Эрлер Ольга

Я и мои (бывшие) подруги

Ольга Эрлер

Я и мои (бывшие) подруги

Жизнь любит тех, кто любит жизнь.

Предисловие

Есть у меня шапочные знакомые — занятная парочка вдовцов из дома престарелых. Ей 85, ему 91! Про свою подругу мужчина говорит, что взял ее практически невинной девушкой. Хотя невинная многие десятилетия состояла в браке, имеет детей, внуков и правнуков. Она соглашается с утверждением о своей невинности, объясняя ее тем, что жизнь прошла в трудах и заботах — было не до любви, не до секса. Говорит без всякого смущения, но и без особого энтузиазма. Ее нынешний партнер по жизни куда словоохотливей и, как любой мужчина, любит рассказывать о своих победах. Гордо вспоминает, что в первый раз она легла в совместную постель в ночной рубашке, во второй — уже без нее. А сейчас они обожают вместе принимать ванну.

Что ж, замечательно, если людям хорошо вместе, прекрасно, что у них есть силы и желание на полноценную личную жизнь. Быть счастливыми никогда не поздно, а они производят впечатление счастливых людей. Секс в пожилом возрасте — тема-табу, она только-только начинает завоевывать право на жизнь и нормальное отношение. Но не потому я говорю об этом.

Больше всего меня поразило их отношение к будущей смерти партнера. Женщина предпочитает, чтобы первым ушел он. Она не хочет, чтобы он страдал от потери и одиночества, если первой умрет она. Мужчина тоже пожелал уйти первым, но его обоснование было другим. Привожу ответ дословно: «Если она умрет первая, опять начнется этот театр». — ??? — Услышав это, я внутренне поперхнулась, но все же уточнила — вдруг неправильно поняла.

Он пояснил: опять эта морока — новую искать! Вы еще помните, что мужчине 91 год? Прелестный пример взаимоотношений полов. Что в 20, что в 90 лет — ничего не меняется, мужчины остаются мужчинами, женщины — женщинами.

Почему я начала свою повесть о дружбе таким странным образом: рассказом о людях, которые ни к теме, ни к дальнейшему повествованию не имеют отношения?

Поясняю. Начиталась многочисленных советов мэтров литературы о том, как написать книгу. Все в один голос рекомендуют начать чем-то необычным и интригующим.

Вот я и послушалась. Насколько необычно получилось, судить вам. Мое дело проверить, есть ли смысл в подобных рекомендациях.

А теперь позвольте перейти к незамысловатому повествованию о себе и своих (бывших) подругах. Почему-то мне кажется, что читать эту книгу будут в основном женщины. Думаю, в жизни любой из вас случались болезненные потери подруг, разочарования в дружбе, возможно, даже предательства, которые вы не могли забыть или простить многие годы. И все же, несмотря ни на что, надо стремиться к дружбе и взаимопониманию, к состраданию и солидарности с женщинами. Ведь мы сестры.

Приятного чтения, милые женщины!

Глава 1

Я

Жаркий день, тридцать пять градусов, духота. Изменение климата, о котором так много говорили большевики, извините — ученые-климатологи, уже давно произошло и идет своим необратимым ходом. Ночью прошла гроза с молниями в самое окно и запоздалыми бутафорскими громами. Почему я обращаю внимание на грозу? Я боялась, как бы гром не разбудил ребенка, нашего ангела. А, кроме того, как бы шаровая молния не залетела в раскрытое окно.

Есть у меня первобытный страх шаровой молнии. Привил мне его один советский фильм: в нем молния залетела в дом, шипя, побродила по его закоулкам, и, не причинив вреда, вылетела в другое окно. Как бы то ни было, шаровая молния — мое слабое место. Странно, скорее может убить нормальная, а боюсь шаровой. Видимо, играет роль ее редкость, «элитность». А нормальная и есть нормальная, что ее бояться?

Спасибо, накануне по ТВ просветили народ, как надо спасаться от молнии в чистом поле (когда это мы там бываем?). Нельзя прятаться под деревом. Ну, это известно давно. Не рекомендуется ложиться на землю, хотя именно это до недавнего времени считалось правильным. А что надо? — Присесть на корточки! Ну, слава Богу, я успокоилась.

Наука имеет большой вес для моего сознания.

Итак, сплю при раскрытом окне, просыпаюсь от грозы, в полусне закрываю окно (шаровая молния), сплю дальше, и при этом пытаюсь запомнить сон. Сейчас объясню, почему. Если дать себе задание его запомнить, то он действительно запоминается. Утром его желательно вспомнить, проанализировать и попытаться понять, что он хочет тебе поведать. Существует мнение, что он несет в себе подсказку для решения твоих проблем, например, со здоровьем. Эта идея не нова и не так абсурдна, как может показаться на первый взгляд. Так уже лечили в античности.

Укладывали людей спать в храме бога врачевания Асклепия, предварительно наказав им думать, то есть медитировать, о своих болячках. И бог во сне действительно посылал подсказки: отчего возникла болезнь и как от нее лечиться.

Я вычитала эту идею в книге одной американки, врача-гинеколога. Эта книга будет всплывать в моем повествовании еще много раз. Она вообще стала толчком к написанию данного «романа». Но сначала небольшое лингвистическое отступление по поводу словесного монстра: женщина врач-гинеколог.

Когда мы, наконец, введем в язык женские обозначения профессий; равноправие полов все еще никак не отражается в речи. В других языках таких пробелов уже давно нет. А раз равноправия нет в языке, значит, его нет и в жизни. Почему есть нормальное слово жрица, воспитательница, секретарша, учительница, шаманка, певица, но нет врачица или гинекологиня? Вернее, оно есть, но считается разговорным и неправильным. Мы же не говорим: певец Алла Пугачева или балерин Майя Плисецкая, гимнаст Алина Кабаева, фигурист Ирина Роднина? Если врачица так режет ухо, то можно придумать что-то новое — врачительница, врачевальница, врачевательница, да все что угодно, лишь бы женского рода. Ведь эта врач — женщина!

Милые читательницы, мое удивление кажется вам странными? Объясню: я давно живу в стране, где обозначения профессий имеют как мужской, так и женский эквивалент.

Я к этому привыкла быстро, как ко всему хорошему, и считаю такой порядок вещей справедливым.

Но вернемся к книге, заставившей меня написать тот роман, который вы сейчас читаете. Вышеназванная американская гинекологиня в своей частной практике лечит женщин комплексно: не только по канонам современной медицины — лекарствами и операциями, но и альтернативно, привлекая знания далеких эпох и народов о душе, интуиции, 8 внутреннем голосе, который есть не что иное, как божественное в нас. Мы используем наш мозг процентов на пять (гении, может, на шесть). А девяносто пять процентов — это и есть то иррациональное, подсознательное, неподвластное мудрецам. И роль этого непознанного огромна.

Возникновение женских болезней американка связывает не только с физиологией, но и с психологией, видит в них психосоматическую связь. По ее мнению, когда страдает душа — начинает страдать и тело. Возникновение миом на матке она связывает сразу с несколькими аспектами жизни.

Прежде всего, с нераскрытостью творческого потенциала женщины, неудачной личной жизнью, крахом дружб и отношений, финансовой нестабильностью и другими нерешенными или непроработанными проблемами, от которых мы подспудно страдаем, и которые выходят нам вот таким «боком» — в виде новообразований на матке.

Почитав главу о роли сна в нашей жизни и, в частности, в диагностике миом, я захотела проверить, выйдет ли что-нибудь из «разговора с собой», получу ли я какой-то ответ, если попрошу подсознание дать мне его в форме сна.

Пока не очень выходит, потому что сон я просто-напросто не запомнила. А вопрос перед сном был задан серьезный: что мне хочет сказать моя миома? Почему это доброкачественное новообразование появилось в районе второй чакры, отвечающей за многие важные вещи: за неизжитые эмоции, боль и потери, за отношения между людьми. Но прежде всего, как я уже говорила — за творческое начало в человеке.

Мне казалось, что в творческом самовыражении у меня дефицитов меньше всего. Природа наделила меня многими, хотя и не очень яркими способностями: к музыке, пению, танцу, рисованию, сцене, писанию-графоманству. В разное время мною овладевали те или иные интересы, и я удовлетворяла их по мере возникновения. В детстве-юности я занималась музыкой, пела, рисовала, играла в театре.

Потом, в послерасцветном возрасте, ближе к сорока, занялась самым подходящим, если не единственно возможным для этого возраста видом танца — танцем живота, благо живот появился. И танцевала за милую душу. Даже преподавала другим и сочиняла собственные композиции, ставила танцы как хореограф. Ну, просто как Петипа или Баланчин. Но вы это и сами знаете, милые женщины: жизнь заставит — и хореографом станешь, и всем, чем угодно.

Что я еще перечисляла из своих способностей? Ага, писание. Я имею в виду не святое писание — я не святотатствую, а существительное от глагола «писать». Писательство я сказать не могу. Это означало бы, что я считаю себя писателем. Нет, не считаю. Вот это было бы самым ужасным святотатством. Писатель для меня — Чехов, поэт — Пушкин, драматург — Шекспир. Это мне подсознание сразу любимых выдало — небожителей. Вот оно какое, а мы его так часто недооцениваем.

Пишу. С четырнадцати лет. Вот и сейчас: что я делаю — пишу. Пишу не из-под палки, как в случае с обучением игре на пианино, или ради здоровья и сохранения формы, как танец живота, сальса или пилатес, а с удовольствием и даже страстно. А в какие-то времена, причем такие продолжительные, что даже странно подумать, писание было основным содержанием моей жизни.

Раньше я долго стеснялась признаться кому-либо, что пишу: как будто я барышня-дворянка 19 века. В те давние времена это было нормальное «хобби». Я тоже всегда с удовольствием писала письма, дневники, прозу, но не признавалась всем и каждому — знала, в каком обществе живу.

Не поймут. Даже близким друзьям призналась поздно.

Видимо, не верила в себя. Да не видимо, а очевидно, что не верила. И не без основания боялась, что дорогое для меня занятие не найдет одобрения и интереса у моих друзей.

И не ошиблась…

Только одна подружка, которая писала сама, заинтересовалась и прочла мое произведение. Спасибо, Вера.

Хоть мы и не подружки больше, а только бывшие — боже, как грустно это осознавать — но в тот момент ты была для меня самым главным человеком. Ибо единственная поняла важность писания для меня. Остальные из вежливости послушали о моем увлечении и при первой возможности поменяли тему разговора. Это жизнь. Обидно, досадно, да ладно. Ударение на первых двух словах… До сих пор! А ты, глупая, еще спрашиваешь, откуда миома!.

Разум и подсознание — вот я опять уперлась в вас носом. Разумом я понимаю, почему получилось так, как получилось, почему поменялся статус моей дорогой Веры.

Вижу все причины и следствия, прощаю головой. И все же, ужасно, когда любимые подруги превращаются в бывших.

Подсознание знает, как это грустно. И совсем, совсем не ладно. Сколько бы ни говорилось, что человек обречен на одиночество, — разум противится признавать эту истину.

Мы все панически боимся одиночества, точно так же, как древние боялись его, оставаясь в холодной темной пещере без поддержки и общества себе подобных.

Вера мне до сих пор снится: там, в подсознании, наша связь еще не разорвана..

Но хватит о грустном. Что это меня повело в сторону? И речь о бывшей без кавычек, действительно бывшей, подруге Вере еще впереди.

Назад, к нашим баранам, к началу начал, к писанию.

К четырнадцати годам. Конец детства, заря взросления и ужасы переходного возраста. Хотя, как я потом убедилась на собственной шкуре, главные ужасы переходного возраста переживают все же родители, а не сам проходящий через него. Тогда я еще не знала, что пребываю в светлом времени превращения куколки в симпатичную бабочку.

Тогда я просто жила себе и жила. Ходила в школу. Дружила с хорошими девочками. Читала книжки. Вот, ключевое слово и прозвучало — книжки.

Читать я начала поздно. Читала, конечно, сказки, детские книги, но читать, то есть открывать для себя лучший из миров — мир фантазии умных талантливых людей — начала поздно. Видимо, так было предусмотрено судьбой: и возраст, и первая книга, взятая из библиотеки, — все определило мою дальнейшую жизнь. Эта книга называлась «Герои Эллады». Качок-Геракл с двенадцатью подвигами, об эротическом тринадцатом в детской книжке не написали; бедняжка Гелла, так глупо упавшая в море; несчастная и коварная Медея; ворюги-аргонавты. Это сейчас я вижу их так, а тогда они казались мне романтическими, мужественными героями. Нет, Жизнь все же любит меня. Это она привела меня в городскую библиотеку, дала в руки изодранных «Героев». Дома я благоговейно подклеила страницы, цветными карандашами нарисовала новую обложку взамен совершенно затертой и истрепанной — мощного Геракла с дубиной в руке. Это произошло лет в одиннадцать. Первая ласточка.

А вторая прилетела в тринадцать-четырнадцать и называлась «Таис Афинская» Ивана Ефремова. Коричневая такая, 73-го года издания, последний роман советского писателя-фантаста, писавшего в основном книги об идеальном коммунистическом будущем.

Последнюю он посвятил жене, тоже Таисии. Написана его типичным тяжелым наукообразным языком. В ней слишком много философских отступлений, и слишком мало о любви. Я очаровалась и заболела этой книгой, видя все ее недостатки, а это и есть проявление настоящей любви — иррационального чувства.

Я перечитывала ее бесконечно, как верующий Библию. Александр Македонский проходит по книге почти эпизодически, как тень отца Гамлета. Девушка Таис описана мудрой, прожившей жизнь женщиной. По-видимому, Ефремов списывал ее образ с собственной любимой жены.

Я заболела античностью, Александром, Таис, полюбила все это, жила этим страшно сказать как долго — всю свою сознательную жизнь. Как не сказать спасибо Ефремову? Он написал свой роман так, как МОГ и как ХОТЕЛ: с мудрой Таис, эпизодическим непонятным Александром, собственной философией. Мне, сверстнице главной героини, не хватало такой же молодой, неопытной, эмоциональной девушки Таис, какой была я и мои подруги, не хватало живой любви, Александра, не тенью мелькающего за углами и поворотами повествования, а определяющего его.

Свято место пусто не бывает. Сначала я стала «дописывать» роман Ефремова, заполнять пропущенные отрезки жизни, дополнять образы героев своими фантазиями, вдыхать в них жизнь.

На многие годы для моих друзей был решен вопрос подарка на день рождения. Конечно же очередную монографию про античность или новый роман об Александре. Цель моих ежегодных отпусков тоже определялась однозначно: туда, где бывал он, где разворачиваются события моего романа. Посмотреть своими глазами и «увидеть» то, что там происходило две тысячи триста лет назад.

Со временем я поумнела и осмелела, количество знаний, опыта и пропущенных через себя чувств перепрыгнуло в новое качество — то ли открылся третий глаз, то ли какой-то канал в подсознание — новая жизнь, переполнявшая меня, рвалась на волю. Года в тридцать три я купила толстую амбарную книгу, и начала писать уже совершенно СВОЕ, последовательно, с первой страницы до последней. Писать — не совсем правильное слова, скорее записывать картины «с натуры», обличать в слова то, что посылалось мне откуда-то, из глубин подсознания, опыта прошлых жизней? Не знаю…

Спустя шесть с половиной лет и пятнадцать амбарных книг я вывела слово «конец». Потом полгода перепечатывала в компьютер, еще пару лет правила и редактировала. Потом пять(!) лет, почти потеряв всякую надежду и нервы, искала издателя. Когда же моя книга под чужим, придуманным редакторами, названием и аляповатой серийной обложкой все же вышла в большую жизнь, я еще долго не могла перерезать пуповину.

Но пока я писала и редактировала свой первый и главный роман, я была счастлива этим как ничем другим![1]

Представьте ситуацию, милые сестры. У меня тяжелый день, недомогание или неприятности. Но стоит мне подойти к компьютеру, почитать пару страниц, и, все проходит. Я получаю свою дозу. Я счастлива попасть в мир людей, которых сама же создала, которых люблю и понимаю.

Пусть я автор, то есть слепо любящая мать, но я не могла представить, что мой роман не произведет, по меньшей мере, хорошего впечатления на других людей.

Ведь я писала его не на заказ в модном жанре или на ходкую тему, не ради денег. Я просто не могла не поделиться тем, что наполняет меня таким счастьем, во что я вложила всю душу и страсть.

Мое детское увлечение:

1. привело меня на исторический факультет университета, который я закончила;

2. вынудило на трех языках прочесть все, что смогла достать по интересующей теме;

3. написать свой роман о нем так хорошо, как я могла.

И еще одно. Писать — это огромное счастье. Если бы вы знали, какое это счастье, люди. Пишите! Наш язык дан нам неспроста. Это как мука. Из нее можно испечь хлеб насущный или элементарные блинчики, а можно сотворить чудо кулинарии из пяти слоев с пятью видами кремов и начинок. Так и язык. Кому-то для жизни хватает сленга или даже мата. Кому-то хочется выражаться богато и изысканно, кому-то необходимо создать из слов новый мир, другую действительность, в которой он — за творца! А кто-то даже может писать стихи! О, это мастерство высшего пилотажа, это искусство золотошвейки или нейрохирурга.

Вначале ведь было слово. Все неспроста…

Приняла душ, освежилась, пять минут можно жить.

Духота и жара прежние, но дело идет к вечеру, к ночной грозе, которая собьет жару. Так обещали синоптики, а я науке доверяю. На завтра прогнозировали двадцать пять градусов. Боже, что может быть лучше двадцати пяти градусов! Только двадцать четыре. Замотав мокрую голову, полуодетая, я легла на кровать, положила на живот подушку, а на нее тетрадь, чтобы продолжить мое произведение. Я пишу быстро. Едва успеваю своими каракулями записывать поток сознания, а иногда — бессознания, и именно тогда выходят лучшие места.

Итак, душ, полуодетая, живот, о котором я упоминала. Миома отвечает в лучшем случае за треть его фантастического увеличения. Видите, какая я самокритичная. Две трети я наела сама, люблю сладкое и шоколад, тем более что в нем открыли гормон счастья, это немного успокоило мою совесть обжоры и лентяйки. Пару лет назад живот вырос и сильно изменил мой силуэт, и, кроме того, потерял способность втягиваться. А это для женщины существенная потеря. До сорока лет я держала свой девичий вес, а потом начала поправляться — в год по килограмму. Ох, уж эти сорок лет! С сегодня на завтра, то есть буквально с первого на второе марта энного года мое здоровье и внешний вид покатились под откос. Больше всего меня поразила моментальность этой жестокой метаморфозы. Я стала уставать просто так, без всяких причин, плохо себя чувствовать, по-другому болеть.

Смешно сказать, но элементарная простуда превратилась в серьезную болезнь с вовлечением в воспалительный процесс всех органов дыхательной системы.

Теперь я простужаюсь так: все начинается с сильнейших болей в горле, как при ангине, которой я не болела с десятилетнего возраста. К ним присоединяются всемирные потопы из носа, сам он утрачивает свою физиологическую функцию и торчит только для «красоты». То есть для уродства, потому что распухает и краснеет. Дыши, чем знаешь, спасайся, как можешь. То же происходит и с глазами, залитыми конъюнктивитными слезами, — похлеще, чем у Ярославны в Путивле — ни почитать, ни ТВ посмотреть, никакой отрады болящему. И это невзирая на все меры профилактики и лечения: горы витаминов и гриппостата, вдыхание паров горячей картошки, которое ничего не дает, кроме расширения пор, что само по себе не плохо, но все-таки второстепенно, когда нечем дышать.

Даже раскладывание чеснока по всему дому для борьбы с вирусами и литры горячего молока с медом ничего не меняют. Насморк превратился в серьезное заболевание.

Что же будет, если меня, не дай бог, посетит настоящее тяжелое заболевание? Что случилось с моим иммунитетом с первого на второе марта энного года, когда мне стукнуло — вот он, богатый и могучий — сорок лет? Он покинул меня вместе со второй молодостью и стройной фигурой.

Вернитесь, любимые, я все прощу!

Но назад, к животу. Миома размером с грейпфрут.

Матка увеличена как на четвертом месяце беременности.

Плюс жирок сверху такой гла-а-аденький, эдакая перинка-одеялко. Раньше живот состоял из двух частей — выше и ниже талии, как у всех женщин. А теперь стал сплошным, как у мужчин, и толстым. Женщины меня поймут — это непроходящая печаль. Проснулся задний ум — какая же я была глупая и не ценила свою идеальную фигуру и вес. Все выискивала недостатки и проблемные зонки. Вот, получай теперь свою зонищу. Брюки, которые сейчас я могу носить только стоя и только на вдохе, я носила раньше с поясом — спадали. Где то время? Раньше, когда я загорала на спине, живот проваливался и прилипал к позвоночнику. Выпиравшие кости бедер казались крутыми берегами над Амуром, через который впору было перебрасывать мост.

Сейчас даже если лежу, на мне сопка Маньчжурии, кости куда-то делись. Так и хочется воскликнуть — кому они мешали? У меня все как у Маяковского, не зря я его люблю.

У него не любовийка, а любовище, у меня не миомка, а миомище. Но! Я себя люблю. А, следовательно, и все, что во мне. Если есть, значит, так надо. Во всем есть смысл, даже если мы его не видим. В том числе в доброкачественном новообразовании, которое хочет мне что-то сказать, а что — я постараюсь понять с помощью этого писания.

Письмотерапии? Спасибо, что образование не злокачественное: тогда бы я писала совсем другое произведение.

Остановимся на модной мысли о необходимости любить себя. Хорошо, что она постепенно вытесняет из умов женщин утверждение о скромности, их, якобы, украшающей. Дело в том, что прекрасное слово скромность часто невольно путают со стеснительностью и неуверенностью.

Какие странные слова-оборотни: самоуверенность — уверенность в себе. «Сам» стоит то перед, то после «уверенности», и от этого смысл полностью меняется! В языке той страны, в которой я сейчас живу, нет двух противоположных понятий: хорошего — «уверенность в себе» и плохого — «самоуверенность». А раз нет в языке, то нет и в умах людей. Эти понятия слились и приобрели единственное, положительное, значение. Когда я с этим столкнулась, я довольно долго удивлялась, не соглашалась, сопротивлялась, как сопротивляешься поначалу всему непонятному и новому. Но в итоге мне пришлось пересмотреть и изменить свои взгляды.

Нечего прикрываться скромностью, если ты просто-напросто закомплексованный, неуверенный в себе человек.

А уверенным быть надо, потому что это хорошо и правильно, и оставим демагогию и политкорректность! Себя надо любить, если хочешь, чтоб тебя все любили. А будешь любить себя, полюбишь и других. Как же ложно понятая скромность отягощает нашу жизнь, навязывает комплексы, гирей весит на ноге, мешая жить и развиваться. Да, некрасиво быть самовлюбленной эгоисткой и выскочкой.

Но жаться и прибедняться, не верить в свои силы тоже глупо. Глупо, а не скромно. Это я говорю не только вам, милые сестры, но и себе, так как сама еще не изжила сей порок воспитания. Надеюсь, что для молодого поколения (пусть это и звучит так, как будто мне восемьдесят семь лет) эта мысль стала общим местом, понятным и без моих увещеваний.

А почему я вообще начала про эту скромность? Ну, начала и начала. Ведь ничего «просто так» не приходит в голову. Значит, надо было об этом сказать. В моем повествовании я еще вернусь к стеснительности в главе о скромной девушке Ане.

Теперь же мне хочется поговорить о человеке, не страдающем мучительной скромностью, не отягощенном явными комплексами, а наоборот — полном прекрасных и поучительных достоинств — моей (бывшей) подруге Ире. А так как всем душевным движениям следует давать волю — начнем этот разговор!

Глава 2

Ира

Ира пришла в нашу школу в классе пятом, и я полюбила ее раз и навсегда. Мы подружились, как могут подружиться девочки в лучшем девчачьем возрасте. С ней у меня связаны воспоминания о трудовом лагере, из которого мы — безрассудные — бегали на реку-текучку с сильным течением и опасными водоворотами. Мы переплывали ее — один раз я чуть не утонула! — и оказывались на острове, утопающем в живописных кудрявых ивах, казавшимися с берега зеленым взбитым кремом. Для нас остров был населен сказочными существами и назывался «островом красавиц». По моей детской терминологии он был первым чудом из четырех «чудес», важнейших вех моего детства. Вторым чудом был лошадиный вечер — поход с классом на природу с ночевкой в палатках и приход, как исполнение невысказанной мечты, белой лошади, на которую я взобралась вне себя от счастья. До сих пор помню, как грела и успокаивала его шерсть мои дрожащие от страха и гордости ноги.

Наши тайны и радости, наша детская романтика, давно ушедший и изрядно забытый мир. Хотя, забытый он, возможно, только для меня с моей катастрофически плохой памятью. Например, что было третьим и четвертым чудом, я совершенно не помню, но точно знаю, что их было четыре.

Помню поездку с классом в зимние горные Лаганаки. Мы жили в общей спальне, вечером вместе с аппетитом съедали взятую из дома еду, болтали полночи напролет. Чувствую холод на следующий день, вижу необыкновенно красивые заснеженные окрестности, черные силуэты крючковато-ажурных деревьев на фоне снега. Ранние зимние сумерки, ледяная вода ручья, которую я, конечно же, испила и околдовалась ею. «Охотники на снегу». — не даром эта картина осталась с детства и до сих пор моей самой любимой. Там тоже снег, черные стволы деревьев, галки, мороз, синий вечер и атмосфера, в которой мне дышится лучше всего. Эту картину я впервые увидела в книге по искусству из домашней библиотеки, а потом в фильме Тарковского «Солярис». Помните, висела у них на станции. А музыку при этом помните? Бах, хоральная прелюдия фа минор, орган. Мороз по коже до сих пор от одного воспоминания.

Ах, какое же впечатление произвел на меня этот фильм, когда я посмотрела его впервые лет в тринадцать! Я ничегошеньки не поняла, но настоящее искусство действует напрямую на подсознание, минуя разум. Вот и подействовало. На долгие годы этот фильм оставался моим любимым. Помню, моя подруга Валя, о которой речь впереди, меня чуть не под руки из кино вывела, всю в слезах, в полнейшем смятении.

Помню, учительница по домоводству — трусы, фартук, юбка, все из одной ткани — рассказывала нам о типах женской фигуры. Самая лучшая из них, как сейчас помню — так называемая перегибистая: грудь вперед, попа назад. Намеков на грудь у нас тогда еще у всех не было и в помине, а попы были. С ними рождаются. Ира с энтузиазмом восприняла новое знание и долгое время вырабатывала у себя эту самую перегибистую фигуру. Вижу картину перед глазами: она у доски, бойко и многословно объясняет решение теоремы, в белой рубашке и серой юбке в складку с оттопыренной на максимально возможное расстояние попой. Честно сказать, когда попа не уравновешивалась пышной грудью, эта идеальная перегибистая фигура выглядела смешно. С переходом в комсомольский возраст попа вернулась на свое, предусмотренное природой, место, грудь появилась, но не такая пышная, как у той же Вали. А Ира превратилась в прелестную девочку — тростиночку с мальчуковой фигурой, идеальной для любой одежды. Такой же изящной, грациозной пацанкой она остается и до сих пор, и четыре беременности не превратили ее в типичную тетку — мать семейства.

Часто после школы мы оставались в классе, и наслаждались свободой и гулкой тишиной и пустотой школы. Садились на подоконник ногами на улицу, и это на пятом этаже (!) и болтали о своих детских делишках. Но это еще не все по части нашей тогдашней глупости и легкомыслия. Мы обожали лазать на крышу и сидеть там, свесив ножки и беседуя о прекрасной ерунде. Почему нас так тянуло в опасные места? Это так не вяжется со мной сегодняшней, которая с опаской высовывается из окна, крепко держась обеими руками за раму. Потому что сейчас я понимаю учение о центре тяжести, знаю, к чему приводит его смещение за пределы окна. Ойкнуть не успеешь. Да еще раздавишь кого-то невинного на тротуаре. Запоздалое осознание опасности — край, бух, вава!

В нашем школьном дворе, на выходе, росла плакучая ива, которую мы, компания из пяти девочек, облюбовали для себя. После уроков мы рассаживались или укладывались на ней, каждая на своей ветке, болтали, фантазировали. Читали вслух свои романы. Мы в то время увлекались Дюма и писали в его стиле приключенческие романы о графинях и баронессах, которыми были мы сами. Придумывали им истории, приключения, поклонников. Рисовали платья и шляпки с подробным описанием того, из какого материала они сшиты. Согласитесь, не самое плохое увлечение для девчонок. Другие в этом возрасте или слегка постарше учились пить, курить и отдаваться в грязных подъездах таким же безмозглым товарищам по компании.

Были и в наше время и в нашей школе такие девочки и мальчики на выпуск раньше нас. Одного из них даже помню по фамилии — Луцкий. Не успел окончить школу, сел в первый раз. А одним разом такая карьера не кончается.

И девочек из той лихой компании помню — накрашенные, наглые, грубые, задиравшие нас, порядочных, чтобы покуражиться. Не знаю, чем они кончили. Карьерой жены зека, видимо.

Счастье не длится вечно. Однажды, выходя из школы, я увидела, что уютного мирка, надежно скрывавшего нас ветвями от глаз посторонних, больше нет. Ивушку срубили. Почему? Кому мешало развесистое, красивое, здоровое дерево?! Это был знак и удар в сердце. Нашего зеленого ажурного приюта, символа детства, больше не было.

Придя домой, я бросилась к телефону, позвонила Ире:

«Нашу ивушку срубили!» — из-за слез в голосе она даже не сразу поняла, о чем я.

Больше у нас не было прекрасного тайника, и все литературные посиделки на лоне природы прекратились. Жаль!

После школы Ира уехала к своим родителям на север. Мы переписывались и виделись, когда она приезжала на сессии в техникум, где училась заочно. В один из таких долгожданных приездов она сообщила, что выходит замуж.

Я была смущена скоропалительностью решения. Мое предчувствие, а, может быть, и здравый смысл говорили мне, что ничего хорошего из брака с малознакомым, чуть ли не «первым встречным пареньком», не выйдет.

Хотя, как посмотреть. Вышла жизнь, двадцать лет жизни, семья, дети, свои радости и свои трагедии. Романтическая история их короткого знакомства в аэропорту — он на семь лет старше, не сопляк, а настоящий мужчина в ее глазах, конечно, произвели на нее сильное впечатление. Она созрела для первой любви, расцвела, как цветочек расцветает для пчелки. Пришла пора, вот и все. Она ко всем нам пришла. А уж кто оказался первым встречным пареньком — это кому как повезло…

В мое время люди в основном сначала женились, а потом жили вместе и заводили детей. Сейчас все не так железобетонно: можно сначала пожить с человеком (было бы где), проверить свои чувства и элементарную психологическую совместимость. А детей заводят или поздно, или никогда. Так происходит в той стране, где я живу, в России, скорее всего, тоже. В эпоху глобализации прогресс и более или менее одинаковое развитие распространяется на всех. Да так и раньше было. Сравните, например, эстетику кино, тенденции в литературе или музыке в 60-е годы. Дух времени в конце концов проникает всюду, какой бы стеной ты не отгородился от мира.

Хотя, существуют люди, сознательно идущие против течения. Говорят, сейчас в Америке распространилась новая мода среди молодых христиан — никакого секса перед браком. Во времена, когда общество, наконец, добилось обратной возможности, это звучит по меньшей мере оригинально. Ну, да ладно, каждому свое. Главное, чтобы была свобода выбора. А в рациональной Европе уже всегда господствовал более трезвый взгляд на человеческие отношения, питаемый правильным знанием об их природе.

Вот один пример.

У нас есть сказка о «лягушонке в коробчонке», которая, когда никто не видит, превращается в Василису Премудрую, и делает свои расчудесные дела, выручает своего менее умелого, но любимого мужа. Я подробностей не помню, но вы меня поняли, милые читательницы. Мы и сами в Василис превращаемся, если от нас это требуется. А шо робыть? Кто сделает, если не ты? То-то же…

А в европейской сказке о заколдованном в лягушку принце все наоборот. Там принцесса с характером, можно сказать, эмансипированная — знает себе цену, не то что наши безропотные Аленушки, Марьюшки или Василисы. По «сценарию» сказки европейская принцесса должна была ублажать урода-лягушку (заколдованного принца) с ужасным характером и непомерными требованиями. Потом он ее все же довел, и принцесса швырнула вредного лягушонка в стену. Этим проявлением норова девушка невольно расколдовала земноводное, и он превратился в хорошего принца. Ну и потом, как водится в сказках, они друг друга полюбили, прожили счастливо долгую жизнь и умерли в один день. (Это чтоб старцу-принцу не надо было новую искать! Вспомните начало книжки.) А мораль в этой сказке очень интересная: чтобы найти настоящего принца, то есть подходящего для жизни приличного человека, надо размазать по стенке не одного и не двух гадких лягушат.

Вдумайтесь в эту умную мысль. Разве не так? С первого раза вообще редко что удается. Это печально, но факт. Первый блин — комом. Первые пельмени больше похожи на галушки, первый пирог — на мокрую резину. И первый брак, как правило, тоже — брак.

И еще на одну мысль обращаю ваше внимание.

Пока принцесска не запустила лягушонка в стену, он над ней измывался. А как понял, что она может за себя постоять, так у него совесть-то и проснулась. Так стоит ли ублажать и терпеть хамство «принцев», ехидненько сидящих у вас на шее?

Видите, какое отличие в психологии европейской принцессы и, хотя бы, нашей Аленушки? Вспомните сказку про Морозко. Он нет, чтоб молча заморозить бедняжку, — еще и ожидает от нее притворного кайфа уже упомянутой выше скромности и ложно понятого смирения. Мол, тепло ль тебе, девушка? А она ему в ответ безропотно-мазохистское: «тепло, тепло, батюшка». А мы такими образами восхищаемся и прививаем своим детям сомнительные идеалы, как нам — наши мамы.

А потом многие из нас лучшие годы своей жизни отдают первым встречным паренькам, тем, кто уступает им практически во всех отношениях и превращает их жизнь в вечную борьбу за собственное достоинство.

Кстати, в той стране, где я живу, конечно же, есть конституция. Так вот, самая первая и главная ее статья состоит из трех слов и звучит следующим образом: «Человеческое достоинство неприкосновенно». Все. Я не знаю современной Российской конституции, но по школе помню советскую. Там долго и нудно говорилось о направляющей и руководящей роли партии. Иногда имеет смысл внимательно почитать не только сказки, но и конституции.

Но вернемся в то святое время, когда нами руководила партия, мы сами были молоды, влюблены и замужем в первый раз.

Ира переехала в Москву и вышла замуж за героя своего короткого романа. Ее первая дочь на девять месяцев старше моей. Это я почему-то запомнила. Ира, как опытная мать, еще учила меня по телефону, что сейчас «отказались от плотного пеленания» (от этого садизма над детьми). С Ирой случилось то, что так неприятно поражает всех, кто до конца дочитывает гениальную «Войну и мир» и наблюдает метаморфозу прелестной Наташи Ростовой.

Напомню, она превратилась в самку. То же самое в какой-то мере произошло и с Ирой.

С этим превращением помучилась не только я, лучшая подруга, но и все, знавшие Иру по школе. Никто не ожидал от нее такого развития — эволюция в домашнюю хозяйку и мать троих детей. В наше время это казалось крайне непривычно. Все женщины тогда работали, сидеть дома считалось тунеядством. Обычно заводили в лучшем случае двоих детей — одного по незнанию и неопытности, другого, чтобы первому не было скучно. Иметь троих считалось большой редкостью. По статистике и сейчас на семью в среднем приходится полтора ребенка, то есть в некоторых — по одному, в других — по два. Хотя, конечно, всегда существовали женщины, мечтавшие о бытии матери многочисленных детей и стремившиеся только к такой судьбе. Мы все — разные, и каждому — свое. У людей индивидуальные представления о счастье, и слава Богу, что это так. Главное, чтобы они достигли своего счастья. Но в Ире ничего не предвещало подобного развития личности и интересов. Больше всего поражало ее полнейшее растворение в этих интересах — в быте и детях. Казалось странным, что человек, имевший разносторонние задатки, так много самобытных черт личности, вдруг добровольно превращается в квочку с выводком цыпляток и даже не мечтает о другой судьбе, нисколько не страдает от столь односторонней жизни. Даже наоборот — именно ее одну и желает!

Мы все мамы, любим своих детей и желаем для них самого лучшего. Но мы не только мамы. У нас есть и другие качества, «делающие» нас. Так думало большинство женщин моего поколения. Оказывается, для некоторых счастье состоит в патриархальном бытии мамой и больше ни в чем. Понять и принять эту точку зрения подразумевает наличие определенной толерантности и широты взглядов, которых у меня тогда не было. Теперь я искренне признаю свою ошибку.

Сейчас я рада, что Ира счастлива той жизнью, которую она имеет. Между делом, в сорок один год, она родила еще одного — четвертого — ребенка. И я восприняла это на ура. Сейчас у нее снова появилась цель и содержание жизни на следующие двадцать лет — вывести этого ребенка в люди, вложить в него как можно больше из того хорошего, доброго и умного, чем в избытке обладает она сама.

Она нашла себя и свое призвание — быть мамой. И счастлива своими заботами. Что ж, я, к примеру, далеко не во всем нашла себя и оказалась востребованной жизнью не во всех своих проявлениях. Мне было дано куда больше, чем я сумела реализовать, и периодическое осознание собственной невостребованности очень омрачает мою жизнь.

И приводит к миомам? Конечно, невозможно осуществить в жизни все свои мечты и планы. И все же. Что-то очень существенное отсутствует в моей жизни. Я не могу чистосердечно и совершенно искренне сказать, что моя жизнь несомненно удалась. Я не могу говорить неправду. Есть у меня такой недостаток — патологическая честность к себе.

Я и все мои подружки вышли замуж по большой взаимной любви. И все, кроме одной, Ани, в конце концов разошлись со своими мужьями после долгих лет семейных драм и трагедий. Не избежала этой судьбы и Ира. Сказка о вечной любви и совместной жизни до гроба осталась сказкой.

Когда Иисус проповедовал, что разводиться нельзя, он обращался, прежде всего, к мужчинам. Историческая культурология объясняет этот постулат так. Раньше, вплоть до последних десятилетий, — да-да, мы еще по уши в патриархате, — у женщины была одна возможность не умереть с голоду — это выйти замуж. То есть работать в поле, делать всю домашнюю работу, воспитывать детей, обслуживать мужа. За это он обязывался ее кормить.

Других вариантов или жизненных сценариев не существовало. В Индии вдов, лишившихся мужей, до сих пор родной сын вправе выкинуть из дому на улицу, где они и доживают свой век в нищете среди отбросов. До сих пор в отсталых странах приход невестки означает приобретение в дом новой рабы, которую свекровь, до той поры самый бесправный и униженный член семьи, вправе третировать как еще более бесправную. Такая своеобразная домашняя дедовщина. Во времена Иисуса Палестина и Иудея были отсталым государством с первобытной дикой моралью, а женщина — бесправным, униженным существом второго сорта. Муж мог выгнать ее, завести побочную жену. Чтобы воспрепятствовать этому, Иисус призывал жить с одной женой до гроба и не выгонять ее из дому, отняв детей. Для того времени его требование было действительно прогрессивным и направлено на защиту интересов женщин.

Спустя 21 век развития, человеческое общество немножко изменилось (но далеко не везде и не во всем!).

Кое-где женщины сняли паранджу и даже завоевали право участвовать в политических выборах. Но в нашей генетической памяти, в наших клетках патриархат еще жив-живехонек. Например, откуда у девушек и даже взрослых женщин ожидание, что мужчина ее защитит, поймет(?!), что она за ним, как за каменной стеной? Что он ей вообще для чего-то нужен? Что он может что-то, чего не может она сама? Вот оттуда — из генетической памяти. Не из жизни же.

Даже современные психологи внушают женщинам по-хорошему: успокойтесь, не дергайтесь — мужчины, выражаясь образно, с Марса, а вы — с Венеры, у вас не может быть взаимопонимания и мирного сосуществования. Вы разные специи. Не ожидайте того, чего быть просто не может, — это поможет вам избежать многих трагедий, неврозов и разводов. Но нет, фантазия о принце на белом коне, который придет, спасет, завоюет ее сердце и сделает ее счастливой принцессой, жива и неистребима. Генетическая память — это не шутки, хотя так и хочется пошутить: против этого лома нет приема.

Ирин принц настиг ее в аэропорту, где летают самолеты, где царит атмосфера романтики, откуда недалеко перебросить мосток к волшебному, мудрому и доброму Экзюпери. Начало было, как всегда, за здравие, а потом пошла жизнь, которую они прожили не только в любви и покое, хотя и покой, и любовь, и разное хорошее наверняка тоже присутствовали в их жизни. Но даже я, редкий гость в их доме, заметила, что там царят не только покой и любовь. В мои приезды я их как раз и не заставала. Свою семейную жизнь они, влюбленные и полные радужных ожиданий, начинали в коммуналке — в своем раю с клопами. Кончили, выражаясь образно, инвалидами семейной жизни, в рубцах и с плохо сросшимися переломами костей, зато в шикарной трехсотметровой квартире с тремя балконами и джакузи, в настоящем материальном раю. Да только не в нем счастье…

Оказывается, действительно, не в нем!

Я рада, что Ира смогла вырваться из этой жизни, рискнула все начать сначала, пошла наперекор обстоятельствам и нормам принятой морали. Я по своему опыту знала: если она прекратит эти изжившие себя отношения, то будет счастлива. Никогда не стоит реанимировать то, что умерло естественным путем. Сама она спустя несколько лет после развода так описала свою семейную жизнь: «Были свои сто часов счастья, и я ни о чем не жалею. Я сознательно шла на компромиссы, а когда стало нечем платить за них, когда круг моей личной свободы сузился до размеров моего тела, — а за ним идет только душа — я поняла, что этот кусок жизни закончен».

Побеждает тот, кто рискует. Она начала новую жизнь с новым, да еще очень молодым человеком. Пугачеву обскакала! Нашла новую работу, соответствующую ее призванию. Родила нового ребенка. Молодец! Ура! Виват!

Стойкий оловянный солдатик — так я ее всегда называла. Большая умница и настоящий лев — неунывающая, двужильная, в ровном уверенном состоянии духа, бодрая, доброжелательная, компанейская, с вечной улыбкой на губах. Не лезет в карман за ответом, не устает делать добро, не поддается смертному греху уныния (да и что ему поддаваться, когда есть шесть других, куда более приятных), способная на гусарские поступки и широкие жесты. С таким человеком хочется быть рядом.

Одно время на несколько лет моя связь с Москвой совсем зачахла, и Ира превратилась в бывшую подругу, бывшую без круглых скобок. Она совсем исчезла из моей жизни. Из видимой, конечно, но не из подсознания-души.

Там она продолжала жить, а я продолжала ее любить.

Помните еще: «я полюбила ее сразу и навсегда». И вот однажды боженька-подсознание послал мне сон. Про Иру.

И я поняла послание. Если мне снится кто-то из моих подруг, а такое случается регулярно, я всегда пишу или звоню героине моих снов, потому что знаю — зря не снится.

После этого протуберанца подсознания я написала Ире о том, что люблю ее и очень сожалею, что мы позволили жизни развести нас.

Она ответила. Написала своим корявым, таким знакомым и совсем не изменившимся с пятого класса почерком. Сообщила, что ждет ребенка. Но от кого, сказать не может. Если бы могла, то я была бы первой, кому она это сказала бы. Потом мы созванивались пару раз. А потом настало время нам свидеться после долгой-долгой разлуки.

Может быть — всему свое время? Есть время разлуки время свиданий, встреч… Так хочется в это верить.

Два года назад, в мой последний приезд на родину, она оказалась на море с детьми в то же время, когда там была я с сестрой. Мы сняли комнату неподалеку и провели прекрасные пять дней вместе, большим табором, в жаре и тесноте. Ира суверенно управлялась со своей командой в полосатых купальниках — один ребенок двух, а двое тринадцати лет. Поход на море, купание, катамараны, ласты, фрукты, домой, обед, сон, снова море, покупки, варка, стирка, разговоры одновременно со всеми. Она напоминала мне жонглера, который бросает пять мячей руками, а ногой еще крутит стул. Я осталась ею очень довольна. Она продолжает быть все тем же стойким оловянным солдатиком, но сейчас уже без меланхолии и скрытой грусти времен своего несчастливого брака. Она — самка Толстого, богиня-мать, даже не мать, а матерь — древняя и необходимая, без которой не существовало бы жизни на Земле. Именно на таких держится мир.

Я тогда не знала, есть ли в ней осколочки, очистки, лузга Наташи Ростовой — такие, которые я выкапываю и извлекаю на свет божий и в себе, редко, все реже, не будучи уверенной, что это вообще надо. Я сейчас припомнила, когда в последний раз «видела» Иру времен нашей ивушки, нашего острова, трудового лагеря и защиты теоремы у доски с оттопыренной попой: на их трехэтажной деревянной даче лет пятнадцать назад. Нам удалось оставить мужа с гостями и накрытым столом внизу в столовой. Дети в резиновых сапогах разбрелись месить грязь по дачному поселку. Мы наконец на минутку остались одни. Сидели на втором этаже в комнатке, пахнущей свежей древесиной.

Ира рассказывала, как у нее на руках умерла ее бабушка, которая ее практически вырастила и которую Ира взяла к себе доживать век. Она рассказывала и заливалась слезами, как и я тогда, да и сейчас, когда пишу это.

Значит, мы еще живы. Жизнь не превратила нас в высушенных деревянных истуканов. Нас — нет!

Одно время, пару лет назад, тема собственного заматерения очень беспокоила меня. Помню, мы даже обсуждали ее с Рузанной, речь о которой впереди. Меня волновало, что, борясь с жизненными ударами, мы настолько покрылись броней, что она постепенно превратилась в нашу кожу, а наши живые чувства окаменели под ней.

Мужество превратилось в невозмутимость и эмоциональную закостенелость, чистота и восторженность в равнодушие и цинизм. Сейчас я больше так не думаю. Я знаю, что индивидуальная Наташа Ростова жива и во мне, и в Ире, и во всех моих подругах. И чтобы добраться до нее, совершенно не надо вести археологические раскопки, снимая с души слой за слоем остатки разочарований, неудач, обид, потерь, несбывшегося.

Ничего никуда не исчезает. Наша бессмертная душа все сохраняет в себе, а если она временами черствеет, можно размягчить ее слезами. Слезы — хорошая помощь, данная нам матерью-природой. Они облегчают душу. Об этом знали уже древние. Они вообще обо всем все знали. А современные установили, что со слезами выходит гормон несчастья, названия которого я не помню, что не удивительно при моей ужасной памяти.

Моя дочь ушла в школу вождения и оставила меня с ребенком, которого надо было покормить, помыть и уложить спать. Последний пункт несколько растянулся и вылился в нешуточное противостояние под названием «кто в семье главный». Поединок с младенцем закончился вничью. Но ничьей особого, бородинского толка. Помните школьный учебник по истории: русская армия посчитала, что победила она, французы решили, что победили они.

Факты же говорят о следующем: русские войска не только отошли с поля боя, но и сдали столицу империи, да еще сами ее и подожгли. Так чьей победой закончилась Бородинская битва?

Вот и я провела такое Бородино с десятимесячным младенцем. Я пошла на компромисс, оказавшийся военной хитростью и принесший мне нежданный успех. Я ее все же вытащила из кроватки. Она вмиг забыла о слезах. Бодро поиграла пять минут перед телевизором, с улыбкой вырвала мне клок волос. Потом я молча, без «усталых игрушек» положила ее снова, и она моментально уснула, стоя раком поперек кроватки.

Командует тот, кого мы любим. Хуже было бы, если бы командовал тот, которого мы не любим. Нашу крошку со звучным окололитературным именем Эвелина никто этим именем не называет. Муся — это от меня, Зая — это от мамы.

Это имена-присказки. Есть в употреблении и более экзотические обращения. Например, Тоскана. Это красивая область а Италии, но имя не от нее, я от глагола «таскать».

На руках. Или Тирана. Но это тоже не албанская столица.

Это от слова «тиран», потому что она нас частенько тиранит.

Эти имена пока что подходят нашей малышке куда больше, чем Эвелина, как звали возлюбленную Бальзака. Оговорюсь сразу. Ни к страстным поклонникам Бальзака, ни к воинствующим славянофилам мы не относимся. Просто имя красивое, по чистой случайности польское, к которой мы вполне спокойно дышим. А имя прекрасное — и Ева и Лина в одном.

Но тиран уложен и спит, и я смогла вернуться к главе. Ее заключение, сама того не подозревая, продиктовала мне по телефону сама Ира. Вот оно: я счастлива, уравновешена, живу, как считаю нужным. Стала очень ценить время. Меня бесит чужая неорганизованность, ворующая мое драгоценное время. Ведь жизнь это то, что успел, а не то, что хотел. Хочу много успеть.

Ира, Бог в помощь!

И слава ему, что мы снова нашли друг друга, не поддались рутине, равнодушию, лени. Сделали встречное усилие. Потянулись друг к дружке руками и коснулись пальцами, как на фреске Микеланджело «Сотворение Адама». Замкнули цепь. И побежал ток-энергия по нашей цепочке, ток жизни, дружбы и любви. Сделали маленькое усилие, совсем маленькое, и все случилось и продолжилось.

И вернулась наша ивушка. Это — счастье. Не разрывай цепочку, держи пальчик, мы еще нужны друг другу.

Я тебя люблю.

Глава 3

Обещанная глава о скромной девушке Ане

В некотором царстве, южном государстве жили-были две девушки, заколдованные царевны-лебеди. Одна из них — маленькая черная лебедь. Другая — большая и русая.

И было это очень давно, когда Брежнев не просто жил, но разговаривал довольно внятно, и был мало-мальски крепким дядькой. Вот как давно это было! Кто еще помнит сказочное застойное время? Я! Потому что это самое прекрасное время моей молодости: студенческие годы, первая-вторая-третья любовь, подружки — не разлей вода, первые тайны и открытия взрослой жизни. Черный лебедь Аня приплыла в мою жизнь подобно идеальному рыцарю Ланселоту. Он стал лучшим и самым важным среди рыцарей моего круглого стола. Аня стала моей лучшей подругой.

Аня — типичная скромняга, тихоня, тот самый «мал золотник», который дорог. Но не из тех, в чьем тихом омуте черти водятся — нет, не водится ни одного. Мне здорово повезло с ней. Хотя и других подруг, о которых речь позже, я любила и люблю, несмотря на то, что они из активных перешли в разряд пассивных, то есть бывших. Но Аня была самой дорогой для меня. Может быть, потому, что мы были вместе в самое счастливое и определяющее взрослую жизнь время — годы учебы в университете? Ты уже не ребенок, но еще достаточно молод, чтобы подружиться и сойтись с человеком легко, близко и искренне. И при этом ты переживаешь очень интересный, продуктивный и еще беззаботный период собственного становления.

Я сейчас на минутку задумалась, хватит ли у меня нервов и хладнокровия описывать это время и эту дружбу.

Надо ли выкапывать из потайных уголков души то самое драгоценное, что только там и прячешь? Надо ли выносить на свет, на люди, обедняя или даже обесценивая, свои драгоценности? Не получится ли так, что в свете дня твои рубины окажутся простыми осколками чешского стекла? Пусть так. Знаете, иногда детские стеклышки, подобранные с земли, дороже яхонтов. Так что же?

Для чего я вообще пишу это произведение непонятного жанра? Во-первых, по душевной потребности.

Во-вторых, из прикладных соображений: чтобы разобраться в причинах возникновения своих болячек-миом и, если повезет, путем такого рассказа-анализа, избавиться от них.

Помните еще, вторая чакра засорена неотработанными потерями, развалившимися отношениями, безуспешным творчеством? Вот я их и разгребаю, чищу территорию своей души. И не менее важна для меня третья причина — написанием нового произведения я хочу наконец перерезать пуповину, отделить себя от первого и главного романа моей жизни, от моих Александра и Таис, которые и есть я. Без самотерапии не обходится ни одно писание. Я не исключение, скорее правило. Ура! Значит, я такая, как все.

Надо ли признать, что моя собственная тогдашняя реальная жизнь, мои живущие на земле настоящие и бывшие друзья настолько отошли от меня теперешней, что я делаю их героями повествования, то есть людьми нереальными? Ведь этим самым я «хороню» их, окончательно удаляю из своей жизни, официально признаю бывшими.

Боже, что же от меня останется, если все станут бывшими? Надо ли мне делать этот самоанализ? Я в нем не нуждаюсь. Говорю это совершенно со всей ответственностью. Нуждалась лет двадцать назад, а сейчас я совершенно в порядке. Не далее как вчера сказала своему гражданскому мужу: «Моя жизнь совершенна». Правда, сказала это не по-русски. И это так, я всегда говорю правду — то, что думаю и чувствую.

Ладно, сама призывала быть смелыми, «пасла народа»[2]. Прочь сомнения и неуверенность в себе. Надо ввязываться в бой. Потом посмотрим, что из этого выйдет.

Одно я знаю наверняка и несомненно — моя любовь к Ане реальна, существует как в воспоминаниях, так и в настоящем. И никуда она не денется, ибо ничего никуда не девается, все в нас, а было или есть — не так уж и важно.

Аня, Анюся… Черноволосая малышка, с оригинальным некаждодневным лицом — ее мама вылитая копия матери Вертинских — птицы-феникса из старого фильма «Садко». Изумительный профиль. Я рисовала ее, и удавался именно профиль. Нос такой, который делает лицо.

Нерусский облик, лик, дуновение востока, ориента. На самом деле русская с минимальной примесью каких-то греков, на которых и не подумаешь.

Я сама — женщина гренадерских размеров, но родись лет на двадцать пять позже, сделала бы карьеру манекенщицы районного масштаба. То есть ростом природа меня не просто не обидела, а наградила от души. Аня же и до ста шестидесяти не дотягивала. Одним словом, мы были неравной парой. Да и характерами отличались почти как лед и пламень, как Владимир и Евгений. Я импульсивная, а тогда, в том возрасте, когда нет ни ума, ни опыта жизни, это качество было однозначно отрицательным, она — разумная и порядочная, как положительная героиня романов изумительной Джейн Остин. Я активная — она пассивная, я вся в страстях, a она — тихая заводь. И это при том, что по гороскопу она Лев. Но тихий Лев. В моем окружении почти все львицы, и две из них — из разряда тихих. Первая, Аня, — мудрая, спокойная, рассудительная, неторопливая львица.

Сразу после поступления наш курс повели в университетскую библиотеку, знакомить с ее работой. На полках стояли книжки автора с необычной фамилией, такой же, как у Ани. Я ради смеха спросила: не родственник случайно? А она вдруг смутилась, опустила глаза и тихо, чтоб услышала только я, отвечает: «Папа». Вот это да! Она оказалось единственной из моих подруг дочкой писателя.

А папа ее необыкновенно интересный, талантливый человек. Сын полка, неугомонный, смелый человек, путешественник, знаток и летописец Дальнего Востока и Русской Аляски, авантюрист в хорошем смысле этого слова.

Аргонавт без грабительских намерений. От папы Аня не взяла ничего. Зато все взял ее брат. Из-за своей похожести, отец и сын долго не могли наладить отношений. Из трудного подростка, с которым родители не могли совладать, сын превратился в путешественника-экстремала, в одиночку, чуть ли не на байдарке, ходившего с Камчатки в Японию и на Аляску. На малюсенькой яхте, опять же в одиночку, обошел вокруг света! Он унаследовал талант отца и стал замечательным художником-самоучкой. А мог бы кончить тюрьмой, если бы не направил свою энергию и склонности на благие цели.

Аня вся в маму — домашняя, неторопливая, хранительница очага и мира в семье, несклонная к перемене мест, и даже отчасти трусиха, хотя благодаря папе в детстве побывала в самых экзотических местах. Литература интересует ее только как читателя, и то не очень усердного.

Мы сошлись не сразу, в конце второго курса, на пионерской практике, где волей благосклонной к нам судьбы оказались на одном отряде и в одной комнате.

На первом курсе, когда люди еще не знали друг друга, произошел первичный разбор на подруги и группки по внешнему признаку. Я попала в компанию высоких, активных, шумных девочек. А она в группу белочек, так я их называла: девочек маленьких, милых и скромных, но при ближайшем рассмотрении со своими неожиданными страстями и интригами. Я дружила с блестящей Ларой — умной, веселой, компанейской львицей, как вы можете заключить — из традиционных, активных. И с Машей, закончившей свою бурную, бестолковую жизнь уже в двадцать три года. Девочкой талантливой, с необыкновенным юмором, но бесхарактерной и слишком доброй, чтобы сказать «нет» себе и другим, что и привело к столь ранней смерти.

Итак, волей судьбы, которую я хочу еще раз поблагодарить, мы с Аней оказались в одной комнате, где узнали друг друга ближе и сошлись — ах, какое замечательное слово. Меня умиляло в ней все: ее внешняя миниатюрность, мягкость, внимательный подход к людям. Она стала поверенной в самом важном событии моей молодой жизни.

Я тогда бурно и безнадежно влюбилась в первый и, надеюсь, в таком виде — в последний раз в моей жизни. А подобный опыт связывает людей крепко, как страшная тайна, общий грех или преступление. Аня была моим спасением и сокровищем. Все то лучшее и трогательное, что заключает в себе понятие «идеальная девушка», я видела в ней. Она казалась мне моей противоположностью, и это восхищало меня. И еще: она принимала меня такой, какой я была, а в то время я и сама себе не нравилась.

Далеко не каждый человек, который тебя любит, принимает тебя. Например, мой первый муж меня любил, но не принимал. Мой гражданский — любит и принимает, иногда со скрипом, но все же. А я люблю, но не принимаю, пытаюсь переделать любой ценой. Хочу, чтоб он стал «таким, как я хочу», как пела Эдита Пьеха на заре своей карьеры. Понимаю, что это невозможно, глупо и бессмысленно. И по себе знаю, как греет и поддерживает приятие, однако упорно переделываю. Я уверена, что так поступает абсолютное большинство женщин, хотя далеко не каждая честно признается в этом.

Во мне проявляется архетип Мальвины. Название мое, не ищите его в спецлитературе. Мальвина тоже вечно воспитывала своего нерадивого Буратино. А мужчины — все Буратино. Или Артамоны и Пьеро. Этакие три мушкетера.

Мне кажется, среди мужчин встретишь пару-тройку архетипов — большим разнообразием их племя не блещет.

Мир женщин в этом плане побогаче. А я — классическая Мальвина — воспитываю, пилю, сажаю в темный чулан. Ну, а что они? Сами виноваты.

Мой архетип Мальвины еще не самый плохой. Я знала достаточно женщин с архетипом «страха быть брошенной». О, это печальное зрелище! Тяжкий рок иметь этот архетип, очень распространенный среди нас. Какая это несвобода, какое неуважение к себе — идти на все из страха, что негодяй, который не стоит твоего мизинца, и пользуется тобой самый бессовестным образом, бросит тебя окончательно. А он и не бросит, зачем? Другие женщины у него и при тебе живой есть, ты его кормишь едой и собой, обстирываешь и выслушиваешь, содержишь на свете, решаешь его проблемы, работаешь за него. Зачем же тебя бросать, когда можно и дальше издеваться. И так позволяют с собой поступать весьма достойные женщины — красавицы и умницы, слишком «скромно» к себе относящиеся. Они оценивают себя не своей головой, а полностью зависят от мнения человека мужского пола, повторюсь, не стоящего в большинстве случаев их мизинца. Печально так не любить и не уважать себя!

Подобные стадии бывают в жизни любой женщины.

В моей тоже, что уж. Да, очень непросто освободиться от недостойного человека, но если ты решишься — твоя смелость всегда, всегда вознаградится! И не в любви тут дело (сколько женщин прикрываются этим словом), а в страхе. Ах, он бьет, унижает меня, но на самом деле я сама виновата. Это он меня так любит. Ах, и я его люблю и другого не смогу полюбить. Ерунда, сможешь, еще как. И давайте будем честными: ты не его любишь, а не любишь себя! Сделай этот шаг, сестра, освободись, и тебе воздастся.

К Ане это психологическое отступление не имеет никакого отношения.

Анин архетип — это, пожалуй, та самая Аленушка или Марьюшка из сказки — добрая, прощающая, понимающая, женственная и мягкая. Идеал многих мужчин!

Она вышла замуж в двадцать четыре года, что в мое время считалось возрастом довольно критическим. Сейчас, с высоты своего теперешнего возраста и опыта жизни в другом обществе, я не перестаю удивляться, в какой патриархальности мы жили еще так недавно. Девушка в двадцать четыре года считалась чуть ли не старой девой!? И что это вообще за унизительное понятие — старая дева. Да какая вам разница?! Почему посторонние люди, абстрактное общественное мнение берет на себя право решать, насколько успешна женщина. А критерием ее жизненного успеха становится факт того, когда она вышла замуж и вышла ли вообще? Так было двести лет назад, во времена моей любимой Джейн Остин, английской писательницы, которая сама как раз и не вышла замуж, хотя в своих прелестных романах описывала именно этот процесс: влюбиться, преодолеть все недоразумения и выйти замуж.

А что уже там дальше, после свадьбы, оставалось за чертой повествования.

Суженого-ряженого не так-то просто найти, иногда нужно потратить годы на поиск достойного и, главное, — подходящего! А мужем становится часто первый встречный паренек, которому мы подарили свое сердце. Мало кто в нежном возрасте знает, что влюбленность с ее игривыми гормонами когда-то затихает и успокаивается, розовые очки падают с заплаканного носа, и ты впервые, круглыми от удивления и ужаса глазами, реально видишь человека, так мало похожего на принца твоей мечты. А жить тебе предстоит с ним еще очень долго. Потому что дети, совместные дела опутали вас «узами брака» крепко и надолго.

Как здорово, что сейчас жизнь несколько изменилась, и уже не бабушки на лавочке, не соседи, не абстрактное общество или конкретный семейный клан определяет, когда и за кого тебе выходить замуж или выходить ли вообще. Да здравствует личная свобода! Да здравствует личность! Да здравствует свобода личности!

Итак, Таня не выскочила, а вышла замуж в относительно сознательном возрасте за прекрасного, подходящего и любимого человека. Потому и живут до сих пор, хорошо — в совете и любви, растят двоих детей. К мужьям моих подруг я отношусь нейтрально, как к декорации в театре или мебели в комнате. Что это значит: они для меня как бы и не мужчины вообще, а некие бесполые существа-табу.

Отсюда мое сравнение с мебелью, а не из неуважения и равнодушия к ним. Понятно? А вот к Аниному мужу отношусь по-другому. Я его люблю, как брата, конечно, он — хороший человек. Со своими особенностями а кто без них?), но он вообще всем нравится с первого взгляда. Потому что добрый человек.

Обратите внимание: в нашем языке слово «добрый» означает как добрый, так и хороший. Вспомните былины: добрый конь значит хороший конь, а не конь с добрым характером. Или добрый молодец — это не тот, который по доброте душевной с себя начинает последнюю рубаху снимать и первому встречному навязывать, а именно хороший молодец, не абы что. Так вот, Анин муж — человек добрый в традиционном смысле этого слова, и хороший.

Добрый в квадрате. Он полюбил меня заочно только за то, что меня любила и называла своей хорошей подругой Аня.

Для него это оказалось достаточным основанием, и меня такое отношение подкупило. Я как-то не припомню никакого другого случая, когда бы меня полюбили ни за что, заочно, по рекомендации. Мол, люби и жалуй, это моя подруга, и этим все сказано. И никакой ревности по отношению ко мне, а ведь могло бы быть всякое. А я вот любого потенциального партнера моей дочери уже сейчас заочно ненавижу. Классическая злая теща, вот кто я такая.

Были в жизни Ани и ее мужа случаи, которые сплавляют людей крепко, как сталь. У нее — оставленная врачами и загнившая плацента при рождении ребенка, что почти вызвало сепсис. У него — тяжелая авария с повреждением позвоночника, чуть не приведшая к неподвижности. Подлый финансовый обман, по-новорусски — кидалово, чуть не привел их обоих к суме.

Они тяжело жили и много работали вдали от минимальной цивилизации краевого центра, откуда Аня родом. Ради любви она переехала к мужу в село, хотя существовала теоретическая возможность ему переехать к ней в город. Я, городской житель, долго не могла этого понять, ибо сама переехала за границу, в столицу приличного европейского государства. Но пути господни неисповедимы, и никогда не знаешь, что обернется добром, а что злом. В начале девяностых годов их спас огород: прокормил и дал кое-какие деньги с овощного рынка. Земля сыграла ту же роль, что и поместье Тара в жизни Скарлет О`Хары после гражданской войны в Америке. У нас, правда, войны не было, а разруха все равно случилась, и все хлебнули лиха. Не зря китайская мудрость предостерегает от социальных катаклизмов переходных периодов любых мастей.

Я приезжала к ним в гости во время своих ежегодных визитов на родину. В первые лет десять-пятнадцать эти приезды означали для меня возвращение домой. Потом характер визитов постепенно изменился, и я стала приезжать уже не «домой», а в гости — к семье, родным и близким. Я навещала Аню и ее мужа в селе, уважала их занятость и признавала свою праздность — отпуск ведь.

Встречались мы так, как встречаются настоящие, а не бывшие друзья — будто расстались вчера. Я чувствовала себя понятой, желанной. Ехала пять часов в жару в раскаленном автобусе-развалюхе через безумно красивый полуостров Тамань — мой личный рай на земле, лучшее его место. Курганы укрыты переливчатой степной травой как будто бы драгоценным мехом диковинного зверя. Небо видно, даже если опустишь голову и смотришь в землю. И дух — эта совершенно особенная, инородная, иновременная атмосфера. Удивляешься, если по дороге встречаешь современных станичников, а не скифов и сарматов на конях с серебряными гривнами, украшенными грифонами.

Тамань… Тамери — это самоназвание Древнего Египта. И Тамань недалеко от него ушло, слышите? Тоже теряющийся в веках древний таинственный край. Лиман, город Керчь в Крыму — древнегреческий Пантикапей — виден через пролив невооруженным глазом. Как много значат эти места для меня. Там, в Керчи, лежа на теплой упавшей колонне, которой по меньшей мере два с половиной века, я впервые почувствовала дуновение давно прошедших эпох, ощутила связь времен и свою собственную прошлую жизнь-инкарнацию. Поверила, что я жила уже раз в античные времена, была там придорожным камнем, репейником или юркой ящерицей. Иначе как объяснить радость и легкость проникновения в то далекое время, ясные картины и образы в моей голове? Философы считали, что вечная душа, попадая в новое тело, вспоминает то, что она уже прожила и знает, и в этом воспоминании заключается процесс человеческого познания. Вот так и я — вспоминаю то, что уже раз видела.

И пусть современные ученые другими словами описывают процесс творчества, объясняют человеческую фантазию, но если вдуматься, суть остается та же.

Как здорово, что все это по-прежнему важно для меня, живо во мне, и как удачно, что Аня обитает именно там. Живи она в другом месте, наши отношения могли бы приобрести иной оттенок. Этот край — мой тайный дополнительный магнит из ранней юности, еще до-Аниного времени. Потом к нему прибавились новые магниты-воспоминания: колхозы, приезды с подругой Ларой, посещение лермонтовских мест, купание с ядовитыми медузами; шашлыки на огороде, оставшиеся на снимках — я вся в кудрях и почему-то с топором в руках в однозначной позе Родиона Раскольникова; гигантская, просто чернобыльская черная смородина на одичавшем Анином огороде; всенощное перегавкивание глупых станичных собак.

Поначалу деревенская романтика вдохновляла горожанку Аню. Она обрабатывала огород и даже держала свинью — а это как маленький ребенок в семье, его просто так не оставишь и никуда не уедешь. Одно время она даже выбилась в местные селекционеры-мичуринцы и рассылала по всему краю семена какой-то необыкновенной для наших широт фасоли. Потом наступили времена ее страстного увлечения яблочным уксусом. Она делала его сама и лечила абсолютно все болезни.

Между делом росли дети, ее профессия — учителя истории в местной школе, уже не могла прокормить семью, жизнь заставила заняться новым делом под заграничным названием бизнес, который пришлось осваивать болезненным путем проб и ошибок. Настал момент, когда в доме появился холодильник — вещь в жизни необходимая, чего, например, я не могу сказать о посудомоечной машине, микроволновке или тостере. Без них можно и нужно жить, это излишние изобретения, вещи, в которых мир не нуждается. В этом мы с Сократом единомышленники. Он тоже, гуляя по афинскому рынку, любил приговаривать:

«Сколько на свете вещей, которые мне не нужны…» Мне было приятно узнать, что Сократ думал так же, как и я двадцать пять столетий позже.

Еще несколько лет спустя в Анином доме появился туалет, и отпала обременительная необходимость ходить в кошмарное заведение на двор. Меня это обрадовало особенно, я плохо переносила отсутствие элементарного комфорта на исходе 20 века. Деревня деревней, но мы же не в Буркина Фасо живем. Все-таки в какой-никакой Евразии, как называет себя Россия. Перед обвалом рубля дела пошли настолько хорошо, что в доме был произведен ремонт (не евроремонт!) и я окончательно смирилась с мыслью о том, что в деревне вполне можно жить.

Кстати, об этой для меня, европейского жителя, странной языковой конструкции — «евроремонт». Я до сих пор ломаю себе голову, что это и почему так называется. А вы задумывались над таким сомнительным обогащением нашего великого и могучего? Ремонт, по моим понятиям, может быть капитальным, небольшим, косметическим. Это слово даже веселое какое-то, я его принимаю. Бывает хорошим, плохим, качественным, удачным, дорогим, но никак не европейским. Что, разве в Европе существует какой-то особый и единственный вид ремонта? Здесь тоже то одно подремонтируют, то другое побелят-покрасят. А если основательно трубы меняют и новый кафель кладут, то это в той стране, где я живу, называется санацией. Помните, нас в школе на санацию зубов водили? Так вот, это совершенно что-то другое. Это капитальный ремонт и модернизация дома. То есть в Европе есть всякие ремонты, кроме европейского.

Мои ежегодные приезды к Ане на два-три дня, может, и не отягощали ее, но они отягощали меня. Я не люблю чувствовать себя обузой, отрывать людей от дел и мешать зарабатывать деньги. Ведь отпуск был у меня одной.

У них продолжалась работа — семейный бизнес. Может быть, я не права, и эта проблема выдумана, но я так чувствовала. Я до сих пор такая щепетильная, не люблю ходить в чужой дом, нарушать своим присутствием чужой уклад, и предпочитаю встречаться с подружками на нейтральной территории: в кафе, парке, на концерте. За двадцать лет моих приездов в гости на родную землю, мы, может быть, всего-то два раза встретились в моем бывшем доме в городе, и я «сэкономила» себе прелести поездки на автобусе-душегубке в ужасную жару.

Приехав в свой родной город, я всегда первая созванивалась с Аней, хотя она знала время моего отпуска. Это мелочи, но когда они накапливаются, то начинают приобретать критический вес. Мелочи нельзя недооценивать. Из них в основном и состоит наша жизнь. Не зря придумали присказку: мелочь, а приятно. Почему-то мне было важно, чтобы Аня тоже проявляла инициативу, показывала, что ждет меня, а не только я всегда напоминала о себе.

Что мне вообще-то мешает? Да, возможно, она не совсем организованный и, несомненно, занятый человек, не в состоянии выкроить время на письмо или звонок. С любым может случиться. Ведь я знаю, что Аня рада мне, и по-прежнему хорошо ко мне относится. Почему мне важно слышать и видеть подтверждение этого, почему я хочу, чтобы люди каким-то образом это выказывали? Явно не потому, что страдаю комплексом неполноценности. Тут нечто другое. И я наконец поняла, в чем дело.

В дружбе важно равенство: равновесие и равноправие. Во всем необходимо такое равновесие, как золотая середина греков или внутренний центр, уравновешенность буддистов. Это статика в строительстве, это равенство дачи и отдачи, действия и противодействия, центробежной и центростремительной силы, притяжения и отталкивания. Это паритет в международных отношениях, равноправие полов и рас. Это основа мира, если хотите.

Совсем недавно я вдруг «услышала» и поняла смысл слова «отдача». «Она работает с отдаче»., — думала я про свою массажистку, которая за гроши добросовестно делала свое дело. Она получала отдачу не деньгами, а признательностью людей и восхищением ее бескорыстием. Вот так я вышла на слово «отдача», а ведь ничего в голову на забредает просто так. Это и та отдача в плечо, которую производит выстрел из винтовки. Это и, когда ты даешь людям, а потом твое добро рано или поздно возвращается в какой-то форме — отдается.

Сейчас я в принципе могу закончить свою повесть о бывших подругах. Я сказала самое главное. Ларчик открывается так, и можно сэкономить на паре последующих историй, они в какой-то мере развивались по тому же принципу.

Хотя, нет, не развивались. Развитие — это движение вверх, к увеличению, а мои истории сходили на нет, катились вниз.

Мой гражданский муж, инженер-конструктор самолетных двигателей, был под большим впечатлением от того, что я знаю первый закон термодинамики. Про термодинамику я слыхом не слыхивала, а вот первый закон знаю, узнала на собственной шкуре. Изложу своими словами: время работает против нас и для того, чтобы со временем сохранить определенный уровень в чем бы то ни было, надо прилагать все большие усилия. Например, с возрастом, чтобы похудеть, надо вдвое больше заниматься спортом, чем в молодости. Чтобы выучить иностранный язык в сорок лет, надо зубрить вдвое больше, чем в двадцать.

Чтобы поддержать дружбу на привычном уровне, надо, извините за тавтологию, активно ее поддерживать, ибо все имеет тенденцию к затуханию. И особенно приятно и жизненно важно, когда эта активная поддержка поступает с двух сторон.

Из-за того, что я живу в другой стране, назовем ее для удобства Марсом, а мои подружки остались в России, скажем так — на Венере, я редко вижусь с ними. Именно потому, что я прилетаю с другой планеты, эти встречи для меня желаннее, дороже и важнее, чем для них. Кроме того, играют свою разрушительную роль время и привычка-рутина. Я знаю об этой опасности, потому что знаю первый закон термодинамики.

Кто-то из вас уже знал об этом, а теперь узнали все читательницы моего романа. А знание — сила. Пользуйтесь своей силой!

Кстати, третий закон термодинамики тоже не лишне учитывать: все в мире — хаос, и он имеет тенденцию к расширению. Чтобы он не заглотил нас совсем, надо ему сознательно сопротивляться, то есть вносить порядок в свою жизнь в виде желаний, намерений, планов, которые надо шаг за шагом осуществлять. Пример: все знают, как важно делать зарядку, но редко кто действительно преодолевает свою лень и неорганизованность — не говорите мне, что у вас времени нет, оно есть у всех при желании и дисциплинированности. Ведь зубы-то все успевают чистить. Или перед телевизором валяться. Я для себя этот закон называю «лень-матушка», потому что все дело в ней, родимой.

Не подумайте, милые сестры, что я сейчас встала в позу пророка и «пасу народ», как пастырь с Нагорной проповедью. Это напоминание прежде всего мне самой.

Мне не хочется, чтобы какие-то вещи незаметно уходили из моей жизни и переставали играть в ней важную роль.

Колокол звонит прежде всего мне.

Я не хочу никого обидеть, но чтобы разобраться с собой и своими болячками, я должна честно рассказывать то, что я чувствую. Далеко не все в мире зависит от меня одной. Я ведь дружу не сама с собой, а с кем-то. И этот кто-то тоже должен вносить свой вклад в общую копилку. Не зря один мудрый человек сказал когда-то давно все про ту же дачу-отдачу: Одной рукой берешь, другой давай.

Последний раз я видела Аню в краевом центре пару лет назад. На мое счастье, ее сын поступал в университет, и она приехала на два дня его поддержать. К сожалению, будучи хорошим мальчиком, он унаследовал «скромность» мамы в таких размерах, которые мешают жить. Скромная, тихая, стеснительная, даже робкая девочка — это полбеды, и при удачном стечении обстоятельств это может выглядеть мило и трогательно. А для мальчика стеснительность явный недостаток. Если ты сам не в состоянии обратить на себя внимание, тебя просто не замечают. Не видят, как ты начитан, умен, прекрасно подготовлен, лучше всех знаешь свой предмет. При огромном конкурсе при поступлении в ВУЗ это действительно не лучшие исходные данные.

Страшно подумать, что бы с ним было, попади он в армию.

Но поступил, скажу сразу, обошлось.

Итак, мы встретились возле университета. Была такая же сильная жара, как сейчас, когда я пишу об этом. (Какая преемственность! Благодаря изменению климата, которое мы сами устроили себе на голову, Западная Европа по жаре сравнялась с Северным Кавказом.) Наша альма матер по-прежнему утопала в зелени. Зато округа претерпела негативные изменения в виде непроходимых бетонных «оборонительных линий Маннергейма» из торговых палаток. Мы с трудом нашли свободное место в относительно тихом уличном кафе вдали от шума дороги, где можно было бы поговорить, не перекрикивая разговоры других или грохота вездесущей попсы, несущейся из каждого ларька.

Аня внимательно, доброжелательно и спокойно выслушала мои отчеты о годе прожитой жизни. Потом ровным невозмутимым тоном кота Баюна рассказала свое. Я обожаю ее манеру рассказывать — как будто опытной рукой, не глядя, пряжу прядет. Есть в этом что-то вечное и успокаивающее. Ее редкие письма ко мне тоже были такие — длинные и обстоятельные, без ненужных подробностей и охов-ахов, все исключительно по делу. Рассказала о своих заботах, работе, детях, старых и больных родителях. Что ж, «в жизни взрослого человека мало радости»[3]. Есть такое мнение. В нашем случае оно неверно. Не мало, а меньше.

Именно из-за забот, неопределенного будущего детей, которым еще только вступать в жизнь, из-за определенного будущего родителей, которые подходят к финишной прямой жизни. На тебе сейчас все — и взрослеющие дети, и старые родители, да еще на фоне нашей кошмарной медицины и сумасшедшей жизни. А силы уже не те, что в двадцать пять лет.

Это была хорошая встреча. Я знаю, что не последняя — я побеспокоюсь об этом.

А потом, как-то зимой она позвонила мне по обыкновенному стационарному телефону, впервые за двадцать пять лет, что я живу в другой стране. Для этого не понадобилось ни рации, ни радистки Кэт, ни запуска особых спутников в космос, ни заказа междугородки, ничего.

Только взять трубку и набрать номер.

Ура! Яйца подействовали!

Кстати, связь была прекрасная, как будто звонили из соседней квартиры.

Ну и напоследок, немножко педагогических нравоучений, не Ане, а так, просто в пространство, для порядка.

Дружба — это дерево, которое надо хоть изредка поливать. Окучивать, удобрять и пропалывать не надо, и заматывать одеялом на зиму, как пальму перед Эрмитажем тоже. Только изредка поливать. И все. Это совсем не трудно.

Все-таки это дерево, а не нежный росток. У меня часто бывало ощущение, что я 30 лет поливаю его одна, и мне начало надоедать поливать одной. Гордость взыграла или обида, или просто приятней делить любую работу с кем-то?

За компанию и жид повесится, как говорила моя бабушка, а уж полить-то можно в два счета. Раз-два. Иначе друг превратится в бывшего друга. А кто от этого выиграет?

«Лиля, люби меня». Аня наверняка знает это завещание Маяковского роковой женщине — Лиле Брик.

Она человек достаточно начитанный, папа постарался.

Маяковский написал этот крик души перед тем, как покончил жизнь самоубийством. Я далека от этого, не беспокойтесь, далека, но все же пока еще мне хочется крикнуть в сторону Тамани. «Аня, люби меня».

Пока еще хочется.

Глава 4

Рузанна

Я слышала про покойную принцессу Диану, что она после своих визитов всегда писала благодарственные письма тем, кто приглашал ее к себе. Например, так: «Спасибо, дорогая миссис Х, за милое приглашение посетить ваш детский дом. Спасибо за Вашу нужную и бескорыстную работу в деле воспитания несчастных сирот.

Буду рада посетить вас еще и помочь — словом и делом». Ну, или если приглашение было частного характера: «Милая леди Х! Как замечательно я провела время в вашем гостеприимном доме! Благодарю за приглашение и остаюсь искренне вашей Дианой, принцессой Уэльской». Правда, приятно читать? Но это же английская аристократка, женщина воспитанная и с прекрасными манерами. Впитала, так сказать, с голубым молоком матери. А что нам мешает вести себя так же? ЧТО?

Почему бы не задаться целью? Ведь это не самая плохая цель. Чехов из себя раба с успехом выдавливал, кто-то может, выдавливает хамство, кто-то не просто небо коптит, а чему-то учится у жизни, например, вежливости и хорошим манерам. Если даже обезьяну можно научить бог знает чему, то человека и подавно. Помню, в школе в столовой висел плакат следующего содержания: «Ничто не дается так просто и не ценится так дорого как вежливость».

Вот те на, призывы к вежливости были, а царили в жизни, к сожалению, бескультурье и хамство.

Я помню газетную дискуссию 80-х годов о показной вежливости и приветливости американцев. Мол, все улыбаются тебе в лицо, аж противно. Все наиграно и неискренне. Англосаксы, прощаясь по телефону, говорят: я тебя люблю. Представляете, какие поверхностные люди!

Всуе, по сто раз на день говорят, что они тебя любят. Вот дураки. Другое дело мы, советские люди. Не улыбаемся, не прикидываемся, каковы есть, такими себя и показываем. А на самом деле лучше нас людей нет. Мы добрые и делимся последней рубашкой. Только почему-то нас в мире никто не любит. Кстати, последним делиться не трудно — уже ничего не жалко. Да и кому нужна последняя рубашка? Наверняка, она вся оборванная и грязная.

Но вернемся к показной вежливости. Я выдвигаю тезис, что даже показная, вежливость в сто раз важнее, чем хорошие чувства к человеку, если их никак не показывают.

У моих родителей был товарищ, который лет сорок после того, как они расстались, регулярно присылал им поздравительные открытки на Новый год. Всегда одного содержания, всегда с одними и теми же пожеланиями, только год менялся. Он для меня пример истинного джентльмена. Это наша принцесса Диана. По прошествии сорока лет мои родители собрались посетить места, где они жили и работали в далекой молодости. Посетили и этого вежливого товарища. Ему было за девяносто. Бог послал ему библейский возраст. Догадайтесь, за что?

Признаюсь, я не всегда думала так, как думаю сейчас. Я не ценила поздравительных открыток к официальным датам, написанных стандартными фразами. Я любила длинные личные письма с новостями и массой информации о том, чем живут отправители письма. В той стране, где я живу, есть традиция, которая меня долго раздражала. Если ты уезжаешь куда-нибудь, надо всем отправить открытку с видом тех мест, где ты находишься. С минимальным текстом, например: привет из солнечной Армении, и все. Но очень важно разослать всем, иначе, если потом твоя тетушка выяснит, что ты один день был в деревне Гадюкино и не прислал открытки с ее видом, она очень оскорбится и лишит тебя наследства. Я усмехалась их нравам так же, как, может быть, вы в данный момент. Но сейчас я перестала быть такой строгой и принципиальной.

Я воспитываю в себе толерантность к себе и другим, выдавливаю любую нетерпимость. Я увидела в этой традиции как минимум два положительных момента: о тебе думали, и выполнили долг вежливости. Тетке было приятно, что ее «посчитали». Нашли нужным сообщить о каком-то событии в своей жизни, в данном случае о поездке, приобщили ее к этому событию, показав открытку с достопримечательностями. Если вам довелось побывать за границей, вы наверняка заметили, что там в каждом киоске продаются открытки с видами города, и туристы покупают именно их. И не только для того, чтобы похвастаться перед родными и знакомыми своим очередным путешествием.

Вот так я начала мою третью главу, посвященную Рузанне, с размышлений о вежливости. Вы можете спросить, почему? А нипочему. Я автор. Как хочу, так и начинаю, и это называется творческая свобода.

У Рузанны армянская фамилия, но отличная от фамилии законного мужа и детей. Так у них принято, у армян. Их мало. Три миллиона в Армении и немногим больше по всему свету. Они, бедные, как евреи — все больше по диаспорам рассеяны. Однако устроены лучше, чем цыгане — у тех совсем своей страны нет. Хотя, цыгане и не страдают особо, кочуют себе и песни поют. А армяне, кажется мне, страдают, несмотря на чувство юмора, известное нам по анекдотам про армянское радио.

Малочисленность приводит к некоторым характерным чертам маленькой нации — национальной гордости, упорному поддержанию традиций солидарности с соплеменниками. В моем заграничном городе, кроме меня, живет еще несколько десятков тысяч русских, но я знаюсь с десятком из них. А армян проживает, может быть, сотня, и они все знают друг друга. Но это не мешает им ссориться, разделяться на две общины и проводить демонстрации в память жертв армянского геноцида в разные дни.

Кстати, об армянском геноциде — очень печальном и жестоком событии почти столетней давности. Эта тема объединяет их, как, например, день Победы роднит бывших советских. Это понятно, погибло столько невинных людей, каждая семья оказалась затронутой. У некоторых наций есть, на мой взгляд, весьма странные даты консолидаций или национальные идеи. Например, для персов это день убиения лет пятьсот назад какого-то дальнего родственника пророка Мухаммеда, некоего Али, что ли, из-за которого они стали шиитами или суннитами, этого я до сих пор не могу запомнить. В день памяти этого самого безвестного для меня Али страшно смотреть на миллионы одетых в черное, бородатых мужчин, ритмично истязающих себя цепями по спине, залитых кровищей и слезами, с жутким выражением религиозного экстаза в глазах. Кошмарное зрелище. Я за дружбу народов, но этих людей я боюсь. Нас всех так просто превратить в толпу, а фанатиков в нее уже превратили.

Кстати, вопрос. Когда появится идея, объединяющая людей разных национальностей, религий и культур?

К чему я это все? К тому, что я за двадцать пять лет жизни там, где я живу сейчас, познакомилась максимально с десятком бывших соотечественников, а Рузанна за шесть лет наездов в гости к своему сыну-студенту познакомилась со всеми местными армянами. И она далеко не самый общительный или компанейский человек на земле. Хуже того, она человек скромный. Уф! Это я выдохнула, что должно означать крайнюю степень недовольства. Но вы уже и сами поняли, что я не жалую скромность. Я ее и в себе не жалую.

Но не будем сразу о плохом, о скромности. Поговорим о позитивном. Я очень рада, что знаюсь и дружу с Рузанной. Мы познакомились через общую знакомую, жизненной функцией которой, видимо, и было — свести нас вместе. Сейчас ни я, ни Рузанна с той третьей уже не дружим, так получилось, нас мирно развела жизнь, ничего страшного между нами не произошло.

Как нам, двум милым дамам за сорок, удалось сблизиться в таком перезрелом для завязывания новых дружб возрасте? Опыт разочарований и груз пережитого весьма затрудняет возможность сойтись душевно. Я вполне разделяю мнение о том, что все настоящие дружбы закладываются в детстве-юности. Но нам с Рузанной повезло, милые сестры, пусть хоть на какое-то время, ибо все не вечно под луной. Подождите завидовать, лучше порадуйтесь за нас — все еще может развалиться. Если даже некоторые дружбы детства-юности пошли прахом, то чего же ожидать от отношений, завязанных во второй половине жизни?

Дружба начинается с взаимной выгоды. Что-то в этом роде сказал в свое время Аристотель. Не Онасис, просто Аристотель. Тот, что учил своей премудрости Александра. Да не Невского, а Аргеада, того, которого марксистские ученые стыдливо называли Македонским, а все остальные — Великим.

Итак, взаимная выгода. Не пугайтесь слова выгода, ничего плохого в нем нет, тем более что она взаимная. И еще, обратите внимание на слово «начинается» в моей вольной цитате. Во что отношения выльются при их продолжении, ничего не сказано. Вот мне чего-то не хватает, то есть у меня есть спрос. Кто-то его удовлетворяет своим предложением, вот и получается взаимная выгода: эти двое нужны друг другу. Вот и мне нужна была в тот момент такая подружка, а Рузанне тоже нужно было то, что могла дать я.

Как бы то ни было, прекрасно, что эта встреча состоялась несколько лет назад и продолжается до настоящего дня. Это можно даже смело назвать чудом. Хотя Рузанна не относится к числу людей открытых, да и я за годы жизни среди людей чуждого менталитета очень изменила свой общительный характер, полученный при рождении, и приучилась держать с людьми определенную дистанцию, мы сошлись и пока еще не разошлись.

Рузанна красивая женщина. Даже очень красивая, на мой вкус. То есть, я люблю определенный тип внешности, и у нее случайно (случайно ли?) оказался именно он.

Поэтому она в моих глазах очень красивая женщина. Надо сказать, что я вообще люблю красивых людей. У меня было несколько подруг-знакомых — настоящих красавиц. Мне доставляет эстетическое наслаждение смотреть на красивое лицо, наблюдать его жизнь и восхищаться им, как особенно удавшимся творением природы. Конечно, я во всех любимых людях вижу красивое, даже если они объективно и не тянут на эталон красоты. Но здесь срабатывает другой механизм — красиво то, на что смотришь с любовью.

Наслаждение совсем другого характера — видеть красивого человека. Элизабет Тейлор мне никто. Но в молодости она была прелестна, глаз не оторвать.

Единственный раз в моей жизни случился парадоксальный случай. По работе я столкнулась с очень красивой женщиной, почти клоном молодой Барбары Брыльской, Мила Йовович в подметки ей не годилась. Вы уже по моим сравнениям представили, какого она была типа. В повседневной жизни такие лица практически не встречаются. Но какой же она оказалась неинтересной! Не плохая, не подлая, не злая, вполне нормальная, но, чересчур обыденная, никакая — просто тоска.

Вернемся к Рузанне, тем более что ее внешняя красота вполне отражает несомненную внутреннюю красоту. Определяющее качество Рузанны как подруги — ее умение слушать. Она не тот человек, который будет тараторить часами. Такой человек — я. И меня чаще всего устраивает то, что она дает мне возможность потараторить.

Моя заграничная подруга Ирис, еще большая тараторка, чем я, не дает мне этой возможности. Просто слова вставить не дает. А как иногда хочется посетовать о женском, о наболевшем. Но нет, сиди и молчи, слушай про ее наболевшее. Можно слушать с пониманием и интересом, когда свое не горит. Сестры, вы знаете, как трудно слушать про чужое наболевшее, когда свое есть. А свое всегда более наболевшее, чем чужое. Такие общительные люди, как Ирис незаменимы в любой компании, но как обидно, когда они не понимают твоего состояния и не позволяют поделиться своими проблемами, не дают необходимой тебе сейчас доли сочувствия.

Так что, иметь дело с человеком, который умеет слушать тебя, не зевая, — большое благо. И это благо зовется Рузанной. С другой стороны, излишняя скромность, и даже скрытность, слабо выраженная потребность делиться своим, может оказаться палкой о двух концах.

Несмотря на интенсивное и интересное общение, Рузанна остается для меня тайной за семью печатями, этаким Сфинксом. Вы сразу представили себе мутанта с телом льва и головой человека? Эта картинка подходит только частично — Рузанна действительно лев, но тихий.

Сфинкс для меня — символ загадочного, скрытого. Рузанна наверняка удивится тому, что я вижу в ней Сфинкса, может быть, даже обидится, но виду не покажет. Она ничего не показывает — «скромничает». Да, она ответит на любой вопрос, если ее спросить. Внешне она ничего не скрывает.

И все же в ней есть тайна, загадка, может быть, какая-то очень печальная. А, может быть, даже трагическая. Она резко отличается от, например, разыгранной таинственности Элен Безуховой, которая интересничала из побуждений расчета и кокетства, за которыми скрывалась абсолютная пустота.

Тайна приоткрылась, когда я услышала следующую историю. Родители Рузанны трагически погибли в один день. На седьмой день после похорон (это наш девятый) Рузанна с мужем-архитектором, отцом ее двоих детей-школьников, вернулась домой после поминок у сестры. Она не рыдала, не заламывала рук, не билась головой о стену, не порывалась с горя выброситься из окна, как некоторые ее экзальтированные соплеменницы. Она грустно сидела на диване и, может быть, вздохнула громче, чем понравилось ее мужу.

— Мне надоело твое кислое выражение лица! — строго заметил он. — Если ты не станешь такой, как прежде, я найду себе другую. Такая жена мне не нужна.

В ответ. Нет, она не спустила его с лестницы, не назвала бездушной скотиной, не плюнула в лицо. Она опустила глаза и больше не вздыхала.

Живут до сих пор вместе.

А как бы поступили вы?

Я долгое время не могла понять ее именно потому, что сама не смогла бы поступить так, как она. В своих наивных представлениях я считаю, что муж и жена — одна сатана. Что близкие люди должны быть близки во всем — в переживании несчастья — тоже. Ведь друг познается в беде?

Или нет? А разве муж не должен быть лучшим, самым главным и верным другом своей жене? Любишь кататься — люди и саночки возить — еще одна народная мудрость невольно приходит на ум. А тут он не захотел помочь любимой жене, матери его детей, втащить саночки отношений на горку семейных проблем. Это по-мужски? Мои романтические и идеалистические представлений о жизни выдают вот такие наивные вопросы. А разве мы не должны в нашей жизни стремиться к идеалу?

Как бы то ни было, благодаря Рузанне я получила урок другого отношения к жизни. Она благородно приняла своего мужа таким, каков он есть. Вот с такой чертой характера, как нежелание брать на себя трудности любимой женщины, отгородиться от них, предоставить ей самой расхлебывать мерзкие жизненные супчики. У него своя правда, считает она. Да, конечно. У каждого своя правда, да не у каждой женщины есть смирение принять вот такую правду. Принять за свой счет, за счет себя, собственной субстанции, проглотить и попытаться оправдать, чтобы не обижаться, простить и жить дальше. Она рассудила головой, что в муже все же превалируют хорошие черты. Они перевешивают чашу весов, их надо все время вызывать в памяти и сознании. А потому надо смириться и принять человека с его недостатками и грехами.

А что же любовь? Она способна выдержать такие «предательства»? Можно ли после этого продолжать любить мужчину? На этот вопрос каждый отвечает за себя…

Идеальная жена в глазах мужчин, не правда ли? А в ваших глазах, милые женщины?

Любое сокрытие, непризнание, непрожитие своих чувств, изгнание их в казематы подсознания ведет к болезням. Об это закон термодинамики. Энергия никуда не исчезает, она из невысказанной боли, невыкричанной злости, неоплаканной досады преобразовывается в воспаления, опухоли, миомы. Свои эмоции, особенно негативные — недовольство, грусть, траур, разочарование — которые наша мораль рекомендует сдерживать, очень опасно держать в себе. Их надо проживать и тем самым изживать. Иначе они загниют и отравят все вокруг. Прочь скромность и сдержанность. В данном случае они вредны.

Вы еще помните, как я люблю переделывать людей?

Так вот, мне хочется, чтобы в один прекрасный день Рузанна забыла о сдержанности и приличиях и устроила безобразную истерику, может быть, даже драку и выкрикнула, выплеснула в мир все то, что варится внутри.

И надавала тумаков всем тем, кто ее обидел или разозлил.

Надеюсь, меня не будет в их числе, и я не схлопочу по лицу за все эти советы. Хотя, ради ее пользы я вполне переживу побои. Итак, подставляю правую щеку, потом левую…

Так куда лучше, чем самого себя истязать цепями в знак траура по какому-то Али — дальнему родичу разбойника с большой дороги, грабившего караваны в Аравийской пустыне много веков назад. Я бы еще поняла, если бы убивались по самому Мухаммеду. Все-таки пророк.

А так — седьмая вода на киселе. Извините, я снова отвлеклась. Но мне этот Али просто покоя не дает.

И еще о себе и своих близких к телу рубахах-страхах. Я счастлива тем, что есть: Рузанна действительно прекрасный человек, и мы действительно прекрасно общаемся. Я очень многому у нее учусь: пониманию того, какие есть разные люди, ровному, доброму подходу ко всем, мудрости и невозмутимости в отношении к жизни, смиренному принятию ударов судьбы. Даже осознанию преимуществ, которые иногда дают та самая злополучная восточная скромность, скрытность и терпение. Но я более чем уверена, стоит Рузанне уехать в свою далекую горную страну, наши отношения прекратятся раз и навсегда, несмотря на наличие в мире таких благ цивилизации, как почта, интернет, телефон или скайп. Узнаете историю?

Про дерево и его полив я уже рассказала. Поэтому подберем другую метафору. Спичке, чтобы разгореться, нужен коробок с полосочкой серы. И кто-то должен чиркнуть спичкой по ней. Для продолжения отношений надо равное желание обеих сторон. Иначе выйдет игра в одни ворота.

Но не будем о грустном. Еще не вечер…

Глава 5

Маленькая глава о маленькой Эсфири

Она мне так представилась. Для всего остального мира — семьи, друзей, коллег, даже паспортного стола, она Светлана. И только я одна называю ее так, как она, поддавшись какому-то непонятному порыву смелости и вызова, представилась мне много лет назад.

Она сама упорно добивалась моей дружбы.

Странное начало. Я долго не могла понять, почему. Что мое так привлекло ее интерес? Может, во мне она увидела молодую себя? Или почувствовала подобие дочери, которой у нее не было. У нее два сына моего возраста. Старший — беспутный-блудливый и младший — порядочный-домашний.

Первого она любит, второго уважает. Все как в Библии. Она вообще классическая еврейская мама со всеми негативными для детей и семейных отношений последствиями.

У старшего седина в бороду, черт в ребро. Хотя черт из ребра не вылезал всю жизнь. Несмотря на то, что старший сын разменял шестой десяток, материнская пуповина еще так и не перерезана. Отсюда вся любовь-ненависть, одесский дворик или бакинская свадьба в их отношениях.

Смотри и не делай так.

Эсфирь — человек, не приемлющий скромность в значении затурканности, излишней кротости и невзыскательности, и за это я ее оч-ч-чень уважаю. Эта злополучная скромность так и проходит красной нитью по повествованию. Если так пойдет дальше, надо будет переименовать произведение в рассказы о вреде скромности.

Эсфирь горда своими несомненными многочисленными талантами и прошлыми достижениями. И правильно.

Почему бы не гордиться, если есть чем, если заслужено и по справедливости. Ее смелость, энергия, коммуникативность, ум, решительность восхитили и меня в свое время, лет пятнадцать назад, когда мы только познакомились. Она бралась за большие дела и делала их. Кто может этим похвалиться? — редкие люди. В молодости увлекалась астрономией, играла в театре и кино. А стала строителем и строила города и большие комбинаты, управляла огромными коллективами, боролась и ладила с высоким начальством. И при этом оставалась ребенком своего времени и жертвой советско-средневеково-восточного воспитания. Всю жизнь прожила с алкоголиком, навязанным ей в мужья родителями, сделала двадцать два подпольных и, когда разрешили, легальных аборта, нажила несколько инсультов и серьезных болячек.

Мы очень хорошо дружили, несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, мы понимали друг друга с полуслова, нас объединяла масса общих интересов и привязанностей. Но, даже будучи пожилой и больной, она оставалась куда более смелой, энергичной и решительной, чем я. Иногда даже подавляла меня своей энергией и превосходством.

И еще. Я не встречала более жизнелюбивого и жизнерадостного человека. Я узнала ее уже серьезно больной, преимущественно в плохом или очень плохом состоянии и самочувствии. Но никогда она не позволяла себе уныния, жалоб, охов и ахов. Просто гейзер какой-то, а не человек. А эрудиция, находчивость и живость рассказов!

На любую тему, как у Иисуса, у нее находились притчи.

Любая мысль иллюстрировалась байками из собственной богатой жизни. А юмор — Жванецкий рядом померк бы.

От нее я узнала страшную историю ее изгнания из бакинского рая. В те времена развала СССР в республиках пылал национализм, происходили «этнические зачистки».

Тогда первый раз в жизни Эсфирь порадовалась наличию и содержанию пятой графы в своем паспорте. Ей повезло, что она оказалась не армянкой. Именно от них самым брутальным образом избавлялись бывшие соседи и друзья. А ведь на востоке сосед чуть ли не важнее родственника!

Соседи присматривали за детьми, практически коллективно растя их, поочередно кормили-угощали целые дворы, переженивали своих детей, помогали продвигаться по служебным лестнице или карабкаться по строительным лесам карьеры, выручали из беды — мыли друг другу руки.

Рахиль носа не показывала из дому. А если приходилось выходить по неотложному делу, показывала паспорт разъяренной толпе бывших людей, искавших себе очередную жертву для удовлетворения низменных национальных инстинктов. Страшно…

Довольно долгое время она была единственным человеком, с кем я могла вести глубокие интеллектуальные беседы на отвлеченные темы. Где какая рыба и почем — такие разговоры интересуют меня куда меньше. Она много помогла мне одним своим присутствием, советом и человеческим участием. Были времена, когда Эсфирь оказывалась для меня единственной моральной поддержкой в жизни. Я благодарна ей за это, как никому другому.

Мы долго и очень хорошо общались: это были беседы-откровения, встречи мастера-гуру со своим учеником, уроки мудрости от очень талантливого и большого человека. Что начало разводить нас? Что стало постепенно гасить эту прекрасную дружбу?

Время. Возраст. Состояние здоровья и психики пожилого и нездорового человека.

Отношения перестали быть равными. Опять этот проклятый закон жизни.

Каюсь, я начала понемногу сокращать наше общение. Я, которая так ратует за полив дерева, сама перестала поливать его в достаточной мере. Мне стали тяжелы ее повторяющиеся рассказы, жалобы на семейных и на многочисленных невесток (у распутного четверо детей от четырех женщин). Наступило время, когда все наши разговоры заканчивались ставшим традиционным эпилогом о кознях главной злодейки и отравительницы жизни семьи — старшей невестки. Она действительно далека от идеала матери-жены-невестки и не затрудняет себя искренним уважением к свекрови. Более того, она — яркая иллюстрация народной мудрости: хохол родился — еврей заплакал.

Но в отличие от Эсфири, мне эта женщина не сделала ничего плохого, я вообще ее видела два раза в жизни. И даже отчасти могу понять ее позицию и не всегда честную и благородную борьбу за место под семейным солнцем этого клана, опутанного лианами сложных отношений с многочисленными побочными женами и внебрачными детьми. Не знаю, как бы я поступала на ее месте. Смогла бы с улыбкой-оскалом, за которой прячется зубовный скрежет, как должное принимать в семью новых «жен» и детей своего любвеобильного мужа? А она как будто принимает, по крайней мере, внешне, и не препятствует общению собственного ребенка с братиками-сестричками, рожденными другими тётями. Вы бы, милые женщины, так смогли? Все равно, из каких побуждений? А если бы смогли, то какой ценой? Например, стали бы в отместку использовать и обирать мужа, где только возможно, компенсировать таким образом свое оскорбление?

Или же ею двигает одна алчность? Не знаю, может быть, алчность так развилась в ней именно в качестве восполнения потерянной любви и семейного счастья. Не знаю и не сужу.

Кстати, про «не суди, и не судим будешь» и источник этой народной мудрости — Библию. Поправьте меня, знатоки — это не праматерь Сара вынудила убраться в пустыню побочную жену своего мужа Агарь вместе с ее сыном Измаилом? В жестокую безводную опасную пустыню…

Так кто поступает благородней?

Мои чувства к Эсфирь постепенно перестали быть искренними, а притворяться я не могу. Мне стыдно по очень многим причинам. Хотя мы по-прежнему перезваниваемся и изредка встречаемся, с моей стороны это происходит в большой мере из вежливости, чем по сердечному порыву. И она это, видимо, чувствует. Печально стареть, слабеть физически и умственно, утрачивать те характерные черты, которые составляли неповторимый рисунок твоей личности, черты, за которые тебя любили люди. Мне стыдно. Мне еще предстоит собственное старение. И я не знаю, как поступать. Мне не хватает мудрости и, видимо, доброты сопровождать человека на его финишной прямой. Во мне еще не проснулась мать Тереза, я еще не сталкивалась с поздней осенью жизни так близко и остро.

Не одна я боюсь этой сложной, пугающей, но неизбежной темы — старости. Я боюсь встреч с ней, и мне стыдно за это. Мы часто делимся нашим бессилием в дружеском кругу. Мои реальные, не бывшие подруги, сейчас все в таком возрасте, когда родители давно перестали быть опорой, тем, чем были всегда. Теперь роли поменялись — им самим нужна поддержка и опора детей.

Пришло время отдавать долги — дочерние и сыновьи.

Наступила ночь. Я писала с небольшими перерывами целый день. Завтра новый день. Эта жизненная глава еще не закончена, я еще вернусь к ней, я еще найду ответ. Даже если для этого мне придется запомнить и проанализировать не один сон. Я просто устала, завтра новый день, а утро всегда мудренее ночи.

Продолжение следует.

Глава 6

Снова я

Я так быстро, за день, написала первые главы моего второго произведения, что решила сделать небольшой перерыв. Ибо, если так пойдет дальше, я напишу роман за неделю. Напомню, свой первый я писала более шести лет.

А с подготовкой — все тридцать. Даже обидно получается.

Мои надежды на погоду оправдались. Я же не зря утверждаю, что Боже меня любит. Ночью прошла гроза, сбила жару и на следующий день благодарное население той страны, в которой я живу, наслаждалось 25 градусами.

После — это счастье. Это как после четырех человек гостей — пустой дом, после сессии — каникулы, после брака (слово-то какое!) — развод.

Смешно: прогуливая вчера внучку в коляске в соседнем жилом районе, встретила своего бывшего мужа, прогуливающего в коляске своего сына. Обратите внимание — его сыну от новой молодой жены и его же внучке обоим по десять месяцев, то есть полудядя и полуплемянница — одного возраста. Меня этот факт регулярно веселит.

Странно, мои пятнадцать совместных лет с ним начисто испарились из памяти. Просто невероятно смотреть на этого человека и думать, что ты прожил с ним пятнадцать лет. Абсолютно никаких эмоций внутри, ничего.

Совершенно ровное, спокойное отношение, как к постороннему, прохожему.

Несколько лет после развода я не могла думать о нем без раздражения. Так же, как и несколько лет до развода. А сейчас — полнейшая тишина в сознании и подсознании, одно удивление. Вот этот испортил мне жизнь? Вот из-за этого я так страдала, была несчастной? Впала в архетип «только не бросай»? Стыдобище, как говорил Горбачев. Да нет же, люди, не он меня сделал несчастной, а я сама. Просто, тогда я еще не знала того, что знаю сейчас: Жизнь такова, какой МЫ ее видим.

Никто и ничто, кроме тебя самого, не несет ответственность за то, счастлив ли ты.

Можно быть счастливым всегда.

Счастье — это умение принимать жизнь такой, какая она есть.

Ничего нельзя бояться.

Любой конец всегда означает новое начало.

Жизнь прекрасна!

Пожалуй, хватит напоминать прописные истины.

Умному — достаточно, как говорили древние, sapienti sat — так звучит эта народная мудрость по-латыни. Да и вообще, мне кажется, неумных на свете нет. Каждый умен в чем-то или по-своему, от любого человека можно чему-то научиться.

Не хочу возвращаться в грустное прошлое, потому что привыкла жить настоящим — сиюминутным. И приучилась не допускать в свою драгоценную жизнь негативного. Спасибо, нам не надо.

Увиделись, мило поговорили о детях и разошлись без всяких претензий. Все — отработано, спокойно-положительные эмоции тому доказательство. Я простила этого человека. Я желаю ему добра. Между нами ничего не стоит.

Значит, миома не от этого.

Может, все же от молока? Есть такое мнение, что молочные продукты вредны и провоцируют появление новообразований. Я всегда была молочной девочкой, в детстве по три литра в день выпивала. Шла с бидончиком на зов колокольчика к молочной бочке, брала свежее молоко с фермы — сейчас это называется биопродукт и стоит в два раза дороже отравленного гормонами и антибиотиками молока нормальной, то есть биологически грязной коровы.

Как же мне повезло! Какое счастливое детство мне выпало.

Свежее молоко от здоровой коровы, собственные, бегающие по земле, куры, овощи с огорода, фрукты без пестицидов и с характерным для своего вида вкусом и запахом. Это сейчас помидор отличается от огурца не по вкусу, а только по форме и цвету.

А что ждет мою маленькую внученьку? Загаженная планета, озоновая дыра, ненатуральным способом выращенные или генетически модифицированные продукты питания, измененный климат: северный полюс без снега, белые медведи только на картинке, муссоны-пассаты в центре Европы? Уже сейчас в одной стране наводнение, а в соседней засуха. Замучились имена искать для ураганов, уничтожающих с лица земли миллионные города.

Задержимся немного на времени моего счастливого детства. Во втором классе я мечтала стать оперной певицей.

Согласитесь, это очень странное желание для нормальной восьмилетней девочки. Потом оно исчезло и я не помню, кем я хотела стать с 3 по 8 класс. Но откуда оно вообще взялось? И почему именно оперной? Кроме регулярного воя наших оперных див по радио, который никак не может полюбиться ребенку, у меня не было никаких встреч с миром оперы. В пионерско-комсомольском возрасте мы семейно ходили в театр оперетты, оперного в нашем городе не было, на премьеры местной труппы или гастроли московских солистов. Но я никогда не любила и до сих пор не полюбила оперетту. Скорее наоборот, характерные опереточные голоса раздражают меня. В те времена Образцова еще не вела на телевидении своих музыкально-просветительских передач, это произошло в начале 80-х. Так откуда же у парня испанская грусть, спрашиваю я себя?

Чтобы найти себя, вернуться на свою дорогу, психологи всегда рекомендуют вспомнить свои любимые сказки, книжных героев, которым ты хотел подражать или детские мечты, — кем ты хотел стать в детстве, когда ты еще — ты. Чистый, истинный, божий ребенок, не ампутированный воспитанием и окружающей средой.

Мое желание петь оперным голосом, или выть, как выражается народ, молчало во мне с восьми до приблизительно тридцати трех лет. Тридцать три — возраст Христа, важная веха в жизни любого человека. Уже живя в той стране, где я живу до сих пор, я вдруг (а вдруг ли?) решила заняться вокалом. С таким же успехом можно было решить заняться теннисом, конным спортом или гольфом — эти элитные хобби весьма дороги. Везде, кроме Англии.

Там гольф — народный спорт, обычное дело — как у нас футбольный мяч попинать во дворе.

Я всегда жила на минимальную зарплату или, если оказывалась без работы, на пособие по безработице, что еще минимальней. Помните репортажи советских времен о безработице, неуверенности в завтрашнем дне, тяжелой жизни трудящихся в капиталистических странах? Мол, люди там недоедают и так далее. И наш ответ: ой, ну если недоедают, то пусть пришлют нам, мы доедим. Голодать мне, слава богу, не приходилось, как некоторым друзьям в России в начале 90-х и после реформ и обвалов. А с остальными прелестями капитализма знакома. Но я ни на что не жалуюсь. Мы все, на наше счастье, рождены не в нищей Северной Корее или провинции Дорфур в южном Судане, раздираемой гражданской войной.

Итак, пение. Я занялась поисками учителя вокала в моем районе. Умные люди еще не придумали гениальный интернет, и я начала поиски с примитивной телефонной книги. Такой учитель нашелся, и мы договорились о прослушивании.

«Спи, моя радость, усни», — пела я на языке оригинала задушенным дурным голосом — так я представляла себе бельканто. Учитель отнесся ко мне снисходительно, даже с симпатией. Это вообще характерно для маленьких лысеньких пожилых дядечек по отношению ко мне. Он позволил поприсутствовать на уроке, который давала его жена, тоже певица — красивая, молодая, высокая женщина.

Эти факты заставил меня поверить в то, что мужчинка — действительно величина в своем деле. Величина аккомпанировал на рояле; вся идиллия происходила в огромной квартире — у нас подобная квартирно-метражно-потолковая роскошь называлось «старым фондом» и слыла пределом мечтаний жителей хрущоб. На фоне этой божьей благодати, под звуки классических арий, я казалась себе исключительно не на своем месте. В итоге учитель соглашался взять меня в ученицы за сорок денежных единиц за урок. Таковы были его тарифы для простых смертных, с профи, которые обращались к его услугам за консультацией и корректурой, он брал восемьдесят. Мне это было не по карману. Тогда он дал телефон бывшей коллеги по активному времени на сцене, у которой я и приземлилась за вдвое меньшую плату.

Так началась моя первая попытка поставить голос.

Она длилась года два-три и закончилась, по моим понятиям, неудачей. Голос хрип и садился после пятнадцати минут пения, а это явный признак того, что я что-то делаю не так.

Сложность обучения пению заключается в том, что технику невозможно объяснить вразумительно. Говорят много и витиевато — небо подними туда, дыхание направь туда, челюсть, язык туда, диафрагму (что это вообще за зверь, и где он обитает?) опусти туда. Но понять все это невозможно.

Похожее чувство бессилия возникало у меня, когда я училась водить машину. Мне трудно совместить в единицу времени и пространства массу разной информации.

Женщины, не обладающие техническими способностями, поймут меня. Вот и с пением так же. Я чувствовала себя идиоткой и бывала постоянно недовольна собой. Если метафоры и образы учителя остаются тебе непонятными, то толку не будет. Например, она все время твердила и каком-то состоянии «горячей картошки» во рту. Ну, какое это состояние, люди добрые? Выплевываешь все обратно, попирая все правила поведения за столом. Когда много лет спустя моя русская учительница по вокалу сказала мне:

«Зевни, не открывая рта, так оставь и пой», — я все поняла.

Я, наконец, поняла! Хиггинс, она, наконец, поняла!!!

Несмотря на то, что я не замечала за собой никакого прогресса или намека на маломальские способности к академическому пению, моя учительница предложила мне поступать в консерваторию. Я безмерно удивилась. Не забывайте, мне тогда было за тридцать! Разве в таком преклонном возрасте поступают? Какая же я была дура!

Поскромничала, побоялась, не верила в себя. Надо было попытаться! Попытка ведь не пытка. Что бы со мной стало?

Опять проклятая неуверенность, так обедняющая и грабящая нашу жизнь. Только сейчас, во второй половине жизни, я поняла связь между желанием восьмилетней девочки и последующими подступами к миру музыки и пения. Это же богом данный дар! Не великое дарование, нет.

Его получают избранные единицы — неограненные алмазы, из которых в Амстердаме делают бриллианты. Мне был дан в дар малодрагоценный, но неплохой камушек, скажем, янтарь. Море часто выбрасывает эти, на первый взгляд, невзрачные камушки на берег. Но его можно обработать до вполне миленького камня в колечко на каждый день. Мне бриллианты не нужны. Большой талант означает большую ответственность, большие труды и большие муки. А гении нередко несчастные люди. Назовите мне хотя бы одного благополучного из них!

Почему я написала сейчас именно об этом. В последние несколько лет я пою в хорах. Начала в академическом, регулярные спевки которого хорошо сказались на связках. Перепела массу классического и церковного репертуара. Как раз той музыки, которую я люблю и хочу петь. Попела в концертах, на публике, лизнула, как волк, свежей крови.

Свой первый академический хор я нашла уже в интернете. Хотя первоначально искала вообще-то русский хор, но компьютер мне его не выдал. А выдал иностранный академический, в котором я и осела на несколько лет. Но желание о русском народном хоре было высказано. Космос его услышал и помнил про него. По прошествии положенного срока Бог мне помог. (Помните еще, что он меня любит?) Как-то, возвращаясь с репетиции своего академического, в метро я услышала русскую речь. Говорили о репетициях, концерте. Я подошла — вы кто такие, что за хор, где находитесь, меня возьмете?

Все сложилось. А складывается то, что должно сложиться. Так я стала петь в двух хорах одновременно, да еще и дни репетиций совпадали. Бежала с одного хора на другой, получалось, что пела в день пять часов подряд.

Кто бы подумал, что я, воротившая нос от заезженной «Калинки» или еще более ужасной «Маруся, раз, два, три калина» — этого казачье-станичного шедевра, ничего не имеющего общего с настоящим фольклором, все это я буду петь со сцены, обряженная в псевдо-казачий костюм фиолетового цвета — цвета последней надежды. Причем петь хорошо, с душой, с огоньком, зажигая публику.

Вот так, не зарекайся от сумы, тюрьмы и пения народной попсы.

Пиком моей хоровой карьеры было участие в третьем хоре — полупрофессиональном, международном, серьезном. Две трети его участников составляли певцы-музыканты из семи европейских стран, одну треть — любители вроде меня. Исполняли большие произведения в сопровождении симфонического оркестра, с солистами из музыкальных агентств. Они, как ни странно, часто оказывались куда хуже, чем профи-участники хора, которые не нашли себе агентов или постоянной работы в оперном театре. Одним словом, коллектив был действительно солидный. И туда я попала по чистейшей случайности. Милые читательницы, вы уже заметили определенную тенденцию в моем попадании «куда-то» и непопадании туда, куда хочется.

Сначала я побывала в качестве зрителя на их концерте в Филармонии. Исполняли «Страсти по Матфею», мое любимое хоровое произведение Баха, четыре часа божественной музыки. Огромный хор, оркестр, хор мальчиков не уместился на сцене Филармонии, стояли в проходе.

Отличное звучание, а главное — музыка — сделали свое дело.

Я сказала себе: хочу, ой, хочу-у!!! Сказано — сделано.

Я пришла в этот хор сначала на разведку, просто посмотреть. Хормейстер — тенор из Испании, взял меня без прослушивания — ему хватило того, что он слышал при распевке. Он тут же дал мне в руки два тома партитуры произведения, которое они учили три месяца, и я стала петь с листа — в первый раз в жизни, по какому-то наитию! С листа я могу играть одной рукой на пианино, а петь не могу, не хватает знаний сольфеджио.

Мало меня «били» родители, когда я из-под палки занималась музыкой. Честно говоря, совсем не били. И зря.

Как я сейчас жалею. Сильна, как и многие, исключительно задним умом. Родителей надо слушаться, а учить надо все в детстве, позже — уже бесполезно.

На репетиции присутствовало человек пятнадцать женщин и два несчастных мужчины, что показалось мне весьма странным и несолидным. Потом я поняла, что мы — это только одна из многих групп сборного коллектива. Все участники съезжаются из нескольких стран Европы на заключительные репетиции и концерты, и всего в хоре звучит около семидесяти молодых хороших голосов.

Если бы вы знали, какое наслаждение петь с людьми, которые умеют петь! Это тебе не калинка-малинка в русском полупенсионерском хоре. Хотя и «Калинку» мы поем хорошо и с душой, а некоторые, за неимением уже сильного голоса — только душой.

И выступила я с солидным хором тоже не где-нибудь, а в Филармонии, лучшей музыкальной площадке столицы той страны, в которой я живу. К сожалению, пропела я там недолго, с полгода. А Баха попеть мне так и не довелось… Потом из-за работы, и по семейным обстоятельствам пришлось уйти. Но я не жалею. В моей жизни была целая площадь из роз.

Оперное пение такое же противоестественный процесс как, например, балет. Там выворачивают ноги и руки в обратную, чем предусмотрено природой, сторону. Посмотрите, как балерины и танцовщики ходят по улице. На сцене эта неземная походка выглядит восхитительно. В жизни — противоестественно. Жалко мучеников, они уже просто не могут ходить нормально, все кости-суставы деформированы. Зато, когда начинают танцевать — глаз не оторвать — просто волшебный полет бабочек и мотыльков. А все какой ценой! Не зря в тридцать пять лет идут на пенсию!

Так и пение, в нем нет ничего естественного, так мне кажется. В последнее время я снова занялась вокалом, ибо все еще не могу смириться с собственной несостоятельностью. Снова дышу в матку. Скажете, это нормально?

Для «полетности» голоса кричу с оскаленной пастью «на тот дом» — просто вопли Водоплясова. Произношу «о» как «а», «а» как «о», «и» как «ю» — так почему-то надо. Хрипну по-прежнему на десятой минуте и своими вокальными потугами привожу в ротацию косточки тех композиторов, произведения которых пытаюсь петь.

Выходит вой и писк — пением это назвать трудно.

Но что поделаешь. Мне дан в дар маленький невзрачный камушек. Может, мне еще удастся отшлифовать его до приличного блеска и вставить в простенькое колечко.

А, может, внутри него окажется комарик или муха — современница динозавров, и это повысит его ценность. Но даже если и нет. Янтарь так горит на солнце! Надо пытаться.

Попытка — не пытка.

Глава 7

Рита

На заре моей жизни в той стране, в которой я живу до сих пор, на языковых курсах я познакомилась с несколькими девочками и парой мальчиков. Мы находились в одинаковой ситуации: муж (жена) коренной житель, а для нас — иностранец, маленькие дети, нулевое знание языка, то есть, его плачевное незнание. К счастью, у всех была работа. А у некоторых счастливчиков и блатных даже по специальности. Так сложилась милая компания людей, с которыми при других обстоятельствах я никогда бы не познакомилась. Ну, где бы я встретила надменную литовку из семьи кинематографистов литовской киностудии? Или пронырливую житомирку, дитя природы, отхватившую себе мужа на две головы выше и на два порядка краше себя?

Или хохотушку из Хабаровска — это вообще край земли, я полчаса по карте ползала в поисках его. Вот поищите сами ради смеха. Даже представительница такого экзотического народа как ханты-манси попала в круг моих знакомых. И даже настоящая чукча — очень умная девушка, отучившаяся по квоте для нацменьшинств не где-то в провинции, а в МГУ, попала в число моих приятельниц. Обращаю ваше внимание, все эти знакомства произошли в центре Европы.

Рита была москвичкой. Окончила библиотечный, а работала в аптекоуправлении. «У нас там одни евреи» — смеялась она, — «Они меня за свою принимали». Я их могу понять: отличное чувство юмора и кое-что в лице давали повод так думать. Но Рита была совершенно русской девушкой: белолицей, голубоглазой, с длинными светлыми волосами, изрядно попорченными завивками, которые она делала сама. Голь на выдумку хитра. Она отличалась прекрасным, доброжелательным, легким, даже беспечным характером. И отсутствием неуверенности в себе, зажатости, которую люди обычно стыдливо называют скромностью. Сказалось столичное происхождение — она не была самоуверенной нахалкой, но и провинциальным синим чулком тоже не была. Сейчас я вижу ее правоту, тогда же вместе с остальными намного критичней смотрела на эту черту. Ничего удивительного. Это сейчас я столичный житель приличной европейской страны, а тогда сама была провинциалкой из второго мира.

Помните выражение «страны третьего мира»? Живо оно еще? Многие ли из вас задумывались, кто относился к первым двум мирам? Первым миром совершенно справедливо считались развитые капиталистические страны, вторым — социалистический лагерь во главе с нашим нерушимым союзом, который, однако, рухнул в два счета, как карточный домик. Я еще долго по привычке продолжала говорить «еду в Союз», не могла выговорить безрукое-безногое, лишенное союзных республик, слово «Россия», и к слову «российский» не могу приспособиться.

Вам, возможно, трудно меня понять, но некоторые русские слова я воспринимаю из своего марсианского далека как новояз, даже если они таковыми в строгом смысле не являются. А новояз и сленг я не жалую. Про смешное в моих глазах слово «евроремонт» мы уже поговорили. Таким же непривычным и пока что неприемлемым для меня является слово «россияне». Оно мне и по звуку не нравится, вызывает какие-то не очень симпатичные ассоциации: сеянный-рассеянный с улицы Бассейной, рассохшаяся рессора, коллежский асессор, поселяне и другие глупости.

Я решили себя россиянкой пока что не называть, язык не поворачивается. Вопрос гражданства все равно возникает только при пересечении границ, а там все смотрят в паспорт с пометкой: гражданка Российской Федерации.

Такое определение меня вполне устраивает.

Но вернемся к москвичке Рите с умом и легком характером. Он не любила создавать себе проблемы.

Например, она не очень увлекалась домашней работой и готовкой. Посреди кухни на полу у нее образовалась яма, грозившая каждый день превратиться в дыру к соседям снизу. Ей это совсем не мешало. Мебель она находила на помойке. Не пугайтесь, это не те зловонные грязные помойки, на которые вы подумали. Это места, куда люди сносили старую мебель после ремонта, по принципу: возьми боже, что самому негоже. И мы с мужем — бедные молодожены — брали с удовольствием. Нашу первую обстановку мы частично приобрели таким же образом: с помойки или из подвала дома, где накапливалось всякое старье, а иногда можно было напасть на настоящий дорогущий антиквариат. Так в мою первую квартиру из подвала перекочевало огромное старинное зеркало с резной рамой из настоящего дерева. Для сравнения: новая, купленная в магазине в то же самое время стенка, стоящая у меня до сих пор, была из ДСП.

Ритиному мужу, добродушному розовощекому Портосу, совершенно не мешало отсутствие уюта и порядка в доме. Мужчины часто не замечают пыли, крошек на столе, или новой стрижки и цвета волос своих жен. Рита и Портос прекрасно ладили и отлично гармонировали, то есть подходили друг другу привычками и отношением к жизни.

От Риты я переняла выражение «а як же!», подхваченное ею на курорте в Крыму, во время поездок на «юг».

Это самое «на юг» меня умилило, потому что мы, южные жители, говорим не «на юг», а «на море». Нам южнее некуда, там Турция. Я — южанка, имела счастье вырасти и прожить полжизни в двух часах езды от Черного моря и Кавказских гор. В райском краю. Мы, южане, живем там, где другие за большие деньги проводят отпуск.

Рита и я начали работать в книжных магазинах, где продавалась литература на разных языках, в том числе на русском. Моя мама, приехав в гости спустя год после моего переезда, познакомилась с Ритой. В первые десять лет жгучей — я не преувеличиваю — тоски по родине любые гости из Союза были огромным событием не только для того, к кому они приезжали, но и для всех членов нашей компании. «Ну, как там» — интересовало всех. Поэтому специально устраивались вечера встреч, вопросов и ответов, организация передачек.

Я сейчас пишу об этом со слезами на глазах. Какой же это все-таки ужас — тоска по родине, по всей своей прошлой жизни, по семье, по друзьям, по дому, по родной речи. Даже по Алле Пугачевой. Лет десять-пятнадцать у меня ушло на то, чтобы отвыкнуть от родины и перестать ненавидеть ту страну, в которую тебя занесла нелегкая. И ненавидеть только за то, что она другая. Не лучше, не хуже — другая. И лет двадцать ушло на то, чтобы перестать чувствовать себя чужим, и начать ценить несомненные преимущества страны — твоего теперешнего дома. Раньше главным событием года был отпуск в Союзе. Это был глоток из кислородной подушки для задыхающегося. Помню, как по-чеховски, в прямом смысле этого слова я плакала на «шкапик мой», на кривую березку, на простор и пыльный бурьян у дороги.

Сейчас доминирует другое чувство. Куда бы я ни улетала, я всегда рада приземлиться в одном из трех аэропортов того города, где я живу, и ощутить себя дома в чистой благоустроенной стране, где царит достаток и порядок. Ах, как же он облегчает жизнь!

За год жизни в чужой стране язык не выучишь.

Наличие языковой среды играет гораздо меньшую роль, чем утверждают лингвисты. Без крепких базисных знаний не будет и общения, которое, якобы, творит чудеса. Язык надо изучать как любую науку — систематически. Тогда и выучишь лет за пять, а потом постоянно будешь совершенствовать его при условии непрерывной работы.

Отсюда народная мудрость — век живи, век учись (дураком помрешь).

Мы обе, Рита и я, в то время бекали и мекали.

Смущенно улыбались покупателям и отделывались стандартными заученными фразами. Но вот вам разница между человеком с комплексом перфекциониста, которым долгое время была я, и человеком, умевшим уже в молодые годы относиться к себе хорошо. Маме я призналась, что говорю на чужом языке плохо. Из того, что говорится вокруг, понимаю процентов двадцать, а из того, что говорят мне — половину. Я сказала чистую правду. Когда мама поинтересовалась у Риты, как у нее с языком, та ответила, что отлично. Мама ей, конечно же, поверила и была под большим впечатлением, пока я ей не объяснила, что Рита мекает еще хуже, чем я. Вот что значит — жизнь такова, какой мы ее видим. Рита видела ее такой, и как же она была права! Мудрый человек. Не зря аптекоуправленческие евреи ее за свою держали.

Я только к годам сорока поняла, что говорить «я могу что-то» надо, если ты можешь это процентов на шестьдесят, а не когда ты можешь это на все сто двадцать процентов. Пятьдесят процентов, фифти-фифти, по-русски: могу, но плохо. А шестьдесят процентов — однозначно больше половины и означает определенное и несомненное «могу». Вот вам очередной пример проклятой скромности, которая на самом деле не что иное, как комплекс.

Рита жила без комплексов. Поэтому рядом с ней было хорошо, легко и весело. Я и большинство моих русских подруг под разными соусами с детства приобретали букеты комплексов. Немалую роль в процессе всеобщей коплексизации населения играла наша великая литература. Начиналось все необходимостью иметь цельную натуру «тургеневских девушек», несчастных идеалисток, если посмотреть в корень. Потом из нас вырастали некрасовские бабы, готовые входить в горящие избы вместо специально обученных и оснащенных пожарников.

А кончится все, наверное, превращением в малосимпатичных старух-процентщиц или злющих баб Яг? Кстати, откуда такое странное имя — Яга. От Ядвиги, что ли? У меня была одна польская коллега — гордая шляхтичка Ядвига.

Красивая, молодая, обеспеченная женщина. Но какая же она была недобрая! Точно, Яга…

С Ритой мы соседствовали и мило общались года четыре, столько времени она прожила в сытой спокойной Европе. Потом… вернулась в Москву. Во-первых, своего мужа она, видимо, любила недостаточно. Во-вторых, несмотря на свою общительность, активность, интерес ко всему, она скучала здесь, ей не хватало скорости и вихря ее московской жизни. Официальной версией стало именно последнее соображение — скучно здесь, тоска. Хотя, настоящая причина лежала в неудавшейся личной жизни, о брожениях которой она, человек воспитанный, не очень распространялась на людях. С милым рай и в шалаше, и в квартире с дырой в полу. Но не был он ей мил, так я думаю.

А расстались они, как и жили — друзьями.

Накупив на распродаже меховых полушубков из котов, покрашенных под шиншиллу и кролей, покрашенных под соболей, она вернулась домой в приличном статусе разведенной женщины. В те времена это было куда лучше, чем самый низкий статус женщины, ни разу не побывавшей замужем, даже как бы и не женщины совсем, а чуть ли не представительницы индийской касты «неприкасаемы».. Не перестаю ужасаться, в какой дикости мы жили еще совсем недавно. Моя здешняя знакомая, незамужняя русская женщина, которая никогда особо не стремилась замуж, рассказывала, что для нее самое приятное в новой стране оказалось спокойно-равнодушное, нормальное отношение к ее незамужнему состоянию, от которого окружающие «вынуждали» ее страдать в Союзе своим жалостливо-презрительно-подозрительным отношением.

Рита приезжала еще пару раз на распродажи. Останавливалась у бывшего мужа, пока того не прибрала к рукам местная бойкая и уверенная в себе Катрин, с ребенком от предыдущего друга. Она дала нашему Портосу семейный уют, ежедневный горячий обед и жизненные рамки: это делай, а это — нет. Бывшую жену больше не приглашай, иначе секса лишу. А заодно и горячего обеда. Видимо, ему нужна была именно такая жена. Не жена-друг, разводившая демократию в семье, а жена-жена, не тиран, но и без всяких там подозрительных вольностей. Просвещенный монарх, одним словом. Екатерина Вторая.

Потом Рита по объявлению познакомилась еще с одним местным жителем, в наших глазах, с иностранцем — благо разговорный язык она приобрела. Не пропадать же знанию иностранного! Она приехала по его приглашению, пожила у него некоторое время, но, видимо, и там что-то не заладилось. На обратном пути она остановилась у меня.

Это была наша последняя встреча. Мы много смеялись, болтали легко и непринужденно — с ней ведь всегда было весело и интересно. А потом распрощались, расстались и разошлись как в море корабли. Похоже, навсегда.

Я так многому научилась у нее. Лишь с годами я поняла, как мудра и права она была в своем отношении к жизни. Жизнь похожа на детскую книжку-раскраску. Она — нейтральная. И лишь от нас зависит, какими красками мы ее расцветим. Лишь от нас.

По молодости и глупости я не понимала этого и провела свои лучшие годы в серых, мрачных тонах. Я боролась с судьбой, жалела себя и мечтала о несбыточном: вернуться в свое светлое прошлое, в свою страну, к любимым друзьям и семье, в комфортную атмосферу привычного, с ясными перспективами и уверенностью, что все будет. Я не принимала, не ценила и не наслаждалась той единственной жизнью, которая только у тебя и есть — не раскрасила свою книжку-раскраску в яркие, веселые и счастливые тона. Хорошо, что Боже наказал меня всего лишь миомами, всего лишь… Я легко отделалась. А Ритка — умница — она каким-то чудом знала, что жизнь прекрасна всегда и везде, и нечего устраивать из нее античную трагедию.

Милая Рита, как ты там? Как сложилась твоя судьба.

Нашла ли ты свое счастье, как в конце концов его нашла я.

Раньше, изредка бывая в Москве, я все порывалась позвонить ей, да так и не позвонила. Поскромничала. А зря.

Когда я вспоминаю ее, у меня всегда невольно на губах появляется улыбка. Ритка, ты была классная девчонка.

Жаль, что нас развела жизнь. Ей-богу, жаль. Я помню тебя.

Я желаю тебе добра!

Глава 8

Миома

Не зря меня посетило такое беспокойство по поводу визита к новому врачу. Это не регулярный поход в кабинет веселой гинекологини в альтернативно-феминистском платье из холщовой ткани и подобием чалмы на голове.

Есть и такой тип среди коренных жительниц той страны, где я живу. Правда, живу без корней. Предстоял поход к главному врачу поликлиники при университетской клинике, а это калибр значительный. И вот он состоялся.

Оказалось, что у моей миомы-матери появилась миома-дочка. И, может, не одна, просто остальные через УЗИ рассмотреть не удалось. Матка большая и прикрывает их всех, как настоящая мамаша-курица прячет под крыльями своих птенчиков от коршуна-хирурга. Итак, теперь я «счастливая» обладательница по меньшей мере, двух миом, и впредь следует обращаться к ним во множественном числе.

На этот раз, мои милашки, я вас отстояла. Врач оказался хирургом, и ему сразу захотелось вмешаться в мое нутро, пусть минимально-инварсивно, лапароскопически, (что не одно и то же с микроскопически), и установить там свои порядки. Мой внутренний голос обрел силу звука труб Иерихона, и громоподобно возмутился: «Не-е-ет! Еще чего!» Да я и без внутреннего голоса придерживаюсь убеждения, что на операцию не по жизненным показателям соглашаться не надо. Народ в своей простой мудрости выражает это следующим образом: пока петух не клюнул, под нож не ложись.

За свою жизнь я была в больнице один раз, добрый Бог в безграничной милости меня миловал. Этот единственный раз я очутилась в советском роддоме, как сейчас помню, номер четыре. То есть, поясняю, в фашистских застенках я не была, удачно родилась на сорок лет позже этой жуткой теоретической возможности. А вот в роддоме номер четыре была. Все, я подчеркиваю, все женщины, бывавшие в советских роддомах, все равно с каким номером, поймут меня с полуслова. Я там пролежала пятнадцать дней и это были пятнадцать худших дней моей жизни. Хотя должны были стать счастливейшими — ведь я родила своего единственного и горячо любимого ребенка.

Интересно, что в языке той страны, где я живу, нет понятия «родить ребенка». Говорят довольно странное — получить ребенка. Например: «Она получит своего ребенка в сентябре». Как подарок высших сил. Дар небес. В этом что-то есть, правда? Когда своего первого ребенка «получила» моя дочь, я и ее папа присутствовали при этом божественном акте, в то время как нерасторопный отец младенца сидел в поезде — нашел время разъезжать, ей богу…

Я могла сравнить мои роды в роддоме номер четыре и роды моей дочери в центре Европы, в самой обыкновенной, не частной, больнице. Отдельная акушерка, которая вела ее последние три месяца беременности. Отдельная палата со мной, ванной, душем и туалетом, всеми приборами и мониторами, которые фиксировали схватки, пульс, давление и все, что надо. Потом роздал для нее одной с тихой музыкой, приглушенным светом и мягкой мебелью.

От анестезии мы отказались сами. Акушерка заходила и выходила тихо, как тень, спокойным голосом шутила и ободряла. Никто не орал на тебя как на последний кусок грязи, не бил тебя по щекам, не устраивал паники. Из соседних палат, метко прозванных нашим народом «кричалками», не неслись душераздирающие вопли других несчастных рожениц, проклинающих день и час, когда они по глупому любопытству решили начать половую жизнь.

Никакого применения средневековых орудий принятия родов в виде допотопных щипцов, сомнительного вакуума, наваливания всем персоналом тебе на живот. К тебе относятся по-человечески. Никто и ничто не роняет твоего достоинства и не омрачает величия минуты — как-никак происходит акт творения, рождается новый человек, гарант вечности жизни.

В решающий момент как из-под земли появилась молодая приветливая врач, дала новоиспеченному дедушке (за отсутствием нерадивого отца) перерезать пуповину.

Ребенка тут же приложили к груди. Первые два часа своей жизни малышка пролежала на материнском животе, там, где она провела предыдущие 9 месяцев, только уже с внешней стороны. Когда рожаешь так, без шока и потрясения на всю оставшуюся жизнь, тебе захочется родить еще не одного счастливого ребенка.

Я все думаю, откуда мои миомы, что они символизируют, какие страхи, унижения, боль я загнала в свое нутро? По утверждению врача-гинеколога, книгу которой я сейчас читаю, матка символизирует креативность нашей жизни. Но с этим у меня не так-то и плохо. Я уже подробно объяснила это в самом начале. Другими причинами, приводящими к заболеваниям матки, могут быть нелады в личной жизни, финансовые проблемы, трудности с детьми, окружением, игнорирование собственных потребностей, которое выражается в рабском принесении себя в жертву кому угодно: родителям, чтобы не огорчать их, мужу, чтобы не бросил, детям-эгоистам.

Я вроде никому не позволяю пить свою кровь. В последние годы у меня хорошие отношения и с гражданским мужем, и с дочерью. Денег у нас никогда лишних не было, но я всегда прекрасно обходилась малыми средствами. Единственное, что меня угнетает — моя профессиональная неустроенность. Мне не удалось не то что сделать шикарную карьеру, но даже устроиться маломальски удачно.

Миома появилась года три-четыре назад, обнаружили ее случайно. Я заметила, что полнею, но не знала, почему. Последние годы были для меня вполне удачными и благополучными почти во всех отношениях. Значит, причины лежат глубже, в глуби веков, так сказать. И надо основательно поворошить прошлое, что я сейчас и делаю на ваших глазах.

Бывший муж, попортивший мне в свое время много крови и нервов, сейчас не в счет, это я установила. Я больше не держу на него зла.

Что еще травмирующего случалось в моей жизни?

1. Несчастливая первая любовь. Так, думай, голова или прозвучи, внутренний голос. Он подсказывает мне, что первая любовь инфицировала меня в …надцать лет, длилась пять лет и потом еще продолжалась «в мыслях» пару лет. Итого, если все сложить, получается двадцать шесть. В двадцать шесть лет я от нее избавилась, залечила раны и зарубцевала все шрамы на сердце. То есть, я смирилась с таким ее исходом и положением вещей уже давно. Дело прошлое, можно положить в архив. Вряд ли это разгадка нашего криминального случая — поиска причин моих миом.

2. Переезд в чужую страну, которого я ужасно не хотела. Об этом тоже была речь. Лет десять я страдала очень сильно, еще пять лет сила страданий шла по нисходящей. Подсчитаем: я успокоилась в тридцать с гаком лет. Интересные у меня даты выходят. Все такие не круглые. В моем случае и эту причину можно отбросить. И это для меня отработанный материал, изжитые негативные эмоции.

3. Переходный возраст моего ребенка. Спаси и сохрани!!! Больше ни слова. Он не переварен мною эмоционально, но не хочу ворошить эти переживания, даже ради излечения. Путь лежат в подсознании под спудом. Пусть там окаменеют и превратятся в уголь.

Это печальное время имело место с четырнадцати до двадцати лет, то есть, во временном отношении страсти взросления уже позади. Прошли и ладно. Не буду оборачиваться, чтоб не схлопотать себе судьбы Орфея в аду или остолбеневшей жены Лота.

4. Карьера. Вернее, ее отсутствие. О, да, в этом плане у меня жизнь пока не удалась. Если бы я была человеком глупым и негативным, я бы с полным правом могла назвать себя неудачницей. Моя горячо любимая история из профессии перешла в разряд горячо любимых увлечений. Профессия превратилась в хобби.

Жаль, что за хобби не платят денег. В качестве учителя я работала более успешно. В этом отношении меня можно назвать удачницей (вспомните правило шестидесяти процентов из рассказа о комплексе перфекционистки). Да, преподавать я люблю, делаю это вполне хорошо и, самое главное, мне все равно, что преподавать, хоть японский язык, хоть квантовую механику — это вопрос подготовки. Но и преподавательская деятельность имеет место спорадически, не кормит меня, не дает финансовой независимости и уверенности в рабочем месте до пенсии. А это плохо.

5. Моя креативность. Пишу я легко, а издаю — тяжело. Хотя, если вы, милые женщины, читаете мое писание сейчас собственными глазами — это означает, что книга издана, нашла своего читателя, я счастлива и, если теория окажется правильной, здорова.

6. Напоследок самое главное: меня стабильно мучили случаи потери друзей, их перехода в разряд бывших. Никто из нас — ни я, ни друзья — в итоге не превращались в активных врагов. Таких экстримов, конечно же, не было. Друзья, хоть и имеющие сейчас устойчивый эпитет «бывшие», остаются для меня по-прежнему друзьями, то есть любимыми людьми, оказавшими мне честь разделить с ними часть их жизненного пути. Я никого не возненавидела, никто не разочаровал меня так, что мне захотелось выбросить его из памяти. Никто не совершал подлостей и не разжигал во мне первобытной жажды мести. «Око за око» — это вообще не про меня. Это Старый завет, а мне ближе Новый. Я, видимо, не злой человек. А мои друзья — все без исключения — добрые люди. Это качество их объединяет и именно оно поражало меня в них больше всего.

Итак, подведем промежуточный итог: причиной моих болячек следует признать пункты четыре, пять и шесть.

А сейчас настало время рассказать вам о моей самой доброй бывшей подруге.

Глава 9

Валя

Но прежде, чем начать рассказ о ней, позволю себе небольшое интермеццо.

Может, вы обратили внимание, что первые три главы намного интенсивней и легче, чем последующие.

Скажу по секрету, они написаны в день выброса моей яйцеклетки, когда женщина бодра и нацелена на внешний мир. Следующие четыре главы я писала во второй половине моего цикла, когда женщина больше погружается в себя.

Это наблюдение является прямым доказательством постулата, вычитанного в книге американского врача-гинеколога, о которой я бесконечно твержу. Как же она права и как здорово, что мне представилась возможность в течение нескольких дней убедиться в ее правоте. Как важно знать, что, несмотря на мороки цивилизации, жизнь в городском молохе, вдали от матери-природы, ты все же — ее дочь.

Слово Бог мне не очень правится, оно мужского рода. Мы не его дети, мужчины не рожают детей. А вот понятие матери-природы не вызывает во мне никакого протеста. Мы — дети природы, мироздания. Я очень счастлива, что родилась женщиной. Мне повезло! У меня есть интуиция, предчувствия, внутренний голос, цикл. У мужчин есть другие, несомненно, хорошие, качества. Но они лично меня не привлекают, я бы не хотела, чтобы они были моими качествами. Те, которыми обладаю я, кажутся мне несравненно лучшими. Не обижайтесь, мужчины, вы прекрасны такие, какие вы есть. Но. У вас, все же, как-то поменьше тонкости, гибкости, психологического чутья, многогранности, тайны. Гормоны у вас не те. А ведь они — настоящие вожди и правители нашей жизни. Согласны? И потом, у вас даже нет цикла!

Если вы, милые читательницы, потрудитесь обратить внимание на себя, понаблюдаете за собой с высоты птичьего полета, трезво и отстраненно, вы заметите, что в первой половине цикла вы открыты в мир, активны, полны идей и энергии для их осуществления. Пик вашей активности и творческий взлет приходится на четырнадцатый-пятнадцатый день цикла — день выброса яйцеклетки. То есть зародыша, искры жизни, произведенной ВАМИ. Это божественный акт матери-природы. И вы каждый месяц являетесь той богиней-матерью, во власти которой создавать новую жизнь, то есть продолжить этот мир. А это не слабо!

Во второй половине цикла женщины как будто поворачивается вовнутрь себя. Наступает время подведения итогов, рутинной работы и очень важных размышлений. К мыслям, чаще невеселым, приходящим в голову в это время, надо отнестись серьезно, ибо они продиктованы вашим нутром, природой, божественным.

Кстати, город Дельфы, где в античной Греции находился важнейший оракул, место предсказаний бога солнца Аполлона, считался пупом земли, ее центром. А происходит название местности от «дельфос», что означает матка.

Вот так-то.

Ну и самое последнее отступление. Обещаю, что говорю о личном в последний раз. Но как-то не могу успокоиться — в голове все еще визит к гинекологу-хирургу, заведующий отделением университетской клиники. Он еще свеж и волнует меня. Этот человек неспроста выбрал свою профессию. По роду своего жизненного занятия он имеет дело с женщинами и должен понимать их хотя бы немного.

Как мог он, не моргнув глазом, предлагать мне лишить меня моего главного центра, моего женского начала, моей матки, при хороших анализах, отсутствию сильных жалоб — когда на то нет показаний? Или хирургу лишь бы резать — все равно, что?

Существует статистика, что в девяноста процентах случаев операция по удаления матки не оправдана. Ее делают на всякий случай, чтоб предупредить все возможные будущие проблемы. В среде гинекологов-хирургов даже бытует шутка, что матка способна производить только детей или рак. Какой цинизм! Говорят, что врачу без цинизма невозможно работать. Но нельзя же показывать его пациентам — людям, которые обращаются к тебе за помощью, приходят к тебе не от хорошей жизни! Вы же для нас — боги в белых халатах… Абсолюты.

Будь это вопрос жизни и смерти, я с радостью позволила бы ему спасти мне жизнь. А потом, на протяжении всей оставшейся спасенной жизни, благодарила каждый день за подаренные годы. Но если жизни нет прямой угрозы?.. Удалить матку! На всякий случай? Не моргнув глазом!

Хирург… Мужчина. Что с него взять. У него даже цикла нет.

При этом я точно знаю, как бы он возмутился, если бы ему без особых на то показаний предложили удалить его мужские органы. Представьте ситуацию. К вашему другу, мужу, брату подходит на улице человек со скальпелем и предлагает произвести кастрацию. Реакция вашего друга-мужа-брата? Не в бровь, а в глаз.

Простите мне мою резкость. Надо было выпустить пар, это важно.

А теперь хватит об этом. Усе.

Итак, начну рассказ о самой доброй подруге Вале.

Перенесемся на тридцать лет назад в мое прекрасное школьное далеко. Валя пришла в школу в классе шестом. Без проблем влилась в коллектив и нашу девчоночью компанию. Она смело спорила с учителями, отстаивала права невинно обиженных. Имела необычную для наших «техасских краев» речь. Откуда она ее привезла, непонятно.

Явно не из Херсона, откуда прибыла их семья. Свою необыкновенную речь она сохранила на всю жизнь. Даже Москва не изменила ее своим выговором недовольного заики, которое невольно перенимаешь за пару дней. У нее было произношение английской леди, род которой уходил корнями во времена донорманского завоевания. Она уже тогда была не такая, как все.

Английский ей как раз не давался, зато математика шла без проблем. Она занималась танцами, балетом, обладала несомненной музыкальностью, любила петь. «Романс о влюбленных», пластинка Тухманова «На волнах моей памяти» — на этой музыке мы выросли, она объединила и породнила нас с детства. Я до последнего времени к месту и не к месту упоминаю, слыша Равеля или Дебюсси, что это были любимые композиторы Вали. Ни с какой другой подругой меня не связывала в такой степени музыка, как с ней.

Она приобщила меня к чудесному Андрэ Моруа. Его «Письма к незнакомке» стали нашей настольной книгой. А фраза «слишком поздно, не позволяйте, мадам, этим двум словам врываться в вашу жизнь» превратилась в крылатую.

Она еще ворвется и в повествование этой главы.

Я хорошо помню ее вещи. Это тоже особый вид памяти, как и память на чувства, запахи, картины природы.

У меня прекрасная эмоциональная память, а нормальной нет совсем. В школе у нас у всех было, по меткому выражению Вали, по одной юбочке и полторы кофточки. Я помню ее школьную форму. В старших классах мы уже не носили покупные однотипные школьные коричневые платья. Как можно было обряжать детей в такой старушечий цвет! Носили сшитые — тоже коричневые с белым воротником. Но, если снять фартук, они превращались в повседневные платья, которые мы носили остаток дня. У нашей троицы — меня, Вали и Иры — были сестры, на 4 года старше нас. Мое форменное — кремпленовое, досталось мне от старшей сестры, а она всегда обладала хорошим вкусом. И Валино платье с большим острым воротником я хорошо помню.

Потом, будучи уже студентками, мы пошили себе для Ириной свадьбы платья из искорки, был такой струящийся материал в наше время. Не знаю, существует ли он еще или, может, называется по-другому. Мое, с коричневым орнаментом, я, такая глупая, перед отъездом за границу сдала в комиссионку. До сих пор не могу себе простить. Думала, за границей лучшее куплю. Да-да, до сих пор покупаю! Ни в какой загранице не одевались и не одеваются лучше, чем у нас. А Валино из искорки служило ей верой и правдой всю жизнь. Оранжевое, обтягивающее ее божественную фигуру, которой позавидовала бы сама Софи Лорен. Валя была очень женственной. Лицом не писаная красавица в голливудском смысле этого слова, но с той самой изюминкой, которая затмит идеальную красоту: ореховые глаза, греческий нос, маленький пухлый рот с мелкими зубами, волосы, которые надо было каждый день накручивать, что было вечной мукой. Зато талия, грудь — мужчины оборачивались. И ноги отличные. Хотя сама она называла их «как у доярки». Я возражала, нет, как у балерины.

Она действительно в детстве занималась танцами и балетом, и казалась мне небожительницей, девочкой, которой было доступно то, о чем я только мечтала, и что оставалось недоступно мне. Я бредила балетом, художественной гимнастикой. В третьем классе даже по собственному почину пошла в спортивную школу, выполнила все упражнения, которые велел сделать тренер — даже шпагат и стойка на руках в первый раз в жизни чудом получились у меня. Вот как хотела! А тренер честно объяснил мне: «Девочка, ты все делаешь хорошо. Но ты будешь большой. А для гимнастики нужны маленькие девочки». Он оказался прав. Но в третьем классе я еще не предполагала, что буду большой. Почему у нас занимались только перспективными детьми, из которых можно выдрессировать чемпионов с загубленным здоровьем. Ну и позанимался бы ребенок пару лет для себя, для собственного удовольствия. Моя двоюродная сестра, тоже небожительница, занималась художественной гимнастикой. Дошла до кандидата в мастера, хотя врачи категорически запрещали ей всякие нагрузки с ее врожденной болезнью позвоночника. Зато ее мама — фанатка спорта — очень хотела видеть ее на ковре с лентой в руках. Жизнь, почему ты так несправедлива? У меня позвоночник был в порядке, и я так мечтала.

В классе восьмом-девятом я увлеклась Ремарком и Хемингуэем, которого прочла всего. Валя напоминала мне всех его героинь сразу, таких ненашенских непонятных женщин. Вот и в Вале было нечто такое, что выделяло ее из круга других девочек. Лишь позже я поняла, что это было.

Нашлось и ненашенское слово для его определения — «sex appeal».

Вы наверняка слышали или еще помните, мои дорогие читательницы, признание середины 80-х годов, что в Советском Союзе секса нет. Это, отчасти, правда. Молодым девушкам нелегко давался предусмотренный матерью-природой переход в мир женщин. О сексе не только молодые девушки, но и их матери и бабушки имели самые фантастические представления. Животрепещущая тема замалчивалась и табуизировалась, как будто основного инстинкта и нет вовсе. Не существовало в продаже ни соответствующей хорошей литературы, ни противозачаточных средств, ни элементарных презервативов, которые имелись уже четыре тысячи лет назад в Египте и две с половиной тысячи лет назад в античной Греции и Риме. Даже слова такого стеснялись. Единственный завод, производивший презервативы, стыдливо называл его резиновым изделием номер два. Номером один, говорят, был противогаз. Откуда берутся дети — никто не объяснял, ни в школе, ни в семье.

Прекрасный процесс их зачатия назывался нехорошим матерным словом. Одним словом, неслыханная дикость.

Кажется, Маркс писал, что уровень развития цивилизации определяется отношением к женщине. Он очень прав. От себя я еще добавлю, что хорошим показателем является также наличие и состояние общественных туалетов и степень табуизации вопросов пола.

Моя мама, как я догадалась позже, не очень радовалась нашей с Валей дружбе, видимо, чувствовала в ней задатки девушки, нравящейся мужчинам. Но моя мама — мудрая и деликатная женщина, она никак этого не высказала. В школе об этом не было и речи. Мы не были переспелками. На подвиги нас всех не тянуло. Мы не разговаривали переменки напролет о мальчиках. Во-первых, мальчики того не стоили. Во-вторых, у нас имелись более занимательные темы.

Девятый класс оказался самым счастливым в моей молодой жизни. У меня сохранился дневник с того времени, мой первый из длинного ряда других. Серая толстая тетрадь с моими рисунками Пат из «Трех товарищей» Ремарка и леди Эшли из «Фиесты» Хемингуэя на обложке.

Я не собиралась пользоваться никакими дополнительными материалами, лишь тем, что в данную минуту выдает моя ненадежная память, но, представив эту серую тетрадь, мне непреодолимо захотелось взять ее в руки.

Память меня, конечно же, подвела. Серая тетрадка оказалась второй, за десятый класс, а ей предшествовала коричневая. И она начиналась следующими словами: «Сегодня у меня была Валя. Я ее очень люблю. Мы снова болтали о жизни. Она такая прелесть!» Как жаль, что я не записала поподробнее нашу «болтовню» о жизни. Интересно и показательно, что моя самая первая запись — именно о Вале.

Мне пришлось перечитать обе тетрадки. На это ушло время. Волей-неволей пришлось прожить девятый-десятый классы и первый курс, вспомнить и ощутить себя, такую далекую и забытую, с пятнадцати до семнадцати лет.

Девятый класс отличался от десятого как небо от земли. Я сама весьма метко и лаконично описала этот тяжелый процесс переходного возраста и прощания с детством в одной фразе — «превращалась из цыпленка в курочку».

Я прошла это превращение рука об руку вместе с другими подружками, в том числе с Валей. В конце девятого класса она уже носила туфли на шпильке. Я называла ее леди Эшли — это из Хэмингуэя, которым я тогда восхищалась. Интересно, что только тогда. Когда лет в двадцать пять я попыталась перечитать какой-то его роман, то сильно разочаровалась в нем, он показался мне юношеской литературой.

Существование противоположного пола Валя стала замечать, видимо, раньше меня. По крайней мере, влюбилась она раньше, чем я, на первом курсе, в рыжего мальчика из приличной семьи. Валя была технарем, пошла в строительный. Я — в университет, но мы продолжали встречаться, несмотря на то, что новая жизнь подхватила и закружила нас, как вихрь — сухие листья. Новая веха в жизни, учебы в вузе, новый статус студента, новые друзья, конечно же, доминировали в нашей жизни.

Однако нас с Валей связывала другая степень близости — мы были подругами детства, мы вместе простились с ним и прыгнули во взрослую жизнь, крепко держась за руки. У нас существовали свои традиции, например, отмечать последний день времен года. Мы регулярно встречались, и эти встречи становились событием.

Я решила для иллюстрации просто процитировать мою дневниковую запись об одном из таких дней, который мы провели вдвоем: «07.10.19… Вчера был замечательный, замечательный, замечательный день. Трудно вообразить более замечательный и подходящий день. Представьте себе: вечер, прохладный и сырой. Осенний ветер, льет дождь.

Мы сидим с Валентиной под навесом, рассуждаем о концах и началах. И наши мысли, как сигаретный дым, подхватывает и уносит сырой ветер. Рядом на земле стоят мокрые зонтики (Москва Олимпийская) и мы сидим, прижавшись друг к дружке бочками. А потом мы садимся в троллейбус с намерением сделать круг и поговорить в тепле.

Но, видимо, мы имеем вид девушек, ищущих приключений, и мы их находим: мой зонтик довольно резко опускается на голову одного подвыпившего весельчака, но мое хорошее расположение духа делает эту ситуацию ужасно забавной.

Мы расстаемся уважающими друг друга людьми. И снова дождь. Главная улица города. Мы бежим наперерез всему транспорту, догоняя троллейбус».

Первой из нас вышла, вернее, выскочила замуж чуть ли не за первого встречного принца наша третья подружка — Ира. Вы уже знакомы с ней. Свадьба была в Москве. Мы с Валей, а она со своим парнем, в платьях из искорки запечатлены вместе с невестой и женихом на Воробьевых горах. Единственная фотография с того времени. Я ее очень люблю. Серьезный жених как аршин проглотил. Невеста — девочка-цветочек. Валя такая знойная, даже роковая женщина — леди, рядом ее рыжий из хорошей семьи. Я держу разлетающиеся волосы, и какая-то чужая тетка ни к селу, ни к городу пристроилась рядом со мной. Надо бы ее, наконец, отрезать, она к нашим судьбам не имеет никакого отношения.

Таким образом, наша третья подружка, выйдя рано замуж, перекочевала в Москву. После окончания института туда же перебралась и Валя с семьей и уже мужем, тем рыжим. А я вскорости отчалила к заморским берегам, на другую планету. С тех пор наши встречи происходили в Первопрестольной. Я останавливалась у них по дороге в родной город на юге нашей Родины и на обратном пути — когда возвращалась с юга на север, а потом на ненавистный запад.

Валя работала на очень тяжелой работе — мастером на стройке, по сменам, с мужиками-работягами, подчас пьянью и грубиянами, далекими от тонких манер английских аристократов. А ее муж тем временем благополучно пристроился за пульманом в теплом бюро за треть тех денег, которые зарабатывала Валя. Прожив без детей положенные первые семь лет, супруги осознали, что следующие семь лет они не одолеют.

А тут случился мой первый развод — я была в ужасном нервном состоянии. Ведь в первый же раз! Валя приехала ко мне заграницу поддержать меня морально.

Этот ее первый визит на другую планету, которую я для удобства назвала, как вы помните, Марсом, оказался весьма курьезным. Уже сам перелет с Венеры на Марс так взбаламутил ее, что она не сразу сориентировалась в ситуации и не нашла нужного тона.

Уже в аэропорту я встретила ее в несколько опьяненном, в прямом и переносном смысле этого слова, состоянии. Летящие первым классом мужчины, видимо, новоявленные бизнесмены или политики — бывшие комсомольские лидеры, на борту угостили ее коньком.

Последовавший потом разговор на кухне до утра прошел в том же приподнятом настроении. Она рассказывала о своих похождениях и приключениях, естественных для молодой женщины, работавшей в большом мужском коллективе. Все вполне невинно, никакого особого «криминала». Но мне, которую как раз бросал муж, нашедший себе на работе же — где еще! — новое увлечение, все это было крайне неприятно.

Дальше больше — Остапа, в данном случае Валю, понесло. На следующий день, пока я была на работе, Валя чуть ли не на улице познакомилась с местным жителем, красивым парнем, чудом оказавшимся потомком первой волны русской эмиграции и немного говорившим по-русски.

На следующий день — еще с одним, о котором я уже упоминала, — бывшим мужем моей приятельницы Риты — Портосом, тоже рыжим. С ним дело пошло дальше, что меня, такого апостола морали и несчастную-брошенную, сильно удивило. Ведь Валя к тому времени была замужем и, по моим впечатлениям, за порядочным человеком, изменять которому, даже в мыслях, было некрасиво.

Если быть честной, я немного завидовала, что все эти «знакомства» произошли не со мной. Они были куда нужней мне, чем Вале, думала я в своем эгоизме и оскорбленности брошенной женщины. Они вылечили бы мою разводную депрессию в миг.

Я призналась Вале, что от ее приезда ожидала совсем другого, и ее «пускание во все тяжкие», пусть и полуплатонические, меня удивляет. К ее чести надо сказать, что она быстро осознала свой перегиб, и остаток времени мы провели душа в душу. Уезжая, она оставила мне записку, которую я всю жизнь вспоминаю, как одиннадцатую заповедь Господа-бога: «Смейся, подруга, смейся».

Как часто я прибегала к ее мудрому совету.

Через несколько месяцев она приехала снова, но уже по приглашению рыжего Портоса. И жила попеременно то у него, то у меня. Оказалось, что муж Вали ушел к другой, с которой встречался еще до всех Валиных «измен». Она отпустила его с миром: нагладила рубашки, снабдила новым комплектом постельного белья и отпустила. Даже утешала его, когда он ссорился с новой пассией. Оказывается, они никогда не жили так хорошо, как всем внушала Валя, и сам он не был таким порядочным, как о нем, с ее подачи, думала я. Валя просто создавала в обществе лучшее мнение о своем муже, чем он того заслуживал. Оказалось, что ребенка не мог зачать именно он. Валя делала вид, что это она не хочет рожать, брала «вину» на себя. Почему?

Потому что была порядочным, интеллигентным человеком.

Бывший муж не оценил ее благородства, он еще долго портил Вале нервы тем, что не выписывался из коммунальной квартиры, лишая ее возможности обмена или приватизации. Он оказался человеком, способным на мелкие подлости. Я ошиблась в нем, я слишком положилась на его рыжую интеллигентскую внешность и тот имидж, который ему создавала Валя.

Мне стыдно, что я упрекала Валю в аморальности.

Я была глупой оскорбленной женщиной, совсем не знающей жизни.

Я прошу прощения за это еще раз. Валя, прости, что я усомнилась в тебе. Я была сама не своя. Оскорбленная в искренних чувствах жена, которую увезли на край земли и бросили с ребенком на руках накануне тяжелых социальных катаклизмов.

Я еще не знала, что человек должен жить сообразно своей натуре, не загоняя себя в рамки так называемой общественной морали. Морально то, что морально для тебя.

Личная жизнь женщины очень коротка и подчинена правилу «то густо, то пусто», причем густо случается в лучшем случае один раз в жизни, а пусто — все остальное время. Я поняла это намного позже тебя, но благодаря тебе.

Спасибо за урок, подруга.

Рыжий Портос — бывший муж Риты, влюбился не на шутку, ездил к Вале, звал замуж. Но Вале никогда не давались иностранные языки.

Она правильно поступила: наверное, жить лучше дома, в своей стране, какой бы она ни была.

Наша следующая встреча летом в Москве оказалась не менее курьезной. Я обычно оставалась на сутки у моих подружек, летя к родителям на самолете и обратно через месяц-полтора. Валя встретила меня в Москве несколько напряженно, как будто что-то не договаривая. Прибыв в свой южный город, я поделилась впечатлениями, что ее знаменитая талия как будто поплошала. Когда на обратном пути через месяц-полтора я снова оказалась в Москве, к моему изумлению, я обнаружила у нее живот, который уже невозможно было скрыть никакими силами. Наконец, слава богу. Ей уже было под тридцать, а в то время это считалось критическим возрастом для первой беременности. Тогда же наша третья подруга Ира ходила на сносях уже своим третьим ребенком.

Валя, отнесу это на счет гормонов, почему-то не хотела, чтобы кто-то знал о ее беременности. Но ведь ребенка не скроешь, да и зачем это делать!? Но, видимо, у нее были особые соображения, о которых теперь никто не узнает.

А потом настали голодные годы развала СССР, безработицы, безденежья, отчаяния и неизвестности. Валя бедствовала. Горячо любимую дочку пришлось отдать в лесной круглосуточный детсад, где ее хотя бы регулярно кормили и где ребенок в четыре года, как Ленин, научился читать. Валя страшно исхудала, потеряла сон и нервы, мучилась одиночеством и неустроенностью. Жила одним куревом, даже в один из моих приездов на какое-то время попала в отделение неврозов, где, по ее словам, оказались очень интересные люди. Она хваталась за любую соломинку, будь то работа, сомнительные подруги, или мужчины, способные помочь.

Я, обладательница статуса лучшей подруги, всегда спрашивала разрешения приехать в Москву и остановиться у нее. Другие, бывшие сокурсники или одноклассники, не были такими щепетильными, приезжали к ней, как к себе домой. Экономили на гостинице и ресторане. Ожидали накрытого стола и гостеприимства в его первобытном варианте, пользовались ее порядочностью и добротой. А она не могла отказать. У меня вызывали некоторые подозрения ее новые друзья и подруги. Я не понимала, что бывают ситуации, когда ты не можешь себе позволить разборчивость в отношениях. Слава богу, мне не приходилось переживать такие времена. А ей пришлось. И это не прошло бесследно.

С трудом она пошла на подъем. Окончила курсы, освоила новую специальность и компьютер, нашла сначала одну, потом другую — лучшую работу.

А потом мои зимние приезды к ним в Москву или летние «пролеты» через столицу прекратилась. Не спрашивайте меня, почему. Я просто не помню. Что за обстоятельства управляли тогда моей жизнью, и почему у меня не было сил или желания управлять ими — не помню.

Лень, текучка, нежелание повторять одно и то же? Или просто пришло время сделать перерыв в отношениях. Ведь всему в жизни свое время. Это было давно, еще задолго до европейского миллениума в 1999 и тем более до русского в 2000 году. Я не помню фактов, дат, событий. Такая у меня память, да и жизнь. Не временная, а эмоциональная, не сумма лет, а произведение эмоций и чувств. Вот последнюю нашу встречу помню именно из-за эмоций.

Она состоялась лютой московской зимой, скорее всего в феврале, когда холоднее всего. Я еще дубленку себе хотела купить, так меня впечатлили этот холод и москвички, все как одна в шубах и дубленках до пят.

У нас в Европе такое не носят. Стыдятся. Во-первых, считается варварством сначала мучить зверей на фермах в маленьких клетках, а потом убивать ради шкур. И потом, просто смешно ходить в соболях зимой, когда столбик термометра не опускается ниже плюс пяти. А когда в наши края попадает такая русская туристка в шубе до пола, то даже сдержанные местные жители недоуменно оборачиваются на нее, как на зверя из зоопарка с человеческой головой. Одним словом, милые женщины, соберетесь в наши края, не надевайте шуб — не поймут и не оценят, зря промучаетесь.

Но вернемся в морозную Москву. Мы втроем — Ира в шубе, Валя в дубленке и я в драпе на рыбьем меху — пошли на рынок покупать мне турецкую дубленку. Было весело, я что-то там мерила. А один честный продавец — обратите внимание на это странное выражение из двух слов, исключающих друг друга — сказал мне: «Женщина, не покупайте эту ерунду, у вас хорошее пальто». Ну, часто вы встречали подобное? Нет, чтобы впарить, а потом руки потирать. Значит, не всегда работает «не обманешь — не продашь». Неудивительно, что я запомнила этот эпизод.

В мои первые приезды я обычно жила у Вали, а к Ире ходила в гости. Валя жила одна. А у Иры дети, муж, одно время даже огромная собака. Я чувствовала себя стесняющим элементом, да и Валя мне по духу как-то ближе была. Потом картина изменилась, я попеременно жила то у одной, то у другой. Зависело это от разных факторов: наших планов, наличия билетов в театр, машины, близости к аэропорту.

В последний день, о котором речь, я должна была ночевать у Вали. То есть, накануне, проснувшись у Иры, мы пошли на рынок, где к нам присоединилась Валя, у которой я должна была заночевать в последнюю ночь перед отлетом.

Но в этот день у нас как-то не получилось гармонии, и, пробыв у Вали вторую половину дня и вечер, я спросила, не обидится ли она, если я переночую у Иры.

Она удивилась и обиделась. Хотя виду не подала. Но нам не надо было его подавать. Мы понимали друг друга. В тот день мне было легко с Ирой, а с Валей — нет. И я выбрала легкий путь.

Скорее всего, произошло какое-то минутное расстройство инструмента, ничего страшного, просто надо было подтянуть струны. А, может, у обеих выдался неудачный день или предменструальный синдром вмешался, или усталость, или не совпало настроение. Но как-то не комфортно нам было друг с другом. На другой день все могло бы получиться по-другому. А вот в тот вечер мне хотелось к Ире, к ее цыганскому табору, к ее непрекращающимся рассказам о трех детях, быте, книгах, театральных постановках, вечных дискуссиях с супругом. Валя обиделась, но если бы я осталась, вечер мог оказаться неудачным для нас обеих. Потому что мы привыкли быть откровенными друг с другом, и красная клюква натяжки или неискренности испортила бы ситуацию еще больше. Я думала, что нам обеим станет лучше, если я уйду.

Почему я так подробно все объясняю. Или даже оправдываюсь? Потому что это была наша последняя встреча. А мы этого, конечно же, не могли знать. Знал бы, где упадешь, соломку б подстелил.

Потом были еще какие-то письма и звонки с моей стороны. Помню, Валя все беспокоилась, что мне дорого обойдется телефонный разговор. Но той близости, той особой, которой отличается дружба, возникшая в детстве, фундаменте всей дальнейшей жизни, больше не было. Я имею в виду — в реальной жизни. Во внутренней она существует до сих пор.

Она могла бы возникнуть снова, как после большого перерыва случилось со мной и многодетной Ирой, потому что она никуда не исчезает, вообще ничто никуда не исчезает. Это закон термодинамики и жизни. Все остается в нас — куда ему исчезать, ведь душа бессмертна.

Пять лет спустя после нашей последней встречи в Москве мне неожиданно позвонила ее сестра и сообщила, что Валя разбилась на машине.

Шок, слезы, немота, беспомощные вопросы и подробное описание ненужных вещей: как они долго искали мой телефон, позвонили, а это оказался телефон моего бывшего мужа, он дал им мой новый… Боже, как же так?

Купила машину. Иномарку, в одиночку перегоняла ее в Москву, не справилась с управление на ровной дороге без встречного транспорта. Я потом узнала, что она водила плохо, но любила лихачить. Такая она была всегда — рисковая. Был в ней какой-то надрыв, какое-то решительное легкомыслие, такая русская черта — была, не была.

Мы поплакали по телефону. Сестра, убитая горем, я, ошарашенная и одуревшая от нелепости и ужаса такого известия. «Она из нашей семьи самая разумная была.

Только поднялась, начала хорошо зарабатывать, люди ее на работе очень любили».

Жизнь, где твой смысл и твоя мудрость!? Кому, кому нужна была эта смерть прекрасной, добрейшей, тонкой, неповторимой женщины в самом рассвете ее жизни!?

Осталась одиннадцатилетняя дочь, круглая сирота. В какого бога можно верить после этого, в какой высший разум, управляющий нами — марионетками? Я могу верить только в хаос. Да и от этого не легче.

Это было четыре года назад.

Я подумала тогда, что Валя стала уходить из моей жизни за пять лет до своего ухода из этого мира. Но я ошиблась. Она не ушла, она вернулась ко мне и уже никогда не уйдет. Я всегда чувствовала, что она меня любит. Боже мой, за что? И она умела это показывать. И я люблю ее, иначе мы бы не дружили так, как мы дружили.

Я никогда не забуду, как она утешала меня, когда дура-завучка, которую на пушечный выстрел нельзя было подпускать к детям, накануне выступления убрала меня из хора по причине роста, потому что, будучи на полголовы выше других, я нарушала линию.

Я всегда чувствовала ее любовь. Я чувствую ее и сейчас.

На небе стало одним ангелом больше. У меня появился свой человек в том, лучшем мире. Можно сказать, блат. И если мне плохо, я прошу: Валя, помоги мне.

И она помогает.

Глава 10

Кристин

Предыдущая глава несколько выбила меня из колеи — неудивительно, что я пару дней не могла подойти к тетради и продолжить начатое. Хорошее выражение — продолжить начатое, очень важно не опускать руки на полпути, а все начатое доводить до завершения. И к писанию относиться как к каждодневной работе, а не ожиданию «нападок» вдохновения. Аппетит приходит во время еды — эта мысль тоже помогает.

Итак, о чем же, милые женщины, мы поговорим сейчас?

Вчера по ТВ посмотрела интересную передачу в стиле реалити-шоу. Идея такова: две ведущие, модели, встречаются на передаче с двумя добровольцами, парнями-неудачниками, фриками, как их называют на английский манер, и в течение недели переделывают их в людей успешных. Обычно на кандидатов больно смотреть: неуверенные, стеснительные, закомплексованные донельзя.

Один из вчерашних кандидатов был изумительно хорош собой. Длинные волнистые волосы, огромные голубые глаза, прямой нос — просто герой древнескандинавского эпоса. И из себя далеко не глупый, здравомыслящий, даже с юмором. Девушки бы по нему сохли сотнями, не будь он таким закомплексованный, не стой он сам себе поперек дороги. В итоге ведущие его все же «перекодировали»: приодели, подстригли по-модному и сбросили с парашютом с самолета. Человек в первый раз разорвал паутину своих комплексов, сделал первый шаг на пути преодоления себя.

Обычно действительно достаточно одного шага. Потом все идет по восходящей.

Это был лишний пример того, что жизнь действительно такова, какой мы ее видим. Красивый парень не понимал силы своей красоты, не видел всех своих достоинств, вместо этого ненавидел себя за нерешительность и свои надуманные недостатки. Самолет ждал его часа два, пока он преодолел страх и решился сесть в него для прыжка. Зато потом! Какой триумф, какой восторг! Человек переродился на глазах. Как приятно и поучительно было наблюдать это перерождение. Вот что делает с человеком успех: окрыляет, внушает уверенность в себе и дает мужество продолжать.

Меня этот фильм навел на мысли сразу о двух моих бывших подругах.

Начну по порядку. Сначала о Кристин. Ей я посвящу глава о том, как плохо быть неуверенным человеком, когда у тебя для этого нет никаких оснований.

Я уже упоминала, что в свое время переболела комплексом иностранца. Он, как заразная болезнь, поражает в той или иной степени любого человека, попадающего в статус иностранца. Во-первых, ты становишься представителем меньшинства, что-то типа гонимого и презренного еврея в средние века или гомосексуалиста в современной Индии, которых до сих пор преследуют по закону и дают пожизненное заключение за их врожденное отклонение от «нормы». Кстати, до недавнего времени у них сажали и больных СПИДом. Сейчас этот закон отменили, видимо тюрем не хватило. Во времена моей молодости закон о гомосексуализме существовал и в Советском Союзе — статья за мужеложство, я еще в энциклопедии смотрела, что это за слово такое странное, на первый взгляд довольно невинное — положили куда-то мужика, вот он и лежит. Ан нет. Уголовное дело. Так что и мы недалеко ушли от Индии, на двадцать лет только опережаем.

Как бы то ни было, принадлежность к любому меньшинству — незавидная участь. Эта аксиома понятна всем, а потому закроем тему. Но даже если ты живешь в своей стране, в той или иной степени с комплексами знакомы все, кто еще не забыл период взросления, когда о себе имеешь самое нелестное и фантастическое представление, и создаешь проблему из всего подряд. Даже из своих достоинств. Я, например, не любила свой нос, считала, что он главная причина моего мнимого уродства, пока мама как-то не обмолвилась, что нос — лучшая часть моего лица. Сначала я, конечно же, впала в еще большую депрессию — значит, остальное еще хуже уродливого носа!

А потом произошел тот самый разрыв паутины: один взрослый парень сделал комплимент моей внешности.

Потом и другие люди отозвались о ней благосклонно, и я постепенно поняла, что я не уродка. А много позже уяснила, что молодая девушка никогда и ни за что не может быть уродкой уже просто потому, что она молода и свежа. И лучше, чем в юности, она уже никогда не будет. Вот так все перевернулось с головы на ноги, и я успокоилась. Сейчас, когда я рассматриваю старые фотографии, я восхищаюсь, какими мы все были хорошенькими: девочки-цветочки с одного цветника. Кто лилия, кто роза, кто василек, кто былинка попроще, но все — цветочки, все хороши по-своему, прелестны и неповторимы.

Девушки часто глупы. Они недовольны тем, что имеют. Кудрявая, которой завидуют все, хочет иметь прямые волосы, и за большие деньги ходит в парикмахерскую выпрямлять свои роскошные локоны. Высокая хочет быть маленькой. А маленькая готова носить самые сумасшедшие каблуки, чтобы быть выше. Плоскогрудая мечтает о силиконовых мячах. А пышногрудая наоборот, сутулится и сжимает утягивающим бельем свои щедрые дары природы. Люди не любят себя. Ах, как глупо. Пока ты себя не примешь такой, какая ты есть, окружающие будут инстинктивно чувствовать твое негативное поле и невольно избегать твоего общества. Я говорю прописные истины, которые, казалось бы, знает любой идиот. К сожалению, чем человек менее идиот, тем чаще он сомневаться в прописных истинах. Это я так пошутила, если что…

Моя бывшая подруга Кристин была очень симпатичной для своей нации девушкой двадцати одного года, когда мы с ней познакомились. Романтическая внешность Ундины: благородная худоба и аристократическая бледность, синие кроткие глаза, длинные — ниже пояса — распущенные волосы, профиль Анны Ахматовой — есть чем привлечь интерес противоположного пола. Вот она и привлекла внимание одного красивого парня, который женился на ней, сделал ребенка и оставил ее после двух лет совместной тихой жизни по причине этой самой тишины. Ему стало с ней скучно. Но жили рядом, общались без ненависти, вместе воспитывали ребенка, случался и «секс с экс».

Я работала тогда в книжном магазине, где впервые лицом к лицу столкнулась с таким понятием, как гомосексуализм. У нас работал сотрудник — очень эффектный мулат. В свободное время он серьезно занимался танцами, чуть ли не балетом, говорил по-русски, что в то время для меня было гигантским плюсом. Я с ним общалась по работе, кокетничала слегка, как любая нормальная русская женщина, — без этого как-то невежливо, — но все в рамках приличий.

У нас на Родине люди, сдается мне, хоть коллеги, хоть соседи, хоть попутчики, не забывают, что они мужчины и женщины. В той стране, где я живу сейчас, женщины в общей массе все же менее женственны, чем наши, и у них другой стиль общения с противоположным полом — я бы сказала какой-то бесполый, что довольно скучно.

Впервые увидев местных женщин, я поняла, что со своей вполне средней внешностью буду без труда и особых ухищрений выглядеть не хуже большинства из них.

Естественно, меня это порадовало. В Союзе надо было очень следить за собой — укладывать волосы каждый день, краситься в соответствии с модой, хорошо одеваться, чтобы не потеряться в море наших симпатичных от природы и ухоженности женщин. Здесь же я оказалась изначально — умытая и голая — не хуже большинства их женского племени.

В Европе женщины как-то меньше обращают внимание на внешность, косметику и моду — другие вещи для них важнее.

А мужчины спокойно к этому относятся, потому что ценят естественность и… не знают по-другому.

Когда-то больной Чехов писал из Европы, что он нигде не видел женщин, одетых безвкусней. Что-то в этом роде, я дословно не помню. Так вот, на свежий русский взгляд может показаться, что по-прошествие ста лет ничего не изменилось. Но должна вступиться за европеек: у них просто вкус другой, и приоритеты в жизни тоже совсем иные. Эти женщины, на наш евразийский взгляд, несколько проигрывают славянкам, у которых более развито желание и умение подать себя. Конечно, у европеек есть свои несомненные преимущества и качества, которым стоит поучиться.

Красивейшие женщины мира, супер-модели, актрисы — родом из Европы. Но славянки с их более мягкими, округлыми чертами лица, кажутся мне женственней и привлекательней. Хотя, я могу и обольщаться на сей счет…

Вернемся к мулату. Я, неискушенная русская девушка, как-то встретила его случайно в театре мюзикла, в фойе, поздоровалась, улыбнулась. В ответ напряженный взгляд мулата и явно неодобрительный — его спутника. Но и тут до меня еще ничего не дошло. Просветила меня моя спутница, в то время подруга и начальница — единственный раз была в моей жизни такая комбинация — очень красивая и милая женщина из местных. «Он же голубой!» Все проще простого. Человек работает с книгами, то есть он их читает и любит. Много ли мужчин читает? Потом, он танцует. Много ли гетеросексуальных танцует в балете? Он вежлив и мил, понимает женщин и дружит с ними? Какой «нормальный» их так понимает? Осел бы уже сложил одно к одному и получил два. А я все не догадывалась.

Потом меня просветили и по другому поводу. В нашем коллективе книжников из семидесяти человек было несколько одетых по-мужски, не очень женственных женщин. Ну, вы уже сообразили. Да, у нас было четыре лесбийских пары, одна бисексуальная пара и один гомосексуалист-одиночка, тот самый мулат. Восемь дам из лесбийских пар не удивили меня так, как одна бисексуальная.

Представьте картину: худая, средней наружности сорокалетняя женщина в мини-юбке, накрашенная, в бижутерии и при маникюре, редкостном для местных женщин, имеющая мужа и детей-школьников. И двадцатипятилетняя, пышущая молодостью и красотой наполовину русская девушка, безумно влюбленная в эту высохшую таранку! Причем, муж все знал, еще бы, женщины в обеденный перерыв целовались в открытую, сама видела.

Сейчас мне стыдно за свое удивление и даже осуждение, но тогда для меня это было ново и странно. Да и слово «толерантность» я еще тогда не слышала. Годы спустя, у меня даже был голубой приятель. Отличный парень: культурный, сентиментальный, с юмором. Мужчина-подружка, самая лучшая комбинация, надо сказать.

На этом завершу свой экскурс в мир сексуальных меньшинств и вернусь к нашей Ундине.

Как я уже упоминала, ее звали Кристин. Мы продружили за милую душу лет тринадцать. А познакомились на работе. Я тогда трудилась в книжном магазине в центре города. Прекрасная была работа, надо сказать, хотя тогда я так не считала — думала, что в состоянии выполнять более сложную и интересную работу. Как оказалось позже, пять лет, проведенные среди книг и людей, которые их читают, были лучшими в моей трудовой карьере.

Я как раз вернулась из отпуска, а Кристин за время моего отсутствия приняли на работу в наш отдел международной книги. В первый рабочий день во время обеда на кухне я рассказывала об отпуске. Мы, русские коллеги, всегда обедали вместе, обычно шумно и очень весело к явному или скрытому неудовольствию местных коллег.

Кристин сидела одна за своим столом. Как она потом призналась мне, ее поразила моя энергия, веселость и жизнь, которая в тот момент била из меня ключом.

Поразила и притянула, потому что она была прямой противоположностью мне. Хотя и у меня, естественно, случались моменты тихие, печальные и даже депрессивные.

Не всегда из меня бьет жизнь, иногда она замирает. Не подумайте, что я какой-то Ноздрев, которого невозможно выдержать больше пяти минут. Кристин же была тихой практически всегда. Типичный интроверт, хотя и с прекрасным чувством юмора и большим пониманием чувств других людей, даром эмпатии и сочувствия.

Мы нашли друг друга по принципу льда и пламени, то есть, по принципу дополнения, а не подобия. Она умела слушать, и, хотя я тогда говорила на ее родном языке довольно коряво, все равно терпеливо слушала. С моей стороны это было уже не бычье муканье или козье меканье со скотного двора, но еще далеко не свободное владение чужой мовой. Надо сказать, что на восемьдесят процентов своим теперешним знанием языка я обязана ей. Ее речь была речью интеллигентного, начитанного, дружащего с литературой человека. Не зря она потом закончила филологический факультет, проучившись, правда, ни много ни мало, десять лет. От нее я набралась вполне приличного литературного языка.

Мы каждый день виделись на работе, потом она приглашала меня в гости на вечерний чай. Позже, года через два-три, когда мы обе потеряли работу, мы продолжали встречаться у нее пару раз в неделю. Нам было о чем поговорить друг с другом, и мы рассказывали о своей жизни, о прошлом и настоящем, часами беседовали об умном и интересном. Она была в лучшем смысле этого слова любопытным человеком. То есть, ее искренне интересовало то, что я рассказывала. Сама она была человеком совсем другого образа мыслей: куда более толерантным, вдумчивым, милосердным, разумным, чем я.

Как многому я научилась у нее, как много она мне дала, как хорошо, что у меня была такая верная, умная, добрая подруга из местных. Благодаря ей я смогла лучше понять менталитет, культуру и образ жизни людей той страны, в которую меня занесла судьба. Именно она стала тем слабым корнем, которым я зацепилась за новую почву, чтобы выжить и, может быть, даже прижиться в ней.

Помню, в начале наших отношений она очень хвалила книгу Лоуренса, которую как раз читала. С ее подачи я тоже прочла «Любовник леди Чаттерлей», которая мне совершенно не понравилась. Это была моя вторая книга на иностранном языке. Первой был античный Плутарх об Александре, что же еще. Потом, с ее же подачи, я прочла дневники Анаис Нин, и мы много дискутировали о женских делах, о бытии женщиной. Она рассказывала мне о своем любимом Гете и Андерсене, я ей о Пушкине, вплоть до того, что подробно пересказывала сюжет Евгения Онегина. Я посвящала ее во все свои радости, проблемы и тайны. Она очень деликатно намекала на то, что пока я не оставлю мужа, моя жизнь не сдвинется с мертвой точки. Она была моей самой близкой подругой. Именно близкой. Этим сказано все. Я писала ей письма из отпуска, скучала по ней и первым делом по приезде на всех парусах бежала к ней. Я даже помогала ей делать ремонт! А уж это о чем-то говорит.

Мы совсем не ссорились. Может, это и не хорошо, что у нас не было такого полезного опыта противостояния, выяснения своих позиций и примирения. Вполне возможно, что она бывала недовольна мною, я — так точно, пару раз.

Вы помните еще, под каким предлогом ее оставил муж?

Ему стало с ней скучно. Я любила ее, поэтому она не казалась мне скучной. Если бы я ее не любила, то не знаю, может быть, и показалось бы. Но иногда мне мешало ощущение, что она не меняется. Ничего не предпринимает в своей жизни. Я не видела в ней развития. Я этого никогда не высказывала. Может быть, если общаешься с человеком так долго и часто, просто не замечаешь никаких изменений, так же как не видишь в зеркале своего собственного старения. А стоит встретить на улице одноклассника, которого не видел 10 лет, то сразу замечаешь и морщины, и лысину и брюшко.

Еще один момент удивил меня — ее необъяснимая для меня «скромность» — давно мы о ней не говорили. Я не могла понять, чего ей не хватает в жизни. Живет в своей родной стране, своей среде, имеет многочисленную родню, следовательно, общение и поддержку, имеет профессию, которую не надо подтверждать. Говорит на всем понятном языке. Молодая, красивая. Откуда у нее эти комплексы, эта зажатость и нерешительность?

Лучшие годы своей женской жизни, с двадцати двух до тридцати двух, она провела одна. Потом, уже после того, как я нашла свое женское счастье в лице моего теперешнего гражданского мужа, она, наконец, решилась и дала объявление в газете, и по нему познакомилась с мужчиной, с которым ей надо было расстаться после первой же встречи. Он оказался еще более тяжелым случаем, чем сама Кристин. Он происходил из обеспеченной, но неблагополучной семьи, где родители ненавидели друг друга, а их пятеро детей едва общались между собой. Все с грузом проблем и комплексов, одиночки или «синглы», как это теперь называется, все со страхом партнерства, все без опыта семьи, брака или хотя бы длительной связи с кем-то, и все, конечно же, без детей.

Наш герой кроме всего прочего еще и не блистал красотой, в отличие от Кристин, привлекательной женщины в расцвете лет. Ладно, как говорится, с лица воды не пить, был бы человек психически здоровый и не пьющий. Это минимум требований для мужчины. Хотя для любой женщины нормально искать для себя и своих потенциальных детей возможно лучшего представителя противоположного пола. Так распорядилась природа.

Поэтому, когда женщины соглашаются на никудышный вариант, это говорит об их собственной минимальной самооценке, о каком-нибудь «синдроме помощницы», или о любительнице приносить себя в жертву. Это печально, но встречается довольно часто. Итак, наш кандидат не тянул на минимум требований и нуждался в терапии, такой модной в той стране, в которой я живу.

Надо сказать, русские люди часто решают свои проблемы иначе, чем местные жители. Женщины звонят подругам, перемывают косточки начальнику, мужу или свекрови — в зависимости от того, кто ей в данный момент насолил. Подружки жалеют ее или вставляют мозги, если надо. Это наша доморощенная терапия. Мужчины часто поступают по другому стереотипу: выпил, подрался, проспался, и живем дальше. Тут разбираются в себе и своих мышиных заморочках с помощью психолога или психотерапевта (не путать с психиатром, это уже клиника).

Модны также группы взаимопомощи, медитации и других восточных штучек, семинары самопознания и иные хитростей. Одним словом, Европа, совсем другой уровень.

Наш герой «лечился» от несчастливого детства, семьи и жизни в среде себе подобных под названием «мужская группа». Когда я это услышала, мне все про него стало ясно. Дела не будет. Надо бежать, уходить огородами.

Кристин это стало ясно только через шесть лет.

Она непременно хотела жить с ним вместе и даже родить еще одного ребенка. Для него это оказалось непосильной задачей.

Сначала у обоих были двухкомнатные квартиры. Потом она переехала в трехкомнатную, в которой самая большая комната предназначалась ему. Но он только изредка останавливался там, сохранив за собой свою старую двухкомнатную квартиру в соседнем района. Бедная Кристин решила, что все дело в недостаточной территории и переехала в четырехкомнатную. Там ему принадлежали две отдельные комнаты, достаточно просторные, чтобы он не чувствовал себя ущемленным. Без результата. Кончилось все тем, что они поселились в двух отдельных квартирах в одном доме.

Но ничего не помогло. Чему быть не суждено, того и не будет. Шесть лет спустя, они разошлись в очередной и последний раз — но остались друзьями и… соседями.

Конец этой истории я пересказала вам с чужих слов, потому что уже не застала его. Мы с Кристин перестали быть подругами во время ее жизни в трехкомнатной. Не спрашивайте меня, почему мы раздружились, я не могу этого сказать. Могу только догадываться и предполагать, но достоверно я этого не знала ни тогда, не сейчас. И от Кристин я не услышала вразумительного ответа. Она просто перестала со мной общаться, ничего не объяснив, и все.

Позже, вместе с другой лучшей подругой Кристин по имени Ирис, которая сейчас стала моей хорошей приятельницей, мы обсуждали эту запутанную историю.

Складывали кусочки сего загадочного пазла, как Кай в свое время складывал для Снежной королевы из льдинок слово Вечность. Вместе с Ирис мы выработали рабочую версию.

Что же случилось на самом деле? Наш разрыв произошел года три назад. Надо сказать, что Кристин не посвящала меня подробно в свои мытарства с любимым мужчиной.

Она почему-то считала, что я не одобряю ее выбора. А Ирис посвящала, да так активно, что та уже и слышать ничего не могла. То есть, я мало что знала об их «семейных» проблемах, и самого мужчину мало знала, хотя, никогда ничего не имела против него. Кристин десять лет была одна, поэтому, когда она, наконец, нашла себе друга, я была рада за нее и желала ей только счастья с ним. Я считала, какой бы он ни был на мой взгляд, он должен устраивать ее, ведь ей с ним жить, а не мне. Если она жаловалась на него, то я, как всякая нормальная подруга, становилась на ее сторону. Например, она возмущалась, что ее друг зачитывал и обсуждал ее письма к нему на своей мужской группе. Тогда я сказала Кристин то, что она в тот момент хотела слышать: да, это некрасиво, ему надо было сначала спросить твоего согласия. Вот и весь мой грех.

Другого не припомню.

Но вы знаете, что вербальная информация лишь на двадцать процентов играет роль в коммуникации. Что-то Кристин чувствовала, может быть, была недовольна одним, а вину переносила на другого. Может, я ей просто надоела, и она стала избегать общения, причем не только со мной, но и с уже упомянутой лучшей подругой Ирис. А та была сердита на нее и даже по собственному почину хотела прекратить с ней дружбу. На нашем с Ирис «семейном совете» мы обсудили Кристин и всю ситуацию. Ирис спросила меня, как я собираюсь поступить, сама она собиралась прекратить эти отношения. Я же хотела разобрать бобровую плотину недоразумений и недосказанности.

«Она моя лучшая подруга. Я считаю себя обязанной помочь ей». Такова была моя позиция.

Но человек предполагает, а бог располагает. В итоге мы раздружились три года назад, а Ирис ни шатко, ни валко общается с ней до сих пор, хотя и не считает ее больше своей ближайшей или лучшей подругой, как раньше, а лишь одной из тридцати остальных.

Дело в том, милые женщины, что во мне изредка просыпается та самая библейская гордость, которая относится к числу семи смертных грехов. Гордость или гордыня по-старинному. И просыпается она всегда при одном единственном условии — если на меня наговаривают неправду.

Или напраслину по-старинному. Обвиняют в том, чего не было. Только в этом случае я реагирую гордо и решительно.

Я страдаю, злюсь, бешусь и недоумеваю.

А потом — ухожу.

Наверное, это очень неправильно. Из-за этой гордости как Вавилонская башня, разрушились три моих дружбы, которые очень много значили для меня. Из-за гордости случались и неприятности помельче, которые тоже задевали меня. Но пока что я не могу реагировать иначе. Я поворачиваюсь и ухожу навсегда. В конце-то концов, должны же и у меня быть недостатки. Иначе я была бы идеальной, и это было бы ужасно.

Я встречалась с Кристин после того пару раз на днях рожденья Ирис, куда она приглашала малую толику своих подруг — человек пятнадцать — двадцать. Но дальше «привет-привет» разговоры не шли. Никаких объяснений не произошло. Ситуация осталась непроясненной и глупой.

Это мой комплекс, я знаю. Может быть, в моей душе нет больше обиды, и я простила ее. Но я, наверное, злопамятна. Я не уверена, что мы сможем продолжить там, где закончили. Может, мои миомы от этого? Одна так точно: завязался узелочек, да так его никто и не распутал. Все от гордыни? Нежелания простить, дефицита доброты?

А может, всему свое время? И сроком этой прекрасной дружбы были те 13 лет, которые мы исчерпали.

Я не знаю…

Постскриптум: кстати, Кристин дала еще одно объявление и познакомилась еще с одним человеком, с которым она в дружбе уже пару лет. Он не совсем здоров, что-то хроническое, требующее постоянного лечения и периодического пребывания в больнице. Простите мне мой маловозвышенный тон, но я передаю мнение об этих отношениях, высказанное другими знакомыми Кристин.

Они считают, что этот от нее никуда не уйдет, он зависит от нее и ее самоотверженной любви. Видимо, эта романтическая жертва придает Кристин ореол мученицы и героини, который поднимает ее в собственных глазах и должен вызывать вздох восхищения у окружающих.

Повторяю, я передаю чужое мнение.

Комплексы по-прежнему не изжиты, они продолжают управлять ее жизнью. Но она счастлива. Даже собирается родить от него ребенка, хотя ей уже за 40.

Значит, она получила то, чего желала ее душа. А что еще надо? У каждого свое представление о счастье, поэтому, каждому — свое. Я думаю, может, она правда любит нового мужчину потому что он хорош сам по себе и хорош к ней. Я не могу об этом судить, потому что больше не участвую в ее жизни. Но мне хочется так думать. Значит, посчитаем, что наступил хэппи энд.

Ну, и слава Богу.

Глава 11

Арина

Милые женщины, порадуйтесь за меня! Можете даже позавидовать. Я сама себе завидую. Что за жизнь! Я хожу на массаж всего тела два раза в неделю. Делаю часовые прогревания касторовым маслом на низ живота.

Покупаю себе ягоды, источники витаминов — уже второй раз.

Холю себя и лелею. Веду роскошную жизнь белой женщины. И все из-за чего? Из-за миом, двигателей прогресса. Не было бы их, ничем бы я себя не тешила. Вот уж верно: нет худа без добра.

Массажистка похвалила мои мышцы и состояние тела. Хоть и не чистая это правда, а все равно приятно. Не удивительно, ведь остальные ее пациенты — люди далеко за шестьдесят и семьдесят. Конечно, на их фоне я выгодно отличаюсь. А доброе слово, даже несколько преувеличенное, и мне — кошке, приятно. Хотя в том, что целлюлита у меня совсем нет, она перегнула. Есть, дорогой, есть, как и у всех в моем возрасте. Появился, правда, поздно, в сорок лет, и такой хиленький, неяркий. Раньше действительно не было, бог миловал.

Я думала, что иду на массаж спины, а попала на массаж всего моего большого тела и даже лица. Пришлось раздеться до домашних старинных трусов, которые давно отжили свой век и носятся только дома, когда лучшие носить жалко. Это во мне живет пережиток социалистической бедности. Раньше не выбрасывали зашитые колготки и штопаное белье. Носили как миленькие.

До сих пор я с трудом избавляюсь от старья и дранья.

Оставляю под благовидным предлогом: на тряпки или критические дни.

Меня вымазали настоящими маслами с «аромотерапией» и добросовестно прошлись по мне «аюрведическим» массажем в течение часа. Как тут не ощутить себя белой женщиной, если забыть на миг мои потрепанные трусики в веселый горошек! Приятное это ощущение, чувствовать себя белой женщиной, скажу я вам.

Можно и привыкнуть.

Нет, жизнь все же прекрасна, и Бог любит меня.

Вообразите, стоило мне узнать из американской книги, что мне для лечения миом нужно касторовое масло в большом количестве, литр которого стоит в аптеке баснословные пятнадцать евро, как у моей приятельницы нашлась ненужная закупоренная бутыль оного, которую она подарила мне. Стоило мне прочесть, как полезен в моем состоянии массаж, двадцать минут которого стоит, по меньшей мере, двадцать евро, как предоставилась оказия — пройти курс из десяти часовых массажей за цену одного двадцатиминутного! Стоило мне начать письменный анализ жизни, поиск в ней психических моментов — возможных причин появления моих соматических миом, и я стала писать то, что вы сейчас читаете — как у меня по велению небес возникла компетентная и благосклонная читательница-редактор-критик в одном лице — Рузанна.

Так кто еще сомневается, что Бог меня любит? Я — нет. Так что, милые женщины, смело завидуйте мне, избраннице судьбы. Я сама себе завидую. На этом закончим панегирик. Слава мне! Да здравствую я!

Вернемся к предполагаемым причинам появления миом и предмету нашего повествования — потерянным дружбам, и поговорим об Арине. Помните, я рассказывала о том, как прыжок с парашютом сделал из парня-неудачника парня-я-все-смогу? Так вот, моя бывшая подруга Арина сделала в своей жизни шестьдесят прыжков с парашютом.

Без дураков. На самом деле. С наших доходяг-кукурузников, с нашими латаными-перелатаными допотопными парашютами. Причем, узнала я об этом ее героическом прошлом мимоходом и много позже нашего первого знакомства.

Другой бы о таком геройстве на лбу написал и рассказал бы в первую встречу — все же не хухры-мухры! Но Арина была человеком скромным.

Начнем по порядку. Вначале было слово, пардон, языковым курсы, где я познакомилась с большинством русскоязычных товарищей. Вы уже слышали об этом в главе о Рите. Арина присоединилась к нам позже и будучи сильно беременной. Свой огромный живот она прикрывала не менее огромным растянутым свитером с голубым орнаментом. Вообще-то это был свитер ее мужа, но носили они его оба. У них, по-моему, вообще все было общим. Они оказались неприхотливыми в быту людьми и, на мой взгляд, идеально подходили друг к другу.

Арина была человеком, с которым можно смело ходить в разведку. Товарищ, камарад, свой парень. Из всех русских подружек в чужой стране только ей я могла позвонить в любое время суток. Просто так, чтобы потрепаться ни о чем или о пустых каждодневных вещах из разряда «что ты готовила на обед?» И мы трепались за милую душу. До сих пор она осталась единственной, которой я могла позвонить от нечего делать и не чувствовать себя при этом докучливой или праздной. Больше у меня такого опыта ни с кем не было. Мне неприятно отрывать людей от дел только потому, что мне скучно или одиноко. И я никогда не звоню позже восьми часов. Я говорю о себе. Поздние входящие звонки случаются, но я активно не поддерживаю эту традицию, которая кажется мне невежливой. Или же, ни с кем другим я не состою в таких простых близких приятельских отношениях, которые давали бы мне право звонить без дела.

В моей жизни напрочь отсутствуют некоторые моменты, обычные и естественные для вас, милые читательницы. Например, выйти из дому, встретить возле дома кого-то знакомого и поговорить с ним пару минут. Со мной это случилось первый и последний раз на двадцать втором году моей жизни тут. Этот в ваших глазах совершенно банальный случай так поразил меня, что я всем рассказывала о нем, как о чуде, даже описываю его вам. Я вышла из дому, торопилась на урок пения на другом краю города.

Пройдя двадцать метров, встретила знакомую — бывшую ученицу по танцу живота с ее невесткой и внучкой:

— Соня, как вы здесь оказались!

— Да вот в наш любимый детский магазин пришли.

И так далее… Пятиминутный, ничего не значащий разговор. Но для меня он значил очень много — потому что был уникальным. Вы скажете: мне бы ее заботы, я не знаю, как избавиться от обременительных и отнимающих драгоценное время встреч у подъезда и базаров по телефону.

Но вы же понимаете, каждому хочется то, чего у него нет. А того, что есть, не хочется. Чего ж его хотеть, если оно уже есть?

Я регулярно навещала Арину на ее кухне — эта русская традиция не умирает за границей. Ее маленький сын совершенно справедливо ненавидел меня за эти посиделки. Арина оказалась единственным человеком, с которым я могла уехать в отпуск или на пару дней за город.

Я очень домашний человек, не люблю покидать свое гнездо и чувствую себя некомфортно, если мне приходится ночевать у чужих или с чужими людьми. Отпуск в Греции мы провели прекрасно, нисколько не стесняя, не напрягая и не надоедая друг другу. Была в Аринке эта бытовая простота, обиходная легкость, делавшая из нее идеальную товарку.

Как-то летом я вернулась из отпуска и не видела Арину больше месяца. Она пришла ко мне, и я не узнала ее.

Она похудела в два раза. Фигура у нее стройная, узкобедрая, худеть ей было совершенно ни к чему. Тут же остались одни кости да кожа. Что случилось? — Ничего. Молчит, как партизан перед расстрелом, гордо вскинув голову. Я эту черту знаю, у меня мама такая. Все-таки я ее разговорила и не поверила своим ушам. Муж влюбился в другую, Аринину «подругу» из местных, с пером в ухе, и покинул жену, маловразумительно объяснив это тем, что Арина — несвободная натура. А та, с пером в ухе, значит, свободная.

У той, с пером, ни семьи, ни детей, ни забот, ни ответственности. — Что ж ей не быть свободной духом! Одним словом, бред: в огороде лебеда, а в Киеве дядька.

Тут следует коротко остановиться на муже. Арина познакомилась с ним в Союзе — тогда он еще так назывался, в своем родном городе. Он приехал на гастроли с цирком, где работал не дрессировщиком диких львов и не воздушным акробатом, а ухаживал за животными. Он обладал весьма опасной для женщин внешностью: смесь Сергея Есенина и Брэда Пита. В общем, вы меня поняли. С такой внешностью можно и в цирке какашки за зверями убирать, тебя все равно полюбят сразу и навеки. К его чести следует упомянуть, что он своей магической властью над женщинами не пользовался (видимо, сам еще не осознавал), изменил с той, с пером в ухе, в первый раз и сразу признался. Видимо, потому что жена что-то заподозрила — непрофессиональные ловеласы всегда оставляют следы.

Арина, которая так долго и успешно скрывала свое парашютистское прошлое, а с ним и свою начитанность — для меня качество важное и ценное, так же успешно прятала свою гордость. Мужа она тут же отпустила. Все культурно, без криминала: без мордобоя и отрезания детородных членов. Наша приятельница Света поступила иначе: исцарапала неверному мужу, кстати, такому же дилетанту, лицо, а также новую машину — его гордость.

Изорвала его вещи, выбросила любимый компьютер из окна, сняла все деньги с совместного счета, а потом уже отпустила с богом — с лестницы. Так тоже можно. Страдания горьки, месть сладка.

Арина до мести не опустилась, она гордо исхудала да сорока пяти килограммов и никому, кроме меня, не рассказала о своей драме. Но решила раз и навсегда, как обрезала: ушел, значит, ушел. Все.

Естественно, пожив немного у свободной с пером в ухе, муж понял: не такая уж она свободная и оригинальная.

Конечно, зачем женщине дальше притворяться, если она достигла цели и отбила мужчину, заполучила его в дом? Но отношений у них не получилось. Я встречала его потом пару раз в своем районе. Он снял однокомнатную квартиру, жил один, а Арина регулярно подбрасывала ему сына на выходные.

Некоторое время спустя Арина проходила практику в фирме. Один из сотрудников, даже из начальства, не на шутку привлек ее женское внимание. И не только ее, но и других женщин с работы. Мужчина представлял из себя уменьшенный вариант Ричарда Гира, такой тип тоже нравится многим. Подходило Рождество, приближался фирменный сабантуйчик, или корпоративная вечеринка, как бы сказали вы, милые читательницы. Я стараюсь не употреблять новых выражений в надежде на их временность и продолжительную жизнь моего писания.

Надо напомнить, что Арина была привлекательная женщина и выгодно отличалась от местных уже тем, что была славянкой. Но какой-то вялой славянкой: она преступно мало, не по-славянски, следила за собой и «выжимала» из своего типа недостаточно. Одевалась исключительно в джинсы, не красилась совсем, свои пышные волосы завязывала в незамысловатый хвост. И это притом, что по образованию она модельер. А они должны обладать оригинальным вкусом и повышенным интересом к внешнему виду. Но, видимо, мнение о сапожниках без сапог укоренилось заслуженно. По моей настойчивой рекомендации Арина надела на вечеринку короткую юбку и нарядную блузку. Почему-то она ноги свои не любила, глупая женщина. Зато их полюбил, как только увидел, тот самый вышеназванный сотрудник. Как мало нужно мужчинам, просто диву даешься, как же им мало надо!

Вечер закончился подвозом на машине и провожанием до дверей квартиры на пятом этаже без лифта.

Но тут случилась очень умная осечка — бывший муж Брэд Пит как раз находился в квартире. Сидел с ребенком-дошкольником, пока мама ходила на вечеринку. Так что Ричарду Гиру пришлось отложить посещение квартиры до лучших времен. Это еще больше разожгло аппетит нашего влюбленного, у которого, кстати, на тот момент имелась в наличии идеальная семья, умница-жена, дочь-школьница и дом с невыплаченным кредитом. Людей держали деньги, и им было что делить и что терять.

Но есть чудеса на свете. Есть на свете редкие мужчины, бросающие своих любящих жен, благополучную жизнь и дом-полную чашу. Странно, ведь Ричард Гир был молодой мужчина, даже до сорока. То есть эту драму нельзя объяснить кризисом середины жизни. Он еще долго челночил между двумя женщинами, не решался на развод и окончательный уход. Как ни в чем не бывало, съездил с семьей в Грецию в отпуск, куда по чистой случайности укатили и мы с Ариной. Вернее, с моей стороны эта поездка была давно запланирована, случайно получилось, что Ричард Гир с семьей выбрал ту же страну. Я грешным делом думала, что Арина, как любой свежевлюбленный человек, замучит меня разговорами и страданиями о нем, отдыхающем на другом краю маленькой Греции. Но нет, не на ту нарвались, молчала, как партизан. Я бы так не смогла.

Но я и с парашютом не прыгала…

Много месяцев спустя, в разгар затянувшихся разводов-неразводов, уходов-приходов, которые Арину, конечно, измучили, нечаянной жертвой их любовных страстей стала я.

А дело было так. Я пригласила их обоих в гости.

Пришла одна Арина, предварительно поругавшись с Гиром и хлопнув дверью с парой абстрактных пожеланий, куда ему надо вообще-то пойти. А жил он то у жены, то у Арины.

Мы мило побеседовали с Ариной положенные и привычные два-три часа, когда позвонил он, сильно выпивший и недовольный жизнью. Арина беззлобно отмахнулась: «Скажи, что я уже вышла». Я сказала. Она действительно засобиралась и, посидев от силы еще четверть часа, ушла. Минут через десять после ее действительного ухода он позвонил еще раз, спьяну обвинил меня, что я ему наврала, даже оскорбил как-то. Но что с выпившего возьмешь, я не стала впечатляться, хотя мне было неприятно.

Милые бранятся — только тешатся. Опять народная мудрость оказалась права. На следующий день Арина, давно примирившись со своим возлюбленным, позвонила поговорить о том, о сем. Я рассказала ей о его втором звонке, о том, что вел он себя не по-джентльменски, и неплохо было бы, если бы он извинился. Мы потрепались, посмеялись как всегда и положили трубки. Говорила я это больше в шутку, чем всерьез, так как понимала, что человек накануне был пьян и зол, а я просто попалась ему под горячую руку. Думала, что и все остальные увидят ситуацию так же, как и я. Но я глубоко заблуждалась.

Как оказалось, это был наш последний разговор с Ариной после семи лет тесной сестринской дружбы.

Что вы на это скажете?

Как похожа эта история своим глупым окончанием на предыдущую. Просто по единой схеме: появился мужчина, и женской дружбе пришел конец. Из-за досадных мелочей, не-до-сказанности, не-до-разумения. Опять встретились две гордости, как два упрямых и глупых барана на горной тропе. И ни одна не захотела уступить дорогу по-над ущельем. В итоге в пропасть свалились оба барана.

Уточню: баран — один, это я, Арина по гороскопу была телкой.

Так я осталась еще без одной подруги. А она — без меня.

Позже я узнала через общих знакомых, а их было немало, что Ричард Гир все же ушел от жены, Арина родила еще одного сына, сильно поправилась. Они переехали в новую квартиру в другой район. Так ее след совершенно потерялся из моей жизни.

Честно сказать, мне жалко. Арина была очень хорошей женщиной и хорошим, каким-то комфортным, что ли, другом. И единственным человеком, которому я могла позвонить в любое время просто так, без всякого дела. Мне этого здорово не хватает. Здорово.

Глава 12

Я. (Попрошу отнестись к главе с юмором)

Мой роман, который вы как раз читаете, в строго литературном смысле не является таковым, но давайте для удобства и простоты условимся называть его этим звучным именем. Первый, тот да, действительно роман и по объему, и по глубине, и по раскрытию характеров. Объем мне пришлось сокращать. Резала по живому, как куски от себя отрывала. А зачем? Все равно его долго никто не хотел печатать. Но если даже грандиозную Марию Каллас выгнали из Метрополитэн Опера, самого знаменитого оперного театра США, то на что мне жаловаться? Кто я такая? Сколько великих умерли непризнанными и в нищете.

Слава Богу, нищета меня пока не одолевает, хотя, от нее не зарекаются. Но я не могу понять неисповедимых путей господних. А хотелось бы..

«Пуловер надо было отдать профессору А, на замену того, что оказался напрочь уничтожен молью: на севере, в том секретном распадке, куда экспедиции предстояло добираться при удаче три недели и где угревалась на жирном припеке, с потрепанной бабочкой на горячем боку, завезенная зимой на снегоходе бочка бензина, весна еще только вступала в права — и под пьяными елями, в укрытии их широких черных шалей, еще белел присыпанный иглами каменный снежок». Это вам пример из книги лауреата литературной премии. Третье предложение с первой страницы, все до и после написаны в том же стиле.

Сейчас я на восьмидесятой странице. Не знаю, как вам, а мне приходилось спотыкаться на каждом втором слове и читать предложения по два раза, пробираясь сквозь дебри метафор и эпитетов, навешанных буквально на все существительные. Я рада за автора, он так мастерски умеет их придумывать. Но только они мне страшно затрудняют чтение и затемняют смысл. Начал со свитера, а потом почему-то ярко и образно описал бочку с растрепанной бабочкой. А ели щедрой рукой одарил сразу двумя эпитетами: и пьяные они, и в шалях. И это все — в одном предложении. Оу-кей.

Сравнения хороши, я не спорю, но зачем они, какую нагрузку несут? Хотя, я уверена, очень многим текст понравится. Автор поразит читателей поэтическим даром создания оригинальных эпитетов. А кому-то, наоборот, они покажутся кандалами на ногах и руках предложений.

Некоторые читатели, я в том числе, предпочитают простоту: там, мол, еще холодно, вот и нужен теплый свитер. Не люблю я, когда ни слова в простоте. Мне простота понятней. Вот такая я, видимо, сама простая, если позволите каламбур. Я, например, не понимаю детективов. Поэтому и не читаю их. Даже по телику не смотрю — не доступна мне интрига, хитроковарность преступной задумки. Так и в книге — я могу запутаться, удивиться не тому. Например, почему это свитер сожрала моль, если его всю зиму носили?

А бочка эта причем? О ней потом ни слова, никакой роковой роли в повествовании она больше не играет. Зачем ее надо было вообще упоминать?

«Коля, что он хотел?» — спрашиваю я каждый раз в недоумении. Но стараюсь быть читателем терпеливым и доброжелательным. Вот и эту книгу опять и опять беру в руки в надежде, что она мне поддастся, ларчик откроется.

Ведь ей дали литературную премию, значит, она хороша.

Вот и даю ей раз за разом новый шанс. За две недели прочла восемьдесят страниц, которые обычно прочитываю за пару часов. На мой — индивидуальный — читательский вкус, если бы уполовинить эпитеты, книга бы пошла легче.

Но любой автор пишет так, как хочет и как может.

Это его святое право! И автор всегда прав. А если книга не нравится — значит, она просто «не твоя». А ты — не ее читатель. В этом нет ничего ужасного. На каждую кастрюльку найдется своя крышечка. На каждую книжку — свой читатель. Поэтому книг должно быть много и разных! На любой вкус, на все случаи жизни и разные настроение. Ура!

А вот другой пример.

«…Когда я сильно устаю, я вспоминаю вязкий мед ташкентского солнца. Керамический блеск виноградных листьев, тяжелые бусы янтарных, слезных на срезе, сушеных дынь, светящуюся изнутри золотую плоть абрикосов, сладкую истому черной виноградной кисти с желтыми крапинками роящихся ос».

И так далее и так хорошо, что читал бы и читал. Да жаль, проглотила прекрасную книгу за день. Эпитетов здесь не меньше, чем в первом примере, да только они, в моих глазах, подчеркиваю — в моих глазах — абсолютно уместны и идеально продуманы. Каждое слово на своем месте, обороты придуманы не из спортивного интереса, а вышли из глубины души, как настоящая поэзия в прозе истинного мастера слова. Рубиной в данном случае. Для меня это наслаждение, пальчики оближешь. Не жареная картошка с дорогими, диковинными, но совершенно неподходящими пряностями, а кухня гурмана трехзвездочного ресторана.

Прошу не путать с трехзвездочным отелем.

Но нам так никогда не писать, и меня это нисколько не смущает. Я мастерам не завидую, я ими восхищаюсь! У каждого свое назначение в жизни. Зачем-то и я пишу так, как пишу. Так я плавно вернулась к себе и своему роману. В его названии слово «бывшие» взято в круглые скобки. Кто еще не догадался почему, объясню: некоторые из подруг стали навсегда и окончательно бывшими, для них скобки надо опустить. А некоторые на время становились разжалованными в бывшие, потом поняли свою ошибку или я поняла свои ошибки, и снова повысила их в звании — и они вернулись в разряд подруг. Ну и последнее. Многие из них рано или поздно станут бывшими уже потому, что в жизни все имеет свое начало и конец. Только сосиска имеет два конца, но она — исключение из правил.

Рассказывая о следующих двух женщинах, я не могу с уверенностью утверждать, что они мне подруги. Будь этот роман только о них, я бы назвала его «Я и мои подруги(?)», с большим вопросительным знаком на конце. Наши отношения весьма парадоксальны. Обеих женщин я знаю лет семь, вижусь с ними раз в неделю, веду глубокомысленные и откровенные разговоры «о боге и мире». Эта поговорка из чужого языка, который для них — родной.

Означает — обо всем на свете. Мы делимся личном и тайном, и при этом я остаюсь неуверенной в том, подруги ли мы друг другу.

В первые годы наших интенсивных и интересных отношений меня поражала еще одна особенность, сейчас несколько сгладившаяся. Между нами сложилось общение и понимание на глубинном интеллектуальном уровне, но не было и намека на него в бытовом плане. Может, разгадка лежит в форме наших встреч? Мы составили так называемый «круг или кружок чтения». Мы собираемся не просто на посиделки и поговорилки. Встречаясь, читаем вслух умные книги и, если возникает такая необходимость, обсуждаем прочитанное. Из обычных двухчасовых встреч час-полтора уходит на злобу дня — разговоры о своем, а оставшееся время на читку и обсуждение. Если мы долго не виделись или накопилось много новостей, до читки вообще дело не доходит.

Такая форма общения, весьма непривычная для русского человека, имеет свои преимущества. Когда люди собираются для дела, даже такого легкого и приятного, как чтение хорошей нехудожественной литературы, это, во-первых, дисциплинирует. Во-вторых, удовлетворяет потребность культурного человека в расширении знаний и горизонтов. В-третьих, всегда дает тему для поддержания разговора, если он грозит затухнуть. В-четвертых — интересно наблюдать, как разные люди воспринимают одну информацию, и как в спорах или без них рождается истина.

Такой прилюдный процесс познания куда интересней, чем он же в одинокой тиши кабинета. На людях и смерть красна.

А мы животные стадные, существа общественные, такими нас создала природа.

Читаем мы обычно психологическую или философскую литературу. Книги стараемся выбирать не только написанные умно, но и с юмором. Я обожаю говорить на абстрактные темы. На фоне обычных разговоров о суете сует это вносит освежающее разнообразие и будит впавший в летаргию мозг. Я как Зинаида Гиппиус, интересуюсь интересным. Мы бы с ней, наверное, нашли общий язык.

Был у нас единственный и довольно неудачный опыт чтения художественной литературы. По моей инициативе прочли пару рассказов Улицкой. Жаль, перевода Токаревой под рукой не оказалось, она бы пошла как по маслу. Не могу представить себе человека, которому бы она не понравилась, даже изуродованная переводом. Я обожаю наших прекрасных женщин-писательниц, мастеров женской прозы. И само определение «женская проза» я не считаю дискриминирующим, как раз наоборот — почетным. Ибо наши женщины пишут, на мой индивидуальный сиюминутный взгляд, лучше, чем мужчины. Жорж Санд не писала лучше мужчин-современников. Прошу поклонников ее творчества среди вас на меня не обижаться — я высказываю всего лишь свое мнение, не претендующие быть истиной в последней инстанции. Она писала так, как было принято в то время, потому что очень сложно избежать духа времени.

Ее вклад в развитие женской литературы огромен, несмотря на то, нравятся мне ее произведения или нет. Ведь она осмелилась конкурировать с мужчинами в то время, когда женщины не имели никаких прав. То же самое относится к Джейн Остин, которую я обожаю настолько, что даже пыталась читать ее произведения на языке оригинала. Не удивительно, что в наше время ее произведения переживают Ренессанс, они так современно-вечны, так легки при всей глубине проникновения в человеческую натуру, написаны с таким неподражаемым юмором и изяществом, что их полюбит как молоденькая девушка, так и зрелая женщина.

Я обожаю наших женщин-писательниц и везде пропагандирую их. Почему-то современные авторы-мужчины и даже живые классики, меня так не трогают. Для меня последним гением остался Чехов. Хотя читаю всех, просто чтобы быть в курсе. Люблю жесткую, честную Щербакову, боготворю саркастичную Толстую. Я даже видела ее живьем. Стояла рядом и дышала одним (сигаретным) воздухом! Теперь можно спокойно умереть. Ах, какая же она молодец, дай Бог ей здоровья, невзирая на курение.

Жаль, что она не балует своих почитателей количеством, а только неизменным качеством произведений. Представляете, если бы она строгала штапеля романов, как Акунин (Душка! Вечный мальчик-выдумщик с морем фантазии) или наши многочисленные детективщицы. Но! Хорошего много не бывает! Народная мудрость опять права. Она всегда права, хоть плачь.

Хотя, есть примеры феноменальной работоспособности и продуктивности и в среде великих. Тот же Моцарт. Правда, он писал с четырех лет, сочинял день и ночь и прожил неполные тридцать шесть. Или Микеланджело, который хотел быть только скульптором, а поневоле стал величайшим художником и архитектором всех времен и народов. Прожил почти девяносто лет, но что это была за жизнь — один тяжкий труд. Личной жизни — никакой, зато море бедствий и унижений. Из-за работы едва ел, месяцами не мылся. А под конец жизни жутко боялся попасть в ад за то, что занимался таким дьявольским делом, как искусство!

Интересный вопрос: почему я не очень люблю мужчин-авторов. Для того чтобы любить его как автора, я должна любить его как человека, как мужчину. Вот именно.

Пушкина я обожаю, я его чувствую. Я много знаю о его жизни, его недостатках, ведь он был не только ангелом.

Тургенев был мужчина-красавец: высокий, кудрявый — барин, умный и талантливый. А как мужчина он мне не нравится. Таскался следом за своей носатой, но гениальной Виардо. При живом муже жил в сторожке на их огороде, всю жизнь гонялся за недостижимым. Сестру Толстого влюбил в себя, вселил, так сказать, в ее сердце надежду. Как порядочная женщина, она пошла до конца: честно призналась мужу, что любит другого, рассталась с ним, сделалась для Тургенева свободной. А тот в кусты. Передумал. Сломал жизнь женщине и, передумал. Бедняжке пришлось с горя в монастырь уйти, а Лев Николаевич совершенно справедливо спустил коллегу с лестницы. Обе дамы, наверное, были носатые. Но разница в том, что наша сказала «да», а та, цыганка, проворковала по-французски «может быть, а может и не быть». «Зачем Тургенев писал про цельных, гордых тургеневских девушек и женщин, сбивал с толку поколения читательниц, если его собственным идеалом была французская роковая „фам фатал“»?

Ладно, личного зла я на Виардо не держу. Может, она и выдающаяся женщина. Певица, говорят, была отменная. Просто за державу обидно и за мужчин, умных в творчестве, глупых и слабых в собственной жизни.

Да и упомянутый Лев Николаевич тоже недалеко ушел. Жена ему дело говорила: пиши, Лева, у тебя божий дар, пиши романы, ты же гений. Это же твое призвание. Я перепишу еще десять раз любой твой новый шедевр. Только твори. А он уперся в свое религиозное, в чем моя вера и все.

Да в кошмарные сказки для деревенской школы. И кто от этого выиграл? Кому он сделал хорошо?

Мужчины, слушайтесь своих жен, они вам плохого не насоветуют.

У вас, милые читательницы, могло сложиться неверное представление, будто я не люблю кокеток. Это не так.

Женщины должны быть кокетливыми — в хорошем смысле этого слова. Видимо, во мне мерзкое ксенофобство сработало — наших кокеток я уважаю. Обожаю Лилю Брик. Это наша Виардо. Как она со своим «щеном» Маяковским обходилась! Наложила на него, как на монаха, обет воздержания. Мол, иди, щен, пиши поэмы. Не напишешь, не приходи. И он как миленький пошел строчить шедевры.

И спасибо надо сказать ей. Понимала психологию мужчины — не возносила их на пьедестал великого и недосягаемого, а видела их такими, какие они есть на самом деле. Порой слабыми, неуверенными, нуждающимися в опеке, руководстве и поддержке. «Щен» — если любит он, «гад» — если не любит. Все на поверку очень просто, милые сестры. Это вам не Цветаева с вечно неразделенной любовью к мужчинам, которые ее не понимали и не стоили. «Мой милый, что тебе я сделала!» Вот именно. Добро одно, наверное, и делала. Преданно смотрела в глаза и считывала в них все невысказанные желания, пока в них не появилось выражение скуки и раздражения на тебя.

Некоторые умные женщины рождаются с этим знанием мужчин и добиваются успеха в личной жизни.

Большинство приобретают его болезненным методом проб и ошибок и усваивают поздно, в лучшем случае во второй половине жизни, когда для многого время ушло безвозвратно.

Хотя, есть свои плюсы и в пожизненном набивании шишек — живешь страдая. Есть о чем переживать, чем делиться с подружками, за что себя жалеть. А если все хорошо — и рассказать нечего, тоска одна. Да и люди тебя быстренько невзлюбят. Что это у нее все хорошо! Ишь, какая выискалась, ходит тут, всем довольная, только настроение портит.

Посему, лучше всего золотая середина, чтобы и хорошее, и плохое присутствовало в личной жизни в равной степени. Например: муж — подкаблучник, а любовник неверный. Или муж — подкаблучник, а любовник импотент.

Хотя нет, это уже не золотая середина. Для некоторых страстных натур эта ситуация ужасная. Но часто бывает и хуже: когда и муж, и любовник импотенты. У одной моей знакомой, очень любвеобильной женщины, случился следующий расклад: муж подкаблучник, а любовник сидит в тюрьме. Это ирония судьбы. Вы спросите, почему муж всегда подкаблучник? Мне кажется, если муж не подкаблучник, то и до любовника дело не доходит. Хотя, у меня была знакомая, остававшаяся верной своему мужу до сорока пяти лет. Он же был бабником, и жутко ревновал свою верную жену, даже гонялся за ней в пьяном виде с топором. А сам дипломат, к слову сказать, представитель советского истеблишмента. Судил со своей колокольни и не мог представить, что есть на свете негулящие люди. И добегался с топором — довел жену до того, что она «на старости лет» нашла молодого любовника. Причем, случайно. Хотела посводничать бывшей ученице и познакомить ее — тюху — с соседом по даче. А тот сказал ей открытым текстом: «Соседушка, мне эта молодая тюха не нужна, мне нужна такая женщина, как Вы».

Это неплохой хэппи энд. Но самый лучший вариант, на мой взгляд, все же у меня — гражданский муж. Он не муж, но я не могу назвать его любовником, так как любовники бывают при живых мужьях, а я не замужем. Я не могу назвать его другом, как принято в той стране, где мы живем, ибо друг для меня понятие платоническое. Бой-френдом его тоже не назовешь, во-первых, не люблю американизмы, во-вторых, он уже не бой в своем солидном возрасте. Партнер по жизни сильно смахивает на партнера по бизнесу. Вот я и окрестила его гражданским мужем.

Он приходит ко мне, вернее, прилетает на самолете на несколько дней раз в месяц. Получается, приходящий муж (или прилетающий, как Амур к Психее). А что может быть лучше приходящего мужа и постоянной домработницы! Он не мельтешит каждый день перед глазами. Его не надо кормить, обстирывать, выслушивать и успокаивать каждый божий день. Поверьте, когда это делаешь несколько дней в месяц, это доставляет большее удовольствие, чем когда это делаешь каждый день. К тому же он англичанин, что является несомненным плюсом. Это очень вежливые, приветливые, неприхотливые в быту люди с прекрасным чувством юмора. И слово эмансипация для них не матерное.

Почему-то живущие в России люди имеют самые фантастические понятия об англичанах. Они привиты весьма далеким от жизни школьным курсом английского, с его легендарной Леной Стоговой и ее представлениями об Англии, почерпнутыми из романов Диккенса и Конан-Дойля. Может, в среде пэров и лордов встречаются чопорные, пуритански настроенные экземпляры. Об этом судить не могу, я с такими не имела чести общаться.

Основная же масса — милейшие люди.

Вот пример английских нравов: вы стали, например, в дверях магазина, задумались о чем-то глубоко и надолго.

Сзади замерли англичане и ждут, когда вы очнетесь и пойдете дальше. Они не станут вас пихать, шипеть, хамить, мол, стала тут, корова, как у себя дома. Даже не попытаются вежливо попросить, чтобы вы их пропустили. Нет.

Они остановятся и будут деликатно ждать до тех пор, пока вы сами не пойдете дальше. Эти люди еще на порядок вежливее, чем население страны моего пребывания. О соотечественниках я даже не говорю, вежливость там редкий гость.

Итак, продаю секрет. Милые женщины. Лучшие мужья — англичане. Берите, не разочаруетесь.

Вот вам на зависть, так и быть, несколько зарисовок из моей жизни.

— Вынеси, пожалуйста, ведро, сокровище. (Чмок-чмок).

Выносит без разговоров. Ну, может пару раз похлопать глазами, вроде как бы оглох на минуту, не расслышал. Но не более. Бегом с седьмого этажа. Бегом на седьмой без лифта, хотя лифт для ленивых и неспортивных есть. А между делом еще смотается в булочную за булочками или круассанами.

— Сокровище, почини провод в старом торшере, вечно ломается.

— Дорогая, я тебе лучше новый куплю, лучший.

И покупает!

Женщины, сестры. Не надо меня ненавидеть.

Поверьте, я большой ценой заработала свое теперешнее счастье. Я отработала свою карму. Иначе у меня не было бы миом и частично связанных с ними лишних семи килограммов, которые допекают меня куда больше миом.

Но я нахожу, за что его попилить. Без этого нельзя, это мой Мальвиний долг. Есть вещи, которые я не могу переделать в нем никакими силами. Например, приучить читать книжки. За десять лет нашей совместной жизни я добилась прочтения в лучшем случае трех книг. Долго не могла отучить от ежевечернего пития пива. Но частичный успех есть — наконец, ура, добилась некаждодневного пития.

Наплела про печень, привела выдержки из медицинских журналов, подкрепила авторитетом моего сестринского — медсестра обороны — образования. Причем, я знаю, от банки пива в день вреда практически никакого, но я запах не люблю. Ну и на принцип пошла, конечно. Надо же добиться, раз начала добиваться.

Чтению он предпочитает бег. Бегает по сорок километров. Я поначалу придиралась, а потом подумала, пусть, пока меня за собой не тащит. Может, это и достойная альтернатива книжкам. Что толку, что я читаю, если не смогла за три года избавиться от семи лишних килограммов.

Даже еще и восьмой набирается периодически, что вынуждает меня на время прекращать каждодневное поедание целой плитки шоколада. А у него тело двадцатилетнего юноши. А это много значит и много стоит.

Второе его хобби — мотоцикл. Он из байкеров, но тихих, без излишеств, без всяких сборищ рокерскими бандами, татуировок, курения гашиша. Все в рамках. Он вообще скорее байкер-индивидуалист, этакий одинокий волк. Автомобиль он не любит, в отличие от большинства других мужчин. Относится к нему, как к средству передвижения, а не как к статусному символу. А мотоцикл любит. Это его конь. Кони. Тройка. Один здесь, два в Англии. Начищенные, укрытые попонками. С ума сойти.

Он меня так не любит, как мотоцикл. Ну да пусть, я не жадная. Тем более, весь в коже он мне очень даже нравится.

Изредка я даже составляю ему компанию; приклеиваюсь сзади, и мы летим вдвоем навстречу ветру и свободе.

Что это я вообще завела о нем речь? Ведь не собиралась. Куда это меня подсознание вывело? Начинала про кружок чтения, а кончила личной жизнью. Я что сказать-то хотела. Меня поражает одна вещь: нас не связывает ни семья, ни дети, ни единый дом, ни деньги, ни даже общие интересы — они у нас как раз очень разные — ни общая культура, ни совместное прошлое. Ничего. Только любовь. Причем не какая-то там бешеная страсть. Я не ее имею в виду. Большую часть времени, которое мы проводим вместе, я пилю и воспитываю его. При этом мы каждый день разговариваем по телефону и куда дольше знаменитых восьми минут, которые уделяют на общение друг с другом живущие вместе пары. Нас держит вместе только любовь. Больше ничего. Я бы никогда не поверила, что так бывает, если бы это не случилось со мной. А когда она кончится — мы расстанемся.

Однажды, еще девчонками, мы с подружкой Верой гадали на блюдечке. Я спросила, как будет звать моего будущего мужа. Блюдечко ответило: Павел, а потом без остановки показало еще одно имя — Ваня. Моего бывшего мужа звали Поль, что по-русски — Павел, моего гражданского зовут Джон, что по-русски соответствует Ване.

Вот так-то…

Глава 13

Круг чтения

Я познакомилась с Ирис давно, через Кристин. А общаться регулярно стала где-то за полгода да того момента, как мы расстались с Кристин. Получилось так, что я вошла в круг чтения, а через эти полгода Кристин из него выбыла, ей времени на него не хватало. И это при шестичасовом рабочем дне, одной взрослой дочери, отсутствии всякого хозяйства в виде дома, огорода или свиньи. Но она человек медлительный, малоэнергичный и уставала даже от минимального набора женских дел.

Ирис ее полная противоположность. Видимо, поэтому Кристин с ней и дружила — повторяла все, что делала та.

Нельзя сказать, что она вела себя как растение-паразит, потому что Ирис тоже получала от их дружбы многое, и заставляло поддерживать ее столько лет. Но Кристин шла проторенными Ирис дорогами, пользовалась ее опытом и идеями. Пример? Пожалуйста. Познакомились они на работе — в детдоме для детей-инвалидов. Потом Ирис переехала в столицу — Кристин не замедлила последовать за ней. Ирис из убеждения отдала свою старшую дочь в антропософскую школу, Кристин сделала то же, хотя ее дочь училась несколько лет в «нормальной» школе и вполне успевала. Ирис заставила дочь учиться игре на флейте, продолжите… Да, именно так. И так далее, и так далее.

Я нисколько не осуждаю это вполне нормальное явление. Все мы берем с кого-то пример, подражаем кому-то в жизни. А Ирис энергии и идей не занимать, она из тех, кто не может сидеть без дела ни минуты. Работа, муж, квартира, загородный дом с большим участком, трое детей, две кошки, масса увлечений, невероятная общительность — около тридцати подружек со всех краев страны, с которыми она регулярно поддерживает отношения — и патологическая потребность делиться своими мыслями и переживаниями.

Все, абсолютно все, что случается в ее жизни, вычитывается из книг или приходит в голову, затем обсуждается со всеми и становится достоянием мира.

Вам может показаться, что такого человека невозможно выдержать? В том-то и дело: ее обожают муж, дети, соседи, коллеги, все тридцать подруг, включая и меня, подругу под вопросом. Есть в ней что-то от ребенка: очаровательная наивность, жадность до жизни и искренний интерес ко всем ее проявлениям. Наивность раздражала бы, не будь она приправлена шафраном обаяния, самой дорогой пряностью. Я искренне восхищаюсь ею и очень многому учусь. Я так же, как и Кристин в чем-то подпитываюсь ее энергией, свежим и открытым отношением к жизни.

Ирис человек успешный. Она занимается любимым делом — работает в детской библиотеке, любит детей и умеет с ними работать, знает и любит книгу, по собственной воле и горению, за свой счет повышает профессиональную квалификацию. Выдумывает и осуществляет самостоятельные проекты. Любо-дорого смотреть на человека, который нашел свое место в жизни и вкладывает всю душу и энергию в работу.

А в свободное от работы и семьи время она шьет на себя и всех желающих. Делает серебряные украшения в подарок тридцати ближайшим подругам, а с недавнего времени и на продажу. Закончив курс сказительниц сказок, она выступает на культурных мероприятиях, рассказывая сказки для взрослых — не читает, подчеркиваю, а учит наизусть и рассказывает, как актриса на сцене.

Каждые выходные уезжает за 100 километров от города в загородный дом, требующий бесконечного ремонта, причем не косметического, а капитального, как то: дренаж всего дома с целью избавление от плесени, вызванной грунтовыми водами, проламывание стен для того, чтобы вставить новые окна, укладка, циклевание и покрытие какими-то хитрыми маслами полов, поклейка кафеля. Мне становится дурно, уже, когда я только слышу, что она делает в этом, построенном сто лет назад доме.

Она на него работает. Ну и последняя деталь, которая убивает меня и вгоняет в состояние глубокого стыда и осознания собственной лени — она сама печет хлеб и каждый день готовит горячий ужин семье.

Я создала такой идеальный образ, что он может показаться мало похожим на живого человека. Но она действительно такая — замечательный человек, достойный восхищения и подражания.

Единственная слабость, которую я могу усмотреть в ней, это ее наивность. Она человек восторженный, по-хорошему неискушенный и абсолютно непредвзятый, не осуждающий людей, а наоборот, видящий в них только интересное, неповторимое и положительное. Видимо, благодаря подобному отношению к людям, у нее накопилось огромное количество подруг. Этим она отличается от меня, которая их только теряет, приобретает миомы и в целях самотерапии вынуждена писать об этом книгу.

У Ирис вызывают особое уважение и интерес люди, имеющие за плечами семилетний опыт психотерапии. Вот тут между нами проходит водораздел. Меня это скорее отпугивает. Я человек русский, а мы намного безапелляционней и ушлее, хитрее, чем население той страны, где я живу. Оговорюсь сразу, многие русские люди, имевшие опыт общения с любыми иностранцами — европейцами или американцами, считают их детьми по сравнению с собой. В этом есть доля правды. Ничего не могу сказать об азиатах, но не удивлюсь, если они еще на порядок хитрее евразийцев, то есть нас. То, что восток — дело тонкое, мы в общих чертах уже усвоили благодаря «Белому солнцу пустыни». А вот каков Дальний Восток в его многомиллиардным населением и весьма чужеродным менталитетом, который нам умом тем более не понять, я не знаю, но интуитивно боюсь его. Европейцы придумали дубасить друг друга кулаками и возвели эти мордобои в ранг спорта, азиаты бьют еще и ногами. Это тоже о многом говорит.

Но я отвлеклась. О разнице менталитетов мы еще поговорим. Вернемся к различиям между Ирис и мною, грешницей. В числе ее хороших знакомых, например, есть женщина, которая еще пару лет назад была мужчиной.

Меня бы такая метаморфоза, честно сказать, скорее оттолкнула. К числу последних приобретений Ирис в качестве подруги относится женщина без ноги с басурманским именем Азиза, хотя по паспорту она Керстин.

Дружбы этой Азизы Ирис прямо-таки добивалась и куда упорней, чем моей, что, видимо, и стало причиной некоторой р-р-ревности с моей стороны. Азиза — поклонница загадочных культов, и ездит каждый год в швейцарские леса на массовые медитации и встречи с каким-то гуру. Все это попахивает для меня сектой и шарлатанством. Ирис же объясняет это тяжелой предысторией Азизы: полжизни бедняге пришлось провести в больницах из-за редкой болезни ноги. Девятнадцать операций не помогли, и ногу пришлось ампутировать. К болезни прибавилась невозможность иметь детей и другие страсти, которые я не стану подробно описывать. Может, Ирис права. Чужая душа — потемки. Неизвестно, во что бы я верила и на какого гуру уповала, случись со мной нечто подобное.

Надо сказать, что большинство подруг Ирис имеют сложные предыстории и необычные судьбы. Если взяться описывать их жизненные перипетии, получился бы трехтомник. Я не хочу, да у меня бы и не вышло, потому, что я не чувствую этих людей. Я, иностранка, человек совсем другого, даже можно сказать, противоположного менталитета, до сих пор чувствую себя аутистом в их среде.

Это огромное препятствие и практическое неудобство для меня. Стоит мне познакомиться с русской женщиной, я за пять минут интуитивно догадываюсь, что она из себя представляет. Я чувствую их, потому что сама такая. Какие бы мы разные не были, все же мы одной крови — советской.

В этом еще одно подтверждение силы подкорки.

Раньше я очень страдала положением белой вороны в новом обществе. Я человек увлекающийся, люблю учиться. Мне часто приходилось иметь дело с разными группами или классами, и опыт общения, а скорее — его отсутствия, не вызвал во мне ничего, кроме фрустрации или грусти. Свобода личности и прогресс сами по себе прекрасны. Но они имеют, как и все на свете, теневую сторону — ведут к большому обособлению и индивидуализации людей, зацикленных в значительной степени на себе. Они не умеют и боятся общаться, открываться другим. Видимо, огромный успех Ирис на лоне общения заключается в ее открытости и заинтересованности в других, совершенно несвойственной для ее нации. Люди это ценят и летят на нее, как бабочки на ромашку. Ведь она делает первый шаг, облегчает другому жизнь.

Я вспоминаю, как было в России. Ты приходишь в новый коллектив, группу, на ту же детскую площадку, в очередь, в купе поезда, да куда угодно, заговариваешь с тем, кто оказывается рядом, знакомишься, ведешь не «small talk» о погоде, а сразу нормальный разговор, и вы, при условии взаимной симпатии, расстаетесь друзьями.

Здесь моя несчастная дочь, в которой ни внешность, ни акцент не выдает пятидесяти процентов русской крови, проучилась три года в университете, прежде чем у нее появилась пара знакомых, и люди начали «узнавать» ее в коридорах. Это же уму непостижимо! Несчастные люди не умею общаться. Иногда, забыв, где я нахожусь, я вдруг начинаю вести себя непринужденно, по-русски.

Окружающие ужасно пугаются, ведь они совершенно не привыкли к непринужденному стилю общения.

Все очень вежливо. Спросишь — ответят, даже посмеются твоей шутке, если поймут. Но стоит закончиться уроку, за дверью класса знакомство не продолжается, в кафе тебя никто не позовет.

Правда, был в моей жизни один исключительный случай, коллектив, в котором тон в общении задавала некая Мари-Франс, сама иностранка — бельгийка. Она всегда и всех приглашала после репетиции пойти компашкой на бокал вина в ресторанчик. К сожалению, я сходила один-единственный раз: я человек абсолютно не пьющий. Но обычно, куда бы я ни попадала, картина была другой. Есть тут традиция на первом занятии представляться группе: рассказывать о себе и о том, что ты ожидаешь от курса.

Такое официальное разрешение для «них» говорить. Тут они открываются! А после занятия — гробовая тишина, никто ни с кем словом не перекликнется.

Рыбак рыбака видит издалека. На одном из курсов по танцу живота я еще в раздевалке приметила красивую молодую женщину с округлыми чертами лица, гладкими темными волосами и красной помадой на губах. Действительно, оказалась русской, матерью троих детей, с оригинальным именем Венера, которого я раньше у русских женщин не слышала. После занятия мы поговорили пятнадцать минут и расстались подругами. Так же быстро я могу познакомиться и сойтись не только с соотечественницами. Были у меня приятельницы из Греции, Испании, Польши, с которыми я завязывала дружбу после пятнадцатиминутного разговора. Не только русские, но и другие иностранцы поражаются малой коммуникабельности того народа, среди которого мы живем. А вот подружиться иностранцу с иностранцем не стоит никаких усилий. По работе и по жизни я много сталкивалась и общалась с разными нациями, и мы прекрасно ладили.

Конечно, если мне доводилось работать с «местными» людьми продолжительное время, у нас возникали не только рабочие, но и дружеские отношения. В любом случае, живя за границей, приходится бесконечно приспосабливаться, подстраиваться, переучиваться и даже ломать себя. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Ну вот, малодушно нажаловалась на жизнь…

Теперь вы понимаете, милые читательницы, что придя в круг чтения, я приобрела весьма ценный для меня круг общения.

Если с Ирис мне с самого начала было проще — она близка мне своею эмоциональностью, то с Урсулой душевный контакт установился (ой ли?) спустя несколько лет. Поразительно, сидя втроем, как пушкинские девицы, с жаром обсуждая какие-то темы, делясь самыми сокровенными тайнами, мы напрягались и деревенели, стоило нам остаться вдвоем без восторженной говоруньи Ирис. А ведь по складу ума и взглядами на жизнь Урсула мне ближе.

Мы часто, не сговариваясь, высказываем общее мнение.

Лед настороженности тронулся, когда нам с Урсулой пришлось поехать на машине в деревню на день рождения Ирис. В этот день Урсула впервые села за руль после двадцатилетнего перерыва. Мне пришлось ехать с ней, трясущейся и тараторящей без умолку от страха. Вдобавок ко всему, выдалась ужасная погода, лил дождь, гремели громы, блистали молнии, и трасса была битком забитой.

Лобовое стекло заливало, дворники не успевали сметать Ниагарские потоки воды. Просто снимается кино, и на нас льют из брандспойтов. Вдобавок ко всем бедам, мы не знали дороги, ехали по маршруту, невнятно нацарапанному на бумажке.

От страха Урсула не только трещала, как репродуктор, но еще и гнала с недозволенной и совершенно немыслимой в таких погодных и психически-интеллектуальных условиях скоростью. Понятно, что я с первых же метров серьезно волновалась за свою жизнь. Ездить быстро я вообще не привыкла. Мой гражданский муж принципиально ездит только со скоростью 100 километров в час максимум и плюет на остальных участников движения, вынужденных обгонять его. Хотя, почему? В этом вопросе он остается абсолютно суверенным, и мое нытье — поезжай скорее, мы опаздываем, — оставляет его холодным. Только теперь я поняла, как он прав!!!

Итак, моя жизнь находилась под угрозой, а жить мне хочется всегда, поэтому я сказала как можно спокойнее:

— Пристройся за этой польской фурой на правой полосе и поезжай в ее тени. У нас уйма времени.

Я знаю, что она пережила, у меня у самой страх руля. Так я оказалась свидетелем кошмарного для Урсулы испытания, которое она выдержала. Это разрушило стену между нами. Мы прекрасно провели тот день — смеялись, дурачились и даже пели за праздничным столом. И обратно ехали вполне уверенно, весело щебеча и ехидно обсуждая двадцать остальных подружек Ирис, приехавших на день рождения.

Вот так я плавно, как по мокрому асфальту, перешла к Урсуле. На момент нашей поездки она так же, как Ирис была матерью троих детей, сама пекла хлеб, лечилась только у альтернативных врачей, не ела мяса, любила шить, читать, имела загородный дом, замечательного мужа и прекрасную работу в одном из лучших оркестров страны, который размещался в самом красивом здании столицы.

Она вела ту самую жизнь, о которой я только мечтала. Да, я не побоюсь повторить это. Она вела счастливую жизнь счастливой состоявшейся, успешной женщина, которую я желаю всем, и себе в том числе. Так, вообще-то, не бывает, но, как видите, бывает. И это поражает меня до сих пор.

Есть жизнь на Марсе, милые женщины, еще как есть!

От нее пару раз услышала свежие, новые мысли, которых не слышала до того. Они оказались для меня откровениями, а это редкость для меня. Я не хвалюсь, скорее жалуюсь. Есть у меня такая проблемка, и она меня печалит — редко узнаю что-то новое, что меня поражает. Я думаю, тут дело не в выдающемся уме или какой-то особой проницательности и осведомленности в жизни, а в возрасте.

Вполне возможно, что в зрелом или взрослом, как выражается Эсфирь, возрасте это не редкость для многих.

Вам мысли, услышанные мною от Урсулы, ничего не скажут, но в моей ситуации они оказались кстати и к месту — как подошедшие ключи к нужному замку. Например.

Вы уже знаете, что, невзирая на бесперспективность и глупость предприятия, я упорно пытаюсь переделать гражданского мужа и периодически прилюдно жалуюсь, когда это в очередной раз не удается. Однажды Урсула в ответ на мои жалобы бросила безо всякого выражения: «А он хотел бы тебя изменить?» Я обалдела и ответила правду — нет!

Действительно, нет! У него хватает благородства позволять мне быть собой. То самое простое и элементарное, до чего я никак не дойду — живи и давай жить другим. Даже если ему что-то не нравится, он никогда не скажет этого. Вот отличие англичанина от меня-скифки. Он признает право и свободу другого быть другим.

Еще один пример мудрости Урсулы. Как-то она рассказывала историю первой ссоры с мужем на заре их брака. А я вспомнила нашу зарю, наши первые два года, когда мы с гражданским жили душа в душу. Тогда мы жили рядом и виделись не раз в три недели, а три раза в неделю.

Наша первая ссора случилась после утомительного путешествия своим ходом по Италии, которая ужасно вымотала нас. На этом истощенном психическом фоне мы поругались на пустом месте, из-за ерунды. Вернее, поругалась, конечно, я. А он просто ушел, без ругани, молча, как джентльмен.

Тогда я думала, что не переживу такого краха — моего нелепого изгнания из рая. И даже если мы помиримся, ничего уже не будет так, как было раньше, сосуд раскололся и роковая трещина останется навсегда. Я рыдала так, что на следующее утро не могла раскрыть глаза, опухшие и заплывшие как у боксера после 12 раундов. Это было ужасно. Я всегда очень боялась, чтобы какая-нибудь червоточина, глупость, не отравила наши идеальные отношения, считая процесс отравления необратимым, как распад ядра урана. А вот что сказала умная восемнадцатилетняя молодка Урсула, тогда они с мужем поссорились в первый раз и утратили райскую невинность.

Она сказала себе: «Ничего, все утрясется. Все будет хорошо.

Наша любовь выдержит это испытание». А ведь она была в тот момент немного моложе и неопытней меня!

Что тут сказать. Между нами — миры. Мне до нее как до отдаленной галактики. Так что, когда я это услышала, у меня отпала челюсть.

Теперь вы понимаете, милые сестры, почему я так ценю этих двух замечательных женщин. Верно сказано: век живи — век учись, дураком помрешь. Они умнее и лучше меня, вот в чем их секрет. Потому и имеют ту жизнь, о которой я только мечтаю. Они — живой положительный пример людей, живущих интересно и успешно. У них все хорошо. И самое главное — всегда все будет хорошо, за что бы они ни взялись.

А несколько месяцев назад состоялся следующий разговор:

— Девочки, — сказала Урсула, — я вам первым открою тайну, о которой знают только наши дети, даже родители и семья не в курсе…

— Ты беременная. — выпалили я. Я соображаю быстрее, чем Ирис.

— Да! Дети в восторге!

— Ах, как здорово!!!

Вот такой сюрприз преподнесла природа Урсуле в сорок два года. Мы искренне обрадовались. Я всем хвасталась за нее, как будто сюрприз произошел со мной. И все радовались и удивлялись, абсолютно все. Урсула выросла в семье с пятью детьми. Интересно, что они поделили между собой всего-то две профессии — стали или врачами, или музыкантами. Она всегда хотела иметь четырех детей, такое странное желание с детства. Потом родились трое. Сейчас им двадцать два, восемнадцать и пятнадцать лет. Забот и работы в жизни Урсулы хватало. А денег и времени не очень. Так что мечту о четвертом пришлось похоронить.

Но человек предполагает, а кто располагает, вы знаете сами. И он расположил так, что в сорок два года, когда в пору дожидаться внуков, им был послан четвертый.

Желанный с детства ребенок нашел себе дорогу появиться на свет, пробиться в жизнь. Теперь срочно делается ремонт, строится еще один домик рядом с летним загородным. Уже найдены садик и школа, конечно же с музыкальным уклоном. В их семье музыкантов все дети играют на музыкальных инструментах и устраивают семейные концерты. Как триста лет назад в семье Бахов.

Я не уверена, что будет со мной. Но я абсолютно уверена, когда родится этот ребенок, на земле станет одним счастливым и успешным человека больше.

После такого панегирика, вы, можете спросить, почему я сомневаюсь в нашей дружбе?

Дружба, что это вообще такое? Вы задумывались над этим? Первое, что приходит в голову — друг познается в беде. Хорошо, согласна. От друга ожидаешь, что он придет и будет рядом, когда тебе плохо. Так вот, придут они ко мне в беде? А я к ним? Я не могу ответить на оба эти вопроса утвердительно. А проверять — страшно.

И второе. Я восхищаюсь этими двумя женщинами.

Но я не уверена, что мое восхищение происходит из сердца, а не из головы. А друга все же любишь. Это, видимо, необходимое условие. Или я заблуждаюсь и рассуждаю как оторванная от жизни идеалистка? Или все дело в том, что никакие друзья, приобретенные в зрелом возрасте, уже не могут сравниться с друзьями детства и юности, когда легче полюбить ни за что, чем уважить за большие несомненные достоинства? Или я дую на холодную воду, обжегшись на горячем молоке?

В любом случае мне надо перестать беспокоиться, что эти, с таким трудом установившиеся отношения, пойдут прахом. Опять мои гамлетовские сомнения — убивать или не убивать дядю-отравителя и как относиться к матери-предательнице?.. Нельзя сомневаться, вообще, нельзя думать о плохом, потому что тем самым ты это плохое невольно притянешь к себе.

Для того чтобы понять, по каким законам живется жизнь, не обязательно прочитать десятки умных философских книг. Достаточно серьезно отнестись к народной мудрости — к пословицам и поговоркам. Не зря сказано — как аукнется, так и откликнется. Будешь нести добро в мир — получишь его обратно. А как правдива поговорка: беда не приходит одна. Каждый сразу приведет массу примеров. Но и счастье не приходит одно, оно притащит за собой голубой вагон хорошего. Помните еще, что сворачивает горы?

Правильно — вера. А сомнения мешают вере. Поэтому их надо все время отпихивать локтем в сторону, чтоб не лезли под ноги, не мешали уверенно идти своей дорогой жизни. Поэтому, прочь, сомнения. Все будет хорошо. Мы на правильном пути. Мы еще станем настоящими подругами.

А теперь перейдем к следующей главе, в которой речь пойдет о том, что даже преданная любовь к подруге не в состоянии спасти дружбу от краха.

Глава 14

Вера

Верящие в бога убеждены, что все происходит по его воле. Эта воля не всегда понятна, да и кто мы такие, чтобы понимать божественный промысел. Мы — никто. Пыль земли. Прах и грязь. Я человек неверующий в обычном смысле этого слова, но отчасти спиритуальный. Объяснять, что это такое, не буду. Это не относится к нашему повествованию. Ограничусь лишь тем, что, по моему глубокому убеждению, миром правит хаос. Кстати, об этом один из термодинамических законов, которые я уже давненько не поминала, номера не помню. Если принять этот постулат, не надо больше мучиться вопросом, почему бог поступает так несправедливо, лишая жизни невинного младенца или защищая преступника. Все становится на свои места. Хаос, он и есть хаос. Какой с него спрос?

А вот с абсолюта хочется спросить, например, почему наш прекрасный мир так несправедлив, а человек, созданный по образу и подобию, так жутко глуп и жесток.

Неужели модель была далека от идеала? Тогда почему абсолют? Много возникает вопросов, на которые нет ответов. К чему я это все? К тому, что есть вещи на земле, которые не зависят ни от нас, ни от бога. Объяснить их либо трудно, либо нельзя, либо можно очень многими способами. Ну, как я вас запутала. Сама в восторге. А теперь по-порядку.

Вера… Этот рассказ — яркий пример того, что мы любим ни за что, а часто — просто вопреки. Пожалуй, из всех потерь эта — моя не затянувшаяся рана до сих пор.

Значит, расковыряем ее еще больше, постараемся понять, что же случилось. И простить — это единственный путь.

Почему меня до сих пор так мучает эта история? В эту дружбу я вложила больше всего сил, терпения, надежды, сочувствия и… проиграла.

Мы дружили с первого класса. Хуже того, мы сидели за одной партой десять лет! Понятно, к концу школы я еле выдерживала ее, а она меня. Надоели друг другу, как супруги к золотой свадьбе, или сиамские близнецы с одним телом и двумя головами. Став студенткой, я спорадически видела ее, узнавала о ее делах. А когда уехала жить за границу, наша дружба, кто бы мог подумать, вспыхнула с новой силой. — Хаос. Или «пути господни неисповедимы». Или тысячи других объяснений, которые я опущу.

Моя мама, увидев как-то из окна проходящую Веру, сказала задумчивым от умиротворения и восхищения голосом: «Какая Верочка все-таки хорошенькая девочка. Просто ангел». Похожим на ангела ее делали волнистые, белокурые от природы волосы до пояса, ее главное и неоспоримое достоинство. Ну и все остальное было под стать. Особенно талия, это главное оружие женщин.

Исследования показали, что мужчин привлекает в первую очередь не грудь и не круглая попа а-ля Дженифер Лопес, а именно талия, вернее пропорция между объемом талии и бедер, которая должна в идеале составлять 0,6. Золотое сечение. Я это и без исследований всегда чувствовала, потому и страдала немножко: в этом плане я до идеала не дотягиваю. Не то, что у меня никогда не было талии, была, но не осиная, как великолепно выразилась одна моя подружка. О ней, кстати, в этом романе о бывших подругах речи не будет. Догадываетесь, почему? А вот у Веры талия была осиная. Еще даже покруче, чем у сексапильной Вали.

Извини, дорогая. Может, я и ошибаюсь. А больше ничего и не надо, ведь в женской фигуре самое главное — талия.

В подтверждение этого приведу в пример одну историйку. На заре моей заграничной жизни у меня была русская коллега Мира, женщина лет на двадцать старше меня. Она пребывала в «элегантном» возрасте между сорока и пятьюдесятью, который, якобы, можно растянуть на многие годы. Выглядела она лет на десять моложе, чем указывал безжалостный паспорт. Я только сейчас понимаю, какую работу она для этого проделала!

Я как-то шла на работу от остановки метро и заметила Миру метрах в десяти впереди себя. Всю дорогу я наблюдала за ней и едва сдерживала смех, а, может, и не сдерживала. Все без исключения мужчины, мимо которых она проходила, от мала до велика как по команде оборачивались на нее. Она подкашивала мужчин, будто косарь траву, ну, например, как Лев Толстой — он этим увлекался.

Мужчины не падали, только оборачивались, но, если бы они были колосьями, то непременно упали. Интереснейшая картина, должна я вам сказать. Я видела подобное единственный раз в жизни и запомнила навсегда. Мира была женщиной видной, но не абсолютной красавицей. А неотразимой она «делала» себя за счет все-то двух достоинств: талии и длинных волос. Фигуру имела даже неважную, «никакую», но как русская женщина, все «никакое» могла ловко скрыть, зато достоинства подчеркивала от души.

В тот день она подчеркнула свою сногсшибательную (для мужчин) талию широким лакированным поясом цвета пинк. Тогда их носили, наряду с подставными плечами (80-е годы, пожалуйста, не путайте с 40-ми, мне еще не сто лет). Волосы она красила в пепельный цвет, под седину. Обычно седину закрашивают, но в то время царила такая странная мода. Пуховый пуловер с подставными плечами она перетянула поясом, бедра облегала черная юбка итальянской длины. Ну, что это за длина? А на не очень удачные ноги Мира надела сапоги на шпильке, благополучно скрывшие всю их неудачность. Так она выглядела в тот день, и такой же и предстает пред моим мысленным взором сейчас. Голливудская звезда! Вещей у нее было немного, но все красивые, льстящие ей.

Признаюсь, я многому у нее училась. Вот, научилась ли?

Сейчас, пребывая в ее тогдашнем возрасте, могу признаться: мне до нее, как до неба. Но, слава богу, мне это и не важно.

Однако следует отдать ей должное. Отдаю. Честь тебе и хвала, Мира!

Но, вернемся к нашей героине, Вере. В школе она училась неплохо, но поступать никуда не стала. Рано и как-то случайно, не желая того, вышла замуж за абсолютно неподходящего человека. С будущим мужем она жила в одном дворе, но даже детьми они никогда не дружили.

Перед армией он, как все мальчики перед армией, стал быстро искать «девушку», чтоб уйти в армию настоящим мужчиной. Подвернулась Вера. Отчим парня не любил пасынка, мать не перечила — не хотела остаться без мужа, и как-то с подачи этих родителей Вера помимо своей воли превратилась в невесту. Пассивность и непротивление жизни подтолкнули ее в течение, и оно утащило ее.

Кончилось все ожиданием из армии, быстрой свадьбой, рождением ребенка, которого отец даже не потрудился забрать из роддома. Потом последовали его измены, скандалы, легкомысленный образ жизни, приведший к краже и тюремному заключению. Как быстро и просто можно исковеркать себе жизнь! Во время его пребывания в местах не столь отдаленных, Вера, наконец, нашла в себе силы соскочить с подножки электрички, несущейся в глухую стену, развелась с ним и выписала его из той халупки без воды и туалета, в которой они жили.

Дальше было обучение на заочном отделении, работа на крохотную зарплату, пара неудачных попыток устроить свою личную жизнь. Напомню, в то времена она оставалась молодой и прелестной женщиной, привлекавшей взоры мужчин. Была даже любовь к реальному мужчине, к сожалению, несвободному. Была и любовь к фантому, придуманная ею, но переживаемая абсолютно реально и мучительно.

Потом наступили голодные и трудные годы слома жизни всей страны и ее частной в том числе. По глупой интриге она потеряла даже ту малооплачиваемую работу, которую имела. А потом постепенно стала терять свою красоту, а с нею — последнюю уверенность в себе. От чрезмерного курения плохих сигарет, сладкого кофе и нездорового ночного образа жизни — чтение, писание, не подумайте чего другого — она испортила и частично потеряла свои прекрасные зубы. А с ними исчезла голливудская улыбка, оставшаяся только на фотографиях, ее визитная карточка молодых лет. Страх будущего и отсутствие денег закрепили состояние униженности и беспросветности на многие годы. Она стеснялась своего внешнего вида, комплексовала во всем и прочно вошла в роль жертвы с ее характерной обидчивостью, неуверенностью и своеобразной ершистой гордостью «униженных и оскорбленных».

Теперь она убиралась в магазине, где на нее смотрели косо и презрительно. Случалось, что торговки задирали ее, и она не могла ответить на понятном им хамском языке, только страдала от унижения. Жила она вместе с сыном-школьником бедно, выхода из положения не видела и все больше замыкалась в себе, в своей одинокости и тупике.

Так коротко и схематично я описала внешние обстоятельства ее жизни. А как развивались наши отношения? Потеряв ее из виду на несколько лет, я возобновила контакт уже после ее развода. Она еще училась заочно, была хороша собой, имела знакомых и друзей, общение и свое место в жизни. Помните, рассказывая про Кристин, я пожаловалась, что она не менялась и не развивалась. Вера поразила меня именно тем, как и в какую неожиданную и интересную сторону она вдруг развилась.

В этом прелесть общения со старинными подругами — не перестаешь удивляться непредсказуемым и неожиданным изменениям, произошедшим с ними за годы разлуки. С одной стороны, находишь много общего в том пути, что вы прошли порознь. С другой — поражаешься разности вашего опыта, тем неожиданным боковым или обходным тропкам, по которым можно идти, чтобы снова оказаться на одной дороге. А то, что мы в своем развитии пересекаемся примерно в одном месте, нисколько не удивляет меня. Мне вообще кажется, что все мы проходим по жизни примерно одним маршрутом. У каждого свой опыт, свои особенности развития, в чем-то можно опережать или отставать, но набор знаний, который дает нам жизнь о себе, у всех примерно одинаков. Поэтому мы и понимаем друг друга, поэтому и способны дружить долго.

Вот и тогда, когда мы возобновили отношения после моего переезда заграницу, Вера поразила меня своими изменениями. Мне снова стало интересно с ней. Независимо друг от друга мы прошли поодиночке свои отрезки жизненного пути и пересеклись опять. Она читала Мэрдок, Ницше, которого боготворила, Библию и интересно, хотя уже тогда несколько заторможено, рассказывала об этом. В школе она казалась вполне обыкновенной, без изюминки личностью. И вдруг такой неожиданный поворот, такое глубинное проникновение в новые материи! Она немного писала и рисовала — и в этом мы совпадали. Из поверхностной и даже иногда вздорной девушки она превратилась во вдумчивую, психологически тонкую и зоркую женщину с «умом и воображением», как принято говорить в старинных английских романах. Сейчас мне кажется, это было лучшее время ее жизни, пора ее цветения.

Во время летних приездов я дневала и ночевала у нее, за что слышала упреки от мамы. Когда я уезжала, мы прощались со слезами на глазах. Я скучала по ней и с нетерпением ожидала следующего отпуска, предвкушая нашу встречу, интересное и взаимообогащающее общение.

Мы регулярно писали письма, я по четыре страницы, она по десять, что вполне соответствовало нашим весьма разным темпераментам и характерам. А вот в любви к писанию и к эпистолярному жанру мы совпадали. Так продолжалось несколько счастливых лет.

Потом, параллельно с ухудшением ее реальной жизни, изменялось наше общение. Одиночество, безработица, бытовые трудности и личные катастрофы привели к тому, что она стала утрачивать контакт с внешней реальной жизнью, сознательно избегать его, уходя в свои ночные бдения над книгами, может быть, в мир личных переживаний и фантазий, с вечной сигаретой в попорченных зубах.

Одно время она страстно, подчеркиваю это слово, увлеклась дианетикой — американской сектой сайентологии, попала в сети этой опасной мозговой прачечной. Она искренне верила в то, что читала — она верила даже в рекламу! И тем больше, чем невероятней и преувеличенной она была. В этом негативная стороны жизни людей, наделенных от природы фантазией и чувствами. На последние или даже занятые в долг деньги она ездила в Москву в их ЦРУ, участвовала в многоступенчатых психосеминарах. Потом с пеной восторга у рта рассказывала мне о них во всех подробностях, сокрушалась, как незаслуженно преследуется это передовое и человекоспасительное учение во всем мире, как несправедливо его называют сектой и машиной по выкачиванию денег и мозгов из его последователей. Я пыталась пробудить в ней хотя бы каплю скепсиса и заставить Веру увидеть в их структуре и деятельности механизм по ловле человеческих душ и кошельков. Но фанатика разубеждать — только подливать масла в огонь. Разубедила ее не я.

В мой следующий приезд я застала ее уже рьяной последовательницей Свидетелей Иеговы. Эти свидетели принуждаются своей сектой к обязательному миссионированию. Поэтому они сами пришли в дом одинокой, опутанной проблемами женщины, и предложили себя в друзья. Такая тактика называется «атакой любовью» и действует беспроигрышно. Ибо нет на свете человека, которого бы любили чересчур много и чересчур многие. От любви не отказывается никто. Так Вера стала «сестрой» и сама пару лет с христианским смирением и тихой потаенной улыбкой неофита, которому на фоне несведущих и неверующих Фом открылась истина бытия, проповедовала их правду, самую правдивую на свете.

Я тоже увлекающийся и интересующийся многими отвлеченными вещами человек. До определенной степени открыта религиозным и эзотерическим идеям. Но я всегда могу положиться на свой здравый смысл, и чем больше меня убеждают и давят на мою волю, тем быстрее во мне включается инстинкт самосохранения и скепсис. Все люди по своей природе в большей или меньшей степени спиритуальные существа. Уже умные греки два с половиной тысячелетия назад призывали нас держаться во всем золотой середины. Реальное и ирреальное должно находиться в равновесии, иначе произойдет то, что в народе называют «поехала крыша». Уже когда моя милая подруга рассказывала о родстве с душой Ницше, о том, что она может разговаривать с ним, как с живым человеком, меня это несколько настораживало, но не потому, что это невозможно. Для человека с воображением возможно все.

Просто я боялась, сможет ли именно Вера удержать равновесие жизненных весов. Когда у тебя очень мало зацепок за реальную, земную жизнь, а ты — тонко и страстно чувствующий, жаждущий духовности, ищущий смысла жизни человек, тебя может унести в опасные высоты. Или затянуть в недра.

Она не располагала достаточно сильным механизмом самозащиты или здравым смыслом, какой был у меня, и на который я всегда могла положиться. Не обладала и моей энергии. Мне было очень жаль ее: красивая, умная, хорошая девочка, для которой все дороги были открытыми, вдруг сбивается с пути, сникает, падает под ударами судьбы.

Что сыграло свою роковую роль? Пассивность, слабость характера, пониженная сопротивляемость или определенный склад ее психики? Видимо, все вместе.

Конечно, наши оценки субъективны. Но я желала ей более благополучной, успешной и счастливой жизни. Хотя, у меня есть некоторые подозрения, что она считает собственную жизнь более глубокой, возвышенной и духовной, чем, например, мою. Я называю такой установку гордостью униженных и оскорбленных или «польской» гордостью, если можно так сказать, не оскорбляя достоинства наших братьев славян. У Шолохова в «Судьбе человека» русский военнопленный, еле стоящий на ногах, пьет водку и гордо заявляет проклятому фашисту, что русские после третьей не закусывают. Это другая гордость.

Ибо у Шолохова человек действительно доказал свою гордость, достоинство и силу воли. А гордость униженных и оскорбленных, о которой я толкую, на самом деле не что иное, как род защитной реакции: да, мы бедные, да, мы оборванные, но мы лучше вас, зажравшихся. Хотя, может, это так. А, может, и не так…

Эта материя не из простых, а описала я ее довольно сумбурно. Поэтому приведу пример из жизни, чтобы вы, милые женщины, лучше поняли меня.

Чтобы вдохнуть в Веру оптимизм, хорошее настроение и показать пример человека, стоящего обеими ногами в жизни, несмотря на тяжелое положение в стране и упадок начала 90-х годов, я пыталась свести ее с моей подругой Ларой, о которой речь пойдет дальше. Вера не разглядела благого намерения за этим желанием (что не противоречит прописной истине о благих намерениях, вымостивших дорогу в ад). Мы встретились, прохохотали два часа, послушали Ларины байки. Выводом Веры было то, что Лара банальный, поверхностный и тщеславный человек. Да, может быть это и так. Такое описание характера, как гороскоп — подходит ко всем. Или кто-то из вас никогда не бывает банальным, поверхностным или тщеславным? Я бываю, каюсь, да что тут такого преступного. Вот и Лара вполне может быть такой. Но при этом она еще и неунывающий, энергичный, умный и легкий человек. И благодаря этим качествам она не бедствует, ни сейчас, ни тогда, имеет друзей, хорошую работу, у нее есть что надеть и чем кормить детей.

Люди быстрые, энергичные, инициативные с трудом понимают и терпят людей медлительных, слабых. Они взаимно раздражают друг друга. Сангвиник раздражает меланхолика и наоборот. Пессимист раздражает оптимиста и наоборот. Говорливый раздражает молчуна и наоборот.

Умного раздражает дурак и наоборот. Хотя дурак не догадывается, что он дурак, он считает себя умным. (Поэтому и дурак.) Это закон жизни, видимо, из еще не открытых термодинамических.

Несмотря на всю любовь и понимание, меня иногда раздражала Кристин, а я, безусловно, ее. Раздражала ли меня Вера? Скорее — утомляла. Особенно в последнее время.

Ее манера очень медленно и подробно рассказывать вынуждали меня просиживать у нее до глубокой ночи, неудобно же прерывать и торопить. Моя мама, как любая мама, не могла уснуть, пока я не приходила домой. Я бесилась на Веру за это, но мне достаточно двух минут, чтобы сбросить раздражение, успокоиться и забыть его.

Мне было очень жаль ее, такую неуверенную, закомплексованную, потерявшее красоту — свое женское богатство и оружие, вынужденную работать на кошмарной неквалифицированной работе, жить одиноко и бедно. Я пыталась поддержать ее, вселить силы изменить свою судьбу, преодолеть барьер неуверенности. Ведь я ее знала! С ее тонкостью, начитанностью, талантами она достойна куда лучшей доли.

Я помню ее письма, над которыми я проливала слезы. Ее желание нормальной жизнь, любви, семьи, близкого человека, способного оценить и понять ее. «Мне хочется пойти на Новый год в какую-нибудь компанию, а не провести его в одиночестве». Милая моя. Это были долгие годы и мои желания. Мне тоже некуда было пойти, некому позвонить, не с кем поделиться важным и неважным. В моей жизни тоже были и есть свои катаклизмы и безнадега.

Но в эволюции выживает не сильнейший, не талантливейший, и не наделенный большей фантазией и воображением. Нет. Выживает тот, кто лучше всего сможет приспособиться к изменившимся условиям жизни. Тот, который не уходит из жизни в лабиринты внутреннего мира, а включает голову, закатывает рукава и впрягается в плуг, которым пашет поле своей жизни.

Настало время, когда ее жизнь вернулась на докризисную колею. Она, наконец, преодолела свои страхи и пошла к зубному врачу. Путь вместо белоснежных своих зубов у нее сейчас железные, но снова можно кусать и жевать — а это серьезное повышение качества жизни. Она решилась и позвонила на свою прежнюю работу. Ей обрадовались и взяли на старое место, а это куда лучше, чем работа уборщицы. Все оказалось решаемо и гораздо проще, чем ей думалось. Жаль только тех потраченных лет, когда она не могла постоять за себя.

Я знаю, что ее сын сразу после армии женился на своей первой девушке и родил ребенка. Он повторил ошибку матери. Это не удивительно, ведь мы воспитываем собственным примером, а не правильными словами.

Надеюсь, что он не повторит ее судьбы. Молодые жили у Веры. Невестка оказалась интриганкой и хамкой. Все кончилось тем, что она подняла руку на Веру, и той пришлось выгнать их из своего дома, расстаться с горячо любимым внуком. Сын, очень похожий на Веру, оказался под каблуком у своей жены и только тайком навещает мать, что все же лучше, чем совсем ничего.

Все эти сведения я получила из третьих рук. Вы уже догадались, что произошло между нами?.. Действительно, самые интересные истории пишет жизнь. Мы приближаемся к развязке. В тот год я закончила и привезла свой роман об Александре, и Вера прочла его — она была моей первой читательницей и за это ей в моем сердце навеки воздвигнут золотой обелиск. Я понесла рукопись в местное отделение союза писателей, чудом оставшееся в городе после повсеместного развала социализма. Там дежурная писательница прочла, видимо, первую страницу, ну и, может, просмотрела пару абзацев наугад где-то в середине. Я поняла это из ее кр-р-ритического письма-заключения, приговора, в котором мне вынесли «вышку» и расстреляли, как воробья из крупнокалиберной пушки. Она посоветовала мне больше читать, мне, той женщине, которая не только поет, но и читает каждую свободную минуту. И читать, видимо, для того, чтобы не оставалось времени и сил писать. Как видите, мое оскорбленное самолюбие все еще не успокоилось. Или я пошутила? Ну, да бог с ней, с рецензентшей. На вкус и цвет товарищей нет.

Вера в тот тяжелый момент поняла меня и поддержала. За это в моей душе ей возведен еще один обелиск. К тому времени, когда мне надо было уезжать, Вера прочла только часть рукописи, и ей она как будто понравилось. Она обещала быстро дочитать весь роман и прислать подробный разбор письмом. Я его ждала, конечно же, как евреи прихода мессии или алкоголики открытия гастронома.

И я его дождалась. В своей пространной манере, сильно затрудняющей мое понимание, она не очень лестно отозвалась о нем, хотя кое-что даже похвалила, но я поняла это с пятого прочтения ее длинного и не всегда понятного письма. Действительно непонятного. Ее, человека религиозного, возмутило мое непочтительное и неисторическое отношение к этому вопросу в романе. Это я запомнила. Еще было что-то об огрехах языка, с чем я абсолютно согласна. Главный герой ей показался тираном. Ну, да, это можно и так увидеть. Мир не завоюешь, не объединишь и не реформируешь, оставаясь тишайшим и добрейшим, — о том и роман. Но и в этом вопросе существуют свои нюансы.

Одним словом, общий тон письма и те мысли, которые я поняла, показали мне, что роман ей не понравился.

Примерно так же я и ответила ей. Что-то вроде, спасибо, что прочла, это большая работа, а то, что не понравилось, что ж, очень жаль, я опечалена. Но делать нечего. Се ля ви. Спасибо.

Так примерно написала я. А это гораздо понятней, поверьте мне, чем то, как пишет она!

Месяц спустя на мое письмо пришел ответ от Веры.

Начинался он приблизительно так: значит так, уважаемая имярек, наконец, я скажу тебе всю правду. Ты — высокомерная, ты еще такая-сякая. Ты себя всегда считала лучше других… и бред, и ложь, и в Киеве дядька. Я просто обалдела. Первое мое чувство было, что со мной говорит дьявол. Такая злость, такая ненависть! — Это не ее голос.

Какая-то мистика. Я не на шутку испугалась. С колотящимся сердцем, только раз пробежав по этим нелепым строчкам, я позвонила своей сестре, которая в нашей семье играет роль семейного психолога, если ее не играю я сама.

Я зачитала ей первые строки. Она тут же перебила меня и проговорила твердым голосом: «Слушай меня внимательно. Немедленно сожги это письмо и развей пепел по ветру. Это клиника, у человека фаза, не бери в голову. Пять раз прочти „Отче наш“». Я так и сделала. Но легче мне не стало. Я до сих пор не могу всего понять…

Еще давно, в период своего увлечения Ницше, Вера рассказывала мне, что ей были голоса и всякие вещи.

Кажется, мама возила ее даже в клинику. Видимо, было что-то. Истощение психики, кризисы, усталый мозг, куча навалившихся проблем, одиночество. Все бывает, и по большому счету может случиться с каждым, мы все не машины. Я не акцентировала внимания. Иногда ее письма казались мне странными. Очень умными, талантливыми, но было в них что-то не от мира сего. Но я знала, она пишет их ночами, а ночью наша психика пребывает в особом, пограничном состоянии, когда все обострено и границы размыты. Не зря же мать-природа побеспокоилась, чтобы ночью мы крепко спали. Я даже, помнится, показывала их моей уверенно стоящей на земле Арине. Она успокоила меня: нет, вроде не заумь, моя подруга Т. тоже такие пишет.

Ладно, я успокоилась.

Я до сих пор склонна считать, что в момент написания последнего письма Вера пребывала не совсем в здравом уме, обвиняя меня в абсурдных вещах. А вы уже знаете, как я реагирую, когда меня обвиняют в том, чего не было. Значит, таким чудовищем, грубым и бездушным она меня видела в тот момент. Или всегда? Жаль. Я себя вижу по-другому. Кто из нас прав? Все и никто. В чем истина?

Уже и Иисусу задавали этот вопрос. Он, кстати, промолчал.

И между нами эта тайна останется неразгаданной.

Когда я задумываюсь, что я сделала неправильно, как бы я могла помочь ей лучше, я прихожу к выводу, что мне почти не в чем себя упрекнуть. Я, жившая за границей, была с ней рядом, когда рядом не было никого другого. Я действительно любила ее. Но гордые шляхтичи не любят жалости, видя в ней презрение, а не сочувствие, которое вижу в ней я. Возможно, мне не хватало ума, тонкости, большей деликатности. Может быть. Я — Овен, а им эти качества не свойственны. Она же — Рыба, существо в высшей степени мистическое. Значит, противоречие изначально лежало в противоречии наших натур, их природной несовместимости? Ерунда! Мы продружили тридцать пять лет! И не было такой тайны, такой извилины нашего нутра, о которой мы не могли бы поговорить.

Отношения заканчиваются, когда возникают табутемы, когда приходится щадить человека, обходить углы, подыскивать подходящие слова вместо правдивых. Такое подыскивание часто уводит в сторону и даже приводит ко лжи. А она медленно и верно убивает дружбу. Видимо, врала как я, так и она. Это одно из возможных объяснений.

Она перестала чувствовать себя со мной комфортно. Может быть и такое. А, может, и к этому я склоняюсь более всего — всему на земле свое время. Опять это беспомощное объяснение.

Есть на свете вещи, которым на роду написано остаться невыясненными. И проблемы, которые должны остаться неразрешенными.

И с этим надо жить.

Значит, милые сестры, будем жить…

Глава 15

Я

Сегодня со мной случилось событие, из разряда близких к чуду. Правда, вопреки поговорке и логике, началось оно «за упокой», а кончилось «за здравие». У меня случилась бессонница. Да еще с большой буквы — на всю, без остатка, ночь. Безрезультатно проворочавшись, походив по квартире и попив воды, в три часа ночи я сдалась и включила телевизор. Я не знала, что программа по всем тридцати каналам идет всю ночь. Неужели только для таких исключений, как я? Поклацав по всем каналам, я остановилась на секс-фильме. Надо сказать, что я отношусь к ним абсолютно равнодушно. Меня не увлекают самодеятельные актеры, качки ста шестидесяти сантиметров роста, изображающие половых гигантов или страстно рычащие силиконовые блондинки, серийные жертвы пластической хирургии. Мне как-то неинтересно, потому что я им не верю, ну просто как Станиславский. Не убеждают они меня своими стенаниями и зверским скаканием друг на друге в самых неудобных позах, какие только можно придумать.

Надо сказать, я наблюдаю прогресс толерантности в своем восприятии. Раньше я искренне возмущалась примитивом и сразу выключала телевизор. А сейчас стала куда терпимей, или равнодушней? Что сыграло роль — старение или мудрение? Ну, да бог с ними, с порнушками.

Им все равно не удалось меня усыпить. Как, впрочем, и возбудить. Видимо, я уже незаметно превратилась в Будду, озарилась, застыла в позе лотоса, и ничего меня больше не колышет.

Выключив бессмысленный телик и проворочавшись еще с часок, я пережила истинное озарение: я услышала птиц! Распахнула окно в свой «лес», а наш двор действительно зарос деревьями и кустами, как настоящий лес, открыла занавески и увидела рассвет! Светлеющее небо — для глаз, пение птиц — для ушей, чистейший, сладчайший, свежайший воздух — для легких. Милые женщины, это трудно выдержать! Особенно мне, городскому жителю. Как же я была вознаграждена матерью-природой.

Последний раз, когда я вот так же припадала к раскрытому окну, так растворялась с природой, озарялась чудом рассвета, случился со мной тридцать лет назад. Я ярко помню тот момент. Он жив, навечно отпечатан в моем подсознании, в божественном во мне.

Я сова по натуре, в моей жизни почти не существует такое прекрасное понятие как раннее утро. Это огромное упущение. Ведь за это чудо не надо платить или ждать его сотни лет. Оно случается каждый божий день нам в подарок!

Надо бы мне пересмотреть режим дня.

Мои чтицы — Ирис и Урсула — посетили меня на днях.

Я приготовила для них «идеальный ужин». Идея украдена мной из телика, моего друга и учителя жизни. В той стране, где я живу, народ разумней и проще принимает гостей, чем на моей исторической и реальной родине. Здесь не тратят последние деньги на продукты. Не выставляют из заначек деликатесы с грифом «убери руки, только для гостей», не простаивают на кухне у мартена сутками, не готовят на раз такого количества жратвы, которого хватит на месяц разумного питания среднестатистической семьи. Не заставляют стол всеми видами знакомой человечеству пищи.

Не вынуждают обжираться и опиваться чуть не до рвоты, как в декадентском Риме. Тут подают первое, второе и третье — причем всем одно и то же. Возможны вариации для вегетарианцев, нелюбителей рыбы или полусырого мяса. К ним относятся с пониманием. Здесь уважают индивидуализм.

Стол непременно тематически декорирован. Порции в пределах разумного, в скромных калорийных эквивалентах; подается аперитив до, десерт после, вино к каждому блюду — все прилично и без дикарского излишества.

Евроремонт, одним словом. Хозяйке приготовить такой ужин из трех блюд приятнее и проще. И гостям лучше: не так ущербно для здоровья и совести, неусыпно следящей за весом.

Вот я впечатлилась такой лепотой и сделала все так, как показал мой учитель — телик. Даже рецепты оттуда слизнула. Как же мы все остались довольны! Я простояла на кухне не больше обычных для меня тридцать минут — больше я там быть не в состоянии — и все остались сыты и довольны. Зато как прекрасно пообщались о жизни и литературе!

Накануне мои чтицы дали мне почитать книгу, от которой были в восторге не только они, но и человек тридцать их коллег и друзей. Заявка серьезная. Книга норвежской писательницы, самой популярной там, лауреата многих премий, переведена на десятки европейских языков.

Имя и название приводить не буду, во-первых, не помню, да и вряд ли они вам много скажут. Итак, первое, что меня насторожило — Норвегия. Возникло сразу несколько вопросов. Там люди живут? А если да, то сколько? Шесть миллионов, узнала я потом. То есть пол-Москвы. Хорошо, считаем, что люди есть. Латвийцев или литовцев — каюсь, до сих пор сильно путаюсь в этих понятиях, как и вы, возможно — вообще меньше миллиона и ничего, все у них в порядке. Второе — есть ли у варягов литература? Тоже да, традиция есть — Гамсун, Ибсен, хоть и прошлый век, но дали миру классиков, а ведь не каждый народ может этим похвалиться. Хотя, это еще ничего не значит, в жизни всякие проколы случаются. Вот и Ирак был когда-то величайшей цивилизацией мира, и великую литературу имел, правда очень давно. А где он сейчас…

Книга в шестьсот страниц. Потом я узнала, что к ней есть еще два тома! Ну ладно, люди ночи напролет читали, так восхищаются — надо прочесть. Приступила к чтению. Начало романа написано именно так, как советуют литературные консультанты — с чего-нибудь эдакого. В данном случае — с длинной сцены убийства, а именно сброса со скалы привязанного к телеге больного гангреной старого мужа его семнадцатилетней беспощадной женой.

Страниц на двадцать, с описанием каждого камня, куста, залитой кровищей былинки. Хотела бросить чтение сразу — не захватила меня эта сцена, наоборот, оттолкнула. Но потом решила все же придерживаться правила сорока страниц. Это мое личное правило: если до сорока страниц книга меня не увлекла, не читаю. Есть у меня грех за душой — «Улисса» таким образом не прочла, два раза с перерывом в пару лет принималась. Доходила до сороковой страницы и.

Но, еще не вечер, может, я когда-то дорасту до нее. Был в моей практике читателя и другой случай. До сороковой страницы читала взахлеб, а потом такой бред пошел, такой сюр! Еле дотянула до конца в надежде, что снова хорошо станет. Но не стало.

Вышененазванная книга наводила тоску и недоумение до тридцать девятой страницы, потом пошло лучше. Ура. Будем читать. Привыкла к языку, ритму, манере и темпу повествования. Талант налицо. В итоге ни шатко, ни валко дочитала все шестьсот страниц, а прочитав, задалась своим вечным вопросом: «Коля, что он хотел?»

Описание природы, торговли, хозяйства первой половины 19 века в норвежской глуши, некоторые характеры, особенно лапландской кормилицы, хороши и очень подробны. Или, как говорили учительницы русского языка — тема раскрыта. Но что за главная героиня? Ее характер совершенно затемнен, умышленно или просто не получился, не могу сказать. Описана каким-то монстром, пережившим в детстве страшную душевную травму, с умственным, духовным и моральным развитием пятилетнего ребенка, с дикарскими повадками — убила троих мужчин, которые ей ничего плохого не сделали. Я так и не поняла, почему ее надо было делать главной героиней, почему ее по сюжету безумно любят и животно желают абсолютно все мужчины в округе — от конюха до хозяина поместья, включая его родных и приемных сыновей, капитаны проезжих кораблей и даже залетный русский революционер по имени Лев Жуковский. А во втором томе, как мне потом сказали — даже школьные товарищи ее сына!. У меня нет слов. Чего-то я в жизни сильно не понимаю.

Мое нутро, как и в случае с порно-артистами, громко сказало: нет, не верю. Ну да ладно. Меня смущает следующее: почему эта книга понравилась всем, кроме меня? Я тоже хочу быть как все. Мне надоело быть белой вороной, плыть против течения, торчать посреди пшеничного поля переросшим колосом, который Библия рекомендует безжалостно срезать. Вы скажете, на вкус и цвет товарищей нет. Спасибо, что сказали. Так. Я хочу, чтобы на мой вкус и цвет нашлось достаточно товарищей. Об этом мой роман, который вы сейчас читаете. Это я вам как автор подсказываю, чтобы вы, прочитав, не спрашивали недоуменно: «Коля, а что она хотела?»

Странно, почему людям так важно, чтобы их любили. Мне, например. Чтобы о моем существовании знали, хотя бы иногда интересовались моей жизнью, давали мне почувствовать, что я не одинока на свете. Одиночество — единственная константа в этом мире. И не убеждайте меня в обратном. Печально, но почему так. Страх одиночества, что это? — Рудимент генетической памяти, когда в одиночку ты был просто обречен: когда ты дрожал от ужаса и холода, оставаясь в темной доисторической пещере или, вооруженный лишь жалкой палкой, — стоял один на один с хищным саблезубым тигром?

Видимо, наша душа — понятие штучное, единичное, и в этом есть свой смысл, даже если мы его не понимаем.

Мы — дети галактики (кстати, Какой? А —, не знаете!) Мы — создания звездной пыли. Мы все подчинены универсальной формуле мироздания:

E = mc², где

«m» — наша вечная душа,

«с» — скорость, интенсивность нашей жизни.

«Е» — ее результат, след на пыли Млечном пути.

Меня мучает безрезультатность моей жизни. Но я не жалуюсь. Нельзя гневить бога. Ведь он не только учит. Но и проучивает.

Ладно, хватит объяснять прописные истины. Хотя, Коэльо на этом мировую известность приобрел и кучу денег заработал в придачу. Но нам так не жить. Никогда. Да и не жалко.

Я подбираюсь к главе о Марте. Я не думала о ней и всем том, что произошло между нами, ни разу в течение последних пятнадцати лет. Следующая глава — настоящая премьера, совершенно не осмысленный и не проработанный пласт жизни. Отсюда, видимо, и моя испанская грусть. Вчера искала кое-что в столе и наткнулась на целую связку ее писем. Марта была моим единомышленником во многом, в том числе и в любви к написанию писем. Но перечитывать их я не буду, я ведь решила полагаться только на свою память. Что ж, память, давай, размахнись киркой. Выдай на-гора породу. Что это будет за порода — пустая или с угольком? Уголек — источник не только тепла, но и пожара…

Итак, Марта.

Глава 16

Марта

Марта Эскрида и Джориана. Так поэтически-возвышено ее звали. Это вам не Валька Голопердыщенко.

Это звучит не только гордо, но и красиво. У испанцев принято носить имя как папы, так и мамы. Поэтому и получилось так длинно. И имя ее мне всегда нравилось: Марта. Наш русский эквивалент — Марфа, не такой интересный, да и ассоциации у меня, историка, возникают какие-то дурацкие: Марфа-Посадница. Была в нашей истории такая историческая деятельница. А все исторические деятельницы у меня почему-то получают одинаковое лицо — боярыни Морозовой с картины Сурикова.

Грозная такая, с нахмуренными бровями и огнем фанатизма в очах. Хотя, и в моей Марте были некоторые черты Морозовой. Черные глаза-угли, прямой нос, узкий сжатый рот. Зато, какие волосы! Гуще и черней я в своей жизни не встречала. Даже парикмахеры опускали головы в благоговении и добровольно отказывались от заработка — не поднималась рука стричь такую красоту. Так она и ходила с этой копной. Как древнеегипетская фараонша в парике.

Мы познакомились с ней в университете на курсе литературы той страны, в которой я живу. Кстати, вы уже догадались, какая страна имеется в виду? По отношению к местным жителям мы были иностранками и сблизились моментально. К тому моменту я жила в стране лет пять и активно дружила с Кристин. Марта приехала из Испании и жила у своего приятеля, местного жителя. Постепенно я узнала ее предысторию.

В Испании она познакомилась и влюбилась в одного молодого человека, ради которого, собственно, и приехала сюда. Но молодой человек по каким-то причинам к этому моменту к ней подостыл. Марта же еще пылала любовью. Я говорю это не иронично, наоборот, с сочувствием и жалостью. Он была опалена и сожжена напалмом этого безответного чувства, а свое страдание, будучи человеком крайне скрытным и гордым, тщательно прятала от окружающих людей. Я же была не окружающая, а подруга, и мне она открылась.

Марте я обязана двумя прекрасными вещами: кассетой моей любимой музыки — «Страсти по Матфею» Баха — как она угадала мой вкус? И лучшей, просто гениальной фотографией моей дочери. Вот и все, что у меня осталось после нее: эти две вещи и еще пачка чудесных — меланхоличных, умных и талантливых писем, перечтя которые, я поразилась, как же хорошо она ко мне относилась. Да, я их все-таки снова прочла и правильно сделала, в моем возрасте на одну память надежды нет.

Она прожила в моем городе год, пока не кончились накопленные деньги, а потом с большой неохотой вернулась в родительский дом в Барселону. С родителями, братом и сестрой у нее были сложные отношения, уже раз описанные Пушкиным, помните: «…в семье родной, казалась девочкой чужой». Поэтому я и останавливаться на них не буду, вы меня и так поняли, спасибо Пушкину. Так вот, с семьей у нее были плохие отношения, а хорошие были со мной, и письма — доказательство тому.

Еще один связанный с ней факт я хорошо запомнила, ибо он также поразил меня, то есть воздействовал на меня эмоционально. Она изучала иностранный язык дома, в языковой школе каких-то несчастных два года, а оказалось, что владела им куда лучше меня, прожившей в языковой среде лет пять. Сказалась систематичность обучения и сильнейшая мотивация — она училась для любимого мужчины.

Итак, она вернулась в Испанию, и мы начали переписывались. Она упрекала меня редкими письмами — ей-богу не могу припомнить, чтобы я когда-то сразу же не отвечала на письма! Но раз упрекала, значит, было. Потом она приехала еще раз, уже в большей степени ради меня, а не того молодого человека, который ни на что не мог решиться, ни на «да», ни на «нет». А по истечении несколько месяцев снова вернулась в Барселону.

Потом я засобиралась к ней в гости. Как сейчас помню — на Пасхальные каникулы, на десять дней, на автобусе! Как же я должна была желать нашей встречи, если решилась на мучительную тридцатичасовую автобусную поездку! Это мука — сидеть зажатой между рядами сидений, а мои ноги, длиной сто семнадцать сантиметров, весьма сложно запихнуть в такое малое пространство. Еще одно обстоятельство пугало меня. Автобус приезжал за нашей группой, чтобы забрать нас и отвести домой, только через десять дней. Неделя была бы лучше, думала я. Жить так долго в чужом доме родителей Марты, с которыми я не в состоянии общаться членораздельно, двадцать четыре часа в сутки зависеть от чужого уклада и настроения — для меня это серьезное испытание. Вы еще помните, какой я домашний человек?

Скажу сразу — предчувствия меня не обманули. Или же пугливые мысли о возможных сложностях благополучно притянули эти самые сложности? Кто знает.

Первое время прошло в эйфории. Я до сих пор считаю Барселону одним из красивейших городов, которые я видела в своей жизни. И не только благодаря Гауди — гениальному архитектору-шалуну, раскидавшему по всей Барселоне свои шедевры, похожие на замки из мокрого песка, которые строят дети на берегу моря. Была весна, пора цветения и желанного, еще не знойного солнца, была Пасха, праздник, когда люди кажутся особенно веселыми, нарядными и красивыми. А испанцы красивый народ — мелкий, какой-то миниатюрный, но красивый. Я запомнила толпы туристов в старом городе, народные гулянья на набережной, в изумительном парке, до которого надо добираться на фуникулере, свежую солнечную зелень, роскошное море с первыми нагими купальщиками на широких песчаных пляжах. «Немецкие туристы», — неодобрительно фыркнула Марта. Любой дом казался дворцом, любой уличный музыкант — виртуозом, любой музей — собранием шедевров. А на заставленных столиками площадях пили кофе радостные, довольные жизнью люди, и мы вместе с ними.

Такая идиллия продолжалась неделю. А потом я заболела «животом» и пролежала целый день, который сбил все предыдущее настроение. Что оказалось причиной моего недомогания? Непривычное питание — там на ужин едят ломти белого хлеба, густо политые оливковым маслом — или подспудный страх, чем кончится этот визит? И для него имелось основание, потому что я открыла в Марте незнакомые мне черты.

Я, истинное дитя социализма, пионерии и интернационального воспитания, никогда не обращала внимания на национальность человека. Главным критерием для меня было и остается — нравится он мне или нет, хорош он или нет. Я действительно считаю, что «нет ни эллина, ни иудея», а есть плохие или хорошие люди. Если бы я не была такой, я не смогла бы прожить полжизни там, где я живу. Я до сих пор в песенном конкурсе Евровидения звоню проголосовать за того кандидата, который, по моим понятиям, лучше всех спел, а не за того, что прибыл из России.

Я вообще странная, считаю, что певец отличается от не певца наличием голоса.

Но вернемся к Марте. Для меня она была испанкой, так как говорила по-испански и приехала из Испании — не самой плохой, не реакционной, националистической или антидемократической страны в мире. Оказалось, что это не так. Она приехала из Каталонии, говорит еще и по-каталонски и никогда и ни за что не готова считать себя испанкой. Испанию она ненавидит. И почему? — Испания захватила несчастную Каталонию пятьсот лет назад, унижала и порабощала ее, и делает это до сих пор. Я всего этого наивно не знала, особого порабощения не заметила.

Зато обратила внимание на вывески на обоих языках, каталонские флаги на каждом углу, выяснила, что язык открыто изучается в школе, а испанский — «навязывается», документы издаются на двух языках, автономия строго соблюдается во всех отраслях. Но как же без языка межнационального общения в многонациональной стране?

В данном случае — испанского? Одним словом, я со своим тупым интернационализмом наступила на такую больную мозоль, разбудила в Марте такого зверя, о котором я и не подозревала.

Смешно сказать, милые женщины, наша лодка дружбы разбилась о скалы национализма. Смешно и очень печально. Мы разругались из-за того, что я не поверила слету в политику притеснения Каталонии злобной коварной Испанией и попыталась оправдать необходимость всем гражданам Испании любых национальностей говорить на общем языке — в данном случае на испанском. Я на своем веку прекрасно дружила с эстонкой, литовкой, с армянками, евреями, общалась с азиатами, африканцами, латиноамериканцами, турками, не говоря уже о местных жителях, и никаких националистических катастроф не происходило.

Помню, в нашем международном хоре была группа из Прибалтики, среди них — эстонцы и этнические русские, но между собой они говорили на эстонском. Если подходила я, то, конечно, заговаривала по-русски, и эстонцы первое время воротили нос. А когда распознали, что я нормальный человек и всем охотно помогаю, вдруг и русский вспомнили, и сами стали ко мне подходить и заговаривать.

С Мартой коса нашла на камень. Опять столкнулись два нетерпения и ложно понятая гордость, в данном случае — национальная. Вы ошибаетесь, если думаете, что испанцы — веселый, легкий народ, вы путаете с кубинцами. Я тоже так ошибалась, мой небольшой опыт говорит скорее об обратном.

После нашей нелепой, в моих глазах бессмысленной и глупейшей ссоры, мне пришлось перейти в гостиницу.

Она попросту выгнала меня из дома. Ее родители, вполне милые люди, ничего не знали. Думали, что я уезжаю восвояси, даже подарили мне на прощание книгу и конфеты.

Помню, как я плакала, тронутая их добротой.

Я попала в привокзальную гостиницу в такой прострации, что даже не дала на чай недовольному бою.

Два дня я безвылазно просидела в номере, тупо смотрела спутниковое телевидение, спала, плакала, питалась подаренными конфетами и не могла шевельнуться. На третий день голод выгнал меня на улицу, в магазин. Был солнечный весенний день. Я посидела в парке на скамейке под финиковой пальмой, подобрала и жадно съела опавшие червивые финики. Помню веселую группу подростков, гонявших на роликах. И себя, чужеродную и ненужную в этом радостном чудном городе…

Эти три дня оказались одними из самых неприятных в моей жизни. Недаром я не вспоминала о них столько лет. Я хотела только одного — скорей домой и скорей забыть все это, как кошмарный сон.

Когда в положенный срок пришел наш автобус, и я вышла из гостиницы, у дверей меня поджидала Марта. Не помню, о чем мы с ней говорили. Помню, она дала мне письмо, которое я одним глазом прочла в автобусе и сразу порвала и выбросила. Она писала что-то про себя: «Я уничтожаю все, что люблю». Имелась в виду я и тот парень, в разрыве с которым была виновата, по-видимому, и она тоже. Но тогда я не была в состоянии что-то воспринимать адекватно, я даже не осознала, что означает это письмо — извинение или сожаление? Мне не хотелось вникать ни во что. Я желала только одного — поскорее вернуться домой и все забыть. И я забыла. На долгие пятнадцать лет.

И только сейчас вспомнила и рассказала вам.

Наша дружбы была прекрасна. Наш разрыв — глуп и нелеп. А мы обе — гордые принципиальные дуры. Я ведь знала, что она страдала точно так же, как и я. Я ведь ее знала.

Если эту книгу когда-нибудь переведут на испанский или каталонский, так и быть, и Марта прочтет ее, она поймет и простит меня, глупую-глупую женщину, еще не знавшую, что «наша дружба выдержит это испытание»!

Кому мы сделали лучше? — Одарили друг друга миомами! Зачем?

Марта, прости меня…

Marta, prosti menya.

Глава 17

Моя бывшая «подружка» Миша

Были в моей жизни потери не только среди подруг, но и друзей. Есть разные мнения на вопрос, возможна ли вообще дружба между мужчиной и женщиной. В моей жизни такие дружбы имели место. Более того, мой друг Миша был настолько мне близок, что я смело могла бы назвать его моей подругой. Итак, теперь последует печальный рассказ о моей бывшей подруге Мише.

Он был моим лучшим другом. Миша. «Мы с Мишкой» Драгунского — это про нас. Самые тяжелые первые годы жизни во внеземной, враждебной организму атмосфере Марса, нашего нового дома, мы прошли, крепко взявшись за руки.

Знаете, если один человек идет по слабо натянутому канату, он падает, а если двое, по параллельным, держась за руки — нет. Вот и мы так поддерживали друг друга в разных сложных ситуациях — а их было немало. Его жена спокойно воспринимала меня, мой муж обожал его, наши дети ходили в одну школу. Я знала его маму, он мою. Во всех рассказах о себе Миша был постоянной величиной. Как в формуле есть разные непонятные переменные и одна основополагающая постоянная, от которой все зависело.

Вот это был Миша. Моя опора в жизни. Этакая скала.

Апостол Петр — каменный.

Мы регулярно перезванивались и встречались, чаще у него дома. Странно, я действительно когда-то была легче на подъем, чем сейчас. У него был изумительно хороший голос. Ему бы диктором на радио работать — такую дикцию и идеальную мелодику надо поискать. Просто Левитан.

«Сегодня, 22 июня…» Мы пели под гитару, разговаривали на все темы, без всяких табу, спорили до ссор на политические темы, быстро мирились, доверяли свои тайны, зная — меня не продадут. Мы были как брат и сестра, Хензель и Гретель, Кай и Герда, сестрица Аленушка и братец Иванушка.

Апогеем нашей дружбы стало время, когда мы вместе работали. Вот на нем и я остановлюсь подробнее.

— Привет, подруга! Нашего педагога уволили сегодня за пропаганду сайнтологии, срочно ищут замену. Быстро иди к шефине.

— Эту алкоголичку выгнали? Так она еще и сектанткой была?

— Хватило ума раскладывать брошюрки сайентологов на работе.

Я быстро появилась в нужном месте в нужный час — редчайший случай в моей жизни, и меня взяли на освободившееся место. Так мы с Мишей стали коллегами в хитром заведении по интеграции русскоязычной молодежи.

Она совсем не хотела интегрировать, предпочитала общаться между собой и активно поддерживала негативное мнение о русских. Особенно их представление о счастье — напиться и от всей загадочной русской души набить кому-то морду. А без этого разве отдых? Они ненавидели страну пребывания и от этой ненависти делали всякие глупости.

Вот от них мы были призваны их удерживать.

Я вышла из этого проекта по-артемоньи хромой и покусанной, ибо не смогла не броситься на амбразуру — на борьбу с неспособным и тупым марсианским начальством.

Но с клиентами, трудной молодежью, контакт получился.

Из всех моих работ эта была самая интересная, продуктивная, богатая на человеческие наблюдения и веселая.

Там же я познакомилась с румяным толстячком Валерой. Он был многодетным отцом, лет на десять старше нас и своей второй жены Леной. Из первых браков у них осталось по ребенку-старшекласснику и кроме них — двое совместных малышей. Третий ожидался через восемь месяцев, но толстушка Лена выглядела на все шесть месяцев беременности и носила широкое платье. Она его практически не снимала, ибо рожала каждый год, не боясь испортить безнадежно испорченную фигуру, скорее даже удобно прикрывалась беременностями.

Надо сказать, такое чадолюбие меня всегда удивляло. Раньше я не понимала его причин, сейчас понимаю. В Лене срабатывала древняя как мир женская программа по привязыванию мужа. Программа эта так стара, что перешла в генетическую память, и не всегда воспринимается женщинами на сознательном уровне. На нем все это называется другими словами: в семье должны быть дети. Да. Но почему пятеро? Материнский инстинкт вполне удовлетворяется одним ребенком. Помнится еще Будда, далеко не дурак, говорил: оковы куются для меня — сын родился у меня. Что-то в этом роде. Тут ковались оковы тройные. Отец будет любить деток и никогда их не бросит, а, значит, и меня, даже если разлюбит или возненавидит. И не останусь я одна, в презренном состоянии разведенки, от которой все шарахаются, как от неудачницы и потенциальной опасности. Даже мужа не удержала, а теперь будет кидаться на чужих — так думают люди. Муж должен быть хоть какой: пьет-бьет, неважно, это ж он из любви.

Главное, чтоб был. Мысль о том, что женщина одна, потому что ей так хочется, еще не пробила дороги в умы людей.

Эмансипация, а-у! Где ты?

Так на подсознательном уровне рассуждали в те времена, так же рассуждают до сих пор. Не осознавая или называя другими, более приличными словами. Например: я родила троих из большой любви к мужу. Ага. Из большого страха вообще-то. Но ладно. Пусть будет из любви.

В Ленином патефоне подсознания играли даже две пластинки: одним ребенком первого мужа не удержала, значит, надо увеличить их количество. И вторая: дети удержат отца от пития. Эта тайна стала явной несколько позже — Валера был запойный алкоголик со стажем и массой безрезультатных терапий за плечами. То есть, ты рожаешь детей не ради них самих, а как орудие, средство для чего-то. И кому? — отцу алкоголику. Обрекая их на жизнь с отцом-алкоголиком со всеми вытекающими последствиями.

Валера был действительно из тех, о которых говорят — золотой человек, когда не пьет. Золотой во всех отношениях. Да. Но он пил.

Не знаю, откуда моя генетическая программа-у нас в семье никто не пил, в роду не случалось никаких алкоголиков, этой проблемы не существовало вообще. Но если я что-то резко не приемлю и не терплю в жизни, так это пьянство.

Итак, про питие я узнала не сразу. Сначала Валера мне очень понравился, ибо обладал одним убийственным для меня качеством — изумительным чувством юмора. А Мишка был сама доброта — это другое важнейшее качество в моей системе ценностей. Если оба качества сольются в гремучую смесь в одном человеке, это будет подобно чуду.

Валера приходил на работу с огромной овчаркой, брал свою метлу и ни шатко, ни валко убирал этаж. Он у нас был что-то типа уборщицы Верванны. При этом он рассказывал смешные байки из времен бытия поваром в Ленинграде или острил на злобу дня, а мы стояли рядом и держались за животы. Еще он любил на работе играть в бильярд со старшим сыном, балагуря не умолкая. Он был на удивление легким человеком!

Мы околачивались в основном в нашем молодежном кафе, в зале со сценой, на кухне. Марсианская часть коллектива оккупировала бюро, где разрабатывала языками бесконечные планы, как нам работать. Мы старались не пересекаться и лишний раз не раздражать друг друга. Все равно все дела шли через нас: клиенты скоро раскусили, что руководство способно только на болтовню и «брейн сторминг» — результаты которого потом месяцами красовались на доске невоплощенными, в то время как мы тихонько, через их голову, делали всю работу.

В коллективе имелся еще один собачник — наш повар Илья. Он приходил на работу с серым пуделем и в кожаной куртке. Не моя рук и не снимая куртки, делал обед. Его делание заключалось в разбавлении водой тарелки супа, купленной по дороге у китайцев. Он разбавлял его в три раза и продавал марсианской части коллектива. За деньги!

Те ели и нахваливали. Мы Илюшиного не ели — не зря тусовались на кухне, видели, как он готовит, как никогда не моет рук и не переодевается в белое поварское. Вся работа начиналась, когда Илюша уходил после обеда домой, оставляя мне грязную и разгромленную, как после артобстрела, кухню. Но я Илью все равно обожала — он смешно рассказывал о своем московском прошлом в роли самого крутого директора «самого престижного кафе» и джаз-музыканта по совместительству. От него я узнала много интересного о мужчинах и их взглядах на женщин.

Он был большой бабник — такой маленький кудрявый Геракл любви с детским лицом. Я бы в жизни не поверила, что женщины действительно клюют на него, если бы не видела каждый месяц новых подруг. Еще он обожал с рабочего телефона звонить родственникам в Америку.

Руководство так и не смогло поймать его с поличным.

Когда-то Валера в первый раз пришел на работу пьяный. Мы позвонили Лене и быстро спровадили его домой, пока не заметило начальство. Потом такие проколы стали повторяться и их заметили уже все. А однажды случилась драка. Отмечали Рождество вместе с молодежью — очень хорошо, с капустником, дискотекой, когда Валера ни с того ни с сего набросился на одного парня. Все в шоке отскочили. Одна я, руководимая своими артемоньими инстинктам, влезла между ними и заслонила парня грудью.

Странно, я знала, что Валера меня не тронет. Он меня уважал.

В это же время начала разваливаться Мишина семья.

Мои посреднические усилия ни к чему не привели — слушая каждую из сторон, я понимала их позицию, боль и правоту.

Жена, недовольная семейной жизнью, искала опору в секте мормонов. Это раздражало Мишу. Жену злила его пассивность, бесхарактерность и усилившаяся тяга к бутылке, а она имела место. Одно время ее сдерживала мать, железная женщина и учительница, потом жена — тоже железная женщина и учительница. Миша был хороший человек, но не борец, это правда. Когда мать неожиданно умерла от рака, Миша лишился обоих родителей. Ибо отец быстро, чуть ли не спустя пару месяцев после похорон, женился на новой. А та, действуя из любви к нему, другими словами, из страха за себя, радикально отвадила его от всего «старого».

В том числе и от сына.

Вот тебе и отцовская любовь.

Жена Миши решила подать на развод, начался «разводный» год, после которого только и рассматривалось заявление. Этот год супруги должны прожить отдельно и хорошенько подумать, возможно ли примирение. Миша съехал на другую квартиру, пил, вел себя нехорошо, устраивал некрасивые вещи. Я знала, что он скатится, я ведь его знала. Пассивность, которая так злила его жену, при неблагоприятных обстоятельствах нередко превращается в бесхребетность. Семья была тем колышком, за который он держался в жизни. И вот его выдернули. Все кончилось тем, что жена поменяла адрес и телефон, и дети лишились контакта с отцом, которого они стыдились.

Известия о них доходили издалека и с опозданием, их жизнь шла без участия и присутствия отца.

Мой рабочий договор давно закончился, и мы редко общались с Мишей. Иногда перезванивались, несколько раз я навестила его на новой квартире. При мне он не пил.

Стеснялся. Уважал? Как-то он сам позвонил перед моим днем рождения и выдал счастливым голосом:

— Я с девушкой познакомился!

— Ух, ты, здорово как! — обрадовалась я.

Нет ничего жальче, чем мужчина без женщины.

Уж очень они беспомощны и непрактичны, не в состоянии даже элементарно обслужить себя. Хотя Миша как раз был хозяйственным и совершенно семейным человеком. Все мог, и тем дополнительно ценен. Это он научил меня массе полезных вещей. Мой тогдашний муж-ученый не был большим подспорьем в хозяйстве, приходилось делать мужскую работу самой: класть кафель, ламинат, делать ремонты. Миша обстоятельно, даже несколько дотошно объяснял мне суть работы и нередко помогал там, где требовались четыре руки. Я старалась не злоупотреблять его добротой. Я вообще не могу просить…

— Знаешь, подруга, она — граната в постели! — не удержался и похвастался он по телефону.

— Вот и отлично. И как зовут твою гранату?

— Роза.

— Хорошее имя.

— У нее такие ресницы! Сантиметра три. Ты знаешь, как она их раздирает? — задал он странный вопрос, но я его поняла, все же не зря продружила с человеком более десяти лет.

— Иголкой.

— Откуда ты знаешь? — удивился он.

Он наивно решил, что если у меня ресницы не до бровей, то я ничего про них и не знаю.

— Приводи свою Розу на день рождения. Я так рада за тебя.

Так мы поговорили. Естественно, меня насторожила его радость по поводу бурной активности Розы в постели.

Конечно, пусть радуется, да только не стоит принимать ее исключительно на свой счет. Это еще одна генетическая программа. Девушке что-то очень сильно надо от него, иначе не расстаралась бы. Просто так МХАТ в постели не разводят. И кончится этот театр одной актрисы точнехонько в том момент, когда она своего добьется. Скорее всего, ей нужен вид на жительство. Она, видимо, нелегально здесь.

Ей срочно нужно замуж. Бедняга. Она и не догадывается, что Мишка официально все еще не разведен. Ну и хорошо.

Пусть старается дальше, пусть будет Мишке плотская радость. По его непроверенному утверждению, религиозная жена допускала его до тела, только когда ей нужен был очередной ребенок. Не густо…

И вот в моем доме появилась Роза. Мы обменялись взглядами. Этот дурак ей уши прожужжал, что мы друзья.

Эта дура не верит в дружбу между мужчиной и женщиной.

Пришла во всеоружии, при ресницах, в имидже приличной женщины — в деловом костюме. Но ничто не спасло ее.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: на этой прожженной артистке выездной театральной бригады негде ставить клейма. Она изо всех сил старалась играть светскую женщину, но эта роль ей удавалась меньше, чем роль гранаты. Миша пытался сглаживать ее тупые ляпы, мы из любви к нему старались их не замечать. Вполне мило посидели, ладно. В конце-то концов, я с ней дружить не обязана. Да и вообще контачить. Это не моя весовая категория.

Но не тут-то было. Однажды раздался телефонный звонок, я подняла трубку и тут же чуть не отбросила ее, как ожившего мерзкого гада. На меня без всяких предисловий обрушилась лавина грязной ругани и мата. Я остолбенела, как уже упомянутая библейская жена Лота. Никто никогда не говорил на меня не то, что матерного слов, вообще плохого слова.

Это оказалась идиотка Роза. Что она мне только не наплела! Кто я такая и какая я дрянь (это я уже перевела на русский язык), и что только я мерзкого не делала в жизни и что еще сделаю. Бред и еще раз бред! Да, Миша ей все рассказал, какая я отвратительная, да чтоб я с ним не смела больше знаться и вообще, я вот это и это, и еще это. Ага.

Пока я безуспешно пыталась совладать с собой и разобраться в этих помоях, прошло минут пять.

— Роза, — сказала я в заключении, — ты говоришь глупости. Это все неправда. И мой тебе совет: раз Миша тебе так дорог, смотри лучше, чтобы он не пил. Это его самая важная проблема, а не я.

Вдруг эта сумасшедшая в миг совершенно поменяла тон, по-подружески начала плакаться мне на Мишу — как он пьет и как она страдает, бедная. Включилась очередная пластинка подсознания — поиск союзницы. Да только ошиблась девушка.

А для меня разрушился мир. Что ей Мишка такого наговорил! В пьяном бреду? И как он мог? Ведь не на пустом же месте эта припадочная вульгарная истеричка облила меня помоями ни за что, ни про что?

Позже я попыталась разобраться с ним.

— Розка все не так поняла, — мямлил он.

— Зачем ты вообще сочинял небылицы обо мне?

Перед кем ты себе цену набивал? Ты что, не видишь, что она из себя представляет? Ты зачем мое имя трепал? До чего ты дошел! С кем связался?

— Я не ожидал, что она…

— Разбирайтесь сами. Я не хочу ничего знать. Не знаю, могу ли я простить.

История закончилась плохо. Девушка обобрала его, как могла, споила окончательно, поняла, что скорый брак с ним ей не светит, и нашла более подходящего кандидата. Но добилась того, чего не мог добиться никто: с Мишкой она рассорила не только меня, но вообще всех членов нашей старой дружной компании. С той поры прошло лет десять.

Миша звонил мне время от времени, иногда трезвый, чаще пьяный. Я иногда разговаривала с ним, но автоматически, как с чужим, и с каждым разом все холоднее. Порой я не брала трубку вообще. Валера тоже регулярно звонил на какой-нибудь праздник — новый год или день рождения.

Иногда трезвый, чаще пьяный. Тогда приходилось обрывать долгий бессмысленный разговор и класть трубку.

Лена вскорости все же ушла от Валера, не помогли и трое совместных детей. Эти яйца не подействовали.

Осталась одна с четырьмя детьми, постарела, еще больше поправилась. Надеется, вероятно, как любая женщина, встретить одинокое мужское сердце, да вряд ли кого-то привлекут четверо чужих детей.

Миша и Валера общаются, соображают, видимо, на двоих. Последние пару лет звонки от них прекратились.

Любовь к бутылке оказалась крепче, чем любовь к семье. У обоих. Не распорядились своей жизнью хорошие ребята.

Очень жаль.

А что же я?

Я чувствую себя предательницей.

Глава 18

И последняя. Лара

«Еще одна последняя страница, и летопись окончена моя».

Еще одна последняя главушка, и роман мой окончен, наконец.

Мои «стихи» скорее смахивают на гекзаметры Васисуалия Лоханкина. У Пушкина лучше, так на то он и Пушкин. А я — это я. И сравнивать себя ни с кем не собираюсь. Кто я с ним рядом? — червь, пыль. А он — наше все. А самое главное, он — мое все! Люблю мавра…

Подведем некоторые итоги. Что я такое написала? — непонятно даже, какого жанра-племени. Мемуары женщины средних лет? А стиль как назвать? — Житейские байки-рассуждалки. Треп с воображаемыми читательницами «как бог на душу положит». А бог плохо не положит. Он же абсолют. Как бы то ни было, Боже, окажись благосклонным ко мне. Сам заварил кашу, сам и помоги. Сам вложил в меня эту тягу — писать. Лучше бы вложил какую-нибудь менее бьющую по самолюбию тягу — например, к вышиванию крестиком. Но миомы как будто лечатся творчеством, а не вышиванием по заранее пропечатанному узору. Вот я и лечусь, как могу, авось, повезет и с миомами и с этой рукописью. А закончу я свою «терапию литературным творчеством» рассказом о человеке-фейерверке. Великолепной Ларе.

Я знаю ее с семнадцати лет, с первого курса. По-моему, ни одна из моих подруг не претерпела за свою жизнь таких внешних и внутренних изменений, как она.

Девочка с прилежно приглаженными волосами — папа не разрешал даже невинной челочки, такая домашняя, наивная, романтическая, и одаренная природой от души. В то время, когда некоторые девушки тренировались целоваться с такими же неумелыми парнями в колхозе за сараем, она гуляла со своим «избранником» под звездным небом, робко держась за руки, и вела следующие разговоры: «Коля, как по-французски будет луна?» Коля — экзот среди студентов нашего факультета, потому что в школе изучал французский. Так вот, Коля, такой же экземпляр, отвечает: «Ля люн».

Я до сих пор таю от умиления, вспоминая этот эпизод.

Затем следовало прибегание в нашу комнату, заламывание рук и блаженное подкатывание глаз при пересказе этого эпизода.

Училась она хорошо, потому что была очень умной, увлекалась декабристами (естественно!), любила веселиться, умела общаться со всеми и вызывать симпатию у всех. Курсе на четвертом ее угораздило влюбиться в однокурсника — парня неплохого, но несколько неотесанного, ничем особо не примечательного. Кроме роста, но я уже говорила, какие неожиданные параметры роковым образом диктуют тебе выбор друзей или мужей, когда тебе только двадцать. Его с большим трудом можно было представить рядом с нею. Он, видимо, это и сам не очень представлял, потому что ухаживания с ее стороны вылились в длительный и упорный процесс. Эту Куликовскую битву выиграла Лара. Парень нехотя, будто сделал одолжение, сдался и получил в жены красавицу и умницу одновременно, четырехкомнатную шикарную квартиру в центре города, дачу, машину, работу не по распределению.

Обращаю ваше внимание, что описываемые события происходили в благословенные застойные времена, когда все эти блага были очень большими благами, можно даже сказать, пределом мечтаний.

Брак продлился лет пятнадцать и закончился де факто весьма оригинальным способом. Будучи в очень хорошей должности «штабной крысы» в военкомате одного из районов города, наш муж вдруг, не советуюсь с женой, подал рапорт о переводе на Колыму. Вы правильно прочли.

Это не описка. На Колыму, где вечная мерзлота и зеки, туда, куда люди не стремятся в гости, отвечая вежливым — нет, уж лучше вы к нам. В его оправдание надо сказать, что уже в семнадцать лет он поговаривал о Никарагуа, где как раз победила рабоче-крестьянская революция, и куда он собирался уйти добровольцем. «Откуда у парня испанская грусть?» — это о нем. И вот, спустя двадцать лет в нем она, видимо, снова проснулась. Опять взыграла романтика и жажда улучшить этот мир.

Не подумайте, что супруги жили как кошка с собакой. Ни в коем разе. Умная любящая жена, двое детей, дом — полная чаша, и он в нем хозяин. Свекор, поначалу прозорливо не очень приветствовавший этот брак с «голодранцем», к этому времени умер, переписав на зятя все, нажитое долгим честным трудом. Он был человеком заслуженным.

Никакие слезы несчастной жены, никакие доводы рассудка и отговоры ошарашенных друзей не помогли.

Человек решился на поступок, пошел на рекорд, как ткачиха Виноградова или забойщик Стаханов. Он уехал сначала на два, потом на три, пять и в итоге на семь лет.

Приезжал только в отпуск, и с каждым годом все более как к чужим. Напоминаю, жена все еще безумно любит его и невыносимо страдает от его иррационального поведения.

Но, к счастью, рассудок ее не покинул окончательно, и она не сорвалась с места с двумя детьми в сомнительную полярную экспедицию, несмотря на былое восхищение княгиней Трубецкой и Ко, последовавшими в Сибирь за своими мужьями-декабристами.

Через семь лет он все же вышел в отставку и приехал на родной юг, вы уже конечно догадались — не один.

Мне было бы интересно узнать, сколько дней или часов он вообще продержался в состоянии «один» на крайнем севере, где имеются женщины, а из мужчин в абсолютном большинстве — только зеки. А тут мужик, не старый, симпатичный, с густыми кудрявыми волосами на голове и весьма умеренным брюшком, не пьющий запойно или еще как-либо интенсивно, в самом рассвете сил, как Карлсон.

Представляете, что началось в рядах местного бабья?

Смертоубийство, наверное. Шекспиру сюжетец. Прибрала его к рукам вульгарная тетка, самое интересное — одного с ним возраста. Она и в подметки не годилась его жене!!! Тут напрашивается много интересных выводов и один из них — уж не нашел ли он себе подходящую пару, ту, которую и искал, ту, которая полностью соответствовала его уровню и возможностям. А тот факт, что он не был парой Ларе, понимали все, кроме нее самой. Но любовь зла, что вам говорить, сами знаете, как зла. А она его действительно любила.

Самое интересное, «вернувшись» в свою семью — к Ларе и детям, он долго и успешно скрывал тот факт, что привез с Колымы новую семью — бабенцию и ее взрослую дочь от первого брака. Он прилично обобрал и бессовестно использовал Лару. После полугода перетягивания каната, новая все же утащила его на свою сторону. Туда ему и дорога!

Бедная Лара восприняла его уход как жизненную катастрофу и удар по лицу. Ей предпочли другую, причем таку-у-ю другую! Мы все, милые женщина, прекрасно понимаем ее, не так ли?

Мне пришлось немало поработать виртуальным психотерапевтом, чтобы убедить Лару не впадать в самоуничижение, а увидеть в этом конце свое освобождение, удаление раковой опухоли, новую расстановку звезд ее судьбы. Но, как говорится, своего ума и опыта не вставить. Человеку надо самому пройти свои пути-дороги, чтобы прийти к выводу и осознать: все действительно к лучшему в этом лучшем из миров.

Единственное, о чем я ее просила, не кидаться ради самоутверждения, ради анестезии раненого самолюбия на немедленные поиски замены. Хотя, конечно, я не спорю, ничто не залечивает раны обманутой любви так быстро, как новая любовь. Ничто не окрыляет оскорбленную и униженную женщину так, как восхищение нового мужчины.

Кол колом вышибается. Мужчина вышибается новым мужчиной.

Однако, не зря народная мудрость предостерегает проявлять быстроту в чем бы то ни было другом, помимо ловли клопов. Хоть и клопы у нас уже перевелись, но мысль как была мудрой, так и осталась, не потеряла своей актуальности. Не успокоившись окончательно, не пережив и, тем самым, не изжив страданий и негативных чувств, ты рискуешь вляпаться в очередную сумасшедшую историю.

Сожалею, что вынуждена написать эту фразу, но это так — я оказалась права. Лучше бы я оказалась неправа. Она вляпалась..

Поначалу Ларе казалось, что в лице нового возлюбленного она нашла мужчину своей мечты! Встретила свою истинную судьбу! Своего героя. Своего принца на белом коне. Своего князя Волконского. Своего поручика Голицына. Сказочный принц на мой трезвый, не затуманенный любовью взгляд, показался человеком лысеющим, стареющим, регулярно пьющим и с навязчивыми замашками отставника. Скорее анекдотичным поручиком Ржевским, чем Галицыным. Лару опять подвела любовь к декабристам. Она не учла того, как отличается царский гвардеец графского происхождения от советского офицера не графского происхождения.

Но Лара полюбила его своим большим романтическим сердцем. Тем более что ухаживал он красиво, как «настоящий полковник», то есть водил по ресторанам, пил водку за ее красоту и целовал ручки.

Он разбил ее сердце, и сейчас она уже разлюбила его после долгих мучений, сомнений и надежд, попеременной болезненной закалки отчаянием и верой. Она уже избавилась от наркотической зависимости к этому мужчине, от безумной страсти и пут наваждения. Только поэтому я позволяю себе развязный тон по отношению к нему. Только поэтому.

Конечно, если говорить серьезно, несомненно, в нем было много хороших черт. Иначе чем бы он увлек Лару настолько, что она отдала ему всю себя? Значит, были в нем свои достоинства, было именно то, что так не доставало Ларе. Но пусть это останется их тайной — таинством любви.

Ведь, по крайней мере, с ее стороны это была любовь. А она всегда права…

Любовь продлилась два с половиной года, как она и длится в среднем по подсчетам ученых. К слову, еще немного неумолимой статистике: влюбленность с ее гормонами и африканскими страстями длится в среднем до шести месяцев. Полгода уходит на переживание несчастья и потерь. Ларин случай подтверждает эту статистику.

Полгода отставник носил ее на руках, потом он стал тяготиться ею, так как не хотел «серьезных» отношений, которых влюбленная без ума свободная женщина старше сорока лет, конечно же, хочет. Снова подтвердилось народное наблюдение: мужчина хочет секса, а женщина хочет замуж. Жениться или вести серьезные отношения он не желает ни в какую — зачем ему? Если он и так имеет все, что ему надо. И правда, зачем?

Потом он, как настоящий полковник, сражался на двух фронтах — видимом и невидимом — то есть с Ларой и со своей собственной секретаршей, на тридцать лет моложе его. Этот фарс кончился победой секретарши, не обремененной интеллектом станичной девахи, которая полностью загнала его под каблук. Одно утешает, ах, как утешает, девка отомстит за Лару. Ох, как же она его еще прижмет, старого кобеля, как обберет и поиздевается. А мы поусмехаемся и покачаем головами издалека.

Вывод: настоящее чувство к недостойному мужчине ведет к краху. Мужчину опасно любить искренне; нельзя открываться, обнажать свою душу, ибо тот, кто любит, всегда проигрывает тому, кто не любит. Нелюбящий — жесток, ибо не ведает, что творит.

И еще один теоретический вывод: как бы ни было тяжело и горько, не стоит продлевать собственную агонию, надо уходить сразу, ибо нельзя заставить человека любить себя, если он этого не хочет сам. Это очень, очень печально, это тяжело пережить, это своего рода смерть. Но лучше быстрая смерть, чем бесконечный мучительный конец.

Хотя, все мы мастера рассуждать, все умны в теории.

А дойдет до практики, не хочешь верить в логику и очевидные факты. Веришь в чудо. В то, что у тебя все будет по-другому. Что у тебя, именно у тебя, все будет хорошо — вы непременно поженитесь и будете любить друг друга всю жизнь, а умрете в один день. Знакомые рассуждения, не правда ли, милые женщины?

Что мы имеем на данный момент? Лара на полгода исчезла с виртуального горизонта нашего общения, наша регулярная обширная переписка-психотерапия закончилась.

Я даже стала волноваться, уж не случилось ли чего: все-таки у Лары пожилая и нездоровая мама, нервная ответственная работа, дочь, входящая в опасную фазу переходного возраста. Одним словом, я позвонила.

Мы просмеялись — проржали как две степные кобылицы — полтора часа, пока связь сама собой не рассоединилась. Иначе мы проговорили бы и больше, ведь разговор с Ларой всегда был и остается наслаждением. Сколько юмора, сколько искрометного ума, сколько жизненной энергии! Фейерверк чувств! Человек-праздник — это такая радость и такая редкость.

Что я вынесла из этого телефонного разговора?

Лара ожила, успокоилась, собралась с силами, улыбнулась миру и снова в активном поиске. Молодец! Естественно, ведь она опять девушка на выданье. А в сорок пять баба ягодка опять, и не обязательно — волчья. Такая женщина составит счастье любого мужчину. У нее широкий ассортимент так называемых ухажеров. По ее веселым, не совсем серьезным рассказам один богатый «дедушка» собирается ради нее даже отравить жену. Другой ревнует к деревьям и звонит каждые пятнадцать минут — бедный, он из тех, о ком Блок сожалел — «…и этот влюблен». Он так напоминает Ларе ее саму в главной роли «сериала» про «настоящего полковника».

Но шутки в стороны. Все это далеко не те люди, которых она может воспринимать всерьез. И тем более не те, с которыми она могла бы представить свое будущее. Но это начало, первый комковатый блин. И что хорошо: она не бросается, очертя голову, в отношения с первым подвернувшимся, только чтобы не чувствовать себя одинокой и не упустить шанса устроить свое будущее. Страх старости, одиночества — не лучшие советчики в таком вопросе. Свое будущее нельзя строить на страхе. Африканские страсти тоже быстро проходят и оставляют после себя Хиросиму, если не основаны на взаимной любви, чувстве менее пылком, зато более долговечном и надежном. Я искренне желаю Ларе найти свое счастье — достойного, любящего, хорошего человека, который оценит ее по-достоинству. Это не просто, но возможно. А если в это сильно верить и не опускать руки — то возможно даже в квадрате! Помните еще формулу жизни:

Е = mc²?

Милые женщины! Как думаете вы — что важно для того, чтобы люди долго и с удовольствием хотели оставаться вместе? Наверное, существуют тысячи рецептов счастливой семейной жизни. Своим я уже поделилась. Как бы мне хотелось узнать ваши размышления и полезные советы. Женщины должны быть солидарны. Нам надо держаться друг друга. Мы ведь сестры.

Моя последняя глава закончена. Я писала свой роман в стиле дружеского трепа ровно месяц. Правда, не каждый день, и когда не мешал детеныш. Через пару недель нашему тирану исполнится годик. Год пролетел, боже мой!

Да, жизнь проходит, а цветная фотография остается. Это — рекламный слоган одного пляжного фотографа, услышанный мною в восьмидесятых, летом, на черноморском побережье. Этот гениальный рекламщик сфотографировал меня, стройную и очень молодую, моего бывшего мужа, тогда еще не бывшего бывшим. Он тоже стройный и молодой на фотографии. И наша маленькая дочка — голая малышка — осталась в выцветшей вечности этого снимка.

И вот в доме новая голая малышка. Как летит время, как проходит жизнь! А я живу так, как будто собираюсь прожить триста лет! Не помню о смерти, не ловлю день, хотя прекрасно знаю античную мудрость и «memento mori» — помни о смерти и «carpe diem» — лови день. Забываю, что надо торопиться жить, ничего не откладывать на потом, хотеть многого и всегда.

Чего хочу я? Чтобы наш тиран научился ходить хотя бы к двум годам и хотя бы в восемь лет пошел в школу. В свои преклонные одиннадцать месяцев она только ползает, мычит, говорит ма-ма, имея в виду ам-ам, то есть еду (и по чистой случайности свою личную коровку-маму), а все остальное называет универсальным «тя-тя». Я ей — «ку-ку, Муся», а она мне — «тя-тя» и заливается. Я ей «мяу» — а она мне «тя-тя», я ей — «кукареку», а она мне — «тя-тя». Да и это единственное «тя-тя» всего неделю как научилась. Но мы и «тя-тя» жутко рады, это уже в каком-то смысле слово, куда лучше, чем одно мычание.

Я, признаться, одно время даже решила, что она останется немой. И даже примирилась с этой мыслью. До восьми месяцев она даже не гулила и не умела переворачиваться. У нас тут школа недалеко от дома для глухонемых детей, и я их часто в метро наблюдаю. Веселые, хорошие дети, переговариваются друг с другом на своей азбуке морзе. Ничего, думаю, выучу и я, куда денусь.

Мамочка нашего тирана (моя доченька) пошла и заговорила в девять месяцев, и по характеру была и остается сущим ангелом. Просто идеальным ребенком была. Все ее любили, хорошенькую, в кудряшках. А эта — с характером, уже сейчас сложившаяся львица, мы вокруг нее как две преданные рабыни, только она нам мукнет — мы по стойке смирно. Что поделаешь. Видели бы вы ее ниточки на руках!

А два зуба! А эта Буратинья улыбка!..

Не красота спасет мир, милые сестры, а дети и внуки. Потому что, когда они есть, то есть кого любить.

Есть ради кого жить, работать и сохранять этот мир.

Природа все предусмотрела, она нас перехитрила. Она дала нам вечную любовь и вечную жизнь. Так что живите, милые сестры, любите, растите детей и внуков.

Подведем итоги. Достигла ли я своей цели? Я хотела понять причины своих болячек. Стало мне легче, когда я разгребла заторы бывших отношений, осмыслила причины разрывов или затухания дружб вплоть до их полного исчезновения? — Да. Мне стало легче, намного легче, и многое изменилось в моей жизни.

За этот месяц я позвонила Ире, Ларе, Эсфирь позвонила мне сама, и мы великолепно пообщались. Великолепно. Она пригласила меня на день рождения во французский ресторан, где я впервые за всю жизнь попробовала устриц. Не завидуйте, милые женщины, на мой вкус — нет, не деликатес. Мы прекрасно пообщались большой шумной компанией, посмеялись и даже попели — и это в приличном французском ресторане!

У меня установилась хорошая регулярная переписка с Ирой и Ларой, а сейчас я с семьей собираюсь в гости на родину и с наслаждением предвкушаю долгожданную встречу! Наши отношения с Рузанной, моим слушателем и советчиком, стали намного теплее и теснее, упростились и опростились, что меня весьма радует. Мы регулярно устраиваем пивные вечера — Рузанну в мой дом легче всего заманить пивом, до которого она большая охотница. Я, в свою очередь, хожу на шашлык в их армянскую общину.

Вы видите, милые женщины — у меня все хорошо. Так же сблизились мы с моими иностранными подругами. А с Ирис я даже работаю вместе. И мне уже не нужно ставить знак вопроса — подруги ли они мне. Да, они мне подруги!!!

В очередной раз я убедилась в негативной мощной силе лени-матушки и инертности. Именно она чаще всего оказывается причиной ослабевания связей между людьми.

А расстояния не причина и не препятствие для интенсивности общения. Надо быть сильнее обстоятельств, если не хочешь, чтобы они стали сильнее тебя.

Я простила и отпустила тех моих подруг, с которыми отношения закончились де факто. Я надеюсь, что они тоже в состоянии простить меня. Как бы тяжело не закончились наши дружбы, пока они длились — они были прекрасны. И только это важно. Поэтому, добра вам всем, мои бывшие подруги! Вы все невероятно обогатили и украсили мою жизнь. Вы меня сделали. Каждая из этих замечательных людей — целая неповторимая галактика, несущая в себе самобытный и неповторимый мир. Я счастлива, что встретила вас на своем пути.

А что касается миом, если они даже не уменьшились, они перестали меня так волновать! А это огромная победа. И еще одно неожиданное достижение.

Миомы-миомами, но параллельно произошло еще одно очищение: моя душа чиста. В первозданном смысле этого слова: там нет больше обломков разрушенных дружб, глыб непрощенных обид, там выметен сор досад и едкая пыль сожалений. Там снова можно дышать полной грудью, ходить, не спотыкаясь, и даже танцевать босиком. Не глядя под ноги, но в небо!

Я надеюсь, что и миомы уменьшились, и следующее обследование непременно подтвердит мое внутреннее ощущение. Потому что Бог меня любит, я вам уже говорила об этом не раз. И это не надежда и не вера. Это знание. Я знаю, что Бог меня любит, я чувствую это каждую минуту.

Я это знаю.

Эпилог

Прошло полгода

Прошло полгода, пока я перепечатывала мое писание. Удивительно, до чего все легко сочинилось, и как трудно было тупо набирать рукописный текст на компьютере. Не помогло даже обещание подругам, специально данное в целях собственной мотивации. Вот что значит не люблю рутинную работу. Даже такую, как перепечатка собственного произведения. Но тот факт, что прошло такое значительное время, дает мне прекрасные возможности посмотреть на себя и сочинение отстраненным взглядом. Что же случилось за это время.

Во-первых, и в грустных, я дочитала до конца ту толстую, почти в тысячу страниц книгу американского врача, которая и подвигла меня на написание этого романа. Представьте, милые женщины, мое крайнее удивление и разочарование, когда на последней странице я узнала, что автор — до того здоровая женщина, за очень креативное время работы над своей рукописью, сама приобрела гигантские миомы! Невероятно! Вот такая насмешка судьбы. И ни макробиологическое питание, ни компрессы репейного масла на живот, ни тот образ жизни и мыслей, которые она сама пропагандировала, не защитили ее от миом. Вот это да. Сапожник остался без сапог.

Правда, наша американская врач не сдалась так легко и не изменила своим убеждениям, не опустила рук, и не впала в сомнения и депрессии. Она углубилась в себя, прислушалась к своему внутреннему голосу, который и есть голос божественного в нас, и расслышала подсказку подсознания.

Она сократила свою врачебную практику, поняв, что принимая пациентов, в состоянии помочь очень немногим женщинам, и расширила свою просветительскую деятельность — полностью отдалась написанию книг, выступлениям перед публикой и пропагандой своих идей в более широких масштабах. Ну, а также разошлась с мужем после 25-летнего брака…

И, о чудо!.. Ну, вы уже догадались, да, милые женщины? Ее миомы сократились! «Малыш, она все-таки взорвалась…» Ух, отлегло, значит, она действительно вертится. Ура, слава, виват! (Хотя, не исключено, что они сократились просто от возраста).

А как же мои собственные миомы? Они, к сожалению, не уменьшились. Но и не выросли, что уже очень неплохо. Однако, они напрочь перестали так мучить меня, морально я совершенно успокоилась, а это немало!

Письменный анализ моей «дружеской» жизни, генеральная уборка в любимом подсознания утихомирили мою душу и переключили меня на настоящее и будущее.

Да и с чего им сокращаться? Хотелось бы верить, что миомы уйдут, когда мне удастся опубликовать свое второе творения. Ибо творчество должно находить свое завершение, свое материальное воплощение в картоне и глянце обложки и бумаге страниц настоящих книг. И оно не должно кончаться.

А это когда-то случится. Я знаю.

Такие вышли у меня истории про подруг, про дружбу и любовь. Подруги — это дружба, а ее не бывает без любви. «Все, что вам надо — это любовь» — пела пятьдесят лет назад четверка ливерпульских парней. И они правы до сих пор. Только это и нужно.

Не обессудьте, милые читательницы, что некоторые из историй получились не очень веселые, а некоторые, как про Валю, так просто грустные. — Не моя в том вина.

Но закончить я хочу маленьким рассказиком о моей последней, сегодняшней и самой большой за всю мою жизнь любви. К нашему маленькому ангелу с окололитературным именем Эвелина. Не обижайтесь, все мои друзья и подруги, бывшие и уцелевшие. Она — моя самая большая любовь. Мама и доченька, думаю, тоже не обидятся, потому что и они любят ее больше всего на свете.

А как не любить этот божий дар, это непроходящее счастье?

За это время она выросла, как девочка из «усатого-полосатого» шедевра Маршака. Это наша любимая «сказка», — моя, моей дочки, а теперь еще и внучки. Она всегда приносит эту книжку напоследок: «Баба, цитай».

Любит книги уже сейчас — наш ребенок! Слава богу.

Несмотря на мои опасения, она в свои полтора года кое-как, но если сильно прислушаться, то иногда понятно, говорит на двух языках. О себе — всегда в третьем лице. Все комментирует, как тот легендарный казах — что вижу, то пою. «Эвелина идет, Эвелина пи-и-гает, Эвелина кусает суп». И свое особое место в мире поняла очень хорошо: баба — волк, мама — волк, Эвелина — зайцик!

Маленький ангел, наш собственный, домашний.

Каким же смыслом ты наполняешь нашу жизнь, какую любовь даришь нам и пробуждаешь в нас! «Все что нам надо — это любовь». Вот так и у нас есть все, что нам надо.

Все. Будь здорова, солнце, будь счастлива, ангелочек!

Надеюсь, милые читательницы, вам не скучно было читать рассказы из столь далекой от вас жизни. Может, благодаря моим бесхитростным откровениям, она перестала быть совершенно чужой, вы нашли в ней параллели с собственной или увидели некую пользу для себя. Я рассказала их так, как рассказала, а могла бы рассказать совсем по-другому. И все бы оказалось правдой. Ведь жизнь настолько многогранна, ее можно увидеть такими разными глазами.

И еще: жизнь — короткая и, по всей вероятности, единственная. Обратное еще не доказано, и как бы нам ни хотелось верить, что она продолжится на другом свете или возможна при реинкарнации, проверить это невозможно.

А раз так — живите осознанно, интенсивно и счастливо, и главное — в любви и дружбе. Будьте снисходительны и доброжелательны, говорите хорошие, душевные слова своим близким и родным людям. А так же далеким и чужим. Делайте добро, и оно вернется к вам сторицей, то есть в сто раз большем размере. Ибо так утверждает народная мудрость, а ей вполне можно доверять, ведь она выдержала испытания веков.

И вот вам, милые женщины, последняя мудрость на дорожку: Жизнь начинается каждый день! Подумайте над этим и дерзайте. Вы сильные — вы сможете!

Дерзайте! И побольше вам хороших, верных и любящих подруг!

Все будет хорошо, сестры!

Об авторе

Ольга Эрлер выросла на Северном Кавказе, но с 1985 года живёт в Берлине. По образованию историк. Её первый роман «Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры» выпустило издательство «Олимп»/АСТ. Информацию об авторе, интервью с ней, а также другие произведения Ольги Эрлер можно найти в интернете по следующим ссылкам:

http://community.livejournal.com/books_world/16596.htm http://issuu.com/nev-almanah.spb.ru/docs/4_2011

http://community.livejournal.com/avtoram_com/152479.htm http://deliadelia1.livejournal.com/profile

Примечания

1

Роман О. Эрлер «Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры» вышел в 2009 г издательством АСТ. Первоначальный тираж успешно распродался, и было сделано несколько допечаток.

2

То есть, проповедовала, вещала — выражение Н. Гумилева.

3

Эта фраза-напутствие одной учительницы. Прекрасная женщины, замечательный педагог, порядочный человек, в то время она была очень несчастливой. Муж пил.

Content

Эрлер Ольга Я и мои (бывшие) подруги

Ольга Эрлер Я и мои (бывшие) подруги

Предисловие

Глава 1 Я

Глава 2 Ира

Глава 3 Обещанная глава о скромной девушке Ане

Глава 4 Рузанна

Глава 5 Маленькая глава о маленькой Эсфири

Глава 6 Снова я

Глава 7 Рита

Глава 8 Миома

Глава 9 Валя

Глава 10 Кристин

Глава 11 Арина

Глава 12 Я. (Попрошу отнестись к главе с юмором)

Глава 13 Круг чтения

Глава 14 Вера

Глава 15 Я

Глава 16 Марта

Глава 17 Моя бывшая «подружка» Миша

Глава 18 И последняя. Лара

Эпилог Прошло полгода

Об авторе

Примечания