Аркадий Григорьевич Адамов

ВЕЧЕРНИЙ КРУГ

Глава 1

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В ПАРКЕ

В тот вечер Пётр Шухмин столкнулся с двумя на первый взгляд всего лишь забавными фактами, над которыми он вначале даже посмеялся. О первом ему рассказала Нина, когда они в тот вечер встретились, а второй произошёл с ним самим, когда они потом пошли в парк. Второй факт его особенно удивил.

Они встретились возле станции метро. По широкому мосту направились в сторону парка, огни которого сверкали на той стороне реки. Но поскольку было ещё светло, то огни казались на фоне зелени и пёстрых павильонов лишь золотистыми блёстками.

Нина посмотрела на ещё далёкий берег и, замедлив шаг, спросила:

— А что там, на набережной, вон, где народ толпится?

— Аттракционы какие-то заграничные, — равнодушно пояснил Пётр.

И Нина продолжала рассказывать:

— Я уже три года работаю в милиции. У нас очень хороший народ, в нашем отделении, я имею в виду. И как интересно! Вот сегодня, например. — Она улыбнулась и откинула со лба тёмную прядь. — Это уже прямо по вашей линии. Днём залезли в квартиру, выпили воды и оставили записку: «Извини, ошиблись адресом. Бедно живёшь». И ушли. А через два часа ограбили невдалеке другую квартиру. Антиквариат всякий унесли. Уйму прямо. В том числе, например, уникальные шахматы. Слоновая кость и серебро. Представляете? Хозяин даже цветные фотографии всех украденных вещей принёс. Ой, какая там красота! Это всё от отца ему перешло.

Так, болтая, они дошли до главного входа в парк и по широкой аллее не спеша направились к набережной.

Там невдалеке один от другого стояли причудливые аттракционы. Люди, усевшись в лёгкие салазки, стремительно взлетали вверх по каким-то фантастическим кривым, потом падали, на секунду исчезая где-то за разноцветными щитами, и снова взлетали вверх и, казалось, вот-вот должны были в какой-то миг перевернуться. Оттуда неслись возбуждённые возгласы, женский визг и смех, порой заглушаемые грохотом, свистом и лязгом работающих механизмов.

Пётр между тем разглядывал длинную очередь в кассу. «Интересно, сколько это надо в ней простоять? Этот воздушный крутёж, то есть сам сеанс, продолжается, — он посмотрел на часы и, как только аттракцион, приняв новую партию желающих, начал с лязгом и гулом набирать обороты, засёк время, затем отметил момент остановки, — ну вот, всё продолжается три с половиной минуты, больше, наверное, человеческая голова не выдерживает».

И Пётр невольно спросил крутившегося невдалеке толстого парня:

— Мало она крутится, всего три минуты. Голова, что ли, больше не выдерживает?

— Ага, — подтвердил парень, как-то странно взглянув на Петра. — Не выдерживает.

— Скажи пожалуйста!..

Пётр пожал плечами. И продолжал свои наблюдения. Сажают сразу человек сорок. А в очереди — человек триста. Выходит, ждать придётся чуть не два часа, если прибавить время на посадку и высадку. Он покачал головой и объявил:

— Нет смысла. Из-за трёх минут волшебного полёта часа два томиться в очереди. Как, Ниночка?

— Я вам уже давно сказала. Пойдёмте.

Они миновали ещё два павильона, где очереди были не меньше, и наконец вынырнули из толпы возле одной из боковых аллей.

Нина и Пётр медленно шли по аллее, болтая о всяких пустяках и поглядывая по сторонам. Всё ещё было довольно светло.

Неожиданно на скрещении аллей возникло маленькое, уютное кафе. Пётр предложил зайти и посидеть там. Но Нина попросила:

— Давайте ещё погуляем. А кафе запомним и потом вернёмся. Оно, и правда, очень славное.

И они пошли дальше.

Вот тут-то Пётр и обратил внимание на двух парней. Они, видимо, уже давно шли за ним, именно за ним, Петром, а не за Ниной. За ним увязалась явно какая-то шпана. Это было видно по их опухшим физиономиям, по их ужимкам, по их походке. Но зачем они шли? Это было совершенно непонятно. Может быть, они ждут, когда Пётр и Нина уйдут подальше, в глухие места парка, где на них можно будет напасть и ограбить? Чепуха! Для этого надо ждать жертву в тех глухих местах, а не ходить целый час за кем-то по всему парку. Нет, тут скрывается что-то другое. И он, понизив голос, сказал:

— Вы, Ниночка, работаете в милиции, поэтому не подавайте виду, что удивлены: с нами ведь всякое бывает, сами знаете. Сейчас, например, за нами следят, представляете?

— А вам это не кажется? — улыбнулась Нина, но глаза её стали строгими, насторожёнными, и она зачем-то взяла Петра под руку.

— Я уже убедился, — коротко ответил Пётр и добавил: — Только не оглядывайтесь по сторонам.

— Нет-нет. Но… зачем они следят за нами?

— Сам не пойму. Но следят.

— Может быть, просто хулиганы?

— Исключено, — возразил Пётр, с преувеличенным вниманием рассматривая афишу. — Давно бы прицепились, когда народа вокруг было мало. А они нарочно отстали, чтобы нам на глаза не попасться.

— Очень странно, — сказала Нина и, улыбнувшись, добавила: — Но, выходит, можно не бояться?

Всё же она невольно выдала свой испуг, и Петру это почему-то показалось трогательным.

— Можно, конечно, не бояться, — согласился он. — Но всё-таки интересно выяснить, зачем я им понадобился.

— Именно вы?

— В том-то и дело. Если бы вы, то…

— Но как это можно выяснить? — перебила Нина. — Они вам всё равно ничего не скажут.

— Это смотря как спросить, — задумчиво ответил Пётр.

Нина посмотрела на него строго и подозрительно.

— Что это вы надумали, интересно?

Пётр усмехнулся:

— Ничего ещё не надумал. — И, по-своему поняв Нинин взгляд, добавил: — Да вы не беспокойтесь, я законность нарушать не собираюсь. Вот надо бы только узнать, — он огляделся по сторонам, — где тут пункт милиции. Сто лет в этом парке не был.

— Где-нибудь у входа.

— Я тоже думаю. Пойдёмте в том направлении.

Они медленно двинулись по направлению к центральному входу в парк. Неожиданно Нина заметила какого-то человека с красной повязкой.

— Вот дежурный, — сказала она. — Спросим у него.

Они подошли, и человек равнодушно показал им, где находится пункт милиции, ни о чём при этом не спросив и не предложив помощи.

Пётр заметил, что этот их короткий разговор не понравился его преследователям. Они стали заметно нервничать, хотя, конечно, самого разговора слышать не могли. Правда, они, в свою очередь, тоже вскоре подошли к тому человеку, поздоровались с ним за руку, как со знакомым, и человек им что-то сообщил в ответ на их вопрос. И Пётр сделал вывод, что парни эти не случайные посетители парка.

А через некоторое время, когда до пункта милиции оставалось уже совсем недалеко, парни ускорили шаг и, не обращая внимания на окружающих, грубовато окликнули Петра:

— Эй, мужик!

Пётр оглянулся и с подчёркнутой вежливостью насмешливо осведомился:

— Это вы ко мне обращаетесь?

— К тебе, к тебе, — ответил парень в красной рубахе и приказал: — Ну-ка топай сюда!

Наглый его тон Петру не понравился, и он собрался уже было ответить в том же духе, но передумал и негромко сказал Нине:

— Я сейчас. Подождите.

— Я с вами.

— Нет, — металлическим тоном отрубил Пётр и уже мягче добавил: — Я вас прошу.

Он подошёл к парням, и всё тот же из них, в красной рубахе, угрожающе процедил:

— Вот чего. Чтоб духу твоего сейчас в парке не было. А то за здоровье твоё не ручаюсь, понял?

— Нет, — покачал головой Пётр. — Не понял. — Он даже вздохнул от огорчения. — В чём дело-то? Парк для всех, кажется!

— Только не для тебя. Ещё раз если придёшь, рыбу кормить отправим.

— Чем это я вам так не понравился?

— Мордой. И языком. Так что вали отсюда со своей девкой. А мы поглядим, куда повалишь. Давай, давай. Слышь?

— Что-то неохота, — лениво ответил Пётр. — Рано ещё.

И в тот же момент неуловимым движением он успел перехватить руку парня в серой куртке, стоявшего сбоку от него. В руке у парня был нож. Удар тот хотел нанести незаметный, коварный, бандитский удар ножом и потому особенно опасный, снизу вверх, в брюшину, с расчётом свалить Петра за кустарник и, пока люди вокруг сообразят, что случилось, успеть убежать, скрывшись за тем же кустарником, благо уже их стали окутывать сумерки.

Но удар не получился. Всё-таки Шухмин был как-никак прошлогодним чемпионом московского «Динамо» по самбо. Удивительно спокойно, к слову сказать, чувствуешь себя, обладая столь ценным навыком. Ну а в таких вот случаях спокойствие тоже залог успеха. И потому возле кустарника раздался сдавленный крик, а на траву упал нож. И тут же затрещали кусты. Это удирал второй из парней, в красной рубахе. Он даже не попытался прийти на помощь товарищу. И уже с безопасного расстояния он оглянулся и зло крикнул:

— Ну гляди, сука, что с тобой теперь будет!

И мгновенно исчез за кустами.

Поваленный парень подняться не мог, Пётр коленом прижал его к земле, заломив за спину руку. Мимо, оглядываясь на них, торопливо проходили люди. И только какой-то пожилой человек в плаще, приблизившись, спросил:

— Тебе помочь, сынок?

— Да нет, справлюсь, спасибо, — ответил Пётр. — Сейчас вот в милицию его, гада, сволоку.

— А свидетель? Как же без свидетеля? Я вот сам видел, как он…

— На этот раз обойдёмся без свидетеля, — усмехнулся Пётр и, обращаясь к парню, добавил: — Вставай, бобик. Ножками пойдёшь. Вот только ножичек твой не забыть бы.

Но за ножичком уже нагнулась Нина.

— Всё-таки свидетель, выходит, есть, — улыбнулся человек в плаще.

Парень угрюмо поднялся, отряхнулся и… неожиданно кинулся в кусты.

Неизвестно, сколько бы за ним пришлось бежать, если бы он не споткнулся. Пётр схватил его и сгоряча нанёс такой удар, что больше парень о бегстве не думал. Он обмяк, скрючился и теперь еле переставлял ноги, морщась при каждом шаге. Пётр всё же сильно погорячился.

Минут через пятнадцать они пришли на милицейский пункт. Его не сразу удалось найти.

— Вы меня минуту подождите, Ниночка, — чуть извиняясь, сказал Пётр. — Что поделаешь, такая уж прогулка у нас получилась…

Он провёл задержанного парня в одну из комнат, и туда сразу же вслед за ними вошёл долговязый капитан, замнач милицейского пункта.

— Филипенко, — представился он Петру. — Зовут Николай. А тебя я знаю, между прочим. В Гагаринском районе встречались. Я два года там вкалывал. И вот теперь здесь. Недавно совсем. Что случилось-то?

Пётр отвёл его к окну, чтобы сидевший возле стола парень не слышал, и коротко сообщил о странном поведении своих преследователей, ну и о схватке с ними тоже.

— Та-ак, — задумчиво произнёс Филипенко, критически разглядывая задержанного. — Я тут с публикой местной познакомиться как следует ещё не успел. Вот с этим деятелем мы, к примеру, ещё не встречались. Как тебя звать-то? — обратился он к парню.

Тот метнул на него затравленный взгляд и буркнул:

— Виктор.

— А фамилия?

— Ну, Коротков. Дальше чего?

— Пока скажи, где живёшь, где работаешь.

Но парень по-прежнему не желал отвечать и даже не поворачивал головы.

— Э, Витя, так дело не пойдёт, — вздохнул Филипенко. — Личность твою мы выяснить обязаны, раз ты на таком деле попался. Без этого не отпустим.

Парень, подумав, нехотя назвал адрес и место работы. Головы он при этом даже не повернул, а в руках продолжал мять и тискать кепку. По его словам, работал он слесарем в одной жилищной конторе и жил в том же доме.

Пётр выразительно посмотрел на Филипенко, и тот, угадав его немую просьбу, поднялся со стула и одёрнул китель.

— Сейчас, Витя, мы всё это проверим, — сказал он. — Ничего исправить или уточнить не хочешь? А то давай, пока не поздно.

— Раз сказал, значит, всё, — глухо ответил тот.

— Ну смотри.

Вскоре Филипенко вернулся и сухо сообщил:

— Не наврал, сукин сын. И адрес, и место работы. Ты что, в самом деле полный лопух? — сердито обратился он к парню. — Думал, мы проверять не станем, пугаем только? Или на каких-нибудь заступников надеялся?

И тут впервые в глазах парня мелькнуло беспокойство.

— Что ж, сиди теперь, — продолжал Филипенко. — Завтра с тобой займёмся. И никакие заступнички тебе не помогут, заруби себе.

— А что, нашлись? — поинтересовался Пётр.

— Представляешь? — обернулся к нему Филипенко. — Дежурный мне говорит, приходил, мол, один гражданин, спрашивал вон про него, просил отпустить.

— Кто ж такой?

— Да не выяснил дежурный.

Немолодой, усатый милиционер увёл задержанного.

Попрощавшись, Пётр вышел в коридор и огляделся. В дальнем конце видна была комната дежурного. Там толпился народ, поминутно хлопала наружная дверь, слышались возбуждённые голоса. По коридору тоже сновали люди.

Нина стояла в стороне, возле окна. Когда Пётр вышел в коридор, она помахала ему издали, и он, обрадованный, словно встреча их была счастливой случайностью, заторопился к девушке.

— Простите, Ниночка, — сказал он подходя, — очень я задержался.

Они направились к выходу.

Некоторое время они шли молча. Потом Пётр предложил:

— Давайте найдём то кафе, помните?

— Что ж, — согласилась Нина и весело тряхнула головой. — Всё-таки никому не удастся испортить нам вечер, правда?

Они невольно ускорили шаг, и Пётр уже не выпускал её руки из своей.

Когда они сидели за столиком и пили кофе, Нина сказала:

— А я, пока вас ждала там, в милиции, увидела одного человека. Помните, я вам рассказывала про сегодняшнюю квартирную кражу? Ну, где шахматы ещё унесли из слоновой кости и серебра?

— А зачем он приходил?

— Понятия не имею. О чём-то с дежурным говорил.

Вскоре они вышли из кафе и некоторое время ещё гуляли по парку. Пётр то и дело незаметно оглядывался по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Их, видимо, оставили в покое.

И всё же в странном происшествии, случившемся с ними в парке, было что-то подозрительное и требующее проверки.

Глава 2

ДВА СОВСЕМ, КАЗАЛОСЬ БЫ, РАЗНЫХ ДЕЛА

Сегодня генерал вёл пятиминутку в обычном своём, напряжённом, бодром темпе, давая почувствовать, а вернее, не позволяя утерять тот стремительный ритм, в котором живёт всё время огромный город. И заключил пятиминутку генерал, как всегда, энергично: «Ну всё. В бой!»

А суточную сводку между тем успели обсудить детально. В ней прежде всего обратила на себя внимание крупная квартирная кража. Было унесено много ценных антикварных вещей. Но особое внимание эта кража привлекла тем, что в квартире была обнаружена стреляная револьверная гильза, кем-то явно утерянная. В тот же день, то есть ещё вчера, пулегильзотека научно-технического отдела дала заключение, что гильза принадлежит патрону от нагана, того самого, который давно уже «ходит в городе» и его давно ищут, месяц, наверное, когда впервые он был пущен в ход. «В котором часу вчера обнаружили кражу?» — спросил генерал. «В четырнадцать часов», — доложил кто-то из присутствующих. «Кто из наших выезжал?» — задал новый вопрос генерал. «По городу дежурил мой Откаленко, — сказал Фёдор Кузьмич. — Он и нашёл гильзу». «День поработайте, а вечером, — сказал генерал, — прошу с Откаленко ко мне. Кражу эту забирайте себе». «Слушаюсь», — сдержанно ответил Фёдор Кузьмич, хотя любой другой начальник отдела на его месте непременно попытался бы передать это неприятное дело «по принадлежности», ибо квартирными кражами отдел Цветкова не занимался. Но в деле был замешан «тот самый» наган, и Фёдор Кузьмич, поняв генерала, лишь сдержанно ответил: «Слушаюсь».

Затем перешли к другим пунктам суточной сводки, и генерал обратил внимание на две драки в парке, обе ножевые, причём в результате одной из них человек был тяжело ранен и скончался в больнице. «Это не первый там случай, — строго сказал генерал. — Что-то у меня печень начинает нагреваться, когда я об этом парке слышу. Прошу, — он обернулся к Фёдору Кузьмичу, — возьмитесь-ка посерьёзней за него. Что там, в самом деле, происходит? Или я сгущаю краски, а?» — тут же переспросил он. «После сегодняшней сводки не сгущаете», — невозмутимо ответил Фёдор Кузьмич.

И возвращаясь с пятиминутки, Фёдор Кузьмич думал о двух новых делах, которыми предстояло немедленно заняться, о двух очень непростых и очень неприятных делах, которые к тому же генерал взял сам на контроль, — о крупной квартирной краже, где странным образом «побывал» разыскиваемый по городу наган, и о двух последних драках в парке, одна из которых закончилась убийством.

Когда Фёдор Кузьмич зашёл к себе в кабинет, все сотрудники отдела уже собрались на утреннюю оперативку. Лосев, конечно, о чём-то азартно спорил, и длинная, тощая его фигура прямо-таки сломалась над спинкой стула, так он перегнулся через неё, обращаясь к сидящему сзади него Откаленко, на хмуром лице которого с упрямо выступающим подбородком было написано упорное несогласие.

— Так принято, и надо с его мнением считаться, — сердито гудел он, когда Фёдор Кузьмич зашёл в кабинет. — Принято, ясно?

— Ты мне скажи, в каком это законе записано! Подумаешь, чей-то племянник! Да я… — Но тут он заметил входящего Фёдора Кузьмича и добавил, отворачиваясь: — Ладно, потом договорим. Закон для всех один.

Между тем Фёдор Кузьмич привычно расположился за своим столом, достал из кармана очки, привычно утвердил их на носу, затем вынул из принесённой папки скреплённые листки суточной сводки и объявил, строго оглядев собравшихся поверх очков:

— Прошу внимания. Для начала — картина по городу за истекшие сутки.

Глуховатым своим голосом, не спеша, словно вдумываясь в каждую фразу, он прочёл сводку. И все, конечно, тоже отметили про себя крупную квартирную кражу и драки в парке.

— Есть что добавить, — неожиданно объявил Пётр Шухмин.

И он рассказал про записку, оставленную в квартире неподалёку от той, которую затем обокрали.

— Если это одна и та же группа, — заметил Лосев, — то можно предположить, что в первый раз они действительно ошиблись адресом. А значит, адрес-то был. То есть был подвод. Кто-то им на ту, вторую, квартиру указал. И второе. Думаю, группа та приезжая и город знает плохо.

— Ну, тут у тебя натяжечка, — покачал головой Откаленко. — Тем более кто-то из них уронил там гильзу от нагана. А наган был месяц назад на преступлении.

— Ну и что? — задиристо спросил Лосев. — Значит, они приехали снова.

— Прошлый раз где этот наган применили? — поинтересовался Фёдор Кузьмич у Откаленко. — Ты не проверил у экспертов?

— Проверил. Его применили ночью на путях станции Курская-Пассажирская, — ответил Игорь. — Недалеко от вокзала. Перестрелка с охраной.

— Значит, так, милые мои, — энергично произнёс Фёдор Кузьмич и прихлопнул ладонью по столу, после чего секунду помедлил, как бы в последний раз что-то прикидывая, и наконец заключил: — Ты, Откаленко, займёшься этой кражей, её нам отдали. Поезжай к ребятам в район, возглавь розыск. Вечером нас с тобой вызывает по этому делу генерал. Версию о приезжих не отбрасывай, тут Лосев прав. Записочку ту получше изучи. Пригодится, я думаю. Помни, группа опасная. Мы за этим чёртовым наганом уже сколько бегаем. Он ведь каждую минуту снова выстрелить может. Понял ты меня?

— Так точно, — подтвердил Откаленко. — Еду.

Он уже собрался было встать, но Фёдор Кузьмич махнул ему очками.

— Посиди. Ещё один пункт надо обсудить.

— Это насчёт парка?

— Вот-вот. Ты вчера на убийство туда выезжал?

— Так точно. Около двадцати четырёх часов его там в кустах нашли, человека этого. Умер в больнице, не приходя в сознание. Выпивши был, но не очень. Две ножевые раны, одна смертельная. На месте происшествия ни одной зацепки. Да и неизвестно, место ли это происшествия. Может, уже потом его в кусты сволокли. Но и другого места не нашли. Словом, так пока…

— Словом, пока глухо, — резюмировал Лосев.

— А по второй драке что там есть? — спросил Фёдор Кузьмич.

— Там оба участника задержаны. Серьёзных ранений нет, у одного только царапина. Сегодня ребята будут с ними разбираться.

— Есть что добавить, — вдруг снова сказал Пётр, вид у него при этом был ещё более смущённый. — Ещё одна драка в парке вчера случилась, тоже вечером.

И Пётр рассказал о странной слежке, которую за ним установили в парке, и о заключительной схватке с двумя парнями.

— Нет, всё тут, по-моему, не так, — вздохнув и неожиданно посерьёзнев, сказал Лосев. — Они же потребовали, чтобы он из парка убрался и больше там не показывался. И только когда он отказался, они на него напали. Так что это не простое хулиганство и к девушке отношение тоже не имеет. Что-то тут другое.

— Вот именно, — неожиданно подвёл итог Фёдор Кузьмич и снова пристукнул ладонью по столу. — Именно работать. Вот ты, Лосев, сейчас и поезжай в парк.

— Всё, милые мои. Оперативка закончена. Как наш генерал говорит: «В бой!»

Но в его устах этот энергичный призыв прозвучал как-то буднично.

Откаленко собрался ехать в отделение милиции, на территории которого произошла квартирная кража, сразу, как только закончилась оперативка. Но ему повезло. В коридоре управления он неожиданно встретил Костю Красильщикова.

— Вы почему решили, что записку оставили те же самые, кто потом квартиру ограбил? — прежде всего поинтересовался он.

— Адреса, понимаешь, больно похожи, — объяснил Красильщиков, вытирая цветным платком красную, потную шею. — Там Первый строительный проезд, тут Второй строительный, и номер дома одинаковый. Да и время совпадает. Из одной квартиры вылезли и сразу в другую влезли.

— А номера квартир совпадают?

— Квартир — нет, — виновато ответил Красильщиков. — Но зато этаж один, шестой.

Он раскрыл папку, которую только что достал из сейфа, и, перебрав немногие бумаги, вытащил одну и протянул Игорю.

— Вот эта записка, гляди.

Игорь рассмотрел записку с обычным, неторопливым вниманием. Очень важная это была улика. И несла она в себе немало информации, надо было только суметь её извлечь. Текст записки гласил: «Извини. Ошиблись адресом. Бедно живёшь». Особенности так называемой письменной речи здесь свидетельствовали, во-первых, о некоем всё же культурном уровне автора, в пределах, скажем, средней школы, во-вторых, о свойственной ему браваде, наглости и некоей безбоязненности, присущей скорей всего неопытности. Значит, наряду с опытными преступниками — ведь кража совершена была вполне квалифицированно, да и наличие нагана об этом свидетельствовало, — в группе был и новичок. Вероятно, на это обратил внимание и Красильщиков, он был опытный сыщик.

Но спросил Откаленко прежде всего о другом:

— Отпечатки пальцев дали чего-нибудь? Мы вчера эксперту особо на это указали.

— Ничего не дали, — досадливо махнул рукой Красильщиков. — Не оказалось годных для идентификации.

Игорь уже обратил внимание на бумагу.

— Так, с отпечатками ясно, — согласился он.

И снова вернулся к записке. Почерк. Никуда не ушёл от школьного, даже что-то тут потеряно. Рука огрубела, отвыкла писать, привыкла к другой работе. Но вот записку эту написать потянуло. Наглец всё-таки.

Следующий пункт — бумага. Листок вырван из блокнота. Бумага тёмная, волокнистая. Блокнот с такой бумагой сейчас вряд ли купишь в Москве. Где же такие продают? Это можно будет установить. И это тоже тянет к приезжим. Виталий, кажется, угадал. Между прочим, блокнотами сейчас редко пользуются. А у парня в кармане блокнот. Но писать он не привык, у него явно другая работа. Зачем тогда блокнот? Это тоже связано с его работой? Записки пишет, заметки делает, расписки даёт, работа с этим связана? На большом заводе? В мастерской? За рулём? Привычно нанизывались мысли, тянулась логическая ниточка, не рвалась.

Игорь снова повертел в руках записку. А парень-то, видимо, пользуется блокнотом часто. Записка написана уже на последнем листке. На обороте виден еле заметный штампик, не печатный даже, а как бы чернильный. Штампик фабрики-изготовителя, не иначе. Разобрать его невозможно. Этим должен будет заняться эксперт.

Кажется, дорого обойдётся тому парню его наглая выходка. Но пока что он и его сообщники гуляли на свободе и тот проклятый наган с ними. Игорю была уже знакома эта вечная нервная напряжённость, когда где-то «ходит» оружие, это гложущее чувство почти личной ответственности и вины, и ожидание, непрестанное ожидание какого-нибудь несчастья.

— А как с гильзой? — спросил Красильщиков. — Светит тут нам что-нибудь?

— Рано пока говорить.

— Здорово всё-таки, что ты на неё наткнулся. И чего тебя под диван потянуло?

— Думал, может, фигурка какая закатилась, столик-то рядом опрокинут был.

— А диван, между прочим, старинный, ты обратил внимание? Красивый диван, — мечтательно произнёс Красильщиков, закуривая.

— Старинный, — подтвердил Игорь. — Всё там старинное. Кто хозяин-то? С ним ты, кажется, говорил?

— Я. И следователь тоже. Он инженер. Старина эта от отца ему досталась. Собиратель старик был, коллекционер.

— А кто, по его мнению, подвод мог дать, кто с его коллекцией знаком, ты спросил?

— А как же! Это, говорит, подумать надо. Рассудительный такой мужик, между прочим, выдержанный. Я и решил, пусть, мол, на своём диванчике посидит, подумает. Благо не унесли его, диван этот. — Красильщиков хохотнул.

Игорь представил себе тот диван на гнутых, резных ножках, придававших ему удивительную лёгкость и изящество, вспомнил овальную резную спинку дивана, в середину которой был вставлен, тоже овальный, пухлый матрасик, обтянутый, как и сиденье и подлокотники, дорогой, набивной шёлковой тканью. Когда Игорь заглянул под диван, он подивился, как искусно и аккуратно был отделан низ сиденья деревянными планками. Но пыли под диваном было немало. Гильза закатилась недалеко, за переднюю ножку, и сразу бросилась Игорю в глаза. Но дальше, до самой стены, возле которой стоял диван, ничего не было, никакой шахматной фигурки, только пыль и… тёмный комочек какой-то у дальней ножки. Этот комочек мелькнул у Игоря тогда мимо сознания, как не заслуживающий внимания. Что это было, между прочим? Игорь невольно поморщился: какая ерунда приходит, однако, в голову! Комочек… такой тёмный, как бы воздушный… Ну, комок свалявшейся пыли, пепел какой-нибудь… Пепел? Чепуха! Откуда там может оказаться пепел, под диваном?

И вот что-то вдруг забеспокоило Игоря во вчерашнем осмотре. Этот непонятный, дурацкий какой-то комочек под диваном, у стенки, что ли? И он тоже, и он… и что-то ещё… Игорь вспомнил хозяина квартиры, с которым так и не успел поговорить. Среднего роста, худощавый, чёрная густая бородка, чёрные усы и совсем светлые глаза между припухшими веками, какие-то неприятные глаза, а в них растерянность, досада, даже горе. Ещё бы! Такая крупная кража! Можно понять и досаду, и горе. А потом он что-то сказал Игорю, что Игорь уже не помнил, но какая-то фраза… или даже словечко… этого самого… как его?

— Как его зовут, потерпевшего? — спросил Игорь.

— Потехин, Илья Васильевич, — ответил Красильщиков.

— А чем вы сейчас занимаетесь по этому делу?

— Да как всегда, отрабатываем связи. К нему же толпой всякие ценители-оценщики ходили, коллекционеры, скупщики-перекупщики, словом, чёрт-те кто. Он фамилий тридцать, наверное, назвал. Это кроме обычных знакомых. А подвод тут был, это ясно. Кто-то из этих людей его дал.

— В списке приезжие какие-нибудь значатся?

— Приезжих трое. И ещё двое в Москве недавно. Никто из них сам участвовать не мог, люди все солидные. Но вот дать подвод…

— И не московским жуликам, а приезжим, — хмуро добавил Игорь.

— Приезжим? — насторожился Красильщиков. — А наган? Он ведь тут ходит, у нас.

— Возможно, когда они тут, и он тут.

— Ох, Игорёк, сомнительно мне, — покачал головой Красильщиков и вздохнул. — Чует моя душа, хлебнём мы с этой кражей, будь она неладна.

— Мы всегда хлебаем. Это тебе не в кино. Дай-ка я Потехину позвоню. Охота мне ещё разок зайти к нему.

Ответил ему бойкий девичий голосок:

— Папы нет дома. Кто его снашивает?

— Из милиции.

— А-а. А вы что хотите?

— Повидать его хотим.

— Приезжайте, он скоро будет.

Игорь решил воспользоваться приглашением, но на всякий случай уточнил:

— Я с кем говорю?

— Это его дочь. Меня зовут Лена.

— Вы в школе учитесь?

— К вашему сведению, я уже на четвёртом курсе учусь педагогического. Как это вы взрослый голос от детского не отличаете, удивляюсь.

— Извините, — усмехнулся Игорь. — А я капитан Откаленко. Сейчас к вам приеду.

Дом, где жили Потехины, находился совсем недалеко от отделения милиции, в соседнем переулке. Дом был новый, из светлого кирпича, с широкими, красивыми лоджиями. Он свободно стоял в глубине обширного двора, и только верхние этажи были видны над зелёными кронами деревьев.

Игорь пересёк двор и зашёл в уже знакомый ему подъезд. Звонок за дверью мелодично и коротко звякнул. Тут же послышался торопливый стук каблучков, и дверь открылась. На пороге стояла длинная, худая девица в ладных коричневых брючках и зелёной лёгкой кофточке навыпуск, под которой не чувствовалось присутствие какого-нибудь белья. Длинные, прямые и жёлтые волосы спускались до лопаток, а половину широкого, как бы приплюснутого лица закрывали дымчатые огромные очки. На босых ногах болтались разношенные домашние туфли.

— Ага! Пришли всё-таки, — весело сказала девушка. — Ну и темпы у вас! Так сто раз убить могут, пока вы явитесь.

— Вы бы мне сказали, что вас убивают, — ответно улыбнулся Игорь. — Я бы знаете как летел!

— Воображаю. Проходите уж. Папы пока нет. Так что вас займу я, если не возражаете.

Они прошли в большую, залитую солнцем, душную комнату, заставленную всякой старинной мебелью.

— К вам как в девятнадцатый век попадаешь, — оглядываясь, пошутил Игорь, не зная, куда поставить принесённый с собой портфель.

— Это папаня устроил себе покои, — насмешливо скривила губки Лена. — Мы с мамой живём по-человечески. Хотите пройти ко мне? Не бойтесь, вы меня не скомпрометируете.

— Пожалуй, не стоит, — ответил Игорь серьёзно. — Лучше знаете что? Вы мне покажите, где что лежало из того, что украли. Можете? Я вам список сейчас зачитаю. — Игорь достал из кармана пиджака сложенный лист бумаги и, развернув его, приступил к чтению. — Значит, так. Шахматы. Ну, это я помню. На том столике, да?

— Естественно, — жеманно пожала плечами Лена, опускаясь на диван. — Да вы садитесь. Курить будете?

Далеко в сторону вытянув ногу, она достала из кармана брюк изящный кожаный портсигар с жёлтой металлической застёжкой и причудливую зажигалку. Игорь поблагодарил и вынул свои сигареты. Они закурили.

Игорь продолжал спрашивать, поглядывая в список:

— А где лежали крест, веер и карманные часы?

— Кресту этому, между прочим, цены нет, — многозначительно заметила Лена, картинно откинувшись на спинку дивана. — Впрочем, папаня вам точно скажет его последнюю цену.

И тут Игоря словно осенило. Вот какое словечко зацепилось у него в памяти после вчерашнего разговора с Потехиным! Игоря тогда удивило это выражение, которое употребил Потехин, — «последняя цена».

— А что значит «последняя цена»? — поинтересовался Игорь.

— Что ж тут непонятного? — снисходительно усмехнулась Лена, не меняя позы. — Золото, старинные вещи всё время дорожают. И папаня очень внимательно за этим следит. Надо же быть в курсе? Вот смотрите.

Она вскочила с дивана, оставив сигарету куриться в маленькой пепельнице, и танцующей походкой подошла к шифоньерке. Открыв дверцу и вытянув нижний ящичек, она достала маленькую зелёную шкатулку и на вытянутой руке поднесла её к Игорю.

— Видите? Это тоже прошлый век. Александр Второй, кажется. Малахит и золото. Правда, красиво?

— Очень.

— Дивная вещица. А теперь глядите сюда.

Она открыла шкатулку. На дне её лежал квадратик плотной бумаги, на котором в столбик были выписаны годы, начиная с тысяча девятьсот шестьдесят девятого, и напротив каждого года стояла сумма в рублях, сначала трёхзначная, а потом четырёхзначная.

— Видите, как растёт её цена? — с гордостью спросила Лена, словно это была её личная заслуга.

Игорь кивнул.

— И всё это приходится везти на оценку или оценщики приходят к вам?

— Приходят, — раздражённо махнула рукой Лена. — Конца им нет.

— Знакомые?

— За столько лет не то что познакомиться, породниться можно.

— Да уж, вы невеста завидная, — улыбнулся Откаленко.

— Не очень. У меня жуткий характер. Да и вообще я не собираюсь становиться невестой. Муж, дети, готовка, пелёнки — спасибо. У меня такого инстинкта нет. Пусть другие этим наслаждаются. Я считаю, если любить, то в чистом виде.

— Как это понимать?

— Я и он. И всё. И больше мне ничего не надо.

— Так, Леночка, не бывает.

— А у меня вот будет.

— Благодаря всем этим папиным ценностям?

— Хотя бы.

— Вас ждут здесь большие разочарования.

— А вы приходите ко мне через пять лет, увидите.

— Договорились. А пока вернёмся к этому списку. Где лежали крест, веер и золотые карманные часы фирмы «Павел Буре»?

— С тремя крышками.

— Часы?

— Конечно. Они считались особо дорогими, даже тогда, при Буре.

— А-а… И где всё это лежало?

— Веер — на стеклянной полочке в горке, а крест и часы — вон там. — Она указала на шифоньерку. — В верхнем ящике.

— Интересно, — заметил Откаленко. — Почему же тогда не унесли из нижнего ящика ту малахитовую шкатулку?

— Шкатулка стояла у мамы в комнате.

— Значит, воры туда не заходили?

— Ну, ясно. Иначе забрали бы шкатулку, будьте уверены. И кое-что ещё тоже.

— Понятно. Теперь дальше. Где стояли подсвечники?

— Там, на рояле.

Игорь прочёл весь список украденных вещей. Все они находились в этой комнате. Было ясно, что воры никуда больше не заходили и о дорогих вещах в комнате жены Потехина им, видимо, не было известно. Игорь тут же уловил важность этого обстоятельства, уловил как бы на лету, пока не вдумываясь, не пытаясь делать выводы. Так же, как он уловил слова Лены о том, что шкатулка была куплена десять лет назад самим Потехиным, а вовсе не досталась ему от отца, как он заявил вчера Красильщикову. Но пока следовало лишь накапливать факты для будущего анализа.

— Кстати, среди оценщиков есть, наверное, и близкие друзья? — спросил Игорь как можно равнодушнее.

Лена пожала плечами.

— Есть, наверное. Только я их не знаю. У меня свои близкие друзья, поинтереснее. — Она лукаво усмехнулась. — Хотите познакомлю?

— Спасибо. У каждого свои близкие друзья. А теперь, Леночка, я проделаю одну операцию. Вы не удивляйтесь только, — сказал Игорь, вставая. — И попрошу вас пересесть, ну, хотя бы на тот стул. Пожалуйста.

Девушка, улыбаясь, послушно поднялась с дивана и самым невинным тоном осведомилась:

— Вы со мной хотите операцию проделать?

— Нет, — сухо ответил Игорь. — С диваном.

— Ого! Это тоже интересно.

Игорь между тем достал из портфеля круглый, высокий свёрток. В нём оказалась стеклянная банка, разделённая внутри на две части. В нижней части была налита какая-то прозрачная жидкость. Сверху банка была закрыта плотной притёртой пробкой. Игорь аккуратно поставил банку на шахматный столик, затем достал из портфеля фонарик на длинной рукоятке и тонкий пинцет.

— Это что же такое? — с любопытством спросила Лена, указывая на банку.

— Эксикатор.

— А зачем он?

— Может быть, и незачем. Посмотрим.

Игорь опустился на пол, подлез под диван и зажёг фонарик.

Так и есть. Загадочный комок темнел у стены, возле задней ножки дивана. Положив зажжённый фонарик на пол, Игорь спиной и руками стал медленно, осторожно отодвигать диван, не спуская глаз с тёмного клочка, который начал чуть заметно шевелиться под дуновением воздуха от двигавшегося дивана. И Игорь с удовлетворением отметил про себя, что не ошибся: комочек был пеплом, случайно не разрушившимся, а унесённым потоком тёплого воздуха, когда где-то здесь, совсем рядом, сгорело несколько бумаг, не случайно сгорело, конечно.

Но это всё ещё предстояло тоже обдумать. А пока надо было действовать с величайшей осторожностью, раз уж Игорь взял на себя обязанности эксперта, первоначальные, конечно, обязанности, дальше с этим комочком пепла будет заниматься специалист.

Игорь выполз из-под дивана, взял со столика банку и пинцет и снова нырнул под диван. Там он в узком свете фонарика подполз на локтях поближе к тёмному комочку, открыл банку и, затаив дыхание, осторожно поддел пинцетом комочек пепла и медленно перенёс его в банку, опустив в верхнее отделение, затем плотно закрыл её пробкой и тогда только с облегчением, жадно вздохнул.

— Вы чего там сопите? — насмешливо осведомилась Лена.

— Ничего. Всё в порядке, — ответил Игорь, выползая из-под дивана и отряхиваясь. — Вы уж извините меня за этот цирк.

— А чем вы там занимались? Что там в банке?

— В банке? — Игорь вовсе не собирался посвящать девушку в свой опыт с пеплом. — Это я ещё вчера должен был сделать, — сказал он самым равнодушным тоном и даже пренебрежительно махнул на банку рукой. — Видно, кто-то из преступников заполз под диван, скорей всего за шахматной фигуркой, которая туда закатилась, и собрал одеждой комок пыли там. Её важно исследовать.

— Наука в борьбе с преступностью, — иронически произнесла Лена. — Я какую-то брошюру с таким названием видела. И очень она вам помогает, наука?

Внезапно на столике у двери зазвонил телефон. Лена поспешно поднялась со стула и, подойдя, взяла трубку.

— Алло! Папа? Ну где же ты? Тебя тут из милиции дожидаются. Зачем? Ну, это уж ты сам спроси. Мы? Беседуем на разные темы. Проводим интересные опыты. — Она прыснула. — Да нет, ничего мы не попортим, не волнуйся. И никуда не лазим. Что я, не понимаю? Мы? В твоей комнате, конечно. О господи! Мне это надоело! Пока. — Она раздражённо бросила трубку и обернулась к Откаленко: — Мой драгоценный папаня приехать никак не может. Просит извинить. Он вам очень нужен?

— Да нет, не горит, — заверил её Игорь. — В другой раз повидаемся. Завтра, например.

Они простились.

Уже спускаясь в лифте, Игорь подумал: «Дочка под стать, видно, папане. Но кражу всё равно надо раскрывать, никуда не денешься. И ключик, возможно, у меня в портфеле». Его охватило нетерпение.

В тот же день Виталий Лосев после окончания оперативки в отделе направился в злополучный парк, где накануне так неудачно провёл вечер Пётр Шухмин со своей девушкой.

Предупреждённый по телефону капитан Филипенко встретил его с нескрываемым удовольствием. Ведь ответственность теперь делилась, и отнюдь не пополам. На плечи Филипенко ложилась куда меньшая часть, раз уж тут сам МУР принимался за дело.

Увидев стремительно входящего к нему Лосева, Филипенко поспешно вскочил из-за стола, словно ему перелилась энергия, исходящая от гостя.

— Ну, для начала расскажи про убийство. Чего там известно?

Виталий так внезапно перешёл к делу, что Филипенко, с разбега проскочив дальше, потом вынужден был вернуться.

— А я тебя помню… — начал было он, но тут же остановился и для точности переспросил: — По убийству? Сейчас доложу.

Филипенко положил перед Виталием лист бумаги, где зелёным карандашом были обозначены деревья, кусты, трава, жёлтым — дорожки парка, синим — край пруда, а ломаная красная линия, видимо, обозначала след волочения. Он начинался возле широкой аллеи, в кустах, тянулся через небольшую лужайку, к пруду, но, не доходя до него, обрывался в кустах, недалеко от новой дорожки.

— Силён ты рисовать, — одобрительно кивнул Лосев. — Значит, нашёл место, где драка была?

— Во всяком случае, где он упал и откуда его поволокли.

— А на этом месте ничего не нашёл?

— На коленях всё излазил, носом пропахал — ничего. Ни нитки, ни пылинки. А вот в стороне — она и закатиться могла — нашёл бутылку из-под водки. Вроде бы свежая. Ну, я её, как положено, упаковал и часа два назад в НТО отправил. Может, там какие «пальчики» обнаружатся.

— Та-ак. Уже хорошо, — задумчиво произнёс Лосев и снова спросил: — Ну а личность убитого, значит, не установлена и никаких документов при нём?

— Ничего. Ни бумажки. И опознавать пока некому. Пьян был ведь. А о пьяницах родные начинают тревожиться, как правило, на вторые, а то и на третьи сутки.

— Какой характер ранений?

— Два удара ножом. Один смертельный.

— Значит, всё-таки драка была, думаешь?

— Скорей всего.

— Та-ак… — неопределённо произнёс Виталий и махнул рукой. — Ладно. Пока пойдём дальше. Что там за драка ещё была?

— Обычная драка. Правда, у одного вроде нож был. Но в ход пустить не успел. Словом, пьянь подзаборная. И нож-то этот он выбросил.

— Допрашивал?

— Нет ещё. Вчера не разговор был, а сегодня только собрался, позвонили, ты приедешь. Решил подождать. Злее будут.

— Злость в нашем деле не помощник. А личность их установили?

— Да их обоих каждая собака знает.

— И кто такие?

— Один Гошка такой, кличка Горшок. На аттракционах тут в парке работает. На набережной. Там их четыре стоит. Видел?

— Вроде видел.

— Ну вот. А второй Володя-Дачник. Этот рабочий, в парке здесь. По уборке. Пьёт — не просыхает. Давно гнать его пора. Сам уже предлагает.

— Сам?

— Ну да. «Пойду, — говорит, — где меня ещё не знают. Подержат месяца три, пока пьянство моё им тоже поперёк не станет. Тогда дальше двину».

— А сказал хоть, из-за чего подрались?

— Да так, говорит, из желания. Вообще похоже.

— Ладно. Давай займись теми двумя. Местожительство уточни только, если выгонять будешь. Вдруг понадобятся. А мне этого голубчика давай. Витька, значит?

— Витька. Фамилия Коротков. Видимо, тоже с этих аттракционов на набережной.

— Там, я гляжу, передовой коллектив собрался. А где мы с этим Витькой обоснуемся?

— Тут оставайся, — решил Филипенко. — А я себе место найду.

На том и порешили.

Филипенко ушёл, а Виталий перебрался на его место за столом и, посвистывая, стал разглядывать корешки книг на полочке возле сейфа.

А через минуту в кабинет завели Витьку.

Сегодня парень выглядел совсем другим. Видно было, что провёл он беспокойную ночь и кое-что обдумал. О вчерашнем его состоянии напоминали только тёмные круги под глазами, нервное подёргивание то века, то уголка рта и какой-то скачущий, неустойчивый взгляд. Но вся его тощая, чуть сутулая фигура была налита пружинящей силой, и под серой курткой угадывались литые мышцы. Лосев намётанным глазом сразу ухватил всё это и подумал, что парень видимо, много занимался спортом, и сравнительно недавно ещё.

— Эх, Витя! — вздохнул Лосев, критически оглядывая парня. — А ведь, мне кажется, ты классным спортсменом был. Не пойму только, каким ты видом занимался.

— Ты не угадаешь, а я забыл, — хмуро отрезал Виктор.

— И не сосёт, не тянет?

В тоне Лосева было сочувствие и интерес, искреннее сочувствие и живой, непритворный интерес, словно он расспрашивал о болезни, которой может вот-вот и сам заболеть.

— Представь себе, и не сосёт, и не тянет, — угрюмо усмехнулся парень. — Вот насчёт опохмелиться — тянет, это да. Всё жду, когда ты меня отпустишь.

— Не жди, Вить, — вздохнул Виталий. — Не отпущу я тебя.

— Это как так?! — Парень даже подскочил на стуле. — А вчера…

— Вчера сгоряча могли и отпустить, конечно, — согласился Лосев и, усмехнувшись, добавил: — Но ты этой ошибки совершить им не дал. Вёл себя, говорят, плохо.

— Ну а сейчас-то чего?

— А сейчас, Виктор, ошибки быть не может. Нападение с ножом на работника милиции. Слишком ты опасен, чтобы тебя отпускать.

— Не мой нож, — слабо возразил Витька.

— Твой. Два свидетеля есть. Девушка и ещё один гражданин. Он сам потом в милицию пришёл. Никто его не звал. Да ты его видел. Так что тебе ещё и на свидетелей повезло. Всё одно к одному.

— Не видел я никого.

— Видел. И он всё видел. А в заявлении написал, что испугался тебя, потому и пришёл. Это был, пишет, потенциальный убийца. Вот кем ты ему в тот момент показался.

Виктор, отвернувшись, молчал. Для него, очевидно, был полнейшей неожиданностью такой поворот в его деле. Но он поборол свою минутную слабость, он даже заставил себя презрительно усмехнуться, это, правда, стоило ему немалых усилий.

— Плевал я на вашего свидетеля, — хрипло сказал он.

— Плевать, Витя, не надо, — сочувственно покачал головой Лосев. — Надо всё трезво взвесить и найти верную линию поведения, чтобы спасти всё, что ещё можно спасти.

— Зареветь и во всём признаться? — иронически спросил Виктор.

Виталий махнул рукой.

— Зареветь у тебя всё равно не получится, а признаваться тебе уже не в чём. И так всё ясно. И ни на кого не свалишь. Никто тебя не толкал, не подпоил. Нет главаря, нет подстрекателя. Даже тот парень, в красной рубахе… как его зовут, ты сказал?

— Я тебе ещё ничего не сказал.

— Да нет, вчера.

— Забыл.

— Ну, неважно. Потому что и он тут ни при чём. В крайнем случае может пройти как второстепенный соучастник. Или свидетель. Но третий уже не требуется.

— Он что же, по-твоему, против меня свидетелем пойдёт?

— А какой вообще свидетель может быть? Что он может сказать? Что ты нечаянно ножом махнул? Или что человек ты вообще-то хороший, но вот в тот вечер только оступился? Эх, Витя, а ведь было время, когда ты, допустим, гонял мяч и ни о чём плохом и в самом деле не думал.

— Мяч гонял, — со вздохом согласился вдруг Виктор. — Во второй лиге.

— Ого! А где стоял?

— В средней линии. Но и задачи в обороне ставили. Работал я с обеих ног, и, куда развернусь, никто угадать не мог.

— К такому всегда трудно пристроиться.

— Вот-вот. Тонкий розыгрыш я любил, — с тоской продолжал Витька, глядя мимо Виталия, куда-то за его спину. — Длинный пас, неожиданный, только вперёд, на атаку. Для этого форварды знаешь какие нужны?

— Как Блохин, например.

— Во. Со вкусом к умной атаке. Он от кого хочешь уйдёт. Помнишь, пять лет назад, с «Баварией»? Шварценбек за ним и тот не успевал. Шварценбек, не кто-нибудь! И какие он тогда голы забил, помнишь?

— Кто не помнит! Особенно второй. Прямо вдохновенный гол какой-то. Когда чувствуешь, что всё тебе удаётся. У тебя так бывало?

— Бывало. Тогда и я забивал. Ох, компания у нас тогда была! Сейчас половина уже в первой лиге играет. Пригласили.

— Как же ты из такой компании ушёл?

— Как, как… Обиделся сначала, дурак. На игру меня не поставили, видишь. А я ночи не спал, её ждал. Мне бы стерпеть. Ну, а тут ещё нехорошее дело открылось. Переманили у нас двоих. Вот они напоследок ту игру своим будущим коллегам и сдали, по существу. Я, как узнал, психанул, конечно. Напился, помню, в первый раз до потери сознания и всё бросил.

— А потом увидел, что и без тебя обошлись, и без тех двух.

— Ясное дело, обошлись.

— Эх, без всех нас обойтись можно, мы только обойтись не можем. Помнишь, как с «Араратом» было? «Незаменимых» выкинули, когда зазнались, переболели года два, и какая команда сейчас отличная, какие исполнители!

— «Арарат» — да, — увлечённо согласился Виктор. — Он ещё чемпионом будет, увидишь.

Вообще, оба они незаметно увлеклись и как бы выключились, ушли из первоначального состояния. В первый момент Лосев пошёл на это сознательно, но сразу же азарт собеседника увлёк и его самого. Больше всего даже не предметом разговора, хотя футбол он и в самом деле искренне любил. Нет, завязавшийся сейчас разговор увлёк его больше всего своей психологической и нравственной подоплёкой. Сейчас этот парень невольно раскрывался перед Лосёвым лучшей своей стороной, лучшими качествами, которые в нём ещё сохранились. И в этом смысле разговор получался весьма полезный.

— И совсем молодые ещё, — завистливо вздохнул Виктор, имея в виду команду армянских футболистов. — Но перспективные, это точно. А двое-трое, я тебе скажу, там уже классные игроки, хоть сейчас можно в сборную ставить.

— А тебе самому-то сколько?

— Мне? Двадцать. Да что я…

— Что ты? — с какой-то невольной, тоскливой злостью переспросил Лосев. — Да как ты мог, скажи мне, ни с того ни с сего вдруг на человека с ножом броситься? Как ты мог?

Виктор беспокойно заёрзал на стуле.

— А чего он ходит, где не надо! Вот мы ему и сказали, чтобы сматывал.

— Ты, что ли, сказал?

— Ну, Горшок. Какая разница?

— А чего он сказал?

Лосев, конечно, сразу уловил кличку, которая сорвалась у Виктора.

— Чего сказал? А вот чтобы в парке его больше не было.

— А почему?

— Почему, почему… Потому.

Витька явно не знал, что сказать. Но Лосев чувствовал, что какая-то причина существовала, серьёзная причина, почему парни потребовали от Шухмина, чтобы он ушёл из парка и больше там не показывался. Но причину эту Витька называть не хотел.

— Ты, Виктор, пойми, — посоветовал Лосев. — Просто так ты его хотел прогнать или не просто так, сейчас значения уже не имеет. Сейчас тебе надо думать о другом, о себе думать, надо сбрасывать годы.

— Это как же так сбрасывать? — удивился Виктор.

— А так. Допустим, статья предусматривает санкцию от двух до пяти лет. За одно и то же преступление. Меньше нельзя и больше нельзя.

— Интересное кино, — недоверчиво произнёс Витька. — Это зачем же так придумали?

— Чтобы суд мог, если само преступление доказано, учесть личность подсудимого, его поведение на следствии, мотивы преступления, то есть что толкнуло, понял?

— Понял, не глиняный.

— Вот поэтому я тебе и говорю, что надо годы сбрасывать. Два года это лучше пяти, такая арифметика тебе, надеюсь, понятна?

— Ещё бы…

— Так вот. Чтобы получить, допустим, два или три года, а не пять, надо, как минимум, себя правильно вести на следствии, помочь ему, а не мешать.

— А как максимум?

— Как максимум, Витя, надо искренне раскаяться не только в том, что совершил, но и во всей своей неправедной жизни, твёрдо раскаяться и твёрдо решить её менять. Но этого, честно говоря, я от тебя пока не жду. Это сразу не приходит. Ты пока помоги мне, исходя хотя бы из своих собственных интересов. Понял ты меня?

— Понял, — хмуро ответил Виктор. — Ну а какая статья мне светит?

— Вот опять же. Можно тут применить двести шестую, часть вторая. Это злостное хулиганство, особо дерзкое, сюда и твой нож войти может, и что групповое оно…

— Какое групповое? Я же один.

— Двое вас было, свидетели видели. И если один убежал, это ничего не меняет. Тем более он-то первый и пристал. Так что роли разные, но драка одна.

— Та-ак, — упавшим голосом протянул Витька. — И сколько же отламывается по этой статье?

— Как раз до пяти лет.

— Фью… — Витька даже присвистнул. — Годов не жалеют.

— Что верно, то верно, — согласился Лосев. — И с этим фактом надо считаться. Но могут квалифицировать твои действия и по другой статье. Допустим, сто девяносто первой — два. Это уже посягательство на жизнь работника милиции. Тут наказание предусмотрено от пяти до пятнадцати лет.

— Ну да?! — с тревогой воскликнул Виктор.

Виталий помедлил, соображая, и покачал головой.

— Нет, эта статья в данном случае применяться не должна. Вы ведь не знали, что Шухмин работник милиции, и он был не в форме, да ещё с девушкой. Ведь не знали, верно я говорю?

— Ну, ясное дело! Откуда нам было знать?

— Вот и я так думаю. Цели ограбления у вас тоже не было. Так?

— Так, — с готовностью подхватил Витька.

— Цель была дурацкая, как я погляжу, чтобы Шухмин больше не ходил с девушкой в парк. Почему-то от других посетителей вы этого не потребовали. Только к Шухмину прицепились. Почему? Может, и в самом деле работника милиции в нём узнали?

— Да нет же! Точно тебе говорю.

— Но тогда почему именно к нему? Учти, это и на суде у тебя спросят.

— Ну, почему… Пьяные были.

— Не то. Пьяные целый час ни за кем ходить не будут. Что-нибудь другое придумай, чтобы поверили. А лучше всего правду скажи. Ведь вы за ними целый час шли, так?

— А я помню, думаешь?

— А что вообще шли, это ты помнишь?

— Ну… вроде.

— Где вы их встретили?

— Где? Не помню уже.

— А ты постарайся.

— Говорю, не помню, и всё, — заупрямился Витька.

Лосев помолчал. Странно, однако. В этом пункте парень ведёт себя особенно упрямо. Место встречи с Шухминым и, следовательно, начало слежки, он указывать явно не желает. Может быть, здесь скрыта и причина слежки? Допустим, Шухмин в том месте увидел что-то неприятное для них, опасное, и они решили посмотреть, куда он после этого пойдёт, не в милицию ли? Но то же самое видели и десятки других людей вокруг. Почему эти парни выбрали именно Шухмина? Он иначе повёл себя, чем другие? Возможно. Но Шухмин про это ничего не сказал. Значит, он сам этого не заметил. А может быть, Шухмин со своей девушкой забрели куда-нибудь, где больше никого не было, и там Пётр что-то заметил? Может, эти парни там ограбили кого-то или куда-то залезли, что-то украли? Нет, в таких случаях убегают, а не следят за свидетелями. Да и не заметил Пётр ничего подозрительного, иначе бы он сказал. Странно. Всё очень странно.

Лосев вздохнул.

— Ну, гляди, Витя. Ведь к Шухмину вы прицепились не случайно, не спьяну.

— А пусть не торчит, где не надо! Вылупил, понимаешь, зенки свой… — Он вдруг умолк, словно натолкнулся на что-то, на стену какую-то, и нервно пробормотал, продолжая мять и тискать в руках свою старенькую кепку: — Да чего там говорить…

— Вот сейчас как раз и говорить, — спокойно заметил Лосев, подчёркнуто равнодушно заметил, как бы давал понять, что говорить сейчас — это прежде всего в интересах самого Витьки. — Впрочем, если хочешь, подожди. Ну, а дома у тебя кто, одна мать?

— Ещё сестрёнка. Шесть лет ей.

— А отец где?

— Десять лет, как убежал без оглядки. След давно простыл. От матери не один он сбежал уже. Кто хочешь сбежит.

— Ты что, неужели мать не любишь?

— А за что мне её любить? Она нас не замечает, мы её. И в расчёте.

Лосев отметил про себя это «мы».

— Кого же она замечает?

— Мужиков. А те её. Красивая больно.

— Сколько же ей лет?

— Тридцать девять или сорок. А дают тридцать. Раньше, как мужик какой приходил, меня за брата выдавала. Потеха.

— А теперь?

— Теперь ухожу. А Лялька ей не помеха. А сейчас и вовсе легче будет. Что сын в тюрьме, говорить не обязательно… Лялька вот совсем пропадёт, это уж точно.

Витька нервно подёргал пальцы, щёлкнув суставами.

— А у тебя подружка есть?

— В гробу я их видел, подружек этих.

— Ладно, Витя, — вздохнул Лосев. — Кончим пока на этом. Теперь у тебя есть над чем подумать. Может, и в самом деле ты следователю потом больше скажешь.

— Я и того ему не скажу.

— А вдруг надумаешь?

— А надумаю, так тебя велю позвать.

Виталий улыбнулся.

— Ишь командир! Ну давай. Думай и зови. Приду, Договорились?

— Видно будет, — умерил его весёлость Витька.

Когда парня увели, Виталий остался сидеть за столом и только сейчас закурил, задумчиво пуская под потолок тонкую струйку дыма и то и дело машинально постукивая пальцем по сигарете над пепельницей, хотя пепел давно уже стряхнул.

Виталию пришёл вдруг в голову интересный план. Рискованный, правда, но зато, кажется, весьма плодотворный. Пожалуй, стоило его испробовать. Причём сегодня же вечером. И если это удастся, Виталий одним ударом пробьётся к цели, к разгадке странного ребуса, который загадали ему тут эти парни.

Глава 3

ПОЯВЛЯЕТСЯ НЕКИЙ БОРОДА

На следующее утро Игорь Откаленко прежде всего отправился в научно-технический отдел, к эксперту Наталье Фёдоровне Земной, давней своей приятельнице.

Худенькая, подвижная, с утомлённым, желтоватым лицом и большими, рабочими руками, Наталья Фёдоровна была всеобщей любимицей. Но сама она почему-то выделяла работников розыска, все их просьбы старалась выполнить вне очереди, каждый раз с опаской спрашивая перед очередной экспертизой: «А не убежит, пока я тут возиться буду?»

Игорь заглянул в лабораторию и сразу увидел маленькую фигурку в белом халате возле дальнего окна. Наталья Фёдоровна задумчиво смотрела в него и курила.

Почему-то вздохнув, Игорь направился к ней, огибая длинные белые столы со стоящими на них приборами. Никого из сотрудников в лаборатории в этот момент не было, и тишина здесь стояла удивительная.

Наталья Фёдоровна услышала шаги и оглянулась. Узнав Игоря, она закивала ему и слабо, как-то виновато улыбнулась.

— Готово, готово, — сказала она, отходя от окна и двумя руками поправляя пышные тёмные волосы, собранные на затылке.

Они подошли к её столу, и Наталья Фёдоровна достала из ящика заключение экспертизы. К листу была приклеена фотография, какой-то морщинистый, белёсый листок и тёмные, плохо разборчивые буквы на нём, три неровных, коротких строчки.

— Хочешь своими глазами посмотреть? — спросила Наталья Фёдоровна.

Она осторожно достала из стоявшей на соседнем столе небольшой муфельной печи два сложенных стёклышка и показала Откаленко.

— Видишь? В эксикаторе комок пепла увлажнился, и тогда его удалось на стекле расправить и другим прижать. А потом в печь. Температура там огромная. Пепел белеет, а текст выступает, в чернилах-то или шариковой краске содержится металл, он не сгорает. Да знаешь ты всё это, чего я тебе повторяю! Привыкла понимаешь, всё объяснять.

Откаленко молча и жадно всматривался в проступивший под стёклышком текст. Чудо, что ни говори. Ведь из комка пепла, из дотла сгоревшей бумаги возник вдруг текст. Но сразу понять и прочесть такой текст было невозможно. И тогда Игорь перевёл взгляд на протокол экспертизы, который держал в другой руке. Он пропустил несколько первых, вводных строк. Ага, вот эксперт приводит сохранившийся в записке текст: «…уюсь… долю Бориса за… в мае полн… Поте…». А дальше в протоколе следовал предполагаемый полный текст с логически заполненными пропусками: «Обязуюсь вернуть долю Бориса за (такой-то месяц) в мае полностью. Потехин».

— Интересно, — медленно произнёс Откаленко, потирая подбородок. — Это не воры писали. Это хозяин квартиры писал. Расписка это, обязательство.

— Безусловно, — кивнула Наталья Фёдоровна. — Как думаешь, пригодится?

— Возможно. Когда-нибудь. Но к краже отношения не имеет. А вот записочка, которую я вам передал, точно имеет.

— С записочкой проще, — махнула рукой Наталья Фёдоровна. — Вернее, со штампиком на обороте. Прочесть его труда не составило.

— Вам — конечно, — улыбнулся Игорь. — А я…

— Само собой, — поспешно согласилась Наталья Фёдоровна и достала из ящика стола ещё один лист. — Вот заключение. Блокнот изготовлен цехом ширпотреба типографии в городе Орджоникидзе. Я, кстати, сразу же и справку навела, чтобы быстрее было. У вас же всегда пожар. Так вот, вся продукция цеха реализуется в пределах Северного Кавказа.

— О! — поднял палец Игорь. — То, что требуется.

— Поможет?

— Ещё как! Спасибо вам огромное.

Откаленко забрал оба протокола экспертиз и направился к себе.

Взглянув на часы, Игорь убедился, что было всего половина одиннадцатого. Помедлив, он снял трубку и набрал короткий номер.

— Фёдор Кузьмич, это Откаленко говорит. Разрешите часа на два-три машину… Да… Слушаюсь. Буду… Доложу.

Он кончил говорить и схватился уже за другой телефон, городской. Нужный номер он отыскал в лежащей перед ним папке, на одном из листков.

— Будьте добры Илью Васильевича… Илья Васильевич? Откаленко из МУРа беспокоит. Доброе здоровье. Да, хотелось бы всё-таки повидаться. Новенькое? Ну, как сказать. Видно, будет. Что, если сегодня, в конце дня? В семнадцать? Отлично, жду. Да, ко мне прошу. Вы у меня в гостях ещё не были, а я уже два раза был. Да, пожалуйста, запишите… — Игорь продиктовал адрес и повесил трубку.

После этого он достал толстый справочник по Москве, некоторое время сосредоточенно возился с ним, выписал несколько адресов и, вздохнув, снова взялся за телефон. На этот раз он лишь вызвал машину.

Первый из магазинов, куда приехал Игорь, был огромный новый салон в Замоскворечье. Игорь пошёл к директору, представился и изложил свою просьбу. После этого к директору были вызваны товароведы и кое-кто из продавцов.

— Товарищи, — обратился к ним Игорь, — вы работаете здесь и вообще в этой сети не первый год. К вам большая просьба. Посмотрите на эти фотографии и постарайтесь вспомнить, проходили когда-нибудь через ваши руки эти вещи. Внимательно только посмотрите.

Роскошные фотографии пошли по рукам. Пожилые, солидные люди, с сединами и заметными брюшками, разглядывали их внимательно, некоторые с живым интересом, другие небрежно, с нарочито утомлённым, равнодушным видом, обменивались замечаниями, вспоминали, некоторые пытались эти вещи оценить, тут возникали лёгкие разногласия. Однако никто не узнал ни одной из вещей.

Подобная картина повторилась и в следующем комиссионном магазине. Ни одна из вещей через этот магазин не проходила в последние годы. Однако один из товароведов, пожилой, очень полный мужчина с огромной глянцевой лысиной, сдвинув на лоб очки, внимательно рассмотрел Откаленко и вдруг спросил:

— Я полагаю, вам это очень надо знать или нет?

— Очень, — подтвердил Игорь, с надеждой глядя па толстяка.

— Тогда я вам скажу, чтоб вы знали. Вот этот самый ларец лет восемь назад прошёл мимо меня из рук в руки, это так же точно, как то, что я Абрам Фёдорович Скворечня. Его продала пожилая дама, а купил один товарищ.

— А почему мимо вас, вы говорите? — поинтересовался Игорь.

— Потому что даму, видимо, не устроила предложенная мною цена, а тот…

— Ах, Абрам Фёдорович, — лениво махнул рукой другой товаровед. — Говорите же товарищу, как это делается, и всё такое. Ну, смешно же…

— Пожалуйста, — охотно согласился толстяк, словно только и ждал, чтобы его об этом попросили, и, обращаясь к Игорю, пояснил: — Если быть точным, чтоб вы знали, то у них просто договорённость была: она оценивает при нём, а он даёт, допустим, на тридцать или пятьдесят процентов больше. На этот раз было пятьдесят, не меньше, я по глазам видел.

— Неужели вы так хорошо запомнили эту сцену? — удивился Игорь.

Сосед толстяка, который предложил ему говорить всё, как есть, лениво усмехнулся в пышные усы и снисходительно пояснил:

— Когда, молодой человек, цена связана с вещью, у нас особая память.

— Тем более такая вещь! — темпераментно воскликнул толстяк. — Да ему сейчас цены нет, этому ларцу, не будь я Абрам Фёдорович, чтоб вы знали.

— Положим, цена есть всему, — спокойно поправил усатый.

— А скажите, Абрам Фёдорович, — снова вмешался Игорь, — вы смогли бы сейчас узнать того человека, который купил ларец?

— Смешной вопрос, — пожал плечами толстяк. — К вашему сведению, я могу забыть кого хотите, сестру, брата, свата, но только не такого покупателя.

— И какой же он был из себя?

— Какой? — Толстяк секунду помедлил, сняв очки и разглядывая потолок. — Так вот. У него была чёрная борода, очень светлые глаза, он был в канадской дублёнке — дело происходило зимой — и в шапке из скунса. Надеюсь, вам достаточно, а? — спросил он, победно взглянув на Игоря сквозь очки.

Вскоре Игорь распрощался и направился в третий магазин.

Здесь картина внезапно изменилась: товароведы узнали сразу две вещи: трость с костяным набалдашником и шахматы.

— Вы поймите, — сказала Игорю немолодая женщина-товаровед, удивительно румяная, с гладкими, чёрными волосами. — Поймите! По существу, это музейный экспонат, его не следовало отдавать в частные руки. И как их схватили, вы бы видели! Это же ужас! — Она драматично всплеснула пухлыми руками. — Всего день стояли, несмотря на цену! Можно подумать, люди сами печатают деньги.

— Давно это было?

— Ну, год назад. Ну, полтора.

— Можно установить точно, — вмешался директор, молодой фатовый человек с длинными волосами и аккуратными усиками. — Я только хотел бы уточнить, простите, что музейные вещи мы не пропускаем. Это вы, Маргарита Освальдовна, я бы сказал, художественно преувеличили в пылу рассказа. Так, конечно, бывает. Но товарищ из сугубо официального учреждения, и он может подумать…

— Анатолий Иванович, — поджала губы Маргарита Освальдовна, — когда речь идёт о вещах, я не ошибаюсь. Не было случая, как вы знаете, несмотря на…

— Вы меня не так поняли… Вернее, я не то хотел сказать… — покраснел Анатолий Иванович, и чёрные глазки его вдруг забегали, словно его поймали за чем-то нехорошим. — Я хотел сказать… Словом, если угодно, — он обратился к Игорю, — мы сейчас можем уточнить, когда эти шахматы были проданы.

— Да, прошу вас, — сухо ответил Игорь.

Молодой человек ему решительно не понравился.

Тем временем занялись тростью. Её узнал другой товаровед. Куплена она была всего, оказывается, месяца четыре назад. Вызвали продавца. И тот вспомнил и трость, и её покупателя. При этом Потехина он описал весьма точно. «Хоть бы бороду сбрил, — насмешливо подумал Откаленко. — Лезет всюду со своей бородой, и все его помнят».

Вернувшись к себе в отдел, Игорь некоторое время задумчиво сидел за столом, вяло покуривая и заставляя себя собраться с мыслями. Стол напротив выглядел пусто и уныло, Виталий за него сегодня даже не присел.

Вот и вырисовывалась конкретная цель предстоящей беседы. Выходит, Потехина следует заставить раскрыться, а для этого припугнуть, соблазнить, запутать, дезориентировать, как обычно с такого рода людьми. Тут Игорю уже было легче соображать и ориентироваться. В противоположность Лосеву, он вовсе не был склонен заранее настраиваться на благожелательный лад и представлять человека хорошим, пока тот сам не разрушит это представление. Эта лосевская манера вызывала у него только ироническую усмешку. Игорь смотрел на людей куда более критически и ко всяким сентиментальностям склонен не был. Пусть они ещё докажут, что они лучше, чем он о них думает. Вот и Потехин тоже.

Игорь посмотрел на часы. Пожалуй, он успеет ещё сходить и пообедать, пока явится уважаемый Илья Васильевич.

Ровно в семнадцать часов в кабинет Откаленко постучали, и на пороге возник Потехин. В тёмном добротном костюме, белой сорочке с полосатым галстуком спокойных тонов, он белозубо улыбался сквозь густую чёрную бородку, и светлые глаза прямо-таки источали приязнь и симпатию. В руке у Потехина был большой красивый портфель. Словом, производил он самое солидное и приятное впечатление. И Игорь подумал, что свежий человек может тут легко обмануться и принять Потехина за самого что ни на есть порядочного человека.

— Разрешите? — осведомился Потехин и, улыбаясь, добавил: — К вам не просто попасть, но ещё труднее, наверное, от вас выбраться!

— Что вы! — беспечно махнул рукой Игорь. — Обычно не знаешь, как скорее расстаться. Прошу, прошу. К вам это не относится, как вы понимаете.

— Будем надеяться, — засмеялся Потехин, усаживаясь возле стола и ставя у ног свой объёмистый портфель.

— Закуривайте, — предложил Игорь, придвигая Потехину пачку сигарет, и, усмехнувшись, добавил: — Хотя это уже считается штампом. Но с другой стороны, как не закурить перед серьёзным разговором?

— Совершенно с вами согласен.

Они не спеша закурили, и Игорь перешёл к делу.

— Так вот какое положение на сегодняшний день, Илья Васильевич. Можно считать установленным, что кража у вас произошла не случайно. Ваш адрес был вручён грабителям, именно вручён, не сами они его узнали. Остаётся доискаться, кто именно его вручил.

— Дело, словом, за пустяком, — иронически усмехнулся Потехин.

В иронии этой мелькнула насмешка, и это Игорю не понравилось.

— Вот этим пустяком, — сдержанно сказал он, — мы сейчас и займёмся, если не возражаете.

— Не возражаю, — кивнул Потехин, и лицо его стало серьёзным, только в светлых глазах ещё таилась усмешка. — С какого только конца начинать, не представляю.

— Я вам сейчас помогу.

Игорь достал длинный список лиц, которых назвал Потехин как своих знакомых, интересующихся его коллекцией.

— Хотя в этом списке чуть не сорок человек, — сказал Игорь, — он страдает одним существенным недостатком. Здесь нет людей, или почти нет, которые могли бы передать ваш адрес грабителям. Вы понимаете, это должны быть всё-таки особые люди.

— Да. Но… как бы это сказать… — замялся Потехин. — В душу ведь не заглянешь.

— Ну зачем же так глубоко? Достаточно знать помыслы и поступки. В этом списке люди одного плана: добропорядочные коллекционеры, музейные работники, специалисты всякие. Но вам, наверное, приходится иметь дело и с другими людьми. Вы покупаете, продаёте, ищете то, что вас интересует. А здесь уже действуют всякие… Ну, ловкачи, доставалы, спекулянты. Так ведь?

«Сейчас этот прохвост изобразит благородное негодование», — брезгливо подумал Игорь.

— Конечно, — неожиданно и просто согласился Потехин. — А как же без ловкачей? Хорошую колбасу так просто не достанешь, а уж антикварную вещь и подавно. Что поделаешь! Приходится, честно вам скажу, приплачивать, услуги всякие оказывать, мелкие взятки давать. — Он широко и доверительно улыбнулся. — Неудобно, конечно, в этих стенах такое говорить, вы уж извините. Но так жизнь устроена, сами знаете.

— Иначе коллекции не соберёшь, так, что ли?

— Именно так. Да что коллекции, дела серьёзного не сдвинешь, особенно в хозяйственной области, если инструкции или правила какого-нибудь не нарушишь. Мы же этими инструкциями со всех сторон обставлены, а их с каждым днём всё больше. И всё-то они или запрещают, или усложняют, или удорожают каждый шаг. Вот и крутись. А уж хорошую, антикварную вещь достать… Ну что вы…

«Смелый, однако, мужик, — без всякой симпатии, лишь озабоченно отметил про себя Откаленко. — И не дурак, надо сказать».

— Вот так и не знаешь, — наставительно заметил Игорь, — с какой стороны эти самые доставалы да всякие нарушения по тебе самому стукнут. Эк они вас огрели!

— Не говорите, — вздохнул Потехин. — Мне беда, и вам хлопоты.

— Вот и давайте вместе потрудимся. Этот список, — Игорь приподнял его со стола и даже слегка помахал в воздухе, — представляется мне чрезвычайно неполным. Вот, например, тех, с кем вы денежные дела имеете, тех считать надо? Скажем, Борис. Почему его нет в списке?

И тут Откаленко вдруг подумал, не совершает ли он промах. Надо было бы сперва хоть что-то узнать про этого Бориса, хоть среди сослуживцев Потехина его поискать. Тогда, возможно, стала бы известна его фамилия, должность, даже характеристика какая-то. Впрочем, не один Борис на свете, а вдруг это вообще не сослуживец? Тогда и вовсе уйдёшь в сторону. Нет, пусть уж будет так.

Потехин же испытующе посмотрел на Игоря своими светлыми, какими-то бледно-жёлтыми глазами. Неприятный это был взгляд, колючий, недобрый. «Порезаться можно об такой взгляд», — подумал Игорь. Видно, не уследил за собой Потехин.

— Простите, вы какого Бориса имеете в виду? — вежливо осведомился он.

— Сами решайте, — ответил Игорь. — Я же не уличать вас собираюсь, а только помочь. Есть у вас такой знакомый или нет? Может, я вообще ошибаюсь? А если есть, то его, возможно, следует тоже проверить.

Потехин задумчиво и привычно охватил рукой бороду, слегка потянул её, словно проверяя, крепко ли она держится, потом сказал твёрдо:

— Разрешите ещё разок подумать.

— Подумайте. А мы пока этих всех троих проверим. И кое-что ещё, конечно, предпримем. Надо искать, никуда не денешься.

— Да уж, будьте добры, — с прежней открытостью улыбнулся Потехин. — Я, признаться, как-то в вас поверил.

— Весьма польщён, — сухо ответил Игорь, нисколько не собираясь демонстрировать хоть минимум доброжелательства. — Но и вашего звонка я жду.

— Насчёт этого самого Бориса?

— Не только. Вообще насчёт этого круга людей.

— Да-да. Постараюсь припомнить.

— Прекрасно. Разрешите ваш пропуск.

Откаленко отметил пропуск, и Потехин, простившись, вышел.

С облегчением закурив, Игорь откинулся на спинку кресла.

Вроде бы разговор ничего конкретного не дал. А всё-таки познакомился, узнал, увидел. Полезно это, весьма, кажется, полезно. Вот что вдруг с удовлетворением ощутил Игорь.

Но всё-таки как же дальше вести расследование? Потехин пока ничего больше не даёт, это ясно. Пока. Кажется, его встревожило упоминание о некоем Борисе. Потехин ведь, надо думать, понимает, что Борис этот может быть замешан в краже и, конечно, кипит от злости. Но и страшно «отдать» его уголовному розыску. Словом, Потехин пока думает.

Второй путь к грабителям — наган.

Странное дело. Чем больше думал о нём Откаленко, тем больше ему казалось, что в шайку эту входили какие-то разные люди. Один привычно и ловко открывал все замки, любые; у другого — безусловно, у другого в кармане болталась гильза, и к нагану имел отношение, конечно, только он; а вот третий написал ту наглую записку, именно кто-то третий её написал, первым двум это в голову прийти не могло. Да, действовала шайка минимум из трёх человек. Это было ясно ещё и по количеству унесённых вещей: двое, скажем, всё не унесли бы. Причём машина их у дома не ждала в это время, ни во дворе, ни на улице. Это удалось установить достаточно точно, ибо «вилка времени», когда могло совершиться преступление, между уходом в институт Лены и приходом домой Потехина, оказалась равной всего трём с половиной часам. В это время возле дома стояло в тот день всего пять машин, и все пять удалось быстро установить, некоторые из водителей даже видели друг друга. Между прочим, отсутствие у грабителей машины на таком серьёзном «деле» тоже свидетельствовало, что это скорей всего были люди приезжие.

Словом, в который уж раз мысленно перебирая все добытые материалы, Игорь снова мог убедиться, что пути к раскрытию преступления найти пока не удалось.

Группа Откаленко сейчас разделилась. Сам он вместе с Шухминым работал по краже из квартиры Потехина, совместно, конечно, с сотрудниками уголовного розыска местного отделения милиции и районного управления. Такую создали солидную бригаду во главе с Откаленко, ведь преступление было на редкость крупным и дерзким. Ну а Лосев и Денисов занимались происшествиями в парке, которые так беспокоили руководство.

Шухмин с группой сотрудников сейчас как раз проверял людей, на которых указал Потехин, и с каждым проверенным человеком всё больше таяла надежда найти того, кто дал «подвод» на квартиру Потехина и погрел на этом руки.

Словом, картина была безрадостной, путь к раскрытию этой проклятой кражи нащупать не удавалось, и настроение сотрудников, работавших вместе с Откаленко, да и самого Игоря, вполне соответствовало этой безрадостной картине, когда полковник Цветков вызвал их всех к себе.

— Ну, милые мои, давайте-ка вместе ещё разок помнём этот вопрос, — предложил он, вертя по привычке в руке сложенные очки. — А то что-то вы забуксовали, я гляжу.

— Это точно, — вздохнул Шухмин.

— Давай, Откаленко, доложи, что имеется на сегодняшний день, — продолжал Цветков. — Будем танцевать от печки, то есть от места происшествия. Ты тут первый специалист у нас, доложи, что там обнаружили, когда приехали и потом.

Откаленко мрачно откашлялся, привычно потёр подбородок, словно именно для этого природа создала его таким широким и тяжёлым, затем обстоятельно, даже педантично, без всяких отступлений, эмоций и фантазий, чётко обрисовал обстановку на месте происшествия. Ко всем известным уже обстоятельствам он добавил, что отпечатков пальцев нигде найдено не было, чужих, естественно, отпечатков, но в двух или трёх местах были обнаружены отпечатки одних и тех же нитяных перчаток.

— Ладно. Пойдём дальше. — Фёдор Кузьмич постучал очками по столу. — Нам пока не изобличать, нам пока искать надо. Какие у нас версии на этот счёт?

— Одна из версий — что они приезжие, — сказал Откаленко. — А если так, то их в Москве сейчас уже нет.

— Уехали? — переспросил Цветков.

— Уехали, — подтвердил Откаленко. — Скорее даже улетели.

— Улетели… — Цветков задумчиво покрутил очки.

— Между прочим, если улетели, — вмешался Пётр Шухмин, — то должны были при покупке билетов предъявить паспорта.

— Вот бы нам заглянуть в них! — мечтательно произнёс кто-то.

— А для этого, милые мои, надо кое-что сообразить, — снова вступил в разговор Цветков. — Значит, что мы имеем? Первое. Группа не меньше, как из трёх человек, улетает сразу. Второе. Летят они, конечно же, домой. А дом… где-то на Северном Кавказе скорей всего, туда записка-то указывает. Вернее, блокнот. Так ведь?

— Всё точно, Фёдор Кузьмич, — согласился Шухмин. — А улететь они должны были в тот же день или на следующий, не позже.

— И для верности надо все кавказские линии проверить, — добавил Откаленко. — Это рейсы Москва — Тбилиси, Баку, Минеральные Воды, Ереван, Сочи. Все, кажется. В среднем это по пять-шесть рейсов в день.

— Ещё Батуми один рейс, Геленджик один рейс, — добавил кто-то. — Я летал.

— Ну, там по мелочи ещё наберётся, — согласился Откаленко. — Это легко уточнить.

Все оживились. Буквально на глазах, вроде бы на пустом месте, рождался интересный план нового поиска.

— Вы, милые мои, пока не очень-то радуйтесь, — хмурясь, сказал Фёдор Кузьмич. — А главное, в нашем деле, никогда нельзя ставить на одну карту. Тут у нас очень много «если», обратите внимание. Если их трое, если они улетели вместе, если, наконец, вообще улетели, а не уехали, допустим, поездом, если…

— Если они вообще приезжие, — добавил Откаленко.

— Во-во, — подтвердил Фёдор Кузьмич. — Если вообще приезжие. И всё ж таки, — он усмехнулся и кому-то погрозил очками, — всё ж таки это вполне рабочая версия, которую следует до конца отработать. До конца. Вот завтра с утра, милые вы мои, и будьте добры. Приступайте. А сейчас распределим обязанности. Кто куда. — Он повернулся вместе с креслом к висевшим за его спиной расписаниям, железнодорожному и самолётному, и водрузил на нос очки. — Вот глядите, — сказал он, водя рукой по расписанию движения самолётов. — Начнём прямо по алфавиту, с «Б». Баку… Ты пиши, — обратился он к Откаленко. — Тут важно не только время отправления, но и аэропорт отправления. Значит, Баку. Первое южное направление…

Работа оказалась совсем не простая. Рейсов было много, в самые разные часы, а аэропортов два — Домодедово и Внуково. Это тоже усложняло дело. А тут ещё один из сотрудников районного управления, молодой рыжеволосый жизнерадостный Саша Руднев, очень бодро объявил, что он сделал приблизительный расчёт, и если положить на каждый самолёт в среднем около ста пассажиров, то предстоит проверить, как минимум, около трёх тысяч билетных корешков, где указаны фамилии пассажиров и номера их паспортов.

— Если навалиться всем вместе, допустим, вдесятером, — заключил Саша, — то это всего три самолёта на брата. Пустяки дело. Шесть человек в Домодедове, четверо во Внукове. И постоянная телефонная связь с руководителем группы товарищем Откаленко, — добавил он с лукавым пафосом.

— Надо охватить не один, а полтора дня, — деловито поправил его Игорь, не принимая Сашиного шутливого тона. — День совершения преступления, точнее, вторую половину дня и весь следующий день. Как вы считаете, Фёдор Кузьмич?

— Так и считаю, — кивнул Цветков и потянулся к телефону. — Сейчас я вам обеспечу фронт работ. Тут самое главное, милые мои, — строго произнёс Цветков, постучав сложенными очками по столу, — это ответственность каждого участника операции. Каждого. Один кто-нибудь недоглядит и что-то пропустит — и вся операция проваливается. Прошу учесть. А вас должны насторожить не только известные нам уже данные, но и малейшие неточности или особенности в заполнении корешков. Допустим, повтор фамилий, номеров паспорта, искажение серии, неверное написание фамилии. Учтите, не всегда билеты заполняют сами кассирши, иногда просят заполнить пассажиров, а проверяют невнимательно. Словом, вы эти корешки обязаны смотреть не просто так, а как сыщики, классные сыщики, столичные. Ясно вам?

Всем было всё ясно, и радостный энтузиазм заметно сменился задумчивостью и даже некоторой озабоченностью.

А Фёдор Кузьмич добавил к этой озабоченности ещё немалую дозу. С минуту подумав, он сказал:

— Теперь второе. Отработку версии «Приезжие», так её, к примеру, назовём, надо, милые мои, проводить солидно и до конца. А если они и в самом деле из Москвы не улетели, а уехали поездом? Может это случиться? Конечно, вероятия меньше, согласен. Самолётом быстрее. Но всё же железную дорогу исключить так просто нельзя. А вот можно ли это проверить? Давайте-ка подумаем. Конечно, никаких корешков с фамилиями и номерами паспортов тут не остаётся. Однако не будем спешить с выводами. Если уехали они сразу после кражи…

— То есть вечером или ночью, — уточнил Откаленко, вглядываясь в железнодорожное расписание за спиной Цветкова.

— Ну да, — согласился Фёдор Кузьмич. — Во вторник, значит. И кража была во вторник.

— Или же на следующий день, в среду, — снова добавил Откаленко.

— Или в среду, — утвердительно повторил Фёдор Кузьмич. — И тогда они сейчас только-только приехали. Ведь ехать им до любого пункта больше суток, а то и двое. До Еревана, допустим. И это вам не два часа самолётом. За сутки можно здорово глаза проводницам намозолить. Да ещё ребятки эти не тихие, книжек в дороге не читали, а скорее всего в картишки резались, выпивали и общий порядок хоть как-то, да нарушали. А потому проводникам вполне могли запомниться.

— Это точно, — за всех согласился Шухмин и, шумно вздохнув, заключил: — Придётся с бригадами побеседовать, никуда не денешься.

— В мягком они вряд ли ехали, в общем тоже, — добавил Откаленко.

— Надо узнать, как вообще сейчас с билетами из Москвы, летний сезон уже начинается. — Фёдор Кузьмич посмотрел на Шухмина. — Придётся тебе эту линию возглавить. Не зря ты вздыхал. На два дня ещё людей вам с Откаленко подброшу. Тут сразу навалиться надо. И особенно ты, Шухмин, смотри. Вам не бумажки читать надо будет, а с людьми беседовать. Сам понимаешь. И не спешите, главное. Обстоятельно беседуйте, помогайте вспомнить.

В этот момент невольно пожалел Фёдор Кузьмич, что не может подключить к этой работе Лосева, но тут же сердито прогнал от себя эту мысль. Справится Шухмин, что за разговор! Вполне на него можно положиться.

На том и кончилось это важное совещание.

А на следующий день началась та сумасшедшая работа.

Часть группы Откаленко во главе с ним самим прибыла во Внуково. Их уже ждали. Звонок полковника Цветкова всеми воспринимался серьёзно.

В комнате, которую им отвели, в два ряда стояли письменные столики, и сотрудники розыска по одному расселись за ними, как ученики в классе. Затем несколько девушек, некоторые в красивых униформах Аэрофлота, принесли толстые пачки зелёных билетных корешков, связанные тонкой бечёвкой, и подшивки посадочных листов, где тоже были указаны фамилии пассажиров. Девушки, кстати говоря, были совсем не прочь задержаться и поболтать с интересными парнями из такого необычного и таинственного учреждения, как Московский уголовный розыск. Ещё никогда оттуда не прибывала сразу такая большая группа, и девушки, естественно, сгорали от любопытства. Да и вообще они привыкли совсем к другим делегациям и экскурсиям. К тому же приехавшие парни казались им на редкость обаятельными, весёлыми и воспитанными, да ещё в ореоле своей романтической профессии. Но на этот раз самые, казалось бы, неотразимые и кокетливые улыбки самых красивых из девушек цели не достигли. Под хмурым взглядом старшего группы даже наиболее общительные из приехавших воздержались от контактов.

Когда за последней из девушек дверь наконец закрылась, Откаленко внушительно сказал, поднявшись из-за своего стола, чтобы его лучше было видно за горой принесённых бумажных пачек:

— Начнём. Подходите. Каждый берёт по шесть пачек и соответственно посадочные листы.

После некоторой суеты и хождений наступила сосредоточенная тишина. Все углубились в работу, слышался только шелест бумажек.

Час шёл за часом, нарастало утомление, а гора не проверенных ещё билетных корешков на столах, казалось, не только не убывает, но даже каким-то непонятным образом растёт. Наконец, когда стало уже рябить в глазах от бесчисленных неразборчивых букв и цифр, Откаленко объявил перерыв. Все шумно поднялись из-за своих столов, расправляя затёкшие спины и ноги. Закурили, собравшись в кружок возле распахнутого окна. Вдали, на лётном поле, виднелись огромные белоснежные самолёты, доносился далёкий рокот моторов. В голубом небе чертил невидимую наклонную линию только что взлетевший самолёт.

— Эх, я бы куда-нибудь полетел сейчас! — завистливо сказал Саша Руднев, следя глазами за исчезающей в голубом мареве беленькой точкой. — Люблю путешествия и открытия. Не ту я, наверное, профессию выбрал.

— Ты в Интерпол запишись, — добродушно пошутил кто-то. — По всему свету мотаться будешь.

— Набора пока нет. Вот когда наши жулики начнут за границу шастать, тогда уж и мы за ними кинемся. Нет уж, лучше не надо.

— Ну, тогда во всесоюзный розыск просись, всё-таки другие города.

— Не дорос. Если только товарищ Откаленко продвинет.

— Сразу, — ухмыльнулся Игорь. — Как эту группу найдёшь, так сразу.

— И квартиру дадите? А то я больше с тёщей жить не могу. Эти стрессы уже на работе сказываются. Вот если дадите, то я подумаю.

— Орден дам.

— Нет, сначала квартиру, — упрямо затряс головой Руднев. — Тем более что мне её уже четвёртый год обещают.

— Пожалуйста, — продолжая усмехаться, ответил Игорь. — Иди к нам. У нас в МУРе каждому дают, кто попросит.

— Знаю я, как даёте, — безнадёжно махнул рукой Руднев. — Одни только разговоры. А квартиру я скорее в районе получу.

— Ну ладно. Всё! — объявил Игорь. — Перекур закончен. А то совсем меня разжалобите. — И напоследок ещё раз предупредил: — Только внимательнее, ребята.

И вот Руднев, словно и в самом деле решил заработать квартиру, не прошло и пятнадцати минут как уже подозвал Откаленко к себе.

— Смотрите, — неуверенно произнёс он. — Вот трое подряд. На обороте всех трёх корешков данные паспортов выписаны одной рукой, видимо, вот этого, Горчина С.М. Почерк совсем не отработан. А паспорта выданы в Сочи, и возвращаются они в Сочи. И не командировочные они, ручаюсь. У командировочных знаете как почерк отработан! И потом, чтобы один за всех писал… Сравним почерк на всякий случай, а?

— Когда вылетели?

— В среду. Рейс десять сорок семь. Вылет в два двадцать. Это первый рейс в среду.

— Так-так… — Игорь привычно потёр подбородок и с ударением произнёс: — Значит, при условии, что это те самые, кого мы ищем… Кстати, как их фамилии?

— Один, я уже сказал, Горчин С.М. Второй — Варнавский Г.Р., а третий — Гоцеридзе Ш.Г.

— Ага. Так вот, если это те самые… и им нужно было место… А связей в Москве особых нет, иначе была бы машина… Стой, стой… Чего-то у меня крутится… Место… А регистрация в полвторого ночи… и билеты купили сразу, как прилетели… Здесь купили, в аэропорту… Интересно… Ну-ка проверим.

Игорь снял трубку стоявшего на столе телефона и, посмотрев в печатный список внутренних телефонов аэропорта, лежавший под стеклом, набрал номер.

— Это администратор? Добрый день. Говорит старший инспектор уголовного розыска капитан Откаленко. Мы сейчас работаем у вас в аэропорту… Слышали? Ну-ну. Впрочем, сейчас это на пользу. Посмотрите, пожалуйста, в книге регистраций. У вас не проживали, случайно, дня три-четыре и в среду ночью не улетели три пассажира? Возьмите, я подожду. Взяли? Так вот, их фамилии Горчин, Варнавский, Гоцеридзе… Что, что? А, прекрасно. Сейчас я зайду к вам. — Положив трубку, Игорь сдержанно сообщил Рудневу: — Проживали. Все трое. — Про себя, однако, он был очень доволен своей догадкой.

Игорь огляделся и сказал, невольно подражая при этом Цветкову:

— Самое опасное сейчас, милые мои, это уже поверить и расслабиться. Самое опасное. Поэтому я пойду, а вы продолжайте работать, как будто ничего не случилось. Нам бы ещё парочку хотя бы таких групп выудить.

Через несколько минут Игорь уже сидел в комнате дежурного администратора гостиницы при аэропорте. Взволнованная молодая женщина, дежурная по этажу, изящно одетая и в меру накрашенная, и ещё одна женщина, пожилая, в халате, горничная с того же этажа, наперебой рассказывали о трёх постояльцах, проживших у них четыре дня, начиная с субботы, и в среду ночью улетевших. После них из номера выгребли гору пустых бутылок, окурков, объедков, каких-то коробок, обёрточной бумаги, верёвок. Пластмассовая крышка от какой-то коробки и сейчас ещё лежала в ящике стола у дежурной по этажу. Молодая женщина побежала к себе на этаж за этой крышкой. А тем временем горничная сообщила, что постояльцы приехали каждый с чемоданчиком, а увезли столько чемоданов, что ужас прямо. Она как раз на дежурстве была, когда они уезжали.

— А пришли в тот вечер они втроём? — спросил Игорь. — Гостей не было?

— Гостей-то? Стой, стой! Был гость. Провожал.

— Помните его?

— Нет, — сокрушённо призналась горничная. — Ни к чему мне было его запоминать. Да и со спины только видела. Длинный такой, в плаще. В бежевом.

В это время вернулась дежурная по этажу. В руке она держала чёрную пластмассовую крышку с отколовшимся углом. Внизу крышки был вытиснен какой-то текст, а над ним разместился роскошный красный петух в цилиндре. Петух был сердит, взъерошен, глаза его сверкали, а клюв хищно приоткрылся. Он был готов к бою. На могучих, мохнатых лапах воинственно торчали длинные боевые шпоры. От этого петуха невозможно было оторвать глаз.

— Из-за него я эту крышку и сохранила, — улыбаясь, сказала дежурная.

Откаленко был сдержанным человеком, этого требовала и его профессия. При взгляде на разъярённого петуха он промолчал и даже не чертыхнулся, хотя сразу понял, что вся такая, казалось бы, прекрасная версия с этой троицей рухнула, на ней можно было ставить крест.

Игорь лишь попросил разрешение закурить и, разгоняя рукой дым, сказал, имея в виду улетевших постояльцев:

— Скорей всего спекулянты. Это эмблема какой-то французской фирмы, не помню какой.

— Ого! — откликнулся седой, розовощёкий администратор с галстуком-бабочкой под складчатым, бритым подбородком. — У нас тут, случается, и не такие деятели останавливаются. На них только посмотреть. Лицо уже — это дневник обмана и порока, как сказал один писатель.

— И что толкают сейчас? — поинтересовался Игорь. — То есть я хотел сказать…

— Понятно, понятно. Да что угодно. Вот, например, вчера. Тоже компания. И тоже, кстати, трое. Один из этих мальчишек, например, предложил мне купить не более не менее как золотые часы «Павел Буре».

В то время, когда Лосев допрашивал Витьку Короткова, капитан Филипенко успел допросить обоих участников драки — Володьку-Дачника и Гошку по кличке Горшок. Много времени у Филипенко эти допросы не потребовали. Происшествие было самым заурядным — драка, или, как пишут в протоколах, «взаимная драка». Оба были известные драчуны, пьяницы и вообще подонки и дрались, можно сказать, как дышали, то есть непрерывно и по любому поводу. Поэтому арестовывать их сейчас, допустим, на пятнадцать суток было абсолютно бесполезно, ибо всё равно их следовало заставить эти пятнадцать суток подметать и убирать дворы, помойки, расчищать стройплощадки. Так пусть лучше убирают «свой собственный» парк, ведь воспитательная сторона наказания в данном случае всё равно никакой роли не играла, ибо тут ни о каком испуге перед подобным наказанием, ни о каком стыде или раскаянии и речи идти не могло. А между тем характер самого преступления ничего другого и не предусматривал, кроме этих суток, равно как и «светлые» личности самих преступников, не отягощённые, однако, до сих пор ни одной судимостью.

Словом, Филипенко, громовым голосом отчитав каждого, при этом ничем, конечно, не сумев их испугать или пристыдить, выгнал обоих на волю, предварительно выяснив, правда, всякие официальные сведения о каждом, что, пожалуй, несколько озадачило обоих пропойц, потому что местная милиция давно уже этим бесполезным делом не занималась.

Впрочем, надо сказать, что между этими парнями было очевидное, и довольно существенное к тому же, различие.

Володька-Дачник был человек совершенно пропащий, и не только все вокруг, но и сам он давно махнул на себя рукой. Куда бы его ни принимали на работу, он честно предупреждал: «Я, граждане, человек пьющий, потому через три месяца вы меня выгонять будете. А теперь глядите, как знаете. Только лечить меня не надо, лечить — я возражаю». И в самом деле, больше трёх месяцев он нигде не задерживался. Был он, между прочим, человеком чрезвычайно честным. В жизни ничего чужого не брал, и можно было его поставить хоть золото охранять. Не углядит — это да. Ну а взять — ничего не возьмёт. Даже выпить много он уже не мог, стакан водки валил его замертво, а от ста граммов он уже лез драться с кем попало. Ну а двести граммов водки в день, как известно, любая зарплата обеспечит, даже с некоторой закуской, а никаких других потребностей у Володьки решительно не было. Странная кличка Дачник прицепилась к нему тоже не случайно. Зимой Володька кочевал по закрытым дачам в одном из подмосковных посёлков. Самое интересное было то, что его туда зазывали сами владельцы дач, потому что одним своим присутствием он как бы уже дачу охранял. Володька не только иголки сам не брал, но, прежде чем принять свои двести граммов, пунктуально выключал в даче всё, что там выключалось и гасилось, кормил собаку, всякий сезон новую, которая, однако, преданно кочевала с ним по всем дачам посёлка, и после этого со спокойной совестью проваливался в небытие где-нибудь у входа, в передней, возле той самой накормленной им собаки, которая благодарно стерегла его всю ночь, а заодно и охраняла дачу. Таким образом, с Володькой каждую весну возобновлялись контракты на следующий зимний сезон, ибо в этом дачном посёлке действительно на протяжении всей зимы не происходило никаких неприятностей, и всё это мистически приписывалось почти незримому присутствию там Володьки-Дачника. А с наступлением весны Володька начинал свою «трудовую» деятельность в городе, чаще всего кочуя из одного парка в другой, устойчиво занимал там низшую административную ступеньку, честно предупреждая начальство о своём пороке и нигде обычно больше трёх месяцев не задерживаясь.

Что же касается Гошки, имевшего кличку Горшок, глубоко, кстати, его оскорблявшую, то этот человек в некоторых отношениях был прямой противоположностью Володьке. Начать с того, что он был весьма высокого мнения о самом себе и, в частности, о своей внешности, за которой тщательно следил. Это, при его запросах и осведомлённости в модах, требовало немалых средств, которые он, однако, неведомым образом неизменно добывал. Гошка был сметлив, хитёр и деятелен, а кроме того, хвастлив и коварен. Все эти качества, соединившись, создали характер необычайно подлый и опасный. Но поначалу этот стройный, гибкий парень с открытым, простодушным лицом и голубыми глазами, с приветливой белозубой улыбкой и копной русых волос неизменно вызывал у всех симпатию. Это он умел, когда хотел и находил для себя выгодным. В остальное время выражение лица у него было какое-то сонно-брезгливое или, в особых случаях, насторожённо-жадное и злобное. При этом его черты вдруг неуловимо сдвигались, как на некоторых современных открытках, когда на них смотришь под разным углом, образуя, как бы из тех же элементов и черт, совершенно другое, отталкивающее лицо.

Если Володька-Дачник дрался всегда по единственной причине, что выпил не двести, а всего лишь сто граммов, то у Гошки были причины куда более разнообразные и, можно даже оказать, основательные, но всегда корыстные. То, как ему казалось, его обходили в делёжке или оплате услуг, то мешали заработать, перехватывая выгодное дельце или поручение, а то уводили какую-нибудь девчонку, которая ему приглянулась. Дело в том, что Гошка был ужасно жаден до баб, как он сам любил объявлять в мужской компании, и с упоением рассказывал о своих бесчисленных похождениях с самыми бесстыдными подробностями.

Выгнав обоих участников драки, Филипенко зашёл к дежурному, потом его перехватил один из сотрудников, потом кто-то ещё, и до своего кабинета он добрался, когда Лосев уже кончил допрашивать Витьку и сам уже собирался отправиться на поиски замнача, как коротко обозначалась всюду должность Филипенко.

— Как дела? — бодро осведомился последний, заходя в свой кабинет и усаживаясь возле стола на место посетителя. — Дожал ты его?

— Не вошёл пока в доверие, так точнее, — покачал головой Лосев, откидываясь на спинку кресла и вытягивая под столом свои длиннющие ноги. — Но сдаётся мне, сказать он чего-то не хочет. Вернее, я знаю, чего он не хочет сказать: почему следили за Шухминым. А это очень интересно. И докопаться до этого надо. И докопаюсь. Ну ладно. Чего там у тебя?

— Да ничего. Выгнал обоих.

— Кто такие?

— Местные. Один Володька, кличка Дачник. Другой Гошка, кличка Горшок.

— Горшок? — встрепенулся Лосев.

— Да. А что?

— Это вроде тот самый, который вместе с Витькой за Шухминым шёл. Ты давно его выгнал?

— Полчаса назад.

— Эх! Где же он сейчас может быть?

— Да где хочешь. Он табель не снимает.

— А где живёт?

— Это известно. Я записал. В Сокольниках.

— И нигде не работает?

— Как так! Числится за аттракционами, которые у нас тут на набережной. В качестве рабочего по посадке в эти люльки, видел?

— А сейчас его где искать, там?

— Что ты! Он уже небось освобождение отмечает. — Филипенко, усмехнувшись, махнул рукой. — Его сейчас с собакой не найдёшь.

— Ну, хоть как он выглядит, на всякий случай опиши.

Филипенко, как мог, описал симпатичную и щеголеватую Гошкину внешность, отметив при этом недобрый, вороватый взгляд его прищуренных, небесно-голубых глаз.

— Вот что, Николай, — задумчиво произнёс Лосев, глядя в окно. — Пришла мне в голову одна идея. Сегодня вечером я… — И Лосев коротко изложил свой план.

Филипенко, выслушав, покачал головой.

— В войну это называлось «вызвать огонь на себя», так, что ли?

— Именно. И тем демаскировать противника. Вот такая идея.

— Опасно всё же. Ведь ты небось захочешь один идти?

— Иначе нельзя.

— А группа прикрытия?

— Исключается, сам понимаешь.

— Ладно, договорились.

— Тогда я двинул. Вечером жди. — Он приветственно взмахнул рукой.

Лосев всё же решил ехать на работу. Но уже по дороге, на перроне станции метро, он передумал. Ему вдруг пришла в голову новая мысль. Ведь дела с Витькой Коротковым далеко ещё не закончены. И не потому только, что не всё удалось у него узнать, не во всём он признался, но и сам Витька заинтересовал Лосева. Ну, осудят его. Но через два, три года, даже пять лет он, как и другие, ему подобные, всё равно снова вернётся домой. Домой! Каким же он вернётся? И когда прививать ему что-то новое, хорошее, когда начинать? Потом? После суда? В колонии? Нет-нет. Виталий уже успел в этом убедиться. Потому что самые мучительные, самые страшные часы такой «новичок», как Витька, переживает сейчас, сразу после ареста.

Вот о чём подумал Лосев на шумном, суетном перроне метро, когда подошёл уже поезд и раздвинулись дверцы вагонов. А что, если заехать домой к Витьке, прямо сейчас? Виталий мельком взглянул на часы. Время есть. Ну, мать, возможно, на работе. Так просто посмотреть на двор, на дом, зайти в квартиру, поговорить с кем-то, оглядеться, посмотреть на сестрёнку хотя бы.

Виталий уже знал, как много говорит о человеке его жильё, если, конечно, уметь смотреть.

И потому подземный маршрут Лосева решительно изменился и в конце концов привёл его на станцию метро «Сокольники». Дальше следовало уже сесть в троллейбус, который вскоре и довёз его до нужной улицы.

Обширный двор, куда он через минуту зашёл, был полон суеты, звонких детских голосов.

За жидкой стеной зелёного кустарника виднелся дом, всего в три этажа, совсем старенький, обветшавший.

Лосев поднялся на второй этаж и сверился с номерами квартир. Судя по спискам жильцов на каждой из дверей, квартиры в доме были коммунальные, на несколько семей, и к Коротковым, например, требовалось звонить три раза.

Высокую, тяжёлую дверь, обшитую по краям войлоком, открыли сразу, не успел ещё прозвенеть третий звонок. На пороге Виталий увидел маленькую, черноглазую девчушку в зелёном платьице, пухленькие руки и щёки у неё были вымазаны чем-то сладким и клейким. Она с удивлением задрала вверх голову, чтобы рассмотреть Лосева, и важно объявила:

— Я таких длинных ещё не видела.

— Я длинный, а ты Лялька, верно? — улыбнулся Виталий.

— Верно. Это у тебя такая кличка, Длинный?

— А разве у всех должна быть кличка? — спросил он.

— Не, — закрутила головой девочка. — Это только у Витькиных ребят.

— А мама дома?

— Не. Она в магазин пошла. А ты к ней?

— К ней.

— В очередь ста-ановись! — весело и заученно закричала девочка и звонко рассмеялась беззубым ртом.

— А за кем? — поддержал шутку Виталий.

— За дядей Севой, вот за кем!

— Ладно. Я маму дождусь, можно?

— Пойдём, — охотно согласилась девочка и добавила озабоченно, явно подражая кому-то из взрослых: — Соседей никого нет, слава богу, зараз этих.

— Почему же «зараз»? — удивился Виталий, заходя в просторную переднюю и прикрывая за собой дверь.

— Дядя Сева их так называет.

— А Витя?

— Не. Он дядю Севу только так называет. — Она понизила голос и погрозила Виталию пальчиком. — Только ты не говори это никому. А то дядя Сева драться будет.

«Весёленькая тут ситуация, — подумал Виталий. — И девчушка в курсе всех дел».

Девочка между тем провела его в комнату возле самой входной двери. Комната оказалась большой, с одним широким окном. Громоздкий платяной шкаф делил её в глубине, возле окна, пополам, и обе эти половинки отгораживала от остальной комнаты тёмная, глухая занавеска. Получалась как бы общая столовая и две спальни.

— Ты где спишь? — спросил Виталий, подсаживаясь к столу.

— А вот здесь, около стола, — ответила девочка и взялась обеими руками за банку с джемом, стоявшую на столе (этим джемом она, вероятно, и перепачкалась).

— А мама разрешила его сейчас есть? — укоризненно спросил Виталий.

— Ха! — насмешливо усмехнулась Лялька, точно так, как утром усмехался Витька. — А это её? Вот так. Усёк?

Она повторяла Витькины словечки.

— А что же мне надо усечь? — улыбнулся Виталий.

— А то. Это Витька мне купил. Хочешь, угощу?

— Нет, спасибо.

Девочка забралась на стул и, потянувшись за ложкой, спросила, считая, видимо, нужным развлечь гостя:

— Ты кошек боишься?

— Нет.

— Я тоже. Но у Ритки такой кот — испугаешься. Глаза горят, сам чёрный, и одно ухо рваное. Интересно, он мальчик или девочка?

Виталий между тем незаметно оглядывал комнату. Длинная занавеска была сейчас отдёрнута, чтобы дневной свет проникал на эту половину комнаты. Было ясно, что в одной спаленке, на широком небрежно застеленном байковым одеялом матраце спала мать со своим, очевидно временным, мужем, а за шкафом спал Витька. Там на четырёх ножках стоял узкий матрац, тоже прикрытый одеялом. На стенке шкафа — дверцами он был повёрнут к спальне матери — висел на плечиках Витькин синий выходной костюм, а рядом кнопками были прикреплены в ряд три разной величины фотографии. Виталий пригляделся: на одной из них, самой большой, была снята футбольная команда после матча, один ряд игроков сидел на корточках, второй стоял, а перед ними на земле красовался большой кубок. Лица ребят сияли.

— Где тут Витька, ты знаешь? — спросил Виталий, кивнув на фотографию.

— Пустяки дело, — важно объявила Лялька, облизав ложку, и сползла со стула.

Виталий вслед за ней подошёл к фотографиям.

На совсем маленькой, паспортной, фотографии, которую он не мог разглядеть издали, была снята девушка. Фотографию эту Витька почему-то обвёл широкой чёрной рамкой, нанесённой, видимо, тушью прямо по стенке шкафа. «Умерла эта девушка, что ли?» — с недоумением подумал Виталий.

— Вот он, Витька, гляди, — сказала Лялька, приподнимаясь на цыпочки и тыча перепачканным пальцем в фотографию.

И Лосев сразу узнал Витьку среди стоящих во втором ряду футболистов, хотя вообще-то узнать было непросто, таким счастливым выглядел здесь Витька, так беззаботно, так заразительно он смеялся, обняв за плечи двух стоящих рядом товарищей.

Кнопки были прикреплены только сверху, и Виталий, приподняв нижний край фотографии, прочёл на обороте: «Виктору Короткову. Футбольная команда второй лиги „Сокол“ с кубком городского совета общества. Успехов тебе, Витя. От тренера В.П. Соколова. Сентябрь 1978 года». Виталий постарался слово в слово запомнить эту надпись. Надо будет, и он разыщет и это общество, и этого тренера. Тот, конечно, помнит Короткова, ведь прошло всего немногим больше двух лет, как команда завоевала тот кубок.

— А кто эта девушка, знаешь? — спросил Виталий, указывая на маленькую фотографию в траурной рамке.

— Пустяки дело, — снова важно сказала Лялька. — Это Катя.

— Она что, умерла?

— Во даёшь! — засмеялась Лялька. — Просто Витька на ней крест поставил.

— Поссорились?

Лялька в ответ беззаботно махнула рукой и пропела:

— Я не знаю, я не знаю, но что хочешь отгадаю. Тра-ля-ля, тра-ля-ля…

Девочка начала кружиться вокруг стола, хлопая в ладоши. Потом спросила:

— А ты можешь меня поймать?

— Нет, — серьёзно ответил Виталий. — Я свалю шкаф, стол, стулья, сломаю ногу, а ты убежишь.

Лялька расхохоталась.

А Виталий небрежно приподнял край маленькой фотографии, но надписи там не оказалось. И Виталий стал рассматривать третью фотографию. Она была сделана, очевидно, в парке, на открытой площадке, возле отрады какого-то огромного аттракциона, фантастические конструкции которого отрубались верхним срезом карточки. Витька стоял, прислонясь спиной к ограде из металлической сетки, с папиросой в зубах, а возле него, шутовски изогнувшись, стояли ещё двое парней. И Витька, и парни были явно выпивши и, глядя в объектив, глупо и нагло ухмылялись. Рядом с фотографией счастливых футболистов эта выглядела как пародия на веселье. Оба парня рядом с Витькой производили неприятное впечатление, хотя одеты были весьма щеголевато, особенно один из них, с копной светлых волос. На нём были дорогие, в кожаных нашлёпках, джинсы и явно заморская матроска с полосатым отложным воротом и косыми звёздами на животе. Второй парень был безобразно толст и неповоротлив. Виталий приподнял и эту фотографию. На обороте было написано: «Гопа, Жопа и я у печатного станка. Сзади главная борода, сволочь». Виталий снова посмотрел на фотографию и в самом деле заметил среди людей за оградой невысокого бородатого человека в тёмном костюме, с портфелем, который сердито оглянулся на снимавшихся парней. Виталий разглядывал эту фотографию с особым вниманием.

В этот момент в передней стукнула входная дверь, и сразу же в комнату вошла женщина в лёгком сером пальто нараспашку и пёстром платье. В руке она держала тяжёлую сумку. Виталий обратил внимание, как привлекательно и молодо она выглядит, как легки и порывисты её движения, какая у этой женщины тонкая, прямо-таки девичья фигура. Совсем светлые, крашеные волосы были распущены по плечам, пухлые губы подкрашены, а тёмные, горячие глаза смотрели насмешливо и дерзко на незнакомого долговязого парня, неведомо как оказавшегося здесь.

— А вам чего тут надо? — спросила она, вешая сумку на спинку стула.

— Он тебя ждёт, ждёт, ждёт, — лукаво сообщила Лялька.

— Марш в коридор, живо! — скомандовала мать.

— Рано ещё в коридор, — дерзко ответила Лялька, обеими руками хватая банку с джемом. — Может, он штрафовать тебя пришёл.

— Ах ты, дрянь! — обозлилась женщина, и лицо её сразу подурнело. — Ах ты, горе моё! Пошла вон, пока не наподдала! Вот ты у меня сейчас…

Лялька, прижав к себе банку, стремглав метнулась к двери, крикнув на бегу:

— Подавись дядькой! Подавись!

Женщина устало стянула с себя пальто, губы у неё дрожали.

— Здравствуйте, Вера Игнатьевна, — сказал Лосев участливо. — Трудно вам с девочкой, я гляжу. Извините, может, я не вовремя пришёл.

— А! Ко мне всегда не вовремя, если сама не зову. — Женщина быстро и внимательно взглянула на него исподлобья. — Вас что-то не помню, хоть и видный мужчина, — усмехнулась она.

Твёрдой походкой она прошла в свою спаленку и стала перед зеркалом, вделанным в створку шкафа, оглаживая своё туго обтянутое платьем тело и поправляя волосы. Причём стояла она так, чтобы Виталий мог вполне полюбоваться ею.

— Вы меня помнить не можете, — сказал Виталий. — Встречаться нам до сих пор не приходилось. А к вам я насчёт Виктора.

— Взрослый он, сам за себя отвечает, — равнодушно произнесла Вера Игнатьевна, продолжая внимательно разглядывать себя в зеркало и разглаживать, одёргивать платье на животе и бёдрах.

— Плохо с ним, — сказал Виталий. — Помочь ему надо.

— Сам виноват, раз так. Я, что могла, всё для него сделала. Без отца растила. Пора и для себя пожить. А то скоро и не взглянет никто, как считаете?

Она игриво наклонила голову и посмотрела на Виталия.

— А вы с дядей Севой ему передачи носить будете? — не сдержавшись, сердито спросил Виталий. — Или тоже не будете?

— А-а, вот вы откуда заходите, понятно. — Она гневно обернулась к нему, упёршись руками в бёдра. — В мою жизнь собираетесь влезть, да? Соседи дорогие небось настучали? Знаю, знаю, у вас тут каждый второй стукач! А вот не выйдет!

— Да не про вас речь, — возразил Лосев. — Я пришёл…

— Знаю, зачем пришли! Витька только для подхода. А потом на Ляльку, эту заразу, свернёте. Плохо воспитываю подрастающее поколение, — с издёвкой произнесла она. — И всё на меня сведёте. Мать плохая, жена никакая! Зато любовница я какая, не знаешь? И не узнаешь, не подбирайся лучше. Ишь гладенький какой нашёлся.

— Подождите, Вера Игнатьевна, — попробовал успокоить её Лосев. — Я вам сейчас всё объясню. Нам посоветоваться с вами надо, как…

— Все вы сначала советуетесь, а потом под подол! Знаю! Учёная!

— Ладно, — усмехнулся Лосев. — Тогда я сначала вам представлюсь. А то вы сразу так на меня напали, что мы и познакомиться не успели.

Но женщина задобрить себя не дала.

— А мне и знакомиться с тобой не надо. Сдался ты мне! Где ты меня только засёк, не знаю. Что, приглянулась? Только не с той стороны подъезжаешь, миленький. В душу-то мне не лезь, в постель — это другое дело. Понял?

— Я-то понял. Вы не хотите понять.

— И я поняла. Будь спокоен. Я таких кобелей…

— Я к вам, Вера Игнатьевна, из милиции.

— Ха, напугал! А там что, не мужики? Знаешь, за мной какие оттуда бегали? А я…

Виталию стало ясно, что он ничего не добьётся. Это был разговор глухих, каждый вёл свою тему.

— До свидания, Вера Игнатьевна, — сказал Лосев. — К сожалению, разговора у нас пока не получилось. Перенесём его на другой раз.

В коридоре он увидел Ляльку и возле неё какую-то женщину, видимо, соседку, которая вытирала полотенцем лицо и руки девочки. Посмотрев на Лосева, женщина зло сказала:

— Хоть бы ребёнка постеснялись. Калечите ведь девочку.

— Ага, калечат, — охотно подтвердила Лялька. — А как гулять идти? Так можно, тётя Маруся?

Виталий не нашёлся что оказать и поспешно вышел на лестницу.

Он приехал к себе в отдел уже в конце дня. К счастью, Шухмин оказался на месте, иначе пришлось бы откладывать операцию.

Пётр сразу понял замысел Лосева и с обычным своим шумным энтузиазмом включился в разработку плана предстоящей операции. Прежде всего от него требовалось вспомнить в мельчайших подробностях весь путь их с Ниной в тот вечер по парку.

— Ну всё, — кивнул Виталий, когда Пётр закончил свой рассказ. — Мне пора. Будь здоров.

— Это уж ты будь здоров, — озабоченно ответил Шухмин.

Теперь путь Виталия лежал снова в парк.

Туда он приехал приблизительно в то же время, как накануне Петя Шухмин со своей девушкой.

Пройдя через центральный вход, Виталий замедлил шаг, гуляющей походкой обогнул высокую переливчатую стену фонтана и двинулся по аллее в сторону набережной. При этом он лениво поглядывал по сторонам и даже что-то безмятежно насвистывал сквозь зубы. Но уже через минуту ему пришла в голову мысль, что он ведёт себя неправильно. Он притворяется гуляющим без дела человеком, самым обычным и совсем безобидным. А вдруг ему поверят? Правда, Шухмин даже не притворялся, а в самом деле был в тот вечер таким обычным, отдыхающим человеком, и всё-таки за ним пошли. Возможно, за ним пошли случайно или он мог в какой-то момент вести себя не так уж обычно. Как Витька сказал? «Торчал, где не надо, и лупил зенки». Да, вот в этот момент Шухмин, видимо, вёл себя необычно. Но Виталий этого момента не знает. Да и сам Шухмин его не заметил. Значит, Виталию сейчас надо вести себя всё время необычно, чтобы на него обратили внимание.

Лосев постепенно из лениво гуляющего человека превратился в какого-то насторожённо-любопытного и весьма настырного типа, который на ходу ко всему подозрительно приглядывался и что-то вынюхивал, при этом неуклюже стараясь всего этого не показывать.

Таким манером он прошёл всю аллею, и на этом пути никто за ним не увязался. Виталий вышел на набережную, где на обширной площадке расположились четыре причудливых заграничных аттракциона и, как всегда, толпился народ. Среди этих четырёх аттракционов Виталий сразу узнал тот, возле которого фотографировался Витька с двумя приятелями. Наверно, его он назвал в подписи к фотографии печатным станком. Почему это он так странно его назвал, интересно знать?

Теперь следовало немного потолкаться среди публики, точь-в-точь как это сделали Шухмин и его девушка. Виталий вспомнил, что Пётр сумел даже за это время усечь, сколько минут кружится один из аттракционов, прикинуть, сколько человек он одновременно пропускает, сколько стоит в очереди и, следовательно, сколько времени нужно было простоять ему, Петру. Что ж, Виталий тоже мог проделать все эти расчёты, даже более откровенно, более деловито, чем Пётр. Можно и пометочки сделать.

Виталий с самым серьёзным и сосредоточенным видом стал прикидывать, то и дело поглядывая на часы, ход работы ближайшего из аттракционов. При этом он не забывал всё время подозрительно и как бы незаметно оглядываться и наконец медленно двинулся через площадку к одной из аллей, ведущей, судя по указателям, к тиру и концертной площадке.

И вот тут-то, в самом начале этой аллеи, Виталий вдруг ощутил за собой слежку.

Виталий выбрал момент и незаметно оглянулся. Было ещё достаточно светло, и он почти сразу заметил в толпе гуляющих двух незнакомых парней, заметил их напускное равнодушие, их неумелую маскировку. Впрочем, один из парней ему почему-то показался знакомым, хотя Виталий твёрдо знал, что нигде не встречал его.

Но сейчас следовало решать другую задачу. Итак, слежка за Шухминым началась здесь, около этих самых аттракционов. И за Виталием тоже. Выходит, они оба здесь «торчали, где не надо, и лупили зенки». Очень важное открытие.

Но главное всё же остаётся пока неясным. Почему слежка начинается возле аттракционов? Кто этих ребят послал? Зачем? Тут придётся кое с кем посоветоваться.

Размышляя, Виталий брёл по парку, уже не разбирая дороги и неотступно ощущая за спиной своих преследователей.

Бледно-голубое небо наливалось синевой, начинало темнеть. В аллеях и павильонах, на концертных и танцевальных площадках вспыхивали огни. Заметно прибавилось людей вокруг. Душный вечер снова опускался на город. Но здесь, в парке, всё же чувствовалась прохлада от бесчисленных фонтанов, небольших прудов, от реки.

Виталий неторопливо двигался в толпе гуляющих, соображая, что же всё-таки придумать, чтобы заставить парней, идущих за ним, раскрыться.

И постепенно у него начал складываться план дальнейших действий.

Неожиданно откуда-то сбоку он вдруг услышал радостный возглас:

— Виталий! Лосев! Стой, чертяка!

Вздрогнув, Виталий огляделся. Сквозь сплошной поток гуляющих к нему пробирался какой-то человек, резкие тени падали на его лицо, и Виталий его узнал, когда человек оказался уже совсем рядом и схватил его за плечи.

— Славка! — обрадовался Виталий.

Это был его давний друг по части, Слава Васнецов, с которым Виталий ни разу после демобилизации не видался. А ведь служили вместе не только в одной части, но и в одном взводе, а сначала и в одном отделении даже. Первый прыжок с парашютом исполняли вместе. Славка был всегда рядом во всех походах, на всех учениях.

— Слушай, ты же в Омске живёшь? — спросил Виталий. — Каким тебя ветром сюда к нам задуло, скажи на милость?

— Длинная история, — махнул рукой, Славка, и круглое, веснушчатое, вечно улыбающееся лицо его вдруг помрачнело. — Идём посидим, расскажу.

Вот тут-то Виталий и опомнился. Ах, как славно, но как некстати встретился ему его старый друг! Он нагнулся к Славке и тихо, то и дело опасливо оглядываясь по сторонам и как-то криво усмехнувшись, спросил:

— Ты, между прочим, знаешь, где я служу?

— Слыхал, представь себе.

Славкино лицо из мрачного стало вдруг напряжённым, он сразу ухватил странность лосевского поведения.

— Так вот, представь себе, — всё с той же нарочитой, даже неприязненной насторожённостью продолжал Виталий, — сейчас за мной, например, следят два лба, и мне обязательно надо узнать, зачем они это делают. — Он оглядел своего старого друга и удовлетворённо констатировал: — Вроде жирком ты не заплыл. Кое-чего ещё помнишь?

— А то, — ухмыльнулся в ответ Славка. — Я так понимаю, что расшифровываться перед ними ты, однако, не хочешь?

— То-то и оно.

— Может, мне исчезнуть? — Славка подмигнул.

— Пожалуй. Хотя… — И тут хитрющая Славкина улыбка навела Виталия на новую мысль. — Раз уж так… Давай дадим спектакль.

— Давай! — азартно согласился Славка.

Он уже загорелся, он уже стал и вовсе прежним, каким помнил его Виталий, каким Славка был на полосе препятствий во главе своего лихого отделения, где поначалу служил и Виталий. «Дьяволы» там служили, «голубые дьяволы», поскольку падали они с неба.

Виталий коротко изложил свой план.

— Утверждаю, — важно кивнул Славка.

И они сразу же поссорились, здорово поссорились, громко, зло, так, что на них даже стали оглядываться. И, продолжая ссориться, они двинулись в глубь парка, туда, где кончались аллеи и начинались рощи, полянки, овраги и узкие тропинки, еле различимые в слабом свете редких фонарей. Сюда мало кто решался забираться с наступлением вечера.

За тёмной стеной высокого кустарника, когда вокруг уже никого не было, Славка вдруг коротким и резким ударом, на который он был когда-то великим мастером, свалил Виталия на землю. «Знать бы с утра, другой костюм надел», — с досадой подумал Лосев, кубарем катясь по траве. Удар был нанесён, конечно, вполсилы, иначе бы уже о костюме не думал. А Славка между тем одним прыжком оказался верхом на противнике и, привычно заломив ему руку, прорычал:

— Будешь, гад, возвращать? Или…

И сразу же из-за кустов к ним метнулись две тени.

— Стой! — схватил Славку за руку один из подбежавших парней. — Кто такой, пусть сперва скажет.

— А ты сам-то кто? — задиристо спросил Славка.

— Не суй морду, — отрезал парень. — Без морды уйдёшь. Ну? — обратился он к Лосеву.

— Эй, парень, — насмешливо сказал Славка. — Сейчас нас трое на одного, а может стать два на два, улавливаешь арифметику?

И в тот же миг, скатившись на бок, он ловко ударил ногой стоявшего сзади него парня, тот, взвыв от боли, отскочил назад и, оступившись, повалился в кусты.

— Не надо, деточка, баловаться ножом, — укоризненно произнёс Славка и снова в тот же миг оказался на Лосеве. — Ну, гаврик, — обратился он ко второму парню. — Будем всё делать вместе или как?

— Ну, ты даёшь! — восхищённо произнёс тот. — Давай вместе.

— У тебя к нему чего? — снова спросил Славка, ткнув кулаком Лосева в спину.

— Надо знать, кто он такой.

— Это я тебе сам скажу. Он мне сотнягу третий месяц не отдаёт.

— Так мы его сейчас…

— Не тронь! — заорал Славка. — Его карманы мои, понял?

— Пойдём, Горшок, — плачущим голосом произнёс второй парень, выбираясь на четвереньках из кустов. — Ну их к…

— Эй, — прохрипел Виталий, приподняв голову. — Стой. Хрен с ним, отдам сотнягу. Но давай вместе пропьём. Чтоб не вся ему досталась. Подойдёт?

— Ну, ну… — для вида воспротивился Славка. — Ты у кого брал?

— Ха! Во дело! — восхищённо хлопнул себя по колену Горшок. — На троих, так? — Он уже забыл о своём приятеле. — Давай через час на набережной, у первого аттракциона. Лады?

— А, давай, — бесшабашно махнул рукой Славка. — Хоть выпьем. По-другому с него всё равно не получишь.

— Тогда общий привет, — приподнял руку Горшок.

И две тени исчезли за кустами.

Глава 4

В ОДНОМ ЮЖНОМ ГОРОДКЕ

Откаленко прилетел туда в середине дня. Как всегда, в аэропорту его уже ждали.

Капитан Туркевич, с которым он говорил ещё из Москвы, оказался спокойным, даже меланхоличным человеком лет тридцати пяти, совсем незаметным, буквально ни одной чертой не запоминающимся. Он напряжённо улыбался, говорил глуховато, неразборчиво, округлыми, тоже незапоминающимися фразами. И рост у него оказался средний, и комплекция средняя, и даже костюм на нём был какой-то тоже средний. У Игоря такие «средние» люди симпатии не вызывали, они его даже настораживали своей безликостью и незаметностью.

Впрочем, всё это сейчас было неважно. Главным было то, что из всей троицы, названной, а вернее, упомянутой администратором гостиницы во Внукове, удалось установить только одного, некоего Ткачука Олега Романовича, который предложил администратору купить золотые часы «Павел Буре» и оставил ту наглую записку в московской квартире. Вернее, установить удалось всех троих, большого труда это не составило, но остальные двое, возможно, с Ткачуком связаны не были, так как прилетели в Москву позже. Правда, все трое оказались из одного города, но причины приезда были указаны самые разные, да и улетели они из Москвы другим рейсом и, между прочим, в другой город. Словом, вполне возможно, что права была дежурная по этажу во внуковской гостинице, прелестная Вера Феодосьевна, утверждая, будто троица эта познакомилась лишь в Москве, в этой самой гостинице.

Однако строгие правила его непростой службы требовали от Откаленко полностью и до конца убедиться в правильности подобной версии. Кроме того, Ткачук мог тем двоим тоже предложить купить у него эти часы или что-то ещё, заслуживающее внимания, и тогда те двое могли оказаться ценными свидетелями. Так или иначе, но по их следам отправились коллеги Откаленко, от которых он ждал сообщений уже здесь, в этом южном городе. Ну а сам Откаленко должен был тем временем выяснить, что из себя представляют эти двое, Семён Михайлович Заморин и Илья Георгиевич Кикоев.

Но главного внимания, естественно, требовал Ткачук. Тут следовало учесть ещё одно обстоятельство. Было очевидно, что один он кражу у Потехина осуществить не мог и соучастниками были явно не москвичи, иначе не произошло бы такой «накладки» с адресами. Но и этим не ограничивалась сложность задачи, стоявшей перед Откаленко. Прежде всего ведь следовало убедиться, что сам Ткачук участвовал в краже у Потехина, и часы «Павел Буре» те самые, которые и объявлены в розыск. А для этого требовалось, как минимум, увидеть их. Потехин с дотошностью коллекционера указал на самые, казалось бы, мелкие индивидуальные особенности принадлежавших ему вещей. И на часах, например, имелись всякие царапины, вмятинки, пометки в некоторых местах, в частности на крышках. Игорь прихватил с собой эти показания Потехина, да и помнил он их наизусть, так что ему достаточно было только взглянуть на те часы у Ткачука.

А заодно следовало убедиться в наличии у него ещё каких-нибудь украденных вещей. Но сделать это было не просто. Ведь на обыск в доме Ткачука ни один прокурор не дал бы сейчас санкции.

Вот какие непростые задачи стояли перед Откаленко, когда он прилетел в этот южный город и в сопровождении молчаливого капитана Туркевича направился в гостиницу, где ему был забронирован скромный номер. Он оставил там свой видавший виды чемоданчик, а потом направился в горотдел представиться начальству.

Начальник горотдела полковник Шадури принял Игоря с обычным грузинским радушием и обещал, как он выразился, «любую помощь в любой момент».

В городе стояла небывалая даже для таких мест жара. У Игоря было ощущение, когда он только вышел из самолёта, что попал не просто в баню, а в финскую баню, где, как известно, раскалённый, сухой воздух составляет всю её суть.

Между прочим, из горотдела он вышел, уже имея не только адрес Ткачука, но и узнав место его работы — комбинат бытового обслуживания.

Здесь, в этом городе, Откаленко никогда не бывал. Суетливый, крикливый и весёлый, как все южные города, белый, словно выгоревший под жгучими лучами солнца, и по этой же причине такой сухой, почти рассыпчатый. Песок скрипел под ногами, тонкими струйками сыпался из всех щелей небольших, стареньких, сморщенных глинобитных домиков, стоило только удалиться от центральных улиц. Песок скрипел на зубах, горячие порывы ветра неожиданно швыряли его в глаза.

Комбинат, к которому подошёл Откаленко, размещался в небольшом, стандартном, двухэтажном здании.

Но вот в какой из его мастерских трудился Олег Романович Ткачук, было пока неизвестно. Это прежде всего и предстояло установить.

Игорь с минуту задумчиво стоял перед входом в комбинат, пока на улицу не вышел какой-то худющий, загорелый парень в голубой майке и серых, парусиновых, невероятно мятых брюках и, остановившись, достал пачку дешёвых сигарет. Игорь подошёл, на ходу тоже достав сигарету и попросив разрешения прикурить. И пока они прикуривали от одной спички, Игорь небрежно спросил:

— Олег на работе, не знаешь?

— Селезнёв-то?

— Да нет, Ткачук.

— А-а. Стучит. Чего ему ещё делать? — осклабился парень, обнажая редкие, мелкие зубы и мощные розовые дёсны. — Не знаем только на кого стучит.

— Выходит, на подозрении он у вас? — словно бы настораживаясь, спросил Игорь.

— А у тебя, значит, нет? Тогда чего нюхаешь?

«Ну, острые тут ребята, — подумал Откаленко. — Смотри, пожалуйста».

— Мало ещё его знаю. В Москве только сошлись и сразу разбежались.

— Точно. В Москве он был. Сказал, тётка померла.

— Эх! — мечтательно вздохнул Игорь. — У меня раз тоже так тётка померла. Четыре дня гулял будь здоров как. Теперь вот думаю, кого бы ещё так похоронить.

Парень небрежно оглядел Игоря и, усмехнувшись, махнул рукой.

— Махно и не то придумает, если стоящее дело подвернётся.

Игорь в ответ пожал плечами.

— Стоящее дело приносит доход, а куда его тут толкнёшь?

— А тебе что нужно, купить или толкнуть?

В ответ Игорь до обидного снисходительно посмотрел на парня и спросил:

— Ты откуда свалился, малыш?

Но тот в ответ лишь широко улыбнулся.

— Ты лучше спасибо скажи, что Гришку-Попа встретил, то есть меня. Это тебе судьба подарок преподнесла, понял?

«А ведь он, пожалуй, прав», — подумал Откаленко.

— Понял, — кивнул он. — И чтобы ты, Гриша, понял, что я понял, пойдём посидим. Где у вас тут можно?

— А Махно?

— Никуда не денется. Пусть стучит. Одной подмёткой больше у граждан будет. Так как? Я ставлю за знакомство.

— Что ж, с деловым человеком не грех и посидеть… за одним столиком, понятное дело. — И Гришка снова осклабился, обнажив свои могучие дёсны.

Через несколько минут они уже сидели в каком-то третьеразрядном кафе, темноватом, грязном, прокуренном, среди таких пьяных и бандитских рож, что обычный посетитель и минуты бы тут не выдержал. Кафе между тем называлось «Одуванчик».

Игорь сообщил новому знакомому, что приехал из Москвы, где случайно и встретился с Олегом в гостинице аэропорта. Ох, и здорово же они с ним там в тот раз набрались в подходящей компании (что, по словам дежурной по этажу, было и в самом деле, когда упомянутая троица весь вечер кутила со случайными собутыльниками, а наутро уже никто из них не мог вспомнить, с кем накануне их свела судьба). О своих занятиях Игорь поведал лишь намёками, но так, что Гришке показалось, будто он всё понял и сразу же проникся необычайной симпатией к новому приятелю. Этому способствовала и вторая бутылка, за которую они принялись.

— А Махно сюда кое-чего из Москвы притаранил, — пьяно ухмыльнулся Гришка. — Желаешь взглянуть? Можем устроить.

— Стоящее?

— Говорит, на ценителя. Но хрустов готовь много.

— Один работал?

Вот этот вопрос задавать не следовало, он сорвался у Игоря случайно, всё-таки и ему пришлось выпить наравне с Гришкой. И этот неуместный, неположенный вопрос словно встряхнул пьяного Гришку, наполовину, кажется, даже отрезвил его. Он насторожённо, с нескрываемым подозрением посмотрел на Игоря и, кривя толстые мокрые губы, ехидно осведомился:

— Никак, ты тоже постучать хочешь? Гляди, парень, если что, отсюда живым не выйдешь. Мне сейчас только свистнуть.

Игорь вдруг почувствовал, как заломило в висках и сухо стало во рту. Он, однако, заставил себя беспечно и снисходительно усмехнуться:

— Ты, Гришенька, я смотрю, человек вовсе необразованный. А тут, мне почему-то представляется, найдутся и образованные. Я им одно только словечко пропою, какое и тебе шепнул, да ты не заметил, и они, боюсь, тебя за близорукость твою сильно накажут, больно, чтобы ухи не развешивал и своих узнавал, сука ты последняя.

Такая спокойная уверенность, такая лютая, злая властность звучали в словах Откаленко, ибо он сам себя заставил поверить в то, что говорит сейчас, во второй, потайной смысл своих слов, что Гришка изумлённо вылупил на него пьяные глаза и неуверенно спросил:

— Это чего ж такое ты мне шепнул?

— Чего два раза не шепчут. На, выпьем сперва.

Они снова выпили, и Игорь продолжал:

— Слушай, Поп, и наматывай. Кое-чего, может, я у Махно и возьму, если моим любителям подойдёт, посмотрим. Но главное не в том. Мне тут скоро кое-чего подкинуть должны, чего я сам толкнуть желаю. А Махно мне гавкал, что есть тут кому. Так это или зря гавкал?

Гришка задумчиво поскрёб затылок.

— Так-то оно так. Кому толкнуть, найдётся. Но у тебя, допустим, и гвоздя не купят, если… Ну, как сказать?.. Не поручится за тебя кто. Уж больно контора у нас тут метёт здорово. Полковничек сидит один, мать его…

— А мы по-другому сделаемся, — усмехнулся Откаленко, поняв нехитрый Гришкин умысел. — Ты, к примеру, не прочь заработать, я полагаю?

— Ха! Кто ж откажется? — гоготнул Гришка.

— Тогда за наши дела, — предложил Игорь, поднимая рюмку.

Они дружно выпили, сунули в рот по ломтику колбасы, и Игорь продолжал:

— Раз уж мы с тобой скорешились, давай Махно пока оставим. Я тебе верю, понял?

— П-понял, — мотая головой, нетвёрдо ответил Гришка.

— Ну а потому к завтрашнему дню, — внушительно сказал Откаленко, — мне представь, чего Махно толкает и по какой цене. Плата аккордная.

— Б-бутылка небось? — тупо уставился на него Гришка.

— Две. А если что куплю, тебе, как в комиссионке, отломится. Только не семь, а… пятнадцать процентов. Идёт?

— Д-д-двадцать… — с пьяным упрямством возразил Гришка. — Р-риск, понимаешь…

— В отдельных случаях нет вопроса. — Игорь сделал широкий купеческий жест, потом посмотрел на поникшего Гришку и совсем мельком на часы. — Но главное, Гриша, — напомнил Откаленко, — это второй вопрос: кому мне толкать, кто примет? Это ты не забудь. Понял ты меня?

— П-понял…

— И всё пока, — мягко сказал Откаленко. — Пойдём, Гриша. Продолжение завтра.

Он поманил официантку.

Через минуту они с Гришкой, под руку и чуть раскачиваясь, вышли из кафе.

С большим трудом вырвав из Гришки адрес, Откаленко поймал такси и благополучно доставил нового приятеля до места назначения.

Возвратившись в горотдел и разыскав капитана Туркевича, он, отдуваясь, сказал:

— Ох, Владимир Осипович, где бы окатить голову и раздобыть стакан крепкого чая? Гадости наглотался, памятуя совет полковника.

Полковник Шадури и в самом деле сказал ему на прощанье: «Помни, дорогой, тебя тут ни одна душа не знает, в нашем деле это всегда ба-альшой козырь».

В горотделе оказалась отличная душевая, и окатиться Игорю удалось с головы до ног. Ну а чаем угостил его лично капитан Туркевич у себя в кабинете. За чаем Игорь и рассказал ему о своих похождениях.

— Ну ладно, — заключил Туркевич. — Значит, завтра к двенадцати у вас будет справка на Гришку-Попа и Ткачука и первые данные о Заморине и Кикоеве.

Утром Игорь проснулся от нестерпимо-жгучих солнечных лучей, бивших прямо ему в глаза. Наскоро позавтракав в гостиничном буфете, он направился в горотдел.

Неожиданно, где-то на середине пути, когда Игорь уже вышел на нужную ему людную центральную улицу, в толпе прохожих мелькнула чья-то знакомая физиономия, мелькнула и тут же исчезла, растворилась за спинами снующих мимо людей, оставив у Игоря сосущее, неприятное чувство, словно он нечаянно коснулся чего-то мерзкого, а может быть, и… опасного. Что это был за человек, откуда?

Нет. Игорь не думал, что за ним кто-то следит, как там, в Москве, за Шухминым, но что его кто-то увидел, сомнений не было. И может увидеть снова, может и вернуться, чтобы ещё раз увидеть. Да кто же в конце концов был этот человек?..

Откаленко и в самом деле прошёл мимо горотдела, глазом даже не поведя в его сторону. А, чёрт! Он вспомнил наконец эту паскудную физиономию. Ну, конечно! Этот малый сидел вчера за столиком в кафе «Одуванчик», совсем недалеко сидел, и дул водку пополам с пивом в обществе ещё двух таких же пропойц с бандитскими рожами и раз или два, кажется, с любопытством посмотрел в сторону Игоря и Гришки. Ну вот и прекрасно! Теперь всё встаёт на место. Да, о чём-то Игорь подумал ещё, когда вдруг вспомнил этого парня… А-а, он пришёл к заключению, что одним из дворов по левой стороне улицы — следовало только поточнее рассчитать, каким именно, — можно было попасть во двор горотдела, и уже никто этого не увидит.

Игорь решил немедленно реализовать столь счастливую идею.

Туркевич ждал его в своём кабинете.

Слабо улыбнувшись бледными, незаметными губами, Туркевич спросил:

— Начнём?

— Начнём, — согласился Откаленко. — Но сначала одно организационное предложение. А ещё раньше — вопрос: кто заказывал мне номер в гостинице?

— Жена.

— Жена? — удивлённо переспросил Игорь. — Почему жена?

Туркевич улыбнулся, как всегда, почти незаметно, но Игорь уже научился улавливать всякие чувства на этом, казалось бы, совершенно невозмутимом лице.

— Почему жена? — переспросил Туркевич. — Дело в том, что она работает в тресте кафе и ресторанов. Заказ на номер шёл от этого треста.

— Отличная школа, — согласился Откаленко. — По всему видать. Ну а теперь организационное предложение. Дело в том, что мне пришлось добираться до вас сегодня довольно сложным путём. Другой раз это может обернуться неприятностью.

И он рассказал о своём утреннем приключении.

— Дайте телефон для связи, — попросил Игорь, — и адрес для экстренных встреч. Так, знаете, на всякий пожарный случай.

— Правильно, — одобрил Туркевич. — Пишите и оставьте на столе.

— Само собой.

Туркевич продиктовал два телефона и, подумав, адрес. Листок остался на столе, и в течение всего последующего разговора Игорь то и дело поглядывал на него.

— Вот что мы пока установили, — сообщил Туркевич, раскрывая свою папку. — Сегодня и завтра кое-чего ещё добавим. Первое. Ткачук Олег Романович, кличка Махно. Одна судимость. Кража. Неумён, агрессивен, хвастлив, любит приврать. Верить можно только, когда он испугается. Обширные связи в уголовной среде. Не организатор, не лидер, как говорят. Исполнитель. Авторитетом большим не пользуется. Из города раньше не исчезал. Работает в мастерской быткомбината, это вы знаете. Есть брат, старший. Сидит, срок большой, за вооружённый грабёж. Мы его и брали. Этот умён, инициативен и очень опасен. Сестра замужем, в другом городе. Вот таков Махно. Ну, Гришку, то есть Григория Сербина, по кличке Поп, я вам уже характеризовал. Судимость одна, хулиганство. Это, повторяю, мелочь среди них.

— Насчёт Ткачука, — сказал Игорь. — Заморин и Кикоев в его друзьях числятся?

— Такие у нас вообще по учёту не проходят.

— Вот тебе раз! А по адресному столу?

— Сегодня всё уточним. Это только первые данные.

— Из Саратова сведения поступили?

— Поступили, — махнул рукой Туркевич. — Ни того, ни другого обнаружить пока не удалось.

— М-да… — вздохнул Игорь. — Ну, ребята наши там всего один день. Может, ещё обнаружат.

— Ладно. — Туркевич уступчиво кивнул. — Мы пока здесь пошуруем.

Они простились.

Игорь вышел не на улицу, а во двор и уже знакомым путём выбрался на тихую, зелёную улицу.

Адрес Гришки он запомнил твёрдо. Этого тоже требовала его профессия, и зрительная память никогда ещё Игоря не подводила, ни в одном городе, куда заносили его беспокойные дела розыска.

Когда Игорь вышел наконец на нужную улицу, то сразу увидел вдали на скамейке Гришку. В старенькой, вытянутой на груди майке, в парусиновых, немыслимо мятых брюках и разбитых тапочках на босу ногу, Гришка безмятежно покуривал, жмурясь от солнечных лучей, падавших на него сквозь редкую крону деревьев.

Игорь вяло дополз до скамейки и уселся возле Гришки.

— Ну, — сказал Игорь лениво. — Надумал чего?

— А тебя… — Гришка вдруг загадочно умолк, и Игорю стоило усилий продолжать спокойно жмуриться на солнце и не посмотреть в сторону своего собеседника. — …Тебя Махно вспомнил, — закончил Гришка, торжествуя.

— Чего ж ему не вспомнить, раз я его помню, — пожал плечами Откаленко. Всё же ему стало немного не по себе.

— Слышь, Чёрный? А какая такая была тебе выгода через меня с ним торговать, а?

— Была да сплыла.

— А всё ж таки?

И в этой жестокой настырности Откаленко ощутил что-то новое, что-то не Гришкино, словно кто-то внушил её ему, кто-то ему велел повести так разговор.

Игорь лениво повернул голову, оценивающе-небрежно оглядел подавшегося к нему Гришку и презрительно процедил сквозь зубы:

— Катись лучше, бобик. Дёрнуло меня гавкать с тобой вчера.

— Ладно тебе! — уже всерьёз обиделся Гришка. — Ты на встречу-то пойдёшь или нет?

— Моё дело. Махно твой тоже не царь морской. У вас тут рыбка покрупнее ходит.

Откаленко решил не только показать Гришке, какая дистанция их разделяет, не только дать понять, что там Гришка просто мелочь, шелуха рядом с ним, Чёрным, что его дело шестерить, состоять на побегушках, но что и сам Махно тоже в его глазах не бог весть какая величина.

— До той рыбки тебе, Чёрный, без нас не добраться, понял? — обиженно сказал Гришка, отодвигаясь. — Не очень-то кидайся.

— А что?

— А то. Укусить могут.

— Это меня? — мрачно и удивлённо спросил Игорь.

— До хотя бы и тебя.

— Ну, топай, топай! — Игорь зло хохотнул. — Я гляжу, ты перегрелся, бобик.

— Ладно, — не вытерпел Гришка. — Махно тут, у меня сидит. Пойдёшь? — И он кивнул на свою калитку.

— А товар?

— Небось при нём.

— Пойдём, чего ж, — лениво согласился Откаленко.

— А комиссия будет?

— Будет, будет. Всё тебе, Гришенька, будет, чего на роду написано.

Они поднялись со скамейки и направились к калитке. Она отворилась с душераздирающим визгом, чертя нижним краем по песку.

Откаленко, не выдержав, усмехнулся.

— Даёт у тебя калитка, очумеешь.

— Сознательная. Никто нежданно не явится. Ты гляди, полкан мой выскочит.

И в самом деле из-за небольшого дома в глубине двора вылетела крупная дворняга, чёрная, лохматая, с квадратной мордой и обрубленным хвостом. Злобно рыча, она кинулась к незнакомому человеку. Игорь остановился и упёрся глазами в круглые, осатанелые от злости собачьи глаза. Пёс тоже остановился, яростное клокотанье усилилось, пасть приоткрылась, стали видны белые клыки.

Гришка собрался было дать какую-то команду, но Откаленко движением руки остановил его.

— Как звать-то? — спросил он, не отводя глаз от собаки.

— Марс.

— Ишь ты! — усмехнулся Игорь и вдруг грозно окликнул: — Марс!

Уши собаки приподнялись. Она словно удивилась.

— Ко мне! — снова приказал Игорь.

Собака, однако, не шелохнулась, но глаза раза три подряд недоуменно мигнули.

Игорь сделал твёрдый шаг вперёд и властно произнёс:

— На кого лаешь?

И собака, вывалив язык, воззрилась на него в полном недоумении, словно и в самом деле не понимая, на кого это она вдруг решилась лаять. Она даже села, Чтобы основательнее подумать над этим.

А Игорь уже уверенно подошёл к ней и спокойно потрепал её за ухом.

— Ну, ты даёшь, Чёрный! — восхищённо удивился Гришка. — Чтобы Марс так…

Они двинулись к домику, и за ними, неохотно поднявшись, потрусил Марс, явно смущённый всем происшедшим с ним.

Дверь в дом оказалась незапертой. Гришка только толкнул её и провёл Откаленко по темноватому коридорчику, затем они поднялись по узкой, скрипучей лестнице на маленькую площадку, куда выходило две двери. Открыв одну из них, Гришка кивком пригласил Откаленко за собой.

Небольшая, душная комната была залита солнцем. И в первый момент Игорь, невольно жмурясь, даже не заметил длинного, худощавого парня, развалившегося в старинном кресле с диковинной резьбой и потёртыми, рваными подлокотниками, невесть как оказавшемся в этой убогой, пыльной комнатёнке.

Парень оглядел Игоря и небрежно спросил Гришку:

— Этот, что ли?

— Ага. Этот, — охотно подтвердил Гришка.

— Ну, — обратился парень уже к Откаленко, — чего ты тут, гад, нюхаешь?

Впрочем, в голосе его не было злости.

— Что ж, Олежек, — насмешливо спросил Откаленко, — знакомых не признаёшь?

— Не-а, — с такой же точно насмешкой покрутил головой Ткачук.

— Та-ак, — протянул Откаленко, без приглашения садясь на какой-то стул прямо на середине комнаты и вытаскивая сигареты. — Значит, как пить, так знакомый, а как дела делать, так всё, ваших нет?

— Допустим. Дальше что? — всё с той же нахальной усмешкой ответил Ткачук.

Игорь не спеша встал, приблизился к насторожившемуся Ткачуку и вдруг, нагнувшись, неуловимым движением рванул ножку кресла, в котором сидел Ткачук. И тот кубарем вывалился на пол, а кресло, с наполовину оторванной ножкой, покатилось в другую сторону. Игорь мгновенно прижал Ткачука коленом к полу и вывернул ему за спину руку. Тот взвыл от боли.

— Отпусти, гад! Убью! Гришка!

Но Гришка, оцепенев от неожиданности, словно прилип к стене, испуганно хлопая глазами, и только всё время спрашивал срывающимся тенорком:

— Ты чего делаешь? Ты чего делаешь?

— Ладно уж, вставай, — сказал Откаленко брезгливо и махнул рукой.

Он снова уселся на свой стул посреди комнаты. Сигарета, оставленная им там, ещё дымилась, и он с удовольствием её раскурил.

Ткачук с трудом поднялся на дрожащие ноги и, волоча их, отыскал себе какой-то другой стул.

— Будет разговор? — усмехаясь, спросил Игорь.

— Но-но! Хрусты есть?

— И хрусты есть, и кое-чего ещё найдётся, — кивнул Откаленко. — А у тебя что в обмен на хрусты водится?

Разговор приобретал вполне мирный характер, словно и не было этой короткой злобной стычки. Но Игорь прекрасно понимал, что именно благодаря ей и начался этот мирный разговор. За семь лет работы в розыске он успел уже изучить эту поганую породу людишек. Он не имел никакого желания копаться в их искалеченной, гнилой психике и выискивать всякие причины, как это склонен был всё время делать его друг Лосев. Игорь использовал свои знания лишь для дела, конкретного дела, которым в данный момент занимался. «А всех жалеть у меня нервов не хватает, — говорил он. — Я только тех жалею, кого эти гады обидели, а их самих пусть вон Лосев жалеет, я их душить буду, пусть лучше не попадаются». А уж как надо «душить», это Откаленко знал.

— Что у меня в обмен водится? — переспросил Ткачук, осторожно шевеля больной рукой, которую Откаленко только что ему чуть не вывернул. — Найдётся чего. А хрустов у тебя хватит?

— Не хватит, так догоним и ещё добавим. Сперва показывай, — скомандовал Откаленко.

— Ну, гляди, раз так.

Ткачук не очень бодро встал, прошёл в угол комнаты к стоявшему там старенькому, потрескавшемуся комоду, с усилием выдвинул один из разваливающихся его ящиков и, порывшись, вытащил какой-то пухлый газетный свёрток. Стоя спиной к Игорю и стараясь загородить от него этот свёрток, он с шумом развернул газеты и, снова всё сунув в ящик, проделал там какие-то манипуляции, после чего повернулся к Игорю, держа в руке тёмную деревянную коробочку.

Откаленко исподтишка внимательно наблюдал за ним и уловил желание Ткачука скрыть что-то ещё в том газетном свёртке.

— Гляди, — с показной небрежностью сказал Ткачук, протягивая Игорю коробочку.

Игорь с таким же скучающим видом взял её. В коробочке лежали часы, большие старинные карманные часы в золотом или позолоченном корпусе, последнее Игорь даже не успел определить. Первое, что бросилось ему в глаза, было название фирмы на желтоватом циферблате с золочёными римскими цифрами и изящными, ажурными стрелками. Название состояло из четырёх латинских букв: «СУМА». Вот тебе и «Павел Буре»! Игоря охватила досада.

— Но ты пойми, голова, это, так и так, не старина. А есть, допустим, часики, за которые мои клиенты сколько хошь дадут. Старинных фирм часики, усёк?

— Чего ж тут не усечь! — вздохнул Ткачук. — Эх, знать бы…

Секунду подумав, он посмотрел на смирно сидевшего в стороне, у стены, Гришку, время от времени лишь угодливо скалившего свои мелкие зубы на розовых дёснах. В глазах Гришки светилось нестерпимое любопытство и жадная насторожённость. Как раз последнее Ткачук, видимо, заметил, и это ему не понравилось. Хмурясь, он сказал:

— Давай, Поп, глянь, не нюхает там кто внизу.

— Марс там сразу загавкает, не боись.

— Я чего сказал! — прикрикнул Ткачук.

Он проводил его взглядом и, когда за Гришкой закрылась дверь, презрительно усмехнулся и сказал:

— Были, понимаешь, у меня часики, — не отвечая на вопрос, снова вздохнул Ткачук. — Толкнул два дня назад всего. Ох, часики! Ну точно, как ты говоришь. Старинной фирмы, желтяки, с тремя крышками. Фирма «Павел»…

— «Буре»?

— Во-во! Точно. Эх, продешевил я с ними, кажись.

— Вернуть можешь?

— А сколько ты, к примеру, за них дашь?

— Мои клиенты сколько хошь за них дадут. Но посмотреть надо.

И тут у Игоря мелькнула вдруг новая, сразу зажёгшая его мысль. Когда человек весь «заряжен» на дело, которое делает, такие мысли приходят внезапно и как бы сами собой.

— А деятель тот солидный, кому ты их толкнул? — спросил Игорь небрежно.

— Ого! Ему ещё и не то толкают, что я. Это мелочь, если хочешь знать.

— Камушки? — С такой удивительной естественностью и нетерпеливой жадностью спросил Игорь, что на секунду даже сам поразился силе своих придуманных чувств, даже голос дрогнул от волнения, чего уж и вовсе, кажется, ждать было невозможно. Видно, сказалось в этот миг, прорвалось подлинное волнение, которым Игорь был охвачен, совсем, конечно, по другой причине.

И нетерпеливая эта жадность в его голосе не скрылась от Ткачука, жадность эта окончательно его к Игорю расположила и вызвала доверие, так это было похоже на него самого, на его чувства.

— Не камушки, а старина, — пояснил он. — Ценности огромной, видать. Деятель тот аж опупел, как увидел. На одни очки другие надел. Потеха, ей-богу.

— А чего он увидел-то?

— Эту самую… Как её?.. Ну, ящичек такой…

— Шкатулка?

— Во-во! Красоты-ы… В жизни такой не видел. Ну, и цена, я тебе скажу, опупеешь.

— Тоже взглянуть бы не мешало, — заметил Игорь. — Может, и тут ты прогадал.

— Тут не я, — махнул рукой Ткачук. — Директора вещь.

Это была явная кличка, и кличка непростая. Она вела куда-то, и чутьё сразу подсказало Игорю, что ему ещё придётся до этого докапываться.

— А вот часики… — вздохнул снова Ткачук. — Как бы тебе их показать…

Откаленко чувствовал, что не всё ещё потеряно, раз часы «Буре» существуют. А кроме того, появилась какая-то редкая шкатулка. И у Потехина была украдена шкатулка. Нет-нет, не всё потеряно, и этот Ткачук для Игоря сущая находка. Чутьё оперативника подсказывало ему, что надо тянуть ниточку дальше и рано ещё возвращаться в Москву, тянуть дальше и не порвать малейшим каким-нибудь неловким движением, потому что ниточка становится всё тоньше. Сейчас впереди замаячила фигура куда крупнее и опаснее, чем этот Ткачук. Интересная, кажется, фигура, приёмщик краденого, особо доверенное лицо. И подобраться к этому человеку непросто, совсем непросто, сложнее, чем даже думает Ткачук.

— Кличка-то у него есть? — поинтересовался Откаленко.

— Не-а. Терентий Прокофьевич, только так, — со значением ответил Ткачук. — Тут вся закавыка. И наш, и не наш. И чёрт его знает чей.

— Ну, Директор-то знает.

— Надо думать. Доверие там вроде полное.

— Может, ты меня как покупателя приведёшь?

— Не-а. Прогонит, — убеждённо возразил Ткачук.

— А может, как кореша и продавца?

— Тоже прогонит. И ещё Директору на меня капнет. Водит, мол, всяких. Ну а тот… Помоги и помилуй.

— Пхе! Всяких мы Директоров давили.

— Только не этого. И всё. — Ткачук сурово прихлопнул кулаком по ладони. — Директора забудь и не гавкай. А вот с Терентием… Давай так, — подумав, предложил Ткачук не очень уверенно. — До вечера. Ты где у нас в городе якорь бросил?

— Где ты с Директором в Москве, там и я здесь, — усмехнулся Откаленко.

— Оставь, говорю! — с угрозой произнёс Ткачук. — Обожжёшься.

— Ладно. Я чужой закон уважаю, — снисходительно успокоил его Откаленко. — «Южная».

— Добро. Так уговор, до вечера. Если получится, я за тобой приду или к тебе приведу. Сговорено?

— Время какое?

— Как стемнеет. Чтобы все кошки стали серыми, — засмеялся Ткачук.

— Бывай, — кивнул на прощание Игорь.

Спустя несколько минут он уже шёл по раскалённым плитам тротуара, высматривая очередную тележку с газированной водой.

Он остановился возле витрины какого-то магазина, заметив у входа его табличку, извещавшую, что в магазине есть телефон-автомат.

Кабина с телефоном-автоматом стояла у стены возле входа. Игорь не спеша обследовал полупустые прилавки, после чего зашёл в кабину. Опустив монету, он набрал запомнившийся ему номер.

Капитан Туркевич, к счастью, оказался на месте.

— Привет, — буркнул Игорь, разглядывая подошедшего в этот момент к кабине человека. — Свой говорит, узнаёшь?

— Так точно, — ответил Туркевич. — Есть последние сообщения из Саратова. Никто из ваших знакомых там не обнаружен.

— Та-ак… — досадливо промычал Игорь, наблюдая за стоявшим возле кабины человеком. — Свидеться надо, понял?

— Идите по известному вам адресу, — сказал Туркевич, видимо, нисколько не удивлённый странным тоном своего собеседника. — Я буду там через… двадцать минут.

В это время человек, стоявший возле телефонной кабины, озабоченно взглянул на часы, махнул рукой и направился к выходу из магазина. Откаленко проводил его взглядом и уже совсем другим тоном сказал Туркевичу:

— Проверьте. Вышел на скупщика, некоего Терентия Прокофьевича. Возможно, сегодня вечером состоится с ним встреча. Ведёт Ткачук. Кто такой этот Терентий?

— Ясно. До встречи, — коротко ответил Туркевич.

Игорь повесил трубку.

Через минуту он снова плёлся по залитой жарким солнцем улице.

Дверь ему открыл Туркевич.

Они прошли по короткому коридорчику в небольшую, скромно обставленную комнату с каким-то знакомым Игорю, казённым, нежилым духом. В квартире не было слышно ни звука.

— Обедали? — спросил Туркевич.

— Не успел.

— Ну, давайте хоть перекусим пока.

Туркевич достал из старенького, скрипучего буфета термос с чаем, хлеб, свёрток с колбасой и блюдце с жёлтым кубиком масла. Всё это он расставил на пыльном столе, предварительно застелив его какой-то скатёркой, и предложил:

— Подсаживайтесь. Заодно всё обсудим.

Игорь не заставил себя упрашивать.

Разливая чай, Туркевич сообщил:

— Терентия знаем. Но подходов к нему нет. Очень осторожен. Боятся его. Никто ни разу на него не показал. Хотя точно знаем, принимает краденое. Но два раза налетали по свежим, казалось, следам и ничего не находили. Исчезает барахло мгновенно.

— Связи выявлены?

— Кое-какие.

— Махно?

— И он. Он-то всюду следит, — махнул рукой Туркевич.

— А Директор?

— Это серьёзнее уже. Кличка встречается, человек — нет. Ни по одному нашему делу не проходил. Видимо, здесь, в городе, не действует.

— Гастролёр?

— Скорей всего.

— Да, скорее всего, — задумчиво подтвердил Игорь.

Туркевич осторожно заметил:

— Через Терентия можно, я думаю, выйти на него.

— Сначала надо на самого Терентия выйти и войти к нему в доверие, а это, сами говорите, непросто.

— Это точно.

— И времени требует, — вздохнул Игорь. — А у меня его, считайте, и вовсе нет.

— Всё равно бросать нельзя, — убеждённо возразил Туркевич, и в голосе его прозвучали какие-то сильные, твёрдые, незнакомые Игорю нотки. — Раз такая удача подвалила, что на Терентия вышли. Только тут каждый шаг надо продумать тщательно, — продолжал Туркевич. — Каждый свой шаг. Конкретная задача у вас какая?

— Увидеть часы и шкатулку.

— И если они с вашей кражи, то что дальше?

— Дальше через Ткачука постараться выйти на всю группу. Один он эту кражу не мог совершить. И ещё корешок в Москве остался. Кто-то им там дал подвод под ту квартиру.

— Ясно. Наша просьба: в любом случае выявить какие-то его связи, Терентия этого. И особо пощупать насчёт Директора. Очень неясная фигура.

— Буду помнить. Как Заморин и Кикоев, установили?

— Нет таких в городе.

— Ого! Неужто они по чужим паспортам в Москве проживали?

— Возможно. Разини и в Москве есть, — едва усмехнулся Туркевич.

— Разини есть всюду, — хмуро возразил Откаленко. — Возможно, они у вас кантуются без прописки, — и продолжил: — Давайте уточним всё же мою легенду. Я буду излагать, а вы под неё копайте. Она пока весьма условная.

И вот постепенно, в спорах, сомнениях, поисках, воспоминаниях и озарениях, начала складываться некая новая жизнь, которую должен был намертво запомнить Игорь. Впрочем, для него это была не новая работа. Как и для капитана Туркевича, кстати сказать.

Наконец Туркевич вздохнул и, аккуратно загасив в пепельнице очередную сигарету, заявил, откидываясь от стола:

— Ну тебя к чёрту. Обалдели мы с тобой уже. И кажись, всё, что можно, придумали. Так?

— Пожалуй, — неуверенно согласился Откаленко.

— Не пожалуй, а точно. И не сомневайся. Сейчас двигай в гостиницу, ложись и не вставай, пока гости не явятся. Полный отдых, договорились?

— Да, — с силой потягиваясь, кивнул Откаленко. — Лишь бы пришли.

Они простились. Первым ушёл Откаленко. Как уходить из таких квартир, он знал.

Было уже около пяти, когда Игорь появился в гостинице. Он прошёл к себе в номер и повалился на кровать. По его расчётам, гости если и заявятся, то не раньше как часа через три, когда начнёт хоть немного темнеть.

Игорь прикрыл глаза. Здорово, однако, он устал. Сейчас только это почувствовал. И, оказывается, болела голова. Лежать с закрытыми глазами было удивительно приятно.

В окно медленно заползали жиденькие сумерки.

Он задремал окончательно и уже не видел, как тускнели, серели медные, жаркие полосы на потолке и стенах, как серыми сумерками заполнялась комната и в потемневшем небе начали возникать тонкие жёлтые иголочки первых звёзд.

Внезапный стук разбудил Игоря. Он открыл глаза, приподнялся на локте, зевнул и прислушался. Стук повторился уже настойчивей. Игорь вздохнул, крепко провёл ладонью по лицу и нехотя сполз с постели.

— Сейчас!.. — ворчливо крикнул он, направляясь к двери.

Щёлкнул замок, дверь распахнулась. На пороге стоял Ткачук.

— Дрых? — весело спросил он, входя и по-хозяйски оглядывая комнату. — А ну давай на выход с вещами. Ждут нас.

— Можно и без вещей, — проворчал Игорь, шнуруя ботинки.

— Можно. Но хрусты чтоб были. Велено так, понял?

Игорь выпрямился, вразвалочку подошёл к слегка оробевшему Ткачуку, крепко взял его за ворот рубахи и, притянув к себе, угрожающе процедил сквозь зубы:

— Запомни, бобик, мне велеть нельзя. Будешь в Москве, спроси про Чёрного.

— Отпусти… — полузадушенно прохрипел Ткачук и, когда Игорь с силой оттолкнул его от себя, добавил, потирая шею: — Ты, зараза, легче, понял? А то…

— Ну, что «а то»?

— А то… пожалуюсь.

— Ха! На меня, чтоб ты знал, жаловаться можно только господу богу и митрополиту. А к ним побежишь — от них не вернёшься. Усёк?

— Найдётся кому ещё пожаловаться, — сердито сказал Ткачук. — Ну, пошли, что ли? Говорю ж тебе, ждут.

— Терентий?

— А кто ж ещё? Даже интерес проявил. Кто да откуда? А я почём знаю, откуда ты.

— Что ж ты ему сказал?

— Сказал, в гостинице познакомились. Свой, мол, парень.

— А как познакомились, помнишь?

— Откуда мне помнить? Пьяные все были. Я так ему сказал.

— Он про это тоже, выходит, спросил?

— Ага. Спросил.

— Ладно. Потопали. Сам всё скажу.

Игорь направился к двери.

— А ты чего же пустой идёшь? — в спину ему недовольно спросил Ткачук.

— Я что сказал? — с угрозой ответил Игорь, приоткрыв дверь. — Пошли.

И Ткачук покорно последовал за ним.

Всю дорогу они шли молча. Ткачук выказывал свою обиду и дулся. Игорь размышлял. Что-то не понравился ему внезапный интерес Терентия к его персоне. Всё так же молча свернули в узкую, полутёмную и пустую улочку, мимо которой они уже один раз прошли. Игорь, остановившись, демонстративно прочёл на углу её название. После этого они зашли в большой, уже совсем тёмный, без единого фонаря, двор. В дальнем конце двора оказался двухэтажный бревенчатый дом, второй этаж которого был опоясан галереей, куда выходили двери квартир или, может быть, отдельных комнат.

По скрипучей, какой-то трухлявой лестнице они поднялись на второй этаж, вышли на галерею, и Ткачук деликатно постучал в одну из дверей. Игорь постарался запомнить и её, тем более что ждать пришлось довольно долго, пока за дверью послышались шаги.

— Кто там? — спросил чей-то мужской голос, как показалось Игорю, довольно молодой и энергичный.

— Свои, — ответил явно не специальным отзывом Ткачук. — Это я, Терентий Прокофьевич.

— Жди, — донеслось из-за двери, и шаги удалились.

— Чудит старик, — проворчал, словно ни к кому не обращаясь, Ткачук.

«Что-то пошёл прятать, — подумал Откаленко. — Возможно, ещё кто-то ждёт».

Но вот шаги послышались снова, звякнули замки, и дверь отворилась. В тесном тамбуре-передней, заставленном какими-то ящиками и свёртками, стоял высокий, мускулистый человек лет пятидесяти, седые волосы красиво лежали вокруг полного загорелого лица. На нём была зелёная рубашка с короткими рукавами и светлые, модные, вельветовые джинсы с широким кожаным ремнём. Расстёгнутый ворот рубахи открывал крепкую, без морщин шею. Зоркие тёмные глаза под седыми бровями и твёрдая линия рта выдавали ум и характер. Имя совершенно не вязалось с внешностью этого человека, имя тянуло к какой-то кондовой старине.

— Заходите, ребятки, — добродушно, как-то даже по-простецки, как давних знакомых, пригласил Терентий Прокофьевич и открыл другую дверь, уже в комнату. — Прошу.

Голос его звучал сильно и уверенно.

Да, с таким Терентием Прокофьевичем встретиться Игорь не ожидал. Задача осложнялась.

Комната оказалась большой, просторной, с деревянным, из досок, потолком, как на даче, с большим, во всю стену, красивым, дорогим ковром, с картинами на других стенах и низкой широкой тахтой. Напротив стоял огромный, в полстены, старинный буфет, с замысловатыми пристройками, башенками, выпуклыми дверцами, цветными стёклышками, чем-то напоминавший средневековый замок. Возле тахты стоял круглый, под красной бархатной скатертью, стол и возле два тяжелых старинных кресла.

Все трое не спеша закурили, и Ткачук, не выдержав скрытого напряжения этой сцены, суетливо и угодливо сообщил:

— Вот это Чёрный, Терентий Прокофьевич, про которого я вам толковал. Из Москвы.

— Вижу, — кивнул тот и, обращаясь к Игорю, вежливо спросил: — С чем пожаловали?

Игорь, хмурясь, исподлобья огляделся, потом остановил взгляд на хозяине и, презрительно усмехнувшись, процедил:

— Марафет наводишь? И не таких барыг видели. Берёшь вещь? Толкаешь вещь? Сразу говори. За делом пришёл, не в гости.

Терентий Прокофьевич улыбнулся и просто ответил:

— И беру, и толкаю.

— Тогда третий лишний, — заключил Игорь и обернулся к Ткачуку. — Слышь, Махно? Давай топай. За мной не пропадёт. Завтра встретимся, где сегодня. Ну давай-давай.

Ткачук растерянно посмотрел на Терентия Прокофьевича. Тот спокойно кивнул в ответ. Ткачук поднялся.

Когда он ушёл и наружная дверь за ним с лязгом захлопнулась, Игорь сказал:

— Надо думать, вы от него, — он кивнул на дверь, — всё обо мне знаете, что требуется. И можно, значит…

— Не всё, — спокойно перебил его Терентий Прокофьевич, потягивая сигаретку.

— Чего ж ещё?

— С кем вы в Москве познакомились?

— Ну, с Махно. Олегом представился, — усмехнулся Откаленко.

— А ещё?

— Ещё с двумя.

— Как представились? Как познакомились?

— В гостинице. Выпить вместе пришлось.

— Тоже там в это время проживали?

— В гости пришёл. Кореш там один остановился.

— Кто такой? — быстро спросил Терентий.

И Игорь невольно так же быстро ответил:

— Рыжий. Деловой мужик.

— Слышал. — Терентий начал вдруг с усилием тереть лоб, словно у него внезапно разболелась голова.

Игорь невольно насторожился, так это было неожиданно. Да и вообще ему начинал не нравиться этот разговор.

— Когда же, выходит, Рыжий заскочил в Москву? — задумчиво спросил Терентий.

Вопрос был опасный. Игорь совершил ошибку, назвав Рыжего. Он мог, конечно, не знать, что того взяли по пути в Москву, но после этого встретить его там…

— Хрен его знает, когда он заскочил, — сердито ответил Игорь.

— Так-так… С Рыжим для ясности замнём, — чуть заметно усмехнулся Терентий. — Ну а как те двое вам представились, которые с Махно были?

— Значения не имеет. Имена-то вроде чужие.

— Откуда знаете?

— Догадался.

— А не милиция шепнула?

— Что, на мильтона похож? — снова усмехнулся Игорь, хотя такой поворот разговора ему ещё больше не понравился.

— Похожи, — не сводя с него глаз, кивнул Терентий Прокофьевич.

— Тогда зачем раскрываться насчёт «беру» и «толкаю»?

— А милиция всё равно знает, — пожал плечами Терентий Прокофьевич. — Доказать только не может. И никто этого не сможет, вот какой фокус.

— Та-ак, — протянул Игорь. — Ну, раз я к вам в доверие не вошёл, то и делов у нас никаких не будет, я так понимаю?

— Не совсем. Любовь ещё быть может. Доказывайте.

— Чего ж доказывать?

— А что вы не из конторы.

— Интересное кино. Как же мне доказывать? Первым толкнуть, что ли?

— Ну, хотя бы.

— Конечно, кое-чего я показать могу.

Игорь не спеша полез во внутренний карман пиджака и достал несколько цветных фотографий. Передавая их Терентию Прокофьевичу, он с лёгкой иронией сказал:

— Любоваться можете бесплатно.

Потом снова откинулся на спинку кресла и, задумчиво глядя в потолок, добавил:

— Вообще, пить надо с умом. Золотое правило. А у нас в Москве приезжим и вовсе пить не рекомендуется. Не ровён час…

— Это вы про кого? — рассеянно спросил Терентий Прокофьевич, разглядывая фотографии.

— Да про Махно вот и… про Директора.

— И с ним познакомились?

— Вроде бы познакомились.

— Что же в Москве случилось?

— Наследили больно сильно. Нельзя так у нас.

— Да? — насмешливо поинтересовался Терентий Прокофьевич.

— Именно вот.

— Что ж они там натворили, паскудники, интересно знать? — нахмурился Терентий Прокофьевич, не выпуская из рук фотографии.

— Хвалились под пьяную руку, что…

— Где пили? — резко оборвал его Терентий Прокофьевич, и глаза его под седыми бровями налились льдом, он, уже не отрываясь, смотрел на Откаленко.

— Точно вам сказать?

— Точно.

— В гостинице аэропорта Внуково. Набухарились. Себя потеряли.

— Похоже, — зло процедил сквозь зубы Терентий Прокофьевич. — Дальше что?

— А дальше я и говорю, хвалились под пьяную руку, что, мол, хорошую квартиру взяли, богатейшую. Да получилось, вроде не по их вине, что трупик нехороший там оставили.

Игорь фантазировал сейчас по какому-то наитию, словно нащупывая впотьмах мелькнувшую на миг щель.

— А вы, значит, и поверили? — криво усмехнулся Терентий Прокофьевич, сложив фотографии и продолжая вертеть их в руке.

— Зачем? Мы проверочку сделали.

— Что, что? — удивлённо и подозрительно переспросил Терентий Прокофьевич.

— То самое, что говорю. Так уж получилось.

— Как же это, скажите на милость, получилось?

Терентий Прокофьевич и в самом деле заинтересовался и даже отложил в сторону фотографии и поудобней устроился на своей тахте.

— Пока те наш коньяк жрали, мы адресок-то из них выпотрошили, — хвастливо сказал Откаленко. — Ну и утречком туда намылились. А там дочка дома. Я ей травлю, что, мол, сантехник, протечка в нижний этаж. Не пускает. «Пусть, — говорит, — домоуправ сам придёт. У нас позавчера кража была». Я — ах, ах! Как же так?

— Это всё через закрытую дверь? — подозрительно переспросил Терентий Прокофьевич.

— Зачем? Дверь на цепочке. Ну, я говорю: «Слава богу, что так. А то и убить могли». Тут она в рёв. И я, конечно, побыстрее мотанул.

— Странно, — помолчав, произнёс Терентий Прокофьевич. — Весьма странно. — И он испытующе посмотрел на Игоря.

— Чего странно-то?

— Что сунулись в такую горячую точку. Не побоялись ошпариться. Зачем совались-то?

— Был расчёт. Больно уж много в той квартире осталось. Ну, мы и решили на звонок проверить, пусто там с утра или нет. А тут дочка.

— Выходит, плохо подумали?

— Мы-то что, позвонили и ушли. Вот вы не подумали, я гляжу, это да.

— Вы думайте, что говорите! — строго произнёс Терентий Прокофьевич.

— А как же? Принимаете вещи с мокрого дела. Надо же? Звона не боитесь.

— Это кто же вам на хвосте принёс?

— Да хоть Махно. Он мне те рыжики ещё в Москве совал. Фартовая вещь, не спорю. И по бросовой цене. Но я лично обошёл её стороной, не запачкавшись. Мне свобода дороже. А вот вы, выходит, соблазнились. Да и Директор вас тут крупно подвёл.

— И он?

— И он.

— Так-так. Что дальше?

— А дальше не моё это дело. Теперь от вас я и те шмонки принять могу.

— Почему так?

— Через ваши руки прошли, — усмехнулся Откаленко. — Они меня от того мокрого дела отделяют, от трупа того, что пахнет.

— Грубо, Чёрный. Грубо! Где воспитывались? — поморщился Терентий Прокофьевич.

— Там меня уже нет.

— И всё-таки грубо. Вы меня на испуг хотите взять? Дешевле отдам, думаете?

— Что я думаю, то при мне. А что вы думаете, меня не касается. Я желаю кое-что толкнуть. — Игорь кивнул на фотографии. — И кое-что купить. И на всём заработать чистенько.

— И на тех часиках, от Махно, думаете заработать?

— Ясное дело.

— А я, знаете, сколько с вас за них потяну?

— У нас есть психи, которые от меня их за любую цену примут. Вот только те ли это рыжики, что я в Москве у Махно видел.

Терентий Прокофьевич по-прежнему пристально, с интересом рассматривал Игоря. Помолчав, он чуть загадочно произнёс:

— Это и показать можно. Только сначала хочу предупредить. У меня фотографий нет. У меня живой товар. И дела вести с вашим братом я умею. Поэтому шутки шутить не советую. Хоть вы молодой и красивый, мне вас жалко не будет.

— Ещё через один трупик не боитесь переступить?

— Если вы не побоитесь им стать. Впрочем, не тяните меня на глупый разговор. Я только предупредил. Хотя от вас… М-да… от вас я таких шуток не жду. Именно таких.

— А каких ждёте?

— Поглядим, поглядим. Может быть, вы вообще человек серьёзный. Тогда и разговор у нас будет серьёзный. А пока могу показать вам те часики. Это самое простое.

Он как-то по-змеиному соскользнул с тахты и подошёл к огромному буфету. Сначала он открыл одну дверцу, затем другую, пошарил там рукой и наконец из какого-то нижнего ящика вынул небольшую коробочку. После чего он вернулся на свою тахту, снова забрался на неё с ногами, скинув пушистые домашние туфли, и, только устроившись там поудобнее, протянул наконец коробочку Игорю, небрежно бросив:

— Прошу, взгляните.

Игорь открыл коробочку и с большим трудом сдержал охватившее его волнение. В коробочке лежали золотые часы «Павел Буре», украденные у гражданина Потехина. Да-да, те самые! Игорь мог поручиться за это. На это указывала хотя бы вон та щербинка на циферблате возле цифры «12» и ещё те две вмятинки, на корпусе. Игорь взял часы в руки, открыл одну заднюю крышку, за ней вторую. Ну конечно! Вот выцарапанный крест, вот ещё одна вмятинка, вот другая.

Руки у Игоря слегка вспотели. Он осторожно вложил часы в коробочку и положил на стол.

— Вы что-то слишком беспокойны, — насмешливо заметил со своей тахты Терентий Прокофьевич. — Скажите, а вас как зовут по-человечески?

— Лёня.

— Ну зачем же в таком пустяке врать?

— Тогда Игорь.

— Другое дело. Даже оригинально — Чёрный Игорёк. То вы ведёте себя как умный человек, а то… Впрочем, мне даже так удобнее. Не замечаете?

— Пока нет. Сколько? — Игорь кивнул на часы.

— Успеется. Узнали?

— Те самые.

— Точно?

Что-то в словах Терентия Прокофьевича показалось Игорю подозрительным. Он даже не мог объяснить, что именно. Что-то в интонации, в быстром, оценивающем взгляде, в плавном движении рук этого человека было странным, настораживающим. Игорь ничего не мог точно уловить, кроме неясного сигнала тревоги. И надо было идти навстречу ему.

— Да, точно, — твёрдо сказал Игорь.

— А не желаете ли взглянуть ещё на одну вещь? Отдам вместе с часами.

— Желаю.

— Превосходно.

Терентий Прокофьевич с прежней живостью соскользнул с тахты и снова подошёл к буфету. Он открыл одну за другой две застеклённые дверцы, внутри буфета что-то щёлкнуло, после чего Терентий Прокофьевич распахнул тяжёлые, тёмные дверцы у самого пола и вынул оттуда довольно большой картонный ящик, откинул верхние крышки и вытянул завёрнутый в цветную салфетку непонятный предмет. Как ни заинтригован был Игорь содержимым картонного ящика, он всё же ещё раз окинул взглядом странный буфет. Кажется, он был с немалыми секретами и таил в себе всяческие сюрпризы. Интересно было бы в нём порыться.

Между тем Терентий Прокофьевич поставил свёрток на стол перед Игорем и развернул салфетку. Игорь увидел шкатулку. Ту самую шкатулку!

— Это принёс мне Директор, — любезно пояснил Терентий Прокофьевич. — Узнаёте?

— Да… Хороша-а… — восхищённо и чуть поспешно произнёс Игорь.

Терентий Прокофьевич насмешливо усмехнулся.

— Ваше «да» я отношу к моему вопросу, а не к вашему восхищению, — сказал он. — Прошу учесть.

— Мне-то что. Относите, куда хотите.

И всё-таки это неважно получилось у Игоря. Длинный, трудный разговор он вроде бы провёл неплохо. И вдруг один короткий, неожиданный вопрос: «Узнаёте?». Один поспешный досадный ответ — и этот старый змей, кажется, уловил его, Игоря, промах. Конечно, уловил.

Игорь не подозревал, что уловил всё Терентий Прокофьевич гораздо раньше. Последний промах гостя был только последней, окончательной точкой. И всё это время Терентий Прокофьевич лихорадочно соображал, как ему поступить. Уж он-то знал своих дружков как облупленных, особенно такого давнего, как Директор, или просто Сенька когда-то. Он их всех хорошо знал и видел путь, какой они, и в частности Сенька, проходят. Опасный путь, который не прервали судимости и «отсидки». До поры этот их путь вполне устраивал Терентия. Всё лучшее и самое дорогое плыло к нему за бесценок. Много чего плыло. Но в последнее время Директор стал звереть, его действительно потянуло на кровь. Он стал бояться. Вот в чём дело. Это Терентий ясно видел, этого он больше всего сейчас опасался. Всякий на месте Директора тоже в конце концов приходит к этому, всякий, кто становится на такой путь. И дружков собрал вокруг себя Директор соответствующих. Махно ещё сопляк, а вот Арпан, тот зверее Сеньки. И то, что они натворили в Москве и в чём не признались Терентию и тем сильно его подвели, то вполне могло случиться, должно было когда-нибудь случиться. И этот вот человек появился тут не случайно. Ясно. Он пришёл по их следу. Так что же, отдать Сеньку? Не отдавать? Жалко до смерти. Ведь улов получился редчайший. Но избавляться надо. И спасать себя тоже надо. У Сеньки это последнее дело, если там труп. У Арпана тоже. А у него, у Терентия, какой интерес оказаться рядом в таком деле, хоть и на третьих ролях? У него ведь всё чисто, мало ли что на него думают! Думать можно чего хочешь. Доказать надо. А доказательства, а улики, они… Так, может, отдать? Может, хватит, наглотался? Ясно только, что с Сенькой всё надо немедленно завязать, оборвать. От Сеньки надо избавиться. Любой ценой. Любой! Вот так.

Терентий Прокофьевич испытующе посмотрел на Откаленко. Он сильно волновался. Слишком много он сейчас ставил на карту.

— Вам-то что? — переспросил он. — Вам есть что. Делаем так. — И даже привстал на своей тахте. — Директор сейчас здесь, в городе. Арпан с ним. Махно вы знаете. Две вещи с того дела — вот они. — Он кинул на стол. — И пора кончать Ваньку ломать, Игорёк.

— Как это понимать? — насторожился Откаленко, и что-то тонко заныло вдруг у него под ложечкой.

— А так. Я, Игорёк, старый воробей, меня не то что на мякине, на самой хитрой сказке не проведёшь. А ты рассказал мне ещё не самую хитрую, учти. Так вот, тут две вещи. Одну, эти часики, ты завтра утром у Махно найдёшь. Вторую найдёшь у Директора.

— Тоже утром?

— Да. По одному адресу. Получишь его.

— А третий?

— Арпан? Он тоже там. И другие вещи с того дела тоже там.

— А вы сами, Терентий Прокофьевич, хотите сказать мне «пока»? Так, что ли?

— Ты, я смотрю, догадлив.

От волнения Терентий Прокофьевич перешёл внезапно на «ты».

— Ладно, — помедлив, Игорь кивнул головой. — Давайте адрес. В котором часу эти вещи там будут?

— Ещё до утра.

— Ладно, — повторил Игорь. — Но учтите…

— Всё учёл, — нервно оборвал его Терентий Прокофьевич. — И объявляю: конец. Всё завязываю. Слово даю.

— Слово ваше…

— Тоже учитываю. Но буду держать. Из чувства самосохранения.

— Что ж, оно у вас развито, я вижу, — усмехнулся Игорь. — Тогда всё. Давайте адрес. Если соврёте, пеняйте на себя.

— Будьте спокойны. Прежде всего я люблю комфорт. Пишите.

…Ранним утром на дальней узенькой улочке при выезде из города, в мирном, сонном, стандартном доме, в квартире на первом этаже, тихо, быстро, без всякого шума и выстрелов, группой во главе с Откаленко было взято два человека. Хотя неприятности легко могли возникнуть, ибо у одного из этих людей был обнаружен наган. Его владелец просто растерялся от неожиданности. Он, ещё сонный, открыл дверь на робкий звонок Откаленко и был мгновенно сбит с ног. Игорь чётко представлял себе, с кем имеет дело.

А в двенадцать часов на свидание с Ткачуком явился капитан Туркевич, притом не один. Впрочем, и Махно не думал сопротивляться. Всё произошло слишком неожиданно.

Глава 5

КАКОЙ-ТО НЕПОНЯТНЫЙ «СТАНОК»

Они просидели на затерявшейся скамеечке в дальнем, сейчас совсем безлюдном конце парка, пока не начало темнеть. Оба были так возбуждены всем случившимся, особенно, конечно, Славка, что ни о чём другом говорить не могли. Виталию пришлось хоть немного рассказать о странной слежке, которую за ним устроили. И Славку нестерпимо заинтриговала эта история.

Виталий коротко проинструктировал друга, как себя вести. Никаких задач он перед ним не ставил. Славка должен был только аккуратно выйти из игры, чтобы не скомпрометировать Виталия.

Они прошли пустынными, еле видными в сгустившейся темноте тропинками и вышли на освещённые, людные аллеи. Здесь они чуть поубавили шаг и уже неторопливо, гуляючи побрели в потоке людей к набережной, где находились аттракционы. В этой части парка было по-прежнему душно, воздух был напоён тяжёлым запахом цветов и пылью от тысяч ног.

Вскоре друзья добрались до цели.

Вокруг аттракционов, на ярко освещённой площадке, по-прежнему толпился народ. Со свистом и лязгом носились по сложным, головокружительным спиралям и петлям лёгкие, пёстрые кабинки, временами исчезая в полутёмной утробе сложных металлических конструкций, и тогда раздавался испуганный женский визг.

— Смотри-ка, — удивился Слава. — Ещё работают. А пока мы шли, другие уже закрылись, аттракционы-то. Ну, трудяги.

— План гонят, — равнодушно пояснил Виталий и добавил: — Ты смотри этого парня. Помнишь его?

— Ясное дело. Только темно уже.

— Он тоже тебя небось высматривает. Так что давай на свету держаться.

Они стали прогуливаться по площадке, обходя длинные очереди. Из-за грохота работающих аттракционов трудно было разговаривать.

Неожиданно из толпы вынырнул знакомый парень. Теперь Виталий смог рассмотреть его получше. Светловолосый, гибкий, щеголеватый, с лукавым, толстогубым лицом. И Виталий вспомнил. Это был тот самый парень, с фотографии, висящей на шкафу в спаленке Витьки Короткова, тот самый Гопа или Гоша? Стоп, стоп! Ну конечно, это о нём рассказал Шухмин. Этот парень шёл за ним вместе с Витькой и удрал. А потом попался на драке с Володькой-Дачником.

Это открытие меняло всё дело.

А парень между тем уже весело болтал:

— Имею право на личную жизнь. И всегда готовы в приятной компании, какой разговор! А обстановка есть, вон рядом качается. Пошли?

Он махнул рукой в сторону реки, где у причала стоял ресторанчик-поплавок «Альбатрос». Оттуда время от времени долетала музыка.

— Ну что, Славик, отметим мировую или как? — спросил Виталий.

— Двинули, братцы, — энергично ответил Славка, обхватив за плечи Гошку и Виталия. — Для хороших людей ничего не жалко. Тем более без тебя, — обратился он к Гошке, — я бы эту сотнягу в гробу видел.

— Тоже мне деньги, — солидно усмехнулся Гошка. — Да я ещё две, если надо, добавлю.

И они втроём направились к ресторану.

Дверь, выходящая к широкому, застеленному красной дорожкой трапу, оказалась, однако, закрытой. За стеклом висела красивая табличка, изготовленная солидно и, видимо, надолго: «Мест нет».

— Эх… — огорчённо вздохнул Виталий.

— Айн момент, — торжественно объявил Гошка, подтягивая рукава своей фасонистой, приталенной рубашки, словно собираясь показать фокус.

Впрочем, фокус и в самом деле состоялся. Гошка энергично забарабанил в дверь, и, когда появился толстый, усатый швейцар в фуражке с золотым околышком, он ему сделал какой-то приветственный знак рукой, и дверь мгновенно распахнулась. Швейцар с поклоном пропустил их.

В душном, переполненном зале свободных мест не было видно.

— Цвай момент, — с шутовской важностью объявил Гошка.

Он поманил кого-то к себе из зала, и через секунду перед ними оказался молоденький официант в белой, не первой свежести курточке, с салфеткой на согнутой руке.

— Распорядись-ка, — сказал ему Гошка.

— Ваш свободен. Прошу.

— За мной, — скомандовал Гошка.

Они гуськом прошли между столиками и расположились возле открытого круглого окошка, выходящего на реку. Лучший в зале столик словно ждал их.

Гошка принялся делать длинный заказ склонившемуся над ним официанту. Когда он кончил и официант исчез, Виталий сказал:

— Ты кто тут есть, министр или бог?

— Кое-чего получше, — ухмыльнулся Гошка. — Своё тут царство.

— А царь где? — в тон ему поинтересовался Виталий.

— Царь? Увидишь.

Удивительно быстро возник вдруг официант с полным подносом всяких закусок и бутылок. Всё это мгновенно перешло на стол, и официант, пожелав приятного аппетита, исчез.

— Ну, братцы, — плотоядно потирая руки, произнёс Гошка, — приступили. С первой жрать не принято, грех великий. Так что вы кладите себе, а я разолью.

За оживлённой болтовнёй, не затрагивавшей ни одного серьёзного вопроса, прошло с полчаса. Однако прошли они не зря. Виталий нащупал в Гошке ту струнку, на которой можно было дальше сыграть. Гошка оказался чрезвычайно самолюбив и хвастлив. Виталий рассказал пару лихих историй, где выглядел весьма героически. Славка ему изо всех сил подыгрывал. И Гошка завёлся. Изрядно уже выпив, он пьяно замахал руками и, вытирая рукавом рубашки мокрые губы, заявил:

— Всё это до хари, понял? Ты у меня учись. Вот, допустим, мы сегодня с Жорой за тобой потопали, у меня уже полсотни в кармане, у Жоры четвертной.

— Почему четвертной? — возмутился Виталий. — Раз тебе…

— Засохни, — махнул рукой Гошка. — Понимать надо, кто я и кто Жорка против меня. Ему больше и не положено.

— А кто клал, кто? — продолжал возмущаться Виталий.

— Кто? — загадочно переспросил Гошка. — Это я тебе сейчас покажу. Глазелки свои только не таращь, начальство этого не любит, понял?

— Понял. Я погляжу, никто не заметит. Куда глядеть-то?

— Значит, так. Раз, два… четвёртый столик у стены, в углу, видишь?

— Ага. Трое там. Соли-идные дяди.

— А то. Вон весёлый такой, чернобровый, в сером, с галстуком. Это Вадим Саныч, главный из главных. С самим министром за руку. А бабы у него какие…

— На таких баб денег не наберёшься, — авторитетно заявил Виталий.

— Ты за Вадика не бойся. Своих не хватит, у Бороды возьмёт.

— Это вот справа который, бородатенький?

— Точно. Главный инженер наш. Хотя теперь не очень-то у него возьмёшь. Малость пообщипали его, гада, — злорадно заключил Гошка.

— Свои?

— Не наше дело кто. Только мало ещё общипали, добавить бы.

— А звать как его?

— Илюша. А короче — Борода.

— Илюша? — насторожился Виталий. — У нас такой работал.

— Это где же?

— В Сокольниках.

— Не, он там отродясь не работал.

— Ну как? Илья Викторович?

— Не. Илья Васильевич. А фамилия Потехин.

Вот это и было главным открытием вечера.

— А третий кто там с ними? — спросил Виталий, еле заметно кивнув на столик в углу.

— Третий? — небрежно переспросил Гошка. — Их подтирала. Горох. Отдел кадров.

Гошка расхохотался и тут же натужно раскашлялся, поперхнувшись табачным дымом. Отдышавшись и вытерев проступившие слёзы, он сказал:

— Ох, братцы, и хорошо мне с вами сидеть, ей-богу! Не уходил бы.

— А кто тебя гонит? — поинтересовался Слава.

— Да рано я тут с вами засел. Пока «станок» крутится и я должен крутиться.

— Какой такой «станок»? — удивлённо спросил Виталий.

— Есть один такой.

— Нет такого, — с пьяным упрямством заявил Виталий, словно это имело для него принципиальное значение. — Станки сами не крутятся, понял? У них там чего-то крутится, а сами они стоят на месте.

— А вот наш весь крутится, — ухмыльнулся Гошка, развалясь на стуле.

— Гош, а ты за кого болеешь? — спросил Виталий благодушно.

— Я? За «Торпедо», — ответил Гошка, сытно отвалившись от стола.

— Это почему?

— А у меня братан на автозаводе. За кого же мне болеть?

— Кем он там?

— Электрик. Наивысший разряд. Таких там раз-два — и обчёлся, — принялся, как всегда, хвастать Гошка. — Начальство его под ручку водит, на доску вешает. И всегда он у них в президиуме сидит.

— Подумаешь, президиум! Ты его научи хрусты зарабатывать.

— Не. Ему нельзя. Он сознательный.

— Ха! Если сознательный, то, выходит, ничего ему такого не надо? — спросил Славка.

— Ладно, ша! — зло оборвал его Гошка.

И Виталий в который раз уже насторожился.

В этот момент к их столику подошёл какой-то парень и хмуро сказал Гошке, смерив его собутыльников подозрительным взглядом:

— Велено, чтоб сматывал.

— Ага, сейчас, — засуетился Гошка. — Момент.

Парень исчез.

— Слышь, ребята, — сказал Гошка, наклоняясь к столу. — Часок ещё здесь покантуетесь? Я прибегу. Сговорено?

— Прибегай, прибегай, — ответил Слава. — Обождём.

— И предложение деловое будет, — добавил Виталий. — Обрадуешься.

— Ну да? Какое? — загорелся Гошка и снова опустился на стул.

— Давай дуй, раз велено, — строго сказал Виталий. — Вернёшься, потолкуем.

— Сговорено. Буду как штык, — с воодушевлением объявил Гошка.

Он вскочил со стула, махнул рукой и торопливо двинулся между столиками к выходу. Виталий заметил, как бородатый Потехин из-за своего столика проводил Гошку взглядом.

Он посмотрел в сторону углового столика и увидел, что теперь уже все трое сидевших за ним людей поглядывают на него и Славу. И взгляды эти были какие-то холодные, испытующие, недоверчивые.

— Давай-ка, Слава, собираться, — досадливо сказал Виталий. — Не нравится мне тут ситуация.

— А Гошка? Ведь обещали.

— Мы его там, на набережной, посторожим.

Они подозвали официанта, рассчитались и, лавируя среди столиков, направились к выходу. За спиной у них, после короткого перерыва, снова загремел джаз, на свободном пятачке перед ним лениво закружились пары.

На набережной было всё же прохладнее, чем в ресторане. Друзья отошли в сторону и, облокотившись на каменный парапет, стали наблюдать за входившими в ресторан людьми. Гошки среди них пока что не было.

Постепенно площадка вокруг аттракционов пустела, очереди иссякали. Неожиданно невидимый репродуктор объявил, что через пятнадцать минут работа аттракционов прекращается. И людей вокруг стало ещё меньше.

А вскоре грохот, свист и скрежет замолкли. Воцарилась тишина. Последние любители острых ощущений покинули площадку. Стало и вовсе пустынно.

Вот тут-то и появился Гошка. Он шёл в самом лучшем настроении, направляясь ко входу в ресторан, сунул руки в карманы брюк и весело посвистывал, то и дело норовя поддать носком ботинка какой-нибудь камушек или скомканную бумажку.

— Гошка! — позвал Виталий.

Гошка остановился, повертел головой и, увидев друзей, двинулся к ним.

— Чего это вы, гаврики, вытряхнулись раньше времени? — недовольно спросил он, подходя.

Видно, Гошку всё это время, пока он отсутствовал, грела мысль о предстоящей попойке.

— Начальство твоё недовольно было, я уж видел, — ответил Виталий. — Решили глаза ему не мозолить.

— Эх, хорошо посидеть могли! — досадливо вздохнул Гошка и спросил, пытливо глядя на Виталия: — Ты насчёт делового предложения чего трепанул?

— Есть одно, Гоша. Если ты, конечно, парень стоящий. Выгодное одно предложение. В жизни ты ещё такого не получал. Но… Надо ещё поглядеть, подойдёшь ли?

— Э-э, Маня, ты мне шарики не вкручивай, — лукаво улыбаясь, пошевелил пальцами в воздухе Гошка. — Не таких встречали — и хватали. Чего от меня требуется, говори?

— Да ничего особого.

— Врёшь. Знаю. Я с такими вот деловыми недавно уже нагрелся. Сначала вроде тоже ничего им не надо, а потом я им — наколочку, а они мне — фиг.

— Ладно, учту, что фиг ты не любишь, — засмеялся Виталий и совсем по-дружески потрепал Гошку по плечу.

— Это уж я сам учту, — многозначительно пообещал Гошка, стряхивая с плеча его руку.

— Всё же свидимся или как? — поинтересовался Виталий. — Я теперь ставлю.

— А когда?

— Сегодня у нас среда? В пятницу. Здесь же. Но только в другое место завалимся. Понял? Здесь больно дует. — Виталий подмигнул.

— А куда? — полюбопытствовал Гошка.

— Есть одно. Моё дело. Тебя встречают тут, а меня там. Ну как?

— Сговорено. Будь спок. Гошкино слово. Спроси кого хочешь.

— Эх, Гоша, чует моя душа, мы с тобой кое-какие дела всё же сотворим.

— Господу нашему помолимся-я… — гнусаво протянул Гошка и расхохотался.

Виталий приветственно махнул в ответ рукой.

Так они и расстались. Гошка тут же исчез.

— Двинулись на ночёвку, Славик, — сказал Виталий устало. — Сейчас я тебя представлю супруге и моей любимой тёще.

Они зашагали по широкой, людной аллее к выходу из парка. Вокруг вовсю разгоралось вечернее гулянье. Сверкали, кружились огни, били, переливались струи гигантского фонтана.

На следующий день Виталий пунктуальнейшим образом всё доложил Фёдору Кузьмичу.

Как всегда, молча выслушав его и в последний раз подравняв выложенные по росту остро отточенные карандаши, Фёдор Кузьмич задумчиво сказал:

— М-да… К чему-то, милый мой, ты, кажись, подобрался интересному. Ишь ты, «станок». Уж не деньги ли они на нём печатают?

— В переносном смысле.

— Ясное дело. Но какие-то деньги к ним, я вижу, плывут. Большие деньги… Вот что, милый мой. Полагаю, пора наших друзей оттуда потихоньку подключать. — Он указал пальцем на потолок. — По их это части, кажись. Ну, а сам ты копай, как наметил. Витька твой вроде бы перспективен. А вот Гришка — не знаю, не уверен. По всему видать, большой он прохвост. — И поднял руку, не давая на этот раз Виталию заспорить. — Ладно, ладно. Попробуй. Я же не запрещаю. Даже советую. У тебя, Лосев, вырабатывается свой почерк в работе. Это хорошо. И почерк сам мне нравится, я от тебя не скрою. Ты всегда от человека идёшь. Не улика, а человек у тебя на первом месте, когда ты поиск ведёшь… И в этом, между прочим, твоя сила, но и слабость. Помни. Хотя тебе и трудно это всегда помнить. Ты, Лосев, человек увлекающийся.

— Знаю, — вздохнул Виталий.

— За нами убийство висит, кроме драк там. Поэтому путь надо выбирать деловой, кратчайший. А план твой одобряю. Давай действуй.

И Виталий по длиннейшему коридору отправился к себе.

Прежде всего он позвонил наверх, в управление БХСС, своему другу Эдику Албаняну, и убедился, что того, как всегда, нет на месте. После чего он позвонил ещё в несколько мест и, в двух из них условившись о встрече, бодро поднялся из-за стола.

Первая встреча, на которую он спешил, должна была состояться в Центре, недалеко от ГУМа, где по другую сторону улицы тянулись причудливые, старинные, на века, казалось, поставленные, бывшие торговые лабазы и конторы, где в наши дни разместились десятки различных мелких организаций и учреждений.

Виталий не сразу нашёл среди половодья вывесок самую, пожалуй, скромную: «Спортобщество „Сокол“, городской комитет, 2-й этаж, к. 247».

Виталий проследовал на второй этаж и в конце концов обнаружил там нужную ему комнату. В ней оказалось много людей, большинство из них были молоды, подтянуты и энергичны. Все весело и бодро переговаривались, и в воздухе стоял гул голосов. Обстановка указывала, что Виталий в своих поисках не ошибся.

К нему сразу же протолкался невысокий, моложавый, румяный человек, хотя и с лысиной уже и седоватыми висками, но весьма энергичный, в полосатой тенниске, и, снизу вверх посмотрев на Виталия, деловито осведомился:

— Вы из баскетбольной? — и тут же категорически распорядился: — Тогда прошу…

Но его перебил другой человек, тоже седоватый, но худощавый и не столь энергичный.

— Погоди, Лёва. Этот товарищ, кажется, ко мне, — и, обращаясь к Виталию, представился: — Соколов Василий Павлович. А вы товарищ Лосев?

— Так точно, — кивнул Виталий, улыбаясь.

И раздосадованный баскетбольный тренер отстал от них.

— Где бы нам спокойно побеседовать? — спросил Виталий.

— Идёмте в кабинет председателя, его сейчас нет, — предложил Соколов. — А секретаря я предупредил. Такая фирма, как ваша, пользуется уважением.

Соколов понравился Виталию, спокоен, рассудителен, держится с достоинством.

Просторный кабинет был увешан всякими таблицами, вымпелами, афишами и фотографиями, в застеклённых шкафах мерцали металлические кубки и фигурки спортсменов, а на столе посредине комнаты был установлен большой макет какого-то стадиона.

Виталий и Соколов уселись на диван, и Виталий, попросив разрешения, закурил.

— Вообще-то у нас не курят, — сдержанно улыбнулся Соколов.

— Даже у нас бросают, — согласился Виталий. — Я из последних. А теперь вот что меня интересует, Василий Павлович. Как ваша команда закончила прошлый сезон? И много ли ребят из позапрошлогоднего состава в ней сохранилось?

— Как видно, вы интересуетесь именно позапрошлогодним составом?

— Вы угадали.

— А кем именно?

— Знаете, мне хотелось бы, чтобы вы мне сначала, так сказать, на равных охарактеризовали весь тот состав. Можете вспомнить?

— Конечно. Этим составом мы впервые завоевали кубок городского совета общества. Это большой успех.

— А на следующий год состав изменился?

— Да. Многие ушли. По разным причинам.

— И кубок ушёл?

— И кубок, — огорчённо кивнул Соколов. — Переходы, переманивания. Я протестовал, писал всюду, выступал. Безнадёжное это дело. Заработал врагов и ничего не добился. В результате потеряли очень перспективную команду, в которую я столько вложил. — Соколов безнадёжно махнул рукой.

— Да. Бывает, — сочувственно согласился Виталий. — Так назовите мне игроков. А я буду записывать, если это вам не помешает.

— Ну что вы! Итак, я начну с вратарей. И пойду по линиям. Устроит?

— Как угодно.

Соколов принялся перечислять игроков. Виталий внимательно слушал, изредка делая какие-то бессмысленные пометки, только чтобы не дать понять, кем именно из ребят он интересуется.

— У кого-то я видел фотографию всей команды возле кубка и вашу подпись на обороте, — сказал Виталий.

— Да-да, — подхватил Соколов с горькой усмешкой. — Отлично мы тогда поиграли, и отличные были ребята. — Но тут же, словно спохватившись, добавил: — Не все, конечно.

— Вот и давайте продолжим, — сказал Виталий. — Мы до средней линии дошли.

— Давайте, — согласился Соколов. — Про Левина я вам уже сказал. Теперь Коротков, Виктор. Способный парень был, старательный. Больше скажу — даже фанатик был. Домой палкой прогонял каждый раз. — Он сдержанно усмехнулся своим воспоминаниям. — После того как кубок взяли, пятерым из команды первый разряд присвоили. И ему тоже. Товарищ хороший. Любили его в команде.

Соколов, видимо, ничего плохого говорить о Витьке не хотел, в том числе и об его уходе из команды, скандальном, видимо, уходе. И тогда Виталий сделал какую-то пометочку у себя в книжке. И Соколов тут же поспешно добавил:

— Но неуравновешенный был. Из-за одного инцидента пришлось отчислить.

— Какого инцидента?

— Драка. Избил двоих игроков команды.

— Ого! За что же?

Виталий не уследил за своим тоном, и вопрос прозвучал излишне требовательно.

— Если хотите знать, то за дело, — неожиданно с вызовом ответил Соколов. — Я бы сказал, за предательство. А официально если, то за их неспортивный поступок. Игру сдали противнику. Сами в ту команду перебежать собрались.

— Это было доказано?

— Нет, конечно. Спокойно перешли туда. Хотя все кругом знали.

— А что было с Коротковым?

— Отчислили, как я сказал. Ушёл и пропал.

— И вы его не искали?

— Искал. Только не сразу. Это была последняя календарная игра. Меня отправили на курсы переподготовки. Потом всякая суета, сын болел, зимой тёща умерла. — Соколов досадливо махнул рукой. — Знаете, как бывает.

— А потом?

— Потом вспомнил. Разыскал. Парень опустился, запил. Играть отказался.

— И вот потеряли не только хорошего игрока, но и хорошего человека, — с горечью сказал Виталий. — И теперь ему грозит суд.

— Так вы из-за него пришли? — понимающе усмехнулся Соколов.

— Именно.

— Что же он выкинул?

— Ничего особенного. Только бросился с ножом на человека.

— Вот чёрт! Между прочим, это на него похоже. Он и раньше…

— Знаю. Вы всё это замечали, только не было времени заняться. Так вот в отличие от вас мы такое время выкраиваем, чтобы не только отыскать, но и спасти человека, если ещё можно. Хотя заняты не меньше вашего, и работа у нас куда более нервная, можете мне поверить.

— Поздно вы его, однако, спасать-то взялись, — язвительно произнёс Соколов. — Сами говорите, ему уже суд грозит.

— А раньше только вы могли. И вам он верил, между прочим. Лично вам, Василий Павлович. Но теперь уж давайте не перекладывать друг на друга ответственность. Я не для этого к вам пришёл. Давайте подумаем, что сейчас ещё можно сделать. Очень важно, с какими мыслями он пойдёт на суд, как себя там поведёт, с какими мыслями уйдёт в колонию. Я убеждён, это не потерянный парень. Вообще таких почти не бывает. А Виктор тем более. Вы согласны?

Запальчивые слова Виталия словно застали Соколова врасплох. Он нервно потёр руки, с раздражением, но решительно спросил:

— Что от меня требуется?

Виталий помедлил, внимательно посмотрел на тренера и подчёркнуто холодно ответил:

— Ничего. Если у вас самого нет желания вмешаться.

— Вы меня просто не поняли.

— Очень рад. Поясните в таком случае.

— Я готов для Короткова сделать всё, поверьте. Но что можно сейчас сделать?

— Можно… увидеть Виктора.

— Увидеть? — растерялся Соколов.

— Да. И сказать ему, что вы его помните, что он, по вашему твёрдому убеждению, способный футболист и хороший товарищ. Так вы говорили?

— Так.

— Ну вот. Сказать, что вы в него верите и будете его ждать. Да вы сами найдёте, что ему сказать, вы только подумайте о нём, Василий Павлович.

— Да-да. Всё это можно сказать, безусловно, можно, — заволновался Соколов. — При этом я даже не покривлю душой, уверяю вас. Это так и есть… так и есть… И я в самом деле буду его ждать. Только… сколько он просидит, как вы думаете?

— Не много. Он, слава богу, не успел пырнуть ножом человека. Да и на суде вы, надеюсь, выступите. Личность подсудимого многое определяет в приговоре.

— Выступлю, — с воодушевлением объявил Соколов. — Непременно. Вы не думайте, ребята мне… — Он чуть запнулся и, стесняясь, закончил: — Они мне дороги. И… вообще спасибо. Хорошо, что вы пришли, честное слово. Надо думать шире, чувствовать шире. Не только о сиюминутном, не только о своём. Ведь если честно, то мы всё время думаем о себе или в связи с собой. Нельзя так. Вот вы мне помогли в этом смысле. Так когда я могу его увидеть?

— Хоть завтра.

— Прекрасно. Завтра.

Они обо всём условились, и Виталий ушёл.

Он неторопливо двигался по оживлённой, залитой солнцем улице, и на душе у него было необычайно светло и радостно. Нет, всё-таки всегда можно что-то сделать для человека, даже самого плохого, чтобы он стал чуть лучше. Для начала хоть самую малость лучше. Только бы зацепиться за то светлое, что осталось в его душе. А в Витькиной душе жила ещё и Лялька. Славная девчушка. Пока. И всё-таки бедная мать у неё. Надо для начала вызвать будет Веру Игнатьевну, найти к ней подход, помочь ей и… Ляльке тоже. Нельзя же их оставить вот так.

Да, даже самый плохой человек и то… Впрочем, самым плохим сейчас был Гошка. И в первую очередь теперь предстояло заняться им. Гошка — это не только ещё один и, кажется, наиболее верный путь к цели, путь к той загадочной троице за вчерашним угловым столиком. Нет, Гошка — это прежде всего судьба и характер, которые предстоит переломить, и только тогда откроется дорога к решению главной задачи. Можно, конечно, его обмануть или запугать. Во имя, так сказать, высокой цели чего не сделаешь, кажется! Но это означает потерять человека, возможно, окончательно потерять. Обманутый и запуганный никогда не союзник, это будущий противник, будущий враг.

Нет, Гошку не следовало обманывать и запугивать, его надо победить, переломить по-другому. Не перевоспитывать, конечно, это дело долгое и сложное, оно впереди, далеко впереди. А сейчас надо вызвать у него какую-то чистую вспышку чувств. И что-то Виталий вроде бы нащупал. Конечно, это может быть ошибкой, может быть осечкой. Но надо попробовать.

Итак, Сёмкин. Гошка Сёмкин. Георгий. И есть ещё Михаил Сёмкин. Действительно, работает электриком на автозаводе. Действительно, передовик, член комсомольского бюро, замсекретаря, кандидат в члены партии. Установить это было несложно. За вчерашний день всё это проделали ребята из местного отделения милиции и передали в МУР. И вот теперь Виталию предстоит встреча с Михаилом. Через полчаса. Прямо на заводе, в цеху.

И снова гудящий поезд метро, полупустые в середине дня вагоны, длиннейшие эскалаторы, суетливые и всё же многолюдные пересадки, и вот наконец последний из эскалаторов аккуратно вынес Виталия на поверхность. Перед ним были длинные заводские корпуса за высокой глухой оградой.

Миновав просторное бюро пропусков и проходную, Виталий оказался на огромном, в деревьях и кустах, заводском дворе и, расспрашивая то одного, то другого из встречных, добрался наконец до нужного цеха.

У входа его уже ждал высокий, худощавый парень с копной вьющихся пшеничных волос и живыми серыми глазами на узком лице с пухлыми губами и тонким, хрящеватым носом. «Похожи братцы, — отметил про себя Виталий. — Здорово внешне похожи». На парне была модная джинсовая куртка и щеголеватые, с чуть заметным клёшем, брюки.

— Сёмкин, — представился он. — Михаил. Точно вы приходите.

— Нет времени опаздывать, — улыбнулся Виталий. — Где нам потолковать?

— Пойдём в сад. — Михаил махнул рукой. — Вон скамейка свободная.

Виталий отметил про себя, что он сказал «сад», а не «двор». «И в самом деле, сад», — подумал он, сноба бросив взгляд на бесконечные аллеи, посыпанные песком дорожки, клумбы и ряды подстриженных кустарников.

Они уселись на скамье, полускрытой за пушистой стеной кустарника, и Виталий самым безмятежным тоном спросил, жмурясь от солнечных лучей, вдруг пробившихся из-за облака:

— Слушай, ты Георгия давно видел?

— Гошку? А что? — сразу насторожился Михаил.

— Да заблудился твой братан.

— То есть как это заблудился? — возмущённо переспросил Михаил, и в лице его появилась какая-то жестокость. — Он просто спился, подлец. Опустился. Вот и всё.

— Всё?

— Ясное дело. Я, если хотите знать, давно уже ничего общего с ним не имею. Прошу это учесть.

— Та-ак… — протянул Виталий. — Учтём, конечно. А родители ваши где?

— Померли родители.

— Как так?

— А так. Пожар случился. Мать отца бросилась спасать. Он спал. Ну и вместе с ним, героически…

— Давно?

— Три года назад. С тех пор Гошка и покатился.

— Ты же не покатился?

— Я в мать и отца, а он чёрт его знает в кого уродился. Вот и поставил я на нём крест.

— Так ведь брат же!

— Ну и что! Я считаю, друг дороже любого родственника. Друга как-никак выбираешь. А родственник сам объявляется. И какой он ни есть, любить его прикажешь? Ни фига! Вон братца судьба подкинула. Нужен мне такой, думаешь? Спасибочко. Как увидел, какой он стал, так крест на нём и поставил.

— А он на тебе?

— Он ещё на мне будет ставить! — раздражённо воскликнул Михаил. — Чего не хватало! Пусть он сначала добьётся с моё.

— А ты женат?

— Женат. И сын растёт. Всё как у людей. Скоро, между прочим, депутатом стану. Есть такой план. В парткоме намечают. И бригадиром тоже. Передовой бригады.

— Да, добиться с твоё непросто.

— Пусть попробует.

— А ты помоги. Он вроде тебя уважает.

— Меня все уважают.

— Вот и помоги. Хотя бы как будущий депутат.

— Я только по нашему району пойду, — широко улыбнулся вдруг Михаил. — А вообще, чего это ты о Гошке заговорил?

Они как-то совсем незаметно перешли на «ты».

— Сам говоришь, «покатился», «опустился». А нам с такими приходится дело иметь. Именно с такими, к сожалению.

— Вот и давай действуй. А у меня и кроме Гошки забот полон рот.

— И всё же брат он тебе.

— Какой он брат? Брат другом, помощником должен быть, а этот…

— Вот что, Михаил, — задумчиво произнёс Виталий. — Либо ты примешься за своего братца, либо я в твою партийную организацию пойду. И не быть тебе тогда ни депутатом, ни бригадиром, ни передовиком. Один позор будет, учти. Такого эгоизма и бездушия я в тебе даже не ожидал.

— Да что ты! Я же всей душой рад! — всполошился Михаил, и на красивом лице его отразилось искреннее отчаяние. — Но с какой стороны за него приняться, ты скажи?

— Вот это уже другой разговор. Если ты станешь моим союзником, то вдвоём мы авось чего-нибудь и придумаем. Не одно, так другое, но что-то должно подействовать. Терпение тут нужно, упорство. Случай с Гошкой, как говорят, запущенный. Так что, Миша, не пожалей сил. Спасёшь брата — об этом даже в газету можно написать. Представляешь? — усмехнулся Виталий. — Так что давай думать.

— Всё хорошо, только думай сам, — пожал плечами Михаил. — Я отказываюсь. Я просто не знаю. Придумаешь — я твой союзник. Что скажешь, то сделаю.

— Так ты же его лучше меня знаешь.

— Я его вообще знать не желаю, если уж на то пошло, — снова озлившись, отрезал Михаил. — Вообще! Он мне, сукин сын, всю биографию портит. Сколько я из-за него пережил, ты бы знал. А теперь, гад такой, ещё в тюрьму вот-вот угодит. Так ведь я понимаю? Тогда совсем биографию мне искорёжит.

— Надо стараться, чтобы этого не случилось. Ты правильно понимаешь. На пути он туда.

— Ну вот! — в глазах Михаила мелькнул испуг. — Что же теперь делать?

— Во-первых, встретиться с ним. Лучше всего сегодня же вечером.

— Его ещё разыскать надо.

— Разыщешь. Дружески встретиться надо, по-братски. За что-то он тебя, между прочим, любит, как ни странно.

— Чего ж ему меня не любить, слава богу…

— Ладно, ладно. Тебя, конечно, все любят.

— А ты не смейся.

— Какой же тут смех! Так вот. Встретишься с Гошкой сегодня же. Уговори его всё бросить, чем он сейчас занимается. Скажи, милиция за тобой уже смотрит, уже на след твой вышла. Если боится открыто рвать, пусть тихо отходит в сторону, пусть исчезнет. Обещай его на завод к себе устроить, в свою бригаду взять.

— Ты что? На кой нам чёрт такой в бригаде? — вскипел Михаил. — Мне первенство надо вырвать в этом квартале, хоть умри. Тогда бригадиром стану. Уж замётано.

— Не вытянешь Гошку — позор тебе будет на весь завод, — сказал Виталий.

— Хорошо, хорошо, — примирительно ответил Михаил. — И откуда ты только свалился на мою голову?

— Спасибо скажи. И помни, я узнаю о вашем сегодняшнем разговоре. Если у Гошки сомнения в башке не появятся, значит, не от души ты с ним говорил, не поверил он тебе. А он должен поверить, понял? Он должен испугаться, должен обрадоваться твоей помощи, начать отход. Начать — вот что главное. Понял ты?

— Понял, понял.

— И гляди, Михаил. От этого и твоя блестящая биография будет зависеть. Уж я постараюсь. И теперь с тебя не слезу, запомни.

— Сам вижу, — тоскливо произнёс Михаил. — Только мне, понимаешь, делов было… Ну ладно, ладно, — сам себя оборвал он, заметив движение Виталия. — Всё. Решено и подписано. Если уж я слово даю, то будь спок.

— И не забудь. Сегодня же разыщи.

— Я же сказал.

— Дай-ка мне твой телефон и, на всякий случай, запиши мой.

Вскоре они расстались. При этом оба испытали немалое облегчение.

Эдик Албанян оказался на месте, ибо так он обещал ещё утром. Это был поразительной точности человек.

Через три минуты после телефонного звонка Эдик появился в комнате Виталия, потный, запыхавшийся, и с порога объявил:

— У меня ровно сорок минут. Излагай, чего у тебя там.

— Излагаю, — так же деловито ответил Виталий. — Первое. Прошу записать. В воскресенье, в девятнадцать часов, обязан быть у нас. Светка печёт пирог, Анна Михайловна делает твой любимый салат. Будут мои. И ещё давний мой друг по армии, парашютист и хитрец, он тебе понравится.

— Друзья моих друзей — мои друзья, ты же знаешь. Но… — Эдик сладострастно зажмурился, — будут ещё, полагаю, и пирожки с картошкой и луком. В Елене Георгиевне я уверен.

— Правильно делаешь. Записал?

— Такие приглашения не забываются, дорогой. Вино моё, имей в виду.

— Ладно, — кивнул Виталий и, не переводя дыхания, продолжал: — Теперь второе. В парке есть некие заграничные аттракционы, ты их видел?

— Это, дорогой, не криминогенные объекты, — небрежно махнул рукой Эдик.

— А вот ты послушай.

Виталий сумел всё рассказать, как отметил Эдик, за какие-нибудь восемь минут, и на обсуждение, таким образом, осталось целых полчаса.

— Следили, значит? — с интересом переспросил Эдик. — И за Петром, и за тобой? Так-так-так… Помнится, года два назад было дело, тоже с аттракционами, в другом, правда, парке. Там крутили «вертушку».

— Это что такое?

— Элементарная вещь. Передавали использованные билеты обратно в кассу. И снова их продавали. В конце смены образовывались излишки денег. Их делили.

— Возможно, и тут так.

— Надо посмотреть.

— Так вот, видишь? Не дают посмотреть.

— Ну-ну. Что значит «не дают»? Надо, дорогой, уметь смотреть. А вы же не смотрели, вы просто «лупили зенки», — покровительственным тоном произнёс Эдик.

— Что ж, маэстро, посмотрите сами.

— И посмотрю. Даже любопытно.

— Когда соизволите?

— Когда? — Эдик взглянул на часы. — Сейчас семнадцать двадцать пять. Так-так… — Он что-то подсчитал про себя и объявил важно: — В девятнадцать буду там. Они ещё работают, ты говоришь, эти… «станки»?

— Это не станки, а…

— Знаю, знаю. А вот по-ихнему — «станки», обратил внимание? Причём печатные.

— Обратил, конечно.

— Ну вот. Так в девятнадцать они ещё работают?

— Они, кажется, до ночи работают.

— Ещё бы! Впрочем, поглядим, поглядим, — тоном профессора, которого приглашают на важную консультацию, произнёс Эдик.

— Будем бесконечно признательны, — в тон ему ответил Виталий. — Ждём с нетерпением ваше заключение. И больше я вас не задерживаю.

— Ого! — Эдик взглянул на часы. — Можно и потрепаться семь минут.

Эти приятные минуты промелькнули незаметно, и Эдик исчез.

На следующее утро Виталий приехал на работу, как всегда, к десяти, несмотря на субботний день. И несмотря на этот день, застал на работе следователя, который принял к производству дело Витьки Короткова. Следователем этим был Володя Фролов, давний приятель Виталия.

При звуке раскрываемой двери он поднял голову, узнал Виталия и, улыбаясь, приподнялся, чтобы пожать приятелю руку, потом снова опустился в кресло и, сняв очки, довольным тоном произнёс:

— А ещё говорят, нет телепатии. Я тебя только что мысленно призывал.

— Совершенно явственно уловил, — согласился Виталий. — Что же тебе от меня надо?

Фролов устало вздохнул.

— Поручение хочу тебе дать. Допроси-ка ещё раз этого стервеца Короткова. Ни с кем другим он разговаривать не желает. Как пень, понимаешь, молчит. Час молчит, два. А я уговариваю, я доказываю, я нервы расходую. А ему, видите ли, подавай Лосева. Такой, видите ли, незаменимый, исключительный Лосев объявился.

— Ну, и подай ему Лосева, что тебе стоит!

— Вот я и подаю.

— С одним условием.

— Какое ещё условие?

— Сначала к нему придёт его бывший тренер. Разреши свидание?

— Какой ещё тренер, откуда ты его выкопал?

— Это уже отдельная история. Ты пока разреши. Он скоро придёт.

— Так ведь нельзя пока свидания, ты же знаешь.

— Это тот случай, когда свидание необходимо. Для дела. Веришь мне?

— Верю, конечно. Но…

— Слушай, Фролов, — сердито сказал Виталий. — Я всё равно добьюсь. Только лишнее время отберу у тебя, у себя, у начальства. И всем нервы попорчу. Лучше уж сам разреши.

— Чёрт с тобой, разрешаю. Когда допрос проведёшь?

— Сразу после свидания. Для допроса вызову. Понял ты меня? — улыбнулся Виталий.

— Ну-ну. Даже интересно, как этот пень заговорит человеческим голосом.

— Это, мой милый, не пень, — невольно подражая интонации Кузьмича, возразил Виталий. — Это ещё недавно был вполне хороший парень и футболист, между прочим.

— Ага, вполне хороший парень был, конечно, — саркастически передразнил Фролов. — Если бы на месте Шухмина кто ещё оказался, то вполне возможно, что этот хороший парень стал бы убийцей.

— Я же говорю «недавно был». А потом случилась трагедия, Володя. Обычная человеческая трагедия.

— Ишь ты!

— С Витькой именно так всё и было. Вот я и хочу кое-что исправить.

— Для этого тебе и тренер понадобился?

— Во-во. Он, понимаешь, обещал мне свою ошибку исправить. Серьёзную педагогическую ошибку. Мы уже договорились.

— Поздно он спохватился, — сердито заметил Фролов.

— Такие ошибки исправлять никогда не поздно. Трудно — это да. Но не поздно. Пока человек дышит, думает, чувствует…

Фролов внимательно посмотрел на. Виталия.

— Ты мне потом всё подробно расскажешь, ладно?

— Конечно, расскажу.

На том они и расстались.

Виталий поспешил к себе.

А вскоре пришёл Соколов, сосредоточенный и задумчивый. Он рассеянно поздоровался с Виталием и, опустившись на стул, нетерпеливо спросил:

— Где Коротков?

— Виктор здесь, — подчёркнуто спокойно ответил Виталий. — Сейчас я велю его привести и оставлю вас одних.

Он повернулся к телефону и, набрав короткий номер, отдал распоряжение.

Через несколько минут в дверь постучали, и на пороге в сопровождении конвойного милиционера появился Витька. Виталий не видел его три дня. За это время парень разительно изменился. Тёмные круги под запавшими глазами, тоскливый, затравленный взгляд, щетина на осунувшемся лице, серая куртка на молнии измята, свалявшиеся волосы на голове торчат в разные стороны.

— Здравствуй, Витя, — сказал Виталий. — Садись.

— Здравствуй, Виктор, — как эхо повторил за ним Соколов.

Но ошеломлённый Витька продолжал стоять на пороге, всё ещё заложив руки за спину, уголки рта его нервно подёргивались. Он смотрел на Соколова.

— А вы-то чего тут? — грубо спросил он. — На тренировку звать пришли? Теперь они вон меня тренируют, — и кивнул на Виталия.

— Мне надо с тобой поговорить, Коротков, — деловито и сухо сказал Соколов. — И побыстрей садись, пожалуйста.

Виталий про себя порадовался: кажется, Соколов нашёл верный тон. Очевидно, этот тон был привычен для его подопечных. Потому что Витька смолчал и послушно опустился на стул.

— Я вас оставлю, — сказал Виталий, поднимаясь. — На полчаса, Василий Павлович, больше не могу.

— Нам хватит, — коротко ответил Соколов.

Виталий вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Полчаса он бродил по коридорам, заходил в чужие кабинеты, нервничал и не мог собраться с мыслями, когда его о чём-нибудь спрашивали. Потом он забрёл в буфет и машинально выпил там бутылку кефира.

Ровно через полчаса он вернулся в свою комнату.

На костистом, морщинистом лице Соколова он прочёл усталость и раздражение, на лице Витьки злое упрямство. Видимо, разговор не получился. Расчёт Виталия обернулся просчётом. И Виталий почувствовал вдруг тоже усталость.

— Всё, — как можно спокойнее сказал он. — Спасибо, Василий Павлович.

Тот молча поднялся со своего места, дал Виталию пропуск для отметки и напоследок сухо сказал Витьке:

— До свидания, Коротков. На суд я приду.

«Ага, — подумал Виталий. — Возможно, не всё так уж плохо».

Когда Соколов вышел, он сказал:

— А теперь, Витя, проведём официальный допрос по поручению следователя. Согласен?

— Валяйте, если надо.

— Будешь говорить?

— Это смотря чего.

— Всё, о чём спрошу.

— Во всём только богу исповедуются. А его нет, говорят.

— Вот я на его месте и буду.

— А он ещё и грехи отпускает. И ты тоже? — Витька криво усмехнулся.

— Отпустить не могу. Могу только помочь замолить.

— Я ваши молитвы знаю. Признавайся во всём, и точка.

— А зачем нам твои признания, как думаешь?

— Ну… как зачем? Чтобы дело раскрыть.

— Какое дело? Больше того, что уже раскрыто, за тобой ничего нет. А в том, что раскрыто, признаний твоих не требуется. Сам понимаешь. Сейчас дело в другом, Витя. Сейчас надо думать, как наказание твоё, справедливое наказание, смягчить. И не только в том смысле, чтобы уменьшить. А ещё и в том, чтобы легче тебе его перенести. А переносить его будет тем легче, чем спокойнее, увереннее будет у тебя на душе.

— Ты за мою душу не волнуйся, — хмуро ответил Витька и в свою очередь спросил: — Это ты Василия Павловича сюда зазвал?

— Ну, я.

— А зачем?

— Он мне интересную вещь про тебя сказал. Вот я и попросил, чтобы он тебе её повторил. А то ты мне не поверишь.

— А ему, думаешь, поверю? Да если мне только, скажем, два года просидеть, — при этом голос Витьки невольно дрогнул, — то и тогда из меня потом такой же игрок, как из мартышки. Что я, не знаю?

— Это как сказать, — возразил Виталий. — Если человек без обеих ног мог лётчиком, асом стать, если спортсмен, переломав в аварии руки и ноги, смог — тоже, кстати, через два года — новые рекорды ставить, то чего ты-то скулишь? Сейчас, Витя, не скулить, сейчас чётко понять надо, что следует делать.

— А что делать?

— Я сказал: уменьшать срок и достойно его вынести. А для этого надо не просто о свободе мечтать. Волк, когда его поймают, тоже о свободе мечтает. А тебе надо иметь реальную и светлую цель. Вот так я считаю.

— Нет у меня такой цели, брось крутить, — отрезал Витька и даже отвернулся.

— Нет? — переспросил Виталий. — Давай поглядим. Только для начала условимся: что есть главная цель для каждого человека вообще? Если он, конечно, человек, а не тряпка половая, о которую все ноги вытирают. Вроде, скажем, Володьки-Дачника.

— Ты откуда его…

— Знаю его, знаю, — махнул рукой Виталий. — Я теперь много чего знаю. Увидишь.

— Не всё ты знаешь. Володька-Дачник, чтоб ты ещё знал, — запальчиво произнёс Витька, — тоже человек, хоть и алкаш.

Виталий вздохнул.

— Далеко он от человека ушёл, Витя. У него уже нет главной цели. А главная цель у человека — счастье. И у тебя оно может быть.

— Это слово только в газетах пишут, а я их не читаю, — насмешливо возразил Витька. — И потому слова этого не знаю.

— А я тебя счастливым видел…

— Где ж это, интересно?

— На фотографии. Со всей командой, перед кубком.

— Ты что, — нахмурился Витька, — дома у меня был?

— Был.

— И мать видел?

— Видел, конечно. А ты ту фотографию помнишь?

— Ясное дело, помню.

— Вот что такое счастье, Витя. И заметь, если бы вам этот кубок просто с неба упал, ну, подарил кто-нибудь, а не взяли бы вы его в трудной борьбе, никакого счастья, никакой особой радости не было бы. Ну, упал с неба и упал. Хорошо, что не разбился. Матери можно отдать, чтоб цветы туда ставила. А вот борьба и победа дали счастье. Верно я говорю или нет?

— Похоже. А ещё ты кого дома видел?

— Ляльку.

— Про меня спрашивала?

— Конечно. Но я ей сказал, что не знаю, где ты.

— Как она там?

— Ты лучше меня знаешь это. При мне она твоё варенье лопала. Так мне и доложила: «Это Витька мне купил». Да, Вить, о ней тоже подумать надо.

— Что толку у вас тут думать!

— Самое время. Ведь пока с Гошкой по парку таскался да водку глотал, думать было некогда. Плохо ведь Ляльке дома-то, согласен?

— Что ж я отсюда сделать могу? — сквозь зубы процедил Витька.

— А ты что-нибудь раньше сделал? Ты ведь и не задумывался раньше над Лялькиной жизнью. А сейчас вот задумался. Уже дело. Но за Ляльку бороться надо. Чтобы стало ей хорошо. Бороться побольше, чем за кубок. И победа тут тоже для тебя радостью будет. Разве нет? Если не чужие люди, а ты сам Лялькину судьбу устроишь. Вот тебе и ещё счастье. И тоже не последнее.

— И так больно много, — усмехнулся Витька.

— А всё-таки главная победа будет над самим собой. Очень я верю. Большая эта победа гордость в человека вселяет, много добавляет сил и уверенности. Но это ещё впереди. Сейчас ты это понять до конца не сможешь.

— Что ж, я, по-твоему, чурка?

— Чурка не чурка, а мозги пока в тумане.

Незаметно Виталий втянул Витьку в разговор, который ему сейчас больше всего был нужен, на который он внутренне, подсознательно был уже настроен, к которому страстно тянулся сейчас, после этих дней, проведённых в неволе, первых, отчаянных, страшных дней, когда всё, кажется, с грохотом рушится для тебя, всё, всё вокруг, и впереди только дым и развалины и неизвестно, зачем дальше жить. В этот час разговор о собственной жизни, за которую человек всё равно инстинктивно цепляется, как бы всё безнадёжно и страшно ни было впереди, разговор, в котором мелькает надежда, пусть самая маленькая, самая далёкая, такой разговор в этот тяжкий час необходим человеку.

— Уж какие мозги есть, с теми и жить буду, — чуть заносчиво ответил Витька, неосознанно стремясь вызвать Виталия на спор, заставить его опровергнуть эти слова. Витьке хотелось, чтобы Лосев сказал что-то в его пользу, в утешение ему и тем хоть как-то его ободрил.

И в этот момент Виталий каким-то натянутым до предела нервом уловил эту Витькину надежду, эту немую его просьбу, что ли.

— Мозги-то у тебя неплохие, их только проветрить надо, — сказал он. — Вот ты говоришь, Володька-Дачник не окончательно пропащий человек. Если ты о нём так говоришь, что же тогда о тебе самом сказать?

— Это уж тебе виднее, — усмехнулся Витька, внешне чрезвычайно небрежно.

— И Гошка, по-твоему, не пропащий?

— От этого одна вонь. Стрелять таких надо.

— Стрелять никого не надо, Витя. Никого. Чтобы другим пример не давать и чтобы себя самого в конце концов не изуродовать. Это тебе не война и не защита Родины.

— А я говорю, стрелять его! — со злостью повторил Витька.

— Да что ты против него такого имеешь? — удивился Виталий. — Неужели только за то, что он удрал, когда тебя взяли?

— Мало, да?

— Мало. Для такой злости, как у тебя. Ты ему лучше спасибо скажи. Может, останься он, и не взяли бы тебя. И разговора у нас с тобой такого не было бы. А главное, не задумался бы ты над своей жизнью и над чужой.

— Ну ты даёшь! — даже присвистнул Витька. — Вот выйду, я ему, гаду, спасибо скажу. Увидит тогда.

Теперь уже усмехнулся Виталий.

— Вот тебе, Витя, и ответ на твой вопрос.

— Какой ещё?

— Да насчёт чурки.

— И пусть.

— Нет, не пусть. Я тебе ещё раз повторяю: не чурка ты, но мозги тебе надо непременно проветрить. Хочешь ещё доказательство?

— Ну.

— Помнишь, я тебе сказал, что больше того, что уже раскрыто, за тобой ничего нет? Так вот, больше нет, а меньше есть, Витя. Но это уже других тоже касается, не одного тебя. И я считаю, что во всём должна быть справедливость. Так вот, по справедливости Борода, допустим, должен тоже своё получить. За «станок». Верно?

— Это ты всё откуда же выкопал? — изумился Витька, на миг теряя свою напускную сдержанность, и даже по-мальчишечьи приоткрыл рот.

— На набережной в парке копал, — улыбнулся Виталий. — Ох, богатые там залежи, я тебе скажу. Не поверишь даже.

— Это я-то не поверю? — снисходительно усмехнулся Витька.

— Ты из себя большого деятеля не строй. Ты шавкой был, шестёркой, а они козырные тузы в той игре, что Борода, что Вадим Александрович.

— Ты даёшь! — удивлённо и растерянно повторил Витька.

— Ошибаюсь?

— Допустим, что нет.

— То-то. За мной, между прочим, тоже от аттракционов пошли, когда я там «зенки пялил». Гошка опять пошёл и этот, толстый. Жора, что ли?

— Жопа.

— Ну, по-человечески Жора. Вот тут мы и познакомились. Вот тут мне Гошка и показал Бороду, Вадима Александровича и ещё третьего, как его?

— Гороха?

— Во-во. Бориса Егоровича. Они за своим столиком в тот вечер сидели.

— Да ни хрена Гошка не знает, — пренебрежительно махнул рукой Витька. — Что велят, то и делает. И своё получает, ясное дело. В охране он. Контрнаблюдение, как Горох говорит.

— И ты там числился?

— И я. А как «станок» печатает, это мы не знаем.

— А кто же знает?

— Кто придумал.

— Борода?

— Ну.

— А за что ты его сволочью назвал там, на фотографии?

— За дело.

— И все его так?

— Ага.

— И Гошка?

— Этот больше всех. — Витька недобро усмехнулся.

— Почему?

— У него спроси.

— А всё-таки?

— Гошка всем заливал, что с дочкой Бороды крутит. А Володька-Дачник рассказал, что она его с лестницы спустила, когда полез. И Борода прогнать грозил. Гошка, понятно, хвост поджал, но сам кое-чего задумал.

— Чего же?

— Не знаю. Но при случае продаст он Бороду, точно тебе говорю.

— Так, сам же говоришь, он ничего не знает. Чем же торговать?

— Для такого случая узнает.

— А ты не считаешь, что Борода своё получить должен?

— С меня ему получать нечего…

— Плохо, если так думаешь. Выходит, если он тебе хрусты давал, то уже купил тебя со всеми потрохами, так, что ли?

— А больше он мне ничего не делал.

— А другим? Ведь на каком-то обмане его «станок» работает, верно?

— Кто его знает!

— Кто же знает, кроме тех троих?

— Кто? — Витька посмотрел на потолок. — Ты у Майки спроси, кассирши.

— А кто она такая, чтобы знать?

— Майка-то? — усмехнулся Витька. — Да ты на неё посмотри сначала.

— И что?

— А то. Борода её недавно Вадику, говорят, отдал. В карты проиграл.

— Да ты что?

— У них так, — широко улыбнулся Витька. — Феодализм. И потом, — многозначительно добавил он, — через неё все деньги идут. Касса. Понимать надо.

— Понимаю.

— Слушай, — неожиданно спросил Витька. — А ты все там фотографии у меня разглядел?

— Все.

— И Катьку видел?

— Видел. Чёрной рамке только удивился. Думал, умерла. Но Лялька сказала…

Разговор незаметно ушёл в сторону. И Виталий был даже этому рад. От той опасной темы следовало чуточку передохнуть. И кроме того, Витька вдруг открывался ему новой своей стороной.

— Я почему на ней крест поставил, — говорил он. — Потому что я во всём верность требую до последней точки. Вот у нас в команде так было, у Василия Павловича. Все, как один, друг за друга. И с девчонками я тоже так. Я тебе скажу, между нами, конечно. Любовь я уважаю. Во! — Он зацепил ногтем за передние зубы и громко щёлкнул, потом вдруг неожиданно заключил: — А Гошку за это убить мало.

— Скор ты больно насчёт убить. Я вот полагаю, когда дадим Гошке подумать, он тоже кое-что склеить захочет в своей жизни.

— Жди!

— Думаю, дождусь. Что Гошка! И не такие, как он, задумываться иной раз начинали. Вот, к примеру, возьми… Ну, скажем, тот же Горох разве не задумается, когда время придёт, когда подопрёт его?

— Ему Нинка задуматься не даст.

— Это кто такая?

— Жинка его. Он её тоже в кассирши определил. Ну, зверюга, я тебе скажу, — убеждённо тряхнул головой Витька. — Вообще-то бабы вроде потише мужиков, это факт. Но уж ежели какая из них звереет или бесстыжей становится, то любого мужика перешибёт.

— Так и эта Нинка?

— Во-во. Её даже Борода боится.

— И Вадик?

— И Вадик. Он даже побольше.

— Может, она и имеет больше их?

— Не. Дело в их руках.

— Что же всё-таки за дело, а, Витя?

Вопрос этот вырвался у Виталия невольно.

— Кто его знает! — сухо ответил Витька. — Меня не касается.

— Ну ладно. Хватит, пожалуй, на сегодня, — объявил Виталий и, вздохнув, добавил: — Эх, Витя, ничего ты мне под протокол не сообщил. Ну хотя бы обещай одно: не молчи ты, как пень, когда тебя следователь Фролов допрашивать будет. Не порть ты себе картину.

— Что тебе сказал, ему не скажу, — упрямо мотнул головой Витька.

— Да ты про себя, про одного себя говори. Какие тут секреты?

— Секреты не секреты, а выворачиваться не желаю.

— И не выворачивайся. Только по фактам говори.

— Ладно, — снисходительно кивнул Витька. — Для тебя уж так и быть.

Виталий сухо возразил:

— Ты одолжений не делай. Тебе это нужнее всех, запомни.

— Ладно, ладно, — поспешно и примирительно повторил Витька.

На этом они и расстались. Конвой увёл арестованного.

Виталий задумчиво прошёлся по комнате, на ходу с силой покрутив руками, и даже сделал несколько резких прыжков.

«Чёрт возьми, ну что за работа! — досадливо думал он, снова принимаясь шагать по комнате. — Ведь как у других? Суббота, воскресенье — их. Делай, что хочешь, и поезжай, куда хочешь. В другие дни свои восемь часов отработали — всё, домой до завтра. И спокойная ночь впереди. А тут? Хоть и ничего не случается, всё равно спишь вполуха, ведь в любой час тебя могут вызвать, если что. И ведь никто на аркане сюда не тянул, сам пошёл, дурацких книжек начитался, эдаким романтиком был. Ах, уголовный розыск — бух-бух-бух!.. А ведь мог бы после института вполне солидно распределиться. Ну, допустим…» И Виталий принялся досадливо перебирать в памяти все спокойные, достойные, сытные места, куда бы он мог устроиться, куда его даже звали. А если бы ещё знакомства подключить! У одного только отца какие связи! Кого он только не лечил, не консультировал! Сейчас для врачей чего хочешь сделают. Отцу только словечко бы сказать, кому надо… В конце концов Виталий домечтался до того, что самому стало противно. Устал он, здорово устал, вот и всё.

…Парк уже изрядно надоел Виталию со всеми своими фонтанами, лозунгами, аттракционами, танцплощадками и толпами гуляющих. В потемневшем небе вспыхивали, кружились, сияли разноцветные огни. Отовсюду доносилась музыка, казалось, ею был перенасыщен весь парк. Кругом слышались оживлённые возгласы, смех, чей-то свист. В толпе сновали стайки мальчишек.

Виталий прошёл знакомым путём на набережную.

Неожиданно из толпы выскочил Гошка и, подбежав, торопливо сказал:

— Айн момент — и я тут, понял? Можешь торчать пока спокойно, не тронут.

— А кому я нужен? — пожал плечами Виталий.

— Ха! Не смеши мои ботинки, детка! Ну, привет!

И Гошка снова исчез.

Виталий стал внимательно приглядываться к окружающим. Неужели он не сможет ничего заметить в этой людской круговерти? Ведь некий «станок» продолжает «печатать». И кассы, кстати, ещё работают. В одной из них — красавица Майка, которую даже проигрывают в карты, а в другой — зверюга Нинка. М-да.

А спустя несколько минут перед Виталием снова возник Гошка и возбуждённо спросил, бегая глазами по сторонам:

— Ну что, двинули?

— Слышь, — сказал Виталий. — Хороша тут одна девушка у вас.

— Майка-то? — безошибочно определил Гошка. — Хошь, познакомлю?

— А удобно?

— Ха! С ней чего хошь удобно. Только с собой её сейчас не брать. — Гошка многозначительно поднял палец. — Она с ума сойдёт, если я буду, учти.

— Ладно. Не возьмём.

Гошка огляделся. Кассы уже закрылись, возле них никого не было.

— Айн момент, — бросил Гошка и торопливо направился к одному из аттракционов.

Вернулся он быстро. Рядом с ним шла невысокая девушка в лёгком пальто, чётко обрисовывавшем её стройную фигуру. Тёмные волосы были модно подстрижены, чёлка наползала на глаза. Тонкое лицо выглядело в полумраке бледным и усталым.

— Познакомься, Маечка, — выламываясь, сказал Гошка. — Мой закадычный кореш. Как тебя увидел, так покоя лишился. «Познакомь да познакомь». Ну, я что же… я человек добрый. Для кореша всё. Ты уж меня… это самое…

К своему удивлению, Виталий уловил какие-то заискивающие нотки в его голосе.

Девушка небрежно снизу вверх оглядела Виталия и пожала плечами.

— Ну, длинный. А ещё чего?

— Молодой и красивый, — со смешком добавил Гошка.

— Молодые сейчас на одну зарплату живут. Чего у них, может, и много, а вот тут ещё не хватает. — Она постучала согнутым пальчиком по лбу. — Тебя как зовут?

— Виталий. А тебя?

— Уже знаешь. И где ты трубишь?

— Далеко.

— Шустришь, вроде нашего Гошеньки?

— С первой встречи, Маечка, говорить о работе не принято, — усмехнулся Виталий. — Если подружимся, всё узнаешь.

— Ну и что? Попробуем подружиться. Запиши телефон. А здесь ко мне больше не подходи.

— Это почему?

— Глаз много. А я не люблю на людях. Так что звони. Утром лови, до девяти. Пока я в постельке. — Она коротко рассмеялась.

— Понятно, Маечка. Будь спокойна, поймаю.

— А я пока спокойна, не загорелась. Ты не думай.

— А как сегодня? — на всякий случай выразил нетерпение Виталий.

— Ты, мальчик, не торопи ночь. Сегодня я занята. Гоша, такси мне сейчас найдёшь, — повелительным тоном сказала Майя.

— Сей момент, — обрадованно и по-прежнему чуть заискивающе отозвался Гошка.

— Ну, так пошли, мальчики.

Втроём они направились к выходу из парка.

«Однако эта деловая Маечка быстро пошла на дружбу», — отметил про себя Виталий.

Гошка подогнал такси мгновенно, так что Виталий не успел сказать Майе и двух слов.

Когда девушка уехала, Гошка нетерпеливо спросил:

— А нам куда?

— А нам недалеко.

И они двинулись в сторону большой, залитой огнями площади.

У Виталия уже довольно давно появилось в городе два-три надёжных места, где он мог спокойно встретиться с кем угодно, где его знали и он мог быть уверен, что встречи его пройдут незаметно для окружающих и будут обставлены как надо. Одним из таких мест была скромная «Блинная» возле той самой площади.

Оглядев с презрением её скромный фасад, Гошка насмешливо присвистнул:

— Длинный, куда это ты меня приволок? Здесь одни мыши крупу жуют.

— Не суди, Гоша, по виду. За ним иной раз ой-ой чего прячется. Заходи.

Уже через полчаса, сидя в маленьком закутке возле общего зала и жадно уплетая тонкие, хрустящие блины с различной, вполне приемлемой закуской и проглотив уже третью рюмку водки, Гошка, отдуваясь, сказал:

— Ну, ты, Длинный, тоже даёшь. И место же выбрал, ёшь твою корень.

— А что?

— Знаем что, — хитро подмигнул Гошка. — Не пальцем учены.

— А тебе, Гоша, не приходила мысль поменять работу? — сочувственным тоном поинтересовался Виталий. — Не жарко тебе на ней стало, не припекает зад-то?

Вопрос этот Виталий задал, когда Гошка достиг того состояния, когда потребность излить душу становится уже невыносимой.

— Я тебе так, Длинный, скажу. Всё бы ничего, но братан в печёнку залез. Бросай да бросай. Ко мне на завод иди. А мне его завод во как нужен! — Гошка провёл ребром ладони по горлу. — Ну а вокруг, конечно, палёным запахло.

— Это как понять?

— А так. Первое, значит, это братан, ёшь твою корень, чего-то, видать, дознался. Тюрягой грозит. Второе, парень один пропал. Хрен его знает, где он.

— У Бороды спроси.

— Да пошёл он на хрен, Борода. Я его, жабу, ещё и не так подставлю. Вот он у меня где. — Гошка сжал кулак. — Захочу, так он знаешь куда запылит?

— А Борода-то знает, где он у тебя? — насмешливо осведомился Виталий.

— Раньше времени ему знать про то незачем. Что сделали у него, это так, начало только, — мстительно ухмыльнулся Гошка. — Я его всего закопаю. Погоди.

— Ты зря не свисти, — махнул рукой Виталий. — Про Бороду надо знать только одно, чтобы его закопать: как он «станок» крутит. А это тебе знать не положено.

— Кое-что знаем, — обещающе кивнул Гошка, уплетая блины.

— А сам ты, Гоша, что думаешь делать? Всю жизнь шестёркой не пробегаешь.

— А чего мне думать? За меня вон братан думает. У него думалка знаешь какая!

— Чужим умом жить — всё равно что чужими ногами ходить. Хуже нет.

— Плевать. Мне сейчас во как хорошо, понял?

— А братану за тебя плохо не будет?

— Иди ты на хрен! — обозлился наконец Гошка.

Виталий покачал головой.

— Эх, Гоша! Я тебе одно предложение хотел сделать. Но тут надо своей головой работать. А у тебя, видать, чурка вместо головы.

— Но, ты! Больно длинный. Я тебя покороче сделаю, — Гошка продолжал пьяно злиться. — Ишь! Один с одной стороны, другой с другой. А я не желаю, понял?!

— Значит, работкой доволен? — усмехнулся Виталий. — И дальше шестерить у Бороды будешь? Ну, валяй, валяй, Горшок. Каждому, конечно, своё.

— Да что ты ко мне прицепился?

— Я-то? Да показалось мне, что ты стоишь чего-то.

— Я, брат ты мой, ого сколько стою, не купишь.

— Это пусть тебя Борода покупает или Горох, а то и сам Вадим Саныч. Сколько они за тебя дадут, как думаешь?

— Сколько запрошу. Свобода им, так и так, дороже.

— Ох, куда занёсся! Здоров ты, Гошка, брехать, я смотрю. А, между прочим, с ними пойдёшь, если что. Разве только поменьше спрос будет. Но я тебе так скажу. И пятнадцать суток, допустим, под замком — и то хреново, сам знаешь. А тут суд светит. Тебе отломится двадцать пять по пятнадцать — зачешешься. Да нет. Ещё больше. Столько ты никогда не сидел. А ведь сам говоришь, дымится вокруг. Тогда чего ты ждёшь, скажи, а?

— Слышь, — помедлив, сказал Гошка, и голубые глаза его стали задумчивыми, он даже есть перестал: — Ты чего предлагаешь?

— Беги, Гоша. Без оглядки беги.

— А куда?

— Не ко мне, так к братану.

— А к тебе куда?

— Ко мне далеко, сам не добежишь.

— Эх, был бы Витька! — мечтательно произнёс Гошка.

— Это который пропал?

— Ага.

— Ну и что было бы?

— Вдвоём мы куда хошь закатились бы. Во парень!

— Сидит же твой Витька, сам знаешь.

Гошка насторожённо посмотрел на Виталия, и как будто даже меньше хмеля стало в его пустых глазах.

— А ты почём знаешь?

— Ха! Каждая собака в парке про то брешет. Что-то не к добру тебя к Витьке потянуло.

Закусив, Гошка вздохнул:

— Убегу. Ей-богу, убегу. Увидишь. И где-нибудь башку разобью.

— Это ещё зачем?

— А затем, что не пристану я уже ни к какой другой жизни.

— Не зарекайся. Не такие приставали. Битые-перебитые — и то… А ты ещё свеженький, молодой, необстрелянный, тебе просто.

— Не пристану, точно говорю. — Гошка печально покачал головой. — Ты, ёшь твою корень, парень, видать, стоящий. Вот я почему-то верю тебе, понял? И не потому, что выпил. Я ведро выпью, а никому не поверю. А тебе вот верю. Потому и говорю: убегу. Пусть они тут сами всё своё дерьмо расхлёбывают.

Злость опять переполнила его.

— Захлебнутся, — усмехнулся Виталий.

— Точно, ёшь их корень. Но у них, зараз, всё повыковыривать надо, голенькими чтоб побегали. У Бороды вот уже поковыряли, — злорадно сказал Гошка. — Но много чего ещё осталось. Не хошь ковырнуть? Я и тебе адресок дам. У него всё сверху выставлено, как в музее. А вот у Вадим Саныча нет, у него всё у матери, в Воронеже. А у Гороха — Нинка казначей. Во где ничего не найдёшь, у змеи этой.

— А Горох чем у них ведает?

— Горох людей ищет. Или убирает, если что.

— А как это он убирает?

— Так и убирает. Присылают нам иной раз кого, вкалывать. А не каждый подходит-то. Другой поглядит-поглядит кругом — и жить с нами отказывается. — Гошка пьяно ухмыльнулся. — Хорошо, если сам уйдёт. А то ведь иной нас норовить вытурить. Ну, тут уж извини-подвинься. Горох ему хлебало заткнёт.

— И крови не боится? — недоверчиво спросил Виталий.

— Как дело пойдёт, а то и на нож поставит.

— Ладно тебе брехать-то.

— Брешут псы. А я точно тебе говорю.

— И кого, к примеру, он хоть раз на нож поставил? — насмешливо спросил Виталий, делая вид, что не верит ни одному Гошкиному слову.

— Кого? — азартно переспросил оскорблённый Гошка. — Да хоть этого… Как его?.. Он, говорят, уже бумагу накатал. Но передать не успел. У Гороха нюх собачий. Учуял.

— Ну-ну, не заливай. Имя-то придумай сначала.

— Чего придумывать. Прислали его к нам билетёром… этого… Николай, вот!

— А дальше?

— Дальше у Гороха спроси.

— И что было?

— А то. Был Николай — и нет Николая. Такой фокус! — залился пьяным смехом Гошка.

Очень захотелось в этот момент Виталию как следует смазать по этой подлой херувимистой роже. Просто руки зачесались. Но сдержался. Он уже давно привык сдерживаться. Только чуть осипшим от волнения голосом спросил:

— Выходит, на мокрое дело Горох пошёл, не побоялся?

— Он одну Нинку боится, — осклабился Гошка.

— И давно дело это было?

Всё-таки в тоне Виталия что-то насторожило Гошку. Он подозрительно взглянул на него, потом сосредоточенно затянулся и, разминая в тарелке недокуренную сигарету, покачал головой.

— И кто ты, Длинный, есть, не пойму, — задумчиво произнёс он.

— А кто ты сам есть, ты понял?

— Я-то? Блатняга, и всё.

— Нет, не всё, Гоша. Совсем не всё. Ты, я вижу, себя ещё не знаешь. Ты много чего можешь. Ты и вышку схлопотать можешь, и орден. Смотря куда тебя понесёт. К Гороху, допустим, или, тоже допустим, к братану.

— А я говорю, убегу, — со злым упрямством произнёс Гошка, пристально глядя в маленькое окошко, выходившее в какой-то захламлённый угол двора. — Решено и подписано.

— Когда же это ты подписать успел? — насмешливо спросил Виталий.

— А вот как раз тогда, когда Горох… Нет моего согласия на такие дела, понял? Да я скорей себя порешу, чем другого кого, — с надрывом произнёс Гошка, стукнув кулаком в грудь. — А теперь убегу. Я его рожу сейчас видеть не могу, Гороха. Только ты, Длинный… — Гошка помедлил. — Ты гляди… Я тебе одному. Никто больше не знает. И знать не должен. Все думают, Гошка — трепло, Гошка — гад, Гошка — шестёрка. А у Гошки тоже душа есть, понял? Гошка тоже человек и дышать хочет.

— Вот братана и послушай.

— Не. Не получится. Убегу.

— От себя никуда не убежишь. И люди тоже всюду. Всякие. Ну, нового Гороха встретишь. Что тогда? Не бегать, а решать надо.

— Убегу… — тоскливо повторил Гошка.

И Виталий вдруг уловил искренность в его голосе, вдруг поверил его тоске, поверил Гошкиному намерению. Пожалуй, что убежит. Точно убежит. Пакостный этот характер дошёл до своей, черты. Дальше, на ещё худшие подлости, его уже не хватает, дальше он кончается. И, допустим, за Горохом этим не пойдёт. Значит… Черта ведь ещё не такая уж дальняя. От этой черты ещё можно повернуть назад. Можно, если заставить. Как? Чем? Страхом? Мало. И ненадёжно. Тогда что остаётся?

— Мой тебе совет, Гоша. Убежать успеешь. Отойди пока в сторонку, чтоб не зацепило. За тобой ведь ничего серьёзного нет. Подумаешь, контрнаблюдение…

— Чего-чего! — изумился Гошка.

— Не слышал разве про такое?

— Я-то слышал. А вот ты…

— Что один слышит, то и другой может услышать, — туманно пояснил Виталий. — Так что отойди, Гоша. А то заденет. И больно.

— Куда же отойти? — неуверенно спросил окончательно сбитый с толка Гошка.

— К братану своему пока. Чтобы с завтрашнего дня духа твоего в парке не было.

— Прямо так и ехать?

— А чего ждать? Хочешь, вместе поедем?

— А он примет?

Гошка вдруг потерял всю свою самоуверенность. Он был растерян и как-то особенно, неприятно жалок. Но Виталий пересилил себя и сказал:

— Примет. Он, если хочешь знать, даже ждёт. Так что поехали.

…Домой Виталий вернулся поздно, усталый и какой-то издёрганный. Как бы ему хотелось прийти сейчас в пустую квартиру и молча повалиться на кровать. Ощущения победы не было от разговора с Гошкой, хотя, казалось бы, он добился от этого подлого малого всего, что наметил: тот испугался, прибежал к брату и должен теперь оторваться от прежней компании. А главное, Гошка немало полезного рассказал и даже кое-что сделал, если учесть знакомство Виталия с Майкой. Наконец, Гошка много ещё расскажет, он психологически уже, пожалуй, готов к этому и с каждым днём теперь будет готов к этому всё больше. Желание освободиться, обезопаситься будет теперь расти в Гошкиной душе, станет двигать многими его новыми поступками. Да, важное начало было положено сегодняшней встречей. Всего лишь, конечно, начало, самое начало. Всё может ещё случиться, если недоглядеть. Но начало есть, что там ни говори.

И всё же ощущения полной победы не было от разговора с Гошкой. Ощущение было другое: что-то важное Гошка не договорил, что-то скрыл. Вот только сил сейчас у Виталия не было вспомнить те места в их разговоре, которые создали это ощущение. О чём они в тот момент говорили? Они говорили о Горохе… Нет, не то… О брате… Тоже не то… Как болит голова! О чём они ещё с Гошкой говорили, о чём ещё? О том, что Гошка убежит… Убежит… Нет, и это не то… Ох, как она болит, голова! Ещё… они говорили… Гошка выводит на убийство… Его совершил Горох… Какого-то Николая, билетёра… Это? Нет. Здесь Гошка ничего не скрыл… Как хорошо, что он лежит в темноте, что к нему никто не подходит! О чём они ещё говорили? О Бороде? Да-да, они говорили о Бороде. И что-то при этом проскользнуло у Гошки… «Что же это такое? Что же это такое?..» — уже сквозь сон мучился Виталий.

Утром его поднял с постели телефонный звонок.

Виталий, открыв глаза, машинально посмотрел на часы. Было уже девять. Он вскочил, как ужаленный, принялся было лихорадочно одеваться и только тогда сообразил, что сегодня воскресенье и на работу идти на этот раз не требовалось. А требовалось только подойти к телефону.

Звонил Эдик Албанян.

— Ну, старичок, и дела! — сказал он бодро, даже почти обрадованно. — Что-то, знаешь ли, небывалое. Твой покорный слуга никогда ещё — понял ты меня? Никогда! — так мордой в грязь не летел. Это просто интересно, такой сюжет!

— То есть? — не понял со сна Виталий. — Какой ещё сюжет?

— Ты спишь ещё, конечно, — догадавшись, трагически произнёс Эдик. — А я сейчас опять туда еду.

— Куда?

— Тьфу! В парк. Ну, куда ещё может ехать человек в воскресенье? Чистый воздух, фонтаны, аттракционы…

— А-а… Ну да-да. Ясно, — окончательно проснулся Виталий. — Ты только аккуратней крутись на этих чёртовых аттракционах. Не вывались.

— Уж я теперь постараюсь. Будь спокоен.

— Про вечер ты, надеюсь, не забыл?

— Я ничего не забываю, — зловеще объявил Эдик. — И ничего не прощаю. Я очень самолюбивый человек. Поэтому меня вчерашняя неудача здорово задела. Подумай только, такой провал! Представить невозможно!

— Можно, можно. Вполне представляю, — усмехнулся Виталий. — И очень прошу тебя, будь осторожен. Там всё может случиться, учти.

— Привет, — ответил Эдик не то иронически, не то снисходительно. — До вечера.

А вечером он шепнул Виталию:

— Опять всё к чёрту! Завтра потребую от руководства собрать совещание. С твоим участием, конечно. Такой организации, знаешь, я ещё не встречал, имей в виду.

— Я тоже, — кивнул Виталий. — Но ты не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь, я злюсь! — закричал Эдик.

Глава 6

ВОЗЛЕ ЗМЕИНОГО ГНЕЗДА

Утром, едва придя на работу, Виталий позвонил Майке. Он для этого даже пришёл чуть не на час раньше обычного. Ведь из дома звонить Майке было решительно невозможно.

— Слушаю, — сонным голосом откликнулась Майка.

— Здравствуйте, Маечка, — бодро сказал Виталий. — Это говорит ваш новый знакомый.

— Какой ещё знакомый? — зевая в трубку, безразлично осведомилась Майка. — Мало ли у меня знакомых. Тоже мне…

— Ну вот! Нас же Гоша в субботу познакомил, помните?

— А-а. Длинный, что ли?

— Точно. Он самый, — заставил себя обрадоваться Виталий. — Вы мне ещё телефончик дали. Велели звонить, пока в постельке.

— А ты и рад, — кокетливо проворчала Майка.

— Чего ж тут радоваться? Вот если бы встретиться — другое дело. Как вы?

— А не боишься? — усмехнулась Майка.

— Чего ж тут бояться?

— У меня ведь ещё поклонники есть. Ревни-ивые.

— А я им уши надеру.

— Ха-ха-ха! Ну, насмешил! — искренно развеселилась Майка. — Ты хоть и длинный, но до их ушей не дотянешься.

— Это почему?

— А потому. Ты сначала имей, сколько они. Соображаешь?

— Вы это про Бороду говорите или про вашего Вадима Саныча? — насмешливо спросил Виталий. — Да я, может, побольше их имею.

— Но-но, мальчик, мне можешь не заливать. Ещё успеешь. Значит, так… — Она помедлила. — Встретимся мы с тобой, миленький… А про этих тебе кто, Гошка трепанул? — перебила она сама себя. — Точно угадала?

— Точно.

— Ох, схлопочет он! — вздохнула Майка. — Опять схлопочет. Даже жалко.

— Пожалел волк кобылу, — насмешливо сказал Виталий. — Чего это вам его жалеть вздумалось, интересно знать?

— По женской своей мягкости. Знаешь, чего с ним будет за это? Вот он небось поэтому и… Ну ладно. Значит, встретимся мы с тобой, хороший мой, завтра.

— А сегодня никак?

— Очень тебе хочется, да?

— Очень.

— Вот и обожди. Больше захочется. А ждать будешь меня после работы. У фонтана, где центральный вход. Представляешь?

— Как-нибудь. В котором же это часу будет?

— Ну вот как в субботу мы с тобой встретились. В крайнем случае обождёшь, если задержусь. Охладишься по крайней мере около фонтана, тоже польза, — весело фыркнула в трубку Майка. — А то, я гляжу, ты больно горячий.

— Ладно уж. Чего делать! Завтра так завтра, — вздохнул Виталий.

— Вот и хорошо. Чао, миленький, — нежно пропела Майка.

Виталий повесил трубку и озабоченно взглянул на часы. Потом, уже по другому телефону, позвонил Эдику Албаняну. Тот был на месте.

— Салют, — сказал Виталий. — Значит, после оперативки сходимся у нашего Кузьмича. Возражений нет?

— Всё точно. Какие могут быть возражения!

— Твой шеф будет?

— Нет необходимости. Решать будем вопросы тактические, — важно заявил Эдик.

— Добро. До встречи.

Спустя час они встретились в кабинете Фёдора Кузьмича.

— Ну-с, — добродушно буркнул тот, вертя в руках очки, — какие к нам вопросы у дорогого коллеги, чем можем помочь?

— Сначала трагико-юмористический сюжет для небольшого рассказа, — невесело пошутил Эдик. — Называется «Как я собрался повеселиться». Разрешите изложить?

— Давай, — кивнул, усмехнувшись, Фёдор Кузьмич. — А то мне лично «Крокодил» редко попадается. Посмешите нас, если это так весело.

— Судите сами. Пришёл я, значит, в субботу вечером в парк, — начал Эдик. — Естественно, чтобы культурно отдохнуть, как все. Подхожу к этим чёртовым аттракционам. Поглазел на них самую что ни на есть малость, тоже как все, памятуя печальный опыт своих друзей. И затем встал в длиннейшую очередь. Тихо и скромно.

— Один пришёл? — мельком осведомился Кузьмич, не отрывая глаз от карандашей, которые он в этот момент раскладывал по росту.

— Вот! — азартно воскликнул Эдик. — В этом и была ошибка, понимаете! Я поздно сообразил. Кругом же пары, компании. Субботний вечер. А я один как перст. И не улыбаюсь, не веселюсь. Глупо же одному улыбаться. Тут я один такой неприятный взгляд засёк. И рисковать не стал. Поглядел с эдаким нетерпением на часы раз-другой, поискал кого-то в толпе, словно жду не дождусь девушки своей, потом махнул безнадёжно рукой, вздохнул и ушёл. На кой чёрт, значит, мне тут одному стоять. И представьте, проводили меня взглядом, это я точно засёк. Очень неприятным взглядом проводили. Двое, по-моему. Так окончился первый акт.

— Пока, надо сказать, довольно благополучно, — саркастически заметил Виталий.

— Пока да, — со вздохом согласился Эдик. — Хотя я всё-таки внимание привлёк, как тут ни крути. Но вот что случилось на следующий день. Снова двинулся я веселиться, понимаете?

— Уже, понятно, не один, — в тон ему вставил Виталий.

— Вот тут и коренилась моя вторая ошибка, — горестно сообщил Эдик. — Но разве я мог что-нибудь подобное предположить? Пришёл, как все, с симпатичнейшей девушкой. Секретарь нашего начальника, Зиночка.

— Ну кто же не знает Зиночку! — откликнулся Виталий.

— Вот именно! В этом всё и дело, если хотите знать, — досадливо стукнул себя по колену Эдик. — Её все знают! Это же ужас, понимаете! Поразительно контактная девица. Ей не у нас служить, ей в кино сниматься. И вот, представьте себе, не успели мы с ней встать в очередь, как подкатывается какой-то тип с «лейкой», сияет, понимаете, и кричит на всю очередь: «Зиночка! Какими судьбами! Разве работники милиции тоже культурно отдыхают? Разрешите вас запечатлеть за таким занятием». И вся очередь, конечно, на нас глаза таращит. Я его спрашиваю: «Вы сами-то кто такой?» «Я, — говорит, — из „Вечерней Москвы“». Ну, «Вечёрку» у нас, конечно, все любят. Я сам люблю. Поэтому я этого типа живым отпустил. А нам с Зиночкой пришлось немедленно испариться. Хотя ей, видите ли, непременно хотелось на этом чёртовом аттракционе прокатиться. Но мне такая популярность, конечно, не светила, полтора часа рядом с работником милиции стоять. Вот вам и второй акт. — Эдик невесело усмехнулся.

— Всё? — поинтересовался Фёдор Кузьмич.

— Всё, — огорчённо кивнул Эдик. — И вот вопрос: как теперь туда пробраться?

— Разрешите информацию, Фёдор Кузьмич? — спросил Виталий.

— Ну давай, информируй, — кивнул тот.

— Так вот, чтобы ты знал, — начал Виталий, обращаясь к Эдику. — У них, оказывается, существует специальное контрнаблюдение за такими, как ты.

— Чего, чего? — изумился Эдик.

— Контрнаблюдение. Это они сами так назвали. Мол, вы наблюдаете за нами, а мы вот за вами. Наняли там шпану всякую, и только попробуй там постоять да поглазеть! Уже за тобой идут, стараются выяснить, кто ты есть. Так что вёл ты себя в тех обстоятельствах правильно.

— Нет, — покачал головой Эдик. — Осторожно, но неправильно. Надеюсь, ничего не испортил, но и ничего пока не достиг.

— А чего ты хотел?

— Я хотел всего лишь прокатиться на этом аттракционе. Пройти, так сказать, весь цикл облапошивания. Потому что они каким-то путём мои денежки присваивают, мои и многих других. А ещё я хотел полтора часа, пока стою в очереди, спокойно понаблюдать за жизнью там. Так сказать, обычаи и нравы. Вот и вся моя скромная задача для начала.

— Слишком скромная для такого великого мастера, — усмехнулся Виталий.

— Так ведь как-никак с нуля начинаю.

— А мы зачем? Я могу тебе дать кое-какие начальные условия задачи. Слушай. Действует хорошо организованная шайка. Во главе, очевидно, трое. А может быть, двое. Первый — это некий Потехин Илья Васильевич, главный инженер комплекса. Кличка у него Борода. Недавно ограбили его квартиру. Большие ценности унесли. Мы этим делом сейчас занимаемся.

— Ограбили? — насторожился Эдик.

— Именно. Причём скорей всего приезжие. Откаленко сейчас по их следу уехал.

— А как эти приезжие на него вышли, на этого Потехина?

— Кто-то в Москве дал подвод…

Виталий секунду помедлил. Какая-то мысль на миг мелькнула у него в голове, даже не мысль, а лишь тень мысли, лишь намёк, предчувствие какое-то. Мелькнуло и исчезло. Как лёгкий укол, когда даже не замечаешь, обо что укололся. Виталий лишь невольно досадливо поморщился.

— А кто второй? — нетерпеливо спросил Эдик.

— Второй? — снова собрался с мыслями Виталий. — Второй — это Левицкий Вадим Александрович, или, по-ихнему, Вадик. Заведующий комплексом. Его причастность к делу, кстати, неясна пока. Возможно, всё за его спиной творится. Учти это. Я его видел. Красавец дядька, холёный такой барин, знаешь, весельчак, гуляка. И бабник, говорят, страшный. Ну а третий?

— По этому Вадику больше ничего нет? — перебил Эдик.

— Больше ничего. Ну, разве что с Потехиным очень дружит, дома у него бывает, гуляют вместе. Денег, видно, навалом. Девчонку одну в карты проиграли. Вот такие нравы. Ну а третий — некий Горохов Борис, числится механиком. Кличка Горох. Он у них как бы по кадрам. Нужных людей подбирает на работу. А ненужных или опасных… — Виталий повернулся к Цветкову. — Тут, Фёдор Кузьмич, кажется, убийство светит.

— Чьи сведения?

— От Гошки.

— Смотри, пожалуйста! Он тебе уже и такие вещи говорит?

— Говорит. Сказал про какого-то Николая. Его к ним работать прислали, билетёром. А он в шайку войти не пожелал. Больше того, разоблачить якобы решил. Вот за это, мол, и… Горох тут замешан. Надо примерить к тому убийству в парке. Сегодня я к Филипенко хочу съездить. Надеюсь, личность они установили уже.

— Смотри, чтобы тебя там, в парке, эти деятели не засекли, как ты в милицию ходишь. Они тебя ведь за другого держат. Гошка первый…

— Гошки там уже нет, — покачал головой Виталий. — У брата он.

— Уговорил отойти?

— Кажется, уговорил.

— Гм… — отчего-то вдруг усомнился Цветков. — Ну ладно. Это мы отдельно обсудим. Продолжай пока. Кто там ещё в шайке, кого установил?

— Дальше две кассирши идут. Одна Майка, старшая кассирша. В курсе всех дел. Гошка меня с ней познакомил. Я, между прочим, у них прохожу под кличкой Длинный.

— Какие наблюдательные, а! — засмеялся Эдик.

— Что за Майка? — хмурясь, спросил Цветков.

— На этой бабочке, видно, пробы ставить негде. Но молодая совсем. Гошка говорит, Потехин её в карты проиграл Вадику. Но по её нраву, я смотрю, как бы она их обоих не проиграла. Завтра у меня с ней волнующее свидание.

— Ну-ну. Это тоже потом, — сказал Цветков. — Кто вторая кассирша?

— Нинка. Жена Гороха. Гошка говорит, змея такая, что Горох её одну только и боится. И Витька такую же характеристику ей даёт. Вот такая, в общих чертах, картина рисуется.

— Всё? — осведомился Эдик.

— Вроде. Да, вот ещё что. Эта руководящая троица любит вечерами в «поплавке» посидеть. Рядом с аттракционами у набережной стоит. У них там даже есть свой столик, в дальнем углу зала, рядом иллюминатор, на реку смотрит.

— Тэк-с… — задумчиво проговорил Эдик. — Эту троицу, пожалуй, надо проверить по нашим учётам. Всё в жизни случается, знаете ли… — туманно добавил он.

Впрочем, оба собеседника его прекрасно поняли.

А потом Виталий отправился в парк. Нетерпение охватило его. Вчера Филипенко неожиданно позвонил Виталию домой и сообщил, что появились первые результаты. И Виталий сразу понял, что он имел в виду. Скорей всего наконец-то опознан труп. Кроме того, Филипенко сказал, что бутылка «заговорила». Так выразился Филипенко и добавил: «Только я её не пойму. Приезжай, надо потолковать». Да, потолковать было о чём.

Дело в том, что по убийству в парке, как и обычно, работала целая группа. И самое трудное тут бывает поначалу опознание убитого в том случае, если при нём нет никаких документов и отсутствует заявление об исчезновении человека. Если таких заявлений нет в течение, скажем, двух или трёх дней, то можно предположить, что это приезжий и в Москве о нём беспокоиться некому. Тогда начинается работа по гостиницам, ибо, если человек остановился, допустим, у знакомых, то те сразу обеспокоятся его исчезновением. Работа же по гостиницам отнимает обычно не один день. Вот сейчас, к примеру, прошло уже четыре дня.

Филипенко встретил его шумно и радостно, затащил к себе в кабинет, придвинул бутылку боржома, стакан, пепельницу и, закурив, объявил:

— Так вот, значит, представь себе, опознали-таки труп.

— Кто, когда? — нетерпеливо спросил Виталий.

— А вот слушай. Опознали только вчера утром. Жена.

— Так что же она три дня ждала?

— Её в Москве не было. Уезжала с дочкой к сестре, в Ижевск.

— И кто он такой?

— Егоров Николай Гаврилович, работал билетёром на наших аттракционах тут. Ветеран войны, кстати сказать, — сокрушённо добавил Филипенко.

— Та-ак… — задумчиво произнёс Виталий. — Значит, кое-что всё-таки сходится.

И он коротко сообщил сведения, полученные от Гошки.

— Но всё это ещё надо сто раз проверить и закрепить, — заключил он. — Всё это пока одни предположения. Хотя зерно тут, как видишь, есть.

— Зерно есть, — согласился Филипенко. — Как тут, однако, дальше действовать, давай решим. Чтобы этого Гороха не насторожить раньше времени.

— Ты сначала про бутылку давай скажи, — напомнил Виталий.

— Ах, да! Так вот, значит, на ней, понимаешь, интересные пальчики нашли. Во-первых, убитого. А во-вторых, ещё одного какого-то человека, причём вполне пригодные для идентификации.

— Словом, вдвоём пили, так выходит?

— Так. Но это ещё не всё. В остатке водки, в капле буквально, эксперт обнаружил следы сильнейшего снотворного. Сейчас я тебе скажу, как называется. — Филипенко достал из сейфа заметно распухшую, знакомую уже Виталию папку и, перебрав бумаги, с запинками прочёл в одной из них длинное латинское слово. — Понял чего-нибудь?

— Кое-что, — кивнул Виталий. — Слыхал про это средство. А что дало вскрытие?

— А то, что незадолго до смерти, совсем незадолго, он, бедняга, поел и выпил. Совсем немного.

— Что поел, что выпил?

— Во-во. Поел то, что можно на травке поесть. Колбасу, хлеб, огурец солёный. Но и в желудке обнаружены следы того же снотворного. Словом, не драка это была, а убийство, — резко произнёс Филипенко, и худое лицо его как будто затвердело, посуровев. — Заранее запланированное убийство. Вот что я тебе скажу.

— Та-ак… — снова задумчиво протянул Виталий. — И тут тоже кое-что сходится, как считаешь? Я считаю, сходится.

— Я тоже, — кивнул Филипенко. — Надо этого Гороха проверять. Ах, чёрт возьми! — горестно покачал он головой. — Ну, никак я к этому привыкнуть не могу. Никак! Хоть беги.

— К этому привыкнуть нельзя, — сухо заметил Виталий. — И бежать отсюда надо, если привыкнешь. А сам не убежишь, так гнать тебя надо.

— Привыкают и работают. Что, я таких не видел, думаешь?

— Так ведь плохо работают, равнодушно. А мы, Коля, с такими мерзостями дело имеем, с такими бедами, что без души тут можно больше вреда принести, чем пользы.

— Красиво говоришь, — усмехнулся Филипенко. — А ведь другим наплевать на всё. Что ты, не знаешь или только вид делаешь?

— Знаю. Только мне лично на это не наплевать.

— А что поделаешь? Да ладно, — перебил сам себя Филипенко и раздражённо махнул рукой. — Надо дальше работать, и всё. Душить гадов надо. Думаю вот про таких, как этот Горох, и, веришь, трясёт всего. Нервы ни к чёрту стали.

— Отдохни, Коля. А то так и сорваться можно. Беды не оберёшься.

— Ладно, — снова махнул рукой Филипенко. — Забудем этот глупый разговор. Давай лучше решать, как с Горохом поступим.

— У вас ещё версии по этому убийству есть?

— А как же!

— Отрабатывайте. Гороха предоставьте пока мне. Тут может один подход к нему появиться. Если что, сразу тебе дам знать. Договорились?

— Ладно, — кивнул Филипенко и деловито осведомился: — Помощь наша требуется?

Видно было, что он уже справился со своей минутной вспышкой и сейчас ему неловко даже вспоминать о ней.

— Помощи пока не надо, — сказал Виталий и поднялся. — Пойду, Николай. Бывай.

Они распрощались.

Виталий вышел из кабинета, прошёл по знакомому уже коридору, миновал комнату дежурного и, оглядевшись, вышел в парк. Торопливо свернув на ближайшем углу в одну из аллей, он пошёл медленной, ленивой походкой, направляясь кружным путём к выходу из парка.

Внезапно ему пришла в голову новая мысль. А что, если… Разве он не может себе этого позволить? Чего тут особенного? Ну, зашёл. Почему именно сюда? Приглянулось, был тут однажды. И вообще… магнитик тут есть один. Не ваше собачье дело знать кто. Хочу и сижу. А вот на самом деле надо бы там оглядеться. Место уж очень у них, как видно, популярное! Вечерний круг собирается там или рядом? Нет, скорей именно там. Неужели он, Виталий, не найдёт себе там союзника? Да быть такого не может. Словом, почему бы не попробовать?

Виталий всё так же лениво повернул в сторону от главного входа и вскоре очутился на набережной, и через несколько минут уже вошёл по широкому, устланному красной ковровой дорожкой трапу на палубу ресторана.

Двое пожилых швейцаров в мятой жёлто-зелёной униформе и такой же пожилой гардеробщик, не тронувшись с места, проводили посетителя критическими взглядами. На их лицах читалось ленивое пренебрежение.

Виталий прошёл в зал и устремился к дальнему угловому столику. Он был пуст. Вообще, в зале, по которому гулял лёгкий ветерок, было в этот час много свободных столиков, куда больше даже, чем занятых. «А что, если…» Виталий даже усмехнулся про себя от этой мысли.

Не дожидаясь, когда к нему подойдёт кто-либо из официантов, он, не торопясь, огибая пустые и занятые столики, прошёл в глубь зала и, снова оглядевшись, лениво расположился за угловым столиком. Через минуту к Виталию приблизился пожилой, сутулый официант с сизыми отвислыми щеками и еле заметным седым пробором на розовом черепе. Он был в светлом форменном пиджаке и чёрном галстуке.

— Молодой человек, столик занят, — строго сказал он и поставил на середину стола плексигласовую прозрачную дощечку с надписью «занято».

— А вы её вон туда поставьте, — небрежно указал на соседний столик Виталий.

— Это мне виднее, куда ставить, — ещё строже сказал официант. — Прошу.

— Эх, папаша! — укоризненно вздохнул Виталий, пряча в карман сигареты.

Он огляделся, как бы выбирая, куда ему пересесть, и увидел в глубине зала, возле буфета, трёх официантов помоложе, следивших за их разговором. Один из них, рыжий и строгий, смотрел явно осуждающе, а двое других ехидно посмеивались, причём это их ехидство, как показалось Виталию, относилось не к пожилому официанту, а к нему, Виталию, попавшему в такое неловкое положение. В этот момент рыжий официант понёс солонку на какой-то из свободных столиков, и Виталий, сунув в карман сигареты и спички, нехотя поднялся и пересел за тот самый столик. Рыжий мельком взглянул на него и, взяв с какого-то другого столика папку с меню, положил её перед Виталием.

— Вот так-то, браток, — насмешливо сказал он. — Не в свои сани не садись другой раз.

Виталий, проглядывая меню, спросил:

— И ты считаешь, так и надо, да?

— Мало чего я считаю. Людям заработать охота.

— А тебе не охота?

— Мне-то? Ясное дело, охота. Только я в холуи не гожусь.

— А тот, выходит, годится, старик-то?

— Ну, дядя Гриша тридцать лет по этому делу. Профессор. Большие деньги имеет.

— С постоянных клиентов небось?

— А то. Их столик. — Рыжий кивком указал на дальний угол зала. — Тузы.

— Давить таких надо.

— Ха, давить! Попробуй.

— А ты поможешь?

Рыжий внимательно и чуть насмешливо посмотрел на Виталия.

— Чем же я помочь тебе могу, интересно? — спросил он.

— Была бы охота.

— Не, парень. Ты меня не втягивай. Я смотрю, ты шустрый.

— Почесать кулаки охота об каких-нибудь гадов, — отступая, лениво ответил Виталий. — Сам работяга и работяг уважаю.

— Они тоже работяги, будь здоров какие, — усмехнулся рыжий. — Погоди-ка!

И он устремился к столику невдалеке, за который усаживались какие-то люди.

Только сейчас Виталий вспомнил, что так и не успел ничего заказать. Зато он успел, кажется, завязать интересное знакомство.

Через минуту к его столику снова подошёл рыжий официант.

— Выбирай чего-нибудь, — без улыбки сказал он.

Виталий утвердительно кивнул и спросил:

— Тебя как звать?

— Алексей.

— Ну, пиши, Алёша.

Приняв заказ, Алексей торопливо отошёл к другому столику. Посетителей становилось заметно больше.

Виталий закурил и откинулся на спинку стула. Нет, не зря он зашёл сюда.

Когда Алексей принёс заказ, Виталий спросил его:

— Как тебе, Алёша, тут служится?

Тот усмехнулся одними глазами.

— Ухожу. Душа не принимает эту обстановку. Здесь же, в парке, работать буду.

Вокруг тем временем стало ещё оживлённее. Приближался обеденный час.

Спустя некоторое время Виталий вышел из ресторана. На сходнях он уступил дорогу Потехину и Левицкому. Оба даже не взглянули в его сторону. Они продолжали, видимо, давно начавшуюся ссору. Потехин зло сказал:

— Баба ты! Сопливая баба!

— А я не допущу…

— А я тебя спрашивать не буду. Горох знает…

Что знает Горох, Виталию услышать уже не удалось. Оба прошли мимо него в ресторан. Один из стариков швейцаров угодливо распахнул перед ними дверь.

Виталий в свою очередь прошёл по сходням, торопливо миновал шумную площадку с аттракционами и направился к выходу из парка.

Был уже, наверное, полдень, когда Виталий приехал на работу и зашёл в свою комнату. Первое, что бросилось ему в глаза, это перевёрнутый на сегодняшний день листок календаря на столе Откаленко и телефон, перенесённый с тумбочки на стол, — так Игорь делал, когда ему предстояло много звонков.

Итак, Откаленко вернулся из командировки. Было нестерпимо интересно узнать, как он съездил и что привёз. Виталий прежде всего позвонил Цветкову.

— Заходи, — коротко сказал тот. — Откаленко у меня.

Встреча друзей прошла сдержанно, как и положено в кабинете начальства.

— Давай сначала, — кивнул Игорю Цветков, вертя по привычке в руках очки. — Благо недалеко ушёл. Всё-таки смежные у вас дела.

И Откаленко, как всегда скупо и отрывисто, однако ничего не пропуская, доложил чуть не по часам все свои действия и все происшествия в далёком южном городе, закончившиеся арестом опасной воровской группы.

— Это уж, милый мой, на бандитскую группу тянет, — покачал головой Цветков и спросил у Игоря: — Наган сдал на экспертизу?

— Сдал.

— У кого ты его изъял?

— У Заморина. Кличка Директор. Главарь.

— Никого из них ещё не допрашивал?

— Нет. Сегодня же утром только взяли.

— Та-ак… — задумчиво произнёс Цветков. — Ну что ж, милые мои. Надо начинать работу. Фролов на месте, не звонил?

— Выехал в Тимирязевский район.

— Свяжись. Если не может сейчас приехать, по его поручению сами допросим всех троих, пока ещё тёпленькие, пока в голове у них всё вверх дном.

— Данные по ним хоть какие-нибудь есть? — поинтересовался Виталий. — Что за люди?

— Данных мало, — сдержанно ответил Откаленко, раскрывая принесённую папку. — Только о прежних судимостях. По две у каждого, кроме Ткачука. У того одна. Зелёный ещё. Из-за него-то, в общем, они и засыпались.

— Не из-за него, так ещё из-за чего-нибудь, — запальчиво возразил Виталий. — Всё равно мы бы их взяли. Подумаешь, неуловимые.

— И такие попадаются, — угрюмо возразил Откаленко. — Не знаешь, что ли?

— Только когда мы плохо работаем, — отпарировал Лосев. — Тогда попадаются и неуловимые, тогда их всю жизнь искать можно.

— Ну ладно, — остановил их Цветков, — бесполезный разговор. — Он обернулся к Откаленко: — Звони в Тимирязевский. По этому, — и кивнул на свой телефон.

Пока Откаленко дозванивался, Виталий успел доложить о своей поездке к Филипенко и посещении ресторана, включая и случайную встречу с Потехиным и Левицким.

— Значит, убитый опознан… — задумчиво произнёс Цветков. — Что ж, на мой взгляд, версия с Гороховым вполне основательна. Может, и ссора у тех двоих произошла из-за этого убийства, как думаешь?

— Очень возможно, Фёдор Кузьмич, — согласился Виталий и, помедлив, добавил: — А Левицкий, кажется, и в самом деле сопливая баба.

— Казаться тебе это не может, ты и двух слов с ним не сказал и знать о нём ничего пока не знаешь.

— Но я видел его лицо, когда они ссорились. Такое, знаете, одновременно растерянное, капризное, испуганное, что… Как бы вам это сказать…

— Уже сказал, — усмехнулся Цветков и, казалось бы, без всякой связи с предыдущим, спросил: — Как ты с этой Майей, договорился?

— Завтра вечером, у фонтана, — улыбнулся Виталий. — Почти по Пушкину.

Цветков собрался было что-то сказать, но, увидев, что Откаленко повесил трубку, спросил его:

— Ну что?

— Допрос ведёт, — ответил Откаленко. — Приехать никак не может, даёт поручение вам. — Он сдержанно усмехнулся.

— Что ж, принимаем, — удовлетворённо кивнул Цветков, кажется, даже не заметив этой усмешки. — Сразу берёмся за всех троих одновременно. Я — тут, ты, Лосев, у себя, а ты, Откаленко, иди в комнату Шухмина. Они сейчас на задании все. Ты кого будешь допрашивать, Откаленко, первый решай?

— Мне только Ткачука допрашивать не с руки. А дальше всё равно.

— Наган у кого, ты говоришь, был, у Заморина?

— Да.

— Давай его мне, этого Заморина. Тебе — Кикоев, а тебе, Лосев, остаётся Ткачук.

Цветков снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

А Виталий направился к себе, перебирая в уме то немногое, что смог сообщить ему Откаленко про Олега Ткачука по кличке Махно.

«Ты помни, — сказал напоследок Цветков, — этих двоих мы с Откаленко на первом допросе вряд ли расколем. А время нас, сам знаешь, как поджимает. Поэтому я в первую очередь от тебя сейчас результата жду. Самое главное — кто им дал в Москве подвод под квартиру Потехина, понял ты меня?» И Виталий ответил: «Понял». И вполне ощутил меру своей ответственности в этот момент.

Но что же было ещё известно о Ткачуке, что ещё мог сообщить Игорь?

Однако Виталий уже не успел больше поразмышлять на этот счёт. Раздался аккуратный стук в дверь, и она тут же распахнулась. На пороге возник конвойный милиционер.

— Арестованный Ткачук доставлен, — доложил он. — Разрешите завести?

И вот Ткачук сейчас сидел перед Виталием. Минуту Виталий молча рассматривал его. Худой, в мятом костюме. Дерзкие чёрные глаза смотрели сейчас насторожённо и чуть испуганно. Загорелое узкое лицо, густые сросшиеся брови. Ткачук развалился на стуле вызывающе небрежно, но это была скорее привычка, чем преднамеренная демонстрация. При этом Ткачук нервно ёрзал на стуле и явно не знал, как себя вести.

— Ну что ж, начнём, пожалуй, — нарушил наконец затянувшееся молчание Лосев. — Значит, Ткачук Олег Романович, так? Знаете, Ткачук, где находитесь?

— В столице нашей Родины, — как можно развязнее ответил Ткачук и уже заметно другим тоном спросил: — У вас тут курить-то можно?

— Курите. Есть чего?

— Было бы, так не спрашивал.

— А вот грубить не стоит, Ткачук. Кроме всего прочего, невыгодно это вам, учтите, вы не только в Москве, вы ещё, между прочим, в МУРе находитесь. Слышали такую фирму, надеюсь?

— Слышал, — коротко и хмуро бросил Ткачук.

— Поэтому советую вести себя поскромнее. Мы тут не только вас, мы и Директора обломаем. Он тоже здесь.

— Ну да? — испугался Ткачук. Его доставили другим самолётом, и об аресте своих соучастников он не знал ещё.

— Представьте себе, — усмехнулся Виталий. — Стараемся мести чисто, сора не оставлять. И чтобы ситуация вам была окончательно ясна, добавлю следующее. Квартирную кражу мы вам докажем легко. И без вашего признания. Признание нужно будет вам самому, чтобы срок сократить. Докажем мы это, в частности, по краденым вещам. У Терентия всё изъято, показания его на вас уже получены. Нам их скоро перешлют.

— Выходит, вы его самого-то не прихватили? — ухмыльнулся Ткачук.

— А за что? Вы продали ему вещь, он купил. Он же не знал, что она краденая?

— Знал, гад.

— Это ещё доказать надо. Подтвердите под протокол?

— Ещё чего!

— Ну вот. Потому он и гулять будет. Ещё кого-нибудь нам отдаст из таких вот дурачков. Так что пусть себе гуляет. Зато вам, Ткачук, гулять долго теперь не придётся. Потому что мы, кроме кражи, докажем ещё и вашу стрельбу на вокзале, два месяца назад. Надеюсь, не забыли?

— Какая ещё стрельба? — грубо спросил Ткачук, ёрзая на стуле.

— До этого дело ещё дойдёт. Всё по очереди. Сначала…

— А я не стрелял, понял? Не стрелял!

— Конечно, — насмешливо согласился Лосев. — Дядя стрелял. А ты слушал.

— Не знаю, кто стрелял!

— Ладно, ладно. Говорю, дойдёт дело.

— Сигарету-то дашь? — нетерпеливо спросил Ткачук.

— А я разве обещал? Или обязан? — осведомился Лосев. — Ты этот тон брось.

— Прошу же… — Ткачук отвёл глаза.

— Это другое дело. Давай закурим. И разговор у нас пойдёт деловой, надеюсь. Потому что всё ты, кажется, уже понял.

Виталий достал из кармана сигареты и протянул Ткачуку. Оба закурили.

— Так вот, Олежек, — произнёс Виталий почти мечтательно, — начнём мы всё-таки с квартирной кражи. Сразу её признаешь или тебе её доказывать надо?

— Ясное дело, доказывать.

— Пожалуйста. Что часы те ты Терентию продал, это ты отрицать не будешь, надеюсь? А они ведь с кражи, это установить совсем нетрудно.

— А я их сам, допустим, купил. Что тогда?

— И где же ты их, допустим, купил, у кого? — насмешливо спросил Лосев.

— Да там, у себя, на рынке, у неизвестного лица, — в тон ему ответил Ткачук.

— А вот у нас есть свидетели, что ты ещё в Москве, в гостинице, пытался их продать. И не один свидетель, имей в виду.

— Ну, значит, я их в Москве купил, какая разница-то? — продолжал куражиться Ткачук. — Докажи, что нет?

Виталий внимательно посмотрел на него и спросил:

— Ты так глупо будешь себя и на суде вести?

— Почему глупо? Очень даже умно.

— Ладно, — вздохнул Виталий. — Глупо или умно, это мы потом увидим. А пока скажи-ка мне. Может, Заморин тебя с пути сбил?

— Это ещё кто?

— Заморин Семён Михайлович. Кличка Директор. И ещё одного судака мы с ним вместе вытащили. Кикоев Илья Георгиевич. Кличка Арпан. Слыхал про таких?

— Слыхал… — растерянно произнёс Ткачук и, глубоко затянувшись, привстал, чтобы загасить окурок сигареты в пепельнице, которую придвинул ему Виталий.

— Вот так, Олежек. А Заморин влип крепко. У него ведь, кроме всего, ещё и наган изъят. А у тебя есть наган?

— Нужен он мне…

— А воровать тебе нужно? А дружбу водить с Замориным нужно?

Ткачук молчал.

На столе зазвонил телефон.

— Лосев? — узнал Виталий спокойный голос Цветкова. — Вот какое дело. Тут у меня сидит, значит, Заморин. Беседуем потихоньку. Квартирную кражу он, конечно, признаёт. Тем более что Терентий-то прямо показывает, что Директор ему сказал: с московской кражи шкатулка. Да и гильза там, на квартире, от его же нагана. Никуда, словом, не денешься. А вот указал им на эту квартиру, говорит, Ткачук. Сначала, правда, адрес напутали, не туда залезли. Ткачук там записку и оставил: извините, мол, бедно живёте, зря мы вас потревожили. Вот он и сейчас смеётся, Заморин. Рано, Семён Михайлович, смеётесь рано, — куда-то мимо трубки укоризненно произнёс Цветков и продолжал, снова уже обращаясь к Виталию: — Не знаю, однако, правду ли говорит Семён Михайлович. — Цветков усмехнулся. — Ткачук у них вроде дурачка на побегушках. И вдруг… Что, что? — снова мимо трубки спросил Цветков и через секунду продолжал, уже снова обращаясь к Лосеву: — Вот он говорит, Заморин, что Ткачук, оказывается, раньше их в Москву приехал, к тётке, что ли. А потом телеграмму им дал: приезжайте, хорошее, мол, дело ждёт. — И снова мимо трубки Цветков добавил: — Насчёт телеграммы, Семён Михайлович, ведь мы легко проверим, учитываете? Ну то-то. — И снова в трубку: — Вот так, Лосев. Давай дальше шуруй.

Виталий повесил трубку и посмотрел на насторожившегося Ткачука.

— Мне бы вернуться! — вздохнул Ткачук раскаянно.

Он, видно, уловил, что дела его каким-то неведомым образом повернулись весьма плохо, и на всякий случай решил манеру поведения изменить. Сейчас он уже казался тихим, скромным и простодушным.

— Чтобы вернуться, надо оглянуться, — сказал Лосев. — Вот и оглянемся давай. На дела совсем недавних дней. Дней десять назад был в Москве?

— Был. Что, уж и приехать нельзя?

— К тётке приехал?

— Ну… к тётке, — неуверенно согласился Ткачук.

— Где же она живёт, твоя тётка?

— Вы что, к ней пойдёте? Не надо.

— Надо же проверить, жил ты у неё или нет, — сказал Виталий. — Всё придётся проверить, Олежек, каждое твоё слово, учти это.

— Раз так, пишите, — вдруг перейдя на «вы», покорно согласился Ткачук.

Он начал было диктовать адрес, но Виталий придвинул к нему лист бумаги.

— Так не пойдёт. Пиши сам, — и протянул шариковую ручку.

— Пожалуйста.

Ткачук удобнее устроился у стола и примялся писать. Когда он кончил, Виталий внимательно прочёл написанное и спрятал бумагу в ящик стола.

— А теперь скажи, — снова обратился он к Ткачуку. — Знаешь, что такое криминалистическое исследование почерка?

— Ну, знаю. А что?

— А то, что мы теперь твой почерк сравним с почерком в одной записке. Там один прохвост написал: «Извините, ошиблись адресом. Бедно живёте». Не помнишь такой записки?

— Эх! — сокрушённо вздохнул Ткачук. — А вы, чего доброго, и в самом деле докажете, что я её написал. Выходит, поймал ты меня с этим адресом?

— Нет, — покачал головой Виталий. — Я просто дело ускорил. Неужто, ты думаешь, мы бы без этого не достали образец твоего почерка? Только лишнее время бы ушло. И ты бы ждал, и мы. А так к вечеру всё будет ясно. А то и сейчас. Ты записку писал?

— Я, — снова горестно вздохнул Ткачук. — Куда денешься? Наука есть наука. И зачем только я, дурак, её написал!

— Ну а как же ты всё-таки адрес-то перепутал?

— А я не путал.

— Кто ж тогда путал?

— Кто? Директор.

Ткачук сказал это и сам испугался сказанного. На этот раз вполне искренно испугался и как-то затравленно посмотрел на Виталия.

— Ты думаешь, что говоришь? — медленно и серьёзно спросил Виталий.

— А я ничего не знаю! — неожиданно закричал Ткачук. — Не знаю, понял?!

Виталий успокаивающе махнул рукой.

— Ладно, ладно. Ты лучше успокойся. Телеграмму Директору ты давал или нет? Мы ведь её всё равно найдём. Это же нетрудно, учти.

— Давал, — безнадёжным тоном ответил Ткачук и попросил: — Ещё сигареткой угостишь? Всё забыл, веришь?

— Кури. — Виталий придвинул через стол сигареты. — Значит, телеграмму ты дал. Мы её в любом случае к делу приобщить должны будем.

— Откуда ты про телеграмму-то знаешь? — хмуро спросил Ткачук, выуживая грязными пальцами сигарету, из пачки.

— Вообще-то отвечать на твой вопрос не положено, — сказал Виталий, тоже закуривая. — Но так и быть, скажу. Директор даёт на тебя показания, сейчас, вот что. Гражданин Заморин Семён Михайлович лично. Откуда же мне ещё знать?

— Ну, всё тогда, — совсем уже уныло вздохнул Ткачук.

— Нет, милый друг, ещё не всё. — Виталий покачал головой. — Ещё кое-что надо нам с тобой выяснить. Откуда у тебя взялся тот адрес? Тётка, что ли, дала?

— Ты что, очумел? — Ткачук даже опешил от неожиданности.

— Вот-вот. Кто ж тогда дал его тебе?

— Да парень один. Выпили мы с ним. Ну, он и говорит: «Был бы ты деловым мужиком, миллион бы мы с тобой заработали, не меньше. На гаде одном».

— Ты с ним где познакомился, с парнем этим?

— Да в парке.

— В парке? — насторожился Виталий, и какая-то смутная догадка вдруг зашевелилась у него в голове. — Значит, в парке, говоришь?

— Ага.

— А где именно, помнишь?

— Здоровенные аттракционы там стоят. Глаз не оторвёшь.

— А как зовут того парня, помнишь?

— Гошкой зовут.

— Так-так… А узнаешь, если покажем тебе его?

— Ясное дело. Только видеть мне его неохота.

— Ещё бы! Ты ж его крепко надул.

— Ёлки-палки! И это знаешь? — ещё больше изумился Ткачук. — Ну даёт МУР!

— Даёт, даёт, — согласился Виталий. — И ещё не то даст. А очную ставку всё же придётся вам сделать, чтобы знакомство вы оба подтвердили. Объяснишь тогда, почему с ним не поделился.

— Так я бы… Директор не дал.

— Ну вот и скажешь. Готовься.

— Выходит, вы его тоже… к ногтю? За то, что адрес дал?

— У него там тоже букетик собирается будь здоров.

Так решилась судьба Гошки Сёмкина. На свободе его оставлять было уже нельзя. В тот же вечер он был арестован.

Совсем по-другому сложился допрос, который вёл Игорь Откаленко. Перед ним сидел Кикоев. Это был невысокий, плотный парень. Прямая жёсткая чёлка иссиня-чёрных волос падала, закрывая лоб, на такие же чёрные, прямые брови; на смуглом, круглом лице маленькие, беспокойные глазки, как два уголька, то вспыхивали, то тускнели. Тонкие, совсем незаметные губы чуть перекошенного рта придавали лицу странное выражение и вызывали неясную тревогу.

Кикоев спокойно вошёл в комнату, где ждал его Откаленко, уверенно, по-хозяйски расположился на стуле и вызывающе посмотрел Игорю прямо в глаза.

— Ну что, начальник, колоть будешь? — спросил он.

Откаленко прекрасно понимал всю сложность своей задачи. По существу, против Кикоева не было серьёзных улик. Ни одной краденой вещи он не продал Терентию, он их, очевидно, где-то до поры надёжно спрятал, скорей всего у какой-нибудь своей подруги, как подсказывал Игорю опыт. И найти эти вещи вряд ли скоро удастся, если удастся вообще. Наконец, Кикоев не встречался с Гошкой Сёмкиным и не имел при себе оружия. Во время обыска на квартире, где он был схвачен вместе с Замориным, обнаружили чемодан с частью похищенных у Потехина вещей. От чемодана этого оба сразу же отказались, но вскоре было установлено, что чемодан принадлежит Заморину. Словом, улик против Кикоева не было, и его предстояло немедленно отпустить, как только кончится определяемый законом двухсуточный срок административного задержания, ибо ни один прокурор санкции на его арест при таких условиях не дал бы. Правда, некоторые надежды Откаленко связывал с одной вещью, найденной у Кикоева в момент ареста. Это был небольших размеров, плоский, весьма изящный бумажник из тиснёной кожи. В бумажнике ничего ровным счётом не оказалось, ни каких-либо бумажек, справок, квитанций, документов или денег, словом, ничего из того, что обычно находится в бумажнике. Неясно было, зачем вообще Кикоев носил его при себе. Изготовлен бумажник был в Англии, и броская золотая метка фирмы со львом и короной красовалась на самом видном месте. Впрочем, и сам по себе этот бумажник представлял немалую ценность и был, очевидно, краденым, хотя в скрупулёзно составленном самим Потехиным списке исчезнувших у него вещей почему-то не значился. Откаленко перед самым допросом Кикоева ещё раз тщательно осмотрел все его отделения, прощупал со всех сторон и, так и не придя к какому-либо выводу, сунул странный бумажник в ящик стола.

Когда Кикоев задал ему свой нахальный вопрос, Откаленко пожал плечами.

— Зачем колоть? Дружба с таким бандитом, как Заморин, вас и так подвела.

— Хороший парень, чего вы к нему привязались? — дерзко улыбнулся Кикоев, сверкнув ровными, белоснежными зубами.

— Хороший парень наган таскать не станет.

— А у него и нет его.

— Нашли, однако.

— Не его. Он разве не сказал?

— Не догадался.

— На понт взяли. Меня на это не возьмёте.

— Не собираюсь. Зачем с Замориным в Москву приехали?

— На экскурсию.

— По телеграмме от Махно? Экскурсия в чужую квартиру?

— Э, начальник, — укоризненно покачал головой Кикоев. — Или доказывай, или не говори. Телеграммы не получал. В чужой квартире не был. Сёмку знаю, Олега тоже. Не отказываюсь. И всё. За знакомство не сажают. Я наши замечательные законы знаю не хуже тебя, начальник.

Да, ситуация на допросе складывалась совершенно безнадёжная. Всё так и было, как сказал Кикоев: за знакомство не сажают. Как хозяин положения сказал. Откаленко смотрел в эти диковатые, чёрные, как угли, глаза, в которых то и дело вспыхивали наглые, вызывающе-насмешливые огоньки, и бессильная злость переполняла его. Ведь преступник сидел перед ним, опасный, дерзкий преступник. Но ухватить его было не за что, его предстояло отпустить, если… если только не дадут на него показания те двое. А телефон молчал, значит, те двое таких показаний не давали. Что же оставалось делать? Тянуть время? Начать разговор с другого конца? Лучше узнать Кикоева, спросить о родителях, о семье? Метались мысли в голове у Игоря. Редко метались они так растерянно, так нервно и суетливо, цепляясь то за одно, то за другое, сейчас, однако, одинаково бесполезное. Нет, тут надо было придумать что-то новое, найти какой-то неожиданный ход, какой-то слабый пункт, что-то… Но в голову ничего не приходило. Вот разве… А, чёрт! Надо же было продолжать допрос, пауза слишком, недопустимо затягивалась.

— Две судимости у тебя? — спросил Игорь.

— Точно, две, — охотно подтвердил Кикоев. — Больше не будет, не старайся. Сыт. И научился. Тут кое-чего, теперь варит. — Он ткнул себя пальцем в лоб. — Меня теперь, начальник, голыми руками не ухватить, понял? — продолжал куражиться Кикоев, сверкая чёрными глазами. — Чуть что, я на дно. Всё. Наших нет. Вот думаю, как отсюда меня выгонишь, я на юг подамся. Тепло, море, горы. Люблю. Пожалуй, там и останусь. — Он лениво потянулся.

Тут Игорь небрежно вынул из ящика стола бумажник и положил рядом с собой, словно приготовил его для чего-то, только время использовать ещё не настало.

В чёрных глазах Кикоева мелькнула насторожённость.

— Узнаешь? — кивнул на бумажник Откаленко.

— Вроде да, а вроде нет, — как-то криво усмехнулся Кикоев и попросил: — Поближе рассмотреть дай, точно скажу.

Он даже наклонился к столу, чтобы, взять бумажник.

Но Игорь строго сказал:

— Сидеть. Придём время, дам. Пока издали любуйся.

— Как хочешь…

Кикоев с напускным равнодушием пожал плечами. И вдруг, помолчав, сказал:

— Давай, начальник, выгоняй скорее. А то прокурору буду жаловаться.

— До прокурора у нас с тобой ещё время есть.

Игорь себя чувствовал сейчас, как когда-то в детстве, во время игры «жарко-холодно». Он вдруг заметил, как с появлением этого странного бумажника стало «теплее», явно «теплее». В допросе появился какой-то пульсирующий нерв. Кикоев почему-то забеспокоился.

Он метнул быстрый взгляд на бумажник.

— А зачем его вытащил?

— Так, — неопределённо ответил Игорь. — Чтобы полежал вот тут.

И он вдруг почувствовал, как забилось у него сердце. Становилось всё «теплее».

— «Полежал»? — хитро и зло переспросил Кикоев. — Врёшь, начальник. Ну, давай так. Не под твой замечательный протокол, конечно. Ты знаешь, у кого в квартире мы были, а?

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь. Хочешь скажу? Вот этот бумажничек оттуда?

— Не-ет. Хозяин его в списочке не указал.

— Ясное дело. Не его он, понял? Я его в передней подобрал, на полу, под вешалкой. За какие-то сапоги там залетел.

— Думаешь, кто-то его уронил?

— Ага. Веришь?

— Ну и что?

— А то. Если выгонишь меня отсюда, я тебе кое-что покажу.

— Ты думаешь, чего говоришь-то?

— Ясное дело. Но если я тебе кое-что покажу, ты таких боссов накроешь, что я рядом с ними мелочью буду незаметной. Не будет у тебя расчёта со мной даже возиться. Ты за них орден получишь, а за меня шиш без масла.

— Ты лучше не обо мне, а о себе думай.

— Да на кой ты мне сдался, чтобы я о тебе думал? Ясное дело, я о себе думаю. Вот выгонишь меня — и мне больше ничего не надо. А кореши мои пусть идут, за ними хвосты тянутся. А у меня нет. Чистый я кругом. И вещичек моих никто в жизни не найдёт: ни ты, ни Директор.

— Поглядим. У меня хватка, как у бульдога. Захочу, и то не выпущу. Судорога сводит. Вот так тебе, Арпан, повезло. Ну, будешь показывать?

— Не. Раздумал, — лениво объявил Кикоев, отваливаясь на спинку стула и как-то демонстративно потягиваясь.

— Как знаешь, хотя…

И тут Игорь ничего не успел сообразить. Кикоев вдруг, как развернувшаяся пружина, кинулся к столу и схватил бумажник. Но дальше он уже ничего сделать не успел. Откаленко перемахнул через стол и всей тяжестью обрушился на Кикоева. С грохотом отлетел к стенке стул. Кикоев вывернулся из рук Откаленко и зубами впился в бумажник. Откаленко схватил его снова, но уже более грамотно, и Кикоев с воем повалился на пол, поджав колени чуть не к подбородку.

В комнату вбежал конвой.

В этот момент на столе зазвонил телефон. Игорь, тяжело дыша, поднялся с пола и снял трубку. В другой руке он сжимал вырванный у Кикоева бумажник.

Звонил Лосев.

— Что это с тобой? — спросил он. — Дышишь так?

— Потом. Ну что?

— Мой дал показания на Кикоева. Санкция обеспечена.

— Ты уже кончил?

— Только что увели. Еду на арест.

— Хорошо.

Игорь повесил трубку и повернулся к Кикоеву, который уже снова сидел на стуле и, морщась, вытирал кровь с оцарапанной щеки. Возле него стоял конвойный милиционер.

— Всё, Кикоев. Показания на вас получены. Будете говорить?

— Иди ты к… — сквозь зубы выругался Кикоев.

— Увести, — распорядился Откаленко.

Оставшись один, он снова принялся за загадочный бумажник. И сразу же, видимо, потому, что тот был изрядно помят, Игорь обнаружил секретный карманчик, прорезь которого искусно пряталась во внутреннем шве одного из отделений. Сейчас эта прорезь уродливо вылезла наружу из разорванного шва, её просто невозможно было не заметить.

В карманчике Откаленко обнаружил две записки, написанные, судя по почерку, разными людьми. Одна из записок гласила: «Боря, ты меня не бросай. Мне же 22, а твоей стерве сорок. А Вадик пусть на меня свои миллионы вытрясет, как Борода. Мы же и посмеёмся над ними, да? Целую. Твоя М.». Вторая записка оказалась деловым, зашифрованным подсчётом: «Я — 25, Б. — 20, Г. — 20, М. — 10, мелочь, услуги — 15, резерв — 10. Начиная с июня».

Откаленко задумчиво повертел в руках записки и вдруг на обороте одной из них прочёл: «Тамара. Знаменская, 14, квартира 8». Запись была сделана торопливо, коряво, видимо, каким-то другим человеком. Скорей всего её сделал Кикоев. И тогда это объясняло многое в его поведении сейчас, на допросе.

Игорь устало потёр лоб, потом, вздохнув, снова положил записки в бумажник, спрятал его в сейф и вышел из комнаты.

На следующий день в условленный час Виталий отправился на встречу с Майкой или, как следовало из наведённых справок, с Майей Сергеевной Богомоловой, которой и в самом деле было двадцать два года и работала она старшим кассиром в парковом аттракционе, далее следовал её адрес.

Впрочем, справка эта была куда более развёрнутой и включала в себя не только всякие подробности биографии Богомоловой, но и весьма определённые черты её характера.

Окончив школу, Майка очень быстро вышла замуж за младшего помощника штурмана громадного пассажирского лайнера, совершавшего дальние туристские круизы к берегам различных заморских стран. Корабль был приписан к Одесскому порту. В этом городе и жил молодой муж Майки со своими родителями. Валентин Богомолов оказался в Москве во время короткого отпуска между рейсами и случайно познакомился с Майкой. После четырёх дней безумной любви они подали заявление в загс.

Майка была изящной и чрезвычайно кокетливой девицей с отличной фигурой, смазливенькой рожицей и беззаботно-весёлым характером. Кроме сказочно-романтической профессии мужа и его красивой морской формы Майку привлекли дивные заморские вещицы, которые он ей вначале лишь показывал, а после подачи заявления и преподнёс в качестве свадебного подарка. И тут Майка была окончательно покорена. Всё это рассказала Виталию бывшая подруга Майки по школе и по дому, где Майка жила до переезда в Одессу, к мужу. Дело в том, что в загсе им пошли навстречу, учитывая профессию молодого супруга, её трудную и мужественную специфику, и расписали молодожёнов через несколько дней после подачи заявления вместо положенного месяца. Мать Майки была решительно против этого скоропалительного замужества, но дочь проявила свою обычную напористую, даже скандальную строптивость и, как водится, настояла на своём.

Надо сказать, что эти, как, впрочем, и другие малоприятные свойства Майкиного характера, можно было наблюдать уже давно, пожалуй, с первых классов школы, и даже ещё раньше. Никого, понятно, в то время это не обеспокоило, да, впрочем, вначале эти черты характера казались даже милыми, забавными, сулящими к тому же в будущем некую особую жизнестойкость и успех, так, во всяком случае, полагали растроганные родители. Но постепенно характер девочки становился всё несноснее и уже в последних классах школы начинал вызывать даже тревогу у некоторых учителей, наиболее, конечно, проницательных и дальновидных. Но теперь они были уже бессильны что-либо в этом характере изменить обычными школьными методами воздействия. Как, впрочем, бессильны были и родители. К тому же они в это время расстались. Это расставание было долгим, мучительным, а под конец и скандальным, так что обоим было вообще в это время не до дочери. И вот отец совсем исчез с Майкиного горизонта. Ну а мать, сломленная и без того нелёгкими переживаниями, выпавшими на её долю, даже не пыталась не только что-то исправить в характере дочери, в её взглядах на жизнь, но даже приглядеться к ним.

И Майка укатила с молодым мужем в солнечную, весёлую Одессу. Там она, однако, с удивлением обнаружила, что родители мужа почему-то не выказывают восторга по поводу её появления. Не в пример приятелям Валентина, которые с чисто моряцкой широтой и элегантностью ухаживали за ней. У Майки от этого приятно кружилась голова, и она сначала не обращала внимания на хмурые лица своих новых родственников, а потом, чуть позже, люто их возненавидела. Второе неприятное открытие, которое она сделала, это то, что в солнечной, весёлой Одессе люди трудились, как и всюду, и то же самое требовалось и от Майки. В интерклубе моряков нашлось место кассирши, и лучшего ничего придумать было нельзя. Пёстрый, весёлый, оглушительный хоровод вечеров, танцев, концертов, ужинов окружал её теперь каждый день.

Но постепенно, как-то даже незаметно и вполне вроде бы естественно, вползли в её жизнь и другие интересы, дела и заботы. Некоторые моряки привозили из загранрейсов всякие тряпки и прочее западное барахло, которое норовили сбыть как можно выгоднее и незаметнее. И тут в Майке раскрылись невиданные способности, проснулись дремавшие в ней опасные инстинкты. Такой расчётливости, хитрости и находчивости она и сама в себе не подозревала. Все эти свойства при других обстоятельствах могли, вероятно, оказаться весьма привлекательными и полезными для всех, но сейчас они лишь помогали Майке совершать дерзкие преступления. Постепенно она освоилась в этом тайном, грязном подполье и стала там своим человеком.

В это же время произошло и другое событие. Валентин ушёл в очередное долгое плавание, а спустя месяц или два Майка «утешилась» с одним из своих воздыхателей, которые её неотлучно окружали в клубе. Об этой связи стало известно, и возмущённые друзья Валентина рассказали всё его родителям. Произошёл грандиозный скандал, после которого Майка перебралась жить сначала к одной подруге, потом к другой. В клубе ей стало появляться всё труднее.

А вскоре Майка была арестована.

Все эти сведения о её одесском периоде жизни дотошный Валя Денисов раздобыл по поручению Цветкова из «справки по делу» с помощью ЭВМ Главного центра информации Министерства, а также переговоров по спецсвязи с одесскими коллегами по уголовному розыску.

Отбыв полтора года в колонии и выйдя наконец на свободу, Майка вернулась в Москву, к матери. С мужем и весёлой Одессой пришлось расстаться. Впрочем, Майка не унывала. Впереди у неё ещё было много времени, весёлого, беспечного, интересного, её ждало много радостей и прибыльных дел. Только бы не растеряться, только бы найти подходящее для такой жизни занятие. На первых порах Майка устроилась кассиршей в один из театров. На судимость никто не обратил внимания, молодая женщина была хороша собой, мила, застенчива и наивна. Первым желанием окружающих, особенно мужчин, было ей помочь, оградить и защитить. Майка великолепно научилась пользоваться этим обстоятельством.

Вскоре она влюбилась в администратора театра Левицкого, немолодого красавца в замшевом пиджаке, с бантом и роскошной седой прядью в тёмных, густых волосах. Связь их продолжалась недолго. Однако, когда Левицкий ушёл из театра и занял должность заведующего комплексом аттракционов в парке, он перетащил за собой и Майку: ему нужны были преданные, надёжные кадры. У опытной уже в конспирации Майки, у которой от алчности начинали порой дрожать руки, наступила новая жизнь и последовали, конечно, новые увлечения. Майка и тут стала уже опытной и циничной.

Некоторые детали из её сегодняшней жизни Виталий почерпнул в записке, обнаруженной Откаленко в секретном отделении бумажника, отобранного у Кикоева. Видимо, тот в самом деле подобрал его в передней потехинской квартиры, а потерял его там не кто иной, как Левицкий. Об этом с очевидностью свидетельствовала вторая записка, где указанные цифры складывались ровно в сто и могли обозначать распределяемые в процентах части неведомых доходов, из которых себе Левицкий отваливал наибольший процент. Неясно только было, как та, первая записка, адресованная Майкой отнюдь не Левицкому, а, видимо, Горохову, попала не по назначению.

Об этом как раз и размышлял Виталий, отправляясь в тот вечер в парк, к фонтану, на свидание с Майкой.

Виталий неторопливо прошёлся в толпе гуляющих, описав большой круг возле бассейна с фонтанами, вглядываясь в мелькавших по сторонам женщин.

Он снова обогнул фонтаны, потом ещё раз. И нетерпеливо посмотрел на часы. Неужели она его обманула и вообще не придёт?

И как раз в этот момент за его спиной раздался лукавый голос:

— Ты почему меня не узнаёшь?

Виталий поспешно обернулся. Перед ним, улыбаясь, стояла Майка. Да, она была и в самом деле хороша собой. Только лицо было чуть грубовато, а фигура приземистей, коренастей, чем ему показалось в тот раз.

— Куда пойдём? — деловито спросила Майка.

— Посидим? — предложил Виталий. — Выпьем?

— Сразу так и выпьем? — насмешливо спросила Майка. — Больно ты скор, мальчишечка. Я с чужими не пью.

— Ну, так посидим, сперва познакомимся, чтобы чужими не быть, — сказал Виталий.

— А где?

— Подальше отсюда.

— Чего это ты испугался, миленький? Я и тут такое местечко знаю, как одни будем, хочешь? — Она призывно улыбнулась.

— Ладно, — с явной неохотой согласился Виталий. — Вообще-то лучше и совсем одни. А тут ваши гаврики на каждому шагу.

— Там их нет, — махнула рукой Майка.

Она взяла Виталия под руку и увлекла за собой в сторону одной из аллей.

— Ох, ты и длинный, — не то насмешливо, не то восхищённо сказала Майка. — Каланча прямо. Трудно управлять.

— Зато мне виднее всё, — засмеялся Виталий. — Ты управляй, а я буду говорить куда и что впереди.

— Это мы сами знаем куда. Вас только отпусти.

— И тебя тоже.

— А я свободная. Не то что ты. Женатик.

— Откуда это ты взяла?

— А я ещё и не то про тебя взяла. Увидишь. Если меня человек заинтересует, я всё о нём узнаю.

— Вот и я тоже.

— А я тебя заинтересовала?

— Ага, — улыбнулся Виталий. — Здорово.

Так переговариваясь, они шли и шли по парку, сворачивая то на одну аллею, то на другую, всё дальше, туда, где парк переходил в лес. И вот наконец у самой этой границы они подошли к небольшому, уютному ресторанчику с открытой верандой.

— Вот сюда давай, — повелительно распорядилась Майка.

И Виталий понял, что такой тон она усвоила в отношении вообще всех мужчин, обычных своих поклонников, и это означало, что она своего нового знакомого из этого ряда никак не выделяет.

— Давай, — послушно согласился Виталий.

Как ни странно, в небольшом зале нашёлся свободный столик, один-единственный. Они расположились за ним, и Виталий сделал заказ подбежавшему официанту. Его услужливость показалась даже подозрительной.

— У тебя в Москве кто есть? — спросила Майка.

— Мать, отец.

— А жена?

— Жена тоже, — неохотно признался Виталий.

— Во. Хоть смелости хватило сказать, — одобрительно отозвалась Майка. — А то все, как есть, холостые получаются. Смех просто. А деньги к тебе откуда идут?

— С зарплаты.

— Но-но, не свисти. Для академика ты ещё плешью не вышел. А больше никто на зарплату не живёт. Эх, мне бы хоть какого академика, я бы из него конфетку сделала. Из самого даже завалящего. Они же все жизни не знают.

Виталий рассмеялся.

— Ты одну жизнь знаешь, а они другую.

— А ты третью? — прищурилась Майка.

— Я ещё твоей не знаю, может, у нас и одинаковые.

— Эх, мальчишечка! — вздохнула Майка. — Мою жизнь лучше не знать.

— Это почему?

— Тяжёлая у меня жизнь. А уж работа… хуже, чем в Антарктике, ей-богу. Не поверишь.

— А жизнь-то чем тяжёлая? Небось от мужиков отбоя нет. Чем плохо-то?

— Да какое от вас счастье? Горе от вас одно и волнение. — В тоне Майки прозвучала искренняя горечь.

— Ты, может, влюблена по-серьёзному? — спросил Виталий.

— А что, нам не разрешается? Нахальство — второе счастье.

— Разрешается всем, не у всех получается, — серьёзно ответил Виталий. — Для этого самому преданным надо быть.

— Думаешь, я не могу быть преданной?

— А есть такой человек, кому ты предана?

— Есть-то есть, — вздохнула Майка. — Да тоже женатик. Преданность у него не в том месте. Да и вообще… — Она махнула рукой.

«Она влюблена в Горохова, — подумал Виталий. — Конечно, влюблена. А тот…» И неожиданная догадка мелькнула у него.

— Преданность надо на деле проверять, я считаю, — сказал он.

— За вами углядишь, как же!

— Ну, у тебя глаз намётанный. И от любви небось голову уже не теряешь.

— А раньше, по-твоему, теряла, так, что ли?

— Все раньше теряли.

— Это точно, — снова вздохнула Майка. — И я теряла. Забыла уж, правда, когда.

Очень, видно, неспокойно было у неё на душе, и разговор повернулся вдруг так, что она невольно утеряла напускную весёлость. Странный какой-то парень попался ей, с ним почему-то хотелось быть откровенной. И Майке пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться этому искушению.

— Ну вот, — кивнул Виталий. — А теперь уже гляди, не теряй голову-то. Хоть и влюблена. Пусть докажет сперва свою преданность. Мне вот кажется, он тебя не раз уже предавал.

— Откуда тебе знать? — махнула рукой Майка. — Предавал не предавал…

Но внезапно она ощутила какую-то тревогу и испытующе посмотрела на своего странного знакомого.

И на этот раз Виталий отнюдь не стремился выдать себя за такого же отпетого подонка и уголовника, каким был, допустим, тот же Гошка. У него был другой план, потруднее. И, кстати, ещё одна цель, необычайно его занимавшая.

— Откуда тебе знать? — снова повторила между тем Майка уже требовательно.

— Догадываюсь. Вижу ведь, ты не в себе. Эх, Маечка. А, кроме любви, ещё заботы есть, верно я говорю?

— Самое большое счастье даёт женщине любовь, — вздохнув, убеждённо возразила Майка и потянулась за сигаретой.

— Если она взаимная и честная, — сказал Виталий, подставляя ей огонёк зажигалки.

— Это точно, — согласилась Майка, затягиваясь. — Только где её взять, такую? С тобой, что ли? — Она махнула рукой. — С тобой, мальчишечка, не получится, вижу. Ты какой-то отгороженный, какой-то занятый.

Виталий подивился её чуткости. И в который раз уже он вывел для себя непреложный урок: с женщинами эти номера не проходят. Они иной раз не скажут, но почти всегда уловят фальшь. Об этом его предупреждал ещё Кузьмич. Тут можно жестоко обмануться. А уж если женщина решит отомстить… Да, если она решит отомстить…

— …Не знаю, — задумчиво продолжала между тем Майка, скромно сложив руки на коленях и глядя куда-то в сторону, — что ты ко мне прицепился. Может…

Но Виталий не дал ей договорить.

— Май, а вот скажи, — спросил он. — Женщины прощают предательство?

— Они всё прощают, если любят.

— А мне кажется, не всякая простит. Вот ты простишь?

— Я — нет. Я тут не женщина, я тут мужик. Ничего никому не прощу. Отучилась я прощать, вот что.

— А умела?

— Да пожалуй, что и не умела, — задумчиво усмехнулась Майка.

Появился официант, расставил тарелки с закуской и, мимолётно улыбнувшись, исчез.

— Если ты предательства не прощаешь, разговор у нас может получиться. Интересный, — серьёзно сказал Виталий.

— У нас и так интересный разговор, — снова усмехнулась Майка. — Я вот только никак не пойму, чего тебе от меня надо?

— Честно тебе сказать?

— Это бы лучше всего, если умеешь.

— А ты мне тем же ответишь?

— Ох, не обещаю, мальчишечка, — вздохнула Майка. — Не привыкла.

— Ладно. Рискну. — Виталий махнул рукой. — Так вот. Надо мне от тебя, Майя, доверия. Поняла?

— Не, — покрутила головой Майка, лениво жуя ломтик сыра. — Зачем это тебе понадобилось, интересно знать? Я, к твоему сведению, вообще ни одному человеку не доверяю. Тоже отучилась. Эх, мальчишечка! Я там была, где ты, видать, не был. Всего навидалась.

— А хорошее хоть раз видела?

— Случалось. Только тоже не верила. Доверять — наполовину проиграть.

Она рассеянно огляделась по сторонам, но Виталий уловил в её глазах какое-то скрытое напряжение. Она словно чего-то боялась или кого-то искала.

— Ты знаешь, что у вашего Бороды случилось? — неожиданно спросил Виталий.

Майка даже вздрогнула.

— Ну знаю, — насторожённо ответила она. — А ты откуда знаешь?

— Сначала от Гошки.

— А-а. Тут есть и к тебе один вопросик, — как-то странно произнесла Майка.

— Давай.

— Успеется. Ты кончай. Сперва от Гошки, значит. А потом?

— Потом от Арпана.

— Это кто такой?

— Он у Бороды в доме был.

— Ой, надо же! — всплеснула руками Майка. — И ты его знаешь?

— От него ко мне кое-что перешло.

— Купил? — В глазах у Майки зажглись жадные огоньки.

— Не. Отдал. Это только для тебя цену имеет.

— Ну да? — Майка недоверчиво смотрела на Виталия.

— Только для тебя одной, — подтвердил Виталий. — Вещь эта не Бороды. Арпан в передней её подобрал. Вадик ваш выронил.

— Вадик? — ещё больше изумилась Майка.

— Ага. Бумажник…

Виталий помедлил. Его вдруг охватило сомнение, правильно ли он поступает.

— Говори же, чего там, в бумажнике, было-то, — нетерпеливо потребовала Майка и вдруг, прищурившись, спросила: — А какой из себя бумажник?

«Нет, — решил Виталий, — пока всё правильно».

— Какой из себя? — переспросил он. — А ты его узнаешь?

— Уж как-нибудь.

— Тогда и показать можно.

Виталий приоткрыл борт пиджака и из внутреннего кармана наполовину вытащил бумажник, так, чтобы виден он был только Майке.

— Ой!

Майка приложила ладонь ко рту и, как заворожённая, смотрела на бумажник.

— Он?

— Он, он… Ой, господи…

— Ну вот, — кивнул Виталий, пряча бумажник. — Видишь? Мне доверять можно. Не вру. Но дело не в бумажнике. Главное, там записка одна была.

— Чья?

— Твоя.

— Брешешь, — грубо отрезала Майка. — Не писала я ему никогда.

— Кому не писала?

— Вадику, кому же ещё!

— Это точно. Писала ты другому. И тот её отдал Вадику. В записке и о нём кое-что было сказано.

Лицо у Майки пылало, глаза сузились от еле сдерживаемой ярости. Она, как видно, догадалась, о чём говорит Виталий.

— Отдал… — прошептала она. — Отдал, гадина…

— Отдал, — подтвердил Виталий. — Предал тебя и отдал. А уж Вадик будь здоров как её против тебя использовал бы. Да вот потерял.

— Уж будь здоров, — машинально подтвердила Майка и повторила, словно не в силах была этому поверить: — Отдал… — И вдруг зло и недоверчиво посмотрела на Виталия. — А чем, мальчишечка, докажешь?

— Чем? Да просто отдам тебе эту записку. На кой она мне? А тебе может пригодиться, если ты и в самом деле никому ничего не прощаешь.

Виталий снова сунул руку во внутренний карман пиджака и, достав оттуда записку, незаметно положил её перед Майкой, и она мгновенно смахнула её себе на колени. Она сделала это так поспешно, словно кто-то мог наблюдать за ними в это время и не должен был увидеть записку. Так, по крайней мере, показалось Виталию, и он невольно насторожился. Майка между тем, пробежав глазами записку, покраснела ещё больше и нервно сунула её в сумку.

— Теперь мне веришь? — спросил Виталий.

— Верю, — отрывисто сказала Майка, одним глотком жадно допив кофе из маленькой чашечки. — Ну, он у меня увидит клочок хмурого неба. Все они увидят… Теперь смеётся небось надо мной со своей стервой. Ну ладно. Вот только, — она с новым подозрением посмотрела на Виталия, — не пойму я что-то, тебе какой навар от всего этого требуется. Повозиться со мной хочешь?

— Нет.

— То-то. Хоть не соврал. Тогда чего тебе надо?

— Хочу, Маечка, чтобы ты над своей горькой жизнью задумалась. В двадцать два года можно ещё всё на свете поменять. Ты гляди, вокруг тебя сейчас одно зверьё да предатели. А тебе большой любви хотелось, красивой любви, преданной, честной. Её не там надо искать.

— Где же её искать, по-твоему?

— Могу показать, если пожелаешь. Ты ведь красавица. Тебе бы только чистую душу.

— Откуда её теперь взять, мальчишечка? — вздохнула растроганная Майка и потянулась за сигаретами. — Давно она уже испачкана.

— Нет, — покачал головой Виталий, тоже закуривая. — Душа, Маечка, одним удивительным свойством обладает. Она самоочищаться может. Если сам человек захочет, конечно. Знаешь, как лёгкие. Вот бросим мы с тобой курить — и они у нас сами от копоти очистятся. Понимаешь?

И в этот момент Виталий неожиданно увидел Алексея. Он его не сразу даже узнал в новом чёрном фраке и белоснежной рубашке с галстуком-бабочкой. Видимо, Алексей перешёл сюда с повышением и был теперь метрдотелем. Вид у него был чрезвычайно важный. Этим он, очевидно, хотел компенсировать свою досадную для такого поста молодость. Алексей, судя по всему, заметил Виталия уже давно и, поймав его взгляд, дружески и незаметно ему подмигнул.

Майка с минуту молча курила, потом, словно очнувшись, в упор посмотрела в глаза Виталию.

— Ты, кажись, кроме моей задумчивости, ещё чего-то от меня хотел?

— Точно. Хотел, чтобы ты меня с Горохом свела.

— Это ещё зачем? — подозрительно спросила Майка.

— Дело есть.

Майка с ожесточением размяла в пепельнице окурок и сразу потянулась за новой сигаретой. Она нервничала и не пыталась даже это скрыть.

— Тебе повезло, миленький, — сказала она, щёлкнув зажигалкой и прикуривая. — Боря тоже хочет с тобой познакомиться.

— Со мной?

— С тобой, с тобой, — многозначительно усмехнулась Майка.

— Откуда он меня знает?

— Знает вот.

— Ты сказала?

— Ну я. Сказала, что к тебе на свидание иду. Чего тут такого? У нас с ним как-никак любовь была.

— Была?

— Была, — резко ответила Майка, и глаза её сузились. — Была и вся вышла. Я ему этой записки не прощу.

— А что ты сделаешь?

— Знаю, что сделаю. С ножичком своим он всё расстаться не может, гадина. А на нём кровь.

— Ха! — небрежно махнул рукой Виталий. — Давно её вытер, если и была.

— Зато она у меня в глазах осталась. И у Гошки тоже. Не говорил?

— Как так осталась? — спросил Виталий, даже не заметив её вопроса.

— Вчетвером мы здесь сидели. Я с Гошкой так, для вида. Разговор с Николаем Гавриловичем Боря вёл. Уговаривал отдать бумагу и больше не писать.

— А тот?

— А тот ни в какую. Фронтовик всё-таки. Так он и сказал.

Виталий слушал, изо всех сил стараясь казаться равнодушным.

— Ну и что Горох? — спросил он.

— Заказал ещё бутылку, взял кое-что со стола и увёл его в лес, тут недалеко. «Одни, — говорит, — давай потолкуем». А мы с Гошкой тихонько за ними пошли. Боря даже не видел. Трясло его всего.

— А вы, значит, видели, чего он… сделал?

— Ага. Заболела я после этого. И Борю стала бояться.

— Но записку ту всё-таки написала?

— Я её ещё раньше написала. А сейчас… — Майка сжала кулачок. — Пусть он подохнет со своей старой стервой. Плевать мне.

— А он как после того?

— А никак. Зажигалку вот у Николая Гавриловича забрал. Его инициалы там в рамочку ещё обвёл, скот. Надо же, а? — Майка снова огляделась и вдруг быстро отвела глаза. — Пришёл, — тихо сказала она.

— Горох? — переспросил хрипло Виталий и откашлялся.

— Ага. Он поговорить с тобой хочет.

— Тогда… знаешь что? Зови его к нам за стол. — Виталий огляделся и досадливо щёлкнул пальцами. — Куда это официант задевался? Надо же встретить гостя. Погоди, я сейчас. — Он поднялся с места. — Ты пока зови его.

Виталий, лавируя среди столиков, направился в сторону кухни. Краем глаза он заметил, как из дальнего угла зала к нему не спеша двинулся Алексей.

Через минуту Виталий вернулся. За столиком возле Майки сидел плотный, краснолицый человек лет сорока пяти. Редкие светлые волосы на круглой голове были гладко уложены в тщетной попытке скрыть изрядную лысину. Мелкие, какие-то колючие черты лица были в первый момент неразличимы в отдельности, но потом уже можно было заметить неестественно маленький, острый носик, уткнувшийся в рыжий пучок усов, короткую прорезь рта над широким, тяжёлым подбородком, глубоко упрятанные, живые насмешливые глазки под нависшим высоким лбом, продольные морщины на щеках и грубые, как рубцы, складки на толстой шее.

«Пожил дядя», — враждебно подумал Виталий. И сообщил, подходя к столику:

— Сейчас сам метр обслужит. — Потом посмотрел на Горохова и сухо спросил: — Как величать прикажете?

— Борис Егорович, — с ударением, внушительно произнёс Горохов и пригласил, словно за свой столик. — Садись.

— Благодарствую, — насмешливо ответил Виталий, усаживаясь на свой стул, и с той же насмешливой учтивостью осведомился: — Чем обязан такому обществу?

Горохов несколько секунд, не отвечая, пристально рассматривал его и, как будто оставшись недовольным этим осмотром, сердито буркнул:

— Кто сам будешь?

— Вы не тыкайте, Борис Егорович, — с издёвкой ответил Виталий. — Мы с вами ещё ни разу не выпили. Вот как раз…

К столику приблизился Алексей, неся на вытянутой руке поднос.

— Минуточку, — вежливо сказал он. — Потревожу вас.

Он поставил ближе к Горохову бутылку водки, расставил рюмки, стаканы, рядом с водкой поставил бутылку с фруктовой водой, разместил на столике тарелки с закуской и, пожелав приятного аппетита, с достоинством удалился.

— Прошу, Борис Егорович, — довольным тоном произнёс Виталий. — Хозяйничайте за старшего, руководите, так сказать. Прошу.

— Давай, — согласился Горохов, вытирая со лба пот.

Он разлил по рюмкам водку, плеснул в стаканы фруктовой воды и, подцепив на вилку ломтик колбасы, поднял свою рюмку.

— Ну, со свиданьицем, — объявил он.

Они выпили, и Горохов немедленно наполнил снова рюмки и разлил по стаканам фруктовую воду. Он всё больше входил в роль хозяина.

— За даму, — весело провозгласил он.

Постепенно завязался разговор. Для начала Горохов пожаловался на жару и вытер платком красную, могучую шею.

— Хорошо, что жара, — рассеянно ответил Виталий.

— Это почему же? — не понял Горохов.

Виталий весело махнул рукой.

— Да так. Мысли вслух.

Они закурили. Горохов щёлкнул массивной зажигалкой и тут же спрятал её в карман. Виталий ни на секунду не задержал на ней взгляд.

Появился Алексей, поставил новую бутылку фруктовой воды и аккуратно, за кончик горлышка, прихватил пустую. Когда он ушёл, Горохов, вздохнув, хмуро и твёрдо спросил у Виталия:

— Ты вот что. Скажи, где Гошка?

— А я откуда знаю?

— Знаешь. Последним его видел. Выпить звал его?

— И что?

— А то. После этого его никто здесь не видел.

— А я-то при чём? — усмехнулся Виталий. — Интересное дело.

— Лучше не крути, — угрожающе предупредил Горохов. — Со мной такие номера не проходят.

— А какие с тобой проходят?

— До таких ты ещё не дорос. Говори, где Гошка?

— Вот пристал…

Виталий вздохнул и равнодушно обвёл глазами зал. Из дальнего его конца ему подал знак Алексей. И тогда Виталий зло сказал Горохову:

— Пошёл ты знаешь куда? Пока я тебе по роже не смазал.

— Чего-о?.. — опешил от неожиданности Горохов. — Ах ты, сучья тварь…

Он уже успел изрядно выпить. К тому же и появился в ресторане, как смог заметить Виталий, немало хлебнув ещё до этого. И вот сейчас всё выпитое ударило ему в голову. Толстые щёки, лоб, шея побурели от прилившей крови, носик, наоборот, побледнел и казался приклеенным, тёмные глаза налились яростью. Горохов приподнялся, наклонился через стол к Виталию и прошипел:

— А ну, повтори, чего сказал!

— Что, дядя, туг на ухо стал? — издевательски усмехнулся Виталий. — Очки надень.

— А-а, пад…

Горохов развернулся, и кулак его мелькнул перед самым носом Виталия, успевшего, однако, уклониться от этого сокрушительного удара. В тот же миг длинной своей ногой Виталий зацепил под столом ногу поднявшегося Горохова и рванул её к себе. Горохов потерял равновесие. С грохотом, ломая стулья, опрокинулся он на сидевших позади него за соседним столиком людей.

Раздались крики, женский визг. Разъярённый Горохов кого-то ударил, кто-то ударил его. Но драка не успела разгореться.

В зал вбежали два милиционера во главе с Филипенко, и Горохов опомнился, только когда его крепко схватили и вырвали из толпы.

У входа в ресторан стояла милицейская машина. Горохова и двух мужчин, на которых Горохов упал и одного из которых ударил, а также двух их спутниц увезли.

Ещё когда только возникла драка и подоспевшие милиционеры схватили Горохова, Виталий увлёк Майку в сторону, и они незаметно выскользнули из ресторана. Теперь они из-за кустов наблюдали, как уехала машина.

— Сгорел Горох, — сказал Виталий. — Не жалко тебе его?

— Пусть они все сгорят, — устало махнула рукой Майка. — И я с ними. Жить больно тошно мне, мальчишечка.

— Остальным-то за что гореть?

— За дело. Я-то знаю. Сама небось билеты на три части рву.

— Какие билеты?

— А, господи! Не видеть бы мне их больше. Каждое утро выхожу из дому и не знаю, куда попаду: на работу или в тюрьму. Это жизнь, по-твоему?

— Сама выбирала.

— Во-во. Сама и плакать буду. Никто другой обо мне не поплачет. Некому.

— Зато я тебя, Маечка, не оставлю.

— Нужен ты мне!

— Нужен, — убеждённо ответил Виталий. — Увидишь.

Майка с удивлением посмотрела на него и сказала:

— Чудной ты какой-то. Ну ладно. Я пошла. Ты меня не провожай.

Она ушла.

Виталий ещё постоял некоторое время возле кустов, из-за которых они с Майкой смотрели только что на милицейскую машину, потом медленно направился в сторону ближайшей аллеи, которая вела к выходу из парка.

Филипенко уже знал, как поступить с задержанным Гороховым. Убийство можно было считать раскрытым.

Совещание началось информацией Эдика Албаняна. Он говорил, как всегда, азартно, глотая слова и помогая себе выразительными жестами.

— Я всё-таки туда залез, конечно! Отстоял два часа в очереди и залез. Но не зря стоял, не зря! Сначала мне повезло, конечно. Но не каждому везёт! Везёт тому, кто старается, я так всегда говорю.

— Верно, верно, — усмехаясь, кивнул Цветков, по привычке раскладывая перед собой карандаши, это каким-то образом помогало, видимо, ему слушать. — За старание и ценим, — добавил он.

— И за выдающийся талант, — не преминул вставить Лосев.

— Вы мне так работника испортите, — с напускной строгостью сказал полковник Углов, начальник Эдика.

— Ничего, пусть хвалят, — засмеялся тот. — А то вы только ругаете. Но природа, конечно, требует равновесия. Так вот… — Эдик снова стал серьёзен и азартен. — Сначала, я говорю, повезло. Человека за три от меня впереди встал вдруг парень. Просто втёрся в очередь, так, знаете, деловито, спокойно, никто даже внимания не обратил. Я, конечно, стал смотреть. Подходит он к кассе и вместо денег суёт туда, совершенно незаметно, конечно…

— Но ты всё-таки заметил, — снова вставил Лосев.

— Само собой. Я чего-то, конечно, ждал, как вы понимаете. Так вот суёт он, представьте себе, какой-то спичечный коробок. Это вместо денег! А кассирша ему обратно, тоже незаметно, плоский такой свёрточек передала. Парень тут же с людьми смешался и через контроль — раз! Всё. Там он и растворился. Все вокруг суетятся, рассаживаются. И ведь в случае чего, не схватишь его с этим свёртком. Вот что! Контролёр не пустит. Он же рядом с самой кассой стоит. Пока объяснишь ему…

— А что в том свёрточке было, как думаешь? — спросил Володя Фролов.

— Думаю, они каким-то образом накапливают в кассе левые деньги. И чтобы их случайно не накрыли с проверкой, время от времени их кому-то передают.

— Вы пока продолжайте, вопросы потом, — сказал Кузьмич, невольно приняв на себя полномочия председателя, так как совещание проходило в его кабинете. — Очень важная информация.

— Так вот, — увлечённо продолжал Эдик. — Теперь подхожу к кассе я. И тут такой, конечно, фокус разыгрывается. Я даю деньги, так? Кассирша отрывает мне билет, я его беру, но стоящий буквально рядом контролёр тут же его у меня из рук забирает, быстро рвёт, выбрасывает, и я прохожу. Понимаете? Я ни минуты не держу в руке билет! Я почти не вижу его! Это как, нормально?

— Тут, милый мой, всё ненормально.

— Вот! — азартно воскликнул Эдик. — Всё! Но главное тут и совсем новое в таком деле — одна вещь, конечно. Касса! Тут какая-то гениальная находка есть!

— В чём, ты полагаешь? — спросил молчавший до сих пор Откаленко.

— Касса рядом с контролёром! — снова заволновался Эдик. — Рядом, ты понимаешь? Билет изъять невозможно. Никак!

— Билета и нет, — вдруг серьёзно сказал Лосев.

— То есть как это нет? — изумился Эдик. — Я же своими глазами…

Все посмотрели на Лосева.

— Нет билета, — убеждённо повторил тот. — Я теперь понял, что она мне вчера сказала, Майка. Сначала она мне сказала: «Чтоб они все сгорели, и я с ними». Девчонка устала, обозлилась и задумалась. Её вытащить можно.

— Ты о ней погоди, — остановил его Цветков. — Ты давай про билет. Ведь она кассирша.

— Именно. И про билет она мне сказала так: «Сама билеты на три части рву». Она тебе третью часть билета дала! — Виталий обернулся к Эдику.

— Во! — Эдик азартно ударил одной рукой о другую. — Ясен способ! Ну, конечно, умная голова придумала. Касса рядом с контролёром, а? Всё гениальное просто. И контролёр рвёт билет у вас на глазах. «Вертушка», выходит, исключена, так? Других способов мы не знаем, других вроде бы вообще нет.

— Но зачем им тогда контрнаблюдение? — усомнился Фролов.

— А как же! — со злым воодушевлением ответил Эдик. — Допустим, подходит наш человек. На что он прежде всего обратит внимание, если захочет проверить работу этого объекта? Он, конечно, должен засечь время сеанса. И сразу убеждается, что оно в два-три раза меньше нормы. Всё! Значит, это самое слабое место в цепочке, самое опасное для них. А ведь Шухмин этим как раз и занялся, помните? И сразу отправился в милицию. Тут, конечно, и ножом пырнуть можно, я считаю.

— А ты засёк время? — поинтересовался Лосев.

— Конечно! Только незаметно. Эта штука крутится у них ровно три минуты. А по инструкции она должна крутиться семь с половиной! И ещё. Последнее. Это я уже визуально определил, издалека. Специально ещё раз приезжал. Начинают они работать на час раньше, кончают на два часа позже, чем положено, темно уже бывает.

— Это точно, — подтвердил Лосев.

— Вот отсюда и полный план, а в два раза больше — в два раза! — им идёт в карман, — заключил полковник Углов. — Вот вам и не криминогенная область, как мы полагали. Привыкли, что воруют материальные ценности. А тут воруют время.

— Очень интересное дело, конечно! — воскликнул Эдик.

— Да, и механика теперь вроде понятна, — согласился Цветков. — Интересно знать, чья это голова всё придумала. Давай, Лосев, твоя очередь.

— Группа тут действует довольно большая, — сказал Виталий. — А во главе трое. Горохов — это бандит и убийца, — с ожесточением произнёс он. — Вчера мы его взяли. Второй там — Левицкий Вадим Александрович, Вадик, как они его называют.

— О! — вмешался Эдик. — Кое-чего мы о нём уже знаем. Разрешите?

Цветков кивнул, и Эдик продолжил:

— Работал администратором в театре. Красавец. Стареющий, конечно. Сердцеед. Хвастун. Тряпки обожает. Комбинирует со спекулянтами вокруг «Берёзки». Машина, конечно. Разведён. Жена артистка была. Ребёнок у бабушки. Сын. Она его родителям не отдаёт, иностранным языкам учит. Что ещё про Левицкого? Паникёр, между прочим. Краснобай и паникёр. Судимость есть. Одна. Какие-то левые концерты организовывал. Вот такой тип.

Эдик снова уселся на своё место.

— Он второй из той троицы, — заключил Лосев. — Ну а третий — это Потехин.

— Про него давай ты скажи. — Цветков обернулся к Игорю. — Ты беседовал с ним.

— Беседовал, — спокойно согласился Откаленко. — Умный человек, хладнокровный. На пустяке не поймаешь. На серьёзном — тоже непросто. Думаю, его голова тут сработала. Больше некому.

— Вот это настоящий противник, — сказал Фролов. — Тут хоть борьба умов, как говорится. Не то что все эти мальчишки да девчонки — Гошка, Майка…

— Чепуха! — сердито воскликнул Эдик. — Какая тут борьба умов, что ты говоришь! Обыкновенный хитрющий ворюга, вот и всё. Какая тут борьба умов? Она, если хочешь, началась заочно и уже кончилась. Он придумал систему, мы её разгадали. И всё кончено! А после ареста ты его прижмёшь показаниями соучастников.

— Насчёт мальчишек и девчонок ты, кстати, тоже сильно ошибаешься, — добавил Лосев. — Я, например, считаю, что это главный участок борьбы. Потехин или, допустим, Горшков… Ну напугаем мы их. В лучшем случае, в будущем поостерегутся закон нарушать. Да и пожилыми возвратятся. А этим мальчишкам и девчонкам ещё, между прочим, жить да жить. А вот как им жить, за это, я тебе скажу, стоит побороться. И победа тут будет потруднее, чем разоблачить того же Потехина.

— М-да, — кивнул Цветков. — Верно ты говоришь. Ну-с, а с чего же мы всё-таки начнём? — обернулся он к Углову.

— Считаю самым слабым звеном в этой троице Левицкого, — ответил тот. — Надо бы начинать с него. Но он, возможно, меньше всех информирован, вот чего я боюсь. Так, знаете, бывает. Всё-таки заведующий всем комплексом. Его не обойдёшь. В таком случае откупаются. Начнём с него — только распугаем остальных. И тогда все концы в воду. Потехин это в два счёта организует.

— Но и с него начать рискованно, с Потехина этого, — покачал головой Цветков, оставив в покое свои карандаши. Теперь он вертел в руках очки. — Пока у них особой тревоги не должно быть. Горохов арестован за пьяную драку в ресторане, Коротков и Сёмкин — за драку в парке. Это всё им известно. Сам Потехин вообще проходит как пострадавший.

— А что, если начать с Горохова? — предложил Лосев. — Это и вовсе никого из них не напугает. Ведь никто из них не узнает, о чём мы теперь с Гороховым беседуем.

— Не пойдёт, — решительно возразил Эдик. — Он не даст сейчас нужных показаний. На нём же убийство! Шутка? Зачем ему ещё эти дела? Ни слова не скажет, конечно. Так если уж придётся признаться в убийстве, он его объяснит пьяной дракой. Бытовое, мол. А так — умысел уже, да какой! Нет, ни слова, конечно, Горохов не скажет сейчас, ручаюсь.

— Резон тут есть, — кивнул Цветков и обратился к Лосеву: — А что эта самая Майя, даст показания на них?

— Нет-нет. Пока и предлагать нельзя, — забеспокоился Виталий. — Она только-только заколебалась, только засомневалась. Я с ней должен ещё увидеться. Она будет сама решать. А пока рано. Можно всё испортить.

— Ишь психолог! — усмехнулся Цветков одобрительно. — Ладно. Отставим её пока. Пусть переживает и осмысливает. Что же у нас остаётся?

— Кажется, остаётся только Левицкий, — с неудовольствием ответил Углов. — А он, я боюсь, не очень-то может быть в курсе дела.

— Я думаю, он в курсе всех дел, — неожиданно заявил Лосев.

— Почему ты так думаешь?

Цветков даже перестал крутить очки, что-то в тоне Лосева его насторожило.

— Вторую записку вспомнил из того бумажника, — ответил Виталий. — Там Левицкий сам распределил доходы. И себе отвалил двадцать пять процентов. Больше всех, между прочим. Больше даже Потехина. Значит, он в курсе всех дел.

— Гм… Вполне резонно, по-моему, — подумав, сказал Цветков и посмотрел на Углова.

— Да, — ответил тот. — Пожалуй, он в курсе.

— Дайте нам этого Левицкого на двоих с Лосёвым, — азартно предложил Эдик. — Для беседы. Никуда он от нас не денется. Все выходы закроем, точно говорю.

На том и порешили.

Если бы только Эдик знал, какой выход найдёт Левицкий!

Он явился необычайно импозантный, в щегольском, каком-то сверхмодном, бежевом костюме, тёмно-коричневой, заграничного покроя рубашке, с полосатым галстуком, бритый, тщательно подстриженный и слегка даже надушённый. Высокий, статный ещё, лишь недавно начавший полнеть. Породистое, мужественное лицо с орлиным носом, огненные, карие глаза, над ними вразлёт, с красивым изломом соболиные, густые брови, надменный поворот головы, перстень-печатка на большой холёной руке, необыкновенные какие-то часы на толстом дорогом браслете. Словом, такой мужчина мог только присниться в стыдливых девичьих снах, о таком могла мечтать и сходить с ума не одна женщина. Он как будто был специально для этого создан природой. Это подтверждали и какие-то естественно-обольстительные манеры Левицкого, его обаятельная белозубая улыбка, горячий, чуть затуманенный взгляд, какой-то завораживающий, обволакивающий, наконец, его плавные широкие жесты, словно он вот-вот готов был дружески обнять своего собеседника. Виталий почему-то без труда представил, как уверенно и победно ведёт себя Левицкий с женщинами.

Однако на этот раз, возможно, в связи с малоприятной обстановкой, в которую он попал, и ещё менее приятным, кажется, поводом для такой встречи, Левицкий был заметно взвинчен и даже чуточку, самую малость, напуган. Впрочем, это можно было угадать только по его глазам. На лице сияла самая дружеская улыбка, и движения, когда он вошёл в комнату, были свободны и даже несколько развязны.

— Приветствую вас, дорогие товарищи, — произнёс он, глядя на Лосева и Албаняна прямо-таки с братской, хотя и несколько снисходительной, нежностью. — Чем могу быть полезен героям с Петровки, тридцать восемь? — Он посмотрел на свои необыкновенные часы и небрежно осведомился: — Надеюсь, за час управимся? Сегодня генеральная во МХАТе. Кстати, не желаете ли посмотреть? Прелестная вещица. Героиня там бесподобна.

Он был, однако, слишком суетлив, эта суетливость выдавала его состояние.

— Постараемся управиться побыстрее, — охотно откликнулся Лосев. — Многое будет зависеть от вас самого, Вадим Александрович. Присаживайтесь.

— О, за меня не беспокойтесь, не беспокойтесь, — замахал обеими руками Левицкий, опускаясь на стул и свободно закидывая ногу на ногу. — Сделаю всё возможное. А что, — голос его чуть заметно дрогнул, — предстоит серьёзный разговор?

— Как всегда у нас, — ответил Лосев миролюбиво. — Но сначала разрешите представиться. Инспектор уголовного розыска Лосев. А это — старший инспектор управления БХСС Албанян.

— Очень, очень приятно, — ослепительно улыбнулся Левицкий и даже сделал движение, намереваясь протянуть руку, но вовремя сообразил, точнее, почувствовал неуместность этого жеста и добавил: — Рад встретить столь симпатичных и интеллигентных людей. Очень похожи на идеальных литературных героев, — засмеялся Левицкий. — Вообще-то, — он снисходительно улыбнулся, — я привык встречаться здесь на более высоком уровне. И не только здесь, разумеется, но и в домашней обстановке. Скажем, с генералом… — Он с дружеской небрежностью назвал фамилию одного из руководителей главного управления. — Но ничего, ничего. Давайте, друзья мои, приступим к делу. Советская милиция своей почётной, трудной, иной раз опасной работой заслужила уважение и любовь советских людей-тружеников. Я даже писал однажды об этом в газете. Минуточку! Я, кажется, случайно захватил вырезку. Да, конечно!

Он похлопал зачем-то себя по карманам, как бы создавая эдакую напряжённую паузу, затем точным и эффектным движением вынул из внутреннего кармана пиджака заготовленную заранее газетную вырезку и протянул её Лосеву.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал тот, принимая статью, — мы с нею, конечно, ознакомимся. А пока, если не возражаете, мы действительно приступим к делу.

— Ради бога, — прижал руку к груди Левицкий. — Что вас интересует?

— Нас интересует коллектив, — сказал Виталий, — который вы, Вадим Александрович, возглавляете.

— Временно.

— То есть как временно? — удивился Виталий.

— Я — человек театра, друзья мои, — патетически провозгласил Левицкий. — Я вышел из него и вернусь туда. Меня там ждут.

— С театром, кажется, связана, и ваша судимость? — осведомился Эдик.

— О, это величайшее недоразумение. Величайшее, — горестно покачал головой Левицкий. — Если угодно, спросите моих друзей… — Он назвал нескольких известнейших актёров, прибавляя к фамилиям уменьшительные имена и тем как бы подчёркивая свою близость к этим людям. — Они вам скажут, как было дело. Фемида на этот раз совершила ошибку. Напрасно ей завязали глаза, ах, как напрасно!

— Ей дана повязка на глаза во имя беспристрастия, — возразил Лосев.

— Возможно, возможно, — снисходительно согласился Левицкий.

— Так вот, вернёмся к вашему коллективу, — сказал Виталий. — Три человека у вас арестовано за хулиганство и драки. Это Коротков, Сёмкин…

— Да-да, подонки! — брезгливо поморщился Левицкий. — Случайные люди.

— …и Горохов. Это уже механик, человек, казалось бы, не случайный. Но тоже уже имеет одну судимость, кстати, отбывал наказание вместе с вами, в одно время, в одной колонии. Не там ли познакомились?

— Нет-нет. Я там ни с кем не знакомился. Ровно ни с кем. Я там руководил самодеятельностью. — Левицкий заволновался. — А этот… Горохов… пришёл к нам недавно. Я даже не знал о его прошлом. Он его скрыл. Уверяю вас, скрыл!

— А судимость у него, между прочим, за грабёж.

— Очень похоже. Очень! Я его узнал. К сожалению, поздно. Бандит! Сущий бандит! Уверяю вас. Отца родного зарежет. И мать тоже. Шекспировский злодей. Ах, как такого играл Лёвушка Дуров, помните? Боже, какой он создал образ!

— Как насчёт отца или матери, не знаю. А вот убийство Николая Гавриловича Егорова, видимо, на его совести, — сказал Лосев, невольно вздохнув.

— Ну вот! Я же говорю! Кошмар какой-то! А за что, вы думаете, он его убил?

— А вы как думаете?

— Нет, я вас спрашиваю.

— Нас спрашивать не положено, Вадим Александрович, — усмехнулся Лосев. — Здесь мы спрашиваем. Ну а теперь охарактеризуйте нам, пожалуйста, вашего главного инженера Потехина.

— Негодяй, — решительно объявил Левицкий, начиная нервничать всё больше. — Обманщик, аферист, жулик! — Голос его креп и наливался гневом. — Не поручусь, что они там с этим Гороховым, понимаете, за моей, так сказать, спиной, чёрт знает что проделывали. Я вам сказал, я в этой области не специалист. А они способны. О, они на всё способны, уверяю вас. Боже, как я в них ошибся, кого я, так сказать, пригрел, вы подумайте только! — Он театрально схватился за голову, голос его дрожал. — За кого приходится отвечать! За кого!

— Успокойтесь, Вадим Александрович, вам придётся отвечать только за себя, — многозначительно сказал Эдик.

Левицкий, как ужаленный, повернулся к нему.

— Что вы сказали? Отвечать за себя? Да как… Да как вы посмели! Что это за гнусный намёк, я вас спрашиваю? Донос получили? «Донос на гетмана-злодея»? Я не потерплю, понятно вам? И если вы поверили хоть одному слову там… Я не желаю с вами разговаривать! Именно с вами! С вами, с вами!

Он демонстративно отвернулся от Эдика, его всего трясло. Реакция была явно несоразмерна с тем, что сказал Эдик. Она выдавала внутреннее состояние Левицкого, его нервное напряжение, страх, опасения, наконец, панику, которая его сейчас охватила. Да, реакция была слишком сильной. И пока Левицкий находился в таком состоянии, с ним нельзя было продолжать разговор.

— Ну зачем вы так, Вадим Александрович? — примирительно сказал Виталий. — Успокойтесь, пожалуйста. Товарищ Албанян ничего особенного ведь не сказал. Каждый отвечает за себя. Вы не исключение.

— Но как так можно? Как так можно? Этот тон!.. — продолжал кипеть Левицкий. — Я не допущу! Я не желаю! У меня есть нервы! Я артист!

— Вы администратор, — сухо поправил его Эдик.

— Не ваше дело, кто я. Нет, что он от меня хочет? — Левицкий повернулся к Виталию, голос его предательски дрожал. — У меня начинает болеть сердце.

Он демонстративно стал тереть грудь под пиджаком.

— Я вас прошу успокоиться, Вадим Александрович, — решительно произнёс Виталий. — Мы даже не подошли ещё к главным вопросам. Вы нам пока лишь охарактеризовали некоторых из ваших сотрудников, отрицательно охарактеризовали, и высказали предположение, что они за вашей спиной могли совершать какие-то махинации. Так?

— Абсолютно верно. Абсолютно, — закивал Левицкий. Губы его дрожали, и он не сводил с Виталия преданных глаз.

— Махинации эти могут быть связаны с утаиванием каких-то денег, видимо. Не так ли?

— А что же ещё? Конечно, их интересуют только деньги.

— Тогда в этом должны быть замешаны и кассиры. Через них идут деньги.

— Конечно, замешаны. Одна из них, кстати, жена этого Горохова. Чудовищная женщина. Жадность непомерная, уродлива, ка… как кикимора, и коварна, как колдунья. Шекспировский образ!

— А другая кассирша?

— Майка? Потаскуха. Любовница этого Горохова, оказывается.

— Ничего себе квартет! — усмехнулся Эдик. — Интересно, кто дирижёр?

— А я не желаю с вами разговаривать! — раздражённо откликнулся Левицкий, не поворачивая головы. — Я на вас персонально буду жаловаться генералу… — Он снова назвал ту же фамилию. — Вы мне моральные пытки не устраивайте!

— Да-а, — покачал головой Лосев. — Мы даже не ожидали, что у вас такое опасное окружение, Вадим Александрович. Вернее, что вы себя окружили такими людьми. Как вы полагаете, каким образом в этих условиях может идти хищение денег?

— Понятия не имею, — нервно пожал плечами Левицкий. — Я ведь только предположил. Но я устал. Устал! Я ничего уже не соображаю…

— Вы хотите отдохнуть, или, может быть, пригласить врача?

— Я хочу уйти.

— Но разговор у нас не окончен, — мягко возразил Лосев.

— Всё равно я хочу уйти. Я вам напишу всё, что знаю. Клянусь. А сейчас я хочу уйти, у меня больше нет сил…

Он в изнеможении откинулся на спинку стула.

Даже внешне Левицкий поразительно изменился за время этого недолгого разговора. Ничего уже не осталось от того самоуверенного, надменного и обаятельного красавца, который зашёл в эту комнату всего какой-нибудь час назад. Сейчас на стуле сидел всклокоченный, обессиленный человек с посеревшим лицом, тусклыми, злобными глазами и съехавшим набок галстуком. И всё это случилось во время, казалось бы, совсем безопасного для него разговора, когда он сам трусливо разоблачал и топтал своих приближённых.

— Речь у нас с вами пойдёт о серьёзных преступлениях, к сожалению, — строго сказал Виталий. — Очень серьёзных, Вадим Александрович. И должен вам сказать, что на вашем месте…

— Я никому не желаю быть на моём месте! — чуть не плача, закричал Левицкий, трагически воздев вверх руки. — Меня обманули! Меня погубили! Можете вы это понять? Погуби-ли!

— Будьте уверены, мы всё выясним, кто там у вас кого погубил, — сказал Эдик. — И вот если вы нам…

— Отпустите меня, — простонал Левицкий. — Я хочу домой… Я хочу умереть дома… Я покоя, наконец, хочу! Поймите вы, ради бога! Покоя!

— Вам нужен врач, — покачал головой Виталий. — Сейчас мы его вызовем. И вам станет легче. Тогда и продолжим разговор. Ну, а в крайнем случае перенесём…

— Нет! — воскликнул Левицкий, театральным жестом как бы отстраняя что-то от себя. — Нет! Я не желаю к вам возвращаться! Спрашивайте. Я всё скажу, что знаю. — Он перешёл на драматический шёпот. — Всё-всё, что знаю, что слышал, что видел, о чём догадывался… — И вдруг он снова взорвался, стукнул кулаком по краю стола. — Спрашивайте, вам говорят!

«Истерик, — подумал Виталий. — Тряпка, истерик и, конечно, жулик ко всему». Его охватила брезгливость. И он сказал:

— В таком состоянии с вами бесполезно разговаривать. Ладно. Поезжайте домой. Мы с вами встретимся в другой раз. Не возражаешь? — спросил он у Эдика.

— Нет, пожалуй, — согласился тот и враждебно добавил: — Успеем ещё поговорить.

— Ну хорошо же… Я уеду… — плачущим голосом с угрозой произнёс Левицкий. — Я уеду… Хорошо же…

Он с усилием поднялся со стула, взял подписанный Виталием пропуск и медленно вышел из комнаты.

…Ночью Виталия поднял с постели дежурный по Управлению. Он торопливо сообщил:

— Лосев? Быстрее собирайся. Высылаю машину. Только что сообщили. Твой Левицкий выкинулся из окна. Насмерть, конечно. Восьмой этаж. Оставил письмо.

Виталий примчался на квартиру Левицкого, когда там уже были сотрудники дежурной оперативной группы и местного отделения милиции. Ему показали предсмертное письмо Левицкого. В нём он подробно описывал всю систему хищений, называл имена, суммы, даты. По существу, это были развёрнутые признательные показания. «Будь они прокляты! — писал он. — Да, я слабый человек, я поддался. Но больше я не могу. Больше я вечером в круг не сяду. Всё. Сил нет». Левицкий нашёл выход, который не учёл Эдик Албанян.

Так закончилась это сложное и поучительное дело, главный узел которого оказался в области «совсем не криминогенной», как выразился полковник Углов.

1980–1981 гг.

Content

Аркадий Григорьевич Адамов
ВЕЧЕРНИЙ КРУГ

Глава 1 СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В ПАРКЕ

Глава 2 ДВА СОВСЕМ, КАЗАЛОСЬ БЫ, РАЗНЫХ ДЕЛА

Глава 3 ПОЯВЛЯЕТСЯ НЕКИЙ БОРОДА

Глава 4 В ОДНОМ ЮЖНОМ ГОРОДКЕ

Глава 5 КАКОЙ-ТО НЕПОНЯТНЫЙ «СТАНОК»

Глава 6 ВОЗЛЕ ЗМЕИНОГО ГНЕЗДА