из окна были видны пожарные лестницы на соседнем здании.

— Держись подальше от своего дома. Переночуешь сегодня здесь, в редакции. Уайтсон возвращается с работы около трех, немедленно отправляйся к нему. — Мгновение он смотрел на Конверса, потом достал чековую книжку. — Хочешь получить свою зарплату?

Конверс кивнул.

Элмер выписал ему чек на двести долларов.

В смежной комнате Франсес, шевеля губами, читала законченный Дугласом Долтеном очерк, который назывался «Безумный отшельник насилует туристок».

— Поработай еще, — швырнула она очерк обратно. — Добавь огонька.

Долтен вернулся за пишущую машинку; Элмер с покорным видом наблюдал за его нетвердой походкой.

— Бездарь, — шепнул Элмер Конверсу. — Может подгонять картинки по размеру, и не более того.

Франсес смотрела на чек, который Конверс все еще держал в руке.

— Есть идея, — язвительно предложила она. — Что, если Джонни-малыш напишет нам несколько отличных историй, раз уж он вернулся? Серию горячих спецрепортажей?

— Сейчас у него слишком много других забот, — ответил Элмер.

— Да ну? Даже несколько заголовков не сможет родить?

Элмер улыбнулся:

— Хорошая мысль. Ты как, не против? Даже в тяжелые времена нужно что-то есть.

— Особенно в тяжелые времена, — сказала Франсес.

— Нам тебя не хватало, — сказал Элмер Конверсу. — С тех пор как ты отправился искать приключений, с фантазией у нас не фонтан. Всяким непотребством только и спасаемся. «Найтбит» сейчас — это такая грязь, что нас запретили в пяти штатах.

Конверс спрятал чек в карман.

— Ну-ка, Джонни, — сказала Франсес, — дай заголовочек.

Элмер мягко хлопнул в ладоши:

— Что-нибудь о взбесившемся животном, на пятьсот слов.

Конверс замотал головой.

— Да ради бога. — Он принялся расхаживать между столом и окном. — Птицы…

— Смотри и учись, — сказал Элмер Франсес. Положил руку на плечо Конверса, как тренер. — Так, «Птицы…», а дальше?

Подошел Дуглас Долтен с исправленным «Безумным отшельником». Франсес нетерпеливо просмотрела очерк. Элмер продолжал держать руку на плече Конверса.

— Продолжай, Дуглас, — вздохнув, сказала Франсес. — С огоньком.

— Ладно, — сказал Дуглас Долтен и снова сел за машинку.

— «Птицы…», а дальше что? — мягко спросил Элмер.

— Ничего!

Элмер убрал руку с плеча Конверса.

— «Птицы гибнут от голода»! — предложил он.

Конверс сел на краешек стола.

— Так, голодные птицы, — сказал он. Усталый и злой, повернулся к Элмеру. — Пожалуйста: «Голодные птицы растерзали парашютиста!»

Франсес изумленно уставилась на него.

— Я схожу с ума, — сказал Конверс.

Элмер уже записывал заголовок на уголке макета.

— Отлично. Мне нравится. Только ты можешь придумать такое. Ну-ка, еще одну конфетку. Давай о насильнике.

— Хватит на сегодня, Элмер.

— Насильника, — настаивал Элмер. — Пожалуйста!

— «Насильник…», — тупо пробормотал Конверс.

— «Насильник подыхает с голоду».

— «Насильник-лизун подыхает с голоду!»

— Ну и где тут огонек? — нахмурилась Франсес.

— «Аквалангист-насильник»?

— У нас уже есть парашютист, — покачал головой Элмер. Помолчал с сосредоточенным видом. — «Парашютист-насильник»?

— «Парашютист-насильник проткнул домохозяйку!» — предложил Конверс.

— Господи! — пожала плечами Франсес. — Почти получилось, да.

— Хватит, — объявил Элмер. — Он чуть жив. И голова у него сейчас другим забита.

Дуглас Долтен сунулся с переписанным в очередной раз «Безумным отшельником», и Франсес, едва взглянув на листы, сказала:

— Сплошная грязь.

Когда Элмер и Франсес уехали домой в Атертон, Конверс подсел к Дугласу, и они распили бутылку бурбона, которую тот держал в нижнем ящике. Этим вечером была очередь Дугласа нести готовый макет еженедельника на стоянку междугородных автобусов «Грейхаунд», откуда тот доставят в Сан-Рафаэль печатнику, не состоящему в профсоюзе. Дуглас закончил с выходками своего безумного отшельника, и сейчас ему нужно было набраться сил, чтобы одолеть дорогу по Мишшн-стрит до стоянки и дальше, к себе в отель на Саттер.

У Дугласа было из чего пить, в том же ящике стола он держал и пластиковые стаканчики. Конверс составил вместе четыре стула и бросил на них старый спальный мешок, который Элмер держал в том же шкафу, что и нелегальный телефон.

— Мне достаточно знать, — продолжал говорить Дуглас, — что у тебя неприятности. Этого для меня достаточно.

Конверс еще раз поблагодарил его.

— Как давно у меня не было возможности помочь другу. Господи, ну и вид у тебя! Я тебе не даю спать?

— Я бы выпил еще, — сказал Конверс.

Дуглас со счастливым видом кивнул:

— Помогать другу всегда было важно для нас. Когда я говорю «нас», я имею в виду свою компанию. Старую мою банду.

Он налил стаканчик до краев и выпил одним глотком, уже третий. От выпивки он, похоже, бледнел еще больше.

— Кто они, эти твои друзья?

— Их уже нет. Умерли. Разъехались. Исправились. Все, кроме твоего покорного слуги — последнего из грязного старого племени. Элмера я не считаю. Элмер — гигант, но он не умеет пить.

Конверс позволил Дугласу налить себе еще.

Дуглас продекламировал:

Когда, саки, для благостных услуг

Ты, словно месяц, вступишь в звездный круг

Гостей веселых — в память обо мне

Переверни пустую чашу, друг![45]

— Знаешь, кто это написал?

— Да, — ответил Конверс.

— Это тебе не Лоуренс Ферлингетти[46].— Дуглас осушил стаканчик и тут же неуверенной рукой налил себе снова.

Конверс лег на спину на составленных стульях.

— Расскажи, как там было, — неожиданно попросил Дуглас. — Как там было?

— Во Вьетнаме?

Дуглас с серьезным видом кивнул.

Конверс принял сидячую позу.

— По-настоящему, тебе надо бы спросить кого-нибудь из пехтуры. Для меня это была так, прогулка. Жил в основном в гостиницах. Иногда выбирался на передовую. Не часто. Слишком там страшно. Однажды я до того перепугался, что заплакал.

— Это редкость?

— По-моему, — ответил Конверс, — большая редкость. Думаю, естественно плакать от боли. Но плакать заранее — это не круто.

— Но ты все-таки бывал на передовой, — сказал Дуглас. — Это главное.

Конверс не видел в том никакой заслуги, но все равно кивнул. Дуглас снова налил себе. Смотреть, как он пьет, не доставляло большого удовольствия.

— Я тоже бывал на передовой, — заявил Дуглас. — Я был таким же, как ты. Только моложе. Тебе сколько, двадцать пять?

— Тридцать пять.

— Ага, — сказал Дуглас. — Ну а мне было двадцать. Отец пытался отговорить меня, но я не желал его слушать. Знаешь отель «Билтмор» в Нью-Йорке?

— Да вроде бы.

— Должен знать. Он в квартале от Рузвельт-авеню. Неужели не назначал свидания под часами на «Билтморе»?

— Не приходилось.

— Так вот, отец нашел меня в «Билтморе», в «Мужском баре». Это было первый раз, когда мы с ним выпивали вместе. И насколько помню, последний. Он мне сказал: «Ты сдохнешь в окопах за коммунизм, и поделом тебе будет». Знаешь, что я ему ответил? Я сказал: «Отец, если мне судьба умереть в окопах, чтобы занять свое скромное место в истории, тогда я самый счастливый из здесь присутствующих».

Глядя, как Дуглас морщится, словно ему прихватило живот, Конверс заключил, что Дуглас просто беззвучно смеется.

— А дело-то, заметь, было в баре отеля! — Дуглас хлопнул Конверса по колену. — В тот же вечер — в тот же самый вечер — я уже был на борту «Каринтии», которая направлялась в Гавр. Три дня спустя я уже был в Испании. — Поколебавшись мгновенье, он все-таки налил себе еще. — Так что я, как ты, побывал на фронте.

— Дуглас, — сказал Конверс, — это не то же самое. Околачиваться в Сайгоне или отправиться добровольцем на войну в Испанию — все же разные вещи. Я имею в виду, что, по сути, мы были по разные стороны баррикад.

— Кто? — удивился Дуглас. — По разные стороны? Ты и я? — Он засмеялся и замахал руками. — Ты, наверно, фашист.

— Если объективно, то, думаю, так оно и есть.

Дуглас наслаждался.

— Объективно! Объективно то, объективно это. Так любил говорить Элмер. Ты знал, что он был у нас замполитом? Говорил, бывало, что нет большой разницы между миссис Рузвельт и Гитлером. Объективно! И это была тогда не партийная линия — это Элмер сам.

Конверс натянул на себя спальный мешок и оперся на локоть. А Дуглас продолжал:

— У меня был друг в Амхерсте[47], которого звали Энди Стрич. Он погиб в Хараме[48]. А еще был парнишка из университета Индианы, его звали Питер Шульц. И другой, Гелб, которому было только восемнадцать. Едва школу окончил, можешь себе представить? Они все погибли в Хараме.

К удивлению Конверса, он запел на мотив «Долины Красной реки»[49]: «Есть долина в Испании по названью Харама». Но, пропев первую строчку, замолчал.

— Ох, не пой, — сказал он кому-то невидимому. — Мавры! Они были маврами. Я тогда думал — молодой был, глупый, — что это как в «Песне о Роланде». Мавры. Они подходили к проволочному заграждению, делая вид, что сдаются. Некоторые из них говорили по-английски. Нам, несчастным простачкам, всегда хотелось верить им. Были ребята, которые пропускали их через ограждение и получали ножом в живот.

— Чурки не лучше, — сказал Конверс. — Объективно.

— Ты не должен называть их чурками, — сказал Дуглас. — Мы мавров так не называли.

— Косоглазые же нас так называли. По-вьетнамски.

— Был у меня еще один друг из Амхерста, Поллард. Его расстреляли за трусость. Хотели расстрелять и меня. Тоже за трусость. Не то чтобы я был настолько труслив, вовсе нет. Элмер спас мне жизнь. Но это задело мои чувства, понимаешь? Задело самым неприятным образом. Так что я не пошел воевать во Вторую мировую.

— Если бы я был на твоем месте, меня бы расстреляли, — сказал Конверс. Локоть у него совсем затек. — Меня еще могут убить.

— В Сан-Франциско не убивают за трусость, Джон.

— Убивают.

Конверс уже засыпал, но тут неожиданная мысль заставила его сесть на стульях.

— Чармиан! — воскликнул он. — Ах ты черт! Все это из-за нее.

— Очень милое старинное имя, которое любят давать в Южных штатах.

— Дело в ней. Из-за нее я и влип.

— А, — сказал Дуглас, — так ты влюбился.

— Какое там «влюбился». Просто я был там, она тоже, и хотелось сделать ей приятно.

Дуглас отставил бутылку и встал. Его походка была на удивление твердой.

— Для меня все это больше не имеет значения, — сказал он весело. — После Харамы.

* * *

Стояло изумительное утро, когда Мардж и Хикс заехали на Стрип, чтобы позавтракать. Было ясно и тепло; ветер внешнего мира развеял смог, и солнце ласково сияло на гладких боках автомобилей и телах молодых людей, прохлаждающихся перед закусочной «Бен Франклин».

Тела наслаждались в этот день, купаясь в чувственном предвкушении, что вот-вот непременно произойдет что-то необыкновенное. Мардж тоже всей кожей впитывала это ощущение, забыв о тревогах.

— Должно быть, рай когда-то был в здешних местах, — сказала она, когда они допивали кофе. — Если б только здесь ничего не трогали.

Хикс признался, что Лос-Анджелес нагоняет на него тоску.

Они собирались заглянуть к Эдди Пису. Если кто и мог сбыть товар, сказал Хикс, так это Эдди Пис.

Его дом стоял в самом конце Лорел-Кэньон. На мощеной площадке перед домом были припаркованы три машины: «бентли» только что из ремонта, запыленный «мазерати» и «фольксваген»-седан. Хикс поставил свою машину рядом с «фольксвагеном», чуть выше по склону, и они подошли к двойным дверям.

Хикс подождал, прежде чем позвонить; слышно было, как в доме скандалят две женщины. Одна кричала по-испански, другая отвечала ей по-английски. У первой голос был громче.

— Puta![50] — вопила она. — Puta! Puta!

Потом в доме хлопнула дверь. Хикс нажал мелодичный звонок. Дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка, и маленькая женщина в огромных солнечных очках уставилась на них.

— Алло? — сказала она, словно отвечала по телефону.

— Меня зовут Рэй, — сказал Хикс. — Я старый друг Эдди. А это Мардж.

Мардж улыбнулась на весь каньон.

Женщина по очереди оглядела их.

Кто-то в доме крикнул: «Puta!»

— Откуда вы знаете Эдди?

— Мы с ним познакомились в Малибу, — ответил Хикс.

Женщина сняла темные очки; по ее глазам было видно, что она ничего не понимает от страха.

— Ну же, Лоис, — сказал Хикс, — ради бога!

— Я тебя не помню, — пробормотала Лоис. Но дверь, сняв цепочку, открыла.

Они вошли в большую комнату с белыми стенами и стеклянной перегородкой в противоположном конце, открытой на веранду. Из другой комнаты донесся очередной взрыв необузданной испанской ярости.

— Заткнись! — крикнула Лоис — довольно грубо, как отметила про себя Мардж. — Заткнись наконец!

Заплакал ребенок. Мардж быстро повернулась на плач.

— Неудачный день, — объяснила Лоис. — Я как раз увольняю домработницу.

Хикс сочувственно кивнул:

— Она говорит по-английски?

— Разумеется, — сказала Лоис, пожав плечами.

В комнату вошла девушка-мексиканка, оскалила зубы в улыбке и поздоровалась, протягивая каждому палец. На ней был розовый жакет из кожзаменителя с кармашками на молнии.

— Ух ты, — воскликнула она, — какие крутые ребята! — И вышла, неприятно смеясь; ребенок, где он там был, закричал еще громче.

— Чокнутая, — сказала Лоис, — вы же видите! Малолетняя преступница. — Она оглядывалась вокруг, словно желая успокоиться. — Она вернется со своим дружком и все здесь перевернет.

Они остановились перед камином, разглядывая изображенный на стене над ним огромный портрет клоуна. У клоуна было трагическое лицо, по нарумяненным щекам катились полудюймовые акриловые слезы.

— Вам нравится? — еле слышно спросила Лоис. — Кое-кому картина не нравится. — Она опять заволновалась. — Но мне нравится. Думаю, что это сам Эдди.

— Вылитый Эдди, — подтвердил Хикс. Он подошел к перегородке и выглянул на веранду. — Он дома?

— Он на работе. — Женщина с безнадежным видом смотрела на Хикса. — Как, вы сказали, вас зовут? Похоже, я вас не помню.

— Рэй. Из Малибу. А где он работает?

— Он теперь никогда не бывает в Малибу, — сказала Лоис. — Тот период для него закончился.

— Где я смогу найти его?

С веранды открывался вид на поросший желтой сосной склон холма с разбросанными там и сям искрящимися на солнце плавательными бассейнами. Купальщиков в них не было.

— Он на «Феймес»[51], — сказала Лоис. — Работает там весь день.

Хикс подошел к телефону и снял трубку:

— Позволите?

Лоис всплеснула ручкой и молча топнула ногой. Хикс положил трубку на место.

— Он не захочет слушать вас. Он покончил с тем, что было в Малибу.

— Зря вы беспокоитесь. Просто я хочу сообщить ему кое-что, что его заинтересует, — объяснил Хикс.

— Нет, не заинтересует, — не соглашалась Лоис.

Хикс улыбнулся и снова поднял трубку.

— Что с ней? — спросила Мардж, имея в виду ребенка. — Или с ним. Могу я вам чем-то помочь?

Лоис проигнорировала ее вопрос, наблюдая, как Хикс набирает номер.

— Он не там.

Хикс посмотрел на нее.

— Мне-то все равно, — сказал он, — но Эдди, насколько я его знаю, очень разозлится, если мы не встретимся. Мы здесь проездом и очень торопимся.

Лоис секунду стояла, ничего не говоря, потом выбежала из комнаты.

Мардж села и подперла щеку ладонью, надеясь, что ребенок скоро прекратит плакать.

— Боже, — вздохнула она, — до чего уродливая комната. До чего уродливая картина!

Хикс пожал плечами.

— Вот видишь, каких только комнат не бывает, — сказал Хикс, сев рядышком с Мардж. — Ты приглядывайся, приглядывайся.

— Верно, — проговорила Мардж, закрывая глаза и склоняя голову ему на плечо. — Мы везде проездом и очень торопимся.

Лоис вернулась, и тут ребенок перестал плакать.

— Где она? — спросила Мардж. — Разве вы не брали ее на руки?

Лоис неприязненно взглянула на нее.

— Извините, — сказала Мардж. — Сама не знаю, что со мной творится.

— Зато я знаю, — отрезала Лоис.

Хикс прокашлялся и заговорил:

— Насчет Эдди…

— Он в Гардене[52], — горько и устало сказала она. — Они там на съемках в «Гардена одиториум». Можете подождать там, пока он освободится.

— Еще одно, — сказал Хикс. — Можно воспользоваться вашим душем, если вы не против?

— Ах да, пожалуйста, — с отвращением ответила Лоис. — Все что угодно.

Хикс принес из машины чистую одежду, и они по очереди приняли душ. Стараясь не наплескать на бирюзовый кафель, насухо вытерев за собой душевую кабину, бросив использованные полотенца в корзину для белья.

Лоис не вышла проводить их, ребенка не было слышно.

Прежде чем сесть в машину, Хикс достал нож и содрал с заднего бампера стикер «Диззи Гиллеспи — в президенты». Он там красовался уже не один год.

По автостраде они доехали до Гардены и долго кружили по городку в поисках места съемок. На улицах не было ни души, городок словно вымер. Дома были невелики, но перед большинством из них, на лужайке, стояли маленькие прожекторы, чтобы ночью освещать участок. В деловом районе было множество игорных домов.

«Гардена одиториум» находился возле парка. Это было оштукатуренное здание, копия вокзала Юнион-стейшн в миниатюре. Перед воротами для обладателей абонементов стояли два огромных передвижных генератора.

Они без труда прошли внутрь. Миновав вестибюль, увидели большую, выложенную кафелем площадку с ярусами скамей вокруг нее. На одном из ярусов сидела группа хорошо одетых людей, человек шестьдесят, мрачно слушавших мужчину, который обращался к ним через мегафон.

— Веселее, ребята, — говорил человек с мегафоном. — Пожалуйста, не стоните и не вопите. Если хочется повопить — вопите, но только на улице.

Задрапированная платформа с боксерским рингом на ней была отодвинута к стене напротив зрительских ярусов. В зале расхаживали или сидели на пустых скамьях люди в яркой униформе. Посредине, где должен находиться ринг, стояли две камеры на кранах, возле которых толпились техники. В дальнем конце площадки виднелся стол с грудой коробок, похожих на коробки для завтраков, а рядом, за перегородкой, — освещенные зеркала и парикмахерские кресла. Возле дверей в вестибюль выстроились в линию несколько столов.

— По местам, ребята! — скомандовал человек с мегафоном.

Мардж и Хикс подошли ближе к толпе.

Тип с мегафоном смотрел на маленького человечка с кислой физиономией, который сидел позади него на складном брезентовом стуле и читал «Дейли вэрайети». Через секунду человечек оторвался от журнала, махнул ручкой сидящим на трибунах и снова уткнулся в страницу.

— О’кей, ребята! — заорал человек с мегафоном. — Начали!

Толпа статистов принялась что есть мочи аплодировать, изображая ликование. Камера на кране опустилась на уровень третьего ряда, и Хикс увидел на скамье Эдди Писа. Тот сидел у самого прохода, рядом с ним — двое парней бандитского вида, чьи физиономии показались Хиксу знакомыми; Эдди и двое его соседей были единственными, кто не изображал шумного восторга. Напротив, вид у них был хмурый, словно камера, у всех вызывавшая воодушевление, раздражала их.

Тут посреди всеобщего ликования явственно раздались безумные вопли.

Человечек в брезентовом кресле швырнул на пол свой журнал. На статистов он даже не посмотрел.

— Хватит! — крикнул в мегафон помощник и замахал руками, чтобы утихомирить толпу. — Эй, ублюдки, которые вопят, будьте так добры заткнуться! Больше никаких воплей!

В толпе статистов раздались смешки.

— Он там? — спросила Мардж.

— Да, там, — ответил Хикс.

Когда толпа в очередной раз принялась изображать восторг, Эдди Пис и его приятели снова зло и раздраженно нахмурились. Один из них повернулся к Эдди и что-то прошептал ему на ухо. Эдди с решительным и мрачным видом кивнул, встал и двинулся вверх по проходу мимо толпы, неистовствовавшей в восторге. Камера на кране двигалась за ним. Он не успел далеко отойти, как вновь раздались вопли.

— Ах чтоб вас!.. — заорал в мегафон помощник.

Он повернулся спиной к толпе и начал совещаться с человечком в брезентовом кресле.

— Так, хорошо, — объявил он. — Есть среди вас представитель профсоюза?

Толпа перестала веселиться. Эдди Пис обернулся и покачал головой с добродушным презрением.

— Мы применим дисциплинарные меры к тем, кто вопил. Обсудим этот случай с профсоюзом.

Сказав еще несколько фраз, помощник объявил перерыв. Хикс подошел к трибунам и помахал Эдди. Ласковые глаза Эдди остановились на Хиксе.

— Что ты говоришь, не слышу? — крикнул он.

На нем был синий блейзер и белая тенниска. Он встал, едва заметно улыбаясь, быстро оглянулся на верхние ряды статистов и незаметно спустился к Хиксу.

— Что тебе нужно?

Нашли-таки. Мардж подошла взглянуть на Эдди.

— Мы думали позвонить тебе, — сказал Хикс. — Попали тут в одну историю.

Эдди засмеялся, словно Хикс сказал что-то очень смешное.

— Что, серьезно?

— Это Мардж, — представил Хикс Мардж. — Я рассказывал ей о Малибу. О тех сумасшедших деньках. Мы думали, что можно было бы это повторить.

Снова оглянувшись, Эдди уставился на них с такой ослепительной улыбкой, словно был несказанно счастлив видеть старых знакомых. Хикс понял, что Эдди не узнал его.

— Лоис сказала, что ты тут. Я подумал, что мы могли бы собраться, посидеть.

Непохоже было, что Эдди его слышит.

— Как ты поживал все это время? — Сияющая улыбка не сходила с его лица. — Что поделывал?

— Мы путешествуем, Эдди. Вот заскочили поздороваться.

— Здорово! — поздоровался Эдди с Мардж. — Ты, может, под кайфом?

Удивленная Мардж отступила назад. Он по очереди разглядывал их, не переставая улыбаться.

— Рэй, — неожиданно сказал он, — ты подонок. Куда ты так надолго пропал?

— Не так уж и надолго. И потом, я думал, ты занят.

— Я сейчас собираюсь в «Квази». Знаешь «Квази»? Увидимся там.

— Заметано, Эдди.

Когда Хикс и Мардж направились к выходу, он нагнал их. Обнял Мардж за плечи и вклинился между ними.

— Извините за вульгарность, — сказал он, — не хотите чуток орального секса?

— Не нужно мне одолжений, — с улыбкой отказался Хикс.

Эдди, похоже, обиделся. Кивком показал на трейлеры.

— Малышка Хайни. Vos ist los?[53] — Он сложил губы трубочкой. — Само очарование.

Хикс добродушно покачал головой:

— Лучше не надо.

— Ты паршивец, — бросил Эдди и помчался обратно к трибунам.

Мардж и Хикс смотрели ему вслед.

— Ходячий клуб одиноких сердец, — сказал Хикс. — Добрый малый, любит сводить людей.

Они еще постояли, наблюдая за съемками. История раз от разу повторялась: дикие вопли из толпы статистов, ругань помощника с мегафоном. К ним подошел человек в спортивном свитере. В каждой руке у него было по паре ножниц.

— Ну разве это болельщики? — сказал он им.

По пути к машине Мардж спросила, что такое «Квази».

— «Квази» — это место, куда мы отправляемся. Наверно, бар.

Они поехали обратно в Голливуд. В машине Мардж сказала, что, по ее мнению, Эдди Пис — удивительный парень.

— У вас с ним есть кое-что общее, — заметил на это Хикс. — Как думаешь, что именно?

— Не знаю. Мы с ним оба дружелюбные. И не можем угодить тебе.

— Вы с ним оба сидите на дилаудиде. Он принимает больше.

— Тогда я лучше брошу. Не хочу стать как Эдди.

— Попробуй, попробуй.

— Чем Эдди занимается? Он актер?

— Не совсем. Просто толчется на студии, промышляет всяким дерьмом. Обделывает делишки. Малый неглупый. Но со сдвигом.

— Люди его побаиваются?

— Кое-кто даже очень.

— А мы боимся?

— Мы не знаем, что значит бояться, — ответил Хикс.

Они перекусили в аптеке братьев Шваб[54]; Хикс купил себе солнечные очки за пятнадцать долларов. На деньги Конверса.

На Стрипе было уже не так приятно, как рано утром; роса на кустах в кадках высохла, люди шагали по-деловому. Мардж и Хикс шли по Стрипу, и всякий раз, как им попадался человек, который, по его виду, мог подсказать, как найти «Квази», они спрашивали дорогу. Оказалось, что «Квази» знают очень многие, так что найти бар не составило труда.

В зале «Квази» горели светильники в нишах с кривыми зеркалами, фосфоресцировала вода в подсвеченных фонтанчиках со скульптурами. В темноте казалось, что зал переполнен, хотя в отблесках разноцветных лампочек они могли разглядеть только призрачные тени посетителей. Вокруг каждой тени виднелся бледный ореол солнечного послесвечения. Музыкальный автомат играл «Оркестр дяди Джона»[55], раздавался смех веселящейся публики.

Они на ощупь пробрались к свободному пластиковому столику и сели лицом к раскачивавшимся теням у стойки бара. Их смех казался Мардж странно ритмичным, тягучим. Квалюдный[56] смех.

Мардж и Хикс долго ждали Эдди. Кружка за кружкой пили ледяное пиво и, когда глаза привыкли к полумраку, обменивались безразличными взглядами с другими посетителями. Эти другие были всё молодежь, ведущая себя и одетая соответственно возрасту. После того как они час прождали Эдди, Мардж взяла сумочку и нащупала пластмассовый пузырек с таблетками, но Хикс положил ладонь на ее руку — не доставай, мол. Она сумела извлечь таблетку перкодана, не вынимая руки из сумочки, и проглотила ее с виноватым видом. Прошел еще час, Хикс посмотрел на часы и сказал, что, если через полчаса Эдди не появится, они вернутся в каньон и приедут сюда после одиннадцати.

Мардж устала и захмелела — даже проглотив таблетку перкодана, она чувствовала себя так, словно простудилась. Когда несколько минут спустя из темноты вынырнул Эдди Пис, она испытала неподдельную радость.

Он появился, как Эскамильо[57], встреченный хором приветствий. Народ поднимал стаканы в его честь. С ним была блондинка с сильно подведенными глазами и затянутая в кожу. Эдди представил ее окружающим.

Хикс переждал несколько минут, потом подошел к Эдди и схватил его за запястье. Эдди стряхнул его руку. Хикс пожал плечами и вернулся к Мардж за столик, чтобы допить пиво.

— Пусть закончит свое представление.

Покончив с приветствиями и объятиями, Эдди шепнул что-то на ухо блондинке и неторопливо направился к их столику.

— Так в чем дело?

Хикс придвинул Эдди стул от соседнего столика.

— У меня кое-что есть для тебя, если тебя интересует.

Эдди сел и заказал официантке томатный сок и пиво.

— Как ты узнал, что я в «Гардене»?

— Ну, — сказал Хикс, — мы навестили Лоис.

— Навестили Лоис. И как?

— Она немного нервничала. Сказала, чтобы мы убирались.

Эдди, казалось, расстроился.

— Манда тупая. Что вы хотели рассказать мне?

— У меня есть товар, и я хочу его сбыть. Могу продать тебе по двадцать кусков за кило. Возьмешь все три — получишь скидку.

Эдди обвел взглядом зал, словно искал кого-то. Потом запустил два пальца за ворот тенниски, словно ему вдруг стало душно.

— Понятно, что я хочу сказать?

— Я не предвижу никаких затруднений, — ответил Хикс.

Эдди с деланой неохотой посмотрел на него:

— Я хотел сказать, парень, что мне странно слышать такое предложение. Именно от тебя я такого не ожидал.

— Сегодня к скэгу относятся по-другому, — сказал Хикс. — Там ситуация такая, что всякий, кто едет оттуда, может привезти.

— А все эта долбаная война, — сказал Эдди. — Вот же глупость.

— Согласен на сто процентов. Что есть, то есть.

Эдди качал головой с крайним неодобрением.

— Я, знаешь, мало в этом смыслю, — сказал он Хиксу. — Это хорошая цена?

— Человек мой дорогой, — ухмыльнулся Хикс, — мне можно верить.

Минуту Эдди задумчиво прихлебывал пиво.

— «Терри и пираты»[58], — наконец сказал он, глядя на Мардж. — Ручаюсь, у вас интересная жизнь, — (Мардж пожала плечами и попыталась изобразить улыбку.) — Крутой дилер и таинственная женщина, — продолжал он, глядя ей в глаза. — Мне это нравится.

Хикс наклонился над столиком, чтобы привлечь к себе внимание Эдди.

— Думаю, мы с тобой оба повидали немало бандитов, я прав? Вот почему я разговариваю с тобой, а не с ними. В идеале я предпочел бы иметь дело с избранным кругом надежных людей.

Эдди с улыбкой посмотрел на него:

— Ты хотел бы толкнуть скэг киношникам? Это ты имеешь в виду?

— Приятель, — ответил Хикс, — я даже не хожу в кино. Но мне сдается, что если есть кто-нибудь с постоянной клиентурой, для него это просто находка. Дешево, никакого риска, никаких бандитов. Расходится, как кокаин, — среди друзей.

— Заманчиво. В теории, — сказал Эдди.

— Это не теория, Эдди.

Эдди смотрел на Мардж такими глазами, что она почувствовала себя неуютно.

— Она вон под кайфом, — сказал он Хиксу, — эта твоя Мардж.

— Это не теория, Эдди. Это чистый героин, парень, можно разводить до бесконечности.

Эдди, казалось, лопался от сдерживаемого смеха.

— Что за жизнь будет, если не помечтать иногда, да, Рэймонд?

Хикс даже не улыбнулся в ответ.

— Рэймонд — мечтатель, да, Мардж?

— Что-то никогда за ним такого не замечала, — откликнулась Мардж.

Эдди наслаждался.

— Господи милосердный, — сказал он и подался вперед, чтобы получше ее рассмотреть. — Ты же школьная училка, да? Ты работаешь ртом?

Мардж тупо посмотрела на него, не совсем понимая, что он имеет в виду.

— Училки работают ртом, — заявил Эдди. — Так говорят.

Хикс отодвинулся вместе со стулом. Выпрямился, кулаки на столе.

— Тебе не кажется, что мы немного отклонились от темы?

— Я соображаю, — сказал Эдди. — Дай мне минутку.

Он обвел веселыми глазами зал и задержался взглядом на блондинке, с которой пришел. Она была занята разговором с седовласым мужчиной в пестром, с индийскими узорами, костюме. Эдди подтолкнул локтем Хикса:

— Как она тебе, Рэймонд? Правда, милашка?

Хикс нетерпеливо покачал головой.

— Она тоже работает ртом? — спросила Мардж. Ей показалось интересным так повернуть фразу Эдди.

— Не для тебя, и не работает, — отрезал Эдди. Он опять подтолкнул Хикса. — У нее муж — паралитик. Я не вру. Не говорит, а что-то мычит. Но ведь не станешь над этим смеяться, правда?

Хикс допил пиво и смотрел в пустую кружку. Эдди наблюдал за женой паралитика.

— Так ты держишь весь свой товар под матрасом? И сердечко не вздрагивает?

— Ничуть, — ответил Хикс.

— Ага. Так ты человек бывалый?

— Просто я занимаюсь тем, чем все занимаются.

— Да, но, господи, Рэй! — сказал Эдди искренне. — В большом городе, с такой кучей товара… Я бы побоялся.

Наблюдая за Эдди, Мардж вдруг подумала, что видела его раньше. Может быть, в «Студии Ульрика», в Нью-Йорке, куда она ходила изучать актерское мастерство. Тогда ему было лет на пятнадцать поменьше — вылитый молодой Джон Гарфилд[59]. Ей казалось, что она помнит, как он ставил для Ульрика «Трамвай»[60].

Она решила не спрашивать его об этом.

— У меня нет времени на панику, — ответил Хикс.

— Любопытно, Рэймонд, где ты раздобыл товар?

— Я раздобыл его за океаном, где мы воюем. Там он практически узаконен.

Эдди удовлетворенно кивнул и снова оглянулся.

— Я мог бы много чего рассказать об этой сучке. — Он махнул в сторону жены паралитика. — Такое вытворяет, даже не верится. Дико, да? — Он поднял глаза на Хикса. — Ты и представить себе не можешь, что происходит в этом городе. Все изменилось. Хотел бы я быть лет на десять моложе.

— Скажи мне вот что, Эдди. Может, я сделал ошибку, зря к тебе обратился?

Эдди пожал плечом:

— Я разве Господь Бог, Рэй? Откуда мне знать?

Некоторое время они сидели молча. Музыкальный автомат играл тему из «2001»[61].

— С души воротит от этих поганцев, — сказал Эдди. — Поколение доктора Спока. Дебилы. Надоело, надоело! — Он улыбнулся Мардж и посмотрел на людей у стойки бара. — Я как нянька всякому ублюдку в этом городе. Все ко мне идут — Эдди, сделай для меня то, Эдди, сделай для меня это. Меня когда-нибудь стошнит. — Эдди вдруг ткнул Хиксу пальцем в грудь; Хикс, опустив голову, воззрился на него. — Даже ты, парень. «Эдди, я вляпался в дерьмо, вытащи меня, пожалуйста».

— Если хочешь войти в долю, скажи «да». Если не хочешь, скажи «нет».

Эдди не обратил внимания на слова Хикса.

— Народ здесь гнусный, парень, — они до того прогнили, что все заросли этим дерьмом. — (У Мардж было впечатление, что он говорит только для нее.) — Покрылись плесенью. Входишь в комнату, где их полно, и видишь: некоторые с ног до головы в плесени. Места живого нет, все в этой зеленой гадости. У других, может, пол-лица покрыто. У третьих, может, только одна рука. Или пятна там и тут.

Он положил ладонь на ее руку. Она быстро отдернула ее.

— В этом баре все такие.

— А ты тоже? — спросила Мардж.

Глаза Эдди вспыхнули. Мардж увидела что-то знакомое в их выражении.

— Сидящие за этим столиком не в счет.

Хикс глянул на часы.

— Ну хорошо, хорошо. — Эдди потер глаза. — Наверно, я смогу вам помочь.

— Это точно?

— Я имел дело с одним парнем. Он англичанин, работал массажистом. У него целая тусовка — свингеры, садо-мазо и прочие извращенцы. Денег у него завались, и он знает, кто на что подсел. Вот ему и можно сбыть товар.

— Как скажешь, Эдди.

— Есть только одна загвоздка, — сказал Эдди с улыбкой. — Я его терпеть не могу.

Хикс покачал головой:

— Мне проблемы не нужны.

— Что ты имеешь в виду под проблемами?

— А то, что не надо мне никакой двойной игры, никаких подстав. Никакого обмана, или шантажа, или мести. Если можешь свести меня с благоразумным, культурным человеком, прекрасно. Но никаких махинаций.

— Чистая паранойя, — сказал Эдди, посмотрев на Мардж.

— А что тебе не нравится? — спросила она.

— У меня в целом мире нет ни одного врага, — сказал Эдди Пис. — Если хотите, я вас сведу с ним.

— Как насчет завтра?

— Завтра? Значит, положение у вас серьезное.

— Не вижу смысла затягивать дело. Почему бы и не завтра?

Эдди Пис встал:

— Позвони в мою службу секретарей-телефонисток, назовись Джерсоном Уолтером — это произведет на них впечатление. Я оставлю для тебя сообщение.

Призвав доверять ему, он вернулся к стойке. На автостоянке Мардж подождала у машины, пока Хикс, скрывшись в тени, мочился. Улица была застроена небольшими укромными домами под черепичными крышами. Из «Квази» не доносилось ни единого звука, музыка и беспокойный смех остались внутри бара.

Хикс усталой походкой вышел из тьмы, и они забрались в машину.

— Он стукач, я знаю. Наверняка или кинет, или сдаст. Все это спектакль.

— Действительно, — сказала Мардж. — Думаю, ты очень умно сделал, что встретился с ним в баре.

— Будь я по-настоящему умным, — ответил Хикс, выезжая со стоянки, — я бы даже не знал, что есть на свете такой Эдди Пис.

Они поехали на Стрип, мимо «Виски», «Шато Мармон», вращающегося лося. На перекрестке, когда они остановились на красный, Мардж поймала на себе взгляд парня в фуражке офицера люфтваффе.

— Как по-твоему, почему он принял меня за школьную учительницу?

— Потому что на училку ты и похожа, — ответил Хикс.

* * *

Конверс проснулся, еще не было семи. Солнце било в венецианское окно, сверкало на пластике письменных столов; на какой-то момент он подумал, что находится в офисе КВПВ.

В туалете Элмера он снял рубаху и намылился над раковиной. Надо было и побриться. Его сайгонские брюки цвета хаки были чистые. Еще имелась голубая рубашка с длинным рукавом, в которую он переоделся, когда приехал домой из аэропорта, и в которой спал эту ночь, — и серая ветровка. Относительно незаметный наряд на случай, если потребуется затеряться в толпе.

Станки на нижнем этаже, где располагалась фабрика, уже работали, и, когда он спустился вниз, навстречу ему шли чернокожие девушки с колючими глазами, направляясь к своим рабочим местам. На улице ветер с залива и напоенный калифорнийскими ароматами воздух вновь пробудили в нем тревожные ощущения. Было хотя и солнечно, однако для него, пожалуй, холодновато. На первом углу он остановился и оглянулся через плечо: коричневой машины не видно, а прохожим не было до него никакого дела. Он зашагал в направлении муниципалитета и на углу Гиэри и Ван-Несс зашел в кафе выпить кофе с датской сдобой. Горячий кофе, ясный день, наличие адвоката, который может помочь, — все это постепенно рассеяло его тревогу и заронило оптимизм. Возможно, у них нет против него ничего конкретного. Возможно, что все еще будет хорошо. Некоторое время он неторопливо шагал по Тендерлойну, почти наслаждаясь видом города и приятным ощущением от того, что он вновь дома. Устав идти, он зашел в католический храм на Тейлор-стрит и сел возле гипсовой статуи святого Антония Падуанского. Даже хотел поставить свечку.

В атмосфере храма и в соседстве святого Антония он вспомнил свою мать. Святой Антоний особо почитался за готовность помогать в обретении утраченного, и в свои преклонные годы миссис Конверс стала его страстной приверженницей. Утраченного становилось все больше и больше.

Она семь лет прожила в разрушавшейся гостинице на Тюрк-стрит, и Конверс навещал ее раза два в год, ну или хотя бы раз — обычно подгадывая ко дню ее рождения, — и они вместе где-нибудь обедали. Конверсу доставляло особое удовольствие заявлять, что он обедал с матерью. Ему казалось, что воображению собеседника при этом рисуется восхитительно чинное изысканное действо, что было довольно далеко от истины.

Сидя перед статуей святого Антония в ожидании адвоката, Конверс думал о матери, и ему пришло в голову, что другие молодые люди, которые не в ладах с законом, — может, такие же перевозчики героина, поджидающие своих адвокатов, — наверно, вот так же сидят сейчас у ног святого Антония и вспоминают о своих матерях. А поскольку времени было еще предостаточно и та гостиница находилась по соседству с храмом, Конверс решил сводить мать куда-нибудь на ланч. Сделает доброе дело, а заодно убьет время до трех часов.

Гостиница, в которой жила мать, называлась «Монтальво». Когда Конверс спросил о матери, чернокожий портье с масонской булавкой в галстуке показал в угол холла, где стоял телевизор.

— Эта дама, — сказал портье чопорно, как британский колониальный чиновник, — очень скоро станет для всех нас проблемой.

В холле витал слабый запах свалки. Большая часть кресел была вынесена, те же, что остались, были придвинуты к телевизору в углу, где потихоньку гнили, расползались под старческими задами.

Пол в холле был весь в пятнах грязи; сделав несколько шагов к телевизору, Конверс увидел мать и остановился, разглядывая ее. Она была поглощена передачей по ящику — чем-то вроде селебрити-гейм-шоу. Рот открыт в широкой улыбке, обнажившей вставные зубы, очки сползли чуть ли не на кончик носа. Стоя в холле «Монтальво», Конверс мысленно перенесся на тридцать лет назад — он рядом с ней в темном зале кинотеатра, смотрит на нее, устремившую глаза на экран. Ее глаза улыбаются поверх очков горьким шуткам Дэна Дьюриа или любезным речам Захарии Скотта, не замечая сидящего рядом ребенка, который, задрав голову, смотрит на нее — с любовью, насколько помнилось Конверсу. Странное ощущение, словно то был не он, думал Конверс, наблюдая за матерью, сидящей у телевизора в холле «Монтальво».

Довольное выражение вдруг сползло с ее лица. В кресле цвета яркой губной помады рядом с ней сидел какой-то старик. Тщательно одетый, аккуратный, этакий постаревший мальчишка, у которого, как у Дугласа Долтена, всего-то имущества — пара костюмов да платяная щетка. Мать Конверса смотрела на него с ненавистью и ужасом. Ее губы кривились, произнося что-то злобно-безголосое; кулачки яростно сжимались. Старик не обращал на нее абсолютно никакого внимания.

Конверс обошел кресла и встал перед ней, пытаясь выдавить из себя улыбку. Прошло несколько мгновений, прежде чем она подняла голову, взглянула на него и улыбнулась — так же безрадостно, как он.

— Это ты? — спросила она. И вопрос не был риторическим.

— Ну да, — сказал Конверс. — Конечно я.

Он наклонился поцеловать ее в щеку. Плоть, которой коснулись его губы, была опухшей и синюшного цвета, оттого что она постоянно пощипывала щеки. От нее пахло смертью.

— Это не ты, — сказала она со странной убежденностью.

В первый момент он подумал, что это просто своего рода инфантильная жеманность, но вскоре понял, что она, наверно, бредит наяву.

— Это я, — повторил он. — Я, Джон.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Старики и старухи в соседних креслах повернули к ним свои рептильи головы.

— Вставай, — сказал Конверс, с трудом продолжая улыбаться. — Мы идем на ланч.

— О! — произнесла мать. — Ланч?

Он помог ей подняться, и они медленно прошли к выходу, провожаемые пристальным взглядом портье.

— Ты ведь во Вьетнаме, — сказала мать, когда они были на улице.

— Больше нет. Я вернулся.

Видя, как неуверенно она идет, он заставил ее взять себя под руку и перевел на другую сторону Тюрк-стрит. Он думал отвести ее, как обычно, к «Джо», где они возьмут по большому мартини и хорошему куску мяса, но теперь понимал, что идея была неудачная.

— Как там оно?

Она раздраженно забрюзжала в ответ. Она всегда умело разыгрывала из себя несчастную — настолько искренней и глубокой была горечь, звучащая в ее голосе.

— …там оно! — Она погрозила дрожащим кулачком, как недавно в холле — старику.

Метрдотель у «Джо» был очень любезен с ними, пока не разглядел поближе мать Конверса. Он усадил их за маленький столик в глубине зала рядом с двумя загорелыми супружескими парами с техасским выговором.

Конверс быстро выпил первый мартини и поспешил заказать еще. Иначе, подумал он, мне не выдержать. Мать жадно припала к своему бокалу, и, хотя воздействие спиртного ничуть не сделало ее краше, настроение у нее, похоже, поднялось.

— Как тебе мое лицо? — спросила она, на три четверти выпив свой мартини.

Как ни старался Конверс быть тактичным, долго смотреть на ее лицо он не мог.

— Ты выглядишь замечательно.

— Я вернула ему форму, — прошептала она счастливо. — Я делала специальные упражнения.

Она пощипала складки обвисшей кожи на лице. В один момент настроение у нее упало.

— Они все сделали неправильно. Кое-как. — Она вдруг стиснула зубы и в бешенстве посмотрела на него. — Они сделали из меня черную!

Конверс нервно оглядел ресторан.

— Со мной говорили по телефону. Сказали, что я должна выйти замуж за Ходжеса!

— Ходжеса!

— Ох, — нетерпеливо закричала она, — да нашего портье!

Она принялась изображать Ходжеса, пища что-то невнятное слабым фальцетом, вращая глазами, как Отелло.

Конверс налег на мартини. Веснушчатая блондинка за столиком техасцев постучала своего спутника по мясистому локтю и кивнула в их сторону.

— Джонни, — говорила между тем мать, — они охотятся за твоими деньгами. Не отдавай их им!

Конверс непонимающе посмотрел на нее:

— Кто охотится?

Мать раздраженно затрясла головой:

— Да люди в гостинице! — Она понизила голос и схватила его за руку. — Они черные, но делают вид, что белые! Кроме Ходжеса, потому что он не может. Вот почему они хотят женить его на мне. Тогда они заполучат твои деньги.

Она так беспокоилась о деньгах, которые он получил за пьесу десять лет назад. Деньги всю жизнь составляли ее главный интерес, и с момента, как поставили его пьесу, он превратился в ее глазах в наивного транжиру с бездонным карманом.

— Не позволяй им заграбастать твои деньги!

— Ну конечно же не позволю, — сказал Конверс.

— Прошлой ночью они пришли ко мне и растянули мои колготки!

Конверс встретился взглядом с техасской блондинкой. Она ела шоколадно-ванильное мороженое; в тот момент, когда их глаза встретились, она как раз вынула изо рта ложечку с остатками тающего мороженого, чтобы зачерпнуть еще.

— Они пришли и украли их, а потом ходили в них по коридору. Теперь они растянулись и потеряли форму, потому что в них ходила какая-то жирная тетка. Жирная! — Она сморщила нос, выражая омерзение. — Здоровенная жирная тетка! — Мать проглотила остатки мартини и стиснула кулачок.

Техасцы молча ждали, когда им принесут счет. Конверс подал знак, и официант, подкатив сервировочный столик, принялся резать ростбиф. Мать Конверса внимательно следила, как он раскладывает порции по тарелкам, после чего потребовала хрен и положила себе целую горку.

— Много заработал во Вьетнаме? — спросила она, проглотив несколько кусков.

Конверс растерянно заморгал:

— Нет, не много.

— Почему?

— Вьетнам не то место, где можно много заработать.

— Нет, то, — упрямо сказала она. — То!

Конверс уткнулся в свою тарелку.

— Девчонка, что ли, все заграбастала?

Она имела в виду Мардж.

— Заграбастала, да? Ну конечно, — заныла она несчастным голосом, — всё — девчонке.

— Не пори чепухи, — быстро проговорил Конверс и глянул на часы.

— Во Вьетнаме есть деньги, — сказала мать. — Ты знал, что Хо Ши Мин в прошлом работал поваром в больших отелях? Умные люди очень часто любят готовить.

Техасские туристы расплатились и гуськом направились к выходу, искоса поглядывая на Конверса и его мать. Последним шел тщедушный мужчина со впалыми щеками, который во время ланча сидел к ним спиной и очень много пил. Проходя мимо их столика, он задержался и взглянул на них со смесью добродушия, любопытства и подозрительности. Мать Конверса в ужасе подняла на него глаза.

— Надеюсь, приятно проводите время? — спросил он.

— Вы! — крикнула мать Конверса. — Кто вы такой, приятель Джонни?

— Нет, мэм, я просто интересуюсь, нравится ли вам здесь.

— А вы не знаете, где можно было бы поселиться? Чтобы там не растягивали мои колготки?

— Спасибо, нам здесь замечательно, — сказал Конверс. — Желаем и вам приятного отдыха.

— Растягивали колготки? — удивился техасец.

Тут друзья позвали его, и он вышел с озадаченным видом.

Официант принес кофе, когда тарелки еще оставались на столе. Конверс поторопился попросить счет, но мать доедала хрен.

— Они даже следили за мной в турецких банях, — продолжала жаловаться мать. — Сказали, что я полотенца пачкаю.

Конверс сочувственно качал головой. В этот момент в зал вошли два довольно молодых длинноволосых человека и заняли столик, освободившийся после техасцев. У одного из них была борода. Он был очень — очень — похож на того бородача, который преследовал его в «Мейси». Конверс убеждал себя, что такое невозможно, но в животе у него похолодело.

— Полотенца пачкаю — подумать только! Просто сатанинское отродье, Джонни! Сатанинское отродье!

Конверс бросил взгляд на бородача и вздрогнул, узнав его; сомнений не было — преследователь из «Мейси». Вид, с каким тот смотрел на мать, уписывавшую хрен, показался ему особенно неприятным.

Второй был совсем молодым и светловолосым. Когда Конверс взглянул на него, блондин выпятил подбородок и оскалился в неком подобии улыбки. Конверсу показалось, что он услышал, как кто-то из них сказал: «…слишком стара, чтобы ее трахать».

— Девчонка заодно с Ходжесом, — сказала мать. — Я слышала сквозь телевизор, как они делают всякие гадости.

Метрдотель подошел к двоим за соседним столиком и стал говорить, что они не могут здесь сидеть просто так, ничего не заказывая. Те не обращали на него никакого внимания.

Наконец Конверс обернулся и открыто посмотрел на них. Сначала он старался смотреть равнодушно, потом нахмурился. Так они долго не сводили глаз друг с друга, в конце концов парни встали и ушли, словно только затем и приходили, чтобы поглядеть на него.

Смотря им вслед, Конверс чувствовал, что равнодушия ему изобразить не удалось. Ему казалось, что в тот момент, когда скрестились их взгляды, некая нить крепко связала их и что им еще предстоит разговор, которому он будет не рад.

* * *

По телевизору шел старый фильм «Только у ангелов есть крылья»[62]. Черно-белый. Конверсу только что сделали укол, что-то впрыснули; выступившая кровь струйкой стекала по руке. Следы крови напоминали ему кое-что. Его заставили раздеться, как во врачебном кабинете. Звук в телевизоре был включен на полную мощность.

— Ну, голышок, — спросил бородатый, которого звали Данскин, — где ты это прячешь?

— Что прячу?

— «Что прячу?» — передразнил бородатый и ухватил Конверса за щеку.

Из ванной комнаты вышел Смитти. Вода в душе продолжала литься.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Что прячу?»

— Ай-яй-яй! — протянул Смитти, подражая жеманной дамочке.

Он несильно ударил Конверса по лицу жестким девичьим кулачком. Ударил словно в шутку, но для разбитого лица — ощутимо.

Конверс стоял на коленях. Чувствовал он себя отвратительно. Он тяжело дышал и обливался потом.

— Вода чуть теплая, — пожаловался Смитти; Данскин покачал головой.

— Где я?

Конверс чувствовал, что плывет. Что ему вкололи? Придя в себя, он увидел перед собой экран телевизора. Он знал, что там происходит, — этот фильм он видел. Перетрусивший усач пытается выпрыгнуть из поврежденного самолета, воспользовавшись единственным парашютом.

Данскин тоже смотрел на экран.

— Не уверен когда, — сказал он Конверсу, — сигай с борта.

Конверс сделал попытку подняться на ноги, но Данскин ударил его по голове так, что Конверс на мгновение оглох на правое ухо.

— Где ты это прячешь, сволочь?

Конверс потряс головой. Было невыносимо жарко; ощущение такое, будто обильный пот рвется наружу сквозь поры и не может прорваться. По всему полу в комнате были разостланы полотенца.

— Что было в шприце? — спросил он.

Они смотрели, как он встает. Выпрямившись, Конверс попытался броситься на Смитти, но ноги его не слушались. Это была его попытка выброситься с парашютом.

Лежа на полу, он смотрел на лицо Смитти. Оно виделось как сквозь толщу воды; глаза — прорези в раздутом мешке злобы. Если мешок стянуть с головы, глаза будут во всю его поверхность. Защитной окраски.

Смитти ударил его ногой, от удара он перекатился на живот, и его вырвало в полотенца. Ланч из него выбили еще раньше.

По телевизору играли Рахманинова. Диктор вещал:

— Лучшая мировая музыка может быть вашей.

— Лучшая мировая музыка? — спросил Конверс; Данскин и Смитти засмеялись.

Они поймали его в двух кварталах от «Монтальво», на глазах двух десятков горожан. Потом отвезли в мотель, тыча пистолетом в мошонку.

— Вокруг никого, детка, только ниггеры, — сказал Данскин. — А им наплевать.

— Где товар, сволочь?

— Не знаю, — ответил Конверс. — Что было в шприце?

— Фапросы тут задаем мы, — с немецким акцентом отчеканил Данскин.

Они поставили его на ноги и отвели в крохотную кухоньку рядом с кладовкой. Смитти включил одну из спиралей на электрической плите и вместе с Данскином смотрел, как она раскаляется докрасна. Конверса они держали за вывернутые за спину руки.

— Пожалуйста! — выдавил Конверс.

Смитти затолкал ему в рот конец полотенца; Данскин поглаживал его по шее.

Они это сделают, пронеслось в мозгу Конверса. В страхе он с такой силой стал вырываться, что им стоило немалых трудов удержать его. Тем не менее он как-то обжег руку. И еще раз. И еще.

Он завопил от боли, и они дали ему упасть на пол кухоньки. Он скрючился на линолеуме, как плод в утробе, зажав обожженную руку между ног.

— Я просто с ума схожу, — донесся голос из телевизора.

Они опять поставили его на ноги. Опять засунули полотенце в рот. И стали пригибать его голову к плите. Он пытался сопротивляться; пот наконец прорвался сквозь кожу и ручьями потек по телу.

— Когда я спрашиваю, где он, — сказал Джулс, — что я имею в виду?

— Герыч, — сказал Конверс, когда Смитти вытащил у него изо рта полотенце.

Даже страх не помог, Конверс снова поплыл, и, когда очнулся, перед ним были глаза Данскина. В мозгу пронеслось: «ясные глаза».

Данскин обнял его за плечи.

— Ура! — закричал Данскин. — Помогло!

Конверс не стряхнул руки Данскина. Он был благодарен, что его больше не мучат. Рука болела.

Секунду спустя его лицо снова было над плитой. Когда он попытался вырваться, его схватили за волосы.

— Вот как это происходит, — сказал Данскин. — Я иду по улице. Подхожу к лестнице у витрины магазина. Обхожу ее вокруг.

Кожу на лице Конверса неимоверно жгло. Он снова начал вырываться, они не давали ему поднять голову. Джулс взял его ладонями за щеки.

— Жжет?

Конверс кивнул. Данскин вытянул губы трубочкой, словно собираясь поцеловать его.

— Итак, я обхожу лестницу. Вдруг подходит этот парень. Я вижу, что на меня нацелена камера. Он говорит — здравствуйте, мол, сэр, вижу, вы ходите вокруг лестницы, не могли бы вы сказать, зачем вы это делаете? Тут я смекаю — ага! сегодня же пятница, тринадцатое число. Это телевизионщики. А парень — из той самой программы. Меня снимают для телевидения!

Конверс кивнул.

— И я отвечаю: мол, верю в приметы; так-то — классный ответ! Что за умный я парень! А этот шибздик с микрофоном говорит: не могли бы вы рассказать нам, в какие приметы вы верите? И что, вы думаете, тут случилось?

Смитти захихикал.

— Что? — спросил Конверс.

— Я ни хрена не смог сказать, ни слова. Язык отнялся. Тот недомерок смотрел на меня, словно я последний дурак. Как я взбесился!

Воспоминание как будто разозлило его, и он снова стал гнуть голову Конверса к плите.

— Пожалуйста, не надо! — в страхе завопил Конверс.

Они отдернули за волосы его голову от плиты.

— Так вот, прихожу я домой, — продолжил Данскин, — включаю ящик. Что такое? Поганые умники рассуждают о всяких приметах, в которые верят, а я стою и думаю, сколько всего забавного мог бы рассказать. Я так разозлился.

— Пожалуйста! — всхлипнул Конверс. Его слезы капали на плиту.

— Ты говоришь — герыч! Ну так где он?

— Клянусь, я сказал все, что знаю. Понятия не имею, где он. Никого не было дома, когда я вернулся.

В этот момент он, похоже, потерял сознание. Они поставили его на ноги.

— Это был его бифштекс, — сказала девушка на экране.

— Чего ты хочешь от меня, — спросил Кэри Грант, — чтобы я набил из него чучело?

— Отвечай мне просто и ясно, — сказал Данскин.

— Хорошо.

— Тебя зовут Джон Конверс, так?

— Да, — ответил Конверс.

— Твой отец был официантом, так?

— Да.

— Он был хороший человек?

— Он был очень хороший человек.

— Он был хороший официант?

Конверс судорожно сглотнул.

— В войну он был метрдотелем. Прилично заработал.

Неожиданно они стали орать на него:

— Ты соображаешь, где находишься, сволочь! Очнись!

— Я не знаю, где нахожусь.

— Ах не знаешь! — закричал Данскин. — Так я тебе сейчас покажу, поджарю тебе морду! Говори, где скэг!

— Клянусь, не знаю! — завопил Конверс. — Он у жены! А ее уже не было, когда я приехал!

Данскин похлопал его по спине:

— Тебе тридцать пять. Твой отец был официантом. Ты католик или протестант?

— Католик.

— Ходишь в церковь?

— Нет, — ответил Конверс. — Я больше в нее не верю.

— Ты веришь, что нужно говорить правду?

— Да, — сказал Конверс. — Верю.

— Ты нас боишься? — Данскин огладил его зад, словно он был женщиной.

— Конечно, — ответил Конверс.

— Где твоя жена?

Конверс в ужасе повернулся к нему.

— Клянусь… клянусь… я не знаю. Она пропала. — Слезы бежали по его щекам.

Смитти как будто смутился.

— Ты, козлина, мы можем неделю поджаривать тебе морду, — сказал он.

Данскин ласково спросил:

— Ты же не врешь, а, Джон? Ты же не врешь, чтобы спасти ее задницу?

— Что ты! Как я могу врать?

Данскин кивнул:

— Конечно не можешь. И если мы с тобой договоримся, если ты сможешь нам помочь, ты ведь поможешь, а, поможешь?

— Да, — ответил Конверс.

Они отпустили его. Он вышел из кухоньки и вернулся в комнату, где были разбросаны полотенца.

— Тут — пусто. — Данскин пожал плечами.

— Ничего у тебя не выйдет, малый, — донеслось из телевизора.

Конверс снова поплыл, когда в комнату ворвался обезумевший Смитти и принялся молотить его так, что Конверсу не удавалось упасть на пол. Он очнулся в ванной комнате, ноги скользили в собственной блевоте; Смитти толкнул его под душ, пиная его, ванну, стены. Он был вне себя оттого, что вода идет чуть теплая.

Но для Конверса она была даже слишком горяча. Его обожженной руке она была как кипяток. Он с трудом выбрался из ванны и, встретив град ударов Смитти, рухнул на грязный кафель.

Когда Смитти ушел, Конверс пополз к двери ванной. Он хотел закрыть ее, чтобы они его не видели.

— Наша страна — ваша страна, — сказали по телевизору.

Данскин выключил его. Смитти говорил по телефону. Он протянул трубку Джулсу:

— Это Антейл.

* * *

Еще только начало светать, но Хикс уже был в полной готовности. Присев на корточки возле дома, он в редеющей тьме увидел отблески голубых полицейских маячков на кромке дальней стены каньона. Пригнувшись, чтобы его не было видно на фоне светлеющего неба, он выбрался из тени дома. На шее у него висел бинокль, украденный на «Кора Си».

Он выбрал позицию на склоне повыше дома, у подножия карликового дуба, и потопал по земле, чтобы спугнуть змей. Сквозь переплетение сухих корней он как на ладони видел весь каньон. Верхние склоны постепенно светлели, но внизу, где находилась полиция, еще стояла тьма.

На дне каньона крутились голубые проблесковые маячки четырех патрульных машин; чуть выше ползли по крутой дороге машина «скорой помощи» и четыре обычные. По дну каньона двигалась цепочка людей с зажженными фонарями, чьи лучи выхватывали из тьмы пустые колючие кусты, пивные банки и ржавые части автомобилей. Один человек вел на поводке двух собак; позади двигалась вторая цепочка людей — с граблями, — которые прочесывали чапарель.

Хикс вскочил и помчался назад к дому. Мардж еще спала на куче одеял возле печки; он опустился рядом на колени и осторожно, чтобы не испугать, разбудил ее. Легкий сон лежал на заострившихся чертах усталого лица, как тонкий снежок на камнях. Она проснулась мгновенно.

— Чего тебе дать?

Она поморгала и стала чесаться; всю ночь она чесалась во сне.

— Пока не знаю.

Он протянул ей на ладони две таблетки: риталина и успокоительного. Она взяла успокоительное и согнула его пальцы над риталином.

— Надо сматываться, — сказал он. — В каньоне полно копов. Они будут здесь с минуты на минуту.

Она ойкнула.

Он схватил лопату и чистую тряпку из-под раковины и выбежал наружу, к тайнику. Утро было холодное, дыхание облачком застывало в воздухе. Одет он был не по погоде, но, копая, быстро согрелся; когда он вытащил наконец дорожную сумку с эмблемой авиакомпании, над краем каньона показалось солнце.

В кустах за домом у него стоял накрытый брезентом «лендровер» без распределителя зажигания. Сумка полетела за заднее сиденье, под кучу промасленной ветоши. Так безопаснее.

Он немного отдохнул, прикрыв ладонью глаза от солнца, потом снова взял лопату и принялся копать сухую землю у задней стены хибары. Здесь, в металлическом солдатском сундучке, густо покрытые смазкой, хранились разобранная полуавтоматическая М-16 и М-70, подствольный гранатомет к ней. Обоймы для М-16 и заряды для маленького, но мощного М-70 он держал в запаянном пластиковом пакете под сундучком.

Он достал из «лендровера» матросский вещмешок и бросил туда очищенное от смазки разобранное оружие.

Из дому вышла Мардж с коробкой «клинекса». Он махнул ей, чтобы не торчала на виду.

Потом сам нырнул в дом. Все, что могло им понадобиться или помочь федералам установить их личности, он затолкал в вещмешок. Скрыть следы их присутствия было невозможно. Когда федералы придут, они сразу поймут, что здесь кто-то был. Увидят разрытую землю там, где он прятал свою контрабанду, заблеванный матрас за домом.

Он забросил вещи в «лендровер» и полез под капот, чтобы установить на место распределитель зажигания. Копошась в моторе, он ждал, что они в любой миг могут появиться на дороге. Крысиный рефлекс спасения. Он старался подавить его в себе, чтобы голова оставалась ясной, а действия четкими.

«Лендровер» завелся с первого раза. Мардж сидела рядом, руки сложены на груди, голова отвернута от солнца.

— Пристегнись, Мардж.

Он проехал несколько сот ярдов по дороге, а потом — рисковать так рисковать — свернул вбок, на первую же тропу, которая, извиваясь, бежала вниз по склону, обращенному к морю.

— Я видела их, — сказала Мардж. — Что они ищут?

— Трупы, — Хиксу доставляло удовольствие гнать по извилистой узкой тропе. Внедорожник, привод на все четыре колеса. — Иногда здесь находят пустую машину, слетевшую с дороги. Приходится искать водителя.

Мардж кивнула.

— Есть среди этих поганцев наверху такие, кто обожает обчищать разбившиеся машины. Увидят, как пьяный водитель рухнет в каньон, и пробираются ночью вниз за бумажником бедняги. Ищут кредитки.

— Господи!

— Там, наверху, сильный пожирает слабого. — Он показал свободной рукой на висячие сады обитателей каньона. — Летом — пожары, зимой — ливни и оползни. По ночам всякая сволочня шастает под верандами, и они знают это! — чуть не кричал Хикс, чтобы заглушить свист встречного ветра и шум мотора. — Чертов Лос-Анджелес, мужик, — поедешь в воскресенье покататься, и сразу на волосок от зари мироздания.

— Те девчонки… — сказала она, помолчав. — Это их ищут.

— А если не их, — кивнул Хикс, — то кого-нибудь еще.

Он посмотрел на нее; вид у нее был поникший, на глазах слезы.

— Детей, — едва расслышал он.

— Да. Детей.

Меньше чем в миле от Топанга-Кэньон-драйв они обогнали трактор. Человек даже не повернул головы, когда они его обгоняли, но, глянув в зеркальце, Хикс увидел, что тот внимательно смотрит на их номер.

Они свернули на съезд, ведущий на бульвар Топанга-Кэньон; перед съездом стоял знак «Только для служебного транспорта». Хикс оглянулся, нет ли поблизости патрульных машин, и рванул по полосе, ведущей на запад. В небе пролетел вертолет и скрылся над отрогами соседнего каньона.

Дорогой вдоль побережья они доехали до заповедника Корильо. Зарулив в ворота, Хикс остановил «лендровер» у закусочной, торговавшей хот-догами. Крышу закусочной украшала фигура таксы в поварском колпаке. Хикс взял три хот-дога и два кофе. Парень за прилавком поблагодарил его, присовокупив:

— Слава Господу нашему, Иисусу Христу!

— Есть можешь?

Она попробовала откусить от круглого края сосиски, потом — от подогретой булочки. Подняла руку с хот-догом, заслоняя глаза от солнца; ветер с океана сдувал слезы, текущие по ее скулам. Она проглотила кусочек и раскрыла рот, глотая воздух.

— Нет, не могу.

Стыдясь своей слабости, она отшвырнула хот-дог.

— Не расстраивайся, ты не виновата, — сказал Хикс.

Он поднял ее хот-дог и бросил в урну. Потом проглотил свои два и кофе, и они снова двинулись в путь.

Береговой ветер дул с такой силой, что он с трудом удерживал «лендровер» на дороге. Хикс ехал почти час, пока они не увидели торговый центр, где магазинчики были построены в виде бревенчатых хижин, а перед автостоянкой красовались коновязи. По другую сторону дороги, ближе к океану, стояла группа бунгало, выкрашенных в пастельные тона, а посредине — фермерский дом с флагштоком перед ним. Хикс свернул с дороги и подъехал к этому дому.

Мардж зашевелилась и прикрыла ладонью глаза от солнца.

— Что это?

— Заведение Кларка.

Они выбрались из джипа, и он оглядел ее:

— Как ты?

— Погано, — ответила Мардж. — Как будто простудилась, но, думаю, это не простуда. И… — она посмотрела на него (казалось, даже глаза у нее побледнели), посмотрела так, словно была обижена, — голова совсем дурная.

— Могло быть хуже, да?

Она утерла нос рукавом:

— Наверно.

Контора располагалась в фермерском доме. Высокий загорелый человек за столом был похож на футболиста, переквалифицировавшегося в актеры. Он как будто умышленно не смотрел на них.

— Вам с видом на океан?

— Само собой, — ответил Хикс.

Хикс протянул пять долларов и получил ключ. Они зарегистрировались как чета Пауэрс из Оджаи и сами отнесли свои вещи. Пока Хикс парковал джип, Мардж отперла бунгало. Когда Хикс вошел в домик, она лежала на кровати, свернувшись калачиком и закутавшись в покрывало.

В грязное и широкое, во всю стену, окно не только открывался вид на океан, но и сильно сквозило. Снаружи было очень красиво. Подгоняемые ветром волны прибоя, сверкающие на солнце брызги над бурунами.

— Холодно! — пожаловалась Мардж.

Он нашел возле двери в ванную комнату выключатель обогревателя и включил его на полную мощность.

— О господи, — сказала она, — проклятый ветер!

Он сел рядом с ней на кровать и потер ей плечи, но это не помогло, она как задеревенела. Ему было не понять, как ей плохо. Одно время он пристрастился к опиуму, но расстался с этой привычкой без особых последствий. А вот как действует дилаудид, он себе не представлял.

— Послушай, как воет, — сказала она. — Просто жестоко.

Когда он отнял руки, она села на простынях, продолжая кутаться в покрывало. Ему приятно было видеть выражение боли в ее глазах. Если бы он мог облегчить ее страдания, подумал он, чтобы она стала, как прежде, нервной и живой, ему тоже было бы приятно. Он как будто долгие годы ждал того, чтобы она оказалась в его власти. Эта мысль заставила его вздрогнуть.

— Для наркоманки у тебя слишком живое воображение.

Она отвернулась от него.

Он достал из вещмешка бутылку бурбона «Уайлд тёрки», купленную на деньги Конверса, и пузырек с успокоительным. Сделал два больших глотка, а Мардж скормил очередную таблетку.

— Хочешь виски, запить?

— Нет.

— Мне это помогало. Хотя меня, наверно, так не колбасило.

Она смотрела в стену, и он подумал, что она плачет.

— Все бы ничего, — пробормотала она, — вот только мерещится всякая жуть.

— Это просто нервы. Скоро полегчает.

— Если есть какое-то слово, которое я всю жизнь ненавижу, — сказала Мардж, — так это «нервы». Знаешь, какие ужасы я вижу?

— Думаю, что знаю.

— В самом деле?

— Да. Сам с этим сталкивался.

В конце концов, подумал он, придется ради нее распечатать пакет. Он дождался, пока она задремлет, тихонько приотворил дверь и выскользнул из бунгало.

Едва он оказался на солнце, неодолимое желание охватило его — уехать, немедленно, не теряя ни секунды.

Джип стоял в десяти шагах. Ключи — в его ветровке.

Уезжай!

Он обошел джип вокруг, разглядывая следы. Новых не было.

В дорогу, Джек! И никогда сюда не возвращайся[63].

Мечты.

В конце концов, не так уж много нужно человеку — настоящему мужчине, самураю. Но кое-что все-таки нужно. Если серьезный мужчина остается привержен какой-то иллюзии, то только самой возвышенной, и не изменяет ей. Это может быть иллюзорная надежда на то, что некая женщина вверит ему свою судьбу. Что их жизнь и чувства будут едины.

Если я сейчас откажусь от этой надежды, думал он, то превращусь в старика — мне останутся только призраки, угрызения совести да сладкие воспоминания. К черту, сказал он себе, слушайся зова сердца. Вот она, та единственная волна. Которая понесет тебя, пока не разобьется в мелкие брызги.

Он смотрел на поток машин, направлявшихся к югу.

Все равно уезжай!

Он улыбнулся. Ах, дзен. Дзен хорош для стариков.

Между бунгало шел заборчик из штакетника, отделявший патио от берега. От ворот к песчаному пляжу тянулись мостки. Хикс пошел к прибою, опустив голову, чтобы ветер не запорошил песком глаза. Постоял на рыхлом песке, глядя, как подкатывают волны, вспугивая куликов. Очень скоро ему стало холодно.

Чтобы согреться, он повернулся к океану и начал делать упражнения, как какой-нибудь шаолиньский монах. Он чувствовал, что выпады и удары, которые он наносил океанскому ветру, слабы и неуверенны. Тело было вялым, и чем холоднее ему становилось и чем сильнее он уставал, тем больше слабела и его решимость.

Шансов нет. Ни единого.

Она — коматозница, гиря на ногах, ловушка для дурака.

Это глупо. Безнадежно.

Он с криком ударил ветер ногой в зубы.

Слева, подумал он, долбаный Лос-Анджелес. Справа — ветер. Упражнение называется «оседлай волну и несись, пока не разобьешься».

Возвращаясь обратно по пешеходной дорожке, он увидел над мысом Мьюгу несколько планёров на буксире и остановился, наблюдая за ними. Он не просто согрелся, а даже взмок: так или иначе, но тай-чи взбодрило его.

Выбор был сделан, и нечего больше рассуждать. Роши были правы: сознание — это обезьяна.

Мардж проснулась, едва он притворил дверь. Она забилась в щель между краем матраса и стеной.

— Все хорошо, — сказал Хикс. — Давай-ка удолбаемся.

Она села на кровати, прикрывая глаза от света.

— Это шутка?

Он достал из сумки пакет, завернутый в целлофан, и положил на стул.

— Нет, не шутка.

Он расстелил чистый лист писчей бумаги на телефонном справочнике и открыткой с морским пейзажем набрал чуть-чуть белого из пакета. Она смотрела, как он наклоняет открытку и легонько постукивает по ней пальцем. На лист бумаги высыпалось немного порошка. Белого на белом.

— Надо причиндалами обзавестись, если собираешься стать настоящим торчком. Может, Эдди Пис подгонит.

Из кусочка плотной бумаги он сделал трубочку, взял Мардж за влажную трясущуюся руку и подвел к столу.

Разделив трубочкой порошок на две части, он ссыпал одну часть на глянцево-голубое небо открытки.

— Я мало знаю о дилаудиде, так что не в курсе, какой у тебя порог. Вдохни, как вдыхают кокаин, и посмотрим, полегчает тебе или как.

Он убрал сумку со стула. Мардж села и уставилась на открытку.

— Страшно, — сказала она.

— Хватит болтать.

Она нагнулась над порошком, как ребенок, и втянула его одной ноздрей. Тут же выпрямилась, так резко, что он испугался, как бы она не вырубилась. Она потрясла головой и шмыгнула носом.

Он насыпал ей еще немного.

— Давай. Нюхни еще.

Она вдохнула еще дозу и, выпрямившись, замерла; из-под сомкнутых век бежали слезы. Потом медленно наклонилась и опустила голову на стол. Хикс отодвинул подальше телефонный справочник.

Через несколько минут она вновь выпрямилась и посмотрела на него. На ее лице появилась улыбка. Она обняла его за талию; слезы и мокрый нос оставили влажное пятно на его рубашке. Он наклонился к ней, она положила голову ему на плечо. Она тихо всхлипывала, освобождаясь от напряжения.

— Лучше, чем неделя на природе, правда?

Держась за него, она встала, и он довел ее до кровати.

Она легла поперек, выгнув спину и широко раскинув руки и ноги.

— Куда лучше, чем неделя на природе, — сказала она. И засмеялась. — Не то что дилаудид. Прекрасно.

Она перекатилась на живот и обхватила руками плечи.

— Бьет прямо в голову! — Она сложила пальцы в виде пистолета и приставила к виску. — Прямо в голову.

Он подсел к ней на кровать. Ее кожа вновь была горячей, тело — влекущим и податливым. Глаза снова ожили и сверкали огнем. Хикс был поражен. И счастлив.

— Такое чудное ощущение. Ты как будто на седьмом небе. Невероятно.

— Некоторым это заменяет секс.

— Но это просто свински здорово, — счастливым голосом сказала Мардж.

Хикс коснулся ее груди:

— «Прогулка с королем». «Великий Г.». «Если Бог и создал что получше, он тебе не раскроет секрет»[64]. Я знаю все эти песни, дорогая.

Мардж села в кровати, с изумлением глядя на небо за окном, синее, красивое, как на открытке с морским пейзажем.

— Я понимаю, что происходит. У тебя или есть доза, или нет. Если есть — все о’кей, если нет — все погано. Да или нет. Кайфуешь или подыхаешь. Балдеж или ломка.

— Напиши об этом поэму, — сказал Хикс.

Она встала с кровати и подошла к столу. Обернулась и взглянула озорно:

— Пожалуйста, сэр, можно еще чуточку?

Он показал широким жестом: можно.

Она отделила немного от порошка на листе бумаги.

— Только удовольствия ради, — сказала она. — Чисто в развлекательных целях.

Он прикинул размер горки, а она уже приложилась и взвыла.

— Он сам себе поэма, — сказала она, когда героин подействовал. — Очень содержательная, утонченная поэма.

— Он ничем не отличается от всего остального, — отозвался Хикс.

Она нашла за вещмешком его пачку сигарет и закурила. До этого он ни разу не видел ее с сигаретой. Она долго стояла у окна, глядя на берег. Хикс смотрел на нее, и ему хотелось, чтобы она продолжала говорить с ним, но она молчала, улыбаясь и пуская дым в широкое окно.

— Помнишь ночь, когда мы выгнали тех хиппарей? А потом занимались любовью. Помнишь?

Она повернулась к нему, улыбаясь надменной, отсутствующей улыбкой, и чувство одиночества — снова — пронзило ему душу.

— Я помню все. Помню абсолютно ясно. С того момента, как ты пришел ко мне. — Ее рука, державшаяся за подоконник, соскользнула, и Мардж едва не потеряла равновесие. — Помню каждое движение. Каждую каплю пота. Каждое содрогание. Верь мне.

— А что остается, — сказал Хикс. — Придется поверить.

— Я крошка-малютка, — сказала Мардж, — сплошной первичный процесс[65]. Живу познанной жизнью[66]. Ничего не упускаю, до самой распоследней мелочи.

Он встал и подошел к столу, где на лос-анджелесском телефонном справочнике лежал лист бумаги с остатком порошка.

— Ты удачно подвернулась. Где ты раньше была?

— Укрепляла семейные отношения. Вот где я была.

Трубочка, которой пользовалась Мардж, намокла. Он скатал новую.

— Ты имеешь в виду своего муженька? С ним укрепляла отношения?

Мардж опустилась на пол под окном.

— Не трогай моего мужа, — сказала она. — Он человек тонкой души. Этот муравейник лучше не ворошить.

Хикс втянул ноздрей порошок и отчаянно замотал головой.

— В следующий раз, когда он назовет меня психопатом, я ему это расскажу.

Он сел, ожидая, когда подействует наркотик, но сразу вскочил и ринулся в ванную, где его вывернуло остатками бурбона. Когда тошнота отступила, он почистил зубы.

Вернувшись в спальню, он решил, что приход наступил-таки. Комната стала приятной взору, свет смягчился, ноги — как ватные. Он включил телевизор, но не смог толком настроить изображение. По экрану бегали славные цветные полосы, и он какое-то время полюбовался ими, потом выключил телевизор.

— Ты подумал, что я совсем от тебя улетела? — спросила Мардж. — Поэтому тоже улетел?

Хикс пожал плечами:

— Просто по старой привычке.

Он прилег рядом с ней и смотрел на столбы света, бьющего в окно, и кружащиеся в них пылинки.

— Как легко! — сказал он, глупо смеясь. — Как хорошо.

— Отлично, правда? — сказала Мардж. — Я имею в виду — высший сорт.

— Мне так и сказали. — Он положил голову на подушки и вдохнул всей грудью. — Совсем другое дело, это тебе не колеса.

Мардж с благоговением смотрела в потолок.

— Колеса меня чуть совсем не доконали, — сказала она. — Вечные спазмы. Из носу текло не переставая. Мне было по-настоящему плохо.

— Может, тебе все только чудилось.

— Нет, не все.

Он придвинулся ближе и положил руку ей под шею:

— Какая ты все же дуреха! Не слишком-то восторгайся. Такое состояние не навсегда. Это не то, что тебе нужно.

— Как знать, — сказала она. — Так проще, чем жить реальностью.

— Ну-ну. — Он закрыл глаза и рассмеялся. — Ничуть не проще всего остального. Это тоже реальность. Жизнь.

— Где воды не иссякают, — прибавила Мардж.

— Воды?

— Не иссякают воды, — сказала Мардж. — Это такой польский тост. То есть «жизнь не кончается».

— Господи! — тихонько засмеялся Хикс. Он перевернулся на живот и сложил руки у нее между грудей. — Это стихи[67], подружка. Я читал их. Это стихи.

Она придвинула лицо к его лицу и засмеялась, изображая удивление:

— Да, стихи, героиновые стихи.

Глядя в ее глаза, он вдруг ощутил полное доверие к ней. Какой бы ни была расплата, ему теперь было все равно.

Он соскочил с кровати и подошел к телефонному столику. На нем виднелись следы порошка, валялись трубочки; пакет с героином лежал возле телефона.

— Это беспечность, — сказал он. — В торговле это называется «выложить на прилавок».

Вытерев стол и убрав пакет, он сел у телефона, подперев рукой голову.

— Не знаю, каковы у нас шансы. Не думаю, что слишком велики. Но я все-таки позвоню Эдди Пису.

— Делай, как считаешь нужным, — сказала Мардж.

* * *

Проку от адвоката оказалось мало.

Пышные седые волосы, окружавшие его плешь, доставали до плеч, придавая адвокату сходство с каким-нибудь безумным профессором-леваком с карикатуры в херстовских газетах. Когда Конверс рассказал о своих кухонных приключениях в мотеле, адвокат пожал плечами и расплылся в дурацкой улыбке. У Конверса создалось впечатление, что он не понравился адвокату и тому нет дела до его бед.

— Обычное дело, — сказал адвокат. — Так они и действуют.

Если, продолжал адвокат, Конверс желает обратиться в полицию, он, конечно, волен это делать, но полезнее было бы обратиться к другому адвокату, имеющему более тесные связи в офисе окружного прокурора. Еще он сказал, что Конверсу, разумеется, надо быть чрезвычайно осторожным — не следует соглашаться на встречи с незнакомыми людьми, и он должен сделать все возможное, чтобы обеспечить безопасность своего жилища и свою личную. Если его арестуют, напомнил адвокат, он имеет право на телефонный звонок.

Судя по всему, заметил адвокат, Конверс — приверженец крайнего индивидуализма, что и к лучшему, поскольку ему придется предпринять кое-какие сугубо индивидуальные действия, дабы удержаться на плаву.

Адвокат так и сказал: на плаву.

Конверс смазал ухо вазелином и замотал бинтом. Он шел по Ван-Несс-авеню, стараясь ни на кого не смотреть. Часть ночи он провалялся на полу в мотеле, остальную — дома, в Беркли, уснув под кошмарным рисунком в комнате Джейни. Утром отправился в редакцию «Пасифик» и проглотил пару таблеток торазина, которые одолжил у Дугласа Долтена. Тот держал торазин под рукой на случай приступа белой горячки и заявлял, что ему помогает.

В заторможенном состоянии Конверс как лунатик добрел до аквапарка и уселся на скамью среди тренирующихся вышибал и полуголых танцорок с солнечными рефлекторами, прикрепленными под подбородком. Некоторые из девушек были очень соблазнительны, и, глядя на них, он вспомнил сперва Чармиан, а потом Мардж. Он даже удивился, насколько девушки возбудили его. Но вскоре он почувствовал странное презрение к себе за возникшее в нем желание и к девушкам, которые так его возбудили, — но не разозлился ни на них, ни на себя. Он не способен был испытывать злость. Скоро, подумалось ему, он даже страх потеряет. Представить себе собственное бесстрашие было так же трудно, как будущее.

Отдохнув часок на лавочке, он решил пойти поговорить с Джун.

Ее дом представлял собой сооружение из металлических блоков пастельного цвета и был выстроен в виде клина, так что небольшие окна с обеих его сторон выходили на гавань. С одного угла был виден Алькатрас, с другого — башня Койт и мост Золотые Ворота. Обслуживающий персонал в холле, разряженный как гусары Санта-Аны[68], состоял в большинстве своем и вправду из мексиканцев.

Комната Джун находилась в дальнем конце душного, безукоризненно чистого коридора; над ее дверью торчал глазок телекамеры.

Довольно долго она отказывалась открывать ему, но, после того как он просунул под дверь свое красно-желтое удостоверение военного корреспондента, все же впустила.

— Почему не позвонил? — спросила Джун.

Это была веснушчатая блондинка с лицом постаревшего ребенка, одетая в вылинявшие джинсы в обтяжку и топик с вышитыми якорьками. Ее голос напоминал голоса телефонисток, которые отвечали в Бисмарке или Эдмонтоне, когда он неправильно набирал междугородный код.

— Есть еще какой-нибудь документ?

Он показал ей паспорт. В комнате был большой цветной телевизор, настроенный на сегодняшнюю игру «Гигантов»[69]; звук был выключен.

— И как только меня угораздило вляпаться во все это дерьмо?

Она взяла сигарету из пачки на телевизоре и закурила. Похоже, она была слегка пьяна или очень устала.

— Я так понял, что моя дочь какое-то время жила у тебя.

— С ней все в порядке?

— Надеюсь, — ответил Конверс. — Я ее не видел.

— Мы о ней хорошо заботились. Спроси Бендера.

Конверс подошел к выкрашенному в голубой цвет окну, из которого открывался вид на остров Сокровищ[70] и мост.

— Не знаешь, где Мардж?

Она раздраженно выкатила на него свои скандинавские васильковые глаза:

— Не дави на меня.

— Войди в мое положение, — сказал Конверс.

Джун помотала головой и отвернулась. Он увидел, что в квартире есть еще комната, и тоже с телевизором. На кровати, не снятая с плечиков, лежала бледно-голубая форма с летной эмблемой на нагрудном кармашке.

— Чем ты там занимался? — спросила она.

— Писал.

— Значит, ты вернулся, а жена кое-чем занимается. Невелика новость.

— Я бы так не сказал.

Она визгливо рассмеялась:

— Не будь обывателем, приятель. Учись жить с этим; есть вещи поважней, чем любовные дела.

— Любовные дела тут ни при чем, — сказал Конверс.

Она посмотрела на его перевязанное ухо:

— Ни при чем?

— Сперва жена пропала. Потом вчера кое-кто поджаривал меня над плитой.

Она загасила сигарету и, закрыв глаза, быстро мотнула головой:

— Меня это не касается, Джон. Пожалуйста, не дави на меня.

— Думаешь, я на тебя давлю? Это ты еще не сталкивалась с людьми, с которыми я столкнулся.

— Это уже угроза, — сказала она.

— Нет, не угроза.

Стены комнаты были оклеены бежевыми обоями с серебряными банановыми листьями.

— Джейни здесь спала? — спросил он.

— Я здесь не живу. Кто тебя поджаривал?

— Двое парней.

— Торчки?

— Вроде того.

— Все ясно, — сказала она. — Понимаю.

Он осторожно присел на краешек бежевой, под цвет стен софы.

— Если ясно, тогда скажи, где Мардж.

Ее ресницы задрожали. Глаза слегка затуманились, словно ей захотелось спать оттого, что она так старательно пыталась изобразить полное неведение.

— Мардж уехала, приятель. В отпуск. Пуэрто-Вальярта. Гуаймас. Росарита, ча-ча-ча. — Она прищелкнула пальцами. — Господи, они прячутся! Я не знаю, где они.

— Хорошо, — сказал Конверс.

Она устроилась на дальнем конце софы и взглянула на часы.

— Как это Джейни осталась с тобой?

— Старый приятель попросил.

— Рэй Хикс?

— Да, Рэй. — Она вяло взглянула на него и закурила сигарету. — Они не кинули тебя. То есть насколько я знаю, не кинули. Они вынуждены были бежать.

Конверс не удержался от вздоха.

— Хотя товар все еще у них. Ведь это твой товар?

Он молча пожал плечами.

— Ну вот, он все еще у них. Как я понимаю, у них.

Он задумчиво кивал, словно то, что он услышал, было важно для него.

— Боишься?

— Еще бы, — ответил он.

— Ты похож на простого скромного парня. Зачем ты в это ввязался?

— Все мы — простые скромные люди.

Джун засмеялась:

— Это ты так думаешь. Знаешь «Тех, Кто Есть»?

— Тех, кто есть? Кто есть — что?

— Забудь, — сказала Джун. — Это такая шутка.

— Очень смешно, — сказал он.

Она с сочувствием взглянула на него:

— Что до меня, то я порываю с теми людьми. Я порядочная. Получила шанс вернуться на старую работу. Здесь они меня больше не увидят.

— Что за работа? Ты стюардесса?

— Была стюардессой, — ответила Джун. — И снова стану на какое-то время. Понимаешь, когда я знала Рэя, я возила для него дурь из Бангкока. Не скэг, так, лаосскую коноплю, ерунду всякую. Потом стала и сама барыжить, потом встретила этого парня, Оуэна, и мы начали барыжить на пару.

— Наверно, мне следует поблагодарить тебя, — сказал Конверс. — За Джейни.

— Конечно следует, — кивнула Джун и взглянула на часы.

— Что с Мардж?

— Вроде бы цела-невредима. Но крыша явно не на месте. Ты хочешь, чтобы жена вернулась к тебе?

— Не знаю.

— Искренне надеюсь, что все у вас наладится, — сказала Джун. — Я столько раз сталкивалась с человеческой паранойей, что у меня самой крыша поехала. Когда переберусь на Восток, парень, я так спрячусь, что никто и ничто до меня не доберется. Найду себе убежище. — Она посмотрела на экран телевизора; камера скользила по трибунам переполненного стадиона в Кэндлстик-парке[71]. — Надежное убежище — вот что нужно человеку в этой стране.

— Скажи, — спросил Конверс, — кто, по-твоему, меня поджаривал?

— Кто? Думаю, те же, кто приходил к твоей жене. Они явились сразу вслед за Рэем, значит, ждали перевозчика. Сам можешь догадаться, что твои неприятности начались во Вьетнаме.

— Ты права, — сказал Конверс; они смотрели, как подающий команды Атланты готовится к броску. — Ты слыхала о таком копе — Антейле?

— Он не коп, — ответила Джун. — Он агент контрольных органов. Я его знаю.

— Он доставал моего тестя. Похоже, он считает, что Мардж связана с сетью наркоторговли.

— Очень тебе сочувствую. — Джун улыбнулась и пожала плечами. — Он так и сказал? Сеть наркоторговли?

— Да, насколько я понял.

— Его выраженьице.

— Если ты сама барыжила, — спросил Конверс, — откуда тебе знать, как он выражается?

— Ах, приятель, — печально сказала Джун, — не сходи с ума, успокойся. Просто знаю этого типа, и все. Тот мой парень, Оуэн, работал на Антейла. И он был не один такой, на Антейла многие работают.

— Почему он не коп, а агент контрольных органов?

— Служит он там. Потому так себя и называет.

— Понятно, — сказал Конверс.

— Он знает всех, правильно? У него много источников. Он им платит. Трудно сказать, покрывает он их или нет, но, думаю, должен покрывать… Я была близка с Рэем, ясно? Оуэн жуткий собственник, и он прознал об этом. Они с Рэем поссорились, и Оуэн, приняв хорошую дозу, позвонил Антейлу. Он догадывался, куда они направились. — Она сделала паузу, наблюдая за тем, как подающий делает бросок, получившийся не слишком удачным, и продолжала: — Думаю, он ошибается. Надеюсь, что ошибается.

— И куда, как он считает, они направились?

Джун замотала головой:

— Сам ты не найдешь. Да и в любом случае они не туда направились, куда он думает.

— Ладно.

Некоторое время они наблюдали за игрой.

— Плохо, что Антейл вышел на тебя. Это человек непростой. Не какой-нибудь рядовой легавый.

— Что ты имеешь в виду?

— Он юрист. Работал в госкомиссии и налоговом управлении. Потом случился какой-то бардак и пришлось ему перевестись на нынешнее место. Он знаком со многими крупными политиками. Так Оуэн говорит.

Прядь волос прилипла к повязке, и Конверс попробовал осторожно отлепить ее.

— У тебя есть чего-нибудь выпить?

— Я не пью. Могу предложить травку.

Конверс отказался.

— Оуэн когда-нибудь упоминал Ирвина Вайберта?

— Возможно. Где-то я уже слышала это имя.

На ее бледном лисьем личике промелькнула слабая тень удовольствия.

— У тебя такой вид, будто ты вдруг понял — как и зачем.

— Да, я вдруг понял — как и зачем.

Джун вытащила из пачки сигарет косяк. Закурила с притворной рассеянностью. Когда она протянула сигарету Конверсу, он взял и затянулся.

— Не следовало тебе это затевать. Зачем затеял?

— Других затей в голову не приходило.

Травка перенесла его в Сайгон, к Чармиан. Он влез в это, чтобы общая опасность сблизила их. В постели у них не слишком ладилось из-за его постоянного страха. Когда они разговаривали, он не мог заставить ее слушать себя; всякий раз, как он делал попытку завладеть ее галлюцинирующим южным воображением, она смотрела на него с такой трезвой проницательностью, что порой казалось, будто она читает в самой его душе. Он пробовал расшевелить ее, поразить. Все ради того, чтобы наладить отношения.

— Хочешь сказать, ты был на мели?

Джун поудобнее устроилась на софе. Ноги поджала под себя, а голову положила на спинку, так что грудь выставилась вперед, соблазнительно круглясь под топиком. Розовая кожа под бритыми подмышками была гладкая, без единой складки.

— Нет, на мели я не был.

Он почувствовал жар внизу живота и сладкую боль восставшей плоти — и в этом не было ничего предосудительного. Он желал ее — эту проамфетаминенную стюардессу-наркоманку с соломенными волосами, эту испорченную старорежимную лютеранку, порождение фоновой музычки аэропорта и курсов красоты. В ее глазах стояли смог и брызги пропана.

Какой же он незадачливый и неорганизованный. И какую все же власть имеют над ним обстоятельства.

— Просто так вышло, — объяснил он. Опять он налаживал отношения.

И что за обстоятельства. Что за власть.

Он протянул руку и снова затянулся ее косяком.

— Врубаюсь. Но, парень, так дела не делаются. — Она мягко взяла у него косяк. — Если занимаешься наркотиками — герычем особенно, — нужно быть готовым действовать жестко. Хитрить, обманывать. И ну вроде как любить это. Тебя вылизывают, всячески ублажают — а ты им сапогом по яйцам. — Она опустила ноги на пол и села, подперев голову рукой, словно ей взгрустнулось. — Оуэн любил говорить, что, если не сражаться, не щадя жизни, за свои интересы, не узнаешь, что такое жизнь.

— К этому-то я и стремился, — сказал Конверс.

— Ну, надеюсь, тебя проняло.

Когда она протянула ему косяк, он подсел к ней и она не отодвинулась. Ее тело было теплым, упругим, успокоительно-уютным. Он чувствовал, что ему нужно успокоиться. Она без всякого выражения смотрела, как он устраивается рядом.

— Ты возбудился?

— Ловлю момент.

— Ну ты даешь, парень. Побереги свое ухо.

— Знаешь, — продолжал он, — это как в восточной притче. Человек висит на краю утеса. Над ним — тигр. Внизу — бурный поток.

Джун скучающе смотрела в потолок.

— А на кромке утеса, — сказала она, — мед. И человек лижет его.

— Оуэн рассказывал тебе эту притчу?

— Позволь кое-что сказать тебе. Я уже слышала все ваши поганые байки.

Он положил ладони под ее груди и зарылся носом в сухие жесткие волосы у нее за ухом. Когда он поцеловал ее шею, она чуть отодвинула голову, чтобы одарить его кривой улыбкой.

— Вот ты смешной ушлепок.

Конверс был под метр восемьдесят. Намного выше Джун. Никто прежде не называл его смешным ушлепком. Ее слова укололи его самолюбие, но одновременно пробудили в нем нечто такое, что он не сразу понял. Он замер, прижав губы к махровой ткани, под которой чувствовались ее соски, натянув пальцами завязки ее топика. Он был смешным ушлепком на Красном Поле.

Он застыл, как тогда. Вжался в нее, как тогда в землю, ошеломленный яркостью воспоминания.

— У нас с тобой разные уставы, — сказала она.

Он сел и уставился на нее. Она мягко улыбнулась:

— Что, упустил момент?

— Не знаю… — пробормотал он.

Ему хотелось немножко уюта. Он устал объясняться.

— Такого стремного подката в жизни еще не встречала, — сказала она. — А я ведь даже сидела тихо.

— Извини, если что не так.

Она мило тряхнула головой — ничего, мол, — завязала тесемки на спине и посмотрела на часы.

— Просто ты в полном разброде. Не знаешь, чего хочешь.

— Ты права, — сказал Конверс.

Уходя, он поблагодарил ее за то, что она приютила Джейни и нашла время поговорить с ним. Она отмахнулась: какие пустяки.

— Если доведется увидеть Рэя, скажи ему, что это Оуэн позвонил Антейлу. Скажи, что это не я.

Конверс пообещал, что непременно передаст ее слова.

— Будь осторожней, — сказала она, когда он шагнул из квартиры в коридор. — Смотри в оба.

Когда он нажимал кнопку лифта, его стукнуло статическим электричеством. Он отдернул руку и стиснул кулак.

Наконец подъехал лифт.

Красное Поле находилось в Камбодже, близ местечка, называвшегося Крек. Было начало мая, самое жаркое время в году, часа два дня. С рассвета они трое — Конверс, фронтовой корреспондент и молодой фотограф — ходили в дозоре с камбоджийским патрулем. Кхмеры шли не таясь, иногда рвали цветы. Они часто останавливались отдохнуть, и тогда Конверс присаживался где-нибудь в тени и читал купленных в армейской лавке в Лонгбине «Николая и Александру»[72].

Камбоджийцы были никудышными солдатами: шли кучками, болтали, примеряли шлемы друг друга. Впереди Конверса шел маленький солдатик по прозвищу Табачок, и его автоматическая винтовка была украшена китайской розой. Белое палящее солнце и покой вокруг притупили их бдительность. Казалось, само безоблачное настроение, царившее в отряде, способно защитить от всякой опасности.

Когда самолеты, опережая звук, пронеслись над долиной, они обратили потные лица к слепящему небу. Появление самолетов удивило их, но не встревожило. Это были свои самолеты. Других тут и быть не могло.

Но в то мгновение, когда звуковая волна достигла их слуха, словно разверзся ад.

Командование называло их «селективным оружием», название вроде «салата ассорти» или «отборных кусочков».

Это были штурмовики, самое ужасное, что только может быть.

Камбоджийцы еще смотрели, разинув рот, в небо, когда стальной дождь начал косить их. Конверс увидел, как корреспондент нырнул в высокую траву, и последовал его примеру.

Когда отзвучали первые взрывы, наступило краткое мгновение безмолвной растерянности. Тут же раздались вопли, но их заглушила вторая волна разрывов. Люди катались на дороге, призывая Будду, или брели, не зная куда, рыдая, потрясенные внезапным осознанием своей смертности, — пока их не поражали пуля или осколок.

Один человек был пригвожден к дереву, напоминая придорожное распятие.

Конверс лежал, цепляясь за землю и жизнь, его рот был забит сладкой травой. Хаос воплей, разрывов, свистящих осколков продолжался вокруг, покуда в нем не померк разум и свет в его глазах. И тогда он заплакал, хотя в тот миг сам этого не понимал.

Под градом осколочных бомб с южновьетнамских самолетов Конверсу открылись некоторые истины — не слишком желанные, хотя и не неожиданные.

Во-первых, что обычный физический мир, в котором человек беззаботно и бестолково движется к небытию, вдруг и разом может обратиться в мощное орудие мучительной смерти. Жизнь — это западня; терпение всего сущего на грани и может иссякнуть в любой момент.

Другая истина состояла в том, что в тот отдельный миг, когда весь живой мир, кровожадно вопя, обрушился на него, норовя вцепиться в горло, он увидел его абсолютную правоту. В те секунды ему показалось абсурдным, что ему вообще позволялось жить так, как он жил, со всеми его глупостями, заблуждениями и маленькими радостями. Ему стало стыдно за свое небрежное высокомерие, с каким он относился к божественному творению. В глубине души он был согласен с моральной необходимостью собственного уничтожения.

Он лежал, вжавшись в землю, — смешной ушлепок, ничтожный, дрожащий. То, что от него осталось, то, чем он всегда был.

С Красного Поля он вошел в холл; ни одного свободного кресла, чтобы посидеть.

Мимо него сновали люди, и он старался избегать их взглядов. Нестерпимо хотелось жить. Это было невозможно, не родившись заново.

Он — тот знаменитый живой пес, быть которым лучше, нежели мертвым львом[73].

Вокруг был идиотский холл, снаружи — туннель улицы, где люди охотились друг на друга. Прими вызов или сдайся.

Он примет вызов, подумал Конверс. Это значило снова начать все с нуля, мелкий ушлепок вынужден сражаться.

Лучше быть живым псом. Это все, что они тогда знали.

* * *

Ее разбудила луна. Фосфоресцирующие лучи пробивались сквозь опущенные ресницы и рассыпались на мерцающие искры. Хлопнула дверца машины. В первое мгновение она не поняла, где находится.

Хикс спал в кресле, закинув ноги на письменный стол. Луна освещала половину его лица.

Она встала. Колени дрожали, странное ощущение струящейся жидкости под кожей, резкий химический привкус во рту. Но не тошнотворный, не противный.

Хлопнула вторая дверца, в патио зазвучали шаги. Она отодвинула штору и увидела Эдди Писа с красной банданой на шее. Ей показалось, что за его спиной виднеются еще фигуры, но тут его глаза скользнули по окну, у которого она стояла, и Мардж отступила назад в комнату.

Хикс проснулся и тер затекшие ноги.

— Это Эдди, — сказала Мардж.

Он прошел мимо нее и, прячась в тени за шторой, выглянул в окно. Раздался стук в дверь. Через плечо Хикса она увидела Эдди, стоявшего на крыльце, а позади него парочку — блондина и блондинку, похожих, как близнецы, и на голову выше Эдди Писа. Мардж разглядывала их, пока Хикс не опустил штору; они не показались ей того сорта типами, что мгновенно определяют уязвимое место любого.

— Это мы! — сказал Эдди Пис из-за двери.

Хикс метнулся к освещенному луной широкому окну:

— Скажи им, чтобы подождали.

— Минутку! — крикнула Мардж.

Прижавшись лицом к стеклу, Хикс вглядывался в фигуры на крыльце.

— Ни черта не вижу.

— Эй! — позвал Эдди Пис.

— Погоди, не впускай.

— Иду! — крикнула Мардж.

Он схватил вещмешок, лежавший возле кровати, встряхнул его и исчез в ванной комнате.

— Можешь открывать, — услышала она его голос из ванной.

Она впустила Эдди, сиявшего толстогубой улыбкой.

— Привет всем!

Эдди махнул парочке. Блондин и блондинка, входя, сдержанно кивнули ей.

— Господи Исусе! — воскликнул Эдди. — А нельзя зажечь какой-то свет?

Когда она зажгла свет, Эдди оглядел комнату:

— И где он?

Мардж молчала. Парочка смотрела на Эдди.

— Что стряслось? Он что, сделал ноги?

В этот момент из ванной появился Хикс, с пистолетом в каждой руке; он держал их у плеч стволом вверх, как ковбой с киноафиши.

Эдди шагнул вперед и выставил руки, показывая, что не вооружен.

— Матерь Пресвятая! — сказал он. — Вы только посмотрите на него!

Блондинка взглянула на Хикса и нахмурила брови. Ее спутник вышел вперед и загородил ее собой.

— Ну просто Буффало Билл, — сказал Эдди.

Хикс внимательно посмотрел на него и оглянулся, ища, куда положить пистолеты.

— Ты придурок, — сказал Эдди. — Будь я легавым, ты бы давно был трупом.

— И ты тоже, — ответил Хикс.

Мардж сходила в ванную комнату и принесла вещмешок. Хикс сунул в него пистолеты и повесил одной лямкой на плечо. Потом подошел к двери и выглянул наружу.

— Как вам нравится этот парень? — спросил Эдди своих приятелей.

Мужчина печально кивнул, словно его утомили люди, ведущие себя подобно Хиксу. Это был крупный, вялый человек. Из-за очков в стальной оправе смотрели тусклые голубые глаза проповедника. Женщина была очень похожа на него, такая же невзрачная, только, может быть, немного злее. На обоих были светлые кожаные куртки и расклешенные брюки. И то и другое совершенно новое.

Хикс отошел от двери и сел на кровать рядом с Мардж. Мешок поставил между собой и ею.

— Если эти вот берут оптовую партию, — тихо сказал он Мардж, — дело и вправду пахнет керосином.

Эдди Пис взял парочку под руки и подвел пред поскучневшие очи Хикса.

— Это, Рэймонд, самые милые люди, каких тебе когда-нибудь доводилось встречать. Знакомьтесь, Джеральд и Джоди — Рэймонд.

Джоди наклонилась пожать руку Хиксу, словно он был индейский вождь. Джеральд коротко помахал рукой.

— Садитесь, — сказал Хикс.

Джоди села, скрестив ноги, на ковер. Джеральд и Эдди Пис уселись на единственные два стула.

— Джерри — писатель, — объяснил Эдди Пис, — и к тому же чертовски хороший. Он хочет понять обстановку.

— Какую еще обстановку?

— Какая была в старые добрые времена в Малибу, приятель. Ну, ты понимаешь.

— Не понимаю, — сказал Хикс.

— Он хочет взглянуть на скэг, — продолжал Эдди. — Чтобы почувствовать атмосферу. — Он обернулся к Джеральду с жестом наигранного извинения. — Прости, Джерри, нельзя уже и постебаться, что ли? Давай ты сам все объяснишь?

— Это не так-то просто, — скромно сказал Джерри.

Ему не нравилось, когда его называли Джерри. Все смотрели на него.

— Я писатель, — сказал он.

Эдди Пис, сложив кончики большого и указательного пальцев, как повар с рекламы, послал ему воздушный поцелуй.

— Наркомания сейчас — серьезная проблема… или явление… очень серьезная. Особенно героиновая и особенно в данный момент.

— Особенно в данный момент, — подтвердил Эдди.

— Я хочу сказать, — продолжал Джеральд, — что, конечно, пробовал разную дурь, как и многие. В свое время выкурил не один акр травки, баловался ЛСД — дивные были видения. Но, буду честен, с героином не сталкивался, поскольку в моем кругу скэг просто не употребляли.

— А теперь, значит, — предположила Мардж, — употребляют.

Джеральд смутился, даже слегка покраснел.

— Не совсем так. Но именно на это, чувствую, я должен обратить внимание. Как писатель. Поскольку это важно.

— Особенно в данный момент, — добавила Мардж.

Эдди добродушно взглянул на нее, избегая взгляда Хикса:

— Почему ты не заткнешься?

Джеральд задумчиво косился на Хиксов бурбон, стоявший на полу у окна.

— Мой следующий проект касается… — он помолчал, подыскивая подходящее слово, — наркотических средств. Я хочу честно и правдиво изобразить мир людей, употребляющих героин.

Эдди Пис одобрительно кивнул.

— Мне, — продолжал Джеральд, — представляется, что люди в этом мире скованы одной цепью — невероятной, почти сверхъестественной потребностью в наркотике. Кандальники.

— Как все наше общество, — добавила Джоди.

Эдди Пис выпрямился в кресле:

— Отличное название для фильма, правда, Джоди? «Кандальники»! — Он быстро подмигнул Хиксу.

— Но мне почему-то кажется, что я не имею права браться за это. — Он изобразил руками колеблющиеся чаши моральных весов. — Сомневаюсь, что смогу осуществить свой замысел, пока не заслужу такое право.

— То есть он хочет все испытать на себе, — объяснил Эдди. — Чтобы ты посадил его на скэг. И готов раскошелиться.

— Вас, должно быть, поразила моя странная прихоть, — сказал Джеральд. — Она меня самого поразила. Но это единственный способ осуществить проект. Я хочу сказать, что готов пойти на какой угодно риск. Личный опыт — это то, что придает произведению ценность. — Он не сводил с Хикса честных глаз. — Надеюсь, вам не кажется, что я ненормальный.

Хикс встал.

— Прошу прощения, — сказал он. — Мне нужно поговорить с вашим приятелем.

Эдди Пис медленно, осторожно поднялся, словно боясь ступить в лужу, разлитую у кресла.

— Ты не хочешь дослушать его до конца, Рэймонд?

Хикс вышел на крыльцо и оставил дверь открытой.

— Надо немножко поболтать о наших с ним делах, — объяснил он своим друзьям.

Оставшись наедине с Мардж, Джеральд и Джоди молча переглянулись.

— Хотите выпить? — предложила Мардж.

Ее непринужденность передалась им, и они почувствовали себя немного свободнее. Чего она и добивалась.

— Не откажусь, — быстро ответил Джеральд.

Джоди колебалась:

— Уж и не знаю, стоит ли?

— Думаю, нам следует выпить, — развеял ее сомнения Джеральд.

Мардж отодвинула вещмешок с пистолетами в конец кровати и протянула Джеральду бутылку:

— Стаканов, к сожалению, нет.

— Ничего страшного, — успокоил ее Джеральд. Поднял бутылку и посмотрел бурбон на просвет. — Отличный виски.

Сделав три больших глотка, он передал бутылку жене. Та хмуро выпила.

— Вы будете? — спросила она Мардж, протягивая бутылку.

Мардж взяла бутылку и тоже отпила. Почему-то виски показался ей сладким, как шерри.

— Вы наркоманка? — спросила Джоди.

— Разумеется, — ответила Мардж.

Джоди с пониманием улыбнулась:

— Нет, ну в самом деле?

— Сама не знаю, наркоманка или нет.

— Разве неуверенность обычно не предполагает положительного ответа?

Мардж пожала плечами.

— А он… — поинтересовался Джеральд, — он наркоман?

— Нет.

— А это не странно с точки зрения морали? — спросила Джоди.

— Это как посмотреть. Мне кажется, тут важно иметь чувство юмора, — сказала Мардж.

Джеральд снова приложился к бутылке.

— Мы здесь не для того, чтобы кого-то осуждать, — сказал он. — Существует такая вещь, как потребность данного конкретного человека. Может быть, она находится вне морали.

От выпитого у Мардж заболели глаза. Она закрыла их, чтобы свет не попадал, и откинулась на подушки. Ей ведь велели заткнуться.

— Вы, должно быть, потрясающий писатель, — пробормотала она.

Хикс и Эдди Пис разговаривали, стоя у стены крайнего бунгало. Эдди повернулся к ветру спиной и обхватил руками плечи.

— Это же полный бред, — сказал Хикс.

— Я подумал, что они хотя бы позабавят тебя.

— Позабавят? — Хикс аж затрясся. — У тебя железные нервы. Что случилось с англичанином?

— У меня для тебя новости, — сказал Эдди. — Твой товар плохо пахнет.

— Ты что-то путаешь.

— Не думаю, — ответил Эдди.

Хикс озадаченно провел рукой по волосам.

— Тогда забирай своих придурков и катись отсюда, — сказал он, раздраженно мотнув головой.

— Это ты кое-что путаешь, Рэймонд. Ты не знаешь, как тут делаются дела. Этот парень только что получил безумные деньги. Жена у него — богатая наследница. Говорю тебе, эти двое не знают счету деньгам.

— Это ты жулик, — сказал Хикс, — не я. У меня отличный товар — на кой черт мне эти психи?

— Рэймонд, пора тебе кой-чему научиться. Я передаю тебе этого лопуха из рук в руки. — Он взял правую руку Хикса и сжал ее. — Он приятный парень. Очень вежливый.

— Не понимаю, о чем ты.

— Тогда ты дурак, Рэймонд. Я говорю тебе: твой товар здесь не пойдет. Я дам тебе шесть тысяч за скэг. Чуть-чуть воображения — и ты получишь с Джеральда намного, намного больше. Слушай, ты упадешь, если узнаешь, сколько я вытянул из этой парочки. Парень насмерть перепуган — даже если еще не знает об этом. Он будет вести себя благоразумно.

— Сколько ты дашь мне? — сказал Хикс. — Повтори еще раз, какую ты цифру назвал? — Он взял Эдди за плечо.

— Спокойно, спокойно, — сказал Эдди.

— Да я лучше сожгу его, чем позволю так себя поиметь.

Эдди слегка крутанулся, чтобы освободиться от руки Хикса. Хикс поймал его за ремень и держал, не отпуская.

— Ты и не представляешь, как тебя могут поиметь, Рэймонд, если не научишься уму-разуму. Предупреждаю тебя.

— Да что ты мне вкручиваешь, — сказал Хикс и притянул Эдди за ремень.

— Убери руки, Рэймонд.

— Что ты вкручиваешь, — повторил Хикс и стиснул зубы.

Эдди Пис ткнул его в живот напряженными пальцами. Это было так неожиданно, что Хикс отпустил его.

— Убери руки, мудила!

К несказанному удивлению Хикса, Эдди отвесил ему пару пощечин.

— Ты, ублюдок несчастный, не смей угрожать мне. — Эдди выпятил подбородок и снова толкнул Хикса. — Не на того напал, Джек. Ты здесь не травку школьницам толкаешь. Тебя и эту твою сучку могут пришить за этот скэг. Господи, придурок, я ведь одолжение тебе делаю.

Ну просто спектакль одного актера, подумал Хикс, отступая назад. По крайней мере, наглости ему не занимать.

— Я могу все для тебя устроить, дурень. Никто другой не сможет.

Эдди был хитер и нагл и достаточно осмотрителен. Он действовал наугад, но находился в более выгодном положении и вполне мог рискнуть его отстаивать. Его слабость, подумал Хикс, в том, что он излишне оптимистичен, как все деловые. И при всем его богатом воображении не настолько хороший психолог, чтобы разобраться в малознакомом человеке.

Он потер щеку, куда угодил кулак Эдди. Звук удара еще отдавался в его душе, как мантра.

— Ты слишком самоуверен, Эдди, — сказал Хикс.

Тень настороженности мелькнула в глазах Эдди — и пропала.

— Ты так считаешь? Ха!

— Бабла ты не привез.

Эдди улыбнулся:

— Не боись, бабосы будут. Вот закончим здесь и поедем провернем все за милую душу.

— Ради бога, Эдди, что закончим?

Эдди пожал плечами: мол, ну что тут непонятного.

— Накачаем Джеральда. Чтобы прочувствовал, что это такое. И он дает нам отступного, потому что он из порядочных, а мы заставим его нас бояться.

— Как?

— Как? В его жизни появишься ты, вот как. Тогда он захочет, чтобы все стало как прежде, когда он ничего такого не знал. — Он приятельски похлопал Хикса по руке. — У тебя все прекрасно получится. Смотри веселей!

Хикс засмеялся.

Эдди расплылся в радостной улыбке:

— Ты смеешься. Значит, тебе это нравится.

— Конечно, — сказал Хикс. — Все, что пожелаешь.

Эдди и Хикс вернулись в дом как раз в тот момент, когда Джоди объясняла Мардж, что она в душе революционерка, а если Джеральд сейчас и не революционер в душе, то она считает, что скоро им станет. Хикс был так возбужден, что, когда сел рядом с ней на кровать, Мардж почувствовала это по его напряженному телу. Его бледная рука лежала на колене, трупно-белые пальцы непрестанно сжимались и разжимались. Посмотрев на его лицо, она поразилась, что он странным образом чем-то напоминает Эдди Писа, и тут же поняла чем: улыбкой. Он натянул эдди-писовскую улыбку себе на лицо в какой-то скрытой издевке. Когда он обратил улыбку к ней, она восприняла ее как сигнал, смысла которого не могла понять.

— Всем ширяться! — скомандовал Эдди.

Джоди секунду внимательно смотрела на него, потом хихикнула, прикрыв рот рукой:

— Именно так я представляю себе настоящего наркодельца. Только взгляните на него.

Все посмотрели на Эдди Писа.

— Я тоже, — сказал Хикс.

— Наркоделец не я, — мягко сказал Эдди, — а Рэймонд. Он из первых хиппарей. Весь мир для него — один сплошной кайф.

— На что это похоже? — спросил Джеральд. Он начинал получать удовольствие от происходящего.

Хикс подошел к нему и забрал не глядя бутылку.

Эдди наблюдал за ним.

— На что это похоже, Рэймонд?

Хикс прикрыл на мгновение глаза, глотнул бурбона и улыбнулся ему такой же улыбкой:

— Я не знаю, на что это похоже, Эдди.

Мардж прислонилась к нему и почувствовала, как он дрожит.

— Для чего мы тут собрались? — спросила она. — Ставиться будем или как?

Эдди подошел к ней и погладил по голове:

— Марджи хочет скэги.

— Пожалуйста! — протянула Мардж. — В самом деле.

Эдди засмеялся:

— Я ведь уже спрашивал, ты училка?

— Да, спрашивал.

Эдди хлопнул в ладоши:

— Давай, Рэймонд. Пора. Где твоя знаменитая дурь?

Бледные пальцы Хикса слегка дрожали, когда он развязывал мешок. Эдди-писовская улыбка блуждала на его губах. Мардж начинала его бояться.

Наконец пакет с героином появился на свет; все в молчаливом благоговении смотрели на него. Джеральд и Джоди даже встали, чтобы получше видеть.

— Ну вот и отлично, мистер Хикс, — сказал Эдди. — Давайте-ка теперь попробуем, на что это похоже.

С того момента, как появилась эта троица, Мардж все пыталась решить для себя, присоединяться к ним, когда они будут пробовать скэг, или же не стоит. Поскольку требовалось сделать выбор, она была склонна скорее отказаться; но с таким богатством на столе, выложенным как для полночного пиршества, ее благое намерение готово было улетучиться.

Насколько она могла судить, чувствовала она себя хорошо. Может, в последний раз это были просто нервы — нервы и отходняк с дилаудида. Если она откажется, Эдди Пис разозлится, придет в замешательство, так что стоит отказаться хотя бы ради этого. С другой стороны, жизнь — жутко депрессивная, порой пугающая штука, а под кайфом ей так хорошо и спокойно. И мысли о Джейни тогда не мучат.

— Хочешь быть первой? — нежно спросил ее Эдди.

Она взглянула на Хикса, и ей показалось, что он едва заметно качнул головой: откажись. Возможно, ей померещилось, подумала она, этим вечером она его совсем не понимала.

— Давай ты. Я еще не решила.

Эдди улыбнулся.

— Ладно, решай, Марджи. — Он оглядел компанию. — Я буду первым. Потому что это моя вечеринка.

Хикс уважительно склонил голову:

— Причиндалы твои или мои, Эдди?

— Мои, — ответил Эдди. — У меня все новое.

У него и в самом деле все было новое, в том числе и шприц, никаких импровизаций. И вата у него была, и медицинский спирт. Голливуд, как-никак.

— Вот что я называю торчковым ремнабором, — сказал Хикс.

— Это еще что! — хмыкнул Эдди. — У меня есть кокс на добавку. А то сонная прострация не для меня.

— А я так обхожусь, — сказала Мардж.

— Еще бы, конечно обходишься. Тебя ничто не берет.

Он свинтил шприц и залюбовался его блеском. Джоди наблюдала за ним.

— Но разве Эд наркоман? — спросила она мужа. — Я и не знала, что он наркоман.

Вид у Джеральда был озадаченный.

— Наркоман, наркоман, — уверил ее Хикс. — Так ведь, Эд?

Ничто не могло испортить Эдди хорошего настроения.

— Не ваше собачье дело, — ответил он добродушно.

Хикс отвинтил крышку с бутылки, ополоснул над раковиной и — пекарской мерной ложкой — засыпал, определив на глаз пятую часть, в нее порошка. Эдди, заглядывая ему через плечо, следил за его действиями.

— Достаточно?

— Потом поймешь.

— Такой хороший? — Он заглянул в крышку. — В дубовых бочках выдерживают.

На дне раковины осталась лужица. Хикс набрал воды пипеткой и сцедил в крышку, и так трижды.

— Джеральд, — позвал Эдди, — иди сюда, Джеральд, наступил общественно важный момент. Сейчас будем варить.

Держа крышку защепкой, они зажгли под ней газовую горелку. Когда героин начал плавиться, Эдди достал маленькую баночку, набрал на кончик ложки кокаина и бросил в крышку.

— Запомни, Джеральд: в дубе держим, коксом бодяжим.

Джеральд кивнул, как прилежный студент.

— В дубе держим, коксом бодяжим, и да помилуй нас Бог! — пропел Эдди. Взял у Хикса крышку и зарядил шприц. — Ваше здоровье!

Он перетянул руку снятой с шеи банданой и ввел иглу в набухшую вену. Струйка крови ворвалась в шприц, смешиваясь с раствором героина, и в прозрачном стеклянном баллончике словно запорхали нежные розовые бабочки. Вынув иглу, он протер ватным тампоном руку и кончик иглы.

— Ах, черт! — ласково воскликнул он в избытке чувств.

Минуту спустя он затопал ногами.

— Ай-яй! — закричал он и яростно улыбнулся компании. — Ай чихуахуа.

Джоди недоверчиво и восхищенно смотрела на него.

— Это по-мексикански? — спросила она.

— По-мексикански?! — завопил Эдди. — Господи помилуй!

Все, кроме Джеральда, засмеялись. Даже застывшая эдди-писовская улыбка Хикса переросла в судорогу смеха.

— Она спрашивает — это по-мексикански?! — вопил Эдди. Его буйный восторг, казалось, никогда не кончится. — Прекрасно!

Джоди едва владела собой.

— Кто следующий?

— Кто следующий? Мардж? — спросил Эдди.

Мардж поежилась:

— Не знаю. Я еще думаю.

— А если я? — не выдержала Джоди.

— Что ж, давай, — сказал Эдди. Он вытер слюну с нижней губы. — Рад услужить. Дури бабам!

— Ты хотел первым? — спросила Джоди мужа.

— Наверно, так было бы лучше, — сказал Джеральд.

— Не понимаю почему. Но если хочешь, пожалуйста.

— Нет-нет, — сказал Джеральд. — Я не против, давай сначала ты.

— Дури бабам!

Джоди решительно протянула руку. Эдди взял ее за запястье и обернулся к Хиксу:

— Должен сказать тебе, Рэймонд… Должен сказать…

— Рад, что скэг тебе нравится, Эдди.

Эдди посмотрел на руку Джоди и оттолкнул от себя.

— Рука мне не нужна, — заявил он. — Давай ногу.

— Ногу? — удивилась Джоди.

— Он хочет впрыснуть не в вену, а в ногу, — объяснил Джеральд.

— В местечко поприятней, — сказал Эдди. — Ну-ка, Джеральд, скомандуй ей стянуть трусики.

Джеральд неуверенно поднялся, словно собирался помочь ей.

Джоди расстегнула новый кожаный ремень и приспустила бежевые брюки, обнажив часть ягодицы ниже трусиков. Очаровательно покраснев и правой рукой придерживая брюки, она смотрела на мужа, пока Эдди делал укол, и даже не вздрогнула.

— О’кей, Джоди, — сказал Эдди и похлопал ее по заду. — Готово.

Она отошла, прислушиваясь к себе, и села на пол рядом с мужем. Мгновение они сидели, держась за руки и глядя друг на друга.

— Рэймонд, — сказал Эдди, — позаботься о Джеральде. Я хочу походить, размяться.

И он принялся расхаживать по комнате, неслышно мурлыча песенку собственного сочинения. Разминался.

Хикс приготовил новую порцию.

Джеральд опустился на стул, который освободил Эдди; он сидел прямо и с мрачным видом, как человек, решившийся на героический поступок во имя правого дела. Во взгляде, обращенном на Хикса, читались покорность и доверие.

— Мне спустить штаны? — спросил он.

— Не нужно.

Хикс набрал в шприц раствора, подкрасил кровью и поднес иглу к обнаженной руке Джеральда.

Эдди на секунду остановился, чтобы посмотреть, как Хикс введет наркотик.

— Эй, Рэймонд, не коли в вену.

— Конечно нет, — ответил Хикс.

Джоди попыталась встать и тут же тихо охнула:

— О господи!

— Разве это не вена? — спросил Джеральд.

В последний момент он попытался отдернуть руку; Хикс стиснул его запястье и ввел иглу.

— Ты что делаешь? — сказал Эдди. Он все еще улыбался. — Ты что, мать твою, делаешь, а?

Глаза Джеральда удивленно раскрылись. Ноги конвульсивно задергались. Когда он повалился на бок, игла осталась в его руке.

Мардж в ужасе вскочила.

— Только не это! — застонал Эдди. — Ты, псих долбаный!..

Джоди шагнула к ванной комнате, и тут ее стошнило на кафельный пол. Она пыталась закричать.

Эдди Пис посмотрел на Джеральда, потом на Хикса. Даже теперь улыбка не совсем сошла с его лица, и казалось, что в глубине его изумленных глаз светится искорка восхищения. Эдди был тот еще прохиндей.

Рухнув на пол в дверях ванной, Джоди пыталась сообразить, что произошло.

— Пожалуйста! — сказала она Эдди Пису.

Мардж подбежала к Джеральду и склонилась над ним. Она не могла понять, жив он или мертв. Как минимум он потерял сознание. Она вспомнила, что вроде бы в таких случаях нужна соль.

— Соль, — сказала она. — Есть соль?

Она подняла глаза и увидела, как Хикс швырнул Эдди к окну, притиснул к раме. Ей наконец стало ясно, что означала его улыбка.

— Пошустри теперь, шустрила, — сказал Хикс. — А я посмотрю.

Джоди, сдерживая позывы к рвоте, продолжала повторять свое «пожалуйста».

— Что ты наделал! — скорбно проговорил Эдди. — Что ты наделал!

Мардж направилась к двери в надежде раздобыть где-нибудь соли. Может, одолжить у соседей? Чашку соли для умирающего от передозировки.

Хикс перехватил ее на полпути. В руках у него был вещмешок.

— Какая там соль, — сказал он ей. — Собирай манатки.

Мардж растерялась.

— Почему? — шепотом спросила она. — Почему, скажи, ради бога?

— Собирай свои манатки, — повторил он, сделал шаг в сторону и направил пистолет на Эдди Писа.

— Посмотри, что ты с ним сделал, — сказал Эдди. — Посмотри на него.

Смертельно бледная Джоди раскачивалась, стоя на коленях около лежащего мужа.

— Ты слишком возомнил о себе, Эдди, — сказал Хикс. — Мелковат, чтобы понять шутку.

— Нет, ты не прав, — ответил Эдди. — Я все прекрасно понял.

— Мне понравилось, как ты посмотрел, когда я ему вколол.

— А мне — как он посмотрел, — ответил Эдди.

— Что думаешь делать, шустрила?

Эдди покачал головой:

— Не знаю, Рэймонд.

— Ты все понял, приятель, да? Это было неприемлемо.

Эдди слабо улыбнулся и пожал плечами:

— Что я могу сказать, Рэймонд?

Мардж кончила собираться и взглянула на лежащего Джеральда. У того на губах выступила то ли пена, то ли какая-то слизь.

— Неужели никто не попытается?..

— Давай пошевеливайся! — оборвал ее Хикс.

Джоди по-прежнему стояла на коленях возле мужа и раскачивалась, давясь воздухом. Она взглянула на них удолбанными, расширенными от ужаса глазами и попыталась встать.

— Есть здесь соль? — спросила Мардж.

— Не сегодня, — ответил Эдди.

Она попыталась было броситься к двери, но Эдди легко ее поймал и оттащил назад.

Хикс, не глядя по сторонам, шел к «лендроверу». Мардж шла следом с охапкой поспешно собранных вещей. В окне конторы виднелся сидевший на своем месте футболист, и ей показалось, что он должен был слышать их шаги, — но они прошли мимо, и он даже не поднял головы от того, что он там читал. За домик они заплатили заранее.

Когда они забрались в «лендровер», дверь их бунгало распахнулась и на секунду в проеме возникла рвущаяся наружу Джоди. Но тут же Эдди втащил ее назад и захлопнул дверь.

— Долгая ночь будет у Эдди Писа, — сказал Хикс, когда они выехали на шоссе.

Лицо его было таким же бескровным, как и руки. Он вел машину, и его глаза обшаривали ночь за окном, словно со дна морского — толщу воды.

Мардж опять плакала.

— Мне не по силам выносить такое, — пожаловалась она. — Для меня это слишком.

— Ты держишься молодцом.

По приморскому шоссе они проехали Санта-Монику и Венис с его пассажами.

— Все-таки почему Джеральд?

— Потому что он марсианин. Они все — марсиане.

— А ты кто тогда?

— Я христианин и американец, который сражался за честь своей страны. И не позволю, чтобы марсиане поимели меня.

— Господи, — сказала Мардж, стараясь совладать со своим дрожащим голосом, — ты убил человека!

— Возможно.

— Он ведь просто ничтожество, которому втемяшилась дурацкая идея, — она заглянула в беспощадные глаза, стараясь увидеть в них его прежнего. — Такой же, как мы.

— Пис хотел меня поиметь. Жестко, без вазелина.

— На той неделе мы готовы были избавиться от скэга.

— Он ударил меня, — сказал Хикс.

Мардж утерла слезы и стиснула лоб.

— Он тебя ударил? — недоверчиво спросила она неожиданно тонким голосом. — Ты что, трехлетний ребенок?

— Я был пьян. Идея показалась прикольной.

Мардж попыталась поставить себя на его место, чтобы понять, как это идея вкатить Джеральду чрезмерную дозу могла показаться прикольной. К таким вещам она не привыкла.

— Значит, хрен с ним, с Джеральдом?

— Точно, — сказал Хикс. — Хрен с ним, с Джеральдом.

— Поделом ему.

— Поделом суке.

От ощущения, что ей нет дела до Джеральда, Мардж стало холодно. Она натянула свитер.

— Мне надо бы уколоться при первом удобном, — сказала она. — Теперь я точно больна.

— В Хюэ, — сказал Хикс, — бывало, что ребята погибали в день своего прибытия. Утром они еще были на Гавайях, а после полудня — уже мертвые. В Хюэ за одно утро застрелили шестерых моих однополчан.

— Все, я успокоилась. Хрен с ним, с Джеральдом.

Они выехали на скоростную автостраду, и Мардж, развернув в полутьме дорожную карту, стала указывать Хиксу дорогу. Близ Онтарио их догнала патрульная машина и несколько миль висела у них на хвосте. Иногда какие-то люди, которых было не разглядеть, преследовали их, перестраиваясь из ряда в ряд и мигая фарами.

Дважды Мардж ошибалась с поворотом, приходилось останавливаться и разворачиваться на пустой площадке перед торговым центром или в заросшем травой тупике между двумя рядами освещенных изгородей из колючей проволоки.

— Хочу наконец выбраться из этого города, — сказал Хикс.

Они взяли курс на восток, к Сан-Бернардино.

— Так для чего я это сделал? — некоторое время спустя спросил Хикс.

— Месть? — предположила она. — Долг чести?

Он молчал.

— Желание показать, что ты мужчина, а не баба? Чувство справедливости? Христианская вера? Хюэ?

— Я освободил мудилу от его хватки.

Мардж подняла повыше ворот свитера.

— Он не любил эту хватку, — сказала она. — Чувствовал себя виноватым… Тут замешана политика. Может, ты не в курсе.

Хикс неслышно засмеялся:

— Зато я в курсе… что теперь нам кранты.

— Что ж, — сказала Мардж, — ты меня знаешь. Я тебя не подведу.

— Вот и хорошо.

— Может, нам стоит разделиться?

— Нет, — ответил он, — разделяться мы не будем.

Она не взглянула на него и промолчала, когда он это сказал. Если допустить мысль о том, чтобы бросить его хотя бы на минуту, она погибнет — так ей казалось.

Пожалуйста, можно я теперь поеду домой? Как это трусливо, отвратительно, буржуазно.

Лучше остаться. Если не можешь разорвать одним махом — будь его тенью.

Где-то на шоссе номер 15, посреди пустыни, она заставила его остановиться. Совершенно измученный, он повиновался и сделал короткую остановку.

— Хочешь, я сяду за руль?

Он достал с заднего сиденья флягу, смочил ладони водой и похлопал себя по щекам.

— Ты не хочешь садиться за руль, ты хочешь уколоться. В любом случае я знаю, куда мы сейчас едем. Знаю, где можем остановиться.

Колоться было очень неудобно. Теплая вода в крышке фляги, раскрытый вещмешок на полу, пропановая горелка, обжигавшая руки. Мардж была тенью.

— Чего нам не хватает, — сказала она, вводя иглу себе в ляжку, — так это твердости.

Потом все было дивно. Солнце, взошедшее над пустыней, перекати-поле и тишина.

— Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты, — проговорила она.

* * *

Возвращение в Беркли на автобусе было утомительным. По дороге к дому Конверс заглянул на стоянку на Телеграф-авеню присмотреть подержанную машину. Что бы с ним ни случилось, размышлял он, в конце концов, это Калифорния и в любом деле, от самоубийства до гражданского бунта, здесь не обойтись без машины. Разглядывая ценники, он вспомнил, что в наличии у него лишь остаток от двухсот долларов, полученных от Элмера. Чтобы иметь моральное право требовать от него еще, надо что-нибудь написать для «Найтбита», а для этого придется провести несколько часов за машинкой и выкурить бог знает сколько косяков. Не вариант, решил он.

Когда он подошел к дому, на дорожке появился мистер Роч и окликнул его.

— А я сменил замок, — лукаво сказал он. — И вашим ключом вы не откроете.

Глядя на довольную улыбку мистера Роча, Конверс думал, с каким, наверно, удовольствием разбил бы ему башку об асфальт. В лучшие времена эта мысль тут же вдохновила бы его на заголовок для «Найтбита».

— Господи, я же заплатил за квартиру! Чего вы от меня хотите?

— Вот что я вам скажу, — ответил мистер Роч. — Я сам впущу вас.

Он шустро взбежал по ступенькам впереди Конверса.

— Как насчет нового ключа?

— Об этом уже позаботились, — промурлыкал мистер Роч.

Они поднялись на второй этаж. Мистер Роч отпер дверь и стоял с таким почтительным видом, словно Конверс был лос-анджелесским архиепископом. Кто-то ждал Конверса в квартире.

— Вот и он, капитан, — сказал мистер Роч.

Весело смеясь, он пропустил Конверса вперед и закрыл за ним дверь.

Ожидавший был высок, широкоплеч и лысоват.

— Какого черта! — воскликнул Конверс. Совершенно непроизвольно.

— Вообще-то, — сказал человек, — я никакой не капитан.

Он схватил Конверса и дернул к себе. Конверс пошатнулся и увидел, что в комнате находятся еще двое. Восстановив равновесие, он пригляделся и узнал их: это были те же, с кем он прошлым вечером смотрел телевизор. Это так напугало его, что он рванулся к двери. Но верзила поймал его и отвел на середину комнаты.

— Больше так не делай, урод!

Парочка сидела за складным столиком из Мамонтова дерева. Вид у них был немного смущенный, на него они не глядели.

Высокий отпустил Конверса и показал ему свой жетон. Как ни был Конверс напуган, он все же заставил себя внимательно рассмотреть его.

— Пошли, — сказал агент.

Конверс проследовал за ним в спальню Джейни. Антейл закрыл дверь и сел в кресло под изображенным на стене дьяволом. У него были густые усы по моде, и одет он был в темно-синюю водолазку и твидовый пиджак. Он выглядел скорее как свойский моложавый либеральный декан гуманитарного факультета в каком-нибудь из восточных штатов. Как приятель Чармиан.

— Что с тобой? Отчего ты так испуган?

— Огласите весь список, — сказал Конверс.

В этот момент он испытывал не страх. Вид Антейла заставил его необычайно ясно представить Чармиан. Словно отголосок ее медовой ауры впитался в пиджак Антейла.

Все произошло слишком неожиданно, и Конверс был не готов к тому, чтобы впасть в ярость. Он чувствовал лишь благоговейный испуг.

Агент улыбнулся ему:

— Знаете, что я недавно прочитал? Вашу пьесу. Только что закончил.

На них обоих приятно смотреть, на Антейла и Чармиан, мелькнула мысль. Оба крупные, элегантные, носят дорогие вещи.

— Я думал, ее сто лет не переиздавали.

— Конечно, но у нас она есть. В основном она мне понравилась. Хотя главный герой — не очень. Мне показалось, что он неважный морпех.

— Да, неважный, — согласился Конверс.

— Я хочу сказать, пьесе вовсе не обязательно быть грандиозной, как дворец Монтесумы[74]. Но этот парень настоящая размазня, я прав?

Похоже, он ждал ответа.

— То есть я не могу относиться с симпатией к подобному персонажу.

— Вы не единственный.

— По замыслу он должен нравиться, потому что не выносит морскую пехоту, да? Но в таком случае почему он никак не проявляет это свое неприятие? Не отказывается выполнять приказ, например. Или не дезертирует. Сделай он что-то подобное, он бы заслуживал большего уважения.

— Это была бы уже другая пьеса, — ответил Конверс.

Антейл задумчиво покачал головой. Без всякой враждебности посмотрел Конверсу в глаза:

— Тот персонаж… он похож на вас? Это вы о себе написали?

— Нет, — ответил Конверс.

— Но, может, хоть что-то от вас в нем есть?

Конверс пожал плечами.

— Я задаю совсем глупые вопросы, да? Я читаю пьес меньше, чем следовало бы.

Он легко тронул Конверса за руку:

— Эй, а малышка Джун ничего такой персик, да?

— Что?

— Я сказал, — медленно повторил Антейл, — что малышка Джун ничего такой персик.

— С ней все в порядке.

— И что она рассказала?

Конверс подумал секунду.

— Мне — ничего. Я подумал, она вроде чокнутая.

— У нее в этом городе очень плохие друзья. Ты это знал?

— В какой-то степени.

Антейл кашлянул:

— Ты — умный подонок, да?

Конверс попытался напрячь волю. Но напрягать было нечего. Воля обессилела.

— Знаешь, в чем я уверен в какой-то степени? Я уверен, что ты контрабандой привез в эту страну груз героина.

Конверс даже не попытался ответить на это обвинение.

— Я уверен, что ты — ушлый подонок, который пишет слезливую антиморпеховскую пьеску, а потом делает поворот на сто восемьдесят и берется за доставку героина.

— Отрицаю подобное обвинение, — сказал Конверс. — Больше ни слова о литературе, пока я не позвоню своему адвокату.

— Какие мы модные, — скривившись в презрительной усмешке, протянул Антейл. — Кто твой адвокат?

— Бенджамин Уайтсон. Коламбус-авеню, тридцать пять.

— Уайтсон? Уайтсон — коммунист, ты, придурок! Он не сможет помочь тебе. Давай говорить серьезно, что собираешься делать?

— Еще не решил.

— Я решил за тебя, — сказал Антейл. — Думаю, сейчас я тебя отпущу. Гарантирую, что в двадцать четыре часа тебя пришьют где-нибудь на улице. — Он доверительно наклонился к Конверсу. — Ты подумал о тех, кому перебегаешь дорожку, везя сюда скэг? О байкерах. О черномазых в Окленде. О Синдикате. Пожалуй, я сдам им тебя.

— Скажите мне вот что, — спросил Конверс, — кто эти двое?

— Вы незнакомы?

Конверс промолчал. Антейл был доволен, он засмеялся:

— Ладно, детка. Знаю, что вы знакомы. Черт побери, ну и нагнали же они на тебя страху, а? Они, Джим, просто ручные крысы. Никакого сравнения с теми, кого ты встретишь на улице.

— Кто они?

— Мои свидетели. Помогают мне вести расследование.

— Понимаю, — сказал Конверс.

— Знаешь, как обычно поступают с чужаками, которые хотят вклиниться на этот рынок?

— Ко мне это не относится.

— Тебя накачают по уши эс-ти-пи[75] и поднесут паяльную лампу к яйцам.

— Слышал такие истории, — сказал Конверс.

— Видишь ли, они умеют только две вещи: толкать дурь и мудохать людей до посинения. Могу представить, как они с тобой разберутся.

В окно спальни Конверс видел мистера Роча, поливавшего из шланга лужайку позади своего бунгало. Похоже, тот еще и напевал.

— Что думаешь о жене и Хиксе?

— Чувствую себя третьим лишним.

Антейл так посмотрел на Конверса, будто у того не было половины лица.

— Я бы сказал, что тебя поимели.

— Послушайте, — сказал Конверс, — нам не о чем говорить.

— Ну ты дурень. Учти, от меня так просто не отделаешься.

— И дальше что?

— А то, что можешь склеить ласты. Или жить дальше, если это можно назвать жизнью.

Конверс засмеялся.

— Что с тобой? Думаешь, я шучу?

— Нет, — ответил Конверс. — Я знаю, что вы не шутите. Вы меня раскусили.

Мгновение Антейл молча смотрел на него.

— И будь так добр не забывать этого, — сказал он.

— Да как тут забудешь.

— Ты образованный человек. И превратился в зверя ради грязных денег.

— Тут я с вами не согласен, — сказал Конверс.

— Ты превратился в зверя ради грязных денег. Где твоя дочь? Тебя не беспокоит, что с ней?

— Разумеется, беспокоит. Она там, где ее оставила Мардж. Где — я не знаю.

— То-то здорово для ребенка.

Антейл с негодованием встал.

— Слушай, Конверс, — сказал он искренне, — никакой адвокат-коммунист тебя не спасет. А вот я могу — могу помочь тебе сохранить жизнь. Если захочу.

— Понимаю, — сказал Конверс.

— Расскажи мне о своей жене. Что ты знаешь?

Конверс задумался о Мардж и о том, что можно рассказать Антейлу.

— Она работала в кинотеатре. До этого — на кафедре антропологии Колумбийского университета. Театральное искусство изучала в Нью-Йорке, но это было уже давно.

Антейл снова сел. Покачал головой, сдерживая раздражение:

— Все это мне известно, приятель. Я все знаю о ее ненормальной семейке. Мне нужно, чтобы ты рассказал то, что тебе хочется рассказать о ней.

Психотерапия, подумал Конверс. Однажды ему довелось присутствовать на сеансе групповой психотерапии; другие участники сказали, что он ведет себя холодно и отчужденно. Один даже назвал его «автоматом», и всей группой они пытались заставить его заползти под матрас.

Итак, последние трое суток — это просто обычные калифорнийские дела, продолженные иными средствами. Сплошная конфронтация между освобожденными душами, сплошь вольные ассоциации.

Он напрягся, желая рассказать Антейлу что-то о Мардж и наконец поняв, что это может быть. В эзаленовском стиле[76].

— Она наполовину ирландка, наполовину еврейка, — сказал Конверс.

Обычно это проходило — шутка имела общеизвестный подтекст. Мардж не на шутку бесилась, когда он говорил это в компании.

— Я пытаюсь обходиться с тобой как с человеком, — разозлился Антейл, — но ты — грязное животное. Погоди, вот закопают тебя по шею в песок перед самым приливом — тогда поумнеешь.

Конверс поспешил извиниться.

— Я хочу понять, с кем имею дело. То ли она распоследняя сука, которая обманула мужа, сбежала с любовником и теперь наслаждается жизнью. Или она жертва обстоятельств? Кому, как не тебе, ее знать.

В его голосе прозвучало нечто похожее на озабоченность госслужащего при исполнении. Конверс почувствовал, что ему дают возможность выбора. Если он хочет, чтобы она вернулась, Антейл предлагает спасти жену от пытки паяльной лампой. Если жаждет мести, тогда ее малость поджарят.

— Думаю, — сказал Конверс, — что в своей основе она человек высоконравственный.

Антейл мгновение задумчиво смотрел на него, потом расплылся в усмешке:

— Неужели?

— Она наблюдалась у психиатра.

Антейл прикрыл лицо ладонью и расхохотался от души.

— Бог ты мой! — закричал он. Его веселое настроение едва не передалось Конверсу. — Все-таки вы — парочка лопухов. Наверно, просто рехнулись оба. «Наблюдалась у психиатра»! Ну и ну. — Он не сразу успокоился. — Так вот, слушай: если убедишь меня, что мне будет с этого какой-то прок, я позабочусь о вас обоих. Только чтобы никакой самодеятельности.

— Сам как-нибудь выпутаюсь, если припрет.

— Тебя уже приперло по самые гланды, друг мой, тебя и твою чокнутую женушку. Если будешь со мной честным, сможешь выбраться из этой истории целым. Если будешь вилять, дам тебе сдохнуть, пальцем не пошевелю.

— Чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы ты помог нам выйти на нее.

— И мне хотелось бы помочь вам, — сказал Конверс. — Но, как я уже объяснил вашим свидетелям, присутствующим здесь, я понятия не имею, где она.

— И я пришел к такому же выводу, — благожелательно сказал Антейл. — А вот мы, пожалуй, уже знаем, где она.

— Тогда почему сами с ней не поговорите?

— Те, с кем она связалась, — очень скверный народ. Когда мы сойдемся с ними, будет не до разговоров. Если увидишь ее, убеди помочь нам — так будет намного лучше для вас обоих.

— С кем еще она связалась? Я думал, она с Рэем Хиксом.

— Знаешь таких, которые называют себя «Те, Кто Есть»?

— Нет, — ответил Конверс.

— Мерзкие типы. Друзья Хикса.

— Не собираюсь острить, но все-таки с чем их есть, «Тех, Кто Есть»? — поинтересовался Конверс.

— Лучше бы не есть их ни с чем, — сказал Антейл. — Это наркоторговцы, педерасты, экстремисты. Подонки общества.

— Что они имеют в виду, так называя себя?

— Не знаю, — сказал Антейл, — и знать не желаю. Ну так что решил — будешь помогать нам или попытаешь удачи на улице?

— Я поговорю с адвокатом, посмотрю, что он посоветует.

— Не выйдет, приятель. Ни с кем ты не поговоришь — я не намерен рисковать. Если хочешь выпутаться из всей этой истории, мы поместим тебя куда-нибудь, где сможем спасти тебя от самого себя. И ты будешь держать язык за зубами.

— Предположим, я уйду? Прямо сейчас.

— Я уже сказал, что тебя ждет.

— Предположим, я все равно уйду.

— Не получится, — сказал Антейл. Впервые за время разговора он, кажется, разозлился по-настоящему.

Конверс решил до конца сохранить иллюзию свободной воли — того, что от нее осталось.

— И куда вы хотите меня отвезти?

— За город. Не слишком далеко.

— Но это нарушение закона.

— Пусть это будет моей заботой. В суде я очень убедителен.

— Ладно, — сказал Конверс.

Антейл вздохнул с явным облегчением:

— Сейчас ты для разнообразия поступил умно. Может быть, умнеешь помаленьку.

— Надеюсь, что так, — ответил Конверс.

— А теперь, пожалуйста, не пугайся, — игриво сказал Антейл. — Я собираюсь пригласить мистера Данскина и мистера Смита.

Он открыл дверь в гостиную и позвал:

— Мистер Данскин! Мистер Смит!

Мистер Данскин и мистер Смит вошли с таким видом, будто им не слишком приятно делать то, что им приходится делать. Антейл повернулся к Конверсу:

— Думаю, вас не надо представлять друг другу.

— Приятно видеть, когда настоящий лузер проигрывает по-крупному, — сказал Конверсу бородатый. Это был мистер Данскин.

— Я только что сказал ему, что он умнеет.

Данскин пожал плечами:

— Кто говорил, что он не умен?

— Собирайтесь в дорогу, ребята, — сказал агент. — Вы знаете, что делать.

— Знаем, — кивнул мистер Данскин.

Антейл хлопнул в ладоши:

— Вот и отлично. За дело.

— Надолго мы едем? — спросил Конверс. — Надо брать какие-то вещи?

Он не был уверен, стоит ли об этом спрашивать, боясь, что ответом будет молчание или насмешка.

И действительно, за его вопросом последовало недолгое молчание.

— Конечно, — сказал наконец Антейл. — Бери что хочешь.

Мистер Смит прошел с ним в другую спальню и смотрел, как он собирается. Мистер Смит был тот, кто помоложе, блондин. Конверс вытащил несколько рубашек и свитер из сумки, которую еще не успел распаковать. Сложил вещи в картонную коробку из-под рубашек. Когда они вернулись в комнату Джейни, Антейл любовался изображением на стене.

— Вот она, ваша контркультура, — сказал он.

Никто не стал с ним спорить.

— Конверс, я получил удовольствие от нашего разговора, — заявил он. — Ты во многом подтвердил мое мнение о том, куда движется мир. Я действительно рад, что познакомился с тобой.

— А вы не едете?

Антейл помотал головой:

— Тебе не о чем беспокоиться. Ты будешь в хороших руках.

Он направился к двери, и тут, видимо, ему пришла в голову какая-то мысль.

— Знаешь, — сказал он, обращаясь к Данскину, — у меня есть сын, сейчас ему двенадцать. Он живет с моей бывшей. Прошлым летом я отправил его в школу выживания. Чтобы он получил закалку, не спасовал, когда наступит большой бенц.

— И что они там делают? — поинтересовался Смит.

— Что делают? Учатся выживать.

Все вежливо улыбнулись.

Данскин посмотрел на Конверса:

— Ты не посещал школу выживания, это уж точно.

— Нет, — ответил Конверс. — В мое время их еще, наверно, не было.

* * *

Хикс гнал машину в амфетаминовом угаре. Усталый мозг украшал траву пустыни фантастическими цветами, наполнял овраги светящимися кораллами и призраками. Земля была плоской, дорога — прямой как стрела; лучи фар часами мерно покачивались в ночном пространстве, высвечивая даль, которая мчалась навстречу и уносилась назад под рев мотора и горячего ветра. Оглушительный вопль каждого встречного грузовика оставался в сознании видением катастрофы в пустыне — гигантские колеса вращаются в воздухе, мертвые водители до рассвета горят в кюветах.

Мардж клевала носом, подремывая на заднем сиденье. Время от времени она просыпалась и заговаривала с Хиксом, но он ее не понимал. И все время чесалась во сне.

Мардж казалось, что она не спит. Просто спряталась в себя, отгородилась от хаоса движения. В сознании всплывали странные, причудливые образы — то она превращалась в резину, то в голове у нее вместо мозга оказывалась кассета.

Мысли о безопасности остались далеко позади. Иногда она просто ставила мешок на сиденье рядом с собой и не обращала внимания на то, что порошок разлетается вокруг. Сиденье уже было липким от него, белые крупинки блестели на резиновом коврике в ногах. Уколовшись, она на какое-то время перебиралась к Хиксу на переднее сиденье, но разговор у них не клеился, все темы были исчерпаны.

Ночью они остановились — чтобы Хикс поспал часа три и снова закинулся амфетамином, а потом снова дорога. Они избегали скоростных автомагистралей, военных дорог и дорог, проходящих через индейские резервации, ища шоссе пусть и неосвещенные, но не пустынные.

К концу второго дня они ехали мимо бесконечных полей шпината, поливаемых разбрызгивателями. Боковые дороги подходили к шоссе под прямым углом; вокруг белых фермерских домов росли тополя. На пыльной главной улице маленького городка под названием Морони стоял гипсовый ангел[77]; тут они остановились, чтобы заправиться, и купили банку тушенки и пшеничный каравай в японской лавке.

Под вечер шоссе пошло вверх по склонам полуразрушенных гор, где обвалившиеся каменные глыбы громоздились друг на друга. В сумеречном свете громадные скалы казались статуями, а карликовые сосны, торчавшие из расщелин под ними, — жертвенными цветами.

Всю ночь они взбирались на хребет. За несколько часов до рассвета Хикс съехал на обочину, чтобы немного поспать.

— Кто там живет? — спросила она его.

— Там, наверху, моя альма-матер, — проговорил он с закрытыми глазами. — Мой старый хиппующий роши. Бывают же доктора-писатели. Вот и этот человек — роши-писатель.

— Ты хочешь сказать, что он дилер, дурью барыжит?

— Дилер — не то слово.

Он спал, а Мардж слушала крики сов.

Позже, утром, Хикс вел машину и посмеивался про себя. Небо было бесстыдно в своем великолепии, багровые скалы — как дурная шутка. Потом извилистая дорога, виток за витком, постепенно пошла вниз. Деревья стали выше и пышнее, на обочинах появились цветы. Внезапно возникла как бы улица с дощатыми домишками по обеим сторонам дороги — некое подобие городка у подножия отвесной скалы, укрывавшей половину построек манящей тенью.

Они ехали по улице, и тут до Мардж дошло, что городишко не пуст: между некрашеными домами попадались люди. Первыми они увидели группку детей: это были маленькие девочки в белых блузках с оборками и лакированных туфельках. Дальше, перед следующей хибарой, — кучку мужчин в бежевых костюмах и темных галстуках. Некоторые из мужчин держали под мышкой книги. Еще дальше молодая черноволосая женщина в розовой блузке укачивала в тени ребенка.

Дорога кончалась у зарослей над дугообразной впадиной, на песчаном дне которой валялись останки нескольких машин и гниющего вигвама. По ту сторону впадины лепились несколько оранжевых и голубых палаток; перед палатками выстроились в линию десятка полтора пестро раскрашенных грузовиков «интернешнл харвестер». В открытых кузовах были устроены скамьи, а вдоль бортов натянуты веревочные поручни. В таких грузовиках в Южной Калифорнии обычно возили брасеро — мексиканцев-сезонников.

У «лендровера» постепенно собралась кучка молчаливых людей. Это, как видела Мардж, были мексиканцы, одетые до странного строго и однообразно. На всех мужчинах были одинакового покроя бежевые костюмы с широкими лацканами и швами. В темных галстуках — дешевые металлические булавки. Набриолиненные волнистые волосы над бронзовыми лицами зачесаны назад. Среди них были мальчишки — точная копия взрослых, вплоть до булавок в галстуках. Вместо ботинок на ногах пластиковые сандалии поверх носков; ноги покрывал слой пыли. Мардж смотрела на них сквозь ветровое стекло, мутное от раздавленных насекомых, они — на нее, и их глаза не выражали ничего: ни враждебности, ни дружелюбия.

— Они мне не мерещатся? — спросила она Хикса.

Хикс выключил мотор и взглянул на нее:

— Не знаю уж, что там тебе мерещится.

Он сидел, потирая виски и смеясь над чем-то.

Мардж выбралась из машины и повернулась к мексиканцам. Хикс обошел машину и присоединился к ней.

— А, вот ты о ком, — сказал он. — Нет, они тебе не мерещатся… Привет, братья! — поздоровался он с ними. — Hola, muchachos.

Мексиканцы расступились, чтобы пропустить их.

— Caballeros, — сказал Хикс, крепко обняв ее. — Caballeros, muy formal[78].

На дорогу высыпали еще люди и смотрели, как они идут обнявшись.

— Они рады нам? — спросила Мардж. — Или они хотят, чтобы мы уехали?

— Поскольку мы не копы, — ответил Хикс, — или общество по защите животных, мы им безразличны.

Он на секунду остановился, посмотрел направо, потом налево и повел ее к самому большому из домов. В дверях толпились люди, заглядывая внутрь. Хикс протолкнул ее между двумя широкими низкими спинами в большую побеленную комнату.

Комната была забита людьми; тут были только мужчины, хотя вдоль одной из стен выстроились маленькие мальчики с черными книгами в руках. Некоторые мужчины сидели на стульях, другие стояли или сидели на корточках. Лица всех были повернуты к помосту в дальнем конце комнаты, на котором невысокий смуглый человек в черном костюме из искусственного шелка читал вслух по книге, которую держал в правой руке. Рядом с ним на помосте стоял медный шест с флагом, на котором был изображен пастушеский посох и под ним агнец с поднятым копытцем и нимбом вокруг головы. Белоснежное туловище агнца окружало священное золотое сияние.

Читающий начинал на низких нотах, потом его голос звучал почти фальцетом, а в конце фразы — опять понижался. То, что он читал, было похоже на стихи или слова песни, и казалось, каждую новую строфу он читает, немного меняя тональность, все больше и больше нагнетая напряжение и не делая пауз. Голос как будто существовал отдельно от него.

Люди в комнате слушали, закрыв глаза.

Рядом с помостом, ближе всех к читающему, находился светловолосый мальчик лет двенадцати, единственный в комнате, кроме Хикса и Мардж, не мексиканец. Мальчик смотрел на чтеца с широкой улыбкой, но это была улыбка зрителя, а не человека, причастного к церемонии.

Мардж разглядывала его. В этот момент он обернулся к ним, с удивлением улыбнулся еще шире, встал и стал пробираться к ним сквозь толпу.

По мере того как он приближался, внимание людей в комнате обращалось на них. Мардж вообразила, что люди чуют следы героина в ее крови.

Мальчик вывел их на солнце. В руке он держал выгоревшую ковбойскую шляпу и, оказавшись на улице, небрежно надел ее, сдвинув на затылок.

— Как поживаешь, бездельник? — спросил Хикс.

— В последний раз, когда мы виделись, — сказал мальчишка, — ты приезжал ловить форель.

— Это правда, — сказал Хикс Мардж. — Где твой старик?

— На горе.

Хикс посмотрел вокруг:

— Вижу, весь народ здесь.

— Да, — кивнул мальчишка. — Вы как раз поспеете к фиесте.

Они вернулись к джипу, и Хикс взял из машины рюкзак и вещмешок, в котором лежала разобранная М-16. Рюкзак он надел, а мешок повесил на одно плечо.

— Познакомься, это Кейджелл[79],— сказал он Мардж. — Кейджелл, это Мардж.

Ей надоело видеть все время улыбку мальчишки; в ней было что-то от непременно блаженной встречной улыбки хиппи, от бездумной открытости души другой душе. На детском лице такая улыбка ее раздражала.

— Пошли повидаемся со стариком, — сказал Хикс.

Они зашагали по проселочной дороге к подножию горы, мимо останков машин и вигвама, где виднелся клочок земли, а на нем грядки овощей с почернелыми листьями, чахнущих от тесного соседства колючих сорняков и кустарника. Огородишко был окружен низко натянутой колючей проволокой от цыплят.

— Боже, — воскликнул Хикс, — огород Салли!

— Да, сэр, — откликнулся Кейджелл.

— Проволока натянута даже под землей, — сказал Хикс Мардж. — Чтобы крысы-гоферы не могли пробраться.

Мардж устало кивнула.

— Многие гоферов травят. Но было время мира и любви, и все живое было свято для нас. — Он обернулся к мальчишке. — Помнишь те деньки?

— Не знаю, — ответил Кейджелл.

— В конце концов кто-то напился — уж не помню кто, — спустился сюда с ружьем и перестрелял всех гоферов, какие попались.

— Естественная реакция, — сказал Кейджелл. — Столько сил ушло на то, чтобы вкопать проволоку.

Узкая тропинка шла вдоль подножия горы, потом ныряла в тесный душный проход в красной скале, который, расширяясь, выходил на поляну, поросшую соснами. Густая тень и аромат сосен манили отдохнуть от жары. Слышался шум речки, бегущей неподалеку. За соснами, на лугу у воды, стояло несколько тополей. Здесь поток, перегороженный бетонными блоками, образовал круглую заводь, в которой отражалась высокая скала; по неподвижному отражению лишь изредка пробегала рябь от воздушных пузырьков, поднимавшихся со дна.

— Хотите искупаться? — спросил мальчишка. — Вода здесь чистая и теплая.

Хикс взглянул на отвесную стену скалы:

— А куда, к черту, подевался подъемник?

— Он снял его, — ответил Кейджелл. — Разобрал буквально на днях.

— Всю дорогу сюда я мечтал, как поднимусь на этом канате. Что, черт подери, нашло на него?

Среди тополей пощипывал травку некрупный черно-белый жеребчик. Мальчишка взял его за уздечку и вывел из-под деревьев. За конем волочилась длинная красная тряпка, привязанная к задней ноге.

— Что это там у него? — спросил Хикс.

Мальчишка вскочил в седло и погладил конскую шею.

— Да вот, попробовал сделать цыганские путы. А ему не понравилось.

— Смотри не вышиби себе зубы. Так и что вдруг он разобрал подъемник?

— На прошлой неделе тут был Гиббс. А как Гиббс ушел, он взял и разобрал.

Хикс помрачнел.

— О господи! — воскликнул он. — Гиббс был здесь?

— Ну да, — сказал мальчишка, — был. Извини, но я не могу посадить вас позади себя: тропа слишком крутая.

— Мы пойдем пешком, — ответил Хикс.

Кейджелл стукнул пятками коня и потрусил вдоль речки.

Хикс достал у Мардж из сумки флягу и спустился к воде.

— Гиббс был здесь, — сказал он, — и я с ним разминулся.

— Это очень плохо?

— Ирония долбаной судьбы. Обхохочешься.

Три часа они карабкались на вершину, и единственным облегчением было то, что тропа шла в тени. На каждом повороте они приваливались к скале, чтобы глотнуть из фляги и лизнуть соли. Мардж брела за Хиксом, стараясь не отставать; к тому времени, как они добрались до вершины, у нее сводило ноги судорогой и слезы лились из глаз.

За последним поворотом открылся еще лесок — кедрово-сосновый. Сквозь шум ветра в деревьях различались странные нежные звуки — какой-то тихий перезвон. Оглядываясь на звук, Мардж всякий раз ловила глазом крохотную разноцветную вспышку — сверкание блестящего металла или стекла. Бредя за Хиксом, она увидела, что на некоторых ветках притаились воздушные куранты и зеркальца, колокольчики и раскрашенные куклы.

— Он весь лес вокруг так разукрасил, — сказал ей Хикс. — У него тут еще и динамики. И фонарики.

— Он не любит деревья такими, как они есть?

— Это не для него. Он новатор.

Лес кончался у стены, сложенной из обломков скалы. Они пошли вдоль нее вверх по склону, пока не увидели сводчатый проем, в который можно было войти только пригнувшись. Над входом было начертано: A.M.D.G.[80]

Мощенная камнем дорожка поднималась от ворот к прогалине, окаймленной с двух сторон лесом. На первый взгляд казалось, что это уже вершина горы, но над деревьями виднелся поросший кустарником утес, с которого устремлялся вниз узкий ручей. С четвертой стороны прогалины был отвесный обрыв, огражденный барьером из длинных толстых жердей. С края обрыва открывался вид на узкую долину внизу, за ней — еще один хребет, пониже, а дальше — еще. И уже совсем вдалеке — призрачный снежный пик, который, казалось, парил в воздухе, свисая с ясного неба.

На краю дальней от обрыва стороны прогалины располагался кораль, в котором стоял нестреноженный пони Кейджелла и смотрел на подходящих Мардж и Хикса. Рядом с коралем, под деревьями, виднелась бревенчатая хижина, с крыши которой в разных направлениях тянулись провода. Из хижины доносилось низкое деловитое гуденье.

Но в первую очередь взгляд притягивало беленое сводчатое строение с высокой колокольней. Строгие и простые его формы нарушались лишь росписями по фасаду вокруг двери с крылечком в три стоптанные ступеньки. Фасад был узок, но расписан искусно; среди свастик и дождевых подтеков виднелись изображения свитков с текстами и библейских сцен. Фигура в сутане и католической митре взирала на мучеников, несших в одной руке собственную голову, а в другой — церемониальный тыквенный сосуд. У змия, искушающего Еву, были тщательно выписаны гремушки, как у гремучей змеи. Над всем этим был изображен Христос в Судный день — в уборе из перьев на голове, как индейский вождь.

Мардж перевела взгляд с фасада на колокольню и увидела прикрепленные наверху громкоговорители, обращенные на четыре стороны света. Она прикрыла глаза ладонью от слепящего солнца, ощущая, как ее бьет дрожь.

С церковного крыльца сошел лысеющий краснолицый мужчина. Первое, на что обратила внимание Мардж, был его рот. Темная окладистая борода только подчеркивала, какие толстые и румяные у него губы. Ветерок шевелил редкие волоски на его розовом черепе.

— Смотри-ка, — сказал мужчина, — мы снова обрели тебя.

Хикс поклонился ему с улыбкой одновременно ласковой и надменной.

— Я не был уверен, что застану тебя здесь. Приехал наудачу.

— Мы остались, — сказал лысый, — на тот случай, если все начнется сначала. — В его голосе чувствовался легкий акцент, то ли датский, то ли немецкий.

— В последний раз, что я был здесь, — сказал Хикс, — я ловил форель. Кейджелл только что напомнил. — Он бросил вещмешок себе под ноги.

— Надо было тебе у нас остаться, — сказал лысый.

Все с той же ироничной улыбкой Хикс наклонился и прикоснулся к мексиканским сандалиям лысого. Человек попытался остановить его.

— В чем дело, Дитер? Уже нельзя развязать тебе сандалию?

— Уже можно делать все что душе угодно.

Он взглянул на Мардж:

— Устали?

Она кивнула. Он улыбается точно как его сын, подумала она, слишком безмятежно, на ее взгляд.

— Хотите чего-нибудь?

— Кто, я? Нет, ничего не нужно.

— Пошли, — сказал Хикс, — мы только что взобрались пешком на твою чертову гору. Угости нас хотя бы пивом.

Они проследовали за Дитером в расписную дверь и оказались в большом прохладном помещении с огромным, выложенным из камня очагом напротив входа. В помещении было единственное узкое оконце, выходившее в тенистый сад, и, когда дверь закрыли, стало почти ничего не видно. Над притолокой Мардж разобрала те же буквы: А. М. D. G.

Возле очага стоял холодильник; Дитер распахнул его, и они увидели полки, заставленные мексиканским пивом и несколькими кувшинами с какой-то жидкостью цвета чая. Он открыл им по банке пива, а себе налил из кувшина.

Хикс отобрал у Дитера стакан и понюхал содержимое:

— Что это еще за моча?

— Вино из шиповника, — ответил Дитер.

— Просветляет лучше, чем пиво?

— Да, — сказал Дитер. — Вкус дзена и вкус вина из шиповника одинаковы.

Напротив кресла с прямой узкой спинкой, в которое села Мардж, располагался алтарь. На алтаре стояло распятие, увешанное, как рождественская елка, шарами и подношениями в подарочной упаковке. Позади него — большая репродукция картины Ильи Репина с изображением умирающего Мусоргского.

— Вот так он выпивает чуть ли не по двадцать кувшинов в день, — послышался чей-то голос.

Это был Кейджелл, который развалился на тюфяке среди электронной аппаратуры: микрофонов, наушников, мегафонов и путаницы проводов. Поверх этой кучи лежала раскрытая книга — «Остров сокровищ».

— Я делаю его сам, — сказал Дитер, — оно крепче пива. Уверен, у иезуитов получалось лучше, но они были куда организованней. — Он обернулся к Мардж, которая беспокойно ерзала в кресле. — Тебе что-то нужно? Привести себя в порядок?

— Думаю, да.

— Без подъемника сюда долго добираться. — Он встал, готовый проводить ее. — Это снаружи. Я покажу тебе.

Мардж нервно шарила в своей сумке.

— Я знаю, где это, — сказал Хикс. — Сам покажу.

Он поднял с полу вещмешок и вывел ее через занавешенную дверцу позади алтаря в залитый солнцем коридор и дальше в заросший сад на берегу горной речки.

— Тебе нужно в туалет или этого? — спросил он, показывая на пакет.

— Пожалуй, и то и другое.

— Ты переходишь с дилаудида сразу на чистейший в Америке белый. Скоротать время в дороге — это я еще понимаю, но лучше бы ты не гнала лошадей.

— Какого черта! — сказала Мардж. — В танцкласс я все равно уже опоздала. — Она взяла у него пакет. — Это все, наверное, из-за мальчишки. Он меня раздражает.

Хикс укрылся от ветра и зарядил для нее шприц.

— Когда-нибудь, — сказала она, — и я получу Джеральдово. — Она держала шприц иглой вверх и смотрела на небо. — Здесь для этого подходящее место.

— Ну-ну, — сказал Хикс.

Высунув от усердия кончик языка, она ввела иглу себе в ляжку, легла на спину и передала ему шприц.

Он сидел рядом и следил за ней, пока она не заулыбалась.

— Как, лучше?

— Издеваешься?

Он оставил ее дремать на берегу речушки, бросил мешок со всем арсеналом в углу коридора и вернулся к пиву.

— За муки, на кои мы осуждены! — провозгласил Дитер, поднимая стакан. — Да продлятся они!

— Вижу, тебе весело, Дитер.

Дитер посмотрел на сумку, которую Хикс поставил в ногах:

— А в сумке у тебя небось веселый порошок?

— В сумке его до фига, — сказал Хикс. — Хочу вот толкнуть.

— Поэтому ты и приехал?

— Нам сели на хвост. Надо избавиться от товара.

— Я думал, ты хочешь пожить у нас.

— Так как, приятель?

— Не здесь. И не с моей помощью.

Хикс посмотрел Дитеру в глаза:

— Нет? Но ведь Гиббс был здесь недавно. Кейджелл сказал мне.

Кейджелл поднял голову от «Острова сокровищ»:

— Гиббс привозил грибы для фиесты. Это единственный наркотик, какой теперь здесь у нас бывает.

— Тебя никто не спрашивал, — сказал сыну Дитер. — Иди настрой свою гитару.

Кейджелл отбросил книгу и вышел в главную дверь.

— Гиббс привозил грибы для фиесты. Это единственный наркотик, какой теперь здесь у нас бывает.

— Дитер, друг, все, что от тебя требуется, — это позвонить кое-каким людям.

— Я больше не звоню никаким людям.

— Слушай, — сказал Хикс, — я обязательно должен разобраться с этим товаром. После всего, что было…

Он рассказал Дитеру о Конверсе и Мардж и о том, что произошло. Дитер подошел к холодильнику, достал еще кувшин вина.

— Завидую твоей энергии.

— Мне показали цель, — сказал Хикс. — Я взял и пошел. Может, на следующий год все повторю опять.

— А потом еще и еще, так и будет продолжаться. Сплошная суета и никакой награды. Надо было тебе у нас остаться.

— Да, — кивнул Хикс, — рыбалка в тот раз была отличная, ничего не скажешь. Теперь я, чтобы уснуть, не овец считаю, а мысленно сижу там и опять ужу, раз за разом. Как Хемингуэй. — Он потер ладонями лицо и встал. — Я совсем мертвый, приятель. Надо бы упасть задрыхнуть.

— Ну так иди упади, — сказал Дитер. — Сам знаешь где.

В заводи, на берегу которой сидела Мардж, рыба была чуть ли не ручная. Она пощипывала Мардж руки и доверчиво заплывала в подставленные ладони, однако мгновенно отплывала при малейшей попытке поймать ее, оставляя на поверхности воды переливающуюся солнечными бликами рябь. Мардж сидела, играя с рыбой под сводом вечности и тишины, к которым уже начала привыкать.

В какой-то момент она решила окунуться. Она сбросила с себя пропахшую потом одежду и осторожно ступила в воду. Дно было галечное, вода нагрета солнцем; она окунулась с головой и встала, чувствуя легкое подташнивание. Ветер был напоен ароматом сосен.

На камне в нескольких ярдах ниже по течению сидел Кейджелл. Она обернулась и машинально помахала ему.

— Хочешь мыло? — крикнул он.

— Хочу.

Он сбегал в дом и вернулся с бруском домодельного мыла, пахнущего щелоком.

— Послушай, — сказал он, показывая на угол дома, — там есть душ. Пойди туда, тогда мыло не повредит рыбам.

Он серьезно смотрел, как она выбирается из воды и идет к душу. Вода была холодная, намного холоднее, чем в речке. Она намылилась под взглядом мальчишки, ополоснулась и обернула полотенце вокруг себя, став похожей на индонезийскую женщину в саронге.

— Так прилично? — спросила она его.

— Конечно.

Он перешел ручей, перепрыгивая с камня на камень, и уселся на берегу напротив нее.

— Хорошо тут, — сказала она.

— Очень хорошо. Хотя было гораздо лучше.

— А как было?

— О, всегда было полно народу.

— Так, как сейчас, разве не лучше?

— Не знаю. Для рыбалки — лучше.

— Как ты можешь ловить рыбу, — спросила она, — если беспокоишься, как бы мыло не повредило ей? Разве крючок не причиняет боли?

— Не думаю, что это то же самое, — ответил Кейджелл. — Некоторые здесь говорили, что ловить рыбу — это жестоко. Дитер говорит, что многие из тех, кто не одобрял рыбной ловли, теперь сами убийцы.

— Ты имеешь в виду — они убивали людей?

— Ну, может, он говорит иносказательно. А может, они и убивали людей.

— Понятно. Ты всю жизнь здесь живешь?

— Почти. Хотя родился в Париже.

Он был само совершенство, утонченный артефакт, как индийские колокольчики на деревьях. Он был дитя грядущего, как и она сама, — рожденное для привольной жизни на заре Нового Века.

Невозможно было не думать о Джейни, но наркотик полностью притупил страх за нее.

— Где твоя мать?

— На Востоке в больнице. Она давно уехала отсюда.

— Устала от множества народу?

— Она считала его богом.

— Ну, — сказала Мардж, — с ее стороны это было глупостью.

— Нет, — возразил Кейджелл, — она думала, что он действительно бог. Она не единственная, кто так думает. Однажды его посетили настоящие церковники, чтобы спросить его об этом.

— И что он им сказал?

— Прикинулся, что так оно и есть.

— А сам он верил в это?

— Похоже, что верил. Теперь он говорит, что был богом не больше, чем любой другой человек, только другие не знали, что они боги, а он знал.

— Ты думаешь, он был богом?

— Я не знаю. Может, он и бог. Я хочу сказать, как мы можем это знать?

— Когда я была маленькой, — сказала Мардж, — было такое объединение, называвшееся Лига Обезбоженных Воинов.

— Обезвоженных?

— О-без-бо-жен-ных. Обходились без Бога.

— Злые?

— Все были злые, когда я была маленькой. Я тоже злилась. — Мардж встала, продрогнув в одном полотенце. — Как здесь хорошо! Что это за место?

— Это целая история, — сказал Кейджелл. — Оно называется Эль-Инкарнасьон-дель-Вербо — Воплощенное Слово. Во времена миссионеров здесь жили иезуиты, но мексиканцы их запретили, и монахи закопали все свое золото и ушли. Потом это место стало частью ранчо Мартинсона. Мы — я и Дитер — ходим иногда с металлоискателем. Нашли много чего замечательного. Только не золото.

— Как ранчо досталось Дитеру?

— Думаю, от матери. Ее девичья фамилия была Мартинсон.

— Что же, — сказала Мардж, — повезло ему.

Она оделась и неторопливо пошла искать Хикса.

— Он спит, — сказал ей Дитер. Он предложил ей пива, и она не стала отказываться. — Через пару часиков встанет, быстро соберется, и вы отправитесь по своим делам.

— Я думала, мы их сделаем здесь.

— К сожалению, я не могу помочь вам с героином.

— Значит, я ошибалась. Я думала, вы как-то с этим связаны.

— Вы ошибались. — Он глотнул вина и осуждающе, как ей показалось, взглянул на нее. — Большую дозу колете?

— Честно говоря, и не знаю, — ответила она. — Его так много.

— Если он вьетнамский и если вы будете колоться дальше, у вас выработается сильная зависимость. Может быть, уже и выработалась.

— Мы думаем, а вдруг это все у меня в голове.

— Давно это у вас?

— Нет, не очень.

— Это хорошо, — сказал Дитер. — Тогда вы можете завязать, если захотите. Я могу вам помочь.

— Неужели?

— Поменьше высокомерия, — сказал он. — Это некрасиво.

Мардж внутренне напряглась. Она не испытывала к нему неприязни.

— Пожалуйста, только не надо хиппанских проповедей, мистер Естественность[81]. Я не принадлежу к вашей Церкви.

Его маленькие серые глазки испытующе смотрели на нее.

— Насколько для вас важны деньги? Вы действительно хотите, чтобы он этим занимался?

— На деньги мне плевать.

— Хорошо. Бросьте героин в пропасть и пойдемте удить рыбу.

— Предложите это ему.

Он замолчал, сидя со стаканом вина на нижней ступеньке алтаря, словно собираясь с силами.

— Вы мне нравитесь, — сказал он наконец. — Рад видеть вас здесь.

— Приятно слышать это от вас.

— Хикс рассказывал, чем мы тут занимаемся?

— Он говорил, что вы хиппующий роши. Я не очень хорошо понимаю, что это значит.

Дитер сделал большой глоток.

— Когда-то давно, — мрачно сказал он, — здесь на горе происходило нечто совершенно особенное.

— Что-то вроде духовных поисков?

— В сущности, да, духовных поисков. Но это трудно выразить словами.

— Так я и думала. Это связано с тем, что вы были богом?

Дитер вздохнул:

— Теперь я не бог, и никогда им не был. В любом обычном понимании этого слова. По политическим соображениям я сделал кое-какие заявления. Я был убежден, что эпоха требует этого. Если бы у меня получилось, все было бы оправданно.

Мардж засмеялась:

— Вы как мой отец-коммунист. — Она смахнула светлую героиновую слезу и покачала головой. — Как много людей думают, что знают все лучше всех, и гонят дикую лажу. Это грустно.

— Слушай хиппанскую проповедь, — объявил Дитер. — Когда душа оставляет тело, она попадает в пустоту, и там ее одолевают искушения. И первое искушение таково: она видит пару в постели — и естественно, что в душе пробуждаются остатки неодолимого желания. Зрелище манит сильней и сильней, пока не затягивает по-настоящему. Душа зримо увидела собственное зачатие. Она проделывает обратно путь, каким явилась на свет, и это конец освобождения. Вот что случилось с нами. Думаю, это наркотики погубили нас. Нас затянуло, потому что это было так приятно. Ты ведь сама употребляешь, так что должна понимать.

— Абсолютно, — сказала Мардж. Она прикрыла глаза. — Это ужасно, действительно ужасно. Ужасно, что мы не можем избавиться от этого дерьма ради чего-то лучшего. Если бы существовал способ, я бы сказала… я бы сказала: сделаем это.

— Сделаем это, — сказал Дитер. — Заставим его остаться.

Блаженно паря в облаке наркотика, Мардж засмеялась.

— Если бы я могла молиться, — сказала она, — я бы попросила Бога бросить бомбу на всех нас — нас и наших детей, — чтобы уничтожить всех до единого. Чтобы нам ничего не было нужно. Ни наркотика, ни любви, ни чьей-то грязной задницы, ни чьей-то идиотской выпендрежной болтовни. Это выход, — умиротворенно добавила она. — Окончательное решение.

Дитер выпрямился и внушительно посмотрел на нее.

— Глупость, — негромко сказал он. — В том-то и дело, что это не выход. Это в тебе говорит дешевый торчковый пессимизм. И откуда взяться чему-то еще, если ты только и делаешь, что дырявишь себя и пялишься на трещины в стенах? Начни здесь новую жизнь, — закричал он на нее, — жизнь принадлежит сильному!

— Сильному? — презрительно спросила Мардж. — Сильному? Кого это ты, черт возьми, имеешь в виду? Супермена? Социалиста? — Она устало поднялась и прислонилась к стене. — Ты кретин, — сказала она Дитеру. — Фашист. Где ты был во время Второй мировой?

Смеясь про себя, она нетвердой походкой вышла из комнаты и двинулась по коридору к келье, где спал Хикс. Рюкзак лежал рядом с ним; она взяла его, открыла и долго с удивлением смотрела внутрь. Рассеянно гладя пакет, она подумала, что он похож на ребенка, только доставляет меньше беспокойства. Это была глупая мысль, даже не смешная. Она встала и снова вышла в сад, где села на берегу, стиснув ладонями голову. Когда она подняла глаза, то увидела Дитера, стоявшего в дверях.

— Лучше не будет, — сказал он.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Занимайся своим делом.

Когда она снова подняла голову, он стоял на прежнем месте.

— Не будь у меня дури, я уже сходила бы с ума. Это просто ужасно, сумасшедший дом какой-то. Словно неделю не спала.

Его толстые губы в дебрях бороды растянулись в улыбке, которая сначала показалась ей необычайно жестокой, но, присмотревшись, она засомневалась, жестокость ли это.

— Но тебе хорошо, — сказал он. — Дурь у тебя есть.

* * *

Первую ночь Конверс и его сопровождавшие провели в гостинице под названием «Фримонт». Это было в горах, и через дорогу тянулся желтый склон, на котором паслось стадо герефордских коров.

Как только Конверс понял, что живет не последний день, он начал пить в честь этого. Пил он бакарди, потому что Данскин предпочитал ром.

Данскин и Смитти сидели на кровати и играли в шахматы на дорожной доске с крохотными пластмассовыми фигурками на штырьках. Данскин играл, не выказывая никаких эмоций; он сидел ссутулясь, выпятив толстый живот, ноги опустил на пол. Дышал он всегда шумно; несмотря на крупное сложение и очевидную силу, он не казался здоровым человеком.

Смитти мурлыкал что-то себе под нос, постукивал ногой и непрестанно облизывал губы.

— Шах… — устало сказал Данскин. — И мат!

Смитти широко раскрыл глаза. Взял своего попавшего в ловушку короля и посмотрел на доску:

— Как это, блин, случилось? Я даже не заметил.

— Шах и мат! — повторил Данскин.

Он смотрел, как Смитти водит королем по доске и наконец возвращает того на место.

— Подловил-таки, — сказал Смитти.

Данскин вздохнул.

Когда они встали, он ударил Смитти кулаком в зубы — мгновенным хуком справа, вложив в удар весь вес своей туши. Смитти даже не успел уклониться. От удара он отлетел назад и ударился спиной о стену. Он потрогал губы, сплюнул кровь и побрел в ванную. Данскин флегматично пошел за ним.

— Безмозглый ублюдок, надоели мне эти арестантские шахматы. Научись сначала играть.

Он повернулся к Конверсу, который наливал себе очередную порцию бакарди.

— Ненавижу такие шахматы, — объяснил он. — Ненавижу, как играют тюремные пташки. Видит только на ход вперед, ни соображения, ничего. Прямо как дите малое. — Он поджал губы, потом сказал резко и громко, так чтобы Смитти в ванной слышал: — Расчирикался, что твоя птичка! «А я вот так пойду! А я вот этак пойду!» С тобой играть, так сам дураком станешь.

Смитти вышел из ванной, прижимая полотенце к губам, и сел на кровать.

— Ты мне чертов мост расшатал.

— Вот невезуха-то! Почему бы тебе хотя бы раз в жизни не почитать какую-нибудь книжку по шахматам?

— Другие дерутся, когда проигрывают, — еле ворочая языком, проговорил Смитти. — Хренов Данскин — выигрывает, да еще бьет.

Данскин, пожав плечами, лег рядом со Смитти и раскрыл дорожный атлас государственных заповедников.

— Как по-твоему, где я научился играть? — спросил Смитти. — В тюряге и научился. И я в этом не виноват. — Он посмотрел на окровавленное полотенце. — К чертовой матери, больше в шахматы с тобой не играю!

Данскин оглянулся на Конверса:

— В шахматы играешь?

— Слаб я в шахматах, — ответил Конверс.

Данскин засмеялся.

— Ишь ты, слаб он, — сказал Данскин Смитти.

— Наверно, у меня склад ума не такой, не подходит для шахмат.

— Странно, — сказал Данскин. — Ведь ты же не глуп, да?

— Не глуп, — согласился Конверс.

Он заснул, сидя в кресле.

Проснулся он с ощущением, что проспал несколько часов. Кажется, прежде шторы на окнах освещало солнце, теперь же солнца не было. Голова трещала, хотелось пить; он лежал на полу.

Он попытался встать, но не смог. Повернул голову и увидел на лодыжках браслеты.

Горела одна из маленьких настольных ламп. Возле нее в светлом деревянном кресле сидел Смитти и беззвучно хихикал, глядя на него. Данскин, укрыв голову подушкой, лежал на кровати.

— Далеко собрался? — весело спросил Смитти.

— Хотел попить.

— Давай, иди попей.

— Ради бога, — сказал Конверс, — я же согласился поехать с вами. К чему эти штучки? Это совершенно лишнее.

— Если хочешь пить, иди пей. Я тебя не держу.

Конверс умудрился подняться на ноги и кое-как попрыгал в ванную.

— Так я разбужу всю округу.

— Насрать на всю округу, — ответил Смитти.

Конверс напился и ополоснул под краном лицо. Чтобы не упасть, он держался за раковину. Закончив, попрыгал обратно, в кресло в противоположном от Смитти конце комнаты.

На тонкой руке Смитти виднелся красный след от жгута; внутренняя сторона локтевого сгиба была черно-синей. Потемневшие глаза смотрели умиротворенно.

— Ты из Нью-Йорка? — спросил Смитти.

— Да, — ответил Конверс.

— Знаешь Йорквиль?

— Знаю.

— А «Клейвен» знаешь?

Конверс хорошо знал «Клейвен». Это был бар на Второй авеню, в котором он брал выпивку, будучи несовершеннолетним. В 1955 году на День святого Патрика его там поколотили, и там же он пытался закадрить Агнес Комерфорд, студентку, подрабатывавшую медсестрой в больнице Леннокс-Хилл. Ему стоило немалых усилий убраться от «Клейвена» как можно дальше, во всех смыслах.

— Нет, не знаю, — ответил он.

Как отвратительно было сознавать, что его держит в плену в каком-то калифорнийском мотеле завсегдатай «Клейвена».

— Я, между прочим, тоже был во Вьетнаме, — сказал Смитти. — Досталось мне там.

— Что произошло?

— Наступил на отравленный бамбуковый кол. Спросишь, больно было? Просто жуть! Зато комиссовали.

— Это хорошо, — сказал Конверс.

Смитти посмотрел через плечо на кровать и с удовольствием прислушался к астматическому дыханию Данскина.

— Скажи, голова-парень, да?

Конверс пробормотал что-то нечленораздельное.

— Знаешь, какой у него ай-кью? Сто семьдесят! Просто гений.

— Меня это не удивляет, — сказал Конверс.

— Едешь с парнем, приемник играет какую-нибудь классику, и он говорит — это, мол, Моцарт. Это Бетховен. И какой ему с того прок?

— Как же вы познакомились?

— Через Антейла. Он свел нас.

— Антейл — это голова.

— Да просто сукин кот, — сказал Смитти. — Заначил кучу бабла, построил красивый дом, девочки к нему так и шастают. Говорят, система не работает, приятель, — только Антейлу не протрепись, засмеет.

— Он вам платит?

— Думаешь, я здесь за так? За красивые глаза? — Он самодовольно вздернул голову. — После этого дела я запросто устроюсь на службу в агентство.

— Разве у тебя нет судимости?

— Это ни черта не значит. Если Антейл говорит, что возьмут, значит возьмут. Вот было бы здорово.

— Ты мог бы стать вторым Антейлом.

— Ну ты загнул.

— А Данскин? Он тоже хочет служить в агентстве?

Смитти опять оглянулся на кровать и понизил голос:

— Он животное, парень, психопат. Такой тип не может работать с людьми.

Конверс задумчиво кивнул и опять съехал на пол, чтобы поспать. Минуту спустя он услышал тихие шаги Смитти. Открыл глаза и повернулся на бок.

— Я был женат, — сказал Смитти.

— Это правда?

— Хотя надолго меня не хватило. Глупость все это.

— Думаю, сильно зависит от личного состава, — отозвался Конверс.

— Посмотри на себя, — сказал ему Смитти. — Вон как влип.

— Это не типичная ситуация.

— Тебе повезло, что ты с нами, приятель. Мы вернем тебе душевный покой.

Конверс повернулся к нему спиной.

— Я видел твою жену, — сказал Смитти. — Здоровенная.

— Здоровенная? — удивился Конверс. — Она не здоровенная.

— Точно тебе говорю. Я ее видел.

— Ты ошибаешься.

— Может, и так, — согласился Смитти.

Конверс отодвинулся от него. Смитти был совсем близко, и от него разило.

— Моя жена сейчас на Стейтен-Айленде, — сказал он Конверсу. — Втюрилась по уши в типа вдвое старше ее. У него там ресторан.

— Может, — предложил Конверс, — не стоит тебе рассказывать об этом?

— Когда я сидел в тюряге, — не унимался Смитти, — мы вот что делали. Рассказывали друг дружке о своих женах — какие они, чем занимаются.

Конверс сделал вид, что спит.

— Да, рассказывали, какие они. Как именно любят трахаться. Трахались ли с кем-нибудь еще. — Он потряс Конверса за плечо. — Ты в порядке?

— В порядке, — ответил Конверс.

— Некоторые не выдерживали, бесились. С ума сходили.

Его рука соскользнула с плеча Конверса и оказалась у того между бедер. Конверс судорожно перевернулся и оказался лицом к нему:

— Убери руки!

Смитти не был обескуражен.

— Твоя жена трахается с тем типом, сам же знаешь.

— Просто убери от меня руки, — сказал Конверс.

— Убери от него руки, — послышался голос Данскина.

Смитти подскочил, будто его ударили. Данскин сидел на кровати, с глубокой тоской глядя на них.

— Иди ложись, — сказал он Смитти.

Тот быстро встал, приглаживая рукой волосы.

— Ты не был в душе, — сказал Данскин. — Когда собираешься?

— Утром.

— Иди сейчас.

Смитти отправился в ванную принимать душ. Конверс свернулся калачиком у стены, чувствуя, что Данскин наблюдает за ним с кровати.

Спустя несколько минут Смитти вышел из ванной, выключил настольную лампу и забрался в кровать к Данскину. Вскоре, лежа в темноте, Конверс понял, что они ублажают друг друга. Пока они продолжали копошиться, он беззвучно добрался до бутылки бакарди и осторожно поставил ее на пол рядом с собой.

Только страх заставил его подавить позыв к рвоте, когда он сделал слишком большой глоток. Когда Данскин и Смитти затихли, он пополз к раскладушке, которую хозяин отеля поставил для третьего постояльца, забрался на нее и натянул на себя покрывало.

Ему снилась Чармиан.

Наутро они выехали рано и почти до темноты мчали, нигде не останавливаясь. Скоростная автомагистраль шла через пустыню; Данскин и Смитти менялись за рулем и по мере того, как время близилось к вечеру, становились все напряженнее. Они подкреплялись сушеными абрикосами, конфетами и все тем же бакарди. Конверс выдул большую часть рома. В машине ему позволили сидеть без наручников.

Около семи вечера они свернули с магистрали и, держа заходящее солнце с правой стороны, поехали мимо зеленых полей и маленьких фермерских поселков. Впереди вздымались бурые склоны гор.

Конверс проснулся от разговора между Данскином и Смитти.

— Ты говорил ему, что был во Вьетнаме. Я слышал.

— Да, был, — ответил Смитти.

Данскин оглянулся через плечо и увидел, что Конверс не спит.

— Он никогда не был во Вьетнаме. Он нигде не был, кроме Хайт-Эшбери[82] и каталажки.

Смитти обиженно надулся.

— Но когда он начинает трепаться, — сказал Данскин, — то такое рассказывает — не поверишь. Отрезанные уши. Отрезанные яйца. Детишки на штыках. И прочая жуть. — Он повернулся, чтобы улыбнуться Смитти, и смахнул пот со лба. — Но дело в том, что он никогда там не бывал.

— Откуда ты знаешь, что я там не бывал?

— Так он цену себе набивает, понимаешь, о чем я? Встречает девчонку и тут же начинает заливать ей, какой он крутой, какой зверь. «Потом я покосил из пулемета всех младенцев. А потом передушил всех старух. А потом мы подожгли старосту». И так без конца, и знаешь что?..

— Девчонкам это нравится, — сказал Конверс.

Данскин одобрительно засмеялся:

— Сообразительный, черт. Им это нравится. И тем больше нравится, чем ужасней его байки.

— Господи, — сказал Смитти, — ты меня совсем засмущал!

— Потом бац — и разворот на сто восемьдесят. Начинает вкручивать, как пострадал за невыполнение приказов. Генерал говорит: «Смитти, возьми этих монашенок и закопай живьем в дерьме». Смитти отвечает: «Пошел ты, генерал!» Дает генералу в зубы, и его волокут в кутузку. Вот за что, мол, он и сидел.

— Ну, не знаю, — сказал Конверс.

— Чего ты не знаешь? Занимаются там такими вещами? Это все правда?

— Что-то, наверно, правда. Что-то точно нет.

— Приятель, — сказал Смитти, — будь я писателем, я б разбогател. Нам с тобой нужно работать вместе, Конверс. Я буду рассказывать, а ты записывать.

— Урод ненормальный, — хмыкнул Данскин, — все предлагают такое писателям. Теперь он держит тебя за мудака.

— Не обязательно, — сказал Конверс. — Бывало, что люди что-то рассказывали мне, а я использовал их истории.

— Ты получал денежки, — заметил Смитти, — а они кукиш.

— Больше не получаю, — ответил Конверс.

По дороге сюда он рассказал им, какие истории писал для «Найтбита». И о Парашютисте, и о Сумасшедшем Дантисте. Пересказал другие, имевшие такие вот заголовочки: «Взорвавшаяся сигара убила девятерых», «Мешок мелочи насмерть раздавил скупца» и «Молодая жена сломала себе спину в первую брачную ночь». Истории очень их позабавили и помогли скоротать время в пути.

Смитти был слегка шокирован:

— Как это можно печатать в газетах такое вранье? Ведь это незаконно?

Данскин презрительно заулюлюкал.

— Ничего подобного, — отмахнулся Конверс.

— Кто бы говорил, — сказал Данскин Смитти. — От тебя-то словечка правдивого не услышишь.

Несколько минут он задумчиво молчал, потом разразился смехом.

— Ха-ха-ха, бамбуковые колья! — кричал он между приступами смеха. — Когда-нибудь, когда расскажешь эту историю в сто первый раз, знаешь, что я сделаю, приятель? Смастерю такую штуку и воткну тебе в ногу. — Он обернулся к Конверсу и хлопнул его по плечу. — Прямо в его поганую ногу воткну. Пусть тогда рассказывает, как это больно.

Они ехали в чересполосице золотого света и длинных теней; дорога шла по горному хребту над долиной, потом свернула к югу и крутыми виражами стала спускаться вниз. В одной из безлесных седловин они съехали с мощеной дороги и остановились среди известняковых глыб, так чтобы их не было видно. Ниже, на дне котловины, медленно колыхалась грязная вода.

— Отдохнем, — сказал Данскин.

Они выбрались из машины и спустились вниз. Данскин прихватил с собой бутылку рома и галлонную пластмассовую канистру.

— Вот же дыра, — сказал Данскин, подняв голову и озирая горы вокруг. — Сущая дыра. — Он швырнул канистру Смитти. — Набери воды для радиатора. Дальше будет негде.

Он глотнул рому и передал бутылку Конверсу.

— Как дела, мистер Конверс?

— Нормально, — ответил Конверс.

— А ты ничего держишься.

— Что ж, я решил ехать с вами. Могу и потерпеть.

— «Решил»? О чем это ты? Думаешь, ты мог просто так взять и уйти?

Конверс посмотрел на небо. Высоко в безоблачной синеве медленно и неслышно крохотной серебристой черточкой плыл самолет. Ему пришло на ум, что он слишком долго пробыл на земле, стремясь оказаться в воздухе, и довольно много времени в самолете, стремясь оказаться на земле.

Ну, теперь это не имеет значения, так ведь? Подходящее место, чтобы убить человека, думал он. Выстрел, наверно, будет слышно далеко, но кто услышит — на много миль вокруг нет ни души. С верхнего края котловины не видно было ни единого признака человеческой жизни, ни деревянной, ни проволочной ограды. Только самолет в шести милях над ними.

— Тебе безразлично, что с тобой будет?

— Стараюсь быть безразличным.

Данскин сунул руку под кардиган и достал пистолет. Сел на камень и положил пистолет на колено, направив ствол в левую ногу Конверса.

— Видишь эту штуку?

От вида пистолета Конверса охватила сонливость. Веки стали тяжелыми.

— Конечно вижу.

— Похож на обычный тридцать восьмой калибр?

— Не разбираюсь в пистолетах. Однажды у меня был пистолет сорок пятого калибра. Я мог разобрать его, чтобы почистить. — Он пожал плечами. — Это было давно.

— Посмотри, чем он стреляет. — Данскин достал из нагрудного кармана холщовый цилиндрик и протянул Конверсу. — Это — пуля от него. Попадая в цель, она расплющивается и вышибает все дерьмо из человека. Оставляет огромную дырищу в теле.

Конверс зевнул.

— Это оружие безопасников на воздушном транспорте, — сказал Данскин. — Помни об этом, если захочешь угнать самолет.

Смитти тащил канистру наверх по склону, заросшему цветами. Склон был крутой, и он поднимался медленно.

— Пошевеливайся! — крикнул ему Данскин. — Удовольствие надо заработать, недоносок… Хочет ширнуться, — объяснил он Конверсу.

— Он торчит?

Данскин пожал плечами:

— Иногда сам вкалывает себе дозу. Иногда просит меня. Думаю, ему нравится сам процесс.

Они смотрели, как Смитти взбирается по склону, пока тот не исчез за выступом скалы.

— Он застенчивый, — натянуто улыбаясь, сказал Данскин.

— Он мне говорил, что надеется попасть на службу в агентство.

— Кто, Смитти? У него мозгов меньше, чем у эрделя. Да он четвертак от десятицентовика не отличит. Как он собирается работать в агентстве?

— Говорит, что Антейл берет его.

— Ну да, Антейл что угодно скажет: что он может стать кем захочет — губернатором, летчиком…

— А что тебе Антейл говорит?

Данскин медленно покачал головой:

— Остынь, приятель.

— Просто любопытно, — сказал Конверс. — Я знаю, почему Смитти работает на него. Но не перестаю удивляться, почему ты согласился.

— Нравится, вот и работаю. Изучаю человеческие типы.

Из-за скалы появился Смитти и сбежал вниз, болтая руками. Вразвалку, сужающимися кругами побродил у воды и растянулся на земле.

— Вот и я, приятель! — радостно крикнул он.

Данскин взглянул на него со снисходительной улыбкой:

— Привет, Смитти.

— Знаешь что, Данскин? Очень жаль, что нельзя развести костерчик.

— Очень жаль, что нельзя поджарить маршмеллоу[83]. Очень жаль, что нельзя спеть хором. — Данскин зашелся в астматическом смехе, его лицо собралось толстыми складками, в которых потонули глаза. — Ты просто ребенок.

Данскин подошел и встал над лежащим Смитти:

— Хочешь, расскажу тебе страшилку на ночь?

Смитти, хихикая, закрыл лицо рукой и отполз подальше от ног Данскина.

— Нет, не хочу.

— Ну и ладно. Не хочешь так не хочешь. — Он повернулся к Конверсу и жестко посмотрел на него. — Почему бы тебе не рассказать нам о Вьетнаме? Чем ты там занимался, кроме того, что доставал скэг?

— Так, шатался туда-сюда.

— И все?

— Однажды поднялся по Меконгу на патрульном катере. А еще ходил с Первой дивизией в Камбоджу.

Смитти с неопределенной улыбкой посмотрел на него с земли:

— Убил кого-нибудь?

— Я не был солдатом. Не имел оружия.

— А я бы вооружился, — сказал Смитти. — Всем, чем только можно.

— Большинство на передовой стреляло по шевелящейся листве или по проблескам света. Прямых столкновений было не так уж много.

Он повернулся к Данскину и увидел на лице того ненависть, которая удивила и напугала его больше, чем пистолет.

— Ты ведь осуждаешь эту дерьмовую войну, так? — В глазах Данскина полыхнула глухая неудержимая ярость, и Конверс быстро отвел взгляд. — Ты ведь против насилия и убийства. Ты — выше этого.

— Я всегда… — начал было Конверс. — Да, — сказал он, — я против. Но чтобы быть выше — не знаю.

— Ты презираешь это, так?

Конверс посмотрел в безумные глаза Данскина и почувствовал гнев. Это было незнакомое ощущение.

— Я видел, как люди убивают, — ответил он. — Это не самое страшное. Змея тоже убивает. И комары или несколько тысяч муравьев.

— Ты молодец, Конверс, — хмыкнул Данскин. — Привозишь людям вьетнамский героин, потом учишь их жизни. Чтобы не сделали чего не так, не расстраивали тебя. — Он нежно взял Конверса за воротник и мягко сказал: — Хватит мне тут лажу гнать. Ты — мелкий мстительный жулик, по лицу вижу. Но ты еще и трус. Вот и вся недолга.

— Может быть, — сказал Конверс.

— Может быть? Ха! Слушай, приятель, думаешь, я не знаю, что ты за ублюдок? Думаешь, не знаю твоих фантазий — кто-то проехал и обрызгал тебя, и ты мечтаешь, как убьешь его? Изображаешь каратиста, когда один в квартире, смел на язык, стоя перед зеркалом. Тебя вечно унижают, и ты ненавидишь каждую минуту такой поганой жизни и хотел бы поиметь полстраны, но вынужден глотать унижение, потому что у тебя нет мужества и воли. Я не знаю? Ха, Конверс! Держишь меня за дурака?

— Нет, — ответил Конверс.

— Думаешь, я больной?

— Нет.

— Тогда что ты обо мне думаешь?

— Эй, приятель, — сказал Смитти. — Не заводись.

— Я могу забить тебя до смерти, ты вообще в курсе?

Смитти встал с земли и отряхнулся.

— В курсе он, в курсе. Чего ты пытаешься доказать?

— Он считает нас ниже себя, — ответил Данскин. — А всего-то барыжит герычем, и то паршиво.

Он отошел от Конверса, кусая губы, и полез по откосу к дороге.

— Поехали. Сегодня ночью будем на месте.

Смитти с извиняющейся улыбкой сказал Конверсу:

— Не спорь с ним. Пусть поорет, выпустит пар.

Бурые склоны постепенно растворялись в надвигающейся темноте, выступили звезды.

Данскин посмотрел в обе стороны темной дороги и сел за руль.

— Садись рядом, — скомандовал он Конверсу.

Смитти забрался на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Думаешь, хорошая мысль — ехать ночью? — спросил он Данскина. — Тут можно на дорожный патруль нарваться.

Данскин включил дальний свет и выехал на дорогу.

— У них других забот полно. Наших номеров у них в ориентировке нет, так что нас они не тронут.

— Антейлу следовало бы предупредить их.

— Если остановят и вытащат из машины, — сказал Данскин, — не сопротивляться и не выступать. Антейл потом все утрясет… Тебя это тоже касается, — повернулся он к Конверсу.

Поворот за поворотом дорога шла вниз в сплошной темноте. В горах было много оленей, и несколько раз Данскину приходилось останавливать машину и выключать дальний свет, пережидая, когда те перейдут дорогу. Смитти уснул на заднем сиденье.

Конверс тоже задремал, когда почувствовал, что Данскин толкает его под локоть.

— Расскажи чего-нибудь, — велел Данскин.

— Зачем?

— Затем, что я засыпаю. Расскажи чего-нибудь, чтобы я разозлился.

Конверс секунду смотрел на него, потом откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

— Конверс!

— Да?

— Меня девять лет продержали в дурдоме, знаешь об этом? За насильственное действие.

— Может, не стоит вспоминать об этом? — предложил Конверс.

— Не хочешь послушать?

После некоторого колебания Конверс ответил, что не хочет. Сказав это, он тревожно скосил глаза на Данскина. Он смутно видел его лицо, освещаемое только приборной панелью, и ему показалось, что Данскин улыбается, хотя не был в этом уверен. Конверса пробрала дрожь.

— Ты меня уже поразил, — сказал он Данскину. — Прибереги свою историю для кого другого.

— Тебя когда-нибудь сажали за решетку, Конверс?

— Никогда.

— Тогда ты еще целка. Жизни не видал.

— Да нет, видал, — ответил Конверс.

— С шестидесятого по шестьдесят девятый я просидел за решеткой.

— Много чего пропустил.

— Думаешь? — Данскин презрительно фыркнул. — Ничего я не пропустил. Все, что было снаружи, парень, происходило и внутри. Иногда даже начиналось там, а уж потом перекидывалось на улицы.

— В это я могу поверить.

— Когда я попал туда, Конверс, меня сунули в карцер. Там уже сидел парень — он сожрал все, что было при нем. Даже матрас. Руку твою мог сожрать.

Конверс понимающе кивнул.

— Там я научился быть послушным. Меня таскали к психиатру, который старался взбесить меня, и тогда его громилы били меня башкой о стену. Я улыбался… В конце концов меня перевели в общую палату. Там было хорошо. Медсестры, разные наркотики. Я прошел через все, Конверс, — ничего не пропустил, как ты думаешь. Там были придурки, выступавшие за гражданские права. Был парень, который поселился в гостинице в Мобиле, питался одними маисовыми лепешками и пытался передать энергию своей любви всей Алабаме. Был среди нас поэт-битник, который разукрасил свой твидовый спортивный пиджак кусочками салями. Был и настоящий мистер Чистюля[84] — он собирался подать в суд на «Проктер энд Гэмбл». Еще один парень называл себя Фредом Уорингом[85]. Другой как-то взял обрез и пристрелил четырех секретарш в колледже Адельфи. Не посиди я в психушке, нам с тобой и говорить было бы не о чем, а так другое дело — там те же наркомания и политика, что и на воле. Но, приятель, меня не хотели выпускать. Я уж и не надеялся выйти на волю. Дело-то было громкое.

— Ну ладно, — сдался Конверс. — Чего ты натворил?

Данскин удовлетворенно кивнул:

— Знаешь Бруклин?

— Естественно.

— Представь себе: суббота, вечер, — начал Данскин свою историю, — Флэтбуш-авеню, кинотеатр «Лидо». Показывают «Искателей»[86]. В главной роли Джон Уэйн.

Мне семнадцать, я — первокурсник в Бруклинском колледже. Девственник. Ни разу еще не имел девчонки. Итак, субботний вечер и я один иду в кино.

Только собираюсь купить билет, как вижу, контролер направился в уборную. Так что я прошу кассиршу просто разменять деньги и как ни в чем не бывало прохожу себе в зал. Обхожусь без всегдашнего пакета попкорна и усаживаюсь на любимое место. Слева в первых рядах.

Очень скоро слышу шум сзади и понимаю: проклятье, меня засекли. По рядам идет билетер со своим фонариком. Билетер — знакомый парнишка, Брюс. У нас с ним давняя вражда. Брюс стоит и светит мне в лицо, я начинаю нервничать.

Брюс — большой умник. Поэтому у него всегда было много девчонок, и тогда у него была подружка, сестра одного знакомого парня, красивая безумно. Брюс — прекрасный спортсмен. Брюс получил стипендию Корнеллского университета.

Вот, значит, Брюс светит мне в лицо и говорит — культурно так, как абитуриент Корнелла: «Ага, Данскин, умный малый, где твой билет?»

Данскин поежился и изобразил фальцетом, как он ответил Брюсу: «У меня нет билета, Брюс. Я его потерял», и продолжил рассказ:

— Ну вот, он засмеялся. Говорит: «Ты был с другим парнем, вас было двое, где он?» Я говорю — быстро сообразил: «Нет, Брюс, я был один».

Тут и администратор подошел, стоят они оба надо мной, слепят фонариками и смеются. «Данскин, — говорит Брюс, — прошу тебя пройти со мной». Они ведут меня по проходу мимо человек двадцати, которых я знаю или которые знают меня, к будке кассира.

«Вот здесь покупают билеты», — говорит Брюс. И перед тем как вернуться в зал, смотрит на меня с насмешкой, еле уловимой: какое, мол, ты ничтожество, Данскин, какой неисправимый идиот, какой дурак!

Данскин вздохнул:

— Нечего и говорить, что у меня пропала всякая охота смотреть кино. Я пошел домой и думал только о том, как после кино Брюс встретится со своей подружкой, как станет рассказывать ей эту историю. Как они будут смеяться надо мной — идиотом, потешным недоумком. Как она скажет Брюсу, какой он умница.

Я пришел домой часа через два и сел за свою коллекцию марок. Это всегда меня успокаивало. Только в этот раз не получилось. Понимаешь, я не мог заставить себя не думать о том, что случилось. Я понял…

Он повернул к Конверсу искаженное яростью лицо. Конверс смотрел перед собой, на дорогу.

— Я понял: это всё. Ничего другого не остается. Абсолютно никакого выбора.

Первым делом я взял всю мою коллекцию марок — а я собирал ее с шести лет, — пошел в парк и выбросил в озеро. На меня там могли напасть. Мог арестовать полицейский. Но ничего такого не случилось. Потом я залез в отцовский грузовик и взял монтировку. Позвонил матери Брюса, и она сказала, что он отправился на свидание и вернется поздно.

На Нью-Утрехт-авеню, между остановкой метро и домом Брюса, есть спортплощадка. Там я и поджидал его, сидел на скамейке, держа монтировку на коленях. Было часа четыре утра, когда из метро вышел Брюс. Он не видел меня, я застал его врасплох. Я был осторожен, потому что он владел карате и уделал бы меня, правильно?

Когда он увидел меня, то сразу все понял. Понял, что ему конец.

Первый удар — по лицу, и он на земле. Никакого карате. Вскрикнуть не успел. Я просто стоял над ним и бил! За то, что у него есть подружка. За то, что ему дали стипендию в Корнелле. За его взгляд. Бил, бил, бил, бил, бил. Не переставая, и Брюсова насмешливая ухмылочка, и его стипендия превратились в сплошное месиво на асфальте. В домах зажглись все окна, примчались три сотни копов, а я все колошмачу подонка, и спортплощадка была похожа на мясной рынок.

— И они посадили тебя в психушку.

— И они посадили меня в психушку, — кивнул Данскин. — Я прикинулся сумасшедшим. Нес околесицу, декламировал Гейне. Девять лет. Вот так.

Некоторое время они ехали молча.

— Но в тебе по-прежнему полно злобы.

— Сейчас больше, чем когда-либо.

— Ты жалеешь о том, что сделал?

— Я жалею о том, что сидел в дурдоме. Но не жалею, что прикончил Брюса. Подонок помнил бы меня всю жизнь. Стал бы богатым врачом или министром внутренних дел, а все представлял бы, как выставил меня из «Лидо». Уж лучше отсидеть срок.

Казалось, его снова распирает ярость. Челюсть у него дрожала.

— Он женился бы на Клер. Она бы ему говорила: помнишь, как здорово мы трахались той ночью, когда ты вышиб придурка, как-там-его-зовут, из кино?

Данскин астматически вздохнул и понемногу успокоился.

— А я не желаю, чтобы меня так поминали.

— Когда я ходил в школу, — сказал Конверс, — нам всегда говорили: несите ваши унижения Святому Духу.

— Что за бред! — Данскин с отвращением содрогнулся. — Дерьмо какое. И при чем тут Святой Дух?

— Сдается мне, Ему нравится видеть, как люди сами роют себе яму.

— Наверно, Он сейчас получает огромное удовольствие, глядя на тебя, как думаешь?

— Я думаю, Его замысел состоит в том, чтобы существовало некое равновесие.

Данскин покачал головой.

— Люди настолько глупы, — сказал он, — что просто плакать хочется.

— Ну а что случилось, когда ты вышел на свободу? — спросил Конверс.

— Я вышел оттуда натуральным торчком — вот что случилось. Я трахал медсестру, и она подсадила меня на то и это. На травку, на кислоту. На трах, кстати, тоже. Слаба была на психов.

Мы забирались в бассейн и накачивались дилаудидом, потом морфином. Было по-настоящему здорово. Психиатры пытались подловить меня, но я только пучил глаза и улыбался. Солнечной улыбкой! Они осматривали меня, обстукивали с ног до головы, мычали неопределенно — понимаешь, о чем я? А я стою себе, накачанный под самую завязку, и думаю, что я на пляже в Рокауэе. Теперь они на такое не ловятся, но тогда им это просто не приходило в голову.

Наконец я очутился на улице и не знал, где раздобыть дурь. Подсел-то я уже по самое не могу, но пушеры бежали меня как огня. Стоило мне подойти, как они врассыпную, потому что я был невероятно наивным и грубым, вести себя не умел — я же, можно сказать, вырос в поганой психушке. Я бежал за ними по улице, кричал: «Пожалуйста, пожалуйста!» — а они: «Отстань! Чего привязался! Помогите!» Но одного парня я до того достал, что он таки продал мне, и на четвертый или пятый раз — бац, нас захомутали! Нас обоих повязал черномазый в армейской шинели и кедах.

Со мной все было ясно, я же только что вышел из психушки. Меня перекидывали из рук в руки, пока я не оказался у федералов, где со мной долго беседовал этот ирландец. Я могу избежать неприятностей, сказал он, если соглашусь на то, чтобы они послали меня в один колледж на Лонг-Айленде, где я должен буду втереться в доверие к тамошним радикалам. Выхода не было, они взяли меня за яйца. Из-за этого ареста они могли упечь меня в психушку уже до конца жизни. А пожалуюсь кому-нибудь, так тоже упекут. Если соглашусь, мне будут платить и оставят на свободе.

Так я завязался с ними, и через какое-то время мне это даже стало интересно. Я поработал в двух колледжах на Восточном побережье — федералы пересылали меня от одного контролера к другому — и ничего так наблатыкался. Салаги хотят ограбить банк и зовут меня с собой. Я говорю: едем в Найак и перестреляем там всех полицейских, они отвечают: отличная идея, едем! Ну и тому подобное.

— Я знал некоторых из Движения, — сказал Конверс. — Не думаю, чтобы они купились.

— Думай как хочешь, — сказал Данскин, — но ты не видел, как я работал. Я знал их как свои пять пальцев. Ты студент американского колледжа — это значит, ты имеешь все, чего бы тебе ни пришло в голову. Все самое лучшее, самое модное — стоит только захотеть. В моде революция? И мы обрядимся в армейские башмаки, опояшемся пулеметными лентами, вооружимся китайскими автоматами. Богатенькие ребятишки! Родители никогда не покупали им игрушечных пистолетов, и теперь они хотят повалять дурака. Революция? Устроим революцию… Самые богатые подонки в самой богатой стране мира — думаешь, они потерпят, если сказать им, что какой-нибудь простой парень в распоследней дыре в Южной Америке может иметь то, чего они не могут? Да хрена с два. И если мальчишка в какой-нибудь дыре может быть революционером, значит и они могут быть революционерами.

— И многих закрыли с твоей помощью?

— Многих. Хотя в поле я был явно лучше, чем в суде. Кого-то взяли с оружием, кого-то со взрывчаткой. Но больше всего село за наркотики — так я связался с Антейлом.

— Никогда не думал, — рискнул спросить Конверс, — что стоило бы… посвятить жизнь чему-то более достойному?

— Кто бы говорил, — отозвался Данскин. — Ну и чему, например? Растолкуй на богатом личном опыте.

Конверс молчал.

— Во всяком случае, это интересно. Я как Святой Дух, приятель. Люблю смотреть, как идиоты попадаются на крючок.

— Скажи мне вот что, — спросил Конверс после паузы. — Это ты разрисовал у меня стену?

Данскин презрительно хохотнул:

— За кого ты меня принимаешь, за недоумка? Это Смитти. Что, напугался?

— Да, — ответил Конверс. — Испугался.

Данскин заржал, стукнув по рулю:

— Ну ты придурок наивный! Молодец, Смитти.

* * *

Антейл поджидал их на повороте у своего пикапа. Он остановился на опушке соснового леса; с ним был мексиканец, хмурый и толстоносый, в рубашке защитного цвета и бежевой шляпе с широкими нолями.

Данскин свернул с дороги и, хрустя сосновыми иглами, подъехал к пикапу.

— Злой как черт, — сказал Смитти.

Антейл был одет под воскресного туриста. В своей складной шляпе и куртке сафари он словно сошел со страниц «Поля и реки»[87]. Но при этом он был встревожен и подавлен, глаза воспаленные, злые.

Предыдущий вечер он со своим спутником, мексиканцем по имени Анхель, провел к югу от границы.

Когда Данскин затормозил, он подошел к фургону и, обреченно скривившись, посмотрел на Конверса, как смотрят на партию протухшего мяса. Данскин и Смитти вышли из машины и виновато потупились, словно отчаявшись угодить ему.

— Что с вашими рациями? — резко спросил Антейл. — Я не мог узнать, где вы.

— Тут от них мало толку, — сказал Данскин. — Горы мешают.

По пути они пытались установить связь в общедоступном гражданском диапазоне; они заранее придумали сложный код, чтобы их переговоров не могли понять. Но со связью не задалось — горы мешали.

— Очень надеюсь, что они будут работать во время операции, — сказал Антейл. — Иначе все может накрыться.

Анхель посмотрел на Данскина и Смитти нехорошим, плотоядным взглядом, потом наклонился к окошку машины и взглянул на Конверса. Конверс кивнул.

Анхель был полицейским из приграничного мексиканского штата, и в прошлом им с Антейлом приходилось совместно действовать против нарушителей закона. В духе alianza para progresso[88] они вчера крепко поддали, и Антейл, который гордился своим просвещенно-дипломатическим обращением с латиносами, обнаружил, что коротать время с Анхелем утомительно и опасно. В трезвом состоянии Анхель был живым монументом несгибаемого достоинства. В подпитии же становился угрюмым и сварливым. И сколь «симпатико» ни был бы Антейл, его испанский оставлял желать много лучшего. Несколько раз во время пьянки он неумышленно задел самолюбие Анхеля своими замечаниями в отношении вещей, по его разумению, совершенно банальных. Однажды даже показалось, что Анхель — которого он ведь нанимал телохранителем — готов его пристрелить. Анхель замучил его рассказами о том, какой он доблестный и ловкий полицейский, но приходилось восхищаться его подвигами.

Сейчас Анхель снова был трезв, но вчерашние эксцессы могли пагубно сказаться на предстоящем деле. Когда они прибыли в заброшенную деревню и увидели, что там полно людей, Антейл забеспокоился еще больше.

Держа в одной руке топографическую карту местности, а другой теребя кончики усов, он расхаживал возле машин.

— Вы примерно в двух милях от частной фермы. К дому ведут две тропы. Вот они, отмечены тут. — Он показал Данскину. — Умеешь карту читать?

Данскин с мрачным видом молча смотрел на карту.

Антейл прочистил горло и взглянул на Анхеля:

— Там, где эти тропинки ответвляются от дороги, проходит что-то вроде собрания сборщиков латука. Сплошные мексиканцы, и много. Мой здешний друг сообщил, что они пятидесятники и собираются тут каждый год. Их грузовики и палаточный городок стоят за территорией фермы, и, насколько мы знаем, они никак не связаны с Дитером Бехштейном.

— Минутку, — перебил Антейла Данскин. — Это многое меняет, так ведь?

— Ничего это не меняет. Если я правильно понимаю взгляды пятидесятников, к людям на горе они должны относиться враждебней, чем к нам. Анхель и я только что проехали там и осмотрелись. Ни от одного из домов не отходит телефонный провод, и никто не взглянул на нас дважды. — Он перестал расхаживать. — Собственно, — продолжал он, — можете попробовать узнать, насколько сильна их неприязнь к тем уродам на горе. И воспользоваться их помощью. Они наверняка знают, как подобраться к дому.

— Слушай, — сказал Данскин с едва заметной улыбкой, — наш план был не таким.

— Верно, — согласился Антейл. — Позволь мне объяснить тебе одну вещь. Завтра днем все будет по-другому, официально. Будет привлечена местная полиция. Будет установленная процедура, аресты. Изъятие вещественных доказательств.

— Значит, — спросил Данскин, — до завтра мы должны все забрать? Ты с нами идешь?

— До какого-то момента.

— Что, черт подери, это значит: «до какого-то момента»?

— Мы здесь для поддержки. Сам понимаешь, нехорошо будет, если мы совсем уж наследим.

Данскин подошел вплотную к Антейлу и в упор посмотрел на него сумасшедшими скорбными глазами.

— Я-то думал, ты все подготовил, приятель, все знаешь. Ты говорил, что у тебя и карты есть, и всё-всё. — Он с отвращением оглядел окружающие горы. — Мы не знаем, какого хрена сюда приперлись. Не знаем, сколько там у них людей.

Антейл стойко выдержал его взгляд.

— Мы почти уверены, что в доме не больше двух или трех человек. — Он оглянулся на Конверса, по-прежнему сидевшего в фургоне. — Его жена, Хикс и Бехштейн.

Данскин мрачно кивнул.

Антейл подошел к фургону и наклонился к окошку:

— Здорово, парень. Не хочешь нас выручить?

— Ну разумеется, — ответил Конверс.

— Как? — спросил Данскин. — Как он нас выручит?

— Он поговорит со своей женушкой. А ты устроишь воссоединение супругов.

— Да она пошлет его куда подальше, — подал голос Смитти.

— Я так не считаю. Ты отправишь его вперед — только не спускай с него глаз — и Посмотришь, что выйдет. Лично я думаю, что это произведет некий психологический эффект.

— А лично я так не думаю, — сказал Данскин.

— Кончай спор! — скомандовал Антейл. — Что еще было делать — оставлять его в городе уссываться? Я хочу собрать главных героев вместе.

Он снова заглянул в машину и улыбнулся Конверсу.

— Забавный малый, а?

Вид у Данскина был кислый.

— Точно. Ладно, поехали.

Когда они тронулись, Антейл пошел за ними, крича вдогонку:

— Если что пойдет не так, возвращайтесь до рассвета! Я не шучу — завтра тут будет не продохнуть от копов.

Антейл и Анхель уныло смотрели, как машина выезжает обратно на дорогу.

— Он не зол, — сказал Конверс спустя несколько минут. — Он испуган.

Данскин съехал на обочину и остановил машину.

— Заткни свою поганую пасть, — сказал он Конверсу. — С этой минуты чтобы молчал. — Он в ярости обернулся к Конверсу. — Ни слова больше, ни единого слова! Когда потребуется, чтобы ты говорил, я тебе скажу.

— Ладно, — ответил Конверс.

Несколько минут спустя они уже ехали мимо домов, о которых им рассказывал Антейл. Люди в молчаливой толпе поднимали головы от своих Библий и хмуро смотрели на них.

— Не вижу никакого латука, — сказал Смитти.

Они затормозили возле впадины, у края которой торчали остатки развалившегося вигвама. Неподалеку стоял запыленный «лендровер» с калифорнийскими номерами. Смитти и Данскин выбрались из машины и направились к нему.

— Наверняка это их машина, — сказал Смитти.

Они заглянули внутрь, пошарили под сиденьями и сзади.

— Вы только посмотрите, — горько хохотнул Данскин. — По всей машине рассыпали.

От палаточного городка возле нескольких рядов грузовиков доносился гомон игравших детей. В одном из щитовых домиков раздавалось пение. На скамейке перед самым большим строением сидели плечом к плечу пятеро мужчин в коричневых костюмах. Смитти неторопливо направился к ним, с видом опасного сумасшедшего дергая головой под наркотический ритм пения.

— Смотри, как они все вырядились, — сказал он Данскину.

— Может, у них свадьба.

— Господи! — сказал Смитти. — Я-то думал, тут будет кучка затраханных батраков, только-только выловленных из Рио-Гранде.

На дороге позади них появился маленький «виллис». Они обернулись на звук мотора. За рулем сидел мексиканец в ковбойской шляпе и смотрел на них. К соседнему сиденью была приторочена винтовка.

Когда они направились к нему, он сбавил скорость.

— Минутку, señor, — окликнул его Данскин.

Мексиканец заглушил мотор и, ожидая, когда они подойдут ближе, смотрел на их фургон и Конверса на заднем сиденье.

— Вы живете здесь? — обратился к нему Данскин.

Смитти взял винтовку и принялся ее рассматривать.

Мексиканец утвердительно кивнул.

— Вот там, на горе, устроились наркоманы, верно я говорю?.. Наркоманы, — настойчиво повторил Данскин, не дождавшись ответа. — Хиппи. Волосатые.

Мексиканец смотрел на них так, будто никогда не слышал ни о чем подобном.

— Эй, приятель, вон там, на горе, дом. В нем кто-то живет, правильно?

— Ну да, дом, — сказал мексиканец. — Кто-то живет в нем, не знаю кто.

— Не знаешь? Ты не знаешь, чья это машина?

Мексиканец пожал плечами и ответил:

— Хиппи.

— Долбаный недоумок… — начал было Смитти.

Данскин жестом остановил его.

— Как туда добраться?

Мексиканец посмотрел на гору, словно раздумывая.

— Мы туда не ходим, — сказал он.

— Но ты ведь знаешь туда дорогу, señor?

— Я туда не хожу.

— Слушай, — терпеливо продолжал Данскин, — там, наверху, эти хиппи. У них с собой дурь. Наркотики.

— Вы из полиции?

— У них есть кое-что, что принадлежит нам. Они украли это у нас.

Мексиканец кивнул. Данскин открыл дверцу джипа и положил ему руку на плечо:

— Ты поможешь нам добраться туда, а мы в долгу не останемся.

Мексиканец вышел из машины. Данскин достал из бумажника двадцатку и сунул ему в руку. Секунду мексиканец смотрел на деньги, потом сунул их в карман. Они забрались в фургон, Данскин с мексиканцем сели впереди, Смитти — сзади, вместе с Конверсом.

— Тут еще и другие, — сказал мексиканец. — В пикапе.

— Это наши друзья. Они подождут нас здесь, пока мы не заберем свое обратно. Они хотят убедиться, что мы благополучно вернемся, потому что те хиппи наверху — очень плохие люди, понимаешь, о чем я?

— О’кей, — сказал мексиканец.

— Вот и молодец.

Они обогнули яму и выехали на дорогу, ведущую через заросли осины в гору. Мексиканец смотрел прямо перед собой. Вскоре лес стал настолько густым, что не видно было ни домов, оставшихся сзади, ни гор вокруг.

Дорога кончилась, упершись в подлесок, и Данскин с терпеливым вздохом повернулся к мексиканцу:

— Дальше, наверно, пешедралом, так?

Он выбрался наружу и встал, прислонясь к дверце. Смитти открыл багажник и достал карабин «моссберг». Мексиканец с непроницаемым видом наблюдал, как он заряжает его. Данскин, скривившись, словно прихватило живот, смотрел на крутые склоны гор.

— Надо было послать его подальше. — Он покачал головой.

Смитти открыл заднюю дверцу и вытащил Конверса.

— Кого послать, Антейла? — спросил он. — Как мы можем послать его подальше?

— Не знаю, — ответил Данскин. — Но я над этим подумаю.

Шагая между деревьями, они вышли к каменному мостику над пенным потоком. По ту сторону моста начиналась тропа, круто поднимавшаяся вверх по склону, заросшему березой.

Первым шел мексиканец, за ним Данскин, потом Конверс, и замыкал группу Смитти.

Едва они начали карабкаться по тропе, Конверс почувствовал странное возбуждение, которое росло по мере того, как они пробирались через березняк.

Дул прохладный ветер. Листья берез были нежно-бледного, почти лимонного цвета. Когда Конверс поднимал голову, зрелище прекрасного узора листвы и ветвей действовало на него успокаивающе и в то же время рождало волнение, причину которого он совершенно не мог понять. Бездумный оптимизм разливался в крови адреналином — да, думал он, это просто адреналин, всего-навсего. У него не было ни плана, ни оружия, ни малейших шансов, и тем не менее он чувствовал, что не способен на отчаяние. Ему подумалось, что эта невозможность отчаяния, возможно, просто еще один способ самозащиты души.

Но вот березы остались внизу, и Конверс почувствовал, что ему не хватает их крон над головой. Теперь вокруг были сосны и скалы, почти голые, не считая смолистых стройных стволов. Тропа по-прежнему поднималась круто вверх; идти было трудно, ноги скользили на голой темной скале. По сторонам тропы рос папоротник.

Все обливались потом. Мучительное дыхание Данскина звучало как метроном. Возбуждение Конверса росло.

Через четверть часа Данскин вынужден был объявить привал. Они, задыхаясь, опустились на землю и сели, опершись спиной о камни. Зеленая долина раскинулась у их ног; склон, на котором они отдыхали, казался таким отвесным, будто, бросив камешек, попадешь в деревушку внизу.

Конверс видел, как Данскин прикрыл глаза и старается дышать осторожнее. Он смотрел на него почти снисходительно; через несколько часов я умру, думал он, или избавлюсь от них.

Мысли мчались, обгоняя одна другую. Секунду спустя он уже думал о том, что будет потом, поможет ли ему раскаяние, и о том, взяли Данскин и Смитти с собой наручники или нет. Предполагалось, что Мардж тоже где-то на этой горе, но он не мог заставить себя поверить в это, сама мысль об этом приводила его в замешательство. Он чувствовал необычайный подъем, как в тот момент, когда решил купить наркотик для Чармиан.

Когда они снова двинулись в путь, он думал о Кене Граймсе. Кен служил санитаром в сто первой роте. Джил Перси нашла его в своем навязчивом поиске нравственных ориентиров, и Конверс навестил его в Дананге.

Граймс бежал от призыва в Канаду, но позже вернулся и был-таки призван в качестве нестроевого. Он носил с собой конфеты и давал их раненым, когда у него кончался морфин.

Они провели полдня вместе, попивая пиво в солдатском клубе, и, захмелев, Граймс развеселил Конверса, постоянно повторяя, что человек должен столь же безропотно принимать свою неизбежную смерть, как и рождение. Таков его девиз, заявил он. На что Конверс ответил: ни фига себе, мол, девиз для двадцатилетнего.

Потом Конверс узнал от Джил, что Кен Граймс погиб и что в момент, когда его настигла смерть, он читал «Степного волка» Германа Гессе. Джил оплакивала его. Она жалеет, что встретила Кена, говорила она. Его смерть заставила ее почувствовать, что она устала от жизни, и это внушало за нее опасения.

У Конверса гибель Кена вызвала иные чувства. Кен был единственным, через кого он соприкасался с жизненной позицией, которую внешне разделял, но долго не мог поверить практикой и которой по-настоящему не понимал. Это была позиция людей, действовавших сообразно четким этическим нормам, абсолютно, по их представлениям, реальным. Он замечал, что поступки людей, имеющих подобные убеждения, ничуть не менее нелепы и бесплодны, чем у любых других; тем не менее он относился к ним с определенным — может, просто суеверным — уважением.

Позже он написал статью о Граймсе, в которой выразил скорбь и ярость от такой напрасной смерти. Эти скорбь и ярость были целиком литературными, вымышленными. В основе отношения Конверса к жизни и смерти Граймса лежали чувства иные, нежели скорбь и ярость, и несовместные с усталостью от жизни, — это была сложная смесь любви, жалости к себе, даже гордости за человечество. Но статья вышла фальшивой, поверхностной, пошлой, — в конце концов, таков был его бизнес. Он подумывал, не уничтожить ли ее, воздав таким поступком дань уважения Кену, но кончилось тем, что он все же отправил ее в газету и так оплатил, медным грошом, свой моральный долг — ради мимолетного ощущения причастности исканиям Граймса перед лицом массовых убийств и юности, преданной забвению, ощущения приятного, как от горячего полотенца в парикмахерской.

Он следовал за неуверенно шагавшим Данскином, и тут его поразила мысль, что он расплачивается за ту свою статью. Предположение о подобном возмездии утешило и ужаснуло его.

«Человек должен столь же безропотно принимать свою неизбежную смерть, как и рождение». Он мысленно повторял эти слова, пока не перестал воспринимать их смысл. С неожиданным маниакальным возбуждением он спрашивал себя, не испытывает ли жертва, загипнотизированная взглядом хищника, некое глубинное безмолвное озарение за миг до смертельного удара. Он двигался как лунатик, почти не ощущая страха, взывая к памяти Граймса.

Вскоре они вошли в хвойный лес и склон стал более отлогим. Данскин объявил передышку и вслед за мексиканцем тяжело сделал еще несколько шагов, чтобы занять место повыше. Зло глядя на Конверса, он размахивал своим тридцать восьмым калибром, ради забавы наставляя пистолет на него.

— Надень-ка на него кандалы.

Мексиканец ничуть не удивился, увидев у него оружие.

— Браслеты, что ль? — спросил Смитти. — Я оставил их внизу.

Данскин выразительно пожал плечами и скорбно улыбнулся.

— Ну да, зачем нам думать. Какого черта, тра-ля-ля. Ну конечно, мы такие бесшабашные. Нам все нипочем.

— Ну ладно, — сказал Смитти. — Извини.

— Продолжай в том же духе. Увидишь, что из этого выйдет.

Смитти надул губы.

— Знаешь, — секунду спустя сказал он, — думаю, может, ты и прав. Насчет того, чтобы послать его подальше.

Уже скоро, подумал Конверс; он чувствовал себя как ныряльщик, погружающийся в манящую глубину. Он был рад тому, что жив.

Данскин угрюмо уставился на свои башмаки.

— Далеко еще, señor? Далеко до дома?

Мексиканец показал на гребень горы прямо у них над головой.

— Что, прямо там?

— Еще миля, — ответил мексиканец.

— Сколько там людей?

Мексиканец сморщил губы и поднял ладони, показывая, что не знает.

Данскин взял пистолет обеими руками и наставил ему в лицо.

— Извини. У меня нет времени шутки шутить. Отвечай на вопрос.

— Всегда по-разному, — сказал мексиканец. — Может, не так много.

— Они вооружены?

— Думаю, не все.

— Хикс помешан на оружии, — подал голос Смитти. — У него наверняка есть.

— Тебе это нравится? — спросил Данскин. — Мне — нет.

Смитти помотал головой — ему это, мол, тоже не нравится.

Данскин встал и посмотрел вверх:

— Я не собираюсь идти туда с тобой вдвоем. Пусть хотя бы этот здоровый ублюдок тоже подтянется. — Он махнул пистолетом, показывая, что передышка кончилась. — Поднимаемся, посмотрим, что там и как.

Конверс и мексиканец шли впереди. На вершине они наткнулись на изгородь из колючей проволоки, в которой была железная калитка. Они прошли в калитку и зашагали по пожухлому лугу. Преодолев подъем, увидели остроконечную скалу, смутно выступающую над лесом, который начинался за лугом. Смитти приставил к глазам бинокль и неопределенно пожал плечами.

Они вдвоем пересекли луг и остановились на опушке. Данскин достал рацию.

— Вызывает Макс-один! — заговорил он в микрофон. — Вызывает Макс-один. Прием.

Ему ответил еле слышный голос, похожий на Оборотня Джека[89] и совершенно неразборчивый.

— Может, попробовать зайти снизу? — предложил Смитти.

Данскин загнал антенну обратно в коробочку рации.

— Небось купил эту игрушку на Таймс-Сквер. Если бы пользовался профессиональной аппаратурой, она бы для разнообразия иногда работала. — Он повернулся к мексиканцу и изобразил бодрое настроение. — Так где дом, señor?

Мексиканец движением подбородка показал на лес. Ноги у него дрожали. Данскин посмотрел на него с подозрением, взял у Смитти бинокль и обследовал округу.

— Нас видно оттуда?

— Дом внизу, — сказал мексиканец. — Мы теперь идем вниз.

Они последовали за ним в лес; Смитти нес карабин, положив ствол на левую руку, пистолет Данскина смотрел в землю.

У поворота тропы Смитти застыл на месте и пригнулся. Данскин последовал его примеру.

— Там какая-то штуковина на дереве. Смотри.

— Это зеркальце, — сказал Конверс.

Он подошел к дереву и поднял голову. Следующее дерево было украшено венком из цветов, на третьем висели черные четки.

— Вон еще одно, — сказал Данскин.

Он и Смитти выпрямились. Мексиканец застыл как вкопанный. Конверс заметил, как он нервно сглотнул.

— Для чего все это барахло на деревьях? — удивился Смитти.

— Украшение, — ответил мексиканец.

Данскин стоял под деревом, на котором был укреплен маленький динамик; провода от него спускались по стволу и исчезали в глубине леса.

— Господи милосердный! — проговорил он.

Смитти с опаской посмотрел на динамик:

— Думаешь, они могут видеть нас через эти штуки? Или слышать?

— Не будь идиотом, — фыркнул Данскин.

Они осторожно двинулись дальше под украшениями на деревьях; длинные провода от динамиков тянулись вдоль тропинки, ползли по торчащим голым камням, между которыми она вилась. Проходя в тени нависшей скалы, Конверс увидел, как мексиканец, сделав глубокий вдох, рванулся в кусты впереди. Данскин поднял пистолет, потом оттолкнул Конверса и бросился за исчезнувшим мексиканцем. Кусты затрещали под его яростным натиском.

Сыпля проклятиями, Смитти вскинул карабин и пытался что-нибудь разглядеть в густых зарослях. Через мгновенье они увидели мексиканца, перебегавшего голый участок скалы. Он мчался, смешно вскидывая колени и яростно работая локтями. Смитти выстрелил, оглушив их обоих. Пуля звонко ударилась о камень. Человек исчез.

— Здесь ниже есть тропа! — крикнул им Данскин. — Он убежал по ней.

Они спустились к Данскину и увидели, что там действительно проходит другая тропка, совсем узкая и заросшая мелким кустарником.

— Как ты сумел не попасть в него? — спросил Данскин.

— Не представляю, — уныло ответил Смитти. — Сначала я не хотел шуметь, а потом его не было видно.

— Черт с ним! — махнул рукой Данскин. — Я знал, что он хочет смыться. Но не думал, что решится.

— Может, он и не побежал к ним, — сказал Смитти. — Он бежал не вдоль проводов. Они идут в другую сторону.

— Давай посмотрим, куда он направился, — сказал Данскин. — Обратный путь мы знаем, так что не заблудимся.

Кусты стали намного гуще, и было трудно видеть, что находится впереди. Смитти шел первым, пробиваясь сквозь ветви, тесно смыкавшиеся над тропинкой. На ближайшем повороте он полез сквозь заросли плечом вперед, защищая глаза рукой, и внезапно исчез из виду. Послышался его испуганный крик.

Они неожиданно оказались на краю скального выступа. Смитти катился вниз по травянистому склону прямо у них под ногами; склон заканчивался обрывом в глубокое ущелье. На другой стороне ущелья, в пятистах футах прямо перед ними, стояло каменное строение, похожее на церковь. Возле него — загон, где паслась лошадь.

Смитти затормозил в пяти футах от края. Он встал на четвереньки, с белым лицом глядя вниз, в пустоту.

— Господи боже! — охнул он. — Ты видел? Ты видел?

— Да, — ответил Данскин.

Он подтолкнул Конверса, чтобы тот спускался, и полез следом.

Они были на краю горы. Ущелье тянулось в обе стороны насколько хватало глаз.

— И куда он, блин, делся? — сказал Смитти. — Здесь нет никакой тропы.

Несколько минут они разыскивали тропинку, которой мог воспользоваться мексиканец, но ничего не обнаружили, кроме крутого обрыва.

— Так-так, — проговорил Данскин, глядя на каменное строение напротив. — Давайте выбираться отсюда, пока нас не подстрелили.

Они вскарабкались обратно и залегли в кустах, глядя на противоположную сторону.

— Поимели нас, — сказал Смитти. — Отсюда мы ничего не можем сделать.

— А ты что думаешь об этом? — спросил Данскин Конверса.

— Не знаю, что и сказать, — ответил Конверс.

Данскин улыбнулся ему:

— Похоже, что ты нам не понадобишься, друг. Похоже, игра закончена.

— Надеюсь, что нет, — сказал Конверс.

— Вызови начальство, — предложил Смитти. — Вдруг услышит.

Данскин поставил перед собой рацию и выдвинул антенну.

— Вызывает Макс-один, вызывает Макс-один. Прием.

— Алло, Макс-один, — ответил голос Антейла. — Ты знаешь, что я вижу тебя?

— О черт! — поразился Смитти.

— Нам нужна помощь, если у тебя сыщется свободная минутка, — сказал Данскин.

— Становится поздно, — отозвался Антейл. — Как вы, черт побери, туда взобрались?

— Следуешь по дороге, потом карабкаешься по тропе.

— Кончаю связь, — сказал Антейл. — Сделаем для вас что сможем.

Данскин задвинул антенну и лег на спину.

— Затерянные в космосе[90], — проговорил он.

* * *

Мардж легла рядом с Хиксом на полу между матрасами и вещмешком. Когда она проснулась, было еще светло. Кейджелл играл со своей лошадью на лугу за теплой заводью; она посидела на берегу, глядя на него. Потом пошла в лес на краю луга и побродила там, разглядывая украшения на деревьях.

Возвращаясь назад, она чувствовала, что уходящее вдаль бескрайнее пространство начинает действовать на нее гнетуще. Пространство было некомфортно, время — пусто и без малейшего обещания покоя; она находилась в точке их пересечения, и там было крайне неуютно. Это был предел, край света.

Она вернулась в комнату, промыла шприц спиртом и сварила дозу в покрытой пятнами серебряной столовой ложке, желая провалиться в забвение. Уколовшись, она чуть не рухнула в обморок; она вышла наружу, и возле душа ее вывернуло.

Когда стало лучше, она пошла прилечь в главную комнату. Дитер сидел за рабочим столиком и возился с проводами. Возле него стояла мексиканская керамическая миска с гроздьями крохотных серых грибов, покрытых кое-где странными крапинками химически-синего цвета.

Она устроилась перед погасшим очагом на индейском коврике.

— Хочешь улететь? — спросил Дитер.

— Уже кайфую.

Он оторвался от своего занятия, взглянул на нее и отломил крохотный кусочек гриба.

— Это еще не улет.

Он принес ей миску и поставил у самого лица.

— Обычно я сам ездил за ними, когда наступал сезон. Базар выглядит фантастически. Там их детишки продают. — Он откусил еще капельку. — Чем грибы синее, тем лучше. Иногда мальцы-продавцы подкрашивают их синей краской.

Она помотала головой:

— Меня тошнило.

Дитер взял миску и вернулся к столу, а она блуждала взглядом по балкам потолка.

— Чем ты занимаешься? — неожиданно спросила она. — Как тебе удается сосредоточиться, если ты под кайфом?

— Я могу под кайфом играть в поло, — ответил Дитер.

Откуда-то из долины донесся звук трубы — четыре дрожащие ноты. Пронзительный тембр, звук опасности.

Мардж улыбнулась, услышав его.

— Это труба мексиканской пехоты, — сказал Дитер. — Очень трагичный звук. Он призывает мексиканскую армию на сражение с небольшими, но очень решительными отрядами. Эти отряды три месяца сдерживают их наступление и убивают половину солдат[91].

— Не значит ли это, что кто-то приближается?

Он отложил провода в сторону, взял с полу кувшин с вином и присел на край ее одеяла.

— Не знаю, что это значит. Это как-то связано с фиестой.

— Какая она, фиеста? Это весело?

— Они затаскивают ягненка на вершину горы и приносят его в жертву.

Она посмотрела в его ангельские глаза с длинными ресницами. Беззащитные, комично голубые. И засмеялась:

— В жертву тебе?

— Ты никак не хочешь понять, — сказал Дитер. — Они приносят его в жертву его небесному отцу. Распинают.

— Серьезно?

— Конечно, — ответил Дитер.

— И едят псилоцибиновые грибы?

— Грибы они получают у меня. — Он поднял глаза к балкам. — Они улетают, и распинают ягненка, и спрашивают: «Малый Агнец, Кто Сотворил Тебя?»

— И что отвечает агнец?

— Агнец отвечает: «бе-е-е».

Мардж покачала головой.

— Ну они дают, — сказала она. — И ты тоже.

Она вытянулась на полу. Красное лицо Дитера нависло над ней, его губы произнесли:

— Ты еврейка.

Оцепенев, она смотрела на него:

— Ты так считаешь? И это делает нас друзьями?

Дитер сел рядом, так и не выпуская кувшина с вином.

— Ты очень строго держишься. Я подумал, что, может быть, это еврейская черта.

— Потому что евреи не любят лишний треп?

— Я этого не замечал. Просто они слишком разборчивы.

Его колеблющееся красное лицо приблизилось к ней, дыхание отдавало вином. Она подумала, что он собирается поцеловать ее, но не пошевелилась.

Он отодвинулся, потом и вовсе сполз с ее одеяла.

— Я не всегда такой, как сейчас, — проговорил он.

— Я тоже, — сказала она, и чуть погодя: — Я знаю, чего ты хочешь от него, но чего он хочет от тебя?

— Он хочет, чтобы я продал три килограмма героина. И это все.

— Нет, — сказала она, — он пришел к тебе еще с какой-то целью.

— Полагаю, дело в том, что я — часть его истории. А его жизненный принцип — серьезно относиться к своей истории. Серьезно относиться к людям. — Дитер засмеялся. — Он ко всему относится серьезно. Он серьезный человек, как ваш президент — ип homme sérieux[92]. Американец до мозга костей.

— Ты просто раздражен.

— Вовсе нет. Я знаю его очень хорошо. Я был его первым наставником.

— Забавно слышать от кого-то такое, — сказала Мардж.

Она заметила, что Дитер ее не слушает. Он сидел, уставив отсутствующий взгляд куда-то мимо, и улыбка все так же блуждала на его лице.

— Он был красив. Настоящий естественный человек дзен-буддизма. С этим парнем можно было делать все, что хочешь.

— О чем ты? — спросила Мардж. — Что это значит — делать с ним все, что хочешь?

— Он был открыт. Он был там. Был. Когда я давал им название «Те, Кто Есть», я думал о нем.

— «Те, Кто Есть»? Что это значит?

Дитер вновь заметил ее.

— Он был удивителен. Каждую идею осуществлял на практике. Для него не было абсолютно никакого различия между мыслью и действием. — Дитер с хлопком соединил ладони и стиснул их так, что пальцы побелели. — Для него что мысль, что дело — все было одно. Невероятное чувство собственного достоинства. Все, во что он верил, он в точности претворял в жизнь.

Мардж поднесла руку к лицу и засмеялась:

— Ну и ну!

— Это точно — ну и ну! — кивнул Дитер.

Он с нежностью оглядел комнату.

— Ты должна знать, как здесь было в те времена. Мы не пили, не принимали наркотиков. Посуду за собой мыли в горном ручье, слушали птиц. Подлинная… чистота во всем. Так было, пока Кристина не спятила. А до того она была очень счастлива.

— Не знала, что счастье как-то фигурировало в вашем учении. Я думала, вам не полагалось думать в подобных категориях.

— Ничего не попишешь, — сказал Дитер, — мы были счастливы.

Он пригубил вино из кувшина и устремил на Мардж свой гималайский взгляд. Она понятия не имела, сколько он уже съел грибов. Казалось, они не оказывают на него никакого действия.

— Я прошел все реки, — сказал Дитер. — Как старатель. Познакомился со всеми гуру, подлинными и мнимыми. Фудзи. Афон, — перечислял он, загибая пальцы. — Но не устоял перед американской мечтой.

Мардж засмеялась.

— Ты не очень похож на человека, — сказала она, — который не устоял перед американской мечтой. Скорее наоборот.

— Вовсе нет. Когда я появился здесь, то был наивен. Верил во все эти старые сказки. Простодушие. Энергичность. Верил настолько, что какое-то время это было для меня непреложным. Кристина и я поднялись сюда — другие появились позже. Рэй и остальные. С нами происходили дивные вещи. Мы словно парили на крыльях, были в трансе.

Он громко и ничуть не смущаясь пустил газы.

— Затем мне пришло в голову, что, если я приму американские правила, — которых как следует не понимал, — если чуточку подтолкну, ускорю события, мы можем вырваться в нечто по-настоящему космическое. Земной мир разваливался. Никто не знал, что делает или чего он хочет. Огромное ухо прислушивалось. Ожидая что-то услышать.

Дитер закрыл глаза и сцепил ладони на макушке.

— Я сидел здесь и слушал мир! У меня было то, чего они, — движением подбородка он показал на мир внизу, — хотели. Было знание! И я подумал: небольшое усилие, небольшой толчок, что-то не совсем обычное — и лавина покатится. И кончил тем, что стал Доктором Дурманом.

Он открыл глаза и пожал плечами:

— Мир в жопе. Человек — сосуд скудельный.

— И все ушли вниз.

— Никто не запел вниз! — закричал Дитер. — Мы исчезли, не оставив следа. С тех пор нас никто не видел… Посмотри на Рэя. Он погряз в самурайских фантазиях — американского розлива. Ему надо быть Одиноким Рейнджером[93], великим десперадо[94] — в одиночку победить во всех эпических сражениях. — Дитер устало поднялся. — Может, идея и не слишком оригинальная, но тут он очень хорош.

С улицы вошел Кейджелл с охапкой растопки и сбросил ее у очага.

— Вечером сыграем в го? — спросил он отца.

— Посмотрим. Пойди разбуди Рэя.

— Он уже проснулся, — сказал Кейджелл. — Умывается. — Он повернулся к Мардж. — Сыграем в го?

— Извини, не помню, как в эти китайские шахматы играют.

— Мифы, — говорил Дитер. — Фантасмагории. Воздушные замки.

Вошел Хикс, вытирая полотенцем лицо.

— Все это было дерьмо, — заявил он. — Правда, Кейджелл?

— Дерьмо в противоположность чему? — спросил Дитер. — Если это было дерьмо, то что тогда было не дерьмо?

— Это был приход.

— Это было чувство ответственности. Не надо было откатываться с этого прихода.

— Что бы это ни было, мы так и не дошли до конца. А в таком деле «чуть» не считается.

— Мы, бывало, распевали песенку, — сказал Дитер, обращаясь к Мардж. — Послушай куплет:

Предлагать больше, чем могу дать,

я имею привычку дурную.

Но должен я больше, чем есть у меня, предлагать,

лишь тогда легко будет дать, что могу я.

— Малость посмеялись, и ладно, — сказал Хикс.

Сейчас он не смеялся. Он запустил руку в миску, достал гриб и чуточку откусил от синей шляпки.

Дитер поднял ладони вверх, как бы говоря, что ничего не понимает.

— Почему ты считаешь, что слишком поздно что-то сделать? — требовательно спросил он. — Может, еще не поздно. Послушай, ни к чему тебе эта мерзость, которую ты привез. Это тупик.

Он подошел к Хиксу и поднял было руки, словно желая положить ему на плечи, но в конце концов передумал.

— Оставайтесь, — сказал он повелительным тоном. — Оставайтесь оба. Сделаем еще попытку.

Хикс отвел глаза и еще откусил гриба.

— Слушай, — сказал Дитер, — мы есть, правильно? Последний осыпающийся оплот духа. Мир катится к вырождению и убийству. Мы должны обособиться, жить как на острове, подобно монахам девятого столетия. Вокруг нас новое Средневековье.

Он оглянулся через плечо и увидел Кейджелла, который стоял у очага и смотрел на него. Через мгновение мальчишка был снова на улице. Дитер продолжил:

— Мы должны укрепить наше дело, пока оно не погибло окончательно. Оно может больше никогда не возродиться.

— Забудь об этом, приятель, — сказал Хикс.

— Забыть? — изумленно спросил Дитер. — Ты шутишь. Кто может забыть такое?

— Я бы помог тебе, Дитер, но мне надо толкнуть сколько-то дури.

Дитер схватил за руку Мардж:

— Скажи ты ему.

Она помотала головой:

— Никто не купил мне гору, Дитер. Надо как-то жить, пропади оно все пропадом.

— Чепуха! Полный бред! Ты не должен зарабатывать на жизнь таким способом.

— Ну, извини, приятель, — сказал Хикс.

В горах прозвучал винтовочный выстрел, и от утеса к утесу покатилось, затихая, эхо.

Они переглянулись.

— Это на фиесте?

— Нет, — ответил Дитер.

Вошел Кейджелл с поленом и, повернув голову на звук выстрела, остановился в стороне от потока света, лившегося в распахнутую дверь.

— Похоже на крупнокалиберную винтовку, вроде как на оленя, — сказал он.

Хикс подошел сбоку к двери и выглянул в мощеный двор.

— Охотники?

Дитер недоуменно пожал плечами:

— Раньше они тут никогда не появлялись.

— Не по нам ли это стреляли, а?

— Может, нам подают знак? — предположил Дитер.

Позади алтаря находилась кирпичная пристройка, откуда вела лестница на колокольню. Хикс полез наверх, Кейджелл за ним.

По кирпичной стене вокруг площадки шли выбеленные солнцем деревянные перила, а между перилами и стеной была выемка, сквозь которую можно было незаметно обозревать окрестности.

Хикс обошел площадку, внимательно вглядываясь в даль; Кейджелл протянул ему бинокль. Хикс сделал еще круг по площадке, теперь уже осматривая горы в бинокль.

— По-моему, еще чувствуется запах пороха, — сказал Кейджелл. — Если только мне не кажется. — Он вытянул руку. — Ветер южный.

Хикс перешел на южную сторону колокольни и принялся осматривать гору напротив. Из всех ближайших вершин эта была ближе всего, и лес, покрывавший ее, наиболее густым.

Он снова и снова оглядывал утесы, но единственное, что удавалось разглядеть, — это яркие украшения на деревьях, шевелящиеся под легким ветерком.

— Они должны быть там, — сказал он, — раз ветер дует на нас.

Он еще раз обошел площадку, вставая на цыпочки, чтобы под более острым углом взглянуть на долину. Далеко внизу, на дороге, он разглядел среди деревьев желтый пикап.

— Это кто? — спросил он Кейджелла, передавая ему бинокль.

— Я их не знаю, — ответил Кейджелл, разглядывая в бинокль машину. — Может… нет, не знаю, кто бы это мог быть. Туристы привал устроили?

— Надо быть последним идиотом, чтобы устроить привал в таком месте.

Он крикнул в люк Дитеру, чтобы тот поднялся к ним и помог ему выбраться на площадку. Дитер пошатывался и моргал от яркого солнца.

— Чей это пикап?

Дитер взял бинокль, Хикс протянул руку и направил вниз, на дорогу.

— Никогда не видал его раньше. Вдобавок они перекрывают дорогу на плоскогорье. И могут видеть наш дом.

— Для меня этого больше чем достаточно, — сказал Хикс. — Оставайся тут, — велел он Кейджеллу. — Дашь знать, если они куда-нибудь поедут или что-то произойдет.

Хикс с Дитером вернулись в главную комнату; Хикс собрал мокрые рубашки, которые собирался развесить просушить, и швырнул на каменный пол.

— А что, если двинуться пешком? — спросил он Дитера. — По плоскогорью далеко будет?

— Двадцать миль до шоссе, — ответил Дитер. — Но те, кто в машине, увидят тебя, стоит только выйти отсюда.

— А плоскогорье, какое оно? — спросила Мардж.

— Плоское, — сказал Хикс. — А еще безводное, сильный ветер, жара. По другую его сторону есть шоссе, которое проходит в двух милях от мексиканской границы.

— Ты же не потащишь свою дурь за границу? — сказал Дитер. — Это безумие. Потом придется как-то тащить обратно.

— Через границу я не пойду. Но могу попытать удачи на шоссе, если решу, что смогу одолеть двадцать миль.

— «Мокрые спины» одолевают. Вдоль узкоколейки, по которой возят руду, они попадают прямо в долину.

— Как насчет пограничников?

— Пролетают пару раз в неделю. Не каждый день.

— Может, в том пикапе как раз пограничный патруль, Дитер. Может, они проверяют твою фиесту.

— Те люди — американские граждане, — ответил Дитер. — Пограничники это знают.

— Проклятье, они нас обкладывают. Обкладывают, чтобы арестовать. Тот выстрел — это какой-нибудь наркополицай споткнулся.

— В одном можете точно быть уверены, — сказал Дитер, — врасплох нас тут не застанут. Могут блокировать, окружить, но только не застать врасплох. Если они хотят нас арестовать, им нужны будут вертолеты и собаки — это будет тот еще цирк.

— Возможно, они дожидаются темноты. — Хикс подошел к двери во двор и захлопнул ее. — Нас сдали, Мардж. Придется сматываться, да побыстрей.

— Эй! — крикнул с колокольни Кейджелл. — Галиндес поднимается.

Дитер открыл дверь и выглянул во двор, освещенный косыми лучами солнца. Минуту спустя по ступенькам осторожно пробрался человек в старой белой рубахе. Войдя, он посмотрел на людей в комнате и на пустой кувшин в руке Дитера. Отдышался и спокойно заговорил с Дитером по-испански.

— На горе напротив трое, — перевел Дитер. — Вооружены пистолетами, у одного винтовка. В пикапе — еще двое. Галиндес говорит, что один из тех, в пикапе, — мексиканский полицейский.

Мардж села на ступеньку алтаря и уперла подбородок в поднятые колени.

— В кого они стреляли? — спросил Хикс.

— В меня, — ответил Галиндес.

— Может, уберете мальчишку с колокольни? — сказала Мардж. — Пока его кто-нибудь не подстрелил?

— За вами был хвост, — сказал Хиксу Дитер.

— Хвоста не было. Нас сдали.

— Кто сдал? Джун? — спросила Мардж.

Хикс пожал плечами.

— Может, они просто гадали, гадали — и угадали. Извини, — сказал он Дитеру. — Мы принесли тебе неприятности.

— Мне к этому не привыкать, — ответил Дитер, с философским смирением махнув рукой; рука его дрожала.

— Если Джун сдала нас, — медленно проговорила Мардж, — может, она и не отвезла Джейни к моему отцу.

— Джун — честная девчонка, — сказал Хикс. — Не беспокойся об этом. — Он повернулся к Галиндесу, потом к Дитеру. — Они поднимаются сюда? Что они собираются делать?

— В настоящий момент, — со слабой улыбкой ответил Дитер, — они заблудились. Эльпидио завел их на вершину и бросил там.

— Черт, что это за копы, какие именно? Спроси его, как они выглядят.

— Один из них бородатый, — сообщил Дитер, переговорив с Галиндесом. — Другой — с обесцвеченными волосами, как maricon[95]. Третий обычный.

Хикс долго смотрел на умирающего Мусоргского.

— Знаете что? — наконец сказал он. — Может, это вовсе не копы.

* * *

Они ждали в заросшей травой впадине у подножия иссиня-черного валуна, скрывавшего их от дома на другой стороне ущелья. Смитти плевал, облокотившись о край впадины, и смотрел, как плевок, изгибаясь на ветру, падает на верхушки деревьев внизу.

— «Затерянные в космосе», ага, — сказал он. — В лесу полно странных вещей. Куда ни сунься.

Конверс с увлечением наблюдал за его занятием. Смитти морщил толстые губы, собирая слюну. Потом рот открывался, показывался розовый кончик языка, и вылетал плевок — крохотный невзрачный объект в космосе.

Когда они поднимались на гору, Конверс опять прибегнул к Дальней Перспективе. Ему подумалось, что Смитти внешне напоминает Кена Граймса. До чего все-таки, сказал он себе, жестокое чувство юмора у жизни, если она схоже проявляет себя то в Граймсе, то в Смитти.

Он взглянул на Данскина и увидел, что тот тоже наблюдает за Смитти. На его лице блуждала нежная собственническая улыбка.

Данскин вытянул ногу и лягнул Смитти в руку, так что тот на мгновение потерял равновесие.

Смитти ойкнул и схватился за землю.

— О чем задумался, дурень?

Смитти устроился подальше от края впадины.

— О своем сне.

Данскин незаметно подтолкнул Конверса.

— Я все знаю об этом дерьме, — сказал он, обращаясь к Смитти. — Расскажи свой сон. Я истолкую.

Смитти порозовел и обнажил десны.

— Я поймал этого парня, — начал Смитти, — на него похожего, — он показал на Конверса. — Похитил его, понятно? Но он вдруг куда-то делся. Я хочу взять за него выкуп с его стариков. Но у меня его нет. Я собираюсь поступить, как те ребята из Канады. Типа отрезать ему ухо и послать родителям. Платите, или отрежу еще. Приходится отрезать собственное.

Данскин в восторге хлопнул в ладоши.

— Погоди-погоди, — остановил его Смитти. — Но ничего не выходит. Приходится отрезать от себя все больше и больше. Они все равно не платят. Я изрезал всего себя на кусочки и отослал им по почте.

Данскин перевернулся на спину, его живот колыхался от смеха. Он размахивал руками, сложив пальцы, как проповедник из Армии спасения.

— И ты удивляешься, — спросил он Конверса, — почему я с ним вожусь? Да кому еще приснится такой сон?

Наконец он перестал смеяться и посмотрел на Конверса:

— А ты? О чем ты думаешь?

— Я думал: «Почему я?» — ответил Конверс.

— Ага! — воскликнул Данскин.

— Ты нехорошо поступил, — объяснил Конверсу Смитти, слизывая слюну с губ. — Признайся в этом. Ты преступник.

— В душе я не преступник, — сказал Конверс.

Смитти посмотрел в сторону кустов над ними. Все тоже резко обернулись и увидели Антейла, спускающегося к их укрытию.

— Я застал вас врасплох, — сказал Антейл. — На моем месте мог быть кто угодно. — Он с кислой миной смотрел на них. — Чего вы здесь разлеглись?

— Парень завел нас сюда, — начал оправдываться Данскин, — а потом сбежал. И я не представляю, куда он делся и как это ему удалось.

— Вы стреляли в него?

— Конечно, — ответил Данскин.

— Он уже в том доме, Анхель видел его. Должно быть, знает туда дорогу.

— Мы искали, — сказал Данскин. — И не смогли найти.

— А эти провода? Пробовали пойти по ним?

— Провода идут вниз, прямо с обрыва, а потом в лес. Там тропы нет.

Антейл оперся спиной о скалу и бросил долгий взгляд на дом.

— Я весь день ходил вдоль проводов. Они то вверх идут, то резко вниз. — Он сел рядом с ними на короткую траву и достал из кармана куртки еще одну топографическую карту. — Судя по этой карте, тут две тропы. Но на деле ни одной из них не существует. Те тропы, которые я нашел, на карте не отмечены и никуда не ведут.

— Значит, — сказал Смитти, — они не такие дураки.

— Ничего не понимаю, — сказал Данскин. — Я думал, ты все здесь разнюхал. Есть у тебя какая-нибудь информация? Разве на этих людей не заведено досье?

— Слушай, — ответил Антейл, — любой здешний деревенщина-полицейский знает дорогу туда. Все те сборщики тоже. Конечно, досье имеется. — Он отложил каргу. — Мы должны быть осмотрительны. Мы не можем действовать официально, не позаботившись кое о чем. Я думал, небольшая импровизация нам не помешает.

Терпеливо слушавший Смитти перевел взгляд с Данскина на Антейла:

— А может, все это туфта. Может, лучше просто бросить это дело.

Все повернули головы к Конверсу.

— Нет, — сказал Антейл.

— Уже темнеет. Пока мы тут мумукаемся, ищем тропу, они спустятся и порешат всех нас.

— Я вас прикрою, — утешил его Антейл.

— Да ну? — Смитти чуть ли не с презрением взглянул на Антейла. — Просто из кожи вон лезешь, а?

Антейл с каменным лицом посмотрел на него:

— Если они не смогут добраться до машины, то не смогут и выбраться. Анхель перекрыл дорогу, мимо него и мышь не проскочит. Покинуть дом незаметно они не могут. Если попытаются уйти пешком, мы их нагоним.

Данскин молча грыз ноготь.

— Займите такую позицию, чтобы дом был на дистанции прямого выстрела. Поговорите с ними. Скажите, что уроете этого нашего мудилу.

— Ну что ты, приятель, — сказал Данскин, — да им плевать на это. Они нас засмеют.

— Скажите, что дочка у вас.

— Они прекрасно знают, что нет у нас никакой дочки.

— Ничего, попробуйте, от вас не убудет. — Он в ярости повернулся к Конверсу. — Ты поговори, мудила. Используй свое влияние на жену.

Смитти засмеялся.

— Клянусь, — пообещал Конверсу Антейл, — пристрелю тебя, если не уговоришь их.

— Думаю, он это понимает, — сказал Данскин.

Они смотрели, как Антейл быстро вскарабкался наверх и исчез в лесу, напоследок оглянувшись на них через плечо. Темные глаза Данскина сверкали от гнева.

— Боится поворачиваться к нам спиной, заметили? Совесть у него нечиста.

— Он бесится, — заметил Конверс. — Совсем голову потерял.

— Он бесится, — сказал Смитти, — а яйца-то нам оторвут.

Данскин схватил Конверса за рукав и толкнул вперед.

— Давай наверх! — скомандовал он. — Проблемы будем решать по мере поступления.

Они снова были в лесу и какое-то время бродили среди деревьев, разыскивая, куда мог исчезнуть мексиканец. Через несколько минут они взобрались выше и двинулись по тропе, которая шла по опушке леса вдоль обрыва.

— Попытаемся здесь, — вскоре сказал Данскин. — А то уже темнеет.

Они, пригнувшись, полезли сквозь кусты; Данскин одной рукой держал Конверса, в другой у него был пистолет. Сзади следовал Смитти с винтовкой.

Прямо под ними был еще один уступ перед черной скалой, за которой можно было укрыться. Напротив, через ущелье, виднелся каменный дом, теперь им была хорошо видна верхушка колокольни и загон у ее стены, в котором стояла белая лошадь.

— А теперь сыграем в игру, — сказал Данскин, когда они устроились под прикрытием скалы. — Сыграем в «Леди или тигр». — По-прежнему держа Конверса, он сильнее сжал ему руку. — Как думаешь, Конверс, поможет она нам ради тебя?

— Не знаю, — ответил Конверс.

Смитти, который разглядывал в бинокль плоскую вершину противоположной горы, неожиданно засмеялся:

— Эй, я хочу подстрелить ту лошадь. — Он обернулся к Данскину и возбужденно попросил: — Можно?

Данскин снисходительно кхекнул.

— Ну что за идиот, — сказал он Конверсу. — Конечно можно, — повернулся он к Смитти. — Давай!

Один за другим прозвучало три выстрела, резких, оглушительных. После второго послышалось ржание, а после третьего — вопль, такой же громкий и внезапный, как выстрелы. Это на колокольне закричал Кейджелл.

Мардж вскочила на ноги.

Хикс ринулся к лестнице на колокольню, но Кейджелл уже спускался сам, спотыкаясь. Глаза у него были безумные, а лицо такое бледное, что Хикс было подумал, что его ранили. Оттеснив Хикса, Кейджелл устремился к двери. Мардж и Галиндес перехватили его.

Посмотрев в щель, Хикс увидел, что серая в яблоках лошадь лежит на боку и бьет землю передним копытом, как цирковая лошадь, танцующая под музыку. Зубы ее были оскалены, ноздри окровавлены, бок залит алой артериальной кровью.

— Ах, сволочи! — выговорил Хикс.

Он поднес к глазам бинокль и увидел, что пикап исчез. На противоположном склоне не было никаких признаков жизни, но ясно было, что стреляли оттуда. Солнце почти скрылось за вершиной на западной стороне, по склонам поднималась тень. Он оставил бинокль на перилах и спустился вниз.

— Нет, ты подумай — они стреляли в лошадь. Даже не верится.

— А мне верится! — крикнул Кейджелл. — Я сам видел.

— Психи, — с отвращением сказал Хикс. — А в следующий раз возьмут и по окнам засадят. Надо заложить их матрасами.

— Мы что, останемся здесь? — спросила Мардж. — Они не придут сюда?

— Если бы они знали, как сюда добраться, — сказал Дитер, — они уже были бы тут.

— Как ты сбежал от них? — обратился Хикс к Галиндесу.

Галиндес ответил по-испански, повторяя слово «galería».

— По индейскому лазу, — объяснил Дитер. — Он прямо под ними.

— Я думаю, — сказал Кейджелл, — мы можем спрятаться там. Для того он и предназначен.

— Ты, Кейджелл, можешь. Но лично я не собираюсь отсиживаться в каком-то лазе.

— Погодите, — сказал Дитер, — в этом нет необходимости. Мы можем добраться до Эльпидио, даже не переходя дорогу. А там народ.

— Пожалуй, лучше нам остаться тут, Дитер. В долине у них будет преимущество. А здесь все козыри у нас.

— Но внизу много людей, — сказала Мардж. — Ведь они твои друзья? Разве они не помогут нам?

— И да и нет, — ответил Дитер. — Эти люди своеобразно устроены. Если они увидят что-то, что грозит им неприятностью, они уйдут. Они мирные, не любят ни во что встревать. И совершенно по-особому смотрят на мир — бесстрастно.

Над долиной разнеслось эхо мужского голоса.

— Эй! — кричал кто-то. — Эй, на горе!

— Пошел ты со своим «эй»! — буркнул Хикс.

Голос закричал снова:

— Мардж! Это я, Джон!

Она в панике посмотрела на Хикса.

— Это он, — сказала она. — Действительно он.

Хикс поднялся на колокольню, взял бинокль и стал осматривать противоположный склон. Над уступом торчали их головы — Конверс и рядом с ним блондинчик, склонившийся к прицелу охотничьего карабина. Хикс достаточно долго смотрел на ствол карабина, чтобы сообразить, что солнце, заходящее слева от вершины, еще способно отбрасывать блики от его бинокля. Он успел пригнуться, прежде чем грянул выстрел, и пуля, прошив перила, звонко ударила в колокол.

— Он звонит по тебе, гад! — закричал кто-то, и покатилось эхо полуистеричного смеха.

Хикс нырнул в люк и спустился вниз.

— Да, это он, — сказал он Мардж, — я видел его.

— О господи! — простонала Мардж и направилась к лестнице на колокольню.

— Оставайся там, — велел ей Хикс. — Слушай у двери. Она у них не на линии огня.

Он открыл дверь и стал рядом.

— Мардж! — крикнул Конверс. — Отдай им, что они хотят! Пусть забирают!

— Это невыносимо, — сказала она.

— Мардж! Джейни у них!

Она закрыла уши руками.

— Это ложь, — сказал Хикс. — Будь она у них, они бы ее показали.

— Джейни у них! — кричал Конверс.

— Кто такая Джейни? — спросил Кейджелл.

— Откуда мне знать, что она не у них? — в отчаянии сказала Мардж. — Откуда?

Хикс покачал головой:

— Скажи им, чтобы показали ее.

— Показать ее? — закричала Мардж. — Показать? Да они прижгут ее сигаретами!

— Господи боже, да она не у них. Она с твоим отцом.

— Мардж! — снова позвал Конверс.

Мардж опустилась на колени на каменный пол:

— Как он может?

— Ты знаешь их. Я сделал бы то же самое, будь я на его месте.

— Мардж!

Галиндес спросил, кто это кричит.

— Ее муж, — объяснил ему Дитер.

На склоне отдаленной горы Конверс, вцепившись в скалу, кричал невидимой Мардж:

— Отдай им пакет!

— Конкретней, — посоветовал ему Данскин. — Чтобы до них дошло.

— Отдай им пакет! Они отпустят нас! Если они его не получат, они убьют меня!

— Нас! — поправил его Данскин.

— Убьют нас! — проорал Конверс.

— Разве кто-нибудь слышит, что он кричит? — раздраженно спросил Смитти.

— Кричи еще, козлина. Громче.

— Отдай им, что они хотят! — завопил Конверс. — Не то они убьют меня. И тебя. Убьют всех. Но если отдашь… — он замолчал, чтобы набрать воздуху, — тогда не убьют!

— Ты думаешь, это смешно? — с угрозой в голосе сказал Данскин.

— Вовсе я так не думаю, — ответил Конверс.

Мардж стояла в дверях и слушала, закрыв глаза.

— Что? Что он сказал?

Хикс пожал плечами:

— Он с ума сошел. Он говорит, чтобы мы отдали им товар. Что еще он мог сказать?

— А если и правда отдать?

— Ты соображаешь, что говоришь? Думаешь, они дадут нам уйти?

Он открыл заднюю дверь, выходящую на луг и реку, и выглянул наружу.

— Дитер, пусть твой человек уходит и возьмет с собой мальчишку. Ты тоже можешь уйти, если хочешь. Держитесь этого направления, чтобы дом прикрывал вас. — Он махнул рукой, показывая на юг. — Не думаю, что так они достанут вас. Но все же перебегите это место побыстрей.

— Мне надо подумать, — ответил Дитер.

Он кивнул Галиндесу, и тот с мальчишкой выскочил в заднюю дверь.

— Пока они уходят, — сказал Хикс Мардж, взяв ее за руку и подводя к передней двери, — ты скажешь им: хорошо, мы согласны. Пожалуйста, дайте нам выйти. Нужно, мол, выкопать товар из тайника.

Мардж подошла к открытой двери и, прислонившись к резному проему, закричала:

— Хорошо, мы согласны! Пожалуйста, дайте нам выйти. Нужно выкопать товар из тайника!

— Тащи сюда свою задницу, — послышалось в ответ с холма. — И побыстрей!

— Прости за твою лошадь, Кейджелл, — сказал Хикс.

Кейджелл и Галиндес уже торопливо переходили вброд речку, направляясь к тенистому лесу.

— Какие планы, Дитер? Ты остаешься?

— Почему остаешься ты, Рэй? Что думаешь делать?

— Можем вызвать полицию, — ответил Хикс. — Вдруг эта парочка купится.

— Я согласна выйти к ним, — сказала Мардж. — И отдать им товар согласна тоже. — Она отвернулась от двери и застегнула куртку. — Это я все затеяла. Я и он. Нам и отвечать.

— О чем ты говоришь? Перед кем ты собираешься отвечать? — пытался отговорить ее Хикс.

— Я начала, — сказала она ему, — я и закончу. Не стоит оно того.

— Ну, это как посмотреть.

Мардж заплакала.

— Я думаю, — тихо проговорила она, — что они заработали его. Можно отдать им дурь и меня в придачу.

— Это глупо.

— Слушай, — закричала она, — там внизу полно людей! Они не могут убить нас на виду у всех. Я отнесу пакет вниз и передам им.

— Ничего у тебя не выйдет.

Он пошел в комнату, в которой только что спал. Комната была узкая, как монашеская келья, с единственным маленьким квадратным окошком, укрепленным в кирпичном створе. Когда-то стены в ней были синими и в каждом углу нарисовано по цветущему дереву, но с тех пор Дитер побелил ее.

Вещмешок и рюкзак лежали на голом матрасе. Из рюкзака он достал целлофановый пакет, в котором держал зубную щетку с бритвой, остальное высыпал на пол. Из вещмешка вынул сверток с героином и снял с него газету. Затем тихо миновал коридор и через заднюю дверь вышел в сгущающиеся сумерки. Стоял тихий ясный вечер, на соснах цокали белки, чирикали неугомонные воробьи.

— Я отнесу его вниз! — кричала Мардж, стоя на пороге передней двери. — И отдам вам!

Он не разобрал, что они прокричали в ответ.

Опустившись на колени возле заводи, он стал пригоршнями кидать в целлофановый пакет чистый сухой песок, набирая его между камнями. Потом поставил пакет рядом и принялся обеими руками бросать туда все подряд: землю, песок, мелкие камешки. Закончив, обернул пакет газетой и промасленной ветошью и сунул в рюкзак. Прежде чем спрятать героин под матрас, он взял щепотку порошка и рассыпал между газетой и ветошью. Проделав эту операцию, отнес рюкзак и вещмешок в главную комнату.

— Я отнесу пакет вниз, — объявила ему Мардж. — Я уже им сказала.

— В тот момент, когда ты отдашь его им, они разнесут тебе башку.

— На глазах у всего народа они этого не сделают. Я отдам им его в деревне. Спущусь той дорогой, которой мы поднялись сюда.

Хикс достал из вещмешка затвор и остальные части М-16 и принялся собирать винтовку.

— Может, хватит с нас стрельбы?

— Предложи это им.

С колокольни спустился Дитер и посмотрел на Хикса, собиравшего винтовку:

— Что ты делаешь?

Хикс пошарил в вещмешке, ища обоймы.

— Посмотри-ка на своего приятеля, — сказал Дитер, обращаясь к Мардж. — Furor Americanus[96].

— Она хочет отнести его им, — сказал Хикс.

— Что ж, она может попытаться, — возразил Дитер.

— У них в руках наш кореш Джон, — сказал Хикс с непроницаемой улыбкой. — Мы хотим его вызволить.

— Значит, опять оружие и жертвы. По полной программе.

— Да, это тебе не уженье форели и потешные огоньки. Время платить по старым долгам.

— Мы уже мертвы, — сказал Дитер. — Это все — пустая видимость.

— Говори за себя, Дитер. Я не мертв.

— Давайте тогда играйте в свою войнушку. — Дитер направился к холодильнику за новым кувшином вина. — Все вы одно целое.

Хикс забрал у него кувшин и отпил, морщась.

— Некоторые из нас более одно целое, чем другие.

— Я несу это вниз, — сказала Мардж.

Она откинула клапан рюкзака и заглянула внутрь, потом застегнула и прижала рюкзак к себе. Куртка была велика ей в плечах, влажные волосы прилипли к вискам. Вид бледный и больной, обреченный.

— Это мы сделали — Джон и я. Нам и расплачиваться.

— С каких пор ты отдаешь скэг за здорово живешь? Он тебе нужен.

Она влезла в лямки рюкзака и быстро вышла в главную дверь. Хикс не пошевелился, чтобы остановить ее.

В двадцати футах от дома, у края скалы, она сняла рюкзак, поставила его перед собой на землю и крикнула:

— Вот он! Встречайте нас в деревне, и мы всё вам отдадим!

— Повтори еще раз! — раздался ответный крик.

— Он здесь, у меня. Встречайте нас в деревне и отпустите его!

Повернувшись в ту сторону, откуда доносились их голоса, она увидела лошадь.

Конверс и стоявший рядом с ним Смитти вглядывались в фигуру Мардж на противоположной горе.

— Только посмотри на нее, — сказал Смитти. — Я бы запросто мог влепить ей пулю.

— Крикни ей, что нам это подходит, — велел Антейл.

— Подходит! — дружелюбно проорал Данскин и обернулся к Антейлу: — Действительно подходит?

— Конечно, — ответил тот.

Данскин мрачно посмотрел на него и покачал головой:

— Где Хикс? Они крутят. Уже темнеет, и они что-то крутят.

— Она не крутит, — сказал Конверс. — Она говорит как есть.

— Это как раз тот случай, когда приходится надеяться на лучшее, — сказал им Антейл.

Он выдвинул антенну рации и скомандовал Анхелю подать пикап.

— На всякий случай поостерегись, — посоветовал Данскин. — Иначе Хикс убьет тебя… Эй! — крикнул он Мардж. — Где твой дружок?

— Прячется!

— Поторопись! — крикнул Данскин. — Захвати фонарь.

Когда она вернулась в дом, Хикс сидел на ступеньке алтаря и прилаживал к винтовке подствольный гранатомет. Рядом с ним лежали несколько пятидюймовых зарядов.

— Можешь нести его куда угодно, — сказал он ей. — Я тебя прикрою.

— Я не хочу, чтобы ты меня прикрывал, — сказала она и попросила Дитера: — Мне нужна лампа.

Дитер вопросительно взглянул на Хикса.

— Дай ей лампу, — разрешил Хикс.

Дитер снял со стены «молнию» и, проверив, протянул Мардж.

— Пока будешь спускаться, пусть лампа горит. Когда выйдешь на ровное место, погаси.

Мардж вся дрожала. Он избегал ее взгляда.

— Просто один дурной флешбэк за другим, — сказала она.

— Делай, как считаешь нужным.

— Чему ты смеешься? — резко спросила она. — Чему ты все время смеешься?

— Я не смеюсь.

— Когда выйдешь на проселок, — сказал Дитер, — беги. И не забудь погасить «молнию».

На пороге она оглянулась на Хикса. Тот продолжал возиться с подствольником.

Хикс и Дитер встали у двери и смотрели, как она идет к тропе, ведущей вниз.

— Даже не попрощалась, — сказал Хикс. — Что думаешь о ней?

— Она правильно поступает.

Хикс рассмеялся:

— Ты так считаешь?

Он посмотрел на сгущающиеся сумерки.

— Они, приятель, все время там. Уши торчком. С клыков капает слюна, ты это чувствуешь. — Горько улыбаясь, он обернулся к Дитеру. — Тебя это не волнует, да? Ты просто хочешь, чтобы ее здесь не было.

— Нет, волнует, — ответил Дитер. — Она говорит правильные вещи.

— Она истеричка. И устала от жизни.

Он сходил в спальню, вернулся с новым свертком и сунул его в рюкзак Кейджелла, висевший на вбитом в стену крюке.

— Что ж, поступим в твоем стиле, — сказал он. — Когда вещи не то, чем кажутся. Она несет им обыкновенный песок.

— Ты идиот.

— Ты видел ее походку, когда она уходила, Дитер? Оценил, как она вышагивает навстречу своей судьбе? Высокий класс до кончиков ногтей.

— Тебе не переиграть этих типов, Хикс. Им нет дела до твоих бирюлек.

— Она — любовь всей моей жизни, без дураков, — сказал Хикс. — Даже Эцуко не стоит ее. И все те люди тоже.

— Хикс, — сказал Дитер, — я тебя предупреждаю. Они умней тебя.

— Разреши тебе не поверить. — Хикс пристроил рюкзак на спине и, щелкнув рычажком, перевел винтовку на автоматическую стрельбу. — Тропинки все те же, что и были?

Дитер утвердительно кивнул.

— Ну ладно, приступим. Спущусь лазом, по которому поднялся твой мексиканец.

— Это абсурд! — возмутился Дитер. — Из-за тебя только все погибнут ни за что ни про что. Нельзя же так.

— Ну хватит, хватит, утомил. Конечно же можно так. Почему нет?

Дитер содрогнулся.

— Освещение в лесу по-прежнему работает? — спросил его Хикс.

— Давно не включал. Но думаю, большинство лампочек работает.

— Когда услышишь выстрел, включай свет. И звук тоже — хочу устроить настоящее светопреставление. Настоящую мистическую оперу.

— Да, — сказал Дитер, — понимаю. Но в реальной жизни это тебе не поможет.

— К черту реальную жизнь. В гробу я ее видал. — Он достал из вещмешка несколько обойм и рассовал по карманам.

— А они ради тебя стали бы стараться, как думаешь?

— Ну у вас и вопросики, гражданин учитель. — Хикс подошел к задней двери и секунду постоял, прислушиваясь. — Наблюдай, Дитер, — сказал он, — это будет моя революция, пока не пришла настоящая.

С винтовкой, болтающейся на плече стволом вниз, он побежал вдоль речки, надеясь, что его не видно с противоположной вершины. Одной рукой он придерживал за ствол винтовку, в другой сжимал сверток с героином и лампу.

Тропа — едва видимая жилка среди камня и корней — круто обрывалась в темноту. В лесу ветерок совсем не ощущался; Хикс обливался потом и задыхался. Минуту-другую он различал внизу огонек лампы Мардж.

Во тьме роились призраки.

Никогда, думал он, мне особо не везло в этом, не удавалось стать чем-то большим, чем просто любовником[97]. Вечный рак на безрыбье, чья-то прихоть и психоз, улаживатель чужих проблем. Мужчина, от которого можно спокойно уйти.

Полумилей ниже располагался вход в индейский лаз. Хикс помнил скалы, откуда тот начинался, но в почти полной темноте пришлось минут двадцать ощупывать утоптанную землю у подножия утеса, прежде чем он нашел нужный ход. Заминка разозлила его и встревожила. Он бросил мешок и лампу в затянутое паутиной отверстие, которое доходило ему до груди, затем ногами вперед полез сам. Извиваясь, он крепко держал ремень винтовки и толкал пятками вещмешок и лампу, пока не услыхал, как они упали вниз. Еще рывок — и он уже смог сесть; туннель переходил в пещеру. Он нашарил лампу и зажег ее.

Стены пещеры из древнего известняка, заканчивающиеся высоким, футов в сорок, сводом, были до невозможной высоты покрыты фосфоресцирующими следами давних улетов.

По одной стене шла фиолетовая надпись: «Метафор не существует». Повсюду, куда бы он ни светил лампой, — окаменевшие, погребенные следы буйства расколотого сознания. Пол усеян окурками и алюминиевыми кассетами из-под фотопленки, сгнившими матрасами, магнитофонными катушками и пластмассовыми пузырьками из-под таблеток. К вбитым в каменные стены крюкам ржавой проволокой были прикручены несколько ламп и динамиков. Неестественные цвета почти не потускнели.

Он прошел пещеру насквозь и оказался в проходе поменьше, отделенном от нее невысокой стенкой из фабричного кирпича. Потолок здесь был ниже и подпирался дубовым столбом, проходящим с нижнего этажа сквозь обложенную кирпичом дыру в грязном полу. Он попробовал столб на прочность, сбросил в дыру горящую лампу и мешок и следом соскользнул по столбу сам.

Дыра была отверстием кирпичной печной трубы, которая, расширяясь вверху, служила подпорой полу верхнего этажа. Помещение, куда он спустился, было комнатой Дика Трейси[98]; лампа освещала узенький галстучек и мощную квадратную челюсть Дика. Рядом с его портретом красовались физиономии Мушиной Морды, Флэттопа и Витамина Флинтхарта. Когда-то одна девчонка, Молния Уэбб, изобразила их, поскольку здесь сходились все пустоты в горе и местечко было очень подходящим для Дика Трейси.

Здесь Хикс оставил сверток с героином. Стены комнаты Дика Трейси сужались, переходя в лаз, куда пришлось втискиваться, согнувшись в три погибели. Насколько он помнил, в этих ходах водились тарантулы; он двигался медленно, стараясь не касаться стен. Идти пришлось долго, прежде чем в затхлом воздухе подземелья пахнуло свежим воздухом. Он загасил лампу и стал пробираться еще медленнее, ощупывая землю перед собой. Почувствовав наконец дуновение ветерка, он опустился на колени и принялся шарить впереди в поисках края обрыва, который, как он знал, должен был начинаться в этом месте.

Он лежал на животе, чуть ли не по пояс высунувшись над краем, и вглядывался в темный лес внизу. Ему показалось, что он слышит далекое женское пение. Время от времени в темноте перед ним вспыхивали багровые искорки — это действовали съеденные грибы.

Были такие, кто утверждал, будто ходил в бой под ЛСД, но он никогда им не верил.

Он сейчас почти ничего такого, или вовсе ничего, не испытывал — так ему казалось, — кроме этих, на краю сознания, легких галлюцинаций. В темноте он чувствовал себя легко и свободно.

Пролежав так некоторое время на краю обрыва, он подумал, что попусту теряет время; пошарил внизу, ища вырубленные в скале опоры для рук, и, найдя две из них, перевалился через край и начал спускаться. Он двигался очень медленно, судорожно нащупывая ногой очередной выступ, неуклюже и с трудом удерживая равновесие. Руки устали, и с каждым метром спускаться становилось все тяжелее.

Он преодолел три четверти расстояния, когда услышал трепет крыльев, — секундой позже что-то плотное и тяжелое ударило его в грудь. Дыхание у него перехватило, и он сорвался со скалы. Он приземлился на ноги, перевернулся, сделав кувырок вперед, и какое-то время лежал, приходя в себя. Когда дыхание восстановилось, он почувствовал боль — рубашка на груди была в крови. Черная тень со свистом пронеслась над головой и исчезла в лесу; летучая мышь, подумал он, потом понял, что это, вероятно, была сова или козодой, пугливая, нервная птица, которая у японцев служит вестником беды.

Тропы в этом месте не было; не видел он и никакого света от фонаря или костра. Он побрел вниз, производя невероятный шум.

Скорее всего, он сейчас был ниже их. Они будут спускаться по тропе слева, Мардж — справа. Повинуясь инстинкту, они смогут перехватить ее в том месте, где тропа выходит на проселочную дорогу и которое, как он думал, должно быть почти прямо под ним. Он пошел напрямик через лес, остерегаясь обрывов и ям, заваленных валежником, которые, как он знал, тут подстерегают на каждом шагу.

Снова донеслись женские голоса — слабо, но вполне отчетливо. Женщины Братства — поют в деревне.

Невдалеке внизу он заметил странную тень. Замедлив шаг, он, с винтовкой наперевес, подкрался ближе и, поняв, что это такое, пригнулся, бросился влево и скатился в глубокую ложбину, заросшую папоротником, которую вовремя увидел.

Это был пикап, и в окне кабины мерцал огонек сигареты. Прячась в папоротнике, он выбрал место повыше, сел и напряг слух. Он еще не мог как следует разогнуться после падения с высоты, но на душе у него стало легче и намного спокойнее от глупости и самоуверенности человека, покуривавшего в пикапе.

Я теперь как вьетконговец, подумал он.

Эх, жаль, миномета нет. В нем зарождалась неистовая ненависть к пикапу — большому и массивному — и к человеку, покуривавшему в кабине.

Я теперь, для разнообразия, на правильной стороне.

Мардж пыталась представить себе, будто она входит в океан, ступает в волну прибоя на пляже. Образ океана действовал успокаивающе, и она уцепилась за него.

Самое страшное, что он может, — это убить ее; говорить с ним не придется. Время от времени она перекладывала сверток из одной руки в другую.

Когда тропа стала выравниваться, Мардж привернула лампу. С неба лился лунный свет, хотя самой луны, закрытой ближними горами, не было видно, и она отчетливо различала темные силуэты деревьев и утесов вдоль тропы. Она слышала пение, но уже не помнила, живые голоса там звучат или воображаемые.

Какой-то звук с правой стороны, в лесу, заставил ее замереть на месте; он был похож на звяканье подкованных башмаков о металл, сопровождаемый скрипом стальных петель. В воздухе чувствовался запах бензина. Медленно обернувшись, она разглядела на фоне темных деревьев выше над тропой фигуру человека в широкополой шляпе. Покой воображаемого океана улетучился, тело заныло от страха.

Чуть дальше она прошла мимо другого человека — в этом она была уверена, — который стоял у самой тропы. Человек пошел за ней следом, ломясь сквозь кусты.

— Стой! — раздался шепот сзади.

Она остановилась.

— Он у меня с собой, — сказала она тихо.

— Заткнись! — прозвучал за спиной шепот. Властно, отчетливо.

Так они и стояли в темноте все трое, долгие несколько минут мужчины не шевелились и не издавали ни звука.

Чьи-то руки взяли у нее сверток.

— Где он? — спросила она.

Фигуры перед ней задвигались, передавая сверток друг другу.

— Тут рядом, — сказал человек.

— Где?

— Там, внизу, — ответил мужской голос. — Впереди. Засвети лампу.

Она пошла вперед и прибавила свет; луч заскользил по камням и папоротнику. Никого впереди не было.

Один из тех, кто остановил ее, сошел с тропы, и вскоре во тьме, где он скрылся, вспыхнул свет фар. Он положил сверток на крыло пикапа и стал развязывать веревку. Другой, в широкополом стетсоне, зашел ей за спину и остановился шагах в десяти от нее.

Впереди на прогалине, где тропа соединялась с дорогой и где стоял пикап, двигались какие-то фигуры. Она бросилась к ним, зовя на бегу:

— Джон, это ты?

Стоя в вязкой тьме среди зарослей папоротника, они следили за ее движущимся огоньком.

— Кажется, все о’кей, — сказал Смитти Конверсу.

Он стоял, свойски обняв Конверса за шею, в свободной руке держа большой пистолет. Карабин он передал Данскину, который ждал, сидя в кустах позади них.

— Надеюсь на это, — ответил Конверс.

С наступлением темноты к нему вернулся страх — и безумная жажда вновь увидеть свет.

Данскин спустился с ними и припал на колено.

— Ага, подходит. Она у них.

Он встал и быстро пересек тропу.

— Она все принесла, — сказал Конверс. — Не трогайте ее.

— Ну что ты, что ты, — горячо уверил его Смитти. — Зачем нам это?

Фонарь в руках Мардж загорелся ярче; он видел ее голые ноги и узнал мексиканские сандалии. Смитти медленно поднялся, по-прежнему держа руку на плече Конверса. Он спустил пистолет с предохранителя и направил его на Мардж.

Конверс услышал, как она зовет его.

Он оперся на пятки и приготовился к прыжку. Сил не осталось, не с чем было собираться, разве что с духом, как всегда.

Антейл крикнул от пикапа:

— Оба-на, ребята! Секундочку!

Смитти замер, и Конверс понял, что тот прицеливается. Он развернулся и схватил руку, державшую пистолет.

— Беги, Мардж! — крикнул он.

— Беги, Мардж! — повторил смеющийся голос.

Это был Данскин на той стороне дороги. Грохнул винтовочный выстрел.

Рука Смитти была как железная, Конверс не мог согнуть ее. Он заплел ногой ногу Смитти, согнул колени и повис на нем. Пистолет выстрелил дважды, пока Конверс отворачивал лицо от ударов Смитти, которые тот наносил свободной левой. В то время как они боролись, Конверс с изумлением услышал звук, который он слышал во Вьетнаме и нигде больше не рассчитывал услышать, — стальной хлопок, с которым вылетает фаната из подствольника М-70. Через мгновение под деревьями ниже по склону вспух огромный огненный шар.

Он всегда считал Смитти самым слабым звеном в команде противника и теперь удивился его силе. Собственные его силы были на исходе — и вскоре Смитти высвободил руку. Он взглянул через плечо на огонь и поудобнее перехватил пистолет, тогда как Конверс по-черепашьи, в панике, пополз на четвереньках прочь. Дрожа всем телом, он скреб землю, зарываясь в сосновые иглы, и в любой момент ждал пули — а лес вокруг озарился чистым белым светом, потом погрузился во тьму и вновь ослепительно вспыхнул. Смитти с безумными глазами застыл на месте. Конверс перевернулся, ударил его ногой под колено и вторично попытался завладеть пистолетом. Они отчаянно шарили вокруг, но натыкались лишь на пустые руки друг друга.

Они катались по земле, а вокруг них полыхали вспышки и гремело, словно при артобстреле. Теперь Смитти просто пытался вырваться. Конверс вцепился в него, боясь отпустить. Мардж и ее фонарь исчезли.

Так, борясь, Смитти и Конверс скатились по склону на твердую тропу. Над ними раздавался грохот сражения — базуки, минометы, ракеты, танковые орудия. Дьенбьенфу, Сталинград. Они расползлись в разные стороны от тропы. Конверс полз к кустам, чтобы укрыться в их чаще, и тут осознал некую странность всей этой канонады. К звукам разрывов примешивался какой-то треск, шипение. Грохот раздавался из динамиков, развешанных на деревьях. Кто-то устроил этот спектакль.

Но столб белого пламени ниже по склону становился все выше; в огне виднелся черный остов пикапа. Рядом с горящей машиной стоял Данскин без своего карабина и что-то искал в кармане куртки. В стороне горел широкополый стетсон, освещая тропу.

Рев псевдосражения, звучавший с деревьев, начал ослабевать, сменившись пьяным смехом, — но теперь раздались автоматные очереди, настоящие и совсем близко. Конверс бросился вглубь зарослей, подальше от тропы — пули впивались в землю вокруг него, лупили по деревьям, срезая листья и ветки. Он продирался сквозь кусты, стараясь прятаться от пуль за деревьями. Он ничего не видел, ослепленный вспышками, и ничего не соображал от страха.

Он съежился за корнями большого дуба, и тут из сполохов света над его головой раздался громовой голос, заглушавший выстрелы и взрывы.

— Форма — это не что иное, как пустота, — прогремел голос.

Конверс закрыл глаза и еще сильнее вжался в землю.

— Пустота — это не что иное, как форма[99].

— Они — одно.

Опустив голову, Конверс задумался, действительно ли пустота есть не что иное, как форма.

Перекрывая винтовочные выстрелы, голос зазвучал снова, и ему ответил пулемет. До Конверса дошло, что вспышки света над ним выдают его позицию. Только он приготовился переползти в другое место, как увидел Смитти, который бежал по тропе в направлении деревни. Пробежав двадцать футов, Смитти вдруг резко остановился, поскользнувшись на каблуках, развернулся, словно вспомнил что-то важное, и метнулся в сосновый подлесок; ноги его оторвались от земли, будто он намеревался перепрыгнуть полосу молодой поросли.

Высоко на отвесной скальной стенке вспыхнула сеть фиолетовых лампочек, и Конверс заметил Анхеля и Антейла, замерших на корточках, спина к спине, у ее подножия. Оба были вооружены охотничьими карабинами, такими же, как у Данскина. Где-то рядом с горящей машиной хлопнул пистолетный выстрел, показавшийся слабым и жестяным после грохота взрывов; они обернулись на звук и открыли огонь из карабинов, их напряженные фигуры на фоне освещенной скалы походили на скульптурный фриз в честь собственной боевой доблести. Анхель стрелял и перезаряжал карабин с неуловимой для глаз скоростью.

— Они — одно, — вновь прозвучал голос.

Тут же застучал автомат, сначала разбрасывая землю и палую листву вблизи Конверса, потом вздымая султанчики пыли на тропе, и наконец нащупал скалу. Пули звучали как стальная дробь безумного барабанщика, отбивая фиолетовые осколки. Провода и лампы лопались фантасмагорическими сполохами электричества в облаках смрадного дыма.

Высунув голову, Конверс увидел, как мелькнул Антейл, перекатываясь через тропу. Однако он не был ранен, как могло показаться, слишком уж его движения — даже на первый взгляд — были скоординированными и рассчитанными, непохожими на мучительные судороги умирающего. Две фигуры рванулись вниз сквозь кусты позади Конверса; он видел, как они перебежали дорогу и исчезли в темноте под горой. Вслед им раздались автоматные очереди. По летящим веточкам и листьям Конверс определил, что стреляют в нескольких футах над его головой. Стрелок вставил новую обойму и возобновил огонь, целясь так, чтобы перекрыть дорогу к деревне.

— Они — одно, — прозвучал голос среди деревьев.

Когда стрельба прекратилась, Конверс посмотрел наверх и увидел, что пустой лес весь, насколько хватало глаз, озарен светом. Пылающая иллюминация освещала бесконечные ряды недвижных сосен, отдаленные горы над ними. Деревья внизу на склонах были украшены бесчисленными безделушками, которые сверкали, качаясь под ветерком. Он застыл в изумлении.

Укрытие Конверса постепенно погружалось во тьму, пока не остались лишь отблески света от догоравшего антейловского пикапа и тлеющих ветвей ближних деревьев. В воздухе стоял густой дым.

Конверс пополз среди зарослей остролиста. Стрелок сменил позицию, но продолжал вести огонь. Во тьме, куда отступили Анхель и Антейл, вспыхивали сухие листья, когда к ним подбиралось пламя.

Конверс перевернулся на бок и помочился на кусты. Перекатившись дальше, он решил попытаться установить контакт со стрелком и крикнул по-вьетнамски:

— Чай хуа!

Стрельба на мгновение стихла, но тут же возобновилась.

— Ты где? — крикнул в ответ Хикс.

— Здесь.

— Не угоди под пулю, приятель.

Конверс вскочил на ноги и, пригнувшись, помчался к тропе, потом пробежал несколько ярдов вдоль нее, пока не поравнялся с тлеющим пикапом. Сверток валялся на земле прямо перед ним, он подхватил его.

— Я иду к тебе! — крикнул он.

Прижав к себе сверток, как футбольный мяч, Конверс бросился в сосновую поросль на другой стороне тропы. Неясная фигура шарахнулась от него.

— Это ты, Мардж?

Она сидела на земле под скалой; кругом валялись горячие гильзы от М-16 и осколки разбитых ламп. Хикс распростерся на скале, под ним — дымящаяся винтовка. Он тяжело, с хрипом, дышал, и хрип его походил на стон.

— Он ранен, — сказала Мардж. — То и дело теряет сознание.

Конверс подтянулся на край скалы, тронул Хикса за руку и почувствовал кровь.

— Что случилось?

Тело Хикса внезапно свела судорога. Он приподнялся на локтях и подтянул к себе винтовку.

— Оставь, ради бога! Ты один?

— Теперь — да. Как ты?

Вместо ответа, Хикс повел стволом, толкнув при этом Конверса прикладом, и пустил очередь в скалу на той стороне ущелья. Мардж и Конверс пригнулись, уворачиваясь от вылетающих гильз.

— Там двое из них, — сказал Хикс. — Я их там зажал и могу продержать так всю ночь.

Конверс взобрался к Хиксу; он ничего не видел за пламенем догоравшего пикапа, кроме темных деревьев и массивной скалы.

— Вот же гад, — сказал Хикс. — Кто он такой?

— Какой-то вроде коп. Но с рыльцем в пушку.

— Да что ты говоришь.

— Кроме этих, есть еще двое, — сообщил Конверс.

Хикс мотнул головой.

— Одного я уложил. А другого, похоже, снял этот твой коп. — Он уткнулся головой в камень, плечи его задрожали. — Да уж, ретивый парень, на всех виды имел.

— Не удивляюсь, — хмыкнул Конверс.

— Как ты? — спросила Мардж Хикса.

Хикс сделал глубокий вдох, сглотнул и сказал ей:

— Вот что вы сделаете. Спуститесь вниз и возьмите мой внедорожник. Выведите его на шоссе, пока я буду держать их здесь. Потом подберете меня на другой стороне. Мне надо вернуться назад и кое-что забрать.

— Забрать? — спросил Конверс. — Ты что, ненормальный?

Мардж взяла сверток, принесенный Конверсом, и швырнула его между ними.

— Вот это ты хочешь забрать? Получай. Кому он теперь нужен?

Хикс запустил руку в пакет, вытащил пригоршню того, что в нем было, и высыпал им на колени. Мардж и Конверс собрали с колен песок, понюхали его.

— «Чаша из яшмы — оправа отравы, — продекламировал Хикс, — во флаконе с драконом — веселие хмеля»[100].

Потом перевернулся и длинной очередью прошелся по деревьям.

— Скэг на горе, — сказал он. — Я заберу его.

— Нет, — воспротивилась Мардж.

— Вы пойдете вниз и найдете мой внедорожник. У всех машин, какие там есть, проколите шины. Когда доберетесь до шоссе, поезжайте на запад, пока не пересечете плоскогорье, — вам встретятся сухие русла и солончаки. Доедете до места, где шоссе пересекают железнодорожные пути, свернете и поедете вдоль них назад, сюда, к горам. На этой узкоколейке я и буду вас ждать.

— Он истекает кровью, — сказала Мардж мужу.

Хикс подтолкнул Конверса кулаком:

— Отправляйтесь, ради бога, пока они еще здесь. Думаете, вы умней меня? Делайте, что я сказал.

Конверс встал и дернул Мардж. Когда он вышел на тропу, она последовала за ним. Она держала его за рукав, и это пробудило в нем странное чувство. Сколько дней Смитти и Данскин вот так же держали его за рукав. Хикс продолжал стрелять — из сосняка, оставшегося позади, доносились очередь за очередью.

— А они действительно там, сзади? — спросила Мардж.

— Хотелось бы надеяться, — ответил Конверс.

В деревне всюду горел свет, но освещенные окна были пусты, палатки исчезли. И на поле, где прежде стояли грузовики, тоже было пусто. Они осторожно двигались мимо ржавых остовов машин и развалин вигвамов. Женщина с клетчатым термосом в руках, стоявшая на краю мусорной ямы, завидев их, пустилась бежать.

На деревенской улице остался один грузовик. Водитель, молодой мексиканец, подняв капот, мрачно копался в моторе; его семья стояла рядом. Было еще трое ребятишек, которые в восторге смотрели на гору.

Мардж и Конверс подошли к «лендроверу», Конверс нашел под задним сиденьем походный топорик и принялся рубить шины фургона, в котором его привезли сюда Данскин и Смитти. Семья мексиканцев молча смотрела на него. Молодой водитель не поднимал голову от своего мотора. Вдалеке гремела Хиксова М-16.

Конверс сел за руль «лендровера» и взглянул на Мардж.

— Ключи! — сказал он.

Она развела руками и помотала головой.

Он пошарил в карманах, нашел ногтерезку и принялся выворачивать шурупы из приборной панели.

— Они не нашли Джейни? Она не у них? — спросила Мардж.

Он зачищал концы проводов стартера.

— Нет, не у них. Она у Джей.

— Благодарение Богу, — сказала Мардж, — хотя бы за это.

Когда мотор заработал, указатель горючего показал, что бак полон только на четверть. Конверс обменялся взглядами с мексиканцем и выехал на дорогу, ведущую из деревни. Он мчался на предельной скорости, пока его не испугал крутой поворот. Полноприводными машинами он управлял неважно.

— Ты всегда это умел? — спросила Мардж.

— Что, заводить без ключа? Нет, научился этому там. У вьетнамцев.

— Полезное умение.

— Да, — кивнул Конверс. — Очень.

Дорога впереди была пуста. Примерно полчаса они взбирались на перевал, потом дорога зигзагами пошла вниз вдоль северного склона. Мардж высунула голову в окно и посмотрела назад.

— Самое опасное место, — сказала она. — Может появиться полиция.

— Мне это не пришло в голову, — ответил Конверс. — Думаю, ты права.

— Что мы им скажем, когда нас остановят?

— Не знаю, — вздохнул Конверс. — Если они сдадут нас Антейлу, надо будет потребовать с них расписку. Антейл — это тот тип, который там остался.

— Небось продажный насквозь.

— Да, — подтвердил Конверс.

— Думаю, — сказала Мардж, — они нас поджидали с самого начала.

— Так оно и было.

— Я знала, что так получится.

— Я тоже, — сказал Конверс.

Она наклонилась и заглянула ему в лицо. Он не отрывал глаз от дороги.

— Сурово они с тобой обходились?

— Довольно сурово.

— Я это поняла, когда ты крикнул, что Джейни у них.

— Извини.

— У тебя не было выхода.

— Понимаешь, — объяснил Конверс, — они сказали… а не то…

За очередным поворотом впереди показались габаритные огни грузовиков, едущих из долины. Они нагнали главную автоколонну Братства. Пришлось ползти за последним грузовиком на скорости пятнадцать миль в час. В кузове маленькие смуглые руки держались за веревочные поручни, испуганные глаза глядели из-под тента на свет их фар.

— Он хочет, чтобы мы подобрали его, — сказала Мардж.

— Я это слышал.

Она молчала.

— Даже если мы туда доберемся, — сказал Конверс, — его там не будет.

Она уткнула лицо в ладони.

— Мне плохо, — сказала она и, свернувшись калачиком, прижалась боком к сиденью. — Слушай, — секунду спустя сказала она, — я должна попытаться. Но не ты. Может быть, если мы выберемся отсюда, тебе лучше поехать за Джейни.

— Он не придет.

— Хикс придет.

— Если придет, — устало сказал Конверс, — то принесет героин и все начнется заново, будь оно проклято. Он ненормальный. И не слишком умен.

Она утерла слезы рукавом.

— Он спустился за тобой, — сказала она. — Вот почему он спустился. Мы могли выскользнуть и так.

Конверс дико устал. Согнувшись за рулем, он пытался разглядеть дорогу сквозь пыль и тьму. Каждая мышца болела.

— Вряд ли.

— Да, он не совсем нормальный, — сказала Мардж. — И не слишком умен. Но иногда люди совершают подобные бесхитростные вещи. Пользуются случаем помочь друзьям. Почему ты не можешь отплатить тем же?

— Я могу, — сказал Конверс. — Уже плачу. Но он не придет.

— Тебе приходилось поступать так же?

— И да и нет, — сказал Конверс. Когда он обернулся к ней, она придвинулась к нему, прижавшись лбом к жесткой металлической спинке сиденья. — А как именно «так же»? — спросил он. — Я не знаю, что сделал этот парень или почему. Не знаю, что делаю я, и почему, и хорошо это или плохо.

— Это что-то простое, — ответила Мардж. Она скорчилась на сиденье, упершись головой в пластиковое стекло окна. — Господи, как же мне хреново.

— И никто не знает, — доверительно сказал Конверс. — Вот тот принцип, который мы защищали во Вьетнаме. Вот из-за чего воевали.

* * *

Когда он преодолел часть подъема, слева поднялась луна и резкий серебряный свет озарил линию гор. Боль от раны стала сильнее. Подогнув под себя ногу, он медленно перевалился через плоский камень, так чтобы тяжесть тела пришлась на бедро и здоровое плечо. Потом встал на колени и принялся медленно раскачиваться, убаюкивая раненую руку. Поначалу-то казалось, что боль терпимая, и он карабкался под песни и пульсирующий ритм, звучавшие в голове.

Это было все равно что есть семена ипомеи. Сперва думаешь: не так уж и плохо, ешь еще и еще, но вскоре тебе становится до того плохо, что хуже некуда. Сперва думаешь: ведь раньше я ел их — и ничего, но вот сейчас-то они подействовали.

Было такое ощущение, будто под пальцами отделился кусок его собственной плоти; далеко не сразу он понял, что кровавая масса в его руке — это холщовый мешочек, расплющенная мягкая пуля, ударившая его под мышку и опрокинувшая на землю.

Ранил его бородач.

Попытка встать причинила мучительную боль. Он закрыл глаза от ослепительной луны и принялся возводить в основании черепа голубой светящийся треугольник. Вокруг треугольника была густая тьма, и потребовалось немалое усилие, чтобы очертить границы голубого свечения. В центре треугольника он представил ярко-красное пятно и в него поместил свою боль. Пылающее пятно освещало треугольник изнутри, и он выделялся на фоне тьмы.

Все, что мне надо, билась мысль, — это треугольник и песня, тогда я взберусь на эту сучью гору.

Песня должна быть простой и приятной, потому что ты будешь слушать ее час за часом, в противном случае она может свести тебя с ума, когда боль сольется с нею.

Он запел «Долину Красной реки». Воздуху не хватало, и он испугался, что легкие не наполняются, что они пробиты, но убедил себя, что туловище цело, внутренние органы не задеты и работают нормально.

Он был рад, что остался один. Треугольник не подводил, а с ним и ноги.

Основную трудность представлял дождь. Это был легкий дождик, который становился все теплее, — дождик, какой случается в джунглях и перекрывает путь бризу, — и потребовалось изрядное усилие воли, дабы осознать, что сейчас стоит самая что ни на есть ясная лунная ночь и он идет по сухой земле, твердой как камень, сухой, как мел, как его пересохший рот.

У входа в лаз он несколько раз глубоко вдохнул, сбросил рюкзак и повесил за лямки на ствол винтовки, торчавший над здоровым плечом.

Среди деревьев на вершине горы сверкали огни, звучала музыка; это мешало концентрироваться, что бесило его. Здание миссии то озарялось светом, то пропадало в темноте. Стиснув зубы, он добрел до резной передней двери, взобрался по ступеням, злясь, что боль стала неуправляемой и приходится тащить ее с собой.

Дитер сидел при выключенном свете. Комнату освещали только иллюминация снаружи и лампочки на пульте перед ним. Увидев Хикса, он в тревоге встал.

— Может, зажжешь свет? — сказал Хикс.

Дитер зажег настольную лампу и щелкнул тумблерами, отключая иллюминацию в лесу. Хикс опустился в жесткое испанское кресло и швырнул на пол окровавленный холщовый комок. Всю дорогу наверх он сжимал его в правой руке. Наркотик он бросил к подножию алтаря.

Дитер посмотрел на комок, потом на Хикса.

— Чего ты так смотришь на меня, Дитер?

— Ты ранен. Истекаешь кровью.

— А ты думал, это все шутки? — спросил Хикс, пытаясь отлепить окровавленную рубашку от раны. — Ты слишком долго жил в этой глуши.

— Что произошло? Кто это там внизу?

— Я разнес их поганую машину из подствольника, — со смехом сказал Хикс. — Ты видел?

— Нет, — ответил Дитер. — Но слышал. — Он медленно опустился на стул рядом с Хиксом. — Рэй, ты взорвал полицейскую машину? Убил агента?

— Они сами убивают друг друга, — ответил Хикс. — Они психи, алчные ублюдки. Я разнес машину — это все, что я знаю. Дай воды.

Дитер принес ему родниковой воды в керамической чашке.

— Где твоя девушка?

— Они свалили. — Он встал, попробовал, работает ли плечевой сустав, и снова сел. — Если прорвутся, то подберут меня. Мне до жары надо добраться к восьмому шоссе, прежде чем начнут погоню.

— Рэй, это ее муж. Даже если они живы, они не станут тебя искать.

Дитер пошарил в темноте, ища стакан с вином.

— Мы уйдем, — сказал он. — Оставим это место на какое-то время. — Он нашел свой стакан на холодильнике и осушил его. — Может, и навсегда. Может быть, пришла пора.

— Я уйду отсюда путем «мокрых спин». Она заставит его подобрать меня. — Хикс с трудом встал, подошел к рюкзаку, лежавшему у алтаря, и присел на корточки.

Дитер, с пустым стаканом в руке, смотрел на пакет:

— Первое, что мы сделаем, — выбросим эту мерзость.

Хикс смахнул капли пота с бровей.

— Нет, Дитер, сначала ты сделаешь вот что: возьмешь мои инструменты, приготовишь дозу и вколешь мне сюда… — Он показал на обвисшую левую руку. — Потому что мне больно. Потом поможешь надеть рюкзак.

Когда Дитер сделал укол, Хикс закемарил под дождем. Дитер полил рану чем-то холодным как лед и принялся бинтовать ее разорванными простынями.

— Кровотечение сильное, знаешь?

— Ты не видел, что со мной было в прошлый раз.

Хикс оттолкнул Дитера в сторону, и его вырвало на каменный пол.

— Выглядит ужасно, — сказал Дитер, закончив перевязку. — Здоровая дура.

— Прекрасно, — сказал Хикс. — Теперь давай с рюкзаком.

Дитер вытер руки о неиспользованный обрывок простыни и сказал:

— Мы спустимся в деревню. Заберем моего мальчишку и уедем с Галиндесом. Ты можешь идти?

— Я прекрасно могу идти, — ответил Хикс. — Помоги мне с рюкзаком.

— Галиндес не возьмет в машину наркотик. Ему религия запрещает. — Дитер поднял рюкзак и потряс им. — Это отменяется. Ты пришел сюда, чтобы избавиться от него, так мы и сделаем.

Хикс потянулся и схватил рюкзак за лямку. Дитер с силой разжал его пальцы.

— Это называется жадность, не забыл? Жадность — это невежество. — Он отступил назад, чтобы Хикс не смог дотянуться до рюкзака. — Жадность не заслуживает вознаграждения.

— Дитер, черт, кончай на мозги капать!

— Мы находимся на примитивной стадии нашего развития, — продолжал Дитер. — Но должны извлекать уроки из своих ошибок.

Хикс пристально смотрел на него, подавляя позыв снова задремать под дождем.

— Никакой глупости, никакой пошлости. Никакого оккультизма, никаких агнцев, никакой дури. Сила! — кричал Дитер. — Дисциплина! Любовь! Эти слова обесценились, тем не менее я осмеливаюсь произносить их.

Хикс повернулся в кресле, чтобы посмотреть, к кому обращается Дитер.

— Ты пьян, Дитер. Давай его сюда.

— Я знаю, каково тебе, — не умолкал Дитер. — Я понимаю тебя, как никто другой в целом мире. Я люблю тебя, как никто другой в целом мире. Я знаю твою отвагу и твое упрямство. — С покрасневшим лицом, нетвердо стоя на ногах, он держал речь, потрясая рюкзаком; Хикс выбросил руку, чтобы схватить его, но неудачно. — Наркотик — не сила, Хикс. Он отменяется.

Дитер стал спускаться с алтарного помоста. Но на последней ступеньке споткнулся и выронил рюкзак, который упал в лужу Хиксовой блевотины.

Хикс безуспешно попытался встать.

Дитер торопливо поднял рюкзак.

— Посмотри на него, Хикс. Снаружи — блевотина и кровь! Внутри — иллюзия и ложная нужда. Это страдающее человеческое невежество. Ад!

— Хорошо сказано, — отметил Хикс.

— Дело в том, — вздохнул Дитер, — что я слишком много болтаю. — Его безвольные губы раздвинулись в улыбке. — В этом, возможно, и была проблема всю дорогу… Einsicht[101]! — выкрикнул он. — Угрызения совести! Несдержан я на язык. Если б побольше помалкивал… кто знает? — Он протянул рюкзак Хиксу. — Вместе с этим отменяются и мое вино, и моя болтливость. — Его глаза наполнились слезами. — О Хикс, послушай меня! Мы начнем заново. Начнем. Заново. Первым делом я выброшу эту дрянь.

— Звучит заманчиво, но товар мой. Давай его сюда.

Дитер смотрел, как Хикс медленно, преодолевая боль, снял со здорового плеча свою М-16 за ремень, упер прикладом в пол и перехватил за предохранительную скобу спускового крючка, когда винтовка начала падать.

— Жадность тебя обуяла, — сказал Дитер. — Она заставляет тебя сражаться.

— Дурь вознесла тебя на эту гору, Дитер, и ты думаешь, она же поможет тебе спуститься. Приятель, да ты весь на дури и замешен. Думаешь, я не вижу разницы между реальностью и иллюзией? Хочешь навешать мне лапши, присвоить мой отличный скэг и обменять на другую гору?

— Можно подумать, что это злоба в нем говорит, — успокоил Дитер невидимого свидетеля их разговора, — но на самом деле — простое неведение. Первое — всего лишь предположение, не имеющее под собой реальной почвы, второе — вытекающее отсюда заблуждение.

Дитер двинулся к двери. Он был напуган, и его страх привел Хикса в бешенство.

— Далеко собрался, Дитер? Я убью тебя!

Дитер обернулся, его губы дрожали от страха и отвращения.

— «Я убью тебя!» — крикнул он, передразнивая Хикса. — Вот девиз нашего нелепого века! Страна наркотиков и убийства! Ты обвиняешь меня, что я жажду присвоить эту мерзость?

— Ты великий артист, — сказал Хикс. — Но меня не проведешь, пакет мой.

Ноги у Дитера дрожали.

Хикс сунул винтовку прикладом под мышку здоровой руки и начал спускаться по ступенькам.

— Неси его сюда, Дитер.

— Героин отменяется, — сказал Дитер. — Ты одурел, ты бредишь. — Он попятился к двери. — Дурь — вовсе не то, на чем я замешен. Я замешен кое на чем посильнее. — Он вытянулся во весь рост и на секунду закрыл глаза, стараясь обрести душевное спокойствие. — Этот матч я должен выиграть.

Он повернулся, осторожно вышел на крыльцо и спустился по ступенькам.

Хикс побрел за ним.

Небо над миссией купалось в свете прожекторов, установленных на колокольне. Дитер решительно шагал через площадку к обрыву. Футах в тридцати перед ним все было погружено во тьму, и в этой тьме начинались тропинки, ведущие вниз. Хикс улыбнулся уловке Дитера:

— Эй, Дитер! Ничего у тебя не выйдет.

Он спустил винтовку с предохранителя и загнал в ствол патрон.

Что ж они все не угомонятся, думал он, так и напрыгивают друг за дружкой. Винтовки и штыки, ложь, коварство и хитрость, но ни один из них ни хрена не стоит. Ни одному из них он не по зубам.

— Ничего не выйдет, Дитер.

Дитер остановился и обернулся.

Хикс вздохнул и уселся на верхнюю ступеньку.

— Прошу тебя, — сказал Дитер.

Собственные прожекторы слепили его. Он заслонил ладонью глаза.

Хикс засмеялся:

— Нет, Дитер. Нет. Просто принеси мне пакет, приятель.

Дитер, смешно перебирая толстыми ногами, пустился бежать во тьму.

Хикс расставил ноги пошире и припал к прицелу. Повел стволом.

Ладно…

Дитер убегал в темноту, на мгновение он пропал из виду. Секунду спустя его бегущая фигура появилась снова, четкая на фоне деревьев и залитого лунным светом неба.

Вот же дурной…

Маленькая бегущая фигурка на фоне деревьев, подумал Хикс, однажды я уже стрелял по такой цели. А Дитер не такой уж маленький, он пузатый и медлительный.

Сукин сын.

Только посмотрите на его идиотскую задницу на фоне этого дивного неба.

Ладно, дурной ты сукин сын.

Прогремела очередь — стальной дождь брызнул на Дитера и разнес ограду, через которую тот пытался перелезть. Хикс сквозь дым сошел с крыльца по катящимся гильзам. Пересек площадку, направляясь к обрыву. Во Вьетнаме он расстрелял бы на ходу еще две обоймы во тьму.

Дитер лежал на животе у остатков ограды. Кисть руки дергалась. Хикс подошел и ногой перевернул его. Рюкзака под его телом не было.

Вскоре Хикс нашел рюкзак — на самом краю обрыва.

Так он все-таки швырнул его, подумал Хикс. Бежал к обрыву и швырнул.

— Господи! — вслух произнес Хикс.

Дитер лапши не вешал. Конечно нет. Только не Дитер.

Это был жест. Жест — он хотел бросить пакет в ущелье, потому что не было под рукой костра и нельзя было бросить его в огонь.

Выбросить его — так он сказал. Жест.

— Какого черта, Дитер? Я думал, ты просто лапшу вешаешь.

Этот матч он, значит, собирался выиграть. Он пытался начать все снова. Он все-таки был сильнее.

Проклятье! Если ты хотел сделать жест, надо было сыграть изящно, стильно, убедительно. По-дзенски. А если выставляешься пьяным вором перед людьми, которые тебя давно не видели, тебя и примут за пьяного вора.

Со своим жестом он облажался по-крупному.

— Semper fi[102], — сказал Хикс.

Боль опять вернулась, он сел на уцелевшие жерди ограды. Дождь не стихал.

Полный идиотизм. Как Бой за Боба Хоупа. Как все остальное.

Он так долго и с такими муками пристраивал рюкзак на спину, что было не до переживаний, и он выкинул из головы случившееся.

Теперь вперед.

Первая часть пути лежала через веселый лес; в свете луны поблескивали Дитеровы побрякушки, земля под ногами была мягкая и мшистая. Он несколько раз падал и всякий раз благодарил землю за ее нежность и нежелание причинить ему боль. Диснейленд. И всякий раз, когда надо было подниматься на ноги, он чувствовал, как пульсирует боль в ране, и хотя она кусала тупо, потому что героин лишил ее клыков, он жалел, что споткнулся.

Незаметно подкрадывался иной свет; сначала казалось, что он исходит от деревьев. Утро. Даже зная, что оно сулит, он наивно радовался ему.

Радость от наступления рассвета заставила его почувствовать себя обыкновенным человеком, в котором еще жив ребенок и который вышел утречком на прогулку чисто ради удовольствия. Гнев и жалость к себе — враги-искусители.

Но в том, что рассвело, было мало хорошего, а сантименты грозят смертью, они — враг воина.

Стрекотали голодные сойки. Он коснулся бока и почувствовал кровь. Трудно непоседам, лепетал его детский голос, в тесте усидеть, птицы за обедом громко стали петь[103]. Он спрашивал себя, возможно ли, чтобы стрекочущих соек, голодных и жестоких, не искушала кровь и истерзанная плоть. Что-то такое ведь живет в ранах.

На опушке леса он увидел ворота загона, закрытые на проволочную петлю. Он разогнул проволоку, осторожно переступил через ржавую решетку и оказался на лугу; в высокой росистой траве штаны сразу же намокли. Позади, над пурпурными горами, поднималось солнце; впереди тропинка бежала в ущелье, из которого торчали искривленные верхушки скал, словно башни пагод на берегах камбоджийского Меконга.

Он начал спускаться, упираясь в землю пятками и откидываясь назад, чтобы уравновесить вес рюкзака, и придерживая за ствол болтающуюся винтовку, которая норовила ударить в бедро.

Спуск диктовал свой особый ритм, не подходящий для контроля над болью, поскольку каждый шаг по наклонной тропе заставлял тело крениться и сбивал с темпа, не давая сосредоточиться. Возникал соблазн отдаться инерции, позволить ногам работать в собственном быстром ритме, рискуя подвернуть лодыжку, так что приходилось осаживать их, спускаться осторожно, что было нелегким делом. Он старался отрешиться от мыслей о спуске — думал о воде, которая наверняка есть на дне ущелья, поглядывал, нет ли гремучих змей, представлял себе кабанов, которые рыли клыками тропу в поисках желудей. Когда встающее солнце коснулось своими лучами верхушек утесов-пагод, он уже достиг тени. На дне ущелья было прохладно, но безветренно, пахло гнилью. Это возбудило его подозрительность, и он пошел дальше осторожно, готовый в любой миг припасть к земле и сдернуть с плеча винтовку.

Выход из ущелья представлял собой дыру в скале, столь узкую, что пришлось протискиваться боком. Преодолев ее, он увидел перед собой равнину. Ближняя ее часть еще была в тени гор; по желтой каменистой земле ветер, которого он, будучи под прикрытием скалы, еще не чувствовал, нес шары перекати-поля. Вдали виднелись округлые коричневые горы; расстояние до них было невероятно огромно, но ему не нужно было идти так далеко, чтобы добраться до дороги. В нескольких милях впереди серовато-коричневая земля становилась какой-то нереальной, превращаясь в раскаленную мерцающую субстанцию, не имеющую цвета, которая разгоралась все ярче по мере того, как солнце поднималось выше и слало волны зноя, от которого дрожали далекие горы. Прямой линией равнину пересекали ржавые рельсы, опираясь на ссохшиеся шпалы.

В тени между ним и пустыней росла трава и пробивался среди красных валунов ручеек, поивший три тополя и одинокий чахлый дуб. Он пошел вдоль ручья, сел отдохнуть среди деревьев, ополоснул лицо холодной водой и наполнил флягу. Желая напиться из ручья, он сделал глупость. Когда он наклонился к воде, рюкзак скользнул вперед и лямка перетянула раненую подмышку; от пронзившей его боли он выпрямился, и лямка свисавшего с шеи рюкзака еще больше сдавила руку. Тогда он соскользнул в воду и перевесил рюкзак, теперь тот свисал на одной лямке со здорового плеча. В первое мгновение попавшая в рану вода ожгла его болью, но вскоре он, наоборот, почувствовал большое облегчение. Выбираясь на берег, он в первый раз обратил внимание на то, как распухла левая рука и что он не может двинуть ею, совершенно не может. Только этого не хватало.

Он выбросил пистолеты, которые когда-то отобрал у Смитти и Данскина, и большую часть магазинов к М-16. Несмотря на тяжесть винтовки, с ней он расстаться не мог. Психологическая установка или еще что, но он просто не представлял себе, как одолеет столько миль без винтовки. Оставил только два магазина — один в винтовке, другой сунул в рюкзак.

Тень от горы уже довольно укоротилась, когда он тронулся в путь. Чем дальше он отходил от горы, тем сильнее ощущался ветер — встречный. Но все это было просто прогулкой по сравнению с тем, что началось, когда тенистый участок кончился. Как только он шагнул на солнце, рана дала о себе знать.

Треугольник и песня. В первую очередь — изгнать слепящее солнце из основания черепа, потом — вызвать вновь черное поле, голубой треугольник, красный круг. Боль в круге, казалось, могла на такой жаре и полыхнуть костром. С песней тоже все непросто, надо же учесть столько разных вещей.

Гате гате парагате парасамгате бодхи сваха[104]. Это, конечно, клёво, это очень мило, но есть опасность в этой мантре исчезнуть, отрубиться и спечься.

Форма — это пустота. Пустота — это форма. Они — одно.

Вкуси немного пустоты.

Пустота — это тоже клёво, но она не ложилась на ритм. Она помогала сосредоточиться на треугольнике, но, конечно, ты не чувствовал, что идешь.

Что ж, подумал он, как говорится, лучшие песни — это старые песни.

Он пел, шагая вдоль рельсов. Он попробовал было идти по шпалам, и, конечно, это был кошмар. Единственный вариант — шагать рядом.

— Сам я не пробовал, но слыхал,

Что в щелке эскимоски

Отмерзнет и матросский.

Левой! —

пел он.

Тихоокеанский театр без песчаных блошек и еще раскаленнее. Это напомнило ему о соли. Он достал из кармана солонку и лизнул. Левой! Он загнал боль в круг, он шагал.

Может ли щелка быть холодной? Да. Нет.

Философские споры в «Бочонке», в Иокосуке, на флотском почтамте в Сан-Франциско.

Конверс, может ли щелка быть холодной? Откуда ему знать?

В зимних меховых штанах щелка у эскимоски, наверно, вонючая, но уж никак не холодная — при любой погоде. Старушка-эскимоска — выгони ее на лед да помори голодом, и мало-помалу ее щелка остынет.

Но песня не о том. Песня о том, как ты шагаешь, как переставляешь ноги, — вот о чем песня.

Эцуко была девочка опрятная. И умница. Постоянно удивляла, постоянно с ней что-то случалось. Открытая, смешливая.

Посмотри на меня, Эцуко, я здесь, со своей винтовкой, в этом ужасном месте, такие вот пирожки с котятами.

Я не беспокоюсь, потому что теперь мне все равно.

Только не надо, пожалуйста, песенок Хэнка Уильямса[105], треугольник с ними не в ладах.

Ему казалось, что он все еще слышит птиц в Дитеровом лесу. Он подавил в себе желание побежать и проверить, насколько далеко он отошел. Это было невозможно. Он отошел уже слишком далеко, и там, где он сейчас, нет никаких птиц, нет деревьев, на которые бы они сели, вообще ничего для них нет. Хотелось бы надеяться.

Кровь все течет, и мы не так чтобы знаем, насколько там все плохо. Но ничего другого не остается, как продолжать идти.

Вот только мучила неотвязная и по-настоящему гнетущая мысль: «Второй раз тебе так не выкрутиться». Однажды ему удалось уцелеть — в Бою за Боба Хоупа, а сейчас был тот самый второй раз.

Гнетуще.

Он сделал глубокий вдох и начал собирать боль в одну точку. Это было трудно. Метать, как стог сена? Втягивать сифоном? Втискивать во что-то?

Где треугольник-то?

Но может, это ошибка — вот так отделять ее от себя. Может, это неграмотно — запирать ее в красном круге, где она лишь накапливает ярость и силу, поджидая момент, чтобы выползти и ужалить, парализовав тебя. Если запрешь ее вот так, может, тем самым только продлишь ее.

Эксперимент. Прими ее, и, как знать, вдруг она исчезнет сама. Она — часть тебя, ты всегда что-нибудь терпел: обожженные губы, заусеницы, волдыри, зубную боль. Это ты сам, всегда что-нибудь да болит.

Слейся с ней, она — это ты, ты — это она. Треугольник распался, и он принял боль в объятия.

Нет, решил он в то же мгновение! Никогда!

Эксперимент оказался столь неудачным, что он вынужден был остановиться. Это было ему не по силам.

Он стоял, глядя на рельсы. Горячая сталь слепила даже сквозь пыль и ржавчину.

Убирайся назад, гадина, ты мне враг, а не друг.

Идею, что все едино, было очень трудно осуществить на практике.

Попытаюсь снова, решил он, когда мне будет сто десять лет и птицы принесут мне цветы.

Все разделилось на то, что причиняло боль и что не причиняло, и способность проводить различие казалась очень важной. Так и должно быть. Если не чувствуешь разницы между тем, что причиняет боль и что не причиняет, тогда не стоит и жить. Тогда тебя уже не ждет ничего хорошего. Если не чувствуешь разницы между болью от сломанного пальца и удовольствием от кружки пива, тогда на каком ты свете? В этом вся беда Конверса.

Перечень того, что не причиняет боль: Птицы. Горы. Вода.

Это все действительно едино, подумал он. Даже если здравый смысл протестует.

Он приник к фляге и стал пить, чтобы уравновесить боль, и тут же стало ясно: то, что причиняет боль, и то, что не причиняет, могут мгновенно объединиться, подступившая тошнота была тому прекрасным доказательством. Он наклонился, вцепившись в приклад, и его вырвало на рельсы.

Замечательная смесь ощущений, но теперь ты обезвожен.

Вперед! Треугольнику собраться левее и сзади правого уха по команде дежурного сержанта…

Поправь повязку. Напряги спину в точно определенной позе, затяни аккуратно.

Он открыл рот от удивления — так это было неожиданно. Боль внутри боли.

Не так сильно. Не так резко. Продолжай дальше, решительно, ты военный человек.

Оказывается, тут все-таки были птицы, но слышать их он не мог. Тройка ястребов в вышине скользила с ветром. Над ними — след реактивного самолета.

— Вы, птицы, думаете, что я тут так, ничтожная букашка, — обратился к ним Хикс. — Позвольте сообщить вам, что вы не правы. Всякая птица, которая делает такую ошибку, будет иметь дело с самым подлым, злобным сукиным сыном, какого только может себе представить. Если только поймаю такую птицу, она отдаст Богу душу, потому что ее жизнь принадлежит мне.

Ладно, так и быть! Оставим жизнь Богу, я заберу душу.

Я обменяю эти бесконечные рельсы на ее душу и улечу отсюда.

Той железной дороги, которая мне нужна, здесь нет.

Что ты делаешь на рельсах, малец?

Играю в паровоз, сэр.

Вода. Не извергни ее, потому что она прекрасна. Это настоящая вещь.

Без оружия, без пакета было бы много легче. Он вспомнил, что пакет — это то, с чем он не может расстаться, значит придется тащить его. Серьезные люди для того и живут, чтобы чего-то хотеть — и тащить это на себе.

Ну а оружие, думал он, я и тогда, в Бою за Боба Хоупа, не бросил старого друга, не доставлю им такого удовольствия и сейчас.

Бой за Боба Хоупа проходил под дождем. Как при Аустерлице.

Скользкая размякшая глина, теплый нескончаемый дождь. Треск «Калашниковых», грохот разрывов.

Ошибки нет, это опять они, зараза!

Они и там и там, везде, и теперь я влип. Да, это они, они повсюду. Не беги в ту же сторону, там всех положат.

Северовьетнамцы, точно, это их пробковые шлемы.

Он выстрелил из подствольника туда, где они должны были появиться, — раз, другой. Опа, как тебе такой футбол? Держи гранату, умник, а я рвану как черт по вонючим зарослям, и ах, парень — они за мной, но им меня не достать, а потом, о господи, все-таки достали.

Ничего не видя — сквозь заросли дикой спаржи, к своим. Эй, ребята, не стреляйте! Я — американский морпех! Л. Б. Дж.[106] собственной персоной!

Так тяжело, как тогда, мне еще не было, тяжелее, чем сейчас.

Он обернулся на ущелье, оставшееся позади; он отошел уже далеко, и это вселяло надежду. Но о земле, простиравшейся вокруг и впереди, такого не сказать: грязно-белая, безжизненная.

Он опустился на корточки, провел пальцем по земле и лизнул его. Соль. Вот это да!

Он собрался вставать, и тут его взгляд упал на левую руку: она висела плетью, касаясь соленой земли согнутой кистью, и он ее совершенно не чувствовал.

Плохо дело, подумал он.

Он смотрел вдаль на соль, и тут она вдруг засверкала. На какое-то мгновение его охватил ужас.

О мама! Что это за земля такая?

Глубоко вздохнул.

Не поминай маму, не задавай вопросов. Здесь мы живем, здесь мы ходим. Это место предназначено для быстроты, а не для удобства.

Если тебе здесь не нравится, уходи отсюда. За тебя этого никто не сделает.

Он остановился у путей, сотрясаемый рвотными спазмами, но выходить было нечему. Выпрямившись, он никак не мог набрать в грудь воздуху.

Ну что это такое, дождь, ради бога? Дождь плох тем, что, как бы ни было жарко, в конце концов ты всегда начинал мерзнуть. Все становилось скользким, ноги начинали преть.

У меня нет сухих носков. Пистолет взял, М&М[107] взял, а чистые носки забыл. Или кто украл. Кому-то из вас, ублюдков, кто прихватил мои носки, я задницу надеру.

Абсолютно никакого дождя. Он достал термос и плеснул немного воды на лицо.

Такая сушь, подумал он, и это как дождь.

Когда треугольник вновь обнаружился, его внутренность свернулась и гнила. Можно образовать новый. Или же закрепить прежний, промыв его.

Плесни на этот треугольник. В жару его надо обливать.

Бесполезно, док советует не обращать внимания, если не слишком больно.

Нет, не слишком, больше кажется.

Впору засмеяться.

Он почесал костяшки пальцев на правой руке, и на какое-то время боль сосредоточилась там. Отпустил винтовку, потряс рукой.

Чуть раньше ему досталось по костяшкам колодой карт. Адъютант отобрал у него карты и хлопнул ими его по руке. В приюте Армии спасения в карты не играют, а он учил других ребят в приюте Бута играть в «ловись, рыбка». Это было в Женском приюте Бута в Чикаго, северная часть, Висконсин-авеню.

Сатанинская игра.

Его мать была там судомойкой. Она рассказывала, что еду там солят селитрой.

Соль жгла глаза, а небо было еще ослепительнее. Некуда смотреть.

Где-то там был ребенок, с которым он едва не столкнулся этим утром в лесу, — ребенок, которого хлестнули по пальцам колодой карт. Он сразу понял, что этот ребенок представляет для него самую большую опасность, что такого он не выдержит.

Ребенок, ставший другим, выдумывавший всякие истории, — ушлый мальчишка, картежник. Все они там, в приюте Бута, выдумывали истории, все рассказывали небылицы о себе. И мальчишки, и девчонки.

Малец шел рядом с ним, и от этого ему было плохо, он сам чувствовал себя маленьким.

— Что ты делаешь?

— Да вот, просто иду себе.

— У моего отца тоже есть такая винтовка.

— У тебя нет отца, а если бы и был, у него бы не было такой винтовки.

— Он купил мне ружье двадцать второго калибра и показал, как стрелять. В первый раз я от отдачи чуть не упал.

— Двадцать второй калибр стреляет без отдачи. Что, нравятся ружья?

— Нравятся. Они красивые. Я с запада. Из Техаса. Я наполовину команчи.

— Ты из Блумингтона, штат Индиана, — потом Милуоки, дальше Омаха и, наконец, Чикаго. Ты никогда не видел индейцев, кроме как на пятицентовике. Меня не проведешь. Как ты можешь так врать?

— Никто не называет меня вруном.

— Нет, называют. Все время называют. Подожди, пока не повзрослеешь, тогда все оружие будет твое, вся дурь и все женщины.

— Я не прочь. Хочу пойти на флот, в морскую пехоту.

— Так и получится, поверь мне. В исправительных школах так заведено, и ты пойдешь в долбаные морпехи, хочешь ты того или нет. Воспитатель будет стыдить тебя и заставит это сделать. Когда окажешься на Пэррис-Айленде[108], узнаешь других ребят из исправительных заведений, потому что они все воры.

— Я хороший вор.

— Ну-ну, — сказал Хикс, — не надо, только салаги хвастаются. От салажьих привычек избавишься, когда попадешь на корабль. Больше помалкивай и учись у других. Учись у японцев, они самые невозмутимые люди в мире.

Как он и боялся, его начало знобить. Бок болел так, словно его ранило только что.

— Я знаю тебя, — сказал Хикс. — Хотелось бы не знать, но знаю. И хватит унижаться и скулить. Смотреть противно. Вот почему я не хочу, чтобы ты был здесь сейчас.

Он шел опустив голову и глядя на полотно дороги, на шпалу за шпалой, — это помогало двигаться.

— Во-первых, это делает тебя слабым. Во-вторых, всем плевать на тебя. Ну кому ты станешь жаловаться? Людям? Им все равно. Посмотри, малыш, где мы, — мы идем по соли, никто не вытащит нас отсюда, кроме меня. Люди находятся на другой стороне этой сволочной пустыни, этих идиотских гор, и нам не нужен никто из этих сукиных сынов.

Он остановился и смотрел, как дрожат горы впереди.

— Знаешь, что там? Дерьмовые людишки всех цветов кожи наперегонки дрочат друг дружке. Мамаша, Папаша и Братец с Сестричкой — две сотни миллионов подонков в огромных машинах. Трусов и чистюль. Злобные, тупые и алчные, они отымеют тебя смеху ради, они желают, чтоб ты сдох. Если ты не лучше их, можешь с тем же успехом и заправиться. Если не умеешь постоять за себя, отойди в сторону, не торчи там, чтобы, проезжая мимо, они не плевали на тебя, не доставляй им такого удовольствия.

Не обращая внимания на боль, он снял с плеча винтовку и упер прикладом в бедро.

— Только ударь меня, ты, грязная свинья, и я убью тебя. Иди на мост и задай им жару, прикончи ублюдков.

— Я убью тебя! — завопил Хикс.

— Рэй, — сказала мать, — не сходи с ума. Лучше попробуй еще раз, может, тебя стошнит.

— Это не я, ма. Это сделал другой мальчишка, я видал.

О черт, да не скули ты так. Унижаться — последнее дело.

В исправительном заведении он и в тринадцать лет еще мочился в штаны. Приходилось тайком носить с собой мокрые трусы — кинуть их в стирку он боялся, потому что на них была его метка. Прятать под матрасом, а потом то же самое со второй парой. О боже, обе пары мокрые, меня просто убьют.

Кошмар.

Как тот ниггер, который чистил обувь в подвальном туалете огромного ресторана у джексонвиллской гоночной трассы. Совсем старик. Всякий раз, как пьяный посетитель спускался вниз, на лице старого негра появлялась широченная улыбка. На какую он только был способен. Чем пьянее был тип, спускавшийся отлить, тем шире раздвигались толстые губы, показывая лошадиные зубы.

Улыбался всегда. Черт, а может, он прикалывался.

— Что смешного, парень?

Нет — этого не прощают, никому, когда нагоняют такого страху. Ни один человек не простит, когда его так испугают.

Там, на Висконсин-авеню, в немецком католическом храме был священник с круглой головой, и однажды они с матерью зашли в храм попросить подаяния. Болван кинул им на стол полдоллара, так что они пошли на Северное авеню, съели мороженое и посмотрели «Крестоносцев»[109]. Осаждавших Иерусалим.

Спасибо за кино, фриц, твоей-то жирной жопы тут сейчас и не хватает.

Господи, подумал Хикс, от этого только еще больнее.

Дитер. Достал его там, на горе. Огонь по своим. Ничего не было слышно, только смотрел, как он себя ведет. Он сам напрашивался. Скулил и унижался.

И те люди. Мардж.

Помни, ради чего все это. Помни, чего ты хочешь, иначе никакого проку. Иногда помнить — это работа.

Равнодушие к результатам действия — это дзен. Это для стариков.

Боль все сильнее. Ускользает из-под контроля.

Треугольник.

Распадается в этой жаре, не может держать форму.

Не исчезай, дьявол тебя побери!

Гате гате парагате парасамгате бодхи сваха.

Еще раз.

Гате гате парагате парасамгате бодхи сваха.

Нет, это не годится. С этим отрубишься.

Здесь нет абсолютно ничего, продолжала пульсировать мысль, кроме меня, и гор, и соли. Не за что уцепиться, не на что опереться — только рельсы. Какое расточительство трезвого сознания и координации.

Он восстанавливал треугольник, выравнивал углы, очищал от соли, стирая в мозгу образ рельсов. Это было трудно, но на некоторое время он загнал в него боль. Когда она снова заставила его остановиться, он отпил воды и посмотрел на руку. Рука была чудовищна, она так распухла в рукаве, что ткань было не уцепить пальцами. Он подумал, что нужно попытаться увеличить треугольник.

Это помогло. Совершенно ничтожным, как ему показалась, усилием он увеличил размер треугольника, красный круг внутри него вздымался и опадал в такт с ударами сердца. Он мог увеличивать его по своему желанию, беспредельно.

Он неожиданно осознал, что умение подчинить себе боль — это самое удивительное и тонкое в боевых искусствах, высший предел духовной дисциплины. По мере того как его собственная боль стихала, он все яснее понимал, что теперь в состоянии вместить в разуме и в душе огромное ее количество. Мастер, достигший вершин духовной дисциплины, каким он теперь становился, может нести бесконечно огромную боль. Намного превышающую его собственную.

Человек мелкий, подумал он, мог бы использовать такую способность, чтобы заработать деньжат. Эта мысль настолько взволновала его, что он едва не упал и не потерял контроль над бесконечным треугольником.

Он мог бы делать это для других людей, для тех, кто незнаком с боевыми искусствами. Если была бы такая возможность, чтобы все те люди по ту сторону идиотских гор передали ему свою боль, он мог бы взять ее и унести за эту соленую пустыню.

Счастливый, он все же заплакал, потому что Дитер не дожил, чтобы услышать об этом.

Весь этот скулеж и унижение, все те плачущие женщины и дети — не хочу больше видеть этого, это мне не нравится. Дайте мне свою боль.

Не хочу видеть столько испуга, а то двинусь крышей. Я просто возьму вашу боль.

Тот мальчишка на спине буйвола посреди рисового поля — какой-то шутник сбил его выстрелом, — я позабочусь об этом ради тебя, малыш.

Напалмовые ожоги? Поможем — просто клади сюда.

Распрямись, папаша. Все отлично, братишка. Ничего не могу объяснить, но мне это раз плюнуть.

— Люди, — закричал Хикс, — все, хватит! Не думайте больше о боли! Я взял ее на себя.

Они должны знать, что я здесь, думал он, должны это чувствовать.

— Люди! Люди земли! Закройте глаза и забудьте о боли. Вы не можете терпеть ее — вам больше не нужно терпеть ее. Я возьму ее на себя… Видите, как я иду? Видите, как шагаю? Нет — она меня ни капли не мучит.

Нет, мне не требуется никакой помощи, красавица, все прекрасно, я справлюсь сам. Для того-то я и здесь.

Я взял ее на себя. Всю.

Значит, в том, что произошло, был свой смысл, думал он. Все, что происходит, имеет свой смысл. Этого не понимаешь, пока не придет момент, и тогда смысл открывается.

Он продолжал шагать; треугольник распался. Теперь в нем не было нужды.

В должное время появится Мардж; он был доволен, что не забыл ее. Конверс пусть тоже будет, Конверс всегда подводил его, всегда немного принижал. Но он и это поймет.

Он любил их обоих — они это поймут, и хотя подобное делают в одиночку, иногда хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, кто-нибудь понимающий.

Не знаю, как это получается, сказал он им, я это делаю потому, что могу делать, — все очень просто.

Кто-то спрашивает: что ты несешь?

— Боль, приятель. Боль всех людей. Твою — тоже, если хочешь знать.

А оружие зачем? Что в рюкзаке?

Рюкзак.

— Это мой рюкзак, — сказал Хикс. — Его я тоже несу.

Теперь он тебе ни к чему.

Ни к чему, но он мой.

Тогда ладно. Наверно, все не так просто.

Он взялся здоровой рукой за лямку рюкзака.

Не могу сбросить его. Ну да ладно. Скажем так: я несу то, что несу, и дело с концом.

Все не так просто, потому что существует столько иллюзий, сколько песчинок в тех дурацких горах, и каждая из них тебе мила. Сознание — это обезьяна.

Ублюдки, подумал он, теперь они заберут все иллюзии.

Ну так пусть забирают. Пожалуйста. Даже обглоданная до костяка, иллюзия воскреснет вновь как ни в чем не бывало. Она сама себе разгадка.

Прости-прощай, тот, кто несет боль.

Прости-прощай, любовник, самурай, шагающий дзен-буддист. Ницшеанец.

Забирайте все.

Поймите, сказал он им, я могу любить тех птиц в вышине так же, как все другое в жизни. Я не нуждаюсь в вашем милосердии.

Вскоре птицы пропали, он их больше не видел, и снова подкрался страх.

Мои пять чувств — это не я, подумал он.

Эта моя мысль — не я.

Если я пойду и долиною смертной тени…[110] Отставить!

В конце концов остались только рельсы. Этого достаточно, сказал он себе, могу обойтись и рельсами.

Из злости, из гордости он считал шпалы вслух. Сотни и сотни шпал. Когда ноги остановились, он опустил голову на винтовку и вцепился в сверкающий рельс сильной правой рукой.

* * *

Дорога на юг и запад шла между желтыми холмами, на вершинах которых, подобно сказочным замкам, высились зеленые дубовые рощи.

Через час после восхода солнца они свернули к закусочной с черными шторами на окнах и тремя пыльными колонками перед ней. Конверс остановился и посигналил. Минуту-другую спустя появился старик с кобурой на поясе, залил им бак, а потом смотрел, как Конверс запускает двигатель, замыкая провода стартера.

— Здесь все совсем другое, — сказал Конверс, когда они вновь выехали на дорогу. — И не подумаешь, что совсем рядом может быть такое место, ну, откуда мы уехали.

Мардж вытерла нос уголком покрывала, в которое она куталась.

— Тебе хреново? — спросил Конверс.

— Не знаю.

— Ну, — сказал он, — тогда, значит, не совсем хреново.

Он настолько устал, что едва держал руки на руле.

Чтобы не заснуть, он продолжал говорить.

— Можно попробовать на юг, — сказал он, — тут до границы рукой подать.

Но за границу путь им был заказан. Если свернуть с дороги и ехать дальше по плоскогорью, они заблудятся в пустыне, на юге же, в пограничной зоне, мексиканцы потребуют предъявить документы на машину и везде налепят стикеров.

— Можно и на восток, — сказал он.

Но это направление годилось лишь на крайний случай — полтора дня по засушливой песчаной равнине.

— Есть у нас кто знакомый в Сан-Диего? — спросил он.

— У меня нет.

— Сан-Диего… эта идея мне нравится. Если доедем.

— Он ждет, что мы его подберем.

Конверс был уверен, что нет никаких солончаком, никакого железнодорожного полотна, которое пересекало бы шоссе. Это ясное, свежее раннее утро заставило его размечтаться о другой реальности, в которой нет мест подобным углам.

— Почему всякое дерьмо валится на мою голову? — спросил он Мардж. — Нравится мне это, что ли?

— Ты справляешься.

— Справляюсь? — разозлился он. — Как я ненавижу такие разговоры, ты бы знала.

— Извини, — сказала Мардж.

— Когда бомба упала на Хиросиму, мой отец работал в «Двадцать одном»[111]. — (Мардж передернуло, и она от вернулась к окну. Она уже не раз это слышала.) — Когда он пришел домой, то спрятал от меня газеты. Никогда не говорил мне об этом. Берег меня.

— Какой заботливый, — сказала Мардж.

— Да, заботливый. И очень впечатлительный. Он не видел, как горящая деревня освещает затерянную вьетнамскую долину, не видел атаки штурмовиков на бреющем. Как и его отец. Он и не представлял, что возможно подобное.

— Повезло ему, что вовремя умер, — заметила Мардж.

— Говорят, мир катится к концу. Потому, мол, и такая всюду жопа.

— Мечтать не вредно, — сказала Мардж. — Мир просуществует еще миллион лет.

Услышав о миллионе лет, Конверс едва не заснул за рулем. Он вовремя спохватился и удержал машину на дороге.

Чем дальше они ехали, тем ниже и выжженнее становились холмы — вскоре пропали и дубы, и желтая трава. Наконец по обеим сторонам шоссе потянулась плоская земля с торчащими кое-где мескитовыми деревьями и почернелыми кустиками, уходящая на север к бурым отрогам гор. Дальние хребты, крутые, с острыми вершинами фантастических форм, которые придал им ветер, образовывали зубчатую линию горизонта. Через несколько миль они подъехали к узкоколейке, пересекавшей шоссе. Рельсы уходили на север, в пустоту, к горам.

Конверс остановил машину и выбрался наружу. Вокруг не было ни души, и ни единой машины впереди или позади. Он оперся локтями о квадратный капот и уронил голову.

— Прислушайся, — сказал он, когда снова поднял голову, — это невероятно.

Мардж нетерпеливо мотнула головой.

— Что невероятно? — спросила она почти с мольбой.

— Тишина, — ответил он. — Приходит из ниоткуда и уходит в никуда.

Мардж выбралась тоже и посмотрела вдоль рельсов:

— Он идет где-то там.

— Я не верю в это, а ты?

— Верю, — сказала она.

Конверс забрался обратно в «лендровер».

— Тогда ладно. Поехали, заберем его.

Она подошла к машине и с жалостью посмотрела на него.

— Слушай, — сказала она. — Ты давно уже мог выйти. Ты сидел за рулем… мог бы заехать на автобусную остановку. Мог бы остаться на той заправке.

— Не шути со мной, — ответил Конверс. — Посмотрим, там ли он. Все равно больше нечем заняться.

Она села в машину.

— Дурь будет у него.

— Осмелюсь сказать, что, видимо, будет. То-то радости, да? Заодно и приложишься.

— Не знаю еще.

— Смех, да и только, — сказал Конверс. — Ты должна знать, хочешь ты слезть или нет. Все это про себя знают.

— Да, хочу.

— Просто поговори со мной немного, чтобы я не уснул, большего я не требую.

Он старался держать «лендровер» как можно ближе к рельсам. Машину подбрасывало на, казалось бы, незначительных неровностях почвы. Шоссе позади скрылось из виду; они мчались вперед, объезжая черные обломки породы и кусты с хлесткими ветками, побуревшими от креозота.

— Ты хочешь слезть с иглы и хочешь подобрать его.

— Должна, — поправила она.

— А разве не хочешь?

— Дело не в хотении. Мне это необходимо.

— Значит, мы уже на уровне зачаточной нужды, — проговорил Конверс. — Там и обоснуемся. Там — клёво.

Мардж нетерпеливо взглянула на него:

— Я говорила, что ты не обязан ехать. Что с тобой?

— Устал я.

В машине было очень жарко. Конверс расстегнул рубаху.

— Господи, какой ты нудный, — сказала она. — Стал.

Конверс не обиделся. Он уже приспособился к бездорожью и поддал газу. Он не представлял, сколько им еще ехать.

Чуть позже Мардж закрыла лицо ладонями и простонала:

— Это безумие. Здесь нас наверняка поймают.

— Здесь ничего нет, — сказал Конверс.

Он сам не понимал, что имеет в виду. Песок и пропитанный креозотом ветер, хлопающий тентом джипа, — были. Риск слететь с катушек тоже был. Все одинаково реально. Ощущение было такое, будто он только что проснулся и ему кажется, что он ведет машину.

— Поганое место, — сказал он. — Нечего тут делать.

— Никогда еще не было так страшно, — призналась она.

— Возможно, трудности духовные переходят в физические.

— Ну хватит, — взмолилась она.

Мрачная коричневая стена гор впереди росла, приближаясь.

— Я что-то вижу, — сказала Мардж.

Конверс, высматривавший выбоины перед машиной, вскинул глаза и посмотрел вдаль. Наконец рядом с рельсами он заметил синее пятнышко. Синее с проблесками, где солнце сверкало на чем-то металлическом. Сбросив скорость, он подъехал ближе.

Они вышли из машины, и Мардж побежала вперед. Конверс не стал выключать мотор. Он пошел за ней и увидел Хикса, лежавшего возле рельсов. На плече винтовка, на спине рюкзак. Бок в засохшей крови; одна рука лежит на рельсе. В ране копошатся трупные мухи.

Мардж стояла, глядя на него, потом побежала к джипу, схватила флягу с водой и помчалась обратно.

— Он в шоке, — сказала она тихо.

— Нет, он умер.

Он подошел, глянул на Хикса, на горы позади него. До них было несколько долгих миль. Конверс поразился, что Хикс ушел так далеко с таким грузом. Откинув клапан рюкзака, он увидел, что пакет с героином находится внутри.

Мардж села на рельсы, но они были раскалены, и она быстро встала. Опустилась в белую пыль и сидела, отгоняя синих мух от Хикса и плача.

Конверс смотрел на нее. Измученная, она все же была очень красива, слезы шли ей. Он мог бы, подумалось ему, сейчас снова влюбиться в нее. Он не был человеком бесчувственным, а картина была очень трогательная. Настоящая. Может, стоило ехать сюда хотя бы ради этого.

Он окинул взглядом выбеленную пустыню, пытаясь понять, что он чувствует. Страх. Поблескивающий на стволе винтовки, мерцающий в мескитовом дереве. Неизбывный, вечно преследующий его страх.

Мардж сидела, качаясь из стороны в сторону, оплакивая Хикса; ветер, вздымавший пыль, трепал ее волосы, лепил юбку к ногам. Наконец она перестала плакать, открыла рюкзак и рукавом куртки зачерпнула порошка. Потом взяла флягу с водой и вернулась к «лендроверу».

Конверс подошел к Хиксу и встал над ним — через мгновение он уже отгонял от него мух. Разве мог я подумать, размышлял он, что увижу еще столько крови, в общей сложности?

Заплаканная Мардж прыснула в сторону несколько капель и ввела иглу. Конверс смотрел, как пульсирующая кровь поднимается в шприце.

— Мы потеряли его, — сказал он.

Изогнувшись, она легла затылком на соседнее сиденье.

— И не его одного. Sauve qui peut[112].

Она продолжала лежать, и он обеспокоенно окликнул ее:

— Мардж?

Она встряхнулась.

— Мардж, ты меня видишь? Ты меня слышишь?

— Да, конечно, — ответила она.

— Надо ехать, детка. Мы не можем сидеть здесь и горевать, иначе тоже умрем.

Она казалась уже не такой бледной, глаза не такими безжизненными. Из горла вырвался какой-то звук.

— Мардж?

— Не все ли равно? — спросила она с улыбкой.

Конверс задумался.

— Не знаю. Но каждый человек уникален.

— Джон, — сказала она, — как у тебя только язык поворачивается. Честно — плохой ты человек.

Он принялся расхаживать возле джипа, мягко урчащего мотором.

— Ради бога, мы же приехали за ним! Я правда стараюсь не жалеть об этом… Даже когда случается самое худшее, — заговорил он, — это еще не конец, что-то остается.

— Ха! — сказала Мардж. — Остался скэг. — Она смотрела, как он в замешательстве ходит взад и вперед возле машины. — Что-то еще? Что?

— Мы с тобой.

Мардж рассмеялась:

— Мы? Ты и я? Ты это имеешь в виду?

— Всех нас, — ответил Конверс. — Ты знаешь, о чем я.

— Разумеется, — сказала Мардж, — потому-то все так и погано.

Конверс покачал головой и вернулся туда, где лежал Хикс. В данных обстоятельствах Конверсов довод не очень работал. Присев на корточки рядом с Хиксом, Конверс спросил себя, понял бы тот, что он пытается сказать, или нет.

Конверсу пришло в голову, что, если бы вечность назад в матросском клубе в Иокосуке они могли предвидеть, чем все кончится, они все равно поступили бы так же. Веселье и игры, amor fati. Semper fi[113].

— Покойся с миром, — сказал он Хиксу.

Он посмотрел назад, на далекие горы, и увидел высокий столб пыли возле железнодорожной колеи. Что-то движущееся подняло пыль, а ветер крутил ее и поднимал столбом.

Секунду он стоял, пытаясь подавить в себе панику; затем понял, что нужно сделать: застегнуть рюкзак, чтобы ветер не выдул весь порошок, — тогда они найдут его здесь. Застегнув рюкзак, он достал из кармана «клинекс» и привязал к лямке. Потом помчался к машине, прыгнул за руль и дал газ.

— Отваливаем, детка, — сказал он Мардж. — Эти ублюдки опять у нас на хвосте.

Он не мог разобрать, что там движется, вздымая пыль, но движение было медленным; через несколько минут он уже оторвался на приличное расстояние.

— Если они нас нагонят, — сказала Мардж, — если у них оружие… если прикажут остановиться… мы не остановимся. Будем ехать.

— Хорошо, — сказал Конверс. В зеркальце он следил за облаком пыли.

— Кто это? — спросила Мардж.

Не отрывая глаз от облака, Конверс засмеялся и еще сильнее вдавил педаль. Столб рос, становясь все толще и выше, — кружащаяся белая воронка с черным основанием и широкой пенящейся верхушкой, изгибавшейся по ветру, — жуткая и невинная мера какого-то обдолбанного, бредового процесса. В зеркальце казалось, что буря затянула все небо.

— Посмотри на них, — сказал он Мардж. — Посмотри в зеркальце.

Мардж наклонилась, чтобы заглянуть в зеркальце, обернулась назад, потом снова посмотрела в зеркальце. Лицо ее разрумянилось, глаза блестели.

— О господи! — закричала она и хохотнула, брызнув слюной. — Только посмотри на них!

Она высунулась из окна и завопила, обращаясь к пыльному столбу.

— Хрен тебе! — голосила она. — Хрен те-бе-е-е!

Когда они снова выехали на шоссе, столб пыли позади осел, чудовище остановилось. На шоссе по-прежнему не было ни единой машины.

— Да ладно тебе, — сказал Конверс.

* * *

Антейл и его коллега Анхель ехали по солончакам на дорожном тракторе «Мичиган». Он принадлежал Галиндесу, который с его помощью проложил несколько троп Дитеру.

Это была надежная машина для бездорожья и очень дорогая, но она не делала и двадцати миль в час. Преследовать на ней кого-нибудь было делом безнадежным, если только тот не шел пешком.

Антейл осматривал равнину в бинокль, восседая, как Роммель, на крыле. Заметив стоящий «лендровер», он было поднял свой «моссберг» и взвел курок, но не стал стрелять — в надежде, что люди в «лендровере» спят или удолбались.

— Как я и говорил, — хмыкнул Анхель.

Это Анхель предположил, что Хикс ушел, он же раздобыл и трактор.

Антейл смотрел в бинокль на «лендровер», как вдруг тот рванул с места и помчался на юг, к шоссе, оставляя за собой хвост белой пыли. Стрелять с такого расстояния было бессмысленно. Антейл вышел из себя, но старался не показывать гнева, не желая позориться перед Анхелем. Он и так уже совершил слишком много оплошностей.

Он бросил бинокль, оставив тот болтаться на шее, и поднял голову, не видно ли какого самолета, — но ни один самолет не нарушал покоя утреннего неба. Он снова внимательно оглядел равнину и заметил Хикса, лежащего у рельсов.

Он спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока Анхель остановит трактор, и побежал туда, где лежал Хикс. На спине трупа был рюкзак, к рюкзаку была привязана белая салфетка. Он открыл рюкзак и увидел внутри героин.

Он выпрямился с натянутой улыбкой.

От вида Анхеля, высоко сидящего над ним в кабине, ему стало немного не по себе.

— Он там? — спросил Анхель.

— Да, — помедлив, ответил Антейл. — Ну ты, ублюдок, — сказал он, обращаясь к мертвому Хиксу, — заставил нас побегать.

Он пнул труп в плечо; Анхель одобрительно кивнул.

Антейл постоял секунду, глядя на пыливший вдали «лендровер», потом наклонился к рюкзаку и сорвал привязанную к лямке салфетку.

— Это еще что за дрянь?

— Знак капитуляции, — ответил Анхель.

Антейл вытер мокрый лоб.

— Ты так считаешь? — Он смял салфетку и отшвырнул ее в сторону. — Черт их поймет, такая бестолочь, заморочили меня. Совершенно непредсказуемые, сущие психи. С такими дело иметь — сам свихнешься.

Последние слова он не потрудился перевести Анхелю.

Безумие какое-то, кошмар. Чтобы выкрутиться, придется по полной задействовать свою репутацию профессионала без страха и упрека, — а там при первой же возможности покинуть страну. Он несколько вышел за рамки полномочий, но никаких компрометирующих улик против него не было, а даже если у кого и возникнут сомнения, агентство согласится без шума отпустить его. Другие же увольнялись при обстоятельствах не менее сомнительных. Там, куда он намеревался отправиться с Чармиан, он сможет, если им удастся отыскать его, время от времени выполнять какие-то их задания. Там у него много друзей, и ни один его не выдаст. В той стране все занимались подобными делами.

Эта авантюра многому его научила. И сейчас он был полон оптимизма.

Она показала: если уж взялся за дело, дави на противника, не давая ему ни малейшего послабления, не складывай рук, встретившись с трудностями, старайся переиграть всех соперников и полагайся на собственные решимость и упорство, — и тогда мешочек с бобами на конце радуги от тебя не уйдет.

Конверсы сидели у него в печенках, руки чесались свернуть им шею — но, делать нечего, придется смириться. Непохоже было, что у таких, как эта парочка, хватит духу испортить ему игру.

Антейл вынул из рюкзака пакет с героином, показал его Анхелю и сунул в тракторный ящик с инструментами.

— Мешочек с бобами, — сказал он.

— С бобами? — переспросил Анхель.

Анхель немного беспокоил его. Место было безлюдное, а наркотик стоил очень дорого; надо быть начеку. Мексиканцы и люди, им подобные, уважают только властный голос и уверенность в себе.

— Его мы похороним, — сказал он Анхелю.

— Можно просто сбросить его с нашей стороны, — предложил Анхель.

Антейл поморщился: ну что за лень и беззаботность. Manana[114].

— Нет, hombre[115]. Похороним его в горах. Машина у нас подходящая. — Он посмотрел на часы. — Потом вызовем подмогу.

Он облокотился о колесо и обвел глазами небо.

— Мы всю дорогу следили за этой партией товара, — сообщил он Анхелю. — Ты и я — старые друзья из соседних стран и делали это по собственному почину. Интуиция, мол, подозрения. Потом кто-то из контрабандистов украл товар, они передрались между собой. Кто был убит, кто сбежал.

— С дурью, — сказал Анхель.

— Верно, — кивнул Антейл. — Precisamente[116].

Они погрузили Хикса в ковш, и Анхель посмотрел вдаль, нет ли подходящего оврага. На здешнем ветру следы долго не живут, и через день-два никто уже ничего не увидит. Они могли бы навалить на Хикса хоть тридцать тонн пустыни.

Они двинулись к горам, и Антейл окончательно отогнал от себя смутную тревогу, которую вызывал в нем Анхель. Он хлопнул его по спине, и Анхель расплылся в признательной улыбке.

Анхель, размышлял Антейл, — это тип полицейского, который сошел с прямой дорожки просто ради того, чтобы его не считали за дурака. Причина тому — не природная продажность, а традиция. По роду службы Антейлу приходилось сталкиваться со множеством людей иной, чем он, культуры.

Ему вспомнился один анекдот — Анхель наверняка особенно оценит.

— Кто-то однажды сказал мне: если думаешь, что кто-то плохо с тобой поступает, не тебе судить. Убей его, а уж Бог потом рассудит.

Он начал было переводить Анхелю сказанное, но передумал.

Примечания

1

«National Guardian» — нью-йоркская леворадикальная газета, выходила в 1948–1992 гг. (с 1968 г. как «Guardian»).

2

Музыканты (исп.).

3

AMP — (Американское) Агентство по международному развитию.

4

На самом деле глава тридцать восьмая: «Господь отвечал Иову из бури…».

5

APB — Армия Республики Вьетнам (т. е. бывшего Южного Вьетнама).

6

КВПВ — Командование по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (США).

7

«Zap Comix» — андерграундный журнал комиксов, основанный карикатуристом Робертом Крамбом и нерегулярно выходивший в 1968–2005 гг.; всего вышло 16 выпусков.

8

Хозяйка (фр.).

9

Добрый вечер (фр.).

10

Много дел на завтра (фр.).

11

«New Masses» («Новые массы») — американский журнал, выступавший с радикальных левых позиций, продолжатель издававшегося в 1911–1917 гг. социалистами Гринич-Виллидж журнала «Массы»; выходил с 1926 по 1948 г. Бригада им. Авраама Линкольна — бригада американских добровольцев, сражавшихся на стороне республиканцев во время Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг.; название не вполне точное — строго говоря, это был один из батальонов в составе XV интернациональной бригады.

12

Порфирио Рубироса (1909–1965) — посол Доминиканской Республики в США и европейских странах, близкий друг доминиканского диктатора Рафаэля Трухильо, знаменитый международный жиголо.

13

Уиттекер Чемберс — псевдоним американского журналиста Джея Вивиана Чемберса (1901–1961), члена компартии с 1923 по 1938 г. В разное время был редактором журналов «Нью мэссиз», «Дейли уоркерс» и «Тайм мэгезин». Защищаясь в 1948 г. перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, оклеветал бывшего товарища по партии, а потом большого ооновского чина Элджера Хисса, заявив, что тот работал на советскую разведку.

14

«Schlitz» — американское пиво, выпускается с 1858 г. С начала XX в. и до 1970-х гг. считалось одним из лидеров отрасли и чемпионом по мировым продажам.

15

«Пусть будет» (англ.).

16

Доброволец (фр.).

17

UNRRA — Агентство при Организации Объединенных Наций по оказанию помощи странам, освобожденным от войск Германии и ее союзников во Второй мировой войне; существовало с 1943 по 1947 г. в Европе и по 1949 г. в Азии, после чего его функции перешли к другим организациям при ООН. ВОЗ — Всемирная организация здравоохранения.

18

Пачуко — в американских городах члены уличных банд, состоящих из подростков мексиканского происхождения.

19

«At night when I’m asleep / Into my tent he’ll creep» — из песни «When You’re Smiling» («Когда ты улыбаешься») Ларри Шея, Марка Фишера и Джо Гудвина, ставшей большим хитом в исполнении Луиса Армстронга, который записывал ее как минимум трижды (1929, 1932, 1956). Также песню исполняли Фрэнк Синатра, Нат Кинг Коул, Луис Прима и др.

20

Бабар — герой французских детских книг, выходивших с 1931 г.

21

«Приобщение к Цивилизации» (фр.).

22

«Bonanza» — американский телесериал в жанре вестерна, шедший с 1959 по 1973 г.

23

«Highway 61 Revisited» — альбом Боба Дилана, выпущен в августе 1965 г.

24

Рауль Салан (1899–1984) — командующий французской армией в Индокитае (1952–1953) и Алжире, глава подпольной организации ОАС, выступавшей против предоставления Алжиру независимости от Франции.

25

Андре Мальро (1901–1976) — французский писатель и культуролог, герой французского Сопротивления, министр культуры в правительстве де Голля; 1920-е гг. провел в Индокитае, что отразилось в первых его романах — «Завоеватели» (1928), «Королевская дорога» (1930), «Удел человеческий» (1933).

26

«Я ни о чем не жалею» (фр.) — песня Эдит Пиаф, ставшая неофициальным гимном Французского Иностранного легиона.

27

То есть Движения за гражданские права.

28

Артур Рэкхем (1867–1939) — выдающийся английский художник-график эпохи модерн, проиллюстрировал фактически всю английскую детскую классику («Алиса в Стране чудес», «Питер Пэн», «Ветер в ивах» и т. д.).

29

30 января 1968 г. северовьетнамские войска и отряды партизан, нарушив договор о перемирии на время празднования Тета (Нового года по лунному календарю), предприняли атаку на все крупные города Южного Вьетнама. И хотя наступление было безуспешным, американцы понесли большие потери, что заставило их пойти на политические переговоры, а позже в том же году прекратить воздушные бомбардировки Северного Вьетнама.

30

«Настоящая выдержка» — фильм 1969 г. с Джоном Уэйном в главной роли, снятый Генри Хатауэем (1890–1985); награды — «Золотой глобус» за лучшую кинодраму и премия Американской киноакадемии за лучшую мужскую роль; экранизация романа Чарльза Портиса (1968). В 2010 г. братья Коэн выпустили римейк, получивший в российском прокате название «Железная хватка»; под таким же заголовком вышел и наконец переведенный роман Портиса (хотя его переводчик предпочел бы другое название — «Верная закалка»).

31

«Дом на Девяносто второй улице» — фильм американского режиссера Генри Хатауэя, вышедший в 1945 г. и получивший «Оскар» за сценарий.

32

Dilaudid — торговая марка гидроморфона гидрохлорида, полусинтетического опиата, схожего с морфином.

33

«We are not afraid today» — из песни «We Shall Overcome» («Мы преодолеем»), ставшей в середине XX в. гимном движения за гражданские права; песня основана на госпеле «I’ll Overcome Someday» («Когда-нибудь я преодолею») Чарльза Альберта Тиндли, опубликованном в 1901 г.

34

Ф. Ницше. Веселая наука, гл. 125.

35

В дзен-буддизме: учитель, наставник.

36

Боб Хоуп — популярный американский эстрадный и киноактер. Совершил более сорока концертных поездок в расположение американской армии в разных частях света.

37

YMCA (Young Men Christian Association) — Христианский союз молодых людей.

38

«Тот, Кто Есть» — четырехбуквенное (YHWH — Ягве, буквально: «Я есмь Тот, Кто Я есмь») имя, открытое самим Богом Моисею: «Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий» (Исх. 3: 14). В Септуагинте, греческом переводе Ветхого Завета, имя Божие заменили словом «кириос». Здесь это название отражает еще и смешанную ницшеанско-дзен-буддийскую идеологию битнической коммуны, к которой принадлежал Хикс и прообразом которой стала реальная группа Кена Кизи (отчасти послужившего прототипом Дитера) и легендарного друга Джека Керуака Нила Кэссади (отчасти послужившего прототипом Хикса), чья психоделическая цитадель находилась в разрушенном монастыре на ранчо Кизи в Калифорнии.

39

Прозвище Джозефа Уильяма Немета (р. 1943), одного из лучших защитников за всю историю американского футбола.

40

Шошоны — племя североамериканских индейцев.

41

Мелодия из мюзикла «Волосы», первая постановка которого состоялась на Бродвее в 1969 г.

42

Радость жизни (фр.).

43

Грудь (фр.).

44

Макнил-Айленд — островок в проливе Пьюджет-Саунд, на котором расположена федеральная тюрьма.

45

Дуглас цитирует четверостишие из поэмы Эдварда Фитцджералда «Хайямиада. Рубайят Омара Хайяма» (пер. О. Румера).

46

Лоуренс Ферлингетти (р. 1919) — поэт-битник, соучредитель знаменитого магазина «City Lights» («Огни большого города») и одноименного издательства.

47

В Амхерсте расположен Массачусетский университет, основанный в 1863 г.

48

В долине реки Харама (Испания) произошло одно из самых ожесточенных сражений Гражданской войны 1936–1939 гг. с участием интернациональных бригад.

49

«Red River Valley» — американская народная песня, известна под разными названиями («Bright Sherman Valley», «Cowboy Love Song» и т. д.) с конца XIX в. На ее мелодию был написан гимн бригады им. Авраама Линкольна.

50

Шлюха (исп.).

51

«Феймес плейерс» — киностудия, построенная Адольфом Зукором (1873–1976) в Голливуде и позже вошедшая в состав «Парамаунт пикчерс корпорейшн».

52

Гардена — городок близ Лос-Анджелеса.

53

А в чем дело? (искаж. нем.).

54

Легендарное лос-анджелесское кафе на бульваре Сансет, облюбованное в 1930–1950-е гг. представителями киноиндустрии; в 1988 г. закрылось.

55

«Uncle John’s Band» — песня Grateful Dead с их альбома «Workingman’s Dead» (1970).

56

Квалюд (quaalude) — торговое название метаквалона, успокаивающе-гипнотического средства.

57

Тореадор из оперы Жоржа Бизе «Кармен».

58

«Терри и пираты» — приключенческий комикс Милтона Калифа, выходил с 1934 г.

59

Джон Гарфилд (1913–1952) — популярный в 1930–1940-е гг. актер, известный под кличкой Золотой Мальчик.

60

«Трамвай, „Желание“» — пьеса Теннесси Уильямса (1911–1983).

61

Фильм Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года» (1967), во вступлении к которому используется увертюра из симфонической поэмы Рихарда Штрауса «Так говорил Заратустра».

62

«Только у ангелов есть крылья» (1939) — фильм Говарда Хоукса о приключениях американских пилотов, работающих на почтовых авиалиниях в Южной Америке. Вышел на экраны в 1939 г. В главной роли снялся Кэри Грант.

63

«Hit the road, Jack. And don’t you come back no more» — из песни «Hit the Road, Jack», написанной в 1960 г. Перси Мейфилдом и ставшей большим хитом в 1961 г. в исполнении Рэя Чарльза.

64

Перефразированная цитата из автобиографического романа Уильяма Берроуза «Джанки» (1953): «Если Бог и создал что получше, Он это приберег для Себя».

65

По Фрейду, один из двух способов функционирования психического аппарата. Принадлежит к области бессознательного и соотносится с принципом удовольствия; психическая энергия течет при этом свободно.

66

Аллюзия на фразу Сократа: «Непознанная жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой».

67

Библейское выражение. Например, из Исаии 58: 11: «…и будет Господь вождем твоим всегда, и во время засухи будет насыщать душу твою и утучнять кости твои, и ты будешь, как напоенный водою сад и как источник, которого воды никогда не иссякают».

68

Антонио Лопес де Санта-Ана (1794–1876) — мексиканский военачальник и государственный деятель, прозванный Наполеоном Запада; занимал пост президента Мексики 11 раз на протяжении 22 лет, командовал мексиканской армией в Войну за независимость Техаса (1835–1836) и Американо-мексиканскую войну (1846–1848). В результате этих войн к США отошли Техас и часть Калифорнии.

69

«San Francisco Giants» — бейсбольная команда.

70

Остров Сокровищ — небольшой остров в заливе Сан-Франциско, на котором расположена военно-морская база.

71

В 1995 г. парк, где находится домашний стадион команды «Сан-Франсиско джайентс», переименован в «3com Park», по названию компьютерной фирмы-спонсора.

72

«Николай и Александра» — написанная Робертом К. Мэсси биография последнего российского царя и его жены, опубликована в 1966 г.

73

Аллюзия на ставшие пословицей слова Екклесиаста (9: 4): «…и псу живому лучше, нежели мертвому льву».

74

Дворец Монтесумы — одно из наиболее сохранившихся сооружений доколумбовой эпохи, построенное в скальном углублении на высоте 24 метров над уровнем окружающей равнины индейцами племени пуэбло в штате Аризона. Дворец представляет собой пятиэтажное строение в двадцать комнат (залов). Никакого отношения к императору ацтеков не имеет, а свое название получил от первых американских поселенцев.

75

STP (также DOM) — 2,5-диметокси-4-метиламфетамин, синтетический галлюциноген из группы метиловых амфетаминов.

76

По названию местечка Эзален в Биг-Сур, Калифорния, где расположена одна из клиник, основанных Фредериком (Фрицем) С. Перлзом, развивавшим собственную, гуманную методику лечения психических заболеваний.

77

Морони (Мороний) — ангел в мормонском вероучении; в своем земном воплощении — сын пророка, именем которого названа Книга Мормона.

78

Кабальеро… очень учтивы (исп.).

79

Строго говоря, скандинавское имя Kjell читается Шелл. Но у Стоуна написание чуть модифицированное: K-jell.

80

Ad Majorem Dei Gloriam (лат.) — «К вящей славе Божией» — девиз ордена иезуитов.

81

Mr. Natural — афористичный гуру в длинной желтой рубашке и с длинной седой бородой, главный герой одноименного андерграундного комикса Роберта Крамба, выходившего с 1967 г. (в том числе в журнале «Зал», см. с. 26).

82

Хайт-Эшбери — район Сан-Франциско с центром у перекрестка Хайт-стрит и Эшбери-стрит, «всемирная столица» хиппи с 1967 г.

83

Маршмеллоу — популярный десерт на пикниках, аналог пастилы; традиционно готовится на костре.

84

Mr. Clean — торговая марка чистящих средств компании «Проктер энд Гэмбл» и рекламный персонаж; на рынке с 1958 г.

85

Фред Уоринг (1900–1984) — популярный музыкант, руководитель оркестра.

86

«Искатели» — вестерн Джона Форда, вышедший на американские экраны в 1956 г.

87

«Field & Stream» — популярный американский журнал, посвященный охоте, рыболовству и т. п.; выходит с 1895 г.

88

«Союз ради прогресса» (исп.) — объявленная Дж. Кеннеди в 1961 г. программа помощи США странам Латинской Америки.

89

Wolfman Jack (Роберт Вестон Смит, 1938–1995) — знаменитый радиоведущий, сопровождавший свои выступления волчьим воем и прочими эффектами; сыграл сам себя в фильме Джорджа Лукаса «Американские граффити» (1973).

90

«Затерянные в космосе» (Lost in Space, 1965–1968) — американский фантастический телесериал, постановщик Ирвин Аллен.

91

Аллюзия на события американо-мексиканских войн середины XIX в. — например, на осаду миссии Аламо в 1836 г., когда мексиканской армии под командованием генерала де Санта-Аны (см. с. 185) противостояли около ста техасцев.

92

Серьезный человек (фр.).

93

Lone Ranger — популярный герой вестернов: сперва на радио (с 1933 г.), затем на телевидении (1949–1957) и т. п. В настоящее время студией «Дисней» готовится крупнобюджетная полнометражная версия (с Джонни Деппом в роли индейца Тонто, подручного Одинокого Рейнджера), премьера назначена на 2013 г.

94

Desperado (исп.) — отчаянный человек, сорвиголова.

95

Педераст (исп.).

96

Американская ярость (лат.).

97

Аллюзия на песню Джея Миллера «I’m a Lover Not a Fighter», впервые записанную блюзменом Лейзи Лестером в 1958 г. и перепетую в 1964 г. британской группой The Kinks.

98

Дик Трейси — герой одноименных комиксов из серии «полицейские и воры», созданных в 1931 г. американским художником Честером Гулдом (1900–1985). Позднее сценарии для радиопостановок по этим комиксам писал Ирвин Шоу, а в 1990-м вышел и фильм «Дик Трейси», в котором снялись такие звезды, как Уоррен Битти, Мадонна, Аль Пачино и Дастин Хоффман.

99

Строки из «Сутры сердца праджняпарамиты».

100

Из мюзикла Мелвина Фрэнка и Нормана Панамы «Придворный шут» (1956); главные роли в фильме исполнили Дэнни Кэй, Глинис Джонс, Бэзил Рэтбоун, Анджела Лэнсбери.

101

Благоразумие (нем.).

102

Semper fidelis (лат.) — всегда верен.

103

Английская детская песня «Птицы в пироге» цитируется в переводе С. Маршака.

104

«Перейти, перейти, перейти до конца, всем перейти на другой берег, просветление, сваха!» (санскр.) — мантра «Совершенное Постижение», «высочайшая мантра, уничтожающая все страдания». «Сваха» зд. — восклицание сродни «Аллилуйя!».

105

Хэнк Уильямс (1923–1953) — знаменитый кантри-музыкант; пел с двенадцати лет, а в тридцать умер от злоупотребления алкоголем и наркотиками. Цитируется строчка («I don’t worry ’cause it makes no difference now») из песни «It Makes No Difference Now», написанной не им, а Флойдом Тилманом (1938); песню исполняли Бинг Кросби, Рэй Чарльз, Бёрл Айвз, Хэнк Томпсон, Мерл Хаггард, Джин Отри, Вилли Нельсон, The Supremes и др.

106

Линдон Бейнс Джонсон (1908–1973) — 36-й президент США, при нем Америка воевала во Вьетнаме. Хотя началась война еще при Кеннеди, а закончилась уже при Никсоне.

107

То есть не шоколадное драже, а винтовку (М-16) с подствольным гранатометом (М-70).

108

Пэррис-Айленд — место расположения старейшей американской базы морской пехоты и одного из двух учебных лагерей для новобранцев.

109

«The Crusades» (1935) — фильм Сесиля Демилля, в главных ролях — Генри Уилкоксон и Лоретта Янг.

110

Псалом 23: 4.

111

«Двадцать одно» — популярный нью-йоркский клуб и ресторан, расположенный в доме 21 по 52-й Западной стрит. Открылся в 1922 г., на этом месте и под этим названием — с 1929 г.

112

Спасайся кто может (фр.).

113

Роковая любовь. Верность навсегда (лат.).

114

Зд.: безалаберность (исп.).

115

Парень (исп.).

116

Точно (исп.).

Content

Роберт Стоун

ПСЫ ВОЙНЫ

Примечания