Анатолий Абрашкин

Русский Дьявол

Над снегами горных стран Истории

Блещет пик – вершина новых дней:

Все, что было, все, что есть, – предгория

К выси той и к Солнцу солнц над ней.

Вижу срок, предызбранный уже,

Отдаленную его зарю,

И на предпоследнем рубеже

О взыскуемом заговорю.

Но не отрекусь от злого бремени

Этих спусков в лоно жгучих сил:

Только тот достоин утра времени,

Кто прошел сквозь ночь и победил;

Кто в своем бушующем краю

Срывы круч, пустыни пересек,

Ртом пылающим испив струю

Рек геенны – и небесных рек.

Может быть, столь пепелящим опытом

Не терзалась ни одна страна,

Гиком, голком, трубным ревом

Адских орд из века в век полна.

Горек долг наш – этот гул и вой

Претворять в гармонию, в псалом,

И не скоро отсвет заревой

Заблестит над сумрачным стихом.

Д. Андреев

Предисловие

Духам зла и вообще нечистой силе посвящена масса популярных книг и горы специальных исследований. Достаточно упомянуть ставшие классическими книги В. И. Даля «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа», С. В. Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила», А. В. Амфитеатрова «Дьявол», М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом». Наш труд, однако, ни в коей степени не является их компиляцией. Это не словарь, не справочник и не энциклопедия по русской демонологии, а историко-литературоведческое исследование о происхождении понятия «дьявол» и об отношении к нему русского человека. Это книга о русском дьяволе, точнее, о русских образах этого культурного героя и его приключениях на нашей почве. Предметом нашего непосредственного внимания, таким образом, станет русская часть биографии «князя мира сего» — от времен языческой древности до кровавых смут XX столетия.

Если попытаться сформулировать цель настоящего исследования еще более конкретно, то оно будет посвящено различным (мифологическим, литературным, историческим) толкованиям концепта «дьявол». До недавнего времени слово «концепт» использовалось преимущественно в качестве одного из терминов в математической логике. Но в последнее время оно закрепилось также в науке о культуре, культурологии. «Концепт — это как бы сгусток культуры в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека. И, с другой стороны, концепт — это то, посредством чего человек — рядовой, обычный человек, не творец «культурных ценностей» — сам входит в культуру, а в некоторых случаях сам влияет на нее» (Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования). Дьявол и близкие ему образы сатаны, черта, древнейших языческих богов, обращенных со временем в злобных чудовищ, будут интересовать нас, прежде всего, как явления культуры, укоренившиеся в сознании русского человека.

Мы выделяем четыре периода русской истории, когда отношение к герою нашего исследования качественно менялось: языческий — от древнейших времен до введения христианства на Руси; христианский — от Владимира Святого до Петра Великого, когда торжествовали церковно-догматические взгляды на природу «сил тьмы»; просветительский, начавшийся с рубки «окна в Европу» и завершившийся революционным бунтом, вознесшим к власти Владимира Ильича, и, наконец, атеистический, совпавший с эпохой существования Советского государства. Названия выделенных нами периодов, равно как и их временные рамки, до некоторой степени условны. Но переходы от одного из них к другому были не просто сменой отношения к персонажу, олицетворяющему с некоторых пор мировое зло. Это были подлинные переломы в истории нашего Отечества, когда в прямом и переносном смысле рушились основы существования русских людей.

Всякие перемены в стране зреют десятилетиями, а то и веками, но для осуществления их история выбирает всегда вполне конкретные личности, призванные взять на себя ответственность и выполнить предначертанные им задачи. Так, совершенно естественно возникает тема роковых правителей России, решившихся развернуть государственный корабль и направить его непроторенными путями. Мы выделяем четырех таких самодержцев — князя Владимира, Петра I, Ленина и Сталина. Их жизнь — парение над бездной, их души — средоточие колоссальных по мощи нравственных напряжений. По той роли, какую они сыграли в судьбе своего народа, им, пожалуй, нет равных в нашей истории. Они ощущали себя сверхлюдьми, богами во плоти, князьями мира сего. Попытаться нарисовать их психологический портрет, прикоснуться к их духовным тайнам — значит, увидеть, как в человеке Бог борется с дьяволом, где кончается расчет и начинается предвидение, интуиция, мистика. Наверное, этим-то в первую очередь и интересны люди, вставшие над временем и над обстоятельствами и перешагнувшие общепринятые нормы и пределы дозволенного. Каждый из них решал проблему выбора между добром и злом применительно к целому государству и его многомиллионному народу. Мы попробуем предложить свои версии того, как их тиранил дьявол власти и хранило Божье Провидение.

Анатолий Абрашкин

Часть I

«Тьма» языческая, или Как боги превращались в демонов

Русский взгляд на происхождение зла и его проявления в реальном мире никогда не отличался прямолинейностью и категоричностью. К нечистой силе наш народ неизменно относился с известной долей симпатии и даже любви. Тысячелетнее торжество Православия в Отечестве не перебило эту традицию. Сознание русского человека совершенно не склонно лицезреть мир разделенным на дьявольское и божественное, черное и белое. Нам важны оттенки, мы никогда не числили дьявола отъявленным негодяем и всегда старались найти в нем положительные начала.

Не будем утверждать, что это присуще только нашему народу, но это наша своеобразная черта. Не случайно в русском языке присутствует слово «злосчастие», соединяющее, казалось бы, прямо противоположные понятия. Многие читатели романа «Мастер и Маргарита» прямо-таки влюбляются в Воланда и его необыкновенную компанию, а ведь они — самые настоящие преступники: хулиганы, поджигатели и убийцы. Наши старушки, костеря кого-нибудь выражениями вроде «чертяка» или «сатаняка», не вкладывают в эти слова особой злобы или ненависти. Это выглядит, скорее, как некое обязательное заклинание, призывающее ругаемого к раскаянию.

Известный писатель и философ Георгий Дмитриевич Гачев очень интересно обозначил отличие русской и западноевропейских логик: «Формула логики Запада (еще с Аристотеля) — «это есть то-то» («Сократ есть человек», «некоторые лебеди белы»). Русский же ум мыслит по логике: «не то, а…» (Что?)…

Нет, я не Байрон, я другой

(Лермонтов)

Нет, не тебя так пылко я люблю

(Лермонтов)

Не то, что мните вы, природа

(Тютчев)

Не ветер бушует над бором

(Некрасов)

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем

(Пушкин)

Русский ум начинает с некоторого отрицания, отвержения, и в качестве «тезиса-жертвы» берется некая готовая данность (с Запада, как правило, пришедшая). Оттолкнувшись в критике и так разогревшись-разогнавшись на мысль, начинает уже шуровать наш ум в поиске положительного ответа. Но это дело оказывается труднее, и долго ищется, и не находится чего-то четкого, а повисает в воздухе вопросом. Но сам поиск и путь уже становится ценностью и как бы ответом» (Вопросы философии, 1994. № 1. С. 28). Вот так же, столкнувшись со средневековой формулировкой «Дьявол — это абсолютное зло», русский человек задумается, прежде чем одобрительно кивнуть в ответ. Его вряд ли удовлетворит и гётевское определение:

Я – часть той силы,

что вечно хочет зла и вечно совершает благо,

прежде всего потому, что здесь за версту отдает немецкой ученостью и наукообразностью. Нам более по сердцу пословицы: «Черт чертом, а дьявол сам по себе»; «Всех чертей знаю, одного дьявола не знаю» — так бывалый человек характеризует свой житейский опыт, говоря о дьяволе как малодоступном восприятию человека духе. Можно рассматривать эти пословицы и как своеобразное столкновение языческой и христианской традиций: первая, более древняя, рассказывающая о черте, русскому человеку более сродни и более понятна, вторая же, иноземная, толкующая о дьяволе, темна и загадочна.

Может быть, потому, что дьявола на Руси пытались определить множеством способов, за ним закрепился не один десяток имен и прозвищ. Вот самые известные из них: бес, нежить, нечисть, злой дух, демон, сатана, черт, вельзевул, царь тьмы, князь тьмы, царь преисподней, змий, враг, лукавый, нечистый, нелегкая, нечистая сила, неладный, некошный (т. е. нечистый, или поганый), немытый, нехороший, соблазнитель, шут, ненавистник рода человеческого, леший, дворовый, банник, кикимора, русалка, полевик, водяной, домовой, шиш, огненный змей и т. д. Значительная часть этих названий характеризует какую-либо бесовскую черту, причем большая часть из них образована по «правилу Гачева» и содержит приставку «не». Есть среди них и имена иноземного происхождения — демон, сатана, вельзевул, пришедшие на Русь вместе с христианством, но они явно в меньшинстве. В основном же дьявола сопоставляли с древнейшими русскими богами и божками, его образ стал как бы концентрированным выражением всех антихристианских сил, прижившихся в сознании русского народа. Обычно имена нечистой силы пишут со строчной буквы, но далее мы не всегда будем следовать этому правилу. Исключение будет делаться для тех прозвищ, которые являются именами языческих богов, а также в тех ситуациях, когда демон выступает в качестве конкретного героя и требует к себе более уважительного отношения.

Христианское учение видит в языческих богах носителей греховных начал, вселенского зла, наполняющего мир людей. Но само понятие «зла» родилось и оформилось в человеческой культуре относительно поздно. Наши древнейшие языческие божества — такие как Змей, Кощей, Баба Яга — существовали уже задолго до этого. В те времена люди еще не персонифицировали зло как отдельную сущность. Мир духов у них не делился на добрых и злых, и воля каждого из богов могла быть как добродетельной, так и пагубной. Вплоть до XIX века русские крестьяне продолжали считать, что домовой, водяной, леший, ведьма и прочие не представляют, собственно, нечистую силу, а обращены ею из людей за грехи и провинности. В таком объяснении проявляется участливое, добросердечное отношение наших ближайших предков к миру нежити. Нас как бы призывают задуматься о реальном (истинном) внутреннем содержании классических образов русской мифологии, записанных ныне в прародителей дьявола.

Различные духи природы (домовые, полевые, водяные, лесные и т. д.) относятся к персонажам низшей мифологии. Они не имеют божественного статуса. Их происхождение было связано с бытом человека и потому достаточно очевидно. Верования наших предков в повсеместную населенность природы разными духами приводили к тому, что в повседневной жизни человек зависел от них больше, чем от самих богов. Связь персонажей низшей мифологии с бытовой магией способствовала сохранению представлений о них, после принятия христианства перешедших в разряд суеверий. Кроме того, они стали действующими лицами многих сказок и быличек, что тоже способствовало сохранению преданий о них. Другое дело — древнейшие языческие боги. Дошедшие до нас сведения о них крайне скудны, и их образы по-прежнему таят для исследователей множество загадок. Мы начнем их обсуждение с наиболее древних из наших богов — Змея, Кощея и Бабы-яги.

Глава 1

Правда о Змее Горыныче и Кощее Бессмертном

Сознание современного русского человека склонно безоговорочно записывать Змея в разряд одного из наиболее отрицательных персонажей мифологии. В сказках, былинах и преданиях Змей — противник богатыря, похититель красавиц и опустошитель родного края. В разговоре на эту тему христиане обязательно напомнят о чуде святого Георгия, победившего вражью нечисть, а москвичи об изображении этой сцены на гербе их города. Традиция видеть в Змее врага рода человеческого сложилась давно. Но стоит только задуматься, было ли так всегда, как картина начнет несколько меняться. Во-первых, думается, что большая часть человечества захочет помянуть добрым словом библейского Змея, «подарившего» Адаму и Еве новое знание и новые наслаждения. А во-вторых, никто не оспорит, что дохристианский (языческий) образ Змея несравненно привлекательнее и, прямо скажем, добрее. И если уж следить, когда и как произошел перелом в его восприятии нашими предками, то придется заглянуть в глубины тысячелетий.

Змея представляют в разных обличьях. Это фантастическое существо, чудовище, соединяющее в себе черты пресмыкающегося, птицы, животного, человека. Но животные и человекоподобные изображения его опять-таки вторичны, здесь уже основательно поработала фантазия первых поэтов человечества. Основой самых древних мифологических образов, как правило, выступают неведомые человеку природные явления. И первичными или изначальными чертами нашего героя должно было стать нечто необыкновенное для жителя земли, некое завораживающее зрелище. Это «нечто» наши предки окрестили Огненным Змеем, огнедышащим драконом или Змеем Горынычем. Какое же природное явление могло стать основой этого образа?

Еще в XIX веке выдающийся наш литературовед А. Н. Афанасьев (1826–1871) в своем основательном сочинении «Поэтические воззрения славян на природу» предложил считать летучего Змея демоническим олицетворением грозовых туч, которые «то дышат пламенем, то рассыпают огненные искры». Исследователь абсолютно верно выделил две самые впечатляющие (и наиболее древние!) характеристики Змея — способность летать и порождать (или переносить) огонь. Но при всей внешней привлекательности эта точка зрения не может быть принята. Образ Змея не следует выводить исключительно из сюжета о грозе и буре, поскольку в мифах и сказках он противник не только громовержца, но и других героев. Более того, Огненный Змей был известен тем, что посещал вдов и девиц, тоскующих по умершим мужьям и женихам, являясь в образе покойного, и от его посещений те сохли, худели и умирали. Огненный Змей мог прилететь к смерти одного из домашних, в него обращался обычный колдун с целью любовных свиданий с женщиной. Огненных Змеев призывали в заговорах, чтобы присушить девицу. Считалось также, что Огненными Змеями летают черти к колдунам и тем, кто их призывает, носят деньги избранникам. Таким образом, Огненный Змей представлялся существом вещим и был посланцем мира умерших душ. Афанасьевская гипотеза бессильна объяснить происхождение такого рода суеверий. Ее пробовали несколько видоизменить, выдвигая версии о том, что в представлениях об Огненном Змее отразились понятия об оживотворенных небесных, «огненных» явлениях (о «живых» падающих звездах, метеоритах) и о покойнике — «хозяине» иного царства, который посещает живущих на земле людей. Однако и здесь отдельные блестящие прозрения никак нельзя принять за полное решение проблемы.

Совершенно новую идею происхождения образа Змея предложила Л. М. Алексеева в книге «Полярные сияния в мифологии славян. Тема Змея и змееборца», вышедшей в 2001 году. Это первое серьезное исследование влияния наблюдений полярных сияний на формирование религиозных представлений у северных охотников послеледникового периода.

Полярные сияния горят на высоте около 100 километров. Их вызывает вторжение заряженных частиц (в основном электронов и протонов) в земную атмосферу. Сияния могут иметь форму дуги, извилистой полосы, пучка лучей, короны или драпри, напоминающую прозрачную свисающую завесу в складках (драпировку). Их внутренняя структура является либо сплошной (однородное свечение), либо лучевой (состоящей из отрезков прямых). Временами — это бывает в период суббурь — сияния становятся особенно яркими, цветными и очень подвижными. Длятся они 1–3 часа. На поверхности Земли суббуря ярко обнаруживает себя лишь на высоких широтах, где загораются невероятной красоты полярные сияния, представленные игрой белого, желтого, красного и зеленого цветов.

Обычно области, где горят полярные сияния, образуют кольцо, охватывающее геомагнитный полюс. Существование кольца обусловлено взаимодействием магнитного поля нашей планеты с так называемым солнечным ветром — потоком плазмы, который непрерывно испускается Солнцем. Поэтому круговая область «крепится» к магнитному полюсу Земли и сохраняет свою ориентацию по отношению к Солнцу — обращенная к Солнцу сторона кольца все время остается ближе к магнитному полюсу, чем ночная (кольцо всегда как бы слегка сдуто в ночную сторону). Это кольцо получило название аврорального овала.

Магнитный полюс, как известно, не совпадает с географическим, и его положение может меняться со временем. В настоящее время он находится вблизи полюса нашей планеты. Но магнитное поле Земли в прошлом испытывало значительные отклонения, так что магнитный полюс иногда оказывался далеко от своего обычного околополюсного положения. Через некоторое время он возвращался на свое привычное место, но во время его блужданий полярные сияния могли наблюдать уже и жители умеренных широт.

Спонтанная миграция магнитного полюса получила название экскурса. В период, когда экскурсы отсутствуют, величина магнитного поля колеблется относительно некоторого среднего уровня, а магнитный полюс совершает блуждания, не слишком отдаляясь от географического полюса. С конца последнего оледенения по наши дни на этом фоне произошли три экскурса (12,5 тыс. лет назад; 6,6 тыс. лет назад и 2,8 тыс. лет назад), причем во время раннего и позднего из них геомагнитный полюс так далеко отходил от географического, что на какой-то период оказывался за экватором. Во время среднего экскурса магнитный полюс, видимо, не покидал области Ледовитого океана.

Наблюдение с земли обычного аврорального овала может породить самые разные образные ассоциации. Одна или несколько светящихся дуг создают впечатление огромной (часто протянувшейся от горизонта до горизонта) светящейся «огненной змеи» — и это кажется тем более натуральным, что дуги зачастую превращаются в складчатые полосы-ленты, волнообразные извивы которых очень похоже воспроизводят движения змеи. Охотники на северного оленя, попадавшие в Заполярье, были первыми зрителями этого «фантастического существа». Их рассказы стали основой сказочных сюжетов о встрече героя со Змеем где-то на самом краю земли, у Огненной реки, еще одного образа, порожденного созерцанием аврорального овала.

Согласно Л. М. Алексеевой, древние первопроходцы, попадавшие в северные широты, мыслили авроральный овал как границу, разделяющую мир живых и умерших душ, и сравнивали его с Огненной рекой, которую надо переплыть, чтобы попасть в царство мертвых. В былинах и сказках эту реку называют еще Смородиной, от слова «смород» («смрад»), то есть «смерть».

Здесь, на границе того и иного света, происходит бой героя-богатыря со Змеем Горынычем. Прозвище «Горыныч» дано ему от слова «гореть», это одна из наиболее древних его метафор. Впоследствии это прозвище стало толковаться более широко. Небесный Змей начал в то же время восприниматься и как существо, обитающее на далекой северной горе, а полное его имя «Змей Горыныч» интерпретировалось как «Змей — хозяин горы».

Само описание происходящего боя родилось, по-видимому, под впечатлением наблюдения суббури, разыгрывающейся внутри аврорального овала. Переход от обычного состояния аврорального овала к суббуре носит взрывной характер и происходит за несколько минут. Первым ее признаком является внезапное увеличение яркости отдельных областей внутри овала. В узком секторе долгот вспыхивает новая дуга или уярчается часть уже существовавшей. Вспышка быстро распространяется в обоих направлениях вдоль овала, так что в течение нескольких минут загорается весь занавес вдоль аврорального овала с ночной стороны Земли. Сияния становятся очень активными и подвижными. Яркие пятна устремляются к полюсу (их скорость порядка сотни метров в секунду), при этом на занавесе образуется выпуклость. По мере развития суббури она расширяется. Около ее западного края образуется крупномасштабная складка, которая начинает двигаться вдоль аврорального кольца на запад со скоростью около километра в секунду (т. е. значительно быстрее, чем яркие формы сдвигались к полюсу). Дуги на восточной стороне выпуклости распадаются на пятна, которые дрейфуют вдоль аврорального овала в сторону восхода солнца со скоростью примерно 300 м/с. По достижении выпуклостью наибольшей широты начинается фаза затухания суббури. Возмущенная часть овала постепенно сжимается, и восстанавливается обычная картина полярных сияний. Движущийся к западу изгиб все еще может продолжать движение и уходит из поля зрения наблюдателя.

Как видим, во время суббури авроральный овал как бы подвергается внешнему нападению. Нападающая сторона (сказочный герой) пытается прорваться сквозь границу, разделяющую этот и тот миры, перейти через Огненную реку. (На это указывает движение ярких форм к полюсу.) Само искажение формы овала и наличие волнообразных движений на фронтах выпуклости подчеркивает ярость схватки героя со змеем, ее динамизм. Змей в сказке никогда не описывается, за одним исключением. Мы знаем, что он — существо многоголовое. Число голов различно, обычно называются числа, кратные трем, — 3,6,9, 12 голов, но иногда встречаются змеи и с 5 или 7 головами. Чудовище можно уничтожить, только срубив все его головы, но они имеют чудесное свойство отрастать вновь. «Срубил Чуду-юду девять голов, — говорится в сказке, — Чудо-юдо подхватил их, чиркнул огненным пальцем — головы опять приросли». Но развитие сильных суббурь идет путем повторения отдельных импульсов, каждый из которых начинается с очередного «чирканья» — с образования новых ярких дуг на фронте светящейся выпуклости. Прекращение «чирканий» свидетельствует о поражении Змея.

Змееборец, вторгавшийся в змеиные пределы и глядящий на Огненного Змея с земли, должен был ощущать себя внутри конуса, образованного свисанием его бесчисленных голов. Эту деталь боя прекрасно отразил В. М. Васнецов в картине «Бой Добрыни Никитича со Змеем Горынычем». Таким образом, находят объяснение обе важнейших черты Огненного Змея. Помимо этого, выясняется, что он охраняет вход в мир умерших душ и может быть посредником между миром живых и мертвых. А это уже дает возможность рационально объяснить происхождение различных суеверий, сложившихся вокруг Огненного Змея. Он — оборотень и может принимать личины умерших людей (обитателей его царства). Его совершенно не случайно подозревают в связях с колдунами, поскольку те с помощью магических приемов пытаются установить связь с миром духов.

Л. М. Алексеева блестяще разгадала тайну происхождения образа Змея. Без всякого преувеличения можно сказать, что это выдающееся открытие в мифологии. Более века специалисты в самых разных областях знания пытались решить данную проблему, но в их трудах не было главного — ясного и логичного объяснения, как же все-таки зародился этот один из наиболее популярных образов мировой мифологии. Разгадка получилась неожиданной: образ Змея родился на Крайнем Севере! Правда, нельзя забывать, что были периоды, когда магнитный полюс Земли покидал область полярных широт и забирался в южные страны. Соответственно, образ небесного Змея мог возникнуть независимо не только у северных, но и у других, самых разных народов. Другое дело, найдутся ли в их мифологии столь же яркие доказательства этому, какие присутствуют в древнерусском эпосе?

Вернемся, однако, к нашему герою. Мы разобрались с детским и юношеским периодом его жизни и кое-что сумели объяснить в его характере. Но не будем останавливаться на полпути. Тем более что Змей таит еще одну, не менее интригующую тайну. В энциклопедии «Мифы народов мира» сообщается: «Змей, змея, представленный почти во всех мифологиях символ, связываемый с плодородием, землей, женской производящей силой, водой, дождем, с одной стороны, и домашним очагом, огнем (особенно небесным), а также мужским оплодотворяющим началом — с другой». Как в одном образе совместились столь противоположные стихии огня и воды?

На сей счет предложено множество самых разнообразных решений. Небесного Змея сравнивали с молнией, падающей на землю и оповещающей мир о грядущем дожде; со смерчем, сопутствующим грозе; с реальными змеями, обитающими на болотах и в водоемах. Но указать на непосредственную причину «привязки» Змея к воде никому так и не удалось. Ариэль Голан в книге «Миф и символ» пишет: «Почитание змей племенами раннеземледельческих культур не могло быть обусловлено земледельческим хозяйством, особенностями быта или какими-либо иными объективными факторами; следует полагать, что оно было унаследовано от палеолита».

Палеолит, или древний каменный век, имеет своей ранней временной границей приблизительно X тысячелетие до н. э. Это время отступающего ледника и первых проникновений северных охотников в приполярные области. Полярный Змей должен был мыслиться ими хозяином этих владений. Змеиное кольцо, видимое ими в небе, обозначало границу того мира, где Змей был единоличным властелином. Чтобы попасть в этот мир умерших душ, сказочным героям надо перейти лишь Огненную реку. Они не воспаряют в космическую высь: мир древнейших сюжетов плоский, и царство Змея — Заполярье. Но Русский Север — это не только горы льда, это еще и Океан, который тоже был вотчиной Змея. Первопроходцы знали, что к Океану текут реки, в царстве Змея били источники с живой (оживляющей) и мертвой (целющей, то есть делающей тело целым) водой. Сама «черта», разделяющая тот и иной свет, называлась рекою. Змей монопольно владел гигантскими объемами живой (настоящей) и мертвой (заледеневшей) воды. Ясно поэтому, что именно ему в древнем мире была отведена роль хранителя водных источников и подателя влаги. Нам осталось только понять, почему хранитель царства мертвых душ стал воплощением идеи плодородия и почему за ним утвердилась слава несравненного искусителя женских сердец. Неужели стихия арктического холода совместима с огнем любовной страсти?

Здесь нам не обойтись без упоминания еще об одном, не менее знаменитом герое русского фольклора — Кощее Бессмертном. За Кощеем утвердилась слава демонического героя. Он олицетворяет беду, грозящую героям сказки, и традиционно считается носителем зла. Однако в самих сказках он никого не убивает, наоборот, расправляются с ним и его приближенными. Более того, прозвище «Бессмертный» указывает, что в нем заключено некое жизненное начало, противостоящее тлену и погибели. Кощей является хранителем Космического яйца (символического яйца Вселенной!), которое находится в утке, а та вместе с зайцем — в железном сундуке под зеленым дубом в море-океане, на острове Буяне. Заветное яйцо зарыто под корнями Мирового древа, места обитания Великой богини (прародительницы мира, снесшей это яйцо!). Сама она, являясь в сказке в образе утки, оберегает свое священное сокровище и борется до последнего, пытаясь спасти его. В Кощее следует видеть, прежде всего, спутника Великой богини. Он ее верный слуга (жрец и супруг!), жизнью (вернее, даже бессмертием, что неизмеримо дороже!) расплачивающийся за свою преданность ей. Игла, которую находит Иван в Кощеевом яйце, символизирует его жизнестроительные силы, это иносказательный образ детородного органа. Переламывание иглы означает утрату Кощеем способности порождать новые жизни, а если шире, то и права выступать в качестве божества плодородия. Поступок Ивана полностью аналогичен действию Кроноса, оскопившего своего отца Урана с целью пресечь его бесконечную плодовитость. Таким образом, выставлять Кощея только демоном загробного мира, несущим миру смерть, неправильно.

Как же тогда он стал властителем царства мертвых? Очень просто, это самое древнее наше божество. Кого, как не его, соотносить с миром пращуров, наших умерших предков? В мифологии это типичная ситуация, если хотите, закон. Старейшим из богов отводится роль хранителей мира мертвых, а сами они, как бы прекрасны некогда не были, начинают изображаться в виде чудовищ. Подтверждением такому мнению служит сказка «Марья Моревна» из сборника Афанасьева. В ней Кощей и Иван-царевич сражаются за право быть возлюбленным Марьи Моревны. В первый раз, когда Ивану удается вызволить суженую из плена, вещий конь Кощея говорит своему хозяину: «Можно пшеницы насеять, дождаться, пока она вырастет, сжать ее, смолотить, в муку обратить, пять печей хлеба наготовить, тот хлеб поесть, да тогда вдогонь ехать — и то поспеем!» И после второй попытки увоза конь Кощея уверенно заявляет: «Можно ячменю насеять, подождать, пока он вырастет, сжать-смолотить, пива наварить, допьяна напиться, до отвала выспаться, да тогда вдогонь ехать — и то поспеем!» В тексте сказки обнаруживается интереснейшее обстоятельство: время пребывания Марьи Моревны на свободе совпадает по срокам с сезоном полевых сельскохозяйственных работ. «Сев. Рост колосьев. Жатва. Молотьба. Размол зерна. Выпечка хлеба и варка пива. Здесь с подробностью заклинания, перечисляющего все детали и все этапы, представлен полный годичный цикл древнего земледельца — от весеннего сева до осеннего праздника урожая с его ритуальным пивом. Упомянуты тут и древнейшие злаки первых земледельцев: яровая пшеница и ячмень» (Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси). Сказочная Марья Моревна — это один из образов Великой богини, по-другому, Морены. На время холодов ее уносит и оберегает в своем дворце Кощей Трипетович, хранитель сил плодородия. Таков изначальный смысл мифа о Кощее и Марье Моревне. Повторимся: злодеем и повелителем царства мертвых Кощея сделала уже позднейшая традиция. Попросту он уступил место верховного бога плодородия более юному богу Ивану.

В старославянских памятниках слово кощь, когить попадается исключительно в значении: сухой, тощий, худой телом, и очевидно стоит в ближайшем родстве со словом «кость». В русском языке слова «окостенеть» и «умереть» — синонимы, поэтому при экранизациях сказок или в иллюстрациях к ним Кощея часто изображают в виде скелета (символа смерти). В русском языке слово «костенеть», с одной стороны, означает «обращаться в мертвое тело», а с другой — прямо связывается с морозом, превращающим все живое в камень («кость»). Еще академик Б. А. Рыбаков, пытаясь объяснить, почему владения царя Кощея находились «на стеклянных горах», а сам он обитал в «хрустальном дворце», указывал на возможность зарождения культа Кощея где-то в северных землях. Наблюдения льдов и знание об айсбергах, по мысли академика, могли породить такие необычные представления о горах и расположенном на них дворце. Но в действительности все было значительно интереснее и поэтичнее. Северные охотники, двигавшиеся вслед за отступающим ледником, видели феерическую картину полярных сияний, а в этой многоцветной, живой мозаике можно было разглядеть и стеклянные горы, и хрустальные дворцы.

В начале суббуревой активности на небе как бы воссоздается картина широко раскинувшегося над землей сказочного золотого дворца. «А дворец тот стоит на одном столбе на серебряном, а навес над дворцом из самоцветных каменьев, лестницы перламутровые, как крылья, в обе стороны расходятся… Лишь только вошли они, застонал столб серебряный, расходились лестницы, засверкали все кровельки, весь дворец стал повертываться, по местам передвигаться». Да и где, как не в Заполярье, следовало мыслить владения Кощея: ведь именно там, под авроральным овалом, жители Русской равнины изначально (в период отступления ледника и во времена раннеземледельческих культур) мыслили местонахождение душ своих предков. Добавим также, что сияющие высоты навевали мысли о сказочных богатствах хозяина мира мертвых. Отсюда происходит «там царь Кощей над златом чахнет». Подчеркнем, однако, что полярные широты вовсе не являются родиной Кощея, его образ родился в сознании первых земледельцев, и только впоследствии они сделали его жителем Севера.

Точно также и остров Буян, где «спряталась» смерть Кощея, вначале, по-видимому, не привязывался к конкретному месту на земле. Но одним из возможных его месторасположений со временем стала Арктика. Ведь что означает знаменитый оборот «на море-океане», применяемый к острову Буяну? С каким океаном соседствовала Русь? И Черное море, и Балтийское — моря внутренние, значит, единственный вариант — Северный Ледовитый океан! Разумеется, изначальный смысл словосочетания «море-океан» связан с космосом, космическим океаном — тем неведомым миром, который окружает нашу планету со всех сторон. Древние греки, к примеру, так и считали, что Земля плавает в Космическом Океане. Ф. И. Тютчев прекрасно выразил эту мысль поэтически:

Как океан объемлет шар земной,

Земная жизнь кругом объята снами;

Настанет ночь – и звучными волнами

Стихия бьет о берег свой…

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, —

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.

Но у тех же поморов сохранилось выражение, записанное нашим замечательным писателем Борисом Викторовичем Шергиным (1893–1973) и воспроизведенное им в качестве названия одной из своих книг: «Океан — море русское». Здесь океан надежно привязывается к русскому пространству, а потому и легендарный остров Буян, и наше сказочное Лукоморье должно мыслиться как диковинка Русского Севера.

Шапка полярных сияний, загоравшаяся в северном небе, была похожа на развесистую крону дерева, в ветвях которого прячется Космический Змей. Эти очевидные ассоциации, думается, навевали мысли о Мировом древе, зеленом дубе Лукоморья. Но где мыслится одно дерево, там «вырастет» и множество других, а переливчатый цвет сияний подскажет, что все они увешаны чудесными плодами. Вкушающие их небожители должны жить вечно, поскольку полярные сияния — явление непреходящее. Так родилась идея бессмертного существования для того, кто попадет в этот райский сад. А сам хозяин этого сада получил прозвище «Бессмертный».

Итак, со временем, уже в эпоху раннеземледельческого общества, образ полярного Змея стали совмещать с Кощеем. Соответственно на змея перенесли и те черты Кощея, которыми он обладал изначально, а главные из них — связь с плодородием и водой. Исследователи русских сказок и народных преданий неизменно отмечают, что значение Змея и Кощея в них совершенно тождественно. Оба они выступают в роли скупых хранителей несметных богатств, оба равно враждебны сказочным героям и свободно заменяют друг друга, так что в одной и той же сказке в одном варианте действующим лицом выводится Змей, а в другом — Кощей.

Но что же означает имя «Кощей», если по рождению он не был божеством мороза? Ведь это значит, что этимологическая параллель Кощей — кость дает лишь частичное понимание смысла, который вкладывался в имя нашего мифологического персонажа. О Кощее спорят давно. Владимир Даль (1801–1872) в своем «Толковом словаре живого великорусского языка» связывает имя Кощея с понятием «касть» («кась»), что является, по его мнению, сокращением более понятного сегодня слова «пакость». Отсюда на Кощея навешивается ярлык злыдня, пакостника и негодяя. Но мы уже прекрасно представляем, что все это наслоения совсем недавнего времени. Исходное значение имени не должно было нести в себе никаких морально-нравственных оценок! Академик Б. А. Рыбаков возводил имя Кощея к понятию «коша» — «жребия», «судьбы», но такой ответ опять-таки не тянет на пять с плюсом.

Происхождение слова «Кощей», таким образом, загадочно, если не сказать таинственно. «Лобовые» (чисто лингвистические) методы анализа дают очевидный сбой, поэтому стоит пофантазировать, а как выглядел Кощей в своем первозданном виде. О Кощее известно, что он летает. В сказочных текстах полеты не редкость: летают и ковры-самолеты, и корабли, и даже рожденные ползать змеи. Но в природе летают только птицы! Не забудем, что древнейшим символом Великой богини была именно птица. Так не мыслился ли и ее хранитель изначально в птичьем облике? Разве не птица-самец должен оберегать Космическое яйцо, снесенное, как явствуют самые разные индоевропейские мифы, птице-девой? Конечно, он, ее супруг, и сторожит плод своей любви. Иначе и быть не может, иначе вся история с магическим яйцом, зарытым где-то у черта на куличках, превращается в полную бессмыслицу, которая не пережила бы и двух-трех поколений. Мифы, рожденные много веков назад, можно сравнить со светом, приходящим от далеких звезд. Тысячи лет он странствовал в космической пустыне, но, в конце концов, был увиден и запечатлен людьми. И теперь дело за малым: описать историю путешествия светового луча.

Но вернемся к разговору об имени нашего героя. Русские называют петуха еще кочетом или кочем. Слова «кочет» (слышится «кочт») и «коч» созвучны имени «Кош», которое присутствует в сказках и породило более поздний, ставший общеупотребительным вариант «Кощей». В основе всех этих слов лежит форма «Ко-» — характерный звук, который издают петухи и курицы. От нее произошли слова «коко» — яйцо, «кокошь» — курица, наседка, «кокотать», т. е. кудахтать. Имена Кочет, Кош, Кощей тоже родственны им. В связи с этим напрашиваются объяснительные параллели Кочет — тот, кто кокочет, Кош — тот, чья жена ко-кошь, а Кощей — ко-коший (наседкин) муж или просто «Коший» («Кощей!)».

Народная сказка приписывает. Кощею обладание гуслями-самогудами, которые так искусно играют, что каждый невольно заслушается их до смерти. Но что это за инструмент, который играет сам по себе? Может быть, это просто поэтическая метафора песен вещих птиц, к числу которых относится и петух? Ведь слово «петух» произошло от глагола «петь», а самого петуха называют еще пивень, то есть поющий.

В народных верованиях славян петух — птица, способная противостоять нечистой силе и в то же время наделяемая демоническими свойствами. У украинцев демонический петух называется «царик». Он начинает петь еще в яйце, а когда вырастает, то становится самым почитаемым петухом в округе. Он первым поет в полночь, и его боится дьявол. «Царика» нельзя резать. В Сербии верят, что петух может быть «змеем». Такой петух отличается необыкновенной силой. При приближении градоносной тучи он забивается под порог и там оставляет тело, а его дух идет бороться с душами самоубийц, которые водят тучи. Существует поверье, что петуха нельзя долго держать в хозяйстве. Сербы ежегодно в день Ильи-пророка колют на пороге старого петуха и заводят нового. По их представлениям, старый петух может навлечь на хозяина смерть или превратиться в демоническое существо. У всех славян считается, что старый петух, проживший три, пять, семь или девять лет, снесет маленькое яйцо. Из этого яйца может вывестись демоническое существо («хованец-годованец», «огненный змей», «василиск» и др.), принимающее вид огня, искры, кота, маленького человечка или цыпленка. Это существо нечистое. Оно исполняет желание хозяина, но через три года забирает его душу. В некоторых местах считали, что петух загребает свое яйцо в навоз, и из него вылупляется демонический Змей. Эти примеры убедительно доказывают возможность перевоплощения Кощея-кочета в зловещего Змея.

В былине «Иван Годинович» упоминается отчество Кощея — Трипетович. Оно «еще не подвергалось толкованию» (Рыбаков Б А. Язычество Древней Руси) и выглядит совершенно неприступным для анализа. В нашей интерпретации Трипетович — значит Трипетухович, или третий Петухович (третий цыпленок у своих родителей). Таким образом, отчество Кощея свидетельствует, что он потомок Кочета. Но какой смысл имеет приставка «три»?

На Руси вплоть до начала XX века праздновался загадочный и таинственный для современных исследователей праздник Троецыплятницы. Опишем вкратце его, следуя материалам, собранным выдающимся русским этнографом Д. К. Зелениным (1878–1954). Троецыплят-ницей называют курицу, выводившую цыплят три раза. Хозяйка дома, в котором задумали праздновать Трое-цыплятницу, сначала делает сбор в кругу своих родных и знакомых; последние дают солод, муку, хмель и крупы. По окончании сбора хозяйка заблаговременно готовит пиво. Кушанья делаются уже общими силами. Приготовлением кур-троецыплятниц занимаются одни вдовы. Кроме них, никто другой, ни из мужчин, ни из женщин, не должен касаться этих кур. Только колоть их дают мальчику не старше 9 лет.

В назначенный день, после молебна, на котором бывают все приглашенные на праздник, устраивается обед. Сперва за стол усаживаются одни мужчины, им подаются вино и пиво и все кушанья, за исключением троецыплятницы. Согласно традиции, ее должны есть одни женщины. Отобедав, мужчины вскоре уходят, женщины же, оставшись одни, высылают из комнаты девиц и детей и запирают двери. Потом, затеплив пред иконами свечу и помолившись Богу, садятся кушать за два стола: за первый — старые, а за другой — молодые женщины, и с благоговением продолжают свою трапезу, не употребляя во время нее ни вина, ни пива. За первым столом занимает «председательское» место обыкновенно старшая летами, по преимуществу вдова. Она, отломив голову троецыплятницы, передает ее другим, а те друг другу, ломая на части руками, так как, по их мнению, грех употреблять в то время ножи и вилки. После окончания трапезы председательша, собрав кости трое-цыплятниц и положив их в чистый сосуд, ставит его с благоговением на свою голову и проносит по комнате взад и вперед. После нее этот ритуал исполняет каждая из присутствующих женщин. По окончании обряда хозяйка вынимает кости из сосуда, заворачивает их в скатерть и прячет. В этот же день вечером, тайно от других, хозяйка пускает скатерть с костями в воду, если поблизости есть река или пруд. Если же рядом нет водоемов, то эти остатки скрываются в поле или в лесу, обязательно без свидетелей, чем подчеркивается священность захоронения. На другой день гости собираются вторично, нарочито уже для угощения, принося приготовленные дома кушанья. Тогда пьют пиво и вино и веселятся, кто как может. Так заканчивается этот обряд, который справляется непременно осенью и которому приписывается какая-то чудодейственная сила.

Троецыплятница является символическим изображением Великой богини. Ритуальное поедание троецыплятницы сродни более позднему по происхождению обряду похорон божества плодородия (у славян в этой роли выступали Кострома, Марена, Ярила и др.). Их соломенные чучела сжигали или разрывали на части, но считалось, что позже они обязательно воскреснут, знаменуя неуничтожимость жизни. Этот ритуал был призван обеспечить плодородие. Близкие идеи, по всей видимости, лежали и в основе праздника Троецыплятницы. Петух и курица известны как символы плодородия. Петухов резали, чтобы приготовить ритуальное блюдо после окончания жатвы. После уборки зерновых сербы, например, закалывали петуха на гумне, его кровью окроплялось зерно, которое первым бросали в землю при севе. Курица, трижды выведшая цыплят (тройка — магическое число), считалась в значительной степени уже истощившей свои плодоносные силы, чтобы рождать здоровое и сильное потомство, и потому обрекалась на заклание. Служительницами Великой богини в данном обряде выступают вдовые женщины («весталки» поневоле) и юный мальчик, которые (в силу разных обстоятельств) также не могут олицетворять плодородие. Но, как Марена и Кострома, троецыплятница в будущем должна воскреснуть, правда, уже в другом облике. Не случайно ее поедают без использования режущих и колющих предметов, чтобы не повредить косточек. Кстати, не отсюда ли происходит обычай есть курицу руками?

В русских сказках распространен сюжет, когда косточки съеденного животного, зарытые где-нибудь в заветном месте, порождают через некоторое время новую жизнь. Продолжать божественную (жизненную) линию троецыплятницы должен был последний в ее роду, то есть рожденный третьим цыпленок (обратим внимание, что в сказках все запредельные задачи удается решить именно третьему сыну). Трипетовичу надлежит хранить плодоносные силы природы, что, собственно, и делает Кощей в роли стража символического яйца жизни.

Важным культовым действием во время праздника Троецыплятницы являются манипуляции с сосудом или горшком, в которые положены обглоданные косточки жертвенного животного. Женщины поочередно ставят его на голову и ходят с ним по комнате. В чем же состоит смысл этих магических действий? Тут самое время вспомнить, что у русских роль оберега домашней птицы выполняли камешки со сквозными отверстиями, горшок, кринка или глиняный рукомойник без дна и т. д. Он назывался Куриный бог и помещался обычно в курятнике около насеста или над ним. Делалось это, чтобы куры хорошо неслись и были целы. Горшок с останками троецыплятницы выступает в рассматриваемом обряде в качестве Куриного бога. Наличие отверстия у предметов, символизировавших этот оберег, позволяет усматривать в нем женский эротический символ, что соответствует одной из его функций — способствовать плодоносности кур. С другой стороны, внешней вид кости чрезвычайно схож с эректированным фаллосом, поэтому помещение куриных (неразломанных!) косточек в горшок символизировало акт оплодотворения Великой богини, будущее сексуальное действие, которое послужит зарождению новой жизни. Указывавшаяся ранее этимологическая параллель Кощей — кость дает нам дополнительное основание утверждать, что образ Кощея поминался в ходе обряда. Но почему женщины ставили сосуд с костями на голову?

Эта деталь обряда опять-таки не случайна. Религиозные воззрения на Руси требовали, чтобы замужняя женщина тщательно скрывала свои волосы от постороннего взора. Засветить волосом, т. е. показать постороннему хотя бы прядь своих волос, было для нее величайшим позором. Головными уборами замужней женщины служили покрывало, кичка, кокошник и др. Девичий головной убор отличается от них, главным образом, тем, что девушки не закрывают темени и открывают волосы. При этом они не прячут косу, которая свешивается на спину. Непокрытые волосы считают показателем девственности, и поэтому женщине, родившей ребенка, не полагается носить девичий головной убор. Покрытие головы, таким образом, символизировало переход женщины в новый период своей жизни, когда она становилась Матерью. Устанавливая ритуальный сосуд на голову, женщина имитировала первое надевание девушкой головного убора замужней женщины. Этим магическим приемом (символическим переживанием акта совокупления) она призывала к себе силы плодородия. Очень характерно, что женщина, поддерживающая сосуд, стоящий на голове, напоминала известные изображения Великой богини (в наскальных рисунках, в вышивках) с устремленными к небу руками. Этот обряд совершался при отсутствии мужчин, что свидетельствует о глубокой его древности. Он зародился во времена матриархата и подчеркивает приоритет женщины в воссоздании жизни. Однако манипуляции с костями (которые символизировали то, что в сказке целомудренно названо Кощеевой смертью) и горшком (Куриным богом) указывают, что сам акт творения уже не мыслился без участия мужчин. Третий цыпленок — это третий (священный) сын Курицы (Коши!) — Коший сын или Кощей Трипетович, но он же и ее возлюбленный, стерегущий символическое яйцо жизни, — Кощей! Вот в чем глубинный смысл этого образа! Кощей — Бессмертный, потому что ежегодно он перевоплощается в новорожденного петуха, это русский Хронос, бог времени.

Некоторые известные мифологи XIX века пытались реконструировать образ славянского божества времени, аналога греческого Крона (Хроноса). Ссылаясь на средневековые латинские словари, они предположили, что его звали Крът (Крет) — созвучно (совпадают первые две буквы) имени Крон. Подобной точки зрения придерживался, в частности, Якоб Гримм в своем классическом труде «Немецкая мифология» (1835). Сейчас можно конкретизировать их поиски неведомого бога и поставить точку в данном вопросе. Имя божества времени у древних славян было Курет, то есть Петух. В русских сказках и былинах он известен как Кощей Бессмертный. Другой его брат-близнец — бес Курент, про которого рассказывают такую притчу.

Однажды человек-исполин и Курент поспорили между собой, кому из них обладать белым светом. Долго боролись они, изрыли ногами всю землю и сделали ее такою, какова она теперь: где прежде были широкие равнины, там появились высокие горы и глубокие пропасти. Ни тот ни другой не осилил противника. Тогда Курент взял виноградную лозу и стиснул так крепко, что из нее ударило вино; этим вином он упоил человека в то самое время, когда тот сидел на высокой горе за божьим столом. Вскоре воротился Бог и увидел человека, дремлющего за столом; разгневался Бог и сбросил его сильною рукою с горы вниз, отчего много лет лежал он разбитый и полумертвый. Когда человек выздоровел, сила его пропала: не мог он ни скакать через море, ни спускаться в глубь земли, ни восходить к небесному столу. Так завладел Курент светом и человеком, и люди с той поры сделались слабы и малы.

Эта история открывает, что некогда Курент был верховным богом. Лишенный права управлять всем миром, он интригует против Бога и человека. В современной христианской традиции он подобен Дьяволу — что ж, это удел всех древнейших божеств. Новые боги занимают их место, и люди зачисляют проигравших в воинство нечистой силы.

Как мы уже говорили, с некоторых пор образы Кощея-Курета-Курента и Змея стали отождествляться. Совмещение Змея и Кощея в одном лице имело и глубокие внутренние основания: оба они изначально мыслились летающими, а их земные аналоги (обычные змеи и птицы) размножались схожим образом и могли в равной степени претендовать на роль прародителей мира (создателей Космического яйца). Но если гипотеза о Кощее-петухе верна, то в нашем фольклоре должен существовать и персонаж, вобравший в себя черты и петуха, и змея. И такое существо действительно имеется: это василиск!

Василиск — по древним мифам и средневековым поверьям, чудовищное животное, выглядевшее как крылатый змей с петушиной головой. Более точный портрет складывается из таких черт, как петушиный гребень, лебединые крылья, хвост дракона и птичьи лапы со шпорами. Иногда василиску приписывалось даже человеческое лицо. На средневековых гравюрах и рисунках василиск иногда изображался с туловищем жабы, головой петуха и хвостом змеи. Этим изображениям он был обязан легендам о своем рождении, согласно которым василиск мог родиться только из яйца, снесенного старым, семилетним черным петухом и высиженного в навозе жабой (здесь опять-таки мотив соединения птиц и земноводных). Происходя от петуха, василиск и погибает от него: как скоро заслышит крик петуха, он тотчас же умирает.

Главной особенностью василиска считалась его способность одним только взглядом убивать все живое. Смертоносным было и его дыхание. От него сохли растения, гибли животные и трескались скалы. В этом своем проявлении он очень схож с Огненным Змеем. Но в то же время изображение василиска с хвостом во рту символизировало годовой цикл и пожирающее само себя время. Это уже верный признак Кощея! И мы вправе заключить, что тут «сработала» формула:

Василиск = Змей + Кощей.

Имя «василиск» происходит от древнегреческого слова «базилевс», что значит «царь», поэтому его и считали «царем змей». Этому поверью способствовал и Плиний Старший, римский историк и натуралист I века, описывавший василиска как простую змею, увенчанную маленькой золотой короной. Так не поэтому ли Кощея именовали царем? В самих сказках Кощей нигде не называется царем, но со временем за ним устойчиво закрепилась слава царя подземного (подводного) мира, что и зафиксировал в своей знаменитой строке А. С. Пушкин.

Змей — одно из древнейших божеств на земле. Уступив свою власть на Олимпе более юным богам, он со временем был зачислен в стан врагов рода человеческого. Вполне возможно также, что этому способствовало и наблюдавшееся древними народами смещение аврорального овала. Область распространения полярных сияний определяется местоположением магнитного полюса Земли. Он же, в свою очередь, неоднократно мигрировал в южном направлении, причем иногда весьма значительно. Людей, наблюдавших такое «чудо», это должно было насторожить, испугать и т. д. Во все времена такого рода события принимались за знамения, причем, как правило, за предвестники беды. Геродот, рассказывая о праславянском племени невров, проживавшем в верховьях Днепра, сообщает: «За одно поколение до похода Дария им (неврам. — А. А.) пришлось покинуть всю свою страну из-за змей. Ибо не только их собственная земля породила множество змей, но еще больше напало их из пустыни внутри страны. Поэтому-то невры были вынуждены покинуть свою землю». Пустыня, о которой упоминается в тексте, находилась на севере («севернее невров идет безлюдная пустыня»), поэтому, вслед за Л. М. Алексеевой, мы должны признать, что рассказ Геродота содержит мифологически осмысленное описание небесных «катаклизмов» в небе над Днепром. Вероятно, сдвижка магнитного полюса сопровождалась и климатическими изменениями, и тогда, скорее, именно этот фактор должен был предопределить уход невров с обжитых земель. Но в восприятии самих невров природный «катаклизм» был следствием небесного явления.

А. Н. Афанасьев очень много и обстоятельно писал о соотнесении древними славянами образа Змея с темными грозовыми тучами. Извилистая форма Змея подсказывала мысль сопоставлять его с ветром (смерчем) и потоками воды, сопутствующими грозе. Во время таких ливней могло казаться, что Змей низвергается с небес на землю. С течением времени Змей стал ассоциироваться уже не с самой тучей, а с молниями, вылетающими из этой «небесной горы». Змеевидность последних, несомненно, в огромной степени способствовала возникновению такого рода фантазий. Впоследствии их перенесли с молний на метеориты, проносящиеся над землею и рассыпающиеся у всех на глазах. В одной из былин про Добрыню Никитича так описывается появление «лютого зверя Горыныча»:

Ветра нет – тучу наднесло,

Тучи нет – а только дождь дождит,

Дождя нет – искры сыплются:

Летит Змеище-Горынчище,

О двенадцати змея хоботах…

Автор этого «портрета» чудища смешивает всевозможные «краски», и образ его героя является слушателю как фантасмагорическое смешение туч, дождя и молний (или даже метеоритов).

Как бы то ни было, но об истинном происхождении Змея люди стали постепенно забывать. Из владыки Космического Океана («пылающей бездны») он превратился в хозяина подземного и подводного мира, властелина тьмы. О светоносности небесного Змея теперь уже не вспоминали, наступала эпоха верховенства богов-громовержцев и богов, олицетворяющих солнечный свет. Змей же, как божество более древнее, стал выступать в качестве низринутого соперника и врага.

На бытовом уровне Змея стали смешивать с обычными змеями, которые в простонародном воображении часто выступали олицетворением всего злого, лукавого и вредоносного. «Змей умирает, а все — зелье хватает!» — отзывается наш народ о злых, жадных до неправедной наживы людях. «Сколько змею не держать, а беды от нее ждать!» — о лукавых. «Выкормил змейку на свою шейку», «Отогрел змею за пазухой!» — о черной неблагодарности. Нелишне напомнить и такие поговорки, как «Лучше жить со змеею, чем со злою женой!», «Недобрый сват — змее родной брат!», «У клеветы жало змеиное» и т. д. Особенную нелюбовь на Руси заслужила гадюка. Молва приписывала ей совсем уж нелестную родословную: «У змеи-гадюки чертушка — батюшка, нечистая сила — матушка!» О ней же сложили следующие присказки: «Нет хуже гадины, как змей-гадюк!», «Гадюку завидишь — глаза навек изгадишь!», «Не гадюке бы поганой матушку-землю сквернить!», «Завелась гадюка — весь лес нечистью пропах!». Но совсем другое отношение было к совершенно безвредному ужу, недаром говорится: «Всякий гад — на свой лад».

В древнерусском эпосе Змей противостоит богатырям, защитникам родной земли. Он — чужак и олицетворение силы, несущей Русской земле разорение и смерть. Подобно сказочному Кощею, он нетерпим к русскому духу. Кстати, у этого свойства Кощеева характера есть, видимо, историческая подоплека. Фольклористы давно заметили, что враждебные русскому воину персонажи хранят черты реальных племен и народов, нападавших на Русь. У тюркских народов (болгар, хазар, печенегов), враждовавших с русскими, слово «кощей» означает «раб», «пленник». Для древних русичей состояние рабства (плена) приравнивалось к смерти, и потому в народных сказках поработители-степняки сопоставлялись с повелителем царства мертвых (Кощеева царства). Вот почему Кощей превратился в откровенного русофоба!

Биография Кощея очень поучительна: древнейшее божество стало символом врага и воплощением духа зла. Вначале Кощей устойчиво ассоциировался со смертью, а еще позже — с тюрками, нападавшими на Русь. Примерно по такому же сценарию менялось и отношение к Змею. Приведем типичную характеристику, даваемую ему в словарях-справочниках по славянской мифологии. Змей Горыныч — горный демон, представитель туч, издревле уподоблявшихся горам и скалам. Появляется он в сопровождении грозного шума: «дождь дождит», «гром гремит». Основное оружие Змея — огонь. Харкая и выплевывая, он творит облачные горы и дождевые хляби, в которых позднее, при затемнении смысла старинных метафор, признали обыкновенные земные возвышенности и болота. Мифический Змей в народных сказаниях смешивается с Сатаною. Подобно богу-громовнику, и Сатана создает себе сподвижников, вызывая их сильными ударами в камень, то есть высекая убийственные молнии из камня-тучи. Низвергнутые божественною силою, эти грозовые бесы упадают с неба светлыми огоньками вместе с проливным дождем. Змей Горыныч всегда был порождением нежити-нечисти, не заслуживавшей никакого поклонения-почитания, хотя и вынуждавший своим лукавством ограждаться от нее всякими причетами-заговорами.

А обращали ли вы внимание, что в одном из самых распространенных змееборческих сюжетов Змей сражается с богатырем Добрыней? Об их поединке рассказывает былина «Добрыня и Змей». Сам Змей в ней безымянен, но по логике рассуждений, если против него вышел биться Добрыня, то прозвищем Змея должно быть «Злыня» («Злыдень»), то есть хранитель вселенского зла.

Христианские авторы, понятное дело, не очень-то интересовались прошлым языческих богов. Для них они выступали воплощением всего нечистого, злого, очевидным проявлением неразвитого воображения древнего человека. Этой «близорукостью» страдали и многие светские писатели, так что восстанавливать истинную биографию Змея нам было совсем непросто. Исходным положением стало открытие Л. М. Алексеевой о северном происхождении образа Змея. Если при этом учесть, что в Западной Европе ледник проник гораздо дальше на юг и северные области там дольше оставались подо льдом, нежели на Восточно-Европейской равнине, то можно совершенно обоснованно утверждать, что родиной Змея был Русский Север. Именно с территории нашего Заполярья этот космический персонаж начал свое победное шествие по планете. Скандинавский Ермунганд, живущий в океане у подножия Мирового древа и опоясывающий всю землю, греческий Ладон, сторожащий сад Гесперид, египетский Апоп — извечный враг бога солнца Ра, мексиканский Кецалькоатль — творец мира, создатель человека и культуры, владыка стихий, китайские драконы — все это не просто родственники Змея Горыныча, а его потомки! Культ Змея распространялся из областей русского Заполярья в самых разных направлениях: в Скандинавию, на Британские острова, в Грецию, Переднюю Азию, Египет и Китай, он пришел вместе с индоевропейцами, мигрировавшими сюда с территории Русской равнины.

Для ученых до сих пор остается неясным происхождение слова «дракон». Оно традиционно считается греческим, но веских аргументов в пользу такой точки зрения нет. С другой стороны, всякий знакомый с русским языком вспомнит о слове «драка», восходящему к родственным глаголам — «драть», «деру». Они таят в себе сразу несколько смысловых значений — это и задирать, и убивать, сдирать кожу и, наконец, осуществлять сексуальные действия. Ясно, что все они очень подходят для характеристики Змея. Наша знаменитая аттестация кого-либо дураком в своем изначальном значении отнюдь не выглядела ругательством. Скорее, наоборот. Слово «дурак» родилось из праформы «драк», обозначавшей того, кто дерет (в более мягком варианте, задирает) окружающих. Иван-дурак, прежде всего, герой любовник, ни одна сказочная красавица не устояла перед ним. Кроме того, не следует забывать, что Иван — один из русских первобогов. Нашими предками он мыслился как создатель мира и основатель культурной традиции, и именовать его недобрым эпитетом они вряд ли бы стали. Так что слово «дракон» является русским, а то, что оно стало таким популярным даже в Китае, так это только лишнее доказательство, что предки русских не сидели на месте.

Дракон может считаться дальнейшим развитием образа Змея. Как его прообраз, он тоже неоднозначно воспринимался людьми. Например, не все драконы были разрушителями. Некоторые всю жизнь оставались вдали от людей и не доставляли им неприятностей, избрав для себя роль хранителей вод и первозданных богатств земли. У отдельных народов змеепоклонство сохранилось вплоть до наших дней. Мы не отрицаем, что в ряде случаев культ Змея (дракона) мог возникнуть и на местной почве, независимо от пришлых индоевропейцев, но настаиваем на том, что культ Огнедышащего дракона пришел в Западную Европу и Азию с Русской равнины.

Большинство наших современников не решаются поверить в древность русской культуры, в ее десятитысячелетнюю древность. А ведь именно в те далекие времена наши далекие предки — охотники, двигавшиеся вслед за отступающим ледником и попавшие в полярные широты, — и обожествили авроральный овал. По времени это событие предшествовало созданию и шумерской, и египетской, и китайской, и греческой цивилизаций. Культ Змея пришел к этим народам с севера. Конечно же, у них он принял свои специфические черты и особенности. Но родиной его было Заполярье, Русский Север. Вот истинная правда о Змее Горыныче, хотите — верьте, хотите — нет.

Глава 2

Баба-яга и ведовство на Руси

Русские сказки сохранили чрезвычайно яркий и запоминающийся образ Бабы-яги. В большинстве сюжетов она предстает в обличье ведьмы — старой и злой старухи-колдуньи, пытающейся всячески навредить герою. «Баба-яга или Яга-баба — сказочное страшилище, большуха над ведьмами, подручница сатаны. Баба-яга костяная нога: в ступе едет, пестом погоняет (упирается), помелом след заметает; она простоволоса и в одной рубахе, без опояски; то и другое верх безчиния» (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка). Но сквозь этот «негатив» просвечивают и совсем иные ее качества. Так, сказка нередко повествует о трех вещих сестрах (Баба-ягах), изображая их хотя и сварливыми, но добрыми и услужливыми старухами: они предвещают страннику, что ожидает его впереди, помогают ему мудрыми советами, дают богатырского коня, клубок, указывающий дорогу в неведомые страны, ковер-самолет и другие диковинки. Кстати, русское слово «ага» есть один из вариантов произнесения имени богини (сравни яга=йага→ага) и означает оно согласие («да», «так», «конечно», «ладно»). Таким образом, изначально Баба-яга обладала не только отрицательными, но и многими положительными качествами. Точнее говоря, образ Бабы-яги возник в те далекие времена, когда добро и зло еще не противопоставлялись как две духовные сущности.

Археологи нашли множество женских статуэток, относящихся ко времени каменного века — палеолита и неолита (VIII–III тыс. до н. э.). Эти находки дают основание полагать, что в те эпохи женское божество считалось главенствующим. Такое предположение находит подтверждение в искусстве Древнего Крита, а также в дошедших до нас текстах древних греков, римлян и египтян, где верховное женское божество именуется Великой богиней (или Великой матерью). Самая древняя скульптура Великой богини была найдена на месте палеолитического поселения в Восточной Сибири (его возраст 34 тысячи лет). Она представляет рожающую женщину с птичьей головой и высунутым языком. Образ богини-птицы, по-видимому, следует отнести к числу наиболее архаичных воплощений Великой богини. Человекоподобные образы богов приходили на смену зооморфным, но не всегда их замещение было полным. В частности, так произошло с Бабой-ягой, у которой «костяная (т. е. птичья) нога» и длинный (т. е. птичий) нос. Да и проживает бабушка в избушке на курьих ножках (здесь на форму жилища переносятся черты его хозяина), а метлу, на которой она так лихо летает, следует признать поэтической метафорой хвоста. Эти сохранившиеся у Яги черты животного подчеркивают древность ее образа.

Представление о хозяйке избушки на курьих ножках как о птице-деве наводит на мысль, что изначально Баба-яга уподоблялась птице, которая снесла и высидела мировое (Космическое) яйцо. В мифопоэтической традиции самых разных народов оно осмыслялось как начало всех начал, прообраз космоса и его отдельных частей. Славяне, к примеру, верили, что весь мир подобен огромному яйцу: скорлупа — это небо, пленка — облака, белок — вода, желток — земля. В русских сказках яйцо выступает магическим предметом (оберегом). Оно может заключать в себе царства (медное, серебряное или золотое), хранит пропавшую любовь царь-девицы, жизнь Кощея или волшебное семечко, от которого тает хрустальный дворец и освобождается царевна. Сохранились в сказках и более древние сюжеты о яйцах загадочной жар-птицы, об утке, несущей золотые и серебряные яйца, а также о курочке-рябе, обещающей подарить деду и бабе золотое яичко. В образах этих птиц продолжают жить старинные представления наших предков о Деве-птице — Великой богине, которая откладывает Космическое яйцо (т. е. порождает Вселенную). Более поздние ее воплощения (например, сирены в греческой мифологии или русская вещая птица Гамаюн) сочетали в себе уже как человеческие, так и птичьи признаки. Бабу-ягу тоже следует отнести к их числу.

А. Н. Афанасьев особо подчеркивал близость образов Бабы-яги и сказочной Змеихи. По его мнению, слово «яга» соответствует санскритскому «ahi» — змей. «У славян Баба-яга и мифическая Змеиха выступают в преданиях, как личности тождественные; что в одном варианте приписывается Змее, то нередко в другом исполняется Ягою, и наоборот; на Украине поедучую ведьму обыкновенно называют змеею. Замечательно, что те же эпические выражения, какими обрисовывается избушка Бабы-яги, прилагаются и к змеиному дворцу. Словацкая сказка изображает сыновей Ежи-бабы лютыми змеями. Наконец, подобно змею, Баба-яга любит сосать белые груди красавиц… и пожирает человеческое мясо». Но как в одном образе могли ужиться черты змеи и птицы? Определяющим, на наш взгляд, тут является то обстоятельство, что змеи, как и птицы, размножаются схожим образом, поэтому змея также могла мыслиться в качестве прародительницы Вселенной (Космического яйца). Так, эллины считали, что скифы произошли от мифической змеедевы, а в наиболее древнем варианте греческого мифа творения Мировое яйцо высиживал змей Офион (в предметах древнего средиземноморского искусства Великая богиня постоянно изображалась вместе с ним).

Баба-яга известна как похитительница детей. Ее избушка окружена забором из человеческих костей или тыном с воткнутыми на нем черепами. Это говорит о существовании кровавого культа этой богини, сопровождавшегося людскими, в том числе, по-видимому, и детскими жертвоприношениями. Но наряду с этим можно также говорить и о другой, более мирной стороне ее культа. В книге «Исторические корни волшебной сказки» В. Я. Пропп особо отмечал, что в процессе «очеловечивания» бога-животного то, что ранее играло роль животного, становится его атрибутом. В частности, избушку Бабы-яги можно соотносить с древним образом ее хозяйки. Но тогда нельзя не признать, что заклинание, произносимое Иваном перед жилищем богини: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом!» — звучит более чем двусмысленно. Не забудем также, что сказочный Иван не знает неудач в любовных похождениях, а то, что сказка изображает Бабу-ягу старой и некрасивой, очевидно, «налет» более поздних времен. Можно не сомневаться, что изначальный облик Богини Всего Сущего был гораздо привлекательнее, да и сама она была не столь дряхла и немощна. Не случайно в ряде сказочных сюжетов Баба-яга выступает могучей воительницей, она — богатырша, спит с мечом-кладенцом в изголовье и бьется с богатырями, а на лубочных картинках изображается дерущейся со стариком или крокодилом.

Во многих сказках Яга предстает женщиной с огромными грудями: «Титьки через грядку» (грядка — шест для полотенец и пр.); «Яга, Ягишна, Овдотья Кузьминишна, нос в потолок, титьки через порог, сопли через грядку, языком сажу загребает». Или: «На печи, на девятом кирпичи лежит Баба-яга, костяная нога, нос в потолок врос, сопли через порог висят, титьки на крюку замотаны, сама зубы точит». Баба-яга подобна другим, более молодым воплощениям Великой богини (Кибелы, Исиды, Астарты, Афродиты): она и воительница, и богиня любви. Ее пест и ступа — предметы, символизирующие вполне ясное эротическое действо, а метла, на которой восседает колдунья, — не менее очевидный символ утоления любовных вожделений. Словом, Иван, вступающий в избушку Бабы-яги, не обычный посетитель или проситель. За этим сюжетом угадывается древнейший обряд служения и ритуал жертвоприношения Великой богине.

В древней Европе не было богов. Великая богиня считалась бессмертной, неизменной и всемогущей. Мужчины боялись своего матриарха, поклонялись и подчинялись ей; очаг, за которым она следила в пещере или хижине, являлся самым древним социальным центром, а материнство считалось главным таинством. По мере того, как соитие становилось общепризнанной причиной деторождения, царица племени (земное воплощение Великой богини) выбирала себе на год возлюбленного из числа юношей, состоявших в ее свите, и, когда истекал срок, он приносился в жертву. По нашему мнению, обряд жертвоприношения юноши Великой богине служил исходным основанием для сюжета посещения сказочным героем избушки Бабы-яги. В течение года (или более короткого срока) юноша должен был выступать в роли супруга-соправителя царицы, и потому встречается он неизменно по-доброму: его и накормят, и напоят, и необходимую помощь окажут. Другое дело, что герой всегда счастливым образом избегает гибели, но такой поворот событий легко объясняется тем фактом, что со временем Ягу превратили в злого демона. «С появлением земледелия и земледельческой религии вся «лесная» религия превращается в сплошную нечисть, великий маг — в злого колдуна, мать и хозяйка зверей — в ведьму, затаскивающую детей на вовсе не символическое пожрание. Тот уклад, который уничтожил обряд, уничтожил и его создателей и носителей: ведьма, сжигающая детей, сама сжигается сказочником, носителем сказочной традиции» (В. Я. Пропп).

Итак, Баба-яга — один из древнейших образов Великой богини. Корни ее происхождения ведут во времена каменного века. Белорусы утверждают, что Баба-яга ездит по поднебесью в огненной ступе и погоняет огненной метлою, что во время ее поезда воют ветры, стонет земля, трещат и гнутся вековые деревья. Сверх того, Баба-яга обладает волшебными огнедышащими конями, сапогами-скороходами, гуслями-самогудами и мечом-самосеком, то есть в ее власти состоят и быстролетные облака, и бурные напевы грозы, и разящая молния. Иначе говоря, в былые времена Баба-яга олицетворяла могущество и необузданность природных стихий. Это первобогиня русских и славян. И образ ее возник в те далекие времена, когда русские и славянские племена еще не выделились из единой индоевропейской общности.

Теперь об имени богини. Можно предположить, что словосочетание Баба-яга — относительно позднего происхождения, а изначальным вариантом имени была «Ягая баба», то есть «кричащая, шумящая баба». Такая форма имени и его различные производные (Ягайя-баба, Егабовна, Егибисна, Егибиха и т. д.) непосредственно присутствуют в фольклорных текстах. Но из-за безударной первой гласной словосочетание «Ягая баба» могло восприниматься как «Гая баба» (замечательно, что одно из значений слова «гай» — «гам, шум») или «Баба Гая». Привлекательность такой версии заключается еще и в том, что другим значением слова «гай» (родительный падеж «гая») в славянских языках является «роща», «лес» и, следовательно, «Баба гая» означает «Лесная баба», что идеально соотносится со сказочными описаниями Бабы-яги.

Смысловая параллель яга — гай — гам имеет еще одно воистину впечатляющее следствие. Она позволяет отождествить имена Яга и Гамаюн! Гамаюн — вещая птица с человеческим (женским) лицом. Она — вестник древних языческих богов, их глашатай, поющий людям божественные гимны. Эта птица-дева выступает хранительницей тайн мироздания. В представлениях русских людей ее образ связывается с картиной В. М. Васнецова «Гамаюн» и одноименным стихотворением А. А. Блока, написанным под впечатлением от нее:

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облеченных,

Она вещает и поет,

Не в силах крыл поднять смятенных…

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!

Нам неизвестны какие-либо специальные исследования, посвященные птице Гамаюн. Этот мифологический персонаж почему-то представляется современным филологам второстепенным и не заслуживающим внимания. К счастью, так было не всегда. В. М. Васнецов и А. А. Блок ощущали исключительную важность образа вещей птицы в русской и славянской мифологии и потому обратились к нему в своих произведениях.

Васнецовская картина притягивает своей красотой. Но вместе с тем в ней заключена и глубокая мифологическая символика. Дерево, на котором сидит вещая птица, не обыкновенное, а священное! Его называют Космическим (Мировым) деревом, или Древом жизни. По представлениям самых разных народов, оно соединяет верхний и нижний миры Вселенной, это чрезвычайно архаический образ, наполненный глубоким философским содержанием. Он символизирует связь времен, единство всего Сущего (в том числе неразрывную связь с космосом), всеведение и торжество жизни. Это о нем писали А. С. Пушкин:

У лукоморья дуб зеленый…

Из-под корней Мирового древа бьют ключи с живой и мертвой водой.

Во многих русских сказках и заговорах Космическое древо описывается стоящим на море-океане, на острове Буяне. Эту мифическую деталь обыграл Иван Бунин в своем стихотворении «Русская сказка». Приведем его полностью:

Ворон

Ну, что, бабушка, как спасаешься?

У тебя ль не рай, у тебя ль не мед?

Яга

Ах, залетный гость! Издеваешься!

Уж какой там мед – шкуру пес дерет!

Лес гудит, свистит, нагоняет сон,

Ночь и день стоит над волной туман,

Окружен со всех с четырех сторон

Тьмой да мгой сырой островок Буян.

А еще темней мой прогнивший сруб,

Где ни вздуть огня, ни топить не смей,

А в окно глядит только голый дуб,

Под каким яйцо закопал Кощей.

Я состарилась, изболела вся,

Сохраняючи чертов тот ларец!

Будь огонь в светце – я б погрелася,

Будь капустный клок – похлебала б щец.

Да огонь-то, вишь, в океане – весть,

Да не то что щец – нету прелых лык!

Ворон

Черт тебе велел к черту в слуги лезть,

Дура старая, неразумный шлык!

Поэт попытался представить житье-бытье Бабы-яги посреди океана — она уже и не Хозяйка леса, не Властительница природных сил и не Хранительница огня. Здесь налицо отступление от классической сказочной традиции. Случайно ли это? Разумеется, нет. Стихотворение было написано в 1922 году и имеет вполне очевидный политический подтекст. Баба-яга в стихотворении, подобно России того времени, переживает трагические времена. Она изолирована от мира, испытывает нужду и голод и к тому же попала в зависимость от черта и его своры…

Точно так же в «нашествии» вод на васнецовской картине, замутивших бьющие из-под корней Мирового дерева ключи и затопивших остров Буян, мы склонны видеть исторический подтекст. Художник жил на рубеже веков и, подобно многим своим выдающимся современникам, предчувствовал грядущие потрясения, ожидающие Россию. Закат на картине — предвестник кровавых перемен, этим же настроением пронизаны и блоковские строки. Правда, можно сказать, что мотив былых жертвоприношений Великой богине («Уста, запекшиеся кровью») в самой картине явно не выражен, и поэтом в данном случае более владели собственные пророчества о будущей судьбе России.

В ходе главы мы шаг за шагом восстанавливали первозданные черты Бабы-яги: ее природную предрасположенность не только ко злу, но и к добру, вещую природу, внешний облик в виде девы-птицы, отнюдь не безобразную (если не сказать красивую) наружность и, наконец, покровительство искусству любви. Но все это свойственно и птице Гамаюн. Мы смело можем утверждать, что птица Гамаюн представляет изначальный образ Бабы-яги — Птицедевы. Более того, значение имен этих богинь суть одно и то же! Слово «Гамаюн» — двусоставное; первая его часть «гама» уже обсуждалась, вторая же «юн» означает «юная», «юница», так что все имя целиком можно перевести как «кричащая дева» или «кричащая молодка». Оно в точности соответствует расшифровке имени Бабы-яги, но вместе с тем содержит в себе и некоторое своеобразие. Древнерусские слова «юница» и «юнец» употреблялись в значении «новобрачные», юницами шутливо называли полувзрослых девушек, подлеток, поэтому птица Гамаюн, а значит, и Баба-яга — богини-девственницы. Последнее обстоятельство объясняет, почему у Бабы-яги нет мужа, а сама она всегда старается помешать соединению влюбленных. Но как тогда совместить представления о девственности Бабы-яги с оргиастическим характером ее культа?

Парадокс разрешается достаточно просто. Представления о Бабе-яге формировались в ту далекую эпоху, когда еще не было ни богов, ни жрецов, а были универсальные богини и их жрицы, причем женщины являлись главенствующим полом. Обряды служения Великой богине и ритуалы жертвоприношения ей — тоже отголоски древнейших времен. Поначалу в них не вкладывалось какой-либо «духовной» подоплеки, на первый план выходила оргиастическая (физиологическая) сторона культа. Под влиянием «догмата о девственности» они непрерывно изменялись, может быть, даже на какое-то время запрещались, ведь не случайно же возникли «институты» скопцов, весталок и христианство с его культом Девы Марии, но в целом как традиция эти обряды сохранялись очень долго (в России это праздники в Ивановскую ночь с их сладострастными игрищами, обряды похорон бога плодородия — супруга Великой богини, изображавшегося в виде куклы с непомерно большим фаллосом).

Великая богиня является персонификацией изначальной стихии, Первоженщиной (Матерью Вселенной), своеобразным тотемным предком человечества. Идея создания Мира (включая богов) одним изначальным существом породила, в свою очередь, мысль о непорочном зачатии (славянское deva — «девственница», кстати, этимологически родственно санскритскому devi — «богиня»). В более поздние времена отношение к такому религиозному утверждению уже не могло оставаться столь единодушным, поэтому данная черта оказалась присуща отнюдь не всем ипостасям Великой богини. На некотором этапе развития русского народа жрецы осознали, что понятие о девственности не слишком вяжется с именем «Баба»: баба — замужняя женщина низших сословий. Наверное, именно в тот момент и возникло новое имя нашей героини — Гамаюн, которое подчеркивает ее юность, чистоту и непорочность.

Бабу-ягу традиционно причисляют к ведьмам. М. Забылин, автор книги «Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия», писал про Бабу-ягу: «Подобно ведьмам, она посещает шабаш ведьм, летает на Лысую гору, но только не на помеле, а в ступе и пестом след заметает». По некоторым поверьям, она есть их предводительница и называется главной ведьмой. В наше время слово «ведьма» стало бранным, но здесь опять-таки видна многовековая работа христианских проповедников. Ведьма — это ведающая мать, ведунья (от глагола «ведать») или, по-другому, — знахарка. Все эти названия ясны каждому и, очевидно, не несут в себе никакого дурного смысла. Так именовались женщины сведущие, обладающие ценными для людей знаниями и приемами лечения. Отсюда проистекает то почтительное отношение к знахаркам, которое испокон веков испытывали на Руси. «Разница во взглядах народа и духовенства на колдунов состояла в том, что духовенство видело в них слуг дьяволовых, и потому его вражда к ним была, так сказать, постоянная, тогда как народ в обычное мирное время относился к колдунам либо с почтительным страхом, либо с явным уважением, озлоблялся же на них лишь в годины лютых бедствий, если сами эти бедствия решался приписывать им» (Орлов МЛ. История сношений человека с дьяволом).

В числе предков современных русских был древний народ, который называл себя ариями. Видимо, приблизительно в V–IV тысячелетиях до н. э. арии выделились из семьи индоевропейских народов как единая историческая общность. Территориально они проживали на просторах Русской равнины, это древняя прародина русских. Отсюда, как с базового плацдарма, на протяжении трех следующих тысячелетий арийские племена осуществляли массовые миграции в самых разных направлениях. Поначалу преобладал западный вектор расселения, в направлении Дуная, Вислы и Одера (славянской прародины), вплоть до Британских островов, затем (IV–III тысячелетия до н. э.) арии проникли в Средиземноморье (Греция, Малая Азия, Месопотамия, Палестина, Египет), а еще позже (II–I тысячелетие до н. э.) достигли Индии и Ирана. Арии, оказавшиеся в Индии (индоарии), были авторами самых древних из известных книг человечества. Они носят название «Веды». Известны четыре, весьма значительные по объему собрания вед (сокровенных знаний). Записывались эти тексты уже в Индии, но истоки ведийской мифологии лежат в мифологических и религиозных представлениях индоевропейских и арийских племен более раннего времени, обитавших на Русской равнине или в непосредственной близости от нее (комментаторы указывают на большое количество полярных реминисценций в «Ведах»). В «новые» времена Бабу-ягу записали в ведьмы. Но слова «ведьма» и «веды» («ведизм», «ведунья») восходят к одному корню, и их совершенно ясное значение свидетельствует, что в древности ведьмами называли хранительниц божественных знаний русского ведизма, колдуний или, что то же самое, жриц Верховной богини. Сама богиня могла называться по-разному (Баба-яга, Марена, Макошь, Коляда и т. д.), однако ее служительницы именовались одинаково — ведьмы. Ведовство (то есть то, чем занимались ведьмы, колдуньи, их ремесло) — не просто отголосок языческой древности, это культура, порожденная эпохой матриархата с ее культом женских божеств.

А. И. Куприн в повести «Олеся» так описывает колдунью Мануйлиху: «Все черты Бабы-яги, как ее изображает народный эпос, были налицо: худые щеки, втянутые внутрь, переходили внизу в острый, длинный, дряблый подбородок, почти соприкасавшийся с висящим вниз носом; провалившийся беззубый рот беспрестанно двигался, точно пережевывая что-то; выцветшие, когда-то голубые глаза, холодные, круглые, выпуклые, с очень короткими красными веками, глядели, точно глаза невиданной зловещей птицы». Ее жилищем служит не хата, а «именно сказочная избушка на курьих ножках. Она не касалась полом земли, а была построена на сваях, вероятно ввиду половодья, затопляющего весною весь Ириновский лес. Но одна сторона ее от времени осела, и это придавало избушке хромой и печальный вид. В окнах недоставало нескольких стекол; их заменяли какие-то грязные ветошки, выпиравшиеся горбом наружу». Писатель как бы нарочно упоминает о схожести колдуньи с Бабой-ягой, даже живет она в избушке на курьих ножках. Тем самым он дает понять читателю, что его рассказ не выдуман, что он отражает типическую судьбу ведьмы на Руси и содержит ту глубинную правду, которую ввиду своей краткости не описывают ни сказки, ни летописи.

Поверим и мы Куприну и приглядимся внимательно, что же представляла из себя настоящая русская ведьма. В приведенном портрете Мануйлихи есть любопытное сравнение: глаза колдуньи глядели, «точно глаза невиданной зловещей птицы». Писатель, кажется, обронил это случайно, ненароком, но это, конечно же, не так. Образы вещих птиц — украшение древних мифологий, это едва ли не самые поэтические фигуры, когда-либо придуманные человеком. Только в нашем фольклоре — это Лебединые Девы, Сирин, Алконост, Гамаюн (Баба-яга в пору своей молодости). Все они не только сладкоголосы, но обладают также способностью прорицать будущее и оборачиваться в прекрасных юных дев. Патриархальная традиция, когда миром стали править боги-мужчины, превратила этих чудо-красавиц в зловещих чудовищ. Точно так же и среди людей возникло предубеждение против женщин-колдуний. Куприн опять-таки мимоходом упоминает, что глаза Мануйлихи были когда-то голубые (читай: небесные, чистые, бездонные) и лишь потом из-за людских обид стали холодными и зловещими.

Вместе с Мануйлихой живет внучка Олеся. «В ней не было ничего похожего на местных «дивчат», лица которых под уродливыми повязками, прикрывающими сверху лоб, а снизу рот и подбородок, носят такое однообразное, испуганное выражение. Моя незнакомка, высокая брюнетка лет около двадцати — двадцати пяти, держалась легко и стройно. Просторная белая рубаха свободно и красиво обвивала ее молодую, здоровую грудь. Оригинальную красоту ее лица, раз его увидев, нельзя было позабыть, но трудно было, даже привыкнув к нему, его описать. Прелесть его заключалась в этих больших, блестящих, темных глазах, которым тонкие, надломленные посередине брови придавали неуловимый оттенок лукавства, властности и наивности». Олеся, как и бабушка, чародейка, она — продолжательница колдовской традиции, присущей их роду. Но, в отличие от Мануйлихи, ее глаза еще излучают свет и радость. Все ее страдания впереди, и придут они из мира людей. Она понимает язык животных и птиц, умеет отыскать нужные в колдовстве и лечении болезней растения, знает рецепты приготовления магических зелий, умеет насылать страх на человека и прорицать его судьбу. Все это дано ей от природы, она — Лесная Дева (сравни однокоренную тройку слов: лес — Леся — Олеся), живое воплощение богини Леса (юной Бабы-яги!). Но останется ли она такой же лучезарной и добродетельной при столкновениии с враждебным к ней миром людей?

Куприн оставляет этот вопрос открытым. Попытка прийти к селянам с добром и миром окончилась полным провалом. Олесе позволили отстоять обедню, но зато потом местные бабы, напав целою толпою, едва не убили ее. Вырвавшись и отбежав от них шагов на пятьдесят, «Олеся остановилась, повернула к озверевшей толпе свое бледное, исцарапанное, окровавленное лицо и крикнула так громко, что каждое ее слово было слышно на площади: «Хорошо же!.. Вы еще у меня вспомните это! Вы еще наплачетесь досыта!» Все это было сказано в сердцах, от большой обиды, но ночью случилась гроза с градом, и у половины села жито было как ногами потоптано. Понятно, что повинными в этом молва объявила окрестных колдуний, но те еще ночью бежали из этих мест…

Народные суеверия — отдельная тема. Ясно, что рождались они не на пустом месте и были как-то связаны с древними языческими верованиями и обрядами. Например, повсеместно было распространено убеждение, что ведьмы — виновницы засух и гибели урожаев. В повести Куприна будущий урожай загубил град, но это ни в коей степени не могло извинить колдуний, ибо считалось, что именно они могли управлять облаками. В языческой традиции издавна существовала основанная на магии практика вызывания дождя. Моления о дожде устраивались во времена засух, это было своего рода обращение к Природе за помощью. В христианские времена смысл этих ритуалов переиначили, и ведьм стали обвинять вообще во всех природных неурядицах. Байка о том, что ведьму можно узнать по имеющемуся у нее хвосту, возникла, видимо, оттого, что люди издревле верили в возможность ее оборотничества и превращения в птицу (деву-птицу!). Рассказы же о шабашах представляют очевидную пародию на древние языческие празднества. Вообще, в историях о ведьмах много небывальщины. Другое дело феномены магии, заговоров и лечения травами, то есть всего того, что сегодня называют народной медициной. Это целый пласт древнерусской культуры, впитавший в себя опыт тысячелетий и заслуживающий самого пристального изучения.

Отношение Русской Православной Церкви к колдунам и ведьмам со временем менялось, но поначалу оно было крайне непримиримым. С самого момента обращения Руси в христианство дела о колдовстве были представлены в ведение духовенства. В церковном уставе, писанном еще при князе Владимире, сказано, что духовный суд рассматривает — «ведство, зелейничество, потворы, чародеяние, волхвования», и за все эти преступления, как и в Западной Европе, полагалось сожжение на костре. В нашем Отечестве «никогда не было такого ужасающе торжественного аутодафе, как в Испании, но об отдельных случаях костровой расправы в летописях упоминается» (Орлов МЛ. История сношений человека с дьяволом). В 1411 году в Пскове сожгли живьем двенадцать «вещих женок» за якобы причастность к распространению в городе моровой язвы. При Иоанне Грозном был подтвержден закон о сжигании чародеев. По делам XVII века видно, однако, что сожжение применялось в то время уже редко; колдунов и колдуний ссылали в отдаленные места, в монастырь, но не жгли, хотя мера эта признавалось все-таки законною карою.

В XIII веке Серапион, епископ Владимирский, порицал суеверных, сжигавших или топивших ведьм в случае засух и неурожаев. Он писал, что на смерть можно осудить человека, только имея веские доказательства его вины, достоверные показания очевидцев — «послухов»: «Вы же воду послухом поставите и глаголите: аще утопати начнет — неповинна есть, аще ли поплывет — волхов есть». Обычай проверки заподозренных ведьм водою, однако, сохранялся вплоть до XIX века. Во время засух предполагаемым ведьмам скручивали руки веревками, привязывали на шею тяжелые камни и сбрасывали в глубокие омуты. Неповинные в чародействе тотчас погружались на дно, а ведьмы плавали по воде вместе с камнем, вода их не принимала. Первых вытаскивали и отпускали на свободу, вторых забивали насмерть и топили силой. При коллективной расправе над ведьмами убийц не искали, и дело обычно устраивали так, что убитая как бы погибла от несчастного случая.

Физическое истребление язычников едва ли прибавляло уважения правительству и Церкви, пусть даже с каких-то пор они и перестали взывать к этому. Поэтому власти стали действовать мудрее: многие языческие праздники были наполнены христианским содержанием, а место языческих богов заняла христианская Троица. Установилось так называемое двоеверие, когда народ, не отказавшись от прежних языческих обрядов и обычаев, стал поклоняться Христу. Вот, к примеру, отрывок из старинного заговора против мужского бессилия:

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. Есть святое Океан-море, на том святом Океан-море есть стоит остров, на том острове стоит дуб булатный, у того дуба булатного корени булатные, сучье булатное, вершина булатная. Круг того дуба булатного ветром не согнет, вихрем не сломит, так бы у меня, раба Божия (имя рек), стояли семьдесят жил и единая жила… на женский лик красной девицы, на старых баб, на молодых молодиц, на сивых кобылиц…

Этот заговор обращен к христианскому Богу, но по своему содержанию он насквозь языческий и ничего общего с учением Христа не имеет. Это, если хотите, ведовство по-христиански.

Итак, в истории ведовства следует выделять три этапа.

1. Эпоха матриархата. Зарождение «института» ведьм — жриц Великой богини. Это избранницы, чтимые всем народом. Баба-яга в то время еще совсем юная и выглядит как писаная красавица.

2. Период языческого патриархата. Богини теряют свою верховную власть на священном Олимпе. Хранительницы их культа считаются инакомыслящими, оппозиционерами и т. д. Возникают и повсеместно распространяются мифы о вредительстве, кознях ведьм и их изначальной злонамеренности по отношению к человеку. В это время создаются сказки о противной Бабе-яге и прекрасном герое Иване-царевиче.

3. Эпоха христианства. Ведьма объявлена носительницей абсолютного зла.

Превращение ведьмы в отрицательного персонажа народного фольклора началось задолго до распространения христианства на Руси. Слишком велик «языческий» слой наговоров на нее. По народным представлениям, обычная женщина становилась ведьмой, если в нее вселялся (по ее желанию или против воли) злой дух, душа умершего; если она сожительствовала с чертом, бесом или Змеем или заключала с ними сделку ради обогащения. Главным вредным свойством ведьм считалась способность портить скот и отбирать у коров молоко. С этой целью ведьма собирала росу на межах и пастбищах, волоча по траве полотно (фартук, платок, сорочку), затем выжимала ткань и поила водой свою корову или просто вешала намокшую ткань дома, и с нее обильно текло молоко. По русским поверьям, ведьма могла «отнимать сало» (т. е. жир с чужих свиней переходил к свиньям ведьмы, даже если она их не кормила), перенимала яйценоскость у чужих кур. В присутствии ведьм женщины никак не могли напрясть много пряжи, так как вся нить шла на веретено. Ведьме приписывалась способность насылать порчу на людей, домашних животных, растения, продукты и т. п., в результате чего люди и животные болеют, гибнут, новорожденные не спят по ночам и плачут, домочадцы ссорятся, свадьбы расстраиваются, продукты портятся, нитки рвутся, работа не удается. На Украине верили, что ведьмы могут наслать град, ураганные ветры, наводнения, пожары, похитить небесные светила, вызвать засуху и другие бедствия.

С определенных времен к ведьмам на Руси относились с опаской, Церковь же только подлила масла в огонь. Теперь в любом словаре по мифологии можно прочитать: ведьма — один из основных персонажей демонологии восточных и западных славян, сочетающий в себе черты реальной женщины и демона. А вот то, что у ведьмы божественное происхождение, как правило, умалчивается…

Глава 3

Чудо-юдо: сказки и быль

Кто из нас в детстве не читал сказки о богатырях, сражавшихся с чудовищными змеями и Чудо-юдами? В то время мы не сомневались, что они повествуют о реальных событиях. Но так ли мы были не правы?

Волшебная сказка не так проста, как кажется. В ней естественно соединились и первобытные представления о видимом и потустороннем мире, и древние обряды, обычаи и досказочные мифы. «Сказка не пустая складка; в ней, как и вообще во всех созданиях целого народа, не могло быть и в самом деле нет ни нарочно сочиненной лжи, ни намеренного уклонения от действительного мира» (Афанасьев А. Н). Другое дело, что, странствуя меж людей, она не упускала случая возвысить обыденное, изысканно принарядиться в волшебные одежды и приготовить для своих обожателей пьянящий нектар выдумки. Однако за «дружескими враками» прячется нечто реальное, вошедшее в рассказ в диковинном обличье.

Хорошо известно, что в образах чудовищ, противостоящих богатырям, древние сказители воплотили свое представление о народах, нападавших на Русь. На первый взгляд кажется, что в сказочных сюжетах представлен обобщенный образ враждебных сил, что они отражают типическую ситуацию и потому лишены какой бы то ни было исторической информации. Для большинства сказок это действительно так. Но есть и удивительные исключения! Например, сказки о Чудо-юде.

В богатырских сказках братья Чудо-юды поочередно предстают шести-, девяти- и двенадцатиглавыми Змеями. В сказке о Буре-богатыре грозной мрачной силе Чудо-юды противостоит олицетворяющий светлое начало Иван коровий сын. С образом коровы народная фантазия со времен глубочайшей древности связывала дожденосную тучу, проливавшую на землю потоки небесного молока. «Поэтому Буря-богатырь, коровий сын, есть собственно сын тучи, то есть молния или божество грома — славянский Перун: понятно, что удары его должны быть неотразимы. Перун вел постоянную борьбу с великанами-тучами и разбивал их своей боевой палицей и меткими стрелами; точно то же свидетельствует сказка об Иване коровьем сыне, заставляя его побивать многоглавых, сыплющих искры Змеев. Чудовищные Змеи, владетели «сильной» воды (дождя), и в пылу борьбы бросаются испить этого нектара, чтобы укрепить себя для новой схватки» (Афанасьев А. Н.). Битва гигантов происходит во тьме грозовых туч. Луч молнии, пронзающий тучи, воображение сказителя рисовало огненным мостом. Вот почему богатырь и Змей сражаются на Калиновом (каленом) мосту. В картине поединка запечатлелись еще два образа космического происхождения — многопудовая палица-молния героя и огненный палец Змея-исполина, прикрепляющий чудищу новые головы-тучи. Ранее мы указывали, что исходным основанием сюжета о змееборстве было наблюдение полярных сияний. Но жители умеренных широт наполнили его новым содержанием, связанным с грозовыми явлениями.

Поражение Змея, или, иными словами, — разгром темных туч, — обычный исход грозы. В то же время низвержение Чудо-юды с небес предопределило его земной удел. Как божество, связанное с оплодотворяющим, проникающим к сердцу земли дождем, он стал властелином подземного и подводного мира. Хозяину подводного царства восточные славяне приносили в жертву (топили) живую лошадь или конский череп. Поэтому в сказке Чудо-юдо непременно выезжает на битву на «добром коне», а в разговоре называет своего любимца «воронье мясо», то есть лакомая для воронья мертвечина.

А что означает двусоставное имя сказочного героя? Первое имя вполне ясно каждому: чудо — сверхъестественное явление, зримое проявление высших сил. А Юдо? Правильную, на наш взгляд, расшифровку предложила Г. В. Макарова, связав это прозвище с гипотетическим (то есть реально не засвидетельствованным, но восстанавливаемым на основе звуковых соответствий и близости значений) корнем индоевропейских языков — uoid — глаголом «знать». В такой интерпретации Чудо-юдо — божество, обладающее тайным знанием, провидческим и пророческим даром. Недаром победить Змея должен вещий Буря-богатырь. Кстати и то, что верный слуга Чудо-юды — вещий конь Сивка-Бурка. В болгарском фольклоре известны юдо-самовилы и юдо-самодивы — вещие мифические девы с длинными косами, живущие в глубоких реках, озерах и водоворотах и обладающие волшебной способностью превращаться в прекрасных лебедей. В русских сказках девы-лебеди — это дочери Морского царя Чудо-юды, Василиса Премудрая и Лебедь-птица, красная девица. Видимо, наиболее древние образы вещих юд те, что содержат в себе зооморфные признаки птиц и змей (девы-лебеди, девы-колпицы, девы-змеи). Один из чудесных образов вещей юды, дошедший до нас, — птица Гамаюн (Сирин) с прекрасным женским ликом.

Чудо-юдо — чародей и колдун, оборотень, но он также и божество воды. В некоторых индоевропейских языках юдо символизирует связь с водой. В древнеиндийском языке uda — «вода», в английском сохранилось слово udometer — «дождемер». В древнерусском языке первоначальный смысл юдо почти неуловим. О нем напомнит разве что созвучное «уд», «уда» и сохранившаяся особенность замещения гласных в основе слова. Голова языческого бога: волосы, глаза, уста, борода, уши имели сакральное значение, и в каждой из этих частей тела — «уде» — заключалась сила бога (чаще в волосах и бороде). Поэтому для волхва-сказителя достаточно было поведать, что у Чудо-юды была только борода (как в сказке о Даниле Бессчастном), не упоминая другие «уды», и слушателям было ясно, кто это существо и что оно обладает неслыханным могуществом (чарами).

В божественном пантеоне славянского язычества Чудо-юде родствен священный Ящер — господин нижнего яруса Вселенной. Эти «боги» далеко не ровесники. Космогонические мифы о гигантском земноводном, удерживающем на себе твердь земли, проглатывающем вечером заходящее солнце и возвращающем его поутру на другом конце горизонта, пронизаны уже не только поэтическим вдохновением (как древние мифы о борьбе героя со змеем), но и философским стремлением осмыслить Космос как двуединство верхнего и нижнего миров. И если «Чудо-юдо — самый глубокий архаизм в сказках» (Б. А. Рыбаков), то Ящер — более молодой житель славянского Олимпа.

Важнейшим свидетельством почитания Ящера на Руси являются найденные археологами металлические застежки для ритуальных плащей, так называемые фибулы. Они датируются VI–VII вв. и представляют собой языческие обереги от упырей-вампиров и вредоносных навий. Приведем описание одной из таких фибул: полукруглый верхний щиток оформлен как мужская фигура в широком кафтане, полы которого и обозначают контуры щитка. Руки мужчины плавно переходят в шеи двух водоплавающих птиц. Нижний щиток оформлен такими же четырьмя птицами и завершается в самом низу головой ящера. Верхний щиток (фигура мужчины в кафтане) соединен с нижним не только перемычкой, обязательной для всех фибул, но и двумя обращенными вверх змеями и двумя полосками, усеянными маленькими солярными (солнечными) знаками. Каждая змея соединяет головы птиц. Туловища змей украшены зигзагообразным узором. Головы птиц нижнего щитка, повернутые у верхней пары вверх, а у нижней — вниз, тоже соединены парой змей, но эти змеи двуглавые: вторая голова на месте хвоста. Анализируя описанную фибулу, академик Рыбаков пришел к заключению, что она является символическим изображением Вселенной с дарующим свет (две полоски с солярными знаками) Солнцем-Даждьбогом наверху и Ящером внизу. Птицы-лебеди обозначают суточное движение светила — днем по небосводу, а ночью по воображаемому подземному океану. Что же касается змей, то ученый предположил, что это ужи — символы дождя. Но многоглавость — «фамильная» черта Чудо-юд! Двуглавые змеи нижнего щитка вместе с одноглавыми в верхней части фибулы составляют два трехглавых Змея, соединяющих этажи подземного и воздушного царств. Характерно, что количество голов у сказочных Чудо-юд всегда кратно трем. По три головы разом сносит богатырь ударом боевой палицы. Каждая тройка голов чудища живет независимой жизнью. Все эти особенности «змеиного» организма передает рисунок украшения. Общая же в сумме шестерка голов напоминает классический образ меньшого из Чудо-юд.

Символика фибулы убеждает, что в VI–VII вв. наши предки почитали двух божеств водной стихии — древнейшего Чудо-юду и менее древнего Ящера. Судя по волнистой линии (символике дождя), оставленной на фибульном изображении Чудо-юды, к нему обращались с мольбою о небесной влаге и обильном урожае. Ящера — хозяина водных путей и повелителя морской и речной живности — славяне просили о спокойствии моря и богатстве улова. В Новгороде Ящер вместе с богинями Ладой и Мокошью составлял верховную триаду богов. Новгородцы мыслили его в двух ипостасях: как «чародея Волхова», «лютого зверя крокодила» (по упоминаниям в легендах), и бога «синего моря соленого» — морского царя, известного из былин о Садко. Очевидно, переменчивость обличий северный Ящер перенял от Чудо-юды.

А что же в южной Руси? «Для лесостепи мы можем указать только фибулы VI–VII вв., часто завершающиеся головой Ящера» (Рыбаков Б А. Язычество древней Руси). Начиная с VIII века пропадают какие бы то ни было упоминания о божествах воды. Нет покровителя дальних плаваний и среди языческих богов, канонизированных князем Владимиром. Зато в русских сказках присутствует морской змей Чудо-юдо! Киевское соперничество водяных разрешилось прямо противоположно новгородскому: Чудо-юдо победил, но воспринимался он уже исключительно как носитель сил зла. И вряд ли мы будем не правы, если свяжем Чудо-юдово «бесовство» с конкретными событиями VIII–X вв.

Вспомним о гигантском каспийском «спруте» — Хазарском каганате, протянувшем в VIII веке свои щупальца в сторону Европы. В VIII — сер. X в. хазары были наиболее страшным и опасным врагом древних русичей. Они контролировали важнейшие морские пути по Каспию, Черному морю (вдоль северо-восточных берегов), а также речной проход в Великую Пермь. Арабский автор начала X века Ибн-ал-Факих сообщает, что после выхода из устья Днепра русские идут по морю к Керченскому проливу, принадлежавшему хазарам, после чего обращаются к Славонии. Потом они начинают путь от Славянского (Азовского) моря, пока не приходят к Хазарскому Рукаву, где владетель хазар берет с них десятину. Затем идут к Хазарскому (Каспийскому) морю по той реке, которую называют славянской рекой (Волгой). Как видим, не имея сильного флота, хазары тем не менее господствовали на морях и в проливах. Морской царь-демон перестал покровительствовать русичам. Видимо, по этой причине они и переменили свое отношение к Чудо-юде и отождествили его с агрессивным соседом.

Историческая параллель Чудо-юды с хазарами открывала возможность по-новому объяснять его имя. В Средневековье слово «чудо» иногда употреблялось в значении «чудовище», «исполин», а знакомство с иудейской Хазарией рождало ассоциацию Юдо — Иуда. В таком восприятии Чудо-юдо переводилось как «исполин (каганат), принявший воззрения иудаизма». Надо полагать, что этот перевод имени чудища естественно возникал у слушателей сказки в X–XII вв.

Сама аналогия, однако, могла возникнуть и раньше. Дело в том, что задолго до принятия христианства на Руси славяне сближали предателя Христа апостола Иуду с различными персонажами народной демонологии. В Польше и на Украине имя Иуды упоминается среди названий черта. По-украински, к примеру, «юда» — злой дух, нечистая сила. В славянских заговорах от болезни скота недуг отсылается «Июде (или черту) на здоровые ноги». Описание кончины Иуды соотносится с поверьем об истреблении чертей громом: когда Иуда повесился, ударом грома части его тела были разнесены по свету (Галиция). В белорусских сказках появляется «Чудо-Юда», крадущий с неба солнце, месяц и звезды, или «юда — беззаконный черт», человекоподобное лесное существо, оборотень со смертоносными клыками. В рассказах сибиряков «Иуда беззаконный» сближается с водяным: если отказать Иуде в просьбе, он утащит в пруд, под мельничное колесо. У южных славян бытуют поверья о «юдах» — злых демонах, которые вредят людям, по ночам душат людей (Болгария, Македония).

После принятия христианства славянские народы перенесли на Иуду черты, свойственные их языческим богам. У западных и южных славян-католиков к кануну Пасхи были приурочены обряды «сожжения» и «преследования» Иуды. Соломенное чучело или бревно, называемое «Иудой», сжигалось возле костела. Головешкам от этого костра приписывалась магическая сила хранить хозяйство от нечистой силы. Хозяин, в чей дом приносили это полено, делал из него «иудины крестики», их втыкали на поле в качестве оберега от града, ливня и ведьм. Обряд «преследование Иуды» совершался на Страстной неделе. Мальчики с трещотками и колотушками бегали по селению, преследуя «Иуду», одетого в соломенный наряд, который потом сжигали. «Преследование Иуды» могло завершиться сбрасыванием с башни костела, сжиганием, бросанием в воду соломенного чучела Иуды. В Страстную пятницу в Польше совершалось также «наказание Иуды»: дети делали фигурку Иуды, в карман ему клали мешочек с 30 кусочками стекла, носили по улицам, дергали за волосы, били, сбрасывали с костела, топили.

Зная все это, вполне естественно предположить, что у русских людей конца I тысячелетия образ Чудо-юды устойчиво ассоциировался с потомками Иуды и хранителями иудейской веры. Последние в тот момент сосредоточились в непосредственной близости от них, на территории Хазарского каганата, и потому, если только допустить, что окончательная редакция сказок о Чудо-юде происходила именно тогда, то перед нами откроется одна из темных страниц русской истории — противостояния Руси и Хазарии.

Буря-богатырь и Вещий Олег

В сказке о Буре-богатыре королева, девка-чернавка и «придворная» корова, отведав златокрылой щуки, понесли в один день, в один час трех сыновей: Ивана-царевича, Ивана девкина сына и Ивана коровьина сына. Золотая рыба, дающая жизнь названным братьям, здесь не только символ плодовитости, но и доброе напутствие светлых сил реки новорожденным на борьбу с водяными злыднями.

Родина богатырей — великое и обильное царство. Много в нем городов, и напоминает тем оно подлинную «Гардарику» (страну городов), как называли Русь в IX–X вв. скандинавы. На пиры к королю съезжаются князья и бояре (наиболее уважаемые старшие дружинники), богатые купцы и крестьяне. Но нет согласия в сказочном королевстве. Соперничество в богатырской силе разделяет названых братьев. Знатный Иван-царевич и Иван девкин сын не хотят подчиняться сильнейшему из братьев — Ивану коровьему сыну, который зовется Буре-богатырем. На символическом языке сказки братья-богатыри олицетворяют князей отдельных племенных союзов (поляне, древляне и т. д.), а в их спорах о верховенстве угадываются зафиксированные сказкой времена объединения восточнославянских племен в сплоченный союз с русским князем во главе.

Направление военного похода трех богатырей — во владения Змея у Черного моря. В северо-восточном Причерноморье, начиная приблизительно с конца VIII и вплоть до середины X века, хазары были полноправными хозяевами. В иные времена им платили дань и греческие причерноморские города. В Тмутаракани (на Таманском полуострове) хазары правили еще дольше — вплоть до 1083 года, когда свергнутый и высланный ими в 1079 году внук Ярослава Мудрого, князь Олег Святославич, возвратил себе власть, причем, как сказано в «Повести временных лет», «иссек хазар». Для древних русичей Черное море было родным. Иноземные авторы IX–X вв. продолжали называть его Русским. Понятно, что столкновение в Причерноморье всесильного каганата и крепнущей год от года Киевской Руси не могло не обернуться новыми битвами. Вот почему на миролюбивые приветствия Чудо-юд: «Зачем ты приехал? Сватать моих сестер али дочерей?» — богатырь неизменно отвечает: «Нет, брат, в поле съезжаться — родней не считаться; давай воевать».

Буря-богатырь побивает Чудо-юд, но сражается он в одиночку. И если жены чудищ и их мать, в образе огромной свиньи, готовятся отомстить за мужей и чад, то «братья» Бури-богатыря, наоборот, разрывают с ним союз. Однако, отделившись, они не в силах бороться с семейством чудищ. Подобно тому, как в середине IX века юго-восточные племена Руси попадают под иго хазар, Иван-царевич и Иван девкин сын проглатываются «свиньей». От рабского пленения их освобождает Буря-богатырь. За этим сказочным образом угадывается реальный воевода — князь Олег (в фольклорной традиции Вещий Олег). Буря-богатырь, как и Олег, вещий витязь, то есть вещун, или прорицатель. Оборачиваясь то мушкой, то соколом, он узнает замыслы врагов и избегает готовящихся ему напастей.

Победив Чудо-юдову мать, Буря-богатырь нападает на Индейское царство. С кем же воюет русский богатырь? И какая страна скрывается в сказке под именем Индейского царства? Подсказкой здесь может послужить былина «Волх Всеславьевич», в которой также запечатлен индейский набег киевской дружины. В былине говорится:

И пришли оне к стене белокаменной,

Крепка стена белокаменная…

Надо полагать, что в этом сюжете киевляне ходили не на край света. К тому же экспедиция киевлян была сухопутной. Но где же находилась эта белокаменная крепость? Здесь мы должны сделать одно важное историческое отступление.

Хазарский царь Иосиф, правивший в середине X века, в письме придворному кордовского халифа Абдаррахмана III Хасдаю Ибн-Шафруту писал, что в свое время хазары вели войну с народом в-н-н-т-р (в другом варианте письма в-н-н-тит), в ходе которой заняли его страну. При этом побежденные вынуждены были перейти большую реку и обосноваться на другом берегу. На этой территории археологами была открыта цепь оборонительных белокаменных крепостей, расположенных вдоль берега реки. Царь Иосиф писал о народе венетов, известном русским летописцам под именем вятичей (переход корня «вент» в «вят» обоснован филологами). Вместе с ними проживали аланы, а также эмигранты из Хазарии. Отступление венедов-вятичей на правобережье Дона следует относить к рубежу VIII–IX вв., когда вследствие принятия правителями каганата иудаизма резко переменилась проводимая ими политика. Во внешнеполитической области это вылилось в организацию военных походов внутрь Руси с целью овладения важнейшими торговыми путями — «греко-варяжским» и «волго-балтийским».

Традиционно хазароведы говорят о страшной гражданской войне, разгоревшейся внутри Хазарии в 30-х гг. IX в. Но к тому времени внутренняя оппозиция уже была разгромлена! Иудейским правителям не с кем было воевать внутри своей страны. Сопротивление коренного населения уже было сломлено, и победа новых хозяев страны законодательно оформилась знаковым событием — принятием иудаизма. В то время началась другая война — между Хазарским каганатом и вятичами (страной Вантит, или Росским каганатом). Поэтому хазарским походам на племена полян (днепровских русов), северян и радимичей предшествовала их война с азовскими (или донскими) русами — венетами-вятичами.

Многие хазароведы утверждают, что уже на первом этапе войны хазары овладели системой укрепленных городищ. Но считать так нет никаких оснований! Как раз наоборот, вятичи-русы отбили эту первую атаку. Следствием этого стало то, что по заказу хазар в 30-е гг. IX в. византийцы построили на Дону крепость Саркел. Она замысливалась как противовес вятичским белокаменным укреплениям. Ни о каком продвижении хазар за Дон в первой половине IX в. не может быть и речи! Другое дело — путь в Поднепровье, он был открыт. И именно в этом направлении, получив от вятичей «по зубам», двинулись хазары. Исследователи полагают, что где-то во второй четверти IX в. хазарам удалось завоевать Киев и принудить полян выплачивать им дань. Но вятичи по-прежнему оставались независимы. В 837–838 гг. они еще чеканили собственные монеты: это означает, что их торговая и хозяйственная деятельность отнюдь не была парализована военными действиями. Хотя угроза со стороны хазар, безусловно, ощущалась.

В «Повести временных лет» сказано, что в третьей четверти IX века западные соседи вятичей — поляне, радимичи и северяне — платили дань хазарам. В 880-х годах князь Олег, пришедший с мощной дружиной из Ладоги в Киев, вырвал северян и радимичей из-под хазарской власти. Вполне вероятно, что поляне сделали это раньше и независимо от Олега, а вятичи, хотя и находились ближе всех остальных русских племен к хазарам, и вовсе не платили им в то время дани. Во всяком случае, никаких свидетельств на этот счет нет. В отношениях с Олегом сложилась, однако, другая ситуация. В 911 году вятичи под его началом ходили на Царьград. Этот военный союз, видимо, состоялся после нешуточного военного конфликта. Варяг-рус Олег, пришедший с севера и овладевший славяно-русским Киевом, присоединил к своим владениям страну Вантит, страну белокаменных крепостей. Страна венедов (Венедия-Виндия-Индия) — вот куда направлялась дружина Волха. Таким образом, и сказка, и былина описывают поход киевлян против вятичей.

Былинный сюжет обнаруживает несомненное родство со сказочным. Многие исследователи фольклора указывали на связь былинного Волха с Вещим Олегом (созвучны и их имена). При нашем согласии с этой точкой зрения следует только уточнить, что былина описывает поход на Дон, в страну Вантит, а не на Царьград (Константинополь).

Итак, подвиги великого киевского князя Олега нашли отражение в самых разных произведениях — сказке, былине и летописных записях. Как образец более древнего жанра, сказка о Буре-богатыре, видимо, возникла первой. Во всяком случае, замечательно прослеживается ее связь с летописным сказанием о смерти Олега.

Отринув мысль о смерти, едет царьградский триумфатор взглянуть на останки своего коня. «И ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея, и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер он» («Повесть временных лет»). Разве не напоминает эта сцена встречу пешего Бури-богатыря с Чудо-юдой, восседающим на коне по кличке Воронье мясо? Буря-богатырь, победив двенадцатиглавого Чудо-юду, забирает себе его коня. Предание о гибели князя тем самым можно рассматривать как продолжение сказочного жизнеописания Бури-богатыря (Вещего Олега): конь Змея стал добычей воина (сказка), но позже принес смерть своему новому хозяину (предание). В сущности, трагическая развязка выглядит как месть самого Чудо-юды: недаром змея выползает из черепа — символа царства мертвых.

Сказочный Вещий Олег — Буря-богатырь — добывает себе коня в битве с Чудо-юдой. Этот конь составляет половину могущества Чудо-юды: потеряв его, Змей теряет часть своей силы. Тот же, кто получает коня, становится сильнее и могущественнее. Конь дает своему хозяину силу совершать богатырские подвиги, спасает его от смерти. Но он служит не вечно, а только до поры до времени. Оставшись без этого чудесного коня, воин лишается и его волшебной помощи, из непобедимого богатыря превращается в уязвимое существо.

Волхвы открывают Олегу судьбу в простом и ясном предсказании: примешь смерть от коня своего. Сообщают ему и его соратникам ровно столько, чтобы преданные ему поберегли его, а тайные враги, буде такие окажутся, не поняли сокровенного смысла предсказания. Олег отказывается от коня, но не отказывается от военных походов. Начав испытывать судьбу, Олег уже не мог отступить и измениться: пользуясь тем, что предсказание всеми понято буквально, он совершил свой подвиг ради великой державы и, поддерживая дух своих единомышленников, укорил кудесников: «Не правду говорят волхвы, но все то ложь: конь умер, а я жив». Он касается ногой черепа старого боевого коня, чтобы убедить всех в своей правоте, и (трагическая случайность!) предсказание сбывается. Но и через девять веков память о нем не угаснет: Пушкин создаст вдохновенную «Песнь о Вещем Олеге», а Н. М. Языков в одном из своих стихотворений напишет: «Вещего помнит Россия». За что же такая слава?

В конце IX века Хазария с переменным успехом билась с Русью, но дружила с Византией: около 893 года хазары в союзе с греками и мадьярами воевали против болгар и печенегов. В начале X века ситуация переменилась. Победив полки Олега, хазары приказали ему идти на Византию. Русскому князю в этой ситуации предписывалось выполнить роль наемника. Война же по замыслу хазарского «генштаба» должна была не только ослабить Русь и Византию, но и вконец расстроить их налаженную торговлю. Если бы этот план осуществился, то каганат завладел бы монополией на сбыт русских товаров на Востоке. Однако правители Хазарии просчитались. Начавшись военным столкновением, поход Олега завершился мирными договорами 907 и 911 гг.

Некоторые историки считают, что похода 907 г. не было, поскольку о нем нет упоминания в греческих источниках. Но для нас этот вопрос несущественен, так как мы разбираем чисто летописную аллегорию об истории смерти князя, а согласно ей, поход имел место.

Договоры с Византией юридически оформляли права русских купцов в Константинополе и предопределяли тем самым не только увеличение русско-греческой торговли, но и долговременную ориентацию внешней политики Руси на дружбу с Византией. Договоры ломали сложившуюся систему диктата Хазарии в юго-восточной Европе. Неудивительно, что вокруг них разгорелся костер политических интриг. И, видимо, не случайно, что подписавшие договор 911 года византийские императоры-соправители Лев VI Мудрый и Александр, а также русский князь Олег умерли уже к середине 913 года.

Киевский воевода «укрепил» свой щит на царьградских вратах, то есть гарантировал защиту византийской столицы. Союзом с греками он восстанавливал против себя хазар и фактически, как бывший их наемник, подписывал себе смертный приговор. Русичи сознавали, что выбор сделан. Оставалось только гадать, когда Хазария подготовит ответный удар. Договор 907 года носил лишь предварительный характер, но именно в это время волхвы предсказывают Олегу смерть. Через четыре года, когда будет оформлен и подписан договор, конь умрет. Это знак, предвещающий скорую гибель князя.

«И плакашися людие вси плачем великим», прощаясь с Олегом. Так записал летописец, а сказка, как фольклорный жанр, передающийся от одного поколения к другому, сохранила до нашего времени этот скорбный мотив. «Да, Вещего помнит Россия».

Иван Быкович и князь Игорь

Сказка «Иван Быкович» — тоже история о трех братьях. Правда, в отличие от предыдущей сказки, между богатырями уже нет и тени неприязни. Проиграв в соревновании на силу, Иван-царевич и Иван кухаркин сын говорят победителю: «Ну, Иван Быкович! Будь ты большой брат!» Союз братьев (русских богатырей) стал крепче, чем при Буре-богатыре. Это послеолеговы времена.

Ивана Быковича, судя по его отчеству, логично считать потомком Ивана коровьего сына, Бури-богатыря, точнее, воином следующего поколения. Если же продолжать параллель мира мифологии, образов сказки и мира русской истории, то богатырю Ивану Быковичу будет соответствовать князь Игорь. Собственно, в сказке находит образное выражение мысль о том, что Иван Быкович, как защитник земли русской, преемник Бури-богатыря и в реальности мог бы быть отождествлен с князем Игорем. Подобно своим историческим прототипам, они сменяют друг друга в стольном Киеве и на богатырской заставе.

Иван Быкович бьется со Змеями не у моря, а на реке Смородине (смород — смрад), берег которой усеян человеческими костями, «по колено будет навалено». Чудо-юды владеют к этому времени огромными пространствами, даже агрессивная Баба-яга поминает их без симпатии: «… ведь они, злодеи, всех приполонили, всех разорили, ближние царства шаром покатили». Точно то же в первой половине X века мог сказать о хазарах любой их сосед. Где-то после 913 г. хазары с новой, еще более страшной силой наваливаются на Русь, так что данниками каганата становятся уже и вятичи. Именно к этому времени относится письмо царя Иосифа своему испанскому соплеменнику о множестве подвластных ему народов (в их числе и народа в-н-н-тит). В те времена хазары действительно овладевают системой укрепленных городищ на Дону.

Река Смородина — внутренняя приграничная река русского государства. Ряд исследователей фольклора настаивают на исключительно мифологическом названии реки, являющейся границей между «этим» и «иным» мирами. Но в то же время река Смородина упоминается в былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник», и протекает она где-то поблизости от Чернигова. Всеволод Миллер отождествил ее с рекой Смородинной, что в 25 верстах от Карачева — города черниговских князей, предполагаемой родины Ильи Муромца (в былине село Карачарово). Другая былина — «Наезд литовцев» также помещает Смородину в области, близкие селам Карачеву и Переславскому (город Переяславль). Трудно поверить в то, что сказители X–XI вв. мыслили сказочную и былинную реку Смородину в разных концах Руси. А если так, то место битвы Ивана Быковича со Змеями локализуется внутри треугольника из трех городов — Киева, Чернигова и Переяславля, вблизи границы между землями полян и северян. Через эту область двигались хазары на Русь.

Иван Быкович, продолжая дело Бури-богатыря, побил Змеев, а вот сладить с их матерью не смог. Поражение богатыря (войск киевского князя невдалеке от Киева) естественно отнести ко времени второй волны хазарского ига (20-е (?) — 60-е годы X века), к тому историческому времени, когда русичи вновь попытались освободиться. Кембриджский аноним, еврейский автор XII века, рассказал о войне киевского князя в союзе с Византией против Хазарии, начавшейся в 939 году. «Войну развязал хазарский царь Иосиф, который «низверг множество необрезанных», т. е. убил много христиан…

В 939 г. (или в начале 940 г.) Хельгу (князь Игорь. — А. А.) внезапным ночным нападением взял город С-м-к-рай (Самкерц, на берегу Керченского пролива)…

Хазарский царь ответил на удар ударом. Полководец «досточтимый Песах» освободил Самкерц, отбросил русов от берегов Азовского моря, вторгся в Крым, взял там три греческих города, где «избил много мужчин и женщин», но был остановлен стенами Херсонеса, куда спаслось уцелевшее христианское население Крыма.

Затем Песах пошел на Хельгу, то есть подступил к Киеву, опустошил страну и принудил Хельгу, против его воли, воевать с бывшими союзниками-византийцами за торжество купеческой иудейской общины Итиля.

Все эти события в русской летописи опущены, за исключением последовавшего за ними похода на Византию» (Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь). Но отзвуки этих событий, волшебно преобразившись, присутствуют в сказке!

Ведьма (сказочный образ полководца Песаха) утаскивает Ивана Быковича в подземелье — логово Чудо-юдова отца. Длинные ресницы и густые брови совсем закрывают глаза старика. Как и восточнославянскому Вию, веки ему поднимают железными вилами могучие богатыри. В отшельничестве и бездействии змеиного родителя просматривается поразительная аналогия с положением хазарского кагана.

Приняв высший верховный титул, он удалялся в специальный дворец, появляясь перед народом только в особо торжественных церемониях. Действия правителя были строго табуированы и жестко ограничены, а всю власть сосредоточил ставленник придворной верхушки. Неизменной обязанностью кагана, правда, оставалось руководство войсками в случае войны. Как мудрый главнокомандующий действует и сказочный «каган», отец Чудо-юды. Он не мстит Ивану за сыновей, но направляет его (!) в военный поход — умыкнуть царицу золотые кудри.

Подробности морской экспедиции сказочного витязя напоминают о связанных единой задачей походах князя Игоря на Византию в 941 и 943 гг. В первом походе Игорь возглавил эскадру в 10 тысяч кораблей. Велик и сказочный караван судов: «Вышел первый корабль; Иван Быкович сел в него, крикнул: «Все за мной!» — и поехал в путь-дорогу. Отъехав немного, оглянулся назад — и видит: сила несметная кораблей и лодок!»

Захватить Константинополь русским не удалось. А потому второй поход, уже сухопутный, объединил варягов, печенегов, словен, кривичей и днестровских тиверцев. Войско дошло до Дуная, где встретило послов императора с мирными предложениями. Взятие богатого откупа у греков подобно подношениям Ивану Быковичу: «Приезжают в невиданное царство, небывалое государство; а там уже давно сведали, что Иван Быкович будет, и целые три месяца хлеб пекли, вино курили, пиво варили. Увидал Иван Быкович несчетное число возов хлеба да столько же бочек вина и пива; удивляется и спрашивает: «Что б это значило?» — «Это все для тебя наготовлено».

Однако не так просто заполучить хозяйку заморской стороны. Уготовила она русичам баню огнем, и погорел бы Иван Быкович, не окажись с ним старичок Мороз-Трескун. Выдержал богатырь Иван испытание, «царица сама к нему вышла, подала свою белую руку, села на корабль и поехала». Доплыли они до Чудо-юдова берега, а Иван Быкович к тому времени так полюбил царицу, что посмел предложить своему «повелителю» завоевать невесту в честном соревновании — кто пройдет по жердочке над пропастью, тот и женится на прекрасной даме. «Иван Быкович пошел по жердочке, а царица золотые кудри про себя говорит: «Легче пуху лебединого пройди!» Иван Быкович прошел — и жердочка не погнулась; а старый старик пошел — только на середину ступил, так и полетел в яму». Балансирование над бездной — наверное, лучше не охарактеризуешь русскую внешнюю политику 944 года. С одной стороны, условие хазар завоевать Византию, с другой — традиция мирных отношений с греками. Не потому ли, гадая об истинных намерениях русского богатыря, так недоверчиво и неприязненно встречает его царица? Но во время соревнования мужей она болеет за руса. Силу любви и взаимной поддержки они противопоставили наглости Чудо-юдовых устремлений. Точно так же русско-византийский договор 944 года выразил антихазарскую позицию государств (Сахаров АН. «Мы от рода русского…»). Не изменив своему извечному правилу счастливого финала, сказка вместе с тем не погрешила и против подлинных фактов истории.

Сказки о Буре-богатыре и Иване Быковиче, читаемые со знанием потаенных в них ассоциаций, открывают взгляд простого человека X века на историю своего народа. Отличается ли он от официально-летописного? Несомненно. В сказках отображена отсутствующая в летописи диалектика русско-хазарских отношений в конце IX — первой половине X века. В то же время сказочные портреты киевских князей схожи с летописными. В сравнении с Иваном Быковичем (Игорем) королевич Буря-богатырь (Олег) и прозорливее, и сильнее, и независимее от политических интриг Чудо-юдовой (Хазарской) братии. Но, конечно, ни о каком умалении Ивана Быковича в сказке нет и речи.

А откуда родом сказочные Рюриковичи? На этот счет установлено, что герой с именами Иван коровий сын, Иван Быкович встречается преимущественно в русских и очень редко в украинских и белорусских сказках. География сказок об Иване Быковиче вообще ограничена преимущественно северными областями России. Наша интерпретация сказок прекрасно это объясняет. И Олег, и Игорь — князья северные, для киевлян они люди пришлые, а потому память о них не смогла затмить славы южнорусских богатырей доолеговой поры. Сказка о Буре-богатыре все-таки популярнее сказки про Ивана Быковича, что тоже понятно: восточным славянам Вещий Олег запомнился, прежде всего, как князь-освободитель, а Игорь — как не всегда справедливый сборщик дани.

Но то дела внутренние. Что же до забот Отечества, то оба князя были его доблестными ревнителями. Здесь летопись со сказкой не расходится. И можно утверждать, что сказки об Иване коровьем сыне и Иване Быковиче стали тем чудесным пламенем, в котором закалялось мужество полков Святослава.

Кавстрийский змей как символ Хазарского каганата

Сказка о Никите Кожемяке — классический пример дополнения древнего мифологического сюжета более поздними историческими подробностями. Уже в древнем славянском эпосе встречаются сказания о богатырях-кузнецах, кующих гигантский плуг в 40 пудов. Победив Змея, герой запрягает его в волшебный плуг и пропахивает глубокие борозды — «Змиевы валы». В сказке они тянутся аж до моря Кавстрийского (Каспийского). Валы — это реальность. Они представляют собой остатки огромных богатырских застав-крепостей по берегам рек, впадающих в Днепр. Их датировка неясна, но несомненно, что они верой и правдой служили древним русичам не один век.

В «Повести временных лет» рассказывается, что обры (авары) впрягали в телеги славянских женщин и заставляли возить себя. Запрягая чудище в соху, Кожемяка как бы мстит Степному Змею за былые унижения славян.

В отмеченных реалистических вкраплениях проявляется, так сказать, первичный слой исторической окраски мифического сюжета. На его фоне можно увидеть другую, более позднюю роспись, отмеченную временем русско-хазаро-печенежского противостояния. Прежде всего, о прозвище сказочного воина. «Повесть временных лет» под 992 годом упоминает о малолетнем ремесленнике-кожемяке, вышедшем на поединок с богатырем-печенегом и удавившем его. Полное имя героя названо в летописи несколько позднее. В 1001 и 1004 гг. Ян Усмошвец, или кожевник (от древнерусского «усма» — кожа и «шью»), разбил печенегов, пришедших на Русь. Этот легендарный богатырь послужил прообразом Никиты Кожемяки, а тот в свою очередь заменил в древнейшем сказочном сюжете волшебного кузнеца.

Беспощадный Змей, объявившийся вблизи Киева, брал с народа «поборы немалые: с каждого двора по красной девке; возьмет девку да и съест ее». Не миновала беда и царскую дочь. Пленение русских и славян и продажа их в рабство были традиционным промыслом степняков. Только факт захвата царевны и регулярные грабежи напоминают, скорее, хазарское иго, нежели налеты печенегов. В отличие от хазар печенеги не завоевывали Киев и не облагали его жителей данью. Византийский император Константин Багрянородный в своем сочинении, написанном в 948–952 гг., упоминает о «киевской крепости, называемой Самбатас». Самбатас — хазарское название, имеющее значение «пограничный город» (Киев находился на тогдашней западной границе Хазарского каганата). В крепость стекались товары, взимаемые хазарами с подвластных им славянских племен. Расшифровка древнекиевской топонимии указывает на присутствие в Киеве хазар. От времени владычества хазар в Киеве осталось отмеченное в «Повести временных лет» название городского урочища «Козаре». В Библиотеке Кембриджского университета хранится так называемое «Киевское письмо», написанное на еврейском языке в Киеве в начале X века. В нем представители еврейско-киевского кагала обращаются к другим иудейским общинам с просьбой об оказании помощи их соплеменнику и единоверцу. Таким образом, Змиевы поборы более естественно связывать с действиями хазар.

В сказке Змей выступает обыкновенным грабителем: основатель заботился бы хоть о каком-то благоустройстве, а здесь на первом плане только дань. И уж совсем хорошо знакомым, так похожим на Морского царя Чудо-юду, является читателям Змей в финале сказки. «Никита провел борозду от Киева до моря Кавстрийского. «Ну, — говорит Змей, — теперь мы всю землю разделили!» — «Землю разделили, — давай море делить, а то ты скажешь, что твою воду берут». Здесь сразу вспоминается и таможенная служба хазар в устьях рек и в Керченском проливе, и доминирование их на Каспийском побережье. Иными словами, Кавстрийский Змей символизирует постоянную хазаро-печенежскую угрозу со стороны Дикого поля.

Сокрушительные поражения, нанесенные хазарам Святославом (965–968), были только вестниками грядущего заката каганата. В конце 970-х годов хазары возвратились в свою столицу Итиль и попытались восстановить былое могущество, обратившись за помощью к Хорезму. В 985 году сын Святослава Владимир, как сказано в его житии, написанном хотя бы в некоторой его части еще в XI веке Иаковом Мнихом, «на Козары шед, победи я и дань на них положи». Известно также, что в набегах на Русь хазары иногда объединялись с печенегами. Последнее по времени их нападение на Киев произошло в 1036 году и окончилось для степного воинства плачевно. Все это позволяет заключить, что сказка «Никита Кожемяка» отражает победный период в столкновениях Руси с хазарами и печенегами (965 — 1036).

Сказка о Кожемяке венчает богатырскую трилогию о сражениях с морским Змеем. Сказки трилогии являются главами устной летописи народа, русского героического эпоса X века. Вряд ли мы ошибемся, если объявим их уникальными историческими документами той давней эпохи. И что из того, что они хранились в сердцах людей, а не в монастырской библиотеке? Разве стали они оттого менее подлинными?..

Чудо-юдо — Хозяин Каспия

В сборнике Афанасьева в цикле «Морской царь и Василиса Премудрая» приведено восемь сказок. Исходным для них стал сюжет о договоре царя с путником: за возможность напиться из источника Хозяин воды требует отдать то, чего путешественник дома не знает. Тот соглашается, не догадываясь, что за время отсутствия у него родился сын Иван-царевич. Им в итоге и расплачивается родитель с царем.

Сказочный сюжет о запродаже незнаемого в родном доме выдающийся исследователь сказок В. Я. Пропп (1895–1970) соотносил с обрядом инициации — посвящения или введения в культовые таинства подростков у древних народов. Молодой человек во время обряда подвергался испытанию, включавшему, в том числе, и жестокие истязания. Мучения, принимаемые юношей, символизировали его временную смерть, а одоление мук и последующее «возрождение» вводило его в круг посвященных, взрослых и готовых к вступлению в брак мужчин. Нечто схожее совершается и в сказке. Заклание родителями своего ребенка Морскому царю, служба у него, удачный побег и женитьба на Василисе Премудрой своего рода поэтические декорации таинства посвящения; герой, попавший в запредельное царство, возвращается невредимым назад.

С развитием речных и морских торговых экспедиций русичей древний сюжет приобрел новое звучание. Немилосердным таможенником (Морским царем или Чудо-юдой) купцам-мореплавателям представлялся правитель тех морей и рек, по которым пролегал их путь. В одном из вариантов Иван-царевича теперь заменил Иван купецкий сын (отправляющийся в услужение к Чудо-юде). Трудно сказать, возникла бы вообще эта сказка о русском купце и морском злодее, не воспрепятствуй Хазария свободному плаванию русских кораблей через контролируемые ею реки и проливы. Хвалынское море русского эпоса, напомним, это Каспийское, или Хазарское, как его называли еще, море.

В 913 году за возможность прохода в Каспийское море русичи обязались отдать хазарскому царю половину своей добычи. Это, конечно, было грабительское условие, поскольку русские воины шли воевать за хазарские интересы. Но все-таки оно предполагало достаточную награду уцелевшим. На обратном пути, дойдя до устья Волги, русы отослали условленную часть богатств кагану. Однако тот, нарушив договор, отказался пропустить их домой и позволил своей мусульманской гвардии напасть на русичей. После отчаянного трехдневного сражения они были разбиты, потеряв убитыми 30 тысяч человек. Нарушение клятвы всегда считалось святотатством. Коварство хазарского правителя выглядело еще более бесстыдным на фоне недавних договоров русских с греками. За подобные преступления, творимые прототипом Чудо-юды, и прилепилось к последнему прозвище Беззаконный.

«Выражается сильно российский народ! И если наградит кого словцом, то войдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света» (Н. В. Гоголь). Применительно к иудейской Хазарии это словцо имело, так сказать, и внутриобщинный смысл. Еще во времена Римской республики (во II в. до н. э.) в иудаизме оформились и противоборствовали две религиозные группировки — саддукеи и фарисеи. Саддукеи (аристократическая, земледельческая знать, жрецы) придерживались буквального смысла Моисеева закона. Фарисеи же, состоящие из ремесленников, торговцев, низших служителей культа, наоборот, стремились «усовершенствовать» иудейскую религию толкованием библейских (ветхозаветных) положений. Собранные и отредактированные разъяснения ветхозаветных книг составили Талмуд, святая святых правоверного фарисея. Христианские авторы, занимавшиеся его изучением, свидетельствуют, что талмудические трактаты неизбежно должны приучать своих последователей к вредным тонкостям, натяжкам, лживости, надувательству, плутовской изворотливости, изощрять их пронырливость и, наконец, убивать в них уважение к Моисееву законодательству. Итильские менялы и ростовщики склонились (в понимании христиан) к почитанию извращенного закона (Талмуда), за что и были отмечены столь нелестным прозвищем.

Сказка о противостоянии христиан и язычников в Киеве

Совсем иную историю любви открывает нам сказка о Даниле Бессчастном. В ней Чудо-юдо — старичок-водяной престранного вида — «без рук, без ног, одна борода седая». Ровно в полночь вылезает он из моря у сырого дуба. Тут-то и поджидает его Данило. Дело у дворянина срочное: надо ему к утру сшить из сорока сороков соболей шубу для князя Владимира, и помочь в том может только дочь Чудо-юды — Лебедь-птица, красная девица. Правда, она страх как расчетлива. «Возьмешь меня за себя? — пытает она дворянина. — В те поры все будет сделано!» Задумался Данило, да деваться некуда. Согласился, а уж красавица не подвела — смастерила шубу на диво. Вот поутру Лебедь-птица и наставляет мужа: «Как выйдешь от заутрени… сымай шубу с своих плеч да уряди князя Владимира в тот час, не забывал бы он нас».

Все сделал Данило как надо, да оплошал малость — похвалился спьяну женой. А тут еще Алеша Попович, бабий пересмешник, начал врать, что спал с ней. Заспорил Бессчастный с лгуном, и тогда порешили они — кто лжет, того и казнить. Но Алеша-клеветник украл для доказательства цепочку Лебедь-девицы, все ему и поверили. «Ну, Владимир-князь, — говорит Данило Бессчастный, — вижу теперь, что надо рубить мою голову; позволь мне домой сходить да с женой проститься». Дома же Лебедь-птица, красная девица советует мужу: «Поди зови к себе в гости и князя с княгиней, и всех горожан». Тот послушался ее.

«Срядился князь со княгинею в гости и поехал в путь-дорогу со всем храбрым воинством». Едут они и диву даются; что ни река — то полна пивом, медом, вином или крепкой водкой. Перепились солдаты и генералы, а трезвых только четверо и осталось — князь со княгиней, Алеша и Данило. Вошли они в палаты высокие, ждали-ждали хозяйку за накрытым столом, а та вышла на крылечко, молвила словечко: «Вот-де как мужей учат!» — махнула крыльями и улетела. Гости же ее в болоте на кочках остались…

Рассказчик смакует подробности княжеского унижения: «Пока до палат своих добрались, с головы до ног грязью измарались!» Откровенная насмешка сочинителя открывает его симпатии к оппозиции князя (языческому лагерю).

Чудо-юдова дочка встречается с Данилой в Страстную субботу, накануне Пасхи. Воскресение Иисуса Христа называют праздником праздников, ибо в этот день прославляется победа Жизни над смертью, Света над тьмою, Добра над злом. Оттого так активно искушает человека нечисть в пасхальную неделю, являясь перед ним то одиноким Мефистофелем, то многоглавой бандой Воланда. В традициях дьявольской «демократии» Лебедь-птица предлагает Даниле заключить договор (в данном случае брачный). Одно из его условий — не распространяться о волшебном даре жены. «Не хвались, что за едину ночь дом построили с тобою», — напоминает Бессчастному красавица. Только удел Данилы притягивать несчастья. К тому же никто из православных не вступился за него, и сам великий князь поддержал оговор невинной жены. Вот, казалось бы, и объяснение сказки. Но неужели рассказчик вывел героиней «оболганную» христианами нечистую силу? Ведь в конце сказки торжествуют всегда светлые силы Добра и Правды. Из-за неясной развязки В. Я. Пропп, комментируя сказку, даже предположил, что она не закончена. А не разрешит ли эту загадку известная нам мифолого-историческая параллель?

Известно, что XI веке в Киеве была богатая иудейская община. Она выстроила каменную синагогу, но свою веру среди населения не пропагандировала. «Единственным путем распространения иудаизма был тот, который применялся в Хазарии — смешанные браки». Православные священники категорически воспрещали их заключение. Статья из Устава князя Ярослава гласит: «Аще кто с бесерменкою (мусульманкою. — А. А.) или с жидовкою блуд створить, а не лишиться — церкви отлучиться и христьян, а митрополиту 12 гривен». Вот почему задумался христианин Данило, когда богатая и красивая девушка нехристианской веры, Чудо-юдова дочь, вызвалась выйти за него замуж. Брачный союз оказался под угрозой, когда Алеша Попович (неслучайный выбор прозвища персонажа!) украл у Даниловой жены цепочку. Обо всем этом, понятно, в сказке не говорится напрямую, но нельзя отрицать, что сказочный образ Чудо-юды в X–XII вв. ассоциировался на Руси с эмигрантами из Хазарии, и слушатели сказки не нуждались в дополнительной расшифровке.

А кстати, почему князь шествует к дому Данилы «со всем храбрым воинством»? За ответом снова обратимся к истории. Святополк Изяславич (1093–1113 гг. — на великом престоле) «из корыстолюбия дал большие льготы жидам, которыми они пользовались в ущерб народу и тем возбудили против себя всеобщее негодование» (Соловьев С. М. История России с древнейших времен). Говоря попросту, киевские фарисеи установили большой ростовщический процент («неумеренные росты»). Накануне воцарения Владимира Мономаха в Киеве, во время восстания 1113 года жители города разграбили дома тысяцкого Путяты, сотских и евреев. Собравшись по этому поводу на совет, князья решили выселить иудеев из Русской земли без конфискации имущества, но и без права возвращения. «Тайно возвращавшимся евреям было отказано в покровительстве закона, даже в случае ограбления и убийства вернувшихся» (Гумилев Л. H. Древняя Русь и Великая степь). Сказочный князь служит закону и, узнав о браке Данилы с девушкой другой веры, учиняет следствие. Он самолично отправляется посмотреть на Лебедь-птицу. Однако та обхитрила князя и убежала от его суда, опоив предварительно дружину и бросив неосторожного мужа.

Наконец все стало на свои места: неведомый нам волхв-сказитель аллегорически поведал о конфликте христиан и иудеев. Как язычник, он смеется над оскверненным христианским браком и промахом княжеской тайной канцелярии. Все христиане у него сплошь с червоточинкой: Данило — непутевый пьяница и вообще Бессчастный, Алеша — вор и наветчик, а князь — ни мудр, ни справедлив, да еще, как мальчишка, на Даниле верхом по грязи скачет. А между тем сказочного Владимира современники волхва сопоставляли с Владимиром Мономахом, сидевшим в то время в Киеве (1113–1125 гг.), а бабьего пересмешника Алешу Поповича — с богатырем Александром Поповичем, победителем половцев. Рассказ сказочника-язычника, таким образом, в известной степени односторонен, но для нас важнее другое — глубинный смысл сказки постигается только в контексте русской истории.

Глава 4

Перестройка князя Владимира

Пошла уже вторая тысяча лет, как христианство стало государственной религией России, но историки все еще спорят относительно причин перемены веры нашими предками. При внимательном рассмотрении всякий исследователь с удивлением замечает, что языческие времена были совсем не такими мрачными, как нас пробовали уверить церковники и ориентированные на их мнение авторы. В самом деле, разве не язычники создали государство Русь с центром в Киеве? При этом русские князья и их дружинники подчинили себе многие славянские и неславянские народности, проживавшие на Восточно-Европейской равнине, и у нас нет никаких оснований утверждать, что этот союз племен был слабым и бесперспективным. Как же тогда русичи смогли одолеть Хазарский каганат? А победоносные походы на Византию? Русские «варвары» заставили гордых христиан выплачивать им контрибуции, а также содержать на свой счет русских купцов, приезжающих в города для торговых сделок. Разве не языческая культурная стихия сформировала национальный тип русского человека? Врожденная открытость и доброта позволила наладить русам-язычникам устойчивую торговлю с арабскими странами, народами Поволжья и Кавказа, государствами Западной и Центральной Европы. «Русская знать разбогатела. Князья, бояре и мужи-дружинники стали владетелями обширных населенных территорий и многолюдных городов. Их дворы наполнились челядью, а в сокровищнице феодалов накапливались трофеи, добытые во время победоносных походов. Казалось бы, верхушке русского общества не оставалось ничего иного, как прославить тех языческих божеств, с чьей «помощью» Русь встала в один ряд с крупнейшими странами Европы. Однако вместо этого русская знать вдруг начинает интенсивные поиски новой религии. Как следует понимать этот парадокс?» (О. М. Рапов . «Русская церковь в IX — первой трети XII в. Принятие христианства»).

Объяснять его пытались уже авторы конца X — начала XI в. Так, арабский хронист Яхья Антиохийский тесно связал крещение русского народа с военной помощью, оказанной князем Владимиром византийской правящей династии для подавления восстания Варды Фоки, а также с последовавшей за этим событием — женитьбой Владимира Святославича на принцессе Анне. Византийская принцесса якобы не пожелала, чтобы ее выдавали замуж за язычника, и настояла на крещении князя и населения страны.

В Средние века часто пытались объяснить крещение Руси различного рода влияниями, которые испытал на себе князь Владимир. Немецкий хронист конца X — начала XI в. Титмар Мерзебургский писал: «Привезя из Греции жену по имени Елена… он (Владимир. — АЛ .) под ее влиянием принял святую христианскую веру». В скандинавской саге об Олаве Трюггвасоне утверждается, что Русь своим крещением обязана норвежскому конунгу Олаву, который, приехав в Киев из Византии, уговорил своего воспитателя князя Владимира и его жену Аллогию принять христианство византийского образца.

Русские писатели XI в. объясняли выбор Владимира влиянием бабки, княгини Ольги, принявшей крещение во время своего путешествия в Константинополь. А вот создателям «Повести временных лет» казалось, что поводом к крещению Руси послужили искусная пропаганда византийских миссионеров и желание киевского боярства.

«Однако крещение жителей Восточной Европы, которые, как показывают источники, оказывали яростное сопротивление данной акции, не может быть объяснено ни желанием византийской принцессы, ни брачными обязательствами русского князя, ни прихотью самого князя Владимира, ни уговорами норвежского конунга, ни влиянием на Владимира княгини Ольги и византийских миссионеров» (О. М. Рапов. Указ. соч.).

Еще более смешная версия христианизации Восточной Европы возникла в XIX в. Ее приверженцами, в частности, были историк церкви Макарий, С. М. Соловьев и С. Ф. Платонов. Все они заявляли, что русское язычество было «бедно», «бесцветно» и «примитивно» и потому, дескать, не могло конкурировать с религией Христа. Эти взгляды проистекали как от абсолютного незнакомства маститых авторов с культурой древних русичей, так и отсутствия у них какой-либо интуиции. Разве наши сказки и былины не служат ярким доказательством высокого культурного уровня наших пращуров?

Основой их верований была ведическая религия древних ариев, точнее, ее изначальный вариант, оформившийся еще в то время, когда арии проживали на Русской равнине (V–II тыс. до н. э.). Модель мира ведийских (т. е. почитавших «Веды») ариев была ориентирована на космос. Жизнь человека представлялась им сопряженной с космосом посредством некого универсального закона «rta», обозначающего регулярный и циклический характер и предполагающего возврат к исходной точке. По закону «rta» встает и заходит солнце; одно время года в установленном порядке следует за другим. Все повторяется, как было в незапамятные времена, и, следуя «rta», человек воспроизводит цикличность космических явлений в своем жизнеустроении, поддерживая тем самым порядок в космосе и в человеческом обществе и создавая условия для нормальной и успешной жизни своего племени. «Rta» являлся одновременно и этическим законом в обществе ариев. Хорошо и правильно то, что этому закону соответствует, а плохо и неправедно непочитание арийских богов, непринесение им жертв, скупость в отношении жрецов и поэтов, слагающих религиозные гимны. Для ведийского сознания характерна сосредоточенность внимания на положительной сфере, на том, что соответствует «rta», и неразработанность отрицательной: силы зла в «Ригведе» выступают героями «третьего плана». У древних русичей этот закон ассоциировался с понятием «рота». М. Л. Серяков в своей книге «Голубиная книга» — священное сказание русского народа» посвятил анализу этого языческого термина отдельную главу. Исследователь блестяще показал, что древнерусская «рота» была аналогом арийского «rta» — вселенского закона, универсального принципа, регулирующего порядок в Природе и торжество правды в человеческом обществе. Хранителем «роты» на Руси выступал бог Род. Академик Б. А. Рыбаков в книге «Язычество древних славян» указал на исключительную важность этого божества в жизни древних русов. Именно он был главным оппонентом Христа при утверждении библейских догматов на Руси. У язычников, заметим, были разработаны свои представления о будущей загробной жизни человека, так что и в этом вопросе преимущества христианство не имело. Согласно языческим убеждениям, после смерти существование человека не прекращается. Он переносится в иной, потусторонний мир, где будет жить вечно. Причем на «том свете» человек находится в том же самом качестве, что и в последний миг своего существования.

Христианство уравнивало всех в загробном существовании, но навряд ли это обстоятельство могло быть решающим фактором при выборе веры. Тем более что наибольшее сопротивление введению новой религии оказали Владимиру как раз «низы», народ.

Со временем были выдвинуты и разработаны более основательные гипотезы:

— христианство Руси было необходимо для получения из Византии государственных учреждений (Ф. И. Успенский);

— главная причина принятия Русью христианства заключалась в отсутствии церковной иерархии византийского типа. Поиски ее привели Русь ко двору болгарских царей и к последующей христианизации от Болгарии (М. Д. Приселков);

— крещения требовали торговые интересы страны (И. Е. Забелин, Н. М. Никольский);

— христианская религия послужила прочной основой для объединения восточнославянских племен в единое государство (М. В. Левченко, А. М. Сахаров);

— феодальный способ производства вступил в противоречие с догмами славянского язычества. Языческая религия требовала всемерного накопления имущества для безбедного существования в вечном «далеке», феодальное же государство заставляло его отдавать прибавочный продукт собственнику земли. Языческая религия выступала против закабаления и порабощения славянина кем бы то ни было, настаивала на его полной независимости, чтобы в потустороннем мире он оставался вольным человеком, а феодалам был нужен порабощенный, прикрепленный к земле, безропотный производитель (О. М. Рапов).

В общем, причин приводится много. И все они, безусловно, в какой-то мере определяли поведение князя Владимира и его окружения. Но наши ученые почему-то совершенно не говорят о главной причине, перевесившей все остальные, вместе взятые. Она проистекает из характера русского народа, его национальной психологии. Русский человек всегда открыт миру, он стремится не обособиться, а встроиться в мировую цивилизацию. Внутри каждого русского неистребимо внутреннее желание находиться в ладу, в гармонии со всем миром, как природным, так и человеческим, социальным. Мы были и остаемся верными космическому закону «rta» — «роты» — Рода. Это и есть русскость, наша национальная идея. Жить за «железным занавесом», отгородиться от мирового сообщества и лелеять свою национальную самобытность или культивировать отличную от всех идеологию — не наш удел. Да, на какое-то время, в период немощи и истощения военной силы и политической воли, россияне могут замкнуться, «законсервироваться», сосредоточиться на своих внутренних проблемах и решать их, ограничив контакты с другими народами. Но это не типично для нас, через некоторое время мы сами же, изнутри, разрушим эту «загородку».

Арабский автор первой половины X в. ал-Истахри в «Книге путей и государств» писал относительно русской области Арсании (Артании): «Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто-нибудь из чужеземцев достигал ее, так как там они (жители. — А. А.) убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о своих делах и о своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну». Арсания — это земля вятичей, уже упоминавшаяся нами страна Вантит. Рассказ ал-Истахри относится к тому времени, когда еще в силе был Хазарский каганат и киевляне платили ему дань. Совершенно естественно, что жители Арсы хранили свои святыни и не допускали чужеземцев к ним. Но спустя некоторое время, после победоносного похода князя Святослава на Итиль, ситуация качественно изменилась. Русы стали доминировать в Восточной Европе. Вместе с тем они и раскрыли свои границы для представителей других народов, заинтересовались их религиозными взглядами. Повторимся, ничего принципиально нового с точки зрения духовного усовершенствования личности христианство не несло. Скорее наоборот: оно отрывало человека от мира природы и «привязывало» к воле неведомого Творца. Человек становился рабом Божим, и русские принимали такой статус не от чувства восхищения новой религией и ощущения ее преимуществ, а из простого любопытства, желания попробовать того, что стало общепринятым у цивилизованных ромеев и германцев. Русские принимали христианство не от слабости своего духовного здоровья, а от излишней силы. Здесь работал наш национальный принцип: попробуем и эту «заразу», обеднеть не обеднеем, авось даже чего-нибудь приобретем.

Конечно, всякая аналогия хромает. Но ситуация, сложившаяся в ходе крещения Руси, очень напоминает политическую перестройку, произошедшую в Советском Союзе через тысячу лет. И там, и тут верхушка государства приняла в качестве официальной идеологию, с которой она до того старательно боролась. И тогда, и в конце XX века разрушалось языческое по своей сути мировоззрение. И в те далекие времена, как и сейчас, европейцы называли русских варварами и нецивилизованными азиатами. Обе перестройки были антирусскими по своему содержанию. И тогда, и сейчас реформаторы опирались на поддержку иностранных государств: Владимир бегал за море к варягам, а Горбачев и Ельцин смотрели в рот дяде Сэму. Оба раза русским морочили голову разговорами об общечеловеческих ценностях и оба раза по полной программе ограбили. Все вышеприведенные причины, которые выдвинули историки, конечно же, имели место, но они были вторичны. Они и всплыли-то перед княжеской верхушкой, когда та почувствовала, что русские внутренне «сломались», клюнули на наживку. А произошло это в результате очень серьезной борьбы, о которой еще никто не написал ничего путного.

Тайный смысл языческой реформы

Крещению на Руси предшествовала языческая реформа. Около 980 г. князь Владимир, руководимый своим дядей по матери Добрыней, завладел киевским престолом и поставил вне двора теремного на холме идолы шести богов: Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Семаргла и Макоши. Летописец оставил нам очень краткую информацию, но, будучи включенной в нашу систему представлений о язычестве Древней Руси, она открывает очень важные факты.

Оставим до поры до времени анализ состава и структуры нового пантеона, узаконенного Владимиром. Обратим вначале внимание, что в нем отсутствуют Род и Велес — божества, пользовавшиеся исключительным почитанием у древних русичей.

Род — наиболее древний неперсонифицированный бог русских, бог Вселенной, живущий на небе и давший жизнь всему живому. Автор «Книги об идолах» — сочинения XII века — считал культ Рода одной из мировых религий, которая некогда охватывала Египет, Вавилон, Грецию, Рим и славянский мир. Род — наиболее древний неперсонифицированный бог русских, бог Вселенной, живущий на небе и давший жизнь всему живому.

Бог Род — это проводник космического закона гармонии «rta» древних ариев («роты» древних русичей). Это двойник арийского Яра. Арии, стартуя с Русской равнины, распространили культ Яра-Рода в самых разных направлениях. В Египте Яра именовали Ра, в Палестине называли Астар («Есть Яр»), Астарот («Есть Род»), в Греции — Эрос, а позже Арей, у индийцев — Арьяман (божественный Яр-человек), у иранцев — Ормузд (божественный Яр-муж), наконец, у славян он стал Ярилой. Бог Род напоминал всем и каждому о мировой славе предков русских. И вот ему-то и не нашлось места среди новых кумиров.

В книге «Язычество древних славян» академик Б. А. Рыбаков приводит анализ памятника древнерусской литературы XII в. «Слово Исайи пророка». Это сочинение является кратким пересказом 6 5-й главы Книги Исайи пророка, входящей в Библию. Весь смысл создания параллельного древнерусского текста, отмечает ученый, состоял в том, чтобы «обрушить всю тяжесть библейских проклятий на Рода и двух его рожаниц» (рожаницы — богини плодородия). Анализ древнерусского памятника дает потрясающий результат! В поучении бог Род сопоставлен с Саваофом (Богом-отцом!) и Иисусом Христом. Все кары, все «судороги сердец» и горение в адском пламени, предназначенные отступникам от библейского Бога, обещаны здесь почитателям Рода и рожаниц. По своей значимости и по своему масштабу на момент введения и распространения христианства бог Род превосходил любого из древнерусских богов, в том числе и тех, которые вошли в пантеон князя Владимира. И то обстоятельство, что его исключили из числа общерусских святынь, характеризует общую направленность языческой реформы.

Православное духовенство всеми правдами и неправдами пыталось искоренить в народном сознании память о «роте». С этой целью, например, «редактировались» летописи. М. Л. Серяков в уже упоминавшейся книге приводит целую дюжину примеров варварского искажения текста «Повести временных лет». Он подчеркивает, что апологеты христианства при этом не столько боролись с самими языческими представлениями, сколько пытались «навязать народу закон иудео-христианской традиции». В противовес русскому закону-роте, ветхозаветные заповеди носят откровенно приземленный характер. Табу на имя Бога, запрет на маломальский интерес к чуждым верованиям и какую-либо деятельность в субботу и элементарнейшие нравственные установки. В дополнительном толковании десяти заповедей (Исход 34: 11–26) уточнены некоторые ритуальные элементы культа, однако и они лишены какого бы то ни было космического, вселенского начала.

В летописях рота используется для утверждения и закрепления межкняжеских и международных договоров. Они были двух видов: либо договор о мире и ненападении, либо о союзе, как правило, военном. Роту издревле использовали также при разрешении в судебном порядке юридических споров, причем как между самими русскими, так и между русскими и иностранцами. Термин «рота» использовался в договорах с Византией 911 и 944 годов. Многократно упоминается он и в «Русской правде» XI века — основном юридическом памятнике Древней Руси. На Русском Севере и в Сибири до сих пор используют слова: «рота» в значении «божба, клятва», «ротить» — «бранить, ругать, клясть, проклинать». «Этот факт, — заключает свое исследование М. Л. Серяков, — является одним из наиболее ярких и наглядных свидетельств того, какое огромное значение придавал русский народ роте и какое место этот закон правды и справедливости занимал в его духовной и нравственной жизни». Мы же добавим от себя, что верность роте подразумевает память о своих древних традициях (родовую память) и о боге Роде, который ее олицетворял. Князь Владимир вычеркнул Рода из списка наиболее почитаемых богов и тем самым обрезал одну из нитей родовой памяти, нарушил связь времен.

Обратимся теперь к фигуре другого бога-изгоя — Велеса (Волоса). В своих заключениях относительно происхождения и значения этого бога исследователи обычно отталкиваются от его характеристики в Лаврентьевской летописи — «скотий бог», то есть покровитель домашних животных и (опосредованно) бог богатства. В договорах с греками Велес соотнесен с золотом, тогда как другой постоянно упоминаемый наряду с ним бог — Перун — с оружием. В Киеве идол Перуна стоял на горе, а идол Велеса, по-видимому, на Подоле (в нижней части города). В социальном аспекте это различие проявлялось в том, что Велес считался богом «всей Руси», а Перун — богом княжеской дружины. Связь Велеса с сельскохозяйственными культами очевидна из восточнославянского обычая оставлять в дар божеству несжатыми несколько стеблей хлебных злаков — волотей, называемых «Волосовой бородкой».

Объяснить смысл имени «Велес» современные филологи и историки не могут. Но ларчик открывается очень просто: изначальным именем Велеса было «Бел». О древнем боге Беле (Белбоге) сохранилась живая память в белорусском предании о Белуне, который представляется старцем с длинной белой бородой, в белой одежде и с посохом в руках; он является только днем и путников, заблудившихся в дремучем лесу, выводит на настоящую дорогу; есть даже поговорка: «Темно в лесу без Белуна». Его почитают подателем богатства и плодородия. Во время жатвы Белун присутствует на нивах и помогает жнецам в их работе. Чаще всего он показывается в колосистой ржи с сумою денег на носу, манит какого-нибудь бедняка рукою и просит утереть себе нос; когда тот исполнит его просьбу, из сумы посыплются деньги, а Белун исчезает. Это рассыпание Белуном богатств основывается на древнейшем представлении солнечного света золотом. Связь Белуна с деньгами, а если несколько шире, с золотом и материальными богатствами хорошо объясняет привычки, приписываемые Велесу.

В русском языке прилагательное «белый» употребляется в смысле «светлый, чистый, незамаранный, незапятнанный». Некоторые известные словосочетания еще более расширяют круг связанных с ним ассоциаций. Белым днем называют Божий день, белой землей, белым местом — церковную землю, белыми крестьянами — свободных от податей и повинностей, а белым грибом — лучший из грибов. Выражение бел-свет означает «вся земля и все наши люди». Все эти значения прекрасно подходят в качестве характеристик верховного бога, поэтому мы должны признать имя Бел славянским по происхождению.

Культ этого бога праславяне перенесли в Грецию, Малую Азию, Палестину и Месопотамию.

Геродот сообщает, что ранее Эллада называлась Пеласгия. Это название родилось от греческого словосочетания «Белос-гея», что означает «земля Бела». Жители этой земли — пеласги — говорили на варварском (негреческом) наречии. Они оказали влияние на эллинов, позаимствовавших у пеласгов некоторых богов. Одним из них был бог Бел, которого греки стали называть Гелий (Гелиос). Это очень древнее доолимпийское божество, культ которого принесли в Грецию предки русских и славян — пеласги. Согласно греческим мифам, у Гелиоса во владении было множество стад, которые он держал в самых разных уголках Греции и даже на Сицилии. Вот и обнаружились глубинные корни скотьего бога.

При переделе земель, устроенном Зевсом, Гелиосу достался лишь единственный остров Родос (у юго-западного побережья Малой Азии), названный так в честь его жены Роды. Ее имя очень близко и понятно всякому русскому человеку и, очевидно, заимствовано греками у наших предков. Имя тещи Гелиоса — Левкотея, что значит «Белая богиня» (женская параллель Бела): вот и еще одна «ниточка», связывающая греческого и русского богов. По легенде, один из сыновей Гелиоса основал в Египте город Гелиополь и был первым, кто обучил египтян астрологии. Арийским (прарусским) Гелиополем был знаменитый город Гелон в Скифии. Оба названия нам известны в греческой транскрипции. Но истинные их имена совпадают и звучат не иначе как Белгород.

Пеласги — союзники троянцев, Гомер упоминает их при перечислении защитников города. После Троянской войны (в 1190-х или 1180-х гг. до н. э.) пеласги проникают в Палестину (обязанную им своим именем). В Библии они упоминаются как филистимляне.

В западносемитской мифологии Балу (Бел) — бог бури, грома и молний, дождя и связанного с ним плодородия. Балу именуется богатырем, сильнейшим из героев, скачущим на облаке, князем Вельзевулом. Известны изображения Вельзевула в облике быка (символ плодородия), то воистину «скотий бог». Он живет на горе, называемой «северная». Это еще одно указание на то, что культ Бела пришел к семитам с севера. Одна из сохранившихся форм написания имени Вельзевул — Beelzebub — читается как Велес-бог. Она подсказывает, что слово Велес родилось как вариант произношения имени Бел другими народами. Впоследствии обе формы стали существовать как независимые. Более того, во времена Киевской Руси предпочтение было отдано более поздней по происхождению. Вот почему мы практически не имеем свидетельств почитания Белбога древними русичами. Славу и значение Бела перенял Велес, бог всей Руси. В договорах с греками Велес соотнесен с золотом, чем, безусловно, напоминает Белуна. Хетты (соседи троянцев) в своей переписке называли Трою Вилусией — городом Велеса или Белгородом.

Наши филологи не в силах разгадать этимологию слова «дьявол». Но и в данном случае был задействован корень «бел». Исходная русская форма «Дий-Бел» («Божественный Бел») у семитов превратилась в дьявола, а у греков в диаболоса. С победой христианства эти языческие боги (воплощения Бела) были отнесены к представителям ада и покровителям мрачных и темных сил. И точно так же, как в случае с Велесом, в нашем языке утвердилась не исходная русская первооснова имен, а чужеродная. Согласно Библии, Вельзевул — бог филистимлян, но его имя в греческом написании читается как Велес-бог.

Подытожим наши мифологические отступления. Князь Владимир не включил в реформированный языческий пантеон двух наиболее уважаемых богов — Рода и Велеса. Первого из них можно соотнести с библейским богом Астаротом (и его супругой Астартой), а второго — с библейскими Баалом, Дьяволом и Вельзевулом. Как известно из Библии, именно недружественные иудеям Баалы и Астарты отвращали древних евреев от истинной веры в Господа. Что же получается? Князь Владимир реформировал русское язычество с дальним прицелом. Его первоочередной задачей было отодвинуть «конкурентноспособных» с Христом богов на второй или лучше даже на третий план. Но, может быть, на место Рода и Велеса могли встать другие языческие божества? Чтобы прояснить этот вопрос, приведем сведения о каждом из них.

1. Перун — Пыра — Упырь. В пантеоне князя Владимира Перун занимал главенствующее положение. Этот бог считался у славян повелителем грома и молний. Они полагали, что Перун пускает свои стрелы-молнии из огромного лука-радуги. Иногда его молнии изображались в виде железных мечей. Считалось также, что Перун вооружен огромной палицей. Искры, высекаемые ею из камня, рассматривались как его неотъемлемая принадлежность. По славянским поверьям, все эти грозные орудия служили Перуну для борьбы со злыми демонами-великанами, повелителями туч и земных туманов. Славяне утверждали, что молниями Перун рассеивает тучи, оплодотворяет землю дождями, выводит солнце из облаков. С помощью его творческой силы пробуждается вся природа. На зиму Перун умирает. С началом морозов его громовые уста смыкаются, а оружие выпадает из рук. Зимой Перун лежит в туче-гробу, а весной он оживает, раскалывает своими молниями тучу и начинает действовать.

Славянами дуб рассматривался как священное дерево Перуна. Они верили, что бог-громовник может перевоплощаться в птиц — орла, сокола, кречета. Перун считался покровителем дружинников и вообще военного дела. В договоре 944 г. князя Игоря с Византией прямо говорится, что в случае его нарушения русами-язычниками они в дальнейшем «не имут помощи <…> от Перуна, да не ущитятся щиты своими, и да посечени будут мечи своими, от стрел и от иного оружия своего, и да будуть раби в весь век будущий». Из этих слов видно, какое большое значение придавала русская военная знать Перуну в X столетии.

Мифологи-профессионалы обязательно подскажут, что у Перуна много двойников. Это и балтийский Перкунас, и белорусский Пярун, и древнеиндийский Парджанья, и хеттский Пирва, и албанский Перен, и фракийский Перкон. Все это воплощения одного очень древнего бога, который почитался предками и балтийцев, и белорусов, и хеттов, и фракийцев и т. д. Хетты, напомним, жили во II тысячелетии до н. э. на территории современной Турции, индийскому небожителю Парджанье сегодня тоже было бы не менее трех тысяч лет. Так что корни у Перуна очень древние и восходят, очевидно, ко времени единства индоевропейских народов. Что же это был за первобог и каково было его первоначальное имя?

Обычно исследователи говорят, что для ответа на такие вопросы необходимо знание древних языков. И это совершенно правильно. Но ведь и в современных индоевропейских языках сохранились отдельные реликтовые формы, устаревшие слова, которые могут подсказать правильный ответ. У нас нет под рукой индийского, хеттского или фракийского словарей, но есть голова на плечах и великолепный «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля. Не поленимся, заглянем в него и легко и просто решим загадку, пару веков мучившую филологов, занимавшихся этимологией имени «Перун». Пырин, Пыран, Пыръ, Пырка — все это обозначение предмета (органа!), который пыряет. Родители русских мальчиков до сих пор называют его маленький «отросточек» — пирином. Не достаточно ли всей этой информации для того, чтобы указать истинную подоплеку происхождения образа Перуна? Поначалу он мыслился как божество плодородия и прозывался Пыром. Лишь впоследствии при его характеристике стали выделять и подчеркивать некоторые отдельные функции, связанные с грозой и громом. Но и здесь роль громовержца сводится по существу к пырянию земли стрелами-молниями. В еще более поздней своей ипостаси Пыр-Перун стал представляться в виде конного всадника, вооруженного копьем или «пырял ой» (таков, к примеру, фракийский Перкон). Прародиной Пыра, очевидно, является Русская равнина — прародина русского народа. Отсюда его культ распространился в самые разные части земного шара — к балтам, в Малую Азию, на Балканы и в Индию.

Но у Пыра-Перуна есть еще и знаменитый русский родственник. Имя ему… Упырь! В русском языке добавление буквы «у» к имени божества придает ему негативный оттенок. Например, бог — убогий, род — урод. Точно так же и слово «упырь» возникло как отрицание «пыра». Если «пыръ» олицетворял силы плодородия и торжество жизни на земле, то упырь — это мертвец, нападающий на людей и животных.

Автор уже упоминавшегося «Слова об идолах» выделил (в хронологическом порядке) следующие этапы славянского язычества:

— почитание упырей и берегинь;

— культ Рода и рожаниц;

— поклонение Перуну, ставшему верховным богом языческого пантеона (реформа Владимира);

— По принятии христианства сохранение веры в силу всех отринутых ранее языческих богов (Рода, Перуна и т. д.).

С учетом наших рассуждений эта периодизация нуждается в одной очень важной корректировке. В наиболее древний период наряду с берегинями наши предки почитали также и пыров. Само слово «упырь» появилось в более позднее время, когда культ Пыра сменился почитанием Рода. Новая традиция превратила Пыра, как более древнего бога, в злобное кровожадное существо, несущее смерть, — упыря. Если вера в Пыра и берегинь соответствует по времени эпохе индоевропейской общности, то культ Рода — выделению в их среде ариев.

Что же сделал Владимир, реформируя древнерусское язычество? Он повернул время вспять и вновь возвел на высший пьедестал бога Пыра, только теперь его имя выглядело несколько по-иному — Перун. Да и из божества плодородия он теперь превратился в бога войны, которого боготворила дружина князя. Простой народ видел в Перуне упыря (или вампира). Русским людям конца I тысячелетия был в сто раз милее и более люб «земледелец» Род — символ любви и плодородия. В этом смысле языческая реформа Владимира носила антинародный характер. Она разрушала сложившуюся языческую систему верований под лозунгами возвращения к более древним кумирам. Князь Владимир, таким образом, с самого начала боролся с русским язычеством, но делал поначалу это по-иезуитски, хитро и скрытно.

2. Хорс — Гор. Древние русичи видели в Хорее божество солнца, могучего подателя света и тепла, бога, от которого зависел не только урожай, благосостояние, но и сама жизнь человека. Имя Хорса встречается в «Слове о полку Игореве», когда автор вспоминает о Всеславе Полоцком, «князе-оборотне», рожденном якобы от волхвованья:

Всеслав князь людем судяше,

Князем грады рядяше,

А сам в ночь влъком рыскаше

Из Киева дорискаше до кур Тмутороканя

Великому Хръсови влъком путь прерыскаше.

Направление пути из Киева в Тьмутаракань — юго-восток. Это полностью соответствует словам поэта: в своем продвижении к Таманскому полуострову Всеслав пересекал утренний путь солнца. Существуют различные толкования имени Хорса. Б. А. Рыбаков указывал на связь имени Хорса с понятием круга, круглого (хоровод и т. п.). Наибольшей поддержкой в академических кругах пользуется толкование его происхождения из иранских языков, где это слово имеет значение «сияющее солнце». Надо подчеркнуть, однако, что самих ученых такого рода объяснения совершенно не удовлетворяют. Они ограничиваются поверхностными версиями, чувствуя в душе, что решение загадки лежит где-то глубже, в несколько другом круге ассоциаций. В самом деле, с чего это славянам заимствовать слово иранского лексикона, да еще так прикипеть к нему, что даже поучения против язычества XV–XVI вв. все еще обличали веру в этого бога. Хорс упоминается в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» («Трояна, Хорса, Велеса, Перуна на богы обратиша, бесомъ злыимъ вероваша»), в «Слове некоего христолюбца» («И веруютъ въ Перуна и в Хърса»); в «Слове о том, како погани суще языци кланялися идоломъ» («Тем же богом требу кладуть… Перуну, Хърсу»); в Сборнике XVI в. («И ныне по украинам моляся проклятым болваном Перуну, Хорсу, Мокши, виламъ»); в «Слове и откровении святого апостола» XVI в. («Мняще богы многы, Перуна и Хорса, Дыя и Трояна»); в «Беседе двух святителей» («Два ангела громная есть: елленский старецъ Перунъ и Хорсъ жидовин»). Жидовином Хорс назван в последнем случае, видимо, потому, что его почитали в том числе и хазары. Мы специально привели так много примеров, чтобы показать исключительную значимость Хорса в древнерусской культуре. Так как же родилось это слово?

Начнем наши поиски несколько издалека и вспомним про загадочного царя Гороха. Кажется, какое смешное имя, так и хочется продолжить — шут гороховый. Но в действительности суффикс в этом имени, похоже, появился в позднейшие времена, когла смысл самого имени стал уже непонятен для сказителей. По нашему мнению, царь Горох — это царь Горы, то есть верховный владыка мира, Создатель и Хозяин Вселенной. Вот так, ни больше ни меньше: про шутов гороховых эпос не помнит. Если народ и хранит какие-то древние предания на протяжении тысячелетий, то, значит, они крайне важны для понимания его судьбы и его души. Царь Горох — это тот же Святогор, Святой Гор — первый богатырь земли Русской. Святогор связан с землей, с ее животворными силами: он лежит на земле или на горе (иногда — сам как гора) и, как правило, спит. В отличие от других богатырей он не путешествует, будучи хозяином Святых гор, его в полной мере можно назвать сыном Матери-земли. С другой стороны, земля не может носить его, она не выносит его тяжести: когда богатырь пытается поднять суму переметную, то он уходит ногами в землю. Земля и Святогор в некотором роде противники; недаром он похваляется: «Как бы я тяги нашел, так я бы всю земли поднял».

В далекой древности Святогор воспринимался как божество. Он не человек, а великан, исполин. В. Я. Пропп вообще считал его воплощением первобытной силы. И трудно с этим не согласиться, когда читаешь, как при первой встрече с Ильей Муромцем Святогор засунул его в карман вместе с конем. Но все-таки, как нам кажется, образ Святогора возник и воспринимался как божество горы. В противоположность Матери сырой земле и миру земному он олицетворял собой горний мир, небо и вообще верхнюю часть Вселенной. Его конфликт с Матерью-землей аналогичен истории, разыгравшейся на греческой почве между Геей и Ураном — божеством неба. Изначально земля и небо мыслились одним целым, которое затем в космогоническом процессе разделилось на две сущности. Из них Уран-небо (или Святой Гор) стал восприниматься как мужское начало, одновременно выступая и сыновним началом, вторичным по отношению к Гее (Матери сырой земле). Как и Уран, впоследствии Святой Гор уступил свое верховное место более юным богам и героям, таков удел всех древнейших богов. Но память о нем не стерлась в веках. В дальнейшем его стали именовать Хорсом и соотносить с солнцем и светом, приходящим от него. Подчеркнем при этом, что в образе Хорса-Гора гармонично соединились основные понятийные ассоциации, связанные с корнем «гор» — огонь, свет и высота.

В своих исследованиях лингвисты и историки не принимают в расчет то обстоятельство, что предки русских и славян не сидели на одном месте, они странствовали, создавали цивилизации «у черта на куличках», а затем возвращались на свою прародину, обогащенные уже лексикой других народов. Пример с богом Белом-Велесом в данном случае чрезвычайно показателен. Исследователи уже давно обратили внимание на очень близкого Хорсу персонажа древнейшей мифологии — египетского бога Хора (Гора). Он неизменно упоминается в составе имен царей Раннего царства. Хор (Гор) представлялся в виде сокола, и всемирная история знает только один еще такой пример, когда бы имя верховного правителя государства соотносилось с соколом. Это русский князь Рюрик, имя которого сопоставляют с общеславянским соколоподобным богом огня и света Рарогом. Но более интересно даже не это. По-египетски имя Хор (Гор) означает «высота», «небеса» и отражает лишь часть функций бога, его способность парить в воздухе.

Русский язык хранит гораздо больше смысловых значений этого божественного имени. Гор — это и гора, и гореть, это и Змей Горыныч, и царь Горох, и Святогор, и богатырь Горыня. Корень «хор» порождает не менее богатый ряд ассоциаций — «хор», «хорошо», «хоровод», русский Солнцебог Хорс. Русская этимология несравненно точнее характеризует образ египетского бога-сокола, а это верное указание на то, что рождался он на древнерусской (арийской) почве.

Нашим ученым давно пора сбросить маску скептицизма и со всей полнотой исследовать вопрос о влиянии арийской (древнерусской) культуры на другие народы. И то, что арии и праславяне добирались до Египта и утверждали там культы своих богов, настолько очевидно, что даже как-то неудобно за молчание академической элиты по этому поводу. Если же возвратиться к образу бога Хорса, то его след, по-видимому, присутствует и в христианстве. Не в самом учении, а в его названии. Известны различные формы написания имени бога, в частности, Хърсъ и Хръсъ. Не послужили ли они основой для имени Христа? Ведь о Хорее хорошо знали на просторах от Волги до Нила, и если учитывать, что «новозаветная культура» складывалась на основе греческого языка, то очень вероятно, что слово «Христос» возникло из словосочетания «Хръс-теос», то есть Хорс-бог. Наша гипотеза, во всяком случае, прекрасно объясняет постоянные сравнения Иисуса с Солнцем и усвоение христианством многочисленных атрибутов солярного культа. Конечно, церковники даже не захотят и слушать об этом, но это тот случай, когда нас намеренно пытаются оставить в неведении, лишить возможности пробраться к Истине…

3. Дажьбог. Даждьбог, как и Хорс, тоже бог солнца. Обычно исследователи говорят, что в пантеоне Владимира они образуют пару дополняющих друг друга богов. Хорса называют божеством солнечного диска, за Дажьбогом же закрепили образ Солнца как подателя света, тепла и связанных с этим земных благ. Не будем обсуждать эту достаточно спорную гипотезу. На наш взгляд, в своем выборе богов князь Владимир руководствовался исключительно задачей внести разброд в стан язычников. Глубокой философией или серьезной этической концепцией тут и не пахло. Для Владимира важно было не создать что-то новое и достойное, а разрушить прежнюю языческую картину мироведения. Вот в чем загадка языческой реформы Владимира. И, видимо, ученые только впустую тратят время, когда пытаются разглядеть в выборе шести богов некую скрытую гармонию.

Славяне верили, что Дажьбог живет далеко на востоке, где находится страна вечного лета. Каждое утро он выезжает на своей колеснице из золотого дворца и совершает круговой объезд по небу. В его колесницу впряжены белые огнедышащие кони. Появлению на небе Дажьбога предшествует появление его сестры — Утренней Зари, которая выводит на небосклон его белых коней; другая сестра — Вечерняя Заря уводит коней на конюшню после того, как бог закончит свой объезд. У Дажьбога-солнца есть его прислужницы, разгоняющие тучи и с помощью дождей очищающие его лицо. Славяне полагали, что осенью Дажьбог умирает, а 24 декабря рождается вновь. По предположению Н. М. Гальковского, часто употребляемая нами фраза «дай бог» служит отражением древнего имени Дажьбога, тем более что древнерусским «дай» было «дажь».

Имя Дажьбога упоминается в «Слове о полку Игореве»: «Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Дажь-божа внука, въ княжих крамолах веци человеком скратишась. Тогда по руской земли ретко ратаеве кикахнуть». Исследователи «Слова» сходятся во мнении, что выражение «Дажь-божи внуки» означает русский народ. И в этом трудно сомневаться, ибо среди всех богов только имя Дажьбога понятно всякому русскому человеку и не вызывает споров по поводу своего значения.

4. Стрибог — Яр-бог. Многие исследователи считают Стрибога одним из древнейших славянских божеств. По поводу же этимологии его имени существует несколько различных точек зрения. Одни лингвисты истолковывают это имя как исконно славянское — «устроитель добра» и сближают его с глаголом «строить». Другие, отталкиваясь от древнерусского «стрый» — «дядя по отцу», видят в этом имени словосочетание «Бог-отец». Третьи же рассматривают его как заимствование из древнеиранского со значением «возвышенный бог». Последняя точка зрения явно неудачна, поскольку само слово «бог», присутствующее в данном имени, указывает на его славянские корни (смотри словарь Фасмера).

Учитывая «летучесть» и изменяемость со временем гласных, мы предложим четыре новых варианта его прочтения:

а) Стрибог = Старый бог;

б) Стрибог = Есть Яр бог;

в) Стрибог = Се Трибог;

г) Стрибог = Се Тур бог.

Первый вариант близок по смыслу к расшифровке «Бог-отец», второй связывает Стрибога с верховным богом (тоже Богом-отцом!) ариев, третий — с главным языческим божеством многих славянских племен Три-главом (опять-таки Богом-отцом) или менее значимым, но упоминаемым в старинных памятниках Трояном, и, наконец, четвертый — с богом Туром.

На наш взгляд, правильное объяснение дают, в сущности, повторяющие и подкрепляющие друг друга три с половиной из перечисленных семи версий:

Стрибог = Бог-отец = Старый бог = Яр-бог.

Стрибог, таким образом, несколько «закодированное» имя главного арийского бога, от имени которого и произошло название племени ариев. Нашу точку зрения подкрепляет мнение Б. А. Рыбакова, считавшего Стрибога и Рода (тождественного Яру!) именами-эпитетами одного и того же верховного небесного божества.

Об особом почитании Стрибога на Руси свидетельствует «Слово о полку Игореве». Автор поэмы пишет: «Се ветри, Стрибоже внуци, веют с моря стрелами на хоробьрые пълки Игоревы». Здесь Стрибог изображен прародителем ветров, их дедом. Косвенно это указывает на его мифологическую древность, принадлежность к старым богам. Но сущностный (основной) смысл приведенной фразы указал Е. В. Аничков, отметивший впервые, что фразу «Стрибожьи внуци» нельзя понимать как приложение к ветрам, несущим на русские полки половецкие стрелы. «Неужели половецким стрелам помогает метко попадать в русские полки славянский бог? <…> Естественно и логично видеть в этих словах только одно — обращение к кому-то, кто происходил от Стрибога, потому что вспомнился древний культ Стрибога в его отношении к данной местности или данному племени». Стрибожьи внуци — тоже nomen gentis [имя племени]». И теперь ясно, какого рода-племени — арийского (параллель Стрибог — Яр).

5. Семаргл — Лико Одноглазое. Описания идола Семаргла история нам не сохранила, а крайне немногочисленные упоминания о нем и вовсе пропадают к XIV в. из поучений против язычества. Отсюда ученые делают вывод: либо это божество было незначительным, второстепенным, либо было сравнительно новым, недавно появившимся на Руси незадолго до ее крещения.

Что же до имени божества, то преобладает мнение об его иранском происхождении. Симаргла сближают с авестийским Сэнмурвом (Сенмургом), крылатым псом Ахурамазды, покровителем семян и ростков, и с мифической птицей персидской поэзии Симург. Эта гипотеза не только объясняет его имя (иранское «сайна-мри-га» дословно означает «собака-птица»), но и, что самое главное, обрисовывает круг функциональных возможностей данного божества. Б. А. Рыбаков, отталкиваясь от этой гипотезы, предложил считать Семаргла божеством семян, ростков и корней растений, а также охранителем побегов и зелени. В более широком смысле он — символ «вооруженного добра», посредник между верховным божеством неба и землей, его посланец, представавший в облике «собаки-птицы».

Но зачем Владимиру понадобилось вводить в свой пантеон «иноземное» божество растительности, ведь у славян имелись подобные божества? Такой поступок выглядит очень странным, и чем дольше думаешь о нем, тем он становится все более невероятным. Мы предлагаем несколько видоизменить данную академическую концепцию, действуя в духе того общего подхода, который принят в настоящей книге.

Начнем с того, что, по нашему мнению, имя Семаргл русского происхождения. Смысл его станет мгновенно ясен, если мы согласимся, что имя божества состоит из двух слов: «се» и «маргл». Первое служит частицей, используемой в древнерусской речи и часто употреблявшейся в речи. А «маргл» — это сокращение от «моргало», то есть «глаз»! Семаргл — это глаз божий, его око! У Семаргла есть хорошо известный всем русский прототип — Лихо Одноглазое (изначально Лико Одноглазое). Оно прекрасно соответствует тем охранным функциям, которые ученые приписывают Семарглу. На землю Ирана образ Семаргла пришел вместе с арийскими племенами, покинувшими Русскую равнину. Это действительно очень древний мифологический персонаж, авторы XI–XIII вв. уже толком и не знали, что означает его имя, некоторые даже писали его как Сим и Регл, но это отнюдь не значит, что корни данного имени иноземные.

6. Макошь — Троецыплятница. Рассказывая о богине Макоши, исследователи неизмено подчеркивают, что ее характер и функции очень неясны. Традиционно указывают на ее связь с прядением и ткачеством. Вследствие этого богиню считают покровительницей женского рукоделия. Макошь представляли в виде женщины с большой головой и длинными руками. Она прядет по ночам в избе, поэтому поверья запрещают оставлять кудель, а «то Макоша опрядет». Макошь невидима, но ее присутствие можно обнаружить по урчанию веретена. Этнографические данные, собранные на Русском Севере, рисуют нам Макошь невидимой пряхой, вмешивающейся в женские работы, тайком стригущей овец, запрещающей прядение в праздничные дни.

Относительно происхождения имени этой богини всерьез конкурируют две точки зрения. Одна толкует его как производное от слов «мокнуть», «мокрый». Другая принадлежит Б. А. Рыбакову и «расшифровывает» имя Макошь, как «мать счастливого жребия (коша)», богиня удачи, судьбы.

Мы предлагаем, однако, свою версию, уточняющую в значительной степени последнюю интерпретацию и опирающуюся на наши исследования о Кощее-Коше. Макошь — это мать Коша, та самая неведомая Троецып-лятница, праздник которой издревле справляли женщины в русских деревнях. Троецыплятница — одно из воплощений Великой богини, прародительницы мира и всего сущего. В этом ключ к пониманию образа Макоши.

Подведем теперь итоги. Анализ нового состава «небесной канцелярии», предложенного Владимиром, приводит нас к выводу, что княжеская реформа проводилась с единственной целью — внести хаос в стан язычников. Шестерка божеств была соединена в единое «политбюро» чисто механически. В частности, туда вошли сразу два божества Солнца. Структура божественной власти не предполагала какого-то внутреннего единства или какой-то новой идеи, объединяющих верховных богов между собой. Единственный принцип, которому реформаторы, похоже, следовали неукоснительно — это возвышение очень древних богов, восходящих еще к эпохе индоевропейской общности. Их имена и значение по большей части были неясны людям того времени. Реформа Владимира разрушала существовавшую ранее арийскую систему ценностей, основывавшуюся на почитании космического закона «рота». Общенародные любимцы — боги Род и Велес — объявлялись утратившими полномочия, их предлагалось предать забвению.

Можно еще очень долго критиковать и доказывать убожество княжеской реформы, но читатель, наверное, уже давным-давно все понял. Сама по себе эта реформаторская деятельность носила вспомогательный характер. Она проводилась с одной-единственной целью — ослабить сопротивление язычников при будущем, но готовившемся загодя введении христианства. Если же проводить параллели с современной политической ситуацией и перестройкой, начавшейся в Советском Союзе и закончившейся его распадом, то реформа князя Владимира аналогична отмене статьи Конституции о руководящей роли Коммунистической партии. Еще в бытность генсеком Горбачев прекрасно знал, куда идет страна и что никто не собирается реформировать социализм. Точно также и Владимир врал и изворачивался, демонстрируя свои языческие пристрастия перед жителями Киева. Язычники были приговорены, но они не сдались без боя. И была гражданская война, о которой наши летописи говорят лишь вскользь.

Первая гражданская война в России

Владимир был сыном Святослава и ключницы Малуши — рабы, как ее аттестует летопись. За то его прозывали «робичич». Но он был законным сыном, рожденным в браке (с обычаем многоженства покончит чуть позже христианство). Владимир, наряду с другими своими братьями — Ярополком и Олегом, — был наследником великокняжеского престола, но его статус в силу положения матери был несколько иным. Ключник или ключница, распоряжавшиеся припасами княжьего дома, по нормам феодального права должны были быть рабами. «Русская Правда» определила положение ключника следующими словами: «А се третье холопство, привяжет ключ к себе без ряду». Без ряду — значит без договора, без каких бы то ни было прав. Это холопство — полное, рабство в прямом смысле слова. И если искать какие-то начальные впечатления, отразившиеся на характере будущего правителя Руси, то, несомненно, они связаны с обидой за мать.

Отцом Малуши был Малк Любечанин. Был у нее также брат Добрыня, который опекал юного Владимира. Именно он посоветовал новгородцам пригласить на княжение своего воспитанника. Святослав самолично посадил Ярополка в Киеве, Олега у древлян, но относительно Владимира он никакой инициативы не проявлял. Почему же новгородцы откликнулись на предложение Добрыни и попросили Святослава прислать к ним Владимира? В большой политике ничего просто так не бывает. Добрыня чего-то пообещал новгородским боярам в случае их согласия, а те чего-то потребовали от него взамен. Относительно последних все более-менее понятно. Новгородцам до времен Ивана Грозного жилось тем слаще, чем горшей была судьба киевлян. Они хотели повелевать Киевом и готовы были платить за реализацию этого плана наличными. Ну, а что же Добрыня? Был он обыкновенный воин и отважный защитник юного князя или ловкий авантюрист, преследовавший свои корыстные цели?

Начнем, прежде всего, с одной чрезвычайно поучительной ошибки, растиражированной в тысячах, а то и в миллионах изданий. В летописном Добрыне обычно видят былинного богатыря Добрыню Никитича. Но это заблуждение. Твердых оснований для отождествления дяди Владимира со знаменитым русским богатырем нет. Совпадают имена, но разве этого достаточно? Отчества у них уже разные: один — Никитич, другой — Малкович. Более того, Никитич родом из Рязани, а Малкович — уроженец Любеча. Как видим, отличий вполне достаточно, и всякие попытки совмещать былинного и летописного Добрынь являются не более чем фантазиями отдельных историков. Кстати, летопись нигде не говорит о выдающихся военных навыках дяди Владимира. А ведь это самый главный признак, по которому следовало бы сравнивать двух героев! Мы не располагаем ни одним примером, где хотя бы намекалось на его богатырские подвиги в боях с врагами. Воеводой Владимира был не он, а Волчий Хвост. И когда после осмотра пленных болгар Добрыня говорит князю: «Все они в сапогах. Эти дани нам не дадут — пойдем поищем лапотников», то за этими словами нам видится не бесстрашный воин и защитник земли Русской, а прагматичный грабитель, настроенный выбрать соседа послабее и обобрать его. Версия о богатырской природе Добрыни Малковича искусственно внедряется в сознание людей, чтобы облагородить его образ. Это обыкновенный «агитпроп».

Гораздо большего интереса заслуживает совершенно иная точка зрения на Добрыню, сына Малка Любечанина. Имя «Малк» типично еврейское, на иврите «малк» или «мелех» означает «царь». Но тогда дядя Владимира — еврей, по крайней мере, по отцу. То же самое следует сказать и о его сестре, матери Владимира. Имя Малуша — уменьшительно-ласкательное от еврейского Малка — царица, оно свидетельствует о высоком статусе человека в еврейской среде. В связи с этим не исключено, что Малка по своему происхождению была из рода хазарских царей, власть которых пресек отец Владимира Святослав своим походом на Итиль. Да и стал бы узаконивать свой брак Святослав с простой рабыней? Отчего-то историки молчат на эту тему, мол, всякое бывает. Но здесь, похоже, та ситуация, когда надо держать ухо востро. Дело в том, что по-еврейски «рабби» значит учитель, раввин, и если только принять гипотезу о еврейских корнях крестителя Руси, то сразу же изменяется и его общественный статус. Он уже не сын рабыни, а внук раввина, потомок хазарских царей. К тому же навряд ли случайно Владимира именовали на хазарский манер «каганом земли Русской».

Большинство исследователей избегают обсуждения темы «Владимир и евреи», ссылаясь на то, что князь все равно не принял иудаизм и в его характере победила русская половинка, унаследованная от отца. Но это в корне неправильно. Хазарская (еврейская) партия в Киеве влияла на политику страны. Она горела жаждой мести за разгром Хазарского каганата, за утрату контроля над торговыми путями через Русь. Сделать иудаизм официальной религией Руси по тем временам было задачей нереальной. Русичи прекрасно помнили судьбу Хазарского каганата. Поэтому хазарские евреи действовали более изощренно. Они выступили в качестве третьей силы, искусно лавируя между язычниками и христианами. Планы этой третьей силы и претворял в жизнь летописный Добрыня.

Традиционно, характеризуя политические решения Владимира, историки ограничиваются анализом противостояния языческой и христианской партий. Но это упрощенный и крайне примитивный подход. К тому же он совершенно не проясняет личность самого князя. Владимир предстает как некая плоская фигура, имеющая всего только два измерения… Они соответственно определяют и как бы двух Владимиров, две фигуры без оттенков — черную и белую. Владимир до крещения — язычник, грешник, правда, грешник «по неведению истинного закона», но все же грешник. В частности, у него кроме нескольких законных жен (язычнику это дозволялось) целых три гарема, в которых живут в общей сложности 800 наложниц. Но и этого мало, Владимир приводил к себе еще и замужних женщин, девиц, вообще был «ненасытен в блуде». Таков первый образ князя. Второй — Владимир крещеный. Строит храмы, раздает милостыню нищим, он усердствует в покаянии, вообще он — «новый Константин Великого Рима», то есть Киева.

Анализ языческой реформы Владимира открыл нам его с совершенно неожиданной стороны, как коварного политика. Можно с абсолютной уверенностью утверждать, что Владимир был скрытный и очень неискренний человек. Интересно, что церковь явно не торопилась канонизировать князя. Его сыновья, Борис и Глеб, погибшие в усобной борьбе, были официально причислены к лику святых уже при Ярославе Мудром. Тогда же Ярослав упорно добивался от Константинопольского патриархата канонизации Владимира. Отказ был категорический. Греческое священство киевской митрополии мотивировало это тем, что его «не прославил бог», то есть от гробницы Владимира не происходит чудо-творений, которые в те времена считались непременным знаком святости. Владимира провозгласила святым новгородская церковь по прямому указанию Александра Невского в 1240 году. Общерусская канонизация князя состоялась только при Иване IV. Как видим, православная церковь тянула с канонизацией, а это верный признак того, что на солнечном лике святого князя жизнь запечатлела темные пятна.

Карьера Владимира была головокружительной. В 977 году, когда его братья — Ярополк и Олег — затеяли выяснение отношений, закончившееся для последнего плачевно, Владимир бежит за море. Через три года он возвратился в Новгород с дружиной варягов и сказал посадникам Ярополка: «Идите к брату моему и скажите: Владимир идет на тебя, готовься биться». Так началась первая гражданская война на Руси. Это была не обычная усобица, связанная с дележом власти. Для похода на Киев Владимир собрал все силы Северной Руси. Помимо варягов, в его войске были словене, чудь и кривичи. Ни боярство, ни купечество новгородское не пожалели средств на то, чтобы взять Киев. Их расчет состоял в том, что первенство в государстве может перейти к Новгороду вместе с властью над землями, вместе с данями, вместе с правыми и неправыми поборами и многими другими преимуществами столицы. В борьбу было втянуто все государство. Новгородцы платили деньги и, как им казалось, заказывали музыку.

Переломными стали события, разыгравшиеся в Полоцке. Город, построенный на берегу Западной Двины, был одним из важнейших промежуточных пунктов на «пути из варяг в греки». Но там княжил Рогволод, державший сторону Ярополка. Владимир поначалу решил перетянуть князя на свою сторону и заслал сватов к его дочери Рогнеде. Тогда-то и прозвучал оскорбительный, повторявшийся противниками Владимира и доносящийся долгим эхом до нас ответ гордой дочери Рогволода: «Не хощу розути робичича…» Исследователи толкуют эту фразу в чисто социальном аспекте. А если «робичич» означает «потомок раввина»? Ситуация с отказом в корне меняется! Княжна отказывается от брака с человеком, чуждым ей по духу! Надо полагать, что Рогнеда прекрасно знала родословную Малка Любечанина и представляла истинные цели, которые лелеял его сын Добрыня. Более того, к тому времени Рогнеда уже дала согласие выйти за Ярополка! Владимир напал на Полоцк, когда Рогнеду собирались уже вести за его брата. Рогволод и вся его семья были схвачены и убиты, но прежде этого, по приказу Добрыни, Владимир на глазах отца и братьев публично изнасиловал Рогнеду. Чтобы хоть как-то оправдать этот зверский поступок, историки говорят, что это была месть за оскорбление и одновременно осуществление княжьего права. Пусть так, но зачем же демонстрировать княжье право публично? Казнь семьи Рогволода и насилие над Рогнедой скорее напоминает преступление в Ипатьевском доме…

После победы над половчанами путь на Киев был открыт. Ярополк не сумел собрать войска, чтобы дать брату решительное сражение. Летопись открывает причину этому: в Киеве против верховного князя составился заговор, к которому приложил руку Владимир. Воевода Ярополка — Блуд — встал на его сторону и всячески способствовал победе новгородцев. Он уговорил Ярополка бежать из Киева и затвориться в городе Родне на реке Роси. «И был в Родне жестокий голод, так что ходит поговорка и до наших дней: «Беда, как в Родне». И сказал Блуд Ярополку: «Видишь, сколько воинов у брата твоего? Нам их не победить. Заключай мир с братом своим». Так говорил он, обманывая его. И сказал Ярополк: «Пусть так!» И послал Блуд к Владимиру со словами: «Сбылась мысль твоя, приведу к тебе Ярополка: приготовься убить его». Владимир же, услышав это, вошел в отчий двор теремной <…> и сел там с воинами и с дружиною своею. И говорил Блуд Ярополку: «Пойди к брату своему и скажи ему: «Что ты мне ни дашь, то я и приму». <…> И пришел ко Владимиру: когда же входил в двери, два варяга подняли его мечами под пазухи. Блуд же затворил двери и не дал войти за ним своим. И так убит был Ярополк».

Ярополк не смог организовать сопротивление киевлян. Обычно объясняют это тем, что он симпатизировал христианам. В Иоакимовской летописи сообщается, что он «нелюбим есть у людей, зане христианом». В Никоновской летописи отмечено, что к Ярополку приходили послы от римского папы, а те могли появиться на Руси лишь в том случае, если великий князь действительно проявил интерес к христианству. Вот эти-то симпатии Ярополка к христианам и недовольство данным обстоятельством киевлян и привели, как полагают многие историки, к его падению и захвату великокняжеского стола Владимиром. Но не очень ли это шаткие аргументы? Ведь не ратовал же Ярополк за введение христианства! А куда он бежал спасаться? В Родну, где находился «отчий дом теремной»! Дом Святослава, убежденного язычника! Само названия городка — Родна — указывает на то, что здесь находилось святилище бога Рода. Нет сомнений, Ярополк надеялся, что в этом священном месте ему гарантирована безопасность. Не в христианском храме спасался Ярополк, а среди отеческих святынь. Он не был христианином, он остался верен заветам отца и хранил приверженность арийскому закону «роты». Вот чего не могли простить ему Владимир и его окружение!

Первым крупным политическим шагом Владимира в роли великого князя стала языческая реформа. Он возвеличил бога войны Перуна, сделал его главным божеством языческого пантеона. Это было внове для русского человека. По своей природе русские ставят выше всего Любовь, наши верховные божества — это боги плодородия. Для язычников X века такими были Род и Велес. Но их-то и не оказалось в шестерке избранных богов. Перестройка — это перелом в общественном сознании. Но перестройка на Руси — это еще и обязательное разорение русского народа, цепочка декретов, приводящих к обнищанию большей части населения. И сдержать выступление обворованных сограждан можно только с помощью дружины. «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если умеет защищаться». И Владимир делает ставку на дружину, призванную оберегать верховную власть от народных бунтов. Как следствие, бог войны возводится в ранг верховного божества. После своего прихода к власти Владимир непрерывно воюет. Приводим перечень его достижений.

— Он совершил два победоносных похода на не желавших подчиняться вятичей и принудил их к уплате дани.

— Ему удалось нанести ощутимое поражение польскому князю Мешко I и отобрать у поляков важнейшие стратегические и экономические центры — Перемышль, Червень и иные грады.

— По свидетельству В. Н. Татищева, почерпнутого из не дошедшего до нас источника, в 982 г. Владимир «иде в поле и, покорив землю польскую, град Суздаль утвердил». Здесь речь идет о завоевании богатого земледельческого района, расположенного к северу от среднего течения Клязьмы и населенного славянскими выходцами из Новгородской и других северных земель.

— В 983 г. Владимир совершает поход на прусское племя ятвягов, побеждает их и устанавливает контроль над их землями.

— В 984 г. Владимир и его воевода Волчий Хвост нанесли поражение радимичам, которые, будучи еще в IX в. включенными в состав древнерусского государства, вышли из подчинения. В результате этого похода радимичи были вновь покорены и вынуждены платить дань и «возить повозы».

— В 985 г. Владимир и его дядя Добрыня ходили в поход на дунайских болгар и сербов. И это военное предприятие также оказалось удачным. Русские войска захватили много пленных, а с дунайскими болгарами был заключен договор о мире и взаимопомощи.

— В 986 г. болгарские войска с помощью русов нанесли византийцам сокрушительное поражение в Болгарии.

— За походом на болгар последовал поход на хазар: «…и на Козары шед, победы а и дань на них положи».

Владимир утверждал свою власть на землях, которые входили в державу его отца Святослава! Другими словами, внутри страны полыхала гражданская война. Князь огнем и мечом заставлял непокорные племена подчиниться его диктату. Владимир и Добрыня — ставленники хазарских евреев — воевали против наследников арийского язычества, наследников дела Святослава. Христиане держались в стороне и выжидали. Обратим внимание, что после завоевания Киева Владимир первым делом пошел на вятичей — племя, которое дольше и успешнее других противостояло хазарской агрессии. Что ни говори, но в политике Владимира четко прослеживается прохазарская ориентация. В землю самих хазар Владимир отправился в последнюю очередь. Это означает, что в продолжение всех семи лет гражданской войны они не платили налоги в «центр». А кто же платил? Те же вятичи, радимичи и т. д. В общем, русские. Вот и думайте после этого, в чьих интересах проводил политику князь Владимир!

Восемь лет длилась эра Перуна. Ровно столько, сколько продолжалась гражданская война. От имени Перуна творился террор на земле Русской, и с ним люди связывали все кровавые преступления режима Владимира. У культа Перуна не было будущего, и верховный князь решил пожертвовать своим «выдвиженцем». Это был своевременный политический ход. Не дожидаясь, когда враги начнут обвинять его в насаждении культа кровожадного бога, Владимир повелел уничтожить идолов, причем с особой жестокостью приказал проделать это со статуей Перуна. Ее привязали к хвосту коня и стащили волоком с горы. Это было в прямом и переносном смысле падением Перуна.

Годы верховенства Перуна были временем языческой демократии. Народ — не дружина, он поклонился Перуну, но втайне искал для себя более близких и родных по духу. Очевидно, что при этом мнения людей не совпадали, и они выбирали для себя разных богов. В 980–988 гг. в области религиозной царил полный хаос. Исключение — дружина, княжеская «гвардия». Там был незыблем культ Перуна. В период гражданской войны дружина была самой сплоченной и боеспособной структурой общества. Это и предопределило военные и политические успехи Владимира. Но решать вопросы мирного строительства «под знаменем Перуна» было делом безнадежным. Перун не мог выступить для населения страны в качестве объединяющего начала. Для Владимира было ясно, что «мавр сделал свое дело», и наступило время нового религиозного выбора.

Загадка крещения

«Повесть временных лет» рассказывает о крещении Руси достаточно противоречиво. Сначала летописец говорит о посольствах в 986 г. к Владимиру мусульман из Волжской Булгарии, иудеев из Хазарии и христиан из Рима и Византии с предложениями переменить веру. Затем, под тем же годом, следует пространная «Речь философа», которая должна убедить Владимира в преимуществах христианства. Казалось бы, вслед за этим должно произойти крещение. Но Владимир откладывает решение до «испытания вер», которое приходится на 987 г. Вроде бы решившись принять крещение из Византии, он потом медлит и колеблется, вплоть до похода на Корсунь (Херсонес) в 988 г. После взятия города, согласно рассказу «Повести», Владимира крестят присланные вместе с царевной Анной византийские церковники. Эта версия, однако, имеет много противников среди историков. Крупнейший исследователь наших летописей А. А. Шахматов показал, что корсунская легенда о крещении Владимира сложилась не раньше второй половины или даже последней четверти XI в. Ученый предполагает, что «Речь философа» и наставление в вере взяты из не дошедших до нас сообщений о крещении болгарского царя Бориса греками. Автором этой легенды мог быть грек-христианин, один из создателей древнерусской церковной организации, человек, хорошо знавший топографию Херсонеса и вставлявший греческие слова в русскую речь. Рассматриваемый фрагмент «Повести временных лет», разумеется, несет в себе много ценного и оригинального, но он, по мнению А. А. Шахматова, все же вторичен и написан намного позже описываемых событий. К тому же никто из византийских историков ничего не говорит о крещении Руси.

Существует еще три древнерусских источника, проливающих свет на историю крещения. Первый относится к половине XI в., но дошел до нас в памятниках XV–XVI вв. Это — «Слово о законе и благодати», приписываемое митрополиту Илариону. Второй из этих памятников — Житие Бориса и Глеба (или «Чтение»), написанное монахом Киево-Печерского монастыря Нестором и посвященное описанию жизни сыновей Владимира, коварно убитых братом Святополком в 1015 г. Так же, как и в предшествующем памятнике, в нем не говорится ни о крещении Владимира в Херсонесе, ни о приходе к Владимиру миссионеров разных стран. Согласно этому источнику, Владимир, вдохновленный свыше, открыл истину сам собою. Крещение датируется в нем 987-м, а не 988 г. Третий источник — «Память и похвала Владимиру». Этот документ приписывается мниху (монаху) Иакову, упоминаемому в летописи под 1074 г. Он, несомненно, принадлежит домонгольской литературе и сохранился в рукописях, самая древняя из которых датируется XV в. В этом памятнике, так же как и в предшествующих, говорится, что Владимир принял христианство по вдохновению свыше. Крещение отнесено в нем к 987 г. Здесь же сообщается, что «после крещения Владимир прожил 28 лет» и что на третий год после крещения взял город Херсонес. Итак, ученым совершенно неясно, когда и где крестился Владимир.

В противовес летописной точке зрения, многие историки считают, что крещение князя произошло в Киеве, где еще со времен Ольги существовала христианская община. Во всяком случае, древнейшие русские источники говорят о местных корнях христианского культа Владимира. Эту позицию в значительной степени поддерживает и обычно не обсуждаемая в академических кругах гипотеза о влиянии хазарских иудеев на введение христианства. Излагая ее в книге «Десионизация», В. Н. Емельянов пишет: «Владимир знал, как отомстить ненавистным ему родичам по отцовской линии за потерю власти родичами его деда по матери в Любече, за разгром Хазарского каганата. Нет, он не возведет ненавистных русских в ранг «богоизбранных» путем обращения их в иудаизм. Это могло бы привести к подрыву «богоизбранных» изнутри: для этого он слишком хорошо знал русских. Он взорвет их арийство изнутри путем введения рабской иудофильской идеологии христианства. В Западной Руси он убедился, как хорошо и вольготно живется «богоизбранным» при христианских правителях Западной Европы. Он понял, что залог этого вольготного житья его соплеменников по материнской — по иудейскому праву — главной линии в христианской интернационализации. Вернувшись на Новгородчину с нанятой из синагогальной кассы варяжской дружиной подонков, готовых на все за хорошую плату, он узурпирует власть в Южной Руси, безжалостно и вероломно убив своего брата Ярополка. Воссев на киевский престол, он по ранее разработанному коварному плану начинает проявлять псевдоповышен-ное почтение к арийским богам. Восемь лет идолопоклонства, сопровождавшегося кровавым изуверством, взорвали наше арийство изнутри. Народ стал роптать на собственных богов, которым до этого благоговейно и без эксцессов поклонялся веками и тысячелетиями. И в 988 году по приказу того же Владимира, который именовал себя не иначе как «каганом земли Русской», идолов низвергли, а народ силой погнали в Днепр и другие реки, дабы приобщить к христианской интернационализации».

В. Н. Емельянов излишне эмоционально выразил свою позицию. Можно также спорить о том, насколько сильна была хазарская партия в Киеве на тот момент, но в чем исследователь абсолютно прав, так это в том, что исключать ее из рассмотрения совершенно недопустимо. На протяжении всех 80-х годов X века в Киевской Руси происходила грандиозная политическая перестройка. Помимо язычников и христиан, важнейшую роль в ней играли и киевские евреи, выходцы из Хазарии, которые через своего ставленника Добрыню влияли на верховного князя. Быть может, кому-то покажется, что в силу давности тех событий уже нельзя столь определенно указать расклад политических сил, определявших русскую историю. Но тогда восстановите в памяти горбачевскую перестройку. Кажется, что во время ее боролись демократы с патриотами. А кто победил? Кто-то третий, надувший и тех и других. Вот примерно по такому же сценарию происходила и перестройка князя Владимира. Во время гражданской междоусобицы князь и его хазарское окружение истребило своих политических противников, а затем принялось встраивать Русь в общехристианский дом. Мы ни в коей степени не затрагиваем здесь вопрос о необходимости, важности и своевременности осуществленных в ходе этих перестроек задач. Это отдельная тема. Мы указываем лишь на реальный расклад сил, сложившийся во время проведения Владимиром двух религиозных революций. Первая — языческая — была аналогична отмене статьи Конституции о руководящей роли Коммунистической партии, а вторая — христианская — образованию «независимой» России. И там, и тут русский народ обманным путем загоняли в новую жизнь.

Чтобы устранить или хотя бы ослабить недовольство жителей Руси, вызванное насильственным крещением, Владимир старался всячески задобрить население. Он оказывал помощь нищим и больным, устраивал пышные празднества в городах, которые сопровождались пиршествами и раздачей богатств из великокняжеской казны. Это в какой-то степени примиряло население Руси с верховным правителем и его новой религиозной политикой. Однако Владимир Святославич занимался не только «приручением» жителей Руси. К этому времени относится сообщение об умножении разбоев в Киевском государстве. Словом «разбой» в древности обозначали не только вооруженное нападение «лихих людей» на мирных жителей с целью отнятия у них денег и имущества. Разбоем называли и любое выступление народных масс против сильных мира сего. Увеличение числа разбоев в период крещения населения Руси кажется закономерным явлением. Не желавшие креститься люди бежали в леса и пустынные, не удобные для поселения места. Им, конечно, приходилось испытывать всевозможные лишения и трудности. Убийство и ограбление христианских священнослужителей, а также людей, изменивших древним народным верованиям и принявшим крещение, в их глазах выглядели как нормальные действия, угодные древним языческим божествам. Владимир вначале отказывался казнить разбойников, по-видимому, надеясь мягким обращением склонить их к христианству и к прекращению враждебных действий. Но епископы потребовали от князя применения к разбойникам самых жестоких мер. Заинтересованность духовенства в суровой расправе над разбойниками как раз и указывает на то, что оно страдало от разбойничьих нападений. Тогда князь Владимир изменил свою политику по отношению к этим людям: «…отверг виры, нача казнити разбойникы».

Исследователи совершенно справедливо отмечают, что принятие христианства как общегосударственной религии было для Владимира одной из мер, направленных на укрепление внутреннего единства Руси. Но при этом забывают указать, что Владимир своей языческой реформой поначалу разрушил существовавшее до того внутреннее единство и ввергнул страну в хаос гражданской войны. Впоследствии, вводя христианство, он уже исправлял свои собственные просчеты.

После крещения Владимир, как нас уверяют, «жил в христианском законе». Летопись отмечает строительство им церквей, возведение Десятинной церкви в Киеве и т. д. Но с 998-го в летописи идет ряд пустых или почти пустых лет. В тексте так и означено: «Въ лето 6 5 Об (998)» — и ни слова более. «Въ лето 6507 (999)» — и ни слова более. Летописец сохраняет сетку годов, обозначает движение времени, но событий вроде бы никаких не происходит. И так до года смерти Владимира, до 1015 года. На семнадцать лет, то есть на половину княжения, приходится лишь несколько второстепенных записей. О смертях, переносе мощей святых, наконец, под 1015 годом — надгробное слово, панегирик князю, а за ним — известная повесть об убийстве Святополком Окаянным Бориса и Глеба. «Повесть» не отмечает даже такой важнейший факт, как начало чеканки при Владимире собственной русской монеты. В нумизматике известны золотые и серебряные монеты двух типов: «Владимир, а се его злато» и «Владимир и се его сребро». На втором типе монет надпись: «Владимир на столе». Их появление приходится на вторую половину его княжения. Почему это осталось не отраженным у летописца?

Летопись совершенно перестает интересоваться тем самым Владимиром, который «просветил» Русь, «вывел ее из тьмы язычества». Предполагают, что эта часть летописи каким-то образом до нас не дошла и, возможно, позднее летописец был вынужден воспользоваться какими-то отрывочными записями, если не прямо списывал даты смертей князей из Синодика. Возможно. Но столь же возможно и то, что эта часть летописи подверглась особой цензуре, после которой только и осталось несколько не относящихся к князю подробностей. Во времена летописца Нестора, заметим, несложно было восстановить события. Ведь, приняв постриг, он еще застал в монастыре древнего старца Еремию, который помнил само крещение Руси. Да и тех, кто помнил события начала XI века, наверное, можно было еще легко найти в Киеве и расспросить…

Вероятно, вторая половина Владимирова княжения не случайно выпала из текста «Повести». Мы знаем, что церковь отказывалась канонизировать его. Факт примечательнейший. Ольга — «предвозвестница христианской земли» — «прославлена чудесами» уже вскоре после принятия Русью христианства. Прах ее был перенесен в Десятинную церковь, княжескую усыпальницу Киева, вероятно, в 1007 году, еще при жизни ее внука. Его самого, однако, христиане-современники не захотели прославить. В чем тут дело?

Думается, что здесь нам не обойтись без разговора о личности князя, его характере и отношении к Отечеству. «Повесть» под 996 годом приводит чрезвычайно любопытный рассказ о том, как Владимиру в неравной стычке с печенегами пришлось спасаться бегством. Он укрылся под мостом и, стоя там, обещал, если уцелеет, поставить церковь Святого Преображения. Видимо, Бог услышал Владимира, и печенеги миновали мост. В качестве ответной благодарности князь действительно потом построил церковь и устроил грандиозный пир на восемь дней. На наш взгляд, это очень яркий пример того, что сам по себе Владимир все время оставался язычником. Ему нравилось жить весело и праздно, пиры были его отдушиной. А что до христианской веры, так вводилась она более для умиротворения паствы. Спасаясь под мостом, Владимир разговаривал с Богом как торгаш, по принципу: Ты — мне, я — Тебе. Да и ранее, в истории с женитьбой на византийской царевне Анне, Владимир, кажется, более руководствовался целями обладании высокородной девушкой, чем всем остальным. Из всех мировых религий наиболее близким к арийскому язычеству (с его культом Рода) было православие. Оно в наиболее возможной степени обеспечивало преемственность христианской культуры на Руси. Для Владимира это было очевидно. Еще крещение Ольги предопределило выбор нашей веры. Другое дело, что, «торгуясь» с Византией, можно было выгадать для себя и для русского государства кое-какие выгоды. Этим, похоже, и занимался Владимир после взятия Корсуни.

Главная особенность князя Владимира, по-видимому, состояла в том, что он подстраивался под ситуацию. Когда надо было, он представлялся язычником, когда это становилось невыгодно, перевоплощался в христианина. Если нападал враг, становился патриотом, после победы — гнал русских богатырей со двора. Будучи по происхождению полуевреем, он не забывал об интересах иудеев, тут В. Н. Емельянов совершенно прав. Но исследователь явно перебарщивает в своих выводах, когда думает, что Владимир только и думал, как угодить хазарской диаспоре. Достаточно сказать, что у Владимира было двенадцать сыновей, и все они носили славянские имена: Святослав, Борис, Вышеслав, Мстислав, Глеб, Ярослав, Судислав, Позвизд, Изяслав, Святополк, Всеволод, Станислав. Владимир назвал одного из сыновей в честь своего отца, великого русского воина и князя Святослава, но ни в честь деда — раввина Малка, ни в честь дяди Добрыни никого из своих отроков не назвал. Точно так же в выборе имен для своих сыновей он не благоговел и перед византийской или библейской традицией.

Есть некие общие закономерности правления самодержцев в революционные и «нормальные» периоды. Во время переворотов ставка делается, как правило, на иностранцев, инородцев, для которых слово «традиция» — пустой звук, которые мечтают разрушить старый уклад и построить новую жизнь на основе принципиально других идей. Такую политику проповедовал Добрыня и хазарские иудеи в Киеве. Вначале они задурили всем голову с языческими новшествами, а потом вдруг стали проповедовать христианство. Владимир следовал их советам, поскольку они привели его к власти. Но одно дело захватить власть, и совсем другое — править. Послереволюционный, нормальный период развития государства характеризуется уже стремлением государя восстановить разрушенное хозяйство и единство общества. Революционеры при этом отодвигаются самодержцем на второй план. Они в своем большинстве либо отправляются «на пенсию», либо направляются послами в дружественные страны, либо попросту репрессируются. Летопись ничего не говорит нам о судьбе Добрыни, но, думается, что ее финал был незавидным.

После этапа религиозных реформ Владимир искал опору уже не среди варягов и хазар, а в русских людях, пекущихся о славе Отечества. Вряд ли мы ошибемся, если предположим, что князь в этот период равно опирался как на христиан, так и на язычников. Летописи ничего не говорят о деяниях князя во вторую половину его правления потому, что он сумел примирить христиан и язычников. Все мы с великим наслаждением читаем былины, воспевающие времена князя Владимира, его знаменитые пиры в Киеве.

Церковные историки всячески старались затенить явно языческую природу княжеских пиршеств. Они объясняли, что Владимир устраивал их, оказывается, потому, что, «любя словеса книжные», услышал однажды при чтении Евангелия: «Блажени милостивии, яко тии помиловани будуть». И еще: «Продайте именья ваша и дадите нищим»; и пакы: «Не скрывайте собе сокровищь на земли, идеже тля тлить и татье подъкоповають, но скрывайте собе сокровище на небесех, идеже ни тля тлить, ни татье крадуть». Что ж, размах пиров был поистине грандиозен. Не довольствуясь тем, что он кормил и поил всех, кто приходил к нему во двор, Владимир повелевал «пристроити кола (телеги. — А. А.), въскладаше хлебы, мясы, рыбы, овощь розноличный, мед в бчелках, а в другых квас, возити по городу, въпрошающим: «Кде болнии и нищ, не могы ходити». Тем раздоваху на потребу». По существу, это были не отдельные пиры, а нескончаемое угощение. И надо признать, что такие рассказы о «молочных реках с кисельными берегами» на пустом месте не рождаются. Значит, привольно жилось в те времена, когда наступил мир в государстве Владимира.

Владимир — единственный русский князь, которого воспевают былины. И еще один важный момент: все наши былины были записаны на Русском Севере, за тридевять земель от Киева. В чем тут дело? Да в том, что носителей языческой культуры с определенного момента стали преследовать, изгонять и даже истреблять. Но при Владимире этого не было! Иначе он не вошел бы в русский эпос в качестве положительного героя! Как ни крути, но былины — это языческая литература, и там князь Владимир фигурирует под именами «Володимер-Солнце», «Владимир Красное Солнышко». Значит, не держала народная память зла на князя-христианина. И если летописцы ничего толком не написали про зачинателя православия на Руси, а церковь отказывалась канонизировать Владимира, то язычники воспели его в своих сказаниях. Да, поначалу князь выступил для них злым гением, ниспровергателем основ русской жизни, но во вторую половину своего правления проявил себя как истинный хранитель своего Отечества. Как говорил Штирлиц, запоминается последнее. А это добрая память в народе, в русских людях, принявших православие, но не отрекшихся от своих языческих корней. Судьба человека, которой можно позавидовать!

Часть II

Явные и тайные враги Церкви

На Русь христианство пришло в виде зрелого, сложившегося учения. К тому времени отцами Церкви были в деталях продуманы проблемы соотношения добра и зла и посмертного существования души. Для русского народа эти моменты христианского учения были в известной степени новыми и достаточно непривычными. Так, исследователи «Ригведы» единодушно отмечают, что у древних ариев тема зла осталась неразработанной, а их богов невозможно поделить на хороших и плохих. В пантеоне богов князя Владимира представлены небесные божества (Хорс, Даждьбог, Стрибог, Перун) и божества плодородия (Семаргл и Макошь), но богов подземного мира нет. Мысль наших предков была устремлена к солнцу, свету, у них не существовало понятия «ада», а образ славянского пекла возник как раз под воздействием христианства.

Новая религия привнесла в нашу культуру и новых героев, преуспевших на поприще зла и вставших под знамена Князя тьмы. Самые могущественные из них: Змей — проводник зла и разрушитель мировой гармонии (царства Духа Святого), Сатана — противник Бога и Антихрист — противник Христа. Богословы соединяют их, называя различными воплощениями библейского Дьявола. Это темные божества христианства. Они образуют своеобразную триаду антиподов христианской Троицы. Но каждого из них удобнее представить по отдельности.

Глава 5

Змей в раю: преступление и наказание

Змей — главный виновник грехопадения первых людей. Именно он убедил Еву нарушить запрет Бога и вкусить плод от дерева познания добра и зла. Легковерная женщина угостила роковым плодом Адама, и у людей «открылись глаза». Они устыдились своей наготы и прикрыли ее поясами из фиговых листьев. Но их первые опыты постижения запретных знаний не остались неизвестными для Хранителя рая. Бог прогнал Адама и Еву оттуда. Он проклял женщину, приговорив ее рожать детей в муках и быть у мужа в подчинении. Он также проклял мужчину, который должен был в поте лица добывать хлеб насущный. Наконец, Господь проклял и Змея, осудив его ползать на своем чреве, глотать прах земной и враждовать со всем родом человеческим. Более о Змее Библия ничего не сообщает, и мы вправе задаться вопросом, а ради чего он затеял всю эту историю с обольщением Евы? «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог» (Бытие 3:1), и трудно поверить, что он не извлек для себя какой-то выгоды. Но в чем же состояла она?

Прославленный шотландский ученый Джеймс Фрэзер (1854–1941) в книге «Фольклор в Ветхом Завете» обратил внимание, что весь рассказ о грехопадении вертится вокруг дерева познания добра и зла. Около него группируются мужчина, женщина и говорящий Змей. Но посреди райского сада есть еще одно замечательное дерево — древо жизни, дарующее бессмертие всякому, вкусившему его плодов. На удивление, оно не играет никакой роли в истории грехопадения человека. Доступ к нему совершенно свободен, только никто этим деревом не интересуется. Все взгляды устремлены на древо познания добра и зла. Стремление первых людей к познанию мира в противовес мыслям о вечной жизни — крайне примечательный факт, достойный отдельного философского отступления. Но в данном случае для нас важнее отметить, что вплоть до самой развязки истории грехопадения до древа жизни никому из обитателей рая дела нет. Лишь когда все было кончено, Бог вспомнил об этом необычном дереве со всеми чудесными его возможностями. И вот, якобы убоявшись, что человек, вкусивший от одного дерева и уподобившийся Богу в познании добра и зла, отведает также плоды с другого дерева и сравняется с Ним в бессмертии, Господь прогнал людей из райского сада и поставил у его врат стражу из ангелов с пламенеющими мечами.

Исследователи мифа о грехопадении считают, что в исходной его редакции древо жизни играло не столь пассивную и чисто декоративную роль. Некоторые из них предполагают, что первоначально существовали два различных предания о грехопадении: в одном из них фигурировало только древо познания добра и зла, а в другом — только древо жизни, и что библейский автор несколько неуклюже соединил их вместе. Причем одно из них оставил почти без всяких изменений, а другое урезал практически до неузнаваемости.

Дж. Фрэзер, однако, наметил совершенно иной путь истолкования мифа. По его мнению, суть истории грехопадения состоит в попытке объяснить смертную природу человека, показать, откуда появилась смерть на земле. Человеку были предоставлены обе возможности — смерти и бессмертия, и он имел возможность сделать свой выбор: ведь древо жизни никто не охранял! В этой ситуации логичнее предположить, что в действительности запретным для человека было не древо познания добра и зла, а древо смерти и что пользование его смертоносными плодами само по себе устанавливало определенный предел жизни. Такая гипотеза вполне согласуется с предостережением Бога: «А от дерева добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Бытие 2:17). Итак, в первоначальной версии рассказа речь шла о двух деревьях — о древе жизни и древе смерти. Человек, вкусив от одного, получал в удел вечную жизнь, а отведывая плоды другого, обрекал себя на будущее небытие. Бог, желая добра своему созданию, посоветовал есть от древа жизни и не пробовать плодов древа смерти. Но человек, соблазненный Змеем, вкусил от пагубного древа и тем самым лишился бессмертия, которое приготовил ему благожелательный Создатель.

Фрэзер специально поясняет, что такая интерпретация мифа имеет важное преимущество не только потому, что отводит одинаково важную роль обоим деревьям и делает весь рассказ простым, ясным и связным, и даже не оттого, что избавляет от необходимости допущения двух оригинальных и различных преданий, которые затем будто бы были довольно грубо спаяны вместе каким-то неискусным редактором. Она заслуживает предпочтения «еще по другой, более серьезной причине. А именно она выставляет характер Божества в гораздо более привлекательном виде: она снимает с Него всякое подозрение в зависти и недоброжелательстве, чтобы не сказать в коварстве и трусости, — подозрение, которое под влиянием рассказа в книге Бытия так долго оставалось темным пятном на Его репутации. Ибо по точному смыслу этого рассказа Бог не хотел дать в удел человеку ни познания, ни бессмертия и решил оставить эти прекрасные дары лишь для себя одного. Он боялся того, что если человеку достанется одно из этих благ или оба сразу, то он станет равным своему Создателю, чего Бог ни в коем случае не мог допустить. Поэтому он запретил человеку вкусить от древа познания, а когда тот ослушался, Бог выгнал его из рая и запер вход туда, чтобы человек не мог отведать плодов другого дерева и достигнуть вечной жизни. Мотив был низкий, а образ действий неблагородный. Более того, и тот и другой совершенно не вяжутся с предыдущим поведением Божества, которое, будучи далеко от какого-либо чувства зависти к человеку, использовало раньше всего свое могущество, чтобы создать для человека самую счастливую и комфортабельную обстановку, устроило чудесный сад для его удовольствия, сотворило животных и птиц для забавы и женщину ему в жены. Как общему смыслу всего рассказа, так и благости Создателя, несомненно, гораздо более соответствует то предположение, что Бог намеревался увенчать свое милостивое отношение к человеку, одарив его бессмертием, и что это доброе намерение не было осуществлено исключительно благодаря коварству Змея».

Если только принять эту точку зрения, то мотив коварного поведения Змея становится очевиден. Уговорив наших прародителей вкусить от древа смерти, сам он съел плоды с древа жизни и, таким образом, обрел бессмертие. Награда за преступление была столь высока, что Змей, не задумываясь, совершил его. Обманщика не остановил даже страх быть наказанным Всевышним. А ведь приговор для Змея был страшным. Он обрекался на вечное ползание и, значит, лишался волшебной способности летать! В интерпретации Фрэзера история грехопадения превращается в философскую притчу. Проясняется не только исходный замысел автора этого предания, но и его глубинный смысл.

Правда, в толковании Фрэзера имеется и одно слабое место. Ни у семитских народов, ни у африканских их соседей ученый не обнаружил каких бы то ни было изначальных фрагментов реконструируемого им мифа. Вследствие этого для обоснования своей концепции он вынужден был расширить круг ассоциаций, связанных с библейской историей грехопадения. Фрэзер предположил, что при ее создании использовались легенды о ложной вести и сбрасываемой коже, хорошо прослеживаемые у туземцев Африки и сопредельных ей территорий. В Библии, однако, ни на ту ни на другую нет и намека. Вполне понятно, что библейский Змей был необыкновенно коварен, но считать, как это делает Фрэзер, что в первоначальном варианте мифа Змей должен был передать слова Бога и сознательно исказил их смысл, кажется излишней натяжкой. Зачем же вешать на Змея все мыслимые грехи, если можно обойтись и без этого? Кроме того, хорошо известно, что в своем исходном значении образ Змея отнюдь не выглядел однозначно отрицательным. Ему были присущи как злые, так и добрые качества. Да и в Книге Бытия он не выставлен стопроцентным негодяем! Змей искал вечной жизни и использовал свой шанс, устранив конкурентов.

Древние народы верят, что благодаря своей способности периодически сбрасывать кожу змеи возвращают себе молодость и никогда не умирают. Существование таких представлений у самых разных племен серьезно подкрепляет концепцию Фрэзера. Ученый обнаружил также примеры верований в то, что люди некогда уже обладали бесценным даром бессмертия, но лишились его из-за глупости одной старой женщины. А это уже в чистом виде фрэзеровский сюжет грехопадения! Однако все эти доказательства имеют весьма косвенный характер, поскольку не могут быть подкреплены библейским текстом.

А что, если заглянуть в сокровищницу индоевропейской мифологии? Фрэзер не делал этого, поскольку не допускал возможности присутствия переселенцев из Европы на Ближнем Востоке и в Передней Азии. Но сейчас-то мы знаем, что они там были! В отличие от знаменитого шотландца, нам не придется зарываться в этнографические статьи и мифологические словари. Необходимые ответы, можно сказать, напрашиваются сами собой. Кто не слышал о саде Гесперид? В этом саду, согласно древнегреческим мифам, росли яблоки вечной молодости, а охранял их вместе с прекрасными нимфами Гесперидами настоящий змей Ладон, который умел говорить по-человечески. Не напоминает ли читателю этот сад тот райский уголок, где проживали поначалу Адам и Ева? В Библии не говорится, что древом жизни или древом познания добра и зла была непременно яблоня. Но традиционно считается, что Ева искушала Адама, предлагая ему съесть яблоко! Многие художники, обращавщиеся к теме грехопадения, рисовали именно яблоню. В русских сказках неоднократно поминаются волшебные яблоки — плоды, приносящие герою здоровье, молодость, делающие его красивым. И Русская равнина, где рождались наши сказки, и сад Гесперид, мыслившийся древними греками где-то на крайнем западе или на краю мира у берегов реки Океан, расположены существенно севернее Месопотамии — места библейского рая, согласно Книге Бытия. Именно там, в среде индоевропейцев, наблюдавших полярные сияния, родился изначальный образ Эдема, охраняемый Змеем.

По своим чудесным свойствам золотые яблоки, дающие вечную молодость, здравие и красоту, совершенно тождественны с бессмертным напитком — живою водою. Народный сказочный эпос обычно связывает с ними одинаковую целебную силу. Скандинавская мифология говорит о золотых яблоках, хранимых в Асгарде (жилище небесных владык) богинею Идунною. Питаясь этими плодами, боги обретают бессмертие и остаются вечно юными, подобно богам Греции, питавшимся амброзией и нектаром. В германских сказках древо жизни представляется усыпанным золотыми яблоками. Оно растет в чудесном саду на конце света, за морем, а вороны, посланники Одина, которые, по нашим поверьям, приносят живую и мертвую воду, добывают для сказочных героев и золотые яблоки. Кожица и сок золотых яблок мгновенно заживляют раны. В русском простонародье рассказывалось: кто ест яблоки до второго Спаса, когда освящаются эти плоды в церкви, умершие родичи того не получат в раю на Спасов день золотых яблок, которыми их оделяет Богородица. В послании новгородского архиепископа Василия, памятнике XIV века, упомянуто о растущих в раю яблоках, подающих исцеления от болезней. В связи с этим возник суеверный обычай лечить болезни обыкновенными яблоками, освященными в церкви, о чем свидетельствуют обличительные слова из книги XVI столетия: «немощного беса, глаголемого трясцю (лихорадку), мнятся прогоняюще некими ложными письменами, проклятых бесов эллинских пиша имена на яблоках — покладают на святой трапезе (вариант: на престоле) во время литургии». Ради животворящих свойств, приписанных небесным яблокам, русское предание дает им название молодильных, или моложавых. Стоит только вкусить их, как тотчас же делаешься и молодым, и здоровым, несмотря даже на преклонные года.

В Книге Бытия присутствует любопытный сюжет с мандрагоровыми яблоками. Жена Иакова Рахиль долго не могла подарить мужу наследника, тогда как ее старшая сестра Лия, волею судеб тоже жена Иакова, рожала сыновей одного за другим. Однажды сын Лии Рувим нашел мандрагоровые яблоки в поле и принес их своей матери. Рахиль стала просить у Лии эти плоды, но та согласилась отдать их только при условии, что сестра уступит ей право провести ближайшую ночь с Иаковом. «И лег он с нею в ту ночь. И услышал Бог Лию, и она зачала и родила Иакову пятого сына» (Бытие 30:17). А некоторое время спустя Бог «снял позор» и с Рахили, и она родила Иосифа. Библейская энциклопедия сообщает, что еще и в XIX веке восточные женщины употребляли мандрагоровые яблоки в надежде иметь плоды. Но что же это за фрукты? Мандрагором, или майским яблоком, называют растение, растущее низко, как салат, с широкими темно-зелеными листьями и приносящее плоды, несколько сходные с лимонами. Плоды его зреют с мая месяца до июня и бывают величиною с небольшое яблоко красно-желтого цвета и с очень приятным запахом. На вкус они весьма приятны, но иногда одуряют и возбуждают. «Мандрагоры уже пустили благовоние, — восклицает таинственная невеста в книге Песнь Песней (7:14), — и у дверей наших всякие превосходные плоды». Мотив с волшебными яблоками, именно яблоками (!), кажется весьма необычным для Востока. Очевидно, что израильтяне заимствовали его у переселенцев с севера. Другое дело, что они, перенеся сюжет на свою почву, наполнили его и новым содержанием: молодильные яблоки у них превратились в родильные.

У разных европейских народов известен один и тот же сказочный сюжет, соединяющий молодильные яблоки и живую воду. Чтобы возвратить состарившемуся и ослепнувшему царю молодость и зрение, его сын-царевич добывает живой воды и волшебных яблок. И та и те обладают равной творческой силой: они одинаково обновляют дряхлого старика, делают его цветущим юношей и даже уподобляют семилетнему ребенку; больному дают крепость и здравие, мертвому — жизнь, безобразие превращают в красоту, бессилие — в богатырскую мощь. Шведы помнят о стране вечной юности, где растет дерево с бесценными яблоками, а при нем бьет ключ, воды которого блестят как чистое золото. Кто вкусит этих плодов или выпьет этой воды, подобной золотистому искрометному меду, тот снова делается юным, хотя бы дожил до седых волос. И живая вода, и прекрасные плоды находятся в далекой стране — в вечно неувядающем саду и оберегаются драконами и великанами.

По одному варианту сказки о молодильных яблоках и живой воде вокруг этого сада лежит громадный Змей, свернувшийся кольцом, так что хвост и голова его сходятся вместе. Этот Змей напоминает нам великанского Ермунганда из скандинавских преданий, лежащего в водах океана и охраняющего мировое древо, и греческого Ладона, неусыпного стража сада Гесперид. Змей — хранитель живой воды. В этом смысле весьма знаменательно, что в сказке о Василисе — золотой косе живая вода названа змеиной. По свидетельству русских преданий, многоглавые Змеи, испускающие жгучее пламя, лежат у входа в солнечное царство, то есть в рай(!), и стерегут доступ к устроенным там криницам живой воды. Именно сюда отправляются сказочные герои за бессмертным напитком. Русская былина о Михайле-Потоке Ивановиче рассказывает, что живая вода этому витязю была принесена лютой Змеей из-под земли. Мифы, сказки и древнейшие предания индоевропейцев высвечивают нам, таким образом, как библейский Змей обрел себе бессмертие. Лукавый страж райского сада вкусил молодильных яблок и запил их живой водой!

Но волшебные яблоки могут выступать также отравленным плодом и причинять уродство или смерть. В одной из русских сказок в яблоню превращается сама коварная Змеиха. Нелишне вспомнить, что изготавливаемое из натуральных яблок вино зачастую приводит к опьянению и «мертвецкому» сну, а потому вполне может быть сопоставлено с мертвой водой. По немецким преданиям, драконы отравляют воду в колодцах и насылают на людей мор. В первой главе мы привели предание о бесе Куренте, опоившем человека-исполина вином и завладевшем белым светом. Его можно уподобить Змею из книги Бытия! Ведь что ни говори, но история, произошедшая с человеком-исполином, сродни той, что разыгралась с первыми людьми в раю.

Читатель, наверное, несколько удивлен тем влиянием, которое оказали мифы индоевропейцев на знаменитую библейскую легенду. В учебниках по истории и книгах по мифологии эта тема отсутствует, и потому наши мысли могут показаться излишне смелыми. Но пока что мы занимаемся лишь доказательством гипотезы Фрэзера. И невозможно отрицать, что она находит прекрасное подтверждение на почве индоевропейских (и особенно древнерусских) преданий. Можно сколько угодно сомневаться в глубочайшей древности нашего национального фольклора, но факты — упрямая вещь. Достаточно лишь согласиться с идеей Фрэзера, что, обманув Еву, библейский Змей заполучил бессмертие, как сразу же открывается имя этого хитреца. Звали его… Кощей! Да-да, только русская мифология знает Змея, у которого было прозвище Бессмертный. Судьба Кощея, точь-в-точь как и у его библейского собрата, связана с мировым древом: они его хранители, и всякий, кто задумает победить их, должен «потревожить покой» этого священного древа (либо вкусить плодов от него, либо выворотить его с корнем и т. д.).

Итак, корни представлений о библейском рае обнаруживаются в мифах европейцев, и связаны они исключительно с важнейшим геофизическим явлением, наблюдаемым, как правило, только в высоких широтах. Полярная теория происхождения Змея «привязывает» его к небу, его жизнь — полет. За обман Евы и Адама Господь приговорил его вечно ползать, но изначально он обитал в горнем мире и был существом в прямом и переносном смысле возвышенным. Не случайно одно из околополюсных созвездий названо созвездием Дракона. Автор же истории грехопадения поместил этот небесный сад на землю и обозначил место его нахождения в междуречье Тигра и Евфрата.

Заглянем еще раз в Книгу Бытия (2:10–14): «Из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки. Имя одной Фисон: она обтекает всю землю Хавила, ту, где золото; и золото той земли хорошее; там бдолах и камень оникс. Имя второй реки Тихон [Геон]: она обтекает всю землю Куш. Имя третьей реки Хиддекель [Тигр]: она протекает пред Ассириею. Четвертая река Евфрат». Еще ни один исследователь не сумел сколько-нибудь внятно объяснить, что означает этот текст. Налицо лишь явная попытка «привязать» богоугодное место к бассейну рек Тигра и Евфрата. Но что это за река, которая разделяется на четыре рукава? И о каких золотых приисках здесь идет речь?

Вспомним снова о полярных сияниях. Очень часто их общая картина состоит сразу из нескольких светящихся полос, отчего создается впечатление, будто Огненная река имеет несколько рукавов. Русская былина «Добрыня и Змей» содержат описание двухструйной Пучай-реки:

Перва струечка в Пучай-реке быстрым-быстра,

Друга струечка быстра, будто огонь секет.

В другом варианте былины у Пучай-реки уже три рукава:

Свирепая река да сердитая:

Из-за первой же струйки как огонь сечет,

Из-за другой же струйки искра сыплется,

Из-за третьей же струйки дым столбом валит.

Дым столбом валит да сам со пламенью.

Это художественное описание хорошо соответствует картине ночного неба во время суббури, которая трактуется как бой богатыря со Змеем.

Библейская река, орошающая рай, имеет уже четыре рукава. Первая из них — Фисон — обтекает область, богатую золотыми месторождениями. Но в свете нашего толкования очевидно, что речь идет о небесной реке, охватывающей некоторую ограниченную, светящуюся золотым светом область на небе. Вполне вероятно, что название этой реки связано с древнерусскими словами: «висна» — обвислая от тяжести цвета или плодов ветка и «виска» — ручей, речушка, проток, прорва, соединяющая реки и озера. Тот же корень «вис» (переход «в» в «ф» — обычное дело при заимствовании) присутствует и в глаголе «висеть». А река Фисон действительно висит на небе, это та же молочная река с кисельными берегами из русских сказок, текущая в тридевятом царстве, в тридесятом государстве. Традиционное объяснение имени Фисон связывает его с открытым в ассирийских клинописных табличках словом «писану», означающим «русло», «ложе», «канал». (Кстати сказать, общеизвестное русское слово с корнем «пис» имеет те же значения.) Но самое любопытное заключается в том, что русла, ложа, канала с таким названием никогда не существовало в Месопотамии!

Река Геон — это слегка искаженное наше древнейшее название Океана — Киян. В древнегреческой мифологии Мировая река-океан разделяет живое и мертвое царства. Чтобы достигнуть мира мертвой жизни, надо было перелететь океан. Геон-Киян (Океан) — это тоже полярный символ, тем более что обтекает эта река землю Куш, то есть землю Кощея! Змей, залегающий у корней Мирового древа в окружающем его Океане или сторожащий ключ с живой водой, вытекающий из-под корней этого древа, — классические фрагменты индоевропейской мифологии, и они учитывались при описании Эдема!

Относительно двух последних рек никаких споров быть не может. Они существуют с теми же названиями и поныне. Однако в целом картина райского сада вырисовывается очень оригинальной. Он имеет сложную пространственную структуру и объединяет два мира — земной и небесный. В каждом из них протекает пара рек. Такая симметрия имеет глубокий смысл: земная часть сада рассматривается как некое отражение его небесной «половины». Все райские реки вытекают из общего русла, так что верхний и нижний «этажи» рая соединяются между собой. Поэтому, чтобы попасть из одного мира в другой, можно не пересекать эти реки, а плыть по ним, правда, не всегда по течению. Именно так и являлся небесный Змей к Адаму и Еве, которые, разумеется, обитали на земле, в междуречье Тигра и Евфрата. Но наказанием за коварство стал приговор Бога: вечно ползать на чреве, а значит, спуститься с небес на землю. Так Змей стал падшим «ангелом».

Говоря о северном происхождении библейских символов, мы отнюдь не отрицаем творческой переработки мифов индоевропейцев жителями Двуречья (вавилонянами и аккадцами). Наоборот, они редактировались и наполнялись новыми идеями. К примеру, в месопотамских мифах отсутствует сюжет с молодильными яблоками, они там попросту не растут. Но предание о растении, дарующем бессмертие, там существовало! Любимец богов Утнапишти так описывает его:

Этот цветок – как тёрн на дне моря,

Шипы его, как у розы, твою руку уколют.

Если этот цветок твоя рука достанет —

Будешь всегда ты молод.

Чтобы достать омолаживающее растение, Гильгамеш спускается на дно Океана. Причем действия его предельно реалистичны:

Открыл он крышку колодца,

Привязал к ногам тяжелые камни,

Утянули они его в глубь Океана.

Он схватил цветок, уколов руку;

От ног отрезал тяжелые камни,

Вынесло море его на берег.

Как видно, Мировая река, разделяющая живой и мертвый миры, здесь мыслится обыкновенным водоемом, никакая она не огненная и даже не светящаяся. Какие-либо параллели с полярными сияниями отсутствуют. Но это явный признак более позднего происхождения данного мифа, когда былые связи со своей северной прародиной шумеры-переселенцы уже запамятовали. Или вполне вероятно, что редактировал миф семит-аккадец, который ничего не знал о полярных сияниях и пытался рационализировать северный миф. История с волшебным цветком, в сущности, — наша сказка об аленьком цветочке. И если не читать специальные исследования по мифологии и фольклору, то не сразу и сообразишь, что путешествие героя происходит в иной мир, который изначально мыслился лежащим в заповедном полярном крае, внутри горящего в небе аврорального овала. Да и Змей, который похищает у Гильгамеша цветок бессмертия, проживает в норе и как-то не тянет на знаменитого Мирового Змея, охраняющего вход в райский сад.

Тайна Мирового Змея заключается в том, что его образ космического происхождения. Его родина — небо северных широт. Другое дело, что с некоторого времени его стали отождествлять с настоящими живыми змеями. Так возникли предания о могучем хозяине подземного мира. Но это произошло уже позже, когда более сильные языческие боги низвергли Змея с небес. Книга Бытия использует этот древний сюжет и предлагает свою версию падения одного из прежних богов — падения в смысле приземления, но не утраты своих божественных черт. Культ Змея был чрезвычайно распространен в самых разных странах, и, в том числе, на Ближнем Востоке, где он поначалу соперничал с культом еврейского Бога. В книге Чисел (21:9) говорится, что когда израильтяне страдали в пустыне от ядовитых змей за ропот против Бога и Моисея, то Моисей получил повеление от Бога сделать медного змея и выставить его на знамя, чтобы всякий, ужаленный змеей, взглянув на знамя, оставался жив. И только царь Езекия (715–687 до н. э.) «истребил медного змея, которого сделал Моисей, потому что до самых тех дней сыны Израилевы кадили ему и называли Нехуштан» (IV книга Царств, 18:4). Поскольку время Исхода («эра» Моисея) традиционно относится к XIII в. до н. э., то период существования у евреев культа Змея составляет порядка полтысячелетия. Это огромный отрезок времени! Думается, что именно тогда и сформировалась укороченная (библейская) легенда о грехопадении.

Философ В. Н. Демин в книге «Загадки Русского Севера» заметил, что древнееврейское имя Змея Нахаш родственно древнеиндийскому его названию — наг (вспомним Нага и Нагайну из сказки Киплинга «Рикки-Тикки-Тави»). Смысл этих слов вполне объясняет русское слово «нагой» (в смысле «голый») — не таковы ли змеи? С этой точки зрения весьма примечательно, что свою наготу Адам и Ева осознали после разговора с нагом. Загадочная Ногай-птица, преграждающая путь Егорию Храброму в популярном на Руси духовном стихе, по своему изначальному происхождению тоже никакая не птица, а один из представителей древнеарийских Змеев-нагов (тот же Кощей). Ну, а слово Нехуштан, видимо, следует перевести как «стан Нага», или «змеиное святилище».

Имя библейского Змея — еще одно указание на его северное происхождение. Это наш давний знакомый, выходец с Русской равнины, который, в общем-то, и не очень изменил своим привычкам. Теперь, познакомившись с Книгой Бытия, мы узнали христианскую версию его падения. Согласно ей, Змей нарушил запрет Бога и был изгнан из рая. В раю как бы произошла смена караула, и на место Змея заступил ангел. Но сохранил ли наш герой при этом огненную природу? Ведь изначально он был Огненным Змеем! В Библии об этом прямо ничего не говорится. Есть, правда, одна подсказка. В Откровении Иоанна Богослова (20:10) сообщается, что Дьявол будет ввержен в огненное озеро, где и будет мучиться до скончания веков. Огненное озеро в центре земли — традиционная картина ада, и это, похоже, новый приют Огненного Змея. Следовательно, он не утратил своей огненной природы, его попросту «понизили в должности», стали представлять хранителем мира грешников, прислужником Дьявола и превратили в символ злобы (Матфей 23:33), лжи (Псалтырь 57:5), свирепости (Притчи Соломона 23:33) и коварства (Бытие 49:17).

Плохо быть старым богом…

Глава 6

Сатана и Бог: война и мир

Образ Сатаны пришел к нам со страниц Ветхого Завета, это еврейское название Дьявола — злого духа, царя ада и повелителя бесов. В Ветхом Завете слово «сатана» — еще нарицательное и воспринимается как прозвище безымянного врага, у которого могут быть и другие имена сходного значения, например, «лукавый», «враг» и т. д. По своей природе Сатана подобен ангелам, в кругу которых предстает перед лицом Бога Яхве (Иов 1:6). Его отношения с Яхве поначалу не ясны, хотя очевидно, что он зависим от Бога и боится его запретов (Иов 1:12; 2:6; Захария 3:2). Но человеку он, во всяком случае, враг и порочит его перед Яхве (Иов 1:9—10), выступая интриганом и наушником при дворе Бога. С особой враждой он относится к носителям сакральной власти в «избранном народе», будь то царь Давид (I Паралипоменон 21:4) или первосвященник Иисус (Захария 3:1–2), искушая их и вводя в грех. В этом смысле Сатана абсолютно схож со Змеем из Книги Бытия.

Многие отцы Церкви полагали, что в истории грехопадения Сатана использовал Змея в качестве орудия для искушения Адама и Евы. Позже большее распространение получило мнение, что обличье Змея принял сам Сатана. Толковая Библия разъясняет, что под семенем Змея в Книге Бытия понимается «потомство змия-искусителя, то есть чада диавола по духу, которые на языке Священного Писания именуются то «порождениями ехидны» (Матфей 3:7; 12:34; 23:33), то «плевелами на Божьей ниве» (Матфей 13:38–40), то прямо «сынами погибели, противления, диавола» (Иоанн 8:44; Деяния святых Апостолов 13:10). Змей и Сатана, таким образом, одного «рода-племени», это «близнецы-братья» и по «крови», и по духу, духу злобы и ненависти к человеку. Но если биография Змея нам уже вполне ясна и понятна, то происхождение Сатаны весьма темно и загадочно.

Известно, по меньшей мере, четыре современных интерпретации возникновения древнееврейской концепции Сатаны. Согласно первой из них, прежде, чем стать главой бесов, Сатана был одним из них. Однако нет никаких свидетельств о том, что когда-либо существовал некий демон по имени Сатана. Вторая интерпретация предполагает, что Сатана является персонификацией злых побуждений в самом человеке. Эта точка зрения принята за основу в иудаизме. При таком взгляде Яхве трактуется как Бог абсолютного добра, а все зло в мире считается происходящим от людей. Для подкрепления такого рода воззрений часто привлекаются легенды, приписывающие Сатане плотскую связь с Евой и зачатие Каина. Но в самом тексте Библии существует много мест, которые заставляют усомниться и в исключительной добродетельности Яхве, и в субъективном восприятии Сатаны древними евреями, а некоторые авторы Ветхого Завета (тот же Захария) вообще считают Сатану объективной реальностью. Третья идея о том, что Сатана был одним из слуг Божьих, но затем постепенно перешел ко злу, является не столько объяснением, сколько описанием произошедшей перемены. Она умалчивает о главном: почему и как это произошло. Четвертое же истолкование, согласно которому Сатана выступает персонификацией темной стороны Божества, того начала внутри самого Яхве, который препятствует благу, кажется нам наиболее достоверным.

Каковы бы ни были источники еврейского монотеизма, авторы Ветхого Завета с некоторого момента стали отождествлять Яхве с единым космическим Богом, который воплощал единство противоположных качеств: света и тьмы, добра и зла и т. д. Идея вселенского зла рассматривалась ими в рамках строго монотеистического подхода. Согласно древнееврейской религии, все, что существует на земле и на небесах, и добро, и зло создал Бог. «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия (Исайя 45:7)», — говорит о себе Яхве. Есть в Библии и упоминание о злом духе от Господа, оно присутствует в рассказе о царе Сауле (I Книга Царств 16: 14–16, 23):

А от Саула отступил Дух Господень, и возмущал его злой дух от Господа. И сказали слуги Сауловы ему: вот, злой дух от Бога возмущает тебя. Пусть господин наш прикажет слугам своим, которые перед тобою, поискать человека, искусного в игре на гуслях; и когда придет на тебя злой дух от Бога, то он, играя рукою своею, будет успокаивать тебя <…> И когда дух от Бога бывал на Сауле, то Давид, взяв гусли, играл, и отраднее и лучше становилось Саулу, и дух злой отступал от него.

В III Книге Царств (22:20–23) говорится о духе лживом, которому попустительствует Господь, но по тексту Нового Завета (Иоанн 8:44) лживый дух — это сам Сатана-Дьявол.

В некоторых ситуациях Бог выступает как жестокий и кровавый палач. Когда израильтяне вторглись в Ханаан, Иисус Навин «взял [город] Асор, и царя его убил мечом; и побили все дышащее, что было в нем, мечом все предав заклятию; а Асор сожег он огнем. <…> А всю добычу городов сих и скот разграбили сыны Израилевы себе; людей же всех перебили мечом, так что истребили всех их; не оставили ни одной души» (Навин 11: 10–15). Израильтяне считали, что такова воля Яхве. Ханаанеи отчаянно защищались, и отвагу им придавал, как это ни покажется странным, тоже еврейский Бог: «Ибо от Господа было то, что они ожесточили сердце свое и войною встречали Израиля, для того чтобы преданы были заклятию и чтобы не было им помилования, но чтобы истреблены были так, как повелел Господь Моисею» (Навин 11:20). Итак, Яхве повелел завоевать Ханаан, затем приказал ханаанеям сопротивляться и, наконец, сделал так, чтобы они погибли от руки избранного народа. Такой безнравственной акции естественно было ожидать от Змея или его потомков, но уж никак не от самого Бога.

Еще более тень Бога проявляется в Книге Исхода, когда Господь пытается умертвить Моисея при его возвращении в Египет: «Дорогою на ночлеге случилось, что встретил его Господь и хотел умертвить его. Тогда Сепфора, взявши каменный нож, обрезала крайнюю плоть сына своего, и, бросив к ногам его, сказала: ты жених крови у меня. И отошел от него Господь» (Исход 4: 24–26). Во Второзаконии (32: 41–42) Яхве предстает как кровожадный бог войны:

Когда изострю сверкающий меч Мой,

И рука моя примет суд,

То отмщу врагам Моим,

И ненавидящим Меня воздам.

Упою стрелы Мои кровью,

И меч Мой насытится плотью,

Кровию убитых и пленных,

Головами начальников врага.

В беспощадной природе Яхве в допророческий период развития еврейской религии отражены грубые обычаи кочевников и завоевателей того времени. Среди множества богов, почитавшихся в Ханаане (Древней Палестине), Яхве не занимал выдающегося положения. Евреи нередко отрекались от Него в пользу чужеродных Баалов и Астарт. Но во все времена Яхве оставался опорой древнееврейской веры, ориентировавшейся на единобожие.

После VI века до н. э. евреи три века были под властью персов, исповедовавших зороастризм. Это новое религиозное учение сложилось на иранской почве в VII–VI вв. до н. э. и было названо по имени его основателя Зороастра, или Заратуштры. Оно являлось своеобразным развитием учения древних ариев. Согласно этой религиозной концепции, Ормузд — бог добра, олицетворение света, жизни и правды, существовал еще до сотворения мира и пребывал в непрерывной борьбе с Ариманом — носителем зла, мрака и смерти. Человек создан Ормуздом, но свободен в своих мыслях и поступках и поэтому доступен воздействию зла. Однако его долг — помыслами, словами и делами бороться против Аримана и его помощников — духов зла. И в конечном итоге добро одержит полную победу над злом. В отличие от индоарийских текстов, священные книги древних иранцев значительное место уделяют деяниям темных сил, они содержат первые разработки темы «рая и ада». Но вот что интересно — два противника, два носителя противоположных начал, в сущности, носят одно и то же имя, записанное в индоевропейском и славянском вариантах. Его можно перевести как Арий-муж (английское man = славянское муж). В учении Зороастра арийский бог Яр (Ярила, Арей) разделился на враждующие темную и светлую половины. В этом, в общем-то, и заключается ключевая идея новой религии.

Зороастризм повлиял на древнееврейских авторов. Они разделили некогда единое Божество на добрую и злую половинки, но при этом и не отказались от концепции монотеизма! В результате на страницах Библии родился оригинальный образ Сатаны — мятежного сына Бога, ставшего Его главным антагонистом. Известный современный исследователь Джеффри Бартон Рассел пишет в книге «Дьявол»: «Древнееврейская религия занимает промежуточную позицию между индуистским монизмом (ведизмом. — А. А.) и зороастрийским дуализмом. В ней отвергается идея о том, что зло, так же как и добро, происходит из божественной природы; напротив, она избегает зла и отрицает его. Но эта религия отказывается также признать разделение двух начал, упорно настаивая на том, что можно поклоняться лишь одному Богу, ибо существует один и только один Бог. Быть может, противоречивость и двусмысленность древнееврейской религии являются не столько ее недостатками, по сравнению с ясностью и последовательностью индуизма и зороастризма, сколько ее преимуществами, поскольку они свидетельствуют о некотором творческом напряжении. Эта концепция позволяет нам почувствовать скрытую гармонию Космоса, и в то же время она заставляет нас с возмущением отвергнуть обольщения зла».

В свете обнаруженного влияния зороастрийского учения на формирование библейских образов интересно сравнить происхождение и значение имен Бога и Его противника. В Ветхом Завете встречается не менее ста наименований Бога, таких как Elohim — «Бог», Adonay — «Господь мой», El Shadday — «Бог всемогущий», или «Всевышний», Zebaot — «Саваоф», «[Господь] воинств». Но все эти имена следует отличать от имени Яхве — того единственного имени, с которым сам Бог открылся человечеству. Яхве — наиболее характерное для Библии наименование Бога: оно встречается в Ветхом Завете около 6700 раз. (Для сравнения: имя Элохим встречается около 2500 раз, а имя Адонай — около 450 раз.) Культ священного имени Яхве занимает в Библии совершенно исключительное место. Книга Исхода (3:13–15) приписывает открытие этого имени Моисею. Бог явился ему на горе Хорив, когда Моисей увидел куст, который горел и не сгорал:

«И сказал Моисей Богу: вот, я приду к сынам Израилевым и скажу им: «Бог отцов ваших послал меня к вам». А они скажут мне: «как Ему имя?» Что сказать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам. И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, бог Исаака и Бог Иакова, послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род».

Понимание точного смысла этого признания крайне затруднено. Дело в том, что употребленное здесь еврейское выражение, касающееся имени Бога и переведенное на греческий и славянский языки как «Я есмь Сущий», буквально означает «Я есмь Тот, Кто Я есмь». Это можно воспринять как формулу, указывающую на нежелание говорящего прямо ответить на поставленный вопрос. Иными словами, повествование может быть понято не как откровение Бога, а как указание на то, что в человеческом языке нет слова, которое было бы «именем» Бога в еврейском понимании — то есть неким всеобъемлющим символом, полностью характеризующим его носителя. Ответ Бога Моисею в такой интерпретации имеет тот же смысл, что и отказ Бога назвать свое имя Иакову (Бытие 32: 24–29).

Значение самого священного имени Яхве представляет большие затруднения для толкователей и переводчиков. Все они сходятся в том, что изначальный смысл этого имени однозначно установить невозможно, и все научные толкования его этимологии — не более чем гипотезы. Даже огласовка составляющих его четырех букв является гипотетической. Это объясняется, в частности, тем, что после вавилонского плена, во всяком случае не позднее III века до н. э., евреи из благоговения перестали вообще произносить священное имя Яхве, которое стало восприниматься как собственное имя Бога. Лишь однажды, в день Очищения (праздник Иом Кипур), первосвященник входил в святая святых, чтобы там произнести это священное имя. Во всех же прочих случаях его заменяли на Адонай или другие имена, а на письме обозначали четырьмя согласными YHWH — так называемый священный тетраграмматон, — которые, однако, не произносили: даже комбинированное обозначение Адонай Яхве (Господь Яхве) читалось как Адонай Элохим (Господь Бог). В III–V веках память о произношении тетраграмматона сохранялась, — греческие авторы этого периода воспроизводили его как Йавоэ, Йаоваи (Климент Александрийский), Йаэ, Йае (Ориген) и Иабэ (Епифаний Кипрский), а латинские как Иахо (Иероним), однако впоследствии правильное его произношение забылось. С XVI века ученые на Западе стали применять искусственную вокализацию Иегова, появившуюся в результате добавления к согласным YHWH гласных из имени Адонай, и только к середине XIX века ученые остановились на версии, что тетраграмматон следует читать как Яхве. Хотя такое чтение имени считается в современной библеистике общепринятым, сохраняются значительные расхождения в его толковании.

Большинство исследователей тем не менее сходится во мнении о том, что это имя связано с еврейским глаголом «hayah», означающим «быть», «существовать», «иметь бытие», и что само имя означает «Я есмь».

Христианские писатели и богословы пытаются проникнуть в тайну имени Бога, совершенно игнорируя возможность его непосредственной связи с древней языческой традицией. Они считают Яхве Богом израильского происхождения и все свои лингвистические гипотезы относительно интерпретации его имени строят на основании древнееврейского языка. Между тем исследователи ближневосточной мифологии уже давно обратили внимание, что доеврейское население Палестины и Сирии почитало бога со схожим именем. Жители Угарита называли его Йаву, а финикийцы, проживавшие в городе Берите, — Йево. Наличие общих религиозных и мифологических представлений древнейших евреев и народов аморейско-ханаанского культурного круга никого не должно удивлять. Оно объясняется влиянием последних на поселившихся там евреев. Потомки Авраама переняли часть религиозных верований древних ариев. В качестве покровителя израильских племен, а затем и созданного в Палестине еврейского царства они выбрали бога Йево-Йаву, которого их дети впоследствии стали называть Яхве-Иегова. В первой половине IX века до н. э. в еврейском обществе началось движение за признание Яхве не только верховным Богом евреев, но и вообще единственным истинным Богом, то есть борьба за утверждение единобожия, монотеизма. Окончательно еврейский монотеизм утвердился позже, и со времени его оформления (середина I тысячелетия до н. э.) еврейская религия обрела подлинную самостоятельность. Но выросла она на арийско-праславянской почве, вот что до сих пор не понимают (или игнорируют?) современные исследователи Библии.

Итак, что же в действительности означает имя Йево-Йаву-Яхве? Начнем с корня, который лежит в его основе. В русском языке есть слово «явь». Словарь Ожегова определяет его как «реальную действительность в противоположность сну, бреду, мечте». Не утверждает ли Библия реальное присутствие Бога во всех наших делах? Синонимами яви служат слова «реальность», «действительность», «факт», «существенность». Напомним, что каноническим переводом имени Яхве-Иеговы выступает слово «Сущий», что в точности соответствует русскому варианту прочтения. От корня «яв(ь)» происходят слова «явить», «являть», «явный». Он является въявь, Его можно увидеть, то есть Он явный, не сокрытый и не скрываемый, не тайный. И все, что делается от Его имени, делается въяве, видимо, гласно, всенародно, открыто. Вспомним разговор Бога с Моисеем, предшествующий объявлению Им десяти заповедей (Исход 19:9-11):

«И сказал Господь Моисею: вот, Я приду к тебе в густом облаке, дабы слышал народ, как Я буду говорить с тобою, и поверил тебе навсегда <…> И сказал Господь Моисею: пойди к народу, [объяви] и освяти его сегодня и завтра; пусть вымоют одежды свои, чтоб быть готовым к третьему дню: ибо в третий день сойдет Господь пред глазами всего народа на гору Синай».

Финикийская мифология пока не может представить каких-либо значительных сведений о боге Йево-Йаву, поэтому есть прямой смысл обратиться к родственным ей преданиям Древней Руси. В древнерусской языческой традиции Явь — светлая сила, управляющая миром, одновременно — сам этот светлый мир, «белый свет». Она противостоит Нави, то есть He-Яви. Русское слово «правь», имеющее так много значений в нашем языке, можно выводить из словосочетания «перво-явь». В таком прочтении правь — это первочистота, первоисточник, первичный (божественный) свет. «Книга Велеса» говорит о триединстве понятий Яви, Нави и Прави:

— Напрасно забываем мы доблесть прошедших времен и идем неведомо куда. И так мы смотрим назад и говорим, будто бы мы стыдимся познать обе стороны Прави и Нави, и свой путь ведать и понимать.

И вот Дажьбог сотворил нам это и то, что свет зари нам сияет, ибо в той бездне повесил Дажьбог землю нашу, дабы она была удержана. И так души пращуров сияют нам зорями из Ирия (Рая. — АЛ)…

Но греки нападают на Русь и творят злое во имя их богов. Мы же сами не ведаем уже, куда бежать и что делать. Ибо что положено Дажьбогом в Прави, нам неведомо.

А поскольку битва эта протекает в Яви, которая творит жизнь нашу, то если мы отойдем — будет смерть. Явь — это текущее, то, что сотворено Правью (Перво-явью. — АЛ!). Навь же — после нее, и до нее есть Навь. А в Прави есть Явь.

Поучились мы древней мудрости, вверглись душами нашими в это. И вот это наше, так как это идет от богов, которые на конях творят божьей силою. Это мы узрели в себе, и это дано как дар богов, и это требуется нам, ибо делать это — значит следовать Прави».

Академические круги считают «Книгу Велеса» подделкой (впрочем, долгое время точно в таком же положении пребывало и «Слово о полку Игореве»), но в данном случае для нас важно подчеркнуть глубокую укорененность всех этих понятий в древнерусскую, а если шире, то и в мировую культуру! Так, в греческом языке приставка «ев» значит «хорошо», «хорошее», при прилагательных и наречиях она часто используется для усиления значения. Некоторые собственные имена образованы путем ее присоединения к основному (смысловому) слову — например, Евгений, Евдокия. Но эта приставка не греческого, а древнерусского происхождения! Точно также и весь католический мир, произнося молитву «Аве Мария», поминает древнерусскую Явь. Кстати, футбольные болельщики итальянского «Ювентуса» называют свою команду сокращенно «Юве» — «старая сеньора», хотя такой перевод никак не объяснишь словами исконно латинского словаря.

Наше «лирическое отступление», касающееся имени Бога, быть может, несколько затянулось, но оно имеет самое непосредственное отношение к разговору о Сатане и значении его имени. В переводе с древнееврейского оно означает «противник в суде, в споре или на войне». Этим упоминанием все исследователи и ограничиваются. Однако мы пойдем несколько дальше и зададимся простыми вопросами: какой корень у еврейского слова «сатана» и каков его изначальный смысл?

Как известно, древнееврейское письмо не имело гласных букв, и слово «сатана» писалось как «стн». Переводчики Библии вставляли их по своему усмотрению, прочитав «стн» как «сатана». Но давайте предположим, что это имя индоевропейского происхождения. Тогда «стн» можно прочитать как «есть он». Эта форма точь-в-точь соответствует значению имени Яхве — «Я есмь». В основе имени «сатана», согласно нашей интерпретации, лежит корень «есть» и означает он реальное существование, бытие, присутствие в мире. По неведению или намеренно составители Библии перевели оборот «есть он» как «сатана». Но изначально это было одно из имен Бога! В какой-то момент его сделали эквивалентом злой «составляющей» Божества и поименовали Сатаной в противовес доброму Яхве. Но по своему внутреннему смыслу праформы этих имен являются синонимами. Как и в зороастрийской религии, единый Бог «разделился» на две половинки, названия которых, в сущности, обозначали одно и то же.

Если культ Яхве евреи заимствовали у финикийцев, то прототипом Сатаны был египетский бог Сет. Схожи не только их имена (египетское письмо тоже было безгласовым, так что у обоих слов один и тот же корень — «ст»), но и судьбы. В период Древнего царства (III тысячелетие до н. э.) Сет считался богом-покровителем царской власти, что отражено в «Текстах пирамид» и в титулатуре фараонов II династии. При гиксосах (азиатских завоевателях Египта, XVII в. до н. э.) его отождествляли с финикийским Ваалом. Даже в период Нового царства (вторая половина II тысячелетия до н. э.) имена «Сети» встречаются еще достаточно часто. Это имя носили, в частности, фараоны XIX династии. Самому Сету давался эпитет «могучий», и он упоминается в договоре Рамзеса II с хеттами (XIII в. до н. э.). Итак, добрая ипостась египетского бога, как говорится, налицо. Но вот в эпоху XXII или XXV династии (первая треть I тысячелетия до н. э.) произошла религиозная революция, в результате которой Сет был свергнут, изгнан из общества богов, его изображения были изуродованы, а надписи в его честь были стерты. Таким образом, доброе божество, бог неба и земли, как обыкновенно называли Сета ранее, становится теперь божеством беспримерно злобным, олицетворением всего злобного в природе, — одним словом, полной противоположностью добра и света. Ненависть к нему доходит до того, что, как места сосредоточения зла и несчастий, из списка населенных местностей вычеркиваются города, посвященные ему. Окончательное оформление монотеистической традиции у древних евреев происходило несколькими веками позже низвержения Сета, когда он олицетворял всецело злое начало. Поэтому образ этого бога и был выбран на роль тени Яхве.

Корневая основа имени Сатаны порождает также и два очень важных понятия, возникающих неизменно при обсуждении темы Дьявола. Первое из них — естество (природа). Его можно рассматривать как троекратное произнесение божественного имени — Есть-Есть-Яво. Дьявола называют владыкой естественного мира, «Князем мира всего», он властен над смертью, болезнями и природными бедствиями. От начала времен мир обезображен его греховными действиями. Дьявол господствует в нем, поскольку может свободно передвигаться в нем и искушать всех, кого пожелает. Царство Христа, «Царство Божие» — не от мира сего, в христианстве оно противопоставлено яви, или природе. Мир материальных сущностей находится во власти Сатаны, где он выступает полноправным хозяином. Другое понятие — истина. Она всегда сопряжена с поиском нового знания, с вкушением плодов от древа познания, с многократным повторением и переживанием того необратимого состояния, которое было названо грехопадением. Всякий путь в незнаемое — это поверка алгеброй ума божественной гармонии мира, созданного Творцом, это постоянное соприкосновение с Дьяволом или его более мелкими соратниками, это, если хотите, вечный бунт против Бога даже при условии веры в Него.

Обсуждение имен Бога, Сатаны и Дьявола в рамках индоевропейских языков открывает подлинный смысл их образов! И не надо особенно удивляться, что именно русский язык в наибольшей степени хранит тайны библейских имен. Он — один из наиболее древних среди современных живых языков, а то, что индоевропейцы влияли на культуру евреев, уже давно не секрет для ученых. Богословы и комментаторы Библии потому и не могли на протяжении тысячелетий докопаться до истинного смысла Божественных имен, что не распространяли свои изыскания за пределы семитских языков. Подчеркнем, однако же, что наши рассуждения о происхождении Сатаны ни в коей степени не умаляют заслуги евреев, создавших оригинальный образ этого духа зла.

Яркой иллюстрацией оформившегося в послевавилонское время ветхозаветного учения о добре и зле является Книга Иова. Она рассказывает о непорочном и богобоязненном человеке по имени Иов из земли Уц, что лежала к югу от Мертвого моря. У Иова была многочисленная семья. Он не ведал бед, обладал значительным богатством и был доволен жизнью. Но однажды Сатана предстал перед Господом и испросил у Него разрешения наслать испытания на Иова, чтобы доказать, что Иов соблюдает заповеди Яхве только потому, что живет счастливо и не знает страданий. Бог дал разрешение на испытания (попустительствовал злу!), и на Иова посыпались беды: сначала украли его волов и ослиц, затем огонь уничтожил стадо овец, верблюдов угнали, слуг пронзили мечами. Когда же Иов узнал, что налетевший ураган снес его дом, под обломками погибли его сыновья и дочери, он в трауре разорвал свои одежды, остриг волосы, упал на колени и начал молиться: «Господь дал, Господь и взял; [как угодно было Господу, так и сделалось;] да будет имя Господне благословенно!» (Иов 1:21).

Затем тело Иова стало покрываться проказой, он сел в пепел, взял черепицу и начал скоблить ею раны. Жена стала уговаривать Иова похулить Бога, терзающего непорочного человека. Но Иов отвечал ей: «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?» (Иов 2:10). Услышав о несчастьях Иова, к нему пришли три друга — Елифаз, Вилдад и Софар, чтобы утешить его. Иов был в отчаянии и проклинал день, когда он появился на свет. Услышав его причитания, друзья высказали свои взгляды на страдания Иова.

Елифаз считал, что поскольку Яхве безгранично добр, то он никого не заставит страдать безвинно. Поэтому Иов, должно быть, грешник: «вспомни же, погибал ли кто невинный, и где праведные бывали искореняемы?» (Иов 4:7). Он предлагает Иову вернуться на праведный путь — и Яхве спасет его. Вилдад, ссылаясь на справедливость Яхве, также пришел к выводу, что Иову надо покаяться и обратиться к Богу. Яхве, считал он, не без причины насылает на него испытание. Причиной страданий Иова является грех, поэтому ему надо покаяться. Софар поддержал это мнение.

И тогда в спор вступил четвертый мудрец — Елиуй. Осуждая Иова за самооправдание, он в то же время подверг осуждению мнение друзей о том, что там, где страдания, должен быть и грех. Правда, страдания становятся наказанием за грех, но они же могут стать и средством предупреждения и отведения от человека еще больших несчастий. Елиуй утверждал, что мудрость Яхве непостижима и его справедливость неоспорима. После слов Елиуя раздался голос Бога. Он указывал на совершенство и тайну сотворения мира, которую человек не способен постичь. «Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь, все это» (Иов 38: 16–18). Если же нет, то стоит ли удивляться тому, что Иов не понимал смысл своих страданий. Долг человека — признать мудрость Яхве, подчиниться таинственному плану мира и верить в то, что его страдания имеют смысл и цель. Человек может восстать против Бога, подвергнуть сомнению Его справедливость лишь в том случае, если станет равным Ему: обозрит широту земли, снизойдет и исследует глубины бездны и заглянет во врата смерти, в царство самого Сатаны. Простому смертному это сделать не под силу, поэтому Иов смиренно и произносит: «Что буду я отвечать Тебе? Руку мою полагаю на уста мои» (Иов 39:34). Другими словами, Иов принимает Божью волю, какой бы она ни была. Яхве же, увидев Иова благоверным своим подданным, удвоил его богатства, дал новых детей и подарил долгую жизнь.

В Книге Иова Сатана еще является среди ангелов неба. Но в Новом Завете он уже падший ангел, вставший во главе сонма демонов (бесов) и возглавивший мятеж против Бога. Этот миф внушил Данте несколько прекрасных стихов в «Аде», а Мильтону — незабвенный эпизод «Потерянного Рая». В христианстве миф этот разными отцами и учителями церкви излагался и окрашивался по-разному. Между тем у него нет никакого иного основания, кроме толкования одного стиха у Исайи и нескольких довольно темных мест в Новом Завете. В чем заключалась точная причина к бунту духов против своего Творца, легенды изъясняют схоже в общих чертах, но очень разно в подробной мотивировке. В одном из общеизвестных мест Корана говорится, что ангелам было поведено преклониться пред Адамом, наместником Аллаха на земле, но Эблис (Дьявол), полный гордыни, отказался совершить это поклонение. Другой миф, совершенно иного характера, но не менее поэтичный и усвоенный писателями, как еврейскими, так и христианскими, рассказывает об ангелах или сынах Божьих, которые, увлекшись дочерями человеческими, пали с ними и, в наказание за грех, были изгнаны из царства небесного и из ангелов превратились в демонов. Этот второй миф освящен, как излюбленная тема стихами Мура и Байрона. Таким образом, оба мифа признают демонов падшими ангелами, а падение их связывают с грехом: в первом случае — с гордостью или завистью и с преступной любовью — во втором.

Если коротко выразить суть конфликта в новозаветном варианте, то получится примерно следующее. Сатана противопоставлен Богу не на равных, не как антибожество. Он обращает против Яхве силу, полученную от Него же. И какое бы зло ни сотворил Сатана, он в конечном счете против собственной воли содействует исполнению Божьего замысла. Вечная война против Яхве и его сил на земле имеет, так сказать, свои пределы и закончиться она может только победой Бога. Добрый Бог всегда превзойдет своего злобного отпрыска!

Глава 7

Псковско-Новгородские ереси

Христиане придумали Дьявола как силу, противостоящую Богу и Церкви Христовой. Все, что не вписывалось в ее догматы, автоматически приобретало статус дьявольского. Любой усомнившийся в общепринятых постулатах православия зачислялся в прислужника Дьявола. Он олицетворял Мировое зло и конкретно те или иные общественные течения, противостоящие в данный момент Церкви.

Исторически первыми врагами христиан на Руси были язычники. Борьба с ними не прекращалась никогда, но уже через два-три поколения после крещения волхвы ушли в глубокое подполье. Конечно, скоморохов ловили и казнили и при Иване Грозном, но говорить о серьезной оппозиции государственной Церкви с их стороны явно не приходится. Другое дело внутренние неурядицы среди христиан и споры об «истинном» понимании основных положений их религиозной философии и церковной политики. Тут уже сама жизнь рождала споры и конфликты. Так, в лоне Церкви возникали ереси. В России они не имели того размаха, что в Европе. Соответственно не было у нас и инквизиции. Но казни и костры были…

Стригольники

Первые известия о стригольниках, как вполне определившейся секте, встречаются в 1371 году, но зарождение этого религиозного движения относится к более раннему времени. Есть основания предполагать, что мнения, из которых впоследствии составилось учение стригольников, существовали уже в самом начале XIV веке. Свое наименование эта ересь получила от прозвища ее основателя, псковского диакона Карпа, «художеством стригольника». «Художество» диакона Карпа состояло в пострижении новопоставляемых дьяков. Духовенство обязано было выстригать волосы на темени. Занимавшиеся этим лица (обычно из церковного клира) назывались стригольниками.

Книжный по своему времени, гордившийся своей начитанностью, самоуверенный и энергичный, он решился на открытый протест. В своих речах он, вероятно, вооружался главным образом против церковных поборов и «поставления во мзде» (церковных назначений за плату). Лишенный сана диакона и звания стригольника, Карп не прекратил своих смелых речей и за это был предан проклятию, что было равносильно отлучению от церкви. Тогда он задумал образовать подобие церкви из своих последователей. Этими последователями Карпа были, вероятнее всего, дьяки и вообще клирики (церковнослужители, не имеющие сана), за интересы которых, как казалось им, ратовал Карп, а потом и миряне, особенно люди книжные, начитанные. Так как не одни только низшие клирики, но и епископы, и митрополиты, по мнению стригольников, поставлялись «на мзде» и так как в этом святокупстве принимал участие и сам патриарх константинопольский с его Священным Собором, то всех их сектанты признавали незаконными.

Стригольники находили, что архиереи и монахи обладают чрезмерными богатствами, а белое духовенство берет поборы и дурно живет (пьянствует, развратничает). Отсюда они выводили, что не нужно принимать ни учения, ни священнодействий от таких пастырей, что все их культовые отправления недействительны. Таким путем стригольники дошли до полного разрыва с существующей церковью. Но они не остановились на этом, а пошли дальше — отвергли все церковные предания, признали недостойной и всю древнюю церковную иерархию, которая, подобно современной им, поставлялась, по их мнению, «на мзде». В конце концов стригольники пришли к заключению, что только апостольская церковь есть истинная христианская церковь, только апостолы были истинными пастырями и учителями и только апостольские писания должны служить источником истинной христианской церкви. В них-то они и искали подтверждения для всех главных положений своего учения; отсюда они выводили, что христианские пастыри должны быть нестяжательными, неимущими, бедными людьми; здесь же они находили оправдание и для учреждения у себя самозваных учителей. Эти учителя или наставники, по всей вероятности, проводили у них богослужения. Храмы православные они отвергли на основании слов Священного Писания, что «Всевышний не в рукотворенных храмах живет» (Деяния 7:48).

Можно думать, что у них было свое крещение. Все остальные таинства православной церкви они или отвергали, или понимали их своеобразно. Таинство евхаристии они не совершали, изъясняя его в духовном смысле. Таинство покаяния стригольники удержали, но совершалось оно у них своеобразно: вместо исповеди у священников стригольники учили каяться самому, припадая к земле. Священнодействие погребения мертвых, вместе со всеми молитвословиями за умерших, стригольники отвергали решительно. Есть основание думать, что стригольники отрицали почитание святых, священных икон и священного креста, отвергали монашество. В свою очередь, нравственная жизнь стригольников отличалась многими добрыми чертами. Их наставники обыкновенно ничего не брали за труд учительства. Такой нестяжательностью они производили сильное впечатление на своих последователей, которые с гордостью указывали православным на своих учителей как на полную противоположность духовенству. Стригольники подолгу молились, усердно постились, вели вообще аскетический образ жизни и выделялись из среды других людей своим серьезным и сосредоточенным видом. В домашней своей жизни стригольники отличались трезвостью, воздержанием в пище и питье.

Вот такие добродетельные люди подняли голос против произвола духовных пастырей. Историки Церкви, разумея свой интерес, рисовали их исключительно в мрачных тонах. Но протест стригольников и всех сочувствующих им прихожан возник не на пустом месте. Они выступили против гнусной практики поведения священников. И факт их мздоимства, возможно, не был определяющим для стригольников. «Дары», обязательная оплата всех треб (крещение, свадьба, похороны, специальные молебны) касались материальной стороны. Но в корне нездоровыми в те времена были и духовные отношения между паствой и приходским священником. На протяжении шести столетий — с XII по XVII в. для священников, принимающих исповедь, церковью составлялись специальные вопросники предполагаемых грехов. Здесь, наряду с такими темами, как разбой, воровство, клятвопреступление, обращение к языческим волхвам и многое другое, существовал обширный раздел, посвященный половой жизни прихожан, ее «технической» стороне и разнообразным извращениям, с перечислением порнографических деталей (онанизм обоих полов, лесбийская любовь, педерастия). Молодой девушке (оговорено!) священник мог задавать такие вопросы: не блудила ли она с родным отцом или с братом, или со скотом не сотворила ли блуда? Были вопросы о добрачной жизни девушки-невесты; ее спрашивали о том, скольких своих младенцев-эмбрионов она тайно погубила. Жен на исповеди допрашивали, потеряла ли она девство с законным мужем или во блуде, а если верно последнее, то сколько мужчин участвовало в этом. Приводя многочисленные выдержки из этих вопросников, академик Б. А. Рыбаков в книге «Стригольники. Русские гуманисты XIV столетия» делает вывод: «По всей вероятности, вопрос о симонии (поставлении на церковные должности «на мзде») и об эпикурейском образе жизни (с чем боролись и сами церковные власти) не так волновал и возмущал средневековых людей, как бесцеремонное выпытывание интимнейших подробностей в их настоящем и прошлом. Нападки на образ жизни «лихих (т. е. скверных) пастухов» были, очевидно, не самоцелью, а способом самообороны, защиты унижаемых этими пастырями людей от неприличной и опасной любознательности». Мы подробно обрисовали круг взглядов, которых придерживались стригольники, чтобы каждый читатель сам решил, насколько они уклонялись ко злу.

Вождь стригольников Карп, пытаясь расширить круг сторонников, перебрался из Пскова в Новгород. Но новгородский архиепископ предал его суду. Следствием этого суда, вероятно, стала жестокая расправа новгородцев с вожаками секты. В 1376 г., как сообщает летописец, новгородцы утопили в Волхове Карпа и двух его сторонников. Это, однако, не прекратило сектантского движения: оно вскоре приняло такие широкие размеры, что в борьбу с ним включились московский митрополит и константинопольский патриарх. Но даже и через 50 лет у Карпа в Новгороде оставались последователи. Их казнили, заточали в темницы и изгоняли из городов. Но, несмотря на гонения, ересь не исчезла бесследно, а выродилась в новую секту жидовствующих.

Жидовствующие

Движение жидовствующих берет свое начало в Новгороде. Его идеологом был еврей Схария (Захария), приехавший в «северную столицу» Руси в 1470 году вместе с братом киевского князя Михаила Александровича. Позже к Схарии присоединились еще четыре еврея из Литвы. Иосиф Волоцкий так характеризует вождя жидовствующих: «Это был дьяволов сосуд, и изучен всякому злодейскому изобретению, чародейству же и чернокнижию, звездозаконию же, и со астрологи живши в Киеве». По соборному дознанию 1504 года еретики:

— отвергали воплощение Сына Божия;

— не верили воскресению Иисуса;

— не чтили Богоматери, угодников Божиих, икон и мощей;

— не признавали Святой Евхаристии и прочих Таинств;

— держались более Ветхого Завета, нежели Нового, празднуя Пасху по-иудейски (т. е. по Иудейскому календарю); не соблюдали постов, отвергали монашество и предавались явному разврату.

Из-за близости взглядов еретиков к положениям иудаизма их стали называть жидовствующими.

Евреи во главе со Схарией инициировали движение, вовлекли в него широкий круг образованных русских людей, отойдя со временем в тень. Первыми учениками этих «посланников Дьявола» стали новгородские священники Алексей и Денис. Влияние ереси со временем распространилось и на Москву. Великий князь Иван III, демонстрируя свою либеральность в этом вопросе, назначил в 1480 году Алексея протопопом в Успенский собор Московского Кремля, а Дениса — священником в Архангельский собор. Действуя тайно и хитроумно, эти проповедники ереси нашли себе слушателей даже при дворе. Таковыми были, например, близкий к великому князю дьяк Федор Курицын и дочь государя молдавского княгиня Елена Стефановна (Волошанка) — вдова рано умершего старшего сына Ивана III. Федор Курицын служил посольским дьяком, именно он проводил переговоры с государями Молдавии и Венгрии о союзе против Польско-Литовского государства. Курицын имел свободный вход к великому князю. С конца 80-х годов он стал уже одним из ближайших советников великого князя. Курицын был тесно связан с невесткой князя и приложил немало усилий для того, чтобы в 1498 году наследником московского престола был объявлен ее пятнадцатилетний сын.

По-видимому, Иван III прикрывал еретиков для того, чтобы шантажировать ими официальную иерархию, часто встававшую на его пути. Он был мастером интриг и пользовался для их плетения любой полезной нитью. Что же касается религиозных принципов, то здесь Иван отнюдь не являлся строгим «ревнителем благочестия». Для него важнее была задача укрепления личной власти и подчинения Церкви под свой контроль. И здесь еретики могли сыграть положительную роль, выступив в качестве «разменной монеты». Нужно было только выждать момент, когда государю будет выгодно отдать их на расправу хранителям православия. Вот, в сущности, и вся стратегия Ивана III в отношении жидовствующих. Как говорится, разделяй и властвуй…

Активное церковное сопротивление ереси возглавили новгородский архиепископ Геннадий и Иосиф Волоцкий. Первый руководил борьбой в Новгороде, второй стал добиваться уличения и преследования жидовствующих в Москве. Геннадий открыл существование тайного общества и донес о том великому князю и митрополиту, а сам приступил к розыску. Некоторые из еретиков были уличены и преданы казни, другие подверглись заточению, третьи принесли покаяние. В результате в Новгороде еретики присмирели. Не так было в Москве: там ересь находила покровительство, с одной стороны, в Курицыне, с другой — в новом митрополите Зосиме (1490–1494).

17 октября 1490 года по державной воле Ивана III в Москве был открыт Собор, на котором допросили еретиков, обличили и предали их проклятию. Некоторых из них сослали в заточение, других же отправили в Новгород к святителю Геннадию, который, давно желая искоренить настоящее зло и страхом наказания предотвратить будущее, подверг еретиков всенародному позору. Но в списке осужденных не было главных идеологов ереси. Например, Собор присудил наказать Дениса, но при этом Алексея не тронули. Церковный Собор 1490 года, таким образом, не смог решительно покончить с ересью, и вся борьба была еще впереди.

Распространению ереси благоприятствовало еще одно немаловажное обстоятельство. В 1492 году на Руси ждали конца света. Вместе с христианской литературой из Византии к нам пришло поверье, что с концом седьмой тысячи лет от сотворения мира наступит его конец. Все календари заканчивались 1492 годом. Дальше следовал такой текст: «Здесь страх, здесь скорб; аки в распятии Христова сей круг бысть, сие лето и по конец явился в неже чаем и всемерное Твое пришествие». Но ничего катастрофического в тот год не произошло. Это дало возможность жидовствующим задавать христианам язвительные вопросы вроде таких: отчего же не приходит Христос? а не лживы ли ваши книги? — и т. д. Теперь митрополит московский Зосима стал открыто поддерживать еретиков. Вместе с Курицыным они усилили пропаганду своих идей в столице. Одновременно с этим ересь снова усилилась и в Новгороде. В это время предводителем еретиков был Юрьевский архимандрит Кассиан. Присланный на это место из Москвы по ходатайству Федора Курицына, он собирал к себе разбежавшихся из Новгорода еретиков.

С целью противодействия этому Геннадий призвал себе на помощь Иосифа Волоцкого. Они оба стали действовать решительно, несмотря на силу ереси при дворе. Хотя митрополит Зосима принужден был в 1494 году оставить кафедру, но для искоренения зла нужно было участие Церкви, нужен был новый Собор. Иван III, не желая открыто поддерживать еретиков, в то же время по возможности сдерживал гонения против них. И лишь осенью 1503 года великий князь отступился от своих прежних собеседников и пообещал Иосифу Волоцкому, что скоро начнет «обыскивати еретиков». Возможно, на его решение повлияло и то обстоятельство, что еретики пользовались сочувствием опальной теперь Елены Волошанки.

В 1504 году был созван церковный Собор. В числе заседавших на нем был и игумен Волоколамский Иосиф Волоцкий. Он требовал казни еретиков. Обвиняемые решились открыто защищать свое учение, но это им не помогло. Главные из еретиков были осуждены на смерть и всенародно сожжены в клетке (в их числе были, в частности, брат Федора Курицына Волк и архимандрит Кассиан); другим резали языки, иных заключали в темницу. Осужденные хотели было спасти себя раскаянием, но Иосиф настаивал, что притворство, вынужденное страхом наказаний, не есть раскаяние истинное и потому не должно приниматься во внимание.

Казни еретиков странным образом совпали с темной кончиной попавшей в опалу и заточенной вместе с сыном Дмитрием в темницу в 1502 году княгини Елены Стефановны. «Тое же зимы генваря 18 (1505 года. — А. А.) в суботу преставися великая княини Елена Волошенка великого князя Ивана Ивановичя, и положиша ея в церкви у Вознесения на Москве», — говорит летопись. В день смерти Елены церковь праздновала память святителя Афанасия Александрийского — знаменитого борца с еретиками…

Конечно, и в большой политике бывают случайные совпадения, но если даже княгиня и умерла своей смертью, то сам факт ее тюремного заключения свидетельствует о ее причастности к крупной политической игре. Наивно полагать, что жидовствующие были романтиками от религии и не думали о захвате политической власти. В их рядах находилась мать наследника престола княгиня Елена Стефановна, тогдашний министр иностранных дел Федор Курицын, крупнейшие иерархи церкви и значительное количество представителей московской знати. Это была серьезная общественная сила. До тех пор, пока великий князь Иван III благоволил к ним (а так и было на протяжении большей части его правления), еретики копили силы и крепили ряды явных и тайных сподвижников. Но в какой-то момент их тайная организация должна была обнаружить себя решительным выступлением против официальной церкви и самого князя. Собор 1490 года показал, что они в состоянии вести борьбу на самом высоком уровне: преследования не затронули их главных идеологов и «серых кардиналов» движения. Известные нам источники ничего не говорят о людях типа Схарии, зачинателях и вдохновителях ереси. Но ясное дело, что никуда они не делись и по-прежнему продолжали участвовать в деятельности секты. Понятна и конечная цель заговорщиков — возвести на трон сына Елены Волошанки Дмитрия и править от его имени.

Обрисуем вкратце ситуацию, сложившуюся в борьбе за московский престол в конце XV века. Она воистину напоминает шекспировскую драму. Ее начало восходит к 1467 году, когда «смиренная и кроткая» Мария Тверитянка, первая жена Ивана III, отошла в мир иной. От нее у великого князя остался сын Иван (его называли еще Иван Молодой), будущий муж Елены Волошанки. Оставшись вдовым, Иван III стал думать о новой супруге. Ею стала София Палеолог, племянница последнего византийского императора. После рождения трех дочерей она в 1479 году принесла мужу долгожданного наследника, нареченного в честь деда Василием (впоследствии родились еще пять сыновей и три дочери). Так появилась вторая мужская линия потомков Ивана III, которая могла претендовать на московский престол в случае кончины великого князя. Соответственно возник и очаг напряженности в отношениях между Иваном Молодым и княгиней Софьей, которая искренне переживала, что в случае прихода к власти пасынка ее детей ждет гибельная участь.

Но 7 марта 1490 года в возрасте 32 лет Иван Иванович Молодой скончался. Следствие установило, что он был отравлен венецианским лекарем Леоном, который приехал в Москву из Рима зимой 1489/90 года в числе разного рода иностранных умельцев, сопровождавших родного брата Софьи, Андрея Палеолога. По прибытии в российскую столицу этот приезжий врач обратил внимание, что князь Иван Иванович Молодой страдает болезнью ног и ходит с трудом. «…И видев лекарь жидовин мистр (магистр. — А. А.) Леон похваляся рече великому князю Ивану Васильевичю, отцю его: «Яз излечю сына твоего великого князя Ивана от тоя болезни; а не излечю яз, и ты меня вели казнити смертною казнью». И князь великий няв тому веру, веле ему лечити сына своего великого князя Ивана, лекарь же дасть ему зелие пити и жещи нача стькляницами по телу, вливая горячюю воду; и от того ему бысть тяжчае и умре. И того лекаря мистра Леона велел князь велики поимати, и после сорочин (сорокадневного траура. — А. А.) сына своего великаго князя Ивана повеле его казнити смертною казнью, головы ссещи». Так лаконично повествует обо всей истории летопись. Истории, добавим, очень темной. Даже после прошествия пяти с лишним веков историки не в силах расследовать это преступление.

Смерть Ивана Молодого была выгодна Софье. Это очевидно. Отношения между пасынком и мачехой были неприязненные. Кроме того, венецианский лекарь приехал в делегации, возглавляемой ее братом. Но, с другой стороны, Андрей Палеолог не мог нести ответственность за мастеров искусства, прибывших искать счастья в северной стране. Да и лечение проводилось с одобрения Ивана III. Курбский прямо обвинял его в отравлении собственного сына. Комментируя это обвинение, Н. С. Борисов, автор книги «Иван III», пишет: «В это трудно поверить. И дело не только в человечности, без некоторого присутствия коей не обходится никто. Такой поворот событий, открывавший путь к престолу детям Софьи, был и в самом деле выгоден деспине (повелительнице. — А. А.). Однако самого Державного он ставил в крайне сложное положение. Вероятно, в этой интриге Иван III, приказавший сыну воспользоваться услугами тщеславного лекаря, оказался лишь слепым орудием в руках хитроумной гречанки». Итак, что же, заказчица убийства — Софья? Думаем, что нет.

Историки почему-то забывают, что в смерти Ивана Молодого были заинтересованы также и жидовствую-щие. Леон, напомним, был иудеем, но не это самое главное. Обратим внимание на дату убийства. 7 марта 1490 года было полнолуние, в этот день праздновалась иудейская Пасха. А в канун этого дня («стык в стык») иудеи отмечают праздник Пурим — день гибели своих врагов — в честь кровавой расправы над персами, описанной в Книге Есфири. Убийство Ивана Молодого было ритуальным жертвоприношением, совершенным врачом-иудеем. Это было понятно всем заинтересованным лицам. Другое дело, как добраться до истинных организаторов убийства? Казнив лекаря, Иван III обрубил ниточки, ведущие к его сообщникам. Организация еретиков, подчеркнем, была тайной. Ее члены не заботились о распространении нового учения в народе. Они тщательно отбирали кандидатуры для вербовки в среде высшего духовенства и властных структур. Приверженцам ереси предписывалось «держать жидовство тайно, явно же христианство».

Очень показательно в этом смысле небольшое сочинение, написанное одним из вождей еретиков Федором Курицыным. Оно называется «Лаодикийское послание». Уже само это название настраивает на серьезный философско-религиозный анализ послания. «Лаодикия» в переводе с греческого означает «народный суд». Это имя носил большой и богатый малоазийский город. Лаодикийская Церковь называется в числе семи Мало-азийских Церквей, упоминаемых Иоанном Богословом в Откровении (3: 14). Знаменитый евангелист обличает лаодикийцев за недостаток веры и пристрастие к земным удовольствиям. Ангелу Церкви Лаодикийской Господь провещал через тайновидца Иоанна: «Я богат, разбогател, говоришь ты, и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Откровение 3: 17). Произведение Курицына служит своеобразным ответом Иоанну, обоснованием своей позиции. Формулируя ее, Федор Курицын как бы выставляет ее для «народного суда», это, если хотите, его политический манифест, тот круг идей, которым он следует.

Содержательная часть послания крайне невелика и состоит всего из девяти строк. Его переводы на современный русский язык значительно разнятся между собой, так как зашифрованный смысл написанного достаточно сложен. Поэтому приведем текст курицынского манифеста по-древнерусски:

«Душа самовластна, заграда ей вера.

Вера – наказание, ставится пророкомъ.

Пророк – старейшина, исправляется чюдотворением.

Чюдотворения дар мудростию усилеетъ.

Мудрости – сила, фарисейство – жителство.

Пророкъ ему наука, наука преблаженная.

Сею приходим в страх Божий.

Страх Божий – начало добродетели.

Сим вооружается душа».

Ключевым словом в этом «символе веры» является фарисейство. Курицын заявляет его в качестве основополагающего принципа жизни. Но, как известно, фарисеи — это правоверные иудеи, ревностные последователи Моисеева Закона. Именно они не приняли Иисуса Христа, а Сам Спаситель многократно обличал их за искажение истинной веры. Предрасположенный к иудаизму, Курицын ставит Моисеев Закон выше Благодати (заповедей Христовых). К христианству же он рекомендует относиться по-фарисейски, то есть быть двуликим и практиковать в своих толкованиях двойные стандарты. Овладеть такой «мудростью» можно лишь с помощью наставника, некоего «пророка-старейшины», волей которого и будет ограничено самовластье души. Но и уроки пророка можно творчески переосмысливать и подправлять. Это путь саморазвития и самосовершенствования личности.

Иосиф Волоцкий обвинял Курицына в причастности к чародейству и астрологии: «И звездозаконию учаху и по звездам смотрети и строити рожение и житие человеческое». Это стремление понять природу и законы, которым она подвластна, стремление к научному знанию. Его и открывает человеку пророк, указывает жаждущему путь к богатствам знания, накопленным ранее. Но это отнюдь не предел познания, на свете еще много неясного и непознанного, много «чудес» и «чюдотворений». Размышления над ними делают человека мудрее и заставляют отказаться от мысли о всемогуществе собственного разума с его вековечной мечтой «объять необъятное». Бог — архитектор Вселенной, все в природе подчинено его законам, и не следует в своей гордыне излишне полагаться на силы человеческого разума. Как говорится, что позволено Юпитеру, то не позволено быку.

Текст послания написан в духе жидовствующих, во всяком случае, акценты и приоритеты в нем расставлены в соответствии с их учением. Кроме того, во второй части сочинения, где содержатся элементы алфавитной мистики и цифровой тайнописи, Курицын демонстрирует свое знакомство с учением Каббалы. А уж это самый верный признак увлечения иудаизмом. Таким образом, как один из вождей движения, Курицын указывал каждому новообращенному в ересь и конкретный путь совершенствования личности — через приобщение к каббалистическим опытам. Курицын, как видим, был чрезвычайно образован, умен, но в то же время скрытен и хитер. Он идеально подходил для руководства тайной организацией. К тому же он имел значительный вес при дворе, и бороться с ним его оппонентам было чрезвычайно трудно.

Еретики всячески способствовали распространению слухов о причастности Софьи к смерти Ивана Молодого. Но Иван III на провокацию не поддался. Более того, он не препятствовал обличениям жидовствующих, прозвучавшим на Соборе 1490 года, и преследованию некоторых из них. Атака на еретиков тогда, правда, не удалась. Во-первых, это связано с тем, что на Руси еще не было опыта борьбы с тайными союзами. Имей Иван III у себя инквизицию, Курицына и его сторонников сожгли бы в два счета. Во-вторых, Иван III опирался ранее на их помощь в своей борьбе с Новгородом. В тот период еретики вроде Алексея и Дениса на деле доказали свою преданность московскому князю, отчего и получили затем выгодные назначения в столице. Тем не менее решения Собора 1490 года можно считать ответным ударом христианской партии за убийство сына Ивана III.

Ход дальнейшей политической борьбы между приверженцами Софьи (православными) и Елены Стефановны и Курицына (жидовствующими) за московский престол удобно изложить в виде хроники последовательных событий.

Осень 1497 года. Иван III распорядился подготовить торжественный обряд «венчания на царство» внука Дмитрия. Узнав об этом, сторонники Софьи и княжича Василия составили заговор. Предполагалось физическое устранение Дмитрия, а также бегство княжича Василия на Белоозеро. Однако все это так и осталось замыслами.

Декабрь 1497 года. Князь узнает о заговоре. Следует арест всех его участников, включая Василия, и свирепая расправа: шесть человек были казнены, многие из «детей боярских» заключены в тюрьму.

В ходе расследования выяснилась причастность к заговору Софьи Палеолог. Утверждалось, что Софья добыла яд для умерщвления Дмитрия и готовилась пустить его в ход. В летописи записано: «И в то время опалу положил князь великий на жену свою, на великую княгиню Софию, о том, что к ней приходиша бабы с зелием; обыскав тех баб лихих, князь великий велел их казнити, потопити в Москве реке нощию, а с нею с тех мест нача жить в брежении».

4 февраля 1498 года. 14-летний Дмитрий Иванович был торжественно объявлен наследником престола в Успенском соборе Московского Кремля. Софья и ее сын Василий на коронации отсутствовали.

Январь 1499 года. Иван III обрушил гнев на своих давних фаворитов князей Патрикеевых. Глава дома, Иван Юрьевич Патрикеев, был приговорен к смертной казни, которую в последний момент заменили пострижением в монахи и ссылкой в Троице-Сергиев монастырь. Его сын Василий Косой (будущий вождь нестяжателей Вассиан Патрикеев) отделался пострижением и ссылкой в Кирилло-Белозерский монастырь. На плаху отправился лишь зять Ивана Патрикеева — князь Семен Иванович Ряполовский. Клан Патрикеевых поддерживал Дмитрия и был его опорой.

13 февраля 1500 года. 14-летняя дочь Феодосия, дочь Ивана III и Софьи, выходит замуж за князя Василия Даниловича Холмского — сына знаменитого полководца.

11 апреля 1502 года. Арест Елены Волошанки и ее сына Дмитрия. Условия содержания им определены самые жестокие.

14 апреля 1502 года. Князь Василий объявлен наследником престола.

Победа православной партии досталась не без труда. Но Иван III самолично расставил все акценты в этом крайне запутанном политическом противостоянии. Русский правитель впервые столкнулся с действием изощренной тайной организации внутри страны и в своем окружении. Остается неизвестным, как сложилась судьба Курицына, и с конца 90-х годов о нем нет никаких сведений. Но его роль советника при Дмитрии перешла к князю Патрикееву. Великий князь, похоже, до самого последнего момента доверял и ему, и поддерживавшим его еретикам. Что же отпугнуло монарха от них?

Кажется, что за давностью лет до этой тайны уже не докопаться. Однако зададимся очень простым вопросом: чего же, собственно, добивались жидовствующие? Ответ очень прост: возможность иудеям селиться в России. В Западной Европе в то время усилились гонения на евреев. В 1492 году их изгнали из Испании, и вопрос о массовом перемещении в страны Восточной Европы был для них самым что ни на есть животрепещущим. Дипломаты-резиденты вроде Схарии уже задолго до этого наводили мосты и завязывали дружеские связи с правителями восточноевропейских государств. Там же, под прикрытием этих друзей, они создавали тайные структуры, на которые можно было бы опереться при проведении тех или иных политических акций. Местные члены тайных союзов, как правило, и не подозревали об истинных целях организации. Им рассказывали байки о различиях религиозных учений, о конце света и церковных таинствах, но требовали решения вполне конкретных политических вопросов. Иван III в беседе с Иосифом Волоцким признавался, что еретики пытались привлечь его на свою сторону. Разговоры с ними не могли обойти «еврейский вопрос». И тут-то государь вполне мог смекнуть, чего от него хотят. А поскольку нрава он был крутого, то и слетели Патрикеевы и иже с ними со своих теплых местечек…

Глава 8

«Антихрист» на троне

Имя «Антихрист» означает нечто противоположное Мессии-Христу. «Антихрист — это глава противников Христа», — определяет Британская энциклопедия, подчеркивая руководящую роль грядущего врага Церкви. Согласно христианскому учению, он будет правителем последнего мирового царства. И если Христос титуловался Царем Иудейским символически, то его адский конкурент будет подлинным царем над всем мирозданием.

Каковы цели Антихриста? Прежде всего «соблазнить Церковь». Это толкуют так, что Антихрист воспользуется христианской верой, чтобы обратить ее в свою пользу, занять в сознании верующих место Христа. Антихрист не отменит веру: он извратит ее, то есть заменит веру в Христа верой в себя. Стремясь занять место Бога, узурпатор будет требовать абсолютного доверия, покорности и поклонения. На этом этапе Антихрист выступит как искуситель Церкви, проверяющий ее на прочность. Если бы Церковь отдалась ему безропотно, то, следует думать, Антихристу не нужно было бы прибегать к насилию. Но поскольку этого не случится и Церковь окажет ему сопротивление, то он изольет на нее всю свою ярость и станет последним и самым жестоким гонителем христианства. Почти все более или менее значительные исторические фигуры, цари и полководцы, вступавшие в конфликт с Церковью, воевавшие с христианскими государствами, награждались именем Антихриста. Римские император Нерон, пророк Мухаммед, султан Саладин, хан Батый, наконец, Петр I и Сталин объявлялись верующими либо Антихристами, либо его предтечами и проводниками.

Учение об Антихристе

Обычно Антихриста изображали безобразным и отвратительным монстром. Средневековые художники рисовали его в виде апокалиптического «зверя, выходящего из бездны» — четвероногого звероподобного чудовища со множеством рогов, с огромными торчащими клыками. «Плоть у него вся смрад и зело дурна, — писал протопоп Аввакум, — огнем пышет изо рта, а из ноздрей и из ушей пламя смрадное исходит». Не менее зловещим страшилищем представлен Антихрист в апокрифическом «Видении Даниила»: «Ростом он будет 10 локтей, волосы его в длину будут достигать ног его, огромен и трехглав, след ноги его велик, глаза его как утренняя звезда восходящая. Зубы его снаружи железные, а щеки его стальные. Правая рука его железная, а левая — медная; и правая рука его [длиною] в 3 локтя». Прочитав это описание, нельзя опять-таки не вспомнить о нашем Змее Горыныче, ставшем одним из прообразов Антихриста.

Но временами, словно бы освобождаясь от демонизации, его облик приобретал вполне человеческие черты. Хотя и в этом случае в нем было что-то отталкивающее. «Весь он плешивый, глаза маленькие, на лбу высыпь проказы, — сообщается о будущем «сыне Сатаны» в еврейском апокрифе «Тайны Симона бен Похай», — правое его ухо закрыто, левое открыто; когда кто-либо говорит ему что-нибудь хорошее, он наклоняет к нему свое закрытое ухо, если же дурное, он обращает к нему свое открытое ухо». Вместе с тем существовала иконографическая традиция, сближающая облик Антихриста с образом Христа. В основе этой традиции лежали теологические размышления, приводящие к выводу о некоем персональном дуализме Христа и Антихриста, которые хотя и противоположны друг другу по определению, но противоположны зеркально, то есть внешне подобны.

С самого момента создания и оформления христианства все истинные его последователи живут в ожидании Второго Пришествия Спасителя. Но перед этим, согласно Апокалипсису (Откровению Иоанна Богослова), должен появиться Антихрист, который возглавит борьбу против христианской церкви. По сценарию, изложенному Иоанном Богословом, зверь Апокалипсиса (Антихрист), олицетворяющий мировое зло, будет побежден посланником Бога — Ангелом и брошен в преисподнюю. После этого начнется тысячелетнее царствование воскресших святых и мучеников (это так называемое первое воскресение). По истечении этого срока произойдет последняя битва сил добра и зла. Местом решающего сражения Сатаны с Богом станет Армагеддон — горная местность Мегиддо, расположенная вблизи Хайфы. Битва завершится окончательной победой Христа и Страшным судом, на котором определится посмертная судьба всех воскресших людей: непрощенные грешники отправятся в ад, в то время как спасенные будут жить в небесном Иерусалиме.

Период между Первым и Вторым Пришествиями мыслится противоположностью будущего истинно Божественного мироустройства. «Мир сей», не принявший благой вести Христа, воспринимается в качестве строго отрицательной категории. Он не просто еще не воцерковлен, а принципиально антицерковен и напрямую связывается с доминирующим влиянием Антихриста, именуемым Князем мира сего. Казнь Христа стала моментом торжества его главного врага, она обозначила наступление нового этапа развития человечества, который можно характеризовать как цивилизацию Антихриста. С происками Дьявола Церковь связывает гонения на первых христиан, возникновение разноообразных ересей, его тайная и явная деятельность привела к отпадению Запада (латинства) от Православия, вызвала падение Константинополя, русский раскол и т. д. Антихрист как бы незримо стоит за всеми бедами Церкви, вплоть до времени установления тысячелетнего царства он будет оставаться влиятельнейшей силой, определяющей состояние нашего мира. В этом смысле его можно назвать героем нашего времени, главным действующим лицом современного миростроения.

Вполне вероятно, что рассуждения подобного рода кому-то покажутся слишком отвлеченными и даже надуманными. Что ж, у христианства тоже есть свои мифы. Один из них — о таинственном магическом значении числа, составленного из трех шестерок, «числа зверя». Такие мистические ощущения у христиан породили следующие слова Апокалипсиса: «Здесь мудрость. Кто умеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это число человеческое: число его шестьсот шестьдесят шесть (Откровение 13: 17–18). О смысле этой комбинации цифр спорило не одно поколение богословов. Многие из них в конечном итоге сошлись во мнении, что число Зверя следует соотносить с выражением «Царь Израиля». Если записать его древнееврейскими буквами, найти с помощью правил Каббалы для каждой из них числовое значение, а потом сложить все эти числа, то в сумме как раз и получится «дьявольское» число. Странным во всем этом толковании является только то, что евангелист Иоанн выглядит умудренным каббалистом и знатоком древней иудейской традиции. Но других сколько-нибудь разумных гипотез о тайне числа Зверя, насколько нам известно, более нет.

Мистика чисел может заворожить не только религиозное сознание. Что же говорить об ощущениях верующих, живших в преддверии 1666 года — года, отмеченного клеймом Дьявола. Среди старообрядцев в то время особую популярность имела так называемая «Книга о вере», где год 1666-й указывался как год великой грозы и несчастья для церкви. Там же припоминалось и пророчество Апокалипсиса. Если в 1666 году надо ждать Антихриста, а царство этого врага Божия, согласно пророчествам Иоанна, продлится два с половиной года, то конец миру, значит, наступит в 1669 году. Впечатление от этих «логических» выкладок было такое сильное, что во многих местностях тогдашней России с осени 1668 г. люди перестали заниматься обыденными делами, забросили поля, не пахали, не сеяли. С самого начала 1669 г. они пренебрегали занятиями по хозяйству, собирались под открытым небом, молились, постились, каялись друг другу в грехах и ждали с замиранием сердечным каждой полуночи, так как в полночь, по преданию, раздастся страшный звук трубы архангельской, возвещающей пришествие Сына Божия для последнего суда над миром.

Но 1669 год прошел, не принеся никаких ужасов. Одни стали тогда говорить, что нечего ждать чувственного Антихриста, видимого и осязаемого, нельзя и буквально понимать все сказанное о нем: Антихрист придет и воцарится духовно, да он и пришел уже духовно и царствует. Другие победоносно возражали против этого мнения, доказывая, что Священное Писание ясно говорит не о духовном, а именно о чувственном Антихристе и вопрос о времени его появления на Земле требует уточнения.

Знатоки Священных текстов еще раз пересмотрели все сказания и пророчества и нашли большую ошибку в прежних выкладках. Дело в том, что традиционно отсчет вели от Рождества Христова, а Сатана был связан на тысячу лет при воскресении Христовом. Пришествие Антихриста, следовательно, надо отодвинуть на срок всей земной жизни Господа, т. е. на 33 года, и ждать его в 1699 году, а конца вселенной — в 1702 году. Волею судьбы это время пришлось как раз на начало преобразований Петра I. И трудно отделаться от мысли, что в этом совпадении была какая-то роковая предопределенность.

Русский Дракула

25 августа 1698 г., ровно за пять дней до наступления нового года, когда ожидалось появление Антихриста, царь Петр возвратился из-за границы в Москву. Не заезжая в Кремль, не поклонившись мощам чудотворцев, не побывав у гробов родителей в Архангельском соборе, проехал он прямо в Немецкую слободу, где часть ночи пропировал у Лефорта, а остальную в солдатской избе у своих преображенцев. На следующее утро, принимая поздравления с приездом, царь собственноручно обрезал несколько пышных боярских бород. Это было открытым вызовом патриарху Адриану, который почти что накануне осудил брадобритие как смертный грех, грозя модникам лишением священных тайн и христианского погребения. Адриан издал целое послание против брадобрийц, именуя их «котами», и стращал православных вопросом: если они обреют бороды, то где станут на Страшном суде: с праведными ли, украшенными брадою, или с бритыми еретиками?

1 сентября, в Новый год, царь не присутствовал на торжественной церемонии в Кремле, не принимал на новолетие патриаршего благословения и не «здравствовал народ». Весь день и добрую часть ночи провел он на пиру у воеводы Шейна, и стояло там море разливанное. Среди гостей шныряли с гримасами и ужимками царские шуты и резали ножницами последние бороды, владельцы которых, не поняв царского намека, не обрились и явились на царский пир во всей старорусской красе.

Затем началась суровая расправа со стрельцами. Петр присутствовал при допросах и пытках стрельцов. Ходили слухи, что один из стрельцов, которого пытал Петр, плюнул ему в лицо, крикнув: «Вот тебе, собачий сын, Антихрист!» Патриарха, который со святыней пришел печаловаться за стрельцов, он прогнал грубыми словами.

Петр сам рубил головы стрельцам и заставлял то же делать своих приближенных и придворных. 30 сентября 1698 года царь собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам. 17 октября князь Ромодановский отсек четыре головы; Голицын — одну, но по неумению несказанно увеличил муки казнимого. Любимец Петра Алексашка Меншиков хвалился, что обезглавил 20 человек. Став сам, к ужасу народа, убийцей, Петр хотел, чтобы палачами стали и придворные. «Каждый боярин, — сообщает Соловьев, — должен был отсечь голову одного стрельца: 27 октября для этой цели привезли 330 стрельцов, которые и были казнены неумелыми руками бояр. Петр смотрел на зрелище, сидя в кресле, и сердился, что некоторые бояре принимались за дело трепетными руками». Мертвые тела стрельцов не захоранивали, а сваливали в ямы, куда бросали и трупы животных. В данном случае, выступая против естественных человеческих норм, требующих захоронения убиенных, царь обнаружил в себе то страшное и звериное, что традиция с давних времен приписывала обитателям преисподней. Есть основания полагать, что в самой казни царь видел исполнение некоего священного ритуала. Так, двумя годами ранее, после раскрытия заговора стрельцов, он приказал вырыть гроб Ивана Милославского, привезти его на свиньях к месту казни и поставить открытым около плахи таким образом, чтобы кровь казненных стрельцов лилась на смертные останки боярина. При каждом взмахе топора кровь казнимых фонтаном проливалась на прах кровного врага. Все это очень похоже на жертвоприношение Сатане. И как знать, не ощущал ли он в момент казни стрельцов себя воплощенным Антихристом?

К тому времени в народе поползли слухи: за границу уехал действительно царь, да царь ли оттуда явился? Стали рассказывать, что настоящий царь скрылся, а на его место пришел немчин. И тот, кто царствует, «не наш государь, а немец; а наш государь в немцах в бочку закован и в море пущен», а этого немцы прислали, чтобы он нас обасурманил. Другие стали рассказывать, что Петр родился от немки и Лефорта и подменен царице Наталье.

В 1700 г. в Преображенский приказ явился певчий Федор Казанцев с доношением: приходили-де к нему зять его подьячий Алексеев с женой и сказали: «Живут они у книгописца Гришки Талицкаго и слышат от него про государя всякие непристойные слова; да он же, Гришка, режет неведомо какие доски, хочет печатать тетради и, напечатав, бросить в народ». Талицкаго схватили, пытали, и он сознался, что составил письмо, будто настало последнее время, и в мир пришел Антихрист, государь российский. Слушаться его, следовательно, не надо, податей платить не следует: то все грех. А надо взыскать нового царя именем Михаила и идти с ним против Петра, царя-Антихриста. Тетрадки Талицкого читались нарасхват и не только в простом народе, но и среди высшего духовенства. Многие знали и автора, но не выдавали, пока не пришло это в голову певчему Казанцеву. Дело кончилось тем, что Талицкого сожгли, а местоблюститель патриаршего престола, рязанский митрополит Стефан, составил книгу о знамениях пришествия Антихристова, где доказывалось заблуждение тех, кто считал это пришествие состоявшимся. Как водится, казенное произведение митрополита Стефана не читали, а про Талицкого говорили, что он «мученик свят».

Что Петр Антихрист, твердили повсюду, говорили об этом и в 1700 году, не переставали повторять и во все следующие годы, даже после кончины императора. Не было недостатка в обличителях, которые сами в лицо Петру хотели сказать это. В 1704 году простой рабочий человек, некто Андрей Иванов, нижегородец, пришел, чтобы сказать государю, «что-де он, государь, разрушает веру христианскую, велит бороды брить, платье носить немецкое и табак велит тянуть. О брадобритии писано с (за)прещением в изложении соборном. А про платье написано: кто станет иноземное платье носить, тот будет проклят, а где про то написано, того не знаю, потому что грамоте не умею. А кто табак пьет, и тем людям в старые годы носы резывали. А на Москве у него, Андрея, знакомцев никого нет, и с сказанными словами к государю его никто не посылал — пришел, потому что у них в Нижнем посадские люди многие бороды бреют и немецкое платье носят и табак тянут, так надо, чтоб государь велел все отменить». Даже сквозь сухой подьяческий протокол следствия проступает наивный образ обличителя, думавшего, что он идет на подвиг. Таких людей было много, и они были той живой почвой, которая жадно впитыала в себя слух, что Петр — Антихрист. Андрея Иванова, конечно, пытали — «жгли огнем», отчего он и умер. В деле есть пометка: «а умре он, Андрей, по-христиански»; это значит, что он не был старообрядцем и выражал мнение православных нижегородцев.

Среди самих же старообрядцев долго сохранялось мнение, что Петр был чувственный Антихрист, и все наследники его — только перевоплощения Антихристовы. В рукописных сочинениях, выходивших из-под пера старообрядческих начетчиков, вопрос о Петре-Антихристе разбирался и трактовался на все лады, как вопрос решенный; писатели подбирали только все больше и больше доказательств, что это так. В лицевых, т. е. иллюстрированных, толковых апокалипсисах того времени фигура Антихриста имеет иногда явное стремление быть похожей на Петра. Причем это не карикатуры, а искусно сделанные рисунки. Слуги Антихристовы неизменно изображаются в зеленых мундирах петровских солдат. На картине с надписью: «егда услышите брани и нестроение», изображены петровские солдаты, сражающиеся с «народом»; над картиной, изображающей, как солдаты расстреливают связанных старцев, одетых во власяницы, надпись гласит: «оружием от дьявола падут»; на одной картине представлено, как «все грады чрез послания» попадут в подвластие Антихристу: изображены ворота города, у которых человек в красном кафтане читает развернутый свиток, рядом с ним барабанщик бьет в барабан — картина, навеянная созерцанием прочтения на рынках петровских указов. В другой статье есть картина с такой надписью: «Тогда послет в горы и в вертепы и в пропасти земные бесовские полки, во еже взыскати и изобрести скрывшаяся от очию его и тех привести на поклонение ему». На картине изображено: внизу в левой части под красным балдахином сидит Антихрист на престоле и указывает рукою вперед; справа выступает отряд солдат, предводительствуемый синим дьяволом, ведущим команду к скиту, стоящему среди леса, вверху изображены высокие горы с пещерами, в которых спасаются люди Божии; два отряда солдат в петровских мундирах, предводительствуемые дьяволами, подымаются вверх к пещерам.

Но так изображали Петра. А что думал обо всем этом он сам? Отмахивался, как от ненужных глупостей, и потихоньку посмеивался над людским суеверием? А может быть, тайно гордился этим сравнением и хотел действительно походить на сына Сатаны? С этой стороны образ Петра, кажется, еще не рассматривали. Но возможно ли заглянуть в его душу? Кто вы, герр Питер?

Ситуация, в которую попал Петр, в высшей степени необычна. Вступить на престол в канун ожидаемого конца света дано не всякому. Уже одно это обстоятельство рождает ощущение избранности. Это знак судьбы, о котором правитель не может не думать, даже если он предельно скептически относится к числовой мистике. Его подданные верят во всю эту «белиберду», и их тревожное ожидание, проходя сквозь кремлевские стены, раздражает, тяготит и толкает к действию. Но какому? Если уж народ живет в ожидании катаклизма, то какой сюрприз ему преподнести? Если Бог распорядился поставить его у руля корабля российского в момент всеобщего смятения, то царь должен продемонстрировать свою капитанскую волю и провести свое судно в обход рифов и мелей. Только где заполучить необходимые знания и навыки управления?

Отсутствие систематического образования — серьезнейший недостаток Петра. По старомосковскому обычаю его начали учить с пяти лет. Только на роль учителя быд определен не больно грамотный и отягощенный научными знаниями дьяк Никита Зотов. Считалось, что нечего тратить силы на образование младшего царевича, который все равно сидеть на престоле не будет. Петр прошел с Зотовым Азбуку, Часослов, Псалтырь, даже Евангелие и Апостол. Уже подростком и взрослым он мог читать и петь на клиросе не хуже дьячка, знал наизусть большие куски Евангелия и Апостола. Но это, в общем, и все. Известно, что Петр любил книжки с картинками. С позволения царицы из дворцовой библиотеки приносились книги, и живописцы из Оружейной палаты копировали интересующие Петра иллюстрации. В итоге у мальчика составились «потешные тетради», где красками и золотом были изображены солдаты, города, войны, содержались тексты сказок и повестей. Этот яркий мир его тетрадей, похоже, вдохновлял Петра в течение жизни. Но что до более серьезных занятий, как грамматика или арифметика, то в них молодой человек явно не преуспел. Вообще все исследователи в один голос отмечают, что образование царя было бессистемно и исключало элементы философской или общенаучной подготовки. И вот такой человек должен был провести российский народ через роковую черту «конца света».

Конечно, можно, следуя некоторым историкам, называть переломным в судьбе Петра год 1695-й — год первого Азовского похода. Но вряд ли это правильно. И дело даже не в том, что он не принес победы (только следующий поход, организованный год спустя, привел к взятию Азова). Еще правительством царевны Софьи был заключен договор с Польшей и ее союзниками, обязывавший Россию принять участие в священной войне против турок. Дважды под руководством князя Голицына русская армия уже пыталась установить контроль над Крымом и Приазовьем. Поэтому Петр фактически продолжал дело своих предшественников. Кроме того, петровские начинания со строительством азовского флота никак нельзя признать удачными. Большая часть построенных под его руководством кораблей была годна лишь на дрова. Срубленные среди зимы, из мерзлого леса, в большинстве случаев неопытными и плохими судостроителями, они служили скорее образцом бесхозяйственности и самодурства царя. Достаточно сказать, что первым адмиралом русского флота был Лефорт, ничего абсолютно не смысливший ни в кораблестроении, ни в морском деле. Вековые дубовые леса в Воронежской губернии были вырублены во имя постройки двух десятков кораблей. Гигантские груды бревен валялись еще десятки лет спустя, свидетельствуя о хищнической, бессистемной вырубке лесов. Целая лесная область была превращена в степь, и в результате верховья Дона перестали быть судоходными. Тридцать пять же построенных кораблей сгнило в водах Дона. Да, сам Петр самоотверженно, с топором в руках работал на воронежской верфи, но разве это аргумент?

Другое дело, что и неудачный опыт тоже важен. Петр осознал, что ему надо учиться. Его первым «университетом» была Немецкая слобода, «Европа в миниатюре», как назвал ее К. Валишевский. Но учили там, главным образом, развлекаться. Петр же хотел воочию увидеть, чем живет и дышит европейская цивилизация. И он отправляется в путешествие. Стоит подчеркнуть, что шаг этот настолько же необычный, насколько и знаменательный. Мы не знаем в нашей истории ни одного примера, чтобы самодержец на год с лишним отбывал из родного Отечества на «курсы повышения квалификации». В этом посольстве Петр отвел себе скромную роль простого волонтера, едущего учиться морской науке. Это крайне примечательная деталь. Конечно же, Петр хотел во время поездки осмотреть достопримечательности Старого Света, познакомиться с правителями европейских государств и выдающимися людьми того времени, ощутить ритм и внутренний дух прогресса, провозглашаемый ими. Но его наипервейшей задачей все-таки было овладение теорией и практикой кораблестроения. Вот как задела царя неудача с созданием азовского флота!

В Голландии он под руководством мастера Поля усвоил все, «что подобало доброму плотнику знать». Поль был превосходным мастером-практиком, но теории ни он, ни другие голландские кораблестроители не знали, и Петру «зело стало противно, что такой дальний путь для сего восприял, а желаемого конца не достиг». Узнав, что теорию в совершенстве знают в Англии, Петр отправляется туда и в течение четырех месяцев буквально не вылезает с тамошних верфей. Все это не может не впечатлять. Так рождается характер победителя. Выучившись сам, он заставит учиться других. Думается, вдалеке от России, в голландских и английских мастерских совершалось то невидимое преображение личности, которая впоследствии вздыбила и перевернула Русь. Поверив в себя, Петр утвердился и во мнении о своем избранничестве и высоком предназначении. Если и раньше, пройдя «школу» Немецкой слободы, Петр представлял в общих чертах, куда надо бы направить свою страну, то теперь он ощутил в себе те внутренние силы, которые помогут ему на пути реформ. Образно говоря, за границу уезжал плотник-неудачник, а возвращался царь-мастер.

Любопытна хроника возвращения Петра домой.

15 июля 1698 года, в день, когда Петр собирался отправиться из Вены в Венецию, было получено письмо из Москвы, в котором сообщалось о новом бунте стрелецких полков. Узнав об этом, царь принимает решение о немедленном отъезде в Россию. Не сообщая никому причин, вызвавших столь поспешный отъезд, он 19 июля покидает Вену. В Москву Петр мчался день и ночь, делая только кратковременные остановки для обеда и смены лошадей. Лишь на четвертые сутки пути, то есть 22 июля, он остановился на ночлег. Как раз в этот день в Вене было получено известие о разгроме восставших стрельцов. Курьер, отправленный из Вены российским послом вдогонку Петру, сумел сообщить эту новость тогда, когда царь проехал Краков. Тем не менее Петр не изменил своему решению вернуться в Россию. Но дальнейший путь уже продолжал с длительными остановками.

В этом, как нам кажется, был строго продуманный план. Как мог рассуждать Петр? Судьба посылает знаки. Так отчего же не подыграть ей? Ждут Антихриста на Руси? Что ж, встречайте! Тем более что давно уже пора урезонить стрельцов. Год пришествия Дьявола должен запомниться всем! И это говорит не волонтер Петр Алексеев, а государь Всея Руси Петр Великий!

Русские люди отметили для себя, что после приезда из заграницы царь переменился. И это действительно так! Петр переменился внутренне, он почувствовал силу «сверхчеловека», способного крушить и ломать. Пройдет еще немного времени, и он действительно станет ощущать себя человекобогом, которому «все дозволено». Гордыня, помноженная на необъятное самолюбие, — вот любимый эликсир Сатаны. Петр будет с наслаждением прихлебывать его все оставшееся время своего правления. И это не фантазия, просто сведения из его «личного дела» дают слишком много поводов так думать.

Согласно христианскому учению, Антихрист должен родиться от падшей женщины, блудницы. Но именно такая репутация была у матери Петра, Натальи Кирилловны Нарышкиной. Молва называла в качестве истинного отца Петра и патриарха Иоакима, и конюха Мишку Доброва, и постельничего Стрешнева, и нескольких ее родственников — Нарышкиных… Среди всех прочих любовников Наталье Кирилловне приписывали еще и двоюродного брата, Петра Фомича Нарышкина. И был такой слух, что на самом-то деле отцом Петра Фомича был отец Натальи, Кирилл Полуэктович Нарышкин. Тогда получается, Петр I — сын сводных брата и сестры, а вот Романовых в нем нет ни единой капли. Впрочем, кажется, это вовсе и не нуждается в доказательствах. Настолько все известные портреты царя демонстрируют его непохожесть на отца и братьев. Если же предположить, что царь был зачат в результате блуда патриарха, то рождение Петра обретает в высшей степени символическое значение: церковь наказывала себя сама!

Во всей этой истории, пожалуй, самое интересное то, что Петр действительно пытался дознаться, кто его отец. С этой целью государь приказал поднять на дыбу родного брата матери Федора. Того тоже считали возлюбленным Натальи Кирилловны. Отцом Петра он быть не мог, так как на тот момент был всего восьми лет от роду. Но про настоящего отца знать мог, за что и подвергся пытке. Федор Кириллович долго запирался, а потом изрек: много, мол, нас ходило к матушке-царице, и черт тебя знает, чей ты сын!

Так и сказал, черт тебя знает. О самом Петре известно, что он был невероятно сексуален и пытался овладеть всякой понравившейся ему женщиной, невзирая на приличия и правила добропорядочного поведения. Законную жену он заточил в монастырь и совершенно не заботился о том, какое впечатление на общество производят его похождения на стороне. Ни одной достойной женщины рядом… Историки пробовали создать миф о великой любви Петра и Екатерины, но и здесь одна бутафория. Измены и разврат как с одной, так и с другой стороны. Ни сам Петр никого не любил, ни его никто по-настоящему не любил…

Хотя, стоп, было исключение: Александр Данилович Меншиков. Ни к одному корреспонденту Петр не обращался с такими нежными словами, как к Меншикову: «Мейн фринт» (Мой друг), «Мейн бесте фринт» (Мой лучший друг), «Майн герц» (Мое сердце), «Мейн герцекин» (Дитя моего сердца), «Мейн брудер» (Мой брат), «Камарат» (Товарищ) — так начинались письма царя к Меншикову. В узком кругу царь называл своего любимца Алексашей или Данилычем. Для остальных Меншиков, пока не был возведен в княжеское достоинство, был «товарищем» царя. В свою очередь, Меншиков донесения царю подписывал просто: «Александр Меншиков», в то время как остальные заканчивали их словами типа: «наипоследнейший раб твой Бориско Шереметев» или: «раб твой, всемилостивейшего государя Ф. Апраксин». В многочисленные письма царя к Меншикову, в большинстве случаев деловые, вкраплены фразы с выражением печали Петра по поводу разлуки либо упреков в связи с неаккуратными ответами Меншикова: «Гей, зело скучило! Сам можешь рассудить, и если бы не дело держало, вздуритца б мочно», — писал Петр Меншикову в конце сентября 1704 года. В мае 1705 года: «Гей, сколько от болезни, а паче от печали, что время пропадает, також разлучения с вами… Дай, дай, дай, Господи Боже, вас видеть в радости». «Для Бога прошу, чтоб чаще вы писали», — умоляет царь Меншикова в апреле 1706 года. Нередко Петр вызывал Меншикова к себе для неотложных разговоров либо сам ехал к нему: «Великую имеем нужду в приезде вашем» или «Желаю от сердца вас видеть вскоре». Царь часто одаривал своего любимца подарками, посылал ему то собственной работы табакерку, то сукно на мундир, проявлял заботу о его здоровье. В ноябре 1797 года он пишет супруге Меншикова: «Откормите Даниловича, чтоб я не так его паки видел, как в Меречах». В общем, любили они друг друга и в прямом, и в переносном смысле. О педерастии Петра говорили совершенно открыто еще при его жизни. Ученые мужи если и ведут споры, то исключительно о том, кто приохотил Петра к этому занятию — Франц Лефорт или Александр Данилович Меншиков? А из их современников мало кто не знал, что Петр «живет с Меншиковым бляжьим образом», как кричал один гвардейский сержант. Содомский грех — самая яркая характеристика для сына Сатаны!

Курение и пьянство — два изобретения, приписываемых Дьяволу. И тут царь Петр не просто преуспел, а прославился на века. Табак в России до него считался «богомерзким зельем», и его потребители подвергались жестокому наказанию: им вырывали ноздри, их били кнутом. Постепенно, однако, число курильщиков росло, закурил и сам царь. Преследование курильщиков прекратилось, и Петр сначала объявил продажу табака казенной монополией, а находясь в Лондоне, продал эту монополию английским купцам.

С вином еще интереснее. К. Валишевский в книге «Петр Великий» пишет: «Грубые нравы, естественно, шли рука об руку с кабацкими привычками. В обществе женщин, которое Петр любил, он, кажется, больше всего ценил вульгарный разврат и в особенности удовольствие видеть пьяными своих избранниц. Сама Екатерина — «перворазрядная пьяница», по свидетельству Бассевица, и этому качеству обязана значительной долей своего успеха. В торжественные дни полы обыкновенно разделялись, но Петр сохранил за собой привилегию входить в дамский зал, где царица председательствовала за пиршеством и употребляла все усилия, чтобы развеселить повелителя любимым зрелищем. Но на собраниях более тесных трапеза бывала совместная и заканчивалась совершенно в сарданапаловском духе. Духовенство также занимало видное место на этих банкетах и не получало пощады. Напротив, Петр очень любил соседство представителей духовенства, чередуя самые обильные возлияния с самыми неожиданными богословскими спорами и применяя в виде наказания обычный кубок водки за нетвердость в догматах, если ему удавалось в том изловить своего собеседника. После чего прения часто заканчивались дракой, к его большому удовольствию».

Среди своих приближенных Петр организовал своего рода клуб, закрытое общество для избранных и назвал его «Всепьянейшим собором», который имел даже свой устав, написанный лично Петром. В уставе определялись чины «собора», способы избрания «князь-папы» и рукоположения всех чинов пьяной иерархии. «Собор» полностью воспроизводил всю церковную иерархию и все церковные обряды. Шансов быть зачисленным в состав собора было тем больше, чем безобразнее выглядел принимаемый. Чести быть принятым в него удостаивались пьяницы и обжоры, шуты и дураки, составлявшие коллегию с иерархией чинов от патриарха до дьяконов включительно. В этом клубе Петр имел скромный чин — дьякона. Глава собора именовался «князь-папой». Долее других, аж четверть века, его обязанности исполнял Никита Зотов, наставник юного Петра. Главное требование устава было просто: «Быть пьяным во все дни и не ложиться трезвым спать никогда». Ну, и требование подчиняться иерархии «собора» — его 12 кардиналам, епископам, архимандритам, иереям, диаконам, протодиаконам. Все они носили клички, «которые никогда ни при каком цензурном уставе не появятся в печати» (В. О. Ключевский). Трезвых на «соборе», как страшных грешников, отлучали от всех кабаков в государстве, а борцов с пьянством предавали анафеме. Ларец для хранения бокалов являлся копией переплета Евангелия, а сам «собор» был откровенной и до крайности похабной пародией на Церковь и ее обряды.

Петр I присвоил себе титул «отца Отечества», то есть главы всей русской православной церкви. В материалах по истории Петра, в записях, посвященных событиям 1721 года, Пушкин помещает следующую запись: «По учреждении Синода, духовенство поднесло Петру просьбу о назначении патриарха. Тогда-то (по свидетельству современников, графа Бестужева и барона Черкасова) Петр, ударив себя в грудь и, обнажив кортик, сказал: «Вот вам патриарх». Царь допускал называть себя «Богом» и «Христом», к нему постоянно относили слова из Священного Писания и церковных песнопений, которые относимы вообще-то только к Христу.

Так, Феофан Прокопович приветствовал Петра, явившегося на пирушку: «Се Жених грядет во полунощи», а после Полтавской битвы 21 декабря 1709 года Петра встречали словами церковного пения, обращенного к Христу в Вербное воскресенье: «Благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних, Бог Господь и явися нам…» Все прямо как по пророчеству, что придет Антихрист, возглавит церковь и будет представляться Христом!

С этой точки зрения весело читать о том, что Петр именовал строящийся Петербург Парадизом. Рай на болотах — это дело, достойное Антихриста! Государь, который хочет победить Природу, заковать ее в гранит и мрамор. Вот некоторые подробности о возведении земного рая, о которых сообщает П. Милюков в своих «Очерках русской культуры»: «Петербург раньше строили на Петербургской стороне, но вдруг выходит решение перенести торговлю и главное поселение в Кронштадт. Снова там по приказу царя каждая провинция строит огромный корпус, в котором никто жить не будет и который развалится от времени. В то же время настоящий город строится между Адмиралтейством и Летним садом, где берег выше и наводнения не так опасны. Петр снова недоволен. Петербург должен походить на Амстердам: улицы надо заменить каналами. Для этого приказано перенести город на самое низкое место — на Васильевский остров. Во время наводнений остров заливало. Тогда стали возводить плотины по образцу голландских. Но плотины, защищающие от наводнений, были не под силу русской технике. Тогда стали отстраивать Васильевский остров, несмотря на то, что он затапливался водой при каждом наводнении». Как объяснить поведение царя с позиций нормальной логики? Никак! Если корабли он строить и научился, то во всем остальном его захлестывали амбиции. Но не обходилось, по-видимому, и без потаенной, глубоко засевшей бравады — мол, я не только государь российский, а еще и царь Всея Природы. Захочу, и приручу стихии…

Хотя, возможно, откровенное головотяпство Петра проистекало от свойств его характера. Современники пришли к убеждению, что невозможно объяснить себе большинство поступков Петра иначе, как удовольствием, какое он испытывал, доставляя окружающим зло. Адмирал Головин отказался есть салат, потому что не любил уксус. Петр сейчас же влил ему в рот большой флакон уксуса, рискуя его задушить.

В январе 1725 года восьмидесятилетний старик из известной фамилии, Матвей Головин, должен был согласно приказу участвовать в шествии, одетый чертом. Так как он отказался, то его по приказанию Петра схватили, совершенно раздели, надели ему на голову картонный колпак с рожками и в продолжение часа заставили сидеть на льду на Неве. Он схватил горячку и умер. Эх, нарядить бы в этот колпак Петра Алексеевича и пустить гулять по его возлюбленному Парадизу в чем мать родила. Ей-богу, он это заслужил!

Или другой пример. Царица Марфа Апраксина, вдова старшего брата царя Федора Алексеевича, умерла в 1715 году, пятидесяти одного года от роду. Петр пожелал проверить справедливость мнения, распространенного в обществе, о болезненном состоянии покойного и строгих нравах покойницы. С этой целью он задумал сам произвести вскрытие трупа, и, кажется, вынес благоприятное заключение относительно добродетельности невестки. Что хотел доказать незадачливый гробовскрыватель, решаясь на невиданное святотатство? То, что в нашем мире торжествует порок и нет места добродетелям? Тогда нет более явного доказательства его сатанинской природы!

Начав с подыгрыша религиозным фанатикам, Петр увлекся и в какой-то момент на самом деле почувствовал в себе желание стать земным богом, вочеловечившимся Дьяволом. Вглядимся в его портреты в зрелом возрасте — это настоящий черт! Смешные усики, блудливые глаза и затаенный взгляд, который, кажется, вот-вот сменится глумливой улыбкой. Петр и внешне стал походить на Антихриста. Назвался груздем, полезай в кузов!

Стоит только удивляться, насколько историки раздули миф о великих достоинствах Петра Великого и своевременности его преобразований. А правда состоит в том, что Россия потихоньку-полегоньку (а быстрее и не надо!) въезжала в европейскую цивилизацию и без него. Петр был психопатом, и ему хотелось всего и сразу. Отсюда и сумасшедший темп перемен. Царь разрушил старое, но не создал нового. Будем трезвы в своих оценках: алкоголик никогда ничего путного не создаст! Пустит пыль в глаза, сделает себе рекламу, но его огрехи будут исправлять другие правители, и займет это не одно поколение.

Не надо только думать, что не родись Петр или не взойди он на трон, все было бы по-другому. Нет, похоже, над Россией довлел рок, и она должна была сменить старорусский «имидж», отречься от своего национального. Напомним, что формально преимущественное право на престол принадлежало брату Петра Ивану, поскольку он был старшим из наследников. Однако по предложению патриарха, поддержанному некоторыми боярами, царем провозгласили десятилетнего Петра. Здесь интригует уже тот момент, что патриарх Иоаким, возможно, был отцом Петра. Но многозначительнее совсем другое. Не выбрали Ивана, человека с исконно русским именем. А потом уже ни царей, ни генсеков с именем Иван больше не было. До того был Иван Калита, Иван III, Иван IV Грозный — государи русские по духу и по делам. Петр же, переходя дорогу своему брату, как бы перечеркнул и дело всех предшествующих царей Иванов. На сто с лишним лет он отдал страну на растерзание иностранцам. «Мы, — писал Карамзин, — стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр». Антиправославная и антинациональная политика царя наложила отпечаток на мировоззрение правящей верхушки и создала тип людей, враждебных национальной России.

В. Ф. Иванов в книге «Русская интеллигенция и масонство: от Петра I до наших дней» писал:

«С Петра начинается история русской передовой интеллигенции — история медленной планомерной подготовки разрушения Православного Русского Царства.

Программа жизни и будущей деятельности интеллигенции была начертана в Петровскую эпоху.

Эта программа сводилась к следующему:

— забвение, равнодушие или открытая ненависть к прошлому;

— взгляд на православие и борьба с ним как силой реакционной и враждебной прогрессу;

— борьба за отделение церкви от государства, с церковным авторитетом, духовенством и монашеством, гонение православной церкви;

— национальное безразличение, рабское преклонение перед всем иностранным и инославным и сатанинская ненависть к националистам и патриотам как «бородачам» и «черносотенцам»;

— поход против самодержавия за его ограничение или свержение;

— взгляд на народ как на средство достижения своих целей;

— любовь не к отечеству, а к человечеству и стремление стать гражданами вселенной».

Петр разрушал Русь царей Иванов. Если до него русские самодержцы стремились воплотить в себе образ праведного правителя, выступать в роли Божьего наместника на земле, приблизиться к идеальному образу царя-Христа, то Петр руководствовался прямо противоположными принципами. Он олицетворял абсолютную, никем и ничем не ограниченную власть монарха, который не боится ни народного гнева, ни Высшего суда.

В связи с этим имеет смысл вспомнить «Сказание о Дракуле» — древнейший известный нам памятник оригинальной беллетристики (художественной прозы), приписываемый уже упоминавшемуся «идеологу» жидовствующих — Федору Курицыну. Дракула — прозвище князя Валахии Влада Цепеша (правил в 1456–1462 и 1477 гг.). Валахия располагалась на территории современной Румынии и в сказании называется «Мунтьянской землей» (по имени одной из валашских областей). Свое прозвище князь получил в наследство от отца, который, видимо, принадлежал к рыцарскому ордену Дракона, основанному германскими императорами. Однако впоследствии оно стало ассоциироваться с румынским словом «drac» — дьявол.

Автор «Сказания» создал образ самодержца, полагающегося в своих деяниях исключительно на «самовластье души». Он волен творить все, что пожелает: нет силы, устанавливающей ему пределы дозволенного. Недаром иностранный посол, которого Дракула собирался посадить на кол, избежал смерти лишь потому, что сказал: «Государь, если совершил я что-либо, достойное смерти, делай, как хочешь. Ты судья справедливый — не ты будешь в моей смерти повинен, но я сам». Федор Курицын, перечисляя деяния Дракулы, не дает им никакой нравственной оценки. Это было совершенно нехарактерно для христианских сочинений, и потому «Сказание о Дракуле» признавалось, по выражению того времени, «неполезной повестью» и долгое время не включалась в рукописные сборники. В то же время идея сильного и самостоятельного государя, способного сбросить со своих плеч груз морали и церковных оценок, в XVI веке все более и более набирала силу. Свою повесть Курицын адресовал Ивану III, но тот не воспринял ее идеи. Вернее, не стал следовать примеру Дракулы. Русский Дракула воссел на престол несколько позже. И имя ему — Петр Великий.

Глава 9

Свет и тьма масонских истин

На протяжении многих веков церковь пыталась вписать мысли и думы людей в строгие рамки своих догматов. Инакомыслие преследовалось, еретики сжигались, подвергались пыткам и казням. Монархи и инквизиция держались на слепой вере и душили на корню все, что угрожало их власти. Но остановить победное шествие вольнодумства они так и не смогли. Вначале «бунтовщик» Лютер расколол Европу на два враждующих лагеря и указал христианам новый путь совершенствования личности, основанный на собственных исканиях Истины. А уж потом, как говорится, пошло-поехало. Появились яркие и оригинальные мыслители, призывавшие к научному взгляду на мир, к утверждению экспериментально обоснованного знания и к более глубокому проникновению в тайны Природы. На основе этих идей в начале XVII века в ряде европейских стран (Германии, Австрии и других) возникают тайные кружки Ордена розенкрейцеров — братства «Розы и Креста». Уже само название, включающее упоминание двух магических символов, указывает, что члены ордена особое значение придавали мистике, магии и оккультным толкованиям природных явлений. В их среде обязательными были занятия алхимией и астрологией, то есть всем тем, против чего активно выступала католическая церковь. Как отмечает немецкий исследователь Георг Шустер, «эти алхимические союзы… на самом деле представляли собой настоящие академии математиков и естествоведов», а заумный (использующий символы и шифры) язык, которым они нередко пользовались, нужен был им, чтобы «замаскировать свои религиозные и научные убеждения… находившиеся в прямом противоречии с господствующим учением церкви».

Католическая церковь обвиняла розенкрейцеров в союзе с Сатаной и преследовала их. Это в значительной степени повлияло на конспиративный характер организации. От своих последователей руководители ордена требовали клятвы молчания и беспрекословного подчинения. Одним из его крупнейших филиалов были «чешские братья», тесно связанные с гуситским движением. Как полагают, именно благодаря розенкрейцерам, бежавшим во время Тридцатилетней войны (1618–1648) в Англию под защиту цехов, собственно и стала возможной быстрая эволюция английских строительных братств («free mason» — вольный каменщик) в сообщества духовного характера. «Розенкрейцерское братство постепенно преобразовалось в братский союз франкмасонов, — писал в связи с этим Георг Шустер. — Это случилось в Англии, куда скрылись во время Тридцатилетней войны остатки немецких розенкрейцеров». Как бы то ни было, считается, что именно от розенкрейцеров масоны унаследовали непреходящий интерес к тайному знанию: магии, древнееврейской каббалистике и средневековой алхимии.

Масоны неизменно подчеркивают, что их деятельность носит гуманный и мирный характер. «Масонство, — гласит конституция Великой ложи Франции, — есть всемирный союз, покоящийся на солидарности. Цель масонства — нравственное совершенствование человечества… Конечное стремление масонов — объединение на основе свободы, равенства и братства всех людей, без различия рас, племен, наций, религий и культур, в один всемирный союз для достижения царства Астреи, царства всеобщей справедливости и земного Эдема». Эта задача настолько же прекрасна, насколько и невыполнима. Рай на земле — утопия, и всякий, прочитавший эти строки из масонской конституции, не может не почувствовать, что его дурят. Перед нами яркий образчик текста, предназначенного для профанов. К таковым относятся, разумеется, все желающие познакомиться с деятельностью союза или только-только вступающие в него. Основной принцип всех закрытых организаций от пифагорейцев до ЦРУ и ФСБ заключается в том, что тайны деятельности приоткрываются их членам только по мере посвящения во все более и более высокие степени секретности. Соответственно, каждый читающий масонскую конституцию должен говорить про себя — не верь глазам своим, ибо всей правды ты здесь не найдешь.

Такой поверхностной информацией могут удовлетвориться разве что обладатели трех первых степеней посвящения в масонской пирамиде: ученик, подмастерье (товарищ) и мастер. Они составляют самую широкую прослойку масонства, это рабочие пчелы масонского «улья», но они и наименее осведомленные. Их действия, в свою очередь, определяются уже многоступенчатой надстройкой (пирамидой). Еще начиная с 1730—1740-х годов простое трехступенчатое масонство стало дополняться так называемыми рыцарскими степенями. Выше символических (ученик, подмастерье, мастер) идут средние, или капитулярные, и высшие, или философские. Из капитулярных степеней наиболее важная 18-я, розенкрейцерская. Из философских 30-я степень — «кадош», святой. Три последние степени считаются административными; им и принадлежит реальная власть в ордене. Таким образом, только обладатели высших степеней знают истинные цели и задачи ордена. Все остальные масоны пребывают во тьме неведения, хотя и считают, что им в полной мере доступен свет масонской звезды.

В Россию масонство распространилось из Европы. В 17 31 году Великий магистр Великой Лондонской ложи лорд Ловелл назначил капитана Джона Филипса провинциальным великим мастером «для всей России». Правда, объединяла его ложа иностранцев, преимущественно самих англичан, живших в Петербурге. Лишь с 1740 года, когда ее возглавил Джеймс Кейт, в ложу стали вступать русские. Это, так сказать, официальная точка зрения. Существует, однако, мнение, что масонские ложи возникли в России после заграничных путешествий Петра, а также что и сам Петр, и его возлюбленный друг Лефорт были приняты в члены общества. Но не будем заостряться на доказательстве этих положений. Для нас важно подчеркнуть, что русские члены братства с самого момента его зарождения занимали в нем второстепенные позиции и не играли роль «первой скрипки». Это является характерной и важнейшей чертой русского масонства. Отсюда многие наши беды.

Тот же Джеймс Кейт, будучи русским генералом, был шпионом Фридриха Второго, ярого масона. Кому Кейт служил более — Пруссии или России, думается, говорить не надо. Соответственно и все русские братья, входившие в созданную им организацию, работали во вред Отечеству. К примеру, главнокомандующий русской армией во время Семилетней войны Апраксин, выполняя долг масона, совершенно сознательно упустил победу и спас войска Фридриха от разгрома.

Масоном был Бирон, фаворит Анны Иоанновны, и ни для кого не секрет, что Россией от его имени правили немцы. Секретарем И. И. Шувалова, фаворита императрицы Елизаветы, был известный масон Генрих Руди. Имея такого высокого покровителя, масоны не опасались за свою безопасность.

В то же время русское общество подозрительно относилось к масонству. Слово «фармазон» (переделанное «франкмасон») стало символом безбожия и вольнодумства. В обществе распространялись, например, такие стихи:

Появились недавно в России франкмасоны

И творят почти явно демонские законы,

Нудятся коварно плесть различны манеры,

Чтоб к Антихристу привесть от Христа веры…

Масонов называли «антихристовыми рабами»:

Что же значит такое «масон» по-французски?

Не иное что другое, «вольный каменщик» по-русски.

Каменщиком зваться вам, масоны, прилично,

Вы беззакония храм мазали отлично.

Любодейства Вавилон, град всякия скверны,

В коем Антихристу трон, яко рабы верны,

Устроение, и в нем берете надежду

Всякие утехи в нем получить одежду.

Эти строки нуждаются в пояснении. В узком смысле масонский Храм — это помещение для заседаний ложи (масонского собрания). В плане она представляет прямоугольник, вытянутый с запада на восток, и стремится повторить в своем устройстве Храм Соломона в Иерусалиме, описанный в Библии. Но существует и более широкое толкование понятия масонского Храма как символического Храма Духа, над сооружением которого все братья-масоны работают под руководством почитаемого ими божества — Великого архитектора. Опасаясь упреков в сатанизме, сами масоны пытаются сблизить Великого архитектора Вселенной с христианским Богом. Но это опять-таки азы лжемудрствования. По мере продвижения по масонским степеням христианское толкование мира все более отодвигается назад и на первый план выходят идеи древних еретических сект (гностиков, манихеев, катаров) о дуализме мира и борьбе в нем светлого и темного начал. При этом в фигуре Великого архитектора начинают проступать черты, характеризующие его антихристианскую сущность. Голубое и золотое убранство лож первых трех степеней сменяют могильные серо-черные тона на церемонии посвящения в кадоши. Новопосвященному «святому», рыцарю 30-й степени, внушают, что он сверхчеловек, очистившийся от скверны предрассудков, стоящий выше традиционных норм морали и права. С точки зрения ортодоксального христианина он, однако, видится строителем храма беззакония — «любодейства Вавилона», — с троном Антихриста посредине.

Разные этажи масонской пирамиды как бы излучают разный свет. На первых светло и солнечно. Их обитатели искренне верят, что содействуют просвещению общества и совершенствованию человечества. Но чем выше поднимается масон в орденской иерархии, тем все чаще он начинается сталкиваться с оборотной, темной стороной организации. Того духовного света, о котором рассуждают ученики, на ее верхних этажах не найти днем с огнем. Там все завешено покровом тайны и окутано мраком неизвестности. Вследствие этого сторонние наблюдатели в своих отзывах о масонстве могут впадать в крайности, и поначалу доброжелательное мнение потом превращается в строго отрицательное. Лучше всего эту мысль иллюстрирует отношение к масонству российских монархов.

При Екатерине Великой масонство пережило пору расцвета. На первых порах царица относилось к нему очень терпимо. «Есть даже сведения, что она оказывала покровительство ложе «Клио» (Иванов В. Ф. Указ. соч.). Возможно, что царица поступала так из политических соображений. Но верно и другое: Екатерина II пришла к власти при непосредственном участии масонов. Фактическим организатором переворота 28 июня 1762 года был масон Никита Иванович Панин. К числу «каменщиков» принадлежали также тогдашний фаворит Екатерины Алексеевны Григорий Орлов и ее личный секретарь А. В. Храповицкий. Все они чрезвычайно способствовали ее восхождению на трон.

В 70-х годах благодаря усилиям И. П. Елагина — писателя, сенатора, управляющего императорскими театрами — русское масонство превращается в массовую политическую силу. Елагинские ложи были подотчетны Великой ложе Англии. На имя Елагина был оформлен официальный патент, согласно которому он провозглашался великим мастером Провинциальной ложи России и обязывался предоставлять ежегодный отчет в Лондон. Все обряды и ритуал, которых придерживались братья елагинских лож, были заимствованы у английских братьев. Ложи Елагина работали по английской (иоанновской) системе, в которой используются только три первые степени посвящения.

Наряду с этой сетью лож в Петербурге возникли ложи другого масонского союза во главе с гвардейским генерал-аудитором немцем бароном П.-Б. Рейхелем, работавшие по системе рыцарских степеней. В рейхелевских ложах гораздо слабее были требования к дисциплине, пышности и блеску заседаний, а все основное внимание сосредотачивалось на вопросах морального и нравственного самоусовершенствования. Со временем русские масоны стали отдавать предпочтение ложам Рейхеля, и елагинская организация потеряла значительное число своих членов. Положение рейхелевских лож тем не менее было тоже не из легких. Дело в том, что берлинское масонское начальство Рейхеля по соглашению с Великой ложей Англии совершенно неожиданно отказалось от своего детища. Да и конкурировать с елагинскими ложами, пользовавшимися негласной поддержкой императрицы, немецкому барону было опасно. С другой стороны, и Елагин, видя, что все симпатии братьев целиком и полностью на стороне новой системы, вынужден был перейти к политике маневрирования. Закончилась она тем, что 3 сентября 1776 года обе системы объединились в одну, причем Елагину пришлось отказаться от английской системы трех степеней и перевести все ложи на работу по рейхелевским актам. Со своей стороны, и Рейхелю пришлось уступить, и немало, так как великим мастером новой Великой провинциальной ложи был провозглашен его конкурент Елагин.

Екатерину, как женщину, не склонную к мистицизму, масонские обряды и ритуальные игры изрядно веселили. Первое полемическое сочинение Екатерины II, направленное против масонов, — «Тайна противонелепого общества», остроумная пародия на масонские ритуалы — вышло в свет в 1780 году. В последующем ее недовольство деятельностью «вольных каменщиков» вылилось в написанных ею и поставленных в 1786 году трех комедиях: «Обманщик», «Обольщенный» и «Шаман сибирский». Комедии разоблачают и осмеивают масонов. Негодование империатрицы было вызвано замкнутостью масонского сообщества, его тягой к мистицизму и критикой российской действительности. Но что касается реальных политических шагов братства, то здесь императрица проявляла известную осторожность и бдительность.

Особенно насторожило ее, что под началом князя Г. П. Гагарина в 1779 году в Петербурге были открыты ложи, подчинявшиеся верховному шведскому масонскому правлению. В целях конспирации их члены носили двойные имена: под одними они были известны только избранным братьям, под другими — всем остальным «каменщикам». Инструкцию для руководителей этих лож подписал сам герцог Зюдерманландский. Из нее, в частности, следовало, что подлинная власть над русскими братьями сосредотачивалась в его руках. И шведский герцог не преминул ею воспользоваться. В структуру своего масонского ордена он в качестве 9-й провинции наряду со Швецией включил также и Россию, поставив русских масонов в прямую зависимость от шведских братьев. Узнав об этом, царица приказала закрыть все гагаринские ложи. В данном случае, понимая, что масоны действуют в интересах чужих государств, она стремилась предельно обезопасить себя и свою власть, говоря современным языком, от «агентов влияния».

Попав под тщательный присмотр петербургского полицейместера П. В. Лопухина, масоны перемещают центр своей деятельности в Москву. Там вскоре возникает ложа «Гармония», в состав которой входят такие видные масоны, как И.-Г. Шварц и Н. И. Новиков. В поисках новых форм организации члены этой ложи поручают первому из них поехать в Прибалтику и Германию, чтобы узнать следы «истинного масонства». 1 октября 1781 года в Берлине Шварц был принят в розенкрейцеры и получил полномочия быть «единственным верховным представителем ордена во всем Императорско-русском государстве в его землях». «Главным надзирателем» был назначен Новиков. Как и берлинские братья, московские розенкрейцеры XVIII века были глубокими и убежденными мистиками. Не отвергая нравственной стороны первых трех степеней масонства, главную свою цель розенкрейцеры видели все же в познании тайной науки, якобы сохраненной еще со времен Адама масонами и известной в настоящее время только начальникам их ордена. Что касается содержания этой тайной науки, то оно сводилось у них к исканию философского камня, панацеи (универсального средства от всех болезней), обращения металлов в золото и мистическим толкованиям Библии. Но розенкрейцеровская верхушка преследовала и тайные политические цели. Согласно свидетельству одного из близких друзей Шварца — профессора всеобщей истории Московского университета Иоганна Виганда, — «единственный верховный представитель» был послан немецкими братьями с тайной миссией ниспровержения Православия на Руси.

Одну из главных задач московские розенкрейцеры видели в издании в широких масштабах масонской литературы и сочинений французских энциклопедистов. Куратор Московского университета масон Херасков сдал Новикову в аренду университетскую типографию. Позже на денежные пожертвования богатых масонов Новиков создает «типографское товарищество», которое покупает несколько типографий и организует книжные лавки во многих городах.

В Москве масоны долгое время совершенно беспрепятственно работали по распространению своих идей. В их рядах состояло много официальных государственных лиц и знати. Масонам покровительствовал московский митрополит Платон, считавший проповедовавших «истинную религию» менее вредными, чем атеисты-вольтерьянцы. Все переменилось, однако, в тот момент, когда московским главнокомандующим был назначен граф Брюс, который подозревал, что просветительская деятельность есть только маскировка тайных политических целей масонов. К такому убеждению он пришел на основании сведений, полученных о революционных замыслах европейского масонства. В 1785 году по приказу курфюрста Баденского был арестован глава нового масонского Ордена иллюминатов Адам Вейсгаупт. Обнаруженные при аресте у Вейсгаупта бумаги показали, что Орден иллюминатов воспитывал членов ордена в идеях борьбы за уничтожение всех монархий в Европе. В секретной программе ордена Вейсгаупт писал: «Все члены нашего общества, заветную цель которого составляет революция, должны незаметно и без видимой настойчивости распространить свое влияние на людей всех классов, всех национальностей и всех религий, должны воспитывать умы в одном направлении, но делать это надлежит в самой глубокой тишине и со всевозможной энергией. Работающий таким образом над разрушением общества и государства должен иметь вид человека, удалившегося от дел и ищущего только покоя; необходимо также, чтобы приобрести приверженность горячих голов, горячо проповедовать всеобщие интересы человечества. Эта работа не может быть бесплодной; тайные общества, если бы они не достигли нашей цели, охлаждают интерес к государственной пользе, они отвлекают от церкви и государства лучшие и прилежнейшие умы.

<…>Все усилия монархов и монархистов помешать нашим планам — будут бесплодны. Искра долго может тлеть под пеплом, но настанет день, когда вспыхнет пожар.

<…>Когда влияние наших многочисленных последователей будет господствовать, пусть лишь тогда сила явится на смену невидимой власти. Тогда вяжите руки всем сопротивляющимся, душите зло в корне, давите всех, кого вы не сумели убедить».

Екатерина интересовалась европейскими делами и следила за процессом по делу иллюминатов. В этом нас убеждает то, что указ графу Брюсу и митрополиту Платону о проверке всех книг, изданных Новиковым, она отдала в том же 1785 году. От литературной полемики царица переходила к конкретным действиям, ибо масонское дело пахло революцией.

Первая проверка окончилась для знаменитого русского розенкрейцера вполне благополучно. Митрополит Платон, которого некоторые исследователи тайных обществ считают масоном, дал благожелательный отзыв о большинстве изданий Новикова. В итоге была запрещена продажа только шести книг. Но Екатерина уже почувствовала, что дьявол может прятаться в типографской краске. 23 января 1787 года она издает указ о запрещении печатать в светских типографиях книги духовного содержания, а 27 июня того же года накладывает вето и на продажу их не уполномоченными специально на то государством людьми. Следующим шагом государыни в этом направлении стало ее запрещение от 15 октября 1788 года Московскому университету продлить договор с Новиковым об аренде его типографии. Особенно ухудшилось положение масонов после выхода в 1790 году в отставку покровительствовавшего им московского главнокомандующего П. Д. Еропкина. Сменивший его князь А. А. Прозоровский масонов однозначно не любил и слал в Петербург на них доносы.

Год 1790-й — первый после Великой французской революции. Отношение монархов к тайным орденам в тот момент было более чем внимательное. Именно тогда настигает волна монаршего гнева знаменитого путешественника из Петербурга в Москву. Несколько позже, летом 1792 года, был арестован и Новиков. В вину ему вменялось сразу несколько статей. Во-первых, принадлежность к масонству, которое обвинялось Екатериной в организации «тайных сборищ» со своими «храмами, престолами и жертвенниками». «Ужасные, — констатирует императрица, — совершались там клятвы с целованием креста и Евангелия, которыми обязывались и обманщики и обманутые вечной верностью и повиновением ордену «Злато-розового Креста» с тем, чтобы никому не открывать тайны ордена. Вторым пунктом обвинения значится подчиненный характер масонов «чертогу Брауншвейгскому мимо законной и Богом учрежденной власти». Третьим — «тайные переписки по масонской линии с принцем Гессен-Кассельским и прусским министром Вельнером». Четвертый пункт обвинения заключался в том, что московские масоны «употребляли разные способы, хотя вообще к уловлению в свою секту известной по их бумагам особы (то есть наследника Павла Петровича. —А. А.). В сем уловлении, как и в упомянутой переписке, Новиков сам признал себя виновным», — сообщает обвинение. Пятый пункт обвинял масонов в издании «непозволительных, развращенных, противных закону православных книг» и заведении тайной типографии. Шестой и последний пункт содержал обвинения в практике насаждения в ордене непозволительных с православной точки зрения масонских ритуалов и обрядов. B. C. Брачев в книге «Масоны и власть в России» так комментирует этот приговор: «То, что обвинение масонов в «уловлении в свою секту» Павла Петровича было выставлено Екатериной II не первым, а четвертым пунктом, понятно, так как очевидно, что императрица явно не хотела привлекать к нему излишнего внимания. Но вот что интересно: все шесть пунктов прямо направлены исключительно против масонства, представляя собой, по сути дела, суровый обвинительный акт против ордена».

После разбора дела Новикова все масонские ложи были закрыты. Обыски в лавках и магазинах Новикова в Москве, а также в его доме в селе Авдотьино позволили обнаружить здесь целые залежи нераспроданных книг прошлых лет — 36 тысяч экземпляров, напечатанных после 1786 года. Более половины из них было сожжено. Следователи установили, что Новиков и его кружок принадлежали к иллюминатству, и присудили запереть его на пятнадцать лет в Шлиссельбургской крепости. Освободил масона оттуда только Павел I, причем сделал он это уже на следующий день после смерти своей матери. Откуда такая торопливость? И что за нею таилось?

Судьба Павла роковым образом оказалась связана с масонами. Его воспитателем и наставником был граф Н. И. Панин, поэтому уже с раннего возраста наследник оказался вовлеченным в круг масонских идей. С 1769 года между Павлом и Паниным возникает оживленная переписка по поводу написанного масоном князем Щербатовым сочинения «Путешествие в землю Офирскую». Это был первый составленный в России план организации социалистического государства. Жизнь офирян находится под пристальным присмотром «санкреев» — офицеров полиции. Эти оперуполномоченные «заботятся» о спокойствии, безопасности, здоровье офирян и т. д. Князь Щербатов с восторгом живописует, что в земле Офирской «все так рассчитано, что каждому положены правила, как ему жить, какое носить платье, насколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, сколько блюд на столе…». Правители Офирии полностью контролируют человеческий «муравейник», вплоть до того, что на каждый год устанавливают твердые цены на все товары и продукты. О реакции пятнадцатилетнего Павла на эту книгу мы ничего не знаем. Но она подталкивала к восприятию социалистических идей и агитировала за решительные перемены в обществе. Другими словами, хитрый наставник восстанавливал царевича против политики, проводимой его матерью.

Связь сына с масонами и расположение масонов к Павлу, конечно, стали известны Екатерине. Она настаивает на поездке наследника в Европу, вероятно, с целью изолировать его от нежелательного, по ее мнению, влияния. Но и за границей в числе его ближайших спутников оказывается князь А. В. Куракин, будущий глава русских масонов. Известно, что весной 1782 года Павел присутствовал на собрании масонской ложи в Вене. В то же самое время верховный русский розенкрейцер Шварц писал принцу Карлу Гессен-Кассельскому о возможном участии Павла в деятельности ордена. За Павлом даже зарезервировали место провинциального великого мастера.

После возвращения из Европы к Павлу из Москвы приезжал его друг, знаменитый архитектор Баженов.

Он привез книги, выпускавшиеся типографией Новикова, и, вероятно, склонял цесаревича к вступлению в орден. Многолетняя обработка наконец дала свои плоды, и в 1784 году Павел вступил в одну из масонских лож, подчинявшихся Елагину. При обряде посвящения присутствовал и воспитатель Павла Панин, которому масоны воздавали хвалу за то, что он «в храм дружбы сердце царское ввел».

Итак, теперь становится понятно, почему по восшествии на престол Павел оказал покровительство масонам, особенно тем, которые, по его мнению, пострадали из-за него. Новиков вышел на свободу, был издан указ о возвращении из ссылки Радищева, вызван ко двору и щедро вознагражден Баженов, отличен Херасков, а князь Н. В. Репнин был произведен в фельдмаршалы аж на третий день по воцарении Павла. Масоны торжествовали, но недолго. Граф Ф. В. Растопчин сумел доказать императору, что масонство преследует отнюдь не праведные цели, поведал он и о том, что однажды за ужином у Новикова 30 человек бросали жребий, кому зарезать империатрицу Екатерину, и о тайных задачах ордена по ниспровержению монархов. Все эти детали прекрасно увязывались с офирской «идиллией», которую проповедовал в свое время воспитаннику Панин. Поэтому для Павла не составляло труда отличить зерна от плевел. Будучи человеком мудрым, он «стряхнул» с себя шелуху масонских клятв и заблуждений молодости. «Даровитый от природы и получивший хорошее воспитание и образование, вступивший на престол в зрелом возрасте, Павел имел отличную подготовку, чтобы управлять обширной Российской империей. Это был самый подготовленный к званию правителя из русских государей. Он имел определенный план и прекрасно был осведомлен, что нужно русскому народу и государству. Благо государства им почиталось высшим законом» (Иванов В. Ф. Указ. соч.).

Политика Павла в корне противоречила интересам масонства. Последней каплей, переполнившей чашу их гнева, стал разрыв дипломатических отношений с Англией — родиной масонства. 12 января 1801 года Павел отдал приказ атаману Войска донского Орлову идти с донскими казаками в Индию и «атаковать англичан там, где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают». «Имеете вы, — писал Павел атаману Орлову, — идти и завоевать Индию». Казаки 18 марта 1801 года переправились уже через Волгу, когда получили известие о кончине императора. 1 марта Павел был зверски задушен группой заговорщиков во главе с масоном Паленом.

Вдумайтесь, дорогой читатель: государя убивают за то, что он твердо отстаивал национальные интересы. Вот цена масонского просвещения на Руси: желать вреда своей Отчизне и своему народу. И все это под разговоры об общечеловеческих ценностях — свободе, равенстве и братстве. Судьба Павла и его матери во многом схожи. Поначалу они благоволили масонству, но затем, разглядев и уяснив сатанинскую природу братства, выступили его решительными противниками.

По такому же сценарию развивались отношения с масонами и у Александра I. О заговоре против отца Александр знал, но он и мысли не допускал о возможности кровавой развязки. Поэтому, когда граф Пален сообщил ему о происшедшем убийстве, Александр упал в обморок и обнаружил сильнейшее отчаяние. До конца жизни его мучила совесть и ощущение вины перед несчастным родителем. Главные руководители и вдохновители расправы над императором Павлом были поставлены под надзор высшей военной полиции и получили приказание не показываться при дворе и вблизи тех мест, где будет находиться император. Но это были, так сказать, косметические меры. Царствование Александра I стало «золотым веком» масонства. Ложи росли как на дрожжах. Царь был мистиком и интересовался духовной стороной деятельности братств. Он даже, проявив очевидную наивность, вдохновился идеей установления государственного контроля над ложами, но не преуспел в этом начинании.

Масоны правили бал в России. Так, государственный секретарь в 1810–1812 годах М. М. Сперанский был иллюминатом и передавал секретные сведения правительству Наполеона. Во время Отечественной войны 1812 года русские масоны выступили в качестве союзников Наполеона. На пост главнокомандующего они выдвинули М. И. Кутузова, бездарного полководца, интригана и одного из главных участников убийства императора Павла. Кутузов был масоном и действовал во вред русской армии. План отступления и втягивания Наполеона в глубь страны предложил Барклай де Толли. Следуя ему, русские выгадали бы время и сохранили силы. Но это было невыгодно французам! Поэтому масоны оклеветали Барклая и настояли на назначении главнокомандующим Кутузова. Военные историки, безусловно, сходятся в одном: Бородинское сражение было преждевременным! Позже, когда армия Наполеона оказалась полностью деморализованной, Кутузов дал согласие французам на тайные переговоры о мире. Но идея тайного масонского «междусобойчика» провалилась из-за патриотической позиции ряда генералов. Неудача с заключением мира, однако, не остановила Кутузова. Он всячески способствовал, чтобы войска Наполеона не пострадали при своем отступлении, а сам французский император не дай бог не оказался бы пленен. С этой целью во главе отряда, преследовавшего Наполеона, Кутузов назначил масона адмирала Чичагова. И тот не только не задержал французскую армию, но был разбит со своим отрядом и понес большие потери.

Александр долгое время потворствовал масонству. И все же 1 августа 1822 года последовал высочайший рескрипт на имя управляющего Министерством внутренних дел графа В. П. Кочубея «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ». «Все тайные общества, — читаем мы здесь, — под какими бы они наименованиями ни существовали, как то: масонские ложи или другие, — закрыть и учреждения их впредь не дозволять». Что же заставило царя поступить таким образом? Непосредственной причиной такого решения мог стать меморандум бывшего прусского кабинет-министра и крупного масона графа Христиана-Августа Гаугвица, предостерегавшего теперь европейских государей от происков своих бывших собратьев по ордену. В представленном на конгрессе «Священного Союза» в Вероне специальном документе Гаугвиц утверждал, что подлинной целью всемирного масонского ордена является «достижение всемирного владычества» путем превращения государей в послушные орудия своих целей.

Однако высочайший запрет лишь загнал ложи в подполье. Деятельности своей они не прекратили, и это в полной мере обнаружилось 14 декабря 1825 года. В письме к своему брату Константину по поводу восстания декабристов император Николай Павлович писал: «Великий Боже, что за событие! Эта сволочь была недовольна, что имеет Государем ангела, и составила заговор против него. Что же им нужно?»

А нужно им было возвести на трон государя-Дьявола. Вот, в двух словах, и вся правда о «героях»-декабристах, да и о масонах вообще.

Часть III

Бесы и чертовщина в русской литературе

Первым русским литературным сочинением, в котором являются бесы, видимо, является «Повесть о Савве Грудницыне», памятник XVII века. В ней бес выступает как реальный спутник Саввы, сопровождающий его во всех путешествиях. Тема эта в дальнейшем получила самое широкое развитие. Наши писатели охотно использовали образы Сатаны и его лукавых подданных в своих произведениях. Перечислить всех их — отдельная задача.

Но мы сосредоточимся на творчестве лишь нескольких писателей, внесших в развитие этой темы, как нам представляется, наиболее весомый вклад. Это М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Андреев и М. А. Булгаков. Каждый из них создал свой, неповторимый мир демонических образов. Эти миры очень непохожи, хотя восходят к одному персонажу — Черту (русскому эквиваленту Дьявола).

Черт — самый популярный персонаж народной демонологии, сложившейся уже под влиянием христианства с его устойчивыми представлениями о Сатане, Дьяволе и всевозможных бесах. В русских народных сказках все сюжеты с Чертом достаточно позднего происхождения, он заведомо моложе Бабы-яги или Кощея Бессмертного — наиболее древних наших божеств. О происхождении слова «чёрт» лингвисты до сих пор спорят, достаточно убедительных объяснений на сей счет пока не представлено. Но то, что происхождение прозвища Черт следует связывать с именем древнего языческого бога Чура, думается, отрицать никто не станет. Новая гласная в корне слова могла начать произноситься, когда имя бога стало ругательным. Общеупотребительными заменителями ругательств часто становятся слова, близкие им по звучанию, не относящиеся к словарю ненормативной лексики. Так, многие россияне круглый год в дело и не в дело поминают масленицу с ее ритуальными блинами. Точно также слово Чур могло породить Черта, причем в этом переименовании можно углядеть и глубокий содержательный смысл.

У наших предков-язычников Чур почитался покровителем и защитником границ поземельных владений. На межах своих участков земледельцы насыпали бугры, огораживая их частоколом, и такого бугра никто не смел разрыть из опасения разгневать божество. Порубежная полоса считалась неприкосновенной, никто не мог переступить ее своевольно. В определенные дни глава семейства обходил владения по этой черте, гоня перед собой жертвенных животных, пел гимны и приносил дары божеству; здесь же, на некотором расстоянии друг от друга, ставились крупные камни или древесные стволы, носившие названия термов. В яму, в которой утверждался терм, клали горячие угли, хлебные зерна, караваи, плоды, лили мед и вино. Здесь все было подвластно Чуру, и место, где он главенствовал, получало таинственное освящение. Потому-то за черту родовых владений и не дерзали переступить враждебные духи. Позднее на межах начали ставить изображение Чу-ра. Несмотря на грубость работы и ничтожность того материала, из которого вырубались его изображения, они почитались священными и неприкосновенными. На полях, отвоеванных у дремучих лесов и необозримых степей, Чур оберегал границы владений разных хозяев, удерживал дерзких и своевольных нарушителей, останавливал чужую разгулявшуюся соху, тупил расходившийся топор. Параллель, а впоследствии и замещение Чура Чертом стало возможно потому, что Чур охранял черту, границу заповедного пространства. Слово «черта» выступало главным, ключевым при его характеристике.

Мы в очередной раз убеждаемся, что фигуры христианских демонов рождались на основе языческих первообразов. Бедный Хома Брут из гоголевского «Вия», когда рисовал спасительный круг вокруг в себя в церкви, воспроизводил древнейший языческий обряд, призванный оберечь его от чуждого божества (в данном случае Вия и его компании). Но и Вий, и сам Чур изначально воспринимались как божества! В Черта, олицетворяющего все зло и всю нечисть в мире, Чура превратило христианство.

Узнать Черта — значит заглянуть за черту. Но это уже не граница землевладельца, черта эта символическая, и обозначает она пределы мира иного, нематериального, мира душ и духовных сущностей. В разных культурах картина запредельного царства рисовалась по-разному. По представлениям наших далеких предков, наследников культуры северных охотников-индоевропейцев, тот и этот миры разделяет Огненная река (граница аврорального овала). Эта река служит границей того и этого света — двух светлых (!) царств. Наши сказки говорят о «том свете», но не о «тьме», «мраке» или даже «сумраке». Никто из русских людей никогда не говорил «та тьма». Русским несвойственно нежиться в «темных религиозных лучах». Эту особенность мышления наших пращуров прекрасно подметил Даниил Андреев, написав:

Мы углубляем смысл идей.

И даже те преграды сроются,

Что искони сердца людей

Не допускали к тайне Троицы.

Великих духов славим мы —

Друзей, создателей, воителей,

Подъемы из плотской тюрьмы

До лучезарнейших обителей.

Затем, что смысл всего добра,

И крошечного, и огромного,

Еще неявственный вчера,

Есть воля к высветленью

темного.

Темное царство тоже существовало, но его образ возник как своеобразная тень «того света», его темная половинка, высветившаяся (!) при более внимательном вглядывании в его картинку. В народной сказке «Иван-царевич в Подземном царстве», записанной Н. Е. Ончуковым в начале XX века в Архангельской губернии, говорится (в тексте сохранены особенности северного говора):

«<…> Шейчас Иван-царевич летел, летел и пал на землю, в подземельно царево; пал и прохватилса, стал смотреть — тьма, не видно свету, тольки слышит, что вода шульчит, ручей бежит. Он припал к ручью, пошшупал рукой, куда ручей бежит, по ручью и пошол, шол, шол, стал свет падать, вышол в подземельно царево; там таков же свет, как и у нас. <…>»

В подземном мире русских сказок «таков же свет, как и у нас» (!), всякую нечисть мы тянем за ушко да на солнышко, где и проясняется ее истинная сущность.

Греки называли свой подземный мир Аидом и представляли частью подземного пространства, где обитают души умерших людей. Только избранные герои, вроде Тезея, Геракла, Энея или Орфея, могли проникнуть туда и возвратиться невредимыми назад: все-таки свободное путешествие между двумя мирами было уделом богов, но не простых смертных. Данте в своей знаменитой «Божественной комедии» попытался предельно детализировать христианскую картину иного мира, где противопоставляются небесная (рай) и земная (ад) его половины. Ад Данте изображает как подземную воронкообразную пропасть, которая, сужаясь, достигает центра земного шара; склоны пропасти опоясаны концентрическими уступами, «кругами» ада (их девять), в каждом круге мучаются определенные категории грешников. В Дантовом аде протекают реки античного Аида, образующие как бы единый поток, превращающийся в центре земли в ледяное озеро Коцит. Харон, перевозчик душ умерших античного Аида, в Дантовом аде превратился в беса; степень наказания грешникам определяет Минос — один из судей античного Аида, также превращенный у Данте в беса. В девятом круге, на самом дне ада, образованном ледяным озером Коцит, посредине, в самом центре вселенной — вмерзший в льдину Люцифер, верховный Дьявол, терзает в своих трех пастях главных грешников («предателей величества земного и небесного»).

Каждый писатель, затрагивающий тему Дьявола, должен, уподобившись античным героям и великому Данте, силой воображения пробраться «во плоти на тот свет», в царство самого Черта-Дьявола, и описать открывшееся ему. Рассказы разных авторов будут, разумеется, отличаться. Но оттого они становятся только еще интереснее.

Глава 10

Горе, хмель и «пьяное чудовище»

Есть в древнерусской литературе и сказочном фольклоре удивительный персонаж, имя которому Горе. А удивительный он потому, что не требует ни описания своего характера, ни даже сколько-нибудь поверхностного портрета. Услышит всякий человек его имя и сразу же представит, что это за чудо-юдо. Конечно, каждый опишет его по-своему, но общее представление (и ощущение!) у всех будет схожим. Горе — оно и в Африке Горе, хотя сам по себе такой персонаж существует, по-видимому, только у русских.

Сегодня нам известен достаточно большой круг песен о Горе. Общим для них является тема преследования человека злосчастьем. Тщетно пытается он уйти от Горя, это так же невозможно, как и сбежать от себя:

Я пойду-ту от горя во то ли чисто поле,

Тут летит-то за мной Горё-то сизым орлом.

Я пойду-схожу от Горюшка на тихи заводи,

Поплыву-ту я по тихим всё по заводям;

Тут за мной-то ведь Горюшко да белой лебедью.

Если только Горе привязалось к герою, то оно преследует его до самой смерти:

Ты стой, не ушел, добрый молодец!

Не на час я к тебе, Горе злосчастное, привязалося,

хошь до смерти с тобою помучуся.

Не одно я, Горе, еще сродники,

а вся родня наша добрая,

все мы гладкие, умильные,

а кто в семью к нам примешается,

ино тот между нами замучится,

такова у нас участь и лучшая.

Хоть кинься в птицы воздушные,

хоть в синее море ты пойдешь рыбою,

а я с тобою пойду под руку под правую.

Древние сказители пытались задаваться вопросом:

Отчего ты, Горе, зародилося?

И сами же отвечали:

Зародилося Горе от сырой земли,

Из-под камешка, из-под серого,

Из-под кустышка с-под ракитого.

Этот вариант происхождения Горя требует пояснения, некоторой расшифровки. Хотя песни о Горе создавались уже во времена христианские, но основа у них чисто языческая.

В эпических и лирических песнях, сказаниях и мифах наших предков воссоздан неповторимый образ Матери сырой земли, одного из воплощений Великой богини — прародительницы мира. Это один из наиболее значимых персонажей русской мифологии с древнейших времен и до наших дней. Мать сыра земля представлялась воображению древних сказителей живым человекоподобным существом. Травы, цветы, кустарники казались им ее пышными волосами; каменные скалы признавали они за кости ее скелета; цепкие корни деревьев заменяли жилы, а кровью земли была сочившаяся из недр земли вода. И, как живая женщина, она гневалась, учиняя землетрясения, улыбалась под солнцем, даруя людям невиданные красоты, засыпала зимой и пробуждалась по весне, чтобы породить новую жизнь и новых земных существ. Одним из них и было Горе.

Но дети богини — тоже боги! В греческой мифологии мать-земля Гея считалась прародительницей всех олимпийцев. В индуистской мифологии Матри (то есть «Матери»), олицетворение созидательных и губительных сил природы, рассматривались как женские персонификации творческой энергии великих ведийских богов. Точно также и образ русской Матери сырой земли должен мыслиться более глобально — как средоточие неведомой нам космической энергии, участвовавшей в создании нашей Вселенной и нашего земного мира. Слово «горе» при всей простоте своего смысла для уха русского человека тоже порождает достаточно широкие ассоциации. Филологи традиционно связывают его с общеславянскими глаголами «гореть», «греть», но для понимания изначального его смысла, думается, следует заглянуть во времена общеиндоевропейского единства. Корень «гор», являющийся основой слова «горе», безусловно, относится к числу древнейших в языке наших предков. Если понятие «горение» соотносится с огнем и светом, то порождаемое этим же корнем слово «гора» содержит более широкий спектр смысловых параллелей, среди которых, и высота, вершина, небо, и лес (в южнославянских и словацком языках), и место религиозных прозрений. В древнейших мифологиях гора очень часто воспринимается как символический образ мира, модель Вселенной, которая отражает все основные элементы космического устройства.

Само понятие «горе» выражает одно из состояний, переживаемых человеком, реакцию на постигшую его беду. Но посмотрим на его происхождение с несколько необычной стороны, а именно: не связано ли оно с названием какого-либо древнего божества, которое с некоторых пор стало символом угнетенного мироощущения человека? Такого рода предположения ни в коей степени не должны удивлять читателя. С одной стороны, как мы указали, Горе — дитя Великой богини, и потому само является божеством, с другой — мы привели уже более чем достаточно примеров, свидетельствующих, что названия демонических персонажей происходят от имен древнейших языческих богов. Похоже, что это один из законов мифологической картины мира.

Слово «горе» в связи с нашей интерпретацией следует толковать как последствия деяний бога Гора, о котором уже говорилось ранее. Ясно, что христиане никак не могли относиться к этому богу доброжелательно. Кстати, может быть, и выражение «горе луковое» произошло от словосочетания «горе лукавое», которое имеет прозрачный смысл («все горе от лукавого») и приобщает «горе» к числу демонических персонажей. Но опять-таки Горе наших древних песен не выглядит «одноцветным», оно все-таки «черно-белое», и яркое доказательство тому — знаменитая «Повесть о Горе-Злочастии, как Горе-Злочастие довело молодца во иноческий чин».

Эта повесть была обнаружена в 1856 году академиком А. Н. Пыпиным в Публичной библиотеке в Петербурге. «Написанная неизвестным автором, неизвестного происхождения, она внедрена в свою эпоху, в «бунташный» XVII век, и вместе с тем выбивается из нее, решает судьбы русского человека и человеческой судьбы в целом». Академик Д. С. Лихачев, чью цитату мы привели, выразил свою мысль излишне витиевато и несколько небрежно: литературное произведение не «решает судьбы людей». Но его наблюдение относительно того, что повесть «выбивается» из своей эпохи, а значит, затрагивает одну из вечных тем русской жизни, кажется нам очень важным. Скажем больше, она посвящена той типической ситуации, с которой сталкивается у нас практически каждая семья.

В основе сюжета «Повести о Горе-Злочастии» судьба молодца, который пренебрег наставлениями родителей и однажды стал завсегдатаем кабака. Пристрастился молодец к «зеленому змию», завелся у него, как водится в этих случаях, и товарищ по несчастью — брат названый. Стали они вместе пьянствовать, и казалось, что дружбе их не будет предела:

В те поры молодец понадеяся

на своего брата названого, —

не хотелося ему друга ослушатца;

принимался он за питья пьяныя

и испивал чару зелена вина,

запивал он чашею меду сладково,

и пил он, молодец, пиво пьяное,

упился он без памяти

и где пил, тут и спать ложился,

понадеялся он на брата названого.

Но дружба у пьяниц, как известно, кончается вместе с выпитой бутылкой, и надо ли говорить, что однажды названый брат взял и обобрал своего спящего приятеля, сняв с него дорогую одежду и забрав все ценные вещи.

Проснулся наш герой и задумался: что делать? Возвращаться домой ему было совестно, и отправился он на чужую сторону, взялся за ум, начал жить «умеючи», разбогател, а затем и вовсе надумал жениться. Так бы ему и поступить, горемычному, но, на свою беду, начал он однажды на пиру хвалиться своими успехами перед гостями. Тут-то подслушало его «хвастанье молодецкое» Горе-Злочастие и проговорило про себя:

Не хвалися ты, молодец, своим счастием,

не хвастай своим богатеством!

Бывали люди у меня, Горя,

и мудряя тебя и досужае,

и их Горе перемудрило,

и учинися им злочастие великое,

до смерти со мною боролися,

во злом злочастии позорилися,

не могли у меня, Горя, уехати,

нани они во гроб вселилися,

от мене накрепко они землею накрылися,

босоты и наготы они избыли,

и я от них, Горе, миновалось,

а злочастие на их могиле осталось.

Еще возграяло я, Горе,

к иным привязалось,

а мне, Горю и Злочастию, не в пусте же жить —

и батагом меня не выгонить,

а гнездо мое и вотчина во бражниках.

Это откровение Горя, как говорится, дорогого стоит. Оказывается, что Горе вселяется в бражника, доводит его до могилы, но далее с усопшим не идет. На могиле пьяницы остается жить Злочастие — злая часть Горя, а само оно возвращается в мир людей и прилепляется к новому молодцу или девице. Тут интересны два момента: во-первых, если у Горя есть злая часть, то должна быть и добрая, а во-вторых, эта добрая половинка все время вращается среди людей. Правда, духовные силы Зла и Добра, определяющие поведение Горя, неравноценны: если каждая душа бражника уносит с собой частицу Зла и оно при этом не иссякает, то, значит, злая половинка Горя все-таки доминирует над доброй.

Но в чем же тогда проявляются добрые начала, присущие Горю? Здесь уместно повторить все те аргументы, которые обычно приводятся при оправдании христианского Дьявола. Горе провоцирует, но не принуждает, оно обманывает, но не неволит, склоняет ко злу, но оставляет возможность воспротивиться падению. Как бы ни было сильно Зло, но человек делает свой выбор всегда сам. Горе предлагает ему испытание, результаты которого напрямую зависят от силы его характера и высоты душевных качеств. Горе выступает своего рода учителем, оно прямо говорит герою:

А хто родителей своих на добро учения не слушает,

Того выучю я, Горе злочастное…

Многие люди умеют перебороть привычку к пьянству, вернуться на путь достойного существования. Так в конечном итоге происходит и с героем «Повести о Горе-Злочастии», но происходит это ценой страданий, и только после того, как наш молодец подошел к предельной черте, за которой только небытие.

Его «роман» с Горем начинается с того, что оно дважды является ему во сне и пытается уговорить отказаться от невесты, которая якобы в будущем его истравит, а ставши женой удавит, поскольку покусится на его злато и серебро. Горе подговаривает героя спустить все свое богатство в кабаке, скинуть «платье гостиное» и надеть «гунку кабацкую». К тому же к нагому человеку, лукаво убеждает молодца Горе, никакая беда не привяжется. Не поверил наш герой этим уговорам в первый раз, но Горе явилось ему во сне еще раз, уже в образе архангела Гавриила. На сей раз оно стало привлекать молодца образом рая, куда он обязательно попадет, ибо «из раю нагих-босых не выгонят». И опять запил молодец, и опять от стыда бежал на чужую сторону.

Встретилась ему на пути река. И надобно ему попасть на другой берег, а заплатить перевозчикам нечем. Сидит он на берегу день, другой, третий, есть ему нечего, а вдобавок еще такая тоска его разобрала, что решил он с горя (!) броситься в быструю кручину.

И в тот час у быстри реки

скоча Горе из-за камени:

босо, наго, нет на Горе ни ниточки,

еще лычком Горе подпоясано,

богатырским голосом воскликало:

«Стой ты, молодец,

меня, Горя, не уйдеш никуды…»

И далее говорит:

«Покорися мне, Горю нечистому,

поклонися мне, Горю, до сыры земли,

а нет меня, Горя, мудряя на сем свете,

и ты будешь перевезен за быструю реку,

напоят тя, накормят люди добрыя».

Молодец принимает все эти условия, соглашается покориться и поклониться Горю. Но такой поступок сродни заключению договора с Дьяволом: теперь Горе привязывается к молодцу на веки вечные.

В истории с перевозом тоже не все просто. Река, на берегу которой куковал молодец, не обыкновенная. Это река, разделяющая тот и этот свет, мир живых и мертвых, это граница, олицетворяющая переход человека в посмертное существование — инобытие. В самой «Повести о Горе-Злочастии» не указывается ее названия, но из других песен о Горе можно узнать, что имя ее Смородина, то есть Смрадная — зловонная, несущая отвратительный запах (читай: запах умершего, разлагающегося тела). В главе о Змее и Кощее говорилось, что образ реки, разделяющей тот и этот миры, родился у северных охотников-индоевропейцев, наблюдавших авроральный овал. В их представлении эта граничная река была огненной и располагалась на небе. В более поздние времена ее стали соотносить уже с обычной, земной рекой, назвали Смородиной (смердящей) и наделили свойством зловонности, а затем вообще поместили в лоно подземного мира, сделав одной из примет языческого Аида и христианского ада.

В очередной раз мы должны повторить, что у наших далеких предков тема тьмы и мирового зла была на втором плане, первенствовал всегда свет. Река смерти поначалу была тоже светоносной, но смертельно поражающей своим теплом. Отсюда, бесспорно, проистекает и обряд сжигания покойника, он символизировал прохождение человека через Огненную реку и вознесение в благостный мир запредельного существования. Если бы герой «Повести о Горе-Злочастии» бросился в «быстру реку», то его душа упокоилась бы на дне Огненной реки и вечно горела в ней, испытывая адские муки. Горе предлагает ему другой путь — путь страдания, которое войдет в человека, породнившегося с Горем, и ценой этого — обретение доступа в счастливое царство посмертной жизни (авроральное царство мертвых). Как и у христиан с их адом и раем, у язычников было тоже два загробных царства: благое, авроральное царство мертвых и неблагое, мыслившееся вначале огненным кольцом (многорукавной рекой), а затем смрадным потоком, окружающим «благую» территорию. Да, Горе поведет и будет подталкивать молодца к смерти, но в данной ситуации оно выступает своего рода помощником, добрым гением и, что уж совершенно точно, спасителем его погибшей души.

Хотя «Повесть о Горе-Злочастии» создавалась во времена полного торжества Православия на Русской земле, в основе ее лежит, безусловно, языческое миросозерцание, лишь чуть-чуть подлакированное христианскими красками. Поэтому к истории с перевозом через реку надо подходить как к сказке: Горе, подобно волшебнику, помогает герою пробраться в тридевятое царство, тридесятое государство, где ему дают не только желанную помощь, но и совет:

<…> перевезли молотца за быстру реку,

а не взяли у него перевозного, напоили,

накормили люди добрыя,

сняли с него гунку кабацкую,

дали ему порты крестьянские,

говорят молотцу люди добрыя:

«А что еси ты, доброй молодец,

ты поди на свою сторону,

к любимым честным своим родителем,

ко отцу своему и к матери любимой,

простися ты с своими родители,

с отцем и материю,

возми от них благословение родителское».

Жители благого царства мертвых отпускают героя в мир людей. Но какое возвращение из мира мертвых без препятствий и без остросюжетной погони? Горе прилепилось к нашему герою и преследует его и в воздухе, и на земле, и в воде. Молодец спасается от преследования ясным соколом — Горе гонится за ним белым кречетом, молодец летит сизым голубем — Горе мчится за ним серым ястребом. Молодец пошел в поле серым волком, а Горе за ним с борзыми собаками. Молодец стал в поле ковыль-травой, а Горе пришло с косою вострою (со смертью!).

…да еще Злочастие над молотцем насмеялося:

«Быть тебе, травонка, посеченной,

лежать тебе, травонка, посеченной,

и буйны ветры быть тебе развеянной».

Пошел молодец в море рыбою,

а Горе за ним с щастыми неводами,

еще Горе злочастное насмеялося:

«Быть тебе, рыбонке, у бережку уловленной,

быть тебе да и съеденной,

умереть будет напрасною смертию».

Молодец пошел пеш дорогою,

а Горе под руку под правую.

Не избавиться молодцу никак от своего навязчивого спутника. Избыть Горе, босоту и наготу можно лишь смертью или уходом в монастырь. Молодец предпочитает путь монаха. Накрепко закрывшиеся за ним монастырские ворота оставляют Горе за стенами Божьей обители. Так Горе «довело» молодца до иноческого чина. Как и гётевский Мефистофель, Горе в данной истории выступает как часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо:

Горе, по его же собственному признанию, живет в бражниках. А те, в свою очередь, лучшие друзья с Хмелем. Вот и получается, что Горе, Хмель и пьяницы водят одну компанию. В древнерусских повестях Хмель так рекомендует себя: «Аз есмь силен боле всех плод земных, от корени есмь силна, от племени велика и многородна. Мати моя сотворена богом». Конечно, люди во хмелю еще не то говорят, но никто не оспорит, что исстари вино считается напитком богов и заведовать его погребами должен если не божий сын, то уж точно божий внук. В подтверждение этого укажем, что в «Повести о Хмеле» говорится:

Зародилась хмелинушка от сырой земли,

От сырой земли, от соложенки.

Мать-земля — древняя языческая богиня, но в христианстве она считается творением Бога. Другими словами, сын языческой богини со временем превратился во внука христианского Бога, но суть его при этом не изменилась, и почитают его по-прежнему ничуть не меньше. Что же до силы Хмеля, то он злее бесов мучит человека: «Пришедше иереи молитву сотворят над бесным и прогонют беса, а над пианым, аще со всея земля сошлися бы попове и молитву бы сотворили, но вем, яко не прогнати пианства, самоволнаго беса» («Слово о Хмеле»).

Хмель — родной брат Горя, где Хмель — там и Горе, где Горе — там и Хмель, парочка эта неразлучна. Скоморох бы представил их с юмором как русских спутников седого Бахуса и вечных искусителей человека, но истовый христианин изобразит их уже бесами, жаждущими погубить душу человеческую, воплощениями Дьявола, всеми способами препятствующего совершенствованию человека. Но как бы ни характеризовали Горе или Хмель, это своеобразные двойники человека, воплощения чужого начала в человеческой личности. В самом деле, когда человек не может справиться в самом себе с каким-то овладевшим им пороком или страстью, как бы навязанной ему извне и остающейся для него тяжелой обузой, как некое «не-я», тогда именно и возникает представление о привязавшемся существе — чуждом и одновременно родном этому человеку. «Это — несчастье человека, его судьба, — непременно злая судьба, рок, доля, двойник человека. Этот двойник преследует человека, отражает его мысли, при этом недобрые мысли, гибельные для него, в которых он как бы не виноват и которые его и не его одновременно. Между двойником несчастного человека и этим последним устанавливаются отношения родства и одновременно отчужденности, отстраненности. Двойник губит человека и вместе с тем «искренне» желает ему «успокоения» — в могиле ли, в монастыре ли, в тюрьме или в доме для умалишенных» (Д. С. Лихачев). Хорошо известно, как пьющий человек в какой-то момент начинает пенять на свою судьбу, говорит, что так ему на роду написано и т. д. Это верный признак привязавшейся к нему болезни под названием Хмель-Горе.

Наверное, лучший портрет этого типа двойника дан Александром Блоком:

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas» кричат.

……………………………

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

……………………………

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище,

Я знаю: истина в вине.

Это стихотворение поэт назвал «Незнакомка», но тема нашего «старого знакомого» выражена в нем не менее ярко. Двойник поэта, затаившийся на дне стакана и оживляющий воображение поэта, есть не кто иной, как Хмель, он же Черт, Зеленый Змий, он же «пьяное чудовище». В его власти создать любую материальную иллюзию, без его присутствия не было бы и видения Незнакомки, так что все складывается один к одному — водка, Черт, Прекрасная Дама. Поэт грезит о своей мечте, об обитательнице потустороннего мира, об идеале своей любви и вечной премудрости — божественной Софии. И увидеть божество своей души можно, только приняв изрядную порцию терпкой и таинственной влаги, — такова реальность. Хмель не только вгоняет человека в белую горячку и разжижает мозги, но открывает путь к тайникам человеческой души. Уже поэтому винопитие неистребимо…

Наша дружба с «Зеленым Змием» зародилась в очень давние времена. Религиозные книги древних ариев рассказывают о необыкновенном напитке — соме, делавшем людей равными небожителям. Ученые спорят о том, как он приготовлялся, но это уже частности. Божественный сома — это хорошо известный россиянам самогон. В настоящее время известна масса способов его приготовления. Думается, что и арии знали их в достаточном количестве, и работы для интересующихся этим вопросом хватит надолго. В названии же пьянящего нектара, которое никак не могут объяснить лингвисты, отражено его главное свойство — он сам «гонится» (приготовляется), отсюда и произошло слово «сома».

Нисколько не пропагандируя винопитие, все же следует подчеркнуть, что, являясь потомками первооткрывателей крепких напитков, русские, пусть зачастую в очень неудачной форме, выступают хранителями одной из древнейших традиций человечества, уже чуждой и оттого непонятной многим другим народам. Так, Яков Рейтенфельс, посол Рима в Москве с 1670 по 1673 г., в своих записках о Московии характеризовал русских так: «Они думают также, что невозможно оказать гостеприимство или заключить тесную дружбу, не наевшись и напившись предварительно за одним столом, и считают поэтому наполнение желудка пищею до тошноты и вином до опьянения делом обычным и делающим честь». Здесь посол, как обычно при характеристике русских иностранцами, хватанул через край, но в принципе понятия о гостеприимстве у нас именно такие — накорми и напои. Такой обычай у нас в крови, в наших домах он приобрел характер священного действия, что, к сожалению, не почувствовал римский посол. Н. И. Костомаров по этому поводу писал: «Отличительная черта русского пиршества была — чрезвычайное множество кушаний и обилие в напитках. Хозяин величался тем, что у него всего много на пиру — гостьба толсто-трапезна! Он старался напоить гостей, если возможно, до того, чтоб отвести их без памяти восвояси; а кто мало пил, тот огорчал хозяина. «Он не пьет, не ест, — говорили о таких, — он не хочет нас одолжать!» Пить следовало полным горлом, а не прихлебывать, как делают куры. Кто пил с охотою, тот показывал, что любит хозяина. Женщины, в то же время пировавшие с хозяйкой, также должны были уступать угощениям хозяйки до того, что их отвозили домой без сознания. На другой день хозяйка посылала узнать о здоровье гостьи. «Благодарю за угощение, — отвечала в таком случае гостья, — мне вчера было так весело, что я не знаю, как домой добрела!» Но, с другой стороны, считалось постыдным сделаться скоро пьяным. Пир был, в некотором роде, война хозяина с гостями. Хозяин хотел во чтобы то ни стало напоить гостя допьяна; гости не поддавались и только из вежливости должны были признать себя побежденными после упорной защиты. Некоторые, не желая пить, из угождения хозяину притворялись пьяными к концу обеда, чтобы их более не принуждали, дабы таким образом в самом деле не опьянеть».

Да, пьянство — порок, болезнь, но это и испытание, и самопознание, это поединок с «пьяным чудовищем», который человек может если и не выиграть, то, по крайней мере, не проиграть. Надуть Черта — характерный мотив русских сказок и быличек, так же и с Хмелем: хорош приятель, но пусть знает место и время. Ибо Горе вместе с ним приходит один раз, но зато уж навечно.

Глава 11

Загадка лермонтовского Демона

Поэма «Демон» — знаковое сочинение Лермонтова. И не потому, что она плод напряженной десятилетней работы и не уступает по своим художественным достоинствам лучшим образцам его лирики или завораживающей прозе «Героя нашего времени». Изысканность и совершенство стихов поэмы почему-то не имеет здесь первостепенного значения и отступает на второй план. А вот сама тема и сюжет, допускающий разнообразные интерпретации, буквально приковывают внимание, заставляют вчитываться и напряженно размышлять. После прочтения «Демона» нельзя избавиться от ощущения, что Лермонтов вдохнул в свое произведение некую тайну, которая мучила, волновала его и которую сам он не в силах был до конца разрешить. Лермонтовский Демон не похож на своего библейского собрата, уже одно это подогревает интерес исследователей, вдобавок ко всему в его образе чудится сила и внутренняя мощь, которая, кажется, и не снилась библейскому Сатане. Мы сталкиваемся с явлением исключительным, превышающим наш опыт, почерпнутый из чтения богополезных христианских сочинений. Лермонтовский Демон столь же загадочен, как и сам поэт, это двойники, которые, похоже, жили одной жизнью и питались одними идеями. Докопаться до последних — значит приблизиться к разгадке «Демона».

Главным событием, перевернувшим жизнь Демона, было изгнание его из рая. Это произошло до событий, разворачивающихся в повести (поэма имеет подзаголовок «Восточная повесть»). «Счастливый первенец творенья», «чистый херувим», он «блистал» в раю, в «жилище света», в атмосфере доброжелательного внимания,

Когда бегущая комета

Улыбкой ласковой привета

Любила поменяться с ним…

Красота и любовь окружали его, но в одночасье все изменилось. По неизвестной, не указанной в повести причине, Демон был удален из обители вечного благоденствия и лишен ангельского чина. В тексте ничего не говорится о деталях ухода Демона, автор ограничивается только указанием, что его герой стал «изгнанником рая»:

То не был ангел-небожитель,

Ее божественный хранитель…

Венец из радужных лучей

Не украшал его кудрей.

Но, с другой стороны, Демон еще и не стал обитателем преисподней:

То не был ада дух ужасный,

Порочный мученик – о нет!

Он был похож на вечер ясный:

Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!

Не будем забегать вперед, но уже ясно, что это еще юный, неоперившийся Дьявол. Он, безусловно, отличается от Сатаны времен единобожия, это та самая тень Бога, о которой шел разговор ранее, это злой дух Ветхого Завета, который еще не сделал окончательного выбора в пользу ада. Вот оригинальный момент лермонтовского замысла.

Демон — своего рода отверженный и среди собратьев по несчастью:

Изгнанников себе подобных,

Я звать в отчаянии стал,

Но слов и лиц и взоров злобных,

Увы! Я сам не узнавал.

Еще одно неожиданное уточнение библейского мифа: падшие ангелы, по Лермонтову, не очень-то роднились между собой. Каждый из них спасался в одиночку. Хотя в конечном итоге все они и собрались под крылом Люцифера-Сатаны, но приходили они к своему покровителю разными путями. Наш герой вообще одно время потерялся и не ведал, куда нес его «рок событий»:

По вольной прихоти теченья

Так поврежденная ладья

Без парусов и без руля

Плывет, не зная назначенья.

Ладья, плывущая неведомо куда, — образ более чем впечатляющий. Можно ли не сострадать попавшему в подобную ситуацию? Она становится еще более драматической, если учесть, что Демон не потерял ни своего могущества, ни своей силы. После злополучного изгнания он властвует над землей, в его ведении толпа «служебных» духов, которых он именует подвластными ему братьями. Кажется, все устроилось как нельзя здорово, — живи и царствуй! Но вместо этого Демон странствует «в пустыне мира без приюта». Он принялся было творить зло (более от обиды, чем сознательно и планомерно!), однако и зло быстро наскучило ему.

И вдруг Демон увидел Тамару. Молодая грузинка, княжна, она была красивей всех смертных дев, являвшихся когда-либо на земле. Демон влюбился:

…В себе почувствовал он вдруг,

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук —

И вновь постигнул он святыню

Любви, добра и красоты!

Бесчувственный гордец превращается в романтика, мечтающего о новом счастье, о возможном возрождении:

Он с новой грустью стал знаком;

В нем чувство вдруг заговорило

Родным когда-то языком.

Любовь пришла к Демону, когда, казалось, уже ничто в подлунном мире не сможет затронуть его внимания. Чудесным образом ему предоставился шанс вернуться в прежнее состояние и снова обрести небо. Позже он признается Тамаре:

Лишь только я тебя увидел —

И тайно вдруг возненавидел

Бессмертие и власть мою.

Я позавидовал невольно

Неполной радости земной;

Не жить, как ты, мне стало больно,

И страшно – розно жить с тобой.

В бескровном сердце луч нежданный

Опять затеплился живей,

И грусть на дне старинной раны

Зашевелилася, как змей.

Что без тебя мне эта вечность?

Что же за «старинная рана» вновь стала беспокоить Демона? Поэт ограничивается простым упоминанием о делах давно минувших дней, предоставляя читателю право додумать все самому. Но оставляет кое-какие подсказки. Затронутая им вскользь тема бессмертия «изгнанника рая» и вроде бы случайное сравнение грусти, затаившейся «на дне старинной раны», со змеем не могут не воскресить в нашей памяти историю грехопадения. Прельстившись мечтой о вечной жизни, Демон открыл нашим прародителям таинство любви. Он любил Еву, любовь к ней и есть его «старинная рана», но любил, если можно так сказать, платонически. Лермонтов специально подчеркивает этот момент: обращаясь однажды к Тамаре, Демон называет ее «подруга первая моя». Дополняя известную библейскую историю небольшими подробностями, поэт делает образ своего героя более привлекательным, нежели того требует христианская традиция.

Лермонтов осторожно, но очень настойчиво призывает нас верить в правдивость Демона. Он вовсе не сердцеед, подруг у него ранее не было, и кажется, что ради возникшего у него «неземного» чувства может произойти чудо. Тем более что и сам (могущественный!) Демон страстно желает этого:

Хочу я с небом примириться,

Хочу любить, хочу молиться,

Хочу я веровать добру.

С самых первых строк повести читатель сочувствует Демону: мы всегда жалеем наказанного, так уж мы устроены. А тут, вдобавок ко всему, выясняется, что он и сам вроде бы всячески стремится загладить свою вину перед Богом, даже пасть перед Ним на колени. Кто посмеет усомниться в искренности такого намерения? Воспитанные на сказках со счастливым концом, мы уже ожидаем решительных признаний со стороны влюбленных в вечной преданности.

Но все происходит буквально с точностью до наоборот. Тамара, «жертва злой отравы», вянет день ото дня. Не в силах скрывать свою муку, она признается отцу:

Меня терзает дух лукавый

Неотразимою мечтой;

Я гибну, сжалься надо мной!

Отдай в священную обитель…

Девушка верит, что в монастыре Бог оградит ее от преследований призрачного друга. У дверей ее кельи дежурит «посланник рая, херувим». Только «прекрасная грешница» и здесь тоскует, теперь уже от невозможности свиданий с тем, кто приходил к ней во снах «с глазами, полными печали, и чудной нежностью речей». Она мечтает о новой встрече и томится ожиданием ее. Душа девушки всецело принадлежит своему избраннику, дело за «малым» — он должен переступить положенный ему предел и завладеть ею. Этот шаг страшит Демона:

Он хочет в страхе удалиться…

Его крыло не шевелится!

И чудо! Из померкших глаз

Слеза тяжелая катится…

Плачущий Демон… Великий, гениально созданный образ! Демон впервые постигнул тоску любви, ее волненье. Его переполняет уже отнюдь не платоническое обожествление предмета своей любви и его немое обожание. Слезы — верный признак страстного желания обладать своей любимой, слиться с ней в одно целое. И остановить его не сможет никто: ни херувим — Божий посланник, ни Сам Всевышний. Демон входит в келью девушки и дарит ей «смертельный яд лобзанья», последнее наслаждение в ее земной жизни… Демон мечтает унести с собой душу Тамары, хранить ее как память о своей единственной, неповторимой, божественной (!) любви. Но вопросы вечного существования решает не он один. Господь вступается за душу бедной девушки. Его устами один из ангелов святых объявляет Демону, что

С одеждой бренною земли

Оковы зла с нее ниспали.

Тамара выдержала испытание любовью, не отказалась от нее, осталась верной ее идеалам и погибла за ее вечное торжество.

Ценой жестокой искупила

Она сомнения свои…

Она страдала и любила —

И рай открылся для любви!

Это решение Бога, Его беспристрастный суд и окончательный Его приговор. Он спасает душу Тамары от скитаний по адским глубинам, но при этом навек разлучает ее с Демоном.

Поэма Лермонтова не просто гениальное художественное произведение. В ней заложены и глубокие философские идеи. Не случайно Лермонтов работал над поэмой на протяжении десяти лет. Известно восемь ее редакций, отличающихся и сюжетно, и степенью поэтического мастерства. Все это не оставляет сомнений, что, подготовив в 1839 году свой труд к печати, Лермонтов расставил все точки над «i» и полагал ее законченным и до тонкостей продуманным сочинением. Правда, некоторые современные исследователи, на удивление, считают поэму загадочной и противоречивой. Пытаясь доказать эту точку зрения, И. Б. Роднянская (ведущий критик «Нового мира») в статье «Демон ускользающий» формулирует целый ряд неразрешимых, на ее взгляд, вопросов. Мы последовательно воспроизведем их (они набраны курсивом) и попробуем дать «лермонтовские» ответы на них.

Критик. Видит ли автор в своем Демоне принципиального (пусть и страдающего) носителя зла или только мятежную жертву «несправедливого приговора»; в связи с этим, насколько считается Лермонтов с библейской репутацией «злого духа»?

Автор. Критик жаждет ясного и определенного ответа, не задумываясь, что, принимая любой из предложенных вариантов, мы разрушим лермонтовский образ Демона, превратим его в «мертвеца» (так и поступило позднейшее христианство). Все падшие ангелы искали свою дорогу к аду. Наш герой прошел через горнило любовных страданий, так придумал Лермонтов. Это путь, когда мятежная жертва «несправедливого приговора» превращается в принципиального носителя зла. Мы воочию наблюдаем продолжающееся падение Демона. Показать это — было одной из главных задач поэмы. А о том, как поэт мучительно решал ее, свидетельствуют многочисленные ее редакции.

Лермонтов отнесся к своему Демону «по-человечески», изобразил его «живым», отразил диалектику его душевных метаний. Библейская репутация «злого духа», бесспорно, не довлела над поэтом. Он заглянул в такие глубины истории человеческого духа, где христианством еще и «не пахло». В статьях — «Концы и начала, «божественное» и «демоническое», боги и демоны», «Демон» Лермонтова и его древние родичи», «Демон» Лермонтова в окружении древних мифов» — Василий Васильевич Розанов предложил разгадку тайны Демона. «Древний он поэт, старый он поэт, — пишет он и разъясняет: — Лермонтов назвал «демон», а древние называли «богом»… Любовь духа к земной девушке; духа небесного ли, или какого еще, злого или доброго, — этого сразу нельзя решить. Все в зависимости от того, как взглянем мы на любовь и рождение, увидим ли в них начальную точку греха, или начало потоков правды. Здесь и перекрещиваются религиозные реки. А интерес «Демона», исторический и метафизический, и заключается в том, что он стал в пункт пересечения этих рек и снова задумчиво поставил вопрос о начале зла и начале добра, не в моральном узеньком, а в трансцендентном и обширном смысле».

В лермонтовском сочинении присутствует дух древних религий. Литературоведы в основной своей массе не осознают это. Поэтому и Демон-то у них «ускользающий», ползающий (!). И Лермонтов для них не гениальный поэт и мыслитель, создатель нового мифа (В. В. Розанов), а «первоклашка», взявшийся за непосильную для него тему и не сумевший раскрыть ее в полной мере.

Критик. В какой мере свободна воля героя, рвущегося к возрождению, — предопределена ли извне неосуществимость его «безумных» мечтаний, или он все-таки несет личную ответственность за смерть героини и за свою трагическую неудачу?

Автор. Да, несет, Тамара не погибла бы, если бы он не переступил порога ее кельи. Другое дело, что этот шаг был предопределен в тот момент, когда Демон полюбил. Все остальное развивалось по воле рока. Демон — фаталист, и этим все сказано.

Критик. Что значит в поэме самая идея возрождения, «жизни новой» — предлагает ли Демон Тамаре возвратить его небу, или стать его «небом», разделить и скрасить его прежнюю участь, обещая взамен «надзвездные края», автономные от божественно-ангельских небес, и соцарствование над миром?

Автор. Розанов в статье «Демон» Лермонтова и его родичи» пишет: «Любовники все и до сих пор великие звездочеты, звездо-мыслители, звездо-чувственники. Пусть кто-нибудь объяснит, отчего влюбленные пристращаются к звездам, любят смотреть на них и начинают иногда слагать им песни, торжественные, серьезные:

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу

И звезда с звездою говорит, —

как написал наш романтический поэт, которому мерцала любовь и в дубовом листке, и в утесе, мерцала при жизни и за гробом». Разбирая это стихотворение, Василий Васильевич в свое время очень проницательно заметил (статья «К лекции г. Вл. Соловьева об Антихристе»): «Я преднамеренно написал «богу» с маленькой буквы, хотя печатается это слово в сочинениях Лермонтова — с большой, ибо здесь, как уже вы там хотите, но, во всяком случае, говорится не о «Христе, распятом при Понтийском Пилате», т. е. не о твердо известном историческом Лице. Чувствуете ли вы мою мысль? Я хочу сказать, что если сразу прочитать стихотворение Лермонтова и в упор спросить: говорится ли тут о Христе и даже есть ли это стихотворение, так сказать, евангельское по духу, — то вы сразу ответите: «нет! нет!» И я скажу — «нет», и тут-то и поймаю как вас, так и Лермонтова: о каком же тогда он «боге» говорит и с такою раздельною (заметьте!) чертою:

Жду ль чего, жалею ли о чем?

Бедный мальчик, — потому что ведь он написал это юнкером, — в каком-то странном смятении «ждет» еще «бога» и «жалеет «об оставляемом «Боге». Древние наши предки связывали своих богов с небесным сводом и звездами, мерцающими на нем. «Надзвездные края» — это мир седой древности, это Космос древних мифов и мечта о золотом веке, когда люди были как боги. Христианство с его «божественно-ангельскими» небесами пришло на смену старой мифологии, но ничего не умерло, переменились только эпитеты «злой», «добрый». Лермонтов в «Демоне» заглянул в наше языческое прошлое, подарил нам ощущение царящей над миром космической стихии, так ярко присутствующее в древнейших мифах человечества. «Все равно, если он ничего не знал о них, — это атавизм древности. В древности его стихотворение стало бы священною сагою, распеваемою орфиками, представляемою в Элевсинских таинствах. Место свиданий, сей монастырь уединенный, куда отвезли Тамару родители, стал бы почитаемым местом, и самый «Демон» не остался бы с общим родовым именем, но обозначился бы новым, собственным, около Адониса, Таммуза, Бела, Зевса и других» (статья «Демон» Лермонтова и его древние родичи»). Лермонтов интуитивно прозрел происхождение падшего ангела, бывшего ранее богом. Обретение «неба» для Демона означает возвращение к прежнему состоянию, когда он был богом Вселенной и мечтал о вечной любви. Демон признается Тамаре:

В душе моей, с начала мира,

Твой образ был напечатлен,

Передо мной носился он

В пустынях вечного эфира.

«Надзвездные края» — это «пустыня вечного эфира», где Тамаре (в мечтах Демона) отводилась роль богини и где она должна была соцарствовать вместе со своим небесным супругом — Демоном.

Критик. И если монологи Демона подтверждают и то, и другое стремление, объяснимо ли очевидное противоречие исключительно на психологическом уровне (страстные, сбивчивые речи влюбленного, всеми средствами добивающегося ответного порыва)?

Автор. Демон влюблен, речи его могут казаться и сбивчивыми, но никаких противоречий в них мы не видим. В «надзвездных краях» Тамара своей любовью возвратит Демона небу, станет его небом, разделит и скрасит его прежнюю участь. Лермонтов создал свой миф, отличный от христианского. Вот что, вслед за Розановым, должны повторять наши литературоведы.

Критик. Или взять хотя бы встречу Демона с херувимом в келье Тамары — следует ли считать ее поворотной, фатальной для жизненного самоопределения героя?

Автор. Да, следует. Монастырь обозначает пределы Божьих владений на земле. Переступая их, Демон бросает открытый вызов Богу. Безумно любящий Демон входит туда, куда вход ему строго воспрещен, и будет за это наказан. Приведем очень важный диалог, состоявшийся между двумя влюбленными:

Тамара

Ты согрешил…

Демон

Против тебя ли?

Тамара

Нас могут слышать!..

Демон

Мы одне.

Тамара

А Бог!

Демон

На нас не кинет взгляда:

Он занят небом, не землей!

Тамара

А наказанье, муки ада?

Демон

Так что ж? Ты будешь там со мной!

Тамара, как любящая и сострадающая душа, беспокоится, прежде всего, о судьбе Демона. Она понимает, что, проникнув за монастырскую ограду, он согрешил, и сочувствует ему. Ответ Демона, однако, несколько озадачивает. Остается такое впечатление, что его застали врасплох и он попросту тянет время. А все дело в том, что Демон гадает, о каком грехе его спрашивает Тамара. Или о том, что он проник в монастырь, или о более давних кознях против жениха девушки, которого

…коварною мечтою

Лукавый Демон возмущал:

Он в мыслях, под ночною тьмою,

Уста невесты целовал.

Подгоняемый сладостными видениями, нетерпеливый жених презрел обычай предков и не сотворил молитву у часовни, стоявшей на дороге. Платой за это стала вражеская пуля. Демон был соучастником и, можно сказать, организатором убийства своего удачливого соперника, вот почему он замялся с ответом Тамаре. Своим встречным вопросом он пытался уточнить, не догадалась ли девушка о его роковой тайне. Правда, и в этой ситуации Демон мог тешить себя иллюзией, что способствовал спасению девушки от незавидного существования в доме жениха, где ждали

Свободы резвую дитя,

Судьба печальная рабыни,

Отчизна, чуждая поныне,

И незнакомая семья.

Но, как бы то ни было, он содействовал срыву свадьбы и горю в семье Тамары. Простить такое девушка никогда бы не смогла, и благо для Демона, что она ничего об этом не ведала. Другое дело, что сам Демон предчувствует свою будущую судьбу. Он знает, что Ангел, видевший его у дверей кельи, сообщит обо всем Высшему Судье, и Тот предъявит ему обвинения по полному счету. Демон уже ощущает жар ада, он не успокаивает Тамару и не отрицает возможность их будущего попадания в ад. Его страшит только разлука с любимой.

Критик. А если это так, то почему же намерение Демона проникнуть к Тамаре квалифицировано как «умысел жестокий» еще до столкновения с Ангелом, возбудившим в нем вспышку «старинной ненависти»?

Автор. Демон идет против воли Бога. Прогоняя Ангела, он берет на себя право распоряжаться судьбой (душой) девушки. Тут самое время вспомнить греческий миф о Персефоне, которую похитил бог подземного мира Аид. После того, как он обвенчался с девушкой, даже Зевс не смог вызволить пленницу. Единственное, чего смог добиться хозяин Олимпа, так это того, чтобы Аид отпускал жену в мир живых душ и солнечного света на две трети года. В русской мифологии схожая история разыгралась между Кощеем, Марьей Моревной и Иваном. У Лермонтова сам Господь остался за «кулисами», с Демоном общаются его слуги, но это, быть может, только подчеркивает драматизм и глубину противостояния двух противников, двух богов (!). Предмет раздора — душа смертной девушки, которая в их борьбе играет пассивную роль. Демон, проникнув в келью, не оставляет своей жертве никакого выбора. Вот почему его намерение квалифицировано как «умысел жестокий».

Критик. В этой сцене чудится ключ ко всей концепции «Демона», а между тем именно она рождает нескончаемый ряд вопросов. Очевидно, что Демон глубоко уязвлен «тягостным укором» хранителя Тамары, который судит его внешним судом «толпы», принимая во внимание только его дурную славу и не доверяя неожиданному повороту его воли. Однако как сказалась эта обида героя на его последующих заверениях и клятвах?

Автор. Да, Демон уязвлен той характеристикой, которой его наделяет Ангел, он не на шутку обижен и оттого, начиная разговор с Тамарой, как бы вторит своему хулителю, представляясь так:

Я тот, чей взор надежду губит;

Я тот, кого никто не любит;

Я бич рабов моих земных,

Я царь познанья и свободы,

Я враг небес, я зло природы…

Это чисто христианское представление Сатаны, Дьявола, но не лермонтовского Демона. Здесь он наговаривает на себя, и это психологически понятно. Позже, успокоившись, он расскажет правдиво о себе, вот к этим признаниям и следует относиться всерьез.

Критик. Отрекаясь перед Тамарой от зла, он лжет — сознательно, хоть и увлеченно? Или бессознательно — сам не понимая, что любовь его уже отравлена ненавистью?

Автор. Говоря, что Демон отрекается от зла, критик слишком вольно трактует текст. Приведем его клятву дословно:

…Я отрекся от старой мести,

Я отрекся от гордых дум;

Отныне яд коварной лести

Ничей уж не встревожит ум…

Демон отказывается от вполне определенных пороков, он хочет «веровать добру», но при этом не забывает добавить:

…В любви, как в злобе, верь Тамара,

Я неизменен и велик.

Повторимся, лермонтовский Демон — это не библейский Дьявол, отец лжи и словоблудия. Он искренен перед Тамарой, и никакой ненависти в его любви нет.

Критик. В финале побежденный Демон открывает для себя, со слов ангела (видимо, другого ангела: «один из ангелов святых»), что, отняв жизнь у возлюбленной, он явился невольным орудием небесного плана, предназначавшего не созданную для мира душу Тамары к скорейшему переселению в рай Так, под сурдинку, возникает мотив обманутого небесами искусителя (кстати, знакомый средневековой вероучительной литературе). Но было ли «несвоевременное» явление Ангела в келье Тамары провокационной частью этого плана, заранее отнимающего у героя надежду, — или испытанием Демона, чей исход зависел от него самого?

Автор. Предположение о существовании небесного плана возникает в тот момент, когда «один из ангелов святых», исполнитель Божьей воли, сопровождающий душу Тамары в райскую страну, говорит Демону:

Узнай! Давно ее мы ждали!

Достаточный ли это аргумент? Вообще говоря, нет. Более того, если рассматриваемую нами историю относить к тому времени, когда Демон еще представлялся одним из богов, то и самого Бога следует мыслить ветхозаветным Духом, носящимся над пустыней вод.

Представления о едином Боге вызревали в умах древних евреев в течение длительного времени. Библия дает нам возможность проследить, как постепенно и очень непросто утверждалась в Ханаане эта религиозная идея. В древнееврейском подлиннике Библии в первой главе Книги Бытия прямо сказано, что создавал мир не бог в единственном числе (еврейское «эл», «элох» или «элоах»), а боги («элохим»). Поэта интересует то раннее состояние «небесной канцелярии», когда еще не сложилась иерархия божественных сил. На небе пока еще идет «подковерная борьба», и в этих условиях думать о единых спланированных действиях ангельского войска навряд ли уместно. Демон не случайно говорит Тамаре, что Бог «занят небом, не землей». Этим-то он и хочет воспользоваться, надеясь, что система божественной защиты монахини не сработает. Тут налицо безумная авантюра, если хотите, детектив, но обе стороны, что называется, играют в открытую. Присутствие

Ангела в монастыре — не провокация, а, так сказать, предупредительная мера. Но для Демона встреча с ним, конечно же, является испытанием. Вспомним, как он медлит и бродит у монастырской стены перед тем, как войти внутрь ее. И слеза, тяжелая слеза, катящаяся из померкших глаз… Демон идет сражаться за свою любовь, и он надеется победить.

Но «один из ангелов святых», вставших на его пути, есть не кто иной, как сам Дух Божий, глава ангельских сил, и одолеть Его Демон уже не мог.

Критик. А может быть и так, что херувим по собственной инициативе проявил «особое усердие» (А. Шан-Гирей), и вся сцена вместе с суровым его предупреждением: «К моей любви, к моей святыне /Не пролагай преступный след» — не более чем рудимент любовного треугольника (Демон — Монахиня — Ангел) из ранних редакций?

Автор. Скорей всего так, хотя это не имеет принципиального значения. Двумя этими строками Лермонтов «оживляет» ситуацию, делает ее достоверной. Не влюбиться в прекрасную пленницу невозможно, Ангел еще одна ее «жертва». Если же говорить о любовном треугольнике, то в данном случае реализуется один из неписаных «законов» любящего сердца: женщина предпочитает интересного, но порочного мужчину праведному и во всем положительному.

Критик. Наконец, в итоге перечисленных и многих других сомнений: имеют ли финальный приговор, вынесенный Демону небом, и апофеоз героини внутренний, нравственный смысл — или над героем после посмертной «измены» ему Тамары попросту торжествует тираническая сила, так что моральный итог поэмы связан именно с его страдальческой непримиренностью?

Автор. Поэма подтверждает одно простое и хорошо известное правило: нельзя стать счастливым, причинив несчастье другому. Грех убийства жениха девушки встал между влюбленными, разлучил их и потянул Демона в адскую пропасть. Напротив, светлая, чистая душа девушки, не ведавшая об этом злодеянии, нашла успокоение в райском саду. Рай открыт для любви, незапятнанной недобрыми помыслами и неправедными делами. Таков, как нам думается, внутренний нравственнный смысл поэмы. Апофеоз героини поэмы, о котором напоминает И. Б. Роднянская, заслуживает отдельного разговора. Лермонтов возвышает женское начало. Спасти падшего ангела небожители не могут. Единственная его надежда — Тамара, которой он доверительно признается:

Меня добру и небесам

Ты возвратить могла бы словом.

Твоей любви святым покровом

Одетый, я предстал бы там,

Как новый ангел в блеске новом…

Смертная женщина способна превзойти Бога в исцелении больной души, целебная сила ее любви превосходит возможности Творца. Согласимся, что это не совсем в христианском духе, точнее в духе поздней христианской традиции, где женские образы неизменно присутствуют на втором, а то и третьем плане. В древних религиях такой дискриминации не существовало, Элевсинские мистерии, к примеру, — это праздник в честь Великой богини Деметры. Лермонтов восстанавливает небесную гармонию. «Если пол — тайна, непостижимость, имеет свое «здесь» и свое «там», то как здесь есть мужское начало и женское, то и «там», в структуре звезд, что ли, в строении света, в эфире, в магнетизме, в электричестве есть «мужественное», «храброе», «воинственное», «грозное», «сильное» и есть «жалостливое», «нежное», «ласкающее», «милое», «страдательное» (Розанов В. В. Концы и начала, «божественное» и «демоническое», боги и демоны). Это ощущение было близко Лермонтову, и он, подобно своему герою, видел в надзвездных краях, во мгле тысячелетий светлый, божественный лик Праматери человечества. Любовью к ней пронизано все творчество поэта. Она присутствует в его поэзии как идеальный образ возлюбленной, прекрасной и недостижимой. Известно, как дивился Белинский, что офицер и дуэлянт проник с изумительною правдою в материнские чувства в «Казачьей колыбельной песне». Сам поэт признавался: «Кто мне поверит, что я знал уже любовь десяти лет от роду? Нет, с тех пор я ничего подобного не видал, или это мне кажется потому, что я никогда не любил, как в тот раз» (запись 8 июля 1830 г.). А в стихотворении «1831-го июня 11 дня» он напишет:

И отучить не мог меня обман;

Пустое сердце ныло без страстей,

И в глубине моих сердечных ран

Жила любовь, богиня юных дней…

Нам хочется думать, что поэт говорит здесь не столько о своем детстве, сколько о младенческих летах человечества. Ему было дано заглянуть в глубь тысячелетий и подарить нам ощущения тех эпох. Лишь один поэт в этом смысле прозревал и дальше, и глубже его — это Сергей Есенин. Как непохожи они внешне и как удивительно созвучны их стихи о Природе, той единственой, живой ниточке, которая связывает нас с прошлым! В статье «Демон» Лермонтова и его древние родичи» Розанов писал: «Лермонтов чувствует природу человеко-духовно, человеко-образно. И не то, чтобы он употреблял метафоры, сравнения, украшения — нет! Но он прозревал в природе точно какое-то человекообразное существо <…> Он собственно везде открывает в природе человека — другого, огромного; открывает макрокосмос человека, маленькая фотография которого дана во мне».

Ночевала тучка золотая

На груди утеса великана…

…………………………..

Но остался влажный след в морщине

Старого утеса. Одиноко

Он стоит; задумался глубоко

И тихонько плачет он в пустыне.

Или из стихотворения «Дары Терека»:

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий стихнул, будто спит,

И опять, ласкаясь, Терек

Старцу на ухо журчит.

Поэт очеловечивает Природу. Но применительно к сюжету «Демона» можно говорить и о прямо противоположной ситуации. Тамара, земная женщина, возвышается поэтом до статуса Богини. В лермонтовской поэме она выступает воплощением первостихии Любви, участвовавшей в создании мира. И завоевать ее любовь — единственная возможность для Демона воспарить вновь к райским высотам. Собственно, сам Лермонтов (быть может, бессознательно!) всю жизнь искал свой идеал и мучился оттого, что не находил его. В этом смысле «Демон» глубоко автобиографичен, Лермонтов так и не нашел своей «второй половинки» и не успел вкусить плодов (не дожил!) взаимной, светлой любви.

Ответ на последний вопрос критика вывел нас на тему автобиографичности лермонтовской поэмы. И здесь уже совершенно естественно задаться вопросом, поведение какой общественной группы людей дано в образе Демона? Несмотря на марксистскую подоплеку, эта тема волновала критиков и философов самых разных направлений. Так, Владимир Соловьев считал, что образ действий Демона, «если судить беспристрастно, скорее приличествует юному гусарскому корнету, нежели особе такого высокого чина и таких древних лет». Проведенный выше анализ, надеемся, ясно показывает, насколько неудовлетворительно это мнение. К тому же советский литературовед Ульрих Ричардович Фохт (1902–1979) подробно и очень удачно, на наш взгляд, проанализировал данный вопрос в статье «Демон» Лермонтова как явление литературного стиля».

По мнению исследователя, после 1825 года в своеобразной роли Демона, то есть в роли отверженного «класса», социально изолированного и лишенного прежнего господствующего положения, оказалась поместная аристократия. В среде этих «отверженных» выделились разные течения, которые по-своему приноравливались к новой ситуации. Совершенно особую группу среди них составляли, однако, те, кто не хотел встраиваться в жизнь николаевской России и мечтал о восстановлении свободы и безмятежного блаженства прошлых дней. Они сочувствовали судьбе декабристов и отчасти разделяли их критику в адрес самодержавия, но не желали никаких революционных потрясений. Они мечтали, подобно Чаадаеву, влиять на царя и всячески препятствовать засилью бюрократии и людей, одержимых новыми экономическими идеями — от разночинцев до провозвестников капитализма. Но их время стремительно уходило. «Отчаяние — не забитого человека, а гордое отчаяние не отказавшегося от себя, от своего прошлого положения и строя чувствований аристократа — вот основная форма отношения Демона к миру, его основное социально-психологическое отношение. В напряженности переживаний сказалась сила сопротивления уходящего класса и близость кризиса… Положение старой родовитой аристократии в 30-е годы, лишенной своей общественной значимости, озлобленной на существующий порядок вещей и на весь мир, отталкивающейся от земной действительности. Стремящейся восстановить себя хотя бы в мечте, напряженной в своих субъективных исканиях, величественной и таинственной в собственном представлении, — все это требовало для своего литературного отображения образа-носителя этих гиперболизированных черт больного сознания» (У. Р. Фохт).

В число такого рода людей входил и Лермонтов, «печальный Демон» России. Еще в юношеском стихе предсказавший судьбу русской монархии («Настанет год, России черный год»), вставший на защиту Пушкина и горевший любовью к Родине, храбро воевавший на Кавказе, он, похоже, даже в принципе не видел себя годным в будущем «Отечества пользы для». Не отсюда ли многовековая, демоническая тоска в его стихах? Молодой, полный сил человек, тяготящийся жизнью, светом!.. Про таких людей прекрасно сказала Маргарет Митчелл, автор романа «Унесенные ветром», — «орнаментальная натура»…

Глава 12

Чертовщина у Гоголя

Гоголь — самый загадочный русский писатель. В нем «все кидается в глаза» (В. В. Розанов), и эти впечатления так ярки и необычны, что остается только дивиться и множить вопросы, вникая все глубже и глубже в новый и невиданный доселе мир, созданный воображением этого кудесника слова. «Нет в литературе нашей более неисповедимого лица, и сколько бы в глубь этого колодца вы ни заглядывали, никогда вы не проникнете до его дна; и даже по мере заглядывания — все менее и менее будете способны ориентироваться, потеряете начала и концы, входы и выходы, заблудитесь, измучаетесь и вернетесь, не дав себе даже приблизительно ясного отчета о виденном. Гоголь очень таинствен; это — клубок, от которого никто не держал в руках выходящей нити».

В. В. Розанов пугающе увлекается, последняя его фраза вообще неудачна и больше характеризует его личные трудности, но в целом он прав: творчество Гоголя — это неизъяснимая тайна, и любая попытка проникнуть в нее — лишь один из путей приблизиться к пониманию гения и его дара необычного видения нашей реальности.

Гоголь создал новый литературный стиль, который назвали «натуральным». Да, он творец совершенно необыкновенных фантазий, как-то «Вий» или «Страшная месть», но и в этих произведениях «чуешь какую-то истину, хотя их фабула переступает границы всякой возможности» (В. В. Розанов). Писатель заглянул в бездны потустороннего мира, художественно высветил «чудовищ», гнетущих человека изнутри и увлекающих человека в мир вечного покоя. Никто до него с такой глубиной и последовательностью не изучал смертные тени, прилепляющиеся к человеку, ведущие его по жизни и определяющие его бытие. Гоголя по праву можно назвать академиком демонологии. Он задал традицию, направление движения русской литературы. Чего стоят только названия — «Мертвые души» или «Записки сумасшедшего»? В них уже заложена «программа» для будущих писательских прозрений, отраженных в «Записках из подполья», «Записках из мертвого дома», «Записках покойника», «Бесах», «Дневнике Сатаны», «Дьяволиаде» и т. д. Чертовщина — неотвязчивая тема гоголевских сочинений. Гоголь писал: «Уже с давних пор я только хлопочу о том, чтобы после моего сочинения насмеялся вволю человек над чертом». Ему очень хотелось побороть Черта в самом себе и собственном народе, но он не мог также обойти правду жизни и непреложные законы человеческого бытия в этом мире. Поэтому-то темные силы в его произведениях раз за разом демонстрируют свое могущество и власть над людьми.

Колдовские «Вечера» и свет «Миргорода»

Самая первая повесть «Вечеров» — «Сорочинская ярмарка» — начинается с восторженного описания дня: «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!»

«Вечера на хуторе близ Диканьки» вышли в двух книжках: первая часть в сентябре 1831 года, вторая — в марте 1832 года. Следующее сочинение Гоголя — сборник «Миргород» вышел только через три года, в начале 1835-го, и в его полном названии присутствует очень любопытная приписка — «Повести, служащие продолжением Вечеров на хуторе близ Диканьки». Она указывает на существование какого-то внутреннего единства этих, разнесенных по времени произведений писателя. Гоголь предлагает читателю задуматься о том стратегическом плане, который питал его фантазию, расширить пределы своего зрения и увидеть то скрытое и туманное, что скрепляет различные повести этих сборников. Что мешало Гоголю считать эти сборники независимыми произведениями? Тут, безусловно, присутствует некая загадка, писательская тайна. Своим пояснением к основному названию писатель отмечал существование какого-то недочета в первом сборнике, который если и не устранялся полностью, то, по крайней мере, существенно затушевывался повестями «Миргорода».

Хорошо известно также, что Гоголь довольно критически отзывался о «Вечерах». В конце жизни он даже намеревался вовсе исключить их из собрания своих сочинений, находя в нем «много незрелого». Такая позиция была совершенно непонятна его современникам, которые с восторгом приняли «Вечера». Анализируя факт недовольства писателя своей первой книгой, видный российский психиатр Владимир Федорович Чиж (1855–1922) усматривал в этом даже проявление душевной болезни и глубокого психического расстройства гения, не способного оценить истинный уровень своего творческого взлета. Такого рода выводы, в избытке присутствующие в литературоведческих исследованиях, отражают явление гоголефобии, когда все непонятное, с обывательской точки зрения, в творчестве гения приписывают проявлениям его болезни. А между тем у нас есть совершенно ясное указание на недовольство Гоголя «Вечерами» еще в момент его работы над «Миргородом». Это недовольство выражено в полном названии второго сборника и абсолютно не связано с болезнью, развившейся позднее.

Чтобы приблизиться к пониманию Гоголя в данном конкретном случае, приведем одно из его высказываний, касающееся работы над «Мертвыми душами»: «Если бы кто увидал те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся. Когда я начал читать Пушкину первые главы из «Мертвых душ» в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до чтения), начал понемногу становиться все сумрачнее, сумрачнее, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия!» Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, чтобы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести «Мертвые души» («Выбранные места из переписки с друзьями»). Нам могут возразить, что «Вечера» не создают тягостного впечатления. Тот же А. С. Пушкин писал А. Ф. Воейкову в конце августа 1831 г.: «Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки». Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденнная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия, какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель зашел в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики стали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. Фактор (распорядитель работ в типографии. — А. А.) объяснил их веселость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу». Неважно, что Пушкин передает здесь эпизод, поведанный ему самим Гоголем. Главное, что поэт признает книгу веселой (за исключением, разумеется, «Вечера накануне Ивана Купала» и «Страшной мести»). Но не обнаруживается ли в ней «пугающее отсутствие света »?..

Как же, как же, скажут нам, и не может не обнаружиться, ибо это «Вечера», а еще есть «Майская ночь» и «Ночь перед Рождеством», во время которой хитрый Черт вообще запрятал месяц в карман. Но преобладание пейзажей в темных тонах — это еще не все. Гоголь аккуратно отмечает время действия в рассказах Панька:

«Сорочинская ярмарка» — август;

«Вечер накануне Ивана Купала» — 24 июня;

«Майская ночь, или Утопленница» — май;

«Пропавшая грамота» — март-апрель (Великий пост);

«Ночь перед рождеством» — декабрь;

«Страшная месть» — осень;

«Иван Федорович Шпонька и его тетушка» — лето;

«Заколдованное место» — весна-лето, —

и выходит, на удивление, что в «Вечерах» оно движется вспять, против солнышка! Оригинальным расположением повестей Гоголь как бы дает понять, что в них вполне могут нарушаться законы естественного мира. Ловкой своей придумкой писатель освобождается от пут реальности и погружается в мир колдовства и чертовщины. Нечисть в самых разных воплощениях гуляет по страницам «Вечеров»: Дьявол то оденется в наряды Хавроньи Никифоровны, то обернется страшным Басаврюком (Бесом-врагом!), то призовет на берег утопленниц и заставит их водить хороводы, то затеет играть в дурака с отважным казаком и т. д. Мало света в «Вечерах», но еще меньше ощущается в них присутствие божественных образов. Чертовщина чудится здесь повсюду, даже в совершенно житейской истории об Иване Федоровиче Шпоньке, которому представлялось, что «он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит вместо одинокой — двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону — стоит третья жена. Назад — еще одна жена. Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена. Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком — и в кармане жена; вынул из уха хлопчатую бумагу — и там сидит жена…». Решится ли он жениться после такого рода галлюцинаций?

Гоголь сознавал, что в «Вечерах» он «переборщил», не сумел в должной степени уравновесить темные и светлые начала жизни. Вот почему он говорил, что впоследствии увидел в них «много незрелого, много необдуманного, много детски-несовершенного», вот почему его «Миргород» писался как своеобразное «солнечное» дополнение к «лунным» повестям «Вечеров».

Для начала напомним, что есть еще один, всемирно известный Миргород, — это Иерусалим. Его название в переводе с древнееврейского означает «основание, или жилище мира». О, многоумный Гоголь, умеющий одним словом придать смысл и звучание всему произведению! Конечно, при этом он не упустит случая и разыграть читателя, пустить его по ложному следу, и предварит сборник даже двумя эпиграфами, призванными удостоверить реальность существования Миргорода, что на реке Хороле и где пекут «довольно вкусные» бублики из черного теста. Боже мой, заковыристо, но как красиво! Как говорится, и я там был, мед-пиво пил. Прямо-таки сказочный зачин для идиллической истории о старосветских помещиках. Старый свет — еще один тайный знак, символизирующий свет райских высот, свет Небесного Иерусалима, когда-то утраченный нашими далекими предками. Представляя героев, хранящих этот древний свет, писатель подчеркивает, что жизнь их «так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении». Миргород — город сновидений, радужных фантазий и потаенных мечтаний. «В Миргороде нет ни воровства, ни мошенничества». Даже лужа в центре города, занимающая почти всю площадь, прекрасна! «Чудный город Миргород!» Если здесь кто и поссорится, то исключительно из-за пустяка, как Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.

Миргород — Божий град, и его жители — хранители Божьей правды на земле, борцы с нечистью. Повесть «Тарас Бульба» — это гимн православному воинству, священному подвигу казаков, оберегавших эту правду. Под стать им и Хома Брут. «Славный был человек Хома!» — говорит про него звонарь Халява. Нам кажется, что Хома недостаточно оценен и возвеличен литературными критиками. Примерно так же, как и Обломов. Это личности эпохальные, отражающие глубину народной души, это не герои нашего времени, исчезающие вместе с поколением, выразителями которого они стали. Нет, тут видна тысячелетняя порода, бесшабашность русского племени и отвага доходить до постижения высших истин.

Сам сюжетец «Вия» навевает тяжелые ощущения. Чудища, врывающиеся в храм Божий, оскверняющие его своими ритуальными плясками, сродни апокалиптическим видениям Иоанна, и ни о какой победе слуг Христа здесь не может быть речи. «Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги». О чем это рассказал нам сказочку Николай Васильевич? Странно, что повесть вообще прошла цензуру и не была запрещена, как возвеличивающая силы тьмы. (Думается, вопрос о запрете непременно возник, если бы она издавалась отдельно, а не вкупе с «Тарасом Бульбой».) Содержание «Вия» вызывающе, оно интригует и требует разгадки. Почему сила Вия оказалась крепче Христовой молитвы? Только ли оттого, что Хоме недоставало веры и он был недостаточно трезв?

Наверное, все-таки нет. Когда несметная сила чудовищ влетела в Божью церковь, «у Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он только крестился да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных хвостов. Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах, как в лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв немного брови. Над ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых из середины клещей и скорпионных жал. Черная земля висела на них клоками. Все глядели на него, искали и не могли увидеть его, окруженного таинственным кругом.

— Приведите Вия! Ступайте за Вием! — раздались слова мертвеца.

И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо на нем железное. Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.

— Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным голосом Вий — и все сонмище кинулось поднимать ему веки.

«Не гляди!» — шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.

— Вот он! — закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулось на философа. Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха».

Будем справедливы: Хома сражался как герой, и ни один христианин не вправе упрекнуть его. Но это значит, что Вий оказался сильнее Христа! Что же это за чудо-бог, чувствующий себя полным хозяином в храме и смело перешагнувший границу света (освещенной церкви) и тени (ночи)? В таком виде вопрос еще не ставился, а между тем в его разрешении — вся соль гоголевской повести. Ведь она называется не «Панночка», не «Хома Брут» или как-нибудь еще, а «Вий». Так кто же ты, Вий?

В справочниках по славянской мифологии на сей счет говорится примерно следующее: Вий — мифическое существо, у которого веки опускаются до самой земли, но если поднять их вилами, то уже ничего не утаится от его взоров; слово «вии» означает «ресницы». Вий одним взглядом убивает людей и обращает в пепел города и деревни; к счастью, убийственный взгляд его закрывают густые брови и близко прильнувшие к глазам веки, и только в том случае, когда надо уничтожить вражеские рати или зажечь неприятельский город, поднимают ему веки вилами. Вий считался одним из главных служителей Чернобога. Его полагали судьей над мертвыми. Вий также связан с сезонной смертью природы во время зимы. Его почитали насылателем ночных кошмаров, видений и привидений. Что ни говори, информация весьма скудная. Другое дело, что у нас накоплен солидный опыт по восстановлению статуса поруганных языческих богов.

Мы полагаем, что имя Вия восходит к корню «яв(ь)». (Я)вий, то есть Я Вий, — это то самое божество, которое евреи стали называть Яхве. Вследствие этого Вия принципиально нельзя записать в слуги Дьявола или в противники Господа, ибо он как раз и есть одно из древнейших воплощений библейского Бога-отца. Это тень Яхве, его злая, ветхозаветная половина, впоследствии превращенная богословами в Дьявола.

Повесть «Вий» возвращает читателя к основной тематической линии «Вечеров», но рассматривает проблему соотношения добра и зла на более высоком художественном и философском уровне. Всякий читатель навсегда запомнит красоту усопшей. Уж какой Хома был искушенный в амурных делах, но «трепет пробежал по его жилам: пред ним лежала красавица, какая когда-либо бывала на земле. Казалось, никогда еще черты лица не были образованы в такой резкой и вместе с тем гармонической красоте. Она лежала как живая. Чело, прекрасное, нежное, как снег, как серебро, казалось, мыслило; брови — ночь среди солнечного дня, тонкие, ровные, горделиво приподнялись над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щеки, пылавшие жаром тайных желаний; уста — рубины, готовые усмехнуться…». Как не полюбить такую девушку?! Неспроста погиб псарь Микита, сгорел от страсти, «иссохнул весь как щепка». Вот как бывает притягательно зло! Значит, оно таит в себе еще элементы божественного. И хоть по христианским воззрениям сила эта нечистая, но это сила, способная не только проникнуть в церковь — Божественный предел, но и совершить там расправу над христианином.

Восславить языческих богов, сочинить победную песню в их честь — поступок не просто необычный, но и отдающий, по тем временам, безумством. И за более легкие прегрешения Чаадаева объявили сумасшедшим. Правда, свои видения Гоголь представлял в виде фантазий, несбыточных историй. Его современникам они казались милыми сказочками, подпитываемыми древней фольклорной традицией. Но теперь можно совершенно определенно утверждать, что это были пророческие видения. Гоголь предугадал бунт против Бога, разглядел Черта, притаившегося в толпе обывателей и готовящего великие потрясения.

Кажется, еще никто не писал, что «Вий» — это аллегорическое описание событий, происходивших сразу после 17-го года. Россия — это церковь, где отпевалась панночка, Хома — хранитель христианской веры, а В.И.Й — Владимир Ильич. У нас нет никакого желания записывать Николая Васильевича в русские Нострадамусы, но что есть, то есть! Удивительно здесь все: и то, что Гоголь среди всех древних богов выбрал малоизвестного Вия; и то, что инициалы вождя идеально соответствуют его имени; что портрет Вия соотносится с внешним обликом Ильича, которого вполне можно назвать дюжим и приземистым, обладавшим хорошо развитой мускулатурой рук и ног; наконец, и то, что все, кто общался с Лениным, отмечают глубокий, пронзительный взгляд его глаз, просвечивающий собеседника подобно рентгеновскому лучу. Но самое мистическое, пожалуй, состоит в том, что Гоголь фактически предугадал посмертную судьбу Владимира Ильича, который не был погребен и тем самым не утратил связи с миром живых. Уже более восьмидесяти лет наши соотечественники приходят в Мавзолей и могут видеть его останки. Целую эпоху страна жила под лозунгами «Ленин и сейчас живее всех живых», «Дело Ленина живет и побеждает», «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Церкви были отданы под склады, хозяйственные помещения, туалеты и т. д., а на площадях и улицах в изобилии стояли памятники вождю. Так наяву состоялось пришествие Вия…

Призраки Невского проспекта

Историю града Петрова следует изучать по сочинениям наших писателей. Словно через увеличительное стекло, рассмотрели они и его парадные фасады, и трущобы, и порядки, царящие на улицах и в головах горожан. Собирая воедино все эти впечатления, нельзя отделаться от мысли, что если и описывался в русской литературе когда-либо город, являющийся полной противоположностью Миргороду, так это Петербург. Многое, начиная с ужасного климата и кончая волокитой в департаментах и взяточничеством в верхах, отвращало русского человека от его новой столицы. Никто, кажется, не превзошел Достоевского в критическом анализе Петербурга, но основоположником этой традиции выступил все-таки Гоголь.

В середине 30-х годов Гоголь написал пять повестей — «Шинель», «Невский проспект», «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Нос», за которыми закрепилось название петербургских. Общепризнано, что в них отразились первые, не очень приятные впечатления писателя от северной столицы, встретившей Гоголя зимой 1829 года сильными морозами и удивившей непомерной дороговизной цен. Но эта первоначальная, эмоциональная реакция на Петербург, конечно же, не была определяющей. Повести писались спустя пять лет после приезда, когда накопились более осмысленные и содержательные наблюдения и восприятие города стало, так сказать, объемным или, лучше сказать, многомерным. Да и не такой Гоголь человек, чтобы переносить на бумагу сырые, поверхностные заметки. Он творил для вечности и потому ни в коей мере не мог бы удовлетвориться эскизом или незаконченным портретом. Настроение петербургских повестей идет от более глубоких, корневых представлений о городе и его значении в судьбе России.

Петербург был построен на костях русского народа. Рабочих пригоняли сюда со всей России. К примеру, в 1709 году приказано было выслать в Петербург 40 тысяч человек. После прибытия в Петербург на работы переселенцы оставались иногда первое время без пристанища, укрываясь в шалашах и землянках среди болот, на сыром и зловонном воздухе. Лихорадки, горячки, цинга косили рабочих. Иностранцев, наблюдавших за этой стройкой въявь, поражало смирение, долготерпение русского человека, а в иных ситуациях и равнодушие к жизни (так изнурял рабский труд!). Когда кто-нибудь из рабочих заболевал, то он просто ложился на голую землю, мало заботясь, выздоровеет ли он или умрет, и не принимая никаких медицинских пособий. Если умирал крестьянин, то его клали где-нибудь на видное место и зажигали восковую свечу, чтобы вызвать подаяние сострадательных рабочих на погребение. Когда набиралось достаточно денег, тело завертывали в рогожу, завязывали, как мешок, со всех сторон веревкой, клали на носилки, и двое мужиков несли на кладбище. Иногда по дороге несколько раз опускали тело на землю, затепливали восковую свечку и снова собирали скудное подаяние. Петр сам руководил постройкой города, который называл «парадизом», «святой землей». Но рай Петра был для простых людей земным адом, Гоголь прекрасно чувствовал этот внутренний, духовный разлад Петербурга. И если у Пушкина возобладало восторженное отношение к городу:

Люблю тебя, Петра творенье,

его восхищало, что

По оживленным берегам

Громады стройные теснятся

Дворцов и башен; корабли

Толпой со всех концов земли

К богатым пристаням стремятся;

В гранит оделася Нева;

Мосты повисли над водами;

Темно-зелеными садами

Ее покрылись острова, —

и он воспел Медного Всадника, призрака Петра, несущегося по пустынным проспектам Петербурга, то Тоголю в этом городе являлись совсем другие видения, совсем другие призраки.

История Акакия Акакиевича Башмачкина — страшная правда о простом чиновнике, перебивающемся с хлеба на воду. Но еще более ужасает его посмертная судьба, когда он сдирает с чужих плеч шинели, шубы и «всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной». Трудно отделаться от мысли, что не Петр на коне, а этот невзрачный чиновник-мертвец является символом Петербурга. Никакой это не парадиз, а город вечных мук, ад на болотах.

Если и увидит художник Пискарев на Невском проспекте красавицу, то она непременно окажется развратной и продажной девицей. Только во сне, накурившись опиума, может он позабыть о ее дурных сторонах, увидеть в ней свою единственную, дарованную небом избранницу. «Боже, какая радость! Она! опять она! но уже совершенно в другом виде. О, как хорошо сидит она у окна деревенского светлого домика! наряд ее дышит такою простотою, в какую облекается только мысль поэта. Прическа на голове ее… Создатель, как проста эта прическа и как она идет к ней! Коротенькая косынка была слегка накинута на стройной ее шейке; все в ней скромно, все в ней — тайное, неизъяснимое чувство вкуса. Как мила ее грациозная походка! как музыкален шум ее шагов и простенького платья! как хороша рука ее, стиснутая волосяным браслетом! Она говорит ему со слезою на глазах: «Не презирайте меня: я вовсе не та, за которую вы меня принимаете…» В грустной истории любви художника, рассказанной Гоголем в повести «Невский проспект», исследователи находят автобиографические детали. В одном из писем матери летом 1829 года писатель признается, что встретил девушку божественной красоты и влюбился в нее. Развязка этой истории нам неизвестна, но, по всей вероятности, она стала тем сильным потрясением, которое заставило его крайне переменить свое отношение к женщинам, во всяком случае, к тем, которых он встречал в реальной жизни. А истинное наслаждение испытывать, когда божественные виденья являлись к нему, как и к художнику Пискареву, во сне в образе идеальных созданий его исключительно богатого воображения.

С христианской точки зрения сны художника греховны, в Средние века ему приписали бы сожительство с дьяволицами (так называемый суккубат) и отправили бы на костер. Во времена Пискарева инквизиция уже не действовала, но судьба его была не менее печальной. Он казнил себя сам, призрак Невского проспекта довел его до самоубийства.

Мистические опыты, общение с призраками и т. д., как хорошо известно, ведут к нервным расстройствам, душевному разладу, депрессии, а часто и к сумасшествию. В «Портрете» и «Записках сумасшедшего» мы находим две подобные истории, окончившиеся безумием героя. Первая рассказывается от третьего лица. Мы со стороны наблюдаем, как молодой талантливый художник Чартков, купив однажды необыкновенный, гениально написанный портрет ростовщика, был зачарован им, буквально куплен (в раме таился клад), отчего внутренне переродился, погубил свой талант и в итоге проникся ненавистью ко всему прекрасному. «Хула на мир и отрицание изображалось само собой в чертах его. Казалось, в нем олицетворился тот страшный демон, которого идеально изобразил Пушкин. Кроме ядовитого слова и вечного порицанья, ничего не произносили его уста». Призрак ростовщика стал преследовать его, ему начали чудиться давно забытые, живые глаза портрета, и это порождало новый приступ бешенства: Чартков превращался в Черткова. Страшные привидения, грезившиеся ему днем и ночью, так и свели его в могилу.

Вторая история носит уже более интимный характер, ибо повествование ведется от первого лица. Повесть представляет дневник Аксентия Ивановича Поприщина — великого сумасшедшего русской литературы. Великого и в прямом, и в переносном смысле, поскольку сам себя он с некоторых пор стал считать королем Испании Фердинандом VIII. Этот призрак стал его спутником и благополучно довел до сумасшедшего дома. А начиналась болезнь Аксентия Ивановича с малого. Однажды он открыл, что собаки интересующих его лиц не только разговаривают по-человечески, но и пишут друг другу записки. Похитив переписку, Поприщин узнал о тайных пристрастиях своей возлюбленной, которая отдала свое сердце, увы, не ему. Тут-то Аксентий Иванович окончательно повредился в уме. Но одно из его открытий в силу своей исключительной важности будет жить вечно. Он первым постигнул, что «женщина влюблена в черта». А уж насколько это верно, пусть каждый судит сам.

Сколько бы мы ни говорили о призрачности петербургских повестей, самая фантастическая из них все-таки «Нос». Впервые она была напечатана в журнале «Современник» в 1836 году с редакционным примечанием А. С. Пушкина: «Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки; но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись». Первоначально повесть Гоголя предназначалась для «Московского наблюдателя», но была отвергнута журналом как произведение «пошлое». В этой редакции фантастический характер сюжета (исчезновение носа) объяснялся в финале сном майора Ковалева. Сон — самое время для разговоров с призраками, путешествий в запредельные пространства, где может происходить все самое диковинное и непостижимое, это спрятанный от всех уголок человеческих мечтаний. Кстати, если прочитать название повести справа налево, то выйдет в точности «Сон». Так что и без гоголевского пояснения можно догадаться, что нос майора Ковалева путешествует в каком-то особом фантастическом мире, в чем-то схожем с нашим. Да и сам нос, может быть, и не нос, а некая аллегория чего-то такого, что однажды утратил майор. В общем, у повести ярко выраженная эротическая подоплека, и Гоголь с Пушкиным задолго до Фрейда развлекались психоанализом и от души веселились над страданиями двух влюбленных голубков — цирюльника и майора. Другое дело, что эта пушкинская шутка наверняка не очень-то пришлась по вкусу приверженцам однополой любви, вроде Геккерна и Дантеса, но это уже другая тема.

Петербургские повести решительно отличаются по настроению от «Вечеров» и «Миргорода», в них нет веселья. Они мрачные, как по большей части времени сам Петербург. От лжи Невского проспекта следовало выбираться, и впереди уже маячили вечный город — Рим и вечная поэма — «Мертвые души». Но Гоголю предстояло еще благословить в дорогу «Ревизора» из Петербурга.

Черт и бог в «Ревизоре»: хроника дуэли

Если попытаться выделить какую-то главную черту во внешнем поведении Хлестакова, то это его привычка чертыхаться. Пусть однажды он и воскликнул: «Боже мой, какой суп!» — но вырвалось это непроизвольно, от полноты чувств оголодавшего желудка. Конечно, он декламирует Марье Антоновне первую строку из ломоносовской оды «Из Иова»:

О ты, что в горести напрасно на Бога ропщешь, человек! —

но, судя по быстрому перескоку на разговор о любви, вряд ли может ее продолжить. В замечаниях для господ актеров Гоголь написал: «Хлестаков, молодой человек лет двадцати трех, тоненький, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без царя в голове, — один из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими. Говорит и действует без всякого соображения. Он не в состоянии остановить внимания на какой-нибудь мысли». Думаем, мы попадем в десятку, если скажем, что это молодой чертенок со всеми признаками будущей деградации и вырождения в полнейшее ничтожество.

Не пройдем, однако, мимо того, что он назван Иваном. Это верный признак того, что Хлестаков ярко выраженный русский тип. Гоголь говорил: «Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковым… И ловкий гвардейский офицер окажется иногда Хлестаковым, и государственный муж окажется иногда Хлестаковым, и наш брат, грешный литератор, окажется подчас Хлестаковым…» Продолжим линию знаменитых Иванов русской литературы: Иван Карамазов, дядя Ваня, Иван Бездомный. Все они в самом расцвете своей жизни удивительно близко подходят к запредельной черте. Впрочем, как и не менее известные сыновья Иванов — Аксентий Иванович Поприщин и Павел Иванович Чичиков. Не говорит ли Гоголь, тем самым, что в здоровой русской породе начался процесс вырождения? И может, прозвище Иван-царевич, которое прилепилось к самому оскотинившемуся герою русской литературы Ставрогину, нашептал сам Черт?

Относительно происхождения имени «Иван» представим краткую мифолого-историческую справку. Иван — «первочеловек», основатель культурной традиции, демиург в том смысле, что совершенные им деяния как бы приравниваются по значению к космологическим актам, непосредственно продолжают их на человеческом уровне. Память об Иване как русском боге хранят сказки об Иване коровьем сыне и Иване Быко-виче. Иван — главный (!) персонаж русского сказочного фольклора, и это не случайное совпадение. Он — один из наших первобогов.

Современная традиция выводит имя «Иван» от еврейского Иоханан («бог смилостивился») и датирует его восприятие русскими временем проникновения христианства в Европу. Но миф о Буре-богатыре, боге-громовнике Иване возник, когда евреи еще не пришли в Палестину, а предки русских (арии) поминали Ивана в своих песнях в купальскую ночь задолго до Рождества Христова. Сама Библия называет Иавана сыном Иафета, прародителя русских и славян, но не Сима, отца семитов. Иван — древний бог русского народа, это родовое имя русских, и не подлежит сомнению, что евреи заимствовали его у русских, а не наоборот.

Иван-день, Иванов день, Иван Купала — известнейший славянский праздник. Обычно его название связывается с именем Иоанна Крестителя, предшественника Христа, рождество которого, в отличие от Рождества Иисуса Христа, пришлось не на пору зимнего, а на время летнего солнцестояния. По сути же это глубоко языческий праздник, время, связанное с коренным переломом календаря. Иван-день обозначает наступление благодатного времени, соотносится с расцветом всех сил природы. Обрядность праздника красноречиво говорит об этом: на Ивана старались ходить в лес за черникой, собирали лечебные травы. Все, что делалось в этот день, свидетельствует о магической силе Ивана-праздника. Обязательно топили баню и парились для здоровья, ходили на речку мыть квашню и подойники, чтобы жить богаче. Девушки, как и в зимнее Рождество, гадали о своем суженом: клали, например, под подушку ржаной колос или паука-мизгиря, чтоб увидеть во сне будущего мужа. Главный персонаж праздника — Иван, скорее всего, воплощение «незакатного» дня, солнца, почти не уходящего в эти дни с неба. В самых разных местах России говорят, что на Ивана солнце «танцует»: оно действительно как бы подрагивает. В дни Ивана ночи почти совсем нет, и в языческом сознании это как бы дни первоначала всего и вся. Все буйство природное стоит за именем Ивана.

С этой точки зрения Иван-первоначало выступает мужской параллелью первобожества Яви-Евы. Само имя «Иван» происходит от корня «явь». Первичная форма имени нашего бога — Яван — затем перешла в варианты — Иаван, Иоанн, Иоганн, Йоханн, а сокращенное имя — Ваня — породило имена Ян, Жан, Ганс, Джон, Веня и в том числе… Эней. Да-да, знаменитый сын Афродиты и предводитель дарданцев, защищавщих Трою, является «двойником» Ивана. И вот теперь Ивана, первобога, героя сказок и античной поэмы, записывают в мнимого ревизора, мелкого беса и, если разобраться, большого плута, легко и непринужденно обчистившего целый город.

В «Ревизоре» Иван Александрович Хлестаков олицетворяет темное, демоническое начало. Разумеется, чиновники городка, где он оказался, в большинстве своем отнюдь не добродетельны, они берут взятки, не выполняют надлежащим образом своих обязанностей и т. д. Но они и не особо наглеют. Добро и зло в них как-то уравновешено. Не таков, однако, Хлестаков. Нам представляется, что он «переплюнул» и Корейко, и Бендера, вместе взятых. Причем сделал это так дьявольски хитро, что комар носу не подточит. Это, так сказать, идеальное преступление. Годы спустя свидетели этой драмы будут, надо полагать, в один голос говорить, что ему помогал сам Черт.

Полем битвы между Богом и Чертом, по образному замечанию Достоевского, являются сердца людей. Это знаменитое высказывание, но можно ли поверить его алгеброй? Мы предлагаем сделать это на примере «Ревизора». Наша идея очень проста. Выберем центральную фигуру города, хранителя его спокойствия и благоденствия. Это, конечно же, городничий. И будем последовательно выписывать те его высказывания, где он поминает Бога или Черта. В конце каждого действия будет объявляться счет. Итак…

Действие первое

— До сих пор, благодарение богу, подбирались к другим городам; теперь пришла очередь нашему.

— Это уже так самим богом устроено, и волтерианцы напрасно против этого говорят.

— Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога не веруете…

— Впрочем, я так только упомянул об уездном суде; <…> сам бог ему покровительствует.

— Конечно, если он ученику сделает такую рожу, то оно еще ничего <…> но вы посудите сами, если он сделает это посетителю <…> Из этого чорт знает что может произойти.

— Я думал, что пожар, ей-богу! Сбежал с кафедры и, что силы есть, хвать стулом об пол.

— Говорят, что я им солоно пришелся, а я, вот ей-богу, если и взял с иного, то, право, без всякой ненависти.

— Да говорите, ради бога, что такое? У меня сердце не на месте.

— Что вы, господь с вами! это не он (о ревизоре. — А. А.).

— Батюшки, сватушки! Выносите, святые угодники! В эти две недели высечена унтер-офицерская жена! Арестантам не выдавали провизии!

— Авось, бог вынесет и теперь.

— Беда, если старый чорт, а молодой — весь наверху.

— Ах, боже мой, боже мой! Ступай скорее на улицу, или нет — беги прежде в комнату, слышь! и принеси оттуда шпагу и новую шляпу.

— Пусть каждый возьмет в руки по улице… чорт возьми, по улице, — по метле!

— А, Степан Ильич (частный пристав. — А. А.). Скажите, ради бога: куда вы запропастились?

— Коробка так коробка. Чорт с ней!

Счет первого действия: 13:4 в пользу Бога.

Комментарий. Городничий перепугался, но он полностью контролирует ситуацию и все делает правильно. Оттого и перевес в счете такой большой. Действие второе

— О, господи ты боже, какой сердитый! (О Хлестакове. — А. А.)

— По неопытности, ей-богу, по неопытности. Недостаточность состояния. <…> Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета.

— Ну, слава богу! деньги взял.

— Не рассердитесь, — ей-богу, от простоты души предложил.

– (С укоризной Бобчинскому) Уж и вы! не нашли другого места упасть! И растянулся, как чорт знает что такое.

Счет второго действия: 5:1 в пользу Бога.

Комментарий. Дана первая взятка. Бог опять побеждает, но уже не с таким большим перевесом. Действие третье

— Благодарение богу, все идет благополучно <…> Но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи боже ты мой, как бы устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..»

— Боже сохрани! здесь и слуху нет о таких обществах. <…> Бог с ними! Как можно, чтобы такое драгоценное время убивать на них?

— Так вот, право, чем больше думаешь… чорт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.

— Ах, боже мой, вы все с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить о деле.

— Боже вас сохрани шуметь!

— Чш! экие косолапые медведи — стучат сапогами! <…> Где вас чорт таскает?

Счет третьего действия: 6:2 в пользу Бога.

Комментарий. Все, кажется, идет как по маслу. Городничий еще чувствует себя хозяином ситуации, но уже растерялся от хлестаковского вранья. Действие четвертое

— Ах, боже мой! Я, ей-ей, не виноват ни душою, ни телом.

— Да благословит вас бог, а я не виноват! Что за чорт! в самом деле! (Протирает глаза.) Целуются!

Счет четвертого действия: 2:1 в пользу Бога.

Комментарий. Городничий «умывает руки». Бог в его сердце понемногу сдает позиции. Действие пятое

— С каким дьяволом породнилась!

— Анна Андреевна, какие мы с тобой теперь птицы сделались! а, Анна Андреевна? Высокого полета, чорт побери! <…> Да объяви всем, чтоб знали: что вот, дескать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете еще не было, что может все сделать, все, все, все! Всем объяви, чтобы все знали. Кричи во весь народ, валяй в колокола, чорт возьми!

— Что, ведь, я думаю, уже городничество тогда к чорту, а, Анна Андреевна?

— А, чорт возьми, славно быть генералом!

— Что, самоварники, аршинники, жаловаться? <…> Знаете ли вы, семь чертей и одна ведьма вам в зубы, что…

— Ну, да бог простит! <…> Ну, ступай с богом!

— Да, признаюсь, господа, я, чорт возьми, очень хочу быть генералом.

— Как ни се ни то? Как вы смеете называть его ни тем ни сем, да еще и чорт знает чем?

— О, чорт возьми! нужно еще повторять! как будто оно там и без того не стоит.

— Нет, чорт возьми, когда уж читать так читать! Читать все!

— У, щелкоперы, либералы проклятые! чортово семя! Узлом бы вас всех завязал, в муку бы стер вас всех да чорту в подкладку <…> Вот, подлинно, если бог хочет наказать, так отнимет прежде разум.

Счет пятого действия: 20:4 в пользу Черта.

Комментарий. Без комментариев.

«Ревизор» — комедия с грустным финалом. Карьера городничего Антона Антоновича Сквозник-Дмухановского безвозвратно погублена. Уж теперь точно не бывать ему генералом в столице. А неплохой он все-таки человек, да и хозяйственник отличный. Тридцать лет на одном месте, и «ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трех губернаторов обманул!..» Не случись Хлестакова, может, ему и памятник в городе соорудили бы, и в пример потомкам бы ставили. Но не судьба. Если же подвести общий счет, то Бог в душе Антона Антоновича победил (29:27). И значит, как человек он не сломается…

Одиссея чертоподобного Павла

Андрей Белый, этот гений въедливости, как окрестил его В. В. Набоков, усмотрел, что первая часть «Мертвых душ» — замкнутый круг, вращающийся так стремительно, что не видно спиц: при каждом повороте сюжета вокруг персоны Чичикова возникает символ колеса.

«Мертвые души» — это поэма-путешествие. Чичиков все время в пути, он исправно колесит по N-ской губернии в поисках выгодной сделки. Дорога — верная подруга Павла Ивановича. Правда, если начинается поэма с торжественного, уверенного въезда его в ворота гостиницы в довольно красивой рессорной небольшой бричке, то заканчивается позорным бегством, тихим улепетыванием, дабы не быть замеченным городским бомондом. Но это уже частности. Чичиков зовет нас проездиться по Руси, взглянуть на ее каждодневное житье-бытье и лишний раз задуматься: «Русь-тройка, куда ж несешься ты?»

Павел Иванович охотится за мертвыми душами, он намеревается стать, а в ходе действия и становится хозяином призраков, мертвецов. В этом своем качестве он, безусловно, выступает посредником между тем и этим мирами, посланником Сатаны. Да и фамилия его, как нам думается, возникла от слова «шишига», одного из имен Черта. Набоков также находил Чичикова не просто дьявольским пошляком, но прямым агентом Вельзевула: «Да и сам Чичиков — всего лишь низко оплачиваемый агент дьявола, адский коммивояжер: «наш господин Чичиков», как могли бы называть в акционерном обществе «Сатана и К°» этого добродушного, упитанного, но внутренне дрожащего представителя. Пошлость, которую олицетворяет Чичиков, — одно из главных отличительных свойств дьявола, в чье существование, надо добавить, Гоголь верил куда больше, чем в существование Бога. Трещина в доспехах Чичикова, эта ржавая дыра, откуда несет гнусной вонью (как из пробитой банки крабов, которую покалечил и забыл в чулане какой-нибудь ротозей), — непременная щель в забрале дьявола».

Есть еще одна важная подробность, которую следует учитывать, следя за перелетами чичиковской брички по губернским просторам. Для того чтобы заполучить мертвые души, стать их собственником, покупатель должен проникнуть в их мир. С художественной точки зрения это означает, что посещение Чичиковым каждого из помещиков должно выглядеть как переход в мир иной, посещение царства усопших, что, впрочем, является обычным делом для агента Дьявола. Попробуем же проследить маршрут чичиковского экипажа, который, скажем забегая вперед, продуман и выстроен не менее искусно, чем египетские пирамиды или Стоунхендж.

Резиденцией Павла Ивановича Чичикова во время пребывания в губернском городе NN является гостиница. Нижний ее этаж «не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою». Описание внешнего вида гостиницы точь-в-точь соответствует картине костра: черная борода сбитенщика — это уголья, лавочки — дрова, первый этаж — сердцевина пламени, она всегда красная, а второй — его желтые языки, вздымающиеся неизменно кверху. Самовары в окне символизируют тот факт, что огонь в гостиничной «геенне» поддерживается постоянно. Сбитень, заметим, — это горячий напиток с медом, и упоминание о нем — последний штрих в картине «гостиничного костра»: где есть пламя, там всегда горячо.

Павел Иванович поселяется на втором этаже, получив «покойную комнату с тараканами». Словосочетание «покойная комната» — двусмысленно. Можно подумать, что это комната, где человек отдыхает, располагается на покой, но можно также посчитать, что это покойницкая — жилище мертвецов и хранителей ада и адского огня. Петрушка вообще спит, не раздеваясь, как покойник; тюфяк, на котором он спал, Гоголь называет убитым, а тот особый запах, которым наполнена его «темная конурка», подчеркивает замкнутость пространства и отсутствие воздуха. Сам же Чичиков отчего-то любит сравнивать себя с обитателем подземного мира и аттестуется губернатору как «незначащий червь мира сего». Фрак же брусничного цвета с искрой, который он так любит надевать, символизирует, что его хозяин несет на себе огненную печать ада.

При встрече с губернатором Павел Иванович намекнул вскользь, что «в его губернию въезжаешь как в рай». Конечно, это было перебором и неприкрытой лестью, но по-своему Чичиков был и прав. Он был заворожен простором нового для себя края и обилием в нем света. «Губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляски с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали — словом все, как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом». В этой ситуации «червь мира сего» вполне мог обмануться и посчитать, что попал в райскую страну. Впрочем, в своих суждениях Чичиков был очень трезв и обмануться высшим губернским светом мог разве лишь на день-два, пока живы были воспоминания о визите в парадиз помещика Манилова.

Деревня Маниловка выглядит карикатурой на те образы рая, который стремились воссоздать на земле сильные мира сего. Господский дом стоит на возвышении и вроде бы олицетворяет, как и беседка с надписью «Храм уединенного размышления», устремленность его хозяев к небесному, светлому, солнечному. Но, с другой стороны, он открыт всем ветрам, которые выдувают из голов его обитателей благие намерения и развеивают их по окрестным полям и лесам. В саду, правда, были разбиты по-английски две-три клумбы с кустами сиреней и желтых акаций да одиноко грустили пять-шесть берез, но говорить о едином ансамбле, включающем парковые и садовые насаждения, было никак нельзя. Даже «день был не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета».

Жизнь Манилова наполнена мечтами, невероятными проектами. «Как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза, пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..» — признается он Чичикову и слышит в ответ столь желанную для сердца фразу: «О! это была бы райская жизнь!» Манилов белокур, с голубыми глазами, внешне — это чистый ангел, но от него не дождешься живого слова. Он обитатель мертвого неба, пустоты: у него не только что за душой, но и в кладовой-то пусто. Он — «живой труп», призрак, который пройдет по миру, не оставив никакого следа, разве что народив двух наследников, которые своими греческими именами будут до скончания дней смешить соседей. Но как бы ни была тронута мертвечиной душа Манилова, ее не назовешь ни злобной, ни алчной. Он — добрый и бескорыстный, и способен душевно радоваться, что «доставил гостю своему небольшое удовольствие». Манилов любит жену и детей! Он — единственный из компаньонов Чичикова, который не замарал свои руки торгом и денежными расчетами. И пусть мир, в котором он живет, приторный и ненастоящий, в нем все равно присутствует возвышенное и чистое. Пусть это пародия на райские высоты, к которым стремится человек, но Павел Иванович за всю свою жизнь не поднимался и до них. Что ни говори, но его путешествие по N-ской губернии начиналось с головокружительного взлета.

Перед самым отъездом из Маниловки, однако, на небе появились тучи. Чичикову они показались маленькими и не предвещающими никаких неприятностей. Но он ошибся. Очень скоро небо сплошь обложило тучами, зазвучали громовые раскаты и, наконец, с неба хлынул проливной дождь. Дорогу мигом развезло, кучер Селифан, хватанувший лишнего, пропустил нужный поворот и сбился с дороги. Бричка, управляемая неверной рукой, выехала на взбороненное поле и благополучно опрокинулась набок. Благополучно в том смысле, что никто сильно не ушибся, однако же Чичиков «и руками и ногами шлепнулся в грязь». В этом комическом действии, думаем, все согласятся, пародийно описывается сцена низвержения с небес одного из прислужников Сатаны. Полная темнота и взрытая земля в месте падения воссоздают картину входа в подземное царство. Вдобавок к этому до Чичикова и Селифана начал доноситься вой собак — церберов местного Аида. «…Псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал Бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно, молодого щенка, и все это наконец повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстух, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла…» Это был собачий оркестр помещицы Коробочки.

Исследователи поэмы уже давно заметили, что в главе, посвященной Коробочке, постоянно упоминаются всевозможные птицы или их атрибуты. На стенах комнаты, где остановился Чичиков, висели «картины с какими-то птицами». Окно комнаты «глядело едва ли не в курятник». Дворик перед окнами «весь был наполнен птицами <…> Индейкам и курам не было числа». Гоголь дополняет эту картину сороками и воробьями, которые «целыми косвенными тучами переносились с одного места на другое». Вдобавок ко всему в главе неоднократно фигурируют птичьи перья: «Фетинья <…> успела уже притащить перину и, взбивши ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате <…> постель опустилась под ним почти до самого пола, и перья, вытесненные им из пределов, разлетелись во все углы комнаты». «Может быть, понадобится еще птичьих перьев, — спрашивает Коробочка у Чичикова. — У меня к Филиппову посту будут и птичьи перья». Даже в лирическом отступлении, присутствующем в этой главе, образ правителя канцелярии нарисован при помощи «птичьих» сравнений: он сравнивается с орлом и куропаткой. Какую же цель преследует автор столь навязчивыми ассоциациями с птицами?

Е. А. Смирнова, автор книги «Поэма Гоголя «Мертвые души», считает, что все упоминаемые в связи с Коробочкой птицы «прочно связаны в фольклорной традиции с обозначением глупости, бессмысленной хлопотливости или, попросту говоря, безмозглости — качеств, персонифицированных Гоголем в личности его героини». На самом же деле все гораздо глубже и интереснее. Чтобы картина Коробочкина ада выглядела цельной и законченной, писатель сопоставляет его хозяйку с одной из языческих богинь — Кикиморой!

Кикимора — дворовый дух, который считается злым и вредным для домашней птицы. Обычное место поселения — курятники, те углы хлевов, где садятся на насест куры. В курятниках вешают камни, так называемые «курячьи боги», для того чтобы кикиморы не давили кур. Занятие кикимор прямое — выщипывать перья у кур и наводить на них «вертун» (когда они кружатся как угорелые и падают околевшими). Не этим ли постоянно занимаются в доме у Коробочки? Кикимор представляют безобразными карликами или малютками, у которых голова — с наперсток, а туловище — тонкое, как соломинка. Они наделены способностью являться невидимками, быстро бегать и зорко видеть на далекие пространства; бродят без одежды и обуви, никогда не старятся и любят стучать, греметь, свистеть и шипеть. Коробочка, действительно, женщина небольшая, она бережлива и лишнего не износит, а уж насчет посторонних звуков, наполняющих ее дом, Гоголь говорит так: «Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость было испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла охота бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и, наконец, понатужась всеми силами, они пробили два часа таким звуком, как бы кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник пошел опять покойно щелкать направо и налево». А как старушка заглянула поутру в комнату Чичикова, когда часы снова зашипели и пробили десять, и в ту же минуту ловко ретировалась? Подобно всякой «богине», Коробочка способна предвидеть будущее: за три дня до приезда к ней Чичикова ей приснился черт, «такой гадкий, а рога-то длиннее бычачьих». Так что можно уверенно утверждать, что образ Коробочки создавался на основе представлений о Кикиморе. И не случайно в ее огороде читатель вдруг обнаруживает чучело на длинном шесте с растопыренными руками и салопом хозяйки на голове. Это и есть символическое изображение богини, защитницы посадок от птиц.

Имя помещицы олицетворяет то замкнутое пространство (дом, курятники, огород и сад), которое она охраняет. В сущности, гроб — это тоже короб. Приехавшему Чичикову Коробочка то и дело напоминает о своем покойном супруге: сушить кафтан и чесать гостю пятки следует непременно так, как делали покойному барину. Вкупе с этими напоминаниями хозяйка желает Чичикову не спокойной, а покойной ночи. Да и сам путешественник чувствует себя, что называется, на своем месте и сворачивается под ситцевым одеялом, прямо как змей, кренделем. Но было бы неправильным полагать, что двор Коробочки совершенно изолирован от внешнего мира и Божьего света.

Помещица помнит о Боге и уповает на его защиту, так что всю ночь по приезде Чичикова для обороны от нависшей над поместьем грозы перед образами горела свеча. Утром же солнечный свет сделал свое благое дело и растворил мглу. Окно, к которому подошел, одевшись, Чичиков, олицетворяет выход в мир света. Не случайно в этот момент взору Павла Ивановича предстает петух, враг нечистой силы, и произносит гостю на своем странном языке нечто вроде «желаю здравствовать» (Чичиков перед этим чихнул). Солнечный свет «оживляет» дом помещицы. К тому же, как выясняется, зовут ее Анастасия, что по-гречески значит «воскресение». Обитатели дома как бы переходят из мира мертвых в земной мир. Правда, самому Чичикову по завершении торгов предстоит еще одолеть лабиринт, составленный из проселочных дорог, но тут уже на помощь приходит хозяйка мертвого царства и дает в провожатые девочку Пелагею, одиннадцати лет от роду. Гоголь опять-таки соблюдает каноны мифологической традиции: служанками богинь древности были весталки (девственницы), не нагрешившие в миру и давшие обет служения своей божественной покровительнице. Но даже с провожатой путь по лабиринту не выглядел легкой прогулкой. «Хотя день был очень хорош, но земля до такой степени загрязнилась, что колеса брички, захватывая ее, сделались скоро покрытыми ею, как войлоком, что значительно отяжелило экипаж; к тому же почва была глиниста и цепка необыкновенно. То и другое было причиною, что они не могли выбраться из проселков раньше полудня. Без девчонки было бы трудно сделать и это, потому что дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их высыпят из мешка…» Как в старой доброй сказке, выбраться герою с того света весьма и весьма непросто…

Но Павел Иванович неудержим, энергии у него хватит еще не на одно погружение в Аид. Только-только выбрался он на столбовую дорогу, нашел трактир и собрался основательно, по-русски закусить, как уж навстречу к нему эдаким чертом спешит Ноздрев. «Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными, румяными щеками, с белыми, как снег, зубами и черными, как смоль, бакенбардами. Свеж он был как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его». Ноздрев — пьяница, кутила, картежник и болтун, каких свет не видывал. Божится — и врет, божится — и врет. Как хотите, но прозвище ему одно — черт! Кстати, владения его представляют какое-то гиблое место. Поле, которым Ноздрев повел своих гостей, «во многих местах состояло из кочек. Гости должны были пробираться между перелогами и взбороненными нивами <…> Во многих местах ноги выдавливали под собою воду, до такой степени место было низко. Сначала они было береглись и переступали осторожно, но потом, увидя, что это ни к чему не служит, брели прямо, не разбирая, где большая, а где меньшая грязь». Снова Чичиков, переходя границу ноздревских владений, как бы нисходит в нижний мир, царство Дьявола. А уж тут работают свои правила, тут нельзя не напиться, нельзя не сыграть в какую-нибудь игрушку, пусть это даже не такие азартные шашки, в общем, нельзя не потерять голову. И как знать, чем бы закончился этот кутеж, если бы, на чичиковское счастье, в дом Ноздрева не прибыл капитан-исправник с судебной повесткой для хозяина. Это-то и позволило Павлу Ивановичу выползти из ноздревского «болота».

Следующим пунктом его путешествия была усадьба Собакевича. Этого помещика можно охарактеризовать одним словом — медведь. «Когда Чичиков взглянул искоса на Собакевича, он ему на этот раз показался весьма похожим на средней величины медведя. Для довершения сходства фрак на нем был совершенно медвежьего цвета, рукава длинны, панталоны длинны, ступнями ступал он вкривь и вкось и наступал беспрестанно на чужие ноги <…> Чичиков еще раз взглянул на него искоса, когда проходили они столовую: медведь! совершенно медведь! Нужно же такое странное сближение: его даже звали Михаилом Семеновичем». В мифологии медведь — символ подземного мира. Визит к Собакевичу — это для Чичикова еще один вариант погружения в бездну, тьму преисподней. На одной стороне дома Собакевича вообще все окна заколочены, а проверчено лишь одно маленькое, «вероятно понадобившееся для темного чулана». Берлога, в чистом виде берлога, а не дом. Или, точнее и правильнее, конура для Собакевича…

Руки у супруги хозяина вымыты огуречным рассолом, что символизирует ее связь с погребом — подземной кладовой, где хранятся соленья и другие запасы на зиму. Жизнь ее — постоянная забота о пропитании Михаила Семеновича, непрерывные хождения между погребом, кухней и столовой. Да и то верно, плоти, телесности в ее муже сколько угодно, а вот что до души, то знавшим Михаила Семеновича «казалось, в этом теле совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где следует, а, как у бессмертного Кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности». В общем, бездушный медведь! Не забудем и неожиданное сравнение его с Кощеем, хитрющим змеем, обитателем преисподней. Переговоры Собакевича с Чичиковым и в самом деле напоминают поединок двух прожженных жуликов, двух человекообразных чудовищ. Чичиков однажды во время торга даже зашипел и подскочил на одной ноге, став похожим на большого и жирного змея. Что, впрочем, не очень испугало медведя. «Чертов кулак», Собакевич все-таки выторговал по два с полтиной за мертвую душу.

Да, были у Павла Ивановича достойные противники, чего скрывать. Просчитал его Собакевич, вплоть до мелочей, даже вычислил, куда направится Чичиков от него, что крайне не понравилось нашему путешественнику. «Ему хотелось заехать к Плюшкину, у которого, по словам Собакевича, люди умирали как мухи, но не хотелось, чтобы Собакевич знал про это». В результате Чичиков выбирает окружной путь к Плюшкину. Это обстоятельство имеет символическое значение: надо вначале найти выход из медвежьей берлоги, чтобы потом попасть на плюшкинское «кладбище».

Поместье его действительно напоминало вымершее место. «Господский дом выглядел инвалидом, из окон только два были открыты, прочие были заставлены ставнями или даже забиты досками. Эти два окна с своей стороны были тоже подслеповаты…» В саду, как памятник былому процветанию, «белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица».

Еще более удивила Павла Ивановича фигура у одного из строений, вздорившая с мужиком: «Долго он (Чичиков. — А. А.) не мог распознать, какого пола была фигура: баба или мужик. Платье на ней было совершенно неопределенное, похожее очень на женский капот, на голове колпак, какой носят деревенские дворовые бабы, тлько один голос показался ему несколько сиплым для женщины. «Ой, баба! — подумал он про себя и тут же прибавил: — Ой, нет!» «Конечно, баба!» — наконец сказал он, рассмотрев попристальнее… По висевшим у ней за поясом ключам и по тому, что она бранила мужика довольно поносными словами, Чичиков заключил, что это, верно, ключница». Решив так, Чичиков назвал ее матушкой и тем самым оконфузился, ибо в роли ключницы выступал не кто иной, как сам Плюшкин. Да, Чичиков обознался, но и любой другой на его месте не признал бы в Плюшкине мужика. Если же к этому добавить, что у хозяина усадьбы «один подбородок только выступал очень далеко вперед», то трудно не согласиться, что писатель нарисовал нам один из образов Бабы-яги. Великий смехотворец, Гоголь не отступил от своего правила, и каждому помещику приписал конкретный мифологический образ. Напомним еще раз прослеженные нами параллели:

Манилов — Ангел;

Коробочка — Кикимора;

Ноздрев — Черт;

Собакевич — медведь + Кощей;

Плюшкин — Баба-яга.

К каждому из них, в их заповедные уголки иного света, Чичиков входит особой дорожкой. Пристанище каждого из помещиков несет свои, особенные отпечатки мира мертвых душ. Вот и вступив в темные широкие сени плюшкинского жилища, Павел Иванович почувствовал, что «подуло холодом, как из погреба. Из сеней он попал в комнату, тоже темную, чуть-чуть озаренную светом, выходившим из-под широкой щели, находившейся внизу двери. Отворивши эту дверь, он наконец очутился в свету и был поражен представшим беспорядком. <…> Никак бы нельзя было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое существо, если бы не возвещал его пребыванье старый поношенный колпак, лежавший на столе». Как говорится, приплыли… Если в доме Манилова еще чувствуется какая-то жизнь, там живет любовь и учатся дети, если у Коробочки хозяйство налажено и часы исправно отбивают время, если у Ноздрева полный хаос и в голове, и на деле, если Собакевич мертв духом, но наел брюхо и живет плотскими утехами, то у Плюшкина жизнь замерла. Время остановилось здесь. Кстати, Плюшкин чуть не подарил Чичикову испорченные часы, но и тут его остановила жадность. Воистину хочется воскликнуть вместе с Гоголем: «Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдаст назад, обратно! Могила милосерднее ее, на могиле напишется: «Здесь погребен человек!» На доме Плюшкина такую надпись можно было бы поместить еще при его жизни.

Границей ада имени Плюшкина служит двор. Как только бричка Чичикова выехала со двора, ворота в усадьбу были тотчас же заперты. Мертвое царство выпустило Чичикова на волю. Павел Иванович так ошалел от своих успехов, что всю дорогу был весел и даже запел «песню, до такой степени необыкновенную», что удивил даже видавшего виды Селифана. Впереди, однако, уже маячил город. «Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу. Тень со светом перемешалась совершенно, и казалось, самые предметы перемешалися тоже. <…> Наконец бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы…» Чичиков возвратился в свой покойный номер, где его встретил до боли знакомый запах Петрушки.

Итак, подведем итоги необычного путешествия Павла Ивановича. Каждый из пунктов его остановки — гостиница и усадьбы помещиков несут в себе отпечаток иного мира, царства призраков. Гоголь с великой тщательностью и большой художественной изобретательностью описывает каждый переход границ этого царства. Это оригинальный художественный прием. В своей уже упоминавшейся книге Е. А. Смирнова проводит параллели между отдельными фрагментами гоголевской и дантовской поэм. Но Ад у Данте — гигантская воронка внутри Земли с выходом на поверхность в противоположном полушарии. Попавший туда, погружаясь все глубже и глубже, последовательно проходит все круги ада. У Гоголя разработана совершенно иная «схема» ада. У него много входов и выходов, и Чичиков неоднократно пересекает его границу. Если у Данте отдельные участки (круги) ада соединены последовательно, то у Гоголя они параллельны. Конечно, наш писатель в чем-то ориентировался на дантовскую картину ада. Так, можно говорить, что описание усадьбы Манилова напоминает дантовский Лимб:

Высокий замок предо мной возник,

Семь раз обвитый стройными стенами;

Кругом бежал приветливый родник <…>

Мы поднялись на холм, который рядом,

В открытом месте, светел, величав,

Господствовал над этим свежим садом.

На зеленеющей финифти трав

Предстали взорам доблестные тени…

Манилов — единственный из персонажей поэмы, чей дом находится на возвышении. Душа этого помещика живет в своем возвышенном (надземном!) миру, который никак не похож на ад в нашем привычном понимании. Его вполне можно сравнивать с Лимбом, где еще не полностью торжествует тьма и есть некий источник света — «огонь, под полушарьем тьмы горящей». В Лимбе нет настоящих грешников, таков и Манилов, а об обитающих в Лимбе героях-язычниках (реально существовавших и мифологических) невольно напоминают греческие имена маниловских сыновей — Фемистоклюс и Алкид. Но, если говорить в целом, Гоголь, безусловно, опирался все-таки на более древнюю, отечественную фольклорную традицию. Тот же портрет маниловской усадьбы прекрасно соответствует тем изображениям того света, иного царства, которые в великом множестве присутствуют в русских сказках. Что ни говори, а «Мертвые души» — русская правда.

Да и нет нужды доказывать, что Гоголь придерживался системы, а не «кусочничал». Если уж один раз он назвал своего героя «червем мира сего», так уж не сомневайтесь и только следите, как этот пресмыкающийся тип будет «рыть землю» на границе верхнего и нижнего миров, ползая туда и обратно. Вот ведь и отъезд Павла Ивановича происходит при необычных обстоятельствах. Захотел он бежать незаметно из города, да вдруг оказывается, что надо подковать лошадей да перетянуть шину. На языке аллегорий эта свалившаяся как снег на голову неприятность означает, что в данный момент выезд из царства мертвых закрыт. Когда же он будет открыт и Чичиков сможет двинуться в путь? Двери ада приоткроются, когда начнутся похороны прокурора. Через них-то и выскользнет наш герой, подумав при этом: «Это, однако ж, хорошо, что встретились похороны; говорят, значит счастие, если встретишь покойника».

У Василия Шукшина есть рассказ с забавным названием — «Забуксовал». В нем совхозный механик Роман Звягин неожиданно для себя обнаруживает, что не понимает смысла лирического отступления Гоголя о несущейся по миру Руси-тройки. Измучившись вконец, он приходит за разъяснениями к школьному учителю.

«— Николай Степаныч, — сразу приступил Роман к делу, — слушал я счас сынишку… «Русь-тройку» учит…

— Так.

— А кто в тройке-то? — Роман пытливо уставился в глаза учителю. — Кто едет-то? Кому дорогу-то?..

Николай Степаныч пожал плечами.

— Чичиков едет…

— Так это Русь-то — Чичикова мчит? Это перед Чичиковым шапки все снимают?

Николай Степаныч засмеялся. Но Роман все смотрел ему в глаза — пытливо и требовательно.

— Да нет, — сказал учитель, — при чем тут Чичиков?

— Ну, а как же? Тройке все дают дорогу, все расступаются…

— Русь сравнивается с тройкой, а не с Чичиковым. Здесь имеется… Здесь — движение, скорость, удалая езда — вот что Гоголь подчеркивает. При чем тут Чичиков?

— Так он же едет-то, Чичиков!

— Ну и что?

— Да как же? Я тогда не понимаю: Русь-тройка, так же, мол… А в тройке — шулер. Какая же тут гордость?

Николай Степаныч, в свою очередь, посмотрел на Романа… Усмехнулся.

— Как-то вы… не с того конца зашли.

— Да с какого ни зайди, — в тройке-то Чичиков. Ехай там, например… Стенька Разин, — все понятно…»

Ах, как бы обрадовался Гоголь, встреть он такого Романа Звягина! И сказал бы, правильно, правильно все сообразил, но не останавливайся на полпути, думай дальше. Прикинь, кто тянет чичиковскую бричку, последи за портретами той удалой тройки, что несет Русь. Трудятся в ней от всего сердца только двое — коренной (гнедой масти) и пристяжной (каурой масти). У второго есть особое прозвище — Заседатель, с ним, как говорится, все ясно. Коренной — это, конечно, символ работяги, мужика, без которого ни одно дело на Руси не сдвинется. Ну, а кто третий? Это чубарый — лукавый, который везет только для вида, оттого и костерит его Селифан «панталонник немецкий, бонапарт проклятый!». Чубарый — приживал, примерно такой же, как Чичиков. Вспомним, как городские чиновники гадали, не явился ли к ним под именем Чичикова переодетый Наполеон. У Гоголя ничего нет случайного, все продумано и имеет смысл. Чичиков тоже тянет бричку, он в упряжке, другое дело, что он везет только для вида. Выпрягите чубарого и посадите его пассажиром. Многое ли изменится? Кстати, чубарый конь имеет темные пятна по светлой шерсти, опять ни то ни се, ни толстый, ни тонкий, как Павел Иванович.

Да и, наконец, кто правит-то тройкой? Уж никак не Чичиков! Молодец, Роман Звягин, по делу забуксовал, а вот учитель оказался слабоват. И вопрос не прояснил, и Звягина обязал не тревожить сына своими вопросами. А сын, доживи он до перестройки и увидь новых русских в малиновых пиджаках, так напоминающих Павла Ивановича в его брусничном фраке, наверняка поклонился бы Николаю Васильевичу за правду о России.

Гоголь — великий провидец. Созданные им образы узнаваемы нами, потому что они эпические, вечные. Какими муками далась ему эта жизненная правда, знает только он сам. Даже разговоры на дьявольские темы не проходят бесследно, а тут написаны целые тома по демонологии и чертовщине…

Судить о нашем великом писателе нужно с большой долей осторожности. Гоголь — фигура настолько исключительная, что ее чрезвычайно трудно охарактеризовать однозначно. Те же самые люди, которые называли его плутом и сумасшедшим, в другие минуты с такою же искренностью считали его пророком, учителем, даже прямо «святым» и «мучеником». С. Т. Аксаков, который писал в 1847 году, при жизни писателя: «Я вижу в Гоголе добычу сатанинской гордости», — пишет через пять лет после смерти его: «Я признаю Гоголя святым; это истинный мученик христианства». Современников, видевших писателя на смертном одре, поразило выражение его лица. Оно казалось им живым. Писатель уходил в мир мертвых душ с живым выражением лица. Гениальный хохол, он таки надул Черта!

Глава 13

Бесочеловеки Федора Достоевского

Как всякий гениальный писатель, Достоевский неисчерпаем. Год за годом, пока живы люди, будут появляться исследования, посвященные его творчеству. В отличие от Лермонтова и Гоголя, его, однако, нельзя назвать таинственным или загадочным. Скорее, наоборот, Достоевский открыт, он проповедник, стремящийся достучаться до сердец людей через понятные, привычные образы страдающих, униженных и оскорбленных. Но на этом пути Достоевский проникает в такие тайники человеческой психики, которые и не снились другим авторам.

Достоевского можно назвать первооткрывателем Черта с человеческим лицом. Повадки, приемчики, всевозможные уловки, ужимки и ухватки — все это углядел и описал он в своих произведениях. Люди, одержимые Чертом, — бесноватые, или бесочеловеки, — были постоянным предметом его анализа и художественного описания. Кажется, что у Достоевского и нет ни одного героя без чертовщинки в глазах, так скрупулезен его взгляд и так глубоко он заглядывает в человеческие души. Но есть и в мире бесочеловеков свои титаны.

Колядка про Голядкина

У Достоевского есть одно очень оригинальное сочинение с подзаголовком «Петербургская поэма». Называется оно «Двойник» и посвящено описанию явления Черта титулярному советнику Якову Петровичу Голядкину. Черт этот, на удивление, не похож на то привычное рогатое чудище, которое рисует нам народная традиция. Черт объявляется перед читателем в человеческом образе, причем оказывается, что он как две капли воды схож с героем поэмы. Писатель именует его Голядкин-младший или Голядкин-второй. Это двойник Голядкина-старшего, Голядкина-человека, который имел несчастье влюбиться в дочку статского советника Олсуфия Ивановича Берендеева, благодетельствовавшего ему какое-то время. Но добрые отношения иногда и пресекаются, к тому же для дочери Клары вдруг нашлась и более выгодная партия в лице племянника начальника отделения в том служебном месте, в котором числился и господин Голядкин в качестве помощника своего столоначальника. Звали начальника Андреем Филипповичем, сам же Голядкин за глаза прозывал его медведем.

Череда горестных для нашего героя потрясений началась с того, что вначале его не пустили на бал в честь дня рождения Клары, а потом, когда он все-таки проник туда и при всех постыдно оконфузился, с позором выгнали. Тут-то в холодный ноябрьский вечер и возник перед ним гражданин странного вида. «Он тоже шел торопливо, тоже, как и господин Голядкин, был одет и укутан с головы до ног и так же, как и он, дробил и семенил по тротуару Фонтанки частым, мелким шажком, немного с притрусочкой». Приключения, которые впоследствии пережил Яков Петрович, не поддаются краткому рассказу, их стоит подробно перечитать. Самое любопытное, что они настолько же фантастичны, насколько и реалистичны. Мастерство и творческий метод Достоевского таковы, что читатель постоянно колеблется от неверия к вере, от ощущения небывальщины к самой суровой правде. Писатель как бы проверяет на прочность его психику, показывает ему возможные пути нисхождения в умственный ад, в руки врача Крестьяна Ивановича Рутеншпица!

В одном из писем брату Достоевский, упоминая о «Двойнике», признается: «Тебе он понравится больше «Мертвых душ». Известно, что Федор Михайлович оценивал поэму Гоголя очень высоко. В «Дневнике писателя» за 1876 год он пишет, что «Мертвые души» и «Женитьба» — «самые глубочайшие произведения, самые богатые внутренним содержанием, именно по выводимым в них художественным типам. Эти изображения, так сказать, почти давят ум глубочайшими непосильными вопросами, вызывают в русском уме самые беспокойные мысли, с которыми, чувствуется это, справиться можно далеко не сейчас; мало того, еще справишься ли когда-нибудь?». И вот один из этих шедевров, «глубочайших произведений» писатель сравнивал со своей повестью и даже находил, что она может более прийтись по душе читателю. Это высказывание указывает на существование какой-то внутренней связи «Двойника» и «Мертвых душ», каких-то невидимых на первый взгляд параллелей.

На родство тематики и сюжетов Гоголя и Достоевского указывалось неоднократно. Так, Андрей Белый писал:

«Словесная ткань Гоголя расплетаема на элементы (ходы): сюжетные, жестовые, словесные. Во второй фазе (творчества, т. е. в период написания петербургских повестей. — А. А.) всюду у Гоголя появляется, с одной стороны, безродный, бездетный, безбытный чудак, вброшенный в марево петербургских туманов и развивающий в уединении дичь: мономан Башмачкин, юный Чартков, сумасшедший Поприщин, опиоман Пискарев; с другой стороны, юркает безлично-серый проныра и плутовый пошляк (Ковалев, Пирогов (герой «Невского проспекта». — АЛ.)); среди этой компании бродят отчетливо демонические фигуры: неумолимый доктор, украшенный смолистыми бакенбардами и дающий «большим пальцем щелчка» («Нос»), и подозрительный ростовщик.

Эту тему подхватывает молодой Достоевский, которого «Двойник» напоминает лоскутное одеяло, сшитое из сюжетных, жестовых и слоговых ходов Гоголя: те ж бакенбарды, ливреи, лакеи, кареты в дующем с четырех сторон сквозняке; «не оставливающий на себе <…> ничьего внимания» чудак Голядкин подобен незначительному, «как муха», Башмачкину, тот — довольно плешив, этот — «довольно оплешивевшая фигура»; тот — подмигивает, подхихикивает, потирает руками; этот «улыбался и потирал <…> руки»; «судорожно потер <…> руки и залился тихим, неслышимым смехом»; «трусил <…> мелким частым шажком». Башмачкин, выживи и рехнись, как Поприщин, влюбленный в дочь «его превосходительства», стал бы Голядкиным, влюбленным в Клару Олсуфьевну; как Поприщин, ворвавшийся в комнату «предмета», Голядкин ворвался на бал и пытался с возлюбленной отхватить польку; Голядкин договорился до иезуитов; Поприщин — до испанских дел; Башмачкин косноязычит: «того-этого»; Голядкин косноязычит: «ничего себе», «стою себе»; тема же бреда Голядкина взята из «Носа» с тем различием, что нос Ковалева стал статским советником другого ведомства; двойник же Голядкина, вынырнувший из подсознания патрона, явился на место службы его, чтобы выгнать со службы; там ужас, что нос убежал; здесь — что двойник прибежал; картина встречи Голядкина старшего с младшим взята из «Шинели»: та же метель, но с дождем; «ночь <…> дождливая, снежливая, чреватая <…> жабами», которую и схватил Башмачкин… Голядкину надуло на жабу, а <…> двойника, привидением, на него напавшим; Башмачкин же обернулся сам нападающим привидением».

Голядкин-младший похож на героев петербургских повестей. Это еще один призрак, кружащий вместе со своим хозяином по петербургским улицам, призрак Невского проспекта. Достоевский развивает тему, предложенную в свое время Гоголем в петербургских повестях, он детально исследует те моменты, где его предшественник ограничился только намеком или указал лишь направление процесса нарушения психологического равновесия и фатального раздвоения личности. Он двинулся в глубь человека, попытался заглянуть в бездны, доступные разве что поэтическому воображению. Реалисту-повествователю они недоступны. Может, поэтому Достоевский назвал свое произведение поэмой. Во всяком случае, ее украшает не отточенность языка и художественность образов, а необыкновенно схваченные повороты умонастроений и душевные метания человека, вступившего в черную полосу своей жизни.

Но почему Достоевский сближал «Двойника» именно с гоголевской поэмой и даже полагал, что его повесть может более понравиться брату? Кажется, здесь мы обнаруживаем некую тайну писателя. Достоевский усвоил идеи и уроки Гоголя, но уже в «Двойнике» он претендовал на нечто большее, чем роль простого ученика и талантливого подражателя. Поэтому при всей понятности общей фабулы и сюжетной линии петербургской поэмы имеет смысл присмотреться к отдельным ее деталям и выделить оригинальные писательские находки.

Для начала обсудим фамилию главного действующего персонажа. Литературоведы как-то не особенно задумывались относительно ее значения. А между тем Достоевский специально заострил на ней внимание, когда устами Голядкина-старшего (тот разговаривает сам с собой) говорил: «Ведь ты пьян сегодня, голубчик мой, Яков Петрович, подлец ты такой, Голядка ты этакой, — фамилья твоя такова!!» Два авторских знака восклицания подряд — очень редкое явление в художественном произведении. В «Двойнике» таких примеров всего только два. Однажды (о чем чуть дальше) Достоевский поставил аж три восклицательных знака подряд. И трудно отказаться от мысли, что это один из способов привлечь внимание читателя.

Какие же важные ассоциации порождает фамилия Голядкин (или Голядка)? Образована она от слова «колядки». Достоевский изменил начальную глухую согласную на ее звонкий вариант, чтобы тайное не выглядело слишком явным. Для любознательного читателя он поставил два восклицательных знака. Через загадку фамилии тот должен постигнуть авторский замысел и глубинную суть поэмы.

Колядки — празднества, игрища с целью прославления бога Коляды. Они сопровождались переодеванием в маски и костюмы с целью не быть узнанными и обязательным обходом карнавальной процессией домов граждан, где и разворачивалось главное веселье. При этом молодежь, ходившая по дворам, исполняла песни, содержащие магические присказки и пожелания благополучия дома и семье, требование подарков от хозяев (их тоже называли колядками). В «Двойнике» Яков Петрович тоже, стараясь быть неузнанным, проникает в дом Берендеева и пытается произнести здравицу в честь хозяина. Правда, она не особенно удалась. «Начал господин Голядкин поздравлениями и приличными пожеланиями. Поздравления прошли хорошо; а на пожеланиях герой наш запнулся. Чувствовал он, что если запнется, то сразу все к черту пойдет. Так и вышло — запнулся и завяз… завяз и покраснел; покраснел и потерялся; потерялся и поднял глаза; поднял глаза и обвел их кругом; обвел их кругом и — обмер…»

Голядкин пародирует колядки, как бы обезьянничает, делая все с точностью до наоборот. Все у него выходит как-то боком, неудачно, а уж приглашение Клары Олсуфьевны на танец оборачивается форменным скандалом. Голядкина выпроваживают из дома, и со стороны все приключившееся с ним за вечер выглядит этакой дикой карнавальной историей. Праздник в честь бога Коляды приходится на 24 декабря, день поворота солнца на лето. В христианстве он соотносится с Рождеством Христовым. Но в поэме Достоевского рассказывается о рождении Черта. Это тоже своего рода праздник, но торжествуют на нем силы зла. И время для него выбрано самое, пожалуй, тоскливое и грязное в России — ноябрь.

Слова «Коляда», «колдун», «колдовство» — родственные. Колядки — это обязательно разговоры о колдовстве и всякой небывальщине. Вот и Яков Петрович не может отделаться от мысли, что им движет какая-то роковая предопределенность. «Что ж это, колдовство, что ль, какое надо мной совершается?» — думает он про себя. Повсюду находит он следы таинственного заговора против себя, поведение окружающих кажется ему странным. «Уж не околдовал ли их кто всех сегодня, — думал герой наш, — бес какой-нибудь обежал! Непременно что-нибудь особенное должно быть во всем народе сегодня». Голядкин смотрит на сложившуюся ситуацию со своей колокольни, так сказать, изнутри. Но, любопытнейший момент, Достоевский как бы подыгрывает своему герою и излагает его историю в духе сказочного повествования, а уж там колдовство и чудеса обычное дело.

На протяжении поэмы Голядкин все время возвращается к дому Олсуфия Ивановича Берендеева. Фамилия эта символическая. Согласно преданиям, царь Берендей был одним из древнейших правителей в русской земле. Его подданные проживали в лесах, а сам он мыслился хозяином Русского Леса, человеческим воплощением бога лесов, или Лешим. Берендеев лес — заповедная территория, куда не так просто попасть. Таков и дом Олсуфия Ивановича. А кстати, что означает имя Олсуфий? В словаре русских имен его не приводят. Нам неизвестно также, откуда пошло оно. Может быть, его придумал и сам Федор Михайлович. Но для нас в данном случае важно не происхождение слова, а его значение. Или тот смысл, который придавал ему писатель. А в имени Олсуфий, на наш взгляд, Достоевский видел слегка искаженное прозвище «Лесофей» — «бог леса», «Леший». Оно идеально сочетается с фамилией «Берендеев».

Дальше еще интереснее! Леший в христианском понимании слуга Дьявола и обитает в преисподней. Значит, дом Берендеева служит в поэме символическим изображением того света, мира призраков и мертвых душ. Совершенно не случайно, что дом этот находится у Измайловского моста. В мифологической традиции мост соединяет тот и этот миры, по нему сказочный герой проходит, чтобы попасть в тридесятое царство. Примечательная особенность: в поэме Олсуфий Иванович произносит всего два слова, да и то в самом конце поэмы. Он вроде бы и есть, а вроде как и отсутствует. Как будто он призрак, но таким и должен быть обитатель потустороннего мира. Берендеев руководит актом передачи Голядкина в желтый дом, подавая команды окружающим — «Пора!», «Встанем». В силу этого развязка сочинения приобретает символический характер: наместник Дьявола на земле приказывает препроводить погибшую душу в одну из обителей земного ада. Дочь «Лешего» и предмет голядкинской страсти — Клара Олсуфьевна вообще не участвует в действии. Ее можно уподобить сказочной, «мертвой» царевне, ждущей своего героя. Упоминая, что в своих снах Голядкин переносился в тридесятое царство, Достоевский дает понять читателю, о ком мечтал по ночам его герой и какого рода были его сновидения. Важно добавить к этому, что двойник появляется как раз после посещения Голядкиным-старшим берендеевского дома. Как и положено, двойник (бес, демон или черт его знает кто) приходит с того света. Да и в департаменте Голядкин-младший занимает место покойника Семена Ивановича, что опять-таки указывает на его связь с миром мертвых.

Образ берендеевского дома-«леса» дополняет фигура самого почитаемого в нем гостя — начальника отделения Андрея Филипповича. Его прозвище — медведь, и оно тоже символично. По мифологическим канонам медведь — один из хозяев нижнего мира Вселенной. Считается, что он близко знается с нечистой силой, что он родной брат Лешему или подвластен ему как своему хозяину. Берендеев — статский советник, это чиновник достаточно высокого ранга даже для петербургского общества (пятый по старшинству в 14-ранговой табели). Андрей Филиппович же — старший из гостей, имеющий даже некоторое право на первенство. Скорее всего, он давний и близкий друг хозяина дома. Образу медведя присуща брачная символика, символика плодородия и плодовитости, представленная, в частности, в свадебном обряде, в любовной магии, в лечении бесплодия и т. п. И действительно, Андрей Филиппович вводит в дом жениха, своего племянника Владимира Семеновича. Существует по этому поводу и важная примета: если введенный в дом ручной медведь заревет посреди хаты, значит, в этом доме скоро будут петь свадебные песни, т. е. будет свадьба. Андрей Филиппович, правда, не ревет, а делает выговор Голядкину полушепотом, но нет никакого сомнения, что именно он с позволения Берендеева опекает молодых и направляет их к свадебному торжеству. Тем более что взбешенный голядкинскими выкрутасами «Андрей Филиппович ответил господину Голядкину таким взглядом, что если б герой наш не был уже убит вполне, совершенно, то был бы непременно убит в другой раз, — если б это только было возможно». Именно в берендеевском доме обнаруживается и очевидно для всех проявляется болезнь Голядкина, здесь же в него вселяется Черт, который в образе двойника будет потом преследовать его.

Итак, «Двойник» задумывался и создавался как своеобразная колядка, колдовская история о путешествии Якова Петровича в мир мертвых душ. Это произведение продолжало традицию великих поэм мировой литературы — «Энеиды», «Божественной комедии» и «Мертвых душ». Поэтому Достоевский и определил ее как поэму. В ней можно найти ряд параллелей с гоголевскими персонажами. Слуга Голядкина — Петрушка, как и у Чичикова, его столоначальник — Антон Антонович Сеточкин — своим именем, отчеством и фамилией напоминает городничего Сквозник-Дмухановского из «Ревизора» (где сеточки на окнах, там сквозняк), а доктор, пользующий Голядкина, — Крестьян Иванович Рутеншпиц, — имеет прообразом уездного лекаря Христиана Ивановича Гибнера из той же комедии. Причем забавно, что Достоевский произвел фамилию своего героя из слова «шпицрутен», переставив местами составляющие его половинки. Доктор Шпицрутен, заметим, звучит не менее смешно, чем лекарь Гибнер! На приеме у генерала, добавим, появляются господа Бассаврюковы, «хорошая дворянская фамилья, выходцы из Малороссии». Басаврюк же — герой повести «Вечер накануне Ивана Купала», и был он, по всеобщему убеждению, «сатана, принявший человеческое обличье». В общем, опять как-то ненароком выскакивает тема ада и черта.

На первый взгляд может показаться, что Достоевский в известной степени дурачится, наполняя свое сочинение прототипами от Гоголя. Но если это и верно, то лишь отчасти. Как и в случае с несколькими восклицательными знаками, писатель дает повод читателю лишний раз напрячь извилины. Есть в его поэме еще одна бессловесная душа, загадочная дама по имени Кародина Ивановна. В доме, в котором Яков Петрович Голядкин в свое время квартировал, она служила «кухмистершей». И вот кто-то пустил по городу сплетню, будто Голядкин вместо уплаты долгов за обеды предложил Каролине Ивановне руку и уже дал подписку жениться. Слухи об этом расползлись по всему городу, благовоспитанное общество единогласно осудило поведение Якова Петровича. В частности, его бывший сосед, Нестор Вахрамеев, тоже столовавшийся у кухмистерши, в своем письме уведомляет нашего героя, что разрывает с ним всяческие связи ввиду обиды, нанесенной им Каролине Ивановне, «которая всегда была благонравного поведения, а во-вторых, честная женщина и вдобавок девица, хотя не молодых лет, но зато хорошей иностранной фамилии». Голядкин же видит вокруг себя заговор, чертовски закрученную интригу, и думает про себя: «Я всегда подозревал, что вся эта интрига неспроста и что во всей этой бабьей, старушьей сплетне непременно есть что-нибудь; то же самое я и Крестьяну Ивановичу говорил, что, дескать, поклялись зарезать, в нравственном смысле говоря, человека, да и ухватились за Каролину Ивановну». Его несказанно возмущает то, что кто-то представил его намерения по отношению к известной особе более чем серьезными.

И этот кто-то, по мнению Голядкина, входит в окружение Каролины Ивановны. «Так это там-то главный узел завязывался! — вскричал Голядкин, ударив себя по лбу и все более и более открывая глаза. — Так это в гнезде этой скаредной немки кроется теперь вся главная нечистая сила! Так это, стало быть, она только стратегическую диверсию делала, указывая мне на Измайловский мост, — глаза отводила, смущала меня (негодная ведьма!) и вот таким-то образом подкопы вела!!! Да, это так! Если только с этой стороны на дело взглянуть, то все это и будет именно так! и появление мерзавца тоже теперь вполне объясняется: это все одно к одному. Они его давно уж держали, приготовляли и на черный день припасали». Три восклицательных знака подряд ставит писатель! Значит, Голядкин в своем психоанализе докопался до чего-то важного, что не грех обсудить поподробнее. Айв самом деле, кто же говорит правду — Голядкин или Вахрамеев?

Ответ, как это ни покажется странным, подсказывает… Гоголь. В его «Шинели» тоже присутствует Каролина Ивановна. Это знакомая генерала, к которому Акакий Акакиевич обращался за помощью. Известно, что она, «кажется, немецкого происхождения», и генерал испытывает к ней «совершенно приятельские отношения». Сей военный муж находится уже в почтенном возрасте, у него жена и трое взрослых детей. «Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело». Наконец-то все загадки вполне разъясняются. У Голядкина с Каролиной Ивановной был роман, который наш несчастный герой прекратил, влюбившись в Клару Олсуфьевну. Собственно, об этом он и намекнул доктору Рутеншпицу, и тот дал понять, что прекрасно его понял:

«— Верите ли, Крестьян Иванович? Немка, подлая, гадкая, бесстыдная немка. Каролина Ивановна, если известно вам…

— Я признаюсь, с моей стороны…

— Понимаю вас, Крестьян Иванович, понимаю, и с своей стороны это чувствую…

— Скажите мне, пожалуйста, где вы живете теперь?

— Где я живу теперь, Крестьян Иванович?

— Да… я хочу… вы прежде, кажется, жили…

— Жили, Крестьян Иванович, жил, жил и прежде. Как же не жить! — отвечал господин Голядкин, сопровождая слова свои маленьким смехом и немного смутив ответом своим Крестьяна Ивановича.

— Нет, вы не так это приняли; я хотел, с своей стороны…

— Я тоже хотел, Крестьян Иванович, с своей стороны, я тоже хотел, — смеясь, продолжал господин Голядкин».

Согласимся, что это очень двусмысленный диалог, из которого ясно, что Голядкин «хотел» и «жил», а Крестьян Иванович пока только «хочет». Крестьян Иванович, похоже, тайно влюблен в кухмистершу и оттого весьма неприязненно относится к своему пациенту. Не стоит забывать и то, что Крестьян Иванович тоже немец, и Голядкин, говоря о «бесстыдной немке», обидел его. Так что, скорей всего, именно доктор и разнес всему свету порочащую Голядкина весть. Конечно, все это было сделано не без помощи окружения Каролины Ивановны, которая «вела подкопы!!!».

Итак, «Двойник» — «колядка», история-сказка, в которой все перевернуто, поставлено с ног на голову. Голядкин, подобно сказочному герою, отправляется в тридесятое царство, чтобы покорить сердце тамошней царевны. Но, в отличие от Иванушки-дурачка, никогда не знающего любовных неудач, Яков Петрович остается, что называется, с носом. При первом визите его вообще не пускают в дом, а когда, вернувшись, он проникает все-таки туда с черного хода, его с позором изгоняют из берендеевского «заповедника». Какое-то время он еще продолжает бороться. В сказке дело обычно слаживается с третьей попытки. И наш герой идет на крайний шаг: пытается организовать похищение невесты. Решается он на это, получив письмо якобы от Клары Олсуфьевны. В нем «она» умоляет вызволить ее из родительского дома и умчать на тройке в новую счастливую жизнь. Голядкин является в назначенный час, и только там, под окнами берендеевского дома, будучи обнаруженным всей честной компанией, понимает, что письмо было розыгрышем. Будем справедливы, в такой ситуации и здоровый человек может повредиться рассудком. Что уж говорить о человеке, которого преследует Черт? И Голядкин под одобрительные возгласы его «доброжелателей» покорно соглашается следовать за доктором Рутеншпицем в казенную квартиру с дровами, освещением и прислугой…

На протяжении всей поэмы Голядкин совершает, казалось бы, беспорядочные и суетливые перебежки с места на место. Но сюжетная линия, которой придерживался Достоевский, имеет внутреннюю логику. Думается, эту скрытую и, бесспорно, очень оригинальную сторону своего произведения и подразумевал писатель, когда заявлял брату, что «Двойник» понравится ему больше «Мертвых душ». Подобно Гоголю, Достоевский в этом своем произведении в значительной степени опирался на мифологическую традицию, сказочный эпос. Это одна из тайн творчества Федора Михайловича, и мы еще поговорим о ней.

Новый миф про Ивана-царевича

Многим, наверное, случалось встретить на своем жизненном пути человека, который очаровывал с первого взгляда и каждому слову которого вы начинали верить безоговорочно. Постепенно он превращался в вашего духовного наставника, наполнял вашу жизнь смыслом, давал ей содержательное направление. Вы готовы были бескорыстно служить ему, ибо его устами, как казалось вам, говорила высшая правда жизни.

Если же вам не случалось пережить подобное, то не поленитесь заглянуть в роман «Бесы» и познакомиться с Николаем Всеволодовичем Ставрогиным. Все, кто к нему приближается, испытывают его необычайное, нечеловеческое обаяние. Все женщины от него без ума, они влюбляются без памяти и готовы ради своего возлюбленного на все. Но не меньшее тяготение испытывают к нему и мужчины. «Вспомните, как много значили вы в моей жизни», — в один голос говорят ему и Кириллов, и Шатов, и Петр Верховенский, и даже Лебядкин. Ставрогин — человек сверхчеловеческой силы. Свободный от христианской кротости князя Мышкина, он сумел снести удар по лицу. Ему Верховенский хотел вручить знамя Стеньки Разина, знамя грядущего бунта, а Шатов хотел вручить ему знамя «народа-богоносца», знамя православия, и сделать его действительным Иваном-царевичем. Они были проницательны, умели выбирать людей и искали героя для своих целей: один для целей разрушения, другой для целей созидания. И странно — оба сошлись на Ставрогине. Так несоразмерно ни с чем велик масштаб его личности.

Не скрывает симпатий к своему герою и сам Достоевский. Бердяев в статье «Ставрогин» пишет: «Поражает отношение самого Достоевского к Николаю Всеволодовичу Ставрогину. Он романтически влюблен в своего героя, пленен и обольщен им. Никогда ни в кого он не был так влюблен, никого не рисовал так романтично. Николай Ставрогин — слабость, прельщение, грех Достоевского». Мысль о русском народе-богоносце — одна из заветных у Достоевского, и именно Ставрогин внушает ее Шатову в романе. Ставрогину же писатель присваивает и свои, очень личные, слова, сказанные им в первый раз, в письме к жене декабриста Фонвизина, в марте 1854 года, когда только что закончилась каторга: «Если бы кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной». Только Ставрогину он отдал эту мысль свою и способность делать из нее все дальнейшие выводы о русском народе, «грядущем обновить и спасти мир и спасти мир именем нового Бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова»… И свое мнение о Риме, который уже давно отвернулся от Христа, «провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение», «провозгласил антихриста и тем погубил весь западный мир», тоже передал.

Достоевский представляет нам Ставрогина как оригинального мыслителя. Он определенно указывает на его высокое призвание; недаром Ставрогин — носитель крестного имени (греческое «ставрос» — крест), но этот красавец-мужчина не будет проповедовать православие в его лакированной упаковке. Боле того, он должен пройти через мрак атеизма и темень сатанизма. Его путь лежит к каким-то новым, таинственным маякам, отделенным от нас бездной зла. Так, по крайней мере, кажется, когда читаешь «Бесов». И имя «Иван-царевич», данное Ставрогину, символически провозвещает, что он, подобно сказочному богатырю, стоит у развилки трех дорог, и путь, который он выберет, станет судьбой России.

Поначалу «Бесы» задумывались как антинигилистический роман, как памфлет против революционеров («Нигилисты и западники требуют окончательной плети», — писал он Страхову 24 марта 1870 года), но потом Достоевский значительно расширил свою задачу, для чего ввел в качестве главного героя Ставрогина. Образ этот был навеян его старыми замыслами написать романы «Атеизм» и «Житие великого грешника». В связи со значительностью тем, обозначенных такими заглавиями, задача писателя приобретала совершенно грандиозный характер. Образ великого грешника должен был гармонично соединиться с темой революционных исканий, их разрушительных последствий и будущего переустройства России. Как известно, прообразом памфлетного слоя романа было имевшее место 21 ноября 1869 года убийство группой Нечаева одного из членов своей подпольной организации. Убитым оказался слушатель Петровской земледельческой академии, по имени Иван Иванович Иванов. Иван, сын Ивана, из рода Ивановых! Что-то жутко символическое навевает эта информация. Человек, выступавший хранителем родового имени русского народа. Возникает вообще подозрение, а так ли случайно была выбрана фигура для революционного жертвоприношения? А не мыслился ли убийцами Иван Иванович Иванов символом России, которую следовало умыть кровью?

Читая показания на судебном процессе одного из участников убийства, Николаева, нельзя не содрогнуться от ужаса. Пять человек, именовавших себя членами «Народной расправы», напали на одного, совершенно ни в чем не виновного товарища: «Кузнецов схватил Иванова и повалил его у входа в грот. Тогда Нечаев, я и Успенский бросились на Иванова. Нечаев сел на грудь Иванова и стал его душить. Кузнецов сидел на ногах, а я и Успенский стояли около него и ничего не делали. В это время Иванов несколько раз крикнул и сказал: «За что вы меня бьете, что я сделал?» Немного погодя он уже не кричал, но еще шевелился. Тогда Нечаев взял у меня револьвер и прострелил им голову Иванова…» К этому стоит добавить, что у убитого был прошиблен лоб, «как должно думать, острым орудием», и что примерно так же гэпэушники от Троцкого убивали Сергея Есенина. Разве только что в поэта не произвели контрольного выстрела, а наскоро привязали к трубе, неумело инсценировав самоповешение. Между этими преступлениями прошло более полувека, но суть одна — в лице лучших ее представителей революционные изверги ритуально казнили Россию.

Достоевский прекрасно чувствовал мистическую сторону произошедшего. В феврале 1873 года, сразу после того, как «Бесы» вышли отдельным изданием, в письме А. А. Романову, наследнику престола, будущему императору Александру III, Достоевский так арестовывал свой труд: «Это — почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичность, а потому в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц…» Казнь Ивана, помнящего родство, послужила толчком к написанию книги, задала направление размышлений и расставила сюжетные вехи. Но вместе с тем она подтолкнула писателя к размышлениям о том, какой Иван встанет во главе той темной стихии, которая в будущем захлестнет всю Россию. «Бесы», таким образом, — это роман-предчувствие, в котором автор пытается воссоздать образ будущего вождя революции, Ивана-царевича русского бунта. Это, как нам кажется, главный вопрос, который пытался разрешить Достоевский в своем сочинении. Он-то, собственно говоря, и сделал роман безумно интересным и философским, привнес в художественный текст загадочность, над которой с разной долей успеха размышляли литературоведы и философы. Бердяев даже назвал Ставрогина одним «из самых загадочных образов не только Достоевского, но и всей мировой литературы». И был, безусловно, прав. Ставрогин, пожалуй, интереснее и привлекательнее Печорина, а это что-то да значит!

Вот, к примеру, портрет нашего героя в тот момент, когда он вернулся в родной дом из Петербурга. «Волосы его были что-то уж очень черны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел… зубы как жемчужины, губы как коралловые, — казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску». Сергей Булгаков в статье «Русская трагедия» на основании последней фразы сделал очень общие выводы. Он написал: «Лицо Ставрогина, центрального героя «Бесов», не только напоминало маску, но, в сущности, оно и было маской. Загадочной и почти непреодолимой трудностью для инсценировки «Бесов» является это отсутствие живого Ставрогина, его личинность, особенно ярко обнаруживающаяся при сценическом воплощении этого образа. Ставрогин есть герой этой трагедии, в нем ее узел, с ним связаны все ее нити, к нему устремлены все чаяния, надежды и верования, и в то же время его нет, страшно, зловеще, адски нет, нет вовсе не постольку, поскольку он не удался автору или исполнителю, но именно поскольку удался. Достоевский знал, чего хотел, точнее, знал это его мистический и художественный гений. Ставрогина нет, ибо им владеет дух небытия, и он сам знает о себе, что его нет, отсюда вся его мука, вся странность его поведения, эти неожиданности и эксцентричности, которыми он хочет как будто самого себя разубедить в своем небытии; а равно и та гибель, которую он неизбежно и неотвратимо приносит существам, с ним связанным». Бердяев, явно вторя Булгакову, еще более категорично утверждает: «Действие в романе «Бесы» начинается после смерти Ставрогина. Подлинная его жизнь была в прошлом, до начала «Бесов». Ставрогин угас, истощился, умер, и с покойника была снята маска. В романе среди всеобщего беснования является лишь эта мертвая маска, жуткая и загадочная. Ставрогина уже нет в «Бесах», и в «Бесах» никого и ничего нет, кроме самого Ставрогина. В этом смысл символической трагедии «Бесов». Выводы философов необычны и уже поэтому интересны. Понятно и происхождение их восприятия образа Ставрогина. Оно идет от христианского взгляда на бесовщину. Если Ставрогин — идейный вдохновитель и один из главных организаторов шабаша, разыгравшегося в губернском городе, то кажется вполне резонным изображать его этаким выходцем с того света, призраком во плоти.

У Достоевского, однако, все несколько глубже. Заметим, что из Петербурга Николай Всеволодович вернулся уже несколько не в себе, он находился в то время на пороге нового приступа сумасшествия. Но вот он приезжает в родной город спустя четыре года, и тот же летописец свидетельствует: «Одно поразило меня: прежде хоть и считали его красавцем, но лицо его действительно «походило на маску»… Теперь же, теперь же… он показался мне действительным неоспоримым красавцем, так что уже никак нельзя было сказать, что лицо его походит на маску». Как видим, Ставрогин на протяжении романа меняется. Его преображения, то есть переходы из нормального состояния в фазу «небытия», связаны с проявлением болезни. Достоевский ни за что не согласился бы, что Ставрогиным «владеет дух небытия». Как раз он-то живее всех живых, если все постоянно думают о нем. В своей «Исповеди» он признается, что в Швейцарии смог влюбиться в одну девицу, но по совету другой девушки, которой открылся во всем, бежал. Нетрудно сообразить, что влюбился наш герой в Лизу, а советы ему давала Даша. За границей вокруг Николая Всеволодовича горели буйные страсти, и сам он впал в один «из таких неистовых порывов, как бывало это лишь когда-то первоначально». Так что говорить вслед за Бердяевым о душевной летаргии Ставрогина в романе навряд ли правильно. Другое дело, что, по меткому замечанию литературоведа А. С. Долинина (1883–1968), «Достоевский рисует Ставрогина способом особым, нигде, кажется, больше в такой исключительности у него не встречающимся. Ставрогин дан опосредованно, не в собственном становлении духа, а в его «эманациях», главным образом в отражениях его на других, — в тех, которые, сформировавшись когда-то под его влиянием, теперь действуют как будто самостоятельно, на самом же деле осуществляют его волю, его идеи, целиком покорившие их волю и сознание. Ближе всех сплетены с ним четыре лица: Шатов, Кириллов, Петр Верховенский и Хромоножка (Марья Лебядкина. — А А.). Первые три — односторонние отражения его духа, последняя — как высший идеал цельности и доподлинного знания высшей правды. Процесс его внутренней борьбы и степени его достижений символизируются его отношением к ней». Достоевский не показывает, например, что творится на душе у Ставрогина, когда он решается санкционировать убийство Лебядкиных, но сам факт внутренних колебаний, то есть проявления душевной борьбы и подлинной жизни, бытия (!), отрицать никак нельзя.

Совершенно ясно, что взгляды наших знаменитых философов нуждаются в корректировке. И провести ее помогает обозначенная самим Достоевским параллель Ставрогина с Иваном-царевичем (в романе об этом говорит Петр Верховенский, но сама мысль, безусловно, авторская!). Сказочный герой, как известно, может переходить границы реального мира и путешествовать в запредельные пространства. Тридевятое царство, тридесятое государство — это образ потустороннего «далека», загробного прибежища человеческой души, тот свет. В символическом плане его можно мыслить как мир духовных сущностей, бесплотный космос или ту незримую реальность, которые являются человеку во сне, в состояниях транса, умопомешательства, припадке падучей и т. д. В болезненном состоянии Николай Ставрогин, подобно герою сказки, погружается в эту иную реальность. Для других в этот момент он как бы становится «духом небытия», его лицо мертвеет и превращается в застывшую маску. Но это отнюдь не свидетельство духовной смерти, это блуждание по глубинам преисподней и божественным высотам запредельного мира. Ставрогина, к его несчастью, в этих его странствиях притягивают более силы мрака. Впадая в болезненное состояние, он творит самые невообразимые странности и решается на самые страшные преступления.

В «Исповеди» Ставрогин рассказывает о необычном видении, явившемся ему однажды во сне. Оно было навеяно картиной «Асис и Галатея» Клода Лоррена, которую сам для себя Николай Всеволодович называл «Золотым веком». Это название, в сущности, и предопределяло характер видения: голубые волны, цветущее побережье греческого архипелага и заходящее солнце, зовущее в волшебную даль. Здешнюю райскую страну населяли прекрасные люди, но в самом центре этого бесконечно счастливого мира вдруг возникла несчастная Матреша, которая, кивая головой, грозила ему своим крошечным кулачком. Как тут не вспомнить о Демоне, мечтающем обрести рай! «Нет — мне невыносим только один этот образ, и именно на пороге, с своим поднятым и грозящим мне кулачонком, один только ее тогдашний вид, только одна тогдашняя минута, только это кивание головой. Вот чего я не могу выносить, потому что с тех пор представляется мне почти каждый день. Не само представляется, а я его сам вызываю и не могу не вызывать, хотя и не могу с этим жить». Душа Ставрогина стучится в двери рая, но переступить его порог не в ее силах. Силы зла завладели ею. Ставрогин признается Тихону, что «он подвержен, особенно по ночам, некоторого рода галлюцинациям, что он видит иногда или чувствует подле себя какое-то злобное существо, насмешливое и «разумное», «в разных лицах и в разных характерах, но оно одно и то же», а далее добавляет: «Я верую в беса, верую канонически, в личного, не в аллегорию». Верует, поскольку убедился в реальности «какого-то злобного существа», таинственного гостя из преисподней. Зная все это, можно говорить о раздвоенности ставрогинского сознания во время обострения болезни. Он и здесь, с людьми, и там, с Чертом. Во всяком случае, с последним он уж точно на короткой ноге и навряд ли не отметился у того с ответным визитом.

Погружение в ад — один из древнейших сюжетов в мировой литературе. Достоевский, как мы показали, уже обращался к нему в «Двойнике». История Голядкина была своего рода пробным экспериментом. Что ни говори, но «Двойник» — произведение веселое, смех автора так и сыпется с его страниц, подобно бисеру. Голядкин — «веселый помешанный», его рассудок повреждается, так сказать, на бытовой почве. Ставрогинское же нисхождение во тьму куда как головокружительнее и страшнее, ибо здесь замешаны и философия, и сладострастие, и уголовщина.

Проследим в деталях за прогулкой Николая Всеволодовича по ночному губернскому городу. Чуть позже половины десятого Ставрогин тайком от матери выбрался из дома в глухой переулок, где ему пришлось идти, увязая вершка на три в грязь. Шел дождь, а путь был неблизкий, на Богоявленскую улицу, к дому Филиппова, весьма примечательному для нашей истории. Дело в том, что поначалу первый его этаж занимал капитан Лебядкин со своей сестрой Марьей Тимофеевной (законной супругой Ставрогина), во втором этаже жил Шатов, а в деревянном флигеле во дворе жил Кириллов. Двое последних были не просто старыми знакомыми Ставрогина, какое-то время назад они были его восторженными учениками. Правда, каждому из них Николай Всеволодович внушал прямо противоположные идеи. Но каждому из них он передал часть своих убеждений, они — его «духовная поросль». Они пошли дальше своего учителя и ищут дорогу к Богу. Не случайно дом, где квартируют Шатов и Кириллов, находится на Богоявленской улице.

К моменту появления на этой улице Ставрогина первый этаж дома Филиппова пуст. Лебядкиных стараниями Петра Верховенского переселили в другой дом, стоявший на краю города за рекой. В мифологии река обозначает границу между двумя мирами, тем и этим светом. Переселение Лебядкиных на другую сторону реки символически означает, что они будут умерщвлены. Переговорив с Кирилловым и Шатовым, Николай Всеволодович отправится в гости к Лебядкиным, на ту сторону реки, в дом, который служит как бы прообразом нездешнего, того света. По пути он встретит Федьку-каторжника, будущего убийцу Лебядкиных. Встреча эта произойдет на мосту. Здесь опять-таки все символично. Федька как бы сторожит границу между двумя мирами, он своеобразный перевозчик душ с того берега на этот. Ставрогин, возвращаясь через мост, бросает Федьке деньги. Это и плата «за перевоз», и задаток за убийство Лебядкиных. Но отчего же Ставрогин соглашается на убийство законной супруги только на обратном пути? Ведь до разговора с ней Николай Всеволодович все еще колебался.

Марья Тимофеевна Лебядкина — фигура в романе особая, можно даже сказать, символическая. Встреча и союз с нею — очередное испытание, которое устраивает себе Ставрогин. Рассказывая Тихону о петербургских событиях пятилетней давности, он признается: «Мне и вообще тогда очень скучно было жить, до одури. Происшествие в Гороховой (с Матрешей. — А. А.), по миновании опасности, я было совсем забыл, как и все тогдашнее, если бы некоторое время я не вспоминал еще со злостью о том, как я струсил. Я изливал мою злость, на ком я мог. В это же время, но вовсе не почему-нибудь, пришла мне мысль искалечить как-нибудь жизнь, но только как можно противнее. Я уже с год назад помышлял застрелиться; представилось нечто получше. Раз, смотря на хромую Марью Тимофеевну Лебядкину, прислуживавшую отчасти в углах, тогда еще не помешанную, но просто восторженную идиотку, без ума влюбленную в меня втайне (о чем выследили наши), я решился вдруг на ней жениться. Мысль о браке Ставрогина с таким последним существом шевелила мои нервы. Безобразнее нельзя было вообразить ничего. Но не берусь решить, входила ли в мою решимость хоть бессознательно (разумеется, бессознательно) злоба за низкую трусость, овладевшая мною после дела с Матрешей. Право, не думаю; но во всяком случае я обвенчался не из-за одного только «пари после пьяного обеда». Итак, причина брака — трусость, испытанная после случая с Матрешей. Слабость, совершенно недопустимая для сверхчеловека, каким хотел видеть себя Ставрогин. А ведь именно таким он и казался окружающим, не зря Верховенский пророчил ему славу Ивана-царевича, а Марья Тимофеевна полюбила его всем сердцем.

Их женитьбу можно рассматривать как вариант сказки о Царевне-лягушке, в которой все перевернуто с ног на голову и происходит с точностью до наоборот.

Иван-царевич сам выбирает невесту, испытывает тайное наслаждение от ее внешнего уродства, не проявляет к ней никаких притязаний и легко переносит годы разлуки. О самой женитьбе опять-таки знают только несколько человек, свято хранящих эту тайну. Но вот наступает критический момент, когда скрывать факт брака от окружающих уже невозможно. И Иван-Царевич отправляется в путь за своей суженой, ждущей его в тридевятом царстве, за «тридесятой» рекой. В обычной, нормальной сказке герой возвратился бы с ней в родительский дом, где и был бы устроен свадебный пир. Собственно, это и обещает уже давно своей супруге Ставрогин. Говорит об этом он и во время ночной встречи.

Но Хромоножка не верит ему. Мало того, что последнее время она видит дурные сны, в которых присутствует Ставрогин с ножом в руках. Она заявляет, что Николай Всеволодович совсем не тот Ставрогин, с которым она венчалась. «Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь, — хитрый народ! Только мой — ясный сокол и князь, а ты — сыч и купчишка! Мой-то и Богу, захочет, поклонится, а захочет, и нет, а тебя Шатушка (милый он, родимый, голубчик мой!) по щекам отхлестал, мой Лебядкин рассказывал. И чего ты тогда струсил, вошел-то? Кто тебя тогда напугал? Как увидала я твое низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил, — точно червь ко мне в сердце заполз: не он, думаю, не он! Не постыдился бы сокол мой меня никогда пред светской барышней! О господи! Да я уж тем только была счастлива, все пять лет, что сокол мой где-то там, за горами живет и летает, на солнце взирает… Говори, самозванец, много ли взял? За большие ли деньги согласился? Я бы гроша тебе не дала. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..»

Ключевое слово здесь — струсил. Не признался перед матерью и гостями, собравшимися в ее доме, что Лебядкина — жена его. Именно за это и получил он пощечину от Шатова. Струсил в истории с Матрешей, струсил и с Лебядкиной. И как тут не вспомнить Иешуа Га-Ноцри из романа Михаила Булгакова, который говорил, что в числе человеческих пороков самым главным он считает трусость. Сказал, как пригвоздил! Спустя некоторое время Ставрогин объявит-таки эту новость губернскому обществу, но это будет уже попытка создать себе алиби.

Марья Лебядкина олицетворяет в романе Мировую Любовь и Вечную Женственность, вершины, которые так и не удалось одолеть Ставрогину. Вячеслав Иванов в статье «Основной миф в романе «Бесы» писал: «Достоевский хотел показать в «Бесах», как Вечная Женственность в аспекте русской Души страдает от засилья и насильничества «бесов», искони борющихся в народе с Христом за обладание мужественным началом народного сознания. Он хотел показать, как обижают бесы, в лице Души русской, самое Богородицу (отсюда символический эпизод поругания почитаемой иконы), хотя до самих невидимых покровов Ее достигнуть не могут (символ нетронутой серебряной ризы на иконе Пречистой в доме убитой Хромоножки). Задумав основать роман на символике соотношений между Душою Земли, человеческим «я», дерзающим и зачинательным, и силами Зла, Достоевский, естественно, должен был оглянуться на уже данное во всемирной поэзии изображение того же по символическому составу мифа — в «Фаусте» Гёте. Хромоножка заняла место Гретхен, которая, по разоблачениям второй части трагедии, тождественна и с Еленою, и с Матерью-Землей; Николай Ставрогин — отрицательный русский Фауст, — отрицательный потому, что в нем угасла любовь, и с нею угасло то неустанное стремление, которое спасает Фауста; роль Мефистофеля играет Петр Верховенский, во все важные мгновения возникающий за Ставрогиным с ужимками своего прототипа. Отношение между Гретхен и Mater Gloriosa — то же, что отношение между Хромоножкою и Богоматерью. Ужас Хромоножки при появлении Ставрогина в ее комнате предначертан в сцене безумия Маргариты в тюрьме. Ее грезы о ребенке почти те же, что бредовые воспоминания гетевской Гретхен…

Мне не надобен нов-высок терем,

Я останусь в этой келейке;

Уж я стану жить, спасатися,

За тебя Богу молитися.

Эта песня Хромоножки — песня русской Души, таинственный символ ее сокровенного келейничества. Она молится о возлюбленном, чтобы он пребыл верен — не столько ей самой, сколько своему богоносному назначению, и терпеливо ждет его, тоскуя и спасаясь — ради его спасения. У Гёте Гретхен песнею о старом короле, когда-то славном на крайнем Западе, в ultima Thule, и о его кубке также обращает к отсутствующему возлюбленному чаровательное напоминание о верности.

Та, кто поет песню о келейничестве любви, — не просто «медиум» Матери-Земли (эллинские систематики экстазов и исступлений сказали бы «от земли одержимая»), но и символ ее: она представляет в мифе Душу Земли русской».

И вот ее-то предает Ставрогин, несостоявшийся Иван-царевич. Лебядкина, чувствуя перемену в Ставрогине, при последней встрече называет его самозванцем. Ставрогин поначалу и не обратил на это внимания, но прозвище это запомнил. Оно совершенно неожиданно всплыло в его сознании в разговоре с Верховенским, когда тот предложил ему роль Ивана-царевича:

«— Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам… Ну-с, тут-то мы и пустим… Кого?

— Кого?

— Ивана-царевича.

— Кого-о?

— Ивана-царевича; вас, вас!

Ставрогин подумал с минуту.

— Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. — Э! так вот наконец ваш план».

Примечательно и, конечно же, не случайно, что реакцией на предложение Верховенского служит слово, произнесенное Хромоножкой. Ставрогин окончательно осознает, что не быть ему Иваном-царевичем, воплощением Вечной Мужественности и Мировой Любви! «Заплачет Русь по старым богам», но не по силам Ставрогину сыграть их роль. Иван-царевич — это русский Эрос, воплощенная Любовь, но вот любить-то Николай Всеволодович никого не может — ни влюбленных в него женщин, ни преданную ему мать, ни восхищающихся им мужчин. Силы зла победили в его душе. Отметим одну странную особенность его ночной прогулки: все люди, с которыми он разговаривал, — Кириллов, Шатов, брат и сестра Лебядкины, Федька Каторжный — были впоследствии убиты. Подобно Дьяволу, он во время своего «погружения в Аид» (вспомним: тьма, дождь, грязь и увязание в ней на три вершка!) вынул из своих собеседников душу. Он — последний, с кем разговаривала перед смертью Лиза. «А помните, я вчера, входя, мертвецом отрекомендовалась», — спрашивает она Ставрогина в последнее утро своей жизни. С определенного момента все вокруг него начинает дышать смертью. Он — слуга Дьявола на земле, падший Иван-царевич, бесочеловек. Не забудем и то, что под именем «самозванец» в религиозных спорах неизменно фигурирует Антихрист.

В своем письме Даше Ставрогин написал: «Я знаю, что мне надо бы убить себя, смести себя с земли как подлое насекомое; но я боюсь самоубийства, ибо боюсь показать великодушие». Опять мотив трусости, правда, совершенно в ином контексте. И последняя попытка преодолеть «трусость»: исполнить то, перед чем спасовал Кириллов…

Наверное, самоубийство — закономерный финал жизни Ставрогина. Но если исходить из той начальной задачи, которую ставил перед собой Достоевский, вводя в действие Ставрогина, то на столь печальный закат его жизни можно посмотреть и по-другому. А именно: как на писательскую неудачу. Достоевский не сумел предугадать тип и характер человека, который в будущем сможет возглавить русский бунт, станет его «иконой». Сегодня мы знаем, что таковым оказался Владимир Ильич. Предугадать и предсказать его Федор Михайлович не смог. Хотя сам процесс художественного поиска образа будущего предводителя бунта оказался отнюдь не безрезультатным. Прочитав роман, мы должны были бы заключить, что революцию не возглавит ни аристократ, барич, ни абстрактный мыслитель вроде Ставрогина. Действенной и всесокрушающей окажется натура, сумевшая объединить в себе качества Ставрогина и молодого Верховенского. Ум, интеллект, обаяние и готовность к преступлению одного и хитрость, изощренность, нахальность и готовность убивать другого. Вот «адская смесь», которая взорвала и перевернула Россию. У Достоевского они пока еще существуют сами по себе, их дуэт не сложился в единое целое. Хотя оба уже слишком хорошо понимают друг друга. Ставрогин даже называет Верховенского «обезьяна моя». Но между ними пока пропасть: один из них не может жить с сознанием, что он организатор убийств.

Собственно, опыт наблюдения Достоевским революционного подполья и его деятельных участников относится ко времени его участия в кружке петрашевцев. Образ Ставрогина в значительной степени продиктован его давними воспоминаниями, относящимися к середине XIX века. По общепризнанному мнению, прототипом Ставрогина послужил один из виднейших петрашевцев Николай Александрович Спешнев. Один из первых русских коммунистов, богатый курский помещик и петербургский домовладелец, живший несколько лет за границей — в Париже и Швейцарии — и отличавшийся широким образованием, блестящими способностями, сильным умом, — Спешнев производил в молодости совершенно неотразимое впечатление. Его жизнь в молодые годы напоминала роман. Молодая прекрасная полька оставила ради него мужа, детей, увлекла его с собой за границу, родила ему сына, потом стала его ревновать и в припадке ревности отравилась. Он был «джентльмен с ног до головы» (М. Бакунин), и женщины всех возрастов были от него без ума. Для мужчин он оставался бесстрастным, загадочным и таинственным. Спешнев считался вождем левого крыла петрашевцев, проектировал тайное общество для восстания, пропагандировал идею центрального комитета, вел переговоры о бунте на Урале и в Сибири. В его бумагах найден проект подписки для членов тайного общества, в котором имеется обязательство принять участие в восстании, «вооружившись огнестрельным или холодным оружием».

Достоевский не поясняет подробно, в какой степени Ставрогин был задействован в делах тайного общества. Мы лишь располагаем его признанием Шатову: «Видите, в строгом смысле я к этому обществу совсем не принадлежу, не принадлежал и прежде…» Далее Ставрогин поясняет, что у общества имеются связи с Интернационалом и его агентами в России. Вполне понятно, что о некоторых вещах в художественных произведениях писать не принято. Например, о том, что Интернационал был одним из филиалов масонства. Достоевский как бы ненароком, «пунктиром» затрагивает важнейший вопрос о роли масонства в революционном движении и принадлежности к нему вождей революции. Согласимся, что уже только обозначение этой темы в романе наталкивает на серьезные размышления.

Мережковский назвал Достоевского «пророком русской революции». Федор Михайлович ощущал приближение революционной бури, отсюда и его попытки прозреть фигуру вождя грядущего бунта. Будем справедливы, этот портрет получился смазанным. Но стоит отметить, что Владимир Ульянов появился на свет через пять месяцев после убийства студента Иванова. Россия откликнулась на нечаевское дело рождением Ленина, настоящего вождя революции. И Достоевский это почувствовал!

Сказка про Ивана-могилу

В предисловии к «Братьям Карамазовым» Достоевский уведомляет читателя, что главным героем его повествования станет Алексей Федорович Карамазов, младший из братьев. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Сама по себе история Алеши осталась явно незавершенной, о его будущем развитии читатель может только догадываться. То же самое можно говорить и о старшем брате Дмитрии Федоровиче, угодившем на каторгу в результате судебной ошибки. Другое дело средний брат Иван. Напиши Достоевский продолжение романа, еще два-три тома, для Ивана там едва ли нашлась бы пара страниц. Безумие стало его прижизненным спутником, и ему суждено провести остаток своих дней в болезненном кошмаре. С этой точки зрения можно говорить об Иване как о настоящем главном герое произведения, в наибольшей степени интересовавшем писателя в процессе создания романа. Не случайно и то, что все важнейшие философские разговоры так или иначе связаны с Иваном Федоровичем, и то, что основная метафизическая тема романа о вине за отцеубийство замыкается на нем. «Если Алеша Карамазов только обрисован в романе, но не высказался в нем, то его брат Иван и обрисован, и высказался («Легенда об инквизиторе»). Таким образом, вне предположений Достоевского, не успевшего окончить своего романа, эта фигура и стала центральною во всем его произведении, т. е. собственно она осталась таковою, потому что другой и его заслоняющей фигуре (Алеши) не пришлось выступить и, без сомнения, вступить в нравственную и идейную борьбу с своим старшим братом» (Розанов В. В. О легенде «Великий инквизитор»). Иван — центр интриги и движущая сила трагедии, он видит Черта и ведет разговоры с ним. И заглянуть к нему в душу — значит открыть для себя загадочную вселенную, где все состоит из «pro» и «contra», значит подступиться к тайнам внутреннего «Я», тайнам живущих внутри нас идей совестливости и справедливости.

Разговор об Иване нам хочется повести с совершенно неожиданной стороны. Думается, у многих начинавших читать «Братьев Карамазовых» возникало ощущение, что зачин у романа прямо-таки сказочный. Жил-был Федор Павлович Карамазов, и было у него три сына. Мало кто, однако, пытался обсудить в деталях эту крайне любопытную сторону сочинения. А у Достоевского, как у всякого большого писателя, ничего нет случайного. Сам автор устами одной из своих героинь говорит, что история Карамазовых — это ужасная сказка. Ужасная — значит необычная, непохожая на хорошо знакомые нам приключения Ивана-дурака с неизменно счастливым финалом. Да и мы уже вполне убедились, что Федор Михайлович мастер на такого рода сюрпризы. То сочинит колядку во здравие умалишенных, то вставит в свой роман миф о лжецаревиче, а то… Но не будем торопиться и начнем по порядку.

Достоевский нарушает некоторые сказочные каноны. Во-первых, Иван — средний из трех братьев, а не младший, как того требует сказочная традиция. Во-вторых, он — никакой не дурак, а, наоборот, из всех Карамазовых самый образованный и разумный (поначалу). И в-третьих, Федор Павлович ни помирать, ни делить свое наследство между сыновьями отнюдь не собирается. Казалось бы, эти «начальные условия» выводят нас за рамки сказочного действия. Но, с другой стороны, чем все заканчивается? Карамазов-старший погибает, причина его смерти — деньги, а Иван, который вроде бы совершенно непричастен к убийству, получает половину отцовского наследства. Чем не сказка? Далее, выясняется, что Ивана безумно любит Катерина Ивановна — женщина, которую он так долго добивался. Опять все как в сказке! А уж то, что Иван впадает в белую горячку и становится в прямом смысле дурачком, и не нуждается в комментарии. Ужасная сказка — это сказка шиворот-навыворот, но обязательно сказка про Иванушку-дурачка. В ней всегда найдется место и Черту, и путешествию в его запредельное царство — жанр позволяет! Другое дело, что тридевятое царство для Ивана — это глубины «умственного ада», бездны нравственных мучений. В описаниях реалий «того света» Достоевскому нет равных, и оттого сказка про «русского мальчика», который жил по законам Евклидова мира, становится еще более страшной.

Действие романа разворачивается в городе с весьма непоэтическим названием Скотопригоньевск. Скот в город пригоняют на бойню. Это место, где торжествует смерть и льется кровь. Прольется она и в романе, в доме Карамазовых. Собственно, все последнее время в доме этом жили только Федор Павлович и Иван, приехавший сюда из Москвы. На удивление, сын и отец прекрасно ладили между собой, хотя сам Иван ни пить вина, ни развратничать не любил. Повествователь пишет по этому поводу: «Вообще судя, странно было, что молодой человек, столь ученый, столь гордый и осторожный на вид, вдруг явился в такой безобразный дом, к такому отцу, который всю жизнь его игнорировал, не знал его и не помнил, и хоть не дал бы, конечно, денег ни за что и ни при каком случае, если бы сын у него попросил, но все же всю жизнь боялся, что и сыновья, Иван и Алексей, тоже когда-нибудь придут и попросят денег. И вот молодой человек поселяется в доме такого отца, живет с ним месяц и другой, и оба уживаются как не надо лучше. Последнее даже удивило не только меня, но и многих других».

Федор Павлович прославился в городе своим неистовым сладострастием, в его доме постоянно устраивались пьяные кутежи и любовные оргии — все то, что иногда именуют еще скотскими сборищами. Карамазов-старший с его маленькими наглыми глазами, жирными мешочками под ними, брызжущими слюной пухлыми губами с остатками гнилых зубов и тонким носом с горбом, носом хищной птицы, был душой этих веселий. «Старик Карамазов — это как бы символ смерти и разложения, все стихии его духовной природы точно потеряли скрепляющий центр, и мы чувствуем трупный запах, который он распространяет собою. Нет более регулирующей нормы в нем, и все смрадное, что есть в человеческой душе, неудержимо полезло из него, грязня и пачкая все, к чему он ни прикасается. Никогда не появлялось в нашей литературе лица, для которого менее бы существовал какой-нибудь внешний или внутренний закон, нежели для этого человека: беззаконник, ругатель всякого закона, пачкающий всякую святыню — вот его имя, его определение» (В. В. Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского). Фамилия «Карамазов» происходит от тюрского «кара» (черный) и русского «мазать», и она, безусловно, наложила свой отпечаток на образ мыслей Федора Павловича. Он давно свыкся с мыслью, что дорога к высотам добродетели ему заказана, и с каким-то особым волнением размышлял о своем будущем обустройстве в аду. Федор Павлович говорит Алеше: «Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли, у них там какая есть? Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. А вот я готов поверить в ад, только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть. А в сущности ведь не все ли равно: с потолком или без потолка? Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается! А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете?» Такого рода монологи — обычное дело для героев Достоевского. Чего тут только нет: и фантазия, и шутовство, и бравада! Но сквозь всю эту внешнюю «шелуху» проглядывают те глубинные надрывы, которые и предопределяют переживания героя. Для Федора Павловича это мысль о бессмертии и своем посмертном существовании, пусть даже в аду.

В этом смысле Иван выступает полной противоположностью отца. Хотя все в один голос признают, что из трех братьев Иван более других был похож на отца, но в данном вопросе они совершенно несхожи. Если Федор Павлович — жизнелюб, «живчик», который обязательно договорится до того, что и в аду можно усладить душеньку каким-нибудь амурным приключением, то Иван и жизни-то себе, деятельной и содержательной, отмерил не более тридцати лет. Он признается Алеше во время их разговора в трактире: «Не веруй я в жизнь, разуверься я в дорогой женщине, разуверься в порядке вещей, убедись даже, что все, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого разочарования — а я все-таки захочу жить, и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю! Впрочем, к тридцати годам, наверно, брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду… не знаю куда. Но до тридцати моих лет, знаю это твердо, все победит моя молодость — всякое разочарование, всякое отвращение к жизни. Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого, то есть опять-таки до тридцати этих лет, а там уж сам не захочу, мне так кажется». Да, унаследовал Иван от своего родителя невиданную жажду жизни, но чувствует, что иссякнет она со временем. Виданное ли дело в двадцать три года думать о закате своей судьбы, о своем небытии после тридцати золотых годков! Кстати, здесь нельзя не вспомнить Илью Муромца, который сидел сиднем тридцать лет и три года, а потом вышел в мир совершить свой ратный подвиг. Иван, наоборот, предрекает себе кипучую, яркую молодость и бесцветные зрелые годы «без божества, без вдохновенья».

В финале романа выяснится, что прогноз Ивана был слишком даже оптимистичным. Достаточно было всего только нескольких недель нравственных мучений и каждоночных бесед с Чертом, чтобы сошла на нет великая карамазовская жажда жизни. Нашлось-таки такое отчаяние, которое опустошило его и духовно, и физически. И здесь мы вправе заключить, что Иван, разговаривая с Алешей, не почувствовал, как глубоко овладел к тому моменту им Дух отрицания и разрушения, Дух могилы. Дмитрий Карамазов перед тем, как рассказать Алеше о знакомстве с Катериной Ивановной, сообщает, что Иван про эту историю все знает, и добавляет: «Но Иван — могила». Алеша удивленно переспрашивает его: «Иван — могила?» И получает от брата утвердительный ответ. Фраза у Дмитрия вышла двусмысленная, это понял Алеша, отчего и переспросил брата. Тот же своим кратким «да» дал понять, что его обмолвка не случайна. Дмитрий — самый живой герой романа, он живит стихийными чувствами, поступки его непредсказуемы, но в каждом из них он искренен и правдив. Он не лжет ни себе, ни другим. Он уважает брата Ивана, но видит в нем и ту темную сторону, которая овладеет его натурой и поведет к безумию. Дмитрий распознал в Иване то, что Алеше еще предстоит почувствовать во время свидания с ним в трактире. Да и как не почувствовать это, если тебе говорят: «Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, — в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже кладбище и никак не более». Вот так и живут-поживают дружно они с отцом: один мечтает попасть «на самое дорогое кладбище», а другой мучительно старается представить себе, как же устроен «тот свет», причем непременно темная его половина. «Я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам это известно, — философски заявляет он. — В скверне-то слаще: все ее ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто. Вот за простодушие-то это мое на меня все сквернавцы и накинулись. А в рай твой, Алексей Федорович, я не хочу, это было бы тебе известно, да порядочному человеку оно даже в рай-то твой и неприлично, если даже там и есть он». Стоит добавить, что Федора Павловича, как правило, сторожил по ночам слуга Смердяков, спавший в передней на залавке. Фамилия «Смердяков», что называется, говорящая. Слуга хозяина, как символ смерти, спящий до поры до времени. Страшно!

В этой-то карамазовской «преисподней» и поселился Иван Федорович после приезда в Скотопригоньевск. Так следовало бы начать рассказывать сказку про Ивана-могилу. Для приезда сюда Иван имел две цели. Во-первых, брат Дмитрий попросил его выступить посредником в переговорах с отцом. Ну, а во-вторых, Иван хотел быть рядом с Катериной Ивановной, в которую влюбился еще будучи в Москве. Делами Дмитрия Иван, похоже, вообще не занимался. Он не любил ни отца, ни брата и попросту выжидал, как «один гад пожрет другую гадину». А вот в доме Катерины Ивановны он появлялся постоянно. Правда, та его больше мучила, заявляя, что останется верной своему жениху Дмитрию Карамазову независимо ни от чего. Совершенно ясно, что не поедь Катерина Ивановна в Скотопригоньевск, не было бы здесь и Ивана. Он, как сказочный герой, отправляется за ней в «тридевятое царство», чтобы отыскать там и заполучить свою любовь. У Ивана был разработан и хитроумный план с целью завоевать сердце красавицы. Его цель состояла в том, чтобы Катерина Ивановна расторгла свою помолвку с Дмитрием. Такой поступок был нарушением общепринятых норм и самым настоящим святотатством. Но Иван, как искусный иезуит, стал проповедовать идеи, оправдывающие такого рода деяния. Так, однажды в дамском обществе (разумеется, в присутствии Катерины Ивановны) он объявил во всеуслышание, что «на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы, чтобы человек любил человечество, — не существует вовсе и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие». Все эти рассуждения Иван развивал исключительно ради Катерины Ивановны, которая более кого бы то ни было любила добродетель.

Недоумение Ивана относительно ее поведения прекрасно выражают слова Мити: «Что же касается Ивана, то ведь я же понимаю, с каким проклятием должен он смотреть теперь на природу, да еще при его-то уме! Кому, чему отдано предпочтение? Отдано извергу, который и здесь, уже женихом будучи и когда на него все глядели, удержать свои дебоширства не мог, — и это при невесте-то, невесте-то! И вот такой, как я, предпочтен, а он отвергается. Но для чего же? А для того, что девица из благодарности жизнь и судьбу свою изнасиловать хочет!» Иван искренне желает спасти и себя, и свою возлюбленную. Это становится делом его жизни, оттого так решителен его бунт против Бога. «Нет добродетели, если нет бессмертия», — утверждает Иван, и потому «эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении». «Все дозволено!» — вот призыв, с которым Иван обращается к Катерине Ивановне. Конечно, это была своего рода провокация, способ достичь цели, ибо сам он в свою теорию безоговорочно не верил. Не случайно старец Зосима говорит ему: «Пока с отчаяния и вы забавляетесь — и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаясь ей про себя…»

Другое дело, что есть человек, который уверовал в теорию Ивана Федоровича. Это Смердяков, еще один из сыновей Федора Павловича, который однажды в пьяном виде и на спор «приласкал» городскую юродивую Лизавету Смердящую. Через несколько месяцев та пробралась во двор его усадьбы, родила ребенка в бане и тут же умерла. Мальчика взяли на воспитание лакей Григорий и его жена, у которых как раз умер их ребенок, дали найденышу имя Павел, а по отчеству все его стали звать (когда подрос) Федоровичем, как бы узаконивая отцовство Карамазова-старшего. Смердяков был ровесником Ивана. Несмотря на разницу в происхождении и положении в обществе, они очень похожи. Оба воспитывались у чужих людей, нелюдимы и никого не любят. Оба уезжали на учебу в Москву: один в университет, другой — по поварскому искусству, и оба достигли известных высот по своей части. Короче говоря, мы опять сталкиваемся с особым художественным приемом, придуманным Достоевским. Смердяков — зеркало-двойник Ивана Карамазова, они как бы дополняют друг друга. По описанию портрета Смердякова можно сделать заключение и о внешности Ивана. Смердяков после учебы в Москве сильно переменился лицом. «Он вдруг как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом сморщился, пожелтел, стал походить на скопца». Не таковым ли представляется нам Иван? С некоторых пор Смердяков как заноза поселяется в душе Ивана и тревожит его как неизбывный кошмар. Достоевский пишет об этом без всяких аллегорий.

«На скамейке у ворот сидел и прохлаждался вечерним воздухом лакей Смердяков, и Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел лакей Смердяков и что именно этого-то человека и не может вынести его душа. Все вдруг озарилось и стало ясно. Давеча, еще с рассказа Алеши о его встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг вонзилось в сердце его и вызвало в нем тотчас ответную злобу. Потом, за разговором, Смердяков на время позабылся, но, однако же, остался в его душе, и только что Иван Федорович расстался с Алешей и пошел один к дому, как тотчас же забытое ощущение вдруг быстро стало опять выходить наружу. «Да неужели же этот дрянной негодяй до такой степени может меня беспокоить!» — подумалось ему с нестерпимой злобой». Но злоба каждый раз является лишь как первая реакция, в глубине души его союз со Смердяковым уже состоялся, что и доказывают следующие потом их мирные беседы.

Давний эксперимент по изображению двух различных сторон единого человеческого целого, затеянный в «Двойнике», находит в «Братьях Карамазовых» свое логическое завершение. Здесь в качестве реального персонажа появляется Черт. Он — связующее звено между Иваном и Смердяковым, двумя половинками необыкновенного, в полном смысле двуличного героя, которого естественно назвать Иваном Смердяковым. Черт введен в роман в качестве действующего лица! Дмитрий Карамазов так и заявляет следователям: «Черт убил!»

Сопоставляя характер припадков двух братьев, одного отцеубийцы и другого, замешанного в отцеубийстве, В. В. Розанов отмечает:

«Последний, как известно, жалуется на посещение его бесом, «дрянным мелким бесом»; первый говорит о Провидении, о посещающем его Боге. Ранее оба были атеистами, и притом довольно убежденными. Вчитываясь в рассказ Достоевского, нетрудно заметить, что именно галлюцинации составляют главную муку Ивана Федоровича. Вспомним, как он говорит Алеше: «Это он тебе сказал»; как оживляется всякий раз, когда неясные слова собеседника дают повод думать, что говорящий также знает о возможности появления беса («Кто он, кто находится, кто третий», — испуганно спрашивает он Смердякова); наконец, вспомним ледяной холод, который вдруг прилип к его сердцу, когда он подошел к своему дому после третьего свидания со Смердяковым, с мыслью, что вот уже там его дожидается «посетитель», и — почти плачущий тон его жалоб после галлюцинации: «Нет, он знает, чем меня мучить… он зверски хитер»… «Алеша, кто смеет предлагать мне такие вопросы… Это он тебя испугался, чистого херувима» и пр. Если мы вспомним холодный и суровый тон этого атеиста, его действительно мощную натуру, то это превращение сильного человека в жалующегося ребенка, в плачущую женщину всего яснее может дать нам понять о степени мучительности его галлюцинаций. «Завтра крест, но не виселица», — решает он, готовясь рассказать все на суде после той же галлюцинации. По аналогии мы должны допустить, что предмет главного мучения и для Смердякова составляло нечто подобное. Собственно раскаяние и воспоминание об убийстве должно бы быть сильнее в первые дни после него, и между тем Смердяков в это время еще совершенно спокоен; болезнь и исступление начались несколько недель спустя; и они так же, как у Ивана Федоровича, не непрерывны, но происходят время от времени. Разница только в том, что «третий этот», в присутствии которого он уверен даже при посетителе — есть Бог, «самое это Провидение-с», хотя и говорит он тут же, как о чем-то не относящемся к предмету, на вопрос Ивана о Боге: «Нет, не уверовал-с». Очевидно, то, о чем они беседовали в свое время и что порешили, было совершенно другое, нежели оказавшееся, когда закон природы был ими нарушен. Поэтому, ощутив один то, что они называют «бесом», а другой то, что он называет «Провидением», они ощутили нечто совершенно неожиданное; все же прежние слова их о загробном существовании и о Боге оказались ни к чему не относящимися. Продолжая аналогию с Иваном, мы должны думать, что именно ужас ожидания «посещения» и приводил Смердякова в исступленное смятение, он и привел его к самоубийству. Как и всегда человек, он скользнул по уклону меньшего страдания. Перенести физическую боль удушения, очевидно, было для него легче, нежели еще раз почувствовать ледяное прикосновение мучившего его призрака».

Мы привели полностью рассуждения В. В. Розанова ввиду их исключительной важности. Критик обосновывает факт погружения двух родственных душ в запредельные области нашего бытия. Начав вроде бы с невинных разговоров с Федором Павловичем о Боге и аде, они договорились до поражающих своей реальностью галлюцинаций. Пребывая на земле, они встречались с адскими образами. Во время каждого приступа болезни они как бы погружались в глубины преисподней. Для Ивана встреча с Чертом — решающее испытание. В сказочном контексте оно соответствует бою богатыря с чудищем на Калиновом мосту, символической границе между жизнью и смертью. Бьются они, правда, не мечами и копьями, а живым словом и искусством убеждения. Черт с жаром убеждает Ивана в той самой теории, которую он до того внушал обществу Скотопригоньевска. Идея человекобога, которому «все дозволено», брошенная Иваном в мир этого городка, бумерангом возвратилась к нему во время ночного кошмара. Так пойдет ли Иван вслед за Чертом? Нет, Иван выбирает подвиг добродетели и заявляет на суде о своей причастности к убийству отца.

Во время ночного разговора Черт рассказал ему «Анекдот о квадриллионе километров». Суть его в следующем. Жил на свете некий философ-атеист, который отвергал бессмертие, не верил в будущую загробную жизнь, а когда умер, то вместо мрака и «ничто» обнаружил вдруг эту самую вечную жизнь. И нет чтобы обрадоваться — вознегодовал: это, мол, противоречит моим убеждениям! За это его присудили к наказанию: пройти во мраке квадриллион километров, и только тогда перед ним растворятся райские двери… Герой отказывается поначалу исполнять приговор, лежит тысячу лет, а потом — «встал и пошел». А когда дошел через биллион лет, вошел в двери рая, то через две уже секунды воскликнул: вот за эти две секунды «не только квадриллион, но и квадриллион квадриллионов пройти можно, да еще возвысив в квадриллионную степень!»… Вспомнив этот анекдот на суде, Иван и произнес в заключение: «А я за две секунды радости отдал бы квадриллион квадриллионов». Непросто Ивану будет выбраться из своего «умственного ада», неизвестно даже, сумеет ли он это сделать. Но он поверил в бессмертие и возможность пережить «две секунды» райского блаженства.

И удивительное дело! Победив Черта, Иван получает в награду сердце любимой женщины. То, чего он не мог добиться многоумными разговорами и «евклидовыми» доказательствами, пришло к нему в одно мгновение. Катерина Ивановна сделала свой выбор, и был он не в пользу Дмитрия. Иван-могила обрел свою любовь и… бессмертие. Ужасная сказка, не правда ли?

Глава 14

Леонид Андреев как адвокат дьявола

В возрасте семнадцати лет Леонид Андреев (1871–1919) написал в дневнике, что «своими писаниями разрушит и мораль и установившиеся человеческие отношения, разрушит любовь и религию и закончит свою жизнь всеразрушением». Слово не разошлось с делом, и из-под его пера одно за другим выходили произведения, шокировавшие публику. Правда, следствием столь решительной и бескомпромиссной программы действий стали три покушения на самоубийство и периоды «самого черного» запоя, преследовавшие писателя на протяжении жизни. Так жизнь демонстрировала известную истину, что всякий разрушитель в своем отрицании традиции рано или поздно добирается до самоедства и самосокрушения.

Нельзя, однако, сказать, что Андреев выступал заложником идеи разрушения. Его можно назвать еретиком, но никак не революционером. Он пытался усложнить и разноообразить нравственную картину восприятия мира, но ни в коей степени не вывернуть его наизнанку, как это сделали, к примеру, те же большевики. В 1915 году Андреев так характеризовал свою художественную позицию: «И моя вся суть в том, что я не принимаю мира, каким мне дали его наставники и учители, а беспокойнейшим образом ставлю ему вопросы, расковыриваю, раскапываю, перевертываю, перелицовываю, заглядываю ему не только с указанных мест, но и с… И ликом мира я восторгаюсь, а от… его отворачиваюсь — вот и вся моя нехитрая механика». Это признание напоминает нам мысли известного литературного героя, о котором мы уже говорили чуть выше, — Ивана Карамазова. Напомним его жизненые «тезисы»:

— Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти перестал его чтить сердцем;

— Я не бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то божьего не принимаю и не могу согласиться принять;

— Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не приму;

— Слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить. Не бога я не принимаю, я только билет ему почтительнейше возвращаю;

— Бунт? Я бы не хотел от тебя такого слова. Можно ли жить бунтом, а я хочу жить.

В сочинениях Андреева те же карамазовские надрывы, блуждание человеческой души во мраке в поисках другого света. Его произведения выдержаны в мрачных тонах, пропитаны какой-то тяжестью, вдавливающей в землю. Редкое из них не оставляет тягостного чувства. Кажется, что писатель намеренно погрузился в изучение самой нелицеприятной стороны жизни, темных ее глубин. Андреев настойчиво влечет своих читателей в заповедные области низких истин. В шеститомнике его произведений, вышедшем в 1990 году в издательстве «Художественная литература», приведено множество фотографий писателя из самых разных периодов жизни. Но ни на одной из них он не улыбается. Как-то совсем не верится словам Горького, что взгляд Андреева «светился той улыбкой, которая так хорошо сияла в его рассказах и фельетонах», а сам писатель был «здоровый, неземно веселый человек, способный жить, посмеиваясь над невзгодами бытия». Не верится, потому что нет в произведениях Андреева смеха и веселья, даже неземного. Может быть, Алексей Максимович просто пытался поддержать друга? Ведь нет, наверное, во всей русской литературе более печального писателя. И нет во всей русской литературе более беспросветных произведений, разве что платоновские «котлованы». В этом смысле Андреев действительно нарушил классические каноны. Возможно, поэтому его весьма низко ставил Розанов. Но и великие, случалось, ошибались…

Мощь андреевских прозрений и роковых предчувствий, как нам представляется, не оценена еще в должной степени. Он выступил продолжателем традиций Достоевского. Федор Михайлович описал, как люди подходят к предельной черте, как встречают на границе небытия двойников и бесенят. Но все они попадали затем либо в руки врачей (Голядкин, Иван Карамазов), либо в петлю (Ставрогин, Смердяков). Эту «ограниченность» художественного анализа бесочеловеков у Достоевского подметил Бердяев. В статье «Ставрогин» он писал: «Зло есть зло, оно должно быть побеждено, должно сгореть. И зло должно быть изжито и испытано, через зло что-то откроется, оно — тоже путь. Сама гибель Ставрогина, как и всякая гибель, — не окончательная и не вечная гибель, это лишь путь. Проблема творчества человека не разрешилась и не могла разрешиться в старом сознании, из которого не вышел еще Ставрогин. Где нет исхода для творчества, там началось беснование и разврат».

После прочтения «Двойника», «Бесов» и «Братьев Карамазовых» естественно задаться вопросом, а не может ли Человек, оставаясь в здравом уме, жить с Дьяволом в душе? То есть Дьявол, конечно же, пусть будет символом, средоточием всего пакостного и душащего Человека изнутри, но таким же реальным, как хлеб насущный. Что, например, сталось бы с Иваном Карамазовым, если бы он так и жил в Москве и никогда не приезжал проведать батюшку? Жизнь и произведения Леонида Андреева, кажется, дают ответ на этот вопрос.

Двадцатый век дал всем отчетливо понять, что Дьявол, Антихрист или Черт знает, как его зовут, — герой нашего времени. Он вышел на первые роли в экономике, политике, искусстве. Самые смелые и сильные духом перестали бросать в него чернильницы и стаканы из-под чая, а попытались заглянуть ему в «душу», восстановить диалог, прерванный христианством много веков назад. Один из них — Леонид Николаевич Андреев. Позже его путем пойдут Михаил Булгаков и Леонид Леонов. Но Андреев был в числе первых. Он не побоялся стать адвокатом Дьявола. Так появились повесть «Иуда Искариот» (1907) и роман «Дневник Сатаны» (1919). Уже названия их говорят сами за себя. Чтобы писать на такие темы, требовалось мужество. И немалое…

Притча об Иуде

Иуда Искариот — один из 12 апостолов, предавший своего Учителя. Свое прозвище он получил от г. Кариота, из которого был родом. Он был единственным иудеем среди апостолов, которые все были галилеяне. В обществе апостолов Иуда заведовал их кассой, из которой скоро начал похищать деньги. Затем, обманувшись в надежде, что Иисус Христос явится основателем великого земного царства, он предал своего Учителя за 30 сребреников, но потом повесился. Вот коротко вся информация об Иуде, которую дают Евангелия.

В представлении человечества Иуда стал символом самого черного предательства. В «Божественной комедии» Иуда, вместе с другими знаменитыми предателями, находится в самом ужасном месте ада — в одной из трех пастей Люцифера. Ярко и «одноцветно» охарактеризовал Иуду и Александр Сергеевич Пушкин:

Как с древа сорвался предатель ученик,

Диявол прилетел, к лицу его приник,

Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной

И бросил труп живой в гортань геенны гладной…

Там бесы, радуясь и плеща, на рога

Приняли с хохотом всемирного врага

И шумно понесли к проклятому владыке,

И Сатана, привстав, с веселием на лике

Лобзанием своим насквозь прожег уста,

В предательскую ночь лобзавшие Христа.

Казалось бы, все предельно понятно и все акценты расставлены. Что же подвигло Леонида Андреева обратиться к образу проклятого всем христианским миром апостола? И какие мысли он хотел вдохнуть в своих читателей?

Сам автор о замысле своего сочинения писал так: «Нечто по психологии, этике и практике предательства», «Совершенно свободная фантазия на тему о предательстве, добре и зле, Христе и проч.». Но отговорки такого рода обычно только подстегивают любопытство, раззадоривают и подталкивают исследователей к поиску истинных причин возникновения скандального по тем временам сочинения.

Наверное, мы не ошибемся, если круг своих поисков вынесем за рамки религиозных споров и христианских новаций. Это было не свойственно Леониду Андрееву. Лев Толстой, например, написал свой вариант Евангелия, но так ведь он-то как раз и отзывался об «Иуде Искариоте»: «Ужасно гадко, фальшь и отсутствие таланта. Главное, зачем?» Толстой не увидел в повести никакой религиозной подоплеки, новых акцентов в понимании христианства. Она написана в форме притчи-иносказания с морально-нравственными «приправами». Использовать ее для конкретной пропаганды или наставления в жизни — дело бесполезное. Она заставляет задуматься, но никуда не зовет и не предлагает готовых формул поведения. Вот что возмущало Толстого. Идти же вслед за Достоевским и постигнуть тайну живучестви Зла и его участия в жизнестроительстве ему явно претило.

Андреев рассказывает свою версию предательства Иуды. Согласно ей, Иуда устраивает своего рода эксперимент с целью проверить, действительно ли любят Христа Его ученики и народ, воспринявший Его идеи. Он хочет посмотреть, заступятся ли они за своего Учителя, когда Того придут арестовывать, а затем поведут на казнь. Сможет ли кто-нибудь из них пожертвовать своей жизнью ради Спасителя? Сам Иуда готов к такой жертве. На горе, высоко над Иерусалимом, он нашел одинокое полузасохшее дерево, ветви которого нависали над крутым обрывом. Оно должно было послужить виселицей для печально знаменитого апостола. Своим самоубийством Иуда хотел продемонстрировать, что он — единственный, кто действительно любил Христа, кто не мыслил жизни без него в этом мире и кто будет первым возле него в загробном далеке.

Перед смертью андреевский Иуда беспощадно критикует струсивших учеников Христа.

«— Что же могли мы сделать, посуди сам, — развел руками Фома.

— Так это ты спрашиваешь, Фома? Так, так! — склонил голову набок Иуда из Кариота и вдруг гневно обрушился: — Кто любит, тот не спрашивает, что делать! Он идет и делает все… Когда твой сын утопает, разве ты идешь в город и спрашиваешь прохожих: «Что мне делать? Мой сын утопает!» — а не бросаешься сам в воду и не тонешь рядом с сыном. Кто любит!

Петр хмуро ответил на неистовую речь Иуды:

— Я обнажил меч, но он сам сказал — не надо.

— Не надо? И ты послушался? — засмеялся Иуда. — Петр, Петр, разве можно его слушать! Разве понимает он что-нибудь в людях, в борьбе?..

— Молчи! — крикнул Иоанн, поднимаясь. — Он сам хотел этой жертвы. И жертва его прекрасна!

— Разве есть прекрасная жертва, что ты говоришь, любимый ученик? Где жертва, там и палач, и предатели там! Жертва — это страдания для одного и позор для всех. Предатели, предатели, что вы сделали с землею? Теперь смотрят на нее сверху и снизу и хохочут и кричат: посмотрите на эту землю, на ней распяли Иисуса!

— Он весь грех взял на себя. Его жертва прекрасна! — настаивал Иоанн.

— Нет, вы на себя взяли весь грех. Любимый ученик! Разве не от тебя начнется род предателей, порода малодушных и лжецов: вы скоро будете целовать крест, на котором распяли Христа».

Иуда оставляет от верных апостолов одно мокренькое место. Но в сущности андреевский Иуда беспристрастно прокомментировал евангельские события. Единственным настоящим героем в части, касающейся ареста и казни Иисуса, можно считать лишь Понтия Пилата. Он действительно пытался спасти Христа. Что же до важности роли Иуды, то Евангелия очень скупы на этот счет. Правда, неявным образом они тоже подчеркивают ее. Иуда решается на предательство только после того, как в него вошел Сатана (Иоанн 13:27). Но ведь это самый могущественный противник Бога! Иуда действует от его имени, а значит, тоже приобретает божественный статус!

Сатана искушал Христа в пустыне и не добился своей цели. Он не спровоцировал Спасителя на демонстрацию чудес и проявление своих сверхчеловеческих способностей. Но после этой неудачи Дьявол придумал новую интригу и вовлек в нее одного из апостолов, самого хитроумного и изворотливого, самого коварного и расчетливого и, по Андрееву, самого сильного и преданного своему Учителю. В богословских трудах и религиозных статьях Иуда находится в тени других апостолов. Мотивы его поступка не обсуждаются исследователями. Да и вообще проявление интереса к фигуре Иуды считается дурным тоном. Предатель — он и есть предатель. А между тем Иуда, и никто другой, подготавливает крестный путь Христа на Голгофу. В отличие от других апостолов, он реально влияет на ситуацию вокруг Христа в Его последние дни. Пассивность остальных апостолов объясняется тем, что борьба сил Света и Тьмы, Добра и Зла в Евангелиях сводится к «поединку» между Христом и Иудой. Как Христос — сын Божий, так и Иуда — сын Дьявола. Их противостояние — это своеобразное продолжение соперничества Бога и Дьявола, Света и Тьмы. В этом смысле повесть Андреева очень символична.

Евангелия не рассказывают, как складывались взаимоотношения Иуды и Христа. Андреев воспользовался этим обстоятельством. Но передать характер их противоборства он решился довольно необычным образом. Два главных героя его повести не говорят между собой, но они думают друг о друге, и это определяет их поступки в отношении друг друга. Повесть начинается с рассказа, какой плохой человек Иуда. «Нет, не наш он, этот рыжий Иуда из Кариота», — говорили дурные, удивляя этим людей добрых, для которых не было большой разницы между ним и всеми остальными порочными людьми Иудеи». Но не послушал ничьих советов Иисус и принял Иуду в число своих учеников. Сегодня мы бы сказали, что Он поступил по-христиански, дал возможность дурному человеку возвыситься до понимания истинного доброделания. Его поступок, очевидно, носил характер эксперимента. «Даже люди, совсем лишенные проницательности, ясно понимали, глядя на Искариота, что такой человек не может принести добра, а Иисус приблизил его и даже рядом с собою — рядом с собою посадил Иуду».

Апостолы подсмеивались над Иудой. Петр сравнивал его с осьминогом, и сам Иисус улыбнулся этой шутке. Но вместе с тем Иисус дал своему новому ученику возможность проявить себя. Иуда стал полноправным членом его «кружка» и был назначен казначеем и главным «администратором» «школы». Иисус, по Андрееву, ставил свой «эксперимент». Он хотел увидеть, как лживый и циничный человек преобразится под влиянием Его учения. Иуда, однако, удивил своего Учителя тем, что очень активно и настойчиво отстаивал свою линию поведения и свои принципы жизни. «По рассказам Иуды выходило так, будто он знает всех людей, и каждый человек, которого он знает, совершил в своей жизни какой-нибудь дурной поступок или даже преступление. Хорошими же людьми, по его мнению, называются те, которые умеют скрывать свои дела и мысли; но если такого человека обнять, приласкать и выспросить хорошенько, то из него потечет, как гной из проколотой раны, всякая неправда, мерзость и ложь».

Однажды Фома, тот самый, неверующий, решил проверить, насколько справедливы утверждения Иуды относительно греховной природы людей. Вместе с Иудой они вернулись в одно из селений, где только что побывали вместе с Иисусом и проповедовали свет нового учения. И что же они там увидели? В селении с возмущением обсуждали новость, будто бы после ухода миссионеров у одной из старушек пропал молоденький беленький козленок. Того быстро отыскали запутавшимся в кустах, но многие так и остались в убеждении, что Иисус «обманщик и, может быть, даже вор». Фома, как бесстрастный наблюдатель, признал правоту Иуды и передал свое мнение Учителю: «Иуда прав, господи. Это были злые и глупые люди, и на камень упало семя твоих слов». И с этого дня изменилось отношение Иисуса к Иуде. «И прежде почему-то было так, что Иуда не говорил прямо с Иисусом, и тот никогда прямо не обращался к нему, но зато часто взглядывал на него ласковыми глазами, улыбался на некоторые его шутки, и если долго не видел, то спрашивал: а где же Иуда? А теперь глядел на него, точно не видя, хотя по-прежнему, — и даже упорнее, чем прежде, — искал его глазами всякий раз, как начинал говорить к ученикам или к народу, но или садился к нему спиною и через голову бросал слова свои на Иуду, или делал вид, что совсем его не замечает. И что бы он ни говорил, хотя бы сегодня одно, а завтра совсем другое, хотя бы даже то самое, что думает и Иуда, — казалось, однако, что он всегда говорит против Иуды».

В лице Иуды Иисус теперь увидел не столько верного последователя и адепта новой религии, сколько мятежного ученика, даже оппонента. Иуда вскрывал темные стороны религиозной проповеди. В сущности, он был тем единственным реалистом среди апостольского братства, который ясно понимал утопичность основополагающих заповедей и их, в строгом смысле, условный характер. Иуда олицетворял Зло, но оно сосуществует вместе с Добром. Есть оно и в христианстве, окружало оно и Иисуса. Об этом, собственно, и рассказывает повесть Андреева.

Повесть напоминает притчу. Притчевыми являются зачин: «И вот пришел Иуда…», повторы союза «и», звучащие эпически: «И был вечер, и вечерняя тишина была, и длинные тени ложились по земле — первые острые стрелы грядущей ночи…», да и в действиях Иуды автор как бы все время подчеркивает нечто гадское, змеиное: «Иуда отполз», «И, идя, как все ходят, но чувствуя так, будто он волочился по земле». Или вот Иуда получил тридцать сребреников, спрятал их за городом, и «назад он возвращался тихо, тяжелыми и медлительными шагами, как раненое животное, медленно уползающее в свою темную нору после жестокой и смертельной битвы». Да, это была битва! Духовные баталии бывают подчас куда страшнее и убийственнее обычных дуэлей, «с шашками наголо». И поцелуй может быть смертельнее пули!..

В мифологии новые боги всегда должны утвердить себя в новом качестве. Тем более это относится к верховному божеству. Оно должно победить своего предшественника, занимавшего верховный трон до него. Это общая ситуация, если хотите, непреложный закон. Кронос оскопляет своего отца Урана и становится властелином мира. Его сын Зевс, в свою очередь, восстал против власти отца, низверг его в Тартар и стал хозяином Олимпа. В русской мифологии молодой бог Иван должен победить более древнего Кощея, чтобы утвердить свою власть первобога. Первенство завоевывают! Но кого же устранил на своем пути Иисус? Самый простой (и правильный!) ответ — всех языческих богов. Но где отражена эта Его победа? Миф о противоборстве Христа со своим более древним предшественником отсутствует! Евангелия на этот счет безмолвны. И мы можем только поаплодировать Леониду Андрееву за попытку восстановить утраченный (или намеренно забытый?) миф, где сражались две противоположные Сущности, две полярные Стихии, два проявления единого Бога.

Правда, из повести Андреева нельзя понять, кто же вышел победителем. Писатель предоставляет право назвать его самим читателям. И тут мы уже вправе поразмышлять о некоторых ассоциациях и аналогиях, которые мог держать в голове автор, обращаясь к подобной теме. Не выступал ли Иуда в его повести символом некоторых новых идей и политических течений, которые пытались низвергнуть христианство в начале XX века и исход борьбы с которыми в то время оставался неясным?

В андреевской повести Иуда настойчиво повторяет, что, может быть, он сын козла. Обмолвка эта не случайная, Фома специально обсуждает этот любопытный факт Иудиной биографии, так что мы должны воспринять его как некую серьезную информацию. Что из нее можно почерпнуть? Козел — один из образов Дьявола. Необходимой принадлежностью любого святилища демонопоклонников является статуя козлоподобного существа Бафомета. В книге М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом» дано такое его описание: «Бафомет изображается в виде козла, только оконечность морды, а в особенности ноздри скорее имеют такую форму, как у быка, а не как у козла. На голове два громадных рога, а посредине, между ними, помещается нечто вроде факела, пламя которого сделано из какого-то красного самосветящегося вещества. На лбу идола помещена звезда из посеребренного металла, с пятью лучами. Верхняя часть тела имеет человеческую форму, с женской грудью. Правая рука согнута так, что указывает на белый рог луны, изображенный на соседней стене, левою же опущенною рукою Бафомет указывает на другой рог луны, черный. Живот идола покрыт чем-то подобным щиту, состоящим из зеленых чешуй. В этом щите укреплен крест, а на перекрестье его — распустившаяся роза. Затем нижняя часть тела закрыта драпировкою, как бы юбкою, из ярко-красной материи. Из-под нее выглядывают козлиные ноги идола. Позади у него приделаны большие крылья, с белыми и черными перьями. Ноги идола опираются на большой шар, на котором спереди что-то начертано. Тут виден и трезубец Нептуна, и что-то вроде китайского иероглифа, и еще какие-то линии вроде молний или стрел. Эта сфера, обозначающая земной шар, снизу вся обвита телом громадной змеи, голова которой, с разверзтою пастью, приподнята спереди шара и обращена к статуе. Справа от этой центральной фигуры стоит колонна, увенчанная на вершине треугольником, в котором находится изображение глаза. Колонна обвита змеею. Треугольник окружен сиянием из широких лучей. Слева от средней фигуры изображен змей, поставленный на согнутом хвосте. Тело его выгнуто в виде буквы «3»; голова обращена к статуе. Позади головы, по-видимому, изображение солнца — большой круг с таким же сиянием, как около треугольника, поставленного справа». Для специалистов совершенно загадочным остается значение слова «Бафомет». Но оно легко угадывается. Бафомет — это слегка искаженное слово «Богомать». Сама же статуя Бафомета представляет глумливое изображение одной из святынь христианства.

Бафомет является верховным божеством масонов. По преданию, ему поклонялись еще тамплиеры. 31 мая 1801 года масон Исаак Лонг основал в городе Чарльстон в штате Южная Каролина «Верховный совет масонов мира», организованный по шотландскому обряду. Одной из главных его целей было поклонение властителю ада в образе идола тамплиеров Бафомета — священного козла с женским торсом. Лонг купил его в Шотландии и установил в главном масонском храме в Чарльстоне. В 1870 году главой «Верховного совета масонов мира» стал Альфред Пайк, он же Лиммуд Энсоф. Пайк учредил обряд посвящения и верховного служения Бафомету. В 1875 году масонская ложа шотландского обряда была перенесена в Вашингтон, поближе к правительству. С тех пор и по сей день ее называют «Великой материнской ложей мира». Подавляющее большинство американских политиков, занимавших высшие правительственные посты, были либо ее членами, либо действовали по ее указке.

В России 1905 год стал годом возрождения масонства, когда были созданы новые и активизированы «усыпленные» ложи. Для православной Церкви масонство на тот момент стало врагом № 1. Поэтому противостояние Иисуса и сына Бафомета в андреевской повести приобретало весьма знаменательный характер. Писатель поставил вопрос: кто кого? И многие, думается, это поняли.

Есть еще один важный аспект повести Андреева, который, бесспорно, заинтриговал читающую публику. Впервые в русской литературе популярный писатель вывел главным героем своего произведения иудея. Кажется, уже за одно это за Леонида Андреева должны были молиться в синагогах, а в наше время поставить памятник в Израиле. Однако ни того ни другого не произошло. В чем же дело? Да в том, что писатель обозначил знаковую, совершенно исключительную тему, которая красной нитью прошла через всю историю XX века. Претензию Иуды на первенство среди апостолов, на звание лучшего ученика Иисуса всякий проницательный читатель проецировал на реальные события того времени. Андреев ясно давал понять, что мировое еврейство объявило войну самому большому христианскому царству. Только его не хотели слушать…

Сатана, униженный и оскорбленный

Последний роман Леонида Андреева «Дневник Сатаны» оригинален как по форме, так и по содержанию. Рассказ в нем ведется от первого лица, это исповедь Сатаны. Андреев ломает традиционную схему восприятия духа зла и предоставляет ему слово, дает высказаться! Может быть, первый раз писатель воссоздает ситуацию, когда читатель безусловно доверяет всему тому, что рассказывает ему Дьявол, заклейменный до того как отец лжи и сеятель неправды. Но это, как говорится, еще цветочки. Перед нами предстает не хорошо известный и перетолкованный на тысячу ладов бесплотный дух пустыни, а вочеловечившийся Демон, Сатана в человеческом обличье, который может страдать, любить и… плакать.

Сюжет романа сводится к тому, что великий, всемогущий и бессмертный Сатана приходит на землю, чтобы вдоволь повеселиться и подурачить людей. В качестве нового своего образа он выбрал тридцативосьмилетнего американского миллиардера Генри Вандергуда, которого предварительно тайно, без свидетелей убил. Американец направлялся в Европу с целью реализовать некий проект, способный осчастливить человечество. Контуры этого филантропического предприятия были для него, правда, весьма туманными. Этим-то и воспользовался Сатана: он затеял с людьми игру, суть которой чрезвычайно проста. Вандергуд будет изображать «человека, который так полюбил других людей, что хочет отдать им все — душу и деньги». Причем деньги немалые, целых три миллиарда. Сатана не знает, чем закончится разыгрываемая им «пьеса», он всецело полагается на Случай и на помощь своего компаньона — Топпи, тоже вочеловечившегося Черта, прибывшего вместе с ним «оттуда, то есть из ада». Сценой же для своей пьесы они выбирают «вечный город» Рим.

Фамилия «Вандергуд» в переводе с английского означает «Благое чудо». Но что является благом для людей? Кардинал X., ближайший друг и наперсник папы, утверждает, что «мир хочет быть обманут», и просит все три миллиарда на поддержку Церкви. Другой проситель, экс-король Э., ратует за финансирование монархических режимов, являющихся, на его взгляд, политически более устойчивыми. Вандергуду, однако, ни тот ни другой вариант вложения денег не импонирует. Более того, он проникается доверием к своему случайному знакомому Фоме Магнусу и предлагает ему стать единственным распорядителем своих богатств. Магнус — человек с темным прошлым, он международный преступник. По его собственному признанию, счастье человечества обеспечивают исправно действующие тюрьмы и эшафоты. Это, конечно, не очень по сердцу демократически настроенному американцу, но у Магнуса есть дочь Мария, в которую Вандергуд без памяти влюбился с первого взгляда. Леонид Андреев остается верен себе и вновь придумывает необычный сюжет.

В романе Сатана — фаталист, а Мария — его роковая любовь.

Влюбленный Сатана… Тему эту задал Лермонтов в «Демоне», но он наметил только направление художественного поиска, описал тоску падшего ангела по райским высотам. Он заставил Дьявола проронить слезу, но это лишь внешнее проявление внутренних бурь. Каковы они и как терзают душу, рвущуюся к свету? Андреев решился высветить и описать путь вхождения мертвой души в мир людей, в неведомую ей область человеческих страданий. Выбранная им форма романа в виде дневника оказалась здесь исключительно удобна. Мы узнаем о всех душевных переменах героя из первых уст.

Дадим слово вочеловечившемуся духу зла:

«— А еще Я с каждой минутой все больше радовался, что я жив. Я жив, говорю, могу еще долго играть: и вдруг Мне стало нравиться, что Я — человек!

…Каждое утро, проснувшись, Я чувствую, что вандер-гудовская настойка человечности стала на десять градусов крепче: подумай: еще немного, и он выставит Меня за порог, — он, жалкий владелец пустого сарая, куда Я внес дыхание и душу!

…Вот сейчас: вдруг какой-то неосторожный удар смычка, и Я мгновенно весь наполняюсь вихрем бурных слез, любви и какой-то тоски! Необыкновенное становится выразимым, Я широк, как пространство, Я глубок, как вечность, и в едином дыхании Моем Я вмещаю все! Но какая тоска! Но какая любовь! Мария!

…Я следую лучшим образцам, и, когда Меня искушают, Я удаляюсь в пустыню. Там Я долго заклинал и звал Сатану, и он не хотел Мне ответить. Вочеловечившийся, долго Я лежал во прахе, умоляя, когда отдаленно зазвучали во Мне легкие шаги и светлая сила подняла Меня ввысь. И вновь увидел я покинутый Эдем, его зеленые кущи, его немеркнущие зори, его тихие светы над тихими водами. И вновь услышал Я безмолвные шепоты бестелесных уст, и к очам Моим бестрепетно приблизилась Истина, и Я протянул к ней Мои окованные руки: освободи!

— Мария.

…Я еле касался рукою ее тонкого и гибкого стана, но если бы я обнимал и держал в руке всю твердь земную и небесную, я не испытал бы более полного чувства обладания всем миром! Мое существование казалось мне необъятным, как вселенная, которая не знает ни твоего времени, ни твоего пространства, человече! Мне уже нечего было ни вспоминать, ни знать: все помнила и всем владела моя новая человеческая душа. Я человек!»

В сущности, Леонид Андреев рассказывает новую историю о воскресении. Только участвует в ней не Спаситель, а его главный противник, и оживает в ней не усопшая плоть, а падшая душа. Соблюдается хорошо известный принцип антисимметрии: Дьявол делает все то же, что и Бог, только наоборот. И еще одно отличие. Писатель срывает покров тайны преображения, он указывает на Любовь как единственное средство победить зло, присутствующее в нашем мире. Причем более всего в Марии Вандергуда поражает то, что она необыкновенно похожа на Мадонну, «которую люди видят только в церквах, на картинах, в воображении верующих художников». Думая о Марии, ее неземной, величественной красоте, он как бы первым делает шаг к примирению с Богом и с Церковью Христовой. Сильный сюжетный ход, достойный итогового романа! Андреев затрагивает темы, где ему не было равных. Вникнуть в психологию Дьявола, увидеть не только отвратительные, но и вполне привлекательные его черты, стать его адвокатом — цель романа. Можем ли мы не пожалеть Сатану, готовящегося покончить с собой из-за неразделенной любви?..

От возвращения в мир иной его, однако, спас Магнус. Он уверил Вандергуда, что Мария любит его и что стоит остаться жить. Между собой, однако, мужчины заключили договор, по которому Вандергуд в обмен на свои миллиарды получал руку и сердце Марии. Казалось бы, дорога к счастью для Сатаны открыта! Но развязка игры была для него совершенно неожиданной. В тот день, когда все деньги перешли в собственность Магнуса, новоявленный миллиардер открыл Вандергуду, что Мария — его любовница: «Да, я взял ее, когда ей было четырнадцать или пятнадцать лет, она сама не знает точно своих годов, но я был уже не первый ее любовник и… не десятый». При этом Магнус подтвердил свою готовность выполнить условия договора. Но здесь уже вскипела кровь у Вандергуда, и он с яростью отвечает Магнусу: «Какое ты злое, надменное, тупое и отвратительное животное! В каких источниках жизни или недрах самого ада я мог бы найти для тебя достойное наказание. Да, я пришел на эту землю, чтобы поиграть и посмеяться. Да, я сам был готов на всякое зло, сам лгал и притворялся, но ты, волосатый червяк, забрался в самое мое сердце и укусил меня. Ты воспользовался тем, что у меня человеческое сердце, и укусил меня, волосатый червяк».

Человек обманул Черта. Леонид Андреев подарил нам сюжет, о котором так мечтал Гоголь. Вдобавок ко всему Сатана еще и разозлился и стал грозить Магнусу страшным наказанием, которое его ждет в аду. Сатана отреагировал на обман чисто по-человечески, в чем-то даже по-детски. Это было самое позорное событие в его земной жизни. Смешно и стыдно, когда Сатана, пусть даже вочеловечившийся, преклоняется перед проституткой и обкрадывается первым встречным проходимцем. «Но что сказать про Сатану, который превращается в бессильного и жалкого лжеца и с треском напяливает на свою мудрую голову картонную корону театрального царя?» Вочеловечившись, Сатана утратил свои сверхспособности, он не в силах наказать Магнуса за обман. Обращаться же в полицию, чтобы разоблачить Магнуса, бессмысленно, поскольку тот уже на короткой ноге с кардиналом X., а значит, и с властями предержащими тоже. Правда, Вандергуд еще пробует пыжиться и гордо заявляет: «Я — Сатана», но ничего, кроме смеха окружающих, не вызывает. И как финал всей этой «комедии» звучит заклинание кардинала X.: «Изыди, Сатана!» Сатану, униженного и оскорбленного, вышвыривают… на улицу. Магнус и его компания торжествуют.

Но уменьшилось ли общее количество зла в мире после вочеловечивания Сатаны? Нет, не уменьшилось. Вместе с богатствами Вандергуда мошенник Фома Магнус унаследовал и все мерзости сатанизма. Новоявленного миллиардера не удовлетворит ни один престол, даже русский. Он метит на место Сатаны! Уж на что Топпи, секретарь Вандергуда и по своей природе тоже вочеловечившийся бес, многое повидал и на том, и на этом свете, но и его Магнус напугал своим неверием в Бога. Фамилия Магнуса, кстати, происходит от основы «маг», что значит «волхв», «колдун», «язычник». Оно как бы выдает внутреннюю установку Магнуса противостоять христианскому Богу, стать равным Ему, а может быть, и превзойти.

Фамилия андреевского героя напоминает нам также об одном очень известном алхимике Средневековья — Альберте Великом, прозванном Магнусом. Он родился в 1206 году и умер в возрасте 74 лет. О нем говорили, что он был «велик в магии, силен в философии и непревзойден в теологии». Альберт Магнус был членом Доминиканского ордена и воспитателем Фомы Аквинского в алхимии и философии. Альберт Великий был аристоте-лианцем в философии, астрологом и большим знатоком медицины, физики и алхимии. В молодости его считали слабоумным, но его искренняя вера и преданность были вознаграждены видением, в котором перед ним появилась Непорочная Дева Мария и дала ему великие философские и интеллектуальные способности. Престиж Альберта Великого был столь высок, что о нем рассказывали множество фантастических историй, самой необычной из которых была, пожалуй, легенда о механическом человеке. Став мастером магических наук, Альберт начал конструирование любопытного автомата, которого он наделил способностью к речи и мышлению. Андроид, как он назвал его, был сделан из металла и неизвестной субстанции, выбранной согласно велению звезд, и наделен духовными качествами через магические формулы и заклинания. Труд этот занял целых тридцать лет. Фома Аквинский, однако, полагая этот механизм дьявольским, разбил его, тем самым разрушив труд всей жизни Альберта. Несмотря на это, Альберт оставил Фоме Аквинскому свои алхимические формулы, включая (согласно легенде) секрет философского камня.

Фома Магнус, подобно Альберту, сведущ в химии. Но самое главное, что он изобрел динамит, который имеет волю, сознание и глаза. Магнус, показывая Вандергуду небольшой брусок чудо-динамита, так объясняет его свойства: «По виду — мыло или воск. По силе — это Дьявол. Достаточно половины этого бруска, чтобы стереть с поверхности храм Святого Петра. Но это капризный Дьявол. Его можно бить, рубить на части, жечь в песке, и он останется безмолвным: динамитный патрон разорвет его, но не вызовет гнева. Я могу бросить его на улицу, под ноги лошадей, его будут грызть собаки, им станут играть дети, — и он останется равнодушным. Но стоит мне кольнуть его током высокого напряжения — и ярость его взрыва будет чудовищна, безмерна! Сильный, но глупый Дьявол!» Оба Магнуса — изобретатели, они думают, в сущности, над одной проблемой — создать механический эквивалент Дьявола. Но андреевский Магнус превзошел своего предшественника, его создание в миллионы раз страшнее и разрушительнее для человечества. Он будет достойным преемником Сатаны. Да и планы у него масштаба космического — «взорвать землю» и «на время отменить законы и пустить смерть в загородку». Что же это будет за катастрофа?

Ответ предельно прост, и Андреев фактически дает его, датируя страницы дневника Сатаны. Рассказ Вандергуда относится к событиям, происходившим с 18 января по 27 мая 1914 года, накануне начала Первой мировой войны. Не пройдет и месяца, как боснийский студент Принцип убьет эрц-герцога Франца-Фердинанда, наследника австрийского престола, и его супругу в Сараево. С этого преступления начнется кровавая летопись невиданной дотоле мировой бойни. Логика повествования требует признать, что в лице Магнуса и кардинала X., прикарманивших денежки Вандергуда, Андреев символически изобразил организаторов и вдохновителей Первой мировой войны. В романе, таким образом, обнаруживается не только философская, но и политическая подоплека. Писатель аллегорически, но предельно четко говорит читателям, что война планировалась загодя и была частью крупной политической игры сильных мира сего. Магнус — один из них, обобщенный образ тех немногих, кому эта война принесет выгоду. «В силу ли внушения, которое шло от Магнуса, или от простого утомления этот круглый череп (выделено Л. Андреевым. — А. А.), сверкающий огнями глаз, постепенно стал превращаться в моих глазах в настоящий взрывчатый снаряд, в готовую бомбу с светящимся фитилем…» Он — гражданин Вселенной, и не связывает себя ни с каким народом. Свобода — его отечество, он наднационален, и в нем трудно не узнать сегодняшних хозяев мира, способных переиграть даже самого Сатану.

Произведение Андреева — это роман-предупреждение, напоминание о том, кто организует войны и революции. Тайны, связанные с началом и разжиганием Первой мировой войны, до сих пор тщательно скрываются от обывателей. Мало кто знает, что австрийский суд, расследовавший убийство в Сараево, установил, что нити заговора выходили далеко за пределы Сербии. «Сербские фанатики» оказались пешками в руках могущественных международных сил, готовивших всеевропейский конфликт. Несчастный эрцгерцог признавался начальнику своего Генерального штаба фон Гетцендорфу: «К войне с Россией подстрекает Франция, особенно тамошние масоны, которые стремятся вызвать революцию, чтобы свергнуть монархов с их тронов». Задолго до его злосчастного визита в Сараево английский журнал «Труф» опубликовал карикатуру, показывающую послевоенное устройство Европы: монархи лишились тронов, а на месте их владений возникли мелкие республики. Если учесть, что журнал принадлежал одному крупному магнату и масону, то становится очевидным: карикатура отражала чаяния «мировой закулисы». В разгар войны, как бы ощутив ее закулисную сторону, Валерий Брюсов писал:

А некто темный, некто властный,

Событий нити ухватив,

С улыбкой дьявольски-бесстрастной

Длит обескрыленный порыв.

Леонид Андреев приоткрыл тайны этих «некто», дал их четкий психологический портрет. И вряд ли кто возразит, что это уже не безобидные гоголевские «кувшинные рыла», не бесочеловеки Достоевского. Это — нелюди…

Часть IV

В тени Люциферова крыла

Советская власть культивировала атеизм, идею отрицания как Бога, так и Дьявола. В этом смысле у исследователей, казалось бы, нет оснований называть коммунистических лидеров комиссарами преисподней и прислужниками Дьявола. Однако не все так просто и очевидно.

Для россиян, вкусивших теоретические и практические плоды марксизма, небезынтересно будет узнать, что молодой Маркс слагал гимны в честь Сатаны. В стихотворении «Скрипач» он, к примеру, признается:

Адские испарения поднимаются

и наполняют мозг,

Пока не сойду с ума

и мое сердце в корне не переменится.

Видишь этот меч?

Князь тьмы

Продал его мне.

В студенческие годы будущий автор «Капитала» написал драму «Оуланем». Ее название является искажением имени Иисуса — Иммануил, прочитанным справо налево и означающим по-еврейски «С нами Бог». Налицо, таким образом, обезьянничанье, глумление над священным для христиан образом. В этой драме Маркс пишет:

Ибо он отбивает время

и дает знамения,

Все смелее и смелее

я играю танец смерти.

И они тоже: Оуланем, Оуланем.

Это имя звучит, как смерть,

Звучит,

пока не замрет в жалких корчах.

Стой! Теперь я понял.

Оно поднимается из моей души

Ясное, как воздух,

прочное, как мои кости…

И все же тебя,

персонифицированное человечество.

Силою моих могучих рук

я могу схватить и раздавить

с яростной силой,

В то время как

бездна зияет передо мной и тобой

в темноте,

Ты провалишься в нее,

и я последую за тобой,

Смеясь и шепча тебе на ухо:

«Спускайся со мною, друг!»

Бездна здесь — это христианский ад, а Оуланем — Антихрист, обитающий там. Маркс называет его другом, удостоверяя тем самым, что никаким атеистом он не был. Более того, у нас есть все основания предположить, что восемнадцатилетний Маркс верил в Дьявола и считал себя воплощением Антихриста.

Очень примечательны признания еще одного, теперь уже русского, революционера — Николая Бухарина (1888–1938), сделанные им в автобиографии для официального издания: «Примерно около этого времени (будучи во 2-м классе городского училища. — АЛ.) или несколько позднее я пережил первый т. н. «душевный кризис» и окончательно разделался с религией. Внешне это, между прочим, выразилось в довольно озорной форме: я поспорил с мальчишками, у которых оставалось почтение к святыням, и принес за языком из церкви «тело Христово», победоносно выложив оное на стол. Не обошлось здесь и без курьезов. Случайно мне в это время подвернулась знаменитая «лекция об Антихристе» Владимира Соловьева, и одно время я колебался, не антихрист ли я. Так как я из Апокалипсиса знал (за чтение Апокалипсиса мне был, между прочим, сделан строгий выговор школьным священником), что мать антихриста должна быть блудницей, то я допрашивал свою мать — женщину очень неглупую, на редкость честную, трудолюбивую, не чаявшую в детях души и в высшей степени доброжелательную, — не блудница ли она, что, конечно, повергало ее в величайшее смущение, так как она никак не могла понять, откуда у меня могли быть такие вопросы».

Владимир Ильич Ленин все разговоры о Боженьке и Дьяволе считал несусветной чушью. Но ведь и он в том числе дал «добро» на ритуальное убийство царской семьи. На стене подвальной комнаты, где в ночь с 16 на 17 июня 1918 года совершилось злодеяние, была оставлена надпись на немецком языке — две слегка измененные строфы Генриха Гейне. Поэт написал это стихотворение по мотивам «Книги Даниила». Мифологический вавилонский царь Валтасар был убит слугами за непочитание иудейского бога Яхве.

Belsatzar ward in selbigen Nacht

Von seinen Knechten umgebracht.

Валтасар был этой ночью

Убит своими слугами.

Напротив места, где был убит царь, рядом с окном были оставлены три надписи: «1918 года» «148467878 р» и «87888». На некотором расстоянии от них на обоях теми же чернилами и почерком были выведены каббалистические знаки. В книге Энеля «Жертва» приводится вариант их расшифровки:

«Здесь по приказанию тайных сил Царь был принесен в жертву для разрушения государства. О сем извещаются все народы».

Большевики выступили участниками оккультных игр сатанистов. Так, митрополит Иоанн в книге «Самодержавие духа» приводит пример ритуального религиозного глумления над убитыми и плененными белогвардейцами после взятия красными Мелитополя в мае 1919 года. «На всех 22 трупах оказались пробиты ладони и ступни (язвы от гвоздей, прободавших руки и ноги Спасителя), проколот левый бок (рана, нанесенная

Христу римским стражником) и на лбу сорвана полоска кожи (след тернового венца). Кощунство было произведено как над трупами, так и над живыми еще людьми, скончавшимися во время этой пытки». Можно напомнить также, что культовый фильм Советской власти о Гражданской войне назывался «Красные дьяволята».

В 1921 году датчанин Хеннинг Келер издал в Берлине книгу под названием «Красный Сад». Там он описывает церемонию открытия в Свияжске памятника Иуде Искариоту. По этому случаю в городе состоялся парад двух полков Красной Армии и команды бронепоезда. А председатель местного совета в своем выступлении, в частности, сообщил, что решение поставить памятник именно Иуде было принято не сразу. Сперва в качестве кандидатов на эту высокую честь фигурировали Люцифер (то есть сам Сатана) и Каин, «так как оба были угнетенными, мятежниками, революционерами». Конечно, свияжскую инициативу следует оценивать, как местную самодеятельность. Но почему день Первомая празднуется наутро после Вальпургиевой ночи, самого знаменитого европейского праздника нечистой силы? Уж не потому ли, что марксизм пришел к нам с Запада и принесли его на Русь дьяволопоклонники?

В советское время борьба Бога и Дьявола на русских просторах приобрела новый характер и, как водится, не обошла и сердца вождей.

Глава 15

«Лишний человек» Владимир Ленин

В июле 1917 года Леонид Андреев в статье «Veni, Creator» («Гряди, победитель») писал: «Ты почти Бог, Ленин. Что тебе все земное и человеческое? Жалкие людишки трепещут над своею жалкой жизнью, их слабое, непрочное сердце полно терзаний и страха, а ты неподвижен и прям, как гранитная скала. Они плачут, — твои глаза сухи. Они молят и проклинают, но ты их не слышишь. Что тебе земное? Ты выше слез, выше проклятий, выше презрения, — ты сам есть великое презрение, ставшее над землею». Наверное, не все согласятся с этим мрачным впечатлением писателя от титанической деятельности Ильича. Но мы уже убедились в его необыкновенном даре предчувствовать мировые катаклизмы и выделять их режиссеров. Еще три месяца до Октябрьской революции, но Андреев уже знает, что Ленин победит. Он ведет себя настолько уверенно, что Андреев называет его «почти Богом». Андрееву страшно лицезреть эту нечеловеческую мощь, этот надвигающийся смерч. «Густится мрак, клубятся свирепые тучи, разъяряемые вихрем, и в их дымных завитках я вижу новый и страшный образ: царской короны на царской огромной голове. Кто этот страшный царь? Он худ и злобен — не Царь-Голод ли это? Он весь в огне и крови — не царь ли это Вильгельм? Он с веревочной петлей поверх короны — не царь ли Николай это? Сгущается тьма. Мне страшно!»

Страшно и нам после прочтения этих строк. Уже в июле 17-го Андреев знает, что царь приговорен, что большевики «доят» немцев и сполна расплатятся с ними и что грядет страшный голод. Он видит в Ленине будущего диктатора и абсолютно уверен в его грядущем триумфе. И это не галлюцинация или писательские бредни. «Вон улица и красные флаги. Вон милиция. Вон министры. И все вообще ждут Ленина». Россиян, чье историческое сознание взросло на почве исторического материализма, такого рода пассажи не могут не удивить. А как же «сотни» агентов охранки, выслеживавших вождя? Как это могли министры Временного правительства и милиция содействовать приходу к власти большевиков? Да еще вопрос, который Андреев вроде бы не к месту напрямую задает Ильичу: «Гряди, победитель! Еще недавно ты был никто, — ныне ты почти Бог, Ленин… ты знаешь это?» Богами не становятся, богами рождаются, поэтому андреевский вопрос можно перефразировать так: «Верите ли вы в свою избранность, господин Ленин, или вас мчит рок событий?» Действительно, что думал и чем жил Ильич в критические моменты своего восхождения к власти? Что творилось в тот момент в его душе?

Мы попробуем подобраться к этой теме с несколько необычной точки зрения, обратившись к истории выбора им своего политического имени — ставшим знаменитым псевдонима «Ленин».

Для начала немного истории. В 1940 году, отвечая на вопросы, поставленные Институтом Маркса — Энгельса — Ленина, Д. И. Ульянов писал: «… о происхождении псевдонима Ленин должен сказать, что с Владимиром Ильичем лично об этом никогда не говорил, но имею основание предполагать, что этот псевдоним происходит от названия реки Лена». Какая идея питала такое предположение, Дмитрий Ильич не открыл, но его объяснение стало хрестоматийным. Правда, оно подверглось сомнению, когда историк М. Штейн указал, что в данном случае Владимир Ильич ничего не выдумывал. Попросту в 1901 году он стал обладателем паспорта на имя потомственного дворянина Николая Егоровича Ленина. К Ильичу этот документ попал через Надежду Константиновну, по просьбе которой дочь Николая Ленина стащила из дома паспорт умиравшего отца.

Не будем обсуждать моральную подоплеку этой кражи, согласимся только, что она действительно имела место. Принимая эту историю, казалось бы, следует заключить, что причиной появления псевдонима послужило не пристрастие к сибирской реке, не женское имя Лена (версия Валентинова), а незаконное деяние, связанное с хищением паспорта. Однако так и остается неясным, почему же все-таки Ильич «прикипел» к имени Ленин?

Майкл Коллинз в своем детективе «Страх» написал: «Псевдоним — интересная вещь. Любой специалист скажет, что псевдоним всегда выдаст человека, который его придумал, — нужно только знать побольше о том, что этот человек собой представляет. У каждого из нас, говорят специалисты, нет в голове ничего такого, что не имело бы места где-то в прожитой жизни. Псевдоним стрелкой укажет на какой-то отрезок жизни, если достаточно знаешь об этой жизни. Конечно, иногда многое зависит от того, насколько человек хитер или встревожен в данное время. Большинство мелких преступников берут псевдонимы настолько простые, что их кто угодно может вычислить — обычно это вариация настоящего имени или имя с такими же инициалами. Но и в сложных ситуациях человек не способен придумать ничего такого, что не было бы связано с его жизнью». Ильичу не пришлось выдумывать свой знаменитый псевдоним, но чем-то он оказался ему дорог и близок. Чем же? Что в его жизни могло быть связано с этим именем?..

В этой ситуации имеет смысл возвратиться к мнению Дмитрия Ульянова. Скорее всего, оно зиждется на некоторой интуитивной догадке. Припомним фамилии, происходящие от названий рек, какие нам не раз встречались. Самые известные из них — Онегин и Печорин из русской классики. В произведениях русских писателей обнаруживаются и другие интересующие нас фамилии — Бельтов (фамилия образована от названия пролива Бельт, расположенного на севере Европы), Ильменев, Волгин, Волохов (от Волхова), Висленев (от Вислы), Керженцев. Литературные персонажи с этими именами весьма непохожи друг на друга. Но у них есть одна общая черта — все они герои своего времени. Не выведет ли эта идея нас к тайне псевдонима вождя?

«Исторически и биографически имена знаменательны… Имя определяет личность и намечает идеальные границы ее жизни… Не только сказочному герою, но и действительному человеку его имя не то предвещает, не то приносит его характер, его душевные и телесные черты в его судьбу…» (Флоренский П. Имена). Посмотрим с этой точки зрения на нашу вереницу фамилий. Выделим вначале внутреннюю, объединяющую названные художественные образы символику. Река — живое начало. Не довольствуясь привычным руслом, она ищет новые пути, но вместе с тем размывает почву, подтачивает берега, а вырвавшись из их объятий, подчас творит разрушение. Эта двойственность присуща всем образам «героев нашего времени». «Что такое Печорин? Существо совершенно двойственное, человек, смотрящийся в зеркало перед дуэлью с Грушницким и рыдающий, почти грызущий землю, как зверенок Мцыри, после тщетной погони за Верою» (Григорьев А. Взгляд на русскую литературу после Пушкина).

Теперь о внешней или личностной символике «речных» имен. Она определяется географией, масштабом и характером реки. Так, герценовский Бельтов симпатизирует европейскому мироустроению, полон впечатлений, но бездействует, гончаровский Марк Волохов мелок и недалек, а лесковский Висленев «погорел» на польском вопросе. Имена наших персонажей отражают также их относительную общественную значимость. В размере (протяженности) реки, озера, пролива, связанных с именем героя, можно углядеть меру его влияния на современников. В этом отношении писатель и публицист Волгин из романа Чернышевского «Пролог» — тот, в ком отчетливо проступают черты самого пламенного революционера-демократа, — не знает себе равных.

Но вернемся к Владимиру Ильичу. Он был большой охотник до псевдонимов и имел их в общей сложности более сотни. Он прекрасно ориентировался в отечественной классике и часто извлекал из нее прозвища для окружающих. Ко всему прочему, он был осведомлен о слабости Чернышевского и Плеханова к «геройским» псевдонимам: первый из них написал автобиографический роман, в котором назвался Волгиным, а другой, используя герценовскую идею, выступал в печати как Бельтов. Так что глубинный смысл речных фамилий навряд ли остался загадкой для Ильича. Стоит подчеркнуть также, что самые разные литераторы, обращаясь к этой традиции русской литературы, пытались выдерживать сложившуюся иерархию общественной значимости персонажа, где «пальма первенства» отдавалась революционно настроенным личностям. В частности, яркий консерватор Василий Васильевич Розанов использовал для себя достаточно скромный по сложившимся меркам псевдоним — Ветлугин.

Река Лена по протяженности превосходит все русские реки, и Волгу в том числе, поэтому в начале века псевдоним Ленин сулил своему обладателю взлет, не снившийся Волгину-Чернышевскому. Тот же «закон сравнения» предсказывал Ленину восхождение куда более крутое, нежели Бельтову-Плеханову. Предсказания псевдонима завораживали. Превзойти Плеханова — значит стать первым теоретиком партии, безусловным лидером российской социал-демократии. Затмить же Чернышевского можно было, только осуществив главную мечту его жизни — мечту о социалистической революции. Таким образом, имя «Ленин» прочно соединялось с идеей грядущей революции.

Новый псевдоним был подарком судьбы, но явился неожиданно кстати — в тот момент, когда подспудно зрел план определяющей книги жизни «Что делать?». Издавая эту работу, Владимир Ильич подписал ее «Н. Ленин», как бы освящая этим символическим именем свой первый шаг к организации революции. Публикация книги — особая веха в жизни вождя. В это время Ленин решается открыто проповедовать абсурдную для всех остальных идею о скором пришествии социализма. Именно в 1902 году он решительно заявил Н. А. Алексееву, что надеется дожить до социалистической революции, и при этом добавил «несколько нелестных эпитетов по адресу скептиков». Валентинов, близко общавшийся с Лениным в 1904 году, также свидетельствует: «Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чисто религиозного характера (при воинственном атеизме) уверенность, что он доживет до нее, — вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов».

Естественно, не всегда огонь ленинской веры горел ровным пламенем. В первые годы после неудавшейся революции он еле тлел. «Удастся ли дожить до следующей революции?» — спрашивал вождь свою старшую сестру осенью 1911 года. Ленин одним из первых увидел восход русской революции, но он и тяжелее других переживал ее закат. Вместе с угасанием революционных надежд у вождя меняется и отношение к имени Ленин. В период депрессии Владимир Ильич возвращается к использованию псевдонима Ильин. Это любимый псевдоним до-Ленинской (до 1901 года) поры. В промежутке с 1902 по 1907 год вождь игнорировал его. Однако позже он был «восстановлен в правах», хотя и не получил права первенства. Фамилия Ильин, красовавшаяся на обложке «Материализма и эмпириокритицизма» — самой, наверное, воинственной в истории философии материалистической книги, являлась своеобразным противовесом романтическому, с налетом мистицизма псевдониму «Ленин». «Борьба» двух псевдонимов продолжалась вплоть до лета 1917 года, времени всплеска новых революционных пророчеств вождя. Для нас крайне любопытен заключительный этап их противоборства. В начале 1917 года Владимир Ильич пишет работу «Новые данные о законах развития капитализма в земледелии» и подписывает ее В. Ильин (Н. Ленин). Весной этого же года в Цюрихе он заканчивает очерк «Империализм как высшая стадия капитализма», но в его заголовке меняет псевдонимы местами. Автором работы значится Н. Ленин (Вл. Ильин). Точно также подписана и книга «Государство и революция». Раньше псевдонимы-соперники никогда не употреблялись вместе. И это немудрено: один «звал» на площадь, в гущу событий, другой — в тишь библиотеки. Видимо, в силу того же противоречия оказался непрочным и их временный «союз». И если накануне революции псевдоним Ленин сумел вновь безраздельно завоевать симпатии вождя, то имя Ильина с тех пор уже навсегда исчезло из его арсенала.

Нет, похоже, не забывал Ильич о благой вести псевдонима и не шутя верил в нее. Косвенное подтверждение этому можно найти в его философском дневнике.

Конспектируя книгу Лассаля о философии Гераклита, Ленин сделал следующую выписку:

«Имена для него (для Гераклита) суть законы бытия, они для него — общее вещей, как законы для него — «общее всех»…

И Гиппократ-де именно гераклитовские мысли выражает, говоря: «Имена суть законы природы».

Подобные мысли Владимир Ильич любил называть поповскими. Между тем они не только переписаны (а значит, выделены как достойные внимания), но и снабжены отметкой на полях — «очень важно!». Мало того, что нематериалистическое утверждение не встречает с его стороны возражений, оно еще признано очень важным. В чем тут дело? Да, наверное, в том, что Владимир Ильич искренне верил в предсказание псевдонима даже в те отчаянные для его духа периоды, когда революцией, как говорится, и не пахло. Ко времени написания «Философских тетрадей» (1914–1916) мысль Гераклита не казалась ему чем-то туманным и чуждым, а многолетний собственный опыт был той практикой, которая доказывала ее жизненность.

Ленин был скрытный человек. «В то, что он считал своей частной жизнью, никто не подпускался» (Н. Валентинов). Никому не доверил Ильич и тайну своего псевдонима, ибо с ней было связано то самое важное и сокровенное, что составляло его «подлинную душевную сердцевину», «действительный религиозный центр» (С. Булгаков) — вера в свою избранность и предназначенность. Этот островок религиозности, прятавшийся в ленинской душе, не удалось затопить никаким штормам воинствующего атеизма. Если мы правы, то вождь непосредственно ощущал иррациональное влияние имени на свою жизнь. Оно рождало мессианские предчувствия и удесятеряло мощь ленинского гения, оно крепило дух и волю вождя. Это действительно было для него «очень важно»! И думается, что на вопрос Андреева в июле 1917 года: «Ты почти Бог, Ленин… ты знаешь это?» — Владимир Ильич ответил бы: «Да, знаю!»

Ленин, что бы о нем ни говорили недоброжелатели, был фигурой планетарного, космического масштаба. Его пришествие предчувствовали Гоголь, создавая «Вий», и Достоевский, работая над «Бесами». Но лишь предчувствовали… То, что Ленин «почти Бог», ощущали многие. В 1920 году на квартире Бердяева в Москве состоялась даже философская дискуссия по вопросу «Антихрист ли Ленин или нет?». В результате теоретико-религиозного спора совещавшиеся решили, что вождь большевиков не Антихрист, но лишь его предтеча.

Но оставим мистику и область иррационального. Как ни крути, это лишь одна сторона человеческой натуры. Политическое предвидение предполагает также знакомство с разного рода секретной информацией, которой простые обыватели не располагают. В русских революционных событиях чрезвычайно велика была роль тайных масонских организаций, исподволь подтачивавших имперскую власть на протяжении всего царствования Николая II. В 60-е годы XX века в Испании с десяток изданий выдержала сенсационная по своему содержанию книга. Называлась она «Красная симфония». Это были записки врача Ландовского, привлеченного к дознанию во время московских процессов 30-х годов. Автор являлся специалистом по наркотикам, которые использовались во время допросов особо важных подследственных. Особая важность этих записок состоит в том, что в них приводятся показания отдельных обвиняемых, которые никогда не оглашались на суде. Ландовский присутствовал на допросах известного большевика Христиана Раковского и помогал вести и переводить протоколы (в целях секретности допросы велись на недоступном большинству чекистов французском языке).

Раковский сообщил следователям, что большевики и Коминтерн постоянно контактировали с «интернационалом банкиров», который был заинтересован в разрушении Российской империи. Только финансисты хотели установить в России не диктатуру пролетариата, о чем так пламенно проповедовал Ленин, а диктатуру доллара по типу сегодняшней. Троцкий был доверенным лицом этих хозяев и распоряжался огромными средствами, предоставляемыми ему Шиффом, Варбургами и другими мультимиллионерами. Деньги немцев, передававшиеся через «ленинский канал», составляли значительно меньшую сумму. «О том, что представляет собой конкретно «интернационал банкиров», несколько туманно упомянутый Раковским, показали позднейшие исследования (более 10 книг, вышедших в 60—70-е годы) американского профессора Энтони Саттона. Совершенно случайно в его руки попал листок со списком членов некой тайной организации, занимавшей ключевые позиции в американском истеблишменте. Через несколько лет Саттон постепенно раскрыл структуру организации (названной им Орденом) и выяснил, что она оказывает огромное влияние на экономическую и политическую жизнь Америки. Более того, оказалось, что Орден контролирует систему образования США, общественные средства формирования мировоззрения молодежи, многие культурные общества и так далее вплоть до церкви. Еще важнее международная деятельность этого тайного союза: он финансировал главные политические течения XX столетия — большевиков и нацистов, помогал им укрепиться у власти, а затем сталкивал в мировом конфликте. В ходе войны ведущие корпорации, представленные в Ордене, получали сверхприбыли, одновременно ослаблялись государственные институты основных европейских держав, и приближалась главная цель: создание «нового мирового порядка», где Орден будет играть ведущую роль. В этой могущественной организации состоят богатейшие американские семьи: Рокфеллеры, Дэвидсоны, Пейны, Гарриманы, контролирующие финансовые центры и ведущие отрасли промышленности. Орден создал собственные фонды и мозговые центры, свои исследовательские, консультативные и властные структуры. В книге «Тайный культ Ордена» Саттон показал оккультные традиции организации, идущие (как об этом говорил и Раковский) от иллюминатов» (Виноградов А. Тайные битвы XX столетия. М.: Олма Пресс, 1999). По словам Раковского, во Временном правительстве агентом банкиров был Керенский. Следуя их указаниям, он уступил власть «старшему по иерархии» брату-масону — Троцкому и его сподвижникам.

А что же Ленин? Причастен ли он к деятельности Ордена в России и какую роль при этом сыграл в их «пьесе»? Факт посвящения Ленина в масоны доказывается только косвенно. В 1901 году в Париже М. М. Ковалевский открыл Русскую высшую школу общественных наук, призванную служить «сближению политических групп, выступающих против самодержавия». В работе школы участвовали представители самых разных партий — вплоть до анархистов и эсеров. Немаловажно, что практически все лекторы и слушатели школы или уже являлись масонами, или вскоре вступили в их Орден (в частности, один из лекторов, лидер эсеров В. М. Чернов стал «вольным каменщиком» в 1905 г.). Две лекции прочел на школе и Ленин. Новейший «Масонский словарь» Даниэля Лигу включает в себя статью «Ленин» (о вступлении в ложу «вождя пролетариата» там говорится в предположительной форме). Наконец, корреспондентке «Московского комсомольца» Деевой парижские масоны сообщили, что Ильич в 1905 г. расписался в книге местной Великой ложи как «брат-посетитель». Действительно, Ленина часто называли членом ложи «Искусство и труд», значившейся под № 255 в реестрах Великой ложи. Правда, архивы этого объединения по большей части погибли во время Второй мировой войны, и была ли там фамилия господина Ульянова, остается невыясненным. (Как не подтверждены документально сведения о высокой — якобы 31-й — степени его посвящения.) Твердо можно говорить лишь о значительном интересе Ленина к литературе о масонстве. Книги соответствующей тематики он держал у себя под рукой и, судя по скрупулезному справочнику «Библиотека Ленина в Кремле», даже делал в них заметки на полях.

Итак, академические исследователи попали в тупиковую ситуацию. Как буридановы ослы, на вопрос о масонстве Ильича они не говорят ни «да», ни «нет». Но иногда количество косвенных аргументов дает возможность сделать окончательный выбор в пользу определенного мнения. В книге Исаака Дойчера «Троцкий в изгнании» мы нашли потрясающую информацию. Оказывается, что друг Троцкого, знаменитый мексиканский художник Диего Ривера (1886–1957), изобразил фигуры Троцкого и Ленина на главной фреске в Рокфеллеровском центре в Нью-Йорке. С одной стороны, мы имеем убийственный довод в пользу утверждения Раковского о союзе мировых финансовых воротил с большевиками. С другой, зная этот факт, смешно отрицать причастность Ильича к Ордену. Попробуйте попасть на масонскую «Доску почета», не имея никакого отношения к этой почтенной организации! Другое дело, какова была степень посвящения вождя и насколько дисциплинированно он исполнял инструкции магистров Ордена.

Скорей всего, Ленин вступил в одну из лож еще в 1901 году, после знакомства и общения с лекторами и слушателями в школе Ковалевского. Примечательно, что это тот самый год, когда к нему попал паспорт с «пророческой» фамилией. С этого момента роль и значение Ленина в русском революционном движении будет только возрастать. И происходить это будет не только в силу выдающихся личных качеств Владимира Ильича, но и за счет незримой поддержки «братьев».

Вместе с тем нельзя не сказать, что Ленин обладал весьма независимым характером. Он был прирожденным лидером, и выполнять бездумно чьи-то инструкции заведомо не мог. В силу этих обстоятельств он навряд ли достиг высокого статуса в иерархии Ордена. Вся политическая борьба Ильича — непрерывная ругань с оппортунистами, изменниками и пораженцами.

Вполне возможно, что он неоднократно посылал своих «инструкторов» к чертовой бабушке, да еще облепил их кучей архиобидных прозвищ. Это действительно было бы вполне по-ленински, и тот же Троцкий прочувствовал на себе силу ленинских проклятий.

Сильные натуры трудно ограничить строгими рамками правил. Ленин был подобен природной стихии, он выбивался из общепринятых канонов. Наверное, самое лучшее определение ему — политический авантюрист. Это вовсе не сугубо отрицательная характеристика, это попытка уловить то духовное начало, которое предопределило ленинский взлет. «Есть компромиссы и компромиссы», «сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там видно будет» — девизы, которых придерживался Ленин в своей деятельности. Догмы и условности — не для него. Надо вступить в масоны для дела будущей революции? Вступлю. Надо во имя революции наплевать на все обязательства перед кем бы то ни было? Наплюю. Вот как, на наш взгляд, рассуждал Ильич. Он из тех людей, кого Лев Гумилев называл пассионариями. На каждом участке своей деятельности они выкладываются без остатка и борются за свои цели, невзирая ни на ранги, ни на обстоятельства. Таких людей выгодно иметь в союзниках, но при этом надо всецело довериться им и отказаться от собственной оценки ситуации. Ибо ленины действуют по интуиции. С любой организацией, в которой он состоит, не являясь единоличным ее лидером, у него обязательно выйдет конфликт. Ленины не могут быть «вторыми», их стезя — предводительствовать. Это заложено в их крови, предопределено самой судьбой.

По приезде в Россию в 1917 году Ленин поразил всех своей активностью. Французский посол в России Палеолог писал: «Приезд Ленина представляется мне самым опасным испытанием, какому может подвергнуться русская революция». О каком испытании говорит посол? Что его беспокоит в развитии русских событий? А беспокоит его ленинская самодеятельность. По планам Ордена Керенский и его масонский кабинет министров должны были мирно передать власть Троцкому.

Но Ленин своими непредсказуемыми действиями может расстроить им планы. 21 апреля Палеолог значительный кусок своих дневниковых записей посвятил исключительно Ильичу. Там он даже вкратце изложил биографию «знаменитого Ленина», подчеркнув, что видит в нем черты Савонаролы, Марата, Бланки и Бакунина. «Авторитет Ленина, — резюмировал Палеолог, — кажется… очень вырос в последнее время. Что не подлежит сомнению, так это то, что он собрал вокруг себя и под своим начальством всех сумасбродов революции; он уже теперь оказывается опасным вождем». Керенский, Милюков, Троцкий — все это не опасные вожди революции, это дисциплинированные масоны, которые вполне управляемы. Ленина трудно контролировать, вот почему он опасен! Мало того, он еще собрал вокруг себя таких же сумасбродов и готов полакомиться победой, которую так долго подготавливал Орден исключительно в своих целях. Ленин может перехитрить самого Дьявола, и Палеолог чувствует это. Перед самым отъездом из Петрограда во Францию — 14 мая — дипломат записал: «В скором времени Керенский будет неограниченным властелином России… в ожидании Ленина». Еще чуть позже примерно о том же напишет Андреев в статье «Veni, Creator».

Если Троцкого масоны весной и летом 17-го года холили и лелеяли, как будущего диктатора, то Ленина попросту использовали как «рабочую лошадку». Вся страна гудела о германских деньгах, полученных большевиками, но о несравненно больших суммах, проходивших через Троцкого, никто и не заикался. Ленина подставляли: он должен был принять на себя весь груз обвинений против большевиков. Но вместе с тем Керенскому не позволили и арестовать его. Как Джеймс Бонд, Ильич легко и просто уходил от агентов охранки, и у нас есть все основания предположить, что его не больно-то и искали. Прав был Андреев, когда писал, что и милиция, и министры живут в ожидании пришествия Ленина. Никто только не знал толком, как состоится оно.

Как известно, за неделю до Октябрьского переворота Каменев опубликовал в полуменьшевистской газете «Новая Жизнь» от имени себя и Зиновьева интервью, в котором заявил о несогласии с подготовляемым партией вооруженным восстанием, обнародовав тем самым секретное решение ЦК. Одновременно с этим Троцкий активно проповедовал внутри партии конституционные иллюзии, настаивая на отсрочке восстания до созыва II съезда Советов, что на деле означало срыв восстания. Сегодня ясно, что Троцкий играл «краплеными картами». Он знал, что Керенский добровольно сдаст ему власть по сигналу Ордена. Каменев давал интервью, безусловно, с согласия, а скорей всего по приказу (!), Троцкого, и оно призвано было открыть всем заинтересованным лицам, что задумал Ленин. Друзья по партии, Каменев и Зиновьев выдавали его с головой, и здесь Ильич дал волю своему гневу. «Я бы считал позором для себя, — писал он, — если бы из-за прежней близости к этим бывшим товарищам я стал колебаться в осуждении их. Я говорю прямо, что товарищами их обоих больше не считаю, и всеми силами и перед ЦК и перед съездом буду бороться за исключение обоих из партии». Ни того ни другого из партии не исключили, хотя Каменев и был выведен из состава ЦК. Как говорится, «мафия» бессмертна. Но Ленин подготовил гениальный ответный удар. Неожиданно для всех он прибыл в Смольный и стал непосредственно руководить действиями Военно-революционного комитета. Это был звездный час Ильича, час его триумфа как вождя и человека, час, который обессмертил его.

Интересное мнение о вожде приводит В. М. Чернов: «Его (Ленина. — А. А.) ничем не преоборимый, действенный оптимизм, даже в такие моменты, когда все дело казалось погибшим и все готовы были потерять головы, не раз оправдывался просто потому, что Ленина вовремя спасали ошибки врагов. Это бывал просто слепой дар судьбы, удача; но удача венчает лишь тех, кто умеет держаться до конца даже в явно безнадежном положении. Большинство сдается, не дождавшись этого конца — не хочет даром тратить силы, не хочет явно ненужных и бесполезных жертв. И по-своему они правы и благоразумны; только их благоразумие часто не позволяет случайной удаче их выручить. Вот почему есть некое высшее благоразумие в неблагоразумии человека, готового истощить до конца последнюю каплю сопротивляемости вопреки всему, вопреки стихии, логике, судьбе, року. Такого благоразумного неблагоразумия природа отпустила Ленину необыкновенно много — быть может, чересчур много». Ошибки врагов, о которых упоминает Чернов, это в том числе и его собственные ошибки. Он был, как мы помним, в рядах «вольных каменщиков» и владел информацией для посвященных. Разработанный стратегами Ордена план передачи верховной власти Советам никакого вооруженного восстания не предполагал. Его инициировал и организовал лично Ленин. Да, его враги ошибались, но ошибались они, в первую очередь, потому, что хуже знали политическую ситуацию и медленнее принимали решения. Под «стихией, логикой, роком, судьбой» Чернов понимает масонский проект переустройства России. В октябре 17-го Ленин благоразумным неблагоразумием его серьезно «подкорректировал», если не сказать больше.

Как бы мы ни относились к политике Ленина, но нельзя отрицать, что он более остальных большевистских лидеров ориентировался на государственные интересы России. В этом смысле он был среди масонов «белой вороной», лишним! Что мы знаем, к примеру, о покушении на Владимира Ильича? «Как известно, 30 августа 1918 года почти одновременно в Петрограде и Москве было совершено два террористических акта. В первом случае был убит председатель Петроградской ЧК Урицкий. Во втором — ранен председатель Совнаркома Ленин. Террористы — Канегиссер и Каплан — были одной партийной принадлежности и национальности. Это неслучайное совпадение — даты, партийность, национальность, элементы направляемого из одного центра заговора по изничтожению Ленина» (Васецкий Н. Взгляд со стороны // Вождь. Саратов: Слово, 1992). Почему же Свердлов и Дзержинский так быстро прекратили расследование? Уж не потому ли, что нити заговора вели в «коридоры» Ордена?

Или еще одна темная страница в жизни вождя. 5 декабря 1922 года на IV конгрессе Коминтерна была принята резолюция, запрещающая коммунистам участвовать в масонских ложах, а уже на следующий день по требованию врачей Ленин был отправлен на отдых в Горки, где его 16 декабря сразил паралич. Внезапный приступ болезни помешал вождю провести реформу в высшем руководстве партии. Обратим внимание на первые строки, которые Владимир Ильич продиктовал, едва оправившись от удара (из «Письма к съезду»): «Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе (! — А. А.)… В первую главу я ставлю увеличение числа членов ЦК до нескольких десятков или даже до сотни… Такая вещь нужна… для предотвращения того, чтобы конфликты небольших частей ЦК могли получить непомерное значение для всех судеб партии». Расширение состава ЦК исключило бы определяющее влияние коммунистов-масонов на политику государства. Так не ускорили ли они течение болезни вождя?

Историк А. М. Иванов, по-видимому, первым обратил внимание, что «Письмо к съезду» (так называемое «завещание») носит шифрованный характер. В книге «Логика кошмара» он пишет: «В последних произведениях Ленина и в «завещании» в том числе нет никаких признаков нарушения умственной деятельности автора. Ленинская логика остается четкой, как всегда. И вдруг: «Октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью, но… он также мало может быть ставим им в вину лично, как необольшевизм Троцкому». Что это? Откуда такая внутренне противоречивая фраза? Если виляния названной троицы не случайны, значит, они закономерны. Оступившийся раз может оступиться снова, и даже обязательно оступится. Значит, нужно предостеречь от этого человека. Но вместо предостережения вдруг: «это нельзя ставить им в вину». Почему? Если это не вина, то зачем об этом говорить? Получается какое-то странное противоречие. Но только на первый взгляд. На самом деле никакого противоречия нет. Перед нами масонский шифр». Шифр, добавим от себя, который как для масонов, так и для не масонам (после принятия известной резолюции IV конгресса Коминтерна) был абсолютно прозрачен. Ленин доводил до непосвященного большинства партии, что Троцкий, Зиновьев и Каменев — масоны. Вот почему еще ленинское «завещание» долгое время держалось в секрете.

У Бердяева есть небольшая работа «Духи русской революции». Во введении к ней философ пишет: «При поверхностном взгляде кажется, что в России произошел небывалый по радикализму переворот. Но более углубленное и проникновенное познание должно открыть в России революционный образ старой России, духов, давно уже обнаруженных в творчестве наших великих писателей, бесов, давно уже владеющих русскими людьми». Мысль очень глубокая и интересная! Бердяев ставит задачу выявить в русской литературе прообразы героев революции, духовных предтеч Лениных и бухариных. Решает ее он, однако, достаточно примитивно. Как ни популярен Николай Александрович сегодня среди читающей интеллигенции, но нельзя не признать, что это один из самых поверхностных русских философов. Хлестаков, Чичиков, Шатов, Верховенский, Иван Карамазов — вот примерный круг выделяемых им типов. Надо ли говорить, как смеялся бы Ленин, доведись ему прочитать нечто подобное. А где Чацкий, Бельтов, Базаров и т. д.? Разве не декабристы «разбудили» Герцена?

Известно, как пренебрежительно отнёсся Владимир Ильич к «Бесам». И здесь ему трудно что-либо возразить. Петр Верховенский и его пятерка — это карикатура. Создать психологически верный портрет главаря бунтовщиков Достоевскому тоже не удалось. Но в изображении отношений между тайной организацией и ее официальным лидером писатель, видимо, попал в самую точку.

Приведем отрывок из разговора Ставрогина и Шатова (начинает говорить первый):

«— Вы спрашиваете: как мог я затереться в такую трущобу? После моего сообщения (о готовящемся убийстве. — А. А.) я вам даже обязан некоторою откровенностью по этому делу. Видите, в строгом смысле я к этому обществу совсем не принадлежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их оставить, потому что и не поступал. Напротив, с самого начала заявил, что я им не товарищ, а если и помогал случайно, то только так, как праздный человек. Я отчасти участвовал в переорганизации общества по новому плану, и только. Но они теперь одумались и решили про себя, что и меня отпустить опасно, и, кажется, я тоже приговорен.

— О, у них все смертная казнь и все на предписаниях, на бумагах с печатями, три с половиной человека подписывают. И вы верите, что они в состоянии!

— Тут отчасти вы правы, отчасти нет, — продолжал с прежним равнодушием, даже вяло Ставрогин. — Сомнения нет, что много фантазии, как и всегда в этих случаях: кучка преувеличивает свой рост и значение. Если хотите, то, по-моему, их всего и есть один Петр Верховенский, и уж он слишком добр, что почитает себя только агентом своего общества. Впрочем, основная идея не глупее других в этом роде. У них связи с Internationale; они сумели завести агентов в России, даже наткнулись на довольно оригинальный прием… но, разумеется, только теоретически. Что же касается до их здешних намерений, то ведь движение нашей русской организации такое дело темное и почти всегда такое неожиданное, что действительно у нас все можно попробовать. Заметьте, что Верховенский человек упорный.

— Этот клоп, невежда, дуралей, не понимающий ничего в России! — злобно вскричал Шатов.

— Вы его мало знаете. Это правда, что вообще все они мало понимают в России, но ведь разве только немножечко меньше, чем мы с вами; и притом Верховенский энтузиаст».

Ставрогин посвящен в тайны организации, но не хочет считать связанным себя с ними «железными» обязательствами. Не таков ли Ленин? Отличие только в том, что Ленин решился противостоять Ордену и вести свою игру. Политическое завещание было ответным ударом Ленина, и оно предвещало закат политической карьеры в России масонской троицы.

Если же возвратиться к проблеме, поставленной Бердяевым в статье «Духи русской революции», то после раскрытия нами тайны псевдонима вождя можно без труда расставить в ней все точки над «i». Свои духовные начала и Герцен, и Чернышевский, и Плеханов, и Ленин возводили к «героям нашего времени», тем «лишним людям», которых так любовно описали наши классики и которых так дотошно анализировали советские литературоведы. Ленин — типичный «лишний человек». За исключением периода руководства страной он никогда не работал. В анкетах Владимир Ильич неизменно указывал, что он литератор. Но писательством на жизнь не зарабатывал. Не случись мировой войны и Февральской революции, Ленин скис бы точно так же, как Онегин, Печорин, да и все предшествовавшие ему герои своего времени. Все они мучились и страдали оттого, что при всех своих выдающихся способностях не видели цели, достойной их высочайшей внутренней самооценки. В отличие от них, Ленин еще в тридцать лет обозначил ее предельно ясно и конкретно — дожить до социалистической революции. И он дожил!

Глава 16

Шифрованные псевдонимы Иосифа Виссарионовича

В постперестроечное время Иосиф Виссарионович стал, пожалуй, наиболее популярным персонажем исторической беллетристики. Сотни статей и десятки книг посвящены ему. Похоже, что наступило время, когда ученые самых разных взглядов решили по-настоящему разобраться в том уникальном явлении, которое окрестили «сталинизмом». Образ кровожадного диктатора с весьма ограниченными умственными способностями, который создали и всячески пропагандировали заправилы «желтой прессы», может быть сдан в архив за полной ненадобностью. Сталин предвидел все это. Незадолго до гибели он говорил: «Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора. Но ветер истории безжалостно развеет ее…»

Это предсказание сбывается. После почти полувекового периода тенденциозных оценок и крайне поверхностной критики вдруг обнаружилось, что и дело вождя, и его опыт заслуживают самого пристального и глубокого изучения. Для подавляющего большинства исследователей сегодня совершенно очевидны не только негативные, но и положительные стороны правления Сталина. Ясно также, что это была фигура мирового масштаба, рядом с которой в ушедшем двадцатом веке можно поставить очень и очень немногих. Иосиф Виссарионович умел решать задачи высшей категории сложности, он был гроссмейстером политической игры. В конечном итоге он переиграл и Гитлера, и Троцкого, и Рузвельта, и Черчилля, и Трумэна (четверо последних масоны и действовали в интересах их интернационального сообщества). Уже одно это говорит о высочайшем уровне его интеллектуальной подготовки и дипломатических способностей. Октябрьский переворот и Вторая мировая война — два ключевых события двадцатого века. И если первое неразрывно связано с именем Ленина, то второе, бесспорно, обессмертило заслуги Сталина перед человечеством. Подобно другим гениальным полководцам-триумфаторам — Навуходоносору, Александру, Цезарю и Аттиле, — его имя будет жить в веках. Тот же Жуков был великий воин, но он был исполнителем вполне определенной стратегии главнокомандующего, который видел намного дальше и глубже его. Сталин ощущал себя фигурой мировой истории. Точно так же и люди сталинского окружения, «холопы» из Политбюро, благоговевшие перед генсеком. Что было, то было: Сталин — колосс на «стальных ногах», выковавший сам себя и пришедший к власти за счет своих недюжинных способностей. Такие люди рождаются нечасто, это в полном смысле сверхчеловек. Но ощущал ли себя таковым Иосиф Виссарионович? Включал ли сам себя в число избранных?

Не мы первые обращаемся к этой теме, и существуют сочинения, затрагивавшие эти вопросы. К их числу относится, в частности, исследование Вильяма Похлебкина «Великий псевдоним», представленное в Интернете (www.stalinism.newmail.ru). Знаменитый автор кулинарных книг попытался заглянуть в душу Иосифа Виссарионовича. «Как случилось, что И. В. Джугашвили избрал себе псевдоним «Сталин»? — пишет он. — Каждому должно быть понятно, что ответить на этот вопрос одной-двумя фразами невозможно. Но не каждый поймет, что вопрос этот долгие годы представлял собой загадку. И раскрыть ее тайну никому еще не удавалось». Отчасти это было связано и с личным пожеланием вождя. В 1949 году в период борьбы с «космополитами», когда в газетах стали сообщать подлинные фамилии еврейских писателей, поэтов, журналистов, Сталин публично выступил на одном из совещаний и осудил тех, кто раскрывал литературные псевдонимы, подчеркнув, что это недопустимо. В этом «особом мнении» советские историки увидели намек на то, что и вопрос о псевдонимах самого Иосифа Виссарионовича не должен обсуждаться никоим образом. Дисциплинированные советские ученые не посмели нарушить это «табу» и в более поздние времена, когда гнева тирана можно было уже не бояться. Похлебкин первым предложил рассматривать вопрос о великом псевдониме великого человека как научную проблему, и в этом его несомненная заслуга.

Общее число выявленных в настоящее время сталинских псевдонимов равно 31. Среди них, безусловно, выделяются только два — Коба и Сталин. Под первым он вошел в историю революционной борьбы на Кавказе. Традиционно считается, что этот псевдоним Иосиф Виссарионович заимствовал у героя романа «Отцеубийца» грузинского классика А. Казбеги, которого также звали Кобой. Литературный Коба был горцем-абреком и видел смысл жизни в борьбе за независимость родины. В связи с этим Похлебкин замечает, что образ героя-одиночки вряд ли мог привлечь молодого Иосифа. Все известные факты его политической биографии говорят, что он старался выступать в роли организатора и координатора действий, но не был героем-«суперменом» вроде Камо. Сталин прославился своими методичными и продуманными действиями, его работа внешне не выглядела яркой и броской, но была внутренне содержательна. Его речи не зажигали, но околдовывали. Кроме того, Иосиф Виссарионович обладал имперским мышлением и ни о какой независимости или о привилегированном положении Грузии никогда не думал. Да и равняться на героя второсортного романа было не в его стиле, слишком мелко! У великих людей и причуды необычные. А псевдоним — это фирменный знак личности, ее сущностное выражение. Сталин мыслил себя в ряду царей и пророков, а не ратных богатырей и героев-авантюристов. Поэтому нам более по душе другая версия относительно происхождения псевдонима «Коба», предложенная самим Похлебкиным и ориентирующаяся на прояснение глубинного смысла этого имени и его символизм.

«Так, если исходить из того, что Коба (Кобе, Кова, Кобь) взято из церковно-славянского языка, то оно означает — волховство, предзнаменование, авгура, волхва, предсказателя…

Если же исходить из того, что это слово — грузинское и означает имя, то Коба — это грузинский эквивалент имени персидского царя Кобадеса, сыгравшего большую роль в раннесредневековой истории Грузии.

Царь Коба покорил Восточную Грузию, при нем была перенесена столица Грузии из Мцхета в Тбилиси (конец V века), где она и сохраняется в течение 1500 лет неизменно.

Но Коба не просто царь из династии Сасанидов, он — по отзыву византийского историка Феофана — великий волшебник. Обязанный в свое время своим престолом магам из раннекоммунистической секты, проповедовавшей равный раздел всех имуществ, Коба приблизил сектантов к управлению, чем вызвал ужас у высших классов, решившихся составить против Кобы заговор и свергших его с престола. Но посаженного в тюрьму царя-коммуниста освободила преданная ему женщина, и он вновь вернул себе трон. Эти подробности биографии царя Кобы кое в чем (коммунистические идеалы, тюрьма, помощь женщины в побеге, триумфальное возвращение на трон) совпадали с фактами биографии Сталина. Более того, они продолжали совпадать и тогда, когда Сталин расстался с этим псевдонимом, ибо в 1904–1907 гг. Сталин не мог, конечно, предвидеть 1937–1938 гг., но он знал, что его двойник царь Коба в 529 г. (за два года до смерти) зверски расправился со всеми своими бывшими союзниками — коммунистами-маздакитами…

Нет никакого сомнения, что исторический прототип, послуживший основой для псевдонима «Коба», т. е. царь-коммунист Кобадес, импонировал Сталину как государственная и политически сильная, значительная личность, и кроме того, обладал в своей биографии чертами, поразительно сходными с биографией и психологией самого Сталина».

Согласимся, что гипотеза Похлебкина задает совершенно иное настроение в восприятии фигуры вождя. Человек, выбравший для себя запредельные ориентиры, и ведет себя по-другому. Помимо таланта и способностей для достижения успеха, необходима еще и психологическая устойчивость, уверенность в своем высоком предназначении. Здесь всего один шаг до разного рода мистических предощущений, но славу и известность действительно обретают только те, кто смолоду верил в свою звезду. С этой точки зрения и повороты в судьбе нашего героя следует воспринимать как последовательные шаги к осуществлению юношеской мечты. К примеру, годы в семинарии были чрезвычайно важны для формирования личности вождя, его знакомства с духовными основаниями мира. Однако пребывание там носило для него вспомогательный характер: оно дало необходимое образование и вместе с тем предопределило выбор будущей деятельности. Юноша решил не молиться за счастье своего народа, а ковать его совсем иными методами. Шаг решительный, поскольку броситься в море неизвестности не так-то просто. Но ведь он был продиктован каким-то внутренним переломом!

Псевдоним «Коба» позволяет открыть его причину, выявить то направление духовного развития, которое предопределило революционный выбор Иосифа. Не чтение мало чем примечательного грузинского романа, а изучение персидской истории, знакомство с древними религиозными учениями и размышления о новом переустройстве мира толкнули юношу на разрыв с семинарией. Напомним, что маздакизм — это религиозно-философское учение, распространившееся в Иране и соседних с ним странах в раннее Средневековье. Оно названо по имени руководителя движения Маздака. Его последователи считали, что в основе мирового процесса лежит борьба между добрым, светлым началом и темным, злым. Они призывали к борьбе с социальным неравенством, отождествлявшимся со злом. В размышлениях об основах христианства Иосиф Джугашвили окунулся в мир дуалистических ересей, где и нашел себе очень символичный и многообещающий псевдоним. Как известно, во всякое дело он вникал тщательно.

Поэтому можно утверждать, что семинарию покидал не новообращенный атеист, не безудержный поклонник материалистических принципов мироздания, а подвижник коммунистической идеи, нашедший «слабину» христианских догматов и ощутивший в себе силу утверждать отличные от них принципы.

Имя «Коба» вдохновляло Иосифа Виссарионовича и настраивало на борьбу за утверждение лидерства в партии. Но у этого псевдонима была и отрицательная черта. Он имел восточные корни и был хорош для революционера только на Кавказе. В России же он выглядел нарочитым и непривычным. Кстати, в этом смысле очень неудачен псевдоним Льва Бронштейна. Фамилия Троцкий абсолютно неблагозвучна. Возникла она в голове неистового революционера, вероятно, как искажение слова «Троица» и связана с имевшимся у него опытом каббалистической практики. Говоря «Троцкий», русские люди, по мысли обладателя этой фамилии, как бы исполняли обряд глумления над святым для каждого православного словом. Иосиф Виссарионович же преследовал совершенно иные цели. Его псевдоним должен был помогать своему хозяину и внушать всем окружающим уважение. В качестве наиболее приемлемого заменителя Кобы он остановился на фамилии «Сталин».

В начале 20-х годов в партийной среде и особенно среди интеллигенции было распространено мнение, что «Сталин» — это простой перевод на русский язык грузинского корня его фамилии — «Джуга», что якобы означает «сталь». Такое мнение бытовало все советское время и было многократно упомянуто в литературе о Сталине. Вот почему вопрос о происхождении псевдонима «Сталин» был как бы автоматически снят заранее, поскольку считалось, что происхождение это известно и что оно вполне стандартно, тривиально. Однако это не только не так, но и является прямой выдумкой, не имеющей под собой никакого основания. Дело в том, что, как отмечает Похлебкин, сами грузины просто не знают, что означает слово «джуга», ибо слово это очень древнее. Звучит оно вроде бы по-грузински, но вот значение его утрачено.

Другое распространенное толкование предполагает соотносить псевдоним вождя со словом «сталь». Так, Анри Барбюс, не скрывая восхищения, писал: «Это — железный человек. Фамилия дает нам его образ: Сталин — сталь. Он несгибаем и гибок, как сталь». Конечно, можно, доверившись гипотезе французского писателя, остановиться на этом объяснении и перестать фантазировать на сей счет. Но это будет в корне неверно. Да, для руководителя партии, призванного сплотить всех своих подчиненных в единый стальной кулак, эта фамилия выбрана исключительно удачно. Только станет ли менять человек свой шифрованный, обладающий тайным смыслом псевдоним на вполне заурядную фамилию, пусть даже порождающую широкие ассоциации? Нет, нет и еще раз нет! В имени «Сталин» заключена тайна не менее значимая, чем в случае с Кобой.

Иосиф Джугашвили первый раз подписался новым псевдонимом «К. Сталин» в январе 1913 года при публикации первой крупной теоретической работы «Марксизм и национальный вопрос». От старого псевдонима «Коба» Сталин сохранил только один инициал. Он как бы служил «связующим звеном» с предыдущим периодом его революционной деятельности, который можно назвать кавказским. В марте 1908 года Сталин был сослан в Сольвычегодск. Затем был побег и новая ссылка туда же, так что в общей сложности на Русском Севере Иосиф Виссарионович прожил 2 года и 9 месяцев. Вильям Похлебкин считает, что именно во время северных ссылок Иосиф Виссарионович «превратился» в того Сталина, который впоследствии триумфально взошел на вершины власти. Он пишет: «Здесь, на Севере, оторвавшись наконец от закавказской среды и интриг, Сталин впервые чувствует, что собою представляет Россия, какой огромный морально-политический потенциал для революции составляют здешние русские люди, глубоко чистые душой, кристально честные, искренне чуждые всяким капиталистическим соблазнам, готовые к самопожертвованию и беспредельному терпению. Сталин впервые, таким образом, сталкивается с русским коренным народом и осознает, что симпатии этого народа ему будет довольно легко завоевать, ибо народ этот доверчив, открыт и готов жертвовать собой ради светлой идеи и ради того, кто кажется ему умнее, сильнее и решительнее его самого. А это открывает совершенно новые перспективы и в революционной работе, и в революционной карьере самого Кобы».

Похлебкину вторит Алексей Меняйлов, автор книги «Сталин: прозрение волхва», который в довольно раскованной манере пробует доказать, что в Сольвычегодске Сталин пережил инициацию (духовное преображение), то есть окончательно осознал свою принадлежность к числу избранных — хранителей тайного знания или, в меняйловской терминологии, волхвов. Если Похлебкин не выходит за рамки рациональных марксистских категорий, то Меняйлов упирает на мистические переживания, изменившие Кобу. При этом писатель идет существенно дальше своего предшественника и глубже вникает в суть сталинской метаморфозы. Он совершенно справедливо замечает, что «переход от «Кобы» к «Сталину» — вовсе не перпендикуляр в восприятии Сталина, как утверждает Похлебкин, а именно уточнение, внутреннее развитие, углубление взаимооотношений с собственным подсознанием, возможно, и с разумом». В финале своего исследования Похлебкин в самом деле сбился с правильного пути и написал, что имя «Сталин» — производная от фамилии какого-то безвестного переводчика Сталинского. Этот вывод в значительной степени снижает ценность его сочинения. Стоило ли городить огород, чтобы заключить поиски такой откровенной глупостью? Это и имеет в виду Меняйлов, когда говорит о «перпендикуляре в восприятии Сталина». Правда, сам он также не сумел разгадать тайну великого псевдонима, хотя суть его обозначил идеально.

Не стоит забывать и про еще один мистический момент: в декабре 1912 года Сталину исполнилось 33 года. Это возраст Христа. Илья Муромец отчего-то сидел сиднем не двадцать, не сорок годков, а ровно тридцать лет и три года. Видимо, это связано с тем обстоятельством, что тридцатилетие служит важным рубежом в выборе своего собственного пути. В тридцать лет увидел свой пророческий сон Гитлер, примерно в том же возрасте бесповоротно поверил в себя Ленин. Также и со Сталиным. В 1912-м, решающем для себя году он проявляет чудеса работоспособности. Его, безусловно, вдохновляет, что в январе по ходатайству Ленина он введен в состав Русского бюро ЦК РСДРП (б) и в ЦК в целом. Оказавшись в Петербурге, Сталин с конца февраля развивает кипучую деятельность по подготовке к выпуску первого номера «Правды», что и происходит 22 апреля 1912 года (ко дню рождения Ленина — тонкий ход хитроумного кавказца!). В тот же день Сталина арестовывают и ссылают подальше от Петербурга, в самую глушь — Нарымский край. Но Сталин вскоре бежит оттуда, причем осуществляет побег блестяще. Сам Иосиф Виссарионович настолько гордился им, что даже рассказывал о нем после революции: Сталин настолько располагал к себе ямщиков на сибирских трактах, что ни один из них не выдал беглеца полиции. Причем «расплачивался» с ними политзаключенный не деньгами, а душевным разговором и «аршинами» водочки (числом полных рюмочек, умещавшихся на досочке длиной в 71 сантиметр).

Возвратившись в Петербург в середине сентября, Сталин вновь с головой окунается в работу. По указанию Ленина он готовит выборы от рабочей прослойки в IV Государственную Думу, в октябре пишет «Наказ депутату», одобренный Лениным, а в ноябре и декабре не только ведет интенсивную переписку с Лениным, но и дважды выезжает на встречи в Австро-Венгрию и в Краков. Тогда же он по прямому заданию вождя начинает работать над статьей «Марксизм и национальный вопрос». Вторая, декабрьская встреча с Лениным происходит накануне дня рождения Иосифа Виссарионовича и Рождества. Сталин прибывает вместе с депутатами Думы, и его 33-летие приобретает исключительно торжественный характер: он может подвести буквально победные итоги определяющего года своей жизни:

1) удачный побег;

2) избрание в ЦК партии;

3) избрание большевиков в Думу;

4) выпуск «Правды»;

5) открытое одобрение и благожелательное отношение самого Ленина к сталинской работе в области марксистской теории (Владимир Ильич неоднократно дает высокую оценку талантливому грузину в письмах Горькому, Луначарскому и Каменеву).

Все эти достижения, конечно же, придавали особенную веру в себя и в свои будущие успехи. Естественно предположить, что псевдоним «Сталин» служил отражением этих ощущений, магическим словом, окруженным мистическим ореолом. В связи с этим имеет смысл немного поговорить об отношении Сталина к мистике. Крайне любопытные сведения на этот счет приводит Алексей Виноградов в книге «Тайные битвы XX столетия». Так, по личному распоряжению вождя из Ленинграда в Москву в 1930 г. была перевезена некая Наталья Львова. Потомственная ведьма, она использовала в своей практике, по воспоминаниям Анны Ахматовой, огромный спектр колдовских принадлежностей — от ритуального кинжала атаме до высушенных лапок неведомых птиц. Этот набор для выполнения обрядов черной магии она всякий раз брала с собой, когда ее вызывал Сталин. И всякий раз результатом этих таинственных визитов колдуньи были кадровые перестановки в руководстве большевиков. Известно также, что обращался вождь к экстрасенсу и «провидцу» Вольфу Мессингу.

Современный знаток оккультизма Б. Тулин-Шапиро сообщает другую, не менее интересную деталь из жизни «вождя народов». Сталин дарил на память гостям и знакомым только одну свою растиражированную фотографию, на которой он — вполоборота, сощурившись, раскуривает трубку. Почему Иосиф Виссарионович остановился на этом изображении как подарочном? Все объясняется очень просто: оно не годилось для энвольтования (магический обряд воздействия на изображение или куклу конкретного человека при помощи иглы с целью пробить «ауру» реального прототипа, нанести ему физический вред, вплоть до смерти). Глаза Сталина (самое уязвимое в магическом смысле место у человека) на том снимке прикрыты, а «внешний энергетический контур» защищен огнем.

Вообще у вождя проявлялись странные для лидера «воинствующих атеистов» интересы. Так, он штудирует книгу Анатоля Франса «Диалоги под розой», и, судя по многочисленным пометкам, игра с оккультным значением розы как символом тайны ему явно импонирует. Он читает о «душе, флюидах, эфире» и прочих не соответствующих материализму вещах, обводит кругом — знаком солнца фразу о тайном солнцепоклонничестве Наполеона.

В одном из своих выступлений Сталин сделал весьма откровенное признание: «От звания ученика, через звание подмастерья к званию одного из мастеров нашей революции — вот какова, товарищи, школа моего революционного ученичества» (Сталин И. В. Сочинения. Том 8. М.: 1948. С. 175). В этой фразе Иосиф Виссарионович воспользовался масонской терминологией, обозначив тем самым свое знакомство с темой закрытых обществ и тайных союзов. Тема «Сталин и масоны» до сих пор остается слабо разработанной и во многом неясной. Однако и в ней есть уже существенные наработки. Как оказывается, Сталин был некогда хорошо знаком с Гурджиевым. Они оба закончили одну семинарию в Тифлисе. Затем молодой Джугашвили стал фактически «духовным учеником» Гурджиева и даже жил, «просвещаясь», у него на квартире. К тому времени «учитель» успел много попутешествовать по Востоку, изучив опыт тамошних мистических школ. В 1905 г. этот мистик окунается в революцию. Он участвует в деятельности боевой группы… опять же вместе с верным Джугашвили.

В книге Гурджиева «Встречи с выдающимися людьми», которая читалась в узком кругу его учеников, была глава «Князь Нижарадзе», впоследствии почти вся уничтоженная по личному указанию автора. Это было сделано из-за некоего «щепетильного эпизода», воспроизведя который в книге Гурджиев «нарушил правила одного из «братств», где ему помогали и где его учили» (См.: Жуков Д. А. Таинственные встречи. М., 1992. С. 58). «Князь Нижарадзе» — один из псевдонимов Сталина, с документами на это имя его арестовали во время первой русской революции. Вывод отсюда, думается, следует однозначный: у Иосифа Виссарионовича и Гурджиева были особые отношения, которые не следовало афишировать. Как известно, Гурджиев руководил тайной организацией «Единое трудовое братство». Видимо, какие-то тайны этого «братства» и приоткрыл неосторожно Гурджиев в своей книге. А то, что они затрагивали личность «князя», убеждает нас в знакомстве Иосифа Виссарионовича с работой гурджиевской ложи. Символом брата в ней служила красная роза с лепестком белой лилии и крестом, означающая полную гармоничность. Этого указания вполне достаточно, чтобы понять, почему Сталин интересовался книгой Франса.

Связи «мастера» и «ученика», похоже, сохранились и после того, как последний обосновался в Кремле. В 1922 году Гурджиев приобрел старинный замок невдалеке от Парижа. Откуда появились такие огромные деньги у нищего эмигранта? Кто помогал ему? Д. А. Жуков проясняет эту ситуацию, когда сообщает, что официально в этом замке «лечили пьяниц и наркоманов, а неофициально — продавали нефтяные промыслы в советском Азербайджане… и еще кое-чем занимались». Это «кое-чем», на которое профессионально тонко намекает старый чекист, обозначает тайные операции советской агентуры. Прикрытием ее и выступал гурджиевский «Институт гармоничного развития человека».

Итак, мы теперь вполне готовы приступить к расшифровке великого псевдонима. Идея, заключенная в нем, весьма проста, но ведь все гениальное просто! Давайте запишем слово «Сатанаил». По древнееврейски оно означает «Сатана-бог». А теперь будем из букв, образующих это имя, составлять всевозможные слова. Обычное каббалистическое упражнение, только среди различных вариантов обнаружится слово «Сталин». Вот и разгадка псевдонима. Сталин — это Сатанаил, или Сатана-бог. Неожиданно, не правда ли? Но ведь мы же с самого начала предупреждали, что Иосиф Виссарионович — личность необыкновенная. Ученик Гурджиева, в личной библиотеке которого было 15 000 книг! Увлекшись в свое время историей ранних коммунистических движений (помните про царя Кобадеса и маздакитов!), Сталин, разумеется, прочитал и про их более поздних последователей — богомилов.

Богомильство (по имени вождя Богомила) — еретическое движение, возникшее на христианской почве. Оно зародилось и развивалось на Балканах в X–XIV веках, а в более позднее время, вплоть до XVII века, существовало как секта. Злое и доброе начало богомилы считали порожденным от высшего, особого верховного Существа и притом так, что носитель зла Сатанаил был старшим его сыном, а добрый Иисус — младшим. Все вместе они составляли Троицу, над которой, как предполагалось, витает еще вторая, явно гностическая, из Бога, Слова и Духа святого. Троица столь же духовна, как и само Существо, которое пребывает бестелесным, но человекоподобным. Сатанаил властвует над миром видимым. Полный гордости, он возмутил ангелов против Бога, отца их, и последний принужден был низвергнуть дерзких с неба. Сатанаил только этого и ждал. И вот он, довольный видимым успехом своих замыслов, основывает из новых подданных новое царство, мир телесный. Из материи, при помощи земли и воды, он создает Адама. Первый человек уперся ногой в землю, и из ноги его истекла влажность, принявшая форму змея, затем потек духовный эфир, но свойства нечистого; Сатанаил думал обратить его на человека, но он попал в змея. Тогда Сатанаил обратился с молитвой к верховному Богу и просил Его дать ему одну из запасных душ. Потом понадобилась еще одна для Евы. Но прежде чем допустить Адама до Евы, Сатанаил сам совокупился с ней. Сын Евы Каин и дочь Каломена были плодом этого совокупления; в них семя великого нечестия. От Адама Ева родила Авеля. Если тело людей губительно, то в душах наследственно продолжает присутствовать часть небесного эфира, как ни старается мрачный Сатанаил ввести род человеческий в гибельное падение.

Чтобы пресечь происки Сатанаил а, Господь послал на землю другого своего сына, Христа, чье имя Слово или архангел Михаил. Он вселился в одного из ангелов, в Марию, и, пройдя через ее ухо, остался чист и свят по-прежнему, с тем же небесным, призрачным телом, чуждым земных ощущений. Он погиб ради спасения людей, долго гонимый и, наконец, убитый своим могучим братом. Снизойдя в ад, Иисус приковал Сатанаила, но не избавил род человеческий от его происков. Отныне людям, дабы достигнуть спасения, необходимо бороться с плотью. Совершив свою спасительную миссию, Иисус вернется к пославшему его, с которым Он и святой Дух сольются воедино, зло исчезнет, никакого иного Бога не станет, кроме бестелесного, но человекоподобного Существа.

Вот такое любопытное перетолкование христианских мифов. Особенно популярным это учение было в славянской Болгарии. Отсюда оно проникло в западные страны, где было почти дословно перенято альбигойцами. Мы можем лишь предполагать, как Сталин относился к мистическим положениям богомильства, но роль Сатанаила ему была явно по душе. Он сам, начиная с конца 20-х годов, единолично руководил возведением прекрасного нового мира, он предопределял путь развития мировой цивилизации и решал ее судьбу после победы в войне. Будучи лидером мировой сверхдержавы, победившей фашизм, он предстал для простых смертных в роли человекобога. В этом смысле можно утверждать, что внутренние ожидания, связанные с выбором псевдонима в 1912 году, сбылись на все сто. Сыграть роль старшего брата Христа — это, как говорится, круто, «высший пилотаж». Эту роль не играл никто в мире, кроме Иосифа Виссарионовича, конечно. И это ключ к разгадке его личности и его этапа правления страной! Выступать для всех олицетворением злых начал, но не быть выше Творца и Зиждителя, ощущать себя старше, опытнее и практичнее своего младшего брата Христа — самоощущение, достойное вождя всех времен и народов! С этой точки зрения совсем по-другому следует оценивать сталинское «ха-ха!» на полях уже упоминавшейся книги Франса по поводу следующей фразы: «Воздают благодарность Богу за то, что он создал этот мир, и воздают ему славу за то, что он создал другой мир, совершенно отличный, где вся неправда этого мира будет исправлена». Здесь в вожде была затронута отнюдь не атеистическая, а богомильская струнка!

Богомилы не были чужды государственных идеалов и утопий. В наших терминах они были коммунисты. Отстаивание веры у них сопрягалось с борьбой за политические права. В одном из обличений про них говорится: «Учат же своих не повиноваться властителям своим, хулят богатых, царя ненавидят, ругают старейшин, укоряют бояр, мерзостью перед Богом считают работать на царя и всякому рабу не велят работать на своего господина». Богомилы те же маздакиты, те же коммунисты-утописты. Отсюда становится ясной и симпатия Иосифа Виссарионовича к их учению, и преемственность псевдониов «Коба» и «Сталин». Только первый был, что называется, поскромнее и кавказского происхождения, а второй глобальным по смыслу и славянским по ареалу распространения. Но учение богомилов, безусловно, своими корнями связано с Персией (маздакитскими краями), поскольку еще Зороастр, решившись смягчить фатальную сторону религии иранских магов, полагал, что искони существовало только одно божество, которое произвело из себя Христа и Сатанаила, доброе и злое начало.

Вследствие своей склонности к скрытности и лицемерию богомилы, всегда обладавшие тактом, умели искусно прятать свой политический цвет, который ничем не обнаруживали, пока не рассчитывали на верный успех. Не напоминают ли эти их этические установки сталинскую линию поведения? Целью земного существования еретиков являлось высшее духовное совершенство. Отказ от собственности и аскетические опыты были для них богоугодным делом. Можно, конечно, махнуть рукой на эти наши параллели, но отрицать, что в быту Сталин решительно отличался от большинства советских руководителей, никто не будет. Анри Барбюс так описывает жилье и быт Сталина в начале 30-х годов:

«Тут, в Кремле, напоминающем выставку церквей и дворцов, у подножия одного из этих дворцов стоит маленький трехэтажный домик.

Домик этот (вы не заметили бы его, если бы вам не показали) был раньше служебным помещением при дворце; в нем жил какой-нибудь царский слуга.

Поднимаемся по лестнице. На окнах — белые полотняные занавески. Это три окна квартиры Сталина. В крохотной передней бросается в глаза длинная солдатская шинель, над ней висит фуражка. Три комнаты и столовая обставлены просто, как в приличной, но скромной гостинице. Столовая имеет овальную форму; сюда подается обед — из кремлевской кухни или домашний, приготовленный кухаркой. В капиталистической стране ни такой квартирой, ни таким меню не удовлетворился бы средний служащий. Тут же играет маленький мальчик. Старший сын Яша спит в столовой, — ему стелют на диване; младший — в крохотной комнатке вроде ниши.

Покончив с едой, человек курит трубку в кресле у окна. Одет он всегда одинаково. Военная форма? — это не совсем так. Скорее намек на форму — нечто такое, что еще проще, чем одежда рядового солдата: наглухо застегнутая куртка и шаровары защитного цвета, сапоги. Думаешь, припоминаешь… Нет, вы никогда не видели его одетым по-другому — только летом он ходит в полотняном костюме. В месяц он зарабатывает несколько сот рублей — скромный максимум партийного работника (полторы-две тысячи франков на французские деньги)».

В 1927 году, по воспоминаниям начальника охраны, дача Сталина не имела ни удобств, ни прислуги, и он с семьей приезжал туда на выходные с приготовленными бутербродами. И впоследствии его пренебрежение к быту сохранилось: он не имел практически никаких личных вещей, даже лишней пары обуви или какой-то одежды. Единственным его богатством была огромная библиотека. Не выглядит ли это сознательное пренебрежение бытовыми удобствами неким ритуалом, стремлением обрести статус «совершенного» в рамках богомильской или какой-нибудь другой дуалистической традиции? Кстати, в письме Надежде Аллилуевой, написанном во время лечения на Кавказе 14 сентября 1931 года, Сталин ласково называет свою дочь Светлану Сатанкой, то есть дочерью Сатаны. Да и самый первый псевдоним Иосифа Виссарионовича — Бесошвили, если только считать его корень русским, а суффикс грузинским, означает «сын беса». Круг замкнулся: что первый псевдоним, что последний — все едино! Удивительно легко и просто объясняется и страсть Сталина работать по ночам — когда еще трудиться сыну Дьявола?

Немецкий прозаик Эмиль Людвиг, публиковавший в тридцатых годах документальные портреты исторических деятелей, спросил однажды у Иосифа Виссарионовича: «А верите ли вы в судьбу?» На это Сталин ответил: «Нет, не верю. Большевики, марксисты в судьбу не верят. Само понятие судьбы, понятие «шикзаля» — предрассудок, ерунда, пережиток мифологии, вроде мифологии древних греков, у которых богиня судьбы направляла судьбы людей». Но писатель не унимался: «Значит, тот факт, что вы не погибли, является случайностью?» И услышал в ответ: «Имеются и внутренние и внешние причины, совокупность которых привела к тому, что я не погиб. Но совершенно независимо от этого на моем месте мог быть другой, ибо кто-то должен был здесь сидеть. «Судьба» это нечто незакономерное, нечто мистическое. В мистику я не верю. Конечно, были причины того, что опасности прошли мимо меня. Так называемая судьба тут ни при чем».

Что же это за причины? Может быть, постоянное сопоставление себя с Сатанаилом, утверждение в себе статуса сверхчеловека и способного перешагнуть через общепринятые догматы поведения? В 1914 году, находясь в очередной раз в ссылке в Туруханском крае, Сталин совратил несовершеннолетнюю Лидию Перепрыгину и жил с ней в течение двух с лишним лет. Девушке было 14 лет. Не вдаваясь в суть этой уголовной истории (из-за особых условий Севера в ней можно найти и смягчающие обстоятельства), обратим только внимание, что она сродни той, что произошла у Ставрогина с Матрешей. Правда, Лидия впоследствии вышла замуж и была многодетной матерью, но ведь со Сталина-то это вины не снимает! Он не повесился, подобно Ставрогину. Более того, надо полагать, что он втайне даже гордился своим поступком. В нем было нечто экзотическое и фатальное (пусть сам Сталин и говорил, что не верит в судьбу). У самого Полярного круга, как раз в тех широтах, где наши древние пращуры мыслили свой рай, воплощенный Сатанаил открыл тайну познания добра и зла малолетней «Еве». Согласимся, что у Сталина были причины обожествить свое преступление. Он преступил человеческий закон, и никто его не наказал. Сам Дьявол, казалось, помогал ссыльному и торжествовал вместе с ним. Слаб оказался герой Достоевского. Но там, где споткнулся аристократ, прошел бывший семинарист Коба. Прошел легко и свободно, как и положено Сатанаилу, прошел прямиком к аду…

Сталин не был атеистом. Он категорически запрещал выписывать в свою личную библиотеку атеистическую литературу, брезгливо называя ее «антирелигиозной макулатурой». Как и всякий теист (то есть не атеист), он думал и о посмертном существовании. В книге Франса он отчеркнул на полях фразу: «Есть люди, которые больше боятся небытия, чем ада». Что в ней затронуло Иосифа Виссарионовича? Ад страшен, но это все-таки существование, жизнь после жизни. Но небытие — это абсолютное Ничто. Сталин хотел победить Ничто. Проект постройки Мавзолея, который приписывают волеизъявлению народа, на самом деле придуман им! Придуман с единственной целью: оказаться впоследствии внутри этого Мавзолея и гарантированно победить это Ничто. Остаться в этом мире, который, по его мнению, создал вовсе не Бог…

Глава 17

Сталин и мировая революция

Мировая революция… Адская идея, которая «перепилила» Россию пополам. Русский народ легко увлечь: напомните ему о «золотом веке» человечества, о молочных реках с кисельными берегами, которые потекут, если только немного перестроить человеческое общество. Мы романтики, мы наследники лучших сказок человечества, и нам ли не верить в возможность воссоздания рая на земле? Тем более что если нашему мужику сказать, что задача невыполнима, то он обязательно примется за нее. Американец благоразумно отойдет в сторону, немец вовремя скумекает и остановится, китаец выберет промежуточный вариант, но русский вгрызется в нее со всей силой и не успокоится, пока не решит ее и не убедится лично, что его надули. Вот так: мы простодушны и доверчивы, но идеалы не продаем и не предаем. И коней на переправе не меняем.

Равенство — так для всех людей на земле, иначе и не стоило бы ввязываться в революцию. Эта мысль жила и будораживала умы русских людей, воспринявших идеалы революции. Так устроено наше сознание, идея мировой революции сродни нам. Другое дело, что понять ее гибельность для России и для русского народа было не просто. Только пройдя все катаклизмы XX века, русские могут вполне осознать это.

Мировая революция гарантировала ее вождям власть над миром, но власть эта от Дьявола. Вспомним третье искушение Дьявола, отвергнутое Христом: «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» (Матфей 4: 8—10). Все тираны и правители, стремящиеся к мировому господству и переделу зон влияния, попадают, образно говоря, в лапы Дьявола.

Мировая революция — искушение, дьявольское наваждение, которое исковеркало жизнь не одного поколения наших соотечественников. Прозрение наступало медленно, и борьба с этим революционным бесовством по существу была главным содержанием внутрипартийной борьбы. Идеологом мировой революции был Троцкий, а после его отъезда из страны — ближайшие последователи. По другую сторону партийных баррикад находилась команда Сталина, ратовавшая за построение социализма в отдельно взятой России. Отношения между двумя этими группировками были чрезвычайно сложными и запутанными. Обе, насколько возможно, апеллировали к трудам Ленина и отстаивали право называться последователями Ильича, «верными ленинцами». Каждая группа старалась также перетянуть на свою сторону руководство Коминтерна, главным образом, за счет кооптирования в него своих сторонников.

Разумеется, эта схема партийных разборок является очень упрощенной, если не сказать примитивной. Были периоды, когда баррикады разбирались и бывшие оппозиционеры становились соратниками. Правда, только на время, как правило, весьма недолгое. Но это было. Бывали и разлады внутри команд, когда «отщепенцы» изгонялись из власти или примерно наказывались и лишь потом возвращались к хозяйскому столу. Бывало и так, что Сталин со своей центристской позицией оказывался как бы между двух огней и вынужден был искусно лавировать. Но в целом двухполюсная схема достаточно хорошо отражает внутрипартийную обстановку, царившую в СССР.

О сути своего видения пути развития СССР Сталин открыто заявил в докладе «К итогам работы XIV конференции РКП (б)», сделанном 9 мая 1925 года. Ключевой насущной целью он признал индустриализацию. Но заодно Иосиф Висарионович постарался сыграть не только на разуме, но и на чувствах наиболее ортодоксальных коммунистов, остававшихся в душе противниками НЭПа. Сталин отважился даже установить, ссылаясь на Ленина и прикрываясь его авторитетом, примерную дату победы пролетарской революции; ее наступления можно было ожидать через 10–20 лет «правильных отношений с крестьянством».

Так Сталин на практике начал осуществлять ту линию поведения, которую определил для себя еще в марте 1922 года в статье «К вопросу о стратегии и тактике русских коммунистов». Главное — составить «план организации решающего удара в том направлении, в котором удар скорее всего может дать максимум результатов». Поэтому он и принял индустриализацию как генеральную линию партии и страны. Ну а способ ее осуществления, полагал он, подскажут конкретно-исторические условия. Пока же средства можно получать, опираясь на союз с середняком и вытесняя кулака.

Остановимся хотя бы ненадолго и задумаемся, что же воспрепятствовало претворению в жизнь этой разумной и взвешенной программы? В 1926–1927 гг. группа Сталина успешно переиграла троцкистскую оппозицию. Перемены в хозяйственной жизни страны партия постановила проводить постепенно и в соответственно с заранее продуманным планом. Что же разрушило все эти идиллические проекты? Или, по-другому, по какой причине Сталин санкционировал геноцид русского народа во время коллективизации?

Авантюра «великого перелома»

История коллективизации таит в себе загадку — почему партийный пленум в ноябре 1929 года, нарушая формулировки недавнего съезда (декабрь 1927 года) о сбалансированном развитии сельского хозяйства, одобрил форсированную коллективизацию?

Размышляя о предпосылках погрома крестьянства, наивно полагать, что Сталин не предвидел разрушительных следствий объявленной политики (уже был пример насильственной продразверстки и массовый мор людей в Поволжье). Точно также нелепо связывать «великий перелом» со злой волей восходящего к власти диктатора. Решительность в перемене политики предполагает предельно вескую причину.

Современные исследователи периода коллективизации (историки, писатели, публицисты) сосредотачивают внимание преимущественно на внутриполитических событиях и партийных дискуссиях. Но обратим внимание на то, что сверхжесткая коллективизация была санкционирована на следующий месяц после начала мирового экономического кризиса, отсчитываемого от спекуляций на нью-йоркской бирже в конце 1929 года. Случайно ли совпадение точек временного отсчета двух этих экономических катастроф?

Сопоставим две группы фактов.

1) Во время кризиса страдала экономика аграрного сектора.

В США. Созданное в 1929 году федеральное фермерское управление начало скупку сельскохозяйственных товаров, чтобы не допустить слишком сильного падения цен. К середине 1931 года на правительственных складах скопились огромные запасы. Сосредоточение товаров без надежды на выгодный сбыт оказывало крайне неблагоприятное влияние на рынок. Когда же во второй половине 1931 г. управление прекратило закупки и начало распродажу товаров, это привело к полной дезорганизации сельского рынка.

В 1933 г. Р. Тагвелл (советник президента Рузвельта по проблемам сельского хозяйства) пресек попытки расширения продажи по демпинговым ценам продуктов сельского хозяйства за рубеж, решительно указав, что сбыт продуктов за границей по ценам ниже внутренних подорвет всю внешнюю торговлю и вызовет ответные меры (Н. Н. Яковлев. ФДР — человек и политик. М.: Международные отношения, 1988).

Во Франции. Цены на сельскохозяйственные продукты резко упали (в среднем в два раза), тогда как цены на промышленные изделия снизились гораздо меньше. Производство сельхозпродуктов стало убыточным.

В странах Латинской Америки. Миллионы тонн кофе, зерна, плантационных культур уничтожались.

2) Из СССР было экспортировано хлеба (Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне коллективизации 1927–1932 гг. Под ред. В. П. Данилова и Н. А. Ивницкого. М.: Политиздат, 1989):

1928–1929 гг. — 99,2 тыс. тонн;

1930 г. — 4,84 млн тонн;

1931 г. — 5,18 млн тонн;

1932 г. — 1,8 млн тонн.

Итак, с одной стороны — страны Европы и Америки отказываются продавать зерно по низким ценам, а с другой — в первый же кризисный год СССР почти в 50 раз увеличивает вывоз зерна.

Традиционно рост нашего экспорта объясняют так: «Для закупки промышленного оборудования была нужна валюта. Одним из основных источников ее служил экспорт хлеба. В условиях мирового экономического кризиса цены на зерно резко упали, что, однако, не привело к пересмотру установки на непосильный для страны индустриальный «скачок» (Документы свидетельствуют…). Подобное толкование советской внешней политики требует важного уточнения — кто же все-таки ответствен за падение цен на зерно: СССР или кризис?

Капиталистический деловой мир вначале довольно спокойно отнесся к неурядицам на нью-йоркской бирже. Президент США Г. Гувер вплоть до декабря 1929 г. полагал, что просто «происходит временный спад, вызванный безрассудными спекуляциями». Только в конце марта 1930 г. будущий президент Ф. Рузвельт признался, что «ситуация в экономике действительно серьезная». В Германии первая чрезвычайная экономическая программа была представлена правительством в июле 1930 г. Сталин, видимо, был более информирован о надвигающемся кризисе и настоял на переменах в экономике уже в ноябре 1929 г.

Политика сплошной коллективизации была принята в самом начале кризиса, когда цены на зерно были еще твердыми. Своим громадным экспортом в 1930–1932 гг. СССР сознательно сбивал цены на мировом рынке. Продажа зерна (и леса) по заниженным ценам вносила хаос в хозяйство капиталистических стран, усугубляя беды их экономики и приближая новые революционные выступления. Это заключение подвергает сомнению некоторые общепринятые представления о целях коллективизации.

Во время кризиса западные промышленники охотнее заключали торговые соглашения с Советским Союзом. В крупных капиталистических странах отрасли машиностроения были монополизированы. Цены на их продукцию упали значительно меньше, нежели на сельскохозяйственные товары. Продавая дешево зерно, наше государство покупало импортное оборудование практически по докризисным высоким ценам, из-за чего торговля для СССР оказывалась убыточной. Страна оплачивала нужды индустриализации слишком дорогой ценой (не забудем миллионы загубленных крестьянских жизней), поэтому никак нельзя согласиться с мнением, что беспощадная коллективизация диктовалась, прежде всего, задачами индустриального развития (тогда придется признать, что правительство осуществляло их самым неразумным путем).

Цель «великого перелома» надежно оберегалась от непосвященных. Но угадывается она вполне зримо. Потрясения мировой экономики оборачивались новым импульсом революционных движений. Идея надвигающихся революций очередной раз пленила умы узкого круга лидеров коммунистического движения.

VI конгресс Коминтерна (июль-август 1928 г.) принял программу построения коммунистического общества во всем мире. Программа выдвигала положение о трех основных типах стран (высокоразвитые, большинство стран Европы, колониальные и зависимые страны Азии, Африки и Латинской Америки) и о соответствующих путях перехода к диктатуре пролетариата в каждом из них. XI пленум Исполкома Коминтерна (март-апрель 1931 г.) сформулировал главную задачу коммунистического движения в разгар кризиса. Она заключалась «в завоевании большинства рабочего класса как необходимого условия победы над буржуазией и подготовки рабочего класса к решающим боям за диктатуру пролетариата». В документах XII пленума Исполкома Коминтерна (август-сентябрь 1932 г.) подчеркивалось, что «непосредственной революционной ситуации в главных капиталистических странах еще не сложилось, но уже обозначился переход к новому туру столкновений между классами и государствами, к новому туру революций и войн (выделено автором. — АЛ .)».

Установка на революции, определявшаяся в Коминтерне советским руководством, выступила в кризисные годы приоритетной: ради новых «революций и войн» и затевался «великий перелом». Выработка тактики грабежа крестьян под лозунгами о коллективизации и раскулачивании становилась задачей прикладной — насущной (и потому политически оправданной), но все-таки не главной. «Всеобщая мобилизация» крестьянского зерна и его продажа по заниженным ценам рассматривалась как способ подготавливания революционной ситуации. Цена перелома оказывалась настолько высока, что перед компартиями ставились заведомо завышенные цели, в высокоразвитых странах от них требовали ориентироваться на непосредственное установление диктатуры пролетариата без прохождения промежуточных этапов. Для коммунистов Германии это, в частности, исключило возможность союза с социал-демократами и совместного противодействия фашизму.

Выступая на апрельском пленуме 1929 г., Н. И. Бухарин заявил о совпадении важнейших позиций внутриполитического курса, осуществляемого сталинским большинством, начиная с 1928 г., со многими положениями троцкистской оппозиции. К 1929 г. на руководящие должности были возвращены видные троцкисты. Осудив троцкизм в 1926–1927 гг., партия по существу обратилась к основным его идеям в 1928–1932 гг. Политическая переориентация большинства ЦК (непонятная с точки зрения недавних внутрипартийной и коминтерновской дискуссий по поводу троцкизма) объясняется возрождением концепции мирового «революционного пожара». Победа западноевропейской революции связывалась с активной дестабилизирующей ролью СССР на мировом рынке, максимально возможным вывозом зерна, а следовательно, с насаждением левацких методов управления сельским хозяйством. Планы руководства партии естественно сопряглись с программой оппозиции, что и обусловило воссоединение непримиримых, казалось бы, противников. Точками сопряжения служило не только ненавистное отношение к крестьянству, но и желание подтолкнуть социалистические революции, пусть даже с помощью новых войн.

Для осуществления внутри- и внешнеполитических авантюр в 1929–1932 гг. были выбраны апробированные методы первых лет Советской власти. Сталинское правительство попыталось скопировать советскую внешнюю политику во время капиталистического кризиса 1920–1921 гг. В этот период по указанию правительства «Внешторг» распорядился о вывозе за границу русского зерна в количестве до 500 млн пудов, или 8,2 млн тонн (Шипунов Ф. Великая замятия. Наш современник, 1989, № 12). Продано оно было, надо полагать, по заниженным ценам, так что в результате нарушилась сложившаяся система цен в межгосударственной торговле. Вместо подготовки нового похода стран Антанты европейские правительства вступили в переговоры с Россией (Генуэзская конференция — апрель 1922 г.), дипломатической победой стал Рапалльский договор между РСФСР и Германией. Параллель с политикой времени коллективизации станет очевидной, если вспомнить о жутком голоде, последовавшем в обоих случаях после вывоза зерна из страны, и установлении дипломатических отношений с США в последний кризисный 1933 год.

Однако между двумя отрезками внешнеполитической истории есть и существенная разница. В 1920 г.

Россия находилась в политической изоляции, изнемогая от гражданских боев и разгула интервентов. Экономически страна истощалась лесной и золотой блокадой. Идея ответить на иностранные вторжения демпингом цен на внешнем рынке дала и долгожданный мир, и политическое признание. Совсем другая ситуация предшествовала сплошной коллективизации. 3 октября 1929 г. был подписан протокол о возобновлении дипломатических отношений между СССР и Англией, а в апреле следующего года — временное торговое соглашение. Кризис 1929–1933 гг. был глубже и разрушительнее предыдущего, установившиеся экономические связи между странами рвались как никогда быстро. Централизованная экономика СССР могла эффективно использовать противоречия капиталистических государств. Восстановленное к 1928 г. сельское хозяйство могло при разумной политике не только привольно питать страну, но и сравнительно безболезненно дать средства на индустриализацию. Реальные действия правительства выглядят, таким образом, преступной авантюрой.

Есть одна хорошо проверенная временем примета: если российского лидера хвалят на Западе, то это верный знак, что ничего хорошего для своих соотечественников он не делает. Так вот, в 1929–1933 гг. необычайно вырос международный авторитет Сталина. Беседу со Сталиным 13 декабря 1931 г. немецкий писатель Эмиль Людвиг начал с вопроса: «… допускаете ли Вы параллель между собой и Петром Великим? Считаете ли Вы себя продолжателем дела Петра Великого?» Писатель как бы подсказывал Сталину, с кого ему следует брать пример. Но в это время Сталина справедливее было бы сравнивать с библейским Иосифом, предсказавшим 7 нэповских лет изобилия и 7 последующих годов голода, в течение которых он дочиста обобрал коренной народ.

Будущие историки в деталях разберут закулисные игры банкиров и политиков, парализовавшие мировую экономику, и роль России в них. Но некоторые очевидные положения, открывающиеся при беспристрастном вдумчивом анализе, можно сформулировать уже сейчас. В конце 1929 года Сталин узнал о заговоре ряда международных финансовых воротил с целью отстранения от власти президента Гувера и установления контроля над ведущими американскими банками и страной в целом. Для осуществления этой цели ими был разработан подробный план дестабилизации экономической обстановки в мире за счет спекуляций на нью-йоркской бирже. К Сталину эта информация поступила скорей всего от сторонников Троцкого, который имел обширные связи с крупнейшими банкирами и мог быть в курсе готовящейся акции. Сталин, убедившись в правдивости сообщенных ему сведений, решил воспользоваться ситуацией, инициировав на волне финансового кризиса одну или даже несколько социалистических революций. В целом расчет был вроде бы верный. Сталин, с одной стороны, провоцировал восстание масс, а с другой — надеялся, что во время кризиса упадут цены на продукцию машиностроения и задача индустриализации будет в значительной степени облегчена. Но никаких революций не случилось, и в довершение этого не оправдался расчет на снижение цен на промышленное оборудование и тракторы. В итоге Сталин попал в капкан, расставленный им самим. Он и топил американскую экономику, и одновременно же выручал ее. А расплачивались за все это головотяпство советские люди.

Крупные монополисты восхищенно (!) отзывались о Советском государстве. «Непризнанная политически Россия пришла на помощь американской экономике, находящейся в кризисе», — писал 15 февраля 1930 г. журнал «Бизнес Уик». Только в 1931 г. американские фирмы продали Советскому Союзу около 40 % всего промышленного оборудования, предназначенного на экспорт; на долю СССР пришлось 77,3 % всего экспорта американских тракторов и 57,3 % всех металлообрабатывающих станков, проданных фирмами Соединенных Штатов зарубежным покупателям (Жуков ЮЛ. Дорога длиною в семьдесят лет. М.: Политиздат, 1988). В следующем, 1932 г. американские поставки еще более увеличились и были максимальными за все 30-е годы (Яковлев Н. Н. Указ. соч.).

Завязывая отношения с американскими промышленниками, советская сторона приобретала влиятельных (правда, временных) союзников. Условия торговли с СССР были настолько выгодны для американских корпораций, что руководители «Дженерал моторе», «Дюпон де Немур», «Стандарт Ойл Компани», «Генри Форд» и других монополий боролись за политическое признание СССР (Яковлев Н. Н. Указ. соч.). Советское руководство, в свою очередь (с огромным ущербом для страны), подыгрывало интересам промышленных корпораций: первые торговые соглашения были заключены уже в начале кризиса, так что цены на продукцию корпораций не успели упасть; да и нужны ли были крестьянам ВСЕ 77,3 % экспорта американских тракторов?

Вольно или невольно (это отдельная тема) правительство Сталина в 1929–1933 годы осуществляло перекачку богатств страны Крестьянин в карманы американских банкиров. Решившись спонтанно поддержать курс на мировую революцию, Сталин совершил роковую ошибку. Благо он прекрасно понял это…

Внутренняя логика репрессий

Репрессии второй половины тридцатых годов на первый взгляд не имеют никакой логической подоплеки. Все вроде бы в коммунистическом терроре находит объяснение: и месть дворянам, и расстрелы офицеров, священников, истребление казаков и жертвоприношение крестьян (непролетариев!). Но за что пустили в расход верных ленинцев, героев революционного лихолетья?

Обычно внимание исследователей сосредотачивается на конкретных эпизодах борьбы за власть, заговоре оппозиции, сведении личных счетов и т. д. Исключением на этом фоне является книга доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника Института российской истории Российской академии наук Ю. Н. Жукова «Иной Сталин». Оставаясь на строго документальной почве, автор доказывает, что начиная с 1934 года Сталин последовательно старался удалить от власти слой партократии, который продолжал жить иллюзиями мировой революции, и дилетантов, не способных к управлению народным хозяйством. Неудачная попытка активизировать революционные процессы в капиталистическом обществе вполне отрезвила его, и теперь он мечтал вернуть страну к спокойной жизни и проводить внешнюю и внутреннюю политику, сообразуясь лишь с национальными интересами России. В 1934–1937 г. Сталин выступил как прорусский правитель! И не случайно, что среди арестованных в эти годы огромную долю составили организаторы массовых репрессий и «красного террора».

Провозглашая на XVII съезде ВКП(б) первоочередными вопросы национальной безопасности, Сталин сильно рисковал. Фактически своей позицией он подтверждал обвинения Троцкого и компании в перерождении и бесспорном оппортунизме. Говоря о росте фашизма и о его победе в Германии, Сталин многозначительно заметил: «Господствующие классы капиталистических стран старательно уничтожают или сводят на нет последние остатки парламентаризма и буржуазной демократии, которые могут быть использованы рабочим классом в его борьбе против угнетателей». Какой стремительный разворот, почти что на 180 градусов! От революций и войн к парламентским методам борьбы, декларация той самой позиции, которая до того клеймилась как трусливая и реформистская. Наверняка и в руководстве, и среди простых членов партии нашлось немало тех, кто был не согласен с этими переменами.

В феврале 1934 года в Австрии объединенные силы социал-демократии и коммунистов подняли восстание. На улицах Линца, Вены, Брука и Граца были возведены баррикады, но силы восставших оказались слабыми, и после четырехдневных боев они были разбиты. Около одиннадцати тысяч повстанцев было арестовано, а некоторые руководители боевых дружин казнены. Кремль никакой поддержки восставшим не оказывал и с точки зрения австрийских коммунистов выглядел предателем.

В октябре того же года в северо-западной испанской провинции, Астурии, представители социалистов, коммунистов и анархо-синдикалистов подняли антиправительственный мятеж. За короткое время они сумели собрать пятидесятитысячную армию, состоявшую в основном из шахтеров, и в течение двух недель противостояли хорошо вооруженным проправительственным батальонам. Но вынуждены были капитулировать. И в этом случае реакция Москвы оказалась подчеркнуто отстраненной, как и на события в Австрии. Ни денежных средств, ни оружия, ни профессиональных революционеров в Испанию не отправили. Вместо всего этого давалась лишь обширная газетная информация с непременной ссылкой на зарубежные телеграфные агентства.

Мы уже не говорим о том, что 18 октября под несомненным давлением СССР самоликвидировалась Китайская советская республика, второй реальный очаг мировой революции. Ведя борьбу с армиями национального правительства Чан Кайши, она фактически способствовала расширению зоны агрессии Японии и ее закреплению в Маньчжурии.

В то же самое время был обнародован новый курс Коминтерна, решительно порывавшего со своей одиозной ролью «экспортера революций». Сначала парижская «Юманите», а затем и московская «Правда» опубликовали обращение его Исполнительного Комитета «К Социалистическому Интернационалу. К рабочим и работницам всех стран» с предложением совместных выступлений в поддержку борющегося испанского пролетариата и против поддержки нынешнего испанского руководства правительствами других капиталистических стран. Это была уже совершенно иная, нежели проводившаяся пятнадцать лет подряд, стратегия.

Не менее резким был и поворот СССР во внутренней политике. Он произошел в короткий отрезок времени, последовавший за убийством Кирова и разделивший заявление НКВД от 23 декабря 1934 года: «Следствие установило отсутствие достаточных данных для предания суду Зиновьева и Каменева» — и сообщение прокураторы СССР от 16 января 1935 года, в котором говорилось о найденных якобы доказательствах причастности Зиновьева и Каменева к убийству Кирова. Оба обвиняемых не имели к убийству никакого отношения, но Сталину необходимо было заставить членов ЦК принять новый курс. «Именно в эти двадцать три дня, разделившие два противоречивших друг другу сообщения, — пишет Ю. Н. Жуков, — и произошло то, о чем никто из самых прозорливых противников Сталина не мог даже помыслить. Предельно четко обозначилась смена уже не только внешнеполитического, но и внутриполитического курса. Стало явным, неоспоримым рождение того, что и следует понимать под термином «сталинизм», но без какой-либо предвзятой, личностной, заведомо негативной оценки. Того, что означало на деле всего лишь решительный отказ от ориентации на мировую революцию, провозглашение приоритетной защиту национальных интересов СССР и требование закрепить все это в конституции страны».

На тот момент Зиновьев и Каменев олицетворяли идеологов мировой революции. Их удаление с политической сцены обозначало новый, созидательный этап коммунистического строительства. Партия порывала с прежними принципами воинствующей левизны в политике и в искусстве. Были распущены подчеркнуто революционные пролетарские (то есть основанные на классовых оценках) объединения писателей, художников, архитекторов и композиторов — таких, как одиозные Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), Ассоциация художников революционной России (АХРР), Всесоюзное объединение пролетарских архитекторов (ВОПРА), Российская ассоциация пролетарских музыкантов.

Но самым впечатляющим нововведением Сталина должна была стать новая избирательная система. В беседе с американским журналистом Роем Уилсоном Говардом, состоявшейся 1 марта 1936 года, Сталин сказал: «По новой конституции выборы будут всеобщими, равными, прямыми и тайными… Избирательные списки на выборах будет выставлять не только Коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации. А таких у нас сотни: всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти. Наша новая конституция будет, по-моему, самой демократической конституцией из всех существующих в мире». Однако сталинский оптимизм не нашел поддержки в партийных кругах. Ни пропагандистских материалов по затронутым в интервью вопросам, ни откликов, как обычно бывало во всех подобных случаях, так и не последовало ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Их подменили ничего не значащими подборками под рубрикой «Мировая печать о беседе тов. Сталина», в которых рассматривались исключительно внешнеполитические аспекты интервью. «Правда» откликнулась всего один раз, 10 марта, да и то лишь передовицей. Все это означало, что не только широкое руководство, но и, по меньшей мере, часть аппарата ЦК не приняли сталинской новации, не захотели хотя бы чисто формально одобрить слишком опасную для многих альтернативность при выборах, которая напрямую угрожала положению и реальной власти первых секретарей — ЦК нацкомпартий, крайкомов, обкомов, горкомов и райкомов. В партии, таким образом, возникла, по выражению Ю. Н. Жукова, «латентная, ничем внешне не проявляемая оппозиция».

Как бороться с ней, Сталин уже знал. Тем более что в циркуляре заместителя наркома внутренних дел Г. Е. Прокофьева от 9 февраля говорилось об активизации деятельности троцкистских и зиновьевских групп с целью создания «единой контрреволюционной партии и единого организационного центра власти в СССР». И первый удар пришелся по троцкистам. Ссыльные троцкисты теперь, с одобрения генерального прокурора Вышинского, высылались в отдаленные лагеря, а уличенные в «причастности к террору» расстреливались.

Далее Сталин сделал небольшую паузу. Он давал время противникам нововведений одуматься и переменить мнение. Но широкое руководство проявляло демонстративное равнодушие к новой конституции. 13 июня 1936 года все газеты опубликовали проект нового Основного закона, а 14 июня ввели рубрику «Всенародное обсуждение проекта Конституции СССР», под которой стали помещать отклики граждан — рабочих, крестьян, инженеров, врачей, учителей, красноармейцев, командиров Красной Армии, кого угодно, только не членов широкого руководства партии. Исключением стали статьи в «Правде» лишь двух первых секретарей крайкомов: Закавказского — Л. П. Берии и Сталинградского — И. М. Варейкиса. Причем первая из них, случайно или сознательно, содержала довольно примечательную фразу, раскрывавшую затаенные опасения узкого руководства: «Нет сомнения, что попытки использовать новую конституцию в своих контрреволюционных целях будут делать и все заядлые враги советской власти, в первую очередь из числа разгромленных групп троцкистов-зиновьевцев».

Кроме Берии и Варейкиса, из видных партийных и государственных деятелей страны откликнулись лишь те, кто входил в состав Конституционной комиссии: В. М. Молотов, М. И. Калинин, Н. В. Крыленко, А. Я. Вышинский, А. И. Стецкий и К. Б. Радек. Члены широкого руководства под разными предлогами подчеркнуто уклонились от обсуждения проекта Конституции. Они не желали объяснять причину, побудившую их занять именно такую позицию, однако она была понятна очень многим, и не только сталинской группе. Писатель М. М. Пришвин, давно отошедший от политики (до революции он примыкал к эсерам), 22 июня 1936 года записал в своем дневнике: «Спрашиваю себя, кто же этот мой враг, лишающий меня возможности быть хоть на короткое время совсем безмятежным? И я отвечаю себе: мой враг — бюрократия, и в новой конституции я почерпну себе здоровье, силу, отвагу вместе с народом выйти на борьбу с этим самым страшным врагом всяческого творчества».

Складывалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, все члены ЦК дружно на всех форумах проголосовали за проект, но с другой — никто из них не выступил открыто в его поддержку. Это уже напоминало откровенный саботаж, и группа Сталина, как и в начале 1935 года, решила нанести упреждающий удар. Во второй половине июня Ягода и Вышинский составили список наиболее опасных, по их мнению, троцкистов, которым можно было бы предъявить обвинение в террористической деятельности. Он включал 82 фамилии. Не ограничившись этим, они поставили вопрос о необходимости повторного процесса по делу Зиновьева и Каменева. Поскольку наступление на оппозиционеров следовало провести широкомасштабно и максимально быстро, то сторонников Троцкого и Зиновьева объединили в единую организацию — «объединенный троцкистско-зиновьевский центр», и главными обвиняемыми сделали тех, кто уже находился в заключении, отбывая срок полученного год назад наказания. Маховик репрессий в высшем политическом руководстве с этого момента остановить уже было невозможно. И он раскручивался тем быстрее, чем больше лиц всплывало в числе подозреваемых.

Надо ответить лишь еще на один вопрос: почему в качестве первого удара узкое руководство выбрало левых, а не партократию? Ю. Н. Жуков отвечает так: «Из-за твердости в убеждениях, бескомпромиссности первых. Из-за того, что при проведении политических реформ договориться с ними, достигнуть какого-либо обоюдо-приемлемого компромисса было просто невозможно. С партократией, как и вообще с бюрократией в целом, найти общий язык было несравненно проще, даже легко — из-за органически присущего ей конформизма, готовности принять какую угодно политическую доктрину, конституцию, даже иной социально-экономический строй, но при одном непременном условии: ее властное и материальное положение не должно быть ущемлено. Поэтому-то она и могла, несмотря на уже оказываемое сопротивление, принять в конечном итоге, пусть в предельно ограниченном, куцем виде, политические реформы группы Сталина». Это правильное, но поверхностное объяснение.

Если сопротивление партократии объяснялось в значительной степени обычными человеческими слабостями дорвавшихся до «кормушки» чиновников и представляло стихийный и не оформленный никакими внутренними договоренностями протест, то левые имели внутри себя организационные структуры и выступали «единым фронтом». Не секрет, что среди троцкистов были масоны, и получаемые ими инструкции из «центра» (от того же Троцкого или кого-либо из его эмиссаров) тайно координировали действия оппозиции. Суровая правда знаменитых московских процессов состоит в том, что в их ходе была без лишнего шума ликвидирована масонская ветвь партии. Сталин и его ближайшее окружение не афишировали этой особенной статьи партийных чисток. Но высшим иерархам масонского ордена прозрачно намекнули, что их русские тайны могут и выплыть наружу. Намек, в частности, был сделан на процессе «антисоветского троцкистского центра», где допрашивался подсудимый Арнольд, он же Васильев, он же Ефимов, он же Раск, он же Кюльпенен.

Вот характерный отрывок протокола:

«Арнольд. С 1920 по 1923 г. я (родившийся и выросший в России. — А. А.) пробыл в американской армии. Дальше я поехал в Лос-Анджелес, в Калифорнию. Потом познакомился там с русскими товарищами, которые состояли в обществе технической помощи Советской России, в котором я принял участие, и решил поехать в Россию.

Вышинский. Решили, значит, тоже оказывать техническую помощь Советской России?

— Да.

— Как же вы ее оказывали?

— Я приехал в Кемерово.

— А вы не были членом масонской ложи?

— Был.

— Как вы попали в масонскую ложу?

— А это было в Америке, я подал заявление и поступил в масонскую ложу.

— Почему в масонскую, а не в какую-нибудь другую?

— Пробивался в высшие слои общества. (Общий смех в зале.)

— Вы попали в общество технической помощи Советской России уже будучи масоном? Не помогла ли вам масонская ложа проникнуть в это общество?

— Нет.

— А когда вы поступили в это общество, вы сказали, что вы масон?

— Нет, я держал это в секрете.

— Вы вступили в ВКП(б), когда прибыли из Америки?

— Я вступил в партию в 1923 году.

— И в это время вы оставались масоном?

— Да, но я никому об этом не говорил…

— В Америке вы были связаны с коммунистической партией?

— Был связан, принимал участие в работе коммунистической партии в 1919 году.

— А в масонской ложе?

— И в масонской ложе одновременно состоял».

Д. Галковский, приведя этот фрагмент допроса, говорит: «Тема эта ни до, ни после в процессах не затрагивалась и звучит как чужеродное вкрапление. Вкрапление явно вставленное специально, как, с одной стороны, глухая угроза масонской Европе, а с другой — намек нацистам на возможное соглашение».

Сталин действовал очень осторожно и не хотел плодить себе врагов на Западе обсуждением заповедной темы. Но вместе с тем он прекрасно помнил, как американские масоны, приведшие к власти Рузвельта, переиграли его во внешнеполитической игре 1929–1933 годов. В тот момент Сталин возвратил во власть многих видных троцкистов и сделал ставку на их международные связи, осуществлявшиеся по масонским каналам. И в итоге сокрушительно проиграл.

В 1935–1937 годах Иосиф Виссарионович «возвращал должки». И следует со всей определенностью сказать, что во всем том, что касалось репрессий внутри партии, была железная логика. Изгонялись и уничтожались те коммунисты, которые не хотели думать и работать в соответствии со сталинской программой построения социализма в СССР, предусматривающей отказ от экспорта революции в другие страны мира. Уничтожая ленинскую гвардию, «коммунист Сатанаил» выжигал из умов партийцев дьявольскую идею господства над миром. И это было спасением Отечества…

Кого наказывал Воланд?

Действие романа «Мастера и Маргариты» относится к финальной стадии борьбы Сталина со своими политическими противниками.

Перед праздничным балом весеннего полнолуния Воланд и Бегемот разыгрывают шахматную партию. Самое любопытное в ней то, что фигурки на шахматной доске живые. Воланд, играя черными, развивает атаку. Белая «армия» Бегемота в полном смятении, ее положение критическое. Но кот полон оптимизма, подталкивает короля в спину, строит ему рожи и подмигивает. «Белый король наконец догадался, чего от него хотят, вдруг стащил с себя мантию, бросил ее на клетку и убежал с доски. Офицер брошенное королевское одеяние накинул на себя и занял место короля». О чем эта живая миниатюра? О гражданской войне в Испании и приходе к власти генерала Франко. В октябре 1936 года он был объявлен генералиссимусом и главой государства. В апреле 1937 года он возглавил единую фашистскую партию. Сам Булгаков указывает, что трагедия на Патриарших разыгралась «страшным майским вечером». Отсюда заключаем, что действие в романе происходит в мае 1937 года. В связи с этим особый интерес приобретает вопрос относительно прототипов тех булгаковских героев, которых карает Сатана.

Начнем с Берлиоза. Прототип Михаила Александровича вполне узнаваем, и это — Алексей Максимович Горький. Кому, как не первому председателю правления Союза писателей СССР, претендовать на роль председателя МАССОЛИТА? Нам кажется это совершенно очевидным…

Берлиоз уверен, что человек сам управляет своей судьбой, но встречает решительное возражение со стороны Боланда. «И в самом деле, — тут неизвестный повернулся к Берлиозу, — вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе-кхе… саркома легкого… — Тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие. — Да, саркома, — жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, — и вот ваше управление закончилось!»

Саркома — злокачественная опухоль. Воланд даже изобразил симптом этой болезни, кашлянув пару раз. К чему упоминание этой болезни? Или это тоже шифр? Да, совершенно верно. В качестве доказательства приведем выдержки из заключения к протоколу вскрытия А. М. Горького:

«Смерть А. М. Горького последовала в связи с острым воспалительным процессом в нижней доле легкого, повлекшим за собой острое расширение и паралич сердца.

Тяжелому течению и роковому исходу болезни весьма способствовали обширные хронические изменения обоих легких…

Эти хронические изменения легких, плевр и грудной клетки создавали сами по себе еще до заболевания воспалением легких большие затруднения дыхательному акту, ставшими особенно тяжелыми и труднопереносимыми в условиях острой инфекции».

Какие еще нужны доказательства? Мы говорим Берлиоз, подразумеваем — Горький. Вот и «нехорошая квартира» — это пародия на ночлежку в пьесе «На дне». И там и тут в центре действия сатана: у Булгакова — это Воланд, у Горького — Сатин (чуть измененное имя духа зла!).

В одном из лучших своих произведений, книге «Заметки из дневника», Горький от лица колдуна рисует мир, состоящий из чертей, как из атомов:

«— Да, да, черти — не шутка… Такая же действительность, как люди, тараканы, микробы. Черти бывают разных форм и величин…» И далее описывает бесформенных, как слизняки, лиловых чертей, ответственных за скуку; голландских — маленьких круглых цвета охры — чертей неосмысленного буйства, благодаря которым «человек может сказать губернатору — «дурак!», изнасиловать свою дочь, закурить папиросу в церкви, да-да! Это черти неосмысленного буйства». А есть еще черти колокольного звона, черти лунных ночей, драповые, напоминающие своей формой гвозди с раздвоенным острием — друзья пьяниц, а также «черти клетчатые — хаос разнообразных кривых линий; они судорожно и непрерывно двигаются в воздухе, образуя странные, ими же тотчас разрушаемые узоры, отношения, связи. Они страшно утомляют зрение. Это похоже на зарево. Их назначение — пресекать пути человека, куда бы он ни шел… куда бы он ни шел…»

Не такой ли клетчатый явился Берлиозу в час небывало жаркого заката на Патриарших?.. Напомним эту встречу: «И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно и физиономия, прошу заметить, глумливая». Этот «длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним влево и вправо». Все точь-в-точь по Горькому, из-за худобы этот человечек похож на живую кривулину, гуляющую из стороны в сторону.

Теперь о прототипе финансового директора Варьете Римского. Эта фамилия очень подходит Мейерхольду, имевшему римский профиль. Выступление группы велосипедистов перед номером Воланда — пародия на мейерхольдовские театральные опыты, когда на сцену выставлялись вращающиеся барабаны, призванные символизировать динамику развивающегося действия.

Итак, Варьете — это театр Всеволода Мейерхольда. Но Римским-Мейерхольдом командует дуэт Лиходеев — Варенуха. Кто послужил их прототипами?

Степа Лиходеев изображен незаурядным алкашом и бабником. Булгаков сатирически изображает его, причем выбирает не самый выигрышный момент лиходеевского жизнеописания. Это в какой-то степени дезориентирует читателей, Степа кажется им фигурой незначительной, что совершенно неверно. У Степы высокий чиновничий ранг. Такие люди вращаются в высших государственных сферах. Достаточно напомнить, что он один из немногих, кого Воланд удостаивает личной беседы. Нет, тут Булгаков заготовил нам сюрприз, над которым следует поломать голову…

А задумывались ли вы, почему Лиходеев проживает у Булгакова в коммунальной квартире? Директор крупнейшего столичного театра ютится в одной комнатенке с соседями. Так же, как и Берлиоз? С тем ситуация еще смешнее. В руководимом им союзе беллетрист Бескудников, помимо квартиры, имеет дачу в Перелыгине, где живет один в пяти комнатах, а критик Лаврович — один в шести, да еще с обшитой дубом столовой! А у Михаила Александровича — комната с соседями. Так не бывает. Но этот сюрприз мы уже разгадали. Берлиоз — это Горький, а «нехорошая квартира» — пародия на его ночлежку. Дьявол, как ему и положено, обитает «на дне». Но кого же тогда вывел Булгаков в образе Степы?

Не удивляйтесь, но это Генрих Григорьевич Ягода — нарком внутренних дел (1934–1936), в 1936–1937 гг. — нарком связи. Ягода был «своим» в доме Горького. Фамилия Лиходеев, то есть делающий Лихо, приносящий зло, беду, горе, напасть, нужду, — точная характеристика для него. Ягода был известным ловеласом. После ареста, последовавшего 29 марта 1937 года, у Ягоды при обыске нашли большую коллекцию эротической видеопродукции, и в частности 11 порнофильмов и 3904 порнографические открытки.

Варенуха — администратор Варьете, один из замов Степы. Его прототип — Агранов, фамилия составлена на основе тех же согласных с заменой «г» на глухое «х». Он был первым заместителем Ягоды. Агранов — палач Николая Гумилева, любовник Лили Брик, организатор травли Маяковского. Его роль наводчика при даме-вампирше — выстрел в «десятку». Во всяком случае, в истории с Маяковским было именно так.

Прототипом Аркадия Аполлоновича Семплеярова был Авель Софронович Енукидзе, являвшийся в 1922–1935 гг. секретарем Президиума ЦИК и председателем правительственной комиссии по руководству Большим и Художественным театрами, а также членом коллегии Наркомпроса и Государственной комиссии по просвещению, располагавшихся на Чистых прудах. Именно там Булгаков помещает и Акустическую комиссию. Енукидзе был неравнодушен к прекрасному полу, особенно к актрисам подведомственных театров, что и послужило одной из причин его падения в рамках очередной «чистки» в высшем эшелоне власти. 7 июня 1935 года с формулировкой «за политическое и бытовое разложение» пленум ЦК вывел его из своего состава. Енукидзе был арестован 11 февраля 1937 года.

Среди лиц, тесно связанных с Ягодой, был заместитель наркома иностранных дел (1927–1934) Карахан. Бежавший на Запад видный работник ОГПУ Г. Агабеков писал: «Кто в Москве не знает Карахана? Кто не знает его автомобиля, еженощно ожидающего у Большого театра? Кто может себе представить его не в обществе балетных девиц?»

А теперь вспомним, с кем колобродил Степа Лиходеев накануне пришествия Воланда в Москву. «…Степа кое-что припомнил. Именно, что дело вчера было на Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу в таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у «Метрополя», был при этом еще актер не актер… с патефоном в чемоданчике». У Карахана было прозвище «душка», которым его одарили знакомые женщины. Фамилия Хустов происходит от английского «ghost» — душа, дух. Иными словами, Хустов значит «душка», а его прототипом служит Карахан. Поскольку последний служил в Наркомате иностранных дел, то и фамилия для его образа в романе образована от иностранного корня. Скетч (от английского «набросок») — небольшая пьеса шутливого содержания для двух, реже трех исполнителей. Само это иностранное слово уже намек на причастность Хустова к проблемам международной деятельности (работе Наркомата иностранных дел; в 1934–1937 гг. дипломат жил и работал в Турции). Гостиница «Метрополь» расположена напротив Большого театра. Упоминаемый в романе таксомотор естественно соотнести со знаменитым автомобилем Карахана. Что же до «не актера» с патефоном, то таким образом Михаил Булгаков одновременно поминает руководителя Акустической («Патефонной») комиссии Аркадия Семплеярова и надзирателя за Большим театром Авеля Енукидзе. Сводя Семплеярова в одну компанию со Степой Лиходеевым и Хустовым, Булгаков указывает на существование дружеских отношений между Ягодой, Караханом и Енукидзе.

Булгаков относит время действия к маю 1937 года. Это роковой месяц в истории Красной Армии, когда были арестованы многие офицеры из числа ее руководящего и среднего комсостава по делу так называемого военного заговора. В ночь на 14 мая был взят под стражу командарм 2-го ранга А. И. Корк, 22 мая — маршал Тухачевский и комкор Эйдеман, 28 мая — командарм 1-го ранга Якир, на следующий день — командарм 1-го ранга Уборевича. 30 мая Политбюро ЦК ВКП(б) постановило отстранить заместителя наркома армейского комиссара 1-го ранга Гамарника от работы в Наркомате обороны. На другой день в квартире Гамарника раздался револьверный выстрел. Было сообщено о его самоубийстве (по другой версии — его застрелил во время ареста заместитель Ежова Фриновский). Эти события потрясли страну, и этот факт тоже нашел свое отражение в романе.

На балу в честь праздничного весеннего полнолуния воландовцы убивают барона Майгеля. Его прототипом служит Михаил Николаевич Тухачевский, первый заместитель наркома обороны. Майгель — это Майхель (Михель, Михаил), тут имя маршала совпадает с фамилией барона. Но главное даже не в этом. Тухачевский обвинялся в сотрудничестве с немецкой разведкой (мы опять-таки оставляем в стороне разбор обоснованности подобных обвинений). Воланд — немец, его гастроли и должен был устраивать «служащий зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы». Устраивать, то есть общаться. У руководства НКВД в связи с этим вполне могло возникнуть подозрение в сотрудничестве Майгеля с иностранцами, и в первую очередь с немцами, так как каждый служащий курировал отношения с гражданами определенной страны. Далее, Майгель — барон, здесь Булгаков тоже вполне точен. Фигура Тухачевского обросла мифами. «Тут и обязательно ветвистое генеалогическое древо древнейшего дворянского рода, наследственная «военная жилка» от предков XVII столетия, игра мечом в колыбели, увлечение с детства записками Юлия Цезаря о Галльской войне и суворовскими походами и битвами, неотвязная мечта о гвардейском мундире, безумное честолюбие и неуемная жажда славы» (Тодоровский А. И. Маршал Тухачевский. М., 1966). За Тухачевским молва сохраняла славу аристократа, поэтому писатель и окрестил его бароном.

Но если в истории казни Майгеля можно искать аргументы «за» и «против», то ситуация, сложившаяся по месту его службы, должна быть однозначно охарактеризована как трагическая. Зрелищная комиссия, в которой следует видеть художественный образ Наркомата обороны, лишилась руководства. Пустой костюм под именем Прохора Петровича, водящий по бумаге не обмакнутым в чернила сухим пером, символизирует тот факт, что лавина арестов лишила тело армии «головы» (руководящего комсостава) и «рук» (среднего командирского звена). Полная растерянность царит и в филиале зрелищной комиссии (образе Политуправления Красной Армии). Работники филиала, загипнотизированные Коровьевым, безостановочно поют песню про «Славное море священный Байкал», обнаруживая серьезный интерес к дальневосточному краю. В выбранной писателем песне присутствует намек на грядущий военный советско-японский конфликт в районе озера Хасан, обнаруживший серьезные внутриармейские проблемы. Строка из той же песни — «Молодцу плыть недалечко!» — напоминает о судьбе маршала Блюхера, отстраненного от должности командующего войсками Дальневосточного Краснознаменного фронта после хасанских событий и арестованного 22 октября 1938 года…

Теперь о товарище Босом. Ведущий диковинного концерта, привидевшегося Никанору Ивановичу, объявляет его как председателя домового комитета и заведующего диетической столовкой. Домовой комитет можно понять как «комитет домовых», то есть предводитель чертопоклонников. Если откликнуться на эту авторскую шутку, то сразу же откроется имя прототипа Босого — Николай Иванович Бухарин (редкий случай для романа, но тут полные инициалы прототипа и его героя совпадают).

Первый номер «Безбожника», издание которого было начато в 1923 году, открывался статьей Бухарина «На борьбу с международными богами». Там, в частности, говорилось:

«Русский пролетариат сшиб, как известно, корону царя. И не только корону, но и голову…

Международные боги <…> еще очень сильны: Так дальше жить нельзя! Пора добраться и до небесных корон, взять на учет кое-кого на небе…

Пока что мы начинаем поход против богов в печати… В бой против богов!..» Бухарину не дает покоя слава богоборца, не забудем и его юношеские мечты о роли Антихриста в этом мире. Бухарин хотел «перевернуть» мир: низвергнуть божественное, возвысить роль ревтрибунала и стать председателем этого чертова кабинета. Булгаков блестяще обыгрывает это в романе в разговоре Босого со следователем:

«— Вы Никанор Иванович Босой, председатель домкома номер триста два-бис по Садовой?

На это Никанор Иванович, рассмеявшись страшным смехом, ответил буквально так:

— Я Никанор, конечно, Никанор! Но какой же я, к шуту, председатель!

— То есть как? — спросили у Никанора Ивановича, прищуриваясь.

— А так, — ответил он, — что ежели я председатель, то я сразу должен был установить, что он нечистая сила!»

Все, как говорится, ясно без комментариев.

Босой видит чудный сон. «Началось с того, что Никанору Ивановичу привиделось, будто бы какие-то люди с золотыми трубами в руках подводят его, и очень торжественно, к большим лакированным дверям. У этих дверей спутники сыграли будто бы туш Никанору Ивановичу, а затем гулкий бас с небес весело сказал:

— Добро пожаловать, Никанор Иванович!»

Некоторые исследователи отчего-то полагают, что это следственная тюрьма НКВД, но это неправильно. В своем сне Босой путешествует на тот свет. Если не верите, загляните в эпилог. Там сказано, что актер Куролесов, который является Босому в сновидении, умер год назад. «Театр», куда попал Босой, был заполнен только бородатыми мужчинами. Это важно отметить, потому что среди выходивших на сцену можно узнать вполне конкретные личности.

Вот Сергей Герардович Дунчиль — благообразный, но сильно запущенный мужчина лет пятидесяти. Его фамилия происходит от немецкого слова «дункель», что значит «смутный». Мутный — одно из прозвищ человека, пристрастившегося к «зеленому змию». Зная это, можно догадаться, что прототип Дунчиля — это Алексей Иванович Рыков (1881–1938). Он был подвержен алкоголизму, и его даже направляли на лечение в Германию. В 1937 году ему было 56 лет. Все сходится.

Дунчиля-Рыкова отпускают домой (на этот свет) после экспроприации у него валюты. Арестованы Бухарин и Рыков были 27 февраля 1937 года.

Гвоздем программы, увиденной Босым, было выступление известного «драматического таланта» артиста Саввы Потаповича Куролесова. В этом «рослом и мясистом бритом мужчине» следует признать Григория Евсеевича Зиновьева (1883–1936). Он действительно ушел из жизни за год до происходящих в романе событий.

Куролесов признался собравшимся «о том, что какая-то несчастная вдова, воя, стояла перед ним на коленях под дождем, но не тронула черствого сердца артиста». Этот эпизод заставляет вспомнить о гоголевском «Ревизоре», точнее, сцену, где к Хлестакову приходит со своей бедой слесарша. По распоряжению городничего ее мужа, вопреки существовавшей для него отсрочке, забрили в солдаты. Намеком на этот эпизод из гоголевской комедии Булгаков дает понять, что Куролесов был городничим. Зиновьев, в свою очередь, прославился своей жестокостью на посту председателя Петроградского совета. Ни в одном городе Советской России красный террор осенью 1918 года не был более массовым, чем в Петрограде. Широко практиковался здесь и расстрел заложников. Дерзость Зиновьева доходила до того, что его агенты в Петрограде перлюстрировали горьковскую переписку, в том числе письма самого Ленина. Фамилия Куролесов очень подходит Зиновьеву. Р. Конквест в книге «Великий террор» характеризовал Зиновьева так: «Он был очень эффектным оратором, но его речам недоставало основательности, и они производили лишь временный эффект на возбужденную массовую аудиторию». Примерно так же ведет себя на сцене артист Куролесов. Своей иронией по поводу бывшего вождя Коминтерна, запомнившегося современникам «частыми выступлениями по радио», писатель откровенно отводил душу…

2 июня 1937 года на заседании Военного совета при Наркомате обороны Сталин объявил о существовании в стране военно-политического заговора. В числе основных заговорщиков («ядра») им были названы 13 человек: Троцкий, Рыков, Бухарин, Рудзутак, Карахан, Енукидзе, Ягода, Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник. Почти половина из них выведена Булгаковым в романе. Фигура Троцкого, этого «демона» революции, как бы незримо присутствует на страницах романа, поскольку он, как один из лидеров оппозиции, причастен к деятельности отдельных выявленных нами прототипов.

Роман Булгакова — культовая книга российской интеллигенции. Обычно к ней относятся лишь как к высокохудожественному сочинению, образцу дивной прозы. Но в ней присутствует и политическая линия. Тема политических репрессий в романе «спрятана» предельно глубоко, но она есть. За исключением случая с Берлиозом, Воланд карает именно тех литературных героев, прототипы которых были истреблены Сталиным в ходе партийных «чисток».

Ситуация, изображенная в романе, приобретает действительно непреходящий интерес, если учесть, что Булгаков выводит Воланда масоном. Воланду принадлежит ряд масонских атрибутов. Это портсигар, «громадных размеров, червонного золота» с бриллиантовым треугольником на крышке, «большие золотые часы с алмазным треугольником на крышке», а также поставленный на стол «канделябр с гнездами в виде когтистых птичьих лап. В этих семи лапах горели толстые восковые свечи». И треугольник, и семисвечник принадлежат к числу наиболее известных масонских символов. В библиотеке Булгакова была уже упоминавшаяся книга М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом», и писатель воспользовался ею как справочником по демонологии масонов. Вся структура воландовской компании и характеристики ее членов удивительно соответствуют демоническому пантеону «Великой материнской ложи мира», а своим внутренним убранством храм Воланда, где проходил весенний бал полнолуния, напоминает устройство главного масонского храма в Чарльстоне.

Роман отражает реальную ситуацию 1937 года. К тому времени Сталин отказался от попыток «взорвать» мир новыми коммунистическими революциями и тем самым навязывать мировому масонству свой вариант развития мира. В качестве ответной «благодарности» князья мира сего организовали поддержку Сталина со стороны мирового сообщества. Никакого шума по поводу нарушения прав личности в Советской России на Западе не было. Сталин, сдав частично позиции в мире, победил в России. И «мировая закулиса» признало это.

Глава 18

Булгаков, Соловьев и тайна Антихриста

У Михаила Булгакова есть повесть, в которой пророчески предсказана судьба оппозиции. Это «Роковые яйца». Герой повести — Александр Семенович Рокк. Бывший музыкант из Екатеринославля, он в 1917 году «бросился в открытое море войны и революции, сменив флейту на губительный маузер… Нужна была именно революция, чтобы вполне выявить Александра Семеновича. Выяснилось, что этот человек положительно велик…». О заслугах Рокка перед новой властью можно только догадываться, но факт руководства строительством каналов в Туркестане, кожаная двубортная куртка и губительный маузер указывают на его чекистское прошлое и особое доверие к нему лубянского начальства. Неудивительно поэтому, что Рокку доверили курировать секретные научные работы по воздействию нового типа излучения, открытого профессором Персиковым и названного им «красным лучом», на живые организмы. В качестве объекта для опыта были выбраны куриные яйца. Местом же проведения эксперимента стала деревня с весьма символическим названием Концовка.

Лицо Александра Семеновича произвело на местных мужиков «крайне неприятное впечатление. Маленькие глазки смотрели на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что-то развязное было в коротких ногах с плоскими ступнями. Лицо иссиня-бритое». Как-то сама собой возникает мысль об упыре, кровожадном вурдалаке. Эта внешняя брутальность Рокка и навела крестьян на смутную мысль, что он Антихрист. «А вы знаете, Александр Семенович, — сказала Дуня, улыбаясь, — мужики в Концовке говорили, что вы антихрист. Говорят, что ваши яйца дьявольские».

Предчувствие не обмануло селян. Дело в том, что при доставке секретного груза произошла накладка, и в Концовку вместо обычных куриных яиц привезли яйца редких земноводных хищников из Южной Америки. Произошло это случайно или по чьей-то злой воле, автор не говорит. Но факт остается фактом: яйца подменили. В результате, когда Рокк стал светить на них красным лучом, вместо цыплят на свет стали появляться змеи, удавы и крокодилы. Расплодившись в неимоверных количествах, воинство земноводных двинулось на Москву.

В этой своей части повествование Михаила Булгакова напрямую перекликается с текстом девятой главы Апокалипсиса. Подобно апокалиптической саранче, напоминающей крылатых кентавров, но с зубами, как у львов, и с жалами в хвостах, выступили роковые звери против людей. «И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы… Власть же ее была вредить людям пять месяцев». Ровно пятью месяцами (с апреля по август) исчисляется и длительность «ужасающей катастрофы», произошедшей вследствие открытия Персикова. Сами люди так и не смогли справиться с омерзительными стаями; погубил их лишь восемнадцатиградусный мороз, неожиданно нагрянувший на столицу.

Вот такая фантастическая история. Но кого олицетворяют эти гадкие «цыплята»? Михаил Афанасьевич, как известно, был большой шутник и выдумщик. Не изменил себе он и на этот раз. Произнесите название его повести с ударением на первом слоге, и вы не различите на слух, называется она «Роковые яйца» или «Рокковые яйца». Почувствовали разницу? Люди, подобные Рокку, революционеры-«семёнычи», выведены Булгаковым под видом рвущихся к власти гадов. Если же к этому добавить, что повесть была написана в 1924 году и прообразом Владимира Ипатьича Персикова служит сам Владимир Ильич, то смысл булгаковской аллегории станет совершенно прозрачен. «Верные ленинцы», вдохновляемые идеей мирового пожара, чуть не захватили Кремль, и лишь Иосиф Виссарионович в роли «морозного бога на машине» (так называется последняя глава повести) подавил мятежную нечисть и восстановил порядок.

Булгаковская повесть интересна еще тем, что писатель возрождает в ней вопрос о тайне Антихриста, а именно: каково будет его земное воплощение? Булгаков чувствовал, что коммунистическое переустройство мира сродни тому Апокалипсису, о котором возвещал Иоанн. Но кто в нем сыграет роль Антихриста? Явился он в мир уже или его еще следует подождать? Эти вопросы занимали (и мучили!) Булгакова на протяжении всей жизни. Семёныч, конечно, для этой роли был мелковат, тут деревенские мужики переборщили. Но вот другое мнение: один из героев «Белой гвардии» узнает Антихриста в Троцком. Как говорится, горячее, но масштаб все-таки опять не тот. Не тянет Лев Давыдович на достойного противника Христа, хотя иуда был редкостный и мерзости в нем было, как в тысячелетнем дьяволе. Тьма, сгустившаяся над Россией, однако, не рассеивалась, и Михаил Афанасьевич берется за роман о Дьяволе. Не находя реальных прототипов своему герою, писатель сосредоточился на создании его художественного образа и после многолетней работы над романом «Мастер и Маргарита» явил миру Воланда. Профессор черной магии приходит из мира теней, он неземной природы, и какие-либо сопоставления его с реальными властителями мира выглядят явно неуместными. Так что же, выходит, что Антихрист не приходил еще в мир?..

Незадолго до смерти Владимир Соловьев написал статью «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории», включавшую ту самую «Лекцию об Антихристе», так потрясшую Колю Бухарина (правильное ее название — «Краткая повесть об Антихристе»). В этой повести Соловьев попытался рационализировать пророчества Иоанна Богослова в той части, которая касается появления Антихриста, наполнить их реальным историческим смыслом. По мнению философа, основным геополитическим конфликтом ближайшего будущего станет противостояние народов Восточной Азии (во главе с китайцами) и Европы. Азиатскую политику наступления на европейский мир Соловьев предложил называть панмонголизмом. Он полагал, что в XXI веке панмонголы оккупируют Европу и в течение полувека будут владеть ею. Освобождение дастся европейцам ценой колоссального напряжения и огромного количества человеческих жертв. Пережитые испытания убедят лидеров национальных элит в необходимости единения, поэтому Европа в XXI веке будет представлять союз более или менее демократических государств — европейские соединенные штаты со столицей в Риме.

Вот именно в этот момент, рассказывает Соловьев уже как очевидец, и объявился среди людей «один замечательный человек», которого многие называли сверхчеловеком. В силу своей гениальности он уже к тридцати трем годам прославился как мыслитель, писатель и общественный деятель. Он верил в Бога, но в глубине души невольно и безотчетно предпочитал Ему себя. Он верил в Добро, но «всевидящее око вечности знало, что этот человек преклонится перед злою силою, лишь только она подкупит его — не обманом чувств и низких страстей и даже не высокою приманкою власти, а чрез одно безмерное самолюбие». Одним словом, однажды он признал себя тем, кем в действительности был Христос. Это ощущение питало его непомерную гордость и тщеславие. Вместе с тем он начал все более и более ненавидеть Христа, завидовать Ему и испытывать сомнения относительно своей роли избранного в этом мире. Во время одного из приступов невыносимой тоски он бросился с обрыва в воду, но какая-то неведомая сила отбросила его назад. В то же время он услышал голос, обращенный к нему и обещавший бескорыстную помощь во всех его предприятиях. Несостоявшийся самоубийца вернулся домой и буквально со следующего дня его дела пошли резко в гору. Сильные мира сего заметили его сочинение «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию», они всячески способствовали успеху талантливого мыслителя с тайным намерением использовать его в будущем.

В тот момент «заправилы общей европейской политики, принадлежавшие к могущественному братству франкмасонов, чувствовали недостаток общей исполнительной власти. Достигнутое с таким трудом европейское единство каждую минуту готово было опять распасться… Тогда «посвященные» решили учредить единоличную исполнительную власть с достаточными полномочиями. Главным кандидатом был негласный член ордена — «грядущий человек». Наш герой, а это был он, «один замечательный человек», был единогласно выбран в пожизненные президенты Соединенных Штатов Европы (или императоры Рима). Его назначению не помешал даже тот факт, что его происхождение было покрыто мраком неизвестности, его мать была известна обоим земным полушариям, и слишком много разных лиц имели одинаковый повод считаться его отцами. Император-сверхчеловек подчинил себе весь мир и навсегда прекратил войны и рознь по всей Земле. Кроме того, он осуществил экономическую реформу, в результате которой «всякий стал получать по своим способностям, и всякая способность — по своим трудам и заслугам». Во второй год его царствования установилось равенство всеобщей сытости.

После благополучного разрешения политических и социальных проблем наступила очередь вопроса религиозного. Его поднял сам император, которого интересовало, прежде всего, реформирование христианства. Количество христиан по всему миру заметно сократилось, но при численном падении числа верующих христианство выигрывало в качестве. Папство уже давно было изгнано из Рима и после долгих скитаний нашло приют в Петербурге. Внутри Православия произошло воссоединение основной массы верующих со староверами, протестанство «очистилось от своих крайних отрицательных тенденций». Все христиане поначалу благосклонно отнеслись к новому императору. Но на третий год его правления он приблизил к себе католического кардинала по имени Аполлоний, удивительным образом соединившего в себе знания как из области западной науки, так и традиционной мистики Востока. Аполлоний обладал искусством притягивать и направлять электричество, так что про него говорили, будто он сводит огонь с небес. Дружба императора со столь странным кардиналом, которого скорее следовало бы называть магом или чародеем, не осталась незамеченной для последователей Христа. Они с большим вниманием стали изучать евангельские и апостольские тексты, предсказывавшие пришествие Антихриста. Назревала гроза, и император с целью нанесения упреждающего удара в начале четвертого года своего правления объявил о созыве вселенского собора, который должен был состояться в Иерусалиме, ставшем к тому времени новой столицей Империи.

На соборе император предложил всем церквям признать его в качестве владыки и верховного вождя. Подавляющая часть участников собора была готова сделать это, но тут к императору обратился вождь православных христиан старец Иоанн и попросил исповедовать Иисуса Христа. Эта, казалось бы, простая просьба привела императора в замешательство, он растерялся, лицо его помертвело и перекосилось. «Старец Иоанн не сводил изумленных и испуганных глаз с лица безмолвного императора, и вдруг в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: «Детушки, Антихрист!» И тут же вместе с ударом грома в храм влетела молния и поразила старца. Император снова повторил свой призыв встать всем христианам под его верховное начало. И тогда встал папа Петр II и, обращаясь к императору, гневно воскликнул: «Наш единый Владыка — Иисус Христос, Сын Бога живого. А ты кто — ты слышал. Вон от нас, Каин-братоубийца! Вон, сосуд дьявольский! Властию Христовой я, служитель служителей Божиих, навек извергаю тебя, гнусного пса, из ограды Божией и предаю отцу твоему, Сатане! Анафема, анафема, анафема!» Пока папа обличал врага, Аполлоний совершал какие-то странные телодвижения, но одновременно с последним проклятием в адрес императора в храме загремел гром, и последний папа упал бездыханным.

Эти события раскололи участников собора. Те, кто отказался встать под религиозные знамена императора, сплотились вокруг протестантского лидера — профессора Паули. Они засвидетельствовали появление Антихриста в мире и постановили прекратить всякое общение с ним. Другая часть собора, наоборот, торжественно восславила императора и новоизбранного папу — Аполлония, которые убедили представителей православия, протестантизма и католицизма подписать акт соединения церквей. «Я такой же истинный православный и истинный евангелист, каков я истинный католик», — заявил при этом Аполлоний и дружелюбно облобызался с греком и немцем. Вожди христианских религий сотворили совместно молитву Христову об учениках Его, которая стала прологом к истинному соединению церквей, произошедшему среди темной ночи на высоком уединенном месте.

Что же до участи императора, то она оказалась весьма незавидной. Правда, поначалу все складывалось как нельзя лучше. Он тайно распустил слухи среди евреев, что его главная задача установить всемирное владычество Израиля, и они признали в нем Мессию. Но впоследствии евреи, считавшие императора кровным и совершенным израильтянином, узнали, что он даже не обрезан. В тот же день они подняли восстание и в ходе недолгой, но очень кровавой войны одержали победу: внезапное землетрясение разверзло землю, открыв жерло огромного вулкана, и огненные потоки, слившись в одно пламенное озеро, накрыли и самого императора, и его несметные легионы. «Между тем евреи бежали к Иерусалиму, в страхе и трепете взывая о спасении к Богу Израилеву. Когда святой город был уже у них в виду, небо распахнулось великой молнией от востока до запада, и они увидели Христа, сходящего к ним в царском одеянии и с язвами от гвоздей на распростертых руках. В то же время от Синая к Сиону двигалась толпа христиан, предводимых Петром, Иоанном и Павлом, а с разных сторон бежали еще иные восторженные толпы: то были все казненные Антихристом евреи и христиане. Они ожили и воцарились Христом на тысячу лет».

Владимир Соловьев делает вполне конкретные предсказания, это вам не Нострадамус. Прежде всего, философ предрекает мощную экспансию восточно-азиатских народов в XXI веке. В свете стремительно развивающегося сегодня миллиардного Китая эта соловьевская идея кажется очень современной. Для нас, однако, более интересно другое важное предсказание, содержащееся в этой повести, а именно: указание на то, что мировая политика будет определяться тайными масонскими стратегами. Эта идея проходит у Соловьева как бы пунктиром, но в силу особой деликатности темы было бы странно ожидать от автора излишней многословности. Он и так сказал достаточно, чтобы мы век спустя могли коснуться затронутой им проблемы.

Имея в виду эту информацию, можно заключить, что совершенно не случайно обряд посвящения Аполлония в папы происходит в тронной палате (около предполагаемого места Соломонова престола). Логика соловьев-ской повести требует от читателя признать, что Аполлоний возник вблизи императора не случайно и он тоже принадлежит к братству вольных каменщиков. Другими словами, император превращает католичество в филиал масонства. Но насколько правдоподобен такой прогноз с современной точки зрения?

В период с 1738 по 1970 г. Ватикан более дюжины раз выступал с официальными запретами на сношения с франкмасонами. Одно такое серьезное предупреждение содержалось в каноне, изданном в 1917 г. в «Codex Juris Canonici» и сохранявшем свою силу до 1983 г. Но отношения между масонами и католической церковью потеплели еще до окончания срока действия этого канона, а именно после Второго Ватиканского собора (1958–1965). В январе 1983 г. Ватикан опубликовал совершенно новый вариант «Codex Juris Canonici», в котором и речи нет о масонах. Иными словами: пребывание в масонских ложах не влечет отныне автоматического отлучения от церкви. Сегодня масоны прямо заявляют о поддержке курса, осуществляемого римской курией и папой Иоанном Павлом II. Все это позволяет говорить о существовании определенных договоренностей между руководителями двух влиятельных политических сил мира, что также подтверждает геополитические предсказания Владимира Соловьева.

Наш знаменитый философ совершенно справедливо указал на масонство как важнейшую и во многом определяющую силу мировой политики XX и XXI вв. Правители даже самых крупных мировых держав, как правило, марионетки в их руках. Французский журнал «Пуэн» в декабре 1985 г. отмечал, что с 1879 по 1931 г. пять президентов Франции, а с 1875 по 1967 г. — 22 премьер-министра страны входили в ряды «вольных каменщиков». Среди американских президентов последнего времени масонами были Маккинли, Теодор Рузвельт, Тафт, Гартинг, Франклин Д. Рузвельт, Трумэн, Эйзенхауэр, Форд, Картер. Эти примеры можно множить и множить. В данном случае для нас важно, прежде всего, указать на правильность отдельных положений соловьевской повести об Антихристе. Другое дело, что в ней есть и просчеты. Так, Владимир Соловьев явно недоучел роль Соединенных Штатов Америки, которые в настоящее время диктуют свою волю и объединенной Европе, и мировому сообществу. Хотя опять-таки относительно роста геополитического влияния Иерусалима философ явно попал в точку.

Но насколько случайны соловьевские прозрения? Может быть, человеческая история в последние сто лет развивается в соответствии с некоторым планом, которого придерживаются сильные мира сего, а Соловьев угадал некоторые его положения? Или еще интереснее: ничего он не угадывал, а был посвящен в этот план и перед самой смертью раскрыл отдельные его детали? Такая догадка не выглядит совсем уж невероятной, поскольку Соловьева уже давно подозревают в причастности к масонству. Е. Трубецкой вспоминал, что Соловьев «неоднократно высказывал мысль, впоследствии выраженную в «Трех разговорах», что организация Антихристова царства будет делом братства франкмасонов». Для друзей философа это было неочевидно, они пытались оспаривать эту точку зрения, но Соловьев, надо полагать, в силу своей осведомленности знал куда больше их. Многие вообще соотносили Соловьева с героем его повести и даже видели в нем предтечу «грядущего человека».

Все сходится на том, что Соловьев обладал даром предвидения, он яснее других ощущал темные стороны бытия, и следует серьезно отнестись к его повести. А если так, то кого вам напоминает соловьевский Антихрист? Ответ очевиден: это Сталин, Иосиф Виссарионович Сталин! Мистика тут или черт знает что, называйте как хотите, но читайте и сравнивайте. Мать, которая вела не слишком благочестивый образ жизни. Тридцать три года и первое серьезное сочинение, которое оценил Владимир Ильич. Восхождение к власти в окружении масонов. Победа в мировой войне и установление мира на планете. Образование мировой социалистической системы. Установление контакта с Православной церковью. Проведение экономических реформ во имя реализации великих принципов равенства. Создание государства Израиль и гибель в кровавый день Пурима. Да, еще один важный факт, введенный Соловьевым и существенно меняющий канонический портрет Антихриста: он необрезанный, то есть не иудей! Опять попадание в «десятку».

Очень может быть, что Михаил Афанасьевич Булгаков тоже предчувствовал в Сталине Антихриста. Кому посвящена его последняя пьеса «Батум»? Кажется, никто еще не взялся объяснить, отчего это вдруг знаменитый писатель стал писать о Сталине. Финальный аккорд творчества, прощальный привет гения, а кому посвящен? Литературоведы не могут понять, в чем дело. Но, на наш взгляд, Булгаков вплоть до конца жизни продолжал работать над раскрытием тайны Антихриста.

Рокк, Троцкий, Воланд, Сталин — путь его поисков. Каждый следующий «демон» солиднее и весомей. Заглянем в «Батум»: булгаковский Сталин верит в пророчество цыганки, рабочие уважительно зовут его Пастырем, а начальник тюрьмы — демоном проклятым. Если учесть, что в этой пьесе нет и не могло быть ни одного случайного слова, и что даже мало-мальский намек мог стоить головы, то вывод следует однозначный: Булгаков увидел в вожде Сатанаила-Антихриста.

Коммунисты создали миф о Ленине, но заслуги и значение Сталина неизмеримо выше. Ленин был его предтечей. Булгаков понял это еще в 1939 году, когда не было ни великой победы, ни триумфального шествия социализма по Европе…

Заключение

Христианство подарило человечеству миф о Дьяволе. Но миф этот содержал массу недосказанностей и «белых пятен». Сделано это было не случайно: где есть культ, там всегда присутствуют «посвященные» и паства, «профаны». Христиане называют Дьявола отцом лжи, не подозревая, что сами начали с того, что оболгали бога Бела, превратив его из божества света в хозяина преисподней. На протяжении веков тайна Дьявола старательно оберегалась «Великими инквизиторами», но рано или поздно это должно было выйти наружу. Собственно, масонское движение в своем положительном аспекте и ставит целью обелить Дьявола. Это закономерная реакция на молчание христианства. Масонство не могло не возникнуть, ибо это в том числе и движение за восстановление изначальной целостности Бога. Дьявол ищет возможность оправдаться, доказать свою изначально светлую природу. В этом, если хотите, основное содержание нашей эпохи.

Для русского человека свойственно целостное восприятие мира, оттого Дьявол на Руси мыслился всегда двойственно. Не так страшен черт, как его малюют, говорят в народе. Это выстраданная, языческая «формула», которую православие так и не сумело «искоренить». Дьявол — «обезьяна» Бога, но не полная Его противоположность, не носитель абсолютного зла. В нем, подобно реликтовому излучению от Большого Взрыва, еще жив изначальный свет. Многие богословы и церковные писатели, пытающиеся прозреть будущие битвы Добра со Злом, игнорируют этот факт и продолжают «малевать» Дьявола одним цветом. Дьявол обречен, но погибнет он от внутреннего разлада, от горящего в нем света, который и станет центром притяжения всех добрых сил на земле.

Россия — особая, выделенная точка планеты, это один из мистических центров Земли. Именно нашему Отечеству выпала доля наяву пережить миф о пришествии Антихриста, опуститься в самое «лоно жгучих сил» (Д. Андреев) и пройти через адскую бездну. Наш народ принял дьявольскую власть и постарался наполнить смыслом те светлые, но утопические идеалы, которые она провозглашала. Он поддержал Антихриста-Сталина и вынудил тем самым его работать на благо России. Вспомним тост, который произнес Иосиф Виссарионович на торжественном приеме в честь командующих войсками Красной Армии 25 мая 1945 года:

«Товарищи, разрешите мне поднять еще один, последний тост. Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики «ура».)

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящая сила Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.

Доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества — над фашизмом.

Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!

За здоровье русского народа!»

Эта здравица, произнесенная посланником Дьявола, является своеобразным провозглашением капитуляции сил зла перед мощью и величием духа русского народа. Русские не стали дожидаться помощи свыше и сами последовательно скрутили голову сначала гидре мировой революции, а потом и змею германского фашизма. Придет время, наш народ образумит и чудо-юдо «нового мирового порядка». Словом ли, делом ли, но образумит.

За русский народ! За русский дух, побеждающий нечисть! Ура!

Литература

Абрашкин А. Л. Древние росы. Мифологические параллели и пути миграций. Н. Новгород, 1997.

Абрашкин А. Л. Предки русских в Древнем мире. М.: Вече, 2001.

Абрашкин А. Л. Тайны Троянской войны и Средиземноморская Русь. М.: Вече, 2003.

Абрашкин А. Л. Русь Средиземноморская и загадки Библии. М.: Вече, 2003.

Алексеева Л. M. Полярные сияния в мифологии славян. Тема змея и змееборца. М.: Радуга, 2001.

Андреев А. И. Время Шамбалы. СПб.: Издательский Дом «Нева» — М.: «ОЛМА-ПРЕСС образование», 2002.

Афанасьев АН. О поэтических воззрениях славян на природу. В 3-х томах. М.: Индрик, 1994.

Башилов Б. История русского масонства. М.: Русло, 1994–1995.

Беляев Ю. Л. 100 чудовищ Древнего мира. Мифологическая иллюстрированная энциклопедия. М.: Раритет — Центркнига, 1977.

Библейская энциклопедия. Репринтное издание. М.: Терра, 1990.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7, 9– СПб.: Наука, 2000.

Библия. Изд-е Московской Патриархии, 1983.

Борисов Н. С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2003.

Брачев B. C. Масоны и власть в России. М.: Эксмо, 2003.

Буровский А. М. Несостоявшаяся империя: историческое расследование. Красноярск: Бонус — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Валишевский К. Петр Великий. М.: ИКПА, 1990.

Введение христианства на Руси. М.: Мысль, 1987.

Власова М. Новая АБЕВЕГА русских суеверий. СПб.: Северо-Запад, 1995.

Виноградов А. В. Тайные битвы XX столетия. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999.

Воробьевский Ю. Шаг змеи. М.: Палитра-статус, 2002.

Воробьевский Ю., Соболева Е. Пятый ангел вострубил. М.: Палитра-статус, 2002.

Воробьевский Ю. Русский Голем. М.: Российский писатель, 2004.

Высокопреосвященнейьиий Иоанн, митрополит С. -Петербургский и Ладожский. Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. Саратов: Надежда, 1995.

Галковский Д. Бесконечный тупик. М.: Самиздат, 1998.

Геродот. История. М.: Ладомир, 1993.

Герштейн Э. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

Горбовский А. А. Факты, догадки, гипотезы. М.: Знание, 1988.

Голан А. Миф и символ. М.: Русслит, 1993.

Грушко Е. А., Медведев Ю. М. Словарь славянской мифологии. Н. Новгород: Русский купец, Братья славяне, 1995.

Гусляров Е. Н. Лермонтов в жизни. Систематизированный свод подлинных свидетельств современников. М.: ОЛМА-ПРЕСС — Звездный мир, 2003.

Демин В. Н. Загадки Русского Севера. М.: Вече, 1999-

Демин В. Н. Русь гиперборейская. М.: Вече, 2002.

Иванов В. Ф. Русская интеллигенция и масонство от Петра I до наших дней. М.: Москва, 1997.

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. По материалам его библиотеки и архива. К историософии сталинизма. М.: Вече, 2003.

Жеребцов А. Тайны алхимиков и секретных обществ. М.: Вече, 1999.

Жуков Ю. Н. Иной Сталин. М.: Вагриус, 2003.

Забылин М. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М.: Принтшоп, 1989-

Замойский Л. П. За фасадом масонского храма: взгляд на проблему. М.: Политиздат, 1990.

Как была крещена Русь. М.: Политиздат, 1990.

Князьков С. Очерки из истории Петра Великого и его времени. СПб., 1914.

«Крещение Руси» в трудах русских и советских историков. М.: Мысль, 1988.

Кузнецов В. И. Есенин: тайна смерти (казнь после убийства). СПб., Издательский дом «Нева», 2004.

Макарова Г. В., Абрашкин А. А. Откуда взялась банда Воланда? // Молодая гвардия, 1994, № 7.

Макарова Г. В., Абрашкин А. А. Тайнопись в романе «Мастер и Маргарита». Н. Новгород: Изд-во ННГУ, 1997.

Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М.: «Coda», 1996.

Масонство в прошлом и настоящем (под ред. Мельгунова С. П. и Сидорова Н. П.). Т. 1, 2. М.: ИКПА, 1991.

Меняйлов А. Сталин: прозрение волхва. М.: Крафт, 2004.

Митрополит Иоанн. Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. Саратов: Надежда, 1995.

Мифы народов мира. Т. 1, 2. М.: Советская энциклопедия, 1980.

Мухин Ю. И. Убийство Сталина и Берия. М.: Крымский мост-9Д, Форум, 2003.

М. Ю. Лермонтов: pro et contra. СПб.: РХГИ, 2002.

Никольский Н. М. История русской церкви. М.: Политиздат, 1985.

Орлов М. Л. История сношений человека с дьяволом. М.: Республика, 1992.

Осокин Н. Л. История альбигойцев и их времени. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003.

Острецов В. М. Масонство, культура и русская история. М.: Штрихтон, 1998.

Павленко Н. И. Петр I. М.: Молодая гвардия, 2003.

Перевезенцев С. В. Тайны русской веры. От язычества к империи. М.: Вече, 2001.

Печников Б. Л. «Рыцари церкви». Кто они? Очерки об истории и современной деятельности католических орденов. М.: Политиздат, 1991.

Повесть о Горе-злочастии. Л.: Наука, 1985.

Рапов О. М. Русская церковь в IX — первой трети XII в. Принятие христианства. М.: Высшая школа, 1988.

Рассел Дж. Б. Колдовство и ведьмы в Средние века. СПб.: Евразия, 2001.

Розанов В. В. О писательстве и писателях. М.: Республика, 1995.

Розанов В. В. Во дворе язычников. М.: Республика, 1999-

Русский демонологический словарь / Автор-составитель Т. А. Новичкова. — СПб.: Пб. писатель, 1995.

Русь перед вторым пришествием. Житомир: РИКО-ПРЕСС-РЕК-ЛАМА, 1995.

Рыбаков Б. Л. Язычество древних славян. М.: Наука, 1994.

Рыбаков Б. Л. Язычество Древней Руси. М.: Наука, 1988.

Рыбаков Б. Л. Стригольники. Русские гуманисты XIV столетия. М.: Наука, 1993.

Серяков М. Л. «Голубиная книга» — священное сказание русского народа. М.: Алетейя, 2001.

Славянская мифология. Словарь-справочник. М.: Линор и совершенство, 1998.

Славянская мифология. Энциклопедический словарь. Эллис Лак, 1995.

Смирнова Е. Л. Поэма Гоголя «Мертвые души». Ленинград: Наука, 1987.

Учение об Антихристе в древности и в Средневековье. СПб.: Алетейя, 2000.

Фрэзер Дж. Фольклор в Ветхом Завете. М.: Политиздат, 1989-

Холл П. М. Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии. Новосибирск: Наука, 1993.

Хомяков А. С. Семирамида. Сочинения в 2 томах. Т.1. М.: Медиум, 1994.

Христианство. Энциклопедический словарь. Т.1. М.: Большая Российская энциклопедия, 1993.

Чиж В. Ф. Болезнь Н. В. Гоголя: записки психиатра. М.: Республика, 2001.

Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. М.: Интербук, 1990.

Шустер Г. Тайные общества, союзы, ордена. СПб., 1905.

Content

Анатолий Абрашкин
Русский Дьявол

Предисловие

Часть I «Тьма» языческая, или Как боги превращались в демонов

Глава 1 Правда о Змее Горыныче и Кощее Бессмертном

Глава 2 Баба-яга и ведовство на Руси

Глава 3 Чудо-юдо: сказки и быль

Глава 4 Перестройка князя Владимира

Часть II Явные и тайные враги Церкви

Глава 5 Змей в раю: преступление и наказание

Глава 6 Сатана и Бог: война и мир

Глава 7 Псковско-Новгородские ереси

Глава 8 «Антихрист» на троне

Глава 9 Свет и тьма масонских истин

Часть III Бесы и чертовщина в русской литературе

Глава 10 Горе, хмель и «пьяное чудовище»

Глава 11 Загадка лермонтовского Демона

Глава 12 Чертовщина у Гоголя

Глава 13 Бесочеловеки Федора Достоевского

Глава 14 Леонид Андреев как адвокат дьявола

Часть IV В тени Люциферова крыла

Глава 15 «Лишний человек» Владимир Ленин

Глава 16 Шифрованные псевдонимы Иосифа Виссарионовича

Глава 17 Сталин и мировая революция

Глава 18 Булгаков, Соловьев и тайна Антихриста

Заключение

Литература