Гелий Трофимович Рябов

ОТЕЧЕСТВЕННЫЙ КРИМИНАЛЬНЫЙ РОМАН

ПРИШЕДШИЙ ИЗ ТЬМЫ

Бенжамен появился неожиданно: висел туман, рассеянный свет фонарей дробил воздух, фигуры прохожих расплывались нелепо, все казалось нереальным, словно театральная декорация.

«Что-то несет… — подумал Грибцов, наблюдая за скользящей фигурой. — Ишь, ножкой, ножкой-то пришепетывает… Силь ву пле, мадам, лягемте у койку, такое дело…».

Агент между тем подошел к арке многоэтажного доходного дома и свернул во двор. Покосившись по сторонам — мгновенно, остро и привычно-уверенно, Грибцов устремился за ним. Сегодня утром в контору Грибцова (он продавал мелкие резиновые изделия) пришла телеграмма: фирма «Жумиз и сыновья» предлагала партию гонконгских презервативов с усиками и пальцами — колониальный товар — для России, например. Что нынче покупали подпольные и новоявленные российские дельцы, Грибцов знал хорошо, подрабатывал иногда контрацепцией, разумеется, уходя от бдительного ока негласных инспекций…

В этом дворе, в глубине, у столетнего не то дуба, не то вяза — Грибцов служил нелегальным резидентом и в породах деревьев не разбирался — стояла заветная скамеечка: здесь они с Бенжаменом встречались в особо важных случаях, то есть очень и очень редко. Грибцов дорабатывал в Своей генеральской должности третий год; это была всего вторая в этом месте встреча.

Оно возникло давно, еще во времена ликвидации головки контриков-генералов белой армии, гадивших молодому советскому государству взрывами, поджогами и убийствами активистов РКП(б). И с тех пор ни разу не было провалено — то ли из-за нерасторопности контрразведки, то ли потому, что и вправду удачно нашлось: за скамейкой длинный проход на соседнюю улицу, через парадное, всегда запертое. Ключ — и у агента, и у руководителя — много лет уже…

Бенжамен сидел на стародавней скамейке и шаркал ножкой по песчаной дорожке — это выражало крайнюю степень нетерпения. Он вгляделся в приближающегося Грибцова и, хищно шевеля длинным носом, произнес тихо и очень таинственно:

— Почему вас называют «оператором»? Ведь я тогда должен называться «оперируемым»?

— В самом деле… — задумчиво произнес Грибцов. — Мне не приходило в голову?.. Мало ли что они там придумают, мой друг… Итак?

— Я разговаривал с Крисом…

«Крис» был операционный псевдоним министра финансов, в Центре вбили себе в голову, что разведке не хватает министра финансов. Кто владеет сведениями о подушной подати, окладах жалованья чиновников министерства обороны и финансировании оборонных заказов — тот владеет всем.

— И… что? — напрягся Грибцов.

— Он… нумизмат… — помедлив, сказал Бенжамен.

— Ну? Ну? — Грибцов даже привстал. Слово «нумизмат» имело для него достаточно туманный смысл.

Бенжамен понял:

— Монеты, — сказал он очень тихо. — Старинные монеты, коллекция…

— Разве эта дрянь чего-нибудь стоит? — удивился Грибцов. — Когда я был пацаном — там, в России, мы играли в «пристеночек», иногда попадались медяшки с царским орлом. Ну, и что?

— Речь идет об особых монетах, — таинственно улыбнулся агент. — О древних монетах идет речь. Которыми пользовались до нашей эры.

— Где? Пользовались? — глупо спросил Грибцов.

— Вопрос по существу, — Бенжамен повел головой, проверяясь, и завертел кончиком носа, словно мышь. — В античном Причерноморье.

— В Крыму, что ли?

— Верно. Эти монеты редки, но дело не в этом.

— Послушай… — застонал Грибцов. — Ну, что ты мне морочишь… — он забыл, как произносится на языке слово «яйца» и заменил его словом «голова». — Голову? — вышло слабо.

— Я не морочу! — возмутился Бенжамен. — Что вы! Я просто знаю, что ни в одном музее мира нет этих монет… Как бы это сказать по-русски: скопом, вот! Вы поняли?

— Как это, в музее — и нет? — удивился Грибцов. — В нашем Эрмитаже все есть! Факт!

— И в Эрмитаже нет! — торжествующе произнес Бенжамен. — Теперь представьте себе: вы собрали девяносто девять монет. А сотой у вас нет.

— Ну и наплевать.

— Не «наплевать», мой друг. Нет. Любой ценой найти, обрести, приобрести!

— Любой ценой… — тупо повторил Грибцов. — Любой ценой… — Что-то давно забытое всплыло в памяти — когда-то в университете он изучал не то латынь, не то испанский… — Тодо модо! — крикнул он. — Тодо модо!

— Верно, — кивнул Бенжамен. — Теперь делайте выводы.

Выводы Грибцов сделал в тот же вечер. По каналам связи в Москву, в разведцентр ушла шифровка: «Возможность вербовки упомянутого ранее „Криса“ реальна. Обладает выраженной психологической установкой на обладание комплектом монет античного Причерноморья — север-юг, восток-запад. Прошу санкционировать предварительную работу по вербовке, и сообщите, сможете ли изыскать сохранный и качественный комплект этих монет».

Шифровка была доложена начальнику управления. Это был юркий генерал из комсомольских работников — пронырливый, блудливый, но сдержанно-важный — при руководстве и подчиненных. Он владел английским и французским на самом примитивном уровне и поэтому считался весьма образованным человеком. «Монеты… — подумал генерал. — Как же… Кругленькие такие, с неровными краями. Древние».

Он вызвал сотрудника и поручил проверить по компьютеру фонды материальных ценностей для вербовки особо важных агентов и потенциальные возможности. Ответ был получен через минуту: есть золото, платина, бриллианты. Есть наркотики и самые умело-изощренные дамы, а также и «голубые». Есть просто серьезные деньги в любой валюте. Есть мальчики и девочки нежного и весьма нежного возраста. А вот древних монет с неровными краями — нет.

Генерал доложил начальнику разведки. Начальник — человек в летах, очках, с вкрадчивым голосом и странной манерой к месту и не к месту поминать «родную партию» и «лично» очередного вождя — выслушал доклад суетящегося подчиненного молча и сурово.

— Материала, значит, у вас нет… — Пожевал губами — иссохшими и обветренными. — Что вы предлагаете?

— Может быть, вы позвоните Алексею Петровичу? — с надеждой спросил генерал. Алексей Петрович руководил контрразведкой.

— По-дружески? — без улыбки спросил начальник.

— А как же? — широко улыбнулся генерал.

— Вы свободны. — Начальник разведки снял трубку телефона. По такому телефону можно было разговаривать, не опасаясь, что ЦРУ, например, сможет прослушать разговор.

Выяснилось, что в поле зрения контрразведки никогда не попадали ни монеты античного Причерноморья, ни дела, с этими монетами связанные. Получался вполне дохлый номер…

— Я советую обратиться в «Третье»… — посоветовал Алексей Петрович. — Они надзирают за МВД…

— И что же?

— В МВД есть служба БХСС. Они шерстят коллекционеров, а у этой жлобской сволочи чего только нет… Эрмитажу не снилось!

— В Эрмитаже нет комплекта этих монет.

— Плохо работают. Интеллигенция…

Через неделю начальник Третьего управления доложил, что в службе БХСС только что «реализовали» дело евреев-коллекционеров. Нашли уникальный фарфор, картины, золото, оружие XVIII века и многое другое, но вот античных монет… Правда — взяли одного, который специализировался на русских старинных монетах.

— Переговорите с этим жи… жителем Союза, — властно «посоветовал» начальник разведки. — Возможно, он кого-нибудь или что-нибудь подскажет. И он, и вообще милиция — все должны работать «втемную». Суть дела знаем только мы с вами…

Гордый таким доверием, начальник военной контрразведки («Третьего») положил трубку, обещав максимальное содействие.

Но еврейский собиратель уперся. Да, он знает других собирателей. Да, все они трехнулись на монетном деле. Да, он даже готов подтвердить, что все они лютые спекулянты и давно должны «сидеть». Но античные монеты… Нонсенс!

— Я даю вам еще день, — ледяным тоном произнес шеф разведки.

И дело было сделано: в комитете ветеранов МВД нашелся трясущийся полковник внутренней службы (у него все тряслось от старости — и руки, и голова, и сердце) — этот полковник вспомнил, что лет сорок назад он лично дружил с одним офицером конвойных войск, который собирал не то греческие, не то армянские монеты. «Правда, давно это было, — тряхнул полковник седым коком. — Умер уже, поди. А и то: давно это было…».

Бывший офицер был установлен через два дня. Он жил в «ветеранском» доме МВД, многоэтажном, «сталинской» еще постройки, переполненном уже не столько самими ветеранами, сколько их наследниками, не имеющими к МВД никакого отношения.

Техническая служба определила тип замка, изготовила ключи. Домоседа-пенсионера — он жил в большой трехкомнатной квартире с внучкой, двадцатилетней студенткой филологического факультета пединститута — выманили из дома с помощью все того же Совета ветеранов МВД. Старички и здесь сработали «втемную» — не зная, кого именно обслуживают и с какой целью. Ничтоже сумняшеся они вызвали своего бывшего товарища на очередное заседание Совета и два часа песочили за утрату общественных и служебных идеалов. Внучку пригласили в комитет комсомола института — там тоже просто выполняли данное поручение — и долго выпытывали, что именно ощущала девушка на недавней практике в пятом классе школы: было известно, что на ее уроках русского языка стояла мертвая тишина. Почему? — вот в чем был вопрос. Ведь в остальных классах вопили, дрались, бегали по столам и визжали дикими голосами. «Я им сказала с порога, — объяснила девушка: — Если кто пикнет — убью!»

— Непедагогично, но — действенно! — резюмировал комитет.

Сотрудники вошли в квартиру легко и непринужденно: соседи ничего не заметили. В кабинете ветерана стоял специальный шкафчик с планшетами, их было ровно 99 и на каждом лежало ровно сто золотых и серебряных монет, Античное Причерноморье — действительно, север-юг, восток-запад — располагалось на двух отдельных планшетах под плексигласовым покрытием.

— Мать его… — вздохнул старший опергруппы. — Он сидит на миллионах…

— Подымай выше, — покачал головой второй. — Здесь миллионы не в наших вонючих рублях. В доларях, вникай…

— В чем компот? — ярился первый. — Взять, что надо — и привет теще! Не понимаю руководство.

— А не надо «понимать». Доложим, там решат. Уходим… — и, заметив недоуменный и огорченный взгляд молодого сотрудника — того взяли с оборонного предприятия всего как месяц, добавил: — Дурья твоя башка! Ну — изымем. Ну — дед вскипит. Милиция, то, се… Прокуратура, опять же… Местком, партком… Это только товарищ Дзержинский бошки двумя пальцами отрывал, а у нас — соцзаконность, — последнее слово он произнес с одесским акцентом. — Не кажилься. Сделают, как партийная совесть велит…

Они сфотографировали монеты и ушли.

Операцию готовил блудливый генерал, начальник управления в службе разведки. Продумали все до мелочей — техническую сторону, сотрудников — персонально каждого; задействовали не контактирующие друг с другом подразделения — каждый делал только свое, узкое дело.

Начальник разведки слушал доклад, стоя у окна. Там, за окном, открывался вид дальних лесных пригородов и даже аэропорта. А в другой стороне пыхтел дымом и паром огромный мегаполис…

— Ожидаем замечаний, товарищ генерал. — Начальник управления вперил скользкий взгляд в очи руководства, прикрытые очками. Он, начуп, гордился сделанной работой: комар носа не подточит!

— А что, товарищи… — сказал вдруг начальник разведки и вздохнул. — Синее небо над головой простых советских людей, мирное небо — это ведь и наша с вами заслуга… Вчера мне Леонид Ильич сказал, что никак не может забыть фильм о Карле Марксе, который видел уже много лет тому… Какой хороший человек был товарищ Маркс, — заметил со слезами на глазах Леонид Ильич. — Как жаль, что он так безвременно ушел от нас… — И добавил, разглядывая подчиненных мертвенным взглядом: — Все свободны.

В тот же вечер, поздно, группа рабочих капремонта, во всяком случае, так они выглядели — небритые, с опухшими от пьянства лицами и обсосанными окурками во рту — открыли чердак ветеранского дома и поднялись на крышу. Еще на чердаке каждый из них надел на свою обувь мягкие тапочки с толстой поролоновой подошвой — чтобы не грохотать по железу. С крыши открывался вид на город — море огней, красные и белые фонари автомобилей, дымки заводских труб на скрывающихся в мареве окраинах.

— Красиво… — вздохнул один из технарей. — Образцовый социалистический город…

— Тихо… — прошипел старший группы. — Лирик х…в…

Мгновенно собрали оборудование: лебедку, тросы, сиденье: Два человека спустились к окнам «фигуранта» и прикрепили «литеры» — микроскопические, не больше клопа, телевидеокамеры. Эти камеры одновременно «слышали» и каждое слово, которое произносилось в комнате. Деда и внучки в этот момент дома не было — они обретались в театре, это тоже было «обеспечено» соответствующей службой. Закончив дело, группа покинула место работ. Никто ничего не заметил…

Как и обычно, поутру рано, Таня чмокнула деда в свежевыбритую щеку и отправилась на лекции. Кумир факультета доцент Ветропущев читал о Грибоедове. «Искать желанной доли путем борьбы, страданий и скорбей» — это было настолько прекрасно, что у Тани выступали слезы. Ветропущев читал тонко, напористо, даже яростно. Так у него все выходило, что не был Александр Сергеевич революционером, революцию ненавидел, как самое отъявленное и бесчеловечное проявление, а Чацкого вывел дураком на потеху просвещенной публике. Сущность же этого не очень-то и придуманного господина состояла — по Ветропущеву — лишь в постоянно предчувствуемом и страстно желаемом соитии.

А дед отправился, как и всегда в этот утренний час, по продуктовым магазинам — «отовариваться». Этот термин военной поры был, по его мнению, очень точным, выразительным и сущностным: ничего ведь не изменилось с тех пор…

…Он выходил из большого гастронома, приткнувшегося на углу двух самых выразительных городских улиц, когда наперерез швырнулся юркий дедушка в форме полковника МВД — видимо и даже наверняка отставник.

— Сильвестр Григорич! — завопил он диким голосом на всю улицу. — Родной мой! Боевой товарищ! А помнишь ли ты Севураллаг?!

Сильвестр испуганно оглянулся, но, слава Богу, никто из прохожих не отреагировал. До «Севураллага» ли теперь, когда все меньше и меньше колбасы по 2.20, а гречка — та уж и вовсе совсем исчезла…

Тем не менее старая оперативная привычка — не высовываться — сработала мгновенно; Сильвестр схватил полковника под руку — оказался тот неожиданно мускулистым и увертким, и уволок за угол, в тихий переулочек с ветхозаветным, чудом сохранившимся со времен Октября названием.

— Ну! — орал мускулистый дедушка. — Сознавайся — женат, дети, внуки, любовниц поди еще держишь! А я вот совсем сдал, совсем…

— Простите, — тихо осведомился Сильвестр, — что-то с памятью моей… Вы, собственно…

— Воскобойников! Саша! Из ОЧО![1] Забыл, что ли? Как мы эвтих контриков в БУРе[2] морозили? На лесоповале волкам скармливали? А?

— Тише, Александр, прошу тебя. — Сильвестр вспомнил: еще до войны, когда кончился Беломоро-Балтийский лагерь, перевелся он на Урал. Только вот не было тогда «Севураллага». Этот организм после войны возник. Ну, да Бог с ним… Саша Воскобойников, румяный комсорг, замнач Оперативно-чекистской части, надо же… Как изменился…

— Мускулистый ты какой-то, крепенький, а?

— Бабы, — Саша широко улыбнулся. — Три бабы в день. Попробуй — удивишься. — Он протянул руку: — Прощай, брат. Рад был на пороге, так сказать, мира иного пожать твою мужественную чекистскую руку.

Сильвестр ощутил мощное пожатие и словно мгновенный, едва заметный укол в ладонь. Боль исчезла сразу же, — показалось, видимо…

Вернулся домой, сел попить чайку и вдруг схватило сердце. Впрочем, в этом не было ничего необычного — сердце было больное, изношенное, неотложка приезжала другой раз по три-четыре раза на дню.

«Рафик» без окон, с надписью «Газремонт — Аварийная» выбрался из потока машин и подъехал к ветеранскому дому Сильвестра. Вечерело, зажглись окна, искры с дуги троллейбуса посыпались ослепительно и очень таинственно. Это была оперативно-техническая машина разведки.

Проверили аппаратуру: мягко засветился монитор, появилось изображение комнаты, это был кабинет Сильвестра, сам он сидел за столом, рядом возвышалась стопка книг, Сильвестр увлеченно рассматривал в увеличительное стекло какой-то предмет.

Оператор отрегулировал изображение и мгновенно увеличил его. Теперь ладонь Сильвестра была как бы во весь экран и хорошо было видно, что лежит на этой ладони монета с неровными краями и примитивным античным профилем.

— Звук, — приказал старший.

Пошел звук. Все записывалось на видеоленту.

— Сердце что-то… — пожаловался Сильвестр. — С полудня колет и колет, спасу нет…

— У тебя больное сердце. — Таня оторвалась от конспекта лекций Ветропущева. — Вот послушай, дед: «Полковник Скалозуб заслуживает самого большого уважения. Традиционное осмысление этого персонажа как бурбона и хама не делает чести поколениям исследователей творчества Грибоедова. Скалозуб был награжден боевым орденом, причем — весьма высокой степени, орден-то „был дан на шею“! Это минимум третья степень, то есть награда достойная и честная», — а дед?

— Не знаю… Я плохо помню, кто это, Танечка… Послушай, ты никогда не спрашивала меня о… моем прошлом.

— А что особенного в твоем прошлом? Воевал, боролся с преступниками. Разве не так?

— Так… — Сильвестр снова схватился за сердце. — Ты родителей помнишь?

— Отца — плохо. Смутно. Дед, к чему этот разговор?

— Понимаешь… Твой отец закончил нашу школу по ликвидации националистического подполья… Он был заброшен в одно место — недалеко от Львова…

Старший группы увеличил изображение Сильвестра, сказал, взглянув на часы: — Минут пять остается…

— И что же? — Таня закрыла конспект и положила тетрадь на стол.

— Он играл роль оуновского связного. Принес в «схрон» — это постройка такая, подземная, ее днем с огнем нельзя найти… Ну, вот… Провизию он принес, за которой бандиты посылали в город. Они сели есть и пить и с первого глотка попередохли все.

— А… почему? Неужели…

— Да, именно так, Таня. Собакам — собачья, значит, и смерть. Ну, а твоя мать — моя дочь, то есть… Она не пережила всего этого и умерла, такое дело…

— Разве мама умерла не от… рака?

— Когда ей сообщили о смерти Ивана — мама попросила рассказать подробно. Начальник отдела был новый, из партийных органов, он хотел как лучше, чтобы мама гордилась подвигом мужа, Ивана, значит… Твоего отца, то есть… А она… Пришла домой и приняла циан.

— Господи… — Таня прижала руки к груди. — Ты никогда не говорил…

— А чего тут говорить? — Сильвестр схватился за сердце. — Вызывай, пора…

— Поехали. — Старший щелкнул тумблером: — «Скорая»? Я — Первый. Выезжайте. — И, повернувшись к своим, добавил: — Пора.

Таня на дисплее выглядела покойницей. Едва ворочая языком, она спросила: — Дед… Но тогда… Что же случилось с отцом? На самом деле?

— Вызывай… Плохо совсем.

Таня рванула трубку, нервно набрала номер:

— Занято, дед… Вглухую.

— Уходим, — приказал старший. — Тут без нас завершат. — И с улыбкой, будто в бреду, добавил: — Не дозвонится она до неотложки…

— А то… — согласно кивнул оператор. — Государство есть государство. КГБ есть КГБ. Как скажем — так и будет.

— Я побегу к соседям. — Таня пощупала пульс у деда, на ее лице возник ужас, оттолкнув стул — он с грохотом свалился, — Таня выбежала из квартиры и росилась вниз по лестнице.

Подъехала «скорая». Она встала на то самое место, где только что работала оперативная машина технической службы разведки. Два санитара с чемоданчиками и доктор — интеллигентного вида, в золотых очках под «старину» (вероятно, и на самом деле доктор) вошли в подъезд и стали подниматься на лифте. Все трое были из отдела специальных операций разведки. Они открыли двери квартиры Сильвестра без малейших усилий — ключ подошел идеально. Все вошли, только «доктор» высунул голову напоследок и проверился: все ли в порядке?

Все было в порядке. Таня в истерике стучала по рычагу телефонного аппарата, пытаясь добиться от этого предмета цивилизации послушания и помощи, аппарат же хрипел, кашлял и не желал работать. Единственный раз Таня услышала на другом конце провода: «Неотложная слушает». И все смолкло. Но поскольку надежда появилась — Таня набирала и набирала заветный номер, с трепетом и каким-то неуловимо дурным предчувствием: вот, сейчас…

На то и било рассчитано. «Литер» работал таким образом, что иногда как бы провоцировал связь и тут же снова выключал линию. Так было — на всякий случай — во всех кварталах. Но если бы Таня пошла в соседний подъезд, то и это предусматривалось: оперативная группа в этом случае «успевала» несомненно — оказать Сильвестру «помощь» и забрать монеты.

— Вызывали? — спросил «доктор» с радушной улыбкой и, повернувшись к «санитарам», добавил начальственно: — Готовьте шприц и нитроглицерин.

— Ну, слава Богу, — с облегчением произнес Сильвестр. — Татьяна дозвонилась…

— У вас славная внучка. — «Доктор» все время улыбался. — Красивая девушка. Студентка?

— Да, филфака. Рукав закатать?

— Несомненно. Ее зовут Таня? Славно. Мы попросили ее принести кефир. После нашего укола вам следует три дня питаться только кефиром.

— Спасибо. Я не знал, что это так важно.

— Приготовили рукав? Отлично. Шприц! — И, профессионально выгоняя воздух из шприца, начал объяснять: — О, кефир — это методика доктора Лифшица из Филипповской больницы. Евреи — они такие врачи, особенно гинекологи из них отменные получаются. Способнейшая нация!

— А почему вы не проверили давление? — вдруг спросил Сильвестр. — Это же совершенно обязательно перед уколом?

— Конечно, мой друг. Но сегодня страна бедна. Все разворовано. Вы как бывший сотрудник МВД должны это знать лучше нас. Последний прибор украли еще третьего дня. Вы готовы?

Сильвестр подставил руку, и шприц мягко вошел в вену. Они были мастера, эти люди: не понадобился даже жгут…

«Доктор» тронул запястье Сильвестра.

— Пульса нет. Быстро!

Они мгновенно выдвинули нужные планшеты и аккуратно переложили монеты в кейс. Из второго кейса один из «санитаров» достал пластмассовую коробочку и выгрузил из нее точно такие монеты с грубоватыми античными профилями. Отличить было трудно. Монеты уложили на планшеты, планшеты вернули в шкафчик, и, удовлетворенно оглядев кабинет, вся троица удалилась.

В тот момент, когда машина «скорой» отъехала от тротуара, Таня дозвонилась до неотложки, и ее вызов был принят без всяких проволочек. Врач приехал очень быстро и подошел к дверям квартиры Сильвестра в тот момент, когда Таня, ломая пальцы и срывая ногти, пыталась открыть двери — вероятно, недавние визитеры все же повредили замок.

Вбежала в кабинет. Дед сидел в кресле, лицо его было умиротворенным и спокойным, казалось — он дремлет, но когда доктор провел ладонью перед глазами больного и пощупал пульс — увы… Все закончилось несколько мгновений назад.

— Мертв… — сухо сказал «неотложник». — Вызывайте покойницкую и милицию.

— А милицию зачем? — Таня говорила сдавленным голосом, ей хотелось разрыдаться, но — не получалось. Бил колотун.

— Порядок… — сочувственно посмотрев на девушку, врач ушел. Сколько он перевидел таких сцен — не счесть…

Начальник разведки снял очки и, подавляя тремор в пальцах, похрустел ими. Министр финансов могущественной страны, члена НАТО, это же фантастика! Агентами влияния и внедренными и премьер-министры, и президенты, кто угодно бывал, но финансы… Это невозможно! Это дикий успех!

Надев перчатку, он начал ощупывать благоприобретенное достояние Союза ССР нервными, тонко чувствующими окончаниями пальцев — они у него были, как у «щипача», трамвайного карманника. Античные монеты… Успех!

— Благодарю… — тихо произнес он, и блудливый генерал щелкнул каблуками ботинок.

— Рад стараться, — с усмешкой прохрипел он. Знал: шефу иногда нравятся такие вот старорежимные обороты…

— Тест подлинности — и запускайте в работу, — снял перчатки и вяло повел рукой. Это означало, что аудиенция окончена.

Но блудливый не ушел. Он уже достаточно поднаторел в своей службе и знал, что подлинность практически любого предмета или документа устанавливается до трех девяток через запятую, но бывают случаи, когда…

— Товарищ генерал… — начал он вкрадчиво. — Дело в том, что качество серебра мы проверили заранее, еще до изъятия объекта. Металл соответствует, сомнений нет.

— Тогда в чем же дело?

— Мы априорно исходим из посылки, что мо… Предметы — подлинные. Тонкий момент… товарищ генерал. Мы проверили через Алексея Петровича, проштудировали пятую линию — у нас нет доверенных лиц в научных системах, которые были бы компетентны осветить проблему до конца.

— Как это «нет»? — холодно спросил начальник разведки. — Когда-то наш предшественник, товарищ Игнатьев, приказал пронизать страну агентурой. Разве это не выполнено?

— В известном смысле… Если же мы обратимся к экспертизе вне системы — последствия могут быть непредсказуемыми.

Это начальник разведки понимал хорошо. Он тоже, как и блудливый генерал, происходил из партответработников, но служил много дольше и обладал способностями.

— Придумайте что-нибудь, — с товарищеской улыбкой посоветовал он.

Похороны свалились на Таню, как пожар или чума. Кто не знает, что такое похороны, особенно когда все надобно «доставать» — от цветов до водки, от гроба до места на кладбище.

Выручила принадлежность Сильвестра к МВД. Он был «Заслуженный работник МВД» и имел право на похоронное внимание руководства и некоторые льготы.

Он и получил их. Место ему определили на послехолерном городском кладбище, на площадке милиции — там хоронили всех умерших на посту и павших от бандитской пули. Похороны и поминки министерство взяло на себя.

Два дня в квартире у Тани толклись дедовы однокашники и боевые друзья. Все они сразу же приняли на грудь по «двести» в память о дорогом покойнике и не вязали лыка. К тому же суровый возраст давал о себе знать: самому младшему было семьдесят пять…

Таня уединилась в кабинете и заперла дверь. Суета раздражала ее, она искренне не понимала, почему какие-то начальственные дамы с ярко накрашенными губами поминутно врываются к ней в спальню и безумными голосами вопрошают: «А где нижнее белье дедушки, доченька?» Или: «Брюки придется заштуковать — моль съела довольно сильно». Какое ей теперь было дело до этих брюк, белья и всего остального, и зачем это все деду? Ему теперь ничего не нужно. Он глава трагической семьи, в которой дочь, зять и он сам теперь приняли страшную, бесполезную, бессмысленную смерть.

«Что? — вдруг спросила она вслух. — О чем это я? Что значат эти странные мысли? У меня поехала крыша», — эта школьная формула успокоила ее ненадолго, однако еще более невероятное предположение тут же пришло ей в голову: деда убили. Да-да, взяли и убили, потому что он, дед, мешал кому-то могущественному и страшному…

Это было сумасшествие. Она явственно чувствовала, как эти каторжные мысли не просто лезут в голову, а распирают, разламывают череп, словно кто-то извне вставил в ухо воронку и лил туда не то слова, не то какую-то жиденькую кашицу, холодную и липкую, а уж потом это месиво превращалось в слова. Тане стало томительно и странно.

Она встала, сжала голову; все было как всегда: лежали книги на столе, стоял шкафчик с монетами, висели картины. На одной был изображен молодой человек в «телогрейке» — странной какой-то хламиде из сатина, простеганного вдоль. На нем топорщилась шапка-ушанка, малахай раздерганный, ватные брюки и грязные кирзовые сапоги. Лицо умученное, тонкое, и глаза, — они горели непримиримо и светло; человек вдохновенный, словно готовый взлететь в небо. Он стоял у стойки ворот, скрестив руки на груди, и смотрел прямо в глаза…

Эта картина была у деда столько, сколько Таня себя помнила. Она никогда не обращала на нее внимания — только однажды дед пробормотал что-то о долге и совести и необходимости делать то, что велят. С тех пор эта картина никогда не привлекала ее внимания, но вот теперь…

Вошла толстая дама в черном кружевном платке, заученным голосом сказала заученные слова и попросила носки. «Возьмите в комоде», — отмахнулась Таня, но дама не уходила, и вдруг Таня поймала ее ошеломленный, испуганный взгляд. «Что это?» — она указывала пухлым пальчиком на молодого человека в ушанке.

— Не знаю… Ока всегда висела на этом месте.

— А… кто это? Какие ужасные глаза… Мне страшно! Деточка, ты ее непременно выброси. Поэзии никакой, страх один, и что это Сильвестр удумал, право… — она выплыла, послышался хлопок входной двери, и кто-то из друзей крикнул пьяным голосом: «Гроб привезли!».

Он пришел в себя, словно проснулся, вышел из тьмы небытия. «Господи, — подумал, — я, верно, болен». Но сознание постепенно прояснилось, сквозь лобовое стекло своего автомобиля он увидел улицу, прохожих, вечереющий воздух рвали фонари, небо было высоким и чистым, как тогда…

Тогда? А что, собственно, было «тогда»? Напрягся на мгновение, пронизало ощущение чего-то давно забытого, гнетущего и мрачного, но он не вспомнил. Посмотрел на часы: было ровно 20.00. «Надо ехать», — включил зажигание, автомобиль тронулся и поехал, набирая скорость. «Я еду домой, — сообразил. — Сначала домой. А потом, завтра, к ней, к Тане. Нет. На похороны. Они состоятся на немецком кладбище, ровно в три пополудни».

Было странно немножко. Все эти мысли входили в голову как бы со стороны, извне. «Нет, я все-таки болен. Это я чего-то съел… Какая странная группа слов: чего-то съел. Она еще никем не произнесена. Ей еще только предстоит овеществиться. Лет через пять…» — он потер лоб. Черт знает что…

Остановился у дома — знакомый дом, окна освещенные на третьем этаже, там Зоя, жена, нелюбимая женщина. А любимая — Таня, с нею учились вместе в одной школе. Она — в пятом «Г». Он — в 10 «А»…

Ему стало неловко, идти не хотелось, яркое небо напомнило прошлое, бездну, он явственно увидел чье-то лицо и фуражку с краповым околышем и ярко-голубым верхом. Поверх шла колючая проволока…

Так ведь это из фильма «По тонкому льду».. НКВД, война, борьба с немцами, трагедия.

Но фильм-то был — черно-белый… Эта простая мысль почему-то привела его в ужас. Черно-белое кино имело к нему отношение. А вот фуражка и колючая проволока… В цвете?

Вошел, Зоя стояла на пороге кухни — старообразная, с утомленным, злым лицом:

— Сергей, как тебе не стыдно!

«Это она мне…» — Повесил плащ привычно-рассчитанным жестом, заученным.

— Я есть хочу.

— А что ты купил для того, чтобы поесть? Послушай. Ты бегал за мной на цыпочках, ты стоял на коленях и клялся в любви, а я тебя предупреждала: стирка, готовка, уборка — это все ты. Я позволяю себя любить, я дарю себя тебе, я отказываю Курдюмову — он внук маршала Советского Союза, между прочим!

— Хорошо. Я был на работе. Ты служила в системе и ты знаешь, какова у нас жизнь. Я без претензий. Я просто хочу есть.

Она швырнула на стол масленку с пожелтевшим огрызком масла и черствый батон за 13 копеек. Батон громыхнул по столу и слетел ему на колени.

— Чай согреешь сам. — Метнула подолом широкой юбки и исчезла.

Он стал пить чай. Почему-то эта сцена оставила равнодушным. Но он не удивился своему равнодушию.

Ровно в три он подъехал к кладбищу. Гроб с телом Сильвестра уже увезли на каталке, у ворот стояли автобус-катафалк и десяток черных «Волг». Парень лет двадцати пяти на вид с умным студенческим лицом прохаживался по мостовой — на ней еще оставались траурная хвоя и ошметки цветов.

— Где хоронят? — подошел Сергей. Этот студенческого вида парень был им «срисован» мгновенно: КГБ. Странность заключалась в том, что включилась профессиональная интуиция («А она у меня есть»? с усмешечкой подумалось ему) было очевидно: «мальчик» из КГБ. И не просто оттуда. Он элитный, из ПГУ, разведки.

— Кого? — прищурился «студент» и нежно прижал ладошку к груди.

— Покойника, — Сергей улыбнулся. — А ты думал — кого?

— А мы не думаем, мы — стоим. — Лицо у него сделалось недобрым.

— Ладно. Тогда передай Молофееву (это была фамилия блудливого генерала из комсомольской верхушки), что ты — мудак и уши у тебя — холодные.

Парень испугался, это было видно. Фамилий руководства ПГУ посторонний человек знать никак не мог. Значит…

— Извини… те. — Смешался: — 33-й участок. Я все понял.

«Он все понял… — Сергей уже вышагивал по центральной аллее. — Он — все понял. А я? Молофеев какой-то… Кто это? Что-то не так…».

Зычный голос привлек его внимание и подсказал, куда идти.

«Мы все хорошо знаем… То есть — знали покойного Сильвестр Григорича… Он начал, или, как розмовляют образованцы — начал свою деятельность в системе ГУЛАГа или ИТУ, если по-новому, безусым, можно сказать, мальчиком, сотрудником ОЧО — не разъясняю, тут все посвященные, так вот это все было в самом дальнем, самом северном участке Беломоро-Балтийского строительства, товарищи…»

Последние слова Сергей как бы и увидел. Слова эти произносил обрюзглый штатский лет семидесяти на вид, с таким количеством орденских планок на сером пиджаке из старомодной «жатки», что они, эти планки, уходили куда-то в правое подреберье выступавшего. Стоял почетный караул с развернутым знаменем, дамы в черном держали у глаз кружевные платочки, военных было мало, человек пять, все остальные стояли в мятых пиджаках и брюках мешочком — на заду. Да и ботинки у большинства были заскорузлого цвета…

— Тогда, по решению родной партии возникла на глазах капиталистов изумленных эта стройка коммунистического идеала, товарищи! Мы не жалели ни себя, ни врагов, мы никого не жалели, и Союз наш стоял, как у мо… То есть, как крепкий штангист, мастер спорта, товарищи. А что мы видим теперь? У нас не было, то есть не было побегов! Все знали: у чекиста Сильвестр Григорича Пыжова вша со лба… То есть — с… Ну да, именно лба не убежит! Хотя, товарищи, лоб, как известно, очень скользкое место! Григорич ушел из системы в звании «полковник». Все вы видите его боевые ордена и знак «Почетный чекист», товарищи! Мир его, то есть твоему праху, Ваня… То бишь — Сильвестр.

К усопшему двинулась вереница прощающихся, все по очереди склонялись к самому скользкому месту покойного — как это только что обозначил выступавший, и целовали, а может быть, только делали вид, что целуют, а потом отходили, облегченно вздыхая: нет ничего радостнее на свете, нежели чувство исполненного долга, особенно — последнего…

«Сейчас она придет…» — подумал между тем Сергей. Он уже не удивлялся странному появлению вроде бы совершенно нелепых, не относящихся — на первый взгляд — к делу мыслей. Спустя минуту или две всегда оказывалось, что мысль посетила самонужнейшая, логически обоснованная, ибо она, мысль эта, являла собой некое предчувствие или даже предостережение — ну, что ж… И слава Богу, как говорится.

Последней подошла к гробу Таня. Она молча склонилась к руке покойника и поцеловала ее нежно, потом провела мягко ладонью по белому лицу.

— Закрывайте… — только и сказала она. Бедная девочка…

Рабочие подняли крышку, примерились и стали было накрывать, как вдруг кто-то очень внятно произнес: «Мерзавец».

Рабочие замерли, толпа провожающих мускулисто — от негодования — повернулась: стояла седая женщина в черном платке, профиль у нее был гордый, почти античный; презрительно вперившись в лица друзей покойного, она усмехнулась и не то чтобы плюнула в лицо Григоричу, нет — харкнула, да так густо и смачно, что по лицу усопшего просто-напросто потекло…

Но — странное дело. Почетный караул вскинул винтовки и по команде офицера начал давать залпы. Один, второй, третий, гроб пополз в глубь могилы — на веревках, под непримиримые звуки «Интернационала» (чего тут не сыграли «Союз нерушимый» — сказать было нельзя, должно быть, сочли, что Пыжов образовался именно под эту славную коммунистическую мелодию, и поэтому решили порадовать его за гробом, а себя прижизненно).

А нарушительница кладбищенского спокойствия стояла как монумент себе самое и наблюдала за окончанием церемонии со странной усмешкой. Когда свеженасыпанный холмик выровняли лопатами и поставили железный свежеокрашенный обелиск с красной звездой, женщина медленно повернулась и скрылась в глубине зеленой аллеи.

Стали расходиться. Только теперь орденоносец с планками на пиджаке возмущенно произнес: «Ходют тут всякие! Куда только милиция смотрит! В наше время за такое — под микитки и в подвал!» «Да что вы, Олимпий Венедиктович, — отозвался седовласый полковник в потертом кителе, — Бог с вами, дорогой, какая милиция? Да наверняка эта стерва помнит все пыжовские дела! Ну, ее взяли бы. А она — скандалить, обличать… Пустое, право…».

— Верно, — подошел Сергей. — Ваше прошлое лучше не бередить, себе же дороже выйдет. Я вас помню, полковник. Вы служили на 132-м лагпункте?

— Что?! — старик побелел, покачнулся, Сергей поддержал его под руку.

— Глупые шутки, молодой человек! — сердито вмешался орденоносец. — Какой такой «лагпункт»? Вы этого знать не можете, вы — сопляк! Вон отсюда!

— А вы — в Управлении, там же, — тихо сказал Сергей. — Должность: помнач по режиму.

— О Господи… — только и произнес орденоносец. — Нет… Неттт… — Он начал заикаться.

Сергей грустно улыбнулся и отошел. Он вдруг понял, что знает биографии этих людей, дела и поступки их знает — в мелочах и подробностях, но не удивился этому. Это было в нем как должное, он уже освоился с этим своим странным качеством и почти привык к нему…

Парень из ПГУ был на месте, заметив Сергея, он сразу подобрался, вытянулся и, как бы ненароком приблизившись, шепнул вроде бы безразлично: «Скандалистка — из наших. Обслуживает жандармерию, вот адрес, — он протянул глянцевый календарик. — Это реклама нашего кладбища! — громко добавил он. — Обслуживание по высшему разряду!».

И каким-то непостижимым образом Сергей понял или догадался: «жандармерия» — это профессиональный сленг. Управление по борьбе с инакомыслием… Нужно было догнать Таню, он помчался к остановке. Слава Богу, она еще не уехала.

— Здравствуй, — сказал просто. — У меня машина, я подвезу.

— Сергей… — она не удивилась. — В другой раз. Мне надо побыть одной… Как Зоя? Ты помнишь мой телефон?

Телефон он помнил.

— Сколько у тебя детей? — голос ее звучал равно душно.

— Тебе интересна эта женщина — в черном платке? — Сергей взял ее за руку.

Она вырвала руку:

— Ты не ответил на мой вопрос…

— О детях? Ты же знаешь, у нас нет детей. Это хлопотно по нынешним временам.

— Это точка зрения Зои?

— Таня… Эта женщина из лагеря. Большевистского концентрационного лагеря. Твой дед и она столкнулись когда-то. Давно…

В глазах у нее промелькнуло изумление.

— Большевистского? — повторила она почти с негодованием. — Когда ты окончил Высшую школу КГБ, тебя все возненавидели! Ты же жандарм, дрянь! И ты произносишь такие слова? И не боишься?

— Тебя не боюсь. Вчера я посмотрел личное дело Сильвестра Григорьевича. В 1951 году он был начальником лагеря на Северном Урале; началось восстание зэков, он вызвал бронетехнику… Положили полторы тысячи человек.

— Положили?!

— В землю зарыли, там целое кладбище, оно и сейчас еще цело. Холмики, холмики, холмики… И метет пурга.

— Ты что, был… там?

— Сильвестр получил орден. Красного знамени. Его вызвали в Москву и дали новое назначение.

— Какое? — она с трудом сдерживала рыдание.

— Он должен был построить с помощью зэков специальный центр. В те годы по приговорам судов и без них уничтожали более пяти тысяч человек в год. Может, и больше… ЦК поставил задачу: механизировать процесс и чтобы эксцессов не было… После расстрела людей обычно хоронили на окраине городского кладбища. А в центре их сжигали, пепел развеивали по ближайшим полям. Прогресс очевиден… Сильвестр был строителем и начальником этого центра.

Таня заплакала. Беззащитно и безнадежно. Это было не просто отчаяние. У этой девочки рухнула жизнь, надежда, вера…

Он смотрел на нее, и неведомое, мучительное чувство вползало в сердце. Может быть — зря сказал? Все и сразу? Нет… В отличие от нее он знал, что будет дальше, а она даже не догадывалась. Ему нужна была, поддержка, опора. Он мог все, но он не мог оставаться в одиночестве…

Таня перестала рыдать, вытерла слезы.

— Ты здорово изменился, Сергей. — Она посмотрела ему в глаза: — Постарел, что ли? Всего пять лет прошло…

Пять лет? Возможно… Кто знает, что такое время? На самом деле? Да и есть ли оно? Выдумка мира сего, слабого и обреченного…

— Я позвоню. — Он направился к автомобилю. Парня из КГБ не видно было, он словно сквозь землю провалился, но Сергей знал, что на самом деде это не так: рядом парнишечка, бдит.

Парнишечка действительно был неподалеку. Он внимательно наблюдал за тем, как Сергей садится в машину, и взгляд у него был напряженный, недобрый. Как крыса, вдруг увидевшая капкан, он чуял не просто врага — он чувствовал приближение смерти. Подождав, пока «жигуль» скроется за поворотом, включил рацию: «Старушка плюнула в лицо Пыжову. Обнаружился знакомый Татьяны Ивановны. Проверьте: госзнак СЕГ42–54. Установите. Выдает себя за сотрудника. Однако есть сомнения». — И, удовлетворенно поплевав на руки, растер.

А Сергей между тем ехал по околокладбищенской улице с малопонятным для современных людей названием: «Камская». Спросить любого — не ответит, что означает такое название. А ведь еще лет сто тому любой прохожий объяснил бы без малейшего усилий: да ведь «камса» — отрезанный кусок, ломоть, и значит название это означает линию, отделяющую живых от мертвых. Так просто все…

Старуха с античным профилем неторопливо вышагивала среди прохожих. Лицо у нее было спокойным, она будто исполнила свой долг и умиротворилась.

Села в троллейбус, проехала остановку, вторую… Сергей двигался сзади, не прибавляя скорости. Когда вышла и скрылась в подъезде старого пятиэтажного дома — припарковал машину и последовал за ней. На четвертом этаже она остановилась перед дверьми красного дерева с бронзовой ручкой и достала ключи. Вероятно, человек нашего времени замер бы перед такими дверьми в восхищении или уж по крайней мере с чувством глубокого удовлетворения — ну, как же, как же, такое чудо сохранилось среди разрушения и безликости, но… На Сергея двери не произвели почему-то ни малейшего впечатления, что, конечно же, было очень странно. То ли он в раннем детстве насмотрелся на подобные редкости — хотя… Какое там детство. Будто двадцать пять лет назад было не то же самое, что и сегодня.

Старушка между тем открыла удивительные двери и исчезла. Номер ее дома и квартиры запоминался легко: Два и восемьдесят семь — что соответствовало цене одной «бутылки» во времена самого развитого социализма.

Контору домоуправления Сергей нашел мгновенно. В прихожей обретались красноносые, сутками не просыхающие от воды и спирта сантехники, они смачно дымили и перемывали кости какой-то «фифе Катьке», коя настолько разожралась (это они так говорили о женщине, и подобный языковый отбор или набор, точнее, конечно же, свидетельствовал о полном и несомненном падении нравов), что ее груди не влезают даже в шестой номер лифчика или «бюстхальтера», как уточнил один, видимо, наиболее образованный.

Сергей молча миновал всю компанию и сразу же очутился в приемной — с глазу на глаз с «фифой Катькой». Бывалые сантехники были правы: такого бюста Сергей ранее не видывал.

— Текёт, что ли? — подняла глаза, вглядываясь оценивающе. — Из милиции, что ли?

Сергей молча показал обложку красной книжечки.

— Проходите, у себя, — милостиво улыбнулась она. — Егорова-то скоро отпустите?

— Кто такой? — Сергей спросил скорее из озорства, нежели из профессионального любопытства. Он просто почувствовал, что должен спросить и что эта роскошная женщина ему еще понадобится.

— Во, менты! — сказала она беззлобно. — Человек третьи сутки мается, а они хоть бы хо! Он жене своей поганой баки выбил!

Этого «термина» Сергей не знал и, чтобы отвязаться, сказал шутливо:

— Да он уже здесь, сейчас войдет.

То, что произошло вслед за его легкомысленной фразой, повергло фифу в мистический ужас: в дверную щель на карачках вполз смертельно пьяный тип с валенком в руке. Он подкатился к Катьке и тихонечко заскулил:

— Отпустили, Катечка… А я ей-ей баков ей не выбивал!

«Странно», — подумал Сергей и вошел в кабинет. Управляющий был типичный: худой, желчный, с карандашом в корявых пальцах. Прижимая трубку телефона к уху, он что-то яростно записывал, приговаривая: «Бревнышки поленочки, Леночка — по бревнышкам…» И, заметив Сергея:

— Вам, собственно, что, товарищ?

— Домовые книги: два, четыре, шесть. Я спешу. — Сергей положил красную книжечку на стол.

— Уголовный розыск… — задумчиво произнес домоуправ. — А я вас, товарищ, чего-то не знаю?

— Я вас тоже. Я из управления.

— Да? Другое дело. Фифа! Два, четыре, шесть!

Фифа уже стояла на пороге, улыбаясь Сергею, как старому знакомому. Положив книги на приставной столик, она подмигнула и исчезла. Но Сергей еще раз, почти невольно, зацепился глазом за ее невсамделишный бюст.

Он начал просматривать домовые книги. Почти физически слышал он спор, разгоравшийся где-то не то глубоко внутри, почти в подсознании, не то даже извне, словно кто-то под потолком бубнил в ухо прописные истины «принципа» оперативной работы. Или это просыпалось его давно угасшее сознание, проникая в другое физическое тело, а может быть — и совсем наоборот все было, он пока не знал.

«Просматриваем — для вида, — бубнил „голос“, — все книги подряд, не выделяя и не уделяя внимания чему-то одному. Постороннее лицо — в данном случае домоуправ — никоим образом не должно даже заподозрить, что конкретно вас… нас… Меня! — вдруг сообразил Сергей. — Конечно же — меня интересует. Да ведь это глупый „принцип“. Я все равно должен буду спросить прямо!» — «Да, конечно, — выполз откуда-то, может, из стены, „голос“. — Конечно! Но необходимо в этом случае поинтересоваться тремя, а то и четырьмя „фигурантами“. Он не должен понять — кто интересует на самом деле!»

— В доме два, квартира 87, — начал Сергей, отмахнувшись от «голоса» рукой, словно от надоевшей мухи, чем вызвал изумленный взгляд домоуправа, — проживает пожилая женщина…

— Конечно. Конечно — проживает! — закричал домоуправ громким неестественным голосом. Третьего дня он, вступив в преступный сговор с, истопником централизованной котельной, распродал половину припасенного на зиму угля и совершенно неожиданно для себя перестал спать, ожидая возмездия. Когда Сергей положил на стол красную книжечку, у домоуправа перехватило дыхание и сдавило желудок — да так, что хоть корзину для бумаг подставляй. Очень уж стало плохо. Конечно, домоуправ не знал, что службы милиции давно уже перестали «взаимодействовать» и помогать друг другу. Распродажа угля из котельной «проходила» по службе БХСС — борьбы с хищениями соцсобственности. Сергей же был из уголовного розыска, и его «хищения» не интересовали. Он формально занимался «кражами». Но владелец кабинета не разбирался в таких тонкостях. Хотя — какая же тут тонкость? Ведь в одном случае у государства изымает ценности преступным путем тот, кому они доверены этим самым государством, а во втором — человек посторонний. Но разве легче от этого общенародному государству, с которого все дерут по три шкуры?

Домоуправ не знал только одного, главного: Сергей был из КГБ, из Особого отдела при МВД СССР и занимался охраной госбезопасности на ниве внутренних дел, так сказать. С другой стороны, это Сергеево занятие было и для него самого внове, а уж для его начальников — и подавно. Но если сам Сергей постепенно пробирался в свое новое, восстановленное, что ли, естество, то вот его начальники — да и все остальные вокруг — по каким-то совершенно невероятным основаниям воспринимали ситуацию, как всегда существовавшую. Между тем это было совершенно не так…

— Ее фамилия — Иванова-Потоцкая! — радостно вещал домоуправ. Какое счастье — желудок сразу отпустило, жизнь вновь была прекрасна и удивительна. — Двойная, значит, фамилия, очень интеллигентная дама, живет у нас испокон веку. А… что?

— Пишите подписку о неразглашении содержания разговора. — Сергей взял из стопки лист бумаги, снял колпачок с шариковой ручки и протянул ее домоуправу.

— Но… Но, позвольте… — снова встревожился домоуправ. — Где-то с момента перестройки, лет, то есть — годов… Простите, года два уже никто таких, извините, подписок не берет? У меня бывают… Даже в сферах, так сказать… Я понимаю, если бы органы, так сказать… НКВД? МГБ… Я забыл, простите… КГБ, то есть…

— Я из КГБ. — Сергей показал обложку второго удостоверения.

— Разве? А… как же? Не знал… Что писать? Что прикажете? Я, собственно, никогда… Я готов.

— Пишите: дана настоящая Комитету госбезопасности в том, что я обязуюсь…

Домоуправ послушно строчил, изредка поднимая на Сергея по-собачьи преданные глаза.

— Не разглашать содержание разговора… сего числа и года… с сотрудником Петровым С. А… Написали? Подпись. Давайте…

Сергей внимательно прочитал подписку и, аккуратно сложив, спрятал в карман.

— Товарищ… Товарищ… — Домоуправ вдруг начал задыхаться. — Я все понял! Я понял причину вашего, так сказать, профессионального интереса к этой женщине, — он начал отталкивать ладонями воздух. — Значит, так: в 1930 году она была неописуемой красоты — вы даже и вообразить не можете, и ее арестовали органы огромного государственного политического, кажется, управления…

— Объединенного, — поправил Сергей.

— Я и говорю! И вот, представьте себе, ее направляют на строительство Беломоро-Балтийского канала…

Сергей почувствовал странный звон в ушах. Комната словно растворилась-исчезла, перед ним расстилалось огромное сумрачное поле, посеребренное ранним морозом. Четверо в драных телогрейках и грязных изношенных сапогах несли пятого, ногами вперед, по сторонам вышагивали стрелки ВОХРа — военизированной охраны, и, кажется, то были свои, зэки… Из перековавшихся…

«Это они товарища своего несут… — тягостно соображал Сергей. — Кто бы это… Кто… Ребята! — закричал он. — Кого хороните?»

Но они молчали, только мерзлая трава под их ногами издавала какой-то странный звук…

— … она как бы и ничего… — выполз из тумана голос домоуправа, — но вот отец ее, он, видите ли, на фирме ювелирной мастером был и страстно собирал древние монеты! Ну, послал ее по адресу, прикупить или там — обменять, а по адресу-то — засада… Его-то сразу к стенке прислонили, а ее — за пособничество… Выжила, представьте!

Вечером Сергей поехал к Тане. Сквозь стекла автомобиля улицы разворачивались словно старая, протертая до дыр кинолента, и ему казалось, что он узнает эти улицы, что они уже были когда-то в его жизни, только постарели и поблекли изрядно, и это несмотря на то, что появилось множество новых домов; но выглядели они еще более ветхими, нежели старые, дореволюционные.

Въехал во двор и поставил машину в тень, к стене и сразу же ощутил напряжение — в сумерках словно висело что-то неуловимой, физически неощущаемой взвесью, но он чувствовал — то были «они»…

Прошел под аркой на соседнюю улицу — туда выходил фасад Сильвестрова (теперь уже Таниного) дома и сразу же заметил «рафик» «Газремонта» — он стоял на том же самом месте, ровно и не уезжал.

Он так и предполагал…

На Танин этаж поднялся пешком. Ничего подозрительного в лифте и на лестнице не было, он понял, что «рафик» позволяет им наблюдать за квартирой без дополнительных усилий.

Позвонил, двери открылись сразу, будто Таня стояла около них и ждала. Отступила удивленно:

— Ты?

— Не ждала? — Он вошел и тщательно прикрыл за собою дверь. — Подойди к окну и посмотри вниз. Там стоит «рафик»…

Она протянула руку к выключателю, он остановил ее, дотронувшись до руки:

— Не нужно.

— В чем дело, Сергей?

«Она смотрит на меня так, будто знает всю жизнь… — подумал Сергей без малейшего удивления. — Бедная девочка…»

— Ты не спрашиваешь: «Кто?» и открываешь двери. Впредь — спрашивай… Иди. Если автомобиль отъедет — вернись и скажи мне.

Он говорил внятно, достаточно громко. Он ощущал:; монитор в их машине пока выключен. Это ощущение было внутри, как чувство голода или света и тьмы, он подчинялся, он знал…

— И запомни: в тот момент, когда я приложу палец к губам — вот так… — он показал, как это будет выглядеть, — ты замолчишь. Если захочешь мне что-нибудь сказать — возьмешь лист бумаги и напишешь.

— Ты… сумасшедший?

— Иди…

Таня потерла виски, посмотрела на него исподлобья и ушла.

Сергей Остановился на пороге. Окно на улицу было перед ним, метрах в пяти — комната большая, сделанная, спланированная еще по старым законам, он вроде бы не мог во тьме за стеклами что-нибудь увидеть, но…

Окно словно придвинулось, и стекла обозначились так явственно, как будто он стоял прямо перед ними. Вот оно, вот…

«Литер» распластался на стекле. И на соседнем окне точно такой же. Они могли прослушивать и просматривать все…

Вбежала Таня, эта игра — ей так показалось — увлекла ее:

— «Рафик» уехал. И что?

Он подвел ее к окну и показал на стекло.

— Паук какой-то… — она взглянула недоуменно.

— Эти «паучки» на всех стеклах квартиры.

— Я не понимаю. И что же?

— Это телевизионные станции. Они принимают и передают — считывают всю информацию, какая имеется в комнатах.

— Для… кого?.. — Она поверила сразу, без сомнений и истерики. Она испугалась, это было видно. — Господи… Зачем это? Зачем? Это… Ваши?

— «Ваши», говоришь… — Усмешка, словно змейка, пересекла его рот. — Не бойся. Они могут все. В этом мире…

— «Они»? А… ты? Ты?!

— А я помогу тебе.

Она словно проснулась:

— «В этом мире», — ты сказал… Что это значит, Сергей?

— Это значит, что есть мир, в котором они — ноль.

— Ты говоришь темно и непонятно. Я боюсь.

— Я не могу сказать яснее. Бояться не нужно. Добро уже совершилось и еще совершается. Не бойся… Подойди к окну. Я слышу звук мотора.

Она подбежала к подоконнику и вспрыгнула на него словно кошка.

— «Газик» милиции! — Она смотрела на Сергея не то с изумлением, не то с откровенным ужасом.

— Иди сюда. Сейчас они позвонят в дверь. Ты спросишь — «кто» и уйдешь, мгновенно. Я открою сам.

— Ты… ты спятил… — Таня заплакала. — Я тебя боюсь. Я не открою, нет!

— Тогда они взломают дверь, и все осложнится. Приготовься.

— Господи… За что мне все это…

— За Сильвестра. Но ты — чиста. Не бойся. У них не сложилось, Таня. Они будут пытаться поправить дело…

Послышался гул приближающегося лифта.

— Будет лучше, если ты уйдешь на черную лестницу.

— Откуда ты… про нее… знаешь…

Раздался резкий звонок и сразу — второй.

— Иди… — одними губами произнес Сергей.

Она подошла к дверям:

— Кто… там?

— Милиция, откройте, — послышался привычно-властный голос.

Сергей плавно повел рукой: «Уходи…» — и она послушно направилась к дверям черной лестницы. Щелкнул замок, она ушла.

Сергей открыл и отступил в глубь коридора. Здесь справа на стене висел старый, изрядно проржавевший велосипед. Он был покрыт пылью, видимо, на нем катались в последний раз очень и очень давно…

Вошли два офицера милиции. Форма на них сидела ладно, были они непривычно для милиции подтянуты и бесконечно уверены в себе — это читалось на их властных безразличных лицах.

— Нам нужна Татьяна Петровна, — сказал капитан. Он вглядывался в Сергея оценивающе-цепко. Второй стоял словно изваяние.

Сергей понял: разговаривают, потому что не хотят лишних трупов. Но — если что… Они не остановятся ни перед чем.

— Я майор милиции Лагин. — Сергей дружелюбно протянул удостоверение. — Тани нет дома.

Капитан просмотрел текст и спросил, покачивая красную книжечку на ладони:

— Вы родственник?

— Больше, — улыбнулся Сергей. — Мы близки духовно.

— Взгляни… — Капитан передал удостоверение Сергея старшему лейтенанту. — Он как бы из «Особой инспекции» МВД. А?

Старлей вгляделся:

— Она у них называется «по личному составу»… Значит, ты, майор, из МВД? — И сузил глаза: — А вот врать нехорошо. Ты — из КГБ, так? Из Третьего управления. Не вешай лапшу на уши.

— А вы, значит, милиция в чистом виде? — Сергей улыбнулся недобро.

— Заткнись, — почему-то очень весело посоветовал капитан. Принадлежность Сергея к КГБ ничуть его не смутила.

— Ладно, ребята… — примирительно произнес Сергей. — Вы — из Тринадцатого отдела разведки. Вы — убийцы. Но я недосягаем для вас.

Они смутились — на долю секунды, но он успел заметить, что не ошибся. Что ж… Их не удастся оставить в живых. Жаль…

— Вы пришли, чтобы убить Таню и проверить, куда делись подлинные монеты. — Сергей говорил почти с сожалением. — Увы, ребята, у меня просто нет другого выхода… — Он ударил капитана пяткой в голову и положил его сразу, безошибочно.

Старший лейтенант попытался — и довольно мастерски — крутануть «фуэте», но Сергей поймал его ногу, вывернул и швырнул на пол. Потом — когда старлей попытался встать — ударил ладонями по ушам. Изо рта боевика хлынула кровь, он сник, так и не успев понять, что бил его не просто человек и, может быть, — совсем не человек…

Оба были в полной прострации.

— Таня… — негромко позвал Сергей.

Она появилась сразу — видимо, напряженно ждала там, за дверью.

— Они… живы?

— Живы… — не хотелось разговаривать, но у нее было такое лицо…

— Они пришли убить тебя, — равнодушно сообщил Сергей. — Все вопросы — позже.

Она судорожно кивнула и непримиримо качнула головой:

— Я требую объяснений. Я не понимаю, что происходит. Отвечай!

— Хорошо, — сказал Сергей. — Сейчас поймешь. Достань их документы.

Она послушно расстегнула кители и вытащила красные книжечки, протянула.

— Они из КГБ, — сказал Сергей. — Взгляни, специальные отметки — на их удостоверениях. Но я думаю, тебе это все равно.

— Я ничего не понимаю в отметках… Пусть из КГБ. И что же?

— Должны быть еще пластиковые карточки с перфорацией. Достань.

Словно сомнамбула она склонилась к ним. Да, пластиковые карточки у них были. На каждой — по три отверстия. Они располагались в определенном порядке.

— Ну и что? — Таня искренне не понимала.

— За городом есть комплекс зданий… — начал объяснять Сергей. Лицо у него сделалось странным, глаза широко раскрылись, зрачки стали огромными и потемнели. — Туда не может войти никто, ни один сотрудник КГБ, если у него нет такой карточки. Это пропуск в святилище, вход открывается только избранным, некой элите. А эти… — взгляд стал осмысленным, он смотрел на лежащих с некоторой долей сожаления. — Они получили свое. Рано или поздно любой из них может пострадать, скажем так… Принеси водку. Две бутылки.

Она молча ушла. Сергей сложил красные книжечки вместе с пластиком, вернул на место, в карманы. Пришла Таня, одну бутылку она несла в руке, вторую — под мышкой. Это выглядело довольно смешно, и Сергей улыбнулся.

— Давай… Сильвестр пил?

— Он любил гостей. Старых товарищей. По фронту. Держал для них.

— По фронту… — повторил Сергей. — Ты знаешь, что он делал на фронте?

— Послушай… Ты сейчас скажешь очередную гадость. Я не хочу.

— Тебе придется примириться. Таня, правда, чистая, светлая правда… Понимаешь? В правде твое очищение и спасение. Впрочем — как хочешь…

— Говори.

Сергей подошел к велосипеду, покрутил колесо:

— Твой?

— Сильвестра. Зачем тебе?

— Потом. Возьми меня за руку. Не бойся.

Она послушно подошла, дотронулась до его пальцев.

— Крепче…

— У тебя ледяная рука…

— Закрой глаза. В сорок втором Сильвестр попросился на фронт… Ты видишь его?

— Да… Он выходит из… военкомата… садится в машину… Он так молод… еще…

— Видишь деревню?

— Да… Идут немцы… У них черные петлицы… Все горит… Столбы… висят люди… трупы…

— Офицер. Подойди к нему.

— Да… Это офицер «СС». Гауптштурмфюрер. Голубые глаза… Это… Это… Господи, это…

— Спроси его.

— Я не могу. Я не знаю немецкого.

— По-русски. Ну!

— Силь-вестр!!! — закричала Таня. — Сильвестр… Дед, Господи. Почему… Почему…

— Он отвечает тебе. Что? Говори!

— Это особое задание… штаба… партизанского… движения…

Таня проговорила эти слова и рухнула на руки Сергею.

— Очнись… — он похлопал ее по щекам. — Он сказал тебе правду. Он не был предателем. Он был коммунистом. Чтобы поднять жителей оккупированных районов на борьбу с немцами, группа чекистов, переодевшись в форму «СС», жгла и убивала, вызывая протест и ненависть… Так просто все… Двоих-троих оставляли в живых. Они свидетельствовали потом. На языке коммунистов это называлось: «Проведение специальной операции „ненависть к врагу“».

— Зачем… Зачем ты рассказываешь… — Она заплакала.

— Ты идешь по волосу, натянутому над бездной. Открой глаза и укрепи дух. Иначе я не смогу тебе помочь…

— Ты?

— Совсем немного и нужно, девочка… — сказал он тихо. — Победи себя, и ты перейдешь мост. Помоги… — Он приподнял капитана, вышиб пробку из бутылки и, как-то очень по-особенному изогнув податливое тело, легко влил содержимое бутылки капитану в рот. То же самое проделал со старшим лейтенантом. — Принеси два костюма и мешок, если есть.

Она взяла его за руку:

— То… что я видела… Что это было?

— Это была правда.

— Гипноз?

— Это была правда.

— Тогда кто ты? На самом деле? Ты Сергей? Я иногда смотрю на тебя, и у меня меркнет в глазах. Ты похож… Я видела тебя. Видела!

— Я не причиню тебе вреда. Не бойся. — Он снова подошел к велосипеду, провел ладонью по раме и вдруг улыбнулся: — Ступай. Нужны два костюма.

В эти костюмы Сильвестра он ловко обрядил обоих боевиков. Столь же ловко запихнул в мешок их форму и оружие. В кармане форменной рубашки капитана он нашел плоскую пластмассовую коробочку. В ней было шесть красных таблеток…

— Ответ на твой вопрос… Любая судмедэкспертиза подтвердила бы твою смерть от инфаркта…

— Что теперь? — Она смотрела отрешенно и печально. — Что?

— Там, внизу, еще один. — И заметив, как она в ужасе закрыла глаза, добавил непререкаемо: — У меня нет выхода… — сказал: «у меня», потому что понял ее состояние и пожалел ее. Это странное чувство он обнаружил в себе с некоторым удивлением. — С меня не спросится, Таня… — покачал головой. — Не бойся.

— Не спросится? Почему?

— Уже близко… Ты поймешь. Потом… Иди в третий двор, там машина, заведи ее и жди, вот ключи…

— А… ты?

— Я скоро вернусь. Иди по черной лестнице. — Он вдруг замолчал: взгляд выхватил на мешке с формой какую-то несообразность, нечто такое, чего вроде бы не должно было быть…

Ткань остро приподнялась, какой-то предмет был внутри мешка или в форменных костюмах. Под недоумевающим взглядом Тани он вытряхнул из мешка содержимое и сразу же увидел колпачок шариковой авторучки — он торчал из внутреннего кармана кителя. Аккуратно вынув авторучку целиком, Сергей все понял с первого взгляда: это была портативная рация. Почему же она молчала?.. Впрочем, и здесь не было загадки. Они были уверены в себе, в легкости предстоящей работы — шли-то ведь к обыкновенной девушке, которая, конечно же, не могла оказать ни малейшего сопротивления.

— Ступай… — непререкаемо произнес он. — Машину подгони к черному входу. Иди. — Он ничего не стал объяснять. Это было еще рано.

Она ушла. Сергей дождался знакомого щелчка дверного замка и аккуратно повернул головку авторучки. Сразу же послышался взволнованный голос: «Я — третий, почему молчите, отзовитесь. Отзовитесь».

— Я — первый, — сказал Сергей: слава Богу, позывные были примитивные и присвоены только на эту «операцию». — Квартира 87, повторите.

«Восемьдесят семь, понял, иду».

Сергей открыл оба замка и встал к стене. Дверная створка должна была прикрыть его и дать свободу маневра. Послышался шум приближающегося лифта, хлопнула дверь шахты, потом торопливо застучали по плитке пола подковки на каблуках, и двери открылись.

— Ч-черт… — только и услышал Сергей.

— Документы… — Он вышел и встал прямо перед сержантом милиции, который обернулся профессионально-резко и готов был нанести удар, но слова Сергея смутили, да и опыта еще никакого не было — выпускник специального учебного заведения КГБ был хотя и отличником боевой и политической подготовки, но разве всему научишь… Это была ситуация, которая разве что в кино бывает.

— А вы… Кто такой? — почти возмутился «сержант» (на самом деле он был, конечно же, офицером). Это возмущение захлестнуло его, и коронная фраза Паниковского из «Золотого теленка» вылетела из него непроизвольно, он даже забыл на мгновение, что в двух шагах лежат на полу какие-то люди в штатском. Может быть, именно это обстоятельство и не позволило действовать сразу. Ведь он никак не мог соотнести этих «штатских» со своими старшими товарищами.

Сергей улыбнулся и ударил. Сержант отлетел к стене, сшиб велосипед и рухнул, накрывшись рамой и колесами словно одеялом.

Теперь надо было придумать, каким образом спустить их всех вниз, к машине. И что было делать с милицейским «Газиком»…

Сергей пошел на кухню. Здесь стоял старинный дубовый буфет, на полке которого поблескивал боками добрый еще десяток бутылок «Столичной». Видимо, «фронтовых друзей» было у покойного Сильвестра несчетное множество, а скорее всего — глушил он этой водкой свое дурное настроение и никому неведомые уколы не то совести, не то ее иногда всплывающего невесть откуда призрачного и невнятного подобия…

Сержант высосал бутылку даже с видимым удовольствием. Ой сопел и чмокал и хотя находился в полубессознательном состоянии — всячески способствовал усилиям Сергея.

Следовало принять решение. Сергей стащил велосипед с бесчувственного тела и повесил на место. Этот велосипед привлекал его внимание, словно он все еще был пацаном, мальчишкой и мечтал о такой привлекательной машине, о такой редкости — у кого они были, эти велосипеды, перед войной тринадцатого года…

Он словно споткнулся на этом воспоминании. «Тринадцатый» год? Да какое же он, этот год, имеет к нему, молодому человеку конца двадцатого века, отношение?

Крутанул колесо, спицы замелькали, сливаясь в серый туманный круг, сквозь пелену проступило вдруг некое пространство: сад, разбитый «регулярно», по-версальски, с открытым пространством до самого дома в два этажа, с портиком и высокой крышей. Заходящее солнце желтило верхний этаж, он красиво вписывался в бледно-голубое небо, а впереди, по самому краю сада прогуливались две женщины в длинных платьях, одна придерживала шаль на плечах, вторая поправляла волосы, у нее была высокая прическа с узлом…

Остановил колесо и в задумчивости посмотрел на лежащих. Велосипед… Тринадцатый год… Нет, здесь что-то другое, нужно только понять, уловить — ишь как улыбается юный Сильвестр, сидя на этом самом велосипеде… Потертая фотография была намертво приклеена к обоям…

Он мгновенно раздел сержанта, снял свой костюм и переоделся в форму. В его костюме сержант выглядел совсем молодо — сопляк-десятиклассник, напившийся некстати…

Забрав обе рации, Сергей спустился вниз и вышел на улицу. Стало совсем темно, это было ему на руку: мало ли что могут заметить бдительные алкоголики, — их ведь так много теперь.

Он завел «газик» и лихо подвернул к своему «жигулю». Таня стояла рядом с автомобилем, ей было плохо, ее трясло.

— Все в порядке, — Сергей хотел ее успокоить, но, увидев на нем форму, она вновь зарыдала.

— Ты… Ты сошел с ума, — губы у нее прыгали, руки тряслись, она перестала владеть собой.

— Я пришел спасти тебя. И наказать виновных, — сказал он тихо.

— Спасти… — повторила она ничего не выражающим голосом. Она не понимала — о чем он.

— От бездны, — он говорил спокойно, даже равнодушно, и она вдруг словно проснулась, глаза стали осмысленными, дрожь прошла.

— От смерти? — спросила она с недоумением.

— От бездны, — повторил он. — Смерть — это еще не бездна. Это временно.

— Как? Я не понимаю.

— Временно. Смерть и время — это одно и то же, в сущности… Слушай: смерть может перейти и в бездну. В небытие. Всегда. Вечность. Нет ничего. Никогда. Безнадежно. Но может быть и пробуждение.

— Ты сошел с ума…

— Нет. Ты виновна своей принадлежностью к палачам. Но ты достойна пробуждения. Это все. Сейчас забудь об Этом разговоре. Он еще не ко времени. И успокойся. Мы пойдем путем истины, другого нет.

Протянул «шариковую ручку»:

— Держи в руке. Это рация. Если что — скажи. У меня такая же, я услышу.

Теперь следовало спустить их по очереди вниз. Он и проделал это — свез их в лифте, открыто и в полной уверенности, что на этот раз никакой опасности не будет: все ведь давно привыкли, что милиция только тем и занята, что перетаскивает пьяных с места на место…

«Сержанта» и офицеров положили в милицейский «газик». Это тоже было совершенно обыденно и потому безопасно. Сергей носил форму «сержанта» ловко, слава Богу, она ему пришлась впору. Служебное удостоверение у него тоже было. Несоответствие звания в удостоверении и на погонах он легко бы объяснил — советский человек генетически жил в таинственном мире «операций» госбезопасности.

Сергей ехал в «газике», Таня следом, в «жигуле». Город миновали быстро и безо всяких приключений. Когда впереди замаячила у светофора последняя будка ГАИ — Сергей взял левее, ближе к ней, Таня ехала правее, скрываясь за массивным «газиком». Это у них получилось ловко, как бы само собой, гаишники не обратили на них ни малейшего внимания.

Сергей вел машину уверенно, видно было: он знает, куда ехать. Километров через пятьдесят проскочили сонный городок, а еще через двадцать оказались в небольшой деревне, скорее даже — дачном поселке, об этом свидетельствовали островерхие современные дома и дореволюционные, с башенками и балконами. На окраине поселка Сергей остановил автомобиль около глухого забора и открыл ворота. Въехал в запущенный сад. Дом был старый, без единого огонька в окнах.

— Поставь поглубже, чтобы с улицы не увидели, — сказал Сергей.

Таня двинулась — первая скорость заставляла «жигуль» шуметь, надсаживаться, это было нехорошо: могли услышать, и Сергей пожалел, что не предупредил Таню. А пассажиры чувствовали себя вполне славно. Все трое были в стельку пьяны, капитан пытался петь единственное, что всплыло в его пьяной памяти в этот момент. То была известная партийная песня «Партия — наш рулевой»: Боевик плохо знал слова, и дальше того, что «партия наша надежда…», у него не шло, эти слова он повторял с бессознательной натужностью, изредка вскрикивая: «Забыл… Товарищ генерал… Изви-ни-те…».

Вернулась Таня. Она непримиримо взглянула, сказала сухо:

— Давай сначала. Деда — убили. Но это же чепуха, фильм ужасов. Ты наломал дров и теперь втягиваешь меня в дерьмо.

— Дерьмо… — повторил он насмешливо. — Что есть дерьмо? «Туаль» — звезда. Туалет — приведение себя в звездное состояние. Но это же самое слово означает и совсем другое…

— Хватит шуток. Объясни. Я требую.

— Тексты Зои. Мне иногда кажется, что ты — это она.

— Конечно. Ты перепутал нас пять лет назад. Любил меня, а женился на ней.

— Пять лет назад меня не было.

— Что ты мелешь? Юродивый… Хотя, конечно… — Она вгляделась: — Ты постарел, я уже заметила. Пьешь не по весу, вот что.

— Как хочешь. А «он» любил тебя. И любит.

— Он? — повторила Таня с усмешкой. — Ай, как славно! Мы о себе говорим в третьем лице. Ну, что ж… Я понимаю. Тогда «она» просто обязана все простить любимому… И «он» — тоже.

— Его прощение бессмысленно. Его это не интересует. А я… Я пришел спасти тебя. От твоего прошлого. От крови, которая в тебе.

— Можно подумать, что в твоих… Прости: в «его» жилах течет вода.

— В его жилах течет нормальная кровь. А в моих… Тебе все равно.

— Конечно. Человеколюбивый Санта-Клаус, Дед Мороз, зайчик из кровавой вонючей скотобойни!

— Скотобойни?

— Перебиты миллионы безропотных скотов, вот в чем дело.

— Таня, народ растерзан, уничтожен, зачем ты…

— Народ? — вскричала она, задыхаясь. — Богоносец! Творец! Ваятель! Безропотно сошедший в ад! Целовавший и целующий эту сволочь взасос!

Он усмехнулся:

— Ты говоришь, будто ты еврейка. Мне «объяснили» в парткоме… «Евреи — инородное тело в России».

— Патриот… — процедила она презрительно. — Может, ты — член Союза русского народа?

— Пустое… — произнес он безразлично. — Чушь…

Тьма настигла его, это часто бывало с ним, и это означало, что он увидит…

То был темный зал, фриз на стенах тянулся переплетением алых знамен, светлый кристалл — прозрачный и загадочный, стоял на постаменте посредине, он светился, внутри неподвижно лежал человек с бородкой, бессильно выпростав руки из-под покрывала.

Стояли люди с винтовками, в фуражках с голубым верхом. Прохаживался старший с кобурой нагана на ремне, и бесшумно обтекали прозрачный саркофаг толпы людей. Странность была только в том, что по вполне реальному каменному настилу мимо такого же реального гроба текли призраки. Все они были серого цвета — в отличие от полнокровного покойника и такой же полнокровной охраны, а когда старший двинулся вокруг саркофага — наверное, с целью обыкновенной служебной проверки «объекта», — случилось и совсем нечто нереальное и невозможное: старший — живой, розовый, бодрый, — проходил сквозь людей легко, без усилий, словно нож сквозь масло, или даже точнее: сквозь пыль.

— Лагерная пыль… — тихо сказал Сергей.

…Всех троих по очереди внесли в комнату и уложили на пол. Таня зябко ежилась, укутываясь в шаль; Сергей решил было зажечь огонь в камине — вон он, этот камин, но раздумал: отблеск мог привлечь внимание.

А за окном стояла полная луна, освещая комнату неверным невсамделишным светом, «чекисты» в этом рассеянном свете казались черными колодами — без малейших признаков жизни.

— Только два алгоритма, — сказал Сергей. — : Мы сейчас отсюда уедем. Эти трое придут в себя под утро, наверное… Кстати, — посмотрел на часы, — ждать уже совсем недолго. Будет поиск, его организуют сразу же. И поскольку все трое хорошо меня рассмотрели — «робот» получится безукоризненно похожим. Как брат-близнец. Потом найдут тебя. Финал очевиден. Или объяснить?

— А если второй?

— Еще не все. Если мы поступим так, как я рассказал — мы умрем… Да, именно мы: я и ты — праведно. На нас не будет крови.

— Ты издеваешься! Какая кровь? Кто прольет ее?

— Бессмысленный вопрос. Вот Зоя — та всегда по существу…

— Недолго ждать. Встретишься и насладишься.

— Вопросами? Я устал от вопросов, Таня… — сказал он грустно.

— На интеллигентной девочке надобно было жениться, мой милый…

— Ты даже не подозреваешь, как ты права… А теперь — второй. Мы отведем их в сад — минут через пятнадцать они пойдут. Ножками. В доме есть две старые лопаты и сломанный напильник. Наточим. Ямы выйдут глубокими, с ровными краями.

— Убить? Нет…

— Засыпем живыми…

— Ты сумасшедший. Никогда!

— Есть таблетки… Засыпем, когда умрут.

— Послушай… Я читала… Нужно любить врагов.

— Хорошо. Будем любить. Значит — первый?

— Нет…

— На этой даче жили бомжи. Теперь здесь пусто, и значит — безопасно… Закопаем в саду, поглубже, их никто никогда не найдет. Ты пока поживешь у моих друзей, это надежно. — Вытащил из карманов служебные удостоверения и пластиковые карточки, разложил и долго объяснял значение компостеров и цифр, перфорации.

— Зачем же работникам КГБ удостоверение милиции? — Таня была ошеломлена.

— Эти документы — так называемые прикрытия. Госбезопасность работает под милицию, милиция — под государственных служащих из жэка или еще откуда-нибудь. Конспирация… Что ты решаешь?

— Я не знаю…

— Таня… Они из разведки, ПГУ. Там есть «тринадцатый» отдел — специальных операций. Убийств, попросту… Разведке понадобились монеты твоего деда.

— Глупости, чушь! Есть Исторический музей, Эрмитаж, там в запасниках что угодно! Наконец — аукционы.

— Если бы такие монеты продавались на аукционах, человек, понадобившийся ПГУ, сам бы купил их, и не было бы нужды в такой сложной операции.

— Зачем он понадобился? Зачем? И монеты… Сергей, это все похоже на детскую сказку, понимаешь!

— Как тебе сказать… Представь: премьер-министр, руководитель военной технологии, еще кто-то, допущенный к самым тяжким декретам государства, страстный, полоумный нумизмат? Как к нему подступиться?

— Зачем? Зачем к нему «подступаться», Господи!

— Это понятно. Технологии будущего. Они позволяют владеть миром. А это затаенная, стыдная мечта коммунистов… Неотразимое оружие! Весь мир марширует и поет «Партия — наш рулевой!» — представляешь?

— Это похоже на фарс.

— С 25 октября в стране кровавый фарс.

— И это говоришь ты. Сотрудник КГБ…

— Время все расставит по местам. И тогда обнаружится истина. Пойми: нумизматика — это страсть. А за страсть отдают и даже продают все: родину, отца, мать…

— И ты бы… отдал?

— Ты очень красива…

— Ты признаешься в любви?

— А как же… Зоя? — страдальчески усмехнулся он. — С ней-то как быть, Татьяна Ивановна…

— Мне нечего сказать. Делай, как знаешь…

— Ты все же не поняла: возник интерес к тебе. У них что-то не сложилось. Что-то не то. С монетами… Тебя убьют, Таня, — сто из ста.

…Когда землю разровняли и сверху насыпали мусор — листья, сухие ветки, — Сергей сказал:

— Опасность есть. Собаки. Яма не глубока… Служебные собаки.

— А я и не сомневаюсь, что у нас с тобой — только отсрочка. Все найдут.

Он покачал головой:

— Миф, один из многих. Серьезно совершенные преступления не раскрываются. Ни милиция, ни КГБ не умеют, понимаешь?

— Мы совершили преступление серьезно. Нас не найдут. Ура…

— Ты знаешь, что такое КГБ? По сути? Преступная организация, которая рвется к мировому господству. Империя зла. Сборище завистливых, ущербных, глубоко закомплексованных обожателей девочек и мальчиков, водки, наркотиков и гнусности, с помощью которой они реанимируют свою и партийную власть — всеми способами, какие только придумал извращенный мозг палачей и убийц. Отравителей и лжесвидетелей. Клятвопреступников и извращенцев.

…Нужно было уничтожить или надежно спрятать милицейский «газик». Он сказал об этом Тане — возможно, надеялся, что она знает этот пригород лучше, нежели он сам? Или стремился втянуть ее в «работу» и отвлечь от дурных предчувствий?

Пригорода она не знала и посоветовать не смогла ничего. Только выразила сомнение: ликвидировать бесследно такую большую «улику» вряд ли удастся…

— Поехали, — сказал он уверенно. — Я знаю, как поступить.

В город они вернулись глубокой ночью. Фонари были притушены, общественный транспорт давно затих, даже прохожих не было. При въезде на мост, соединявший две части города одним километровым пролетом, Сергей остановил «газик» и подошел к «жигулю».

— Таня, впереди все видно. Сзади горка и небольшой изгиб… Езжай назад и если заметишь приближающихся людей или автомобиль — мигни фарами.

— А… ты? — Он понял, что ей страшно оставаться одной, уезжать…

— Не бойся, — ободрил ее так, как приводили в чувство его самого, много-много лет назад. Он даже не знал — сколько именно.

Таня уехала и мигнула фарами дважды в знак того, что она на месте. Впереди тоже было чисто. Сергей завел «газик», включил первую скорость и стал разгоняться поперек моста — от правого края к левому. Включил вторую, автомобиль пошел резвее, когда же левое переднее вскочило на довольно высокий поребрик — выпрыгнул.

Автомобиль влез вторым колесом, потом — обоими задними, вот и бампер слегка ударил решетчатую ограду. «Газик» приостановился на мгновение и рухнул вниз, переворачиваясь на лету…

Подъехала Таня, он сел рядом с нею, вытирая со лба вдруг выступивший пот.

— Но это же глупо! — страдая начала она. — Они же мгновенно поймут, что автомобиль на малой скорости пробил ограждение, трупа или трупов не найдут, и сразу станет ясно: кто-то уничтожал следы, улики!

— Ты трогай… — мягко посоветовал он. — А то — неровен час — наедет кто-никто… Значит, так: да, на небольшой скорости. Но почему «кто-то», как ты говоришь, а не любезная троица? Трупов не найдут — тоже верно. Но пока не найдут — подозревать некого. Течение здесь мощное, могло ведь и унести всех троих. Бог весть куда, не так ли? Они, конечно же, станут искать тебя — но тщетно. Они проникнут в твой дом — и что же? То, что они ищут, — очень и очень близко. Но Господь не сподобит их, потому что они мастера простых решений и работы без усилий. То же, что им предстоит разрешить теперь, — не по уму им…

— Ты так презираешь своих товарищей… — сказала не столько с укоризной, сколько с издевкой, он понял.

— Они не товарищи мне. И я им — тоже. Мы находимся в разных измерениях.

— Это в том смысле, что ты тяжел нравственностью, а они, бедолаги, легче пуха? — Таня продолжала иронизировать.

— Это в том смысле, что я недосягаем для них. Я ни для кого недосягаем.

— Не мели. Я сижу рядом с тобой, вот он — ты, — она тронула его за руку и рассмеялась.

— Кто знает… — произнес он загадочно.

Они поднимались по лестнице дома, в котором жили друзья Сергея. Эти люди должны были приютить Таню.

Все было обыденно здесь и вроде бы привычно, но неуловимые признаки чего-то совершенно, вроде бы, невозможного — в разрушительном бытии конца двадцатого века — удивляли, привлекали внимание. Таня остановилась у окна — оно выходило в нормальный вонючий и грязный двор, и невольно рука потянулась к латунной задвижке с красиво изогнутым цветком-рукояткой. Тронула ее, и рама плавно открылась. Это было совершенно невозможно, и Таня изумленно оглянулась на своего спутника.

Но Сергей стоял за ее спиной невозмутимо, со скучающим лицом, всем своим видом показывая, что незачем обращать внимание на подобные мелочи. Но вряд ли то были мелочи. Тяга задвижки — из латуни, причем начищенной. На решетке, ограждающей лестничные пролеты, — утомленные тюльпаны, а на площадках — античный меандр и орнаментальные композиции из метлахской плитки.

— Все это какое-то новое… — с недоумением сказала Таня, и Сергей насмешливо улыбнулся:

— Дом построен совсем недавно…

— Когда же?

— Недавно. — Он поднимался не оглядываясь, как бы давая понять, что не намерен отвечать.

И двери в квартиру были на удивление. Они даже напоминали чем-то двери Анастасии Петровны, разница же заключалась в том, что те, в 87-й квартире, жили в ногу со временем, эти же словно вторглись в реальный мир из далекого прошлого: нетронутое красное дерево, звонок с флажком, табличка с вырезанной гравером надписью: «Приютъ».

— Это… фамилия? — Таня была смущена.

— Это для уставших. И ищущих отдохновения. — Сергей позвонил.

Раздался мелодичный звон, фраза знакомого романса, кажется, то было «Утро туманное, утро седое…». Двери открылись, на пороге стояла женщина лет тридцати; заметно длинная шея и покатые плечи под длинным халатом с птицами, серьги в ушах и тщательно уложенные волосы — непривычно… И потому, что высокие укладки давным-давно перестали носить, но главным образом из-за того, что прическа эта с партийной парикмахерской не имела ничего общего. Она была ближе к одному из женских портретов работы Валентина Серова…

— Сергей Николаевич? — произнесла она с любезной простотой. — Милости прошу. — И, улыбнувшись Тане: — Проходите, я рада. Вы, я думаю, Татьяна Ивановна? Меня зовут Евгения Сергеевна. Столовая здесь, — она милым жестом указала на стеклянную дверь. — Сейчас я сварю кофе. Прислугу я отпустила — так просил Сергей Николаевич. — Она ушла, послышался звон посуды.

— Прислугу?! — Таня ошеломленно повернулась к Сергею. — Как это?

— Евгения Сергеевна имела в виду домработницу… — несколько смущенно объяснил Сергей.

— А у кого они есть сейчас? — наступала Таня. — У членов Политбюро? Балаган какой-то… В чем дело? И не морочь мне голову.

Появилась Евгения Сергеевна. На ней было легкое утреннее платье, сверкающая брошь с огромным камнем оттеняла белизну кожи, на руке высверкивал золотой браслет в виде змеи, голова у змеи была изумрудная.

Таня не сводила глаз с руки и груди Евгении Сергеевны. Та заметила:

— Красивые вещи. Мастер Лунгстрем — это от Фаберже. Прошу вас…

В столовую она вошла первой. Приборы были расставлены — кофейник с розой и такие же чашки, серебро. Сели. Сергей умело — будто всю жизнь делал это — подвинул стулья дамам, потом сел сам. С улыбкой и очень изящно Евгения Сергеевна разлила кофе по чашкам и прихлебнула из своей коротким неслышным глотком.

— Прелестный кофе! — произнесла она восторженно. — Настоящий «Мокко»!

Таня попробовала, кофе и в самом деле был очень вкусным.

— Я запиваю водой, — улыбнулась Евгения Сергеевна. — Очень крепкий.

— Забавно, — сказала Таня. — Но зачем? Пропадает вкус.

— Ну, что вы… — Евгения Сергеевна снисходительно покачала головой. — Вкус только обостряется. И аромат… — она вздохнула.

— Словно театральная декорация, — Таня посмотрела по сторонам.

Сергей и хозяйка переглянулись.

— Былое здесь сохранено в неприкосновенности, — задумчиво объяснил Сергей. — Прошу прощения, я должен идти.

— Я покажу Татьяне Ивановне ее комнату, — хозяйка скрылась за боковыми дверьми, приглашая Таню следовать за собой мягким, едва заметным жестом.

— И вот именно здесь меня не найдут? — с вызовом и обидой спросила Таня.

— Да. Ты можешь быть совершенно спокойна.

— Я не верю. Такой заметный дом. И квартира… Пень на пожаре.

— Ты ошибаешься.

— Но почему, почему, в самом деле? Я… Я требую объяснений!

— Потому что ничего этого на самом деле нет. Не пугайся. И до встречи, — он церемонно поклонился и ушел, аккуратно затворив за собой дверь.

«Что за странная манера… — думала между тем Таня, прислушиваясь к удаляющимся шагам. — Малопонятные фразы, туманные намеки, похожие на бессмыслицу. И угораздило же деда так вляпаться…» — куда именно — она не успела сообразить: бесшумно вошла хозяйка.

— Милая Таня, — сказала Евгения Сергеевна, — вам не следует принимать так близко к сердцу намеки нашего общего друга. Настанет час — он действительно близок, — и все благополучно разрешится. Мы расстанемся, а это жаль, потому что вы понравились мне, я даже успела полюбить вас.

— Интересно, за что… — недоверчиво хмыкнула Таня, но Евгения Сергеевна не обратила ни малейшего внимания на некоторую Танину агрессивность и тихо сказала:

— Я тогда — много-много лет тому назад — была решительно уверена, что все кончено. Крах был столь грозен, всеобъемлющ и безнадежен, что… — она махнула рукой. — Но вот Сергей Николаевич рассказал мне о вас… — Она замолчала. — Знаете, наша встреча совершенно невозможна, но она состоялась, как странно… Неизменно милосердие Господне, и неисповедимы Его пути…

— Сергей… Собственно, кто он вам? — Таня спросила о самом главном. Эта женщина мешала ей и волновала ее, она чувствовала угрозу, и, словно поняв опасения Тани, Евгения Сергеевна мягко улыбнулась:

— Совсем не то, что вы могли подумать… Я много старше и вообще… Нас связывали когда-то родственные отношения…

— Какие? И это неправда, вы не старше! Почему вы все время говорите загадками?

— Потому что прикосновение к истине — одно лишь прикосновение — убивает… Наберитесь терпения. Все разрешится само собой.

Сергей между тем уже звонил в двери квартиры № 87. Звонок здесь был дребезжащий, растресканный какой-то, за долгие годы тьмы устали не только люди…

«Кто там?» — послышался из-за дверей традиционный вопрос, и Сергей мрачно отозвался: — Телефонная станция, прошу извинить.

Она открыла, высокая, стройная не по возрасту, с блеклыми остатками былой красоты. Правда, засаленный и рваный махровый халат придавал ей облик бабы-яги, но она держалась независимо и даже гордо.

— С телефонной станции, говорите? Я не вызывала.

— Проверка. — Сергей прошел в квартиру. — Вы меня не узнаете? Мы с вами виделись когда-то.

— Не говорите чепухи, молодой человек. И что вам угодно — на самом деле? Если вы грабитель — взять у меня нечего.

— Сейчас — да. А когда-то…

— Что? — она отступила к стене, прижав иссохшие руки к груди. — Что значит «когда-то»? Извольте отвечать!

— Будет лучше, если вы выслушаете меня, — толкнул двери. — Кабинет? Вашего батюшки… Садитесь. — Он подал пример, усевшись спиной к окнам.

— Не хотите, чтобы я вас рассматривала… Хорошо-с. Кто вы? Что вам угодно? Где и когда мы виделись?

— Моя фамилия вам ровным счетом ничего не скажет. Впрочем… — он включил настольную лампу и поднес ее к своему лицу.

— Нет… — она откачнулась. — Нет… Не может быть…

— Все может… — погасил лампу, достал и раскрыл удостоверение: — Я из Комитета госбезопасности.

— Позвольте… Но Иван Александрович — из милиции. И он обещал мне честным словом офицера… Фантасмагория какая-то…

— Не верьте честным словам офицеров милиции. Он соврал.

— Но я помогала бороться с валютчиками! Я… как это? «Выходила на связь» — вот! Только в очень значимых случаях! Он что же — передает меня вам? Решительно не желаю иметь дело с НКВД! Не хочу! Понимаете, я не хочу попадать туда, откуда нельзя вернуться! А вы — именно оттуда!

— Угадали. Я оттуда, куда никто не хочет попасть. И откуда нельзя вернуться. Оставим это. Иван Александрович из ПГУ.

— «ПГУ»? Не знаю…

— Это политическая разведка.

— Боже мой… — заплакала она, по-детски размазывая лицо кулачком. Слез не было — от старости или выплакала все… — Это ужас! Я не желаю сотрудничать с вами! Нет!

— Вы уже сотрудничаете. Тихо! Взрослый человек, одной ногой в раю, а туда же… Ладно. Пунктирно о деле. Вы пришли на кладбище…

— Но ведь это был Пыжов! Насильник! Подонок! Вымогатель! Я тогда, в лагере, поклялась, что если доживу — плюну в его мертвую рожу!

— Вы были его осведомителем в лагере… — тихо сказал Сергей. — Он заставил вас выявлять зэков, у которых — по случаю или по прошлому образу жизни — могли быть дорогостоящие коллекционные монеты. Просто золотые монеты. Вы выявляли также и тех, чьи родственники или близкие друзья владели коллекциями нумизматики…

Он говорил и проваливался в ночь. Все расплывалось, исчезало и таяло, Анастасия Петровна смотрела на него в упор, и с ее морщинистым лицом происходила какая-то метаморфоза…

Даже ватник и ватные брюки, заправленные в «кирзуху», сидели на ней великолепно. Из под шапки-ушанки выбивалась белокурая прядь, синие глаза сияли — не зэчка ничтожная, параша, бикса, «давалка», а красивая женщина, актриса в каком-нибудь агитационно-пропагандистском фильме — «Заключенные» или «Путевка в жизнь»…

Она шла в колонне разухабисто ругающихся баб и откликалась матом на скабрезные шутки мужичья — из мужской части лагеря. Те стояли у колючки, это даже не считалось зоной, вохровцев здесь не было. По ночам и мужчины — чаще, и женщины — реже, подкапывались под проволоку и сливались в экстазе. Пыжов не слишком препятствовал такому естественному общению — удовлетворившиеся зэки были менее агрессивны и более послушны, пребывание же начальника лагеря в должности напрямую увязывалось руководством УНКВД с «закрытием процентовки». К лету сюда ждали — был такой слух — самых высоких гостей…

Пыжов умел себя показать, преподнести, начальство ему верило и даже ставило в пример: все у него в порядке, повторных сроков практически нет, применения оружия — тоже, покой и тишина. По молчаливому сговору, даже внутрилагерная агентура на проверочных «встречах» с руководством лагерных «оперативно-чекистских органов» Пыжова не продавала. «Григорич» нащупал самую большую слабину человеческую…

Настя была у него в девках. Поблажек (кроме бани после бурных половых актов — банька топилась загодя, дни и часы жарких встреч были известны как жесткий график встреч с агентами) ей не давалось никаких, разве что одежонка была получше и по росту. (Сильвестр терпеть не мог вахлацкого внешнего вида любимых.) Взамен только одно: информация. У кого — в мужском или женском лагере — есть монеты. У кого из родственников, оставшихся на свободе, или друзей, даже просто знакомых — они есть.

— Был вечер, я шла на обычную нашу встречу — у него, кроме чисто служебных помещений, был еще уютный барак — спальня там стояла настоящая, с бельем кружевным, атласными одеялами, в соседней комнате даже душ горячий. Иногда ему нравилось смотреть, как я раздеваюсь, — в такие минуты он преображался: лицо другое, руки сильные, ловкие… Он говорил: «Марш в душ!» — Анастасия рассказывала взахлеб, словно сказку — прекрасную и исчезнувшую бесследно. Едва ли она помнила тот миг, в котором соединились явь и сон, далекое прошлое и настоящее.

— Откуда он взял мебель?

— Спальня эта принадлежала одному молодому человеку, дворянину, кажется… Он был — этот дворянин — заключен в наш лагерь, за участие в гражданской войне… У них там целая компания была. — Она замолчала, сумасшедшая улыбка змеилась по тонким губам.

Она стояла под душем и терла себя мочалкой, по лицу текла вода, мыльная пена слетала, освобождая изогнутую спину и бедра, словно сошедшие с игривой картинки XIX века…

Вошел Пыжов, он был в тюрбане из махрового полотенца, лицо у него светилось восторгом и предвкушением сладких объятий Анастасии. Мощная грудь обильно заросла курчавым волосом, набедренная повязка едва держалась, готовая вот-вот упасть под напором естества, он цепко схватил Анастасию сзади, и они сплелись с диким криком словно электрический провод далекого прошлого…

«А-аа!» — вопил Пыжов. «О-оо…» — вторила она. И сливались голоса в звероподобном рычании.

— Товарисс начальник, товарисс начальник, — вторглось, разрушая восторг, из-за дверей. — Товарисс Запорожец, значит, на проводе! График выполнения, значит…

Она словно выплыла из сна, продолжая мычать и пристанывать, потом открыла глаза и посмотрела на Сергея.

— Это было нечто… — пришла в себя. — Вы давеча сказали, что…

— Нет, — улыбнулся. — Это вы упомянули. Молодого дворянина.

— Что-то неуловимое… — кивнула она. — Дворянин… Ах, право… Какое было время… Созидание! Перековка! Заключенные получали ордена! Когда еще их награждала родина, а?

— Вы шли по мосткам… — тихо начал Сергей. — Тишина опустилась над лагерем, кто-то играл на гитаре…

Гитара звучала близко, явственно, чей-то хрипловатый голос со страстью и надеждой вторил аккордам: «Как бы ни был мой приговор строг, я вернусь на любимый порог и, тоскуя по ласкам твоим, я в окно постучу…»

То было лето, Анастасия шла по мосткам в платье — редкое счастье, Пыжов бывал непредсказуем иногда, а в открытые ворота, окруженные конвоем и ярящимися овчарками, входила колонна вновь прибывших. Они шли вдоль разделительного забора, охрана подгоняла, начальник приказал: «Песню!» — и тогда послышался молодой голос:

— Пусть кашей родины названье — лишь устаревший звук пустой…

Пусть отдана на поруганье! Разбита хамскою пятой…

И сразу побежали конвойные, грохнул выстрел. «Ложись!» — диким голосом заорал начальник, заключенные попадали лицом вниз, конвойные начали их бить…

А солист висел на проволоке с разбитым лицом и смотрел, смотрел на Настю — она стояла с другой стороны, конвойные знали, кто она, и не прогоняли, а начальник бил певца рукояткой нагана по почкам и матерился, давясь слюной. Все же это был Сергей — даже сквозь небытийный сон она не могла отделаться от этой мысли.

— Нет… — сказала Анастасия. — Этого не может быть. Я вначале почувствовала тихое помешательство, но вот теперь я поняла: че-пу-ха!

Он смотрел на нее странным, тяжелым, немигающим взглядом.

— Конечно… — кивнул насмешливо. — И что же было потом?

— За день до смерти Пыжова я провела весь день около его дома. Я ждала, пока уйдет его внучка или дочка — я не знаю… Я ему сказала: покайся, ибо близко царствие небедное! Он взял меня за нос и вывел на лестничную площадку. Мне было очень больно. Сволочь…

— Он напрасно не поверил вам.

— В каком смысле?

— По поводу царствия небесного. Случаются странные, необъяснимые вещи, которые ум низменный, неразвитый, неверующий не в состоянии объяснить. Итак: коллекция Пыжова — дело ваших рук.

— Дело прошлое… Да.

— Прощайте, в ваши двери уже стучат.

— Я не слышу стука?

— Я слышу, — улыбнулся Сергей. — Мы вряд ли увидимся…

Он скрылся за дверьми, она прислушивалась к его шагам, в ее глазах читалось напряжение, она силилась понять невнятную, загадочную речь и не могла.

— Не увидимся, говоришь… — сняла трубку телефона, и, дождавшись щелчка входных дверей — это ушел Сергей, набрала номер и, прикурив, жадно затянулась «беломором». Пачка у нее была Бог весть какой давности: с одноцветным серо-голубым рисунком.

Щелкнуло, на другом конце сняли трубку:

«Я слушаю».

— Иван Александрович мне нужен.

«Вы?..»

— Да-да, я его родственница. По женской линии. Он ждет.

«Он уехал к вам», — невидимый собеседник положил трубку.

Анастасия улыбнулась:

— Чудно! — заглянула в зеркало, подвела губы и, закружившись по комнате — это у нее выходило легко, свободно и очень молодо, — запела густым басом: — Все мечты сбываются, товарищ!

Между тем Сергей сидел в своей машине и ждал. Фраза, оброненная при расставании: «В ваши двери уже стучат», такая вроде бы простая и в то же время — загадочная, занимала его не меньше, нежели Анастасию. «Почему я это сказал… — он чувствовал, ощущал всем своим существом, что сказанное имело под собой почву, он хотел понять — какую. — Я не уезжаю. Значит — к ней кто-то должен приехать. Этот „кто-то“ — уже в пути». — Разрозненные слова складывались в непреложный вердикт: дни Анастасии сочтены…

Включил радио, звучный баритон уверял себя и всех остальных, что у советской власти — сила велика, в это время у подъезда Анастасии, на другой стороне улицы, затормозила черная «Волга» с антенной радиотелефона, и человек в добротном сером костюме исчез в дверях.

«Бедная баба… — стучало в голове у Сергея, — вершится суд Божий. Судьба…» — Он стал смотреть на шофера.

Тот — как, впрочем, и все ему подобные шоферы — тоже был в добротном сером костюме, так что если бы Иван Александрович (в том, что это был именно «Иван Александрович» — Сергей ни на мгновение не сомневался) поменялся местами со своим водителем, то ничего бы особенного и не произошло: оба в добротных серых костюмах, у обоих упитанные (все же закрытый распределитель что-нибудь да значит!) лица, и рост, можно сказать, одинаковый, — воистину: незаменимых людей нет! Кто не понял эту простую истину — тому не по пути с Советами…

Шофер закурил (Сергей видел, что в руке у автомедона была пачка «Мальборо») и зачем-то включил двигатель. Впрочем, Сергей сразу же понял: наготове, наготове надобно быть, когда осуществляется такое дело. Мокрое, в просторечии.

Выхлоп у «Волги» был необычный — это Сергей заметил еще в тот момент, когда черный автомобиль тормозил. И это означало, что под капотом скрывается не слабенький волговский двигатель, а спецмотор правительственного ЗИЛа или «Чайки» — на крайний случай. На «жигуле» такой не догнать…

Шофер между тем вовсю дымил, стекло со стороны тротуара у «Волги» было опущено, и, видимо, этого было мало, и владелец серого добротного костюма опустил второе стекло — со стороны проезжей части.

— Дай-ка прикурить, — подошел Сергей, протягивая руку с сигаретой.

Но шофер не изъявил ни малейшего желания выполнить просьбу. Он лениво потянулся к стеклу — чтобы поднять его. Вышколенный водитель спецмашины из совершенно специального ведомства…

И в этот момент Сергей рванул дверь автомобиля и вышвырнул шофера на асфальт. Рискованно, но прохожих не было, такая тихая улочка попалась. А может, накрапывал дождик, и все попрятались.

Надо отдать должное серокостюмному — он поднялся сразу. Взлетел, словно отпущенная пружина. Видимо, и любил, и не пропускал занятия рукопашным боем. Молча, свирепо он помчался за Сергеем, выбрасывая ноги, как рысак хорошей породы.

Сергей бежал перед ним, шагах в трех, было важно создать и удерживать иллюзию, что вот-вот, сейчас…

И шофер, как и всякий человек, абсолютно уверенный в своей силе и сноровке, попался. Влетели во двор, он был узок и пуст — то ли Сергею везло, то ли ситуация складывалась под воздействием иных сил, — Сергей мгновенно остановился и повернулся, шофер налетел на него как таран и… рухнул недвижим. Посторонний наблюдатель — будь он здесь — никогда бы не заметил, что же, собственно, произошло…

Прислонил неудачника спиной к кирпичной стене и ушел. «Волга» по-прежнему стояла у парадного, никого не было, видимо, Иван Александрович еще не справился со своим тонким делом.

Но времени для того, что задумал сделать Сергей, оставалось мало, может, всего минута.

Подошел к автомобилю, без видимого усилия оторвал трубку радиотелефона и, насвистывая «Я люблю тебя, жизнь», возвратился в свой «жигуль». Теперь следовало дождаться «самого». Он и появился, и, что было невероятно странно, напевал слова той же самой песенки, только другой куплет. Он пел про вершину любви и «это чудо великое — дети». Окончание выходило особенно проникновенно и искренне.

Сел в машину и сразу же узрел следы погрома. Даже на расстоянии видел Сергей его вылезшие из орбит глаза и искривленный страданием рот с губами… Хотя у Ивана Александровича губ не было; эта его физиологическая особенность позволила некогда — будучи в должности офицера безопасности посольства в одной дружественной негрореспублике, разоблачить измену первого секретаря. На допросе тот увидел губы Ивана Александровича и упал как подкошенный. Тело привезли на родину в цинковом гробу…

И в это время появился растерзанный шофер. Он прошел рядом с машиной Сергея, не обратив на нее и на самого Сергея ни малейшего внимания. Он видел только «шефа», пребывавшего в состоянии более чем реактивном. Возмездие — вот что угнетало раззяву…

А Иван Александрович смотрел с мистическим ужасом в глазах, было такое ощущение, что восстал сам Берия и явился на тихую улочку грозным призраком ссылки, высылки и полного стирания в порошок.

— Он едва не убил меня… — скулил шофер.

— Что ты мелешь?! У тебя «черный пояс»!

— Какой там… Рок танцуют, сволочи, вот в чем дело!

— Ладно, поехали.

— Совсем народ свели с ума. Разлагают народ. Музыка, то, се… Еврейские штучки…

— Это так, но вслух у нас об этом говорить не принято. Запомни. Ты понесешь. По всей строгости кодекса офицерской чести. И «Положения» о прохождении службы.

Оки уехали, Сергей же двинулся в сторону прямо противоположную.

Он знал этот город. Словно из предутреннего сна возникал он перед изумленным взором, взрывая горькую память динамитом отчаяния и боли…

Как же славно было здесь, на тихих прямых улицах, по которым «далеко было видно» — он помнил эту фразу великого писателя. Золотые купола стояли над миром сущим, они были видны за сто верст, и малиновый звон колоколов с серебром тоже был слышен издалека; тянулись обозы, магазины, и лавки ломились от снеди и товаров, и было будущее…

Он знал этот город лучше Ивана Александровича, потому что тот был иваном, не помнящим родства, как все они, впрочем; поэтому к мосту с фонарями и пилонами приехал на несколько минут раньше и с противоположной стороны — так он задумал и намеревался выполнить, не дрогнув.

Встал при повороте на мост. У него еще оставалось время, чтобы оценить мастерское литье государственных орлов, кои поддерживали гранит, и успокаивающий ритм фонарей, исчезающих на той, изначальной, стороне…

Но вот среди автомобилей, мчавшихся навстречу, показалась черная «Волга». «Ужо тебе…» — сквозь зубы произнес Сергей и резко взял с места.

«Волга» летела, презирая все правила, от нее шарахались, и тогда она издавала мерзкий звук «оперативного» сигнала — сирены. Ее пропускали, и Сергей словно видел матерящиеся рты таксистов и прочих обыкновенных водителей.

Автомобили сближались, в тот момент, когда до «Волги», наискосок, оставалось метров пятнадцать — двадцать, Сергей крутанул руль влево и прибавил газ. «Жигуль» выглядел со стороны нелепо, он мчался словно потерял управление, и водитель не в силах был что-либо изменить.

Все ближе и ближе; завизжали тормоза; Сергей увидел распяленный рот шофера — тот орал, и глаза у него будто повисли на ниточках, Иван Александрович крестился часто, но неверно: слева направо, по-католически. Впрочем, кто знает? Может быть, во время пребывания в негрореспублике, где все были либо язычниками, либо католиками, он тайно принял католицизм, намереваясь изменить родной партии и лично… Впрочем, трудно теперь вспомнить, кто тогда был «лично».

Водителей — в том числе и «органов» — подводят нервы. Сдали нервы — и пиши пропало… Несут на подушечках ордена за верную службу партии, или ничего не несут — не все же, в конце концов, служат родной партии «верно»?

Пытаясь любой ценой не допустить столкновения и сохранить редкостную технику — мотор ЗИЛа, остатки радиотелефона, бортовой компьютер (был и такой), «черный пояс» резко взял вправо и…

«Волга» долбанула по литой решетке со львами и цветами, пробила ее (в веке XIX решетки на мостах ставили в расчете на норовистых лошадей, не более) и плавно ухнула с пятнадцатиметровой высоты в серые волны реки. Раздался всплеск, и черная крыша медленно скрылась под водой. Еще через мгновение смачно лопнул воздушный пузырь — все было кончено…

А пока водители грудились у пробитой решетки (любопытен русский человек, да и не только русский), Сергея и след простыл. Но каким-то непостижимым образом он еще успел услышать, как кто-то сказал со злым восторгом: «Под панфары». Эта идиома принадлежала известному артисту и была произнесена в недавно закончившейся телеконструкции.

Тяготило ли его содеянное? Все же, как ни крути, ушли в заоблачный плес два человека. Имел ли он право вынести приговор и исполнить его?..

Кто знает… Вопрос этот мучил одного неприкаянного — в веке XIX. Тварь я дрожащая, — вопрошал, — или право имею? Да не имел он права. И сам понимал: кто «имеет» — не спрашивает.

Ничто не отягчало совести. Ничто. Исчезли два служителя самой кровавой в истории человечества диктатуры, отнюдь не формально принадлежавшие к ней. Кому-то еще только предстояло узнать судьбу Анастасии. А Сергей уже знал… Конечно, и сама старушка с младых ногтей погрязла в обслуживании преступных интересов пресловутой диктатуры, но не по доброй воле стала она пособницей. Да ведь и крови человеческой на ней не было.

Эти же пришли на кровавый шабаш по убеждению, сознавая себя избранными, вершителями судеб, ассенизаторами и водовозами, революцией мобилизованными и призванными — по слову лучшего поэта… Они, как и все «сотрудники» (гнусное словечко… До революции так называли охранники своих секретных агентов), прошли тройную проверку связей, их характера, и мелькни на их родословном древе чуждый элемент — судимый, «бывший» или, не дай Бог, — еврей, — не видать им ничего…

Они достойны кары. И Сергей совершил ее. Он, конечно же, был не простым человеком. И, может быть, не просто человеком — кто знает? Но Совестью он обладал в любом случае. Совесть есть общее Бога и человека.

Он увидел вывеску: «Ремонт двигателей. Кузовные работы. Малярка» — это было какое-то автопредприятие, во дворе стояли разбитые грузовики, гора покрышек и огромный чан с отработанным маслом. Судя по всему — здесь не процветали.

В гараже парень лет тридцати лениво доворачивал гайку в колесе старой «Волги». Хмуро посмотрев на Сергея, спросил:

— Чего?

— Бамперы нужно поменять. Передний и задний.

— А они у меня есть?

— У меня есть. Деньги. Цена двойная. Работа — отдельно. Тоже вдвойне.

— А ты не знаешь, сколько я спрошу… — насмешливо прищурился парень.

— Это все равно. Оба бампера должны стоять через двадцать минут. Старые я заберу с собой. Откуда позвонить?

— Вон, каморка, там городской. А где машина?

— Во дворе. — Сергей пошел звонить.

Евгения Сергеевна ответила сразу. Все было совершенно замечательно, Таня поела и спала, никто не беспокоил.

— Вы ее не слишком… напугали? — голос Сергея дрогнул, Евгения Сергеевна услышала.

— Нет. Так, между прочим и очень по касательной. Это было скорее внушение — необходимое, поверьте. И послушайте меня: да, этот мир прекрасен — вопреки всему, да, она славная девица, соответствующая, впрочем, своему ужасному времени, и я понимаю вас… Желание войти в этот мир сильно, оно зреет и во мне, но ведь мы должны понимать: заканчивается наша короткая роль на этом театре, и занавес опускается, не так ли?

Сергей осторожно положил трубку на рычаг. Он не хуже Евгении Сергеевны знал, кто они и зачем пришли и куда уйдут, когда все будет сделано, но давно забытое и потому как бы неведомое чувство пробуждалось в нем, и он ничего не мог поделать с этим. Краток миг человеческий, его же и вовсе был подобен звезде, пролетевшей над небосклоном, и все же…

Он вернулся в гараж, парень довинчивал последнюю гайку. Вытирая руки, спросил: «Старые вам в салон?» «Клади, — ответил Сергей, доставая деньги. — Сколько?» — «Да рублей двести надо бы положить», — извозчичьим голосом сказал мастер, и Сергей протянул ему пять шелестящих бумажек с изображением Вождя.

— Вроде бы — много? — ошеломленно сказал парень, разглядывая профиль в овале.

— Будь здоров. — Не мог же Серей объяснить, что держать в кармане столько ленинских портретов сразу было совершенно непосильно. Самым непреодолимым были для него эти портреты, и он избавлялся от них без всякого сожаления…

Оба бампера он аккуратно положил у парапета, некогда пробитого милицейским «газиком». Это, конечно, было озорство, но ведь и «их» безмозглость не имела границ… Смысл же его поступка заключался в том, что старые бамперы были битыми и ржавыми. Новые — той же модели — сверкали, выделяясь на потертом кузове, как бриллиантовые серьги на грязной, нечесаной голове. Свидетели, если бы таковые нашлись никогда бы не признали его машину в теперешнем ее виде. Сергей владел психологией свидетельских показаний. На «службе» же его машину никто и никогда не видел.

Оставив автомобиль прямо на улице, неподалеку от своего дома, Сергей отправился на службу. Это было остановки две на троллейбусе, в «прежнем» районе, или «части» — как это называлось во времена порядочные. Дома здесь стояли добротные, когда-то в каждом жили среднепреуспевающие господа — присяжные поверенные, фабричный управительский персонал, не слишком известные, но денежные актеры. Теперь же — кто придется. Однажды Сергей зашел — по старой еще памяти — в один из таких домов. Боже мой… То, что предстало его ошеломленному взору, скорее было похоже на мор или нашествие чумы: выбитые стекла на лестничных площадках, матерная брань в убогих лифтах — все стены были исцарапаны, вероятнее всего гвоздем, там же красовались рисунки тушью (тогда Сергей еще не знал, что карандаши эти именуются в конце 20-го века «фломастерами»), изображавшие чаще всего мужские половые органы в соединении с женскими. Надписи обычно приглашали всех желающих особей обоего пола приходить на данное место — в лифт, видимо, чтобы «в натуре» попробовать нарисованное… С тех пор он перестал посещать свое прошлое.

Управление же внутренних дел, в коем он обретался в инспекции, возвышалось — среди застройки прежних дней — сияюще-оптимистическими башенками, балкончиками и синхронно пританцовывающими колоннадами. Поскольку в реальной жизни оптимизма никакого не было — «среда» должна была создавать в сердцах и мозгах граждан иллюзию глубокого удовлетворения…

Он прошел вахту, привычным жестом предъявив служебное (милицейское) удостоверение, и оказался у лифта. Здесь уже ожидали трое в форме милиции, один из них, давясь смехом, рассказывал:

— …ну, муж входит и видит любовника. Тот стоит на табуретке под лампочкой — посередине комнаты — и держится за провод, чтобы не упасть. Муж спрашивает: «Аня, это кто такой?» Она: «Я вызвала монтера». Он: «А почему он голый?» — «А он так и пришел»… — Офицер начал хвататься за сердце и екать, как старый конь селезенкой. Ему очень нравилось то, что он рассказывал сослуживцам. На лицах читался неподдельный восторг.

— Тогда муж удивляется: «А почему у монтера… такой напряженный?» И тут она говорит: «Так ведь он, говорит, — под напряжением!» — Рассказчик едва не грохнулся от хохота, второй смеялся, стыдливо поглядывая на Сергея и прикрывая ладошкой рот, третий пожал плечами: «Я не понял».

— Ну, как же? — крикнул рассказчик. — Ты только вслушайся: он… он под напряже… — он снова заржал.

Сергей пошел пешком. Его контора помещалась в боковой части здания, на третьем этаже. В железной двери были окошечко и глазок, кодовый замок позволял входить только посвященным. Набрав код и оказавшись в так называемом «предбаннике», Сергей встретился взглядом с дамой знойного возраста. Эти дамы в специальных учреждениях одевались всегда подчеркнуто скромно, но в то же время так, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания со стороны сильного пола. Большинству это удавалось.

— Сергей Николаевич, — произнесла дама трагически-приглушенно. — «ЧП»! Он, — покосилась на следующую дверь, — уже спрашивал. — По ее лицу было видно, что она страстно желает все рассказать сама и ждет вопроса.

— Что же? — Сергей пошел навстречу.

— Товарищ из… ПГУ, представляете? Вместе с шофером свалился с моста. Ужас!

— Спасибо. — Сергей прошел в кабинет.

Начальник сидел в позе герцога Пармы — в правой руке карандаш, этим карандашом он опирался на стол, левая изящно возлежала на поручне кресла.

— Знаешь уже?

— Так точно. При каких обстоятельствах?

— Пробили парапет на мосту и рухнули. Когда прибыла милиция и ГАИ — представь себе: ни одного свидетеля! Во, народ… Как будто не русские все… Ты покойного Ивана не знал…

— Тела и машину извлекли?

— Достали… Машина только радиатор долбанула и бампер чуть-чуть — все подлежит восстановлению. А вот Иван Александрович и старший лейтенант Козлюков годятся только для похорон… Вот я и говорю: я с Иваном начинал в Лондоне, я был на подхвате, когда проходили встречи с одним важным гомосексуалистом из ихней контрразведки. Ваня был о-хо-хо… Да-а, Лондон. Пиккадилли, Оксфорд-стрит, магазины — сон… — И, заметив слегка насмешливый взгляд Сергея, зачастил, спохватившись: — Я, понимаешь, вот, смотрел на витрины и одна только мысль: к ногтю! К ногтю вас, паразитов трудящихся масс! Сами жируете, а рабочие у станков чахнут! В Африке национализм, негров мучают. Евреи, опять же, палестинцев насилуют, лучшие люди гниют в тюрьмах. Борцы, Друзья СССР. — Он понял, что слегка переборщил, и решил перевести разговор: — Ты мороженное запеченное ел? А я ел. Пища богов! Я жену научил. Слушай… А заходи-ка к нам? Запросто! А?

— Премного вами благодарны, — произнес Сергей противным лакейским голосом.

Начальник посмотрел удивленно:

— Как… это?

— Старинная национальная формула, — объяснил Сергей. — Я подготовил доклад в партийные органы и руководству МВД. Анализ сводок инспекции по личному составу, обзоры прокуратуры, сообщения источников рисуют безрадостную картину… Работники практически всех служб и подразделений милиции и, что гораздо важнее — всех без исключения уровней, неизменно стремятся к мелкой и мелочной наживе любыми способами, естественно, с использованием служебного положения. Поборы в пивных, продуктовых и промтоварных магазинах, получение взяток за «поворот» следственного дела, за «вывод» из разработки и так далее… — Сергей говорил и смотрел на враз поскучневшее лицо полковника и видел: тому это все, что называется, «до фени». Знает он: система не поддается реформированию. Везде. Повсюду. И во всем. И ему наплевать. Более того: он убежден, что иначе и быть не может. — Связи многих и многих сотрудников, — продолжал Сергей, — приобретают откровенно криминальный характер. Есть все основания полагать, что уже в ближайшее время произойдет полное слияние правоохранительных структур с уголовным миром.

— Что ты предлагаешь?

— Подпишите доклад, направим в сферы.

— Оставь, я почитаю. — Это означало, что доклад будет брошен в нижний отсек сейфа навсегда. — Завтра у меня «ковер» у руководства. Твоими словами докладывать?

— Найдите эвфемизм.

— Что? Сергей Николаич, ты эти… штучки брось. У нас богатый язык, не обязательно ихнюю тарабарщину все время применять.

— Честь имею, — Сергей наклонил голову коротким «военным» поклоном.

— Да что с тобой? — окончательно изумился полковник. — Я вообще в последние дни тебя не узнаю! Лицо другое, слова другие, черт возьми, да ты ли это, Сергей Николаич? Руководство тебя к выдвижению готовит. На прекрасную, между прочим, работу! Тебе выезд светит, а ты?

Сергей улыбнулся и ушел. Эта улыбка обидела и взъярила полковника. Он снял трубку телефона (он бы ее в любом случае снял, но теперь сделал это с видимым удовольствием):

— Полковник Прежнее. Объект направился к вахте, будьте внимательны.

Это означало, что за Сергеем устанавливается наружное наблюдение.

Между тем «объект» миновал вахту и направился к троллейбусной остановке. Здесь толклось человек пять-шесть, как и всегда, впрочем, — ничего особенного. Дождался троллейбуса — нужно было ехать к Евгении Сергеевне, Таня там, должно быть, совсем извелась. Когда вошел — вся пятерка с остановки лихо взобралась следом. Сергей поймал боковым зрением острый взгляд одного: это была «наружка», никаких сомнений. Не удивился и не испугался, они проверяли сейчас все и вся — в связи с инцидентом на мосту. И вдруг почувствовал руку в кармане пиджака, тихий голос прошипел в ухо: «Нишкни, фраер, мокрым станешь». Понял: «им» нужна зацепка, любая, пустяк какой-нибудь, чтобы высветить его, обосновать подозрения. Что эта подозрения у них были — он уже не сомневался, пытался только сообразить, понять — в чем ошибся? А может быть… Господи, да их просто пугала его необъяснимая и неуловимая отчужденность, отдельность от них. Они не могли ухватить, проанализировать, но печенкой — ею они чуяли врагов с 20 декабря 1917 года — печенкой этой ощущали чужака, и было от чего прийти в неравновесие… Тот, изначальный Сергей — тот был, что называется, в доску. А этот смущал…

«Что им приказали…» — это нужно было выяснить, прежде чем ответить словом или делом. «Стою, молчу, — улыбнулся он. — И что?» — «А вот что!» — нож уперся в бок. «Да вы, ребята, никак убить меня хотите…» — удивился, догадка была невероятной. Бедные, если бы они знали…

— Вот ужас! — взвилась молоденькая рядом с Сергеем. — Житья не стало!

Один из них ударил ее кулаком по голове, она сникла.

— Ребята, — мирно сказал Сергей. — Вы сами захотели.

Он видел и чувствовал, что стоявший рядом пытается проткнуть его, но…

— Не получается? — улыбнулся, нанес удар в грудь локтем, нападавший рухнул без стона. Двинулся к четверым оставшимся. Проход был узок, скопом они не могли напасть, а и смогли бы… Шел, улыбаясь стеклянно, невсамделишно, от этой улыбки второй на его пути попятился и закричал дурным голосом, но получил в кадык сомкнутыми пальцами и осел. Остальных Сергей добил мгновенно, они даже понять не успели.

Одуревший водитель остановил троллейбус, пассажиры замерли. Сергей повернулся, развел руками:

— «Скорую» вызовите… — и спрыгнул с подножки. Увы… «Скорая» им была не нужна.

«Жигуль» стоял на своем месте, запертый; повернув ключ и сунув голову в салон, Сергей понял, что в машину никто не заглядывал. Завел мотор и, посигналив указателем поворота, отъехал от тротуара. Уже через минуту он обнаружил «Волгу», которая без малейшего стеснения шла у него на хвосте. «Дурачье… — сказал вслух беззлобно. — Ладно. Посмотрим».

Вероятно, они еще не знали, что их товарищи по слежке мертвы. А может быть — напротив, мчались, чтобы задержать и, кто знает… При задержании может случиться все…

Сергей понимал это. Он не боялся за себя — что они могли ему сделать? Убить? Что ж, в этом случае он бы вернулся туда, откуда пришел. Но вот Таня…

Он не мог допустить ее гибели. «Они» поставили на кон слишком много. «Объект» в иностранном государстве втянул их слишком глубоко. Убедятся ли они в том, что монеты существуют на самом деле, или все окажется профессиональным мифом — изменить ничего нельзя: Тане не жить.

— Извините, товарисси… — он смотрел в зеркало заднего вида, «Волга» шла впритык, они были уверены в победе…

— На движок надеетесь, в случае чего… — он улыбнулся. Откуда это словечко: «движок»? Когда-то говорили: «мотор». И это было правильно. «Движок»… — он покачал головой и нажал педаль газа. «Жигуль» отскочил метров на двести и понесся, увеличивая скорость с каждым мгновением. «Волга» мелькнула раз, потом водитель включил ближний свет — так простые шофера обозначали крайнюю нужду в скорости и свободной дороге, но вскоре и свет пропал. Они потеряли его…

Можно было ехать к Тане. Теперь она была вне опасности. Но — нет…

Он развернулся и помчался к началу моста — того самого, с которого два дня назад свалился Иван Александрович и водитель, старший лейтенант Козлюков. «Послезавтра их будут хоронить…» — подумал лениво. И еще подумал: эти, из «Волги» Седьмого управления — они же сейчас вернутся, и, как положено, настрочат донесение о проведенном мероприятии. И — кто знает? Соотнесут трупы в троллейбусе с его исчезнувшим «жигулем». Это лишнее, он уже подъехал на свое старое место — начала атаки. Сейчас эти активисты и партийцы появятся. Сейчас…

Они и появились. Ехали довольно быстро — за «70». До временного ограждения, выставленного на месте падения предыдущей «Волги», им оставалось метров пятьдесят.

И Сергей полетел навстречу. Даже самому опытному водителю рассчитать мгновение атаки очень сложно: нужно учесть и встречные машины, и попутные, и собственную скорость продумать — ему ничего этого не требовалось. Его вела… Любовь? Ненависть? Непосвященный сказал бы: конечно, злоба его вела. И переполняла. Но ведь неправда это…

В те тяжкие мгновения, когда выполнял он свой Долг, он даже не задумывался о тех, кто должен был опуститься на дно Леты. Зачем? Все они сами выбрали свой путь, и не просто добровольно, нет, но — страстно и убежденно, во имя «высших» — с их точки зрения — «идеалов». Но разве может быть «точка зрения» на идеал? Он ведь один-единственный, откуда ни посмотри…

Он никогда не «сожалел» их. Но тех, кто падал под ударами их карающего меча Сатаны, — тех он любил. Те были его братья и сестры, как от века заповедал Высший судия, не велевший гневаться напрасно…

…Он смотрел, смотрел: «Волга» прикоснулась к сетке временного заграждения. Подвинула его. Промяла. Их глаза — он хорошо видел — становились все больше и больше, они вылезали из орбит. И рты он видел. Из них вырывался — нет, не вопль, дикий крик летел из их распяленных глоток словно зримый свинцовый вихрь. Они не хотели умирать, но это уже было записано в книге их судеб…

И снова столб воды поднялся над водой и лопнул воздушный пузырь.

Что-то мешало ехать к Тане. «Ах, да… — с чем-то очень похожим на тоску подумал он. — Зоя. Жена… Моя — как бы — жена…».

Она была в возрасте Тани, только состарившаяся и издерганная. Голос был высокий, раздражающий, своего отношения она не скрывала:

— Жрать будешь? Как бы «кушать»…

Он аккуратно закрыл двери и включил телевизор. В вечерних городских новостях престарелая ведущая с высокой прической прошлых лет живописала гибель очередной «Волги» в водах городской реки. «Предполагается, что эти два события никак не связаны между собой, — уверенно улыбалась она в объектив телекамеры. — Моя милиция — меня бережет, не так ли?» — Улыбка стала еще шире, а прическа — еще выше.

— Звонила Ленка, сказала, что у вас там считают, что имел место теракт. — Ленка была подружка из У КГБ. Она всегда делилась новостями, несмотря на запрет и вопреки чекистской традиции.

— Я в милиции работаю. — Он никогда (то есть — «он» действительно никогда) не обсуждал с нею служебные проблемы. — Ты, кажется, пригласила меня поужинать?

— Господи… — всплеснула она руками. — Мама! Вы только посмотрите на него! Какая поставленная речь! Какая ирония! Над кем смеешься, дурак! Кто тебе стакан воды подаст в старости? Кто закроет глаза?

— До старости далеко. Тебе. Что касается меня — я уже перешагнул ее порог. Да.

— Я больше не мо-о-о-гууу… — Зоя схватилась за голову и стала стучать ею об стол. То, что при этом она держала ее руками, придавало ее движениям какой-то молодецкий, молотобойный характер. Как в кузнице.

Вошла пожилая женщина, маленькая, худенькая, с седыми волосами-сосульками, горестно уставилась на супругов.

— Зоинька, — произнесла она бессильно-безнадежно. — Ну зачем ты его мучаешь и сама мучаешься… Разойдитесь вы, Христа-ради…

— Не нужна я тебе… — Она сидела с мертвым лицом. — Не нужна…

Сергей подошел, погладил осторожно по плечу, она всмотрелась, щуря и без того совсем маленькие бесцветные глазки, и взвыла отчаянно, без удержу и разума.

— Уведите ее, — попросил Сергей. — Устал я…

То была не усталость, устать он не мог. Но она мешала ему. Он смотрел в сгорбленную спину тещи, которая уводила жену, словно раненого солдата с поля боя, и ему становилось не себе. Или что-то очень похожее по ощущению одолевало его. «Почему, — вдруг подумал он, — она не нравится мне? В чем дело? Несчастная женщина, нелюбимая, брошенная, без участия и ласки кукующая свой недолгий век. Да он… То есть — я просто гад!»

— Да он еще смеется! — Зоя вырвалась из рук матери и бросилась на него с кулаками. Он сделал шаг в сторону, пропустил ее в кухню и закрыл двери.

— Поговорим, Сергей. — Теща села за стол и закурила. — Ты не любишь ее.

— Я не могу любить.

— Хорошо. Сегодня сюда звонила… — теща взяла листок, вгляделась дальнозорко, — Евгения Сергеевна. Кто это?

— Не то, что вы могли подумать. На самом деле этой женщины нет.

Она взглянула на него с насмешливым недоумением:

— Хорошо. Пусть «нет». Ты-то сам, ты — есть?

— Есть другой человек. Я прочту вам стихи: «Но кто мы и откуда? Когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете — нет…».

— Ты и вправду ненормальный. Раньше я не замечала за тобой.

— Мое «раньше» вам неведомо.

Тьма поглотила его, он перестал слышать свой голос, перед ним был стол и фотография в сепию, — старая визитка с золотым обрезом: смеющаяся девушка лет 17-ти в длинном узком платье и с зонтиком-тростью в руке. Рядом — молодой человек в офицерской форме: погоны, фуражка, шашку он прижимал левой рукой к бедру…

Он взял фотографию и бросил. Так падает осенний лист — медленно, плавно, с достоинством смерти. Ее лицо, и вдруг — его, и вот — ничего…

…и он взлетел над перилами и устремился вниз, в бесконечный черный провал лестничного пролета, и полет этот был долгим-долгим…

И увидел себя сверху. Мертвое лицо, из уголка рта — тоненькая струйка крови.

Он поехал к Евгении Сергеевне. Тихая улочка в старом центре города, ленивые прохожие, булочная, маленькая аптека. Проехал мимо заветных дверей, огляделся — никого, слава Богу, сюда они еще не добрались. Нужно было поставить машину и идти, но им овладело… не беспокойство, нет, он это называл по другому: определенность. Ока заключалась в том, что они все же были рядом. Где? Внешних признаков не было, но «определенность» свидетельствовала…

Прямо напротив дома Евгении Сергеевны реставрировали особняк XVIII века — с антаблементом, колоннадой и окнами с венецианским разбегающимся верхом. Здесь давно уже никаких работ не велось — начали и, как водится, бросили. В ризолите по центру темнело окно, видимо, там был чердак.

«Все же добрались… — равнодушно подумал. — Ладно…». Оставил машину за углом и к особняку подошел с противоположной стороны. Дверь — по центру, «парадная» была закрыта наглухо, но это только казалось. Нажал плечом, что-то щелкнуло, дверь поползла, он вошел. Лестница с остатками былой красоты — точеные балясины из мрамора, все разбитые и разломанные, мраморные же перила, от которых осталось одно предположение, грустное зрелище…

С площадки последнего марша разбегались в три стороны анфилады — разоренный мир, стертый со списка бытия безжалостной пролетарской рукой. Впрочем, он догадывался, что пресловутых «пролетариев» в продолжающемся погромном деле было не так уж и много. Человек, умеющий работать руками, практически никогда не позволяет себе ломать и уничтожать, сделанное другими. Иное дело — руководители этих самых пролетариев. Вот уж они воистину никогда и ничего не умели — разве что деньги считать. Эти любили ломать и крушить, и понятие «потока» и «разграбления» было для них сущностным…

Люк на чердак зиял чернотой; Сергей поискал глазами — лестницы не было, ее, наверное, прятали от хулиганистых подростков. Что ж, придется «распрыгиваться» — он стал подпрыгивать: раз, другой, третий… С каждым прыжком тело взлетало все выше и выше и выше — даже мотивчик возник как бы сам собой, наконец он влетел в люк, да так высоко, что задержаться руками уже не составляло никакого труда.

Закрыл люк и осмотрелся. Прямо перед ним светлело окно ризолита, неподалеку был установлен на треноге электронно-оптический прибор, на кронштейне висели наушники. Подошел, нажал кнопку, загорелся красноватый огонек; приник к окуляру и надел наушники. Там, в квартире Евгении Сергеевны о чем-то жарко спорили. Вернее, это Таня нервничала и вспыхивала, Евгения же Сергеевна — та, напротив, оставалась холодной и невозмутимой.

— Вы должны, должны мне сказать! — горячилась Таня. — Я знаю, я чувствую: у Сергея есть какая-то тайна! Он так изменился с тех пор, как мы расстались! Я едва узнаю его! И лицо… Он похож, понимаете — похож! Я видела это лицо, я только не могу вспомнить, но это страшное воспоминание… Объясните, прошу вас!

— Милая девочка, — спокойно лилось в ответ. — Для меня давно… очень давно закончились страсти, нервы, предположения… Мир ведь на самом деле — открытая книга. Настанет чае — и вы все поймете.

— Когда умру… — съязвила Таня, но Евгения Сергеевна осталась невозмутимой, ни один мускул не дрогнул: — Может быть, — произнесла она так, что Тане послышалось: не сомневайся, милая…

Послышался шум со стороны люка, молниеносно, как рысь, Сергей подскочил к нему — в тот самый момент, когда поднялась крышка и просунулась «авоська» с кефиром и батоном. Потом появился человек с круглым добродушным лицом, в очках, он стоял на невесть откуда взявшейся лестнице. Положив «авоську» на край отверстия, незнакомец взобрался, прикряхтывая, на чердак и получил удар в голову.

Он свалился, не успев понять, что произошло, Сергей оттащил его в угол, под крышу. И тут же появился второй. Когда он поднялся с четверенек и начал отряхиваться — в спину ему уперлось дуло.

— Руки за голову, — тихо сказал Сергей.

Этот был разумным и команду выполнил добросовестно.

— К стене, — приказал Сергей. — Руки на стеку, шире! Обопрись! Шаг назад! Ноги широко! Еще шире! Молодец…

Обыскал — оружия не было, в удостоверении стандартная закись: «Соболев Дмитрий Иванович состоят на службе в КГБ СССР в должности сотрудника». Значки и компостеры, обозначавшие право прохода в определенные здания, объяснили Сергею все.

— Шестнадцатый отдел ПГУ? Советую отвечать.

— Я не имею права, товарищ…

— Я должен угрожать? Бить?

— Хорошо. Вы правы. Что вам нужно?

— Задание?

— Установить прибор. Наблюдать. Слушать. Мое дело — техническое обеспечение операции. Остальное — его… — он увидел силуэт под крышей. — Вы… убили его?

— Нет. Тебе тоже придется отдохнуть, — он нанес Удар.

Потом оборвал свисавший из-за балки электропровод в матерчатой старинной оплетке, подтащил технаря к оперативнику и тщательно связал каждого, а потом и друг с другом. Прибор со всего маха долбанул об кирпичную основу трубы-дымохода. Наверное, лет сто пятьдесят тому назад эта труба шла к малахитовому камину, и золотели на этом камине часы: Семенова танцевала с бубном в руках…

Вошел в прихожую, Таня стояла у зеркала, спиной к своему отражению и потрясенно молчала.

— Что-нибудь случилось? — Он взял ее за руку: — Нужно идти.

— Куда?.. — с тоской спросила она, не отнимая руки.

— Они явятся не позднее чем через час. Идем.

— А… Евгения Сергеевна? Она только что была и вот… — в глазах Тани был испуг.

— Не бойся. Евгении Сергеевне ничего не грозит. Она ушла.

— Ку… Куда? Ты так говоришь… Я боюсь.

— Она ушла, идем.

— Но… ее квартира? Они же будут искать!

— Они ничего не найдут.

Он смотрел не мигая, странно смотрел, и под воздействием его взгляда она обернулась, и сдавленный крик вырвался у нее. В это трудно было поверить: ободранные стены, черный от копоти потолок, истлевшие лаги — все, что осталось от полов. Мерзость запустения…

— Нет… — с ужасом сказала Таня. — Нет…

— Они придут в никуда. Это так и должно быть с ними — в конце концов.

— Мне страшно… Мне кажется, что я умру сейчас.

— Не сейчас. Ты проживешь долгую жизнь и будешь счастлива. Любимый муж, трое детей, почтительная родня… Тебе будет ровно девяносто пять, когда это случится.

— Ты… не можешь знать. Нет.

— Успокойся. То, что ты видела, — не приснилось тебе. Но этого нет более. Забудь.

— Хорошо. Идем. Но я не забуду. Никогда…

Что-то похожее на улыбку мелькнуло на лице Сергея:

— Я отвезу тебя в другое место. Там безопасно.

— Что ж… — взяла его за руку. — Я поняла. Ответь только: этот… муж? Кто он?

— Ты познакомишься с ним через год. Только помни: никогда не рассказывай о Сильвестре. Это должно умереть навсегда. Знаешь, тени прошлого возвращаются иногда.

— Как сейчас?

Он не ответил.

Вечерело, зажглись фонари. Это была другая окраина города, она сохранилась почти в неприкосновенности: двухэтажные дома, вытянувшиеся без промежутка вдоль улицы, старинные, чудом сохранившиеся подвесы фонарей. Здесь было тихо, уютно, спокойно.

Вошли во двор и увидели двухэтажный особнячок, когда-то в нем жили мастеровые кержацкой слободы, их храм возвышался над кладбищем, оно начиналось в глубине двора.

— Ступай за мной, — Сергей ободряюще улыбнулся. — И ничего не бойся. Тебе будет безопасно здесь.

По старинной чугунной лестнице поднялись на второй этаж, Сергей постучал, двери открыл пожилой человек с буйной седой шевелюрой — поблекшее вороново крыло. Вглядевшись в лицо Тани, сказал:

— Милости просим… — и пошел первым.

То была мастерская художника: мольберт, невидимое со двора огромное окно и картины, картины… Ими было заполнено все пространство.

Таня подошла к мольберту. На почти законченном полотне уходила под горизонт дорога, роились кучевые облака, вот-вот должен был пойти дождь, и какой-то человек в крестьянской одежде, с посохом, шел, сгорбившись, неизвестно куда…

— Каторжный тракт, — сказал художник. — Но ведь этот мужик придет когда-нибудь туда, где ему будет хорошо. И всем…

— Вы говорите безнадежно… — сказала Таня. — Неужто совсем нет будущего?..

— Есть, конечно. Но долог путь. Идемте, я покажу вашу комнату.

— Мне нужны ключи от твоей квартиры. И помни: выходить нельзя. Телефона здесь нет, поэтому наберись терпения. Я приеду утром. — Сергей ушел.

Он оставил машину во дворе — на том самом месте, что и в тот памятный вечер. И сразу же возникла «определенность»: они были рядом, пусть он пока и не видел их. «И слава Богу, — подумал. — Пока я ищу вам заветные денежки — вы меня не тронете. А сами вы их никогда не найдете, не вашего тусклого ума это дело…».

В двери черного хода он вошел решительно — пусть ломают голову, артисты. Он не видел, как от темной стены отделился «сотрудник» и проговорил себе в воротник: «Объект на черной лестнице, направляется в квартиру». «Не мешайте ему», — послышалось в ответ.

Сергей между тем уже вошел в кабинет Сильвестра. Разгадка или ключ к ней были здесь, об этом свидетельствовала все та же «определенность». Картины, полки с книгами, портрет зэка. Сергей подошел вплотную и рассмеялся: «Давно не виделись», — почему-то сказал он. Полки с книгами привлекли его внимание — это напоминало игру: «Холодно-теплее-горячо», только никто не подсказывал, «подсказка» возникала изнутри, — все усиливающаяся «определенность»…

Стал перебирать и просматривать книги, палец остановился на корешке из кожи с золотым тиснением, надпись была по-немецки: «Практическое руководство по собиранию древних монет». В это время раздался звонок, и голос художника, у которого коротала время Таня, сообщил: «К вящей славе Божией». Раздались короткие гудки, Сергей перевернул страницу «Руководства», мгновенно сообразив, что искать звонившего не станут — наверняка «сообщник» использовал телефон-автомат, сейчас они проверяют и, убедившись, плюнут. «К вящей славе…», — подумал, переворачивая следующую страницу — вслух он не произносил ничего, помнил: они и видят, и слышат абсолютно все.

И вот оно: на обороте титула написано орешковыми чернилами по-латыни: «Собирающий камни, делает это к вящей славе Божией». «Ад мажорем Деи глориам», — вспомнил давнее-давнее…

Открыл оглавление, палец полз по заголовкам, тонкие готические буквы складывались в слова: «Металл»… «Возникновение»… «Проба»… «Хранение».

Нашел нужную страницу. Немецкий он помнил не в совершенстве, но все же перевел главный — для себя — абзац: «Для самого ценного необходим неугадываемый, но легкодоступный тайник. Близкие не должны потерять наследство — об этом следует помнить всегда». «Лист легче всего спрятать в лесу», — всплыло из глубин памяти. Честертон, Господи, как давно это было — милый патер Браун, загадки, разгадки, споры с друзьями…

Ну, что ж… Сильвестр, собиратель неправедный, предусмотрел все. Тайник он выбрал действительно «неугадываемый», но — «доступный». Ладно…

Подошел к окну, встал перед «литером» и, уперев руку в бок, запел приятным тенором:

Это все мое, родное

Это все х… — мое!

То разгулье удалое,

То колючее жнивье.

То березка, то рябина,

То река, а то ЦК,

То зэка, то хер с полтиной,

То сердечная тоска!

Пусть насладятся, «товарисси»…

«Литер» на стекле был все тот же — распяленный черный паучок.

Смело вышел из парадного подъезда, насвистывая мотивчик, открыл автомобиль — не тронут, субчики, монет у него пока нет, они же, гугнивые, все понимают, буратиночки умненькие-благоразумненькие…

Про «буратиночек» он знать не мог и очень удивился тому, что незнакомые слова как бы сами собой возникли неизвестно откуда.

Решил заехать в морг — им следовало намекнуть на их ближайшее будущее, если поймут, конечно…

Блудливый генерал нервно выхаживал у переговорного устройства — то, что ему докладывали каждые две-три минуты, никак не свидетельствовало о приближающейся победе и завершении операции. Ни литерная техника, ни сноровка «наружки» не только не смогли изобличить фигуранта (имелся в виду, конечно же, Сергей), даже приблизиться к нему не удавалось! Генерал слышал все переговоры спецмашины с группой наблюдения и мрачнел все больше и больше. Предстоял неприятнейший «ковер» у начальника разведки. Тот уже намекнул, что половая неустойчивость генерала, вечная его озабоченность и сексуальная неудовлетворенность надоели руководству Комитета, потому что все три жены не считая «пустяков», конечно, требовали возмездия. Содержать три семьи — этого себе никто не позволял, но до тех пор, пока Блудливый (это была его неофициальная кличка) образцово выполнял задания и горел на работе — его терпели. Теперь же, когда дело вполне очевидно пошло под откос, — надеяться было не на что…

«Уходит, — доносил старший группы, — мы не в состоянии его догнать — юркая машина, и ориентируется в этом районе лучше нашего…» «Догнать, мать вашу… — орал руководитель операции из спецмашины. — Всех за яйца перевешаю!».

Блудливый не выдержал:

— Кто у нас там от «Яковлева»?! — истошно завизжал он в микрофон («Яковлевым» на сленге именовался прежний «Николай Николаевич», то есть «наружное наблюдение». Бедный развратник настолько одурел, что забыл: по этому радиоустройству можно было говорить, не опасаясь подслушивания «ЦРУ» или «Моссада»).

— Майор Клыков, — мгновенно отозвались из спецмашины. — Какие будут указания, товарищ генерал? Я руковожу группой «от Яковлева».

— Не трогать! — вопил Блудливый. — У него же нет ничего! Идиоты! Если вы его возьмете — операция сорвана! Всех за яйца перевешаю, ты меня понял, Клыков? — запас слов у многоженца был невелик…

— Внятно, — не по-уставному отозвался майор и тут же скомандовал: — В контакт не входить! Где он сейчас?

— «Жигуль» стоит у морга, — в голосе «сотрудника» звучал испуг.

А Сергей в это время стоял у мраморных столов, на которых топорщились под грязными простынями два тела. Свет здесь был тусклый, неверный. Сергей не без колебаний сдернул простыню сначала с одного, потом и с другого. Это были недавние его друзья, свалившиеся с моста первыми. На правом столе вытянулся Иван Александрович — голый он был неказист, фигура не тянула более чем на двойку с плюсом, но зато Козлюков… Аполлон или даже сам Зевс: мускулистый, с тонкой талией и огромным иссиня-черным пенисом. «Надо же… — равнодушно подумал Сергей, скользя взглядом по мужскому достоинству старшего лейтенанта. — Должно быть, официантки и машинистки его обожали… Бедные вы мои…» — Обернулся, на противоположной стороне стоял еще один стол. На нем угадывалось тело женщины. Здесь Сергей приоткрыл только лицо. Он ожидал увидеть то, что увидел: Анастасия Иванова-Потоцкая помолодела лет на десять или даже на двадцать, лицо спокойное, умиротворенное, она прошла свой земной путь, как могла…

Вошел врач-патологоанатом, спросил, покосившись на мертвецов;

— Странная троица… У меня все время такое ощущение, что они здесь не просто так. В том смысле, что их смерть как-то связана, понимаете?

— Они ее убили. — Сергей толкнул двери. — Прощайте, доктор.

— Господи… — Врач начал глотать слюну. — Я видел их документы, вы отдаете себе отчет…

— Отдаю. Они из КГБ, и они ее убили. — Сергей ушел.

«Волгу» «наружки» он увидел метрах в ста, она стояла без света, притаившаяся, готовая к броску огромная черная крыса…

Все завершалось. Он почувствовал приближение тьмы, охватила тоска, этот мир, «их» мир, увы, все равно был прекрасен и преисполнен любви и нежности, как не хотелось его покидать… Но река — некогда могучая, без берегов — сузилась и превратилась в ручей, и лодка уже выплывала в беспредельное пространство океана. «Как жаль… — подумал он. — Тогда все оборвали — безжалостно и страшно, сейчас время исчезает, последние крохи, последние капли — они ничто, как и самое жизнь, наверное, но все равно — как жаль…».

Он увидел их в зеркале заднего вида, они не таились, шли открыто, с включенными фарами, до них было метров сто. «Пора заканчивать, товарисси…» — произнес Сергей с некоторым даже сожалением и, закрутив руль влево, дал газ. «Жигуль» мгновенно повернулся на сто восемьдесят градусов и устремился, набирая скорость, навстречу «Волге».

Видимо, им и в голову не приходило, что он задумал. Когда до столкновения осталась секунда и три метра — у шофера «Волги» сдали нервы, и он отвернул. Машина врезалась в поребрик, поднялась и, перевернувшись в воздухе, заскребла крышей по асфальту, высекая искры.

Сергей подошел, он видел, как они барахтаются и пытаются выбраться, они очень спешили, потому что запах бензина усиливался, бак пробило, и струйка набирала скорость и упругость. Наклонился к стеклу, чьи-то глаза смотрели на него с мольбой и тоской, человек испугался, это было видно, а двери не открывались, их заклинило. Вытащил спичечный коробок, чиркнул, вспыхнуло пламя, глаза в салоне словно расплющились о стекло, пламя плясало в зрачках Сергея, он подошел к краю бензиновой лужи и аккуратно положил спичку на асфальт. Он успел отойти метров на десять — полыхнуло, раздались крики, и все скрыл ревущий столб пламени.

Взвизгнули тормоза, подкатил Клыков. Выскочил, в ужасе остановился на почтительном расстоянии, заметил Сергея, подбежал и, уже ничего не соображая, закричал:

— Почему! Почему мы их не спасаем?!

— Потому что мы их только что подожгли. — Сергей направился к своему «жигулю».

— Руки вверх! — хрипел в спину Клыков. — Расстреляю, сволочь!

Сергей вернулся и долго вглядывался в бесцветные глаза майора. Пистолет плясал в трясущихся руках, испуганный шофер жался к машине с заводной рукояткой в стиснутом кулаке.

— А что Блудливый скажет? — тихо спросил. Улыбнулся: — А что начальнику Первого главного доложите? То-то, красные крысы… Договоримся так: ловили — да не поймали. И по собственной дури угробились. Ты своему автомедону разъясни — вам, если что, трибунал…

— Авто… медон… — тихо повторил майор Клыков. — Авто — понятно… Медон… медон… Окончание слова «перамедон». Кому же сказать?

— Мне, товарищ Клыков. Пирамидон через «и» пишется, — жалобно произнес шофер. — У меня жена болеет, и таблетки эти есть.

Издалека послышался рев пожарных машин — граждане за темными окнами не дремали и продолжали выполнять свой гражданский долг.

Сергей уехал.

Он решил побывать на кладбище, у могилы Сильвестра, может быть, там следовало искать ответ на главный вопрос. Пустые улицы разворачивались навстречу невнятным светом притушенных фонарей, черные окна домов — ни огонька — словно иллюстрировали простую и грустную мысль: темно. Темно повсюду, и более всего в душах. Окна как глаза, и они темны. «Итак, — вспомнил он, — если око твое будет худо, то и все тело твое будет темно». И еще вспомнил: «Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет». Подумал: «Все они считают, убеждены, что в них — свет. Но если свет, который в них, — тьма, то какова же тьма? Нет… Они по-прежнему в тени смертной».

Он знал ворота — недалеко от главных, которые были открыты всегда. Странность заключалась лишь в том, что сторожа запирали главные ворота летом в девять часов вечера, а осенью — в семь. Эти же так и стояли открытыми, свидетельствуя, что у последователей Вождя голова никогда не знала, что делают руки…

Узкая дорожка привела к могиле. Обелиск был в исправности, только кто-то уже успел разбить овальный портрет Сильвестра, и левый глаз на фарфоровом медальоне смотрел как-то неприлично, будто подмигивал.

— Ну, что скажешь, Григорич? — тихо спросил Сергей и услышал еще более тихое: — А мы тебя ждали…

Обернулся. «Студент» — тот самый, что объяснял некогда суть Анастасии Ивановой-Потоцкой, — улыбался и внешне был крайне приветлив. Позади стояли еще трое — эти были крутые амбалы, не лица, а рожи, готовые, как и всегда, впрочем, к последнему и решительному бою.

— Зачем медальон разбили? — миролюбиво спросил Сергей.

— Аналитики вычислили, что ты придешь с ним общаться. Мы на всякий случай. — Он протянул наручники: — Ваши пальцы, товарищ, пахнут ладаном…

— Хорошо, товарищ… — Сергей протянул руки.

«Студент» начал надевать наручники.

— Слушай… А ты в самом деле? Общаться пришел?

— В самом деле.

— Пошли, — вмешался один из амбалов. — Еще рапорт писать, то, се, тыры-мыры, фуе-мое… Айда!

Сергей ударил «студента» головой в лицо, тот отлетел, амбалы подняли его, поставили, отряхнули и словно стая волков бросились на Сергея.

— Смотрите, товарищи… — Сергей поднял руки с наручниками вверх и развел. Наручники лопнули, оставшись на запястьях бесполезными браслетами. — Товарищи, — продолжал Сергей. — Мне не нужно лишних трупов. Я вам объясняю: идите домой и помалкивайте. Не пришел я. Так и запишите.

Они стояли напротив, словно три быка с налитыми кровью и яростью глазами и ногами, которые отдельно от каждого, сами по себе, сучили и рыли кладбищенский песок. Сергей понял: они в ступоре, «объяснять» бесполезно.

Из «фуэте» его левая нога вышла в лицо тому, что стоял справа. Удар был беспощадный…

Сел на продольный шпагат и достал центрального: кулаком в промежность.

Левый испугался, это было видно по тому, что парень замедлил, растерялся и попытался ударить Сергея антипрофессионально: носком ботинка в голову, как футбольный мяч. «Пыром» — так это называлось когда-то…

Поймал ботинок, закрутил винтом, амбал грохнулся. Голова его, словно арбуз, с треском наделась на пику оградного прута.

Все было кончено, оставалось только задать вопрос Сильвестру…

Подошел к могиле и долго всматривался. Потом лег на холм и вытянулся, прижавшись ухом к земле. Так он лежал недвижимо несколько минут, и вдруг глухой гул или скрежет, едва заметно донесшийся из-под земли, сложился в бессмысленную фразу: «иди… к стенке… кататься». И — смех. «Ха-ха-ха…» — это прозвучало наиболее достоверно и явственно.

Сергей встал. Что ж… Может быть, все это — только воображение? И оно сработало остро и точно из-за необычности обстановки? Все может быть…

Оттащил всех четверых к разоренному и разворованному склепу, перенес под спуд. У «студента» в кармане нашлась портативная рация, включил и сразу услышал раздраженный вопрос: «Почему молчите, отвечайте! Сохраняйте бдительность и крайнюю степень осторожности! Фигурант очень опасен, очень!».

— Я — фигурант, — улыбнулся Сергей и щелкнул тумблером на передачу. — Внимание! Важное сообщение для руководства Первого главного управления Комитета госбезопасности Советского Союза! Дорогие товарищи и друзья! К вам обращаюсь я! На немецком кладбище, в склепе семьи Эрландер находится опергруппа, которой было поручено обеспечить задержание! Группа в помощи более не нуждается. От лица службы и от себя лично благодарю всех, кто не справился с порученным делом.

Рацию он аккуратно засунул в карман «студента». Дорога к финалу была открыта…

Таня выбежала из дома художника сразу же, едва он только подъехал. Еще не рассвело, тьма стояла густая, плотная, как занавес, только одно окно пылало оранжевым пламенем и черный силуэт рисовался посередине, словно восклицательный знак. Таня помахала рукой, в окне ответили, и свет погас.

— Если я сейчас вернусь, — осторожно начала Таня. — Там… Да?

— Да, — Сергей вздохнул. — Над нами чужое небо, девочка, а под ногами — чужая земля…

— Что же тогда наше? — беспомощно спросила Таня.

— Новая земля и Новое небо, и Иерусалим Новый, он уже спускается с неба, и ждать осталось совсем недолго.

Серый рассвет вставал над городом, безнадежный и грязный рассвет. Они въехали в знакомый двор. Таня посмотрела на Сергея:

— Вечность прошла… Мне кажется, что это уже не мой дом.

— Тебе не надобно грустить. Когда все кончится — твоя жизнь будет продолжаться. Она станет лучше, чем была, и ты тоже изменишься. Я хотел бы приготовить тебя: ты проснешься завтра как ни в чем не бывало, обыкновенные заботы одолеют тебя, ты никогда не вспомнишь более…

— О тебе… — Таня поняла.

— Обо всем. Не жалей об этом. Живой должен жить.

— Ты говоришь загадками.

— Завтра. Это ведь совсем недолго, потерпи.

Поднялись на лифте, на площадке, притулившись к стене, сидела Зоя. Увидела и, раскинув руки, как крылья, бросилась к Сергею.

— Се-е-е-ре-жеч-кааа! — вопила она. — Мама сошла с ума! Я не знаю, что и думать, с работы оборвали телефон!

Сергей с трудом оторвал ее руки:

— Зайдем в квартиру…

В коридоре Зоя начала кружиться и напевать:

— Я все-е-еее по-ня-ла… Я — о-бо-жа-ю те-бя! Лю-у-блююю… — подскочила, схватила за плечи: — Мама сказала, что я очень изменилась за эти дни! Мы сварили твой любимый борщ! С ветчиной! Она плавает в тарелке, словно остров надежды! Мама провернула мясо. Котлеты будем делать вместе. Это ведь все, о чем ты мечтал когда-то?

Таня слушала, и на ее лице проступал ужас. А когда бывшая школьная подруга шепотом проворковала: «Мы с мамой перебрали твои подушки. Ни одного комочка! Перышко к перышку, пушинка — к пушинке!» — Таня заплакала.

— Агния Феоктистовна — здоровы ли? — дурацким голосом спросил Сергей.

— Мама все время плачут. — Зоя ответила во множественном числе — видимо, проснулась генетика. — Мы плачем вместе. Я вижу, что это — правда!

— Что «правда»?

— А то, что она, — Зоя величественно вытянула указательный палец, — твоя любовница! Девка! Ты растоптал самое святое, что у нас было! Нашу любовь! Гуляешь от жены? С кем? С нею? Да ее вся школа на чердаке трахала! Ее военрук трахал! И старший пионервожатый! И секретарь комитета комсомола из 7 «Б», ты понял? Где, где диван, на котором вы творили гнусность, лучше сама покажи, — она вцепилась Тане в волосы, — я все равно найду!

С трудом оторвав любимую (черт ее знает… Вероятно, тот Сергей, из Третьего управления КГБ, и в самом деле любил ее? Впрочем, это остается вис нашего повествования) от Таниных волос — надо отдать должное Тане, она не издала ни звука, — Сергей сказал грустно:

— Я думаю, ты ошибаешься. Вряд ли этот парень из 7-го «Б» был способен на такое…

Она что-то отвечала — он не слышал. Он летел в лестничный колодец, черный, без дна и равнодушно ждал удара, который все это прекратит. И сквозь сумрак, небытие прорвались к нему слова, странные, надо сказать… «Я его спрашиваю: „Ты где?“ Отвечает: „В Каире, третий секретарь. Поедем со мной?“. Представляешь? Я понимаю, что он шутит, а у самой…», — «Ну и что? Секретарь… — это уже Таня. — Какая разница? Разве в этом дело?»

Они разговаривали мирно, словно две подружки. И на диване сидели рядом, прижавшись друг к другу.

— Чепуха… — грустно проговорил Сергей. Взгляд его скользнул по стене коридора, здесь ничего не изменилось, все предметы были на своих местах — сказывался опыт тех, кто только что перевернул всю квартиру вверх дном. Негласный обыск требовал последующего порядка…

Подошел к велосипеду на стене, здесь, оказывается, наглухо была вклеена в обои фотография Сильвестра. Молодой и красивый, он сидел на этом самом велосипеде и делал ручкой по-спортивному, обозначая этим жестом не то успех, не то хорошее настроение. Казалось — он подмигивает…

— Идти к стенке кататься, говоришь, — провел пальцами по раме; с той ее стороны, что была обращена к стене, нащупал выпуклость, кажется, то была очень давняя заклейка. Краска, может быть, отлетела или дыра…

Оторвал, оказалось — окаменевшая изоляционная лента черного цвета; повернул велосипед против часовой стрелки и…

Монеты посыпались дождем. Выложил их рядами, по порядку: север-юг, восток-запад. Повернулся, обе стояли в дверях и с тревогой, даже ужасом смотрели, Таня сказала:

— Значит, они искали совсем не воздух… Дед-дед…

Сергей подошел к окну. Там, внизу, притормаживала последняя, третья черная «Волга», две предыдущие уже замерли, хлопали дверцы, человек десять, двое с короткоствольными автоматами, высыпали на тротуар.

— Пора, — отвернулся от окна, сказал: — Дайте… это.

Таня собрала монеты, протянула:

— Они сейчас будут здесь… — губы у нее были мертвые.

— Ничего… — Сергей аккуратно высыпал сокровище в карман. — Прощайте, милые, я ухожу… — он направился к дверям кабинета. — Иди сюда, — позвал Таню, Зое улыбнулся: — Все выяснится. Я только похож на него.

В кабинете он глубоко вздохнул:

— Таня… Прощай.

Он стоял под портретом зэка. Только теперь увидела Таня, как похож этот зэк на Сергея. Они были на одно лицо.

— Неужели… — она не верила.

Он молча кивнул, из коридора донесся звонок и бешеный стук в двери.

— Иди…

Таня, не отрываясь, смотрела на картину, и показалось ей, что Сергей улыбается ей — оттуда, из снежной тундры. Улыбается и уходит…

Створки дверей с грохотом разлетелись, Блудливый вошел в сопровождении своры, подошел, взял Таню за подбородок:

— Ну-те-с, так где же?

Невольно Таня повела головой в сторону картины, Блудливый посмотрел следом за ней. Напрасно, впрочем… Никакой картины не было.

Зеркало в потертой раме висело на этом месте, и было оно мутным и пустым…

Примечания

1

ОЧО — оперативно-чекистский отдел.

2

БУР — барак усиленного режима (прим. авт.).

Content

Гелий Трофимович Рябов
ОТЕЧЕСТВЕННЫЙ КРИМИНАЛЬНЫЙ РОМАН

ПРИШЕДШИЙ ИЗ ТЬМЫ

Примечания