Олег Рой

ПИСЬМА ИЗ ПРОШЛОГО

© Резепкин О., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Май 2003 года

Глава 1

Надежда

Это был невероятно теплый, даже жаркий и солнечный день поздней весны, когда все вокруг уже кричало о лете и жаждало позитива, улыбок, детского смеха во дворах, прогулок влюбленных пар… И, разумеется, безмятежного отдыха, который так необходим всем, кто терпеливо пережил бесконечные зимние дни и заслужил наконец долгожданный отпуск. Тем более если этот отпуск у него впервые. И не просто впервые за долгое время, — а впервые в жизни! Надя откинулась на спинку переднего сиденья автомобиля и счастливо вздохнула. Теперь уже ничто: ни бьющее прямо в глаза полуденное солнце, ни возможные пробки на дорогах, ни предстоящий долгий и наверняка утомительный путь не испортят ее замечательного настроения. Они все-таки отправляются семьей отдыхать! И завтра, самое позднее послезавтра, она увидит море! А все остальное уже не имеет никакого значения.

Конечно, выехали они не в девять, как планировалось, а гораздо позже, поскольку в последний момент выяснилось, что забыли целую кучу важных вещей, и Мите пришлось бегать в магазин за бананами, салфетками и батарейками для фотоаппарата. Потом Кристинка слишком долго возилась, одевалась и причесывалась в дорогу, до тех пор, пока оба родителя не рявкнули на нее в два голоса. А затем уже замешкалась и сама Надя, которая в этой суматохе совершенно забыла вымыть посуду после завтрака и убрать кухню. Но не оставлять же крошки на столе и тем более сковородку из-под котлет в раковине — на целых три недели! В результате, когда, наконец, все вещи были загружены в багажник и на крышу машины, отчего их старенький «Форд» просел чуть ли не до земли, Митя взялся за руль, Надя заняла свое законное место рядом с мужем, а Кристина устроилась на заднем сиденье, была уже почти половина первого. Но разве могли такие мелочи испортить Наде настроение? Ведь она так ждала этой поездки! Никак не меньше, чем Кристинка.

Сперва, как это обычно бывает, ехали шумно и весело. Глазели по сторонам, смеялись, шутили, беззлобно поддразнивая друг друга. Больше всех, конечно, радовалась Кристинка. Ну еще бы, ведь для нее это тоже была первая поездка к морю. Да и вообще первая дальняя поездка за всю ее тринадцатилетнюю жизнь. До этого летние каникулы она исправно проводила с мамой на даче, которая осталась Диме в наследство от родителей. И теперь Кристина никак не могла сдержать эмоций, вся извертелась на заднем сиденье, громко комментируя все, что попадало в поле зрения.

— Доченька, ну ты как маленькая, ей-богу! — смеялись родители на ее: «Ой, смотрите, коровы!» — Можно подумать, ты корову никогда не видела!

Но Кристинка была так довольна жизнью, что даже не обижалась на «маленькую».

Когда город остался далеко позади и скрылся из виду дым труб металлургического комбината, все вдруг поняли, что проголодались. И так как решено было никуда не спешить, все равно уже выбились из графика, то заглянули в придорожное кафе — деревянный домик, стилизованный под русскую избу, где кормили не так уж дорого и неожиданно очень вкусно. С удовольствием пообедали, прихватили с собой большой пакет с пирожками, воду и сок для дочки и снова тронулись в путь. Разомлевшая после сытной еды Кристинка примолкла на заднем сиденье, Митя выключил радио, и в машине стало совсем тихо. Надя устроилась поудобнее и стала смотреть в окно. Ей всегда нравилось такое времяпровождение, когда можно вообще ничего не делать, просто сидеть, смотреть на быстро меняющиеся за окнами пейзажи, отдыхать и думать о чем-нибудь приятном…

Самым приятным для нее всегда были воспоминания о детстве — о дошкольном периоде. Это были годы сплошного безоблачного счастья. В памяти остались яркие картинки того времени: солнечные дни, смех и веселые голоса взрослых, вкусные запахи из кухни… У них был большой деревенский дом и большая дружная семья: дедушка с бабушкой, мама с папой и два папиных брата, причем младшего, Алешку, она, Надя, просто обожала. Дядя ее тоже обожал, да не только дядя — все взрослые ее любили… По крайней мере, так ей казалось в то время. Мир тогда виделся ярким душистым цветком, в котором Надя сама была сердцевинкой. Но потом, когда она пошла в школу, жизнь стала меняться. Сначала ушел в армию любимый дядя Алеша и, отслужив, не вернулся домой, а уехал на заработки за Полярный круг, где обзавелся семьей и осел навсегда. Потом скончался дедушка, а затем второй папин брат, дядя Саша, женился на очень противной женщине тете Зине, которая быстро установила в доме свои порядки. А после случилось самое страшное — умер папа. Смерть его была столь же нелепа, сколь и трагична. Сосед, допившийся, что называется, до чертиков, зимой, в лютый мороз, выгнал в пьяной горячке жену и детей из дома, и папа пошел его приструнить. Неизвестно, что уж померещилось соседу в алкогольном бреду и за кого он принял старого друга, да только встретил он вошедшего Надиного папу сильным ударом топора по голове. Протрезвев, сосед, конечно, ужаснулся содеянному, но вернуть уже было ничего нельзя. Так в один миг две семьи лишились кормильцев: один отправился в тюрьму, а другой — на кладбище.

После смерти отца их жизнь сильно изменилась. Тетя Зина быстро прибрала к рукам весь дом с большим приусадебным участком и совсем запугала бабушку, которая, потеряв мужа и сына, сильно сдала, — стала тише воды и ниже травы. Надю и ее маму тетя Зина называла нахлебницами и дармоедками и говорила, что они не имеют права жить в «ее» доме. Ругань и скандалы стали в семье обычным явлением, и дело кончилось тем, что мама забрала Надю и ушла жить к своей сестре. А тетя Зина, быстренько спровадив на тот свет бабушку, осталась почти единственной хозяйкой в доме. Почти — потому что, даже переехав к сестре, Надина мама не выписалась из дома покойного мужа и Надю не выписала. Этого тетя Зина так и не смогла от нее добиться. Впрочем, для Нади, хоть она и оставалась прописана в доме, это не имело никакого значения. Она с тех пор там даже не появлялась и качать права или тем более требовать свою долю не собиралась — не таким она была человеком.

Следующие восемь лет своей жизни Надя прожила с семьей другой тети, тети Нины, теснясь вдвоем с мамой в крошечной комнатке за кухней, где даже не было места поставить вторую кровать, терпя обиды от старшего двоюродного брата и нянча младшую двоюродную сестру. В отличие от того дома, который она привыкла считать родным, — светлого, просторного и удобного (недаром тетя Зина так стремилась им завладеть!), дом тети Нины был маленьким, ветхим и неуютным, а главное — неприветливым. Неудивительно, что Надя мечтала поскорее его покинуть. И потому, едва окончив школу, тут же сложила свои жалкие пожитки в чемодан и уехала в город — поступать в медицинский институт. Не то чтобы она чувствовала призвание к будущей профессии и с детства хотела лечить людей, нет, ничего подобного. Просто по тем временам представления о профессиях у девочки, ни разу в жизни не выезжавшей дальше райцентра, были весьма ограниченные. Работать в совхозе Надя не хотела, становиться учительницей — тем более. Стало быть, оставался только один возможный из известных ей вариант — врач.

Надя до сих пор не могла понять, каким чудом ей удалось поступить в вуз с первой же попытки. Наверное, в советское время существовала какая-то разнарядка, согласно которой нужно было каждый год принимать на учебу определенное количество сельских жителей. А может, просто повезло. Но, так или иначе, на всех вступительных экзаменах Наде попались именно те вопросы, которые она хорошо знала, и те задания, с которыми она смогла справиться. Увидев свою фамилию в списке зачисленных на первый курс, Надя почувствовала себя счастливой почти как в детстве. Но не прошло и нескольких учебных недель, как от былой радости не осталось и следа. Очень скоро она поняла, что совершила большую ошибку, поступив в медицинский. Вся эта латынь, химия, физиология (не говоря уже об анатомичке) приводили ее в ужас. Все, чему их учили, казалось непонятным и совершенно неинтересным, заниматься этим не было никакого желания. Надя училась чуть ли не хуже всех на курсе, но продолжала усиленно зубрить, поскольку отчаянно боялась вылететь после первой же сессии. Меньше всего на свете ей хотелось возвращаться в то место, которое она вынуждена была называть своим домом. Но главная причина была даже не в этом. А в Мите.

В Митю Надя влюбилась сразу, как только увидела его в коридоре института. Он учился на том же первом курсе, только в другой группе, и резко выделялся среди однокашников. Виделись они с Митей почти каждый учебный день, хотя слово «виделись» и не совсем подходит. Видела его в основном Надя, — так и ела глазами при каждой встрече… А Митя долгое время ее вообще не замечал. Да и кто на его месте стал бы обращать внимание на застенчивую, скромную и плохо одетую деревенскую простушку, когда вокруг столько ярких, красивых и уверенных в себе городских модниц? Впрочем, и Надя не была уродиной. Скорее даже наоборот, она была очень миловидной. Ее складной фигурке с полной грудью и бедрами, но с тонкой талией многие девчонки завидовали, однако сама Надя считала свою внешность самой заурядной. И была уверена, что самый популярный парень в институте вряд ли обратит на нее внимание.

Митя или, как все его называли, Дима Щеголев действительно пользовался огромным успехом у девушек. И прежде всего, конечно, из-за внешности. Высокий, плечистый, отлично сложенный, с густыми темно-русыми волосами и ослепительной улыбкой, он был настолько красив, что это отмечали не только студентки, но и преподавательницы всех возрастов. Даже злющая преподша латыни, которую студенты боялись как черт ладана и которую за странную любовь к белым колготкам прозвали pedunculi alba (белые ножки) — и та говорила Дмитрию: «С такой внешностью, как у вас, молодой человек, надо сниматься в кино!» При этом на ее лице появлялось некое подобие улыбки, которую на самом деле было бы трудно назвать улыбкой. И Митя улыбался ей в ответ с той раскованностью, которую могут позволить себе в общении с преподавателями только самые лучшие студенты. А именно таким Дмитрий Щеголев и был. С первых дней учебы всем стало ясно, что Димка однозначно претендует на красный диплом. Он с такой легкостью отвечал на самые сложные вопросы и справлялся с самыми трудными заданиями, что казалось, будто уже давно знает предмет не хуже преподавателей, а в студенты записался просто так, в шутку.

Словом, в глазах наивной Нади Митя был воплощением всех возможных достоинств, столько она находила в нем привлекательности, ума и очарования. Однако, что больше всего подкупало, при таких данных он совсем не был снобом и никогда ни на кого не смотрел свысока. Шанс убедиться в этом представился Наде очень быстро.

Она на всю жизнь запомнила тот почти по-летнему теплый октябрьский день. Во время перерыва Надя, как обычно одна, сидела во дворе института на самой дальней скамейке, той, что ближе всего к лесу, и ела бутерброд, принесенный с собой из общаги — денег на обед в столовой у нее не было. Вдруг неизвестно откуда появился Митя, который тоже был один, что случалось крайне редко, обычно его всегда кто-то сопровождал — либо девушки, либо друзья. Он шел мимо, и Надя не сомневалась, что он так и пройдет, даже не заметив ее. Но Митя вдруг остановился и с любопытством поглядел на бутерброд в ее руке.

— Это у тебя копченая рыба, да? — неожиданно спросил он. — Запах характерный.

— Нормальный запах, — буркнула растерявшаяся Надя, испугавшись, что он сейчас начнет прикалываться над ней, как это часто делали мальчишки в школе. Но, как выяснилось, бояться было нечего.

— Конечно, нормальный! — весело ответил Митя. — Уж получше, чем в нашей столовке, туда без противогаза вообще не зайдешь. — Он рассмеялся и добавил: — Мне тоже копченая рыба нравится.

— Хочешь? У меня еще есть! — тут же вскинулась Надя.

— Давай, если не жалко, — кивнул Митя.

Присел рядом, взял из ее рук бутерброд и с таким удовольствием принялся уминать дешевую копченую рыбку на куске серого хлеба, что девушка почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Она даже не подумала о том, что теперь ей нечего будет есть до позднего вечера, когда она, наконец, вернется в общагу после закрытия читального зала. Разве это было важно! Важен был только Митя.

Даже спустя столько лет эта чудесная картинка словно стоит у Нади перед глазами: голубое небо, золотисто-багряный осенний лес, сверкающие на солнце стекла больших окон здания института… И на этом фоне — Митя, такой ослепительно-красивый, такой милый и такой… родной… Хотя в ту пору она даже и мечтать-то не смела, что они когда-нибудь будут вместе.

После той знаменательной встречи Надя еще долго носила с собой запасной бутерброд — на случай, если Митя снова пройдет мимо, и ему опять захочется копченой рыбы. Но, к ее великому сожалению, ничего подобного больше не повторилось. Хотя Надя с тех пор и делала все, чтобы оказаться поближе к Мите. Ей даже каким-то неведомым образом удалось преодолеть свою застенчивость и втереться в компанию, с которой он чаще всего проводил время. Вышло это благодаря неожиданно возникшей дружбе с Ларисой — одной из самых ярких и красивых девушек на курсе, которую Надя так боялась поначалу. При ближайшем знакомстве Ларка, к Надиному удивлению, оказалась очень даже неплохим человеком. А не манерной и вредной городской фифой, презирающей всех, кто на них не похож, какими в начале учебы представлялись Наде все модницы.

Так что к середине первого курса Надя с Митей стали общаться гораздо больше и чаще. Болтали на переменках, обменивались конспектами, тусовались в общаге и на домашних вечеринках, вместе готовились к экзаменам в читальном зале. Несколько раз Наде довелось побывать в гостях у Щеголевых, и она была совершенно очарована матерью Мити — обаятельной, сильной, волевой и энергичной женщиной. Она прекрасно выглядела — и это несмотря на то, что по возрасту годилась собственному сыну в бабушки. Из разговоров с ней Надя узнала, что Митя появился у них очень поздно, когда после двадцати с лишком лет брака оба супруга уже совершенно отчаялись и почти расстались с мыслью родить ребенка.

Надю абсолютно покорила та непринужденная приятельская атмосфера, которая царила в этой семье. До знакомства со Щеголевыми ей и в голову не могло прийти, что с родителями можно общаться вот так — доверительно и дружески, беззлобно-иронически. С круглыми глазами слушала Надя шутливые пикировки Мити и его мамы. Сама она хоть и любила свою мамку, но никогда не рассказывала ей ничего особенно важного и уж тем более не перешучивалась с ней… Надежда поделилась об этом своими мыслями с Ларой, в ответ на что та лишь пожала плечами: «А чему ты удивляешься? Нормальная интеллигентная семья». В тот момент Ларка как-то не думала о том, что понятия нормы не у всех одинаковые. И что Наде, выросшей в деревне, совсем не казалась нормой трехкомнатная городская квартира ее подруги, машина ее папы и дача в престижном поселке «Журавли», больше похожая на коттедж из западных фильмов, чем на те деревенские дома, которые привыкла видеть Надежда.

Именно на этой даче все и случилось… Лариса знала о чувствах Нади к Диме Щеголеву, всей душой сопереживала ей и всячески старалась посодействовать возникновению ее романа с Митей — романа, который упорно никак не хотел начинаться. Когда Ларка поняла, что ее мудрые советы ни к чему не приведут и Надька все равно сама никогда не сделает первого шага, она решила помочь подруге и в Новый год (было это на третьем курсе) собрала у себя на даче небольшую компашку, куда входили ее тогдашний молодой человек, еще одна крепкая пара, а также Надя и Дима. Надя была уверена, что Митя не примет приглашения, что его уже наверняка позвали в несколько мест… Но, к ее удивлению и безграничной радости, он все-таки появился на месте встречи точно в оговоренное время.

Это был самый счастливый Новый год в жизни Нади. Еда и спиртное — они пили шампанское и водку — у них быстро закончились, старенький черно-белый телевизор работал с помехами и аккурат посреди боя курантов совсем вырубился, но это стало лишь дополнительным поводом для шуток и веселья. После полуночи вся компания отправилась гулять и играть в снежки, оглашая смехом, криками и музыкой из магнитофона весь занесенный снегом дачный поселок. Под утро вернулись замерзшие как ледышки, уставшие, сонные, и никто даже не обратил внимания на то, что Лара постелила Наде и Мите в одной комнате. Изначально, из соображений приличия, предполагалось, что девушка устроится на ночь на стареньком диване, а парень — в спальном мешке на полу. Но очень скоро Митя замерз на полу и перебрался на диван к Наде… Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Отчего-то Надя была уверена, что все происшедшее между ними той новогодней ночью, точнее, новогодним утром, в корне изменит их взаимоотношения. Но ее ожидания не оправдались. Митя все так же был мил и приветлив с ней. Увидев ее в институте или в общаге, всегда здоровался, шутил, перекидывался парой слов, мог поболтать и подольше, если представлялся случай. Они по-прежнему сидели рядом на лекциях и семинарах, часто пересекались на вечеринках и прочих тусовках — но и только. Встречаться — в том смысле, в котором обычно использует это слово молодежь, — они так и не стали. Митя не предлагал ничего подобного и ни разу даже не упомянул о том, что произошло между ними в ту новогоднюю ночь, а Надя была слишком горда и одновременно слишком застенчива, чтобы пригласить его на свидание или попытаться выяснить отношения. Так продолжалось месяца два-три, а потом на Надю, как гром среди ясного неба, обрушилась сногсшибательная новость. Внезапно оказалось, что Надежда беременна.

Сомнений в том, кто отец ребенка, у Нади не было. Конечно же это Митя — ведь ни до, ни после Нового года она ни разу не имела дела ни с одним другим парнем. И что делать, как поступить? Как сказать Мите? А может, и не надо ничего говорить? Ясно же, что для него та ночь была только забавой, незначительным приключением, которые в его жизни случаются на каждом шагу… О том, что значила эта ночь для нее, он и понятия не имеет. Как до сих пор не догадался и о том, что она вот уже два года влюблена в него. Наконец, вдоволь наплакавшись, Надя все-таки решилась избавиться от ребенка и отправилась в женскую консультацию сдавать анализы.

— Аборт хотите делать? — глянула на нее сквозь толстые стекла очков коротко стриженная седая врачиха. — А у мужа резус-фактор крови какой?

— Положительный, первая группа… — пробормотала Надя, не став распространяться о том, что Митя ей никакой не муж и никогда им не будет.

— А у вас отрицательный, — нахмурилась докторша. — Так что подумайте хорошенько, девушка. Понимаю, вы молодая, хочется пожить для себя… Но учтите, что второго шанса при разнице резусов у вас может не быть. Сделаете аборт — а потом либо не забеременеете, либо не выносите, либо ребенок родится больной. Так что сначала посоветуйтесь с мужем. А еще лучше — приходите ко мне вместе, поговорим.

В ответ Надя разрыдалась и пулей вылетела из кабинета.

Она дала себе слово не рассказывать о своем несчастье никому, даже Ларке. Но судьба часто вмешивается в наши решения и меняет их. Так вышло и на этот раз, потому что, возвращаясь из консультации, Надя неожиданно столкнулась на улице нос к носу с Ларисой.

— Привет, какие люди и без охраны! — воскликнула подруга. Потом пригляделась к Наде, и улыбка мигом слетела с ее лица — Эй! А ты чего такая зареванная? Ну-ка рассказывай, что случилось!

Потащила Надю к себе, напоила чаем, накормила обедом и не успокоилась до тех пор, пока не вытянула из подруги всю ее невеселую историю.

— Надо обязательно сказать Димке, — резюмировала Лара, выслушав сбивчивое Надино повествование. Та замотала головой:

— Н-нет… Я не могу…

— Зато я могу, — тряхнула кудряшками Лара.

На другой день Митя в институт не пришел. И на третий тоже. Но вечером в дверь Надиной комнаты в общаге раздался стук, и она увидела на пороге Митю.

— Привет, девчонки! — салютовал он ее соседкам. — Надь, пойдем погуляем? — обратился он к ней.

Надя покорно накинула куртку и вместе с Митей вышла на улицу, хотя снег с дождем и слякоть ранней весны совершенно не располагали к прогулкам.

Митя, заметно волнуясь, говорил, что все узнал от Лары. Упрекал Надю за то, что она ничего не рассказала ему раньше, интересовался, как она себя чувствует, сыпал медицинскими терминами — будущий медик все-таки, к тому же потомственный. Надя молчала или отвечала на вопросы односложно, гадая про себя, к чему приведет этот разговор. Митя предложит ей денег на аборт? Или посоветует хорошего гинеколога, кого-нибудь из маминых знакомых? Нет, скорее всего, просто попытается выразить ей свое сочувствие, после чего заведет: «Ну, ты же понимаешь…» И тем сильнее было Надино удивление… нет, даже шок, когда она вдруг услышала:

— Надь, ты это… В общем… В общем, выходи за меня замуж.

С тех пор ее несколько лет не покидало ощущение, что она попала в сказку. Сыграли свадьбу, причем благодаря хлопотам Митиной мамы, у которой было много полезных знакомств, их расписали быстро, не дожидаясь нужных месяцев, пока живот еще не был особенно заметен. Новоиспеченная свекровь встретила Надю на удивление хорошо и относилась к ней значительно лучше, чем ее родственница — тетя Нина (или тетя Зина). О Наде даже заботились — почти так же, как когда-то в детстве, — правда, больше Митина мама, чем он сам. Но для Нади и это было подарком судьбы, ведь она уже столько лет не слышала слов: «Иди отдохни», «Как ты себя чувствуешь?» или «Чего бы тебе хотелось?». Однако Надя понимала, что подобное отношение не может быть вечным, и потому изо всех сил старалась проявить себя с лучшей стороны, чтобы ни в коем случае не стать для новой семьи обузой. Она наотрез отказалась прописываться к мужу, чтобы никто даже не подумал, будто она охотится за хорошей квартирой, много помогала свекрови, взяла на себя почти всю работу по дому и полностью обслуживала Митю, страстная любовь к которому после свадьбы и вовсе превратилась в нечто похожее на обожание. А потом родилась дочка, которой Надя выбрала красивое и модное имя Кристина. Свекровь уговаривала невестку не брать академический отпуск, но Надя с ней не согласилась — рождение ребенка стало для нее прекрасным поводом, чтобы распрощаться с опостылевшим институтом. К третьему курсу она уже окончательно поняла, что меньше всего хочет посвятить свою жизнь медицине. Это совсем не ее призвание. Ее предназначение — семья. Муж и ребенок.

Так прошло восемь счастливых лет. В институт Надя так и не вернулась — сначала под предлогом, что надо довести Кристинку до детского сада, потом из-за того, что раздумала отдавать дочку в сад, а потом уже и до школы осталось не так долго… Устроиться куда-то работать без опыта и образования тоже не получилось, да Надя особенно и не стремилась к этому, ей гораздо больше нравилось заниматься домом, Митей и Кристиной. Денег в семье и без этого вполне хватало. Свекровь, известный психиатр, постоянно была нарасхват и зарабатывала весьма прилично — не столько на основном месте работы, сколько частной практикой. Митя после института закончил интернатуру, потом ординатуру, выбрав ту же специализацию, что у матери и у покойного отца, — психиатрию. Его заработки пока никак нельзя было сравнить с мамиными, но никто в семье не сомневался, что у него все впереди.

А потом снова все изменилось и, как уже было однажды в Надиной жизни, снова в плохую сторону. С тех пор Надя нередко задумывалась о том, что ее судьба напоминает маятник. Ее то и дело бросает из крайности в крайность, из безоблачного счастья — в тяжелое горе. В этот раз горем стал обширный инфаркт, унесший ее свекровь. «Сгорела на работе», — говорили на похоронах. Проводить в последний путь эту удивительную женщину пришла чуть ли не половина города. Надя за эти годы успела сильно привязаться к свекрови, которую давно уже звала мамой, и не формально, потому что так принято, а от души, горевала не меньше Мити. Вот только переносила она потерю более стойко. Потому что муж, за которым Надя и раньше замечала склонность к алкоголю, после смерти матери стал выпивать гораздо чаще и гораздо больше. Что, конечно, не могло не тревожить Надю, которая совсем не понаслышке знала, как пьянство губит людей.

К тому же Митина пагубная страсть, увы, была не единственным темным облаком на их семейном небосклоне. В первые же годы совместной жизни, когда эйфория от неожиданно свалившегося на нее счастья понемногу развеялась, Надя поняла, что те чувства, которые испытывает к ней муж, совсем не похожи на любовь. Да, он тепло относился к ней и, пожалуй, еще теплее к дочке — но не более того. Как бы ни хотелось верить в обратное, но и накануне свадьбы Надя, в общем, понимала, что никакой любви у Мити к ней нет, что он, узнав о ее беременности, решил, что называется, «поступить как порядочный человек» — и только. Впрочем, тогда Надя хотя бы надеялась, что ее любовь и забота сумеют вызвать в его душе отклик… А этого, увы, не произошло. Первое время они довольно много времени проводили вместе и еще больше сблизились после рождения дочки. Но по мере взросления Кристинки Надя и Митя начали постепенно отдаляться друг от друга, а после того, как не стало его мамы, и вовсе зажили каждый своей жизнью. Надя в основном была занята Кристиной, работой по дому, рукоделием. Замкнутая по натуре, она не стремилась к общению и тяжело сходилась с людьми. А после того как Ларка второй раз вышла замуж и переехала в Магнитогорск, и совсем осталась без подруг, но нисколько об этом не жалела. Она даже нечасто выходила из квартиры, не считая походов по магазинам и прогулок с дочкой — ей это просто было не нужно. Митя же, наоборот, дома бывал совсем мало. Телевизор, компьютер и прочие хобби, которые обычно удерживают мужчину в четырех стенах, его мало интересовали. По-настоящему он был увлечен только своей работой, на которой почти всегда задерживался до глубокой ночи. И практически каждый день возвращался выпивши. Надю уже просто трясло от запаха алкоголя.

— Мить, ну ты же так сопьешься! — с тоской воскликнула она, уже не особенно надеясь, что ее слова дадут какой-то эффект.

— Не говори ерунды, — отмахивался он. — Тебя послушать — так я прямо уже хроником стал. А я выпил-то всего ничего, два литра пива. С этого не спиваются.

Надя в ответ лишь молча качала головой и всеми силами заставляла себя не вспоминать допившегося до белой горячки соседа, который убил ее отца…

Имелся у нее и другой повод для огорчений, не менее тягостный, чем склонность мужа к спиртному. Уже в первые годы семейной жизни у Нади стали возникать подозрения, что Митя ей изменяет. Не то чтобы она хоть раз застала его с кем-то — да и не пыталась никогда, считая подобные вещи унизительными, как для себя, так и для мужа, но множество мелких улик, которые обычно всегда замечают женщины, какой-нибудь запах чужих духов, следы помады на рубашке или слишком подробный и обстоятельный ответ на вопрос, почему он сегодня особенно долго задержался на работе, — то и дело подтверждали ее догадки. Впрочем, разборок и сцен по этому поводу Надя не устраивала. Что это даст, к чему приведет? Только к очередной неприятной и бессмысленной семейной ссоре. Переделать-то все равно ничего нельзя… С возрастом Митя стал еще интереснее, чем был в юности. Он следил за собой и даже, для пущего эффекта, стал курить трубку, что ему очень шло. Женщины все так же обращали на него внимание, и он, судя по всему, все так же «был активно не против», как, смеясь, говорил в студенческие годы. Конечно, Надю совсем не устраивало такое положение вещей, но выхода не было, приходилось если не мириться, то хотя бы стараться закрывать глаза. Своим браком (а они с Митей прожили уже тринадцать лет) она очень дорожила и делала все, чтобы сохранить его. И даже не потому, что не представляла, как будет в одиночку поднимать дочь — без образования, без профессии, без единого дня трудового стажа, а прежде всего потому, что любила Митю. Не так, конечно, как на первом курсе, в самом начале их знакомства. Но и не меньше. А просто иначе, по-другому. Не как первого красавца на курсе, прекрасного принца и недосягаемую мечту, а как до боли родного, до мельчайшей черточки знакомого близкого человека, который каждый вечер из года в год засыпал и просыпался с ней в одной постели, которому она стирала белье и ради которого ежедневно вставала на полчаса раньше, чтобы приготовить горячий завтрак и подать на стол именно то, что он любит.

Так они, собственно, и жили до последнего времени. Надя хлопотала в своем маленьком семейном мирке, Митя пропадал на работе все будни и часть выходных. Понятия «отпуск» в полном смысле этого слова для Щеголевых не существовало. На лето Надя всегда отправлялась с Кристинкой на дачу — сначала вместе со свекровью, а потом, когда той не стало, только вдвоем с дочкой. Митя же проводил там с ними минимум времени, отговариваясь тем, что ему некогда, но, как понимала Надя, занятость в клинике была лишь предлогом. Разумеется, ее Митя не получал никакого удовольствия от жизни в сельской местности. Физической работы, которая постоянно требуется от владельцев дач, он не любил, да и делать ее толком не умел, житье в домике с печным отоплением и удобствами на улице его ничуть не привлекало, а грибы, рыбалка и красоты уральской природы никогда не интересовали. Так что отпуск, который у него и случался-то не каждый год — то какое-нибудь повышение квалификации, то симпозиум, то надо подменить кого-то из коллег, — Митя предпочитал проводить в городе, встречаясь с друзьями или просто дома, лежа на диване с книгой или с пультом видеодвойки. Несколько раз, в начале их семейной жизни, еще заходили разговоры о том, что хорошо бы куда-нибудь съездить, но дальше вялых обсуждений дело так и не доходило. Наверняка так и продолжалось бы до конца жизни, если б в минувшие осень, зиму и весну Кристинка не начала бы так часто болеть. Дней десять, максимум, пару недель походит в школу — и снова воспаленное горло, кашель, сопли, температура. Она и раньше-то никогда не отличалась богатырским здоровьем, легко простужалась и редкий год обходилась без ангины, но тут уже что-то и вовсе превзошла саму себя. Педиатр (спасибо покойной свекрови, детский врач, которая вела Кристинку с самого рождения, у них была замечательная) объяснила, что так иногда случается на пороге переходного возраста. Девочка растет, организм резко перестраивается, не справляется с обилием возложенных на него задач и, как результат — падает иммунитет.

— И что ж нам делать? — спросила у педиатра расстроенная Надя. Для нее, как для любой зацикленной на семье женщины, здоровье ребенка было одной из самых главных ценностей в жизни.

— Попробуйте свозить Кристинку на море, прогреть на южном солнышке, — прозвучало в ответ. — Хорошо бы на месяц или хотя бы недели на три.

Услышав такие слова, Надя только вздохнула и покачала головой. О чем она говорит, какое море… Дело было даже не в деньгах. Что говорить, Митина дружба с зеленым змием влетала в копеечку, но зарабатывал муж прилично, и Надя, с ее умением экономно планировать семейный бюджет, смогла бы найти денег на отдых. Проблема заключалась совсем в другом — в том, что муж, скорее всего, не поедет с ними, отговорится работой или какими-то другими делами. Но путешествовать в теплые края одна с подрастающей дочкой Надя побаивалась. Мало ли что может случиться, вон о каких ужасах по телевизору в криминальной хронике рассказывают… Нет, одна она точно не поедет. А шанс, что они отправятся куда-то вместе с мужем, очень невелик. Однако с Митей она все-таки решила поговорить — просто так, на всякий случай, без особой надежды на успех.

Время она для этого выбрала не самое удачное. Впрочем, откуда бы ему взяться, удачному-то времени? Муж редко бывал дома, приходил поздно, а то и под утро. И потому, когда в какой-то из вечеров Митя явился несколько раньше обычного, Надя, стараясь не обращать внимания на то, что от мужа несет алкоголем и ненавистными ей ментоловыми леденцами, которыми он этот алкогольный аромат заедает, решила все же попытать счастья. Спровадила Кристинку спать, убрала со стола после ужина, села напротив Мити и завела разговор издалека — о здоровье дочки, о советах врача, о знакомых, которые недавно побывали в Турции и других знакомых, которые каждое лето ездят в Крым…

— Надюх, короче! — резко оборвал ее муж. Он уже достал свою трубку, почистил ее и теперь явно рвался побыстрее выйти покурить — делать это в квартире Надя ему не разрешала, гоняла зимой на лестницу, а летом на балкон. — Я устал, как собака, и спать хочу. К чему ты все это говоришь?

— Да к тому, что ребенка надо хоть раз в жизни на море вывезти! — Она не сдержалась, повысила голос, чего обычно с ней не случалось. — А то у нас не семья, а черт-те что! Ни разу за все время даже отдыхать вместе не съездили. А Ольга Михална говорит, что Кристинке море было бы очень полезно, раз она столько болеет…

— Ну, полезно — так давай поедем, — неожиданно ответил муж. — Это все, что тебе было от меня нужно? Тогда я пойду покурю да лягу, а то прямо с ног валюсь.

Он поднялся и вышел из кухни, не дожидаясь Надиного ответа. А та так и замерла с грязными тарелками в руках. Неужели он согласился? Она не ослышалась? Хотя нет, решила Надя спустя несколько минут, это он, видимо, просто так ляпнул, не подумав, из-за того, что выпивши… К утру проспится — и наверняка передумает, найдет тысячи причин, почему он не сможет и в этом году никуда поехать.

Однако утром, когда она готовила омлет к завтраку, Митя вошел в кухню в банном халате, с мокрыми волосами, на ходу вытирая их полотенцем, и, к удивлению Нади, сам напомнил ей о вчерашнем разговоре.

— В принципе, это можно устроить, — сказал он. — Если все будет в порядке, я смогу взять отпуск в мае.

— В мае?.. — повторила, как эхо, Надя, растерявшись от неожиданности.

И муж, неправильно ее поняв, тут же продолжил:

— Беспокоишься, как быть с Кристинкиной школой? Не волнуйся, думаю, можно будет договориться, что мы заберем ее с учебы на месяц пораньше. Авось, от класса не отстанет, все равно в это время нового материала уже не дают, только повторяют пройденное. Конечно, лучше бы летом, но летом у меня точно не получится взять отпуск. Но знаешь, май — это даже хорошо. Сезон еще не начнется, значит, цены будут пониже.

Он кинул мокрое полотенце на спинку стула и уселся за стол.

— Ты куда хочешь поехать: в Турцию или в Египет? Надь! Ты чего молчишь?

— Я… Я просто удивилась… — пролепетала Надежда. — Не думала, что ты согласишься.

— Почему? — Он с недоумением взглянул на нее. — Я же вчера сказал, что согласен. Кстати, — он втянул носом воздух. — По-моему, у тебя что-то горит.

— Ой! — ахнула Надежда и кинулась к плите.

Омлет удалось спасти, и Надя еще больше возликовала. Она ведь была на сто процентов уверена, что ничего не получится — а вышло наоборот, совсем легко и просто… Неужели не так-то хорошо она знает своего мужа? Или все-таки дело в том, что люди с возрастом меняются?

— Я не знаю… Как-то о месте пока не думала… — не сразу ответила она на заданный вопрос. — А ты куда хочешь?

— Думаю, в Египте интереснее, — принялся рассуждать Митя. — Пирамиды, сфинксы и все такое… Но там в мае может быть уже очень жарко. Впрочем, и в Турции тоже… Хотя у моря жара намного легче переносится…

— Ты только Кристинке пока ничего не говори, — попросила Надежда, которая все еще совершенно не верила в планы, которые они уже начали строить. — На всякий случай…

Но куда там! Дочка как раз в этот момент вихрем влетела в кухню и радостно воскликнула:

— А я уже все слышала, слышала! Это правда? Мы действительно едем на море? Ура! Я увижу море!

И закружилась по кухне, рискуя смести всю посуду, сковородки и кастрюли.

— Погоди скакать, еще ничего не решено! — стараясь, чтобы голос звучал построже, проговорила Надя. — И садись есть, а то опять в школу опоздаешь!

Ей все еще казалось, что этот разговор может так ни к чему и не привести — поболтали и забыли. Но Митя, похоже, и впрямь воспринял идею всерьез, он возвращался к обсуждению снова и снова. Вскоре стало ясно, что с Египтом или Турцией ничего не получится — ни у кого из них не было загранпаспортов, а сделать их до лета они, скорее всего, просто не успеют. Но сообщив эту новость жене и дочке, Митя тут же добавил, что расстраиваться нет причин. Прекрасно можно отдохнуть и в России, это будет даже дешевле. Или, например, в Украине.

— Можно поехать, скажем, в Сочи или в Крым, — говорил он. — На Черное море. Или на Азовское.

— А мы на чем поедем — на самолете или на поезде? — спросила Кристинка.

— Да хоть на машине! — отвечал Митя. — А что? Очень хороший вариант. Не будем привязаны к какому-то конкретному месту, сможем поездить по побережью, все посмотреть…

— Но до моря, даже Азовского, в любом случае, ехать не меньше двух суток, — засомневалась Надя. — Ты же устанешь так долго вести машину!

— А мы куда-то торопимся? — Митя, похоже, уже загорелся идеей автопутешествия. — На ночь будем останавливаться в мотелях или в гостиницах где-нибудь в городах. Да и не только ночью — везде, где понравится. Заодно столько всего интересного по дороге увидим…

— Ух ты, как здорово! — завизжала Кристинка. — Мам, ну давай поедем на машине, а?

И Надя с радостью согласилась с таким предложением. Ведь путешествие на «Форде» означало, что Митя весь отпуск не будет пить — не сядет же он пьяным за руль! А ни о чем лучшем она и не мечтала.

И потихоньку им все удалось. У Мити нашелся знакомый, который отдыхал в позапрошлом году на юге Краснодарского края и остался в общем и целом доволен. Знакомый дал телефон женщины, у которой снимал комнату, Надя созвонилась с ней и договорилась о цене и времени приезда. Маршрут обсуждали всей семьей и решили ехать через Самару и остановиться на ночевку в Саратове, поскольку женской половине семьи очень хотелось увидеть Волгу. Оставшиеся два месяца Надя с Кристинкой как сумасшедшие носились по магазинам в поисках того, что необходимо взять с собой. Они долго и придирчиво выбирали летнюю одежду и обувь, купальники, пляжные полотенца, крема от солнечных ожогов и для загара, надувной матрас и еще целую кучу всяких мелочей, о которых обычно никто и не вспоминает, пока не настанет пора собираться в отпуск. И это были на редкость приятные хлопоты, давшие множество поводов для шуток и веселья. Чего стоили одни только темно-синие плавки «с черепушками», которые Кристинка уговорила маму купить для Мити, уверяя, что это «очень круто». Сама не зная как это вышло, Надя повелась на уговоры дочки, купила-таки эти плавки — и еще больше удивилась, когда Митя, смеясь, заявил, что ему они тоже понравились и он с удовольствием будет в них купаться.

Глядя на радостную дочь, Надя и сама становилась веселее день ото дня. Ведь предстоящая поездка была для нее не просто отпуском, не просто путешествием на море, которого она, как и Кристинка, тоже никогда еще не видела… Предстоящий отпуск стал своеобразной вехой в их семейной жизни. Надя вдруг поняла, что все эти годы жила совершенно неправильно, постоянно думая за Митю и решая за него, что он может сказать или сделать — вместо того, чтобы говорить об этом с ним самим. Она была уверена, что так хорошо изучила Митины вкусы, привычки и взгляды на жизнь, что чуть ли не лучше его знает, что ему нужно… А оказалось, что она очень и очень сильно ошибалась. И она решила дать себе слово, что отныне все будет по-другому. Их семья еще станет самой счастливой, на зависть всем знакомым!

Весна выдалась ранней и погожей, май стоял теплый, даже жаркий, как по заказу, и сомнений, что море успеет до их приезда как следует прогреться, уже не было никаких. Самый настоящий бархатный сезон! Словом, все шло отлично. И вдруг неожиданно, когда до отъезда оставалась всего неделя, опять заболела Кристинка, и у Нади вновь опустились руки. Но снова обошлось. Девочка, которая и сама уже не могла говорить и думать ни о чем другом, кроме предстоящей поездки, исправно выполняла все указания взрослых и лечилась старательно, как никогда. В результате высокая температура, продержавшись пару дней, спала.

— Ну что же, легкие чистые, дыхание незатруднено, — сказала Ольга Михайловна, убирая стетоскоп.

— Значит, можно ехать море? — так и подскочила Кристинка.

— Я бы не торопилась, конечно, — покачала головой врач. — Вряд ли за такой короткий срок ты полностью выздоровела… Но на поправку пошла точно. И раз у вас уже все запланировано и перенести поездку нельзя… Поезжайте. Будем надеяться, все будет в порядке. Только мороженого по дороге не ешь. — Она подмигнула девочке и повернулась к Наде: — Пусть еще три дня попьет лекарства, которые я прописала, — и можете ехать. Только следи, чтобы она долго не сидела в воде. Да и на солнце тоже, ей ни к чему резкая смена температур. Ну и про мороженое я не пошутила. Пусть бережет горло — ничего холодного… А как приедете — сразу звоните мне.

Надя в ответ лишь благодарно кивала, смущенно улыбаясь и боясь выдать свою радость. Ей было стыдно признаться даже самой себе, что впервые за много лет ее больше волнует не здоровье ребенка, а чуть было не сорвавшийся отпуск. Но едва Надя закрыла за Ольгой Михайловной дверь, как почувствовала, что с души будто упал камень, и стало вдруг легко-легко. Впереди была долгожданная поездка, все сомнения, которые Надежда еще недавно испытывала, улетучились окончательно, и на смену постоянной головной боли и тревоге пришло чувство безграничной радости…

Похоже, маятник ее судьбы снова качнулся в счастливую сторону. И сейчас, когда старенький «Форд» наконец-то мчал их к югу, Надя дала себе слово успеть как следует насладиться этим периодом.

Глава 2

Дмитрий

Дмитрий почти физически ощущал, как зародившееся в глубине души раздражение с каждой минутой разрастается и разрастается, заполняя его всего целиком. И поводом для недовольства была не предстоящая дальняя дорога, не погода, которая под вечер начала портиться, и не сидевшие рядом в машине жена и дочь. Нет, злило его не вдруг посеревшее и нахмурившееся небо, не плачевное состояние трассы (чего еще можно ожидать от российских дорог?), не даже это глупо-восторженное выражение, которое вот уже несколько недель почти не сходило с Надиного лица. Он досадовал на самого себя, за то, что все-таки не сдержался, не сумел справиться с собой. И теперь, как ни пытался бодриться, заставляя себя мобилизоваться, все же чувствовал, что внимание рассеяно и глаза слипаются. Лучшим решением проблемы было бы, конечно, остановиться и хотя бы немного поспать. Но сейчас, когда до Саратова оставалось каких-то несколько десятков километров, идея сделать привал выглядела нелепо. Выскажи он подобное предложение, Надя сразу догадается о его состоянии и опять начнет его пилить… Нет уж, лучше потерпеть некоторое время. Скоро они доберутся до города, остановятся в гостинице, выспятся… А утром все пройдет.

Некоторую зависимость от спиртного Дмитрий за собой, конечно же, знал, но считать себя алкоголиком ему и в голову не приходило. С какой стати? Не так много и часто он пьет, на самом-то деле. И на его здоровье и тем более на личности это вообще никак не отражается. Вот Петрович, бывший заместитель главного врача их клиники, тот перед уходом на пенсию шестиногих крыс по углам кабинета ловил — это да, это алкоголизм. А он что? Подумаешь, выпивает понемногу, чтобы снять стресс… А стресс у него ого-го какой! Работа психиатра без стресса не обходится.

Впрочем, на что он рассчитывал? Ведь психиатром Дмитрий сделался отнюдь не случайно. С самого детства он не сомневался, что станет врачом, и когда его, трехлетнего карапуза, кто-то из взрослых спрашивал, кем он хочет быть, Дима всегда с важным видом отвечал: «Доктолом, как папа и мама». Так часто бывает. Когда кто-то из родителей по-настоящему любит свою профессию, и дома только и разговоров, что о его работе, то совершенно естественно, что ребенок, подрастая, пока еще даже неосознанно примеряет на себя родительскую специальность и решает выбрать именно этот жизненный путь, а не какой-либо иной. Только став профессиональным врачевателем чужих душ, Дмитрий узнал, что бывает и совсем наоборот, когда повышенный интерес матери или отца к своей работе, особенно в сочетании с не менее активным желанием отправить отпрыска по своим стопам, может вызвать как раз обратную реакцию — отторжение и даже ненависть, нередко приводящие к неврозам или личностным проблемам. Но все это Дмитрию стало известно много позже. А в детстве и юности он был только рад, что вопроса «Куда пойти учиться?» для него не существует, поскольку со своим жизненным путем он определился и вполне этим доволен. Более того, он уже в средней школе четко представлял себе будущую специализацию. Теоретически он мог посвятить себя любой области медицины, но уже тогда видел, что психиатрия дает отличную возможность заработка. Если на гастрит или больной зуб люди еще могут махнуть рукой и не лечиться, мол, обойдусь без врачей, и не с таким живут, то душевное здоровье, свое или близких, важно для всех. Консультации у кого-то из четы Щеголевых, без преувеличения лучших психиатров в городе, стоили дорого, но даже при этом к ним было не попасть, график строго расписан минимум на месяц вперед. Родители много работали — но зато и жили они намного лучше, чем большинство знакомых. В доме всегда хватало денег, а благодаря многочисленным знакомствам Щеголевы имели возможность приобретать любой дефицит, от копченой колбасы до новеньких «Жигулей», и минимум два раза в год всей семьей ездили отдыхать: летом в Прибалтику, в Крым или на Кавказ, а зимой в хороший санаторий где-нибудь здесь же, на Урале. Финансовое положение не сильно изменилось даже тогда, когда умер отец — Димка тогда учился в шестом классе.

Так что с выбором профессии он определился очень рано и с тех пор неотступно шел к своей цели. В школе налегал на математику, биологию и химию, которые и так, впрочем, давались ему легче всего, а летом, уже начиная с восьмого класса, мама всегда устраивала сына санитаром в свою клинику, чтобы он знакомился с будущей специальностью не по книгам и рассказам родителей, а на собственном опыте.

Неудивительно, что вступительные экзамены в медицинский институт он сдал легко, без какого-либо напряжения. Тем более что добрая половина педагогов института, включая завкафедрой Андрея Сергеевича Старицына, были знакомы с Димой. Отвечая на вопросы экзаменаторов, он чувствовал себя так, будто говорил о совершенно обыденных и самых элементарных вещах. Точно так же без особых проблем он и учился все шесть лет. На старших курсах уже вовсю практиковался в клинике родителей, так что в интернатуру, а потом в ординатуру тоже попал без всяких проволочек. Всего за несколько лет Дима зарекомендовал себя как прекрасный специалист. И к двадцати девяти годам (после того как спившегося Петровича спешно отправили на пенсию) стал заместителем главного врача клиники, которую когда-то возглавляла мать, а еще раньше — отец. Казалось бы — чего еще желать? Успешная карьера, обширная частная практика, которая позволяла жить, не беспокоясь о завтрашнем дне. Все шло как нельзя лучше. Но Дима наоборот — чудом не впал в депрессию. Потому что в какой-то момент вдруг четко осознал, что у него нет больше никаких перспектив.

Максимум, на что еще он мог рассчитывать в обозримом будущем, — это должность главного врача. И то не раньше, чем лет через двадцать, а то и тридцать. Его шефиня, главврач, была женщина не старая и весьма энергичная, и дожидаться, пока она освободит свое место, он мог еще очень и очень долго. Да и эта должность — все, потолок. Никаких других вариантов продвинуться по карьерной лестнице у него в родном городе не было. Да, частная практика, это, конечно, хорошо и более или менее денежно… Но не так уж велик их город, и не так много в нем состоятельных людей, которые нуждались в услугах психиатра. Времена наступили такие, что общество четко разделилось на две неравные категории — тонкую прослойку элиты и необъятную серую массу простых людей, у которых не было лишних денег на лечение у частного психиатра. По-хорошему, ему бы стоило уехать из этого города, пока он был еще молод и считался перспективным… Но куда? Дима отлично понимал, что ни в Москве, ни в Питере, ни тем более за границей его никто не ждет, там и своих специалистов полно. В надежде, что его заметят и сделают какое-нибудь выгодное предложение, Дмитрий постоянно практиковался в английском языке, публиковал статьи в международных профессиональных изданиях, активно участвовал в симпозиумах, ездил на всевозможные конференции и повышения квалификации, но ощутимых результатов это не приносило. Так стоит ли удивляться, что он постепенно начал впадать в депрессию и увлекся спиртным? Тем более что и в остальных сторонах его жизни дело обстояло не многим лучше.

К своей семье Дмитрий относился как к чему-то обыденному. Супружеская жизнь, считал он, — это что-то вроде чистки зубов, необходимо для здоровья, да и последующее ощущение свежести по-своему приятное, но ничего особо интересного или радостного в самой процедуре нет, просто повседневная необходимость. Он женился на Наде не по зову сердца и уж тем более не потому, что испытывал потребность создать семью — да у кого из юношей есть такая потребность в двадцать-то лет? Просто так уж сложились обстоятельства.

Будучи профессионалом в области изучения человеческой психики, Дмитрий давно уже разобрался с собой и понял, что совсем не является иллюстрацией к учению старого доброго дедушки Фрейда, как называли они с коллегами основателя теории психоанализа. Даже в подростковом возрасте, в период бурного полового созревания, сексуальный вопрос интересовал Диму не столь сильно, как практически всех его ровесников. Тонкости будущей профессии — многообразие внутреннего мира человека и зыбкая, совершенно неопределенная грань между тем, что считается нормой, и тем, что принято относить к патологии, — занимала его ничуть не меньше, а то даже и больше, чем сфера интимных отношений. Но так уж часто случается в жизни: то, о чем многие мечтают, нередко оказывается у того, кому это не особенно-то и нужно.

Женщинам Дима начал нравиться очень рано. От природы ему достался чуть ли не полный комплект того, что в современной культуре принято считать красивым: большие выразительные глаза, густые волосы, крупные и правильные черты лица, высокий рост и хорошая фигура. Яркая внешность, заставлявшая невольно обращать на него внимание, сочеталась в Диме с уверенностью в себе. Как многие дети, чьим воспитанием и развитием занимались любовно и тщательно, он обгонял сверстников по развитию, и классу к восьмому уже держался и рассуждал совершенно как взрослый. К тому же он всегда был модно и красиво одет, поскольку для Щеголевых не существовало проблемы дефицита. У Димы было все или, по крайней мере, почти все, о чем мечтали его сверстники, от фирменной одежды до магнитофонных записей и пластинок с популярной зарубежной музыкой. И разумеется, подобное сочетание всевозможных достоинств не могло не вызывать интереса у девушек. Чуть ли не все девушки школы были влюблены в Диму Щеголева, ему писали записки, обрывали телефон и назначали свидания. Самому ему даже не нужно было проявлять инициативу — он просто шел девушкам навстречу. Успех у прекрасного пола льстил его самолюбию и значительно поднимал его в глазах друзей — а какой парень от этого откажется? Дима не заводил ни с кем длительных отношений, поскольку не испытывал ни к кому сильных привязанностей, и встречался со всеми симпатичными девчонками, стараясь никого не обижать, но и особо никого не обнадеживать. Когда он приобрел первый интимный опыт с одной из медсестер из родительской клиники, ему не исполнилось еще и пятнадцати лет. И далее все шло по той же накатанной схеме — сначала в школе, потом в институте. До тех пор, пока не случилась эта история с Надей, которая, к его удивлению, здорово выбила его из колеи.

К Наде Димка относился не лучше и не хуже, чем к другим девчонкам. Да, она нравилась ему — нравилась пышная грудь и точеная фигурка, нравился ясный искренний взгляд, нравилась Надина доброта, неиспорченность и какая-то незащищенность… Но точно так же, как Надя, ему нравились и другие девчонки. Конечно, Дима видел, что Надюшка влюблена в него, и старался быть с ней помягче, чтобы не ранить ее чувств — и потому, что не хотел заставлять ее страдать, и потому, что терпеть не мог всех этих женских штучек: сцен, разборок, слез и обвинений. Надя вроде бы не производила впечатления человека, способного на подобные вещи, но мало ли… И раз уж так вышло, что они случайно оказались в одной постели, Дима приложил все усилия, чтобы у Нади остались о той ночи самые приятные воспоминания и при этом бы не возникло никаких иллюзий насчет совместного будущего.

Известие о том, что Надя беременна, стало для него полной неожиданностью. Димка настолько привык иметь дело с опытными партнершами (если не считать еще одной, столь же случайной, истории еще в школе, Надюшка была единственной девственницей, с которой ему довелось заниматься сексом), что никогда сам особенно не заботился о контрацепции. В ту новогоднюю ночь он тоже был уверен, что уж кто-кто, а студентка-медик должна знать, откуда берутся дети, и принять меры предосторожности. Но просчитался.

После того как Ларка рассказала ему о Наде, Дима некоторое время был в шоке, а потом отправился за советом к матери, как привык всегда поступать в проблемных ситуациях. Реакция мамы его удивила. Даже толком не дослушав сбивчивое повествование, она со свойственной ей решительностью и твердостью заявила сыну, что он должен жениться на Наде.

— Рановато, конечно, идти под венец в девятнадцать лет, — сказала она. — Но раз уж так все сложилось… Такими вещами, как материнство, не шутят, Димка. Думаю, тебе не нужно рассказывать, как вреден для женщины первый аборт. Тем более в такой ситуации, как у Нади. У нас с твоим отцом не было проблем с резус-фактором — и то я смогла тебя родить уже только после сорока, к тому же, что называется, чудом. А все потому, что понаделала в юности много глупостей… К тому же Надя — девушка хорошая, скромная, хозяйственная, да и тебя любит, прямо не надышится. Она будет тебе прекрасной женой. Заботливой и… как бы это сказать, нетребовательной. А я хотя бы успею внуков понянчить. У меня все подруги уже давно стали бабушками, одна я как белая ворона.

Дима подумал, подумал — и пришел к выводу, что мама права. Как всегда.

И надо сказать, что, несмотря ни на какие сложности, он ни разу не пожалел о принятом решении. Надя действительно оказалась хорошей женой, так что Дмитрий очень скоро понял, насколько удобно быть женатым человеком. Раньше, когда он рос и учился в школе и институте, родители вечно были так заняты работой, что значительная часть семейных обязанностей лежала на нем. А с появлением в его жизни Нади у него резко не стало вообще никаких бытовых проблем. Ему не нужно было заботиться о еде и об уборке, о чистоте и сохранности своей одежды, о ведении семейного бюджета и тому подобных житейских мелочах, каждая из которых вроде бы мала, как ручеек, но, сливаясь вместе, превращаются в целое море, в котором с непривычки можно и утонуть.

К тому же наличие штампа в паспорте и кольца на пальце, которое Дима, к радости супруги, носил, не снимая, помогало ему решать проблемы с другими женщинами. Он сразу давал им понять, что женат и менять свой статус не собирается. А значит, рассчитывать им не на что. Ну разве что на легкую, ни к чему не обязывающую интрижку. Переспать с кем-нибудь из них разок-другой он, конечно, мог — но не больше.

И долгое время подобное положение вещей Диму устраивало. До тех пор, пока он вдруг не почувствовал, что ему надоело все, вся его жизнь — работа, семья, женщины… Все это опротивело ему до такой степени, что впору было хоть в петлю лезть.

— А что тебя в этом удивляет? — сказал ему старший коллега, с которым Дмитрий решил посоветоваться. — Закономерное явление — седьмой кризис по Эриксону. Типичная картина. Только у тебя он начался чуть раньше времени. Обычно мужиков он накрывает где-то в сороковник, а тебе…

— Тридцать три. Возраст Христа, — хмуро пробурчал Дима. Подобное объяснение, хоть и лежащее на поверхности, даже не пришло ему в голову. Как-то не хотелось объяснять свое состояние банальным кризисом среднего возраста. Хотя, если задуматься, доля истины в этом была…

Ну что ж, на то он и профессионал, чтобы справляться с психологическими кризисами, неважно, чужими или собственными. Дмитрий занялся самоанализом и пришел к выводу, что глобальных перемен в личной жизни он, собственно, и не желает. В семье его все устраивает. Он любит дочку, он привык и по-своему привязался к Наде, которая, конечно, скучна как осенний дождь, но, по крайней мере, с ней ему удобно. А вот что касается профессиональной стороны — тут, конечно, необходимо что-то менять. Но ни способов, ни путей к этому Митя не видел.

«Я просто устал, — сказал он себе в конце концов. — Мне нужен отдых, возможно, новые впечатления…» И когда спустя всего несколько дней Надя сказала ему, что врач рекомендовала отвезти Кристинку на море, Дмитрий воспринял это почти как знак судьбы. И правда, почему бы им всем вместе не съездить куда-нибудь? Дочка уже большая, хлопот с ней не будет. Кристинка будет просто счастлива увидеть море, да и Надюха, похоже, мечтает об этом не меньше…

Вот так все и вышло. Глядя на жену и дочь, Дмитрий тоже загорелся идеей поездки на автомобиле. Отчего-то он не сомневался, что легко перенесет отказ от алкоголя, хотя бы на время дороги. Но стоило ему в тот жаркий суматошный день сесть за руль и, едва они тронулись с места, увидеть в руках у двух перебегающих улицу подростков жестяные банки с узнаваемой эмблемой, как ему вдруг отчаянно захотелось пива. Холодного светлого пива в запотевшей бутылке… Чтобы с хлопком открыть крышку, увидеть вырвавшийся на волю дымок, вдохнуть приятный аромат и сделать освежающий глоток прямо из горлышка… А потом еще и еще… Вот был бы идеальный способ утолить жажду!

«Это просто от жары», — сказал себе Дмитрий и постарался отвлечься на что-то другое. Он переключился на дорогу, на разговор с Надей о том, где и во сколько им лучше сделать остановку… Но чем дальше они ехали, тем сложнее было отвлекаться. В голову навязчиво лезла мысль, что от одной бутылки пива не случится ничего страшного. Вот только Надя этого не поймет, начнет пилить… После обеда, за которым он, конечно, ничего себе не позволил, сделалось особенно тяжко. И ближе к вечеру Дима решил пойти на хитрость.

Он начал внимательно оглядываться по сторонам и скоро увидел именно то, что искал: магазинчик, где продавались продукты и всякая необходимая в дороге мелочовка, а на другой стороне, чуть поодаль — небольшую детскую площадку со сделанными, видимо, каким-то местным умельцем резными деревянными качелями.

— Кристинка, не хочешь покачаться? — спросил он у дочки, заранее зная ответ — качели были ее слабостью. Разумеется, девочка с восторгом согласилась.

Расположившись на резной лавочке, они перекусили пирожками из кафе и другими съестными запасами, прихваченными из дома хозяйственной Надей. Кристинка, еще не успев дожевать яблоко, помчалась к качелям, а Дмитрий, не спеша выкурив трубку, повернулся к жене:

— Надюш, ты побудь с ней на всякий случай. Трасса рядом, мало ли что…

— А ты? — Надя подняла глаза от сумки, в которую упаковывала остатки пиршества.

— А я вон в магазин загляну, — небрежно ответил Дима. — Куплю на всякий случай воздушный фильтр про запас.

Фильтр он, конечно, купил, прямо начал с этого. Но потом подошел к другому прилавку и обратился к молодой полной продавщице:

— Пиво у вас какое?

Та, строя ему глазки, перечислила несколько названий ходовых сортов. Дмитрий поморщился.

— И все? — разочарованно спросил он.

— Все, — кивнула толстуха.

— Ну дайте вот это, что ли… — Он показал на одну из бутылок. — Только холодное.

— А холодного нет, — отчего-то даже радостно сообщила продавщица. — Холодильник с утра сломался, и до сих пор не починили.

Дмитрий дотронулся до бутылки — теплая, как вода в ванне.

— Тогда ничего не на… Хотя нет, — махнул он рукой. — Коньяк стограммовый есть?

— Коньяк есть, — заулыбалась продавщица.

— Тогда коньяк, «Антиполицай» и какую-нибудь мятную жвачку позлее. Сколько с меня?

«Нехорошо, конечно, пить коньяк, когда ты за рулем, — пронеслось в голове. — Ну, да я только пригублю…»

И, договорившись таким образом со своей совестью, Дмитрий тут же отошел на пару шагов от прилавка и сделал несколько глотков из горлышка «мерзавчика». Надо было остановиться после первого же, но очень уж хотелось выпить…

«Ладно уж, прикончу, — решил Дмитрий. — Не оставлять же… От ста грамм ничего не будет. Мне это — как слону дробина, на меня алкоголь не действует, да и выветрится быстро. Пост ГАИ еще не скоро, пока доедем до Саратова, я уже буду как огурчик».

Выпил в несколько глотков коньяк, «закусил» «Антиполицаем», сунул в рот сразу три подушечки жвачки и вернулся к жене и дочке.

— Что ты так долго? — осведомилась сидевшая на скамейке Надя.

— Очередь была, — беспечно ответил Дима и обратил внимание на то, что на улице уже начало смеркаться. — Мужик передо мной тормозной попался, сам не знал, чего хочет. Ну, что, в путь?

— Мить, а ты уверен, что нам обязательно надо ехать до Саратова? — спросила вдруг жена. — Может, переночуем где-нибудь поближе? Ты не устал? У тебя что-то глаза красные.

Увидев, что жена начала принюхиваться и с подозрением поглядывать на него, Дима отступил на шаг от скамейки и бодро ответил:

— Надь, ну что ты еще придумала? Где мы будем тут ночевать? Да и до Саратова остался какой-нибудь час езды, ну, может, немного больше. Наоборот, лучше доехать туда сейчас, по холодку, чем тащиться завтра днем по жаре.

Но жена все еще колебалась:

— Похоже, дождь собирается, — с сомнением проговорила она, поглядев на небо, которое на глазах затягивало свинцовыми тучами.

Но Дмитрия такие мелочи не смущали. Его настроение значительно улучшилось после коньяка.

— Ну и что? — отмахнулся он. — Ты ж сама слышала, как по радио сказали: «Переменная облачность, возможны кратковременные дожди». Кратковременные! Было бы о чем говорить… Так что давай, двинулись.

— Кристина! Пора! — крикнула Надя, и девочка сразу же послушно спрыгнула с качелей.

Надины опасения насчет погоды оказались не напрасны. Небо и впрямь нахмурилось, впереди не наблюдалось никакого просвета, так что чем дальше они ехали, тем темнее становилось вокруг. Видимость с каждой минутой ухудшалась, встречные машины слепили дальним светом, пролетая мимо с оглушительным визгом. У Дмитрия заболела голова, и его стало неудержимо клонить в сон. Пытаясь сконцентрировать ослабленное и рассеянное алкоголем внимание, он крепко сжимал в руках руль и на чем свет стоит проклинал отечественные дороги — тот участок трассы, по которому они ехали, был плохо освещен и не ремонтировался, наверное, еще с советских времен, — сплошные ямы и ухабы. Не сдержавшись, Дмитрий выругался себе под нос и, взглянув на жену, увидел, что Надя задремала — точно так же, как и Кристинка, которая засопела носом, едва они только отъехали от магазина и детской площадки.

На ветровое стекло со стуком упала первая тяжеля капля, следом за ней еще одна. И еще… Вскоре стекло все покрылось каплями и стало мокрым, как та бутылка пива, о которой недавно так мечтал Дмитрий. А потом по стеклу и вовсе поползли длинные ручьи воды — за окном начался ливень. К шуму проезжающих по встречной полосе машин прибавился мерный рокот дождя: капли ритмично постукивали по крыше автомобиля, убаюкивая словно колыбельная. Видимость стала совсем никудышней.

Глава 3

Полина

Двигаясь за неторопливо ползущей впереди серебристой иномаркой и всеми силами стараясь не терять ее из виду, Полина чувствовала себя героиней шпионского романа. Или фильма. Иногда ей снилось что-то подобное — будто все происходящее на самом деле не жизнь и не сон, а действие книги или съемки кино. Помнится, в студенческие годы они много говорили об этом с подругой, толстушкой Наташей. Наташка очень интересовалась этой темой, тщательно записывала сны всех, кто готов был ей их рассказывать, пыталась анализировать сновидения с позиций разных научных школ, начала даже исследование для диссертации, но потом забросила. Не до того стало Наташке — вышла замуж, родила детей и, похоже, навсегда поставила крест на карьере. Если б она, Полина, в прошлом году не перетащила ее к себе, то Наталья так и прозябала бы в своей районной поликлинике на три четверти ставки. Так что, усмехнулась Полина, Наташке здорово повезло, что ее подруга оказалась не такой ленивой и к тридцати годам стала заместителем главного врача лучшего в области загородного неврологического центра. Можно сказать, прекрасная карьера для женщины ее лет, тут у Полины есть все основания гордиться собой. Не то что личной жизнью… Впрочем, и здесь еще далеко не вечер. Она знает, чего хочет, и будет идти к своей цели во что бы то ни стало.

Впоследствии, вспоминая ту поездку и те мысли, которые роились в голове, пока она вела машину, Полина не раз удивлялась самой себе. Как она вообще решилась на такой шаг, откуда взялась в мозгу подобная идея? Но ведь не отказалась она от нее, не выбросила как бредовую, а тщательно обдумала свой дерзкий план, учла все детали и все-таки отважилась воплотить его в жизнь. Исполнить задуманное, конечно, было непросто — но, как говорится, легкой жизни никто и не обещал. Полина как следует подготовилась, попыталась спрогнозировать и учесть все возможные непредвиденные повороты событий и теперь ехала по шоссе, стараясь держаться на некотором расстоянии от серебристого автомобиля, чтобы не мозолить глаза, но и ни на минуту не упуская его из поля зрения. Честно признаться, Полине было несколько не по себе. Нет, она ни секунды не сомневалась в правильности своих действий, беспокоило другое — а что, если задуманное не удастся? Ведь расстроить планы мог любой пустяк. Например, они могли потеряться по дороге. Полина уговаривала себя, что волноваться не о чем, вряд ли тот, за кем она следует, надумает свернуть куда-то с основного шоссе. Скорее всего, так и будет ехать по нему до самого Саратова, трасса-то одна… Однако на душе все равно было тревожно. А вдруг?.. Ну, вдруг он изберет какой-то другой, окольный, путь, решит подсократить расстояние и свернет на какую-нибудь проселочную дорогу? Или решит заехать куда-нибудь, к какому-нибудь приятелю, который живет как раз в этих краях? И тогда Полина упустит его. А это совсем не входило в ее планы.

Как, впрочем, и испортившаяся погода. Еще несколько часов назад, когда они отъехали от придорожного кафе, ничто не предвещало ливня — и вдруг, буквально в считанные минуты, небо затянуло тучами и полило сплошной стеной. Полина выругалась. Хоть она и была опытным водителем — больше тринадцати лет за рулем, не шутка! — но терпеть не могла управлять автомобилем в дождь, тем более в темное время суток. А сейчас уже как раз вечерело, к тому же дорога пошла через густой лес. Дождь хлестал с неимоверной силой, и Полине пришлось решать непростую задачу — сосредоточиться на управлении машиной и одновременно стараться не терять из виду серебристый автомобиль. Но это было нелегко, свет его фар еле-еле пробивался сквозь густую пелену дождя.

Немного подумав, Полина решила прибавить скорость и нагнать автомобиль. Не произойдет ничего страшного, если расстояние между ними сократится, в подобных обстоятельствах она практически ничем не рискует. Машина у нее неприметная, таких тысячи, а разглядеть, кто сидит за рулем, как и номер, сейчас практически невозможно. Отметив боковым зрением, что в пределах видимости на шоссе больше никого нет, Полина нажала на педаль газа и стала нагонять едущий впереди автомобиль. Водитель сначала не обратил внимания на ее маневр и заметил Полину, когда она была уже близко. Видимо, он решил, что она пошла на обгон, занервничал, резко принял в правую сторону и вдруг, очевидно не справившись с управлением, со всего размаху врезался в столб. От удара автомобиль перевернулся и кубарем покатился по шоссе. Все произошло так неожиданно и так быстро, что Полина даже не успела осознать, что случилось. Она инстинктивно ударила по тормозам, но столкновения уже было не избежать. Последнее, что она видела, — это перевернутый серебристый автомобиль, который летел прямо в ее лобовое стекло. Послышался глухой звук удара, и она потеряла сознание, не успев даже толком испугаться.

* * *

Полина медленно открыла глаза. Что произошло? Неужели она жива? Она осторожно повернула голову и убедилась, что шея цела, только сильно болит. Полина сделала несколько осторожных движений, проверяя, не сломала ли она себе что-нибудь. Нет, судя по всему, обошлось. Похоже, ей повезло и она отделалась неопасными ранами. В том, что произошла авария, Полина не сомневалась, но починить после такого удара машину будет невозможно. Стекла были разбиты все до единого, в окнах торчали обломки веток. Должно быть, автомобиль задел куст, когда слетел с дороги.

Через разбитое лобовое стекло рассмотреть, что творится снаружи, было практически невозможно. Также мешала и темнота с густым дымом, который валил из-под капота. Увидев дым, Полина поняла, что нужно срочно выбираться из машины, поскольку та может взорваться в любую минуту. Полина плохо представляла себе устройство автомобиля, но, будучи здравомыслящим человеком, понимала, что если при аварии поврежден бензобак, то она может сгореть заживо в собственной машине. Полина старалась сохранять спокойствие, но тело все равно дрожало. «Спокойно! Это шок, всего лишь шок. Надо взять себя в руки», — мысленно повторила она несколько раз и попыталась отстегнуть ремень безопасности, который, как назло, заклинило.

«Ну, давай же… Давай, мать твою!» — сдавленно прохрипела она. К горлу уже подкатывал ком, и Полина готова была расплакаться от бессилия. Наконец, проклятый ремень поддался, и она вылезла из автомобиля. Несмотря на боль во всем теле, Полина рванула подальше в сторону и приготовилась к самому худшему.

Олнако прошло несколько минут, и она осознала, что взрыва не произойдет — дождь, который несколько поутих, залил капот, и дыма больше не было видно. Полина опустилась на мокрую траву, прислонилась спиной к дереву и закрыла лицо дрожащими руками. Ее бил озноб, но, как ни странно, ни страха, ни каких-либо иных сильных чувств она не испытывала. Было такое ощущение, что организм, переживший стресс, потратил все силы на соматические реакции, а на эмоции его уже не хватило.

Полина просидела так совсем недолго, меньше минуты, но ей показалось, что прошла целая вечность, пока сердце немного успокоилось и дыхание стало более ровным и не таким судорожным. Она поднялась на ноги. Дождь все еще хлестал, но теперь это представлялось меньшим из зол. От удара машина вылетела с шоссе и оказалась в кювете, так что теперь Полина находилась всего в нескольких метрах от дороги. Достав мобильный телефон, который чудом уцелел в кармане и даже работал, Полина решила использовать его экран в качестве фонарика, и посветила на себя. Вроде все не так плохо. Брюки порваны, из пореза на колене сочится кровь, но рана не опасная; руки расцарапаны, однако целы, и голова — она ее ощупала — тоже цела. Хотя два подряд удара головой — совсем не шутки. Но, судя по всему, обошлось без сотрясения мозга. «Как же тебе повезло! — подумала она. — Могла и погибнуть…»

И тут сознание точно раскаленным гвоздем пронзило: Дмитрий! Как она могла забыть о нем?! Ведь она врезалась именно в его автомобиль!.. Который перевернулся после того, как угодил в столб. О Господи, и у нее, Полины, это совершенно вылетело из головы… Вот что значит шок! Нужно немедленно найти Дмитрия, может, он еще жив, может, ему необходимо срочно оказать помощь…

С немалым трудом Полина сделала несколько шагов. Ее шатало, голова кружилась, глаза застилала пелена, к горлу подступала тошнота, но она волевым усилием заставила себя двигаться. Вышла на шоссе, огляделась и в свете придорожных фонарей почти сразу увидела то, что искала, — перевернутый серебристый автомобиль. Точнее, то, что от него осталось. Иномарка, которую она преследовала, превратилась в искореженную груду металла, вокруг валялись отлетевшие при столкновении детали, не было одной двери, стекла разбиты, а асфальт вокруг усыпан осколками и залит кровью. По корпусу машины барабанил дождь. Звук капель казался Полине таким громким, что буквально резал слух. Но самой страшной деталью картины была маленькая фигурка, неподвижно лежащая на обочине перед автомобилем, вся усыпанная тускло поблескивающими в свете фонарей осколками. Полина сразу догадалась, что это дочка Дмитрия, Кристинка, хотя никогда не видела ее прежде, знала только по фотографиям. Поняла Полина и то, что помочь девочке ничем нельзя — очевидно, та вылетела через лобовое стекло и ударилась об асфальт. Вид и положение ее тела не оставляли сомнений в том, что удар был смертельный, но Полина все-таки подбежала к девочке и посветила мобильником на ее лицо, чтобы внимательнее осмотреть. Ну, конечно же, черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Ничего удивительного…

Исключительно для очистки совести Полина осторожно раздвинула слипшиеся от крови волосы и приложила руку к шее ребенка. Нет, разумеется нет, никаких признаков пульса. Все кончено.

Вот теперь Полине стало по-настоящему страшно. Страшно настолько, что на мгновение мелькнула мысль сбежать, умчаться со всех ног с этого места, чтобы не видеть, что произошло, чтобы никогда этого не узнать… Но Полина тут же осудила себя за эту минутную слабость. «Немедленно соберись!» — приказала она себе, и это, как ни странно, помогло. Она несколько раз глубоко вдохнула и шагнула к перевернутому автомобилю.

Сознание стало на удивление ясным, тело перестало дрожать, и на душе стало как-то неестественно спокойно, будто она не сама участвовала в происходящем, а наблюдала за всем со стороны. Еще раз глубоко вздохнув, Полина рванула на себя дверь со стороны водительского сиденья. Та поддалась не сразу, но Полина не собиралась сдаваться, она дергала все сильнее, сломала два ногтя, но даже не заметила этого, потому что, в конце концов, добилась своего. Не случайно говорят, что в экстремальных ситуациях человек способен на многое. Дверь распахнулась, и Полина заглянула внутрь, продолжая использовать телефон как фонарик.

Она увидела безжизненно свисающую мужскую руку, остальное тонуло во мраке. Дмитрий! Полина дотронулась до руки и нащупала пульс. Пульс был, хоть и слабый, и Полина вздохнула с облегчением. Значит, жив, значит, еще не все потеряно!..

— Дмитрий! Дима! — позвала она, продолжая светить на раненого. Дмитрий не отзывался, он был без сознания.

«Так, надо «Скорую», срочно!» — подумала Полина и торопливо нажала нужные кнопки. Кратко, но внятно и четко она сообщила всю информацию и, завершив разговор, снова вернулась к раненому.

— Дима, это я, Полина, — позвала она. — Я вызвала «Скорую», сейчас они приедут и вытащат тебя. Держись! Я рядом, все будет хорошо…

Но Дмитрий никак не реагировал на ее слова. Полина попыталась, насколько это было возможно в подобных условиях, осмотреть Диму и хотя бы в общих чертах понять, в каком он состоянии и насколько сильно пострадал. И только спустя некоторое время до нее дошло, что в салоне не один раненый, а два. Сразу за Дмитрием, почти привалившись к нему, лежала его жена. И она тоже не подавала признаков жизни. Но Полине было не до нее. Она вглядывалась в бледное лицо любимого мужчины и была готова молиться всем богам, только бы его удалось спасти. Как завороженная прислушивалась она к еле-еле различимым вдохам и выдохам и мысленно считала их, будто от этого что-то зависело. Он такой родной, такой знакомый и близкий здесь, живой (пока еще живой, поправила она себя в приступе отчаяния). Сейчас Дмитрий был ее, только ее…

«Ты не уйдешь от меня, — твердила она. — Все будет хорошо. Мы будем вместе. Всегда!»

Послышался шум подъезжающей тяжелой машины, шоссе осветилось огнями фар. «Грузовик», — мысленно отметила про себя Полина. У нее даже нашлись силы удивиться, что за все время после аварии это была первая машина, которая проехала мимо. Да, конечно, этот участок трассы не очень оживлен, но не настолько же… Однако, взглянув на часы, женщина изумилась — оказывается, даже по самым грубым прикидкам, с того момента, как она решила догнать автомобиль Дмитрия, до данной минуты не прошло и четверти часа. А показалось, что минула целая вечность — таким насыщенным стал этот краткий временной отрезок. Тем временем грузовик, точнее, эта была фура дальнобойщика, сбавил скорость и затормозил, не доезжая нескольких метров до места аварии.

— Эй, вы там в порядке? — крикнул, перекрывая шум дождя, грубоватый мужской голос из кабины.

— Я-то да… — неохотно отвечала Полина, поднимаясь на ноги. У нее сейчас не было совершенно никакого желания с кем-то разговаривать, но она понимала — если уж проезжающие остановились, то контакта с ними теперь не избежать.

Дверь кабины распахнулась, и на мокрый асфальт спрыгнул невысокий, крепко сбитый мужичок в майке и пузырящихся на коленях спортивных штанах.

— Твою мать! — пробормотал он, оглядывая перевернутую машину. — Водила-то где? Жив?

— Жив. Он внутри, — без особого энтузиазма откликнулась Полина. Она совсем не была рада непрошеным свидетелям, с большей охотой она дожидалась бы сейчас приезда «Скорой» в одиночку, наблюдая за состоянием Дмитрия. Но она понимала, что быстро спровадить дальнобойщика, ей не удастся.

— Так надо ж его вытащить! — послышался другой голос, явно моложе. Из фуры показался второй водитель, взъерошенный рыжеватый парнишка максимум лет двадцати. Судя по тому как он двигался и потягивался, парень спал в машине и только что проснулся.

— Ни в коем случае! — резко осадила его Полина. — Это должны делать только специалисты. Я уже позвонила в «Скорую».

— А вдруг рванет? — усомнился парнишка.

— Не рванет, — уверенно заявил старший водитель и принялся объяснять молодому напарнику, почему ни взрыва, ни возгорания не произойдет.

Полина слушала его вполуха. Ей было важно только то, что Дмитрию пока ничто не угрожает… Во всяком случае, больше того, что с ним уже произошло. Стоя под дождем, промокшая насквозь, Полина ни на шаг не отходила от искореженной машины и то и дело заглядывала внутрь, будто за несколько мгновений в салоне могло что-то измениться.

— Мать честная! — ахал тем временем парнишка, который только сейчас заметил лежащую перед автомобилем Кристинку. — Она что же, мертвая?

— Да похоже на то, — отвечал его напарник.

— Хрена ж себе… Ребенок совсем… — судя по интонации, парень первый раз в жизни столкнулся со смертью.

— А что поделаешь? Все под Богом ходим, — глубокомысленно изрек первый водитель.

— И как же его так угораздило? — вздохнул молодой дальнобойщик. Он поспешил отвернуться от тела девочки и теперь рассматривал разбитый «Форд».

— Да хрен его знает, — говорил старший. — Дождь ведь, грязюка, все развезло… А может, сломалось чего. А, может, пьяный был…

От этих слов Полина так и вздрогнула. И совсем не потому, что водители говорили о Дмитрии (ее Дмитрии, человеке, который был смыслом ее жизни!) в прошедшем времени, как об умершем. Слух резануло слово «пьяный». Перед глазами тут же мелькнула сцена, происходившая всего час или два назад, но казавшаяся теперь такой далекой… Остановив машину на противоположной стороне дороги, она, Полина, отлично видела через окно придорожного магазинчика, как Дима, подошел к прилавку и купил коньяк, а после, отступив к окну, в несколько глотков выпил его. Тогда Полина не придала этому значения. Она знала, что Дима неравнодушен к спиртному, но всегда полагала, что на его крепкий организм алкоголь действует не так сильно, и раз уж Дмитрий решил выпить, находясь за рулем, значит, в этом нет ничего особенного, он не маленький и знает, что делает. А оно вон чем обернулось… Только сейчас Полина задумалась о том, что же, собственно, случилось на дороге и отчего произошла авария. Явно, что ее вины в этом нет никакой, но сейчас эта мысль совсем не принесла ей ни облегчения, ни радости. Ответственность за случившееся полностью лежала на Диме. А раз так, то когда он поправится («Если поправится», — шепнул внутренний голос, и по телу тотчас пробежал мерзкий холодок), его ждет суд, приговор и тюрьма… Это осознание поразило Полину настолько, что она замерла на месте.

Из оцепенения ее вывел пульсирующий свет мигалки и звук подъезжающей машины «Скорой помощи». Полина замахала руками. Она светила экраном телефона, стараясь привлечь внимание водителя «Скорой».

— Сюда! — закричала она. — Скорее!

Почти следом за врачами прибыла и милиция, и тогда началась суета, все закрутилось и завертелось…

Водителя и его пассажирку извлекли из покореженного автомобиля на удивление быстро. Санитарка едва успела оказать Полине первую помощь, обработав раны, — а Дмитрий и Надежда в это время уже лежали на носилках, заботливо прикрытые одеялами. Кристинку завернули в черный пластик и увезли. Дождь к этому моменту наконец-то перестал.

Чтобы не терять даром времени, Полина попросила сотрудника милиции сразу же записать ее данные и показания, сообщила, кто они и откуда, и выдала версию, которую успела сочинить, пока ожидала «Скорую». По ее словам, они с друзьями ехали отдыхать на Черное море в Краснодарский край и собирались сегодня заночевать в Саратове. Если б она только знала, чем обернется эта задумка! Все произошло на ее глазах, дождь был не таким сильным, и она хорошо видела, что у Димы, судя по всему, что-то случилось с управлением. Его автомобиль съехал на скользкую обочину, машину занесло, и она врезалась в столб. А ее, Полины, машина, врезалась в автомобиль Димы.

Едва расспросы милиционера закончились, Полина вскочила и подбежала к суетившемуся около раненых невысокому седому врачу.

— Как он? — тревожно спросила Полина у врача и, увидев замешательство на его лице, поспешно добавила: — Говорите все как есть. Я врач, замглавного в неврологическом центре «Лесная поляна».

От волнения она забыла, что находится далеко от дома, в Саратовской области, и местный доктор со «Скорой» никогда и слыхом не слыхивал ни о какой «Лесной поляне». Коллега все же вселил в ее сердце робкую надежду, объяснив, что значительных внутренних повреждений у раненого при первом беглом осмотре не обнаружено, однако черепно-мозговая травма внушает серьезные опасения, тут необходима томографическая диагностика.

— Придется везти в областную, в нашей больничке нет подходящего оборудования… Отправим обоих, — добавил он, кивая в сторону Нади. — Женщине вроде бы больше повезло, у нее только переломы. Она уже очнулась, но все еще в шоке.

— Ну, и слава богу, — Полину сейчас мало интересовало состояние жены Дмитрия, ее беспокоил только он сам.

— Я поеду с ним, — тоном, не терпящим возражений, заявила она.

— Вы считаете, что вам все-таки нужна помощь? — не понял ее врач. — Но вы же сами только что подписали отказ от госпитализации…

— Нет-нет, — уверила его Полина. — Со мной все в порядке. Но я хочу поехать с Дмитрием.

— Так вы знаете пострадавшего? — удивился и обрадовался врач. — Что же вы сразу не сказали? Тогда давайте скорее форму заполним. А то пока еще милиция документы обнаружит, пока его данные нам сообщат… Как его зовут, сколько лет, есть ли какие-нибудь хронические заболевания? Противопоказания к лечению?

— Его зовут Дмитрий Сергеевич Щеголев, тридцать три года, — отчеканила Полина. — Врач-психиатр, прописан и живет в Челябинске. Хронических заболеваний и противопоказаний, насколько я знаю, нет.

— А про нее что скажете? — врач кивнул в сторону других носилок.

— Только то, что ее зовут Надеждой. Она его жена, скорее всего, тоже Щеголева. Кажется, они ровесники. Больше я ничего не знаю.

— Что ж, тогда поехали, — кивнул врач.

— Минуту, я только возьму сумку, — спохватилась Полина и вернулась к своей машине. Чемодан с одеждой, конечно, придется оставить в багажнике, ну, да и черт с ним, сейчас это совершенно не важно. Имеет значение лишь то, что деньги вместе с документами у нее в сумочке, а деньги Полине в ближайшее время могут очень пригодиться. Она уже почти пришла в себя, если б не боль в шее и не головокружение, можно было бы сказать, что она в полном порядке.

«Дима, Димочка, ты слышишь меня? — едва шевеля губами, шептала Полина, сидя рядом с раненым на жестком стульчике в «Скорой» и осторожно поглаживая руку любимого мужчины. — Не волнуйся, теперь все будет хорошо. Я с тобой. Я спасу тебя…»

В тот момент она дала себе клятву, что сделает для его спасения все возможное и невозможное. Теперь, когда судьба дала ей еще один шанс, она никому не позволит отнять у нее Диму. Он ее и только ее!

Глава 4

Дмитрий

Дмитрий медленно открыл глаза, но это ему мало что дало — вокруг все было неестественно белым, будто в густом тумане. Он видел, что мимо снуют какие-то тени, похожие на человеческие фигуры, но, как ни напрягал глаза, уловить четких очертаний не мог. Сознание постоянно куда-то уплывало. Память никак не возвращалась, и Дима не мог понять, где он, что происходит с ним сейчас и что было до того, как он попал в этот странный белый туман. Голова раскалывалась от острой боли, словно в нее вонзили нож. Тело тоже болело, но не настолько сильно, глаза слезились, из-за чего сфокусировать взгляд было очень сложно. Дмитрий попытался пошевелить рукой, подняться, сесть, сделать хоть что-нибудь, но тело не слушалось, мозг не воспринимал команд. «Парализован…» — мелькнула мысль.

Дима попытался сосредоточиться на тенях, снующих вокруг него, но единственное, что ему удалось, — это не потерять их из виду. Ценой невероятных усилий он немного повернул голову, тут же ощутил резкую боль в висках и снова потерял сознание.

В следующий раз, когда Дмитрий очнулся, в голове его сложилась уже вполне осознанная мысль: «Я умер». Он снова попытался найти глазами белые тени, но на этот раз окружавший его мир изменился. Дмитрий видел, что его окружают голубые стены, которые куда-то плывут, как если бы его везли на машине или на лодке. Фигуры вокруг тоже изменились — теперь они не были белыми, а их очертания, ставшие чуть более четкими, совершенно явно светились странным темно-красным цветом. Перед глазами постоянно мелькали тусклые огоньки, сменявшие друг друга в одном стройном ритме. Но сколько Дима ни пытался сконцентрироваться, он не мог понять, где он. Он не помнил, что произошло с ним, но откуда-то совершенно точно знал, что случилось что-то ужасное, что могло повлечь за собой его смерть. Вспомнить бы только, что именно… Но это оказалось невозможно. В сознании мелькали какие-то образы, обрывки фраз, имена… Дима чувствовал, что все это ему знакомо, но как, почему? Ничего конкретного — он будто потерял всякую способность разумно мыслить.

С огромным трудом Дмитрий разлепил пересохшие губы и спросил: «Где я?» Во всяком случае, он думал, что сделал это. Движение вокруг на секунду прекратилось, тени замерли и повернулись к нему. Дима не видел глаз, но чувствовал, что на него смотрят. Он попытался сконцентрироваться и сказать что-то еще, но это оказалось ему не по силам. Сознание вновь его покинуло.

На этот раз забвение длилось недолго. Когда Дмитрий открыл глаза, то увидел уже привычную картину — движущиеся стены и тени, но появилось и нечто новое. Дима вдруг понял, что тени разговаривают. Поначалу он не мог разобрать ничего и слышал лишь невнятное перешептывание, будто говорили очень тихо и на каком-то незнакомом языке, но потом его слух начал улавливать некоторые отдельные слова. Дима прикрыл глаза, чтобы мелькающие огни не отвлекали его, и стал прислушиваться. Он слышал и даже различал слова, но спустя мгновение забывал их, как забываешь сон, когда просыпаешься. Среди всего прочего только слово «реанимация» осталось в его голове, потому что тени повторяли его чаще других и с какой-то особой интонацией.

«Ре-а-ни-ма-ция», — сумел воспроизвести про себя Дмитрий. Но он не понимал, что это значит.

«Реанимация, реанимация, реанимация…» — повторяли тени, и Дима начинал злиться на них. Почему они не могут сказать что-то еще? Почему не остановятся, не объяснят ему, кто он, где и что происходит? Он имеет право знать! Мозг послал сигнал телу, что надо сесть, но тело снова не послушалось, отозвавшись резкой болью в области затылка. Дима обессиленно выдохнул и почувствовал, что легкие словно обожгло огнем.

Неожиданно окружающий мир снова поменялся — все вокруг вдруг стало тускло-желтым, откуда-то справа пробился свет, бывший почему-то еще и теплым.

«Это окно», — догадался Дима. Ему внезапно стало совершенно ясно, что он находится в помещении, а желтое и белое вокруг — это цвет стен и потолка.

«Значит, я не умер», — рассудил Дмитрий и попытался повернуть голову в сторону света. Как ни странно, ему это удалось. В ту же секунду он вдруг ощутил холодное прикосновение к левой руке, к тыльной стороне кисти. Он чувствует свои руки! Значит, не парализован! Пошевелить рукой не вышло, но эта неудача уже не так отчаянно пугала его, поскольку Дима больше не ощущал себя неподвижной колодой. По всему телу начало медленно растекаться тепло, и Дмитрий будто снова обрел плоть, почувствовав каждую конечность, каждую клетку, каждый нерв. Однако вместе с этим пришла и боль, резкая, ноющая боль во всем теле. Отголоски этой боли он ощущал и раньше, но и предположить не мог, насколько она сильна и всеобъемлюща. Он глубоко вздохнул, от чего легкие снова загорелись, и издал протяжный стон.

На этот раз снующие вокруг тени совершенно точно услышали его. Они столпились перед Дмитрием и начали живо что-то обсуждать. Речь их все еще казалась невнятной, слова мешались и путались, но в общей неразберихе Дима отчетливо разобрал слово «сон».

«Сон? Неужели это все сон? Но я ведь чувствую тело… Это не может быть сном, они ошибаются!..» — в отчаянии подумал Дима. Сам-то он был уверен, что все происходящее вокруг — реальность, какой бы странной она ни была.

Вдруг одна из теней двинулась вперед и приблизилась к нему. Расплывчатый контур резко стал четким, и Дмитрий увидел перед собой лицо женщины. Бледное лицо с бесцветными глазами. Женщина смотрела на него внимательно, с явной озабоченностью и интересом. Дима замер, ожидая, что будет дальше.

— …спать, — сказала женщина и слегка улыбнулась.

— Что? — попытался спросить Дима, не сумевший разобрать начала фразы. Он хотел попросить ее повторить сказанное, хотел задать много вопросов, но из горла вырвался только хриплый вздох.

Прямо перед его глазами блеснула тонкая медицинская игла, и Дмитрий снова отключился.

* * *

— Дима, Дима! Ты слышишь меня? Ты что-нибудь чувствуешь? Ну, ответь же! Я же вижу, что ты пришел в сознание! Дай мне знак, просто моргни, если слышишь и понимаешь меня, — женский голос был до такой степени настойчив, что вывел Дмитрия из состояния забытья.

«Опять Надюха что-то от меня хочет… Не дает нормально поспать, — подумал Дима, не открывая глаза. — Блин, как же мне плохо!.. Похоже, перебрал вчера… Башка раскалывается, и все тело ноет… Что со мной? Наверное, заболел…»

— Надь… — простонал он, даже не пытаясь разлепить тяжелые веки. — Не приставай, мне так хреново… Лучше дай мне…

И замолк на полуслове, потому что до него вдруг дошло, что он обрел память. Дима вспомнил, кто он, вспомнил, что работает заместителем главного врача психиатрической клиники, вспомнил, что у него есть жена и ребенок, вспомнил многое из того, что происходило с ним до настоящего момента. Отголоски недавних странных видений все еще были живы в голове, но теперь он понимал, что это был всего лишь бред. Вероятно, от высокой температуры.

Он заставил себя открыть глаза и осмотреться. И это ему удалось, хоть и не без труда — перед глазами стояла пелена, а очертания предметов расплывались. Но даже несмотря на это, Дмитрий понял, что проснулся не дома, а в незнакомой комнате с желто-серыми стенами и большим окном с серыми занавесками в цветочек. И что женщина, сидящая на стуле у его кровати, которая вскинулась, увидев, что он открыл глаза, и наклонилась к нему — не Надя. А Полина. Дмитрий четко произнес ее имя, и она обрадовалась.

— Слава богу! — проговорила Полина. — Ты действительно пришел в себя.

Она поднесла к его лицу руку с поднятыми указательным и средним пальцами — жест, который в одних культурах обозначает победу, а в других — знак дьявола.

— Посмотри, сколько пальцев?

— Два…

— Отлично! А ты помнишь, как тебя зовут? И какой сейчас год и месяц?

— Помню… Дмитрий Сергеевич Щеголев… Родился восьмого августа тысяча девятьсот семидесятого года…

— Все верно! — просияла Полина. — Господи, какое счастье, ты в порядке… Как ты себя чувствуешь? Голова сильно болит?

— Сильно… И не только голова… — простонал Дима.

Только сейчас он сумел оглядеть себя и увидел, что одна рука у него забинтована. Дмитрий осторожно поднес другую руку к голове и, ощупав ее, тоже обнаружил повязку.

— Тише, лежи спокойно, не шевелись. Я скажу, чтобы тебе сделали обезболивающий укол, — Полина хотела приподняться с места, однако Дима остановил ее.

— Что со мной случилось? — спросил он. — Почему я в больнице? Я ведь в больнице?

— Дима, давай не будем сейчас об этом говорить, ты еще слишком слаб, — отвечала Полина.

И Дмитрий не стал спорить — у него действительно не было сил говорить.

В палату вошла пожилая медсестра со шприцем в руках и склонилась над его кроватью. Дима вздохнул и закрыл глаза.

* * *

Когда он снова пришел в себя, в палате было темно, только пробивался через дверное стекло слабый свет ламп из коридора. Голова и тело все еще болели, но уже не так невыносимо. Оглядевшись в полумраке, Дима снова увидел Полину, она дремала, неудобно скрючившись на стуле, и он решил ее не тревожить, пусть отдохнет. Интересно, а почему с ним в больнице Полина, а не Надя? В том, что он находится именно в больнице, Дмитрий не сомневался, но еще не мог восстановить в памяти, из-за чего попал сюда. Он прикрыл глаза, не без труда поудобнее устроился на кровати и попытался привести мысли и воспоминания в порядок.

Итак, что он помнит последним? Где он был в тот момент — дома или на работе? Не дома точно… Но и не в клинике. Точно не в клинике, потому что он взял отпуск. Верно, он же взял отпуск! И сделал это потому, что они решили отвезти Кристинку на море. Да-да, все было именно так! Они собрались в отпуск, спланировали маршрут так, чтобы увидеть Волгу, и отправились к Черному морю на «Форде». Он, Дмитрий, еще специально как следует выспался, чтобы вести машину… Да-да, они выехали утром… Точнее уже днем, потому что долго собирались. Остановились пообедать в кафе, купили пирожков… А потом? Что было потом? Дмитрий не помнил. Кажется, было очень жарко, все время хотелось пить. Потом стемнело… А затем пошел дождь… Да, конечно, дождь! Еще была отвратительная видимость, его сильно клонило в сон, и он только в последнюю минуту заметил автомобиль, который чуть не врезался в них сзади… Ну да, именно так и было. Дима увидел идущий на обгон автомобиль, принял в сторону, а дальше… Дальше полный провал и темнота. Получается, они попали в аварию?

От подобного открытия Дмитрий чуть не подскочил, дернулся и тут же застонал от боли. Этот шум разбудил Полину, она вздрогнула, открыла глаза и испуганно посмотрела на него.

— Дима? Что? Тебе хуже?

— Полина… Я вспомнил… — прохрипел он. — Я ехал в отпуск… Мы ехали… Произошла авария, да? Так вот почему я в больнице…

И тут же с тревогой поглядел на свою добровольную сиделку:

— Полина, а почему здесь со мной ты, а не Надя? С ней все в порядке? А с Кристинкой? Они не пострадали?

Полина похлопала его по здоровой руке ободряющим и в то же время каким-то отвлекающим жестом.

— Успокойся, Дима, нет никаких причин для волнений. С ними все хорошо. Мы с тобой поговорим завтра. А сейчас ночь, надо спать…

С усилием Дмитрий повернул руку и сжал ее пальцы. Мысленно отметил, что это оказалось не так уж сложно и не так больно. В другой момент он наверняка порадовался бы тому, что к нему возвращается способность владеть своим телом, но сейчас его гораздо больше занимали другие вещи, которые представлялись куда более важными.

— Полина, не обманывай меня! Если бы все было в порядке, Надюшка обязательно пришла бы навестить меня. И сейчас сидела бы на твоем месте. Надя, а не ты!.. Так что не надо мне врать, скажи, что с ней?

— Ну, хорошо… — Полина потянулась, разминая мышцы, затекшие от долгого сидения в неудобной позе. — Я не хотела тебе говорить, пока ты еще слаб, но раз уж ты так настаиваешь… Надя тоже пострадала, но несильно. Ее состояние легче твоего, всего лишь пара несложных переломов — нижнее правое ребро и голеностоп. Неприятно, конечно, но тревожиться не о чем. И, как ты понимаешь, навещать тебя она пока не может.

— А Кристинка? — волнуясь, выдохнул Дмитрий.

Полина отвернулась:

— Ей еще больше повезло. Отделалась царапинами.

Дмитрий некоторое время молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

— Надя здесь, в этой же больнице? Кстати, где мы вообще?

— В Саратовской области. Вы попали в аварию около… — Полина упомянула название какого-то городка, которое Дмитрию ни о чем не говорило. — И Надя не в этой больнице, в другой. У нее, как я уже сказала, нет ничего страшного, так что ее доставили в ближайшую больницу. А тебя пришлось везти в областную. Твое состояние не в пример тяжелее, ты столько времени был в коме…

— Ну да, Саратовская область… — Дмитрий осторожно дотронулся до лба. — Мы же собирались заночевать в Саратове, в гостинице… Подожди, а где же тогда Кристинка? — запоздало обеспокоился он. — С Надей?

— За дочку не волнуйся, — Полина снова прикоснулась к его руке. — Ей дали позвонить, она сама с кем-то связалась, и за ней приехала то ли ваша знакомая, то ли родственница, такая пожилая женщина…

— Надина мама, наверное… — предположил Дмитрий, ощущая, что говорить ему становится все тяжелее. — Она в деревне живет…

— Очень может быть. Дима, ты устал. Тебе нужно поспать.

— Нет, подожди… — Он чувствовал, что должен выяснить еще одну, очень важную, вещь. — Эта авария… Что конкретно произошло? Кто в ней виноват? Я? Я ничего, вообще ничего не помню…

— И не надо, и не думай сейчас об этом, — твердо проговорила Полина. Но Дмитрий не мог так просто успокоиться. Он машинально попытался покачать головой и тут же застонал от боли.

— Полина, пожалуйста… — сдавленно попросил он. — Скажи… Я должен знать.

Полина долго смотрела на него, словно обдумывая что-то. Потом встала со стула и прошлась по небольшой палате.

— Дело в том, — проговорила она после затянувшейся паузы, — что у ДТП был свидетель. Следом за тобой ехала еще одна машина, ее водитель все видел, дал показания и подтвердил твою полную невиновность. Так что не наговаривай на себя. Ты ни в чем не виноват, запомни! Ты всего лишь не справился с управлением, поскольку шел сильный дождь, а дорога на этом участке просто ужасная.

— Да, дорога там была та еще… — с этим Дима не мог не согласиться. — И дождь лил сплошной стеной…

— Ну, вот видишь… — Полина остановилась, подошла к стулу, сняла висевшую на его спинке сумку, вытащила какие-то таблетки и протянула две из них Дмитрию на раскрытой ладони. — На вот, выпей.

— Что это? — машинально спросил он.

— Феназепам. Тебе нужно поспать, ты устал. — Она подала ему стакан воды и приподняла его голову, чтобы ему легче было принять таблетки.

— Да, я устал… — согласился Дмитрий, закрывая глаза. Он и впрямь чувствовал себя совершенно измотанным. Но на душе было легко. К счастью, жена и дочка живы… Кристинка вообще в полном порядке. И Надя, даст Бог, скоро поправится… И в аварии он совершенно не виноват…

— Полина… — пробормотал он. — Спасибо тебе за… За все…

В голове мелькнула мысль: надо бы спросить у Полины, откуда она все это узнала. Что он попал в аварию, что был свидетель, что Надю увезли в другую больницу, а Кристинку забрала теща… Но задать эти вопросы Дима уже не успел, поскольку почти сразу уснул.

Глава 5

Полина

— Идите, идите, прилягте, я за ним присмотрю. — После того как Полина ей заплатила, молодая медсестра с румяным деревенским лицом и выбившейся из-под шапочки прядью тусклых русых волос была сама любезность.

— Спасибо, Аня, — кивнула Полина. — Пожалуй, я воспользуюсь твоим предложением, а то и впрямь уже с ног валюсь. Но обещай, что разбудишь меня, как только он проснется. — Она протянула девушке еще одну купюру.

— Конечно, не сомневайтесь! — заверила Аня, ловко пряча купюру в карман халата, которому не мешало бы быть и посвежее. У себя в клинике Полина ни за что бы такого не допустила. Но здесь она не дома, и чистота униформы младшего персонала — не ее забота.

Пристроившись на жесткой кушетке, Полина с наслаждением закрыла глаза, воспаленные и даже опухшие от вынужденного длительного бодрствования. Однако сон упорно не шел к ней, видимо, сказывалась накопившаяся усталость. Вроде бы ничего не мешало: в коридоре тишина, горят только редкие тусклые лампы, свет которых еле-еле пробивается через матовое стекло — а вот поди ж ты, не уснуть никак, и все… Сколько она ни ворочалась, сколько ни пыталась принять более или менее удобную позу, тело упорно не желало расслабляться, а мозг — отключаться от тревожных мыслей. Ее мучали сомнения. Получится ли у нее то, что она задумала, не случится ли так, что все усилия окажутся напрасными? Все ли она учла, все ли предусмотрела? Как и когда лучше открыть Дмитрию правду? Как сказать об этом, какие слова подобрать? Это будет очень непростой задачей, можно не сомневаться, что новости станут страшным ударом для него… Ему, да не только ему, им обоим, понадобится много времени и много мужества: Диме — чтобы прийти в себя от потрясения, а ей — чтобы поддержать его. Полина и сама была совершенно выбита из колеи, ей и в голову прийти не могло, что события повернутся таким вот жутким образом… Но раз случилось именно так, как случилось, то ей остается воспринять это как знак свыше. Значит, она делает все именно так, как надо. Значит, все идет своим чередом, и надо действовать дальше. И если раньше — иногда, в минуту слабости — она нет-нет да задавалась вопросом, правильно ли поступает, следуя своему плану в отношении Димы, то теперь в ее душе не было и тени сомнений на этот счет. Пусть долгим, пусть тернистым путем — но она движется навстречу своему счастью. А это счастье она заслужила, как никто. В этом Полина была твердо убеждена.

Как-то раз в институте, на лекции по психологии, им рассказывали о теории так называемого жизненного сценария, который формируется, как ни странно это звучит, на основе самой любимой в детстве сказки. Один западный ученый, крупнейший специалист в области психоанализа, утверждал, что каждый человек подсознательно строит всю свою жизнь по определенной схеме, и схема эта чаще всего во многом перекликается с тем или иным сказочным сюжетом. То есть девочки, которым нравится история о Золушке (а таких большинство), став взрослыми, продолжают мечтать о том, что если они будут послушными и прилежными, то однажды к ним явится фея, которая взмахнет волшебной палочкой и подарит счастье, богатство и прекрасного принца — все разом и в одном флаконе. А те, кто, будучи маленьким, любил сказки о каких-нибудь ловкачах и хитрецах, вроде Кота в сапогах, те привыкли сами добиваться своей цели, но не столько трудом, сколько умом и изобретательностью. Полинина подруга Наташка была в восторге от этой теории. Сама же Полина, слушая лектора, скептически усмехалась. Как многие молодые люди, она в те годы была склонна к нигилизму, старалась ничего не принимать на веру, сомневалась во всем и норовила найти во всем вновь услышанном или прочитанном слабые места и противоречия. Однако, поразмыслив, она пришла к выводу, что в отношении ее теория жизненного сценария работает на все сто. В своих литературных пристрастиях она была оригинальна, любимой сказкой считала мало кому знакомую «Марью Моревну». И ей, Полине, как и главному герою сказки Ивану Царевичу, с которым она себя отождествляла (идентифицировала, как это называется в психологии), тоже вечно приходилось пробиваться через тернии и преодолевать кучу препятствий на пути даже к самым простым вещам.

Полина выросла в семье чиновника, занимавшего не слишком высокий, но и далеко не самый низкий пост в городской администрации. То есть по тем, советским, временам условия ее детской жизни были вполне благополучными, но тот, кто счел бы, что маленькой Полинке все доставалось легко и просто, очень сильно ошибся. Ей, единственному ребенку в семье, где папа занимал ответственную должность, а мама не работала и все время посвящала правильному воспитанию дочери, с пеленок внушали, что ничего в этом мире не дается даром, все надо заработать. Любишь сладкое — получишь после обеда, но только в том случае, если поможешь накрыть на стол и съешь весь суп и второе. Хочешь посмотреть по телевизору мультик — изволь к тому времени, как он начнется, сделать все уроки. Идти гулять можно только после занятия музыкой. А заветный подарок найдется под елкой лишь в том случае, если весь год будешь хорошей девочкой.

От Полины всегда требовалось, чтобы она была самой лучшей. Чтобы только первое место на всех музыкальных конкурсах, чтобы учеба в английской спецшколе исключительно на пятерки, чтобы закончить десятый класс непременно с медалью, без единой четверки в аттестате. И маленькая Полинка все силы клала на то, чтобы не огорчить родителей, делала все, что ей говорили, просиживала долгие часы за учебниками и за фортепиано, повторяя себе под нос вслед за взрослыми: «Терпение и труд все перетрут», «Сделай раз по сто — и получится просто», «Вода камень точит», — и прочие многочисленные пословицы, поговорки и присказки на эту тему. Лишь к старшим классам она запоздало сообразила, что этак, пожалуй, вся жизнь пройдет за зубрежкой и пианино — в то время как все ее сверстники занимаются куда более интересными и приятными вещами, гуляют, собираются компаниями и влюбляются. После этого открытия Полина начала хитрить и каждый день выдумывала все новые и новые уловки. Прогуливала уроки в школе и занятия в музыкалке, сочиняла несуществующие факультативы и мероприятия, а сама втихаря бегала в кафе, на дискотеки и на свидания. Довольно долго это сходило ей с рук, поскольку, обманывая взрослых, умная Полина проявляла настоящие чудеса предусмотрительности и изобретательности. А когда обман все-таки вскрылся, дочь взбунтовалась и заявила родителям, что бросает музыкальную школу, поскольку ненавидит фортепиано, а также не собирается идти по их стопам и поступать на экономический факультет университета. Она сама себе выбрала профессию и будет врачом, и не каким-нибудь педиатром или терапевтом, а психиатром. Последние слова, впрочем, не были сказаны сгоряча, как могло бы показаться со стороны, напротив, они стали результатом непростого и вполне обдуманного решения. Полину давно интересовали тайны человеческой души, внутренний мир людей казался ей куда привлекательнее, чем мир сухих абстрактных цифр.

— Ты что, действительно собралась лечить психов? — ужасались взрослые. — Да ты сама спятила, не иначе!.. Зачем тебе это нужно?

— Затем, что мне это интересно! — упрямо отвечала Полина. — Это мое призвание, понимаете? Мой выбор. Мой — а не навязанный мне вами!<

> И действительно добилась своего, поступила с первой же попытки в медицинский институт. Видимо, очень уж сильно было в ней желание пойти наперекор родителям и доказать им, что она на многое способна.

Суматошная студенческая жизнь очень увлекла Полину. Лекции, семинары, вечеринки, гулянки, романы — все это вертелось вокруг нее веселым вихрем… Но только до тех пор, пока она не влюбилась в Дмитрия.

Студент пятого курса Дима Щеголев считался первым красавцем вуза и чуть ли не его легендой. Добрых две трети девчонок института тайком вздыхали по нему, не миновала участь сия и Полину. Но, в отличие от большинства своих сестер по несчастью, она, похоже, влюбилась всерьез. Ее привлекла не столько яркая внешность Дмитрия, сколько его неординарный ум и недоступность. В свои неполных двадцать два года Дима Щеголев был уже женат, растил дочку, и этот факт, конечно, был не только известен всему институту, но и постоянно горячо обсуждался. Будущие эскулапочки, как называли своих сокурсниц мальчишки, давно разобрали по косточкам внешность и личность Нади Щеголевой и пришли к единому, крайне категоричному мнению — чертовски везучая хитрожопая деревенщина заманила в койку классного парня, быстренько залетела и ухитрилась женить Диму на себе, приобретя в комплекте красивого мужа, отличную квартиру на Кировке, а также машину, дачу и все остальное, что там есть у его далеко не бедных родителей. Диме в этой истории сочувствовали, Надю осуждали, презирали и завидовали ей, и Полина испытывала по отношению к ней те же самые эмоции, даже несмотря на то, что никогда ее не видела. По ее мнению, Надя не стоила Диминого мизинца — в отличие от нее, Полины, яркой и незаурядной умницы.

— Послушай моего совета, забей ты на него! — уговаривала Наташа, миловидная толстушка, с которой они подружились на вступительных экзаменах и с тех пор были неразлучны, несмотря на значительное несходство в характерах и взглядах на жизнь. Наташка была именно такой, какой родители хотели бы видеть Полину, то есть положительной — живущей строго по раз и навсегда усвоенным правилам, что хорошо, а что плохо.

— И не подумаю! — фыркала Полина. — Вот увидишь, я добьюсь своего.

— Да чего ж ты добиваться собираешься? — взывала к ее разуму Наталья. — Того, что он переспит с тобой? Это да, это за ним не заржавеет. Он, говорят, половину девчонок в институте перетрахал, включая преподш. Но тебе ведь не это надо, ты ведь на серьезные отношения рассчитываешь… А серьезных отношений ты от него не получишь, я тебе гарантирую. Не такой он человек.

— С чего ты так уверена? — горячо возражала Полина. — Мне вот кажется, что все будет иначе. Вот увидишь, мы с Димой еще поженимся!..

— Так ты собираешься из семьи его увести? От ребенка? — ахала максималистка Наташка. — Полин, зря ты это задумала, ей-богу… Нет ничего хуже, чем пытаться строить свое счастье на чужом горе.

— Ой, да ладно тебе мораль читать… — отмахивалась Полина. — Ты иногда бываешь такая правильная, что аж противно. Такое чувство, что я не с живым человеком разговариваю, а какую-нибудь «Пионерскую зорьку» по радио слушаю.

После таких слов подруга обижалась и замолкала. Но ненадолго. Она всегда была очень терпеливой и отходчивой, ее старушка Наташка…

Чуть позже выяснилось, что Наталья права — все случилось именно так, как она и предсказывала. Полина не ограничилась простым кокетством с Димой, она пошла дальше остальных девчонок и не свела все, как они, к хихиканью, улыбочкам и хлопанью глазками. А подошла к нему на перемене и прямо сообщила, что ее родители уезжают на дачу на все праздники, так что девятого мая вечером она приглашает его к себе в гости — отметить День Победы. Дима усмехнулся, сказал: «Ну что ж, День Победы — это святое» и записал адрес. И ведь пришел! И принес с собой классический джентльменский набор: бутылку шампанского, коробку конфет и пачку презервативов. Конфеты были очень вкусными, московской фабрики «Красный Октябрь», а презервативы — импортными, черного цвета, Полина раньше никогда таких даже и не видела.

Весь вечер Полина из кожи вон лезла, стараясь во время сексуальных утех поразить Диму своей раскованностью и изобретательностью, а во время разговоров в перерывах между объятиями, — умом и эрудицией. Но все оказалось напрасно. Когда, провожая его около одиннадцати (Дима наотрез отказался остаться на ночь, спешил домой, к жене), Полина спросила о следующей встрече, он неопределенно ответил: «Я позвоню». И ей не нужно было сильно напрягаться, чтобы понять, что это значит. Конечно, он не позвонил. А встречаясь с ней в институте, здоровался исключительно по-приятельски, с таким отстраненно-дружеским видом, что со стороны никто бы ни за что ни о чем не догадался…

Полина готова была биться головой о стену от досады и бессилия. Спасибо Наташке, та не стала ее упрекать и капать на мозги, мол, я тебя предупреждала, а ты не слушала, теперь сама виновата. Нет, она ни словом об этом ни обмолвилась, а только старалась утешить и всячески поддержать подругу, уверяя, что жизнь не кончена, что все пройдет и забудется и что будет на ее улице еще праздник, да и не один… Легче, конечно, Полине от таких слов не становилось, но, по крайней мере, постепенно к ней вернулась способность здраво размышлять. Она поняла, что наделала ошибок, и устыдилась того, как глупо повела себя, поторопив события. Но теперь, похоже, уже ничего не исправишь…

Дома о ее переживаниях ничего не знали. Посвящать папу с мамой в свою личную жизнь Полина не собиралась, даже друзей лишний раз с ними не знакомила, разве что Наташку, от которой те были в восторге. С годами родители не только не изменили своей жизненной позиции, наоборот, она еще больше укрепились. Отец чуть ли не первым в городе начал заниматься бизнесом, его дела шли успешно, мама очень быстро вошла во вкус богатой жизни и, продолжая требовать от дочки «самого лучшего», теперь желала ей найти состоятельного супруга. Первое время, пока мысли были заняты завоеванием Димы, Полина пропускала все мамины монологи на брачную тему мимо ушей. Но сейчас иллюзии рухнули, а сердце было разбито. И когда мама с папой в очередной раз завели разговор о ее возможном замужестве, Полина подумала: а почему бы и нет? Почему бы ей и впрямь не выйти замуж — за кого-нибудь не самого противного и пузатого из родительских кандидатур? Она сможет жить отдельно от порядком надоевшей семьи, иметь собственный дом, в котором будет сама себе хозяйкой, собственные деньги, причем немалые, скорее всего, свою машину и многие другие возможности. К тому же приобретет статус замужней женщины и тем самым даст понять Диме, что на нем свет клином не сошелся. Воображение уже рисовало ей живописную картину, как она лихо подруливает к институту на новенькой голубой иномарке с открытым верхом, небрежно выходит из машины, и вся такая модная, с ног до головы в фирменных шмотках, поднимается, цокая каблуками туфелек за двести пятьдесят долларов, на высокое крыльцо института… И даже не замечает Диму, который, увидев ее, так и замер на месте. Лишь потом, опомнившись, Дима подбегает к ней, чуть запинаясь, сообщает, что нужно поговорить, отводит в сторону и признается, что все это время думал о ней, что любит ее и мечтает только о том, чтобы встретиться вновь. А она в ответ смеется и небрежно роняет, что уже поздно, она замужем, и поезд уже ушел. Хотя…

Но к сожалению, чем красивее мечта, тем меньше у нее шансов воплотиться в жизнь. То есть замуж-то Полина вышла, и, с точки зрения родителей, более чем удачно. Руслану было всего тридцать семь. Он был неглуп, интересен внешне, владел несколькими дорогими ресторанами, одним из лучших в городе казино и сетью залов игровых автоматов. К тому же его отец занимал пост руководителя облздрава, что оказалось крайне полезно для Полины. Благодаря новому родству перед ней открылись значительные профессиональные перспективы, ставшие неплохим дополнением к подаренной свекрами на свадьбу машине и пригородному коттеджу, в котором они поселились с Русланом. Вот только отношения с Димой после замужества все равно не восстановились. Он всего лишь небрежно поздравил ее со свадьбой, но и то лишь после того, как она сама сказала ему, что вышла замуж. А потом Дима окончил институт, ушел в интернатуру, и они перестали видеться.

Делать было нечего, и Полина с горя решила переключиться на собственную семью. Которая пока состояла из них двоих, но это не должно было продолжаться долго — Руслан очень хотел детей. «Я женился исключительно для того, чтобы родился ребенок, — постоянно повторял он. — Нагулялся уже, денег заработал, пора и о наследниках задуматься». Ну что ж, ребенок так ребенок. Честно признаться, Полина никогда особенно не любила детей и в свои двадцать с небольшим еще не чувствовала страстного желания становиться матерью. Но раз муж так настаивал, она отнеслась к этому как к необходимому условию семейной жизни. Вне зависимости от того, хотим мы этого или нет, каждая жизненная ситуация диктует свои правила. В школе надо сидеть за партой с половины девятого утра до середины дня, а вечером делать уроки, в институте — посещать занятия и сдавать экзамены, на работе — выполнять свои должностные обязанности. Что-то подобное чувствовала и Полина, когда старалась быть хорошей женой, убеждала себя, что любит мужа, и честно пыталась завести с ним ребенка. Но ни из первого, ни из второго, ни из третьего ничего не вышло. Сначала Руслан был ей вроде бы даже симпатичен, и она очень надеялась, что со временем эта симпатия перейдет в привязанность, но случилось как раз обратное. Против воли Полина постоянно сравнивала его с Димой, и каждый раз сравнение оказывалось не в пользу мужа. У Димы не было пивного живота и омерзительной привычки постоянно запускать руку в штаны и почесываться, от него всегда приятно пахло, он, в отличие от Руслана, умел красиво есть, танцевать и говорить, мог поддержать любую беседу — о книгах, кино, музыке, всегда остроумно шутил и смеялся над тем, что действительно смешно. Не путал Ван Гога с Ван Даммом и не ржал, как лошадь, над собственным солдатским юмором… Со временем все больше и больше манер и привычек Руслана начали раздражать Полину, желание возвращаться домой таяло с каждым днем. Первое время она с энтузиазмом вила свое гнездо, покупала мебель, обставляла коттедж и украшала сад на свой вкус, но интерес к этому занятию у нее быстро угас, часть комнат осталась не полностью оформленной, а разбитые под окнами клумбы так и не дождались посадки цветов.

Но хуже всего вышло с ребенком. С самого начала они с Русланом активно занимались сексом и никогда не предохранялись. О появлении малыша в семье говорили как о чем-то само собой разумеющемся, что если еще не произошло, то обязательно должно вот-вот произойти. Родители с обеих сторон выбирали имена для мальчика и для девочки, Руслан отвел самую большую, светлую и теплую комнату в коттедже под детскую и дал команду рабочим оклеить ее финскими желтыми обоями с веселыми медвежатами. Полина читала книги о воспитании детей и приглядывалась к кроваткам и коляскам. Так минул месяц, потом второй, третий… Потом полгода, потом год… А она все не беременела. Сама Полина не делала из этого трагедии, она с детства привыкла, что ей никогда ничего не дается легко и сразу, всегда, чтобы чего-то достичь, нужно очень постараться. Но мама, несмотря на то, что и сама учила всему этому дочь, была иного мнения. Именно она настояла на полном обследовании — и результаты оказались неутешительными. Выяснилось, что Полина бесплодна, — у нее заболевание, о котором она даже не подозревала. И хотя это заболевание не относилось к числу редких, более того, даже считалось распространенным, средств для борьбы с ним пока не было изобретено. Врачи предлагали длительные курсы лечения, рассказывали о дорогостоящих операциях, которые пока делают только за границей, но не давали не то что гарантии, но даже надежды. Однако Полина не собиралась сдаваться, она была готова к борьбе и собиралась испробовать все методы. Ее не пугало лечение за рубежом — сейчас, слава богу, уже не советские времена, и выезд за границу перестал быть проблемой. А деньги найдутся, в конце концов, и ее муж, и отец, и свекор — люди не бедные. Теперь, когда на пути к цели возникли препятствия, Полина отчаянно захотела иметь малыша, и жажда материнства неожиданно завладела всем ее существом. Она развернула кипучую деятельность, списалась с несколькими европейскими клиниками, выбрала одну из них, в Швейцарии, съездила туда и сделала операцию. Но, как и предсказывали врачи, никаких результатов это не дало.

Признавать свое поражение перед природой Полина не собиралась. Она уверяла, что будет продолжать лечение, если потребуется, сделает еще операцию, и не одну. Но в ответ швейцарские доктора, как и отечественные, лишь разводили руками. Помочь Полине они были бессильны, в ее случае даже нельзя было прибегнуть к искусственному оплодотворению.

Все еще не собираясь сдаваться, Полина задумалась об усыновлении. Может, взять ребенка из детдома? По возвращении из Швейцарии она собиралась серьезно обсудить эту тему с мужем, но разговор так и не состоялся. Через несколько месяцев Руслан внезапно сообщил, что решил проблему по-своему. С тех пор как ему стало известно о бесплодии Полины, он резко охладел к жене, перестал ее баловать, «выводить в свет» и появлялся дома все реже. Однажды он заявился домой позже обычного, почти под утро, сильно навеселе и без всяких предисловий и подготовки сообщил ей о том, что подал на развод и собирается жениться вновь на своей секретарше, поскольку та ждет от него ребенка. Для Полины, не ожидавшей ничего подобного, такое признание прозвучало как гром среди ясного неба. Однако она не позволила эмоциям сбить себя с толку и, едва придя в себя от потрясения, четко и хладнокровно изложила кандидату в бывшие супруги свои условия. Она согласна дать ему развод, покинуть коттедж и даже не будет настаивать на разделе имущества через суд, но только в том случае, если Руслан купит ей хорошую квартиру и полностью ее обставит. Ну, и, разумеется, все подарки, включая машину, к которой Полина так привыкла, тоже останутся у нее. Так к двадцати четырем годам Полина Захарова стала независимой разведенной женщиной, живущей в собственной трехкомнатной квартире и осознающей, что ей никогда не стать матерью. И снова, как и несколько лет назад, Полина рыдала на уютном пухлом плече подруги Наташи, а та, как могла, утешала ее, уверяя, что все еще будет хорошо и как-нибудь наладится…

Справиться с ударом судьбы помогла работа. Полина окончила интернатуру и ординатуру, после чего сразу устроилась в недавно открывшийся элитный неврологический центр, расположенный в живописном месте недалеко от города. Конечно, получение должности в подобной клинике не было чистым везением — посодействовал свекор, теперь уже бывший. После развода у Полины хватило ума не только не поссориться с родителями Руслана, но, напротив, сохранить с ними прекрасные отношения. Она поздравляла их со всеми праздниками, дарила подарки, часто звонила узнать, как дела, и терпеливо выдерживала долгие беседы об их самочувствии, здоровье мопса Тимоши и жизни своего бывшего с его нынешней. Пользуясь тем, что новая жена сына родителям не нравилась, Полина исподволь настраивала свекров против невестки, тем самым извлекая для себя немалую выгоду. Как и раньше, отец Руслана принимал активное участие в ее профессиональной судьбе, и, когда это было необходимо, она всегда могла рассчитывать на его содействие. Без его помощи она, конечно же, ни за что не стала бы заместителем главного врача в таком молодом возрасте — ей на тот момент было всего двадцать семь. И все же Полина до сих пор была уверена, что заслужила то повышение по службе. Будучи трудоголиком по натуре, она работала не просто много, а очень много, вкладывала все силы, все время и, что самое главное, всю душу в свое занятие. И уже к тому возрасту стала настоящим профессионалом в своей области. Может быть, не мастером экстра-класса, расти и совершенствоваться всегда есть куда, но, во всяком случае, отличным грамотным специалистом.

Тот год, последний год тысячелетия, вообще стал очень значимым для Полины. Должность она получила в марте, а в октябре ее отправили в Москву на повышение квалификации, «срочно поднимать профессионализм», как шутила подруга Наташка. Ее Полина тоже хотела взять с собой, такая возможность имелась, но Наталья отказалась наотрез — не хотела на две недели оставлять мужа и детей, младшему из которых на тот момент не исполнилось и полутора лет. Так что в Москву Полина отправилась одна.

…Дмитрия она узнала сразу, с первой минуты. На лекции они сидели довольно далеко друг от друга, но Полина не могла не заметить знакомое лицо. И не отметить, что Дмитрий сильно изменился — причем в лучшую сторону. Красивый веселый юноша, в которого она так пылко была влюблена девять лет назад, превратился во взрослого, респектабельного и весьма интересного мужчину. С этого мгновения лекция (с самого начала показавшаяся скучноватой) совершенно перестала интересовать Полину. Она только смотрела на Диму, сидевшего сбоку и чуть впереди, и размышляла о том, до чего же прихотлива бывает иногда судьба. Все эти годы они жили в одном городе, работали в одной области, и Полина постоянно что-то слышала о Дмитрии, читала его статьи в специализированных изданиях, но увидеться им так и не довелось. А теперь вот встретились — и не в родном Челябинске, а в столице…

Она никак не могла решить, что делать дальше. Подойти к нему в перерыве и поздороваться? Подождать, пока он увидит ее и подойдет первым? А, может, лучше просто собрать манатки и сбежать, пока не поздно? Неизвестно, как поступила бы тогда Полина, не вмешайся в их жизнь судьба. Потому что в какой-то момент Дима повернулся и, наконец, заметил Полину. Их взгляды встретились, приветливая улыбка коснулась его губ, он кивнул, и она вновь увидела тот огонек в его глазах, который когда-то любила.

В эту самую минуту Полина почувствовала себя так, будто ее жизнь была исписанной тетрадью, а Провидение — огромным маркером, который разом перечеркнул жирной чертой несколько последних страниц. Замужество, годы после развода, сменившиеся за это время мужчины (недостатка в поклонниках она никогда не испытывала, но ни один из них так и не сумел подарить ей ничего даже смутно похожего на те чувства, которые Полина испытывала к Диме) — все это показалось ничтожной суетой, пустяками, не стоящими внимания по сравнению с сегодняшней встречей. Будто и не было этих девяти лет, будто расстались они только вчера, и Полина никогда не переставала любить его.

В этот раз она вела себя гораздо умнее. Не кинулась к нему, подождала, когда он подойдет сам, и выразила радость от встречи ровно настолько, чтобы у него появилось желание продолжить общение, но не возникло никаких ненужных подозрений. После занятий они поели в симпатичном кафе неподалеку от института и, поскольку стояла чудесная погода, настоящее бабье лето, отправились гулять. Выяснилось, что Дима на удивление неплохо знает Москву, и это оказалось как нельзя кстати. Полина изобразила живейший интерес к столице, и Дима все эти две недели в свободное от занятий время ходил с ней по городу, осматривая достопримечательности. Они много разговаривали обо всем на свете, и с каждым проведенным вместе часом Полина все больше и больше убеждалась в том, что рядом с ней именно тот единственный на свете человек, который ей и нужен. Ей было так хорошо и интересно с ним, что она ничуть не уставала от совместных прогулок, хотя они и стали непростым испытанием. Не только потому, что они с Дмитрием ежедневно проводили по несколько часов на ногах, к чему Полина не привыкла, поскольку предпочитала ездить в автомобиле, а не ходить пешком, а потому, что все время была в напряжении, обдумывала каждое свое слово и следила за каждой своей реакцией. Больше всего на свете она боялась сказать или сделать что-то такое, что оборвало бы вновь связавшие их с Дмитрием нити, пока еще такие тонкие, но, как очень хотелось ей надеяться, становящиеся прочнее с каждой минутой. Ей казалось, что и Дима чувствует что-то подобное. Особенно Полина укрепилась в этом предположении после того, как Дмитрий, проводив ее поздно вечером до гостиницы, сам настоял на том, чтобы остаться у нее на ночь.

В Челябинск они вернулись порознь, так как обратные билеты у обоих оказались куплены заранее, на разные поезда. Лежа на нижней полке, Полина прислушивалась к убаюкивающе-мерному перестуку колес и думала: «Ну, теперь либо пан — либо пропал». Либо Дима позвонит ей, пусть не в ближайшие дни — либо история девятилетней давности повторится вновь. Полина смотрела в окно через щель между неплотно закрытыми вагонными занавесками, видела полную луну, сопровождающую ее в дороге, точно верный спутник, до боли сжимала пальцы и молилась про себя, чтобы хотя б на этот раз ей повезло…

Отчасти Небеса не остались глухи к ее мольбам, но только отчасти. Дима действительно позвонил, и даже раньше, чем Полина ожидала — на третий день после приезда. Они встретились после работы, поужинали в ресторане, потом поехали к ней домой. А когда потом лежали, обнявшись, в темноте спальни, и Полина, прижавшись щекой к его груди, слушала, как утихает его сердцебиение, Дима сказал:

— Полина, я хочу сразу расставить точки над «i», чтобы не было никаких неясностей. Мне с тобой хорошо, но я не хочу тебя обманывать или обнадеживать. Уходить из семьи не собираюсь. И не соберусь никогда. Я дорожу своей семьей, я люблю свою дочь…

— Ты еще скажи, что любишь жену. И что всегда любил, — вырвалось у Полины язвительное замечание.

Сказала — и тут же прикусила язык. Ох, не надо было этого говорить, не надо…

Дима повел плечами.

— Тут все непросто… — задумчиво проговорил он. Помолчал и добавил: — Но знаешь, как любил повторять мой отец, женщин в жизни мужчины может быть сколько угодно, а семья должна быть одна. С годами я понял, что батя совершенно прав… Так что, если тебя это устраивает, я буду встречаться с тобой. Если нет — давай распрощаемся.

Полина тоже не стала спешить с ответом. Села на постели, взяла с прикроватного столика сигареты и зажигалку, придвинула пепельницу, закурила. И только потом произнесла:

— Видишь ли, меня больше всего устраивает, чтобы ты был счастлив. И если тебе хорошо так — значит, будет так.

Она не знала, поверил ли он тогда в ее полную искренность. Вряд ли. Но встречаться они продолжали. Нечасто — раз в неделю, в десять дней, но регулярно, и длилась эта связь уже третий год. И чем дольше она продолжалась, тем меньше такое положение вещей устраивало Полину. Она больше не могла мириться с ролью второй женщины в его жизни, ей необходимо было стать не просто первой, но и единственной. Желание завладеть Дмитрием безраздельно становилось сильнее день ото дня. У Полины уже не было сил улыбаться, расставаясь с ним вечером, когда он уходил от нее и возвращался к ней. Она уже не сомневалась в том, что они предназначены друг другу судьбой, что они с Димой как раз и есть те самые пресловутые половинки, о которых так любят говорить в женских журналах. А его брак с Надеждой — это всего лишь досадная случайность, ошибка Провидения. Если бы не ребенок, не привычка и не воспитание, Дима ни за что бы не остался в семье.

— Я не сомневаюсь: не просто так он появился второй раз в моей жизни, — поделилась Полина с Наташей, забежавшей к ней в кабинет попить чаю. — Не иначе судьба дает мне второй шанс стать счастливой. А мое счастье связано с ним и только с ним, в этом я убеждена.

— Даже если это и так, — пожимала пухлыми плечами Наталья, — все равно не торопи события. Если суждено вам быть вместе — значит, будете. Но разрушать семью… Это не вариант. Ни к чему хорошему это не приведет.

Полина только фыркала в ответ. С годами Наташка мало изменилась, оставалась все такой же прямолинейной максималисткой. И теперь, понятное дело, судила со своей колокольни домашней клуши. Или, точнее, с насеста. После рождения детей она еще больше располнела, а красавицей она и в молодости-то не была. Да и звезд с неба никогда не хватала, глубоким и интересным человеком Наталью никак нельзя было назвать. Кроме как «за жизнь», с ней и поговорить-то было не о чем, разве что о детективах, которые она читала запоем. Конечно, Наташка примеряла ситуацию на себя и тряслась от одной мысли, что кто-то может увести из семьи ее драгоценного муженька — не такое она, Наталья, сокровище, чтобы мужчина стал за нее держаться. Впрочем, и Надежда, судя по скупым отзывам Димы, не любившего говорить о семье, тоже не могла считаться сокровищем. И все-таки Дмитрий оставался с ней. А не уходил к яркой, эффектной, ухоженной и успешной Полине.

Нет, она никак не могла с этим мириться! За два с лишком года Полина успела перебрать и отсеять множество идей, среди которых было даже убийство Надежды. Она так ненавидела свою соперницу, что готова была пойти и на это. Но, разумеется, не пошла. Любому здравомыслящему человеку ясно, что идеальных преступлений не существует. Как бы хорошо они ни были спланированы и исполнены, риск разоблачения есть всегда, а отправиться в тюрьму вместо ЗАГСа Полине совершенно не улыбалось. Так что убивать Надежду она не стала и переключилась на другую идею — попытаться развалить семью изнутри.

Давно, еще с институтской скамьи, Полина начала интересоваться психологией, причем особенно ее привлекала одна прикладная область — возможность манипулирования людьми. Сначала она изучала бихевиоризм и гештальт-методики, потом увлеклась НЛП и активно пользовалась как в работе, так и в жизни различными техниками, позволяющими не только управлять поступками людей, но и воздействовать на их сознание, внушая им те или иные мысли и намерения. Но если раньше Полина занималась подобными вещами больше как экспериментатор, научный интерес был для нее всегда на первом месте, даже когда она извлекала из своих умений практическую пользу, — то теперь искусство манипулирования могло бы сыграть в ее жизни решающую роль и помочь обрести долгожданное счастье.

Настраивать Диму против жены было бесполезно, он и так знал все ее недостатки, но разводиться все равно не собирался. А вот если бы инициатива исходила от самой Нади, если бы в ее голове зародилась подобная идея… Об этом стоило подумать как следует. Понятно, что своим куриным умишком Надежда никогда до такого не дойдет, но, судя по всему, Димина супружница — человек слабый и внушаемый. А раз так, то почему бы не подтолкнуть ее к мысли о разводе извне? Познакомиться, подружиться, втереться в доверие и исподволь убедить, что причина всех ее несчастий (а в том, что Надя чувствует себя несчастной, Полина ни минуты не сомневалась) кроется в неудачном браке. В браке с человеком, который уже давно стал для нее чужим, который не любит ее, не интересуется ею, который постоянно изменяет ей и к тому же страдает алкогольной зависимостью. Да, Полина была почти уверена, что смогла бы убедить в этом Надю… Ну, или, по крайней мере, попробовала бы это сделать. Проблема заключалась в том, что они с Диминой женой никогда не виделись, и сойтись с ней или хотя бы познакомиться не представлялось возможным. Не подойдешь же на улице или в магазине к женщине, которая первый раз в жизни тебя видит, и не скажешь: «Здравствуйте, я любовница вашего мужа, давайте дружить!» Но тут, когда Полина судорожно искала возможность встретиться с Надеждой, судьба вновь сделала ей подарок — Дима сообщил, что они с семьей едут отдыхать на Черное море. В первый момент Полина огорчилась, она всегда так мечтала съездить куда-нибудь вместе с Димой, но это пока еще ни разу не удавалось. А потом воспрянула духом, поняв, что вот он — ее шанс! Она поедет следом, проследит за ними и остановится где-нибудь неподалеку, наверняка хоть какое-то пристанище найдется. И там, на месте, у нее уже появится замечательная возможность познакомиться с Надеждой. На отдыхе сойтись с кем-то всегда легче легкого. Точно, именно так она и поступит! При этом Диме о ее планах знать совершенно не обязательно. Конечно, он может заподозрить, что ее приезд в то же самое место на побережье — не простая случайность, но упрекнуть Полину ни в чем будет нельзя. Он ведь не назвал ей не только конкретный адрес, но даже место, где они планируют поселиться, а она и не спрашивала.

Вот так Полина и оказалась на месте аварии…

Глава 6

Дмитрий

С той ночи его дела понемногу пошли на лад. Черепно-мозговая травма, которую пережил Дмитрий, по счастью, оказалась не столь уж серьезной, а остальные повреждения — не слишком тяжелыми. К тому же операция, судя по всему, прошла успешно. Первое время Дима пока еще был очень слаб, но, по крайней мере, память окончательно вернулась к нему, и сознание было абсолютно ясным, что не могло не радовать. Он помнил всю свою жизнь до мельчайших деталей, во всяком случае, ему так казалось, и соображал не хуже, чем до аварии. А значит, как они заключили с Полиной, тревожиться было пока не о чем. Спасибо Полине, она не давала ему расслабиться и почти сразу с того момента, как Дима пришел в себя, начала приставать к нему с расспросами, заставляла тренировать внимание, мышление и память, считать в уме, читать наизусть стихи, вспоминать подробности детства и юности и все такое прочее. Все время, практически каждую минуту, Полина была рядом, если и отлучалась, то ненадолго, и ухаживала за ним с ловкостью опытной сиделки и заботой безгранично любящей женщины. И это, признаться, сильно удивляло Дмитрия. Открытием для него стал, конечно, не профессионализм Полины — Дима всегда знал ее как прекрасного специалиста, хотя и не представлял себе, что психиатр высокого класса может так хорошо совмещать работу лечащего врача и нянечки. Его изумило то внимание, та ласка и нежность, с которой вдруг стала относиться к нему его любовница. Раньше Дима всегда считал Полину человеком довольно жестким, холодным, сдержанным и не склонным к сантиментам. По большому счету, именно это и привлекало его в решительной и волевой Полине, в глубине души Дмитрий понимал, что сам куда более слабая и менее стойкая личность, чем его подруга. И вдруг, спустя несколько лет уже ставшего привычным и даже успевшего слегка поднадоесть романа, Полина неожиданно раскрылась перед ним с новой стороны. Впервые Дмитрий задумался о том, что его любовница, похоже, очень и очень сильно привязана к нему, что она способна не только на самопожертвование, но и на удивительную деликатность. Полина разговаривала с ним на всевозможные темы, упорно избегая только одной — подробностей аварии. Но Дмитрий и сам не рвался об этом вспоминать, не такое это событие, о котором ему хотелось думать целыми днями. Так что он вполне удовлетворился объяснениями, которые Полина дала однажды, когда им все-таки пришлось затронуть в разговоре неприятную тему: дождь, отвратительная видимость, скользкая дорога. Его вины в аварии нет никакой.

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Дима, выслушав ее рассказ. — И как ты сама оказалась здесь?

— Видишь ли, у меня в Саратове живет близкая подруга, — объяснила Полина. — Тоже психиатр, знает твое имя, читала твои статьи. Ну, и насчет наших отношений она тоже в курсе. Когда в местных новостях сообщили об аварии, она сразу позвонила мне. Я разузнала все по своим каналам, ты же знаешь, у меня хорошие связи в профессиональном мире, установила, в какую больницу тебя отвезли, — и примчалась сюда.

Это сообщение очень тронуло Дмитрия. Воистину права старая поговорка, утверждающая, что друзья познаются в беде. Сам бы он ни за что в такой ситуации не приехал бы к Полине. А она, узнав, что ему нужна помощь, бросила все дела, взяла на работе отпуск и примчалась, чтобы ухаживать за ним.

Кроме Полины, никто Дмитрия не навещал, но это его не огорчало, да и нисколько не удивляло — трудно было представить, что кто-то из друзей или коллег вдруг поперся бы ради него к черту на рога, куда-то в Саратовскую область. Беспокоило совсем другое — жена и дочь. Диме необходимо было знать, как чувствует себя Надя, пошла ли она на поправку, каковы прогнозы врачей. И даже еще больше, чем состояние жены, его тревожила Кристинка. Действительно ли с дочкой все в порядке? Опомнилась ли она от шока? Как перенесла аварию и ранение родителей? Это ведь и для взрослого человека сильнейший стресс, а она пока еще совсем ребенок, всего-то тринадцать лет…

Сам позвонить дочери Дмитрий никак не мог. Его мобильник, конечно же, пострадал в аварии и остался валяться где-то на дороге около разбитой машины. Дима готов был, несмотря на запреты врачей, встать и дойти до автомата в больничном коридоре, но для звонка в Надину родную деревню требовалась междугородняя карта, да и связаться с тещей было непросто: на всей их улице телефон был только у фельдшерицы, а номера Дмитрий, разумеется, наизусть не помнил. Так что вся надежда оставалась на жену. Дима настойчиво попросил Полину узнать о состоянии Нади, та согласилась, удалилась на некоторое время, оставив его под присмотром молоденькой медсестры, а вернувшись, сообщила, что все в порядке. Ей удалось, задействовав профессиональные связи, найти, в какой больнице находится Надя, и не просто разыскать ее, но и переговорить с ее лечащим врачом. И та сообщила, что состояние Надежды не внушает опасений. Надя пока еще не может ходить из-за перелома, но в остальном чувствует себя хорошо и уверенно идет на поправку. Более того, врач даже рассказала, что для Нади нашли возможность позвонить родственникам, так что о дочери Дима тоже может не беспокоиться, Надежда уверена, что Кристинка в полном порядке. Все это звучало как нельзя более утешительно, так что Дмитрий вздохнул с облегчением.

— Спасибо тебе, Полина, — проговорил он, пытаясь выразить всю свою признательность прикосновением к ее руке. — Ты столько делаешь для меня… Ты даже не представляешь, насколько для меня важно узнать, что с моими девочками все благополучно.

— Не так уж трудно это себе представить, — ответила с невеселой усмешкой Полина и бросила взгляд на часы. — Прими-ка ты таблетки, уже пора.

Время шло и явно работало на него — боли отступали, двигаться с каждым днем становилось все легче. Вскоре Дмитрия перевели из реанимации в обычную палату, но обычной она только называлась, поскольку считалась чуть ли не лучшей в этой больнице — одноместная, недавно отремонтированная, с приличной мебелью и даже телевизором, на котором, правда, транслировали передачи лишь трех каналов, и те шли с помехами. Но все равно для заштатной провинциальной клиники это было неплохо.

— Ты похлопотала о номере люкс? — догадался Дмитрий, первый раз увидев свою новую палату.

— Ну а как ты думаешь? — без особой охоты откликнулась Полина.

Она с утра выглядела озабоченной, хотя и старалась всеми силами это скрыть, и чем дальше, тем больше ее настроение тревожило Диму. Что-то явно не то, что-то произошло… Но что же именно? Может, его состояние не так уж хорошо, как ему хотелось думать? Или Наде неожиданно стало хуже? Или, не дай бог, что-то стряслось с Кристинкой?

— Полина! — не выдержал, наконец, Дмитрий. — Скажи мне, что случилось. Я же вижу, что тебя что-то гнетет. Пожалуйста, расскажи мне все, как есть.

Некоторое время Полина не отвечала. Медленно разложила и расставила его вещи на тумбочке, проверила лекарства, повесила, аккуратно расправив складки, полотенце. А когда стало уже совсем нечего делать, подошла к окну и уставилась долгим взглядом за стекло, на по-летнему пышную зелень деревьев. Дмитрий молча и терпеливо ждал, не торопил ее, хотя это давалось ему нелегко. С каждой минутой он чувствовал, как в душе нарастает и давит скользкой холодной тяжестью мерзкое ощущение тревоги. Было уже однозначно ясно, что молчит Полина не просто так. Явно что-то случилось. Что-то плохое. И, вероятно, очень плохое.

— Да говори же ты, не томи! — Он не выдержал и сорвался на крик.

Полина обернулась к нему. Лицо ее выражало решимость.

— Ну, хорошо… — проговорила она. Ссутулилась, обняла себя за плечи и зашагала туда-сюда, благо размеры палаты это позволяли. — Вернее, хорошего-то как раз ничего нет… Видишь ли, Дима… Я не хотела говорить тебе об этом сейчас, собиралась подождать, пока ты не поправишься… Но завтра побеседовать с тобой придет следователь, и от него ты все равно все узнаешь…

— Ничего не понимаю! Что я должен узнать? Какой следователь? — Дмитрий разволновался не на шутку. Он уже был почти уверен, что услышит сейчас что-то совершенно ужасное.

— Следователь, который ведет дело о нашей… о твоей аварии. Пока ты был в реанимации, его к тебе не пускали, но теперь… — Полина говорила, буквально выдавливая из себя слова. Разговор явно давался ей с трудом, но Диме сейчас не было дела до ее переживаний.

— Да ты скажешь, в чем дело, в конце концов! — крикнул он, привстав на кровати.

— Тише, успокойся! — тоже повысила голос Полина. — И немедленно возьми себя в руки, иначе придется отложить этот разговор.

Ее суровый тон подействовал отрезвляюще. Дмитрий глубоко вздохнул и откинулся на подушку.

— Извини, — пробормотал он. — Я тебя слушаю…

Полина снова подошла к окну, остановилась, отвернулась и заговорила, не глядя на собеседника.

— Я сказала тебе неправду, Дима. Последствия аварии… Они намного серьезнее.

— Надя?.. — уточнил он, отчего-то шепотом.

Полина кивнула, все еще не оборачиваясь.

— С Надей, увы, далеко не так благополучно… Ее действительно вытащили из машины живой и отвезли в больницу со множественными травмами и переломами. Но она… Она не выжила, Дима. Скончалась за день или два до того, как ты пришел в себя.

— А Кристинка?.. — Дмитрий сам не узнал своего голоса. Задал этот вопрос и понял, что спрашивать, в общем-то, уже нет необходимости — он заранее знал ответ. Сам не понимал, откуда, но знал. И не сомневался, что ответ будет ужасный. Что сейчас ему сообщат самую страшную новость из тех, что он когда-либо получал в своей жизни.

У Полины задрожали плечи, но интонация была спокойной, даже слишком спокойной… Какой-то механической, как у автомата.

— Кристина погибла сразу же, на месте аварии. Мгновенно. Она не мучилась.

Она говорила еще что-то, но Дима этого уже не слышал. Внезапно в светлой, ярко освещенной заходящим майским солнцем палате наступил кромешный мрак. Дмитрий снова потерял сознание.

* * *

Очнувшись, Дима почувствовал себя странно, он снова, как и недавно, не мог вспомнить, что действительно происходило с ним в последнее время, а что только привиделось. Было такое ощущение, что Полина сделала ему какой-то укол, но с какой стати она стала бы его колоть? Наверное, ему все-таки это приснилось… Что ж ему опять так плохо? Снова вернулась головная боль… Дима приоткрыл глаза, увидел, что вокруг темно, и вновь опустил веки. Да, ему действительно плохо, очень плохо. Но это не просто физическое недомогание, его угнетает что-то еще, что-то ужасное, что произошло совсем недавно… И произошло здесь, в больнице. Больница… Полина… Авария… Ну, конечно же, авария! Авария, в которой погибли Надя и Кристинка. Именно это и сказала ему вчера Полина.

Страшное воспоминание навалилось тяжелым душным одеялом, парализовав, казалось, и сознание, и тело. Разум отказывался верить в слова Полины, и чувств тоже не было никаких, одна тупая опустошенность. Дима не знал, сколько времени пролежал вот так, в темноте, не шевелясь, с зажмуренными глазами, пытаясь свыкнуться с мыслью, что его близких больше нет. Но это оказалось совершенно невозможно.

В памяти отрывочно, словно в калейдоскопе, всплывали и тонули яркие картинки его семейной жизни. Смешное, красненькое и сморщенное личико спящей дочки, утопающее в кружевах конверта для новорожденных — именно такой он впервые увидел Кристинку, когда ему, новоиспеченному молодому папаше, торжественно вручили в вестибюле роддома атласный розовый сверток. Шепот Нади в полумраке в ту новогоднюю ночь, когда они впервые оказались в постели. В комнате холодно, на окнах морозные узоры, а им жарко не столько от старого одеяла, сколько от объятий… Вкус копченой рыбы на кусочке серого хлеба, которым Надя как-то угостила его в перерыве между институтскими занятиями… Прохладный и дождливый день первого сентября, в который они с Надей впервые вели в школу светящуюся от гордости и радости дочку в новеньком красном платье и с огромными белыми бантами на тоненьких русых хвостиках. Волосы у Кристинки всегда были жидковаты, как у матери, и она упорно не хотела стричься, потому что длинные волосы — это модно. Надя ее несколько раз уговаривала сделать стрижку, но Кристина ни в какую не соглашалась. Она иногда бывает очень упрямой, его дочь. Вернее, бывала упрямой. А теперь ее больше нет. И Нади нет. Они больше никогда не вернутся к нему, никогда не заговорят с ним. Он больше никогда не увидит их, во всяком случае, живыми. Хотя, наверное, и мертвыми тоже. Полина говорила, что он долго был в коме, так что Надю и Кристинку, наверное, уже успели похоронить. Их, таких живых, родных и милых — похоронить. Положить в деревянные ящики и закопать в холодную землю. Не выдержав этой мысли, Дмитрий застонал, сжав зубы, и разом нарушил этим звуком ночную тишину палаты. Вспыхнул свет, Полина подбежала к нему. Дмитрий плохо помнил, что было дальше. Кажется, он плакал, может быть, кричал… И точно — теперь Дмитрий уже не сомневался в этом — Полина сделала ему какой-то укол. После чего он вновь провалился в забытье.

* * *

Следователь оказался невысоким, голубоглазым и очень молодым — ему было года двадцать два, двадцать три максимум, а выглядел он еще моложе. Его было проще принять за студента, новобранца или даже за старшеклассника, чем за дипломированного юриста. В любой другой ситуации обращаться к нему по имени-отчеству, да еще такому длинному и трудно произносимому — Александр Александрович, — без улыбки было бы нелегко… Вот только сейчас и Полине, и Дмитрию было совсем не до улыбок. Полина очень решительно настояла на том, чтобы ей разрешили присутствовать при беседе, а у следователя даже не хватило духу возразить. Она отказалась присесть и расположилась на своем любимом месте у окна. Всем своим видом Полина давала понять, что готова вмешаться в разговор в любую секунду, если что-то пойдет не так или Дмитрию вдруг станет хуже.

Служитель закона неловко пристроился на стуле напротив кровати Дмитрия, наклонился вперед, положив руки на колени, и стал задавал типичные вопросы.

Когда с заполнением «шапки» протокола было покончено, юный Александр Александрович попросил Дмитрия припомнить все подробности дорожно-транспортного происшествия. И тот, хотя и не смотрел в сторону окна, но боковым зрением все же отметил, как напряглась Полина. Видимо, переживала за него. Что ж, неудивительно. Дмитрий, конечно, все еще никак не мог смириться с мыслью о гибели своих близких и притом не сомневался, что это еще только цветочки, последствия шока. Ягодки, то есть настоящие переживания, начнутся позже, когда шок пройдет, и будут они куда сильнее… И разумеется, ему сейчас совершенно не хотелось разговаривать со следователем, но Дмитрий понимал, что сделать это необходимо, чем быстрее будет покончено с формальностями, тем лучше. Так что он собрался максимально добросовестно выполнить то, что от него требовалось, закрыл глаза и сосредоточился на воспоминаниях.

До этого момента в его сознании еще не было четкой картины случившегося, воспоминания казались отрывочными и нечеткими — все было словно в тумане. Но теперь Дмитрий постарался максимально сконцентрироваться, чтобы припомнить все детали происшествия на дороге, и это ему удалось — события начали постепенно вырисовываться в памяти, точно фотография, опущенная в проявитель. Ночь, сильный дождь, мешающий хоть что-либо разглядеть в темноте, ухабистая дорога, идиот-водитель в машине, следующей за ними, — в таких условиях только идиот решится пойти на обгон! Дмитрий, с трудом разглядевший свет фар в зеркало заднего вида, вынужден был принять вправо, чтобы пропустить этот автомобиль на узкой дороге. Он съехал на обочину, и, очевидно, его «Форд» заскользил на раскисшей от дождя земле и врезался в столб.

Дима начал рассказывать все это следователю, но вдруг замолчал на полуслове, выудив из туманных недр памяти еще одну подробность. Крайне неприятную подробность: свое самочувствие. Он ведь тогда клевал носом за рулем, почти засыпал… И причиной тому был не дождь, не позднее время и не изменения в атмосферном давлении. А «мерзавчик» коньяка, который Дима выпил за час или два до аварии в придорожном магазине. Он отчетливо вспомнил, как покупал коньяк, еще продавщица была такая толстая-претолстая крашеная блондинка, как пил его, что думал при этом… А потом ехал и чувствовал, как кружится голова, слипаются глаза и рассеяно внимание…

Пораженный страшной догадкой, Дмитрий умолк и нервно сглотнул. Неужели авария — не случайность? И дело не в погоде и не в другом водителе, а в нем самом? В том, что он был нетрезв?

«Так это я во всем виноват! Своими руками собственную дочь и жену на тот свет отправил… — пронеслось у него в голове. — Убил… сам… Кристинку… Надюху… Нет, нет, этого не может быть!»

Но память с садистской настойчивостью теперь обнажила перед ним все мельчайшие подробности того вечера. Жара, страстное желание выпить пива, придорожный магазин с толстой продавщицей, жвачка в сочетании с «Антиполицаем», подозрительное выражение лица Нади, темная дорога с редкими фонарями, мерный убаюкивающий стук капель по капоту, состояние полусна-полубодрствования, сплошная стена дождя перед лобовым стеклом, свет фар сзади, рывок в сторону, удар… Калейдоскоп событий вихрем закрутился перед глазами, и трагическая мозаика складывалась в голове все быстрее.

— Господи, что же я… Как же… — забормотал Дима.

Он не мог подобрать слов, не знал, как быть, что говорить, что делать. Все происходящее казалось дурным сном, кошмаром, который скоро закончится, обязательно должен закончиться… Диме отчаянно не хотелось верить в то, что произошло, но он уже понимал, что именно так все и было. Виноват не водитель, ехавший сзади, а его, Дмитрия, состояние. Он сам! Только он и никто другой.

И снова перед глазами возник знакомый белесый туман, но теперь он вызывал не досаду, а ужас. Хотелось бежать, кричать, колотить руками и ногами по постели — все, что угодно, только чтобы больше не видеть этого кошмарного тумана… Тумана, который — Дима откуда-то это твердо знал — скрывал от него Надю и Кристинку. Мертвых Надю и Кристинку. Погибших из-за него.

— Это я, я во всем виноват! — во весь голос выкрикнул Дмитрий. — Я убил Кристину и Надю!

Молоденький следователь вздрогнул от неожиданности и даже привстал, а Полина тотчас отскочила от окна и метнулась к Диме. Но тот ничего этого не замечал.

— Это я убил их! Убил, убил! — Дмитрий перешел на визг, настолько велики были его отчаяние и ужас перед туманом.

— Успокойтесь! Вы ни в чем не виноваты… — забормотал следователь. — Против вас нет никаких обвинений, никаких улик… Анализы…

Полина уже была рядом, она хотела взять Дмитрия за руку, но он решительно вырвал руку, задел стакан на тумбочке, тот упал, разбился со звоном, вода разлилась по полу:

— Оставьте меня в покое! Нет! Лучше убейте меня! Я все равно не смогу с этим жить!

— Дима, перестань! Успокойся сию же минуту! — Полина боролась с ним, пытаясь уложить в кровать, но Дима не сдавался.

Туман немного отступил, но ужасное открытие давило тяжелым камнем. Впервые за все это время казалось, что физической боли уже нет, но на ее место пришла боль душевная, и это было намного страшнее. Дима толком не осознавал, кто находится рядом с ним, бился в истерике, как одержимый бесами бьется на церковном крыльце.

— Ну что вы застыли?! Позовите сестру, быстро! — приказала Полина совершенно оторопевшему следователю, и тот поспешно метнулся к двери.

— Пустите меня, это я! Я их убил! Я был пьян, я угробил свою семью! — продолжал кричать Дима.

— Хватит! Прекрати немедленно! — Полина говорила громко, но почти без эмоций, профессионализм взял верх над волнением.

В палату вбежала медсестра и два врача-мужчины, у одного из них был в руках шприц. Все еще растерянный молодой следователь остался у двери и молча наблюдал, как медики скрутили больного и, ловко задрав рукав его рубашки, поставили укол. Дмитрий тоже почувствовал, как в вену вонзилась игла, и сознание снова начало уплывать куда-то вдаль. И он уже не слышал усталого голоса Полины, которая говорила, обращаясь к следователю:

— Ну, убедились? Теперь довольны? Я ведь не зря предупреждала, что его еще рано допрашивать! Вам лишь бы поскорее дело в архив сдать и галочку поставить! А видите, какую реакцию это спровоцировало? Представляете, что будет, если об этой вашей непростительной ошибке узнает ваше начальство?

— Но вы же сами сказали… — начал следователь, но так и не закончил фразу, потому что Полина жестом остановила его.

— Хорошо, Александр Александрович, — миролюбиво проговорила она, сбавляя тон. — Я погорячилась. Давайте сделаем с вами так…

* * *

— Дима, ты можешь мне объяснить, что на тебя нашло? С чего ты вдруг начал оговаривать себя? — Полина склонилась над ним, держа его за руку.

Дима попытался отнять руку, но это ему не удалось. Тогда он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Ему все еще было не по себе, голова раскалывалась, а очертания предметов в комнате расплывались. Больше всего на свете хотелось снова провалиться в спасительное забытье, но это было невозможно, он проспал столько времени, что сейчас вряд ли сумел бы снова уснуть. Разве что ему дадут лекарство или сделают укол. Обсуждать аварию тем более не было никакого желания, но Дмитрий понимал, что избежать разговора все равно не удастся. Не сейчас — так потом, но они обязательно к нему вернутся.

— Полина, я не оговариваю себя… — пробормотал он, чувствуя, что говорить почему-то очень трудно, язык еле-еле ворочается во рту. — Я действительно виноват.

— С чего ты взял? — голос Полины стал жестким. — Никакой твоей вины в происшедшем не было.

— Но ведь я… Я был пьян. Я выпил коньяк по дороге.

Полина шумно вздохнула.

— Боюсь, я поторопилась с выводами, — проговорила она, словно сама с собой, а не обращаясь к нему. — У тебя все-таки не полностью прояснилось сознание, ты путаешь бред и реальность.

— Бред? — не понял Дмитрий. Он против воли открыл глаза и посмотрел на нее.

— Конечно, бред, — на лице Полины не было и тени сомнения. — Видишь ли, Дима, никакого коньяка ты в дороге не пил. Твой анализ крови идеален, в ней нет ни намека на алкоголь.

Не пил? Дмитрий не мог произнести ни слова от изумления. Но он же прекрасно все помнил… Как захотел пива, когда увидел перебегающих шоссе мальчишек с жестяными банками в руках. Как обдумывал возможность зайти в магазин так, чтобы Надя ни о чем не догадалась. Как в магазине не оказалось пива, и он в последний момент надумал купить «мерзавчик». Помнил толстую молодую продавщицу, отросшие темные корни ее обесцвеченных волос и облупившийся лак на ногтях. Помнил даже вкус того коньяка и «Антиполицая», которым постарался отбить запах алкоголя. Неужели все это действительно привиделось ему в бреду?

Глава 7

Полина

После укола Дмитрий затих и вскоре уснул, и Полина вздохнула с облегчением. Теперь она могла заняться неотложными делами, а их накопилось немало. Начала она с того, что позвонила знакомому юристу и договорилась, чтобы тот помог ей как можно скорее найти хорошего адвоката. Затем связалась со своим неврологическим центром и сообщила, что через какое-то время туда доставят нового больного, которого она будет вести сама, лично. Ей обещали, что все будет в порядке. Собственно, за это Полина и не беспокоилась. Даже вопрос с бухгалтерией получилось уладить довольно быстро, во всяком случае, предварительно. Договорились, что платить за пребывание Димы в «Лесной поляне» она будет из собственного кармана, но по самой минимальной стоимости.

А вот следующая задача выглядела уже не столь простой. Полине предстоял серьезный разговор с главврачом местной больницы, которого она до этого видела только мельком, но уже составила о нем предварительное мнение и чувствовала, что это достойный противник и стреляный воробей, которого на мякине не проведешь. Тут надо держать ухо востро. Если он хоть что-то заподозрит, могут случиться неприятности.

— Алексей Иванович еще не вернулся с обхода, — недовольным тоном заявила тетка в приемной, по виду — типичная старая грымза. И как он только с ней работает? Нет чтобы нанять на такую должность молоденькую и хорошенькую… Хотя, наверное, жена не разрешает.

— Вы сами сказали подойти к половине девятого, — возразила Полина, которой сейчас совсем не хотелось оставлять Диму слишком надолго. Вдруг он очнется, а ее нет? Неизвестно, что может тогда произойти, учитывая его нынешнее состояние.

— Мало ли что я сказала? Видите — нет Алексея Ивановича. Где я вам его возьму? — Тетка уже, похоже, готова была завестись на пустом месте.

— Хорошо, я подожду, — примирительно ответила Полина.

— В коридоре, — буркнула тетка и снова уткнулась в лежащий перед ней на столе раскрытый журнал. Обложки Полина не видела, но готова была спорить на что угодно, что это издание явно не медицинского содержания.

Она вышла за дверь и опустилась в одно из обшарпанных кресел напротив кабинета. В общем, это даже хорошо, что главврач не сразу оказался на месте. У нее будет время подготовиться к разговору с ним.

До этого момента у Полины в больнице все получалось как-то на удивление легко. Все началось еще в ту первую ночь, когда она сидела в приемном покое и нервно вслушивалась в каждый шорох и каждый стук за дверью, пока дежурный хирург осматривал Диму. Опираясь на собственные знания травматологии, Полина предполагала, что, несмотря на тяжесть, травма головы у Дмитрия не смертельная, и всей душой надеялась, что врач, который работает сейчас с ее любимым мужчиной, окажется хорошим профессионалом и добросовестным человеком. Но так как Полина сама была медиком, то знала не понаслышке, что такое врачебная халатность или некомпетентность и к чему они могут привести. Так что в тот момент ей оставалось только уповать на Бога.

Иногда мимо проходили медсестры, тихо переговариваясь и ворча, что их подняли на ноги и заставляют работать посреди ночи. У Полины, в неврологическом центре «Лесная поляна», такого никогда не могло быть, за подобные разговоры сотрудники тут же вылетели бы с работы, но здесь, в областной больнице, царили совершенно иные порядки.

Прошло больше полутора часов, прежде чем к Полине, наконец, вышел усталый хирург, явно уже пенсионного возраста, и сообщил, что угрозы для жизни Дмитрия нет. Он пока без сознания, у него несколько травм тела средней тяжести и сильное сотрясение мозга, но результаты томографического исследования удовлетворительные, и оперировать его нет никакой необходимости.

— Вы уверены? — переспросила Полина с замиранием сердца.

— Уверен, — кивнул врач. — Я, милая моя, начал работать с травмами еще до того, как вас акушерка в роддоме по попе шлепнула.

Вздохнув, Полина закрыла глаза и мысленно поблагодарила Всевышнего. Больше всего на свете ей хотелось сейчас остаться одной рядом с Димой и в тишине спокойно обдумать все, что будет происходить дальше. Теперь, когда опасность миновала, внешний мир будто снова начал обретать краски. Но расслабляться было рано, наоборот, именно сейчас ситуация требовала от нее активных действий.

Какое счастье, что она догадалась взять с собой деньги и документы! С помощью этих двух весомых аргументов ей без особого труда удалось получить разрешение остаться дежурить около Димы, даже несмотря на то, что он находился в реанимационной палате, куда вообще-то по правилам запрещено допускать посторонних. Ей даже не понадобилось звонить бывшему свекру — козырь, который Полина приберегла в рукаве на крайний случай. Здесь, как и во многих государственных больницах, ощущалась явная нехватка младшего медицинского персонала, и помощи Полины (высококвалифицированного врача, между прочим!) были только рады.

И потянулись долгие, томительные часы ожидания. Несмотря на оптимистичные отзывы врачей, состояние Димы не улучшалось, он все еще был в коме. Первые двое суток Полина провела рядом с ним вообще без сна, потом, чтобы не заработать нервное истощение, стала позволять себе короткий отдых — урывками, всего лишь несколько часов на кушетке в сестринском кабинете, а чаще просто дремала так и сидя на стуле около Диминой койки. Большую часть времени, от обхода до обхода, они с бесчувственным Димой были совершенно одни, и тишина в палате порой казалась просто невыносимой. Тут не было даже радио. Полина пыталась читать какие-то истрепанные женские романчики в дешевых обложках, которые дали ей медсестры, но это было еще скучнее, чем сидеть вовсе без дела. И чаще всего она коротала время за тем, что разговаривала с Димой. В смутной надежде, что он может услышать ее, она вспоминала прошлое и рассказывала ему о том замечательном будущем, которое ожидало их за стенами больницы после его выздоровления. Их обоих, потому что с этой минуты Полина уже не сомневалась — теперь они будут вдвоем. Страшная авария, которую они пережили, скрепила их навсегда.

Конечно, Полина хорошо помнила, что Дима женат. Что его жена пострадала в той же аварии и лежит теперь здесь же, в этой же больнице. И что Дима с Надеждой потеряли дочь, а, по слухам, совместное горе очень часто сближает людей… Но все равно откуда-то Полина уже знала, что Надежда больше не будет помехой ее счастью. Она постоянно справлялась о состоянии Нади, узнавала, что ей с каждым днем все лучше, и готовилась к встрече, к серьезному разговору и, скорее всего, к борьбе. К борьбе, из которой она, Полина, однозначно должна была выйти победительницей.

Однако батальным сценам, которые она чуть ли не поминутно разыгрывала в своем воображении, не суждено было состояться. Через несколько дней пришло сообщение о смерти Нади — неожиданная, шокирующая, абсурдная в своей нелепости страшная новость, но она обрадовала Полину. Та восприняла ее как знак свыше. Вся череда событий — пусть совершенно ужасных событий — могла означать только одно: Провидение было на ее стороне. С тех пор как завертелась вся эта карусель, Полина часто вспоминала любимую фразу подруги Наташи: «Все, что Бог ни делает, делает к лучшему, но худшим из возможных способов»…

— Вы ко мне? — прервал ее размышления мужской голос. У высокого и тощего главврача были слишком длинные для человека его профессии борода и волосы, что придавало ему сходство то ли с православным священником, то ли с престарелым хиппи. — Заходите.

Демонстративно игнорируя грымзу, Полина прошла за ним в кабинет и опустилась в предложенное кресло.

— Я хотела бы забрать у вас своего друга, — с места в карьер начала она. — В самое ближайшее время, чтобы продолжить его лечение в специализированном неврологическом центре.

— Могу я поинтересоваться, чем вызвана такая спешка? — Алексей Иванович поднял на нее взгляд ярко-голубых глаз, которые, несмотря на его зрелый возраст, были полны интереса к жизни.

— Физическое состояние Дмитрия стабилизировалось, угроз ухудшения нет, — отвечала Полина. — Что же касается состояния психического, то я, как специалист, с уверенностью могу утверждать, что оно внушает опасения. Ему срочно необходима квалифицированная помощь.

— Вы думаете? — нахмурился собеседник. — Насколько я знаю, наш невропатолог недавно осматривала его и нашла состояние удовлетворительным. Учитывая ситуацию, разумеется.

— Вот именно, что «учитывая ситуацию», — невесело усмехнулась Полина. Она не стала делиться с ним мнением, сложившимся у нее о местной невропатологше, мерзкой тетке со столь же мерзкой фамилией Скырган, которой с ее кондовым подходом впору было работать в тюрьме, а не в больнице. — Трудно поверить, что кто-то будет в удовлетворительном состоянии после того, как ему сообщили о смерти близких. На самом деле я планировала держать Дмитрия в неведении как можно дольше — для его же пользы. Но перед встречей со следователем пришлось все ему рассказать. И, думаю, мне не нужно объяснять вам, какой эффект это произвело. И если сейчас не ограничиваться поверхностным исследованием, а провести повторную диагностику, она наверняка покажет множество отклонений, включая существенные нарушения как сердечных, так и мозговых ритмов… Но я, с вашего позволения, занялась бы этим уже у себя в центре, где имеется современное оборудование.

— В принципе, я не против этого, — кивнул собеседник. — Более того, всячески приветствую возможность оказать пациенту помощь на более высоком уровне, чем делаем это мы. Так что оформляйте документы и, как только лечащий врач даст добро, можете выдвигаться.

— Спасибо, Алексей Иванович, — поблагодарила Полина. — Но, к сожалению, только вашего согласия для этого мало. Мне необходимо еще получить «добро» от следователя.

— Ну, тут уж я вам, к сожалению, не помощник, — развел руки главврач.

— Конечно, я и не прошу вашего содействия, — отвечала она. — Я решила побеспокоить вас совсем по другому поводу. Дело в том, что я вынуждена буду на некоторое время уехать в Челябинск. Я постараюсь обернуться как можно скорее и по возвращении сразу заберу Дмитрия в свой неврологический центр. Но мне тревожно оставлять его в таком состоянии. Эта беседа со следователем произошла так не вовремя… И совершенно выбила Дмитрия из колеи. Поэтому я и набралась смелости попросить вас лично проследить за тем, чтобы в мое отсутствие все было в порядке. Можно мне надеяться на вас, Алексей Иванович? А я в долгу не останусь, поверьте, я умею быть благодарной.

— Жарко как… — пожилой мужчина встал из-за стола, прошел мимо нее к небольшому старенькому холодильнику, открыл его, достал оттуда бутылку воды и сделал медленный глоток, краем глаза поглядывая на посетительницу.

«Господи, ну что ж он так тянет? — Полина уже начинала терять терпение. — Вот сейчас как скажет: «Вы думаете, что у меня нет других забот, кроме как возиться с вашим любовником?» И что тогда делать? Как оставить Диму на растерзание этой ужасной Скырган?»

Но, к ее великой радости, доктор сказал совсем другое:

— Хорошо. Я постараюсь помочь вам.

Это обещание вселило надежду в Полину. Момент для отъезда сейчас и впрямь был совсем не подходящий, состояние Дмитрия внушало серьезные опасения. После встречи со следователем он постоянно был на грани нервного срыва, и тот курс лечения, который ему прописала Скырган, Полина сочла не просто малоэффективным, но и в корне неправильным, и однозначно решила, что они ни за что не будут его придерживаться. Ей хотелось побыстрее вернуть любимого человека к жизни, а не вогнать его в состояние отупения, которое неизбежно последовало бы, если б он начал принимать препараты, рекомендованные Скырган, да еще в таких лошадиных дозах.

С того момента как Дима пришел в себя, Полина уже понемногу сама давала ему препараты, которые считала нужными, сама покупая их в аптеке. И сейчас ей удалось договориться с медсестрами, чтобы они продолжали тот же курс лечения и без нее. Девочки соблазнились предложенной оплатой, но при этом обе стороны понимали, что очень рискуют.

Однако не ехать она не могла. Несмотря на отсутствие отягчающих обстоятельств — анализы Дмитрия и Полины, не выявившие наличия алкоголя в крови, показания Полины и даже показания Надежды, которые следователь успел снять до ее смерти, шанс, что решение суда все же не будет благоприятным для Димы, все еще был слишком велик. Необходимо было активно похлопотать, задействовав все связи, и делать это надо было срочно, а такие вопросы по телефону, увы, не решаются.

Уже практически не верилось, что когда-нибудь она сможет вернуться домой, наконец-то нормально помыться, а не споласкиваться наспех в больничном душе, облачиться в собственные одежду и белье, а не в то второпях купленное на базарчике за углом тряпье, которое она таскала на себе все эти долгие дни, и уснуть, в конце концов, на любимой кровати, широкой и удобной — а не на узкой и жесткой больничной кушетке. Впрочем, совсем еще недавно Полина даже не замечала всех этих неудобств, настолько сильна была тревога за Диму. Позже, думая обо всем этом, Полина невольно сравнивала себя с женами декабристов, которые бросили все и отправились вслед за сосланными на каторгу мужьями.

Отдохнуть Полина не успела, расслабляться пока было некогда. Но зато она переделала кучу дел, самыми важными из которых было решение юридических вопросов. Ей удалось встретиться с адвокатом, который согласился заняться аварией и объяснил, что первым шагом на этом пути должно стать, как это называется у законников, ходатайство об изменении территориальной подсудности уголовного дела. Если вопрос будет рассматриваться здесь, в Челябинске, по месту жительства Димы и Полины, а не по месту аварии, им будет уже намного проще.

Отсутствовала Полина всего трое суток, но и этого оказалось достаточно. Приехав, она застала Диму в таком виде, что просто ахнула — его закололи транквилизаторами чуть ли не до состояния овоща. Одна из медсестер все-таки не решилась ослушаться Скырган — и результат получился плачевным. Конечно, Полина подняла шум, грозила, призывала на голову невропатологши всевозможные кары и клятвенно обещала ее засудить за полнейший непрофессионализм, — однако поделать было уже ничего нельзя. Дима, как это обычно бывает при подобном лечении, впал в апатию, сделался вялым, заторможенным, безразличным ко всему, и оставалось только ждать, пока его состояние нормализуется.

Как назло, время тянулось невыносимо медленно, как это обычно бывает всегда, когда чего-то ждешь. К счастью, по крайней мере, физически Дима продолжал поправляться и крепнуть прямо на глазах. Уже через несколько дней его перевели в обычную палату, он начал вставать и вскоре уже осторожно ходил, сначала с помощью Полины, а потом и один. Швы на голове зарастали хорошо, бинты сняли, так как необходимости в повязках уже не было. Словом, с точки зрения соматики никаких осложнений и негативных последствий аварии не наблюдалось. Хоть на этом спасибо. Но все равно, когда, наконец, настал долгожданный день отъезда, у Полины уже почти не осталось сил.

Возвращались они поездом — Полина сочла этот вариант наиболее приемлемым. Самолетом, возможно, было бы быстрее, хотя тоже не факт, пока доберешься до аэропорта, пока дождешься рейса, пока доедешь из Баландино до «Лесной поляны»… А проделать весь этот путь по шоссе для Дмитрия было бы утомительно. Полина и так опасалась, что ощущения, связанные с поездкой в автомобиле, могут спровоцировать у Димы нежелательные реакции, но вроде бы обошлось. Несмотря на все усилия Полины, он все еще был настолько заторможен, что почти не реагировал на происходящее, послушно выполнял то, что от него требовалось, если к нему обращались, отвечал односложно, но сам ни разу за всю дорогу не заговорил с ней.

— Ничего, это скоро пройдет! — повторяла Полина, сама не зная, кого больше утешает — себя или его. — Вот вернемся домой, и там я уже сама возьмусь за твое лечение…

Дима ничего не отвечал, только молча смотрел в окно машины, и она не была уверена, что он видит за стеклом сменяющийся пейзаж.

* * *

— Что-что ты сделала?! — опешила Наташа.

— А как, по-твоему, я должна была поступить? — пожала плечами Полина.

Она была на работе уже второй день, но поговорить с подругой и рассказать обо всем, что произошло с момента их последней встречи, удалось только сейчас. Весь вчерашний день Полина провела рядом с Дмитрием, занимаясь его адаптацией. — Допустить, чтобы к милиционерам попали настоящие анализы Димы? С превышающей все допустимые нормы долей алкоголя? Как в том анекдоте, «в вашем спирте крови не обнаружено»? Конечно, я сделала все, чтобы его спасти. И добилась своего. Тем более что это было не так уж сложно. У них в больнице такой бардак творится, там не то что пробирки или заключения можно подменить, там можно коноплю посреди коридора выращивать, и никто ничего не заметит…

Сама Полина давно не испытывала никакого беспокойства из-за своего поступка. Она уже почти не сомневалась, что все обошлось, ей удалось обмануть следствие, и дело разрешится в их пользу. Однако Наталья, потрясенная ее рассказом, никак не могла с ней согласиться.

— Полинка, ты вообще в своем уме? — ахала она, всплескивая полными руками. — Это же подлог, нарушение закона! Да ты хоть соображаешь, что будет, если кто-то узнает!

— А кто и откуда узнает? — Полина пристально поглядела на собеседницу, Наташа смутилась под ее взглядом и отвела глаза. — Ты же не пойдешь сейчас на Площадь Революции, не встанешь посередине и не начнешь кричать об этом на весь город. В больнице точно ничего не заметили, это я могу гарантировать. А следователь, судя по всему, скушал дезинформацию, как миленький.

— Все равно… — Наташа покачала головой. — Я, конечно, понимаю, твое отношение к Дмитрию… Когда любишь человека, ради него можно пойти на многое. Но с точки зрения Уголовного кодекса все равно получается, что ты покрываешь преступника. И ты не можешь этого не осознавать.

— Конечно, я это осознаю, — жестко отвечала Полина. — Но я осознаю также, что авария уже произошла, и вернуть назад ничего нельзя. И кому станет лучше оттого, что Дмитрия осудят и отправят на зону? Уж не ему точно. И не мне. Да и его покойные жена и дочь вряд ли хотели бы, чтоб он оказался в тюрьме, пусть даже он и был причиной их смерти.

— Все это, конечно, так… — пробормотала Наташа. И добавила, помолчав:

— Но я боюсь за тебя… Ты мне не чужая, мы столько лет дружим, что стали уже почти как сестры. А что, если твой поступок все-таки выйдет наружу? Что, если следователь до всего докопается?

— Ты, Наташка, слишком увлекаешься своими детективами, — усмехнулась Полина. — А в жизни все не так, как в книгах и кино. Большинство тайн так никогда и не бывают открыты.

— Дай-то Бог, — вздохнула в ответ Наталья.

Отвечать подруге Полина не стала. Вообще-то имелась еще одна тема, которую ей хотелось бы обсудить с кем-то, но для разговора об этом с Наташкой время явно еще не настало. А, может, оно и вовсе не настанет никогда…

Дело в том, что Полина разработала для Дмитрия специальный курс лечения. Очень специальный, если можно так выразиться, поскольку это была оригинальная и новаторская авторская методика, не имевшая мировых аналогов. То есть, разумеется, по отдельности все эти методы давно практиковались, но использовать их в сочетании пока еще никто не пробовал. Тем более с такой задачей, как у Полины, которая, если выражаться понятным обычному человеку, а не профессиональному психиатру, языком, собралась перепрограммировать сознание своего любимого человека.

Прежде всего, ей хотелось навсегда избавить Диму от чувства вины за смерть близких. Она понимала, насколько тяжело жить с подобным грузом на душе, и решила сделать все возможное, чтобы ее любимому не нужно было всю оставшуюся жизнь мучиться угрызениями совести. А путь к этой цели был только один — внушить ему, что его собственные воспоминания об аварии и особенно о том, что ей предшествовало, не имеют ничего общего с реальностью. Это лишь часть последующего бреда, вызванного черепно-мозговой травмой, не более. Плюс — плод его воображения, поскольку он, стремясь преодолеть последствия амнезии, но еще не полностью восстановившись после аварии, попытался восполнить пробелы в памяти. И вышло это не совсем удачно. Так часто бывает, когда человек, переживая трагедию, сам у себя вызывает незаслуженное чувство вины — и кому как не Дмитрию, опытному психиатру, об этом не знать.

Ну и, конечно, что греха таить, Полина преследовала и еще одну, в общем-то, корыстную цель. Ей хотелось, чтобы вместе с травмирующими мыслями об аварии из памяти Димы по возможности стерлись и другие воспоминания о семье. И вместо того чтобы горевать о прошлом, он стал бы жить настоящим и будущим. Начать новую жизнь. Жизнь с ней. Не то чтобы совсем с чистого листа, но, скажем так, без лишнего балласта. И уж тем более без груза ненужных переживаний, которые могли повиснуть на нем, точно камень на шее, и запросто утянуть на дно.

Как ученый, Полина занималась именно влиянием на память разного рода воздействий во время психиатрического лечения — как химических средств, так и нелекарственных методов. В разработанной ею специально для Дмитрия схеме она делала основной акцент на психотерапевтические методики, но и роль лекарственного воздействия в ней также была очень важна. Будучи опытным врачом, Полина осознавала всю опасность своей задумки и старалась быть начеку вдвойне и даже втройне, поскольку малейшая ее ошибка могла стать фатальной. На свой страх и риск, не посоветовавшись ни с кем, она прописала своему пациенту препараты, которые должны были со временем полностью убрать из памяти Димы львиную долю негативных воспоминаний. И постоянно держала руку на пульсе, отслеживая малейшие изменения в состоянии Дмитрия, панически боясь упустить какой-нибудь важный сигнал, который на первый взгляд мог показаться пустяком, а на самом деле оказался бы симптомом чего-то необратимого.

В ее отчетах и прочей рабочей документации, разумеется, не было и намека на истинную цель лечения. Официально Дмитрий Щеголев проходил курс реабилитации после черепно-мозговой травмы вследствие аварии и стресса, вызванного гибелью семьи, плюс лечился от алкогольной зависимости, которая, что греха таить, у него действительно присутствовала. Единственным человеком, кого Полина посвятила в свои истинные планы, и то не полностью, была Наташа. Но реакция подруги была весьма противоречивой. С одной стороны, Наталья была согласна с намерением Полины помочь любимому человеку. Но с другой стороны, она очень боялась возможных последствий. Помимо нравоучительных и банальных в своей очевидности тирад в стиле «Ах, человеческая психика — такая хрупкая вещь, а первая заповедь врача — не навреди!», Наташа постоянно уповала на то, что воспоминания, наравне с мыслями и эмоциями — это нечто вроде личной собственности человека, и покушаться на них неэтично.

Первое время Полина прислушивалась к ее словам, но все-таки не сочла их настолько убедительными, чтобы изменить свою позицию. Затем она стала пропускать Наташины речи мимо ушей, а потом и вовсе раз и навсегда пресекла эти разговоры. И под конец задумалась о том, что их дружба с Наташей, скорее всего, уже катится к закату. Что неудивительно — практически любые отношения со временем себя изживают. Люди меняются, и не всегда в лучшую сторону. Наташка, например, с годами стала еще прямолинейней, чем в юности.

А вот изменения, происходящие с Дмитрием, радовали Полину значительно больше. Заторможенность, ригидность нервных процессов и прочие неприятные последствия курса успокоительных препаратов, которые Дима вынужденно принимал в больнице, со временем стали проходить, хотя и не так быстро, как хотелось Полине. Но все-таки к ней постепенно возвращался ее прежний Дима. И, что делало ее особенно счастливой — Дима, почти не обремененный чувством вины и негативными переживаниями. Похоже, ее задумка все-таки удалась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Москва

Сентябрь 2012 — май 2013 года

Глава 1

Интервью

Ровно в шесть электронный будильник заиграл бодрый марш. Это было обычное время для Дмитрия, он просыпался так и в будни, и в выходные и уже не помнил, что когда-то было иначе. Деловой человек, чей жизненный график расписан не просто по часам, а строго по минутам, не может позволить себе долго валяться в постели, для него это слишком большая роскошь. Тут либо — либо. Либо ты отдыхаешь и балуешь себя, но при этом ничего не успеваешь и, как следствие, ничего не достигаешь — либо добиваешься всего, но ценой неимоверных усилий, вертясь как белка в колесе, постоянно находясь в состоянии вечного напряжения и на грани стресса. Промежуточных вариантов нет. Современная жизнь диктует очень жесткие условия. Стоит хоть на миг остановиться или даже просто сбавить темп — и все, пиши пропало. В один момент можно потерять все, что кровью и потом заработал за много лет тяжелого труда.

А терять было что, в этом мог убедиться каждый, кто окинул бы взглядом комнату, в которой проснулся Дмитрий. Фотографии квартиры, где Дима жил вот уже третий год — собственных апартаментов в элитном жилищном комплексе, этаком маленьком городке для избранных, расположившемся внутри мегаполиса, могли бы украсить собой глянцевые страницы лучших мировых журналов, посвященных дизайну интерьеров. Все здесь, от итальянской мебели и огромной плазменной панели с функцией 3D-изображения до мельчайших деталей, таких как стаканчик для ручек на письменном столе или держатель для полотенца в ванной, было идеально подобрано и выдержано в едином стиле хай-тек. Дмитрий всегда мечтал именно о такой квартире — строгая черно-белая гамма, никаких безвкусных украшений и излишеств, вещей минимум, но все функционально и максимально удобно. Однако долгое время подобное жилье могло оставаться лишь мечтой, настолько недостижимой, что он к ней даже не стремился. Ведь еще каких-то лет восемь-десять назад он и представить себе не мог, что его жизнь изменится самым неожиданным образом…

Одним резким рывком Дмитрий поднялся с кровати и направился в ванную, а оттуда — в небольшую комнату, оборудованную под спортзал. Каждое утро он неизменно уделял сорок пять минут гимнастике и занятиям на тренажерах. Поддерживать необходимую физическую форму он считал для себя обязательным, поскольку публичный человек всегда должен хорошо выглядеть. Здоровый образ жизни уже давно стал важной частью его существования. Сейчас Диме самому уже с трудом верилось в то, что когда-то он злоупотреблял алкоголем и попыхивал трубкой, набитой табаком «Золотое руно». Теперь в его жизни не было места ни спиртному, ни курению, ни другим вредным излишествам, которые могли бы негативно сказаться на здоровье и внешности. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять — будь он в свои сорок три года не моложавым, стройным и подтянутым, а вялым и обрюзгшим мужичонкой с неаккуратными залысинами и пивным животом, как выглядят многие его сверстники, рейтинг телепередачи «Задушевный разговор» был бы значительно ниже. Ведь большинство зрителей, которые каждое субботнее утро замирали перед телеэкранами, чтобы увидеть самого знаменитого в стране психотерапевта, составляли женщины, причем, как выражался Ник-Ник, его супервизор, женщины с претензией на интеллигентность. Воспитанные излишне строгими родителями юные девушки, мечтающие справиться с многочисленными психологическими проблемами и за одну ночь превратиться из закомплексованных серых мышек в соблазнительных, раскованных и уверенных в себе покорительниц мужских сердец. Молодые и не очень мамочки и домохозяйки, чья жизнь, заполненная одними лишь бытовыми хлопотами да заботами о детях, превратилась в сплошной «день сурка». И дамы околопенсионного возраста, которые вдруг с изумлением и отчаянием обнаружили, что молодость прошла и больше уже никогда не вернется, но пока никак не готовы с этим смириться. Всем им, конечно, представлялось очень важным, чтобы ведущий их любимой телепередачи был не просто умным человеком и профессионалом в своей области, но еще и красивым мужчиной.

За завтраком (апельсиновый фреш, мюсли с орехами и сухофруктами, обезжиренный йогурт, мед и зеленый чай) Дмитрий одновременно просматривал с ноутбука электронную почту и не столько смотрел, сколько слушал новости по телевизору. Ни там, ни там ничего значительного или важного, обычная рутина. Но это его только радовало, а не огорчало, резких перемен в жизни и в планах он терпеть не мог. «Старею, наверное», — усмехнулся Дмитрий, сбрасывая на ходу спортивный халат. Он ненадолго остановился перед вешалками в гардеробной комнате, раздумывая, что надеть. Сегодня у него непростой день, он приглашен на телепередачу, ведущая которой славится острым языком и манерой задавать крайне неудобные для собеседника вопросы. Попасть на беседу с Верой Король считалось очень престижным, однако многие знаменитости всеми силами старались избежать подобной чести — не каждый отваживался на словесную дуэль с бойкой ведущей, для которой вообще не существовало понятий «невежливость», «бестактность» или «вмешательство в частную жизнь». Тем не менее Дмитрий Корсунский, когда ему сделали подобное предложение, согласился на него сразу, не раздумывая. Он заключил, что бояться ему нечего, в его биографии (во всяком случае, его нынешней биографии) нет темных сторон, которых стоило бы стыдиться. А если Язве Верочке, как за глаза и в глаза называли Король на телевидении, вдруг придет в голову идея помериться с ним силами на его собственном поле и поговорить о психологии — то тут, безусловно, он даст ей фору в сто очков. И все равно выйдет из схватки победителем. В этом Дмитрий не сомневался.

Времени до начала записи было еще достаточно, но Дмитрий вышел из дома заранее, так как терпеть не мог опаздывать и с настороженностью относился к людям, позволяющим себе подобную неорганизованность. То, что в Москве с раннего утра до самой ночи постоянные пробки — ни для кого не новость. А значит, нужно планировать свой рабочий график так, чтобы всегда оставался запас времени на дорогу. Именно так поступал и Дмитрий, и никогда не прогадывал. В том числе и сегодня, поскольку движение на дорогах явно оставляло желать лучшего. Пора отпусков закончилась, люди возвращались в город, и автомобилей на улицах с каждым днем становилось все больше. Черный «Ягуар» не столько ехал, сколько тащился в плотном потоке машин. К боку наглухо притерлась грязная и помятая «девятка» цвета «мокрый асфальт», в которой на всю катушку орало радио, а за рулем сидел бритоголовый «четкий пацанчик» в дешевом спортивном костюме. «Стюардесса по имени Жанна…» — доносилась до Дмитрия даже сквозь закрытые окна старая, уже порядком забытая песня.

«Сказать, что ли, этому красавцу, что девяностые уже давным-давно кончились? Он, похоже, об этом не знает…» — усмехнулся про себя Дима. Его, как и всех нормальных людей, раздражали московские пробки, но он заставлял себя быстро справляться с недовольством. Недаром владелец черного «Ягуара» столько лет учил людей правильно жить, как обозначал суть их профессии супервизор Ник-Ник. Было бы странно, если б Дмитрий сам не пользовался техниками из собственного арсенала, хотя бы по мелочи, отдельными методами и приемами. Например, искусством извлекать пользу для себя даже из проблемных ситуаций и воспринимать долгую дорогу через всю Москву, с Юго-Запада в Останкино, не как нервотрепку и бесцельную потерю времени, а как прекрасную возможность подготовиться к предстоящей беседе с Язвой Верочкой, продумать, опираясь на предварительно составленную и утвержденную схему беседы, возможные вопросы ведущей и свои предполагаемые ответы на них.

Пока, до начала записи, все складывалось очень даже неплохо. Когда помощница Веры Король спросила у него по телефону, какие темы он категорически не согласен затрагивать в предстоящем разговоре, Дмитрий невозмутимо заявил, что подобных тем для него не существует. Он с равной охотой готов обсуждать экологическое будущее планеты, мораторий на смертную казнь и творчество Эмира Кустурицы — если ведущая передачи сочтет, что мнение психотерапевта по этому вопросу будет интересно зрителям.

— Вообще-то я имела в виду вопросы, касающиеся вас лично, — уточнила, хмыкнув, собеседница.

— Тем более, — отвечал он. — Я никогда не делал тайны из своей жизни. Она, увы, слишком скучна и слишком размеренна, чтобы в ней оставалось место для каких-то скелетов в шкафу.

И, похоже, девушка ему поверила. Но одно дело молодая помощница и совсем другое — опытная телеведущая, чьи передачи нередко балансировали на грани скандала. Встречи лицом к лицу с Король Дмитрий, что греха таить, побаивался. Особенно его пугала мысль, что Вера могла не ограничиться общими сведениями о Дмитрии Корсунском, которые легко получить из прессы и Интернета. А если она начала копать глубже, то, не исключено, могла и обнаружить под маской Дмитрия Корсунского другого Дмитрия — Щеголева, чья репутация в родном городе была, увы, не столь уж безупречна… Ну что ж, в крайнем случае, надо быть готовым и к этому.

Впрочем, сам Дмитрий отнюдь не считал свою историю лживой. Он был совершенно уверен: в том, что некоторые, скажем так, ее особенности не вполне соответствуют действительности, нет ничего предосудительного. То, что популярный психотерапевт Дмитрий вырос в семье врачей и имеет в своем багаже красный диплом медицинского института со специализацией в области психиатрии, а также интернатуру, ординатуру и большой профессиональный стаж за плечами — истинная правда. А то, что когда-то у этого Дмитрия была другая фамилия, что он длительное время довольно сильно зашибал и однажды угодил в автомобильную аварию, в которой погибли жена и тринадцатилетняя дочь, — это никого не касается. И хорошо бы, конечно, чтоб эта информация все-таки не дошла до ушей Веры, и та не стала бы задавать вопросов, как и почему заурядный провинциальный доктор, заместитель главного врача психиатрической больницы Дмитрий Щеголев превратился в преуспевающего телеведущего, автора нескольких популярных книг и любимого психотерапевта знаменитостей Дмитрия Корсунского.

История его успеха выглядела настолько фантастично, что Дима сам иногда сомневался — а не приснилось ли все это ему? Дмитрию часто, подозрительно часто казалось, что все происходящее с ним нереально, и в какой-то момент он должен проснуться и понять, что все это ему привиделось. Он даже несколько раз рассказывал об этом ощущении своему супервизору. Ник-Ник слушал его и усмехался в бороду: «Выходит, я тоже не существую в реальности, а являюсь лишь плодом твоего воображения? Забавно… Солипсизмом попахивает…» Но на самом деле, и Дмитрий был согласен с этим, ему необычайно, ну просто невероятно повезло.

Все началось девять лет назад, в тот момент, когда Дмитрий проходил курс реабилитации после аварии в элитном неврологическом центре, где работала его тогдашняя любовница Полина. Подробности самого ДТП и первое время после него сохранились в памяти Димы не лучшим образом, многие детали стерлись, но это и неудивительно — наше сознание обладает сильнейшими средствами самозащиты, тщательно оберегает свой покой и отфильтровывает значительную часть негатива. Тем более в экстремальной ситуации, такой как авария. Дима помнил лишь, что после травмы долгое время пролежал в больнице, где его и застало сообщение о смерти жены и дочки. Полина, едва узнав о том, что произошло, сразу приехала, разыскала его и долго преданно ухаживала за ним, а как только стало возможно, забрала его к себе в неврологический центр на реабилитацию. Именно там он впервые увидел тот страшный сон, который впоследствии стал для него повторяющимся кошмаром. Диме приснилось, что он сидит у себя дома на балконе в старом кресле. У них действительно стояло на балконе такое кресло, когда-то отец любил в нем отдыхать, а потом, со временем, обшивка кресла вытерлась, и Надя хотела его выбросить, но Дима не позволил, вынес на балкон и часто в летнее время сидел в нем, читал и курил трубку.

Во сне Дима смотрел с балкона и видел через загородку жену и дочь, но не с высоты шестого этажа, а словно они были совсем рядом и балкон стоял на земле. Надя и Кристина, смеясь, звали его, и он уже собирался встать и идти к ним, но что-то не пускало его, и, присмотревшись, Дмитрий обнаруживал, что пристегнут ремнем безопасности, и что сидит не в отцовском кресле, а на автомобильном сиденье. Он хотел было объяснить жене и дочке, что пристегнут и из-за этого не может подойти к ним, но они не слышали его и, обидевшись, уходили. Тогда автомобильное сиденье превращалось в медицинскую кровать, а ремень безопасности — в специальные ремни, которыми в клиниках связывают буйных. Дима уже не сидел, а лежал, накрепко прикрученный к койке, а над ним стояла Полина со шприцем в руках, улыбалась жуткой улыбкой и повторяла: «Теперь ты мой, только мой!» Дима чувствовал, что ни за что не должен позволить ей сделать укол, что если это произойдет, случится что-то ужасное, непоправимое… Но он был так крепко привязан, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, сколько бы ни напрягал мышцы… Из последних сил он пытался вырваться… И просыпался от собственного крика.

Тот кошмарный сон стал переломным этапом в его болезни. После него Дмитрий очнулся не только в прямом, но и в переносном смысле, во всяком случае, вышел из заторможенного состояния, в котором до этого пребывал. Этот сон был первым моментом за всю историю лечения, о котором он не стал рассказывать Полине. Спокойно, вдумчиво и неторопливо, благо уж чего-чего, а свободного времени у него было навалом, Дима проанализировал свое сновидение и пришел к выводу, что имеет подсознательное предубеждение против Полины.

В той трагедии, которая произошла с ним десять лет назад, его любовница, надо отдать ей должное, показала себя с самой лучшей стороны. Узнав, что с Дмитрием и его семьей случилось несчастье, она бросила все, примчалась к нему за сотни километров и совершила нечто сродни подвигу, выхаживая его, возвращая к жизни, помогая преодолеть последствия шока и решая за него все проблемы. Дима до сих пор не в полном объеме представлял, сколько она сделала для него: она ведь была сиделкой у его постели, а потом перевезла в свой неврологический центр. Полина напрочь отказывалась говорить о том, каких трудов ей это стоило. Он мог лишь догадываться, что именно ее стараниями для него свелись к минимуму все проблемы с законом. Полина даже сумела добиться, чтобы суд над ним состоялся не в Саратове, а в Челябинске, и наняла хорошего адвоката. Суд Дмитрий помнил смутно, он в то время еще не пришел в себя от стресса и проходил курс лечения, но в памяти твердо закрепилось одно: его признали невиновным. И произошло это именно благодаря Полине. Да, она безмерно любила его и доказала это на деле. И Дима был столь же безмерно благодарен ей за это. Но оставаться на всю жизнь с женщиной, к которой он не испытывал ничего, кроме благодарности, и строить отношения на одних только чувствах долга и вины Дима не хотел. Никак не хотел. Это было бы ужасно для него самого и нечестно по отношению к Полине. Дмитрия и раньше настораживала в ней эта упрямая настойчивость, жажда во что бы то ни стало завоевать его, несмотря ни на что. Полина умело скрывала свои мотивы, но Дмитрий все равно о них догадывался. И теперь понимал: она добилась своего, он сделался по гроб жизни обязанным ей. Не исключено, что в обществе Полины он уже никогда не сможет почувствовать себя свободно, а всегда будет ощущать себя должником, какой-то неполноценной личностью. И чем дольше будет продолжаться их общение, тем больше он увязнет в психологических проблемах и комплексах. И выход тут мог быть только один — как можно скорее освободиться.

Он долго размышлял, как лучше поступить, и в конце концов выбрал правильный, как потом оказалось, путь. Не стал ни о чем разговаривать с Полиной, что-то объяснять ей, аргументировать, почему не намерен оставаться с ней дальше. Просто терпеливо ждал, когда, наконец, сможет выйти на волю из этой тюрьмы. Удобной, красивой и комфортабельной, но тюрьмы. А тем временем в спокойном режиме проходил курс реабилитации, занимался аутотренингом и всем прочим, что помогало ему восстановиться. Это было даже по-своему забавно — проверить на себе те средства и техники, многие из которых он сам использовал на практике, когда работал с людьми, пережившими посттравматический синдром или пытающимися избавиться от алкогольной зависимости. Этакая смена ролей: был врачом — стал пациентом. А поскольку профессиональные знания сильно помогали ему, реабилитация действительно шла успешно. Все то время, пока длилась «вторая фаза лечения» (первой фазой Дмитрий называл для себя период, который плохо помнил, поскольку сначала восстанавливался после черепно-мозговой травмы, а потом — после стресса, вызванного сообщением о смерти семьи, и убойного курса транквилизаторов, который ему тогда вкатили), Дима пытался наблюдать за собой как бы со стороны. И в целом остался доволен результатами. Единственное, что его несколько удивляло, — это некоторое эмоциональное отупение, которое с тех пор не покидало его. Впрочем, он и раньше-то не был слишком эмоциональным человеком, все тесты на темперамент всегда однозначно диагностировали его как флегматика.

После нескольких месяцев, проведенных в «Лесной поляне», Полина, наконец, решила, что он полностью здоров. Чтобы убедить ее в этом, Дима даже восстановил с ней интимные отношения, хотя особого желания заниматься сексом ни с Полиной, ни с кем-то еще у него не возникало. Он хотел лишь одного — покинуть неврологический центр. И как только Полина предложила после выписки поселиться у нее, охотно согласился. Провел ночь в ее знакомой до мелочей квартире с видом на Пушкинский парк, а утром, когда Полина уехала на работу, написал на стикере «Извини, но так будет лучше», наклеил бумажку на зеркало в прихожей, забрал свои вещи и документы и навсегда покинул ее дом.

Первое, что сделал Дима, — даже не заходя домой, отправился в риелторскую фирму и начал переговоры о продаже квартиры. Спасибо покойным родителям, жилье у него было очень хорошее — конечно, не псевдоевропейский коттедж с псевдояпонским же садом, из тех, которые в последние лет десять стали строить себе в пригороде «новые русские», но просторная трехкомнатная квартира улучшенной планировки в центре, в доме на Кировке, считавшемся накануне перестройки одним из лучших в городе. Покупатели на квартиру нашлись сразу, и даже удалось почти не потерять в деньгах, что обычно всегда случается, когда стараешься продать что-нибудь побыстрее. С дачей пришлось повозиться чуть дольше, но и эта сделка оказалась не такой хлопотной и волокитной, как опасался Дима. Пока оформлялись документы, Дима жил у холостого приятеля. Во-первых, просто не находил в себе сил переступить порог квартиры, где все напоминало о жене и дочке, а во-вторых, опасался, что Полина станет его искать, а видеть ее Дмитрию совершенно не хотелось. Ради этого он даже решил не восстанавливать старый номер пострадавшего в аварии мобильного телефона, а завел новую сим-карту.

Самым, пожалуй, неприятным моментом во всей этой истории стала необходимость выписать из квартиры Кристинку — Надя была прописана в доме своего покойного отца. Свидетельств о смерти жены и дочки у Димы не было. Еще в «Лесной поляне» Полина по его просьбе узнала, что оформлением похорон занималась теща, так что Дмитрию не оставалось ничего другого, как отправиться к ней, но сделать подобный шаг было очень нелегко, и Дима отважился на него далеко не сразу. Приехав в Надину деревню, где не был уже больше десяти лет, он не пошел сразу разыскивать нужный дом, а сначала зашел на кладбище и не без труда отыскал припорошенный первым снегом новенький памятник с фотографиями Нади и Кристинки. Увидев их улыбающиеся, живые, счастливые лица, Дмитрий с трудом сдержался, чтобы не разрыдаться. Он понял, что не найдет в себе сил на разговор с их матерью и бабкой и решил не ходить к ним. В глубине души он всегда был слабым человеком и знал это за собой. До темноты простоял Дима у могилы, а потом, вернувшись домой, написал теще письмо с просьбой выслать документы по почте, наврав, что не может приехать сам, так как еще не оправился после аварии. Через некоторое время пришла ценная бандероль со свидетельством о смерти Кристины и без какого-либо намека на его записку, из чего Дмитрий сделал вывод, что правильно поступил, что не стал встречаться с тещей. Видимо, пожилая женщина не могла простить ему, что он остался жив, в то время как два самых дорогих ей человека на свете погибли.

Только перед тем как отдать ключи покупателю, Дима все-таки заглянул домой, забрал дипломы и прочие документы, а также кое-что из своих вещей и сказал новым владельцам, что они могут распоряжаться оставшимся вещами по своему усмотрению. Одновременно с продажей квартиры он сделал еще один решительный шаг, отдаляющий его от прошлой жизни, о которой так хотелось поскорее забыть. Оформляя бумаги на выписку, Дима надумал заодно и сменить фамилию. Оказалось, что сейчас сделать это не так уж сложно: написал заявление в ЗАГС, заплатил пошлину, подождал пару недель — и получай новый паспорт, в котором тебя окрестят, кем хочешь, хоть Брюсом Уиллисом, хоть Петром Алексеевичем Романовым, хоть Васисуалием Лоханкиным. И это Диму очень устраивало. Он взял фамилию матери — Корсунский — и теперь имел все основания полагать, что его вряд ли найдут те люди, которых он сам не хотел бы видеть.

Дмитрий без всякого сожаления уволился с работы, положил вырученные от продаж деньги в вызывающий доверие банк, оформил кредитную карту, раздал долги и в тот же вечер сел на фирменный поезд «Магнитка». Он ехал в Москву и теперь уже совершенно не думал о том, что в столице его никто не ждет. Один виток спирали его судьбы закончился безвозвратно, и впереди была новая жизнь. Пока непонятно, какая. Но новая.

Дмитрий неоднократно бывал в Москве, знал в ней несколько приличных недорогих гостиниц и более или менее ориентировался в метро. Однако в этот раз он, как истинный провинциал, первым делом отправился в центр, на станцию «Охотный ряд» — но, конечно, не затем, чтобы посетить торговый центр на Манежке, поглазеть на Мавзолей и Кремль, сфотографироваться на Красной площади или кинуть через плечо монету на отметке нулевого километра перед Воскресенскими воротами. Он приехал сюда исключительно по делу — на Большую Никитскую улицу, где располагался офис заранее выбранного по Интернету агентства недвижимости. Изначально Дмитрий собирался купить квартиру в Москве, но столичные цены неприятно удивили: после беседы с риелтором выяснилось, что суммы, вырученной от продажи большой родительской квартиры и дачи, казавшейся Дмитрию весьма и весьма немалой, хватит разве что на скромную малогабаритную однушку — и то не в лучшем районе. Ну, или на комнату в коммуналке, однако такой вариант отпадал сразу, жить под одной крышей с неизвестно какими чужими людьми Дима не имел никакого желания. Он попросил у риелтора время на раздумье, вышел пройтись по улице, отправился, куда глаза глядят, и случайно забрел в уютный дворик со старинными особняками, в которых располагались кафедры медицинского университета и МГУ. Сам не зная зачем, Дмитрий заглянул на факультет психологии, и на глаза ему попалось объявление о возможности получения второго высшего образования.

Еще в родном городе Диме не раз приходила в голову мысль переквалифицироваться, получить специальность психотерапевта и сменить психиатрию на более перспективную и во многом более простую область. Помнится, он даже искал какие-нибудь курсы или вуз, но так ни на чем и не остановился, слишком много имелось «но». А теперь, казалось, сама судьба предложила нужный вариант. Дима еще раз внимательно прочитал объявление. Стоимость обучения была указана немалая — МГУ как-никак! — но Дмитрия это не смущало, деньги у него пока были. Да, пожалуй, об этом стоило подумать: вложить имеющиеся средства не в недвижимость сомнительного качества, а в объективно качественное образование. А квартиру можно пока не покупать, а снимать.

Так он и сделал. Дмитрию повезло найти небольшую, но уютную и относительно недорогую квартирку в десяти минутах ходьбы от метро «Семеновская». Сдавалось жилье не только с мебелью, но даже с необходимым набором бытовых мелочей, вроде посуды и постельного белья, и это оказалось весьма кстати. Дима с удовольствием поселился на новом месте, с которым не было связано никаких тягостных воспоминаний, и начал готовиться к поступлению в университет. Времени до вступительных испытаний оставалось не так уж много, его едва хватило на то, чтобы освежить в памяти основные знания по биологии, но этого оказалось вполне достаточно. В июле Дмитрий успешно прошел собеседование, хорошо сдал экзамен и вскоре оказался в числе студентов спецотделения.

С первого сентября Дима с огромным удовольствием и увлечением погрузился в занятия. Многое из того, что он изучал, было ему уже известно или, по крайней мере, частично знакомо, но это не ослабляло, а даже, напротив, подогревало интерес. Однако самым важным было то, что классические и новейшие методики и техники психотерапии, которыми овладевал Дмитрий, очень помогали ему самому. Всего через год жизни в Москве он сумел избавиться от воспоминаний о пережитой трагедии и очень гордился тем, что свел свои личностные проблемы к минимуму и полностью подчинил их себе. Долой лишние эмоции и переживания, которые только мешают. Да здравствуют разум и рационализм! У него снова появился широкий круг общения, друзья, приятели… и женщины, которые хоть и огорчались из-за того, что им не предлагают длительных прочных отношений, но были достаточно умны, чтобы не портить по этому поводу жизнь себе и Дмитрию. Благодаря многочисленным знакомствам Дима легко нашел работу. За два с половиной года он сменил несколько разных мест, и к концу второго курса прочно осел в одном из крупнейших столичных психологических центров. Именно там его вновь нашла удача.

Один из центральных каналов делал репортаж о работе службы психологической помощи, и режиссер передачи сразу же выделила из всех сотрудников центра именно Дмитрия. Его яркая, красивая и мужественная внешность, проникновенный, богатый интонациями голос и умение не теряться перед камерой не только сделали его главным действующим лицом репортажа, но и привлекли внимание владелицы телекомпании. Интересный молодой психотерапевт понравился Марине Леопольдовне настолько, что она изъявила желание познакомиться с ним лично и при встрече в уютном тихом ресторанчике высшей ценовой категории недвусмысленно намекнула, что совсем не прочь сойтись поближе. Дмитрий не стал отказываться. Марина заинтересовала его, понравилась и как человек, и как женщина, даже несмотря на то, что была старше его на одиннадцать лет, — очень уж разительно эта эффектная, ухоженная, образованная, раскованная в общении и отличавшаяся, если можно так выразиться, профессиональным обаянием дама была не похожа на большинство его знакомых. В результате случайная встреча привела к длительной связи, продолжавшейся больше семи лет. Пылкой страсти ни один из любовников не испытывал (на такие чувства Дима уже не был способен), но первое время они вполне комфортно чувствовали себя вместе. К тому же их союз во многом напоминал сотрудничество, причем выгодное для обоих. Марине нравилось появляться в людных местах под руку с красивым молодым мужчиной и увозить его к себе после мероприятий, а Дмитрия привлекала возможность научиться у Марины тому, чего он никогда не узнал бы и не освоил, не будь ее рядом — профессиональным приемам телеведущего и знанию всех тонкостей жизни мира, в котором он нежданно-негаданно оказался. Марина была состоятельной женщиной и любила тратить деньги, но Дима никогда не позволял ей тратить деньги на него. Дорогих подарков от нее он принципиально не брал, так как считал это ниже своего достоинства, но не имел ничего против помощи нематериальной. Поэтому благодаря любовнице у него появилось несколько состоятельных клиентов, в свою очередь рекомендовавших его многим своим друзьям и знакомым, а самого его стали часто приглашать на телевидение, в ток-шоу и на разные передачи, где требовалось мнение специалиста-психолога. Но на этом Марина не остановилась. Ей пришла в голову идея сделать для Дмитрия его собственную передачу, нечто вроде психологической консультации в эфире — беседы психотерапевта и клиента прямо перед камерой. Разумеется, роль клиентов исполняли подставные лица, да и разговор Дмитрия с ними шел по заранее намеченному сценарию и весьма отдаленно напоминал реальность, но зрителям знать об этом было совершенно не обязательно. Для пробы отсняли несколько пилотных передач, показали их по одному из центральных каналов — и передачи, к удивлению и радости создателей, стали иметь немалый успех. Не то чтобы Дима в одно прекрасное утро проснулся знаменитым, вряд ли такое бывает где-либо, кроме второсортных фильмов и романов, но он действительно становился популярнее день ото дня. У него выросло число клиентов, его стали узнавать на улице и в ресторанах. Его начали приглашать на тусовки уже не как спутника Марины Леопольдовны, а как Дмитрия Корсунского, известного психотерапевта, ведущего передачи «Задушевный разговор».

Да и материальное положение Димы стало улучшаться день ото дня. Сначала он снял более чем приличный офис на Остоженке, затем сменил подержанный «Опель», на котором первое время колесил по Москве, на новенький черный «Ягуар» и, наконец, осуществил мечту любого приехавшего в столицу провинциала — обзавелся собственной квартирой, да не где-нибудь, а в элитном жилом комплексе на Юго-Западе. То есть, можно сказать, что жизнь его полностью наладилась — особенно после расставания с Мариной. Настал момент, когда Дмитрий понял, что их отношения себя изжили, оба они тяготятся этой связью, но у Марины пока не хватает мужества признаться в этом не только ему, но и самой себе. Можно было бы обсудить этот вопрос и прийти к соглашению путем переговоров, но Дима не хотел неприятностей и осложнений, а потому поступил умнее — сам подыскал себе замену в лице смазливого и амбициозного начинающего телережиссера, бывшего к тому же на три года младше его. Дмитрий подружился с ним и без особого труда сделал так, чтобы Марина заинтересовалась его новым приятелем. А когда это произошло и у тех завязалась интрижка, Дима, действуя исподволь и ненавязчиво, ловко подвел любовницу к тому, чтобы она первая заговорила о разрыве. И в результате они, к обоюдному удовольствию, расстались друзьями.

Дима не сомневался, что Вера Король обязательно затронет в беседе тему его отношений с Мариной Леопольдовной. Но подобная перспектива его не смущала, он был готов к такому ходу событий и заранее продумал стратегию и тактику разговора. Так что к моменту начала передачи Дима совершенно не волновался. Чувство волнения, как и многие другие эмоции, давно ушли для него в прошлое. Входя в студию, он не только держался, но и ощущал себя уверенно. Ему ничто не мешало — если не считать привязавшейся и навязчиво звучавшей в сознании дурацкой песни про стюардессу Жанну.

Оправдывая свое прозвище, Язва Верочка сразу взяла быка за рога.

— Дмитрий, ваша передача называется «Задушевный разговор», — начала она после того, как представила его зрителям. — Думаю, вы не будете спорить с тем, что это название банально до пошлости. Неужели ни вы, ни кто-либо еще из вашей творческой группы не сумели придумать ничего более оригинального?

— А мы и не ставили себе такой цели, Вера, — спокойно отвечал Дима. — Мы как раз считали, что название передачи должно быть простым, понятным и близким каждому. Оно должно быть… домашним, если можно так выразиться. Как психолог могу вас заверить, что какое-нибудь вычурное претенциозное название не настроило бы зрителей и участников на нужный лад, наоборот, вызвало бы подсознательное отторжение. И так к психологам в нашем обществе все относятся с недоверием и настороженностью. А «Задушевный разговор» вызывает ассоциации с чем-то привычным, комфортным, неспешным. И к тому же я совсем не считаю слово «душа» банальным. Как и сам предмет, который оно обозначает. Так что мне нравится название нашей передачи. В нем заложено сразу несколько смыслов…

— И один из них в том, что бывает разговор «за жизнь», а у вас разговоры «за душу»? — усмехнулась ведущая.

— Интересная какая у вас трактовка. — Дмитрий стойко держал данное себе обещание не поддаваться на ее провокации. — Но я имел в виду несколько иное. Не просто откровенная беседа, но общение душ, коммуникация на некоем более глубоком… или, если хотите высоком уровне, нежели просто вербальный…

— «Коммуникация», «вербальный», «подсознательное отторжение», — тут же прицепилась к словам Вера. — Вам не кажется, что вы выражаетесь слишком наукообразным, далеким от нормального общения языком? Неужели вас не смущает, что это может отпугнуть зрителей, которые просто-напросто не поймут, о чем вы говорите?

Ответом Дмитрия стала обезоруживающая улыбка.

— Вы совершенно правы, Вера, — кивнул он. — Вынужден признать за собой этот грех. Как и многие мои коллеги, я часто сбиваюсь на так называемый птичий язык. Но того, что это не понравится зрителям, я не боюсь. Я стараюсь постоянно поддерживать контакт с ними, каждый день общаюсь с множеством людей в Твиттере, в своих блогах на социальных сетях и на собственном сайте, — он особенно четко выговорил электронный адрес, — и знаю, что подавляющее большинство зрителей нашей передачи — это умные, знающие, образованные люди. И им, конечно, хорошо знакомы термины, которые в наш век информации известны каждому грамотному человеку.

Сказав это, Дмитрий вновь улыбнулся, надеясь, что эта улыбка попадет в запись. И каждая его поклонница в этот момент вздохнет у экрана: «Ах, это он сказал обо мне! Это он меня назвал образованным современным человеком…»

А тем временем ведущая уже перевела разговор на другую тему.

— Поговаривают, что среди ваших клиентов много известных людей. — По сути это был вопрос, но фраза прозвучала скорее утвердительно. — Художник Илья Емельянов и его жена, актриса Елена Емельянова [1 — Персонажи романа Олега Роя «Галерея «Максим»».], режиссер Алексей Соколовский [2 — Персонаж романа Олега Роя «Капкан супружеской свободы».]… Музыкальный продюсер и ведущий передачи «Алло, мы ищем таланты!» Кирилл Пономаренко регулярно ходит к вам на сеансы. И знаете, когда слышишь подобные разговоры, возникает чувство, что вы сами же и распускаете подобные слухи, чтобы набить себе цену.

Но Дмитрий не попался и на эту удочку.

— Можете думать что угодно, Вера, — сдержанно отвечал он. — Спорить с вами, что-то доказывать и уж тем более обнародовать информацию, кто является моим клиентом, а кто нет, я все равно не буду. Это что-то вроде врачебной тайны, и разглашать такие сведения я не имею никакого права.

— Ну так все-таки Кирилл Пономаренко — ваш клиент или нет? — не сдавалась Вера.

— Что ж, если для вас это важно, то он мой хороший приятель.

— Скажите, Дмитрий, а у вас есть хобби? — Похоже, Вера была мастером перескакивать без всякого перехода с одной темы на другую. — Чем вы занимаетесь в свободное время? Препарируете живые организмы в тщетной попытке найти, где скрывается эта самая ваша пресловутая «душа»?

— Не думал, что произвожу впечатление столь кровожадного человека. — Он счел, что в этот момент будет уместно рассмеяться. — Боюсь разочаровать вас, Вера, но увлечения у меня мирные и безобидные. Я интересуюсь историей кино и в свободное время, которого у меня, к сожалению, очень немного, с удовольствием смотрю старые фильмы — как отечественные, так и зарубежные.

— То есть дома у вас целая фильмотека? — Тут же сделала стойку Вера. — А можно полюбопытствовать, где вы берете эти фильмы?

«Ох, Верочка… Да ты предсказуема, как рифмы в современных песнях, — усмехнулся про себя Дима. — Сейчас ты ждешь от меня признания, что я на халяву скачиваю фильмы в Интернете, после чего тут же пойдет речь об авторском праве и проблеме пиратства… Нет уж, дорогая, не дождешься».

И с выражением полной искренности на лице тут же поведал собеседнице, что диски покупает исключительно лицензионные и к тому же почти каждую неделю выбирается в «Иллюзион» на Котельнической набережной. Это, кстати, было чистой правдой — с тех пор как кинотеатр открылся после ремонта, Дмитрий часто позволял себе такое удовольствие.

— И с кем же вы туда ходите? — похоже, ведущей не давала покоя его личная жизнь.

— Один, — обезоруживающе улыбаясь, сообщил Дмитрий. — Предпочитаю дневные сеансы в будние дни, когда в зале поменьше народу.

Время бежало быстро, беседа текла на удивление ровно, без неожиданностей, но Дмитрий понимал, что расслабляться не стоит. Наверняка Вера припасла в рукаве козырь, возможно, и не один. Так и было. Ведущая заговорила о том, что большинство зрителей его передачи — женщины, и участники беседы пришли к компромиссу, что в России женщины гораздо больше интересуются психологией, чем мужчины, которые в глубине души все еще считают обращение к психотерапевту проявлением слабости. После этого Вера весьма ловко перевела разговор на личную жизнь Дмитрия и недвусмысленно намекнула на его роман с владелицей телекомпании. Дима был готов к этому и, как истинный джентльмен, все отрицал. Да, он очень уважает Марину Леопольдовну, они друзья, коллеги, единомышленники, их сотрудничество очень плодотворно, но близких отношений между ними нет. Однако отделаться от Язвы Верочки было не так-то легко.

— Во всяком случае, раньше на всех светских мероприятиях вас регулярно видели с ней, — заявила ведущая. — Но вот уже достаточно долгое время вы повсюду появляетесь один. Почему? У вас нет не только постоянного, но даже временного партнера? Сапожник без сапог — учите других налаживать, как вы выражаетесь, межличностные связи, а сами одиноки? Или у вас какие-то тайные пристрастия, которые вы тщательно скрываете? Вас возбуждают мужчины, подростки или?..

Дмитрий демонстративно вздохнул. Он был готов и к этому вопросу, более того, почти не сомневался, что Язва Верочка обязательно его задаст. И заранее решил, что ответит на него так, чтобы его слова выглядели бы как можно более искренними. Нет, конечно, он не собирался озвучивать на всю страну истинное положение вещей и рассказывать в эфире, что после той истории с Полиной его интерес к женщинам, и прежде-то не слишком бурный, постепенно начал угасать, а за время общения с Мариной и вовсе сошел на нет. Дмитрий все так же пользовался успехом у противоположного пола, точнее, нет, не так — этот успех значительно вырос вместе с популярностью… Но теперь самому Диме это было абсолютно не нужно. Настолько не нужно, что он стал подозревать, что превратился в асексуала. На что его супервизор Ник-Ник отвечал: в наше время это в порядке вещей. Многие мужчины и женщины перестают ощущать сексуальное влечение. И не только те, кто уже разменял пятый десяток, но даже и более молодые. И ситуация все ухудшается. Однако ничего этого Дима, разумеется, говорить не стал, а преподнес ведущей и телезрителям заранее приготовленную байку.

— Видите ли, Вера, — проникновенным тоном начал он, — в моей жизни случилась одна история… Обычно я никому ее не рассказываю, но раз уж у нас с вами вышел такой доверительный разговор… Дело в том, что была одна девушка… Я не зря употребил слово «одна» — она была и по-прежнему остается для меня единственной в мире женщиной. Извините за столь вычурный оборот, но это именно так и есть.

— И что же? — усмешка на лице ведущей явно выглядела недоверчивой.

— Это произошло много лет назад, — продолжал актерствовать Дмитрий. — Мы собирались с ней пожениться, уже подали заявление в ЗАГС. И вдруг совершенно случайно, во время какой-то лотереи в торговом центре, выиграли горящую путевку на двоих в Анталию. Она шутила, что эта поездка станет нашим добрачным свадебным путешествием. А у меня промелькнула мысль: наверное, это плохая примета — ездить в свадебное путешествие до свадьбы. Но тогда я еще не верил в плохие приметы.

— И что же? — снова повторила Вера, но на этот раз ее лицо уже не выглядело столь недоверчивым, а в интонации читалась явная заинтересованность.

— Мы прекрасно отдыхали, — Дмитрий добавил голосу трагичности, — но однажды утром она решила пойти искупаться до завтрака. А я остался в номере. Накануне ночью мы допоздна были на дискотеке, и утром я хотел только одного — спать. Мы договорились встретиться в ресторане. Она ушла — и больше я никогда не видел ее… — он сделал выразительную паузу — …живой. Через некоторое время меня разыскал менеджер отеля и сообщил, что моя возлюбленная утонула. Несчастный случай… Она неплохо плавала, но, очевидно, что-то произошло. Может, заплыла слишком далеко и у нее свело ногу судорогой. На берегу в это время было еще мало народу, и то, что она тонет, заметили слишком поздно. Спасатели не успели прийти ей на помощь…

— Какая печальная история. — Гримаса на лице ведущей, видимо, призвана была изображать сопереживание. — И с тех пор вы?..

— Да, с тех пор я один, — сдержанно кивнул Дима. — Так уж вышло, что ни одна женщина не может заменить мне мою любимую. Я все время помню о ней, разговариваю с ней, советуюсь, как будто она жива… Видимо, я из породы однолюбов. Такие, как я, в наше время уже почти все вымерли.

— А как ее звали, вашу подругу? — Тут же, неизвестно зачем, поинтересовалась ведущая.

— Жанна, — само собой вырвалось у Дмитрия первое пришедшее на ум женское имя. Не иначе сыграла свою роль с утра засевшая в голове песня о стюардессе.

— Что ж, я всей душой вам сочувствую, — проговорила, помолчав, Вера.

Дмитрий искоса взглянул на нее. А ведь, и правда, она, похоже, поверила… И если это действительно так, можно с гордостью утверждать, что он одержал блестящую победу. Не каждому, ох, не каждому удается обвести вокруг пальца Язву Верочку…

Глава 2

Неожиданное знакомство

— Ну, на самом деле то, что ты врешь, видно было за версту, — проговорил Ник-Ник, поглаживая бороду.

— Да ладно! — усмехнулся Дмитрий. — Так прямо и за версту! Язва Верочка, во всяком случае, мне поверила. Она уж точно повелась на мою историю, в этом я не сомневаюсь.

— Она-то, может, и повелась… Но любой профессионал, да что там профессионал! Любой студент-старшекурсник с психфака сразу понял бы, что вся твоя байка про несчастную утонувшую девушку Жанну — выдумка от первого до последнего слова. На невербальном уровне тебя выдавало все: «закрытая» поза, руки, мимика, интонация, — не сдавался супервизор. Похоже, сегодня он был в настроении поспорить, неважно о чем. Подобное с ним случалось нередко, примерно на каждом третьем сеансе, Дмитрий уже привык к этому и относился спокойно. Друзьям принято многое прощать. А Ник-Ник все-таки был для него другом, а не просто наставником и консультантом. Это на Западе, где институт психологической службы максимально развит, супервизорам и их подопечным удается работать по правилам, строго сохраняя дистанцию. В нашей же стране не так уж давно, каких-то лет пятнадцать назад, только осознали необходимость супервизорства — психологической помощи тем, кто сам оказывает ее своим клиентам. Неудивительно, что специально подготовленных профессионалов в этой области очень мало, буквально единицы. В большинстве случаев роль супервизоров исполняют просто коллеги, во всяком случае, именно так было у Дмитрия. Когда-то Ник-Ник преподавал ему в МГУ психологическое консультирование, а позже стал для него кем-то средним между наставником и старшим приятелем. Но для приличия оба пользовались в общении друг с другом и с третьими лицами солидным термином супервизор и регулярно, не реже нескольких раз в месяц, встречались на сеансах.

— Что ж, будем надеяться, что не все наши коллеги смотрят ток-шоу Веры Король, — миролюбиво проговорил Дима. А про себя подумал, что его супервизор просто завидует ему. Его успеху, его популярности, его заработкам, в конце концов. Пусть Ник-Ник и старше его, и опытнее, и в профессии уже давно — все равно у Дмитрия Корсунского и клиенты пожирнее, и офис побогаче. А уж вести собственную телепередачу, такую как «Задушевный разговор», Николаю Николаевичу Короткову точно никто никогда не предлагал. Но вслух Дима добавил совсем другое.

— Или вы считаете, что эта история может значительно повредить моей репутации? — Подобная мысль и впрямь ему не понравилась.

Однако собеседник неожиданно пошел на попятный:

— Нет, я так не думаю. Уверен, что не пройдет и нескольких дней, как все забудут об этом твоем выступлении. В том числе и ты сам. Хотя, мне кажется, нам с тобой тут есть о чем поговорить.

— Я так не считаю, — покачал головой Дима, не желая больше мусолить тему ток-шоу, своего вранья о погибшей невесте и подсознательных мотивов, которые так и рвался отыскать в этом поступке Ник-Ник. По мнению Дмитрия, супервизор тут явно перегибал палку, ни о каких его скрытых личностных конфликтах тут не было и речи, все лежало на поверхности. Дима никогда не утаивал от своего собеседника проблему потери интереса к женщинам и сексу, они уже много раз обсуждали эту тему, и вряд ли в ней появилось что-то новое. А ничего другого за сентиментальной историей о несчастной, но единственной в жизни любви, не скрывалось — рассказ был всего лишь попыткой сделать хорошую мину при плохой игре, как-то оправдать перед зрителями отсутствие в жизни профессионального врачевателя чужих душ собственной семьи или хотя бы любимой женщины.

— Мне опять снился тот сон, — сообщил Дмитрий. Возможно, со стороны это выглядело так, будто он просто хочет перевести разговор на другую тему, но в действительности все было куда сложнее. Навязчивые сны и впрямь беспокоили его, они казались столь реальными, что, проснувшись, Дмитрий порой долго не мог прийти в себя и понять, где сновидение, а где явь.

— Сон о больнице? — зачем-то уточнил Ник-Ник, хотя в этом не было необходимости — никаких других повторяющихся сновидений Димы они не обсуждали. Да их и не было.

— Да, тот самый.

Сейчас Дима говорил чистую правду. Кошмарный сон, в котором он видел себя привязанным к медицинской койке и рядом зловеще улыбающуюся Полину со шприцем в руках, преследовал его вот уже девять лет. При этом все детали — отцовское кресло, балкон, Надя и Кристина, превращение кресла в автомобильное сиденье и так далее — сохранялись полностью неизменными. Дима уже выучил их наизусть и мог во всех подробностях описать сезон и погоду на улице, то, как одеты его жена и дочь, и что он видит у них за спиной. Со времен первого раза изменилось только одно — ощущения после пробуждения. Каждый раз еще очень долго, как минимум несколько минут, очнувшегося Дмитрия не покидало чувство, что он не в своей квартире, а все еще в отдельной палате неврологического центра «Лесная поляна». Что он все еще находится в странном состоянии сумеречного сознания, в котором долгое время пребывал после аварии. И что Полина где-то рядом, за дверью…

Потом это странное ощущение проходило, Дима постепенно и медленно возвращался в реальность, но долго еще чувствовал себя неуютно. И до сих пор никак не мог уговорить себя, что мимолетное кошмарное сновидение — это далеко не худший из возможных вариантов проявления посттравматического синдрома. Как и дефицитарность эмоциональной сферы — именно так называлось на научном языке то обнищание мира чувств, которое навсегда осталось теперь с ним. А со всеми остальными негативными последствиями своего прошлого он уже сумел справиться.

Ник-Ник знал о сне, они вместе работали над этим, но никаких заметных результатов не добились. И Дима понимал, почему. При всей своей откровенности с супервизором, он так и не решился полностью раскрыться перед ним, не рассказал о событиях девятилетней давности, не посвятил в подробности аварии, в которой погибли Надя и Кристинка. А про Полину говорил, что во сне просто присутствует «какая-то женщина», уверяя, что не узнает ее.

— И еще одно, что я хотел с вами обсудить… — Дима по привычке заглянул в свою записную книжку, в которой каждый раз предварительно набрасывал схему беседы с супервизором, хотя сегодня в этом не было особой необходимости. — Надеюсь, вы помните, что у меня некоторое время назад появился новый клиент, продюсер, я рассказывал вам о нем…

— Помню, — кивнул супервизор, который сразу понял, о ком он говорит. Следуя правилам, они старались никогда не упоминать в своих беседах имен клиентов, но, конечно, Ник-Ник отлично знал, что речь идет о Кирилле Пономаренко, ведущем популярной телепередачи «Алло, мы ищем таланты!». Шоу это позиционировалось как свободный конкурс, на который запросто может прийти любой юноша или девушка с улицы, спеть перед отборочной комиссией и в случае, если жюри понравится исполнение и сам исполнитель, тут же, с места в карьер, превратиться в эстрадную звезду. В действительности же, разумеется, дело обстояло совсем не так, и тем, кто не имел влиятельных покровителей с большими деньгами или связями, нечего было и соваться на передачу.

— И что с ним такое, с этим продюсером? — поинтересовался Ник-Ник.

— Видите ли, дело в чем… Меня не покидает чувство, что этот человек сам не знает, зачем ходит ко мне. Для него посещение психотерапевта — своего рода игра. Или, если хотите, дань моде. Он забавляется этим, как ребенок новой машинкой, рассказывает всем, что регулярно ходит ко мне на сеансы, не скрывая при этом моего имени. О моей работе с ним знает уже чуть ли не пол-Москвы, вон, и до Веры Король слухи дошли. Мне несколько раз говорили, что он упоминал меня и в своих интервью для глянцевых журналов, и выступая по телевидению, причем не только как своего психотерапевта, но чуть ли не как лучшего друга.

— И что тебя в этом смущает? — усмехнулся супервизор. — Боишься, что он выставит тебе счет за рекламу твоих услуг?

Однако Дмитрий не был настроен обращать эту тему в шутку.

— Насколько я могу судить, он человек очень импульсивный, ярко выраженный эмоционально-лабильный тип. Скорее даже истероидно-лабильный. А раз так, то неизвестно, что ему взбредет в голову в следующую минуту. Не исключено, что он сочтет нашу работу с ним неэффективной, прервет ее, может быть, даже без предупреждения, после чего ославит меня на весь мир — с тем же энтузиазмом, с каким сейчас хвастается дружбой со мной. Поэтому я, если это возможно, хотел бы подробнее обсудить схему работы с ним.

— Раз так, что ж, давай обсудим, — деловито кивнул Ник-Ник и потянулся за своим блокнотом.

* * *

Ник-Ник оказался прав — не прошло и недели, как Дмитрий действительно забыл о своем участии в передаче Веры Король и о выдуманной истории про погибшую невесту Жанну. Время бежало, осень потихоньку вступала в свои права, но Дима был так занят, что почти не замечал этого. Жителя мегаполиса, тем более молодого и активного, у которого дел невпроворот, мало волнует смена сезонов, он обращает внимание только на температуру, от которой зависят его самочувствие и одежда, осадки, да грязь или лед под ногами. Ну, разве что автомобилистов еще заботит смена зимней резины на летнюю и наоборот. А так, по большому счету, всем все равно, что за окном — ранняя весна или поздняя осень. Времена года важны для нас только потому, что к ним привязан наш рабочий график — сдача проектов, квартальные отчеты, рождественские и майские каникулы. И долгожданный отпуск, конечно. Это то, что для нас действительно значимо. А всякие пожелтевшие листья, цветущие липы, первый снег и бегущие ручьи интересны лишь немногочисленным романтикам, чудом уцелевшим в нашем суровом времени, как мамонтенок в вечной мерзлоте.

К романтикам Дмитрий себя никогда не относил, а уж в последние десять лет — тем более, но все же был не против иногда отвлечься от повседневной суеты, погрузившись (только ненадолго!) в какой-нибудь интересный вымышленный мир. Раньше Дима, как большинство его сверстников, зачитывался фантастикой, как отечественной, так и зарубежной, любил Шекли, Брэдбери, Саймака и Стругацких, но с возрастом это увлечение прошло. Современная фантастическая литература, со всеми этими многочисленными инопланетными цивилизациями, «попаданцами» в прошлое, боевыми драконами и межгалактическими войнами, его уже не увлекала, казалась, в большинстве своем, однообразной и наивной до примитивности. В последние лет семь Дима неожиданно вдруг увлекся совсем другими вещами — полюбил старое кино, причем не какое-то определенное направление, а несколько жанров сразу. С равным удовольствием он смотрел голливудские костюмные фильмы, вестерны, французские комедии пятидесятых годов и итальянский неореализм. И действительно, как и признался в разговоре с Верой, старался при первой же возможности выбраться в «Иллюзион», если там анонсировалось что-то интересное. Старые фильмы, пусть и нечасто, но иногда все-таки вызывали в его душе какой-то эмоциональный отклик, чего в обыденной жизни практически никогда не случалось.

В этот раз он запланировал поход в кино заранее, поскольку шел фильм, который Дмитрию давно хотелось посмотреть, но все почему-то никак не удавалось — философская притча Ингмара Бергмана «Седьмая печать». Как обычно, Дима приехал заранее, чтобы без помех купить билет на свое любимое место, в середину седьмого ряда, хотя, по большому счету, такие предосторожности не требовались. Среда, да еще дневной сеанс — зал полупустой, как это чаще всего и бывало здесь по будням. Но Дмитрия как раз это и устраивало. Интеллигентного вида пенсионеры, несколько парочек разного возраста, две-три одинокие зрелые дамы да случайно забредшая стайка девчушек, по виду студенток — отличная компания для просмотра ретро-картины. Никакого тебе хруста попкорна, лошадиного гогота и идиотских реплик во весь голос, на которые так легко в наши дни нарваться в кинотеатрах. Дмитрий с комфортом устроился в свободном ряду, огляделся по сторонам и увидел, что от входа в зал, прямо по направлению к нему движется стройная девушка в сером плаще и серой же шляпке, кокетливо надвинутой на одну бровь. Именно эта шляпка и привлекла внимание Димы — молодые женщины редко выбирают такого рода головные уборы, видимо, опасаясь, что будут выглядеть в них старомодно. Впрочем, к чести девушки надо отметить, шляпка очень даже шла ей.

Опустив взгляд на номер кресла, девушка сверилась со своим билетом и подняла на Диму выразительные карие глаза.

— Это ведь седьмой ряд, да? — приятным мелодичным голосом осведомилась она и чуть застенчиво улыбнулась. — Значит, мое место рядом с вами. Вы не против?

— Что вы, конечно, не против, — искренне отвечал Дмитрий.

Ему было интересно — узнает ли она его? Дима уже привык, что люди, вот так случайно оказавшиеся рядом где-нибудь в ресторане, долго вглядываются в его лицо, а потом показывают на него своим спутникам или подходят с вопросом: «Скажите, вы ведь Дмитрий Корсунский?» Поскольку передача «Задушевный разговор» шла еще не слишком давно, Дима пока не успел привыкнуть к популярности, и такие вещи его еще не раздражали, наоборот, иногда даже льстили самолюбию. И сейчас ему было бы приятно, если б девушка его узнала. Но ничего подобного не произошло, видимо, девушка не смотрела передачу. Впрочем, что тут удивительного? Он ведь всего лишь психотерапевт, а не знаменитый актер, не политик, не эстрадная звезда. И даже не продюсер Кирилл Пономаренко, который последнее время просто не вылезал из телеящика.

Девушка расстегнула плащ и опустилась в соседнее кресло, изящно закинув ногу на ногу. Дмитрий не мог не заметить, что ноги у нее очень красивые, длинные и стройные. Соседка тем временем одернула юбку, поправила шляпку и с дружелюбной улыбкой повернулась к нему.

— Я так рада, что мне удалось сегодня вырваться сюда, — доверительно сообщила она с такой непосредственностью, будто они с Дмитрием были давними приятелями. — Представляете, заболел наш лектор по естествознанию. Терпеть не могу естествознание, такая скучища… А тут нас взяли и отпустили с двух последних пар. Девчонки пошли в кафе, а я сюда.

— Увлекаетесь творчеством Бергмана? — поддержал разговор Дмитрий. — А какие его фильмы вы видели?

Девушка опустила глаза.

— Честно признаться, пока никакие… Я только недавно начала интересоваться старым кино. Знаете, как это бывает, вдруг — раз! — и открыла его для себя. Раньше я, как и большинство моих друзей, почему-то признавала только цветное кино и смотрела лишь то, что снято в последние несколько лет.

— И что же заставило вас изменить свое отношение? — поинтересовался Дмитрий, не пытаясь сдерживать улыбку. Юная собеседница была симпатична ему, ее естественность и искренность подкупали.

— А я заболела, — как-то даже весело сообщила она. — Долго лежала в постели, делать было нечего… От скуки переключала каналы телевизора и случайно наткнулась на один старый фильм… Даже не знаю, как он назывался, я его смотрела не с начала. История о друзьях, которые вернулись с фронта после Первой мировой войны и никак не могут найти своего места в жизни. Главный герой становится гангстером, и в конце его убивают… На глазах женщины, которая его всю жизнь любила. И полицейский спрашивает ее: «Вы ему кто?», а она отвечает: «Я так и не смогла найти ответа на этот вопрос»… Так трогательно… Я в этот момент даже заплакала.

— Понятно, — кивнул Дмитрий. — Это «Ревущие двадцатые», в нашем переводе он назывался «Судьба солдата в Америке». И что же? Вам понравился этот фильм?

— Да, очень! — Девушка прижала сложенные руки к груди. — После него я стала смотреть и другие старые фильмы. И поняла, что раньше кино снимали совсем не такое, как сейчас. Оно наивное, но одновременно и более глубокое. И более человечное, что ли. В старом кино смерть — это всегда трагедия, даже если умирает какой-то второстепенный, совсем незаметный персонаж. А в каждом втором современном фильме чуть ли не горы трупов — и никому их не жалко. Ни зрителям, ни героям.

— В этом я, пожалуй, с вами согласен, — заявил Дмитрий. — Но вот насчет наивности старых фильмов вы, думаю, не совсем правы. Конечно, кино середины прошлого века очень разное, немало снималось и совершенно примитивных, не стоящих внимания картин. Но было и совсем другое кино. Далеко ходить за примером не надо, возьмем хотя бы тот фильм, который мы с вами сейчас будем смотреть. Это философская притча, довольно тяжелая, я бы даже сказал — мрачная. Действие происходит в Средние века, во время эпидемии чумы…

Дима готов был рассказывать о «Седьмой печати» и дальше, но его прервали: погас свет, и фильм начался. И весь сеанс Дмитрий ловил себя на том, что как бы ни был увлечен происходящим на экране, но все время то и дело отвлекается, поглядывая на свою соседку. Девушка очень живо реагировала на каждое событие, то пугалась, то чуть не плакала, и так явно сопереживала героям, что, наблюдая за ней, Дима не мог сдержать улыбки — даже несмотря на весь трагизм картины Бергмана.

Когда сеанс закончился и в зале вспыхнул свет, девушка торопливо отвернулась от Димы, чтобы скрыть покрасневшие глаза.

— Извините… Всегда плачу, когда смотрю кино. Такая я глупая… — смущенно пробормотала она.

— За что же тут извиняться? — отвечал Дмитрий. — Наоборот, это очень здорово, что вы так реагируете.

— Знаете, мне бы очень хотелось обсудить с вами этот фильм, — проговорила она, вставая и поправляя шляпку. — Боюсь, я кое-что в нем не поняла…

Дмитрий бросил взгляд на часы, прикидывая про себя, сколько у него есть свободного времени. Нет, никак не получится, на половину восьмого назначено очередному клиенту, а нужно еще успеть добраться до офиса.

— К сожалению, из этого ничего не выйдет, — он покачал головой. — У меня скоро деловая встреча.

Но увидев, как печально сникла девушка после этих слов, тут же добавил:

— Но ведь нам совсем не обязательно делать это именно сегодня, верно? Мы можем встретиться и в другой раз.

— Правда? — Она так и засветилась улыбкой. — А когда?

— Завтра точно не получится, — начал он раздумывать вслух. — Может, послезавтра… Или в субботу… Знаете, давайте лучше я вам позвоню. — Он вынул из кармана мобильный. — Диктуйте номер.

— С удовольствием! — Девушка торопливо, но четко назвала десять цифр. — Меня зовут Вика.

— Очень приятно, Вика, а я Дмитрий.

— Знаете что, Дмитрий… А наберите-ка меня прямо сейчас! Тогда я буду уверена, что вы правильно записали номер.

— Нет проблем. — Он нажал кнопку, дождался момента, когда где-то в недрах ее сумочки заиграла электронная мелодия, и поинтересовался:

— Вас подбросить, Вика? Я еду на Остоженку и могу высадить вас где-нибудь по дороге, где вам будет удобно.

— Ой, это было бы замечательно! — просияла она. — А то этот кинотеатр всем хорош, кроме одного — очень уж далеко расположен от всех станций метро.

Домой в тот вечер Дмитрий возвращался в приподнятом настроении, только что не напевая себе под нос, чего с ним уже давно не случалось. Припарковал машину на закрепленном за ним месте в гараже, вошел в дом и, проходя через холл к лифтам, как обычно, заглянул в почтовый ящик. Эта привычка сохранилась у него с детства: каждый раз, когда он с родителями или кем-то одним из них возвращался домой, папа или мама обязательно говорили ему: «Ну-ка, Митя, загляни в почтовый ящик!», и он с удовольствием бежал исполнять их просьбу. Ящики у них были синего цвета, а номера квартир выписаны серебряной краской. Каждый ящик закрывался дверцей, на которой имелись три круглые дырочки, и сквозь них всегда можно было увидеть, лежит что-то внутри или нет. Если в дырочках что-то белело — значит, принесли газету, журнал или письмо, а если было темно — стало быть, ящик пуст. Но маленького Митю такое положение вещей не устраивало, он всегда вставал на цыпочки, просовывал палец в отверстие, долго шарил в недрах ящика — и как же радовался, когда выяснялось, что почта все-таки есть! В этом случае ему торжественно вручали ключик, и он, необычайно гордый собственной значимостью, со щелчком отпирал замок и извлекал на свет божий «Известия» или «Вечерку», журнал «Крокодил» для отца или «Работницу» для мамы, или, что было особенно приятно, журналы для себя: сначала «Мурзилку» или «Веселые картинки», потом «Пионер» и «Костер», а позже — «Технику молодежи», «Химию и жизнь», «Юность» и «Смену». Какими же интересными казались эти журналы, сколько всего было с ними связано, с каким восторгом они читались и с каким нетерпением ожидались! Но не меньше, чем детские издания, радовали Митю и письма. Родителям много писали из разных городов Советского Союза, а иногда даже из-за границы, присылали не только письма и открытки, но и бандероли с научными статьями в больших конвертах, обклеенных множеством марок. И, разумеется, для маленького Мити, увлекавшегося, как и почти все его сверстники, филателией, каждое письмо был настоящим подарком. Сейчас, конечно, все это вспоминать уже смешно… Но привычка каждый раз, возвращаясь домой, заглядывать в почтовый ящик сохранилась. Несмотря на то, что необходимости в этом уже давно не было. Писем и открыток Дима не получал уже много лет, пользовался только электронной почтой, газет и журналов не выписывал: развлекательных изданий не читал, а специализированные покупал или, чаще, знакомился с ними в Интернете. Так что если в почтовом ящике что-то и обнаруживалось, то это были разве что квитанции коммунальных платежей или реклама. Но привычка каждый вечер заглядывать в почтовый ящик почему-то не желала его покидать.

Однако сегодня все вышло не как обычно. Приоткрыв дверцу ящика, Дмитрий увидел в блестящем серебристом нутре нечто небольшое и ярко-разноцветное, что он сначала принял за очередную рекламную листовку и тоже хотел выбросить, но, взяв в руки, понял, что это не реклама, а почтовая открытка с изображением берега моря. Синяя вода, желтый песок, зелень пальм: мечта, да и только! Дмитрий перевернул открытку и пробежал глазами текст. На кусочке желтоватого картона незнакомым женским почерком, убористым, разборчивым и аккуратным, точно у школьницы-отличницы, было выведено следующее:

«Здравствуй, мой любимый Митя! Шлю тебе горячий привет из солнечной Турции! Как жаль, что тебе пришлось уехать раньше. Без тебя и отпуск, и море, и пляж — все не в радость. К счастью, я уже скоро вернусь, и тогда сразу же тебе напишу. Не скучай! Целую, твоя Жанна».

Глава 3

Вика

В первую минуту Дмитрий решил, что открытка попала к нему в ящик по ошибке, а на самом деле она адресована не ему, а кому-то другому. Мало ли на свете Дмитриев! Какая-то Жанна, какой-то отпуск в Турции… Никаких Жанн в числе его близких знакомых нет, да и в Турции он не был уже много лет, посетил эту страну всего лишь однажды, и очень давно. Так что с открыткой Дмитрий поступил точно так же, как делал всегда, обнаружив в своем ящике чужую корреспонденцию — аккуратно поставил на верх ящиков, чтобы почтальон заметил ее, понял свою ошибку и доставил открытку нужному адресату. Сделав так, Дима уже направился к лифту, но тут его точно что-то остановило, он вернулся, взял открытку и еще раз внимательно взглянул на нее. Никакого адреса на клочке цветного картона не было. Ни его собственного адреса, ни адреса отправителя — только текст. Интересно, как же в таком случае открытка могла попасть в ящик? Почтальон явно никак не мог принести ее, не зная, куда и кому. Скорее всего, почта тут и ни при чем, видимо, эта самая Жанна попросила кого-то из знакомых, кто ехал в Москву, опустить открытку прямо в почтовый ящик, а этот кто-то перепутал адрес. Впрочем, в любом случае, это уже не его забота. Решив так, Дмитрий вернул открытку на место и через минуту уже забыл о ней… Во всяком случае, ему так тогда казалось.

В тот вечер, да и в течение нескольких последующих дней его мысли занимало совсем другое — девушка из кинотеатра «Иллюзион». В свободные минуты, например, во время утренних спортивных занятий, в дороге или перед сном Дмитрий часто вспоминал о Вике и никак не мог решить, стоит ему позвонить ей или нет. С одной стороны, ему этого хотелось, девушка его заинтересовала, и Дима был бы совсем не прочь узнать ее получше и, возможно, продолжить общение. А с другой стороны — он невольно задумывался о том, как будет развиваться их общение дальше. Девушка очень молода, вряд ли ей намного больше двадцати лет, а значит, он старше ее минимум вдвое и годится ей в отцы… Ну да, именно в отцы. Примерно столько же лет, сколько Вике, было бы сейчас Кристинке — останься она в живых после той аварии… Волевым усилием Дима заставил себя не думать о прошлом и вновь вернулся к рассуждениям о Вике. Что у них может быть дальше? Ну, встретятся раз, другой, третий, сходят вместе в кино, в ресторан, поговорят о старых фильмах, которыми Вика, похоже, сильно заинтересовалась. Всю дорогу, пока ехали на машине от «Иллюзиона» до Остоженки, они разговаривали только о кино. Вернее, говорил в основном Дима, а девушка больше слушала и задавала вопросы. Судя по всему, знаний у нее пока было совсем немного, но ей очень хотелось, чтобы кто-то ее направил, помог советом, рекомендовал, какие фильмы начать смотреть в первую очередь. Так что тема для разговоров у них будет, в этом можно не сомневаться. Ну а потом дело дойдет до секса. Конечно, Вика не из тех девиц, которые сразу прыгают в постель к первому встречному, с ней, скорее всего, все будет складываться совсем иначе, но, в конце концов, все равно наступит момент близости… А к этому Дмитрий совершенно не стремится. Уже несколько лет он жил практически отшельником, никого не подпуская к себе, избегая физических контактов и никого не пуская к себе в душу. Кроме Ник-Ника, конечно, но это не тот случай. А женщин рядом с ним не было. Да и потребность в друзьях с возрастом отошла на задний план. Дима, точно робот, был занят одной только работой, механически обсуждал с людьми их повседневные заботы и глубинные переживания, каждый день решал чужие психологические проблемы, но ни на секунду не позволял себе даже малейшего эмоционального отклика на чужую душевную боль. И сам не заметил, как перенес этот стиль из профессиональной сферы жизни в личную. Более того, Дмитрий был уверен, что именно такая форма существования его полностью устраивает. Что же изменилось сейчас? Почему ему так хотелось позвонить этой девочке и снова встретиться с ней, увидеть ее широко распахнутые глаза и искреннюю улыбку, поговорить с ней не только о фильмах Роже Вадима, но и о себе самом, о том, что его, Дмитрия, тревожит и волнует?

Однако вместе с этим желанием одновременно пришли и сомнения. А с чего он вдруг решил, что Вика тоже захочет общаться с ним? Так ли ей нужен в ее юной и радостной жизни человек, которому уже дышит в затылок старость? Вика хороша собой, очаровательна, непосредственна и очень соблазнительна, а значит, можно не сомневаться, что недостатка в поклонниках у нее нет. А вполне возможно, что существует и постоянный парень, которого она любит, с которым встречается, может, даже живет вместе или собирается за него замуж… И почему «собирается»? Не исключено, что она уже замужем, что в этом удивительного? Сам он в ее возрасте уже был женат на Наде. И то, что Вика не носит обручального кольца, ровным счетом ничего не значит. Как и ее манера общения с ним. С чего он взял, что это обязательно проявление интереса и симпатии? Вика просто такая непосредственная натура, импульсивный и несколько инфантильный тип, скорее всего, она со всеми общается вот так — естественно и искренне. А он уже возомнил невесть что…

Подобные мысли беспокоили Дмитрия несколько дней и казались особенно странными потому, что он уже очень давно не испытывал ничего подобного. Обычно в его жизни все складывалось иначе, женщины сами проявляли активность, избавляя его от необходимости делать первые шаги. От него требовалась лишь реакция на их действия, раньше — ответная, последнее время — в основном вежливый отказ. Но теперь все было по-другому.

В какой-то момент Дима уже решил, что не станет звонить Вике и вносить сумятицу в свою устоявшуюся и размеренную жизнь. Но стоило ему прийти к подобному выводу, как девушка вдруг позвонила сама. Щебеча в трубку так весело и беззаботно, словно они уже были давними приятелями, Вика сообщила, что посмотрела несколько рекомендованных им фильмов и очень хотела бы их с ним обсудить. Тотчас почувствовав себя в своей тарелке, Дмитрий сразу же откликнулся на ее зов и назначил свидание в первый свой свободный вечер.

С тех пор они встречались довольно часто, как только в плотном графике Дмитрия появлялось небольшое «окно», неважно, днем, вечером или с утра. Ради этих встреч Вика охотно пропускала занятия — она училась в каком-то гуманитарном вузе, заканчивала последний курс. Дима был не слишком доволен, что ради него девушке приходилось идти на такие жертвы, но Вика уверяла, что ничего страшного в этом нет, за посещаемостью у них следят не строго, и на учебе ее прогулы никак не отражаются. Постепенно Дмитрий все больше и больше узнавал о Вике. Она родилась в Брянске, но лет десять назад ее родители переехали в столицу, так что девушка считала себя москвичкой. Замужем Вика не была, жила с мамой, папой и бабушкой в Алтуфьево. Парня у нее тоже не имелось, об этом она сообщила Дмитрию при первой же встрече, так что у него не осталось сомнений — вызвать ее интерес ему явно удалось. Хотя на сообщение о том, чем он занимается, Вика прореагировала на удивление сдержанно, и это несколько разочаровало Дмитрия. Ему почему-то казалось, если Вика узнает в нем известного психотерапевта, да еще телеведущего, он резко вырастет в ее глазах. Однако девушка лишь вежливо ахнула: «Да что ты говоришь, никогда бы не подумала!» И тут же со свойственной ей непосредственностью заявила, что не смотрела его передачи и даже никогда не слышала о них, но теперь, разумеется, обязательно будет смотреть каждый выпуск «Задушевного разговора».

Впрочем, это было, конечно, мелочью, причем мелочью совершенно незначительной, единственной крохотной тучкой на безоблачном небе. А именно таким безоблачным небом и виделась Диме последнее время — вопреки хмурой осенней погоде! — его собственная жизнь. Впервые за долгое время он не был погружен в одну лишь рутину повседневных забот и обязанностей. Он просто жил. Жил и наслаждался бытием, комфортом и гармонией своего мира, в который вдруг так неожиданно и радостно ворвалась юная девушка по имени Вика.

Однажды вечером, возвращаясь после свидания с Викой в особенно приподнятом настроении, Дмитрий, как обычно, заглянул в почтовый ящик и нашел в нем белоснежный конверт с написанным от руки его собственным именем. И больше на конверте не было ничего — ни адреса, ни данных отправителя, ни почтовых штемпелей. Только два слова: «Дмитрию Щеголеву». Заинтересовавшись, Дима сразу же разорвал конверт, внутри которого обнаружился единственный тонкий листок в клетку, очевидно, вырезанный ножницами из тетради или блокнота. И содержал этот листок следующее послание, также написанное от руки шариковой ручкой:

«Мой дорогой Митя!

Наконец-то я вернулась. В Турции, конечно, очень здорово, но, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. И все-таки я до сих пор жалею, что тебе не удалось как следует насладиться отпуском на море. Ты даже искупаться толком не успел, даже не обновил те темно-синие плавки с черепами, которые я тебе подарила, помнишь, как мы над этим смеялись? Но ничего, я надеюсь, мы с тобой еще все наверстаем!

Представляешь, я тут такое услышала, когда вернулась! Оказывается, кто-то распустил слух, что ты вернулся один, потому что я утонула в Турции! И даже вроде бы люди слышали, что ты сам это говорил. Вот ерунда, правда? Даже смешно. Знаешь, я нисколько не расстроилась. Наоборот, порадовалась, потому что есть примета — если про человека говорят, что он умер, значит, он будет долго жить. А я очень хочу жить долго и быть счастливой — с тобой!

Сейчас я совсем закрутилась, столько дел навалилось после возвращения… Но как только разберусь со всем, так сразу-сразу тебе напишу, обещаю!

Крепко-крепко обнимаю и целую!

Твоя Жанна».

Что за ерунда? Диме тут же вспомнилась открытка, обнаруженная им в ящике несколько недель назад. Видимо, тот, кто согласился доставлять эти письма, снова ошибся адресом… Да, но имя-то на конверте его, Дмитрия. Это-то не может быть совпадением! Маловероятно, что по двум похожим адресам живут два человека, которые одновременно и тезки, и однофамильцы… И потом — что-то в этих письмах Дмитрию кажется таким неуловимо знакомым…

Что именно это такое, Дима понял уже в лифте, пока поднимался на свой этаж. Ну, конечно! Жанной он назвал героиню истории, которую придумал для Веры Король, чтобы та не приставала к нему с расспросами о его личной жизни. Ну да, стюардесса по имени Жанна… Виртуальная любимая девушка, которая утонула во время отпуска в Анталии. Девушка, которой никогда не существовало — но которая прислала ему сначала открытку, а потом письмо.

Разумеется, поверить в такое положение дел человек в здравом рассудке не мог. И после недолгих размышлений Дима, как ему показалось, нашел разгадку странным письмам. Точнее, несколько вариантов разгадки. Это мог быть розыгрыш, задуманный кем-то из друзей — однако друзей, которые могли бы пошутить в подобной манере, у него не было, все его приятели люди зрелые и достаточно серьезные — им бы и в голову не пришло так пошутить. Скорее всего, более вероятным было второе объяснение — письма писала какая-нибудь тайная поклонница. С этой версией согласился и Ник-Ник, когда Дмитрий рассказал ему о странной корреспонденции. Супервизор счел предположение Димы более чем реальным, и они даже составили вместе предполагаемый психологический портрет таинственного автора письма. Безусловно, это женщина. Или одинокая, возможно, не совсем адекватная психически, или совсем юная, не исключено, что еще школьница. Эта женщина видела передачу Веры Король с Диминым участием и влюбилась в него. Или, что весьма вероятно, была влюблена в него еще до этого, благодаря его собственной передаче «Задушевный разговор». Но так или иначе после Диминого рассказа об утонувшей Жанне этой неизвестной поклоннице захотелось установить контакт со своим кумиром, для чего она избрала вот такой оригинальный способ. Возможно, если эта женщина страдает каким-то психическим заболеванием, вероятнее всего, шизофренией, у нее произошла идентификация с этой самой вымышленной Жанной, и автор письма вообразила, что она и есть погибшая возлюбленная Дмитрия. Однако не исключено, что на самом деле женщина здорова, и просто хочет вот так заинтересовать Диму с целью дальнейшего знакомства.

— Одного не могу понять — откуда она взяла мой адрес? — недоумевал Дмитрий.

— Ну, мало ли способов… — пожал плечами Ник-Ник. — Если тебе это действительно так интересно, то спросишь у нее сам. Думаю, тебе скоро представится такая возможность, скорее всего, она еще не раз выйдет с тобой на связь. А потом захочет встретиться лично.

— Нет уж, увольте, — решительно замотал головой Дима. — Только этого мне не хватало!

Рассказывать о странных письмах Вике он не стал. Общаясь с ней, он вообще старался не слишком распространяться о себе и делился только тем, что характеризовало его с лучшей стороны, тщательно избегая деталей, которые могли вызвать нежелательные расспросы. Он неохотно вспоминал прошлое, разве что детство и юность, ни словом не упоминая о своей семейной жизни и покойных жене и дочери. Впрочем, не только Вика была причиной этому, Дмитрий и сам не испытывал никакого желания мысленно возвращаться в прошлое, которое могло быть светлым, но разом померкло после аварии и истории с Полиной. Точно на белый лист бумаги опрокинули склянки черных чернил.

Встречи с Викой были все также на удивление приятны Дмитрию. Сначала они довольно много времени проводили за просмотром и обсуждением старых фильмов, но очень скоро он почувствовал, что это не доставляет девушке такого удовольствия, как ему. Возникло такое ощущение, что Вика заставляет себя делить с ним его хобби — и Дима решил прямо спросить ее об этом, когда они в очередной раз встретились в любимом ресторане на Ленинском проспекте. В ответ на что Вика покраснела, начала было возражать, но замолкла на полуслове, опустила взгляд и пролепетала:

— А что, это так заметно, да?

— Ну, мне, конечно, заметно, — усмехнулся Дима. — Я все-таки немного понимаю в человеческой психологии. Скажешь, что случилось? Я был слишком навязчив и утомил тебя своими занудными лекциями?

— Нет-нет, что ты!.. — Вика вскинула на него глаза, но тут же потупилась вновь. — Наверное, я давно уже должна была тебе признаться…

— В чем же это? — улыбнулся Дмитрий. Он сам удивлялся тому, насколько заинтригован.

— Видишь ли, на самом деле… На самом деле я никогда не интересовалась старыми фильмами. Вернее, заинтересовалась ими только потому, что они интересны тебе. Ты понимаешь меня?

— Честно говоря, не совсем. Если так, то каким ветром тебя занесло тогда в «Иллюзион» на «Седьмую печать»? Просто случайно забрела, что ли? Не знала, где прогулять лекцию?

— Нет, не случайно… — Она все еще смотрела не на него, а на кофейную ложечку, которую вертела в руках. — Я пришла туда специально. Ради тебя.

— В каком смысле? — не понял Дмитрий.

— В том, что я тебе наврала, когда сказала, что не видела твоей передачи. На самом деле я ее смотрю постоянно. Из-за тебя. Ты мне сразу понравился, наверное, я в тебя влюбилась еще тогда, когда первый раз увидела по телевизору. Ну а потом случайно наткнулась на интервью с тобой, узнала из него, что ты увлекаешься ретрофильмами и часто ходишь в «Иллюзион». И решила, что это мой шанс. Шанс увидеть тебя в реальной жизни и познакомиться. Съездила туда раз, другой, третий, покараулила у касс… И на четвертый мне повезло — мы с тобой действительно встретились.

— Надо же, какая… какая романтическая история, — усмехнулся Дима. В глубине души он был очень польщен. Да, его иногда узнавали на улицах, подходили, просили автограф или разрешения сфотографироваться с ним. Как правило, так поступали все больше малопривлекательные дамочки средних лет. Но чтобы очаровательная юная девушка придумала целый план знакомства с ним и настойчиво шла ради него к своей цели — такое будет приятно любому мужчине за сорок, даже психотерапевту и телеведущему.

— Ты ведь не сердишься на меня, правда? — нежным голоском поинтересовалась Вика. — И не станешь ко мне хуже относиться из-за того, что я не люблю старое кино, а предпочитаю аниме и дорамы?

— Не стану, — с улыбкой заверил ее Дмитрий, который понятия не имел, что такое дорамы, но выяснять не стал. — Заказать тебе еще что-нибудь?

Раньше, до знакомства с Викой, Дима был настолько занят, что почти не обращал внимания на то, как же быстро летит время. Скорее всего, он тогда просто пытался максимально занять себя работой, чтобы не думать ни о печальном прошлом, ни о туманном будущем. Но теперь все стало по-другому. Дмитрий чувствовал себя почти счастливым, вот только не давала покоя мысль о том, что он слишком быстро стареет. Как бы он ни следил за собой, как бы правильно ни питался и ни занимался регулярно фитнесом, а все равно чувствовал себя рядом со своей юной подругой каким-то динозавром. В сексе у них, вопреки его опасениям, все было нормально, хотя интимные отношения теперь не доставляли ему и десятой доли тех положительных эмоций, которые он испытывал раньше. Но во всем остальном понимать друг друга людям из разных поколений оказалось не столь уж просто. С тех пор как Вика осознала, что ей не нужно больше притворяться перед ним и корчить из себя заядлую киноманку, она стала говорить о том, что ей действительно интересно — о моде, о светских сплетнях, о японской молодежной культуре, о современных музыкальных исполнителях и группах, большинства имен и названий которых Дмитрий никогда и не слышал. Музыкой она увлекалась всерьез, в детстве даже проучилась несколько лет в музыкальной школе (потом, правда, бросила, когда переехала в Москву), очень любила петь, аккомпанируя себе на гитаре, но по достоинству оценить ее данные Дмитрий не мог, поскольку мало что понимал как в вокале, так и в современной музыке. Сама же Вика не сомневалась в том, что у нее отличные способности.

— Мне бы только пробиться… — мечтала она. — Вот если бы кто-нибудь помог хотя бы на старте… Как жаль, что у меня нет ни денег, чтобы записать диск, ни нужных знакомств в музыкальном мире!

— Ну ничего, если это действительно твое призвание, то все обязательно получится, — поддерживал ее Дима. — Ты же помнишь, я тебе рассказывал об этой психологической технике. Главное — установка на успех.

— Это да, конечно… — не слишком радостно кивала в ответ Вика.

Настала зима, выпал снег. Приближался Новый год, и Дмитрий впервые за много лет с нетерпением ждал рождественских каникул. До этого он уже и не помнил, когда ездил куда-то — не по работе, не на международные конференции и семинары (подобные мероприятия в разных городах и странах он посещал часто, чуть ли не каждые два месяца), а просто так, отдохнуть, развеяться и познакомиться с достопримечательностями. И когда Вика еще в начале ноября предложила на Рождество смотаться куда-нибудь вместе, Дима с радостью ухватился за эту идею. Они долго перебирали варианты, пока, наконец, не остановились на Сейшельских островах. Вику привлекала престижность этого места, экзотика и пляжи, Дмитрию же, прежде всего, хотелось отдохнуть в обществе своей юной подружки от суеты и постоянной рутины.

Декабрь уже близился к концу, до отъезда оставалось несколько дней, все проблемы с поездкой были улажены: билеты на самолет куплены, загранпаспорт для Вики, которая очень беспокоилась, что не успеет его вовремя оформить, получен. Вылететь они должны были вечером двадцать девятого, а ровно за день до католического Рождества Дмитрий обнаружил в своем почтовом ящике третье письмо.

Он сразу понял, что это очередное послание мнимой Жанны, и в первую минуту в голове даже мелькнула мысль выбросить письмо, не читая. Но потом любопытство все-таки взяло верх. Дмитрий положил конверт в карман и, придя домой и сняв пальто и ботинки, сразу распечатал его. Да, почерк тот же. «Уже можно сказать — знакомый», — подумал он, усмехнувшись. И подпись была все та же, и даже листок в клетку, похоже, из той же тетради. Но вот содержание…

«Дорогой Митя! — гласило письмо. — Вот уже и Новый год скоро. Как быстро бежит время! Только что было лето, а уже и декабрю конец. Знаешь, под Новый год, когда падает снег, а во всех витринах появляются елки и всякие украшения, я всегда думаю о тебе. И вспоминаю ту нашу первую ночь, помнишь, на даче? Тогда ведь тоже был Новый год… Сколько у нас с тобой потом было других ночей… И дней… Но та, самая первая, новогодняя, на даче, все равно осталась самой лучшей, правда?

С наступающим!

Твоя Жанна».

«Новогодняя ночь на даче…» — бесстрастно, как автомат, повторил Дмитрий. Надо же, какое удивительное совпадение! И как только этой женщине, скорее всего, действительно ненормальной, удалось, фантазируя, так попасть в самую точку? Ведь в его жизни действительно была одна такая ночь!.. На даче у Надиной подруги, такой кудрявенькой, с аппетитной упругой попкой… Как же ее звали, Лариса, кажется… Да, точно, Ларка! У нее еще дача была в «Журавлях». Именно там, на этой даче, как раз в Новый год, они и переспали с Надей, и та забеременела Кристинкой… И, разумеется, какая-то посторонняя женщина, которая увидела его на телеэкране и вбила себе в голову, что влюбилась, никак не может знать об этом. Это совпадение, всего лишь случайное совпадение, и ничего больше…

Дима изо всех сил пытался убедить себя в этом, но получалось плохо. На душе отчего-то стало тревожно. Он взялся еще раз перечитать письмо — и взглядом наткнулся на то, чего не замечал раньше: на обращение. Женщина, которая подписывалась Жанной, называла его не Дмитрием, и не Димой, а Митей. Так звали его только мама и погибшая жена. Больше никто.

Черт возьми, да что же это за мистификация такая, кто же его так интригует? Дмитрий поднял разорванный конверт с пола и внимательно осмотрел — может, на нем найдется какая-нибудь подсказка? Нет, по-прежнему ничего, ни почтовых штемпелей, ни данных отправителя, ни даже его собственного адреса. Только имя и фамилия — «Дмитрию Щеголеву».

Он хотел уже было отшвырнуть конверт, но что-то его остановило. И вглядевшись еще раз в два слова, написанные тем же почерком, что и письмо, Дмитрий понял, в чем дело. На конверте была фамилия «Щеголев». Щеголев, а не Корсунский. Хотя новую фамилию Дима носил уже много лет и в Москве был известен всем только под ней. А мнимая Жанна, получается, знала его гораздо раньше. И это уже никак не могло быть случайным совпадением.

Глава 4

Неожиданность

Отпуск удался на славу, во всяком случае, с точки зрения Дмитрия. Он заранее присмотрел курорт, где было не слишком много туристов, особенно русских, и остался доволен выбором. Остров с романтическим названием Фрегат, в прошлом привлекавший флибустьеров и авантюристов, место, где пираты прятали награбленные сокровища, теперь был превращен в рай для тех, кто способен щедро заплатить за иллюзию уединения на тропическом берегу. Целых четырнадцать дней Дима и Вика наслаждались блаженным ничегонеделанием, купанием в теплой бирюзовой воде, прогулками по белоснежному песку, удобными шезлонгами, разноцветными коктейлями, экзотическими фруктами, шелестом пальмовых листьев и мягким плеском волн. Правда, к концу отпуска Вика немного заскучала и несколько раз пожаловалась, что тут, по ее мнению, «слишком тихо», но Дмитрий только посмеялся над ней.

— Ну конечно, здесь тебе не Ибица!

— А, может, в следующий раз съездим туда? — загорелась Вика. В ответ на что Дима только головой помотал:

— Нет уж, уволь. Без меня. Староват я для подобных вещей…

У него действительно не было никакого желания посещать все эти дискотеки, анимации и прочие тусовки. Будь его воля, он обошелся бы даже без экскурсий, и вместо катания на воловьей упряжке по Национальному парку полежал бы на пляже или посидел в одном из многочисленных ресторанчиков, наслаждаясь местной кухней. Именно такой отдых был ему по душе. Здесь, на тропическом острове, Диме впервые за долгое время удалось полностью расслабиться и отключиться от всего, что оставалось в Москве: от бесконечной мрачной зимы, от напряженной работы и от странных писем, разгадать смысл которых было выше его возможностей.

Возвращаться домой не хотелось ни Диме, ни Вике. Но, как известно, все в этом непостоянном мире когда-нибудь заканчивается, и хорошее всегда почему-то гораздо быстрее, чем плохое. К концу января чудесные каникулы на островах уже навсегда отошли в область приятных воспоминаний, и жизнь вернулась в привычную колею. Дмитрий снова вставал задолго до серого зимнего рассвета и, подобно миллионам соотечественников, проклинал власти, которые постоянно обещали разобраться с круглогодичным летним временем, и столь же регулярно забывали о своем обещании, заставляя всю огромную страну жить, опережая на целых два часа естественный природный ритм. Рабочий день Дмитрия начинался рано, а заканчивался нередко глубоко за полночь — Дима разрывался между встречами с клиентами, телевизионными съемками собственных передач и чужих, в которые его приглашали поучаствовать, а после них еще частенько приходилось ехать на какое-нибудь важное светское мероприятие. Времени на Вику у него оставалось совсем мало, Дмитрий искренне жалел об этом и старался посвятить подруге каждый свободный час. Раз или два в неделю они обязательно проводили вечер вместе, после чего Вика оставалась у него до утра, но Дима понимал, что этого ей, конечно, мало. Она хотела бы ночевать здесь все время, даже несмотря на то, что их жизненные графики совершенно не совпадали — девушка любила поспать подольше, и ранний подъем был для нее настоящей пыткой.

В одну из редких суббот, когда Дмитрию, к счастью, никуда не нужно было спешить в первую половину дня, он не стал будить Вику, и та проснулась только в двенадцатом часу. Дима уже успел к этому времени позаниматься гимнастикой, принять душ, побриться, позавтракать, разобрать электронную почту. Теперь он сидел за ноутбуком, готовя сценарий для очередного «Задушевного разговора», а Вика все еще, потягиваясь, расхаживала по квартире — сонная, босая, в одной рубашке Дмитрия, накинутой на голое тело.

— Дима, знаешь что? — крикнула она из ванной.

— Я не слышу, — отозвался он, нехотя отрываясь от работы и отправляясь к ней. — Что ты не можешь найти на этот раз?

— Я уже нашла. — Она помахала у него перед носом какой-то баночкой. — Скажи на милость, ну почему ты все время куда-то переставляешь мой крем? Почему бы не оставить его там, куда я его кладу?

— Вика, ну ты же знаешь, что это делаю не я, а Люда, помощница по дому, — отвечал Дмитрий.

— Но почему бы тебе не сказать ей, чтобы она его не трогала? — пожала плечами Вика. — И вообще, знаешь, Димочка… Мне кажется, нам уже пора жить вместе. Ты так редко бываешь свободен… А если я перееду сюда, мы, по крайней мере, будем видеться гораздо чаще. А? Что ты скажешь?

— По-моему, у тебя что-то горит… — Дмитрий принюхался.

— Ой, это же тосты! — ахнула Вика. — Точно, я забыла их в духовке… Димочка, ну почему бы нам… то есть тебе, не купить тостер? Как у всех нормальных людей?

— Потому что он мне не нужен, — объяснил Дмитрий. — Ты же знаешь, что я не ем хлеб. Никакой — ни свежий, ни жареный. Зачем мне в доме вещь, которой я никогда не буду пользоваться?

— Затем, что… — начала было Вика, но махнула рукой и убежала на кухню сражаться с тостами, которые, судя по доносящемуся из духовки запаху, уже превратились в угли.

Дима, усмехнувшись, вернулся к работе. Но не прошло и десяти минут, как Вика вновь появилась перед ним, дожевывая что-то на ходу.

— А может, мы все-таки договорим об этом? — предложила она.

— «Об этом» — это о чем? — Он поднял глаза от экрана.

— Димуль, ну я серьезно! О моем переезде к тебе… — Она села рядом, прижалась к нему, потерлась щекой о его щеку. — Представь, как было бы хорошо, если б мы жили вместе…

— Но разве тебе так плохо? — Он обнял ее одной рукой, левой, правая оставалась на клавиатуре.

— Как тебе сказать… Мне с тобой очень хорошо. Но мне тебя мало, понимаешь? Такое чувство, что мне тебя выдают, как лекарство — изредка и по чуть-чуть, строго отмеренными дозами. А я хочу тебя всего, целиком!

— Экая ты у меня… ненасытная, — усмехнулся он и погладил ее по плечу.

— Я такая… — Вика игриво улыбнулась, стрельнула глазками и добавила, помолчав: — Димочка, ну как же ты не понимаешь!.. Я так люблю тебя… Я хочу всегда быть с тобой рядом. Все время, а не только раз в неделю. Встречать тебя вечером в нашем с тобой доме, заботиться о тебе… Да и мне самой было бы удобнее, если б я могла привезти сюда свои вещи, а не расхаживать по квартире в твоих рубашках.

— А мне нравится, когда ты в моих рубашках. Особенно на голое тело. — Дмитрий закрыл ноутбук и привлек Вику к себе. Ничего не попишешь — работать сейчас все равно не получится.

* * *

— Понимаете, она хочет переехать ко мне. Очень настаивает. — Дмитрий откинулся на спинку и поудобнее устроился в кресле. — А у меня просто все внутри сопротивляется этому. Такое чувство, что у меня все-таки очень мощный подсознательный барьер…

— Ну, думаю, ты уже разобрался сам с собой в этом вопросе. — Ник-Ник привычным движением поскреб аккуратно постриженную бородку. — Или хочешь, чтобы мы подробно обсудили эту тему?

Дмитрий не спешил ответить, он долго молчал, глядя в окно и думая только о погоде. Черт знает, что творится с природой… Март уже на исходе, а на весну и намека нет, куда ни глянь — сугробы выше головы, а морозы, похоже, даже не собираются прекращаться.

— Не знаю, что и сказать… — пожал плечами Дмитрий. С одной стороны, ему действительно не помешала бы помощь супервизора — вдвоем легче справиться с проблемой, выявить, из каких глубин сознания она взялась. А с другой — для такой работы Диме пришлось бы рассказать Ник-Нику всю свою биографию, а этого делать ему очень не хотелось. Супервизор знал, что Дмитрий был женат и что его семья погибла в автокатастрофе, но в детали и подробности Дима его не посвящал. И не собирался.

— Наверное, нет, — произнес, наконец, Дима. — Думаю, я сам с этим разберусь. Уже практически разобрался.

— И что надумал? — Супервизор, опустивший было взгляд на свои бумаги (он пока так и не сумел как следует освоить компьютер и предпочитал делать записи от руки), снова поднял на Диму глаза.

— Думаю, я все-таки соглашусь, хотя мне это будет нелегко. Может быть, не сразу, спустя какое-то время, но соглашусь. Понимаете, я не хочу потерять Вику. Мне не просто хорошо с ней, мне очень хорошо — и в постели, и вообще в жизни.

— Вот как? — В тоне Ник-Ника явно прозвучало недоверие, а может, и ирония.

— Да, а что вас удивляет? — Дима почувствовал искренне возмущение. — То, что у меня так быстро произошла переоценка ценностей? Конечно, я прекрасно помню, как еще полгода назад, сидя в этом самом кресле, жаловался на потерю интереса к женщинам вообще и к сексу в частности… Тогда мне действительно казалось, что это необратимый процесс. Но с тех пор все изменилось. И изменилось во многом благодаря Вике. Я снова полноценный мужчина — я имею в виду и психологическую, а не только физиологическую составляющую. С ней я испытываю такие эмоции, к которым, как мне казалось, уже давно не способен. Может быть, конечно, это всего лишь последний гормональный всплеск перед старостью…

— Ну ты и скажешь тоже… — пробормотал супервизор, бывший на добрых шестнадцать лет старше своего собеседника.

— Во всяком случае, — продолжал Дима, не отреагировав на его ироничную реплику, — я снова могу видеть в жизни положительные моменты и наслаждаться ими… А не существовать так, точно я не живой человек, а какой-то лишенный эмоций механизм. Так что я должен быть признателен Вике хотя бы за то, что она изменила меня.

— Не думаю, что это исключительно ее заслуга, — покачал головой Ник-Ник. — Но раз уж ты не хочешь развивать эту тему, давай оставим ее в покое. Кстати, давно хотел тебя спросить: как поживает твоя шизофреническая поклонница? Та, которая писала тебе письма, выдавая себя за виртуальную утопленницу Жанну?

— К счастью, от нее давно нет вестей, — усмехнулся Дмитрий. — И, признаюсь, я уже начал забывать о ее существовании.

— Что ж, будем надеяться, что ей самой наскучила эта игра, — кивнул супервизор. — Однако возможны и другие варианты. Что бы там ни говорили синоптики и ни творилось за окном, а по календарю все-таки весна, несущая с собой традиционное обострение. Так что не исключено, что твоя таинственная незнакомка скоро опять активизируется.

И вновь, в который уже раз, слова Ник-Ника оказались пророческими. Не прошло и двух дней после той беседы, как Дмитрий вновь обнаружил в своем почтовом ящике конверт без адреса, с одним только своим именем и фамилией, которую он уже давным-давно не носил.

«Дорогой Митя! — писала неизвестная женщина. — Как ты поживаешь? У меня все нормально, вот только затянувшаяся зима уж очень действует на нервы. Скорей бы уж весна, правда? Ты, наверное, тоже с нетерпением ждешь момента, когда настанет тепло и тебе не нужно будет выходить на лестницу, чтобы покурить свою трубку? Ты сможешь дымить своим «Золотым руном», как ты любишь, на балконе, сидя в кресле твоего отца и почитывая любимую фантастику… Я тоже очень жду весны, так надоели холода… Не скучай, скоро я напишу тебе снова.

Твоя Жанна».

Внимательно прочитав письмо, Дима отложил листок и присвистнул. Так вот оно что! Кажется, он догадался, в чем дело. Женщина, выдающая себя за Жанну, когда-то действительно знала его. Знала в те времена, когда он еще форсил и курил трубку, наивно полагая, что это придает ему солидности. Что и говорить, женщин вокруг него тогда было немало… И теоретически любая из них, увидев его по телевизору, могла вспомнить прошлое и решить позабавиться таким вот странным образом. Да, подобная версия многое объясняла. Даже намек на новогоднюю ночь. Наверняка его женитьба на Наде была популярной темой в институте, где они учились, ее многократно обсуждали и, скорее всего, знали все подробности их отношений, как говорится, шила в мешке не утаишь. Скорее всего, так оно и есть, автор письма — какая-нибудь их бывшая сокурсница, которой он когда-то нравился, но на которую в свое время не обратил внимания, а она собирала все сплетни о нем. Потом у нее, бедняжки, не сложилась личная жизнь… Ну, или сложилась не так, как хотелось. Ей скучно, не хватает эмоций, острых ощущений… А возможно, прав и Ник-Ник, она не совсем полноценна психически, в этом нет ничего удивительного, немало их коллег сходят с ума во время работы или уже приходят в профессию потому, что чувствуют свое родство с будущими пациентами.

Эта догадка разом успокоила Дмитрия. Конечно, оставалось еще много вопросов — например, откуда эта женщина раздобыла его адрес, почему не отправляет письма по почте, и не случится ли так, что она в один прекрасный день сама нагрянет к нему? В дом ее, конечно, не пустят, но с нее станется подстеречь его где-нибудь у ворот… Ладно, как говорится, неприятности надо переживать по мере поступления, а не заранее. С данной минуты эта женщина больше не волнует его, как не волнуют и все остальные женщины, кроме Вики.

Несмотря на сказанные в кабинете супервизора слова, Дмитрий все еще не спешил предложить Вике переехать. Странный парадокс: вроде бы он всей душой (да и телом, что немаловажно) стремился быть с ней, но в то же время отчаянно не хотел съезжаться и переводить их отношения в рутинное русло совместного быта. И Вика, не дождавшись его приглашения, начала применять классическую женскую тактику «переезда по частям». Все чаще она «совершенно случайно» оказывалась вечером около его офиса или дома, все чаще оставалась ночевать, все чаще находила поводы и возможности провести время вместе — то покупала диски с фильмами, которые он хотел посмотреть, то брала билеты в «Иллюзион», то звонила с сообщением, что заказала столик в ресторане и приглашает его отметить праздник — ровно семь месяцев со дня знакомства. И с каждым разом в квартире появлялось все больше ее вещей — под лозунгами «Давай купим мне сюда…», «Ой, я забыла!» или «Можно, пока тут полежит?» Диму все эти наивные, шитые белыми нитками, хитрости откровенно забавляли. Он уже потихоньку сдавался под ее натиском и даже отдал Вике вторую пару ключей, но с окончательным решением все еще медлил.

В тот день Дмитрий вернулся домой раньше обычного, поскольку один из клиентов, продюсер Кирилл Пономаренко, в последний момент позвонил и отменил встречу. Дима попытался связаться с Викой, но почему-то не дозвонился до нее, и решил тогда ехать домой. И обнаружил, войдя в квартиру, что Вика забыла на столе свой айпад, который Дима недавно ей подарил. На этот раз действительно забыла, а не сделала вид, потому что с планшетом Вика предпочитала не расставаться. От случайного прикосновения компьютер «проснулся», экран засветился, и стало видно, что на нем открыта страница интернет-дневника. То, что это был именно дневник Вики, не вызывало сомнений: ник автора блога значился как «VIKUSYA-тян», а вместо аватара использовалась фотография в купальнике, сделанная во время новогодних каникул на Сейшелах.

Некоторое время Дмитрий колебался, но потом любопытство и желание узнать, что пишет Вика в своем дневнике, все же взяло верх. Он заглянул в текст на экране — и уже не мог оторваться от чтения. Хотя, надо сказать, никакого удовольствия знакомство с Викиным дневником ему не доставило. Скорее, наоборот.

«Папик такой нудный, шо пипец! — писала девушка, которая только сегодня утром столь горячо уверяла Дмитрия в своей любви. — Так и послала бы его в жопу!»

«А что не посылаешь?» — интересовался в комментариях некто под ником «Темный дворецкий», сопроводив свой вопрос ехидным смайликом.

«Да никого на смену пока нет, — объясняла Вика. — И потом, я все-таки дожму его, чтобы он познакомил меня с Пономарем».

«Каким еще пономарем?» — не сразу понял Дмитрий. И только пролистав все записи в блоге, разобрался, о ком шла речь. Вика называла так Кирилла Пономаренко — постоянного клиента и почти приятеля Димы. Из постов, подробно описывающих их с Викой первую встречу и все, что ей предшествовало, Дмитрий узнал, что именно этот «Пономарь» и был ее изначальной целью. Вика жаждала попасть на конкурс — и Дима знал об этом, она неоднократно говорила ему, но он не относился к ее словам всерьез, считая просто блажью юной девушки. К тому же он неплохо представлял себе закулисную кухню этого мира и полагал, что Вике совершенно нечего там делать, вне зависимости от того, умеет она петь или нет. Но ему и в голову не могло прийти, что его подруга настолько одержима своей идеей. Вплоть до того, что, увидев в начале осени передачу Веры Король с участием Димы, решила использовать его в качестве средства для достижения своей цели. Он же сказал, что приятельствует с Пономарем — значит, через него можно на него выйти. Почти неделю, бросив все дела, Вика ошивалась у кинотеатра «Иллюзион», надеясь на знакомство, и, наконец, дождалась встречи, при которой Дима, как она написала, показался ей «в реале еще противнее, чем по ящику».

По-хорошему, надо было бы сразу выключить компьютер. Но Дмитрий с каким-то странным, ему самому не понятным мазохизмом, все читал и читал страницу за страницей, на которых его подруга с удовольствием перемывала ему косточки. Он узнал, что лишь изредка бывал «няшей» — в основном когда дарил ей дорогие подарки, вроде этого самого планшета или поездки на Сейшелы — а в остальное время страшно раздражал Вику тем, что «выносил ей мозг» и упорно не желал делать того, что ей было от него нужно, несмотря на все ее намеки и просьбы.

Наконец, Дима оторвался от экрана, закрыл глаза, уперся лбом в сложенные на столе руки и застыл в неподвижности. Затем встал, отыскал в кладовке сумку побольше и прошелся по всему дому, методично бросая в нее все попадавшие на глаза Викины вещи. Закончив сборы, вынул телефон, отправил Вике эсэмэску с одним словом «Приезжай» и принципиально не брал трубку, когда на экране дисплея высвечивалось после звонка ее имя.

Вика не замедлила откликнуться на его зов, примчалась меньше чем через час. Услышав ее шаги за дверью, Дима вышел в холл, закрыв собой вход в квартиру, и со словами: «Ты кое-что забыла» — одной рукой протянул девушке сумку с ее вещами, а другой — ее планшет, на экране которого светилась открытая страница дневника.

Увидев компьютер, Вика переменилась в лице.

— Но, Димочка… — забормотала она. — Ты все неправильно понял… Я все тебе объясню… Это просто такая шутка…

Не отвечая, Дмитрий сунул планшет и сумку ей в руки и протянул раскрытую ладонь:

— Ключи. Быстро.

— Но, Димочка… Я же…

— Ключи.

— На, подавись! — Вика перехватила планшет в другую руку и с размаху запулила ключи ему прямо в лицо. Дима едва успел увернуться. — Ненавижу тебя! Кретин! *censored*! Старый козел!

Развернулась и побежала к лифту. Дима наклонился, поднял ключи и закрыл за ней дверь квартиры.

Некоторое время он просто бесцельно слонялся по дому из угла в угол, а потом остановился и в голос расхохотался. Нет, ну это действительно смешно! Он-то думал, что с высоты своего жизненного и профессионального опыта видит эту девочку насквозь! Да, хороший урок преподала ему Вика, ничего не скажешь… Впору хоть идти сдавать обратно диплом, признав тем самым свою полную профнепригодность.

Он попытался сесть за работу, но сосредоточиться никак не получалось. Тогда Дмитрий встал, оделся, вышел на улицу — и с удивлением обнаружил, что весна все-таки настала. Пусть с опозданием, пусть чуть ли не в середине апреля — но наконец-то потеплело, снег начал таять, побежали ручьи, просели сугробы, зачирикали птицы… И даже дворники-киргизы уже скололи с тротуаров весь лед, оставив только неровные прямоугольники под колесами припаркованных авто, хозяева которых так и не удосужились убрать на это время свои машины.

Как ни странно, но после прогулки на душе стало не так муторно. Вернувшись в подъезд, Дмитрий открыл почтовый ящик и совсем не удивился, обнаружив внутри очередное послание.

Сначала мелькнула мысль просто выбросить письмо, не читая. Надоели эти дурацкие игры, хватит с него, и так сегодня денек — не позавидуешь… Но потом он все-таки решил распечатать письмо, возможно, в последний раз. Дома сел на диван, разорвал конверт, вынул листок в клеточку и прочитал:

«Здравствуй, Митя! Решила поздравить тебя с приходом весны. Не знаю, как тебе, а мне весной всегда хочется думать только о хорошем, вспоминать, что-то приятное… Например то, как мы с тобой подружились. Помнишь, как я тогда, осенью, угостила тебя бутербродом с копченой рыбой? Ты сказал, что тебе нравится вкус копченой рыбы, и я отдала тебе один из своих бутербродов. Ты, конечно, даже не догадывался тогда, что тот бутерброд у меня последний, и, кроме него, мне просто нечего будет есть. Но мне ни капельки не было жалко, потому что уже на тот момент я очень сильно тебя любила. Если бы я знала, как все потом обернется, и что мне придется писать тебе с того света… Но об этом мы поговорим в следующий раз, а пока до свидания.

Твоя Жанна».

Письмо было, как всегда, коротким, но Дмитрий перечитал его еще раз, затем другой. А потом отложил листок, взял телефон и набрал номер Ник-Ника.

— Мы могли бы сегодня встретиться? — спросил он. — Да, желательно побыстрее. Можно не в офисе, а где-нибудь в городе. Да, я знаю, этот ресторан. Хорошо. Постараюсь быть там через час, попробую успеть.

Глава 5

Встреча после многих лет

Из-за пробок Дмитрий немного опоздал и, войдя в зал, сразу отыскал взглядом своего супервизора, который уже сидел за столиком.

— Прошу прощения, — извинился Дима. — Давно ждете?

— Только пришел, — отвечал Ник-Ник, приподнимаясь, чтобы пожать ему руку. — Садись и рассказывай, что у тебя стряслось. Вид у тебя такой, будто ты привидение увидел. Какие-то неприятности?

— Да, можно сказать и так… — пробормотал Дмитрий, опускаясь за столик. А про себя подумал, что Ник-Ник, сам того не желая, попал прямо-таки в точку своим шутливым замечанием. Фраза из письма насчет обращения с того света не шла у него из головы.

— С работой что-нибудь? На телевидении? — видя, что собеседнику трудно самому начать разговор, Ник-Ник постарался ему помочь.

— Нет, с работой все нормально, тьфу-тьфу-тьфу, — Дима постучал костяшками пальцев по столешнице. — Скорее в личной жизни.

— Ясно, — понимающе кивнул Ник-Ник. — Что-то с Викой.

Дима поморщился.

— С Викой мы расстались, но сейчас речь не о том. Дело не в Вике, а… А в тех письмах из прошлого. Помните, я вам о них рассказывал?

— Помню, конечно. — Ник-Ник повернулся к подошедшей официантке. — Мне, пожалуйста, зеленый чай с медом. А ты, Дима, что будешь?

— Я бы с удовольствием напился, — мрачно отвечал Дмитрий. — Да Заратустра не позволяет… Давайте и мне зеленый чай, что ли… Спасибо, пока больше ничего.

— Так что с этими письмами? — поинтересовался Ник-Ник, когда они вновь остались вдвоем.

— Видите ли, тут такое дело… — Дима все еще не знал, как начать. — В этих письмах слишком много… Странного. Слишком много того, что никто не может обо мне знать.

— Так уж и никто? — покачал головой супервизор, доставая сигареты. — Ты не против?

— Что? А. Нет, конечно, курите… Я имею в виду — никто из телезрительниц… Да что там телезрительниц! В этих письмах присутствуют намеки на такие вещи, которые могли бы знать обо мне только близкие люди. Очень близкие люди, понимаете? Притом те, кто знает меня давным-давно.

— Думаешь, тебя разыгрывает кто-то из старых друзей?

— Это исключено. Тех вещей, которые упомянуты в письмах, никто из друзей знать не может. Не из старых, не из новых.

— А из подруг? — супервизор щелкнул стильной зажигалкой.

— Тем более.

На некоторое время за столиком повисла пауза.

— Слушай, а ты уверен, что тебе это не кажется? — Ник-Ник, похоже, все еще не осознавал всей серьезности этого разговора. — Может быть, ты сам приписал этим письмам то, чего в них на самом деле нет. Как в той китайской притче о топоре. Помнишь ее?

— Нет, — хмуро ответил Дима. Ему было крайне неприятно, что разговор скатывается не в то русло, но задать нужный тон отчего-то никак не получалось.

— Ну как же, я тебе сто раз ее рассказывал, — Ник-Ник с удовольствием затянулся сигаретой и откинулся на спинку кресла. — У одного китайского крестьянина пропал топор, и он решил, что его украл сосед. Стал присматриваться к соседу… И точно — тот ведет себя ну очень подозрительно. И разговаривает именно так, как укравший топор, и мимика у него такая, и даже походка изменилась, ходит точь-в-точь, как должен ходить человек, который стырил топор. Словом, совсем уж собрался китаец пристукнуть соседа, чтоб воровать неповадно было — как вдруг неожиданно топор нашелся. Выяснилось, что он сам положил его в другое место и благополучно забыл об этом.

— И к чему вы это? — неохотно поинтересовался Дмитрий.

— К тому, что в этих твоих письмах, весьма вероятно, и нет никаких намеков. Но ты сам их придумал, поскольку письма спровоцировали некий подсознательный страх.

— Нет, Николай Николаевич, это не так! — решительно возразил Дима. Он уже успел несколько раз пожалеть, что вообще затеял этот разговор. Однако он понимал, раз первый шаг сделан, то пути назад нет.

Пока официантка расставляла перед ними чайнички, чашки и вазочки с медом, Дима обдумывал свои дальнейшие слова и в конце концов пришел к выводу, что дальше тянуть кота за хвост не имеет никакого смысла.

— Вот что, Николай Николаевич, — проговорил он, наконец. — Вы ведь тоже многого обо мне не знаете. Я скрывал эту страницу своей жизни даже от вас. Но теперь, похоже, настало время исповедоваться.

И Дмитрий рассказал супервизору всю свою историю. О случайной женитьбе на Наде, о незапланированном появлении Кристинки, о длительном романе с Полиной. О поездке на Черное море, о ночном дожде, об аварии. О больнице, о том, как Полина его выхаживала, о смерти Нади и Кристины, и о том ужасном состоянии, в котором он долго пребывал, когда узнал, что потерял жену и дочь. Ник-Ник слушал очень внимательно, не перебивая, только изредка задавая уточняющие вопросы. И когда взволнованное повествование Димы подошло к финалу, собеседник закурил уже неизвестно какую по счету сигарету и проговорил, покачав головой:

— Да уж… История. Ничего не скажешь… Прямо сюжет для фильма. В Голливуде бы у тебя его с руками оторвали. А что было дальше?

— Дальше уже ничего особенного, — пожал плечами Дмитрий. После рассказа он чувствовал себя таким уставшим, будто отработал в больнице три смены подряд, без передышки. — Я расстался с Полиной, приехал в Москву, поступил на факультет… Все, что было со мной потом, вы уже знаете.

— А Полина? Она искала тебя?

— Если и искала, то не нашла. — Дима отхлебнул из чашки. Чай давно остыл и казался совершенно безвкусным, точно заваренный в кипятке веник. — С тех пор она никак о себе не заявляла.

— До того, как к тебе начали приходить эти письма, — кивнул Ник-Ник. — Дима, а что конкретно в них сказано?

— Там… — Он не без труда подбирал слова для формулировки. — Там такие вещи, которые могла знать только Надя. Допустим, то, что я курил трубку и она вечно гоняла меня на балкон, было известно многим. Но какие-то другие, интимные моменты… Например, собираясь в отпуск, они с Кристинкой в шутку купили мне плавки с черепами — об этом я уж точно никому не говорил! Или взять ситуацию, когда Надя угостила меня бутербродом с копченой рыбой… Этого никто не видел, мы были тогда одни! А о том, что это был ее последний бутерброд, еда на весь день, мне до этой минуты даже в голову не приходило… А ведь это точно было так!

— Ну-у, — протянул Ник-Ник, — это вообще не серьезно. Надя могла рассказать об этом любой из подруг.

— Да не было у Нади подруг! — Дима сам не заметил, что повысил голос. — Думал я об этом уже сто раз. Последние годы Надя ни с кем настолько доверительно не общалась, чтобы рассказывать про плавки. Но пусть даже и рассказала… Зачем этой неведомой подруге столько лет помнить такую фигню и молчать, а потом вдруг взяться писать мне эти идиотские письма?

— Да уж, мотивации тут никакой… — не стал спорить Ник-Ник. — Скажи, а почерк? Почерк, которым написаны письма? Ты его, случайно, не узнаешь? Он не похож на почерк… кого-то из твоих знакомых?

Дмитрий вновь пожал плечами.

— И об этом я тоже думал… Нет, я его не узнаю. Хотя, конечно, не могу похвастаться тем, что у меня прям уж такая великолепная память на почерк. И еще стиль, манера письма… Тоже не похоже ни на Надю, ни на Полину. Скорее уж напоминает Вику… Но зачем бы Вике… Да и откуда… — Он даже не закончил фразу. — Нет, это полный бред.

Довольно долгое время оба молчали, обдумывая загадку писем из прошлого, искали логичное объяснение им, но никак не могли найти. А потом супервизор проговорил после долгой паузы:

— Слушай, Дима, я сейчас, возможно, задам совершенно нелепый вопрос, но… Ты стопроцентно уверен, что твоя жена умерла?

— Конечно, — пожал он плечами. — Я был на ее могиле, видел фотографии, надпись… Ее и Кристинки.

— Тогда… — Ник-Ник опять потянулся за сигаретами, но передумал и в последний момент вернул пачку в карман. — Тогда остается только одна кандидатура.

— Полина. — Это имя прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос. Но Ник-Ник кивнул в ответ.

— Да тоже очень странно… — Дима развел руками. — Для чего? После стольких лет… Какую цель она преследует, что хочет мне этим сказать?

— По твоему рассказу у меня сложилось впечатление о ней, как о не вполне адекватной личности, — пояснил супервизор. — Многое говорит о том, что у нее паранойя, маниакальная одержимость тобой, жажда прибрать тебя себе в собственность во что бы то ни стало. То, что она сразу приехала к тебе в больницу, как выхаживала тебя там и в своем неврологическом центре… Где, совсем не исключено, еще напичкала тебя всякой химией… Неудивительно, что этот центр до сих пор снится тебе. Та женщина со шприцем из твоих кошмарных сновидений — это ведь Полина, да?

— Да, — вынужден был признаться Дима, в который раз поражаясь сообразительности наставника. Хотя, если рассуждать логически, не так уж трудно было об этом догадаться…

— Напрасно ты столько времени скрывал этот эпизод от меня, — покачал головой супервизор. — Если бы я изначально знал все подробности, то мог бы…

— Погодите, Николай Николаевич, — бесцеремонно перебил его Дмитрий. — То, что Полина способна быть автором этих писем, я теоретически допускаю. Хотя и совершенно не могу вообразить, зачем ей это нужно. Понимаю, если бы она приехала сама, или позвонила, или связалась со мной по Интернету… Но дело даже не в этом. Я хорошо помню, что никогда не делился с Полиной подробностями своей семейной жизни. Ни про плавки, ни про бутерброд с рыбой ей совершенно неоткуда было узнать. По-моему, она даже не была в курсе, что жена называла меня не Димой, а Митей…

— Ты так в этом уверен? — усмехнулся Ник-Ник. — Думаешь, когда она обрабатывала тебя в своем неврологическом центре, она не могла использовать гипноз? Так, чтобы потом весь сеанс благополучно стерся у тебя из памяти? Да и после аварии ты, когда был в отключке, тоже мог многое наболтать в бреду.

— Да, это верно, — вынужден был согласиться Дима.

Супервизор бросил взгляд на часы, и это не ускользнуло от внимания его собеседника.

— Простите, я отнял у вас столько времени… — запоздало извинился Дмитрий.

— По крайней мере, надеюсь, что сумел оказаться тебе хоть чем-то полезным, — отвечал Ник-Ник. — Но теперь мне действительно нужно ехать. Если ты не против, конечно.

— Нет, что вы! Не смею вас больше задерживать. Вы и так очень мне помогли.

Дмитрий подозвал официантку, расплатился по счету и, простившись у дверей кафе с супервизором, уселся в черный «Ягуар». Состоявшимся разговором Дима был в общем и целом доволен. Ник-Ник помог ему привести в порядок как мысли, так и чувства. К тому моменту, когда Дима вернулся домой и поднялся на лифте в свою квартиру, у него уже не осталось сомнений в том, что автор писем — именно Полина.

Сначала он думал просто с этого момента перестать обращать внимание на ее письма, отправить ее в игнор, как выражалась в подобных ситуациях Вика, которая постоянно использовала интернет-жаргон в разговорной речи. Но чем больше Дима размышлял об этом, тем сильнее крепло в нем желание закрыть вопрос раз и навсегда. Что, если разыскать Полину и поговорить с ней? Выяснить, для чего вдруг ей понадобилось устраивать подобную нелепую мистификацию? Неужели она после стольких лет хочет восстановить отношения? Так надо дать ей понять, что это невозможно, и разом все прекратить… Ну а если Ник-Ник прав, и Полина действительно с годами стала психически неадекватна? Вспоминая прошлое, в подобный исход событий не так уж трудно поверить. «Что ж, тогда тем более неплохо было бы убедиться в этом», — решил Дима, присаживаясь на диван и открывая ноутбук.

Возможно, в другое время он и не стал бы столь серьезно относиться к истории со странными письмами, а благополучно отправился бы спать, поскольку час был уже поздний, а завтрашнего раннего вставания никто не отменял. Но сейчас Дмитрий понимал, что ему просто необходимо на что-то переключиться и отвлечься от мыслей о Вике. Из-за которых он все равно не смог бы уснуть. Притворяться перед самим собой не имело никакого смыла — как бы он ни делал вид, что ему все равно, на самом деле то, что случилось сегодня, сильно задело Дмитрия. Поступок Вики стал для него ударом, и ударом весьма болезненным, поскольку затрагивал самолюбие. За всю свою не такую уж короткую жизнь Дима успел привыкнуть к тому, что нравится женщинам… И вдруг, в один миг, он превратился из цели в средство. Его просто грубо использовали, обманули, обвели вокруг пальца, развели, как лоха. Его, лучшего психолога Москвы! И кто? Сопливая девчонка, которую, как ему казалось, он видел насквозь и мог просчитать каждый ее следующий шаг и каждое слово на несколько часов вперед… Черт знает что! А ведь он уже успел привязаться к Вике, считал ее близким человеком… Хоть и недалеким. Недалеким, но близким. Да, вот такой забавный каламбур получился. Можно бы посмеяться, но сейчас ему совсем не до веселья. Нет уж, хватит думать о Вике! Лучше заняться поисками Полины.

Открыв интернет-страницу справочной системы, Дмитрий набрал в поисковой строке «неврологический центр Лесная поляна», но не нашел ничего подходящего. Удивляться, впрочем, не стал — столько лет прошло, возможно, центр уже давно не существует. Он сделал новый запрос, написав имя и фамилию Полины, и получил огромный список ссылок на страницы в социальных сетях. На просторах русскоязычного Интернета нашлись десятки, если не сотни, Полин Захаровых, полных тезок его бывшей любовницы — и совсем девочки, и молодые девушки, и женщины постарше. Поняв, что может утонуть в этом океане, Дима добавил к имени слово «психиатр» и только после этого его поиски, наконец, увенчались каким-то успехом. На одном из специализированных сайтов обнаружилась статья об измененных состояниях сознания, подписанная кандидатом медицинских наук П.А. Крюковой (Захаровой).

То, что Полина защитилась, Диму нисколько не удивило. А вот вторая, точнее, теперь уже первая фамилия заставила призадуматься. Получается, Полина вышла замуж второй раз? Но тогда зачем женщине, у которой жизнь в порядке, затевать эту нелепую мистическую игру? Хотя, если подумать как следует, замужество совсем не гарантирует того, что у Полины все в порядке. Может, она несчастлива в браке. Или как раз недавно развелась. К тому же не исключено, что новая фамилия — это вообще ее псевдоним, которым Полина почему-либо решила подписывать свои статьи.

Дима сделал новый запрос «Полина Крюкова» и довольно быстро установил нынешнее место работы своей бывшей любовницы. Им оказался элитный реабилитационный центр для лечащихся от алкогольной и наркотической зависимости. И располагался этот центр не где-нибудь, а в ближнем Подмосковье, причем к Юго-Западу от столицы. Что, возможно, не было случайным совпадением… Поскольку могло стать объяснением того, как письма попадают к нему в ящик, минуя почту. При благоприятных условиях, то есть без пробок, от его дома до этого центра можно было бы доехать на автомобиле меньше чем за полчаса.

В списке сотрудников центра нашлась и фотография Полины. Судя по снимку, выглядела она просто замечательно — моложавая (ни за что не скажешь, что этой женщине уже сороковник!), ухоженная, со стильной короткой стрижкой. Под расстегнутым воротом халата на шее изящная и явно совсем недешевая подвеска, а на безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо. Словом, вид у Полины был преуспевающий. Что ж, она всегда умела хорошо устроиться…

Сначала у Димы мелькнула мысль связаться с Полиной по электронной почте, но найти ее адреса не удалось. И тогда он принял решение встретиться лично. С утра, когда выдалась свободная минута, он позвонил в центр и узнал, что врача Полину Крюкову можно застать в любой будний день с девяти до половины седьмого. И как только закончились съемки очередного блока передач «Задушевный разговор», на следующий же день отправился на поиски Полины.

За МКАДом, оказывается, еще было полно снега. Удивительный все-таки в этом году апрель — только что, всего каких-то пару недель назад, еще трещали морозы и валил снег, а теперь тротуары уже сухие, и девушки щеголяют в туфельках, коротких курточках и в мини-юбках. Однако, как выяснилось, весна вступила в свои права только в городе, а Подмосковье оставалось во власти зимы. Пока еще чистые белоснежные сугробы и зелень соснового леса составляли очень выгодный фон кирпичному зданию реабилитационного центра, нового и современного, но слегка стилизованного под старину. Окруженный высоким забором центр располагался в живописном месте и внешне ничем не напоминал лечебное учреждение, скорее просторный жилой дом состоятельного человека.

Остановив машину у ворот, Дмитрий сказал бдительному охраннику, что приехал к доктору Крюковой. Нет, ему не назначено, но когда Полине Аркадьевне сообщат, кто приехал, она обязательно захочет его увидеть. Да, конечно, он готов подождать. Дима вышел из машины, намереваясь немного размяться, но охранник, уже успевший куда-то позвонить, сразу позвал его и сказал, что он может въехать на территорию центра.

В сопровождении сначала охраны, а потом очаровательной молодой брюнетки в медицинской форме Дмитрий прошел в здание и после долгого путешествия по этажам и коридорам оказался, наконец, у нужного кабинета.

— Полина Аркадьевна, к вам Корсунский, — доложила, заглянув внутрь, брюнетка.

— Да, я его жду, — откликнулся женский голос, который Дима столько раз слышал в ночных кошмарах. Он и сейчас вздрогнул и почувствовал напряжение во всех мышцах.

Впрочем, наяву Полина не могла быть женщиной из кошмаров. В реальности она выглядела еще лучше, чем на снимке, который Дмитрий видел на сайте реабилитационного центра. Пожалуй, Полина стала еще интереснее, ее можно было бы даже назвать красивой. Но все-таки при взгляде на нее в душе Дмитрия ровным счетом ничего не шевельнулось. Эта женщина навсегда стала для него чужой. Впрочем, по-другому никогда и не было. Он смотрел на нее совершенно отстраненно, с тем ленивым любопытством, с которым обычно разглядывал актрис на экране. Разве что интрига, которую Дмитрий сейчас собирался раскрыть, была позаковыристее, чем в кино… Во всяком случае, подобной нелепости Дима не видел ни в одном фильме.

Отпустив медсестричку, Полина пригласила гостя в свой обставленный со вкусом кабинет, в котором, по всей видимости, проводила немало времени. Она указала Диме на кресло, сама села напротив и принялась с любопытством его рассматривать.

— Не буду говорить, что ты совсем не изменился, — она первая прервала затянувшееся молчание. — Ты изменился, и очень сильно. Но скорее в лучшую сторону, чем в худшую.

— Что ж, о тебе можно сказать то же самое, — вежливо откликнулся Дима.

Чем больше он смотрел на Полину, тем больше в его голове возникало вопросов: неужели абсурдные «письма из прошлого» ему и впрямь пишет эта эффектная, успешная, уверенная в себе женщина? Поверить в подобное было нелегко. Да и зачем ей это? Но других идей у него просто не возникло. Кто же тогда, если не она?

— Значит, ты теперь работаешь здесь? — поинтересовался Дмитрий, не решаясь сразу заговорить о цели своего визита.

— Да. Уже пятый год, — кивнула Полина. — С тех пор как вышла замуж.

— «А кто у нас муж?» — процитировал Дмитрий фильм «Обыкновенное чудо». Когда-то они очень любили его и часто использовали в своих разговорах фразы из диалогов.

Полина слегка улыбнулась.

— Бизнесмен, — без особой охоты ответила она. — Занимается цветными металлами. У нас дом тут неподалеку, в Ильинском. Муж целыми днями в Москве или вообще в разъездах, а я устроилась сюда. Ты же меня знаешь, я без работы не могу. — Она снова еле заметно улыбнулась и тут же сменила тон на деловой: — Однако, как я понимаю, ты приехал не для того, чтобы расспрашивать, как я живу, или вспоминать прошлое? Ты теперь человек известный, занятой, и наверняка тебя привело ко мне какое-то дело. Что ж, я тебя слушаю.

— Видишь ли, Полина, ты ошибаешься. Я как раз приехал вспоминать прошлое, — возразил Дмитрий. — Точнее, не совсем так. Я хочу приостановить поток воспоминаний. Которые не нужны ни мне, ни тебе.

— О чем ты говоришь? Я тебя не понимаю, — идеальные брови Полины удивленно приподнялись.

Вместо ответа Дима вынул из нагрудного кармана письма и молча протянул Полине.

— Что это? — Она взглянула на листки в клеточку с таким изумлением, что у Димы почти не осталось сомнений — она видит их впервые. А может, все-таки это и впрямь не она? Хотя… Хотя лицедейкой Полина всегда была неплохой, уж в этом-то он имел возможность не раз убедиться…

Его собеседница тем временем быстро изучала содержимое листков.

— Ничего не понимаю! — воскликнула она. — Какая-то Жанна, с которой ты спал, какие-то плавки с черепами, какие-то бутерброды с рыбой… При чем тут я? Что это вообще за записки?

Стараясь не слишком затягивать повествование, Дима пересказал ей всю историю писем из прошлого, начиная со своего телеинтервью и выдумки про утонувшую любимую девушку Жанну. Дослушав его до конца, Полина хмыкнула:

— Надеюсь, тебе не пришло в голову, что это я пишу такие письма? — язвительно поинтересовалась она.

— Признаюсь, у меня была подобная мысль, — не стал скрывать Дмитрий. — Но теперь, когда я поговорил с тобой, я уже начал в этом сомневаться.

— Ну что же, спасибо и на этом, — усмехнулась собеседница. Помолчала некоторое время, еще раз внимательно пересмотрела листки и добавила:

— К сожалению, придется тебя разочаровать. Я тут ни при чем. Впрочем, возмущаться и кричать: «Ах, как ты мог так подумать?» — я не буду. Вынуждена признать, основания для таких подозрений у тебя были… Уверена, для тебя не новость, что в свое время я была готова на все, лишь бы только быть с тобой. И многое из этого «всего» я тогда и сделала. Что именно, я не хочу вспоминать. Да ты, я думаю, и сам все знаешь, недаром ты тогда сбежал от меня… Но оправдываться сейчас перед тобой я тоже не буду, этого ты от меня не дождешься.

— Мне сейчас меньше всего нужны твои оправдания, — парировал Дмитрий. — Я всего лишь хочу знать, кто и зачем присылает мне эти письма.

— Тут я, к сожалению, ничем не могу тебе помочь, — покачала головой Полина. — Не скрою, я была зла на тебя, когда ты неожиданно исчез. И долго еще вынашивала планы мести… Но не позволила ни одному из них воплотиться в жизнь. Да, когда-то я помнила о тебе, искала тебя, собирала информацию, издали наблюдала за тобой. И до сих пор смотрю иногда твои передачи, если есть такая возможность. Но у меня давно исчезло желание присутствовать в твоей жизни, Дима. Мы идем разными дорогами. И если бы ты не приехал сегодня сам, мы, возможно, так никогда бы и не встретились больше.

— Понимаю… — кивнул Дмитрий.

Некоторое время он молчал, глядя в окно на освещенные ярким весенним солнцем верхушки сосен. Молчала и Полина, тактично не намекая ему, что он отнимает ее время, хотя — Дима это чувствовал — дело обстояло именно так. По-хорошему, ему уже пора было откланяться, но оставался еще один, очень важный вопрос, выяснить который было просто необходимо.

Наконец, Дмитрий все-таки решился.

— Полина, скажи мне вот о чем… То, что ты тогда сообщила мне о смерти Нади и Кристины, действительно было правдой? Потому что если с Кристиной мне все более или менее ясно, то с Надей сплошной туман. Я ведь не видел ни заключения патологоанатома, ни даже свидетельства о ее смерти. Она на самом деле умерла в той больнице? Или все было как-то по-другому?

Некоторое время Полина ничего не отвечала ему. А потом вдруг поднялась с места и заходила по комнате, обняв себя руками за плечи, точно хотела свернуться калачиком и спрятаться от всех неприятностей. Дима вспомнил, что она всегда делала так в минуты особенно сильного душевного волнения, и на миг, впервые за все время их встречи, что-то кольнуло его в сердце. Он только сейчас подумал о том, что когда-то и впрямь был сильно привязан к этой женщине, недаром они были вместе столько лет…

Внезапно Полина остановилась и обернулась к нему.

— Ты действительно хочешь об этом знать? — спросила она.

— Да, — кивнул Дмитрий, не колеблясь ни минуты.

— Тогда я могу сообщить тебе только то, что Надя умерла не от травмы. — Она говорила, стараясь не смотреть в его сторону.

— Нет? А от чего же тогда?

— Мне неприятно сообщать тебе об этом, Дима, но она… она покончила с собой. Там в больнице. Об этом тогда говорили все — и пациенты, и персонал. Больница просто гудела, как потревоженный улей. Хорошо, что до тебя не дошли слухи, но ты тогда был без сознания.

— Покончила с собой?! — изумленно повторил ошарашенный Дима. — Но как? Почему?

— Она пробралась в комнату медсестер, опустошила шкафчик с лекарствами и приняла разом все таблетки, которые сумела найти. — Видно было, что и Полине, даже после стольких лет, нелегко дается этот рассказ. — А вот почему она это сделала, никто не знает. Она не оставила никакой записки. Мне кажется, это, по-видимому, была реакция на шок после аварии. Она не перенесла сообщения о смерти Кристины… Ведь это произошло за несколько дней до того, как ты очнулся.

Некоторое время Дмитрий молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

— Но почему?.. Почему ты не сказала мне раньше? — воскликнул он, наконец.

Полина горько усмехнулась.

— Дима, ты даже представить себе не можешь, в каком ты был тогда состоянии… Тебе и так хорошо досталось. Долгое время я всерьез опасалась за твой рассудок. Эта идиотка, врачиха из той больницы, заколола тебя транквилизаторами, доведя чуть ли не до состояния овоща. Я пыталась вмешаться, но меня не стали слушать, ведь я в той больнице была никто, добровольная сиделка, которой разрешили ухаживать за пациентом. Единственное, что я могла сделать, — это поскорее забрать тебя к себе в «Лесную поляну» и постараться вернуть к жизни. Как ты думаешь, могла я сказать тебе о самоубийстве Нади во время реабилитационного курса? Ты бы сделал это на моем месте?

— Я бы сообщил пациенту позже, — начал было Дима, но, еще не договорив, понял всю нелепость своих слов.

— Когда «позже»? — возмутилась Полина, чувствовалось, что эта тема до сих пор остается болезненной для нее. — Когда ты сбежал от меня? После всего, что я для тебя сделала?

Она снова отвернулась к окну, и на миг Диме показалось, что Полина плачет. Нет, к счастью, только показалось.

— Полина… — Он подошел к ней, протянул руку, чтобы дотронуться до нее, но не сделал этого, так и стоял с поднятой рукой, чувствуя себя последним идиотом. — Прости меня. Прости за все.

— Да ладно. — Полина поморщилась, видно, силилась улыбнуться, да не вышло. — Как говорится, кто старое помянет… Все это уже в прошлом.

Она машинально поправила волосы, вернулась к своему столу, опустилась в кресло.

— Так что извини, Дима, но помочь тебе с этими письмами я не смогу, — по-деловому произнесла она. — Поищи автора среди других своих брошенных пассий. Хотя я понимаю, что это непросто, учитывая их количество… Это все, о чем ты хотел со мной поговорить? А то мне нужно идти.

— Да, конечно. Извини, что отнял у тебя столько времени. Всего тебе хорошего.

Дмитрий торопливо направился к двери. Давно он не чувствовал себя так отвратительно.

Он уже взялся за ручку, когда Полина окликнула его.

— Погоди минуту! Дай-ка мне еще раз взглянуть на письма.

Она снова пересмотрела листки и пробормотала себе под нос:

— Такое чувство, что я уже видела где-то этот почерк… Нет, никак не могу вспомнить…

Глава 6

Тени прошлого

Первые несколько дней после встречи с Полиной Дмитрий все никак не мог прийти в себя от потрясения. Ее рассказ произвел на него столь сильное впечатление, что Дима напрочь забыл и о цели своего визита в реабилитационный центр, и о странных письмах. Все его мысли были только о покойной жене. Неужели Надя действительно покончила с собой? Он думал, что за прошедшее время уже нашел в себе силы смириться с гибелью жены и дочери, однако теперь убедился, что это было не больше чем заблуждением. Ему удалось лишь приглушить симптомы, загнать болезнь внутрь, но не справиться с самим недугом, который теперь постоянно давал о себе знать, прочно засев в сердце острой занозой. Впервые за почти десять лет он испытывал столь сильные чувства — но это, как легко понять, не приносило никакого удовлетворения.

Дима вспоминал Надю, какой она была в девичестве: тоненькой, изящной, с хорошей фигуркой, с легкой походкой, — будто и не деревенская девчонка вовсе. «Не иначе, барин породу улучшил», — смеялась Димина мама. Надю все находили симпатичной, и она действительно могла бы такой быть, если б умела себя подать и следила за собой. Но даже в юности она мало уделяла внимания своей внешности, а выйдя замуж, и вовсе забыла об этом. В памяти Дмитрия жена навсегда осталась одетой в домашние платья-халатики, невзрачные, в мелкий блеклый цветочек, зимой байковые, с длинным рукавом, летом ситцевые. Сколько раз Дима пытался уговорить ее сменить гардероб, вытаскивал в магазины или на рынок, заставлял мерить и покупать понравившиеся ему самому вещи. Однако потом все это мертвым грузом оседало в шкафу — ведь из дома Надя почти не выходила. Разве что в магазин или встретить-проводить Кристинку в школу или в спортивную секцию, а дома носить хорошие вещи ей было жалко. Экономная Надюшка лишний раз даже в парикма*censored*скую не хотела сходить, постоянно носила волосы одной длины — чуть ниже плеч, скалывая их какими-то заколками. Заколки плохо держали, из прически выбивались тонкие прямые русые прядки, они мешали Наде, лезли в глаза, она пыталась убрать их и делала это неловко, тыльной стороной ладони, поскольку руки всегда были то в муке, то в фарше, то в мыльной пене. Надя никогда не сидела без дела, увидеть ее отдыхающей среди дня в кресле или на кровати было практически невозможно — разве что когда очень сильно заболевала. А так, даже и с повышенной температурой, все равно суетилась целый день — то стирала, то гладила, то готовила, то убирала, то проверяла у дочки уроки. Даже во время просмотра телевизора Надюшка не расслаблялась, а всегда параллельно занималась чем-нибудь еще, вязала, штопала или шила одежду для Кристинкиных кукол. Дима считал, что таким образом Надя оправдывается сама перед собой за то, что смотрит телевизор слишком часто. Она действительно проводила у экрана не меньше пяти часов в день. Особенно любила длинные сериалы, очень сопереживала героям, помнила всех по именам и судьбам, напряженно следила за перипетиями их сложных отношений и часто порывалась пересказать ему содержание какой-нибудь серии, но он либо отмахивался, либо смеялся над ней. Только сейчас он понял, что эти дурацкие сериалы составляли всю ее жизнь, точнее, небольшую часть ее жизни, которая оставалась свободной от забот о нем и о Кристинке. Не подшучивать ему надо было над женой, а понять ее и постараться что-то изменить. Уделять ей больше времени, чаще разговаривать с ней. Может быть, попытаться как-то ее расшевелить, найти то, что могло бы ее заинтересовать…. Но теперь этого не сделать, теперь уже поздно. Надюшка мертва. И она не просто умерла в больнице от полученных в аварии травм, она покончила с собой.

Возможно, кому-то это могло бы показаться удивительным, но вопросом, почему она это сделала, Дима даже не задавался. Однажды, когда он еще работал в психиатрической клинике, один из его пациентов, пожилой дядька интеллигентного вида, которого трижды вынимали из петли соседи по коммунальной квартире, сказал ему: «Знаете, Дмитрий Сергеевич, для того чтобы захотеть умереть, причины не нужны. Причины нужны для того, чтобы хотеть жить». И Дмитрий, поразмыслив, не мог не согласиться с этими словами, несмотря на то, что они были сказаны человеком, страдавшим малопрогредиентной шизофренией. И сейчас, после рассказа Полины, ему вновь вспомнилась эта фраза. Судьба отняла у Нади по крайней мере одну из самых важных «причин жизни» — Кристину. Вполне вероятно, что вместе с дочкой Надюшка и потеряла желание жить. Наверное, со многими матерями произошло бы такое, окажись они на ее месте. Не дай бог никому, конечно.

Эти навязчивые мысли преследовали Диму постоянно, отвлекая от работы днем и не давая уснуть по ночам. И вскоре он понял, что должен обязательно сделать, чтобы хоть как-то восстановить душевное равновесие. Ему необходимо съездить на могилу жены и дочки, тем более что он не был там около десяти лет.

Сначала Дмитрий запланировал поездку на майские праздники, но потом сообразил, что в этом году на третье мая приходится Пасха, а это означает, что на кладбище будет настоящее столпотворение. Он никогда не понимал странной убежденности своих соотечественников, что поминать усопших и наводить порядок на их могилах нужно непременно в Христово Воскресенье или на Радуницу — как будто в году нет других дней. Оказаться в толпе и, скорее всего, вызвать повышенный интерес деревенских жителей к своей персоне Диме абсолютно не улыбалось. Так что он тщательно перепланировал свой рабочий график, выгадал несколько дней и взял билеты на самолет на девятнадцатое мая, прямо в годовщину ДТП.

Родной город заметно изменился за время его долгого отсутствия, но сейчас Диме было не до ностальгических переживаний и размышлений. Он не хотел видеться ни с кем из старых знакомых и не стал афишировать свой приезд, который про себя с усмешкой окрестил «инкогнито из столицы». Остановился в приличном отеле, где заранее забронировал номер через Интернет, бросил вещи и, быстро приведя себя в порядок, заказал такси. С водителем повезло необычайно — он хорошо знал окрестности, сразу понял, куда нужно ехать, и при этом оказался не из разговорчивых, не докучал по дороге болтовней и не приставал к пассажиру, который, едва усевшись на заднее сиденье, открыл ноутбук и занялся своими делами. Ехать было далеко и долго, больше двух часов, но Диме удалось погрузиться в работу, и время в пути пролетело незаметно.

Нужную деревню они нашли почти сразу, прямо за ней начиналось кладбище. Попросив водителя подождать, Дима вышел из машины, взял с собой купленные по дороге цветы и вошел в калитку.

Когда-то участок, принадлежавший Надиной семье, был с краю, что значительно облегчало поиск. Но с тех пор все изменилось, кладбище расширили, ограду перенесли, и Дима никак не мог отыскать то место, где заканчивалась старая территория и начиналась новая. Он долго, бестолково шатался среди могил, на которых еще сохранились после недавнего праздничного поминовения завядшие цветы, куличи и крашеные яйца. Большинство захоронений были прибраны, но попадались и такие, которые явно никто не приводил в порядок не то что с осени, а гораздо дольше, и их вид почему-то произвел на Диму особенно удручающее впечатление.

Сегодня, в середине буднего дня, на кладбище было безлюдно. Правда, совсем не тихо — радуясь погожему дню, птицы подняли такой галдеж, что звенело в ушах. Их было здесь видимо-невидимо, вороны то и дело пролетали над головой, трясогузки скакали по тропинкам, нисколько не смущаясь присутствием Димы, где-то в ветвях старого раскидистого дерева старательно выводил свои трели соловей. Но вот людей вокруг не наблюдалось, и Дмитрию пришлось дважды обойти территорию, пока он не наткнулся на бредущего ему навстречу не слишком твердой походкой загорелого мужичонку неопределенного возраста в линялой майке-алкоголичке, камуфляжных штанах и старых зимних ботинках, в которых отсутствовали шнурки.

Мужичонка внимательным взглядом окинул Диму с ног до головы и, видимо, остался доволен увиденным.

— Тебе чего? — приветливо спросил он, обнажив в улыбке щербатый рот.

— Я ищу могилу Кошкиных. Когда-то она была у ограды, но теперь тут все перестроили, — сообщил Дмитрий, назвав Надину девичью фамилию.

— А тебе каких Кошкиных нужно? — деловито поинтересовался мужичок. — Тех, что рядом с Агафоновыми, тех, что с выселок, или тех, у которых дом с зеленой крышей?

Ответа на этот вопрос у Димы не имелось.

— Там женщина и девочка похоронены, — попытался объяснить он. — Щеголевы, Надежда и Кристина. Погибли десять лет назад.

— А, эти! — понимающе закивал мужичок. — Которые в аварию попали? Так бы сразу и сказал. Пойдем покажу. — Ты им кем будешь-то? — интересовался по дороге провожатый, ловко лавируя среди могил и ухитряясь не терять при этом свои совершенно раздолбанные ботинки, непонятно каким чудом державшиеся на его ногах.

— Родственник, — сдержанно отвечал Дима, не желая вдаваться в детали. — Далеко еще?

— Да что ты, какой далеко! Вот уже и пришли.

Действительно, могила обнаружилась прямо перед ними, на том месте, мимо которого Дима проходил сегодня уже раза три, не меньше. Но он не обратил на нее внимания, потому что рядом с надгробием жены и дочки, частично закрывая его, появилось другое, новое, с именем Татьяны Михайловны Кошкиной, Надиной мамы. Мамки, как по-деревенски называла ее сама Надя. Судя по дате, Димина теща пережила дочь и внучку меньше чем на два года. Надпись на памятнике сообщала, что Кристинка умерла 19 мая 2003 года, а Надя — на четыре дня позже.

— Они? — уточнил мужичок.

— Да.

Дмитрию отрадно было увидеть, что могила не запущена. В Пасху тут явно побывали — выпололи молодую траву, вымыли памятники, положили к каждому из них яркие темно-красные яйца, крашенные луковой шелухой, и даже обновили ограду. Значит, кто-то ухаживает за могилой, кто-то чтит память Нади и Кристины — в то время как он, их муж и отец, делает все, чтобы поскорее о них забыть, используя для этой цели новейшие психологические техники самовнушения.

Голос забулдыги отвлек его от неприятных мыслей.

— …а чего два-то?.. — бормотал за спиной мужичок.

— О чем это ты? — растерянно переспросил Дмитрий.

— Я говорю — зря два яйца-то поло́жили! — охотно пояснил сопровождающий, указывая на землю.

— Почему два? Вон третье, — Дима тоже опустил взгляд. Он был прав — у подножия памятника тещи лежало одно яйцо и еще пара — у памятника Нади и Кристины, Дмитрий чуть отодвинул их, когда клал цветы.

— Да я не про то! — мужичок ткнул грязным пальцем в фотографию улыбающейся Нади. — Ее-то в могиле нет! Только девчонка.

— То есть как это «нет»? — не понял Дмитрий.

— Да так, нет и все! — прозвучало в ответ.

— Ну да, конечно. А вторую фотографию сюда для красоты прилепили, — невесело усмехнулся Дима.

— Зря ты мне не веришь, — обиделся мужичок. — Один там гроб, я точно знаю, вот те крест! — Он сделал непонятный жест, будто и впрямь хотел совершить крестное знамение, но не довел его до конца, опустил руку. — Я своими глазами видел.

— Ты сам их хоронил, что ли? — предположил Дмитрий. — Женщину с девочкой?

— Не, — с явным сожалением в голосе отвечал забулдыга. — То без меня обошлось. Я тогда в армии был.

Дмитрий с изумлением уставился на него. В армии?! Это что же получается, его собеседнику около тридцати? А выглядит, по меньшей мере, лет на двадцать старше.

— А для бабы Тани могилу мы с батей уже вместе копали, — продолжал тем временем мужичок, который явно был рад возможности поболтать. — Тогда я и увидел. Один там гроб был, точно. Я еще бате сказал, что второго гроба и верно нет, а он: «А я тебе, Санек, что говорил?» Ну, я почесал репу да подумал: что меня, трясет, что ли? Один, два… Мне-то что? Наше дело — знай закапывай…

Дмитрий не слишком внимательно прислушивался к его словам, очень уж его поразило несоответствие между возрастом и внешним обликом могильщика. Вот что алкоголь делает с людьми! Как хорошо, что он, Дима, после аварии и реабилитационного курса бросил пить, а то тоже мог превратиться в подобную развалину… Тридцать лет парню — а на вид старик стариком. Это ж как надо бухать… Неудивительно, что он в числах путается, не может разобраться, сколько гробов в могиле. Наверняка еще и покойников, которые по ночам встают из земли и бродят по окрестностям, тоже видит. Сейчас как начнутся байки о живых мертвецах…

Не успел он подумать об этом, как собеседник, будто подслушав его мысли, проговорил:

— Я ведь видал ее здесь… Надежду-то, покойницу.

— Так ты ее знал, что ли? Надежду? — уточнил Дима.

— Ну как знал… — пожал плечами Санек. — Видал иногда в деревне, когда она к бабке Тане приезжала. С девчонкой со своей. А потом уже тут увидал, на кладбище, значит.

— То есть как это? Когда? — не понял Дмитрий.

— Дык, аккурат как с армии пришел, — пояснил Санек. — Бабка Таня жива еще была. Батя меня дождался вот этот самый камень поставить. — Он снова ткнул пальцем в памятник Нади и Кристины. — Поставили, обмыли, все честь по чести. А недельки этак через две иду я, значит, к бате, он у меня тут в сторожах служить подрядился. Иду этак к вечерочку, темнеет уже, гляжу — около этой самой могилы женщина стоит, вся в черном. Спервоначалу-то я не подумал ничего, мало, кто тут шляется… А как она обернулась, гляжу, а это сама Надежда-то и есть. Ох, и пересрал же я! Покойница из гроба встала — не к добру ведь это. Побег к бате, а он мне и рассказал, что в могиле только один гроб. Одну только девчонку тут похоронили, а Надежды с ней нету.

— Погоди, Санек, — Дмитрий ничего не понимал. — Как же так? Они же почти одновременно умерли, их должны были вместе похоронить. Вот и фото на памятнике, и надпись…

— Ну, мало ли как оно бывает, — развел руками Санек. — Может, ее, Надежду-то, где в другом месте схоронили.

— Даже если так, то она все равно никак не могла приходить сюда, — Дима совсем запутался. — Ты когда из армии-то вернулся, в каком году?

— Дык это… — собеседник старательно наморщил лоб. — Дембель две тыщи четыре. В мае. Я под Екатеринбургом служил, в ракетных войсках, — почему-то с гордостью добавил он.

— Вот то-то и оно, что в две тысячи четвертом Надежды уже год не было на свете, — покачал головой Дмитрий. — Похоже, у тебя, Саня, такая каша в голове… Вот мне бы с отцом твоим поговорить! — осенило вдруг его. — Где он сейчас?

— Батя-то? — ухмыльнулся Санек. — Да тут, неподалеку. Вон, гляди, видишь, две березы стоят? Да не туда смотришь, левее! Под ними-то батя и лежит. Четвертый год уже пошел.

— Ясно, — кивнул Дима. — Ну что ж, Санек, бывай. И это… Береги себя.

Дмитрий торопливо вынул из бумажника купюру (тысячу, меньше не нашлось), протянул собеседнику и поспешил прочь с кладбища, не слушая раздававшегося за его спиной благодарного бормотания.

Вроде бы Дмитрий не придал особого значения рассказу пьяницы-могильщика… Но на душе все равно сделалось неспокойно. И вместо того чтобы дать водителю команду вернуться в город, он попросил отвезти его в деревню, хотя изначально не планировал туда заезжать. Собственно, делать ему там было нечего, кроме тещи, он никого из Надиных родственников не знал, даже в глаза ни разу не видел. И все-таки что-то сейчас тянуло его заглянуть в деревню.

Некоторое время они колесили по утопающим в свежей весенней зелени улицам, ведя переговоры с местным населением и, наконец, отыскали дом Кошкиных — покосившуюся избушку в три окна, из почти черных от времени бревен, с небольшой верандой и ржавой крышей.

За давно не крашенным ветхим забором залилась лаем крупная рыжая дворняга.

— Эй, есть кто дома? — крикнул издали Дмитрий, предусмотрительно не заходя в калитку.

Наконец, дверь веранды распахнулась, с крыльца сбежала невысокая девушка в сарафанчике, который был ей явно мал, и в накинутой на плечи шерстяной кофте, и крикнула:

— Вам кого?

— Мне бы Кошкиных повидать, — пояснил Дмитрий.

Девушка ловко поймала собаку за ошейник, усадила на цепь, щелкнув карабином, на что пес, впрочем, не обиделся, а завилял скрученным в кольцо хвостом, хотя и не переставал лаять. Его хозяйка, переступая резиновыми ботами на босу ногу, подошла поближе к забору, встала под цветущей яблоней и спросила поверх калитки:

— Ну, я Кошкина. А чего надо?

— Видите ли, я ищу ваших родственников… — объяснил Дима, стараясь говорить так, чтобы голос звучал как можно увереннее. — Надежду Васильевну и Татьяну Петровну.

— Эва, хватились! — хмыкнула девушка и убрала за ухо прядь тусклых русых волос, точно такого же цвета, какие были у Нади. — Баба Таня померла давно. Я тогда еще малая была, в школу ходила.

— А Надежда Васильевна? — Он сам не знал, зачем задает этот вопрос.

— Так и она тоже, — равнодушно отвечала собеседница. — Еще раньше.

— И вы точно знаете, что Надежда Васильевна умерла? — все-таки переспросил Дима.

— Ну, конечно! — кивнула девушка. — Все тут, у нас на кладбище похоронены. Мы на Пасху ходили к ним, прибрались, яичек положили…

— Значит, умерла…

Собственно, а что он ожидал услышать?

— Я бабу Таню-то хорошо помню, — сообщила девушка, переступив с ноги на ногу. — Она тут, с нами жила, спала в комнате за печкой. Меня любила, баловала, всегда норовила кусок получше мне положить. А тетя Надя с дочкой из города редко приезжали. Хотя для нас с бабой Таней это всегда праздник был. Тетя Надя добрая была, гостинцев всегда привозила, мне обязательно и конфет, и куклу… И с дочкой ее, Кристинкой, мы вместе играли, хотя она и воображала была, вечно нос задирала. Ну еще бы, городская… А зачем они вам? — запоздало поинтересовалась девушка.

— Видите ли… — Дима силился вспомнить, как зовут племянницу жены, Надя ведь неоднократно говорила ему о ней, но память упорно отказывалась служить своему хозяину. — Мне сказали, что Надежда Васильевна жива.

— Нет, что вы! — уверенно отвечала девушка. — Они с Кристинкой в аварию попали, разбились обе на машине. На юг ехали, к морю. Вот тебе и съездили, называется. Ужас. Как баба Таня убивалась тогда!.. Думаю, их-то смерть ее в могилу и свела…

— Скажите, пожалуйста, — проговорил Дима, осененный внезапной идеей. — А у вас случайно не сохранилось свидетельство о смерти Надежды Васильевны? — И увидев сомнение на лице собеседницы, поспешно добавил: — Не подумайте, я не буду просить вас отдать документ незнакомому человеку. Мне бы только посмотреть на него.

— Ну, я могу поискать… — девушка все еще колебалась.

— Пожалуйста, если вам не трудно! — горячо попросил Дима. — А я подожду вас здесь, у калитки.

— Может, в дом зайдете? — неуверенно предложила хозяйка.

— Нет-нет, не хочу вас беспокоить. Я лучше здесь.

Ждать пришлось долго, гораздо дольше, чем предполагал Дмитрий. Он прохаживался туда-сюда вдоль забора и чуть ли не физически ощущал на себе любопытные взгляды, которые явно были обращены на него изо всех окон. Наконец, когда он уже решил, что девушка просто забыла о нем и о его просьбе, та снова появилась на пороге. Лицо ее было растерянным и даже огорченным.

— Нету, — развела она руками. — Весь шифоньер перетряхнула — нету. Бабы-Танино есть, бабы-Нинино есть, а тети-Надиного нету. И Кристининого нету. Они, скорее всего, у тети-Надиного мужа должны были остаться. Он в городе живет, только я не знаю где. Я его и не видела ни разу, он никогда сюда не приезжал. Даже как звать, не помню, то ли дядя Миша, то ли дядя Митя… Вы лучше его поищите, он вам все расскажет.

— Спасибо, — кивнул Дмитрий. — Я так и поступлю.

Вернувшись в Челябинск, он отправился обедать в свой некогда самый любимый ресторан в городе. И хотя заведение все еще оставалось на старом месте и кухня в нем нисколько не стала хуже, ел Дима все равно без всякого аппетита. Роящиеся в голове мысли не давали покоя.

В том, что Надя скончалась, точнее, покончила с собой в больнице, у него не было никаких сомнений. Ни странные письма, из-за которых и заварилась вся эта каша, ни бред пьяницы-могильщика, конечно, не могли убедить его в обратном, их никак нельзя было противопоставить фактам. Но Дмитрия смущало то, что за десять лет ему так и не удалось получить никакого документального подтверждения Надиной кончины. Очевидно, ее свидетельство о смерти потерялось, а раз так — значит, его необходимо было восстановить.

Вернувшись в отель, Дима включил ноутбук, вышел в Интернет и оправился в путешествие по сайтам, чтобы узнать, как поступают в случае утери подобных документов. Выяснилось, что такого рода вещи восстанавливаются в ЗАГСе по месту прописки, а это означало повторное путешествие в ту же самую деревню. Да, можно было бы и раньше сообразить… Но теперь поздно, придется ехать еще раз. И лучше завтра, прямо с утра.

Дима никогда не любил государственных учреждений. Впрочем, а кто их любит? Похоже, даже сами сотрудники не испытывают никаких теплых чувств ни к месту своей службы, ни к самой работе, ни к посетителям. Уж последнее — так точно. Ему пришлось немало помотаться и потратить кучу времени, прежде чем он сумел разыскать нужную инстанцию, оставить запрос и узнать, что копия свидетельства будет готова не раньше чем через две недели. Хорошо еще, что ее можно было получить по почте, а не приезжать лично.<

> В Москву Дмитрий вернулся с ощущением усталости и какой-то непонятной опустошенности. Не хотелось никого видеть, даже от встреч с Ник-Ником Дима отказывался и переносил их до тех пор, пока его супервизор не уехал в длительный отпуск, как всегда делал летом.

Обещанные две недели превратились в три с половиной. Только в начале июня Дима получил заказное письмо из ЗАГСа — письмо, в котором сообщалось, что данных о смерти Надежды Васильевны Щеголевой (девичья фамилия Кошкина), 1970 года рождения, в ЗАГСе нет.

То есть как это — «нет»? Дмитрий был настолько ошарашен, что разыскал телефон ЗАГСа и с большим трудом дозвонился туда, потратив на это аж несколько дней. Но все оказалось зря. Ему лишь подтвердили, что подобные данные в архивах отсутствуют. Что это значит, никто объяснить не мог. Может, информация потерялась, может, произошла еще какая-то ошибка. Но, во всяком случае, сведения о Надином рождении есть, а о смерти нет.

— Но что же мне делать? — обескураженно спросил Дмитрий.

— Попробуйте обратиться по месту смерти, — последовал ответ. — Вы знаете, где она умерла?

— Да, в больнице, в Саратовской области.

— Ну, так тем более, — проговорила в трубке неизвестная женщина. — Такие сведения обязательно регистрируются и сохраняются в архивах. Свяжитесь с больницей.

Легко сказать… Дмитрию стоило немалых усилий вспомнить, где располагалась больница, в которую их привезли после аварии. С помощью все того же незаменимого помощника современного человека — Интернета — он, наконец, сумел отыскать координаты клиники и отправить туда запрос.

Ответа не было долго, слишком долго, по его мнению. Дмитрий несколько раз в день проверял электронную почту и дважды, утром и вечером, заглядывал в почтовый ящик на первом этаже своего дома. Но ни там, ни там ничего не обнаруживалось. Письма из прошлого тоже больше не приходили. Возникало такое чувство, будто их таинственная отправительница (или отправитель?) узнала о том, что он начал поиски, и затаилась на время…

И тут, когда Дмитрий уже почти перестал ждать, пришло сообщение из Саратовской области.

«Сообщаем по вашему запросу, — гласил текст на экране ноутбука, — что сведений о смерти гражданки Щеголевой Надежды Васильевны 1970 г.р. в архивах больницы нет. Гражданка Щеголева Надежда Васильевна была доставлена в больницу 19 мая 2003 года с переломом предплечья, полученным в результате ДТП. Щеголева находилась на стационарном излечении с 20 по 23 мая. 23 мая она сбежала из больницы, не закончив лечение и не поставив никого из персонала в известность».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Весна 2013 года

Глава 1

Полина

— Полина Аркадьевна, вы так и не сказали, что приготовить на ужин, — домработница догнала ее уже на крыльце.

— Господи, Ира, да готовь что хочешь, — отмахнулась Полина, доставая ключи от машины. — Мне совершенно все равно.

— А Павел Михайлович? — не отставала домработница. — Он сегодня будет ужинать дома?

— Понятия не имею. Спроси у него самого, он, наверное, уже проснулся. — Полина кинула взгляд на украшавшие ее запястье изящные часики из розового золота — подарок мужа на Новый год. — И вообще, я уже опаздываю. Придумай что-нибудь сама, ладно?

Она даже не обернулась, чтобы проверить, закрылись ли за ее автомобилем автоматические ворота. Это Полину мало интересовало, как мало интересовал с недавних пор и весь ее дом, и та жизнь, которую она вела последние несколько лет. А ведь совсем недавно все было по-другому. Совсем недавно она была уверена, что наконец-то нашла себя, обрела гармонию, стабильность, благополучие… Может быть, даже счастье. Но, как выяснилось, все это было лишь иллюзией. Малейший толчок — и все ощущение стабильности тут же рухнуло. В один миг, из-за одной получасовой встречи. Черт бы побрал этого Дмитрия! И принесла же его нелегкая…

Летнее утро выдалось как по заказу — ясное, радостное, безоблачное. Днем, скорее всего, будет жарко, может быть, даже слишком жарко, но сейчас, пока солнце еще не высоко, вокруг просто благодать. Полине вдруг впервые за долгое время захотелось не на работу, а куда-нибудь на прогулку: в лес, на луг, к пруду или на берег реки. Чтобы сесть на траву в тени раскидистого дерева, привалиться спиной к шершавому стволу, скинуть туфли, вытянуть ноги, слушать пение птиц, смотреть на воду и не думать ни о чем. Вообще ни о чем. Особенно о Дмитрии.

Только совсем недавно, может быть, год или два назад, эти мысли перестали причинять ей боль. А до этого при каждом воспоминании о нем сердце будто бы сжимало в тисках, настолько сильно, что даже дыхание перехватывало. Тогда, десять лет назад, все вышло так внезапно… Дима ушел (да что там «ушел» — сбежал, будем называть вещи своими именами!) именно в тот момент, когда Полина не то что не ожидала этого, а более того, была уверена, что все идет хорошо, лучше некуда, и что ее рискованный эксперимент полностью удался. И ведь у нее были все основания так думать! Как наблюдение, так и диагностика показывали, что Дмитрий в отличной форме, что он прекрасно справился со стрессом, эмоционально полностью восстановился после травмы и не страдает ни от чувства вины, ни от каких-либо других негативных переживаний. Разработанный Полиной курс реабилитации и терапии, частично направленный на изъятие из памяти пациента отдельных травмирующих фрагментов воспоминаний, полностью себя оправдал. Дима хорошо помнил подробности своей жизни, во всяком случае, в рамках нормы, как большинство людей его возраста. В том числе помнил он и сам факт аварии, в которой погибли его жена и дочь, однако информации о том, по какой причине произошло ДТП, его память — стараниями Полины — не сохранила. Их удалось стереть — примерно так же, как удалось избавить Диму от алкогольной зависимости. Осознав свою полную победу, Полина была не просто счастлива — она торжествовала. И это было двойное торжество, сочетавшее в себе восторг любящей женщины, чья забота и преданность наконец-то были вознаграждены, и радость ученого, чей эксперимент завершился не просто благополучно, а вполне успешно. Описывать свой опыт и публиковать информацию о нем, дабы оставить его в истории науки, Полина не стала, поскольку хорошо представляла себе, как могут отнестись к подобному исследованию большинство ее коллег и какой шум поднимется, вздумай она выпустить статью о такого рода воздействии на психику пациента. Но тем не менее она ни секунды не сомневалась, что сделала исключительно благое и полезное дело, избавив любимого мужчину от душевных мук, которые, насколько она знала Диму, могли бы быть просто невыносимыми…

Конечно, она не ждала от него благодарности за курс психотерапии. Да и какая могла быть благодарность, если Дмитрий и понятия не имел, какие задачи решает Полина, когда работает с ним? Первое время, на которое пришлась главная часть ее схемы лечения, Дима еще находился под воздействием транквилизаторов, а позже она использовала преимущественно гипноз — метод, в котором Дима, в отличие от нее, не был силен, так как специализировался совсем в другой области психиатрии. Он полностью доверял профессионализму своей любовницы и охотно подвергался гипнозу, будучи уверен, что она применяет его для снятия с него алкогольной зависимости. И Полина отлично понимала — то, что Дима не догадывается об истинных целях лечения, для него только к лучшему. Но в то же время она, что греха таить, все равно надеялась найти в его душе отклик. Искренне верила, что и после того, как Дмитрий поправится и придет в себя, она будет нужна ему — уже не как сиделка, врач и психотерапевт, а как женщина. Любящая и любимая. Ей казалось, что пережитая вместе трагедия и совместный опыт преодоления ее последствий скрепили их вечными узами. Навсегда. И теперь они всю жизнь будут вместе, иначе просто и быть не должно.

Лишь потом, по прошествии времени, Полина поняла, что в очередной раз обманывала себя, не замечала очевидного, просто не хотела видеть ничего, что не вписывалось в ее картину. Она уделяла такое пристальное внимание мелочам, что проворонила главное, что называется, не углядела за деревьями леса. Старательно, тщательно и пошагово, со всеми подробностями и возможными вариантами поворота событий, она продумывала всю дальнейшую жизнь Димы — их совместную жизнь! Однако при этом совершенно упустила из виду то, что он может просто не захотеть оставаться с ней дальше. Причем не сказать об этом, ничего не объяснить, вообще не поставить ее в известность о своем решении. А терпеливо дождаться выписки из центра, приехать к ней домой, пройтись вместе по магазинам, закупив все самое необходимое на первое время для совместной жизни, лечь с ней в постель, заняться сексом. А утром, когда Полина, приготовив ему завтрак, соберется уезжать на работу, поцеловать на прощание, закрыть за ней дверь, прилепить на зеркало в прихожей записку «Так будет лучше» — и спокойно уйти.

Сказать, что, обнаружив исчезновение Дмитрия, Полина пришла в отчаяние, — значит не сказать ничего. До сих пор, через столько лет, она все еще с ужасом вспоминала те первые месяцы после его внезапного ухода и свои чувства, которые испытывала тогда. Все рухнуло, жизнь разом потеряла и смысл, и свет, и краски. Приступы острейшей, невыносимой душевной боли, от которой хотелось выть и кидаться на стены, время от времени сменялись периодами странного отупения, апатии и ощущения полнейшего мрака и безнадежности. Казалось, что этому никогда не будет конца, что теперь всегда, вечно, до самой смерти ее спутниками будут только отчаяние и боль. Посещали даже мысли о суициде, но на подобный шаг Полина не решилась — из-за родителей. Пусть она не была слишком уж привязана к ним, пусть во многом не соглашалась с ними и всегда стремилась держаться от них на расстоянии, не позволяя вмешиваться в ее жизнь, но это в любом случае не повод, чтобы нанести под старость такой удар родным людям, которые все время желали ей только добра.

Из заторможенности ее вывел, как ни удивительно это может показаться, новый стресс, разумеется, далеко не столь сильный, как предыдущий, но тоже крайне неприятный. Им оказалась ссора с подругой Наташей.

Все это время Наталья была единственным человеком, хоть как-то посвященным в курс дела. Подробностями своего метода лечения Димы Полина с подругой никогда не делилась, но об общей его направленности и целях Наташа знала, была категорически с ними не согласна и несколько раз говорила об этом Полине, пока та открытым текстом не попросила раз и навсегда прикрыть эту тему. Наталья вняла и больше не упоминала о Диме — до тех пор, пока через день после его выписки подруга не пришла на работу с таким видом, будто только что похоронила самое дорогое на свете существо.

— Полина, что с тобой? Что случилось? — ахнула Наталья, встретив ее в холле.

— Я не хочу сейчас обсуждать это, — последовал категоричный ответ.

— Хорошо, как скажешь… — кивнула Наташа. Но уже в тот момент, судя по всему, она догадалась если не точно, то хотя бы примерно, что произошло. И с этого момента начала как-то избегать Полину. Раньше она почти каждый день, а то и несколько раз в день заходила в ее кабинет: поболтать о том о сем, попить чаю, просто отдохнуть от работы, но теперь стала заглядывать к подруге все реже и реже. А Полина была так занята своими переживаниями, что практически не замечала этого. Прошло уже, наверное, несколько месяцев, прежде чем она решила заговорить с Наташей о том, что творилось у нее на душе. Рассказала, наконец, о внезапном уходе Димы, уходе, похожем скорее на бегство, чем на расставание, о том отчаянии, которое испытывала до сих пор и с которым никак не могла справиться. И, к своему удивлению, получила совсем не такую реакцию, какой ожидала.

— Знаешь, Полина, — проговорила вдруг Наташа, не поднимая взгляда от чашки, в которой помешивала гущу — в тот раз они пили не чай, а кофе. — Я, конечно, прекрасно понимаю, как тебе тяжело, но…

— …но ты считаешь, что насильно мил не будешь? — усмехнулась Полина, машинально опуская в чашку еще кусок сахара, уже третий. Последнее время все, что она пила, отчего-то казалось горьким на вкус. — Помню-помню твою любимую поговорку.

— Да, и это тоже… — Наташа по-прежнему не смотрела на собеседницу. — Но дело не в этом. Я в этой ситуации… Как бы это сказать… На его стороне, что ли.

— В каком смысле? — тут же вскинулась Полина. — Ты считаешь это правильно: вот так уйти, что называется, по-английски, даже не простившись, после всего того, что я для него сделала? Это нормально вообще?

— Видишь ли, Полина… — Наталья говорила медленно, явно стараясь осторожно подбирать слова. — То, что он ушел от тебя без всяких объяснений, это, конечно, некрасиво. Но и тут Дмитрия можно понять — он принял решение, и все разговоры все равно были бы бессмысленны. Только пустое мотание нервов друг другу. Может быть, он просто не знал, как ты отреагируешь, не хотел тебя расстраивать?..

— Ну да, и думал, что после того, как он сбежал втихаря, даже не предупредив, я расстроилась намного меньше, — горько усмехнулась Полина.

— И все-таки он не так уж виноват перед тобой, как ты себе внушила, — Наталья продолжала гнуть свою линию. — Ты позволила себе недопустимое — попыталась вмешаться в его внутренний мир.

— Он об этом ничего не знает! — Полина отодвинула от себя почти полную чашку. Отчего это кофе последнее время так испортился? Вроде купила хороший, дорогой, сварили в кофемашине — а все равно черт знает, что за бурда, невозможно пить.

— А если бы вдруг узнал? — предположила Наталья. — Думаешь, ему бы это понравилось? Тебе бы понравилось, если б кто-то посторонний покусился на твой внутренний мир?

— Я это сделала для его же блага! — Полина вынула из пачки сигарету, сунула ее в рот, щелкнула зажигалкой, затянулась, выпустила дым. Некурящая Наташа слегка поморщилась:

— Это благо лишь с твоей точки зрения. Что думает по этому поводу Дима, вы не обсуждали. И ты уж прости меня за откровенность, но перегнула палку. Ты вообразила себя Господом Богом и взяла на себя его функции по управлению чужим сознанием и чужой судьбой, а такого права тебе никто не давал.

— Знаешь что, Наталья!.. — тут же закипела Полина. — Меня совершенно не интересует твое мнение обо всем об этом. Я не просила тебя оценивать мои поступки и читать мне мораль. Я взрослый человек, и сама знаю, что и как мне делать. К тебе я обратилась только за поддержкой… Как к человеку, которого долгое время считала близкой подругой. Однако люди меняются…

— Да, меняются. — Наташа встала из-за стола. — Я тоже недавно это поняла. Мы стали слишком разными, чтобы можно было дружить, как раньше.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — буркнула Полина.

— Понимаю, — голос собеседницы был непривычно тверд. — Давно поняла. И уже на всякий случай написала заявление об уходе.

— Даже так? — хмыкнула заместитель главного врача. — Что ж, коли на то пошло, не смею тебя удерживать. Ты ведь уже приняла решение? А насильно мил не будешь, ты сама часто любишь это повторять.

— Всего тебе хорошего, Полина. Спасибо за кофе, — подчеркнуто вежливо проговорила Наталья, вышла из кабинета и аккуратно закрыла за собой дверь.

Больше всего Полину взбесило то, что на столе остались грязные чашки. Все эти годы, сколько они работали вместе, Наташка, как младшая по званию, всегда, без всяких просьб, мыла их сама, и свою, и подруги. А в этот раз демонстративно бросила на столе. Такая вот маленькая глупая женская месть, но почему-то именно этот пустяк больше всего разозлил Полину. Ее добили невымытые чашки, а вовсе не рухнувшая в одночасье, в общем-то, из-за ерунды, многолетняя дружба. Видимо, все действительно было именно так, как сказала Наталья — отчуждение и недовольство друг другом копилось уже долгое время, и хватило мельчайшей капли для того, чтобы чаша переполнилась.

Некоторое время Полина ждала, что Наташа одумается. Все-таки бросать из-за пустяковой ссоры такое отличное место, как «Лесная поляна», было, по меньшей мере, неразумно. Однако уже на другой день стало известно, что Наталья и впрямь подала заявление об уходе. Только спустя какое-то время после ее увольнения до Полины дошли слухи, что бывшая подруга переехала с семьей в Магнитогорск, где ее мужу предложили хорошую работу. И Полина с усмешкой подумала, что, возможно, Наташка повела себя так специально. Не такая уж она, Наталья, наивная простушка, какой хотела казаться. На самом деле она тоже иногда пыталась хитрить, вот только выходило это у нее как-то неуклюже.

Теоретически ссора с давней ближайшей подругой должна была повлечь за собой негативные переживания, однако в действительности, как с изумлением поняла Полина, все получилось иначе. Несколько дней она еще мысленно возвращалась к тому разговору, продолжала в своем воображении спорить с Натальей, пыталась ей что-то доказать, убедить в своей правоте… А потом, когда чуточку поостыла, то вдруг поняла, что апатии и отупения от душевной боли она уже не чувствует. То есть, конечно, любая мысль о Дмитрии была по-прежнему мучительна, но, по крайней мере, у нее впервые за много месяцев появилась возможность эмоционально реагировать на что-то другое. Что-то, не связанное с Дмитрием. Получилось, что Наташа помогла ей справиться с жизненными трудностями — правда, в этот раз несколько оригинальным способом.

Время шло, и постепенно Полина научилась, как говорила Ахматова, «просто, мудро жить». Жить, смирившись с мыслью, что у нее никогда не будет детей, любви и, возможно, семьи… Но что и с этим при желании можно справиться. Зато у нее есть многое, о чем другие только мечтают: любимая, интересная и, что немаловажно, денежная работа, хорошее жилье, достаток, молодость, силы и здоровье.

Одинокой Полина себя почти не чувствовала. Так, разве иногда, например в праздники. А в остальном ей, как правило, всегда было с кем провести свой минимум свободного времени, имелись и приятельницы, и приятели. С мужчинами ей нравилось общаться гораздо больше. Со временем Полина даже вошла во вкус отношений, в которых нет сильной привязанности, нет отчаянной, мучительной потребности в любимом человеке и, соответственно, нет обманутых надежд и рухнувших иллюзий. Но и приятельницы тоже иногда бывают нужны женщине — например, для компании во время отдыха, когда нет кавалера. Спустя несколько лет после расставания с Дмитрием Полина поддалась на уговоры одной из подруг, Лены, и отправилась с ней в теплоходный круиз по Дунаю. Именно там она и познакомилась с Павлом.

Историю их знакомства можно было бы даже назвать романтичной. На теплоходе оказалось человек десять русских и среди них — некто Павел Крюков, бизнесмен из Москвы, со спутницей Яной. Девушка эта — девятнадцатилетняя, высоченная, модельной внешности, с длинными, ниже талии, прямыми волосами, столь же эффектная, сколь глупенькая, вызвала в Лене такую вспышку внезапной лютой ненависти, что Полина просто потешалась, глядя на нее.

— Не, ну как он вообще ее терпит! — возмущалась Ленка, провожая взглядом прогуливающуюся по палубе парочку. — Она же тупая, аж звенит! Что он в ней нашел, он же нормальный мужик?!

— Ну, может, она трахается хорошо, — усмехалась Полина, откидываясь на спинку шезлонга и кутаясь в плед — вечерами от воды уже тянуло прохладой.

— Что-то сомнительно! — фыркала Ленка. — Чтобы хорошо трахаться, мозги тоже надо иметь… Могу поспорить на что угодно: эта фря и в койке строит из себя принцессу. В полной уверенности, что она сама по себе подарок!

— Ну а тебе-то что? — Полина потянулась за сигаретами, в который раз порадовавшись про себя тому, что на теплоходе разрешается курить. — Ты что, ревнуешь? Хочешь занять ее место?

— А почему нет? — Ленка невольно приосанилась. — Ты посмотри, какой мужик этот Павел! Сорок три — а выглядит на тридцать пять максимум. Спортивный, подтянутый, высшее образование… И — на минуточку так — собственный нефтяной бизнес. Сам из Тюмени, но уже восьмой год в Москве, совладелец солидной компании… И к тому же разведен. Ну просто мечта! Не мужик, а принц верхом на белом коне.

— Тогда уж — верхом на нефтяной трубе. Что в наше время гораздо предпочтительнее, — пошутила Полина, которой оставалось только изумляться осведомленности подружки. — И когда ты только успела все это узнать? Мы ж всего второй день на теплоходе, только вчера из Пассау отплыли.

— А я даром времени не теряю, — отвечала довольная собой Ленка. — Нам, одиноким женщинам, расслабляться нельзя. Только зазеваешься — конкурентки мигом сожрут.

Так вышло, что они весь круиз много времени общались вчетвером: сидели за одним столом в ресторане, ходили на одни и те же экскурсии, вместе гуляли по городам, фотографировались, осматривали достопримечательности, заходили в магазины. И почти каждый вечер Павел стучался в дверь их каюты:

— Девчонки, вы дома? Мы в бар, не хотите с нами?

— Видишь? — торжествующе подмигивала подруге Ленка, которая к этому времени уже всегда была принаряжена и накрашена, только что не стояла у двери в низком старте. — Я ж тебе говорю, что он на меня запал, а ты не веришь!

Полина только смеялась в ответ. Ей-то со стороны было совершенно ясно, что Павел нимало не интересуется Леной. Просто, как решила Полина, ему действительно настолько скучно с Яной, что он был рад общению с первыми встречными, а они с подругой вовремя подвернулись под руку. Но Лена упорно не желала этого понимать и строила далеко идущие планы, как отобьет у этой «тупой телки» ее бизнесмена и переедет к нему в Москву. К концу круиза между ней и Яной уже шло нешуточное соперничество из-за Павла, которое Полина именовала «куриные бои».

— Почему «куриные»? — обижалась Ленка.

— Были бы вы мужиками — были б петушиные, — усмехалась Полина. — А так — именно куриные, иначе и не назовешь. Квохчете, как две клуши, которые толкаются на насесте. Неужели ты сама не понимаешь, что это смешно?

— Ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним! — оптимистично заявляла Ленка. Полина пожимала плечами, замолкала, а про себя невольно думала — интересно, а раньше, когда в ее жизни был Дима, она тоже выглядела со стороны столь же смешно и нелепо? Наверное, да. Если не хуже. Да уж, действительно иногда очень полезно взглянуть на себя со стороны. Жаль, что такая возможность представилась ей только сейчас, и с выводами она сильно запоздала…

Исподволь наблюдая за Павлом, Полина пришла к выводу, что он ведет себя в этой ситуации вполне достойно. Можно сказать, что он избрал если не единственно верную, то, по крайней мере, весьма мудрую линию поведения — не провоцировал соперниц, не поощрял их, но и не одергивал, даже когда они заходили слишком далеко, а просто не обращал никакого внимания на их шпильки и пикировки. Он делал вид, что вообще не замечает интереса Лены к своей персоне, и продолжал активно общаться с обеими подругами, но исключительно по-приятельски.

Расставаясь, они обменялись телефонами, и, вернувшись домой, Полина сразу же выбросила визитку Павла в полной уверенности, что с этим человеком никогда в жизни больше не встретится и его координаты ей ни за что не понадобятся. Она уже готова была забыть о той истории, свидетелем которой стала во время отпуска, и о ее герое, однако не прошло и нескольких часов после приезда, как Павел сам позвонил ей — по его словам, просто узнать, как они добрались и все ли в порядке. За первым звонком последовало еще несколько, затем они стали общаться по Интернету, в социальной сети и по электронной почте. Сначала просто обменивались фотографиями и вспоминали круиз, затем, постепенно, письма становились длиннее, общение из разряда приятельского перешло в дружеское, сделалось более значимым и более откровенным. Они рассказывали друг другу о себе, обсуждали то, что их волновало, делились сокровенными мыслями, и с каждым письмом чувствовали все больший интерес друг к другу и растущее взаимопонимание. Павел настойчиво звал Полину приехать в столицу, но она столь же упорно отказывалась. В ее сознании Москва была неразрывно связана с Дмитрием, она до сих пор помнила каждый проведенный там день, каждое место, которое они посетили. И тогда Павел внезапно приехал сам. Нагрянул неожиданно, без предупреждения, под Новый год и позвонил Полине сразу из аэропорта. А когда они встретились в ресторане и уселись прямо напротив увешанной гирляндами елки, тут же заявил:

— Слушай, Полин, я тут подумал… Долго мы с тобой еще будем переписываться, как влюбленные школьники? Сколько можно тянуть кота за хвост? Хватит уже. Давай-ка собирайся да переезжай ко мне.

— Ты шутишь? — Полина постаралась за усмешкой спрятать свое удивление и смущение. И радость. Что греха таить, предложение Павла ей было очень приятно. — Как ты себе это представляешь? У меня тут вся жизнь: работа, квартира, родители, друзья… Как я могу вот так разом все бросить и махнуть в эту вашу Нерезиновую?

Павел пожал мускулистыми плечами:

— А в чем проблема-то? С квартирой твоей ничего не случится. Родители у тебя, ты сама говорила, пока, слава богу, не больные и не старые, уход за ними не требуется. Ну а работа… Ты ж сама мне постоянно писала, что с работой у тебя полный швах.

Что верно, то верно… Полина кивнула. Ситуация с работой у нее и впрямь была не ахти. У владельца «Лесной поляны» начались крупные финансовые проблемы, центр закрыли, пока, правда, временно, но сотрудники, которых отправили в длительный отпуск, не слишком верили, что ситуация изменится к лучшему, и уже начали подыскивать себе другие варианты. Тем же занималась и Полина. Так что с точки зрения работы предложение Павла поступило к ней удивительно вовремя. Наверняка в Москве перед специалистом ее уровня, опыта и квалификации откроются перспективы более значительные, чем это возможно здесь, в Челябинске. Да и насчет квартиры, и насчет ее родителей Павел был абсолютно прав — и то и другое не представляло сколько-нибудь серьезной проблемы. Будучи человеком трезво— и здравомыслящим, Полина в кои-то веки почувствовала себя вновь способной на авантюру, но тут же прикинула, что она особо ничего не теряет. Ну, поживет какое-то время в столице в свое удовольствие, а если вдруг что-то не срастется, в любую минуту сможет вернуться домой к тому, от чего уехала. Так почему нет, в конце концов? Тем более — что немаловажно — этот высокий, крепкий, широкоплечий человек с короткой стрижкой и в неброском, но явно дорогом свитере, был ей весьма симпатичен. С ним она чувствовала себя спокойной, уверенной и какой-то, даже трудно подобрать слово, защищенной, что ли. А это было очень приятное чувство, хотя и незнакомое. Полина вообще не помнила, чтобы когда-либо в жизни испытывала нечто подобное, разве что в детстве.

— Чудной ты, Паша, — вслух проговорила она. — Предлагаешь жить вместе женщине, которую, по сути, совсем не знаешь. А вдруг мы не подходим друг другу?

— А вот заодно и проверим, — он накрыл ее ладонь своей большой и тяжелой рукой. — Поживем и посмотрим. Ты согласна, я так понимаю?

— Ну хорошо, а если мы не подходим друг другу сексуально? — Она уже просто дразнила его. — Мы ведь с тобой еще ни разу не переспали.

Он снова пожал плечами.

— Ну так… Придумаем что-нибудь. Чай, не дети…

— Тогда у меня еще один вопрос. — Полина не сдержала улыбки. — А как же Яна? И Лена? Наверняка ведь и еще кто-то есть. Огласите весь список, пожалуйста.

— Слушай, Полинка, иди ты к черту! — воскликнул Павел. Засмеялся и сгреб ее в охапку, прямо при всем честном народе, в ресторане, прямо под сверкающей и переливающейся огнями новогодней елкой.

В тот момент Полина почувствовала себя почти счастливой. Впервые за долгий срок. Только подумала она не: «Господи, как хорошо!», а что-то вроде: «Дима, ты видишь, как мне хорошо? Видишь, я не пропала без тебя!»

Жизнь в столице ей неожиданно понравилась, тем более что поселились они не в самом мегаполисе, а в ближайшем Подмосковье. Здесь, в элитном поселке, в комфортабельном коттедже за высоким забором, где по соседству слева жила популярная эстрадная певица, а прямо напротив — любимый киноактер Полины, ровным счетом ничего не напоминало о Диме, об их совместных прогулках по городу, задушевных разговорах и бурных ночах в гостиничном номере. Полина с удовольствием окунулась в новую жизнь, стараясь, впрочем, сделать так, чтобы она доставляла положительные эмоции не только ей самой, но и мужчине, который был с ней рядом. К Павлу она по-прежнему относилась тепло, но больше всего в отношениях с ним наслаждалась ощущением независимости… Не столько в смысле свободы, сколько в смысле НЕ-зависимости, то есть отсутствия той трудноконтролируемой, почти маниакальной привязанности, которая сковывала ее по рукам и ногам во время романа с Дмитрием. Сейчас же ей было приятно, что ею дорожат сильнее, чем дорожит она. А Павел действительно с каждым днем привязывался к ней все больше и больше и через несколько месяцев совместной жизни предложил расписаться. И вновь Полина согласилась, но сочла своим долгом предупредить:

— Паша, я тебе об этом не говорила… Но ты учти, что у меня не может быть детей.

Однако новоиспеченного жениха подобное сообщение нисколько не расстроило:

— Да это ничего! Ты же знаешь, у меня их и так четверо от разных браков. С меня вполне хватит.

От ее работы Павел был не в восторге, но Полина изначально предупредила его, что ни в коем случае не собирается засесть дома и превратиться в классическую «рублевскую жену», все интересы которой сводятся к глянцевым журналам, бутикам, салонам красоты и светским тусовкам. С самого начала совместной жизни она поставила Павла в известность, что не собирается расставаться со своей профессией, в которой уже многого достигла и без которой просто не мыслит существования. Полина начала активные поиски работы, и когда узнала о существовании реабилитационного центра всего в получасе езды от их поселка, она, не колеблясь ни секунды, тут же отправилась туда, предложила свои услуги и вскоре получила работу.

О том, что Дмитрий тоже обосновался в Москве, ей стало известно совершенно случайно — из телевизионного ток-шоу. Увидев Диму на экране плазменной панели, Полина сразу его узнала, несмотря на то, что он за эти годы изменился внешне и к тому же сменил фамилию. До этого Полина неоднократно искала информацию о нем в Интернете, но толком ничего не находила, и теперь поняла, почему. Дмитрий Щеголев теперь превратился в Дмитрия Корсунского, стал успешным человеком, почти знаменитостью. Ей оставалось только радоваться его достижениям — как бы то ни было, что бы ни происходило раньше, теперь он сумел достичь значительных высот, а в этом, безусловно, была и ее заслуга. Так что упрекнуть себя Полине было не в чем, если она и допустила какие-то ошибки, как житейские, так и профессиональные, то все это, к счастью, не имело никаких негативных последствий. Но и жалеть о прошлом тоже не стоило. Все сложилось так, как сложилось, и пути назад не было.

В целом та жизнь, которую она сейчас вела, ее более чем устраивала. Интересная любимая работа с возможностью продолжать научные исследования по начатым еще в Челябинске темам, материальное благополучие, хороший муж и прекрасные отношения дома. Что называется, и желать-то больше нечего. И надо же было Дмитрию так не вовремя появиться на ее горизонте, с такой бесцеремонностью вторгнуться в ее уютный и спокойный мир! Да еще с нелепыми обвинениями в том, что она пишет ему какие-то идиотские анонимные письма про копченую рыбу и плавки с черепами! Во время того разговора ей стоило немалых усилий сдержаться и не показать, как оскорбили ее его слова. Будь на месте Дмитрия любой другой человек, она ни за что не стала бы скрывать своих чувств и высказала бы в подобной ситуации все, что думает. Но перед Дмитрием она в глубине души все еще ощущала себя неловко и виновато, тем более что у них неожиданно зашла речь о смерти Надежды — факте, который Полина сама хотела бы навсегда забыть. Так что Полина не стала доводить дело до конфликта, а просто дала себе слово, что эта их встреча, первая за столько лет, должна стать и последней. От греха подальше, как говорится.

Глава 2

Дмитрий

Никогда в жизни Дима не испытывал подобной растерянности. Если Надя не умерла в больнице, а выписалась, то что же тогда получается?.. Она осталась жива? Тогда выходит, что россказни могильщика Сани — не пьяный бред, а чистейшая правда!.. Надежда действительно могла приехать на «собственную» могилу, и на самом деле там может оказаться только один гроб, а не два… На миг у Димы даже мелькнула мысль снова поехать в деревню, пойти на кладбище, отыскать этого самого Санька и заплатить ему, чтобы он снова раскопал могилу — но Дмитрий тут же отверг эту идею как нелепую и ужасную. Нарушать покой спящей Кристинки было бы настоящим кощунством. Да и, честно сказать, не имелось в этом такой уж прямой необходимости. Многие факты говорили о том, что Нади рядом с дочерью не было… Вот только откуда же тогда взялась ее фотография и надпись на памятнике с почти той же, как у Кристины, датой? Тот же год и месяц, только разница в несколько дней?..

Было уже очень поздно, но Дима и не думал о сне. Включив повсюду лампы, он расхаживал туда-сюда по своей квартире, слишком просторной для одного человека, и пытался привести мысли в единую стройную систему, но это никак не удавалось. Мысли путались, рассыпались, разбегались в разные стороны, точно тараканы, испугавшиеся зажженного яркого света.

«Итак, будем рассуждать логически, — говорил себе Дима. — Что я знаю наверняка? То, что Надя осталась жива после аварии. И то, что ее состояние не было тяжелым — об этом написано в справке из больницы. Значит, Полина сказала мне правду, когда сообщила, что Надя отделалась несколькими переломами (теперь Дима очень четко и ясно вспомнил этот разговор, даже картинка стояла перед глазами). Что ж, идем дальше. Через какое-то время Наде сообщают, что я жив, но лежу в коме, а дочка погибла. Неудивительно, что Надя впала в шок от такого известия. Может быть, у нее даже случилось временное помутнение рассудка… Которое привело к тому, что она сбежала из больницы, никому ничего не сказав. Возможно такое? Да, теоретически возможно. Не исключено даже то, что шок казался слишком сильным, Надя могла в тот момент вообще не соображать, что делает, и отправиться неизвестно куда… И где же она могла оказаться, что с ней могло случиться после этого? Да где угодно и что угодно. Могла скитаться по улицам, могла прибиться к каким-нибудь бомжам, могла попасться на глаза милиции, в результате чего ее отправили либо в приемник-распределитель, либо в психиатрическую клинику. Ведь у нее, скорее всего, даже не было с собой документов. Какой ужас, бедная Надя!..» — от подобных предположений Дмитрия всего колотило, он даже прервал свои рассуждения и пошел на кухню выпить воды, чтобы немного успокоиться.

Но что же было дальше? Откуда взялась надпись на памятнике? Тот, кто делал эту надпись, думал, что Надя мертва, иначе зачем?.. Да, но тела-то ее в могиле нет! Гроб там один… Неужели с Надей случилось что-то настолько страшное, что ее останки нельзя было даже похоронить? А может, она просто пропала без вести, и ее мать решила?.. Нет, это вообще ерунда какая-то! Любая мать, если она стопроцентно не убеждена в смерти собственного ребенка, будет до последнего верить и надеяться. И не станет заказывать фото на памятник. К тому же, если бы Надя умерла, она никак не могла бы спустя какое-то время приходить на могилу. И письма ему присылать тоже никак не могла бы. В том, что автором писем из прошлого является его жена, которую он до последнего времени считал покойной, Дима уже почти не сомневался. Конечно, их пишет Надежда, кроме нее, никто не может знать тех вещей, на которые намекает автор письма. Просто Надя специально изменила почерк или же попросила кого-то написать текст за нее. Вот только пока ему совершенно не понятно, зачем она это делает, какие цели преследует и чего добивается…

Хорошо, оставим пока письма и вернемся в прошлое. Получается, что ничего глобального с Надей тогда не случилось. Она осталась жива, но по каким-то непонятным причинам молчала столько лет, не давала о себе знать. Возможно, она сама хотела, чтобы ее считали умершей… Но почему, для чего? Почему она не пришла к нему, когда он был в больнице? Не могла? Или не захотела? Быть может, она обвиняла его в смерти Кристины? Он вел машину — следовательно, виноват в аварии. Сомнительно, конечно, но когда человек в шоке, все может быть…

Да, понемногу картина начала вырисовываться. Дима налил себе еще воды и присел за кухонный стол. Получалось, что Надя долгое время не могла или не хотела ни встречаться с ним, ни давать знать о себе, а недавно увидела его по телевизору и внезапно передумала. И решила напомнить о себе таким вот интересным способом — отправляя ему письма от имени выдуманной им девушки. Но зачем, зачем? Что она хочет этим ему сказать? Да, Надя, конечно, как никто другой, могла хорошо знать, что никакой Жанны никогда не существовало. Но и только. Все-таки подобные письма — это очень не похоже на Надю. Дмитрию было трудно представить себе свою бывшую жену, играющую в такие вот нелепые игры. Надя всю жизнь была человеком весьма прямолинейным. Если уж молчала о чем-то — то молчала до конца, а если решалась заговорить, то говорила без всяких намеков и экивоков, открытым текстом. Нет, что-то тут не так, что-то не сходится…

Дмитрий снова мысленно вернулся в начало истории и на этот раз, с немалым опозданием, подумал о Полине. Ведь это именно она первая сообщила ему о смерти Нади! Что ж получается — она все придумала? Специально обманула его? От этой внезапной догадки внутри закипело такое возмущение, что Дима не смог усидеть на месте, снова подскочил и заходил по квартире. Неужели Полина способна на подобный обман? А он столько лет доверял ей, встречался с ней, был по-своему к ней привязан… В то время как она за его спиной…

Только немного успокоившись, Дмитрий понял, что, пожалуй, направился по ложному пути. Нет, конечно же, Полина не могла выдумать смерть Нади. Во-первых, откуда она могла знать, что Надя исчезнет из его жизни? Не сговорились же они! Зачем им было это делать, да и как? Они и знакомы-то не были, даже не виделись ни разу.

Ну да, это первая причина. Вторая — кажется, Полина была не единственной, кто говорил ему в больнице о смерти жены. В первый раз он точно услышал об этом от нее, но потом были и другие, кто прямо или косвенно упоминал о Наде, выражал сочувствие… Врачи, сестры, нянечки, другие больные, следователь… Через столько лет Дима, конечно, не помнил, кто и что конкретно говорил ему в то время, но был уверен в одном — сомнений в смерти Нади у него тогда не было. Не только одна Полина говорила на эту тему.

Так что, похоже, Полина тут ни при чем. Скорее всего, она ничего не придумывала. Дмитрий вспомнил их недавнюю встречу, вспомнил волнение Полины, с которым она говорила о том, что Надя не умерла от травм, а покончила с собой… Нет, конечно, Полина не играла и не обманывала его, в этом ей не было никакой необходимости через столько лет… Она действительно думала, что Надя наложила на себя руки. Вопрос в том, откуда у нее взялась такая информация. Это необходимо было выяснить в первую очередь. Если, конечно, он хочет разобраться в этом деле. А он хотел этого больше всего на свете. Он не сомневался, что уже не сможет вернуться к работе и привычному образу жизни, пока не получит ответы на все беспокоящие его вопросы.

Едва дождавшись утра, он набрал один из телефонов реабилитационного центра (номера своего мобильного Полина ему не давала, да он и не спрашивал) и попросил соединить его с доктором Крюковой.

— Как вас представить? — осведомился милый девичий голосок.

— Дмитрий Щеголев. — Он сам не обратил внимания на то, что назвался своей старой, то есть настоящей фамилией.

— Одну минуту, — попросил голосок. В трубке чуть слышно щелкнуло и заиграло что-то классическое. Дмитрий приготовился долго ждать, но этого не понадобилось. Соединение произошло гораздо быстрее, чем он рассчитывал.

— Алло, Полина!.. — начал было он. И был очень разочарован, когда услышал тот же голос:

— Извините, но Полина Аркадьевна занята и не может поговорить с вами.

Что же, и такое бывает.

— Скажите, когда она освободится? Во сколько мне перезвонить? — поинтересовался Дима. И вдруг услышал в ответ:

— Перезванивать не нужно. Полина Аркадьевна не будет говорить с вами. Она просила, чтобы вы больше ее не беспокоили.

— Но, девушка!.. Мне очень нужно… — в отчаянии выкрикнул Дмитрий, однако из трубки уже слышались короткие гудки.

Твою-то мать! С досады Дима швырнул мобильный о стену, хорошо, что тот был в металлическом корпусе и не разбился. Она отказалась говорить с ним! Наверное, обиделась на него из-за последней встречи. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Конечно, у Полины есть все основания обижаться на него. И то, что он заподозрил ее в написании этих писем — далеко не единственный повод. Но все-таки ему необходимо было пообщаться с Полиной, хотя бы просто для того, чтобы узнать, откуда у нее взялась информация о самоубийстве Нади. Кроме Полины, спросить об этом было не у кого. Может, опять поехать к ней в Подмосковье? Но вряд ли это что-то даст. Раз уж она не захотела говорить с ним по телефону, то она, скорее всего, откажется и от личной встречи. Охрана просто-напросто не пропустит его на территорию. Так что надо дозваниваться, других вариантов нет.

Мысленно подготовившись к повторному и, скорее всего, к не слишком приятному разговору с секретарем на ресепшн, Дима снова набрал номер реабилитационного центра. Ему немного повезло — ответил другой голос, на этот раз мужской.

— Молодой человек, будьте любезны передать кое-что Полине Аркадьевне Крюковой, — попросил Дима. — Нет, соединять не нужно, я знаю, что она сейчас занята. Просто скажите, что звонил Щеголев и просил передать, что Надежда жива. Да-да, именно так, вы все поняли правильно. Запишите мой номер телефона, и пусть Полина Аркадьевна перезвонит мне, когда сможет.

На самом деле Дмитрий абсолютно не был уверен в успехе. Кто знает, насколько изменилась за это время Полина и что сейчас возьмет в ней верх — обида или любопытство? Положив трубку на журнальный столик, Дима встал с дивана, но не успел сделать и нескольких шагов, как телефон зазвонил.

— Дима, но как же так? — услышал он взволнованный голос Полины. — Этого не может быть! Откуда ты узнал? Ты видел ее, говорил с ней? Где она была все это время, почему не дала о себе знать раньше?

— Погоди, Полина. — Дмитрий не без труда остановил поток вопросов. — Это не телефонный разговор. Мы могли бы увидеться с тобой в один из ближайших дней?

— Да, конечно… — Полина на минуту замялась. — Скажем, завтра… А можно и сегодня. Часов в восемь тебя устроит? Ты где сейчас находишься?

— Дома, на Юго-Западе. Я устроил себе что-то вроде отпуска.

— Хорошо, тогда давай пересечемся где-нибудь на полдороге. Ты знаешь ресторан «Russian Style» на Рублево-Успенском шоссе?

— Да, конечно.

— Тогда увидимся там в восемь.

Вечера Дмитрий ждал с большим нетерпением. Он пытался заняться кое-какими накопившимися делами, но все валилось из рук, мысли были полны только предстоящим разговором с Полиной и бесконечными догадками насчет того, что же все-таки такое случилось с Надей. Хорошо еще, что дело происходило летом, в пору затишья, отпусков клиентов и каникул на телевидении.

Боясь опоздать, Дима выехал сильно заранее и прибыл в ресторан задолго до назначенного срока. Он ждал Полину с нетерпением, точно влюбленный юноша на свидании. Он очень надеялся, что разговор с бывшей любовницей прольет хоть какой-то свет на тайну, уже измучившую его, и поможет хотя бы немного продвинуться в решении загадки, справиться с которой в одиночку он был не в состоянии.

Когда Полина вошла в ресторан, несколько сидящих в зале мужчин повернулись в ее сторону и проводили ее заинтересоваными взглядами. Она, похоже, этого даже не заметила, но Дима обратил внимание и невольно снова отметил про себя, что для своего возраста Полина выглядит просто отлично. Ему всегда нравилось смотреть на нее, словно в подтверждение старой поговорки, что мужчина любит глазами. Сколько раз он пытался донести эту мысль до Нади, но ничего не получалось…

— Рассказывай! — сразу потребовала Полина, опускаясь на стул напротив Димы. И он, стараясь говорить четко и последовательно, изложил ей все факты. Собеседница слушала, широко раскрыв глаза.

— Дима, но этого не может быть! — воскликнула она. — Надя точно умерла тогда в больнице, я знаю это наверняка.

— Да, но откуда ты это знаешь? — живо поинтересовался он. — Ты была свидетелем ее смерти? Видела тело? Присутствовала на похоронах? Расскажи мне, мне очень важно это знать!

— Нет, ничего такого не было… — Полина покачала головой. — Я только слышала разговоры. Это произошло двадцать четвертого мая, я даже дату запомнила. С утра, когда я вышла умыться и взять завтрак, в столовой только и говорили о том, что пациентка из травматологического отделения ночью покончила с собой. И я почти сразу поняла, что речь идет о Наде.

— То есть ты просто поверила слухам? И ничего не проверяла? — уточнил Дмитрий.

Полина опустила глаза.

— Нет, я проверила, — призналась она после некоторой паузы. — Видишь ли, накануне, за день или два до этого, я заглядывала к ней. Просто так, посмотреть на нее, узнать, в каком она состоянии и вообще… Я ведь никогда раньше не видела твою жену, Дима. Я не разговаривала с ней, тогда ни о чем не спрашивала, не говорила, кто я. Просто заглянула в палату, посмотрела на нее и ушла. Она лежала, но в целом, как мне показалось, выглядела неплохо. Конечно, гематомы, царапины, ссадины, левая рука в гипсе… Но впечатления человека в тяжелом состоянии она не производила. Разумеется, я говорю только о физическом состоянии.

— Ну а потом? После того, как ты услышала о ее самоубийстве? — нетерпеливо спросил Дмитрий.

— Я сразу помчалась в травматологическое отделение, — сообщила Полина. — Хотела все уточнить, думала, вдруг это какая-то ошибка, что-то перепутали… Надеялась, что сейчас приду в палату, а Надя на месте, живая и невреди… Ну, в смысле, живая, я хотела сказать. Но нет…

— А что? Что ты увидела? — Он сам не заметил, что схватил ее за руку и крепко сжал пальцы.

— Я увидела пустую кровать. — Полина решительно высвободила руку, но Дима даже не обратил на это внимания. — Без белья, один голый матрас, ну, ты знаешь, как это бывает в больницах… На тумбочке оставались какие-то вещи, вода, журнал, еще что-то… А самой Нади не было. Ее соседка рассказала, что слышала, как ночью Надя встала и вышла из палаты, но никто не видел, как она вернулась. А под утро медсестра нашла ее около пустого шкафчика с лекарствами. Надя уже не дышала, и пульс не прощупывался. Во всяком случае, все так говорили.

— Вот именно, что говорили! — Дима сделал упор на последнее слово. — Сказать-то можно все, что угодно.

— Можно, — не стала спорить Полина. — Хотя у меня и в мыслях не было… Но теоретически возможно, что произошла какая-то ошибка, что Надю с кем-то перепутали… Получается, что она сама воспользовалась этой путаницей и под шумок сбежала из больницы. Но зачем? Почему она это сделала? Даже не дождавшись известий о твоем состоянии?

— Может, она не верила, что я приду в себя? — предположил после долгой паузы Дима. — Ей что-то не так объяснили, или она неправильно поняла… И решила, что я теперь годами, а то и вечно буду вот так валяться в отключке…

— Даже если и так, — решительно покачала головой Полина, — в подобной ситуации любящая женщина не убегает, а наоборот — стремится сама побыстрее прийти в норму, чтобы ухаживать за мужем. Во всяком случае, такая женщина, как Надя — насколько я ее себе представляю по твоим рассказам.

— Да, это верно, — не мог не согласиться Дима. — В характере Нади было поступить именно так, как ты говоришь. Но не будем забывать, что ей только что сообщили о гибели Кристины. Она могла быть не в себе, толком просто не соображать, что делает.

— И уйти из больницы, куда глаза глядят, оставив вещи? — задумчиво кивнула Полина. — Да, теоретически такое возможно. Тем более что было лето, тепло, верхняя одежда не нужна…

Они помолчали. Полина машинально сделала глоток воды со льдом из стоявшего перед ней запотевшего стакана, Дима даже не притронулся к своему чаю, который уже начал остывать.

— И что ты собираешься делать дальше? — поинтересовалась Полина после долгого молчания.

— Не знаю, — честно сознался Дима. — У меня просто руки опускаются. Я пытался найти хоть какие-то сведения о Наде, но их нигде нет. Ни в одной базе данных. Ни в Челябинске, ни в области. В ЗАГСе по месту прописки сообщили только то, что ее смерть у них не зарегистрирована. Как ты понимаешь, мне это мало что дает…

— Если все-таки это она пишет тебе эти письма… — Полина в задумчивости поднесла ко рту согнутый указательный палец, закусила его зубами, и у Димы невольно потеплело на душе. Он вспомнил этот ее жест, такой по-детски непосредственный, совершенно не вяжущийся с ее обликом. Полина часто так делала, когда увлекалась чем-то настолько, что переставала задумываться над тем, как выглядит, и это всегда вызывало у Димы прилив нежности.

— Извини, я отвлекся… Что ты сказала?

— Я сказала, — терпеливо повторила Полина, — что раз она жива и решила через столько лет дать о себе знать посредством этих писем, значит, она однозначно хочет, чтобы ты ее нашел.

Дмитрий кивнул.

— Да, пожалуй, я с этим согласен. И что же?

— То, что в этих письмах обязательно должна быть какая-то подсказка. Приедешь домой, еще раз внимательно перечитай их.

— Это можно сделать прямо сейчас. — Дима сунул руку в карман. — Я на всякий случай захватил их с собой.

— Тогда дай-ка мне, я тоже посмотрю.

Некоторое время они оба внимательно изучали уже порядком измявшиеся тетрадные листки в клетку, вчитываясь в каждое слово и пытаясь разглядеть между строк скрытый смысл. Но все было напрасно, никаких идей в голову не приходило.

— Вообще ничего, — пожал плечами Дмитрий. — Никаких названий, никаких намеков на место, где ее искать…

— Это все письма, других не было? — спросила Полина, не отрывая глаз от очередного листка.

— Писем не было давно, вот уже несколько месяцев, — отвечал Дима. — Все лето точно… Но это не все письма. Была еще открытка. Ее и первое письмо я не сохранил, поскольку не отнесся к ним серьезно.

— А ты помнишь, что там было? — Полина подняла заинтересованный взгляд.

— Только в общих чертах. Там точно упоминалась Турция, даже картинка на открытке была с морским побережьем… Но, думаю, это было только из-за передачи — я же сказал, что придуманная мной девушка Жанна утонула в Анталии. Вряд ли это значит, что Надя сейчас где-то в Турции.

— Как знать… — Полина в задумчивости потерла лоб ладонью. — Черт, почему мне кажется таким знакомым этот почерк? Никак не могу вспомнить, на чей он похож… Наверное, на почерк кого-то из моих одноклассниц.

— Я вот что думаю, — поделился Дмитрий, — а что, если мне заявить в полицию? Пусть объявят ее в розыск, или как это называется… Я ведь все-таки ее бывший муж…

— А может быть, что и не бывший, — невесело усмехнулась Полина. — Если выяснится, что Надя действительно жива. Тогда получится, что вы до сих пор в браке.

— Ну так тем более, — начал было Дима. — Значит, я имею право знать…

Однако закончить фразу Полина ему не дала.

— Нет, Дим, насчет полиции — плохая идея, — сказала она, помотав головой. — Что они о тебе подумают? Десять лет мужик молчал и не заявлял об исчезновении жены, а потом вдруг внезапно очухался? В полиции сочтут, что это выглядит очень подозрительно. И будут правы.

— Почему? — не понял Дмитрий. — Ведь я же действительно думал все эти годы, что она умерла. Тем более что даже могила есть…

— Нет, Дима, я категорически против полиции, не нужно впутывать их в эту историю! — сказала Полина твердо. — Во всяком случае, не сейчас. Для начала тебе неплохо бы самому разобраться в этом деле. Или хотя бы попробовать. Послушай-ка, что мне сейчас в голову пришло: а почему ты так уверен, что информация из архивов больницы — не ошибка?

— В каком смысле? — не понял Дима.

— Что, если Надя все-таки покончила с собой? — объяснила Полина. — Но ее смерть по каким-то причинам не была зарегистрирована. Такое, конечно, маловероятно. Но вдруг?.. Или возможен другой, менее сомнительный вариант — тот, кто давал тебе справку, что-то перепутал и сообщил недостоверную информацию. Скажем, Надежда Щеголева умерла, а какая-нибудь Нина Щеглова примерно в то же время выписалась. А человек просто открыл не тот файл или посмотрел не в ту строку или не на ту страницу. Такое вполне может быть.

— Может. — Дима был вынужден признать ее правоту. — Но что же это получается? Выходит, теперь у меня только один путь: отправляться в Саратовскую область, идти в больницу, делать запрос в архив на месте…

— Я тебе даже больше скажу, — продолжила его мысль Полина. — Тебе хорошо бы найти тех людей, которые были очевидцами событий десятилетней давности, и побеседовать с ними.

— Непростая задача, — покачал головой Дима. — Ума не приложу, как их искать, как с ними разговаривать… Хоть прямо частного детектива нанимай!

— Ну что ж, это тоже вариант. — Полина кинула взгляд на изящные часики, украшавшие ее запястье. — Ого! Не думала, что уже так поздно.

— Погоди, Полина, — остановил ее Дмитрий, которому вдруг пришла в голову сумасшедшая идея. — А ты не могла бы поехать со мной?

— Я-а? Ты что?! — От изумления она даже перешла на высокие, почти визгливые, ноты, что было ей совершенно не свойственно.

— Видишь ли… — торопливо заговорил Дмитрий. Ему вдруг стало очень важно, чтобы она согласилась. — Я ведь почти ничего не помню из того периода. Авария, потом лечение… Сама знаешь, в каком я был состоянии. А ты — другое дело. Ты, может быть, даже узнаешь кого-то из персонала, вспомнишь людей, с которыми говорила тогда о Наде…

Некоторое время Полина молчала. Дима тоже не произносил ни слова, ожидая ее ответа и сам удивляясь тому волнению, которое при этом испытывал. Он был почти уверен, что Полина откажется. Сошлется на работу, дела, семью… Ну да, семью! Он как-то совсем забыл, что она замужем, общался с ней так же, как десять лет назад, когда они были друзьями и любовниками. Но ведь с тех пор все изменилось, и в жизни Полины появился другой мужчина…

— Хорошо, — вдруг произнесла она после затянувшейся паузы. — Возможно, я смогу взять на работе пару отгулов. Когда ты хотел бы поехать?

— Как можно скорее, — честно признался он. — Хоть прямо сейчас. Мне необходимо побыстрее разобраться с этой историей, иначе я просто с ума сойду.

Глава 3

Полина

Отпуск ей дали без всяких проблем, собственно, не отпуск даже, а возможность использовать отгулы, которых накопилось более чем достаточно. Когда муж уезжал в длительные командировки, а такое случалось нередко, Полина часто выходила на работу в выходные и праздники, поскольку находиться в реабилитационном центре, работать, общаться с пациентами и коллегами ей нравилось больше, чем сидеть одной в большом доме или придумывать себе какие-то занятия. «Видимо, с возрастом я становлюсь все бо́льшим экстравертом, — усмехалась про себя Полина. — Или трудоголиком. Хотя трудоголиком я была всегда».

А вот объяснить мужу, куда и, главное, зачем она уезжает — это уже представляло задачу посложнее. С того момента, как Полина перебралась в Москву, она только дважды уезжала из дома без Павла — навещала своих родителей. Во всех остальных случаях и в путешествия, которых за это время было немало, и к тем же родителям, ее и его, они всегда ездили вместе. И теперь Полина стояла перед нелегким выбором: обмануть мужа, наплести ему, что она срочно отправляется к маме с папой или к подруге — или же быть честной и сообщить истинную цель поездки. Ни тот, ни другой вариант ее не устраивал. Осложнять семейную жизнь враньем не хотелось, и так в ее истории было слишком много лжи, Полина устала от нее. Но и рассказывать Павлу всю правду не было желания — вряд ли он был бы рад узнать, что его жена собирается ехать куда-то со своим бывшим любовником. После долгих раздумий Полина нашла промежуточное решение: сообщила мужу, что должна на некоторое время съездить по делам в больницу, в Саратовскую область, но не стала объяснять, какие именно дела ее там ждут. На ее счастье, Павел решил, что это связано с работой. Он не стал задавать лишних вопросов, и Полина вздохнула с облегчением. Семейные ссоры — тем более из-за Дмитрия! — ей были совсем ни к чему. Но и отказаться помочь ему она тоже не могла, так как до сих пор, несмотря ни на что, чувствовала себя виноватой перед ним.

Время перелета от Москвы до Саратова коротко до смешного — меньше полутора часов. До аэропорта «Домодедово» ей пришлось добираться чуть ли не вдвое дольше. А потом сели в самолет, выпили воды, перекусили — и уже на месте. Но за этот коротенький срок Полина передумала о множестве вещей, которые не давали ей покоя с той минуты, как в солнечный весенний день в ее кабинете неожиданно появился Дима. Что она почувствовала тогда? Изумление, радость, надежду, любопытство, испуг, обиду, торжество? Пожалуй, весь спектр эмоций вместе. Во всяком случае, наверняка Полина знала только одно: в тот момент она уже не хотела его видеть. Это в первые месяцы и даже годы, когда Дима только ее бросил, она желала встречи с ним, представляла, как судьба сведет их вновь, рисовала в своем воображении различные ситуации. Тогда Полина то представляла себе, как они с Дмитрием так же случайно, как тогда в Москве, сталкиваются на какой-нибудь профессиональной конференции, то фантазировала, что он сам по прошествии времени понял, насколько она нужна ему, и решил вернуться. Но потом в ее жизни появился Павел, и мечты о Диме оставили ее. С тех пор вот уже несколько лет Полина на собственном опыте постигала, насколько синица в руках удобнее и спокойнее журавля в небе. Тем более что с синицей, это необходимо было признать, ей очень и очень повезло. Девять женщин из десяти… да что там, девяносто девять из сотни! — сочли бы Павла воплощением самых радужных грез: богатый, симпатичный, нежадный, любящий, внимательный, с нормальным характером и минимумом тараканов в голове. Все это было так, и Полина прекрасно это понимала. Выйдя замуж за Павла, она не просто запретила себе думать о Диме, она действительно пришла к мысли, что не хочет больше вспоминать о нем, что в какой-то мере даже стыдится этих страниц своей жизни, что она закрыла их навсегда и никогда больше не станет перечитывать. И после той неожиданной встречи, когда Дима свалился как снег на голову, она окончательно уверилась в своем решении… Но не прошло и нескольких месяцев, как согласилась, втихаря от мужа, отправиться с Дмитрием, точно тайные любовники, в другой город, где они на всякий случай даже заказали гостиницу, хотя, конечно, разные номера.

Против ее воли мысли все время возвращались в прошлое, память с навязчивым упорством выталкивала из своих недр то, что Полине так страстно хотелось забыть, никогда не думать об этом, не мучиться сомнениями и вопросами, ответа на которые не знал никто в этом мире… Нет уж, хватит, хватит, хватит думать об этом! Полина волевым усилием заставила себя переключиться и обернулась к своему соседу.

— Дима, расскажи мне о себе. Я ведь действительно ничего не знаю о том, как ты жил эти десять лет, как добился такого успеха… Как ты живешь сейчас? У тебя есть семья, дети?

Дмитрий усмехнулся и покачал головой:

— Что ты, какая семья… У меня нет времени на такие вещи. Занят двадцать четыре часа в сутки, еле успеваю поддерживать себя в форме. С трудом сумел выкроить время на эту поездку.

— Лучший отдых — это смена вида деятельности, — попыталась пошутить Полина.

— Ну, да, — кивнул Дима. — Как говорит мой супервизор, жизненно необходимо иногда останавливать колесо и выгуливать белку.

— О, у тебя даже супервизор есть! — с иронией произнесла Полина.

— Ну а как же. Должен же кто-то разгребать те завалы негатива, которые постоянно во мне копятся, — ответил Дима и снова уткнулся в свои записи.

Полина пожала плечами и повернулась к иллюминатору. Слова Дмитрия заставили ее задуматься.

Ни Полина, ни Дима даже примерно представить не могли, сколько времени они пробудут в Саратове. Теоретически все интересовавшие их вопросы можно было бы решить за один день, но ни он, ни она не верили в такой исход и не были настроены столь оптимистично. Не исключено, что ответа на запрос в архив снова придется ждать несколько дней. Впрочем, это даже к лучшему — Дмитрий и Полина решили, что за время ожидания попробуют разыскать кого-нибудь из персонала больницы, кто попытается вспомнить события десятилетней давности и прольет хоть каплю света на загадку, которая волновала теперь обоих.

— Вот что хотел у тебя спросить, — прервал ее размышления голос Дмитрия. Полина не слишком охотно оторвалась от созерцания облаков за окном и повернулась к нему. — Если нам вдруг удастся найти человека, который помнит ту историю с Надей… То как мы ему объясним свой интерес? Что скажем?

— Как «что»? Правду, — пожала плечами Полина. Но увидев в глазах своего спутника изумление и даже испуг, поспешно добавила: — Ну, не всю правду, конечно. Можно сказать, что ты восстанавливаешь утерянное свидетельство о смерти жены, но в ЗАГСе по месту ее жительства случилась какая-то неразбериха с документами, и тебе пришлось приехать, чтобы обратиться непосредственно в больницу, выдавшую заключение. Ну и заодно ты, коли уж приехал сюда, решил узнать подробности ее смерти — из уст людей, которые были поблизости. Ведь десять лет назад ты никак не мог этого сделать, поскольку сначала сам был болен, даже в коме, а позже тебя перевели в неврологический центр за сотни километров отсюда.

— Да, пожалуй, ты права. Можно будет сказать и так. — Дима кивнул и сделал глоток минералки из пластиковой чашки. Он помолчал некоторое время, а затем произнес: — И вот еще какая мысль мне в голову пришла… Предположим, Надя действительно покончила с собой. Но тогда по этому делу обязательно должно было бы быть следствие, разве не так? Ко мне должен был бы прийти милиционер, допросить меня… Но этого не было! Я совершенно уверен, меня посещал только следователь, который вел дело о самом ДТП, такой совсем молодой парнишка. И я никак не могу вспомнить, говорил он что-то о смерти Нади или нет…

— Я точно помню, что тот следователь успел допросить Надю, пока она еще была жива, — отвечала Полина. — Во всяком случае, пока она находилась в больнице. Он говорил мне об этом, и даже сообщил, что Надя ни в чем тебя не обвиняла и категорически отказалась подавать на тебя заявление, как это часто делают при ДТП. Особенно когда происшествие бывает со смертельным исходом. Я обсуждала тогда этот вопрос с адвокатом, и он сказал, что нам, то есть тебе, с этим очень повезло. Если нет заявления, то нет и обвинения, а раз так, то шансы, что тебя на суде оправдают, увеличиваются.

— Да, но Надя… — Дима вновь вернулся к главной для него теме. — Не может быть, чтобы ее самоубийство не стали расследовать!

Полина задумчиво посмотрела на него:

— Да, похоже, ты прав. Надо же, а мне это даже в голову не пришло. Ни тогда, ни позже.

— Вот то-то и оно. — Дима допил минералку. — Получается, это еще один довод в пользу того, что Надя жива.

— Но тогда почему вся больница говорила о ее самоубийстве? Куда она исчезла? И почему столько лет о ней ничего не было слышно? — недоумевала Полина.

— Очень надеюсь, что мы скоро об этом узнаем, — проговорил Дима и опустил взгляд на часы. Время полета уже истекало, еще немного — и самолет пойдет на посадку.

До больницы они добрались без приключений. Главный врач в клинике сменился, вместо того симпатичного пожилого мужчины, с которым Полина общалась десять лет назад и даже вспомнила, что его звали то ли Андреем, то ли Алексеем Ивановичем, больницей теперь заведовала женщина, как удалось выяснить — недавно переведенная в область из города. Разговаривать с ней явно не имело никакого смысла, достаточно было лишь получить ее санкцию, чтобы обратиться в архив. Что удивило Полину — так это то, что секретарь главного врача осталась прежней. В той же самой приемной, где толком ничего не изменилось, ну, может, пару раз за это время сделали косметический ремонт, восседала все та же грымза неопределенного возраста и премерзкого вида, которую Полина сразу узнала, но не испытала никакого желания общаться с ней.

По закону подлости, сотрудница архива оказалась в отпуске, но профессиональный навык убеждения, которым владели и Дмитрий, и Полина, сыграл свою роль, особенно после того, как к доводам словесным прибавились еще и доводы финансовые. Справку они получили, и даже относительно быстро, без особой волокиты, но результаты оказались неутешительными — она почти в точности повторяла текст письма, который пришел Диме по электронной почте в ответ на его запрос. Никакой информации о смерти Нади в больнице не было, согласно архивным данным, она действительно сбежала, не дождавшись выписки, 24 мая 2003 года.

— Ну что же, этого следовало ожидать, — констатировал Дмитрий, пожав плечами. — Значит, приступаем к плану «Б».

В травматологическом отделении им повезло гораздо больше — одна из сестер, невзрачная блондинка лет двадцати с небольшим, оказалась постоянной зрительницей передачи «Задушевный разговор» и сразу узнала ее ведущего. Увидев вживую своего кумира и получив его автограф, она так обрадовалась, что готова была на все, только бы оказаться ему полезной.

— Я здесь только пятый год, пришла сразу после училища — огорчилась девушка, когда Дмитрий Корсунский начал расспрашивать ее о сотрудниках, работавших в больнице десять лет назад. — Но многих помню, кто тогда работал, а сейчас уже не работает. А вам зачем, если не секрет?

Дмитрий замялся, и Полина тотчас пришла ему на помощь.

— Видите ли… — проговорила она, — у меня знакомая лежала в этой больнице десять лет назад. И случилась трагедия — она покончила с собой. Прямо здесь, в больнице.

— А, так вот оно что! — девушка, не переставая строить Дмитрию глазки, заулыбалась так, точно услышала что-то очень радостное. — Эту историю я знаю, мне рассказывали. Света Иванова рассказывала, та самая сестра, которая ее… Ну, которая ее обнаружила.

Полина почувствовала, как пальцы Димы крепко стиснули ее руку, однако голос его прозвучал на удивление спокойно и небрежно.

— А вы случайно не знаете, как ее найти, эту самую Свету Иванову?

— К сожалению, она у нас больше не работает, — поведала девушка. — Но если вам так нужно, я могу дать номер ее мобильного, у меня он сохранился.

— Буду вам очень благодарен. — Дмитрий сделал усилие и улыбнулся, но, как заметила Полина, улыбка вышла слегка кривоватой.

— Я ничего не понимаю! — воскликнул он, едва они вышли на улицу. — Согласно архивным данным получается, что Надя сбежала, но очевидцы утверждают, что она умерла… И то и другое звучит так убедительно… черт знает что! Кому верить?

— Думаю, есть только один способ это узнать. — Полина решительно взяла в руки мобильный и набрала записанный на листочке номер. — Алло, это Светлана? Добрый день, Светлана, вам удобно сейчас говорить, вы можете уделить мне минуту времени? Отлично. Меня зовут Полина, я представитель московской адвокатской компании «Захаров и партнеры». Мы сейчас собираем информацию для одного из наших клиентов, и мне сказали, что у вас есть кое-какие интересующие нас сведения. Да. Нет, конечно, ничего противозаконного. Да, разумеется, это не бесплатно, ценная информация стоит дорого. Вы готовы нам помочь? Отлично. Тогда, пожалуйста, ответьте на пару моих вопросов. Где и кем вы работали в мае две тысячи третьего года? Понятно. А в каком отделении? Очень хорошо. Скажите, а имя Надежды Васильевны Щеголевой вам о чем-нибудь говорит? Я напомню: это та самая женщина, которая, по некоторым сведениям, покончила с собой в вашей больнице. Да-да. Видите ли, дело в том, что мы представляем интересы наследников Надежды Васильевны. Да, действительно, ее дочь погибла, но у Надежды Васильевны есть и другие родственники, дети ее сестры, именно они и являются нашими клиентами. И нам необходимо собрать как можно больше информации о пребывании Надежды Васильевны в вашей больнице. Да, разумеется, это не телефонный разговор, необходимо встретиться. Когда и где вам удобно, но желательно поскорее, мы в Саратове ненадолго. Хорошо, это нас более чем устраивает. Как мы вас узнаем? Понятно. Да, разумеется, если ваша информация окажется ценной, мы расплатимся с вами прямо на месте. Договоримся. Хорошо. До встречи. — Она нажала кнопку отбоя и повернулась к Диме: — Ну как?

— Великолепно, — констатировал он. — Я бы так не смог. Где это ты так научилась?

— Фильмы иногда смотрю, — усмехнулась Полина. — Думаешь, один только ты у нас любитель кино? Ну что же, Светлана будет ждать нас через два часа. В городе, в Парке Победы, около «Журавлей».

— А ты знаешь, где это? — поинтересовался Дима. — А то я в Саратове первый раз.

— Найдем, — оптимистично заверила Полина. — Такси есть в любом городе. Ну что, пошли? Дима! А, Дима? О чем ты задумался?

— О «Журавлях», — без особой охоты отвечал он. — Такое чувство, что у меня что-то связано с этим названием. Что-то одновременно и приятное, и грустное. Но что именно — я никак не могу вспомнить. У меня иногда происходит нечто подобное, это началось после аварии. Какие-то провалы в памяти в отдельных местах. Прямо как в старой комедии: «Тут помню — тут не помню», — Дмитрий усмехнулся.

Парк Победы оказался довольно живописным местом. Утопающие в зелени аллейки вскоре привели Полину и Дмитрия к лестнице, ведущей к центральному мемориалу на смотровой площадке, красивому памятнику, на котором застыли в вечном полете двенадцать журавлей, видимо, символизирующих души погибших на войне солдат. Дмитрий и Полина поднялись по пологим ступеням и стали вглядываться в лица сидевших на скамейках людей, пока одна из женщин не окликнула их. Это и была Светлана, и она оказалась именно такой, какой представляла ее Полина — невзрачная, неухоженная, с выражением вечной усталости и апатии на лице. Определить, сколько ей лет, даже не представлялось возможным — она равновероятно могла быть и старше и моложе своих собеседников на добрых десять лет, и приходиться им ровесницей.

Поздоровавшись, Дмитрий и Полина опустились рядом со Светланой на скамейку, с которой открывался великолепный вид на город. Светлана выбрала скамейку на самом солнцепеке, но сейчас это было даже хорошо, потому что яркий свет избавлял Дмитрия от необходимости снимать черные очки. Ему очень не хотелось, чтобы его узнали сейчас, причем совершенно неважно в какой ипостаси — в качестве ли телезвезды, ведущего программы «Задушевный разговор» Дмитрия Корсунского или как Дмитрия Щеголева, пациента больницы, в которой их собеседница работала десять лет назад.

Повернувшись к Светлане, Полина повторила свою легенду с некоторыми уточнениями. По ее словам выходило, что адвокатская контора, которую они с Дмитрием представляют, разыскивает информацию по делу о наследстве родственников Надежды Щеголевой. Или, возможно, ее саму. Если она жива, потому что на этот счет у них самые противоречивые сведения. По одним данным, Надежда умерла в больнице, по другим — просто выписалась из нее. И они были бы очень признательны Светлане, если бы та помогла им разобраться с этой путаницей.

Женщина слушала внимательно, в ее потухшем взоре промелькнула даже искорка интереса.

— А велико ли наследство-то? — полюбопытствовала она.

— Немалое, — кивнула Полина. — Да еще из-за рубежа. И мы очень заинтересованы в том, чтобы побыстрее разобраться с этим делом. Вы ведь можете помочь нам, я не ошиблась?

Некоторое время Светлана молчала, глядела, щурясь, на утопавший в знойной дымке город, вольготно раскинувшийся по берегу царственной красавицы Волги, и явно думала о чем-то своем, может быть, вспоминала.

— Ладно, — сказала она, наконец. — Вообще-то я поклялась никому об этом не рассказывать, но раз такое дело… Жива Надежда, обязательно найдите ее. Она заслужила это наследство. Видно, есть все-таки на свете справедливость. А то уж ей так в жизни досталось, так досталось… Слушайте.

И она поведала им историю, от которой и Дима, и Полина на некоторое время лишились дара речи. До этого они оба много думали о событиях десятилетней давности, обсуждали их и пытались представить себе самые различные варианты случившегося, но то, что произошло на самом деле, их просто поразило…

Светлана Иванова работала в травме не первый год и за это время успела навидаться всякого. Но она была человеком по натуре добрым, и потому ее сердце не очерствело и не потеряло дара сочувствия даже в такой непростой обстановке, когда каждый второй случай вокруг — драма, а каждый пятый — трагедия. И, разумеется, Света всей душой сопереживала больной, недавно поступившей после дорожно-транспортного происшествия. Женщина, ее звали Надежда, пострадала не очень сильно, у нее было легкое сотрясение мозга, перелом левой руки да несколько несерьезных ран и ушибов. Однако сказать, что Надежде повезло, язык никак не поворачивался. Ее муж — его привезли в ту же больницу и положили в реанимацию — был в куда более тяжелом состоянии, несколько суток не приходил в сознание, и никакой гарантии, что он очнется, врачи не давали. Но это было еще не самое страшное, потому что в аварии погибла их дочь, тринадцатилетняя девочка. На Светлану это сообщение произвело особое впечатление, поскольку ее дочери, которую она уже много лет воспитывала одна, тоже было тринадцать лет и, мало того, ее тоже звали Кристиной. Такое вот удивительное совпадение. Света, как могла, утешала и поддерживала Надежду. Физическое состояние больной с каждым днем становилось все лучше, она почти сразу начала вставать, сама ходила в туалет и на перевязку. Но что касается состояния эмоционального, то Света, как она сама выразилась, без слез на Надежду смотреть не могла и в глубине души страшно злилась на дежурного врача. Какого черта тот так рано, почти сразу сообщил Наде о гибели дочери и состоянии мужа? Нет чтобы подождать несколько дней, пока человек хоть немного придет в себя… Хотя бы до визита следователя, что ли, который приходил не в дежурство Светланы, но, как ей потом рассказали, здорово помотал нервы несчастной женщине.

Чтобы хоть как-то помочь Надежде, Света в свое дежурство по несколько раз в день бегала в реанимационное отделение справиться, как чувствует себя муж Нади. Его звали Дмитрий, Светлана как сейчас это помнит. Однако порадовать Надежду было нечем, Дмитрий в сознание не приходил, и никаких улучшений заметно не было. Самого Дмитрия Светлана не видела, да ей это было и ни к чему, она даже в палату к нему не заглядывала, разговаривала только с коллегами-сестрами. В первое свое дежурство она исправно сообщала Наде, что изменений пока нет, а в следующий раз, через трое суток, сестра из реанимации рассказала ей о молодой женщине, которая, судя по всему, специально приехала из Челябинска, чтобы ухаживать за ним.

— Наверное, это его жена, — предположила коллега из реанимации. — Такая с гонором мадам, сама врач, всех тут построила. Но, правда, и платит хорошо, денег не жалеет. И от него не отходит, все делает, видно, очень уж любит его, так убивается над ним…

— Да нет, что ты, какая ж это жена! — возразила Света. — Его жена тут, у нас, в травме лежит, они же вместе в аварию попали.

— Если не жена, тогда кто? — удивилась собеседница.

— Ну, я-то откуда знаю? Может, сестра. Или еще какая-нибудь родственница.

Вернувшись в свое отделение, Света по простоте душевной рассказала Надежде о женщине-враче, которая ухаживает за ее мужем. Она не сомневалась, что та скажет что-нибудь вроде: «А, это его двоюродная сестра, они выросли вместе и очень привязаны друг к другу». Но Надя вместо этого переменилась в лице, начала расспрашивать о той женщине, и Света запоздало поняла, что сболтнула лишнего — никакой сестры, ни родной, ни двоюродной, у мужа ее пациентки нет.

— Я, наверное, что-то перепутала, — попыталась выкрутиться Светлана. — Не волнуйся, все обязательно выяснится. Вот утречком, перед тем, как сдать смену, я еще раз сбегаю туда и во всем разберусь.

Но идти утром в реанимацию ей не пришлось. Потому что ночью, зайдя в сестринскую, она увидела Надежду у шкафчика, где хранились лекарства. Та разбила стекло загипсованной рукой, вынула, порезавшись осколками, все лекарства, которые смогла достать, и уже вскрыла часть упаковок.

— Надя, ты что?! — ахнула Света, пытаясь вырвать у нее лекарства и оттащить от шкафчика. — Что ты делаешь? С ума сошла?

А та отбивалась и шипела:

— Пусти меня, пусти! Дай мне умереть!

Им обеим повезло, что шума никто не услышал. Кричать Надежда тогда не могла, разговаривала только шепотом — у нее после аварии что-то случилось с голосом, то ли голосовые связки оказались повреждены, то ли стресс так дал о себе знать, Света уже не помнила подробностей. Факт тот, что это оказалось Светлане весьма на руку. Если бы кто-то из пациентов или врачей услышал крики и прибежал на шум, дежурной сестре не поздоровилось бы — ведь именно она, Света, думая о Надежде и ее муже, по рассеянности забыла запереть дверь в комнату.

К счастью, Свете удалось утихомирить Надежду так, чтобы в процедурную не сбежалась половина больницы. После успокоительного Надя обмякла, позволила усадить себя на стул и разрыдалась. Светлана дала ей воды, обняла ее и выслушала рассказ о том, что произошло накануне. Выяснилось, что Надежда решила не дожидаться, пока Света принесет ей известия о муже, и сама отправилась в реанимационное отделение, благо оно находилось в том же здании, только на другом этаже. Непонятно как, но она сумела не только проникнуть в отделение, но и найти палату, где лежал Дмитрий. Однако входить не стала, слегка приоткрыла дверь, осторожно заглянула внутрь и сразу увидела ту, о ком говорила ей Света.

Молодая темноволосая женщина, которая сидела у постели беспамятного Мити, была ей незнакома, Надя не сомневалась, что никогда не встречала ее прежде. Видимо, Надежда двигалась очень тихо, потому что женщина не повернулась в ее сторону и даже не обратила внимания на ее появление. Она продолжала разговаривать с бесчувственным Дмитрием, и, слушая ее монолог, Надежда так и застыла на месте. Из слов женщины ей стало ясно, что перед ней любовница Мити и что муж состоит с ней в близких отношениях уже давно. Женщина говорила об их связи, как о чем-то само собой разумеющемся, вспоминала их прошлое и в ярких красках расписывала совместное будущее, в возможности которого, очевидно не сомневалась. Из слов брюнетки Надя поняла, что та оказалась здесь не случайно. Она не примчалась в больницу, узнав, что ее любовник попал в ДТП, все было гораздо хуже — она, оказывается, ехала на своей машине следом! Подобная новость поразила Надю. Она догадывалась, что муж ей не верен, и давно уже приучила себя жить с этой мыслью. Но чтобы отправиться на отдых с семьей и попутно захватить с собой любовницу — такой наглости Надежда от него не ожидала.

Однако это было далеко не самой страшной новостью. Помимо всего прочего, брюнетка говорила о том, что Дмитрий попал в аварию потому, что вел автомобиль в пьяном виде. Брюнетка знала, что он выпил по дороге коньяка, и убеждала Митю (будто тот мог ее услышать), что сделала все, чтобы отмазать его от ментов. Она то ли подменила пробирку с его кровью, то ли подделала заключение лаборатории, но так или иначе подтасовала результаты анализов, чтобы снять с любовника обвинение.

Выслушав тогда рассказ Надежды, Света сама пришла в ужас. Конечно, узнать об измене мужа, тем более о такой циничной, очень неприятно, она сама прекрасно понимала, что это такое, поскольку лишь недавно прошла через подобную ситуацию, после чего и осталась одна с дочкой. Но это, конечно, ни в какое сравнение не шло с сообщением о том, что твой муж, человек, которого ты всю жизнь любила, по пьяни сел за руль машины и собственными руками угробил своего ребенка. Это уже было за пределами понимания Светы…

Полина сама не знала, каким чудом ей удавалось держать себя в руках, пока Светлана пересказывала им ту историю десятилетней давности, которая, тем не менее, вызвала в ее душе такой отклик, будто все случилось только вчера. Однако еще больше Полину удивляли сдержанность и самообладание Дмитрия. Наблюдая за ним боковым зрением, она видела, что он отвернулся, сильно побледнел, стиснул зубы и с такой силой сжимает кулаки, что костяшки пальцев стали совсем белыми. Но он молчал, и Полина отлично понимала, каких усилий ему это стоило. Торопясь как можно скорее закончить разговор со Светланой, она спросила:

— И что же было дальше?

Света быстро оглянулась по сторонам, точно проверяла, не подслушивают ли их, и уточнила:

— А если я вам сейчас расскажу… Мне за это ничего не будет?

— Нет, конечно, — заверила ее Полина. — Все останется между нами.

— А Наде? Ей это никак не повредит? — беспокоилась собеседница.

— Ей это только поможет! — Полина приложила все усилия, чтобы ее слова прозвучали как можно убедительнее. — Я ведь уже много раз повторила, что мы собираем информацию о Надежде исключительно для ее пользы.

И тогда Светлана, еще немного поколебавшись, сообщила следующее.

В ту ночь ей все-таки удалось уговорить Надю отказаться от идеи самоубийства. Хотя бы из уважения к памяти дочки, тело которой на тот момент еще не было предано земле и которую необходимо было похоронить должным образом. Но так как даже мысль о муже была с той минуты для Надежды невыносима, она решила исчезнуть из его жизни. Навсегда. Сбежать из больницы, — но так, чтобы он ничего не знал о побеге. Наде пришла в голову странная идея, а Светлана не сумела ее отговорить не делать того, что она задумала, хотя в душе считала, что Надежда поступает правильно. Сама не зная почему, видимо, из сочувствия к несчастной женщине, Светлана согласилась распустить по больнице слух, что Надино намерение удалось, и она действительно покончила с собой. Надежде очень хотелось, чтобы слух дошел до мужа и его брюнетки — и Светлана поспособствовала этому. А потом нашла для Нади какую-то одежду и помогла ей выйти из здания через подвал.

Так Надежда среди ночи ушла из больницы — прихрамывая, с загипсованной рукой, с не до конца зажившими ранами и синяками, в одежде с чужого плеча. Прихватив с собой одну только сумку, где лежали деньги и документы, которую, насколько помнила Света, привез ей следователь. Больше Светлана никогда не видела эту женщину и ничего не слышала о ней.

Глава 4

Дмитрий

Солнце уже село, и очертания каменных журавлей на сером вечернем небе казались живыми птичьими силуэтами. Медсестра давно уже распрощалась и ушла, а Дима с Полиной все сидели на лавочке, молчали и смотрели вниз на город, который постепенно окутывало одеялом вечерней мглы. В темноте то и дело вспыхивали то тут, то там яркие золотые пятнышки фонарей, горящих окон, освещенных витрин и рекламных огней. Дмитрий снова и снова прокручивал в голове услышанное и пытался собрать мысли воедино, но сделать это было невероятно трудно.

— Это правда? — наконец, спросил он, прервав не в меру затянувшееся молчание.

— Ты о чем? — нейтральным, даже каким-то механическим тоном поинтересовалась Полина, доставая из пачки последнюю сигарету, неизвестно уже какую по счету за сегодняшний вечер.

Дима поморщился, только сейчас, с некоторым опозданием, осознав всю нелепость собственного вопроса. Конечно, эта медсестра рассказала им сегодня столько всего, что понять, о чем именно он спрашивает, просто невозможно. Истинная причина появления Полины на месте аварии, ее поведение в то время, пока он был без сознания, попытка самоубийства Нади, ее дальнейший побег, слухи, мгновенно разлетевшиеся по больнице, — все это, безусловно, было важно и заслуживало осмысления и обсуждения. Но не сейчас. Сейчас его волновало совсем другое, то, что казалось наиболее значимым во всей этой истории. И, скорее всего, ее первопричиной.

И он решил снова обратиться к Полине с вопросом, тем более что, в отличие от многих других, на этот вопрос она, скорее всего, знала ответ.

— Скажи, я действительно вел машину пьяным? — уточнил он. — Эта женщина ничего не перепутала? Ты говорила со мной об этом, когда я был без сознания, ведь так?

— Господи, да какая теперь-то разница! — Полина встала со скамейки, машинально отряхнула юбку, чуть подвигалась, чтобы размяться после слишком долгого сидения на жесткой поверхности. — Пойдем. Смотри, как небо тучами затянуло — как бы дождь не начался.

Только сейчас Дима понял, что быстро сгустившая мгла и впрямь говорит не только о приближающемся вечере, но и о том, что погода стремительно портится. После изнуряющей дневной жары прохладный ветер казался слишком резким, шум ветвей становился сильнее, от реки ощутимо тянуло холодом. Однако сейчас Дмитрию было не до этого.

— Погоди минуту, — попросил он. — Просто ответь мне на вопрос. Да или нет?

— А ты сам как думаешь? — Полина, не глядя на него, затушила сигарету о край мусорки.

— Я не помню, — честно признался он. — Совершенно ничего не помню! То есть какие-то подробности аварии припоминаю, но далеко не все… Вроде было темно… Плохая видимость… Кто-то пытался обогнать меня на узкой дороге, я принял вправо и не справился с управлением… Но это все не то! Я не помню главного. Неужели я действительно сел за руль пьяным? А я ведь мог. Я часто выпивал тогда…

— Ну вот! — воскликнула Полина, поднимая голову и глядя на небо. — Дождались, уже капает. Сейчас польет! Бежим скорее под дерево!

Дима торопливо устремился за ней, боковым зрением отметив, что на смотровой площадке кроме них и нескольких влюбленных парочек, никого не осталось. Очевидно, все успели разойтись до дождя.

Спеша укрыться от первых тяжелых капель, Дима и Полина быстро сбежали вниз по лестнице и укрылись под ближайшим деревом. Дождь тем временем уже хлестал в полную силу. Дмитрий прислонился спиной к стволу, сам не зная зачем, закрыл глаза. Шум дождя в листве успокаивал, убаюкивал и настраивал на воспоминания… И вдруг он со всей отчетливостью, будто кто-то переключил в его мозгу рычаг, вспомнил ту аварию. Сначала дождь, ливший сплошной стеной, участок дороги, где не было вообще никакого освещения, лучи фар идущего на обгон автомобиля… А потом собственные ощущения — рассеянное внимание, головную боль, усталость, слипающиеся глаза… Да, ему жутко хотелось спать в тот момент. Хотелось, потому что незадолго до этого он выпил коньяк, который купил в придорожном магазинчике. Ему тогда очень хотелось пива, но пива не было, и он взял у толстой продавщицы стограммовую бутылку коньяка, он уговаривал себя, что от небольшой дозы ничего не будет. Однако эта «небольшая доза» стоила жизни его дочери. И Надя… Надя, возможно, догадалась об этом. Не зря она так подозрительно принюхивалась к нему тогда, на лавочке.

— Полина… — тихо проговорил Дима, сам не замечая, как хрипло звучит его голос. — Я вспомнил!.. Это я во всем виноват. Та авария произошла из-за меня.

В ответ она успокаивающим жестом положила ладонь на его руку.

— Как бы оно ни было, все это уже в прошлом, Дима. — Полина, напротив, старалась говорить громче, чтобы перекричать шум ливня. — И все это давно позади…

Но Дмитрий только молча покачал головой. Он не сомневался, что подобные вещи никогда не остаются позади. Они не желают тихо умирать в прошлом, они постоянно вырываются наружу — из минувшего, из памяти, из забвения — и дают о себе знать в самую неподходящую минуту.

В тот момент он еще не знал, что дома, в почтовом ящике его уже ожидает очередное письмо из прошлого. Все так же без адреса, с одной только надписью «Дмитрию Щеголеву» на пустом конверте. Письмо, в котором сказано следующее:

«Здравствуй, Митя! Извини, что долго не писала тебе, но ты же знаешь, что летом обычно всегда столько забот. Вот недавно, одиннадцатого июля, я справила свой день рождения. Интересно, ты еще помнишь, когда у меня день рождения? Мне было бы приятно, если б в этот день ты вспомнил обо мне. Обычно в таких случаях добавляют «и поднял бокал за мое здоровье», но я этого говорить не буду. Ты же знаешь, я всегда очень переживала из-за твоей любви к спиртному и просто ненавидела, когда от тебя пахло алкоголем. Ты пытался перебить запах мятной жвачкой, «Антиполицаем» и еще какой-то гадостью, но он все равно ощущался. И я страдала. Как будто чувствовала, что это твое пагубное пристрастие приведет к трагедии. Ведь если бы ты не выпил тогда, по дороге к морю, когда вел машину, аварии бы не случилось. И все было бы хорошо…

Прощай.

Твоя Жанна».

* * *

— Значит, ты уверен, что Надя хочет, чтобы ты ее разыскал? — поинтересовалась Полина.

В этот вечер они, как обычно, встретились в ресторане «Russian style». По возвращении в Москву это стало у них чем-то вроде традиции — такие вот посиделки раз или два в неделю, с обсуждением преимущественно одной и той же темы, мучительного поиска решения задачи, для которой по-прежнему не было никаких ответов.

Дмитрий пожал плечами:

— Во всяком случае, я не могу придумать никаких других логичных объяснений ее поступкам. Зачем еще она может писать эти письма? Какая может быть мотивация к этому?

— Ну-у… — задумчиво протянула Полина, — например, Надежда решила таким образом отомстить тебе. Не дать затянуться твоей ране, постоянно напоминать о твоей вине, чтобы ты испытывал муки совести, страдал… Может, ей кажется, что если ты будешь страдать так же сильно, как страдала все это время она, ей самой станет легче. Ты же знаешь, как это бывает, наверняка сталкивался с подобной картиной в своей лечебной практике.

— В практике — да, — согласился Дима. — Но не в своей семейной жизни. Надя никогда не сделала бы ничего подобного.

Полина некоторое время испытующе глядела на него, точно решая, стоит ли говорить вслух то, что у нее на уме, или нет.

— Видишь ли, Дима, — осторожно произнесла она, наконец. — Судя по всему, авария не прошла для Надежды бесследно. Возможно, она с тех пор не совсем здорова… Ты понимаешь, что я имею в виду психическое здоровье. И не мне тебе рассказывать, какие личностные изменения могут произойти с человеком в подобных случаях…

— Нет, — упрямо помотал головой Дмитрий. — Я не могу в это поверить. То есть ты, разумеется, права, и я многократно наблюдал поразительные изменения в личности своих пациентов… Но с Надей все по-другому. Я чувствую это… Интуитивно, что ли.

— То есть ты уверен, что Надя полностью отдает себе отчет в своих поступках? — уточнила Полина. — Но неужели тебе не кажется странным ее поведение? Человек инсценирует собственную смерть, вплоть до того, что ставит себе памятник на могилу… Явно же, что она сделала это сама! Ну, или, по крайней мере, это произошло с ее ведома.

— Это вполне можно объяснить, — возразил Дима. — В тот момент ей очень хотелось убедить меня в том, что ее уже нет на свете. Можно предположить, что при помощи этого шага она сама как бы прощалась со старой жизнью… Совершила что-то вроде ритуального умирания…

— И это, согласись, уже не очень соотносится с критериями нормы, — усмехнулась Полина. — Впрочем, ладно, делаем скидку на фрустрацию и тогдашнее состояние Нади. Так или иначе, она приняла решение и действительно исчезла на десять лет. И вдруг ни с того ни с сего начала присылать тебе эти странные письма. Зачем? Какова ее мотивация?

— Она хочет, чтобы я нашел ее. Да, не сомневаюсь, что это так. — Дима отодвинул от себя пустую тарелку.

— Тогда почему в письмах нет вообще никаких подсказок? — в который уже раз Полина задала этот вопрос. — Ни обратного адреса, ни даже почтового штемпеля? Никаких указаний в тексте на то, где она может быть? Согласись, если мы с тобой за это время перебрались из Челябинска в Москву, значит, то же самое могло произойти и с Надеждой. И она может оказаться где угодно, в любом городе и даже в любой стране.

— Вот я и рассматриваю все варианты, — кивнул Дмитрий. — И, как мне кажется, начинать поиски надо с того момента, как она сбежала из больницы. Наверняка у нее была тогда какая-то цель. Не могла же она уйти просто так, в никуда!

— Теоретически не могла, — согласилась Полина. — Но мало ли… Я не исключаю варианта, что Надя была в таком состоянии, что отправилась просто так скитаться по белу свету. Без адреса и цели.

— Не буду спорить, такое возможно, — вынужден был признать Дима. — Но эту версию, как самую бесперспективную и трудную для разработки, я оставил на потом. Сначала мне все-таки хочется отсечь все другие версии — что какая-то цель у Нади все-таки была. Куда же она могла направиться? Не домой, в челябинскую квартиру, там она точно не появлялась. Но и не к родственникам, не к матери в деревню. Если бы она появилась там, ее племянница была бы в курсе, что Надя осталась жива.

— Хотя с матерью она, скорее всего, как-то связалась, — предположила Полина. — Иначе та вряд ли стала бы заказывать памятник на могилу, в которой не было дочери. Мать определенно знала о том, что Надя не умерла.

— Да, это верно, — кивнул Дмитрий. — Но так или иначе, у матери она не осталась. А другой родни у нее не было.

— Ну а подруги? — Полина подняла на него задумчивый взгляд. — Женщины часто в трудную минуту идут за помощью именно к подругам. Впрочем, как и мужчины к друзьям.

Дима покачал головой.

— Дело в том, что у Нади практически не было подруг, — объяснил он. — Так, приятельницы. Она в последнее время мало с кем общалась. Соседки, мамы Кристинкиных одноклассников, парочка жен моих друзей — собственно, и все. Ни с кем из них Надя не была настолько близка, чтобы отправиться к ним. Я уж не говорю о том, что, вернувшись в Челябинск, встречался или разговаривал с ними со всеми. Никто из них ничего не знал о Наде, все думали, что она умерла.

— Что ж, получается, мы в очередной раз зашли в тупик, — вздохнула Полина, промокая салфеткой губы.

— Получается так, — согласился Дмитрий и подозвал официанта: — Будьте добры, счет, пожалуйста.

В тот вечер он вернулся домой раньше обычного и решил посвятить неожиданно появившийся свободный час работе над собой. Аутотренинг, релаксацию, различные тренировочные техники — все это Дмитрий и раньше использовал для того, чтобы поддерживать себя в форме, а после событий последних месяцев восстановление формы стало для него просто потребностью. Он сам не понимал, что с ним творится. Казалось бы, осознание того, что он явился причиной аварии, трагедии, произошедшей с Надей, и, что самое главное, гибели Кристинки, должно было стать для него шоком, вызвать жуткие муки совести… Но ничего подобного с ним не случилось. У него было такое чувство, будто ужасное открытие поступило к нему исключительно в мозг и записалось там абстрактно, знаково, как записываются единицы и нули в память компьютера, но дальше, на уровень эмоций, ощущений, переживаний, не проникло. В сознании будто бы стоял некий блок, непроходимая граница, отделяющая сферу разума от сферы души. К удивлению Дмитрия, эмоциональный отклик в нем рождали только отдельные, в большинстве своем не столь уж важные детали. Например, в глубине души он злился на Полину, которая, оказывается, тайком потащилась следом за ним на юг. Такой вот пустяк отчего-то будил в нем и досаду, и негодование — но при этом мысль, что виновником всей трагедии стал он сам, не вызывала никакой реакции.

«То, что произошло, ужасно, — говорил себе Дима. — Но Кристинку, как это ни печально, уже не вернуть. А вот Надя… Необходимо понять, что она хочет сказать этим своим возвращением из небытия. Если открыть мне всю правду и заставить мучиться чувством вины, то почему она молчала столько лет? А может… Может, все наоборот? Может, она простила меня и пытается дать знать об этом? Нет, надо ее разыскать, это просто необходимо! А раз так — пора за работу».

И Дима занялся упражнениями, среди которых был и метод погружения в собственное подсознание посредством ассоциаций. В качестве отправной точки он выбрал недавно увиденный мемориал «Журавли». Еще тогда, в Саратове, Диме показалось, что с этим образом или словом у него связано какое-то воспоминание, но что именно это было, он так и не понял. Он только помнил, это как-то связано с Надей. А раз так, необходимо было обязательно проверить этот след, даже если он вновь ни к чему не приведет.

Приняв удобную позу и расслабившись, Дима закрыл глаза и мысленно увидел перед собой каменную стелу и укрепленные на ней фигуры летящих птиц. Сразу же за этим образом потянулась цепь свежих ассоциаций — медсестра Светлана, ее рассказ, его собственные переживания во время ее монолога. Заставив себя абстрагироваться от зрительного воспоминания, Дима открыл глаза, сфокусировал взгляд на гладком фоне стены и несколько раз произнес вслух: «Журавли».

Это тотчас направило мысли и чувства в другое русло. Почему-то вдруг стало зябко, точно от мороза, затем появилось странное ощущение холода в ладонях, точно он лепил снежок голыми руками. Вспомнился скрип снега под ногами, чей-то юный веселый смех, треск весело горящих в печи поленьев… А потом перед глазами внезапно возник образ кудрявой девичьей головки. Девушка смеялась, обнажая крупные ровные зубы, в ее волосах блестели снежинки, и Дима почти сразу же вспомнил, кто пришел ему на ум — Лариса Широкова, его сокурсница. Точно, Ларка! А почему журавли? Да потому что у Ларки была дача в поселке с таким названием. Именно там, на этой даче, они и переспали первый раз с Надей, после чего Надя забеременела Кристинкой. И как раз Лара сообщила ему, Дмитрию, об этом, без нее он бы ничего так и не узнал, сама Надя молчала, как партизан… А Лара пришла на выручку подруге. Тогда, в студенческие годы, они с Надюшкой были очень дружны… А потом? Потом их пути разошлись. Интересно, почему? Они не ссорились, это точно… Ах, ну да, конечно! Лара же вышла замуж и переехала в другой город. Надюшка еще моталась к ней на свадьбу, а он с ней не поехал, потому что у него как раз в эти дни шла подготовка к международной конференции… Ну, и плюс завелась очередная новая пассия. Про которую Надя, конечно, не знала, но все равно на него обиделась.

Интересно, а могла ли Надя поехать из больницы к Ларке? Этот вопрос так заинтересовал Диму, он никак не мог найти на него ответ. Не исключено, что и могла… А раз так, нужно было разыскать Лару, и чем скорее, тем лучше.

Дмитрий рывком подскочил с кресла, зажег свет, отыскал свой ноутбук, включил его, вышел в Интернет, торопливо, путая буквы, набрал в поисковой строке имя и фамилию Лары. И, как это нередко случается, поиски вскоре привели его в социальные сети — этот своеобразный Рим современного человека, гораздо чаще путешествующего по Интернету, чем по настоящим, реальным дорогам. Диме повезло — Лариса оказалась активным пользователем популярной социальной сети, причем посещала свою страницу совсем недавно.

«Привет! Это Дима Щеголев, помнишь меня?» — написал он в поле для сообщений и нажал кнопку «Отправить». Ответ пришел очень быстро, меньше, чем через десять минут. «Привет, — писала Лариса. — Да, конечно, я помню тебя. Как дела? Я что-то за это время ничего о тебе не слышала. Говорили, что ты вообще за границу уехал».

Еще некоторое время они продолжали обмениваться коротенькими сообщениями, вкратце рассказывая друг другу основную информацию о себе. Дима написал, что переехал в Москву, получил второе образование, работает по специальности и в целом доволен жизнью. Лара оказалась более словоохотливой, она поведала, что живет в Магнитогорске, что замужем за журналистом, что почти сменила профессию, выучилась, следом за мужем, писать статьи и теперь ведет рубрики на нескольких медицинских и фармакологических сайтах, работает дома, что очень удобно, и неплохо зарабатывает. У нее двое детей, девочка и мальчик, дочка с четырех лет занимается фигурным катанием, а мальчика ничего в этой жизни не интересует, кроме новейших технологий, но зато в компьютерах и разных современных гаджетах он просто ас… Дима проглядывал эти сообщения наскоро, по диагонали, и отвечал на них только из вежливости, ему было интересно совсем другое. Наконец, он решил, что уже можно будет задать столь беспокоящий его вопрос, и напечатал:

«Ты знаешь что-нибудь о Наде?»

«В каком смысле?» — откликнулась Ларка.

«В прямом. Я ничего не слышал о ней с мая 2003 года».

Ответ пришел незамедлительно:

«Ты серьезно? Я в шоке. Нет, ты правда ничего не знаешь?»

Это сообщение очень разозлило Диму. Да что ж за народ такой эти женщины, почему они никогда ничего не могут сказать толком!

«Не знаю, но хотел бы знать», — написал он.

И вскоре увидел на экране новое сообщение:

«Знаешь, что? Дай мне тогда свой номер скайпа или мобильника. Это серьезный разговор».

* * *

— Ну? И что же она тебе сказала? — торопила его Полина.

— Погоди… — Дима помотал головой. — Дай мне немного собраться с мыслями. Я до сих пор не могу прийти в себя…

На этот раз они встретились не в ресторане, а просто на шоссе, неподалеку от него. «Russian Style» был еще закрыт по причине раннего времени — едва минуло восемь часов утра, но ни Дмитрий, ни Полина не захотели дожидаться дня. Накануне Дима говорил с Ларкой по скайпу почти до половины второго, а расставшись с ней, сразу отправил эсэмэску Полине. Та перезвонила мгновенно, несмотря на глубокую ночь, и договорилась с ним о встрече перед работой.

«Я сейчас, к сожалению, не могу долго разговаривать, — звучал в трубке ее голос. — Муж дома и не поймет. Давай пересечемся завтра, прямо с раннего утра».

И вот теперь, остановившись прямо на обочине дороги, Дмитрий делился с ней полученными новостями.

— В общем, ты была права. Почти во всем, — говорить Диме было трудно, он все еще никак не мог опомниться. — Тогда, в две тысячи третьем, Надя действительно поехала из больницы прямо к подруге. К Ларисе, в Магнитогорск. Свалилась как снег на голову.

— Что она ей рассказала? — Полина полезла в сумочку за сигаретами.

— Что мы попали в аварию. Что Кристинка погибла, а меня она больше не хочет видеть. Про то, что авария произошла по моей вине, она, похоже, не говорила. А может, Лара ее не поняла. Что вполне вероятно, если учитывать, в каком Надя была состоянии…

— И что же было дальше? — нетерпеливо осведомилась Полина, щелкая зажигалкой.

— Дальше она какое-то время жила у Ларисы. Пару раз съездила к матери в деревню, ненадолго, на день, не больше. А так большей частью просто сидела дома и смотрела в окно. — Дмитрий кашлянул, говорить было все тяжелее и тяжелее. — Сначала Лариса надеялась, что это последствия шока и со временем все пройдет. Но время шло, а лучше Наде не становилось, она впадала в состояние ступора все чаще и оставалась в нем все дольше. Лара забеспокоилась. Она пыталась связаться со мной, искала меня через общих знакомых, звонила и писала на старую квартиру, туда, на Кировку… Но ей ответили, что квартиру я продал и уехал, не оставив адреса, и друзья тоже не знали, где я…

— И тогда Надю положили в клинику… — пробормотала себе под нос Полина.

— Да, именно так. Поставили диагноз резистентная депрессия, возможно, что-то еще, Лариса не очень хорошо помнит. Периодически наступали улучшения, и тогда Лара забирала ее к себе, но не проходило и нескольких месяцев, как все начиналось снова.

— И когда Надя умерла? — Полина щелчком отбросила окурок на обочину.

— Пять лет назад, в две тысячи восьмом. Кажется, в марте. — Дима говорил это почти механически, он чувствовал себя таким усталым, будто из него выкачали все жизненные соки.

— Ужасно… Как же все это ужасно… — Полина полезла было за новой сигаретой, но внезапно остановилась, рука так и замерла в воздухе. — Погоди, но если Надя столько времени мертва… то кто же тогда пишет тебе те письма из прошлого?

— Что? — встрепенулся Дима. — Ах, черт… Ты не поверишь, но я совсем забыл об этих письмах…

— Немудрено, — горько усмехнулась Полина.

— Но это никак не могла быть Ларка. — Дима покачал головой точно в такт своим раздумьям. — Она не смогла бы так ловко притворяться… Да и зачем ей? К тому же она понятия не имела, где я и что со мной. И телевизор она не смотрит, по-моему, у них его дома даже и нет, вся жизнь семьи проходит в компьютере… Про мою передачу она даже не слышала. Нет, это точно не она!

— Да, может быть, и не она… Но кто тогда?

Полина быстро преодолела разделявшее их расстояние в несколько шагов, подошла вплотную, оперлась одной рукой о капот его «Ягуара», а другую положила Дмитрию на плечо. Но он, похоже, даже не заметил ее жеста.

— Знаешь, а я вот сейчас что подумал, — тихо проговорил он. — Так ли уж важно, кто писал эти письма? Да черт с ним, в конце концов! Важно, что Надя действительно умерла. И Надя, и Кристина… Обеих не стало, и обеих по моей вине.

— Не думай об этом, — попросила Полина, сама не веря в то, что ее слова могут произвести какой-то эффект.

— Я не могу… — возразил Дмитрий, не глядя на нее.

— И что ты будешь делать дальше? — осведомилась она после паузы.

— Не знаю… Наверное, поеду в Магнитогорск. Схожу на кладбище. Хочу увидеть могилу Нади. Настоящую могилу, — отвечал Дмитрий.

— Ну что ж… — неопределенно проговорила Полина.

Некоторое время они помолчали, каждый был занят своими мыслями. Они думали о разном, но груз их размышлений был одинаково тяжел.

— Ладно, мне пора ехать, — прервал затянувшуюся паузу Дима.

— Погоди немного, — попросила Полина. — Мне нужно кое о чем тебя спросить… Не по поводу Нади, это чисто деловой вопрос.

Через минуту или две Дима сел в свой автомобиль и уехал. А Полина еще долго стояла на обочине дороги, глядя в ту сторону, где скрылся из виду черный «Ягуар». Мимо с шумом проносились автомобили, с каждой минутой их становилось все больше. Новый день начинался и бесцеремонно вступал в свои права. Жизнь продолжалась.

Глава 5

Дмитрий

Лара похоронила Надю на Правобережном кладбище. Без претензий, без помпы, даже не в земле, а в колумбарии — не могила, а скромная ниша в стене, закрытая черной мраморной доской. Надя глядела с керамического овала серьезно и строго, она выглядела на снимке такой постаревшей, осунувшейся и нездоровой, что Дмитрий сразу понял — фото сделано уже после аварии. До той проклятой поездки он никогда не видел Надю такой. Слава богу, что не видел.

Ниша располагалась слишком высоко, ни полки, ни вазочки под ней не было, и Дима никак не мог сообразить, куда пристроить большой букет красных роз, который принес с собой. Положить или поставить к кому-нибудь из Надиных «соседей»? Но для этого нужно было выбросить уже находившиеся там цветы, а это показалось ему неудобным и даже бестактным. И, в конце концов, Дмитрий просто наклонился и положил цветы на землю. Оглянулся по сторонам, точно боялся, что кто-нибудь его увидит, оставил букет и зашагал было прочь, но тут в кармане зазвонил мобильный.

— Алло? — Дима почему-то был уверен, что это звонит Лара. Бывшая однокурсница встретила его на удивление хорошо, что лишний раз укрепило Дмитрия в мысли, что она ничего не знает ни о письмах из прошлого, ни об истинной причине их расставания с Надей. Даже наоборот — разговаривая с ним, Лара всегда старалась напирать на то, чтобы он не обижался на Надю из-за незаслуженных обвинений в его адрес. Надя просто была не в себе, не сумела справиться с шоком. Когда женщина теряет ребенка, трудно ожидать, что она будет адекватной и сохранит рассудок… Дмитрий в ответ только отмалчивался.

Он ожидал звонка Ларисы — местного, из Магнитогорска, но вместо этого услышал в трубке голос Полины, которая звонила из Москвы.

— Послушай, ты где сейчас? — взволнованно поинтересовалась она, даже не поздоровавшись.

— На кладбище, а что такое? — удивился он.

— То есть еще в Магнитогорске? — уточнила Полина.

— Ну да. Я собираюсь улететь сегодня вечером или завтра утром.

— Погоди! — Полина почти кричала. Судя по фоновому шуму, она ехала в автомобиле по весьма оживленной трассе. — Задержись еще ненадолго, дождись меня. Я прилечу к тебе первым же возможным рейсом!

— Что-то случилось? — напрягся он.

— Да. То есть нет, не волнуйся, ничего страшного! Просто я, похоже, узнала, кто автор этих твоих писем. Помнишь, я тебе говорила, что мне знаком почерк? Так вот, я вспомнила, кому он принадлежит.

— И кому же? — осведомился Дмитрий, хотя, по большому счету, его это уже не слишком волновало. С тех пор как он узнал, что Нади все-таки нет в живых, история с письмами не просто отошла на второй план, она практически вообще перестала его интересовать. Какая разница, кто все это пишет, разве это важно? Важно то, что из-за его легкомыслия и пагубного пристрастия погибли два самых дорогих ему на свете человека. А он, Дима, так очерствел душой, что не способен даже испытывать мук совести по этому поводу.

Его собеседница почему-то не отвечала, а в трубке вдруг воцарилась гробовая тишина.

— Алло, Полина, алло? — позвал Дима.

— Извините, связь прервана, — сообщил механический голос робота.

Дмитрий несколько раз набрал номер Полины, но все безрезультатно — тот же самый голос сообщал ему, что аппарат абонента выключен или находится вне действия сети.

К счастью, Полина не заставила долго себя ждать, она действительно прилетела уже на следующее утро и позвонила ему прямо из аэропорта.

— Ты сможешь меня встретить? — попросила она. — Только, пожалуйста, не забудь захватить с собой все письма. Надеюсь, они у тебя с собой?

— Да, — подтвердил Дима. Последнее время он никогда не расставался с этой тонкой пачкой тетрадных листов в клеточку, хотя и сам не понимал, зачем они ему нужны.

— Скажи хоть, куда мы едем? — поинтересовался Дмитрий доро́гой.

— В городскую психоневрологическую больницу номер один, — пояснила Полина. — Я ведь ничего не путаю, Надя лечилась именно в ней?

— Вроде бы да, — кивнул он. — Но зачем нам туда ехать?

— Давай я лучше объясню тебе это на месте, — отвечала Полина.

Шикарной обстановкой больница явно не отличалась, и при мысли, что именно здесь прошли последние дни Нади, у Димы больно сжалось сердце. И ведь не просто дни — недели, месяцы, даже годы… Вот тут — среди этих унылых обшарпанных стен, драного линолеума, немытых окон и вечного запаха дезинфекции и вареной капусты.

— Вы куда? — строго спросил их на входе пожилой охранник, явно бывший военный.

— К Сорокиной, — решительно отвечала Полина. — Я только что звонила, узнавала, она на месте. Мы из Москвы, вот мои документы. — Она показала дежурному паспорт и рабочий пропуск.

Дмитрий чувствовал себя очень странно, он все еще никак не мог понять цели этого посещения. Зачем они приехали сюда? Встретиться с врачом, который лечил Надю? Но что это теперь даст, после стольких лет, тем более что Надю уже все равно не вернуть? Кроме того, Полина говорила об авторе писем, но какая может быть связь между этой больницей в городе, где Дмитрий ни разу в жизни не был, и письмами, которые явно писал человек, который прекрасно его знал? И кто такая Сорокина, к которой они сейчас идут? Дима готов был поклясться, что среди его знакомых нет ни одной женщины с такой фамилией.

Однако Полина, судя по всему, не собиралась пока ничего объяснять, и Дмитрий не стал приставать к ней с вопросами, а терпеливо шагал рядом по коридору, следуя в указанном охранником направлении.

Нужный им кабинет оказался заперт, и это заставило Полину в сердцах выругаться.

— Вот черт! Неужели она ушла?

— Да кто она-то? — не выдержал Дмитрий.

Полина повернулась к нему, но ответить не успела. Вдали послышались шаги, и через некоторое время в коридоре появилась невысокая полная женщина в очках, в старомодном белом халате и пыльных стоптанных туфлях. Она приблизилась к двери кабинета, сначала не обратив особого внимания на посетителей, но потом вдруг взглянула на Полину, потом на Дмитрия, ахнула, да так и замерла с ключом в руках, занесенным над замочной скважиной.

— Ты?.. — пробормотала она. — Вы?..

— Ну, здравствуй, Наташа, — проговорила Полина и повернулась к Дмитрию. — Дима, познакомься, это Наталья Владимировна Сорокина, моя бывшая коллега и подруга. А ныне — автор твоих писем из прошлого. Подписанных девушкой Жанной, которая никогда не тонула в Анталии по той простой причине, что никогда не существовала на свете.

На полных, но уже дряблых щеках Натальи вспыхнуло два ярко-алых пятна. Она кинула быстрый взгляд на Полину, потом на Дмитрия, потом опять на Полину и потупилась.

— Но как ты догадалась? — спросила она после долгой паузы.

— По почерку, — усмехнулась Полина. — Странно, что я не узнала сразу. Мы ведь с тобой дружили столько лет, вместе работали, вместе учились… Сколько написанных тобой бумаг прошло через мои руки, сколько конспектов я у тебя перекатала, сколько записок мы за все это время написали друг другу! Но я до последнего не могла вспомнить, почему мне так знаком почерк автора этих писем. И только когда Дима рассказал, что Надя жила в Магнитогорске и лечилась в психиатрической клинике, я запоздало сообразила, что к чему. Ты ведь тоже переехала в Магнитогорск. Я порылась в своих архивах, которые догадалась прихватить с собой, когда переезжала в Москву, и нашла поздравительную открытку от тебя.

Пока она говорила, Наталья, наконец, справилась с замком, который упорно открывала все это время, но который никак не хотел поддаваться.

— Зайдите, — пробормотала она и первая юркнула в кабинет.

Дмитрий не замедлил воспользоваться ее приглашением. Он все смотрел на Наташу, которую никогда не видел прежде, и не мог прийти в себя от изумления. Только что эта потухшая, малопривлекательная женщина, выглядящая намного старше своих лет, сама призналась, что писала ему эти нелепые письма, тайну которых он столько времени не мог разгадать. Но мысль эта не укладывалась в его голове, он при всем желании не мог понять, что двигало бывшей подругой Полины.

— Скажите, Наталья Владимировна, но зачем?.. Для чего вы это делали? — наконец спросил он.

— Это она мне мстила, — усмехнулась Полина.

В ответ Наталья только скривилась:

— Ты можешь трактовать это, как хочешь. Но я считала, что вы, Дмитрий, должны были узнать правду, какой бы горькой она ни была.

— Ничего не понимаю! — Дмитрию впору было хвататься за голову. — Какую правду, о чем вы? Какая связь между правдой и письмами от несуществующей девушки?

Наташа подняла глаза и внимательно посмотрела на Полину.

— Ты рассказала ему? Он знает?

— Нет.

Короткое слово прозвучало отрывисто и резко, точно камень упал на мостовую.

— Послушайте, мне кто-нибудь когда-нибудь объяснит, в чем дело? — Дмитрий повысил голос, он уже готов был сорваться на крик.

— Успокойтесь немедленно, — строго проговорила Наташа, и в ее голосе явно зазвучали профессиональные ноты: наверняка она говорила с ним так же, как со своими пациентами. Впрочем, взглянув на него и поняв, что закатывать истерику Дима не собирается, она заговорила уже более миролюбиво: — Дело в том, что когда вы проходили курс реабилитации в «Лесной поляне», мы с Полиной очень много спорили из-за вас… Не из-за вас, как человека, конечно, а из-за методов, которые она применяла для вашего лечения.

— Так вы работали в «Лесной поляне»… — наконец-то до Димы начало что-то доходить. — Странно, я почему-то вас совсем не помню.

— Ничего удивительного. — Наташа пожала плечами и бросила быстрый взгляд на Полину. — Вы, скорее всего, многого не помните из того периода. В той больнице, где вы лечились после ДТП, вас так закололи успокоительным, что мы потом еле сумели привести вас в норму. У вас была сильнейшая амнезия, вы забыли многое, связанное с аварией и смертью ваших близких…

— Например, то, что я вел машину в пьяном состоянии и тем самым угробил жену и дочь, — угрюмо проговорил Дмитрий.

— Да, и это тоже. — Наташа не стала его разубеждать. — Именно здесь и начались наши разногласия с Полиной. Она считала, что ваша амнезия — просто подарок судьбы, вовремя включившийся защитный механизм, который оберегает ваше сознание от страшной действительности, — и вмешиваться в этот процесс ни в коем случая нельзя. Я же была уверена, что каждый человек имеет право знать правду. Тем более в вашей ситуации. Вы не просто могли ее знать, вы были обязаны… Но так как вас вела Полина, я не стала вмешиваться в процесс лечения.

При этих словах Дмитрий тоже покосился на свою спутницу. Полина стояла у окна, опустив голову, ссутулившись и обняв себя за плечи, с таким видом, будто вовсе и не слушала, о чем говорится в комнате, поскольку ее это совершенно не касается. И Дима невольно отметил, что впервые за все время, сколько он ее знал, Полина выглядит на свой возраст. Обычно она смотрелась гораздо моложе.

— И что же дальше? — спросил он, вновь повернувшись к Наташе.

— Дальше я уволилась, переехала сюда, в Магнитогорск, и почти забыла о вашей истории, — продолжала Наталья. — Но мир тесен. И однажды я узнала, что в числе моих пациентов оказалась ваша жена. Которая вовсе не покончила с собой, как думали вы с Полиной, а сбежала из больницы, сама распустив слухи о своем самоубийстве. Не знаю уж, как она сумела уговорить свою мать сделать на могиле Кристины две надписи, но ей удалось и это. Хотя, как вы понимаете, подобный поступок уже никак не свидетельствовал о ее здравом рассудке. Ну а потом стало еще хуже. В конце концов, Надежда оказалась здесь. Я пыталась ей помочь, а она рассказала мне свою историю. Кроме того, у нее было что-то вроде дневника, куда она записывала все свои воспоминания. Так вышло, что этот дневник после ее смерти остался у меня.

— И из него вы узнали все подробности нашей с Надей жизни, — догадался Дмитрий.

— Из него и из ее рассказов, — кивнула Наташа. — Когда она умерла, я думала, что вся эта история умрет вместе с ней. Но прошлой осенью я случайно увидела передачу с вашим участием… Я вас сразу узнала, несмотря на то, что вы сильно изменились за десять лет и сменили фамилию. Но манеры, голос, интонации все равно остались прежними. Я услышала вашу байку об утонувшей девушке — и вдруг мне пришла в голову идея воспользоваться ею, чтобы таким образом напомнить вам о Наде и обо всем, что с ней связано…

— Очень странная идея, вы сами этого не находите? — поморщился Дмитрий. — Зачем было придумывать подобную несуразицу, писать эти нелепые письма? Если уж вы так хотели, чтобы я все вспомнил, почему бы просто не написать мне об этом открытым текстом?

Лицо Наташи снова запылало.

— Знаете, я никак не могла определиться, стоит мне все-таки это делать или нет, — проговорила она после паузы. — И решила предоставить судьбе найти ответ за меня. Я, видите ли, фаталистка и верю в судьбу. Если бы вам не суждено было знать правду, вы просто выбросили бы мои письма — и все. Но раз вы стали меня искать и даже нашли, значит, все сложилось именно так, как и должно быть. Хотя, признаюсь, я была уверена, что вы никогда не узнаете, кто пишет вам письма. Я даже специально не пользовалась почтой, чтобы вы не догадались по штемпелю, откуда идет корреспонденция.

— И все-таки, как же ваши письма попадали ко мне в почтовый ящик? — недоумевал Дима.

— Их по моей просьбе опускала моя дочь, — призналась Наталья. — Она учится в Москве.

— Но адрес? Где вы взяли мой адрес?

— Я ж говорю вам, мир тесен, — криво улыбнулась Наташа. — Тем более профессиональный мир. Я связалась с коллегами и очень быстро нашла человека, который недавно пересылал вам то ли какой-то журнал, то ли статью из него…

Дмитрий надолго замолчал, пытаясь осмыслить услышанное и понять эту странную некрасивую женщину, стоявшую сейчас перед ним и только что сделавшую это удивительное признание. Женщину, которая любила правду настолько, что сочла нужным донести ее до него таким абсурдным способом. Он никак не мог разобраться в себе и решить, как воспринимает ее поступок, благодарен ли он ей за него или наоборот — злится за то, что его чуть ли не силой заставили вспомнить и узнать то, чего он не хотел знать и вспоминать. Может, и правда лучше было бы и дальше оставаться в неведении, как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Или все-таки Наталья права? Интересно, а как бы он сам поступил на ее месте?

— Но кто же знал, что Полина в Москве и что вы встретитесь с ней… — развела руками Наташа.

— Вот только не ври! — прозвучал вдруг резкий голос Полины.

Наталья испуганно повернулось к окну, и Дмитрий тоже взглянул на свою спутницу. За время разговора Полина не проронила ни слова, и тем неожиданней показались сейчас ее окрик и резкая интонация. Наташа аж вздрогнула.

— Я не вру… — начала было она, но Полина не дала ей договорить.

— Нет, врешь! — перебила она. — Ты отлично знала, что я живу в Москве. Ира Догадова, которая дала мне твои нынешние координаты, сказала мне об этом. Сообщила, что вы с ней недавно списывались по электронной почте, и ты возмущалась тем, как я умею хорошо устроиться. Признайся, ты ведь всегда завидовала мне, Наташка?

Некоторое время Наталья молчала, а потом вдруг изменилась в лице. И Дмитрий поразился этой внезапной метаморфозе — такой ненавистью и злобой исказились ее черты.

— Ты называешь это завистью? — закричала она, то и дело срываясь на визгливые нотки. — А я знаешь как? Несправедливостью! Да, я не хочу мириться с тем, что одним в этом мире достается все, а другим — ничего! Вы только посмотрите на него. — Она ткнула пальцем в сторону потерявшего дар речи Димы. — Весь из себя, костюмчик, часики, ботиночки… Ботиночки, небось, больше моей годовой зарплаты стоят! За что ему все это? Хоромы в Москве, толпы богатых клиентов, телепередача, слава, успех?.. За что? За то, что трахал все, что дышит? Или за то, что по пьяни ребенка угробил и жену в могилу загнал?

— Замолчи! — крикнула Полина.

Но Наталья и не думала к ней прислушиваться.

— А тебе все, что ты имеешь, за что? — продолжала она. — Ты всю жизнь была шлюхой, Полина! Меняла мужиков как перчатки, трахалась с женатиком, все хотела увести его из семьи!.. Вот только обломалась. И все равно всю дорогу в шоколаде — богатые мужья, куча бабок, хорошие должности!.. В то время как другие вкалывают в поте лица и вообще ничего не имеют…

— «Другие» — это ты себя имеешь в виду? — язвительно усмехнулась Полина. — Да уж, мне Ирка все про тебя рассказала… Ты-то думала, что твой драгоценный муженек так рвется переехать в Магнитогорск, потому что ему пообещали тут хорошую работу! А на самом деле он просто хотел перебраться поближе к своей любовнице. И когда ты застукала его с ней и устроила сцену, крича, что из-за него потеряла отличную работу в «Лесной поляне», он просто-напросто бросил тебя с детьми. Вот тебе и приходится до сих пор прозябать здесь. Неудивительно, что ты прониклась таким сочувствием к Надежде и решила таким диким образом отомстить за нее. Ты ведь практически повторила ее историю!..

В этот момент Дмитрий понял, что оставаться здесь дальше и выносить эту склоку у него больше нет сил. Он повернулся и пошел к двери, будучи в полной уверенности, что сцепившиеся, как разъяренные кошки, женщины даже не заметят его ухода. Но вышло иначе. Наталья увидела, что он уходит, и окликнула его.

— Подождите, Дмитрий, куда же вы? Вы еще не знаете самого главного! — ядовитым тоном проговорила она.

— Не думаю, что вы можете мне сказать еще что-то новое… — пробормотал Дима. Эта женщина была ему неприятна, находиться в ее обществе у него не было никакого желания. Впрочем, сам он себе был с недавних пор тоже неприятен. И даже более того — просто омерзителен.

Дима ожидал услышать сейчас очередную гадость или какую-нибудь еще одну страшную подробность о последних днях Нади, о ее болезни и гибели. Но, к его удивлению, услышал совсем другое.

— Скажите мне, Дима, — вкрадчиво поинтересовалась Наталья, — а вам не кажется странным, что вы так удачно на много лет полностью забыли все подробности аварии? Особенно то, что сами стали ее виновником? Вам неинтересно, почему это произошло? А я ведь собиралась сообщить вам об этом в последнем письме. Жаль, не успела… Ну, что ж, придется вам узнать об этом сейчас.

— Что такое?

Наталья добилась своего, Дмитрий остановился в дверях и выжидательно посмотрел на нее.

— Неужели вы знаете причину?

— Знаю, — довольно засмеялась Наталья. — И могу рассказать. Или, может, пусть лучше сама расскажет?

Наталья кивнула на Полину, и Дима повернулся к ней…

ЭПИЛОГ

— Нет, Николай Николаевич, — покачал головой Дима. — Даже не говорите мне об этом. Полине нет оправдания. Ни один человек, никогда, ни при каких обстоятельствах не имеет права вмешиваться в чужой внутренний мир. То, что она сделала со мной без моего согласия, — недопустимо.

Супервизор еле слышно вздохнул и задумчиво поглядел в окно. Листья на раскидистом ясене, росшем прямо напротив его кабинета, уже чуть тронула осенняя желтизна.

— Я не пытаюсь оправдать ее, — произнес он после долгой паузы. — И даже не призываю тебя простить ее. Я лишь хочу, чтобы ты понял ее. Понял женщину, которая любила тебя настолько, что всеми силами старалась спасти и оградить от всего, что могло тебе повредить. Если бы не ее вмешательство в твою судьбу и эксперименты над твоей психикой, ты однозначно отправился бы на нары. Но вместо этого стал тем, кто ты есть.

— Все равно, она не имела права этого делать! — не успокаивался Дмитрий. — Никакая любовь не дает права считать другого человека своей собственностью. А Полина пребывала именно в такой уверенности. Не случись эта дурацкая история с письмами из прошлого, она думала бы так и дальше.

— А вот тут я с тобой не соглашусь… — Ник-Ник привычным жестом погладил бороду. — Насколько я понял из разговора с ней, она с тех пор постоянно мучилась сомнениями, правильно ли поступила. Поверь, Полина тоже все эти годы жила с грузом на душе. И в конце концов все-таки пришла к выводу, что ты должен узнать правду. Почему, как ты думаешь, она отвела тебя к Наталье? Наверняка ведь знала, что заклятая подруга выложит тебе все подробности о твоем лечении в «Лесной поляне».

— Полина что, сама рассказала вам об этом? — недоверчиво осведомился Дмитрий.

— Да, — кивнул супервизор. — Когда была здесь.

— Полина приезжала к вам? — Это было для Димы новостью. — Но как она вообще узнала о вашем существовании? Хотя… Теперь припоминаю, что сам рассказал ей о вас. Теперь понятно, почему она интересовалась вашим именем… Но зачем же она приезжала сюда?

— Привезла свои записи, — объяснил Ник-Ник. — Изложила все подробности того курса лечения, который ты проходил под ее руководством. Лечение, целью которого было избавление тебя от неприятных воспоминаний и связанных с этим переживаний.

— А результатом стала дефицитарность моей эмоциональной сферы, — сердито пробурчал Дмитрий. — Благодаря ей я превратился из человека в какого-то робота.

— Мы с Полиной проговорили больше трех часов, — продолжал, точно не услышав его, супервизор. — Обсуждали схему моей предполагаемой работы с тобой.

— Вы считаете, что со мной еще не все так плохо? — поднял на него глаза Дмитрий.

— Мы оба так считаем, и я, и Полина, — кивнул Ник-Ник. — Конечно, человек не машина, и невозможно повернуть рычаг, чтобы разом что-то включить или выключить. Но попробовать стоит. Если, конечно, ты этого хочешь.

— Хочу ли я жить полной жизнью и чувствовать, как прежде? — уточнил Дмитрий. — Разумеется, хочу.

— Ты уверен? — Супервизор пристально посмотрел на него. — Ты отдаешь себе отчет в том, что в случае удачи на тебя прежде всего обрушится не радость бытия, а груз раскаяния за то, что произошло с твоими близкими?

Дмитрий некоторое время помолчал.

— Да, я готов к этому, — произнес он, наконец. — Более того, я сам к этому стремлюсь. В конце концов, за все надо платить.

Он перевел взгляд на ясень за окном и увидел, как с него сорвался и полетел вниз, медленно кружа, первый желтый лист.

Content

Олег Рой
ПИСЬМА ИЗ ПРОШЛОГО

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Май 2003 года

Глава 1 Надежда

Глава 2 Дмитрий

Глава 3 Полина

Глава 4 Дмитрий

Глава 5 Полина

Глава 6 Дмитрий

Глава 7 Полина

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Москва Сентябрь 2012 — май 2013 года

Глава 1 Интервью

Глава 2 Неожиданное знакомство

Глава 3 Вика

Глава 4 Неожиданность

Глава 5 Встреча после многих лет

Глава 6 Тени прошлого

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Весна 2013 года

Глава 1 Полина

Глава 2 Дмитрий

Глава 3 Полина

Глава 4 Дмитрий

Глава 5 Дмитрий

ЭПИЛОГ