Альберто Васкес-Фигероа

Океан

Предисловие

«Айза» — логическое продолжение истории семьи Пердомо Марадентро[1]. Оно родилось не в тени успеха первой книги, а скорее потому, что я был не в состоянии покинуть такую героиню, как Айза, успевшую стать моей плотью и кровью.

Есть персонажи, которым удается (к сожалению, это случается нечасто) завладеть волей автора. Они управляют им по своему желанию, живут в его сознании и в сердце, проникают в его сны, и наступает такой момент, когда он начинает бояться, что сойдет с ума.

Это притягательное и одновременно тягостное ощущение; это яростная борьба между страхом от сознания, что кто-то вознамерился занять твое место, и несказанным удовольствием от возможности прожить еще одну жизнь, поскольку за одну секунду из тихого кабинета над морем на Лансароте можно попасть в жару, пыль и насилие венесуэльских льянос[2] или гвианскую сельву.

Когда в уме писателя рождается персонаж вроде Айзы, именно он переносит автора туда, где находится, а не писатель помещает его туда, куда захочет.

И когда Айза говорит и думает, это она заставляет писателя говорить и думать, даже если он не собирался этого делать.

Айза завладела мной в «Океане», и поставить заключительную точку в этом романе было все равно что убить ее, когда ей еще не исполнилось и восемнадцати и она не успела раскрыться как личность. Я оставил ее на корабле, когда вдали уже показался венесуэльский берег, и чувствовал такое любопытство, какое мог бы испытать любой читатель, желая узнать, что именно случится в этом экзотическом и чудесном месте.

Я видел Айзу, которая была частью меня самого, в стране, которая в какой-то степени была моей второй родиной. Я старался представить себе, что должно произойти, когда столкнутся два мира и две такие разные формы мировосприятия, и, хотя я это обдумывал, у меня было такое ощущение, что, пока я это не напишу и не смогу прочитать, Айза не будет существовать.

В определенной степени мы, писатели, по роду своей профессии страдаем одной слабостью: не верим ничему, кроме печатного слова, и идеи и даже слова представляются нам чем-то несущественным и не имеющим цены до тех пор, пока они не запечатлены на бумаге. Грубо говоря, это как если бы Наполеон начал существовать лишь с того момента, когда была издана его первая биография.

Айза не должна была умереть; вот почему в один прекрасный день я не выдержал, сел за машинку и заставил ее воскреснуть почти исключительно для того, чтобы удовлетворить свое нездоровое любопытство и посмотреть, что произойдет, когда она столкнется с миром, столь непохожим на море и Лансароте, каким, по моим сведениям, был Каракас, а также льянос и сельвы венесуэльской провинции.

Вероятно, это не самый лучший мой роман, поскольку он не дотягивает до уровня «Океана», однако бесспорно: удовлетворяя собственное любопытство, я получил больше удовольствия, чем когда работал над любой другой книгой.

Альберто Васкес-Фигероа

~~~

Позади остался океан — со всем грузом пережитых ими страданий. Позади — далеко-далеко — остались Лансароте и связанные с ним воспоминания; похоже, тоска по родине будет преследовать их на протяжении всей жизни, какая судьба ни уготована каждому из них.

Впереди — а теперь уже вокруг них — лежала Венесуэла, земля обетованная, мечта многих поколений эмигрантов. Однако семейство Пердомо Вглубьморя направили сюда обстоятельства, а не жажда разбогатеть. Почти все Пердомо страстно желали лишь одного: жить себе вместе и дальше в крохотной деревушке Плайа-Бланка, где в море можно найти все необходимое для удовлетворения их скромных потребностей.

Но сейчас с бесплодного вулканического острова они попали в пышную тропическую растительность, из тихой деревеньки, насчитывавшей триста жителей, — в грохот Каракаса, который за несколько лет успел превратиться в самый бурливый, кипучий город на свете, настоящее вавилонское столпотворение.

Из разрушенной Европы, которую сровняла с землей недавно отгремевшая война, хлынул поток беженцев и обездоленных — смешение стран, языков, вероисповеданий и идейных убеждений. И Венесуэла, а точнее, длинная и узкая Каракасская долина постепенно становилась горнилом, где попадали в переплавку представители самых разных народов, несшие с собой свои разочарования и надежды.

Многие, подобно семейству Пердомо Вглубьморя, не имели при себе никакого иного багажа, кроме собственных рук, и никакого капитала, кроме необходимости выжить, — и самая младшая Пердомо, наделенная Даром «приманивать рыбу, усмирять зверей, приносить облегчение страждущим и утешать мертвых», тут же ощутила с тоской, как давит на нее это скопище людей, машин, шумов, запахов и высоких недостроенных зданий. Перед лицом большого города она чувствовала себя более беззащитной, чем перед разбушевавшимся океаном, угрозой нападения морских чудищ или даже страхом кораблекрушения и смерти.

— Что с тобой?

— Мне страшно.

Ее братья промолчали — наверно, потому что сами оробели, попав в совсем незнакомое окружение. А мать только нежно убрала волосы с лица дочери и мягко опустила руку на плечо, словно этого простого жеста было достаточно (а так оно и было), чтобы успокоить девушку.

Они стояли на площадке, куда автобус привез их с побережья, из Ла-Гуайры[3], и озирались вокруг, удивленно и опасливо, как люди, знающие, что впервые сталкиваются с грозным чудовищем, с которым бесполезно бороться. С востока в долину вползали черные мрачные тучи, заволакивая высокие склоны величественной горы. Они обрушили на город водопады темной и теплой воды, которая словно хотела заглушить своим шумом рычание моторов.

— Островитяне?

Они обернулись и увидели лысого толстяка, развалившегося на ближайшей скамейке; тот придирчиво осматривал всех приезжающих.

— Что вы сказали?

— Вы островитяне? Канарцы?

— Как вы узнали?

— Первое, чему учишься в Венесуэле, — с первого взгляда распознавать национальность человека, даже из какого он региона. — Толстяк сделал неопределенный жест своей единственной рукой; культю другой скрывал рукав просторной, пропитанной потом гуяберы[4] вроде как голубого цвета. — Вам нужно жилье? — поинтересовался он.

— Какого рода жилье?

— За тридцать боливаров могу предоставить комнату с тремя кроватями и правом пользования кухней. А еще каждый день сможете принимать душ.

— Нас четверо, — ответили братья.

— Женщины могут спать на одной кровати, — сказал толстяк, с трудом поднимаясь со скамейки и глядя на небо. — Решайтесь! Вот-вот хлынет ливень, а мне совсем неохота промокнуть до нитки.

Аурелия Пердомо посмотрела на своих детей, заметила, что по тротуару запрыгали крупные капли, и в знак смирения пожала плечами.

— Ладно, — согласилась она.

Они двинулись за слоноподобным калекой к самому большому и проржавленному автомобилю, какой когда-либо им доводилось видеть. «Понтиак», вероятно, раньше был белым, а сейчас скорее смахивал на треснутый ночной горшок, чем на настоящий автомобиль. Им пришлось ждать под дождем, пока чудовищных размеров зад опустится на пружины и циновку огромного сиденья и толстяк справится с проржавевшими внутренними запорами, чтоб впустить их внутрь салона.

Почти насквозь промокнув под тропическим ливнем, который, будто себе на потеху, норовил добраться до их тел сквозь худую одежонку, все кое-как разместились внутри вонючего драндулета, который зарычал и затрясся, словно старик в сильном приступе кашля.

— Плата за первую неделю вперед, — объявил толстяк. — Обычно я не беру на постой людей без багажа. Как это вышло, что у вас ничего нет, кроме того, что на вас надето?

— Мы потерпели кораблекрушение, — прозвучало в ответ. — И все потеряли.

— Ну и ну! — размышлял калека в то время, как они медленно тронулись с места. — Вот не повезло, так не повезло! Однако вы, островитяне, сумасшедшие. Выходите в море на утлых суденышках, а там будь что будет! Вы просто чудом не потонули! Меня зовут Мауро, Мауро Монагас, и мой дед по матери был астурийцем.

— А я — Аурелия Пердомо, а это мои дети: Себастьян, Асдрубаль и Айза.

— Писаные красавцы. Особенно девушка. — Толстяк громко расхохотался, и его смех перекрыл даже стук дождя, который барабанил по крыше, уже пробив ее в полудюжине мест. — Еще бы, с такой мамашей!

Предполагаемый комплимент словно источал отвратительную, липкую грязь, поскольку в устах этого сального, потного и, как оказалось, вонючего человека слова странным образом меняли смысл, будто приобретая таинственный подтекст, который один только говоривший и понимал. Впрочем, никто из его пассажиров не отозвался. Они были поглощены созерцанием дождя: это был настоящий потоп, какого им никогда не доводилось видеть; за считаные минуты воды вылилось больше, чем за все эти годы на их далеком и бесплодном острове по ту сторону Атлантики.

«Дворники», судя по всему, не справлялись со своей задачей: видимость так и оставалась ниже средней, — и горе-автомобиль с грехом пополам продвигался в тесном транспортном потоке. Вода словно склеивала машины друг с другом, и они ехали по узким улицам еле-еле, бампер к бамперу, а их гудки становились все громче, и из широкой долины рвался наружу непереносимый вой, который поднимался по склонам горы и холмов и отражался от низких и густых туч или высоких и уродливых зданий.

Айза Пердомо протирала запотевшее стекло, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь пелену крупных капель, но видела лишь машины, грузовики, автобусы, людей, которые бежали, чтобы спрятаться в подъездах или под навесами, и фасады домов немыслимых цветов, чередовавшиеся с множеством магазинов, в витринах которых уже начали загораться первые огни.

Мир за окном словно куда-то уплывал, как это бывает во сне, теряя очертания, временами напоминая замедленную съемку, странное видение, в котором лица, да и тела оказывались искривленными, нереальными и в то же время соответствовали нереальности всего, что было вокруг: железа, цемента и каучука. Мир был пропитан проливным дождем и запахом пота, которым разило от толстяка, а еще запахами дешевого бензина, мокрой земли и гниющей тропической растительности.

Впервые в жизни Айза внезапно почувствовала головокружение и почти неудержимый позыв к рвоте. Она, дочь, внучка и правнучка рыбаков, мужественно перенесла все штормы во время долгого-предолгого плавания через океан на потрепанном баркасе меньше двадцати метров в длину, и вдруг — на тебе! — ее организм взял и взбунтовался против тряски в этой развалюхе — «понтиаке» и против ощущения подавленности, вызванной жарой и вонью.

— Что-то не так, дочка?

— Я задыхаюсь. Этот город воняет!

— Это все из-за дождя, — объяснил толстяк Мауро Монагас, не оборачиваясь. — Он переполняет сточные канавы, а река Гуайре разносит нечистоты дальше. Эта река всех нас доконает! В нее вливается большинство городских клоак, а она пересекает город из конца в конец. В некоторых районах целых три месяца в году невозможно жить из-за вони, москитов и крыс.

— А уверяли, будто это современный город, — осторожно возразил Себастьян, старший из братьев. — Все о нем только и говорят.

— Так и есть! — подтвердил толстяк. — Сейчас это самый что ни на есть современный и быстро растущий город на земле. В том-то и дело: понаехало столько народа, что, сколько ни строй, все мало, и никто не думает о стоках. Что ни день появляются районы, где даже нет канализации… Прямо бедлам какой-то!

— В таком случае работы здесь наверняка хватает.

Однорукий почесал бровь культей и искоса посмотрел на Асдрубаля, который сидел с ним рядом: замечание исходило от него.

— Это зависит от вас, — сказал он. — Что вы умеете делать?

— Мы рыбаки.

Толстяк громко расхохотался; смех прозвучал неприятно и оскорбительно.

— Рыбаки!.. — воскликнул он. — Да бросьте! Если только вы не собираетесь ловить навоз в Гуайре, объясните-ка мне, что вы намерены делать в Каракасе.

— Мы приехали, чтобы оформить вид на жительство, — уточнил Асдрубаль. — А затем вернемся в море.

— В Венесуэле нет моря, дружище! Берега много, это так, но не моря, которое вы ищете. Здесь никто не ловит рыбу, потому что этим не прокормишься. В Венесуэле деньги делают здесь, в Каракасе. Вот где сколачивают состояния… Или в Маракайбо, вблизи нефтяных месторождений. Остальное — море и рыба — это для негров из Барловенто. А сельва — для индейцев. Послушайте меня! — сказал он в заключение. — Если вы отправитесь на побережье, помрете от жары и отвращения. — Он подъехал к тротуару и резко затормозил около какого-то дома. — Приехали!

Это было старое и мрачное здание, в котором пахло сыростью, мочой и дешевой стряпней, с темным подъездом и скрипучей деревянной лестницей со стертыми ступеньками; она с трудом восходила вверх, к третьему этажу, где открывались две высокие стонущие двери.

Комната была под стать всему остальному: душная и темная каморка без вентиляции, если не считать крошечного оконца, в котором не хватало пары стекол. Оно смотрело в высокую обшарпанную стену узкого внутреннего двора.

— Бог ты мой!

— Не нравится — не берите, — невозмутимо произнес Мауро Монагас, нисколько не сомневаясь в исходе дела. — Заплатите за транспорт — и ступайте себе на улицу мокнуть и искать что-то другое, пока не стемнело. — Он зажег сигарету, прижав культей спичечный коробок к телу, и насмешливо улыбнулся. — Но сомневаюсь, что вы найдете что-то лучше за эту цену; будет жаль, если вы проведете свою первую ночь в Каракасе под открытым небом. — Он провел рукой по носу. — Ну же! — нетерпеливо сказал он. — Я не могу тратить на вас весь день. Остаетесь или уходите?

Аурелия Пердомо вновь окинула глазами унылую каморку, внимательно вгляделась поочередно в лица своих детей, отметила про себя крайнюю бледность дочери и покорно склонила голову.

— Мы остаемся, — выдохнула она.

Толстяк протянул свою единственную руку и щелкнул пальцами:

— Деньги!

Аурелия медленно сунула руку в карман платья, вынула несколько купюр, тщательно пересчитала и положила на потную ладонь, которая тут же сжалась в кулак, словно захлопнулась ловушка.

— Неделя! — предупредил толстяк. — Ни дня больше. Уборная — третья дверь, кухня — в глубине коридора. Ваше время — с двенадцати до двенадцати тридцати и с семи тридцати до восьми.

Он повернулся и исчез в узком коридоре, в котором едва помещался, а Пердомо Вглубьморя почувствовали, что они не в силах что-то сказать и даже взглянуть в лицо друг другу, словно всем четверым было стыдно, что им приходится терпеть настолько унизительное обращение и они должны будут провести хотя бы минуту жизни в таком мерзком свинарнике.

Аурелия Пердомо очень медленно закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и глубоко вздохнула.

— Ладно! — проговорила она, не глядя ни на кого из детей. — Мы потеряли все, что у нас было, и оказались здесь, в самом отвратительном месте незнакомого города, в чужой стране, без денег. Думаю, что тот, кто нас наказывает, кто бы это ни был, не сможет придумать, как потопить нас еще глубже. Давайте передохнем, потому что с завтрашнего дня нам надо будет постараться, чтобы положение изменилось.

~~~

Каракас просыпался рано. Его обитатели начинали суетиться и приходили в движение задолго до рассвета, и с наступлением утра — где-то с шести часов — улицы, проспекты и автострады превращались в бурлящий поток; автомобилистов, несмотря на ранний час, охватывало нервное возбуждение, словно спешка проникла им в кровь.

Казалось, по мере того как солнце всплывало над горизонтом — дальше, за хребтом, в котором верховодила гора Авила, — усиливался и грохот города. А ведь всего несколько лет назад это был тихий городишко, сохранивший память о колониальной эпохе, и его покой нарушали лишь щебетание птиц и завывание ветра в кронах высоких королевских пальм.

Сотни, тысячи, миллионы ревущих моторов; вопли клаксонов; сирены полицейских машин и карет «скорой помощи»; скрежет подъемных кранов, крики бродячих торговцев, расхваливавших всевозможные товары, и над всем этим шумом — перекрывая его, примешиваясь к нему, но не заглушая — гвалт сотен, тысяч и миллионов радиоприемников, включенных на полную мощность. Казалось, они соревновались между собой, у кого голос громче или музыка пронзительнее.

Людям, приехавшим из самых разных уголков планеты, не терпелось поскорее наверстать упущенное за годы войн, голода, тюрем или концлагерей, и они заразили своей лихорадкой огромное число креолов. Те словно очнулись от долгой спячки и обнаружили, что и они, самое что ни на есть простонародье, до которого никому не было дела и которому в прежней, сельскохозяйственной и колониальной, стране никогда ничего не светило, тоже могут отхватить себе добрый кусок от общего пирога, в который превратилась Венесуэла благодаря запасам нефти, железа и бокситов.

Только старая аристократия — богачи, отпрыски старинных помещичьих семейств, чьи прапрадеды завоевали равнины внутри страны с помощью шпаги и лошади, — безуспешно пыталась сохранять спокойствие, подобно маркизу, спокойно взирающему на то, как буйная толпа вторгается в его сад, топчет цветники и растаскивает розы и яблоки.

Подобно тому как орды варваров когда-то осаждали грозные замки, воинственные высотки в двадцать, а то и тридцать этажей стали теснить старинные особняки средь столетних дубов. Из крошечных окошек многоэтажек глаза завидущие цепко высматривали, что такое там творится внутри замощенных дворов, а ну как есть возможность продвинуться еще на метр, срубить еще одно дерево или превратить ухоженный сад или изящную ротонду в торговый центр, отель или кондоминиум.

Каракас бугенвиллей[5], мимоз и королевских пальм, каоб[6] и фламбоянов[7] в начале бурных пятидесятых безуспешно пытался сопротивляться безудержному натиску Каракаса цемента, железа и асфальта, хотя все уже знали, что битва проиграна и спекуляция и алчность вот-вот уничтожат последние редуты романтически-прекрасного колониального прошлого.

Каракас на самом деле просыпался рано, однако в это утро еще до того, как самый деятельный из его жителей приготовился начать новый день, полный забот и хлопот, в мрачной и унылой каморке Пердомо Вглубьморя уже никто не спал: все четверо лежали, не сводя взгляда с едва различимого светлеющего прямоугольника оконца.

Аурелия, которая всегда знала, спят дети или нет, в конце концов шепотом спросила:

— В чем дело? Почему вы не спите?

Впрочем, она сознавала, что спрашивать об этом не было смысла, поскольку дети маялись от бессонницы по той же причине, что и она сама: их пугало будущее, которое представлялось им таким неопределенным, а окружающая обстановка — чужой и непонятной.

В этот час они обычно вставали, пили кофе и помогали отцу спустить лодку на воду, чтобы выйти в море на поиски пропитания. Изучали направление и силу ветра, высоту волн, напор течения и форму облаков, бегущих по небу. Радовались обещанию скорого сияющего рассвета там, за мысом Папагайо; надеялись, что красавцы меро и вкусные кабрильи с готовностью заглотят крючки и позволят втащить себя в лодку после короткой борьбы. Этот час был, вспоминалось им, самым любимым их часом.

Но теперь… Что это за час такой, вдали от Лансароте и от их мира?

В утреннем свете Каракас выглядел по-другому. Гора Авила, которая возвышалась над городом, замкнув долину с севера, стала ярко-изумрудной, как только вода, оросившая накануне вечером листья миллионов деревьев, отразила первые лучи солнца, проникшие откуда-то из-за Петаре. Воздух был чистым, словно его тщательно промыли, перед тем как вывесить просушиться на утреннем солнце, и глухой шум уличного движения, мало-помалу нараставший, громыхал не так оглушительно и назойливо, как накануне вечером. Пахло сосисками и свежеиспеченными арепами[8], и, прежде чем окончательно нырнуть в поток людей, направлявшихся вниз по улице, Асдрубаль с Себастьяном потратили половину денег, выданных им матерью, чтобы наполнить желудки, пустовавшие почти сутки, хот-догами и огромными стаканами дымящегося кофе.

— Где бы мы могли найти работу? — спросили они продавца, темно-коричневого негра, лицо которого вдоль и поперек было изборождено морщинами. — Какую угодно…

Изможденный старик, у которого почти не осталось зубов, внимательно оглядел обоих братьев, обратил внимание на широкую грудь и мощные бицепсы Асдрубаля и прошепелявил:

— Тебе нравится грузить кирпичи?

— Не нравится, но это не важно…

Негр наполнил еще один стакан кофе, отдал его какой-то нетерпеливой женщине, получил деньги и махнул рукой куда-то в конец улицы:

— Через четыре квартала отсюда будет проспект Сукре. Потом налево, еще через пять или шесть кварталов, строят огромный дом. Возможно, там требуются рабочие.

Братья поблагодарили и отправились дальше, с бумажным стаканом кофе в одной руке и сосиской — в другой, не желая терять ни минуты, чтобы оказаться на стройке в первых рядах желающих получить работу.

Работа и правда была, но только тяжелая и малооплачиваемая, поскольку, хотя город и разрастался, словно серая раковая опухоль на зеленой поверхности долины, при таком наплыве эмигрантов (в порт Ла-Гуайра что ни день прибывали все новые и новые партии) работодатели без зазрения совести пользовались тем, что все люди хотят есть.

Португальских рабочих, у большинства из которых по ту сторону Атлантики остались семьи без кормильца — а значит, им приходилось зарабатывать себе на пропитание да еще что-то посылать домой, — нанимали на сдельную работу за сущие гроши. Асдрубаль с Себастьяном быстро сообразили, что надо соглашаться на любую плату, какой бы мизерной она ни казалась, иначе место достанется кому-то другому из длинной очереди желающих, постоянно пополнявшейся за счет тех, кто приходил сюда из небольших поселков на холмах.

Проводить день напролет под палящим солнцем, когда из-за влаги и зноя невозможно дышать, восемь часов подряд таскать мешки, толкать тачки или перекидывать лопатой песок — и все это в обмен на горсть боливаров, которых едва хватает, чтобы утолить голод, заплатить за угол… да еще чтобы осталось на мзду кровопийце посреднику, согласившемуся раздобыть им удостоверения личности и вид на жительство!

— Как только мы их получим, вернемся на побережье… на море, там — наш мир.

Асдрубаль все время настаивал на необходимости покинуть Каракас, однако Аурелия колебалась, Айза, замкнувшаяся в себе с того самого момента, как они ступили на берег, была по-прежнему погружена в молчание, а Себастьян возражал:

— Ты же слышал, что сказал Монагас. На побережье нам пришлось бы голодать.

— Больше, чем здесь? — удивился Асдрубаль. — Если есть море, значит, есть и рыба, а мы умеем рыбачить. И я предпочитаю умирать от голода там, а не здесь. Посмотри, куда мы попали! Взгляни на Айзу, которая сидит взаперти, и перед глазами у нее нет ничего, кроме глухой стены! Она не может выйти на улицу, иначе к ней тут же привяжутся какие-нибудь подонки. Иногда мне кажется, что эти толпы сутенеров вполне способны подняться наверх и досаждать ей там.

Это была больная тема, и Себастьян это знал. Район был населен проститутками, пьянчугами, бродягами и бандитами, через него шастал весь городской сброд, направляясь в поселки на холме, где действовал единственный закон — насилие. Опасность подстерегала здесь всякого прохожего в любое время дня и ночи, а уж для самой младшей в семье Пердомо Вглубьморя, начиная с того момента, как она впервые вышла на улицу, окружающая обстановка таила в себе настоящую угрозу.

Ее великолепное тело, из-за которого семье уже пришлось хлебнуть столько бед, казалось, затмевало своим совершенством все вокруг. А огромные зеленые глаза, одновременно детские и проницательные, завораживали и притягивали к себе, словно магнит, которому невозможно сопротивляться.

В семнадцать лет младшая представительница семейства Вглубьморя вызывала восхищение своей совершенной красотой и при всей своей застенчивости и желании остаться незамеченной тут же оказывалась под прицелом взглядов окружающих.

Одно только появление на ближайшем рынке, даже в сопровождении матери, оборачивалось для нее неприятным приключением, поскольку к восхищенному свисту и непристойным выкрикам, которые она так ненавидела, слишком часто добавлялось преследование со стороны местной шпаны, которая была не прочь ее облапать.

Когда дело дошло до того, что какой-то мулат со зверской физиономией грубо ущипнул ее за грудь, вырвав клок из единственного платья, Айза Пердомо окончательно укрылась в мрачной каморке, которую осмеливалась покидать лишь в компании братьев.

Но, даже сидя в четырех стенах, девушка не могла чувствовать себя в безопасности, потому что в стене, как раз напротив кровати, на которой она, полуодетая (из-за духоты и чтобы не трепать одежду: другой-то у нее не было), часами шила или читала, толстяк Мауро Монагас проделал отверстие, замаскировав его выщербленным зеркалом, и, запершись в своем убогом кабинетике-спальне, он подглядывал за ней и дрочил. Отныне в этом занятии заключался весь смысл его существования.

В самом начале, когда Однорукий Монагас увидел Айзу на автовокзале, он испытал потрясение, а впервые прильнув глазом к отверстию и в косом свете, падавшем из оконца, рассмотрев обнаженное тело девушки, решил, что перед ним потустороннее существо, и толстяк ощутил, как у него перехватило дыхание.

Ему было невдомек, что он стал первым мужчиной, узревшим наготу Айзы. Он почувствовал слабость в распухших ногах, которые подгибались, отказываясь держать его огромный зад, и чуть было не грохнулся на пол — пришлось на несколько мгновений прислониться лбом к стене и ухватиться за край стола единственной рукой.

У Монагаса тут же пересохло во рту, он разинул его как можно шире, чтобы воздух проник в легкие, и принялся мастурбировать, привалившись к стене. Сперма стекала по грязным обоям с желтыми цветами, но он не обращал на это внимания. Затем бессильно плюхнулся в обшарпанное кресло, которое жалобно заскрипело под его ста тридцатью килограммами жира, и долго сидел с широко раздвинутыми ногами, с расстегнутой ширинкой, глядя в одну точку, потому что перед его глазами все еще стояла невероятная картина, которую он только что созерцал.

— Никогда не думал, что на свете существует что-то подобное! — хрипло проговорил он. — Никогда!

Стены комнаты были оклеены фотографиями голых женщин, вырванными из самых откровенных мужских журналов, однако сейчас, окидывая взглядом эти тела, которые прежде казались ему совершенными, он видел перед собой всего лишь собрание уродливых карикатур.

Однорукому от рождения, тучному, вонючему и рано облысевшему Мауро Монагасу приходилось довольствоваться разглядыванием журналов или услугами самых дешевых проституток. В тех редких случаях, много лет назад, когда он пытался вступить с кем-то в более прочные отношения, он всегда чувствовал, что его грубо отталкивают, и калека быстро пришел к выводу, что ему суждено в одиночестве толстеть в жалкой гостинице, доставшейся ему в наследство от матери. Заполучить постояльцев с каждым разом становилось все труднее, поскольку здание разваливалось прямо на глазах.

В его жизни не было ничего такого, о чем стоило бы помнить, если не считать того воскресенья, когда он чуть было не угадал всех шестерых победителей из «лошадиной таблицы», но упустил возможность разбогатеть, и в свои почти шестьдесят он был законченным неудачником.

Повинуясь влечению, сопротивляться которому не было никакой возможности, он с трудом поднялся и вновь прильнул глазом к отверстию.

Лежа на кровати, как раз напротив, Айза была поглощена чтением, и толстяк смог в свое удовольствие рассмотреть ее крепкие слегка раздвинутые ноги, гладкие бедра и легкую выпуклость темного мыска, едва прикрытого крохотными белыми трусиками. Он представил себе, как погружает лицо в ее промежность и целует, ища языком нежный и сладкий вход в розовую пещеру, которую наверняка до сих пор никто не исследовал, — и рот его наполнился влагой, густая слюна потекла вниз и застряла в седой бороде.

Он с удивлением обнаружил, что впервые в жизни за короткое время достиг второй эрекции, и прямо-таки прилип к отверстию, возбужденно щупая себя, пока в соседнюю комнату не вошла Аурелия Пердомо и не села в ногах Айзы, лишив его возможности пожирать девушку глазами.

Ночью, лежа в кровати в своей вонючей каморке, по которой свободно бегали тараканы и клопы, Однорукий Монагас в течение нескольких часов не мог заснуть, вспоминая чудесное видение прошедшего дня.

~~~

Воскресенья были особенно замечательными днями в жизни Айзы, не только потому, что братья отдыхали от тяжелой погрузки и разгрузки кирпичей, но еще и потому, что это была единственная возможность выйти из заточения и немного подышать свежим воздухом.

Рано утром, еще до того, как шпана и шайки карманников высыпали на улицы, девушка с братьями и матерью покидали пределы района и углублялись в другой Каракас — зону фешенебельных микрорайонов, Восточного парка — или даже отправлялись в густой лиственный лес у подножия Авилы и дальше, за Сан-Бернардино[9].

Это были долгие прогулки вчетвером: они наслаждались обществом друг друга и природой, потому что Каракас, по их мнению, был замечательно расположенным и очень красивым городом, хотя и казалось, что люди одержимы неистовым желанием его разрушить.

Было такое место у подножия Авилы, где высокий водопад с шумом обрушивался вниз среди крон величественных сейб[10] и каоб, которые давали тень бравшей там начало речушке. Айзе нравилось приходить туда первой, чтобы в одиночку насладиться неописуемым душем ледяной воды, которая словно освобождала ее от пота, вони и напряжения, накопившегося за столько дней заточения в грязной каморке.

Затем, уже чистая, она растягивалась на траве где-нибудь в укромном уголке, чтобы насладиться обильным завтраком, который приносила Аурелия: типичные креольские лепешки, начиненные сыром вперемешку с канарским гофио[11], обнаруженным ими в одной лавчонке, которой заправлял выходец с Ла-Пальмы. В это время они строили планы, как наконец-то получат документы и смогут подыскать себе пристанище в другом районе города, где Айза будет избавлена от необходимости влачить существование добровольной затворницы.

— Если бы вы позволили мне работать, дело бы пошло быстрее! — настаивала она. — Я чувствую себя совсем никчемной!

Однако Себастьян, который по праву старшего сына без споров стал главой семьи, был категорически против, и его поддерживали мать и брат:

— Нет, пока мы не переедем и не узнаем лучше здешнюю жизнь. Это тебе не Лансароте, я постоянно слышу о том, что пропадают девушки. Одних насилуют и убивают, других увозят в публичные дома на нефтепромыслах или переправляют в Колумбию и Бразилию. Кто знает, что может случиться, когда нас не окажется рядом, чтобы тебя защитить!

— Я не ребенок!

— Да! — сказал Себастьян. — К несчастью, ты не ребенок, однако и это не наш мир, и нам еще неизвестны здесь все входы и выходы. Люди приезжают отовсюду, есть и не только бедные эмигранты вроде нас, желающие одного — заработать на жизнь и вырваться из нужды. Вместе с крестьянами, рабочими и изгнанниками просочились воры, убийцы, аферисты и сутенеры, по которым плачут все тюрьмы Европы.

— А кто такой сутенер? — поинтересовалась его сестра.

— Человек, который охотится за девушками, чтобы превратить в проституток, — вмешалась Аурелия. — Такого, слава богу, на Лансароте не водилось.

— Как человек может заставить женщину заниматься проституцией против ее воли? — удивленно спросила Айза. — Я этого не понимаю.

— Я тоже этого никогда не понимала, однако это так, — убежденно сказала мать. — Они накачивают их наркотиками, спаивают или избивают, точно не знаю, но такое было всегда, и Себастьян прав: этот город небезопасен, и, пока мы в нем не освоимся, нам придется держать тебя на привязи.

— Но ведь другие девушки…

Аурелия Пердомо не дала ей закончить, мягко погладив дочку по лицу.

— Ты не такая, как другие девушки, Айза, — сказала она. — Мы обсуждали это много раз. Мужчины испытывают к тебе сильное влечение, и это принесло нам слишком много проблем. — Она слегка улыбнулась. — Положись на своих братьев, — попросила она. — Они делают все возможное, чтобы вытащить нас отсюда. Это вопрос нескольких дней!

Однако дни оборачивались неделями, а те — месяцами, потому что к прежним тратам присоединялись все новые, и всем не раз приходилось ложиться спать без ужина, поскольку заработков двух поденщиков и тех грошей, которые женщины выручали за шитье, не хватало, и найти приличное жилье, подальше от этого жуткого района и мрачного здания, по-прежнему не было возможности.

Так что Айза научилась смирять себя и помалкивать, хотя часто думала, что сойдет с ума от тоски и бездействия, особенно в те долгие часы, когда мать уходила, чтобы отдать готовую работу или выстаивать бесконечные очереди перед окошками Управления по делам иностранцев. Тогда девушку охватывало тягостное ощущение, что стены вокруг нее смыкаются, и ее обуревала тревога, будто за ней постоянно следят чьи-то невидимые глаза.

Однако она изо всех сил старалась отогнать от себя подобные мысли, опасаясь, что они станут навязчивыми, поскольку это чувство — что за ней следят — не покидало ее с тех самых пор, как она превратилась в потрясающей красоты женщину, и дома, в Плайя Бланка, стоило ей переступить за порог, мужчины провожали ее восхищенными взглядами.

Пришлось Айзе отказаться от привычки гулять по пляжу, бредя по щиколотку в воде, поскольку такие прогулки превратились в главное развлечение местных парней, а когда мать посылала ее за хлебом, множество глаз — она об этом знала — следили за ней украдкой из окон.

Ясно, что своим присутствием она провоцировала мужчин, пробуждая в них самые низменные инстинкты, как ни пыталась этого избежать. Уверенность в том, что это и есть причина ужасных несчастий, обрушившихся на ее семью за последнее время, тяжким камнем ложилась на душу, и, хотя братья и мать старались избавить ее от подобного чувства вины, оно по-прежнему гнездилось в глубине ее сознания.

Ее тело, ее лицо и Дар, унаследованный от какой-то неведомой прабабки и позволявший «усмирять зверей, приносить облегчение страждущим, приманивать рыбу и утешать мертвых», превращали Айзу Пердомо, единственную девочку в роду Вглубьморя за пять поколений, в совершенно исключительное, но вместе с тем — по этой самой причине — крайне уязвимое существо.

Способность разговаривать с мертвыми отличала ее от остальных людей и в то же время придавала ей отстраненный и неприступный вид, возбуждавший и привлекавший мужчин, словно они догадывались, что им никогда ее не заполучить. Вот почему с того времени, как Айза Пердомо осознала, что превратилась в женщину, она чувствовала себя загнанным зверем, которому, казалось, никто не намерен давать передышки.

— Порой мне хочется изуродовать себе лицо или отрезать грудь, — совершенно откровенно признавалась она матери. — Только тогда все успокоились бы. Зачем мне все это — то, чем меня наделила природа или кто бы там ни был, — если это вынуждает меня сидеть взаперти, словно я какая-нибудь прокаженная, и приносит нам всем сплошные несчастья? Прямо напасть какая-то!

Аурелия старалась заставить ее выкинуть эти мысли из головы, однако в глубине души была вынуждена признать, что действительно, не будь ее дочь так красива, жили бы они себе и не тужили на Лансароте, и Абелай Пердомо, двухметровый здоровяк, которого она так любила, не погиб бы в море.

Но никто не был виноват в том, что Айза такой уродилась. Ни она сама, ни ее родители, ни далекая прабабка, унаследовавшая магические чары от Армиды — та была первой колдуньей, обосновавшейся на Канарах, и, по преданию, от нее и передавались потомкам сверхъестественные способности.

Но как от них избавишься?! Изуродовать лицо или отрезать грудь, как в тяжелые минуты предлагала сама Айза? Такое можно ляпнуть лишь сгоряча, и они обе это понимали. Только время было властно над красотой Айзы Пердомо, и, пока ее собственная природа не разрушит изнутри совершенную гармонию ее тела, она обречена жить в нем, как бы тяжело ей ни приходилось.

— Когда мы покинем этот район, все будет по-другому, — неустанно повторяла Аурелия. — Потерпи, дочка! Всего лишь немного потерпи.

Однако Айза знала, что ничего не изменится: мужчины везде одинаковы — да ты хоть океан переплыви! — и она так и останется жертвой своей красоты и своего Дара, сколько бы ей ни пришлось колесить по свету.

И не одна она это понимала. Братья, привыкшие к тому, что, став женщиной, их сестра порождает бурю, где бы ни оказалась, с каждым разом все яснее сознавали, что огромный город, этот новый Вавилон, в который их забросила судьба, меньше всего годится на роль прибежища для такой девушки, как Айза.

Стройка, на которой они работали, где архитектором был немец, прорабами — креолы, бригадирами — итальянцы, а каменщиками и разнорабочими — венгры, поляки, португальцы, колумбийцы, испанцы и турки, как нельзя лучше отражала происходившее вокруг. Нашествие народов было таким стремительным и бурным, что приезжие не успевали сформировать новое общество со своим собственным укладом и обычаями, а каждая группа, даже отдельный человек стремились навязать свои правила и свой образ жизни.

То, что в одном районе было хорошо, уже на соседней улице считалось плохо. То, что каким-то сообществом воспринималось благожелательно, в соседнем выглядело зазорным. Бога, которому молились одни, проклинали жившие напротив. И при этом все уверяли друг друга, что стремятся создать новую нацию!

И если для одних это действительно была новая родина, с которой они связывали все свои помыслы, пустив здесь корни и навсегда забыв разрушенную Европу, то другие ненавидели эту страну. Их волновало лишь то, как заработать денег и вернуться в отчий край, по которому они тосковали и с которым, сколько бы воды ни утекло, все еще были накрепко соединены незримыми нитями.

С точки зрения этих людей, Венесуэла, место их временного пребывания, не заслуживала уважения, и им не хотелось прилагать каких-либо усилий, чтобы приспособиться к обстановке или хоть как-то ее изменить ее к лучшему. Они намеревались выжать из нее все, что можно, и уехать, выкинув ее из головы и даже мысленно не поблагодарив за то, что однажды, когда они были на грани отчаяния, эта страна распахнула перед ними двери, позволив начать новую жизнь.

Эти временные переселенцы, которые только и думали, что о возвращении домой, были, вне сомнения, хуже всех, поскольку свято верили в то, что в один прекрасный день исчезнут, только их и видели, и им было плевать, какое воспоминание о них останется.

Сутенерами, проститутками, ворами и мошенниками двигало желание накопить определенную сумму и убраться восвояси, чтобы вновь, но уже где-то в другом месте, превратиться в законопослушных граждан. Так в этом городе и в это время оказалось опрокинуто всякое представление о нравственности.

Асдрубаль и Себастьян поняли это сразу, и это открытие было для них сильным ударом. Они были воспитаны матерью в строгости и усвоили нехитрые, но суровые правила небольшой рыбацкой деревушки, а потому их часто брала оторопь оттого, с каким бесстыдством и наглостью многие из окружающих творили самые невероятные вещи.

Возможность получить несколько банкнот оправдывала любой поступок, и люди — особенно женщины — словно превратились в вещи, которые отбрасывались в сторону, как только надобность в них отпадала.

Понятия домашнего очага и семьи стремительно разрушались. Тревожная статистика свидетельствовала о том, что, если подобная деградация будет продолжаться, очень скоро почти семьдесят процентов детей, родившихся в стране, будут внебрачными, половина их спустя какое-то время окажутся покинутыми на произвол судьбы, что конечно же вызовет быстрый рост беспризорности и преступности среди молодежи. Это неминуемо приведет к очередному увеличению числа брошенных детей, а следовательно, есть опасность, что через два поколения в Венесуэле будет больше преступников, чем честных граждан.

Где же выход из положения?

Ни Себастьян, ни Асдрубаль не смогли бы ответить на этот вопрос, потому что в действительности думали лишь о том, как бы каждый день зарабатывать хоть какие-то деньги, чтобы выжить и не дать бурным волнам окружающей жизни поглотить их крепкую семью.

Вглубьморя всегда, с самого основания рода и приобретения прозвища (совершенно заслуженного), были сплоченным семейным кланом. Никакому внутреннему разладу так и не удалось их расколоть, никакому давлению извне — разобщить. Однако сейчас они попали в другой мир, и Себастьян, который всегда был самым умным из всей семьи, испытывал глубокую тревогу. Его беспокоила и Айза, подвергавшаяся опасности в агрессивной, враждебной среде, и Асдрубаль, который был простодушнее, больше привязан к их прежней жизни и теперь проникся неприязнью к стране, в которой ему никак не удавалось освоиться.

Себастьян знал, что, как бы им ни было здесь неуютно, они обречены навсегда остаться в Венесуэле, потому что они, Пердомо Вглубьморя, никогда не смогут вернуться ни в Испанию, ни на Лансароте.

~~~

У Однорукого Монагаса задрожали колени, и он чуть не свалился в обморок, когда, открыв дверь, увидел перед собой на вонючей лестничной площадке своей жалкой гостиницы грозную фигуру дона Антонио Феррейры, более известного как дон Антонио даз Нойтес[12]. Ростом бразилец вымахал под потолок, унылую физиономию украшали огромные обвисшие усы, а глаза были настолько черны и невыразительны, что по ним никогда не удавалось понять, пожмет ли он вам сейчас руку или пырнет ножом.

Толстяк Мауро Монагас знал дона Антонио даз Нойтеса в лицо, а больше понаслышке, и он даже представить себе не мог, что однажды повстречает его, высоченного, как кипарис, и серьезного, как филин, у себя на пороге, да еще в сопровождении Лусио Ларраса, постоянного водителя и телохранителя.

На какое-то мгновение он слегка растерялся, словно засомневавшись, уж не призрак ли это, и бразильцу пришлось привести его в чувство: мягко и решительно отстранить со своего пути.

— Добрый день! — поздоровался гость глухим голосом, который шел словно бы из живота, а не из горла. — Скажи девчонке, пусть выйдет.

— Какой девчонке?

Даз Нойтес и Лусио Ларрас вошли, не спрашивая у Мауро разрешения, и телохранитель закрыл дверь. Тем временем дон Антонио даз Нойтес повернулся к Однорукому и смерил его взглядом с высоты своего невероятного роста, словно таракана, шмыгавшего по кухне.

— Красотке, о которой все только и говорят, — процедил он.

— Айзе?

— Не знаю, как там ее зовут. Мне известно лишь то, что всякий раз, когда она выходит на улицу, район начинает бурлить. Говорят, она живет здесь. — Он сделал короткую паузу. — Позови-ка ее!

Мауро Монагас чуть было не отказался, потому что уже успел привыкнуть к мысли о том, что девушка принадлежит ему и ни у кого больше нет права ее видеть или за ней подглядывать. Однако его одолел страх перед бразильцем и его головорезом-телохранителем, и, пройдя по сырому и темному коридору, он легонько постучал в дверь.

— Айза! — негромко позвал он. — Айза, тут один сеньор хочет тебя видеть.

Однако дверь не открылась, и через несколько секунд изнутри раздался голос:

— Кто это?

— Дон Антонио даз… — Он заколебался и кое-как выкрутился. — Это очень важный сеньор, — сказал он. — Он хочет с тобой поговорить.

Вопрос прозвучал сухо и отчетливо:

— О чем?

Толстяк вопросительно посмотрел на обоих мужчин, ожидавших в коридоре под единственной лампочкой, и тогда дон Антонио Феррейра ответил со всей невозмутимостью, с какой только позволял его глухой голос:

— О работе. Я хочу предложить ей работу.

Вновь воцарилось молчание. Стало ясно, что девушка колеблется, однако затем она уверенно ответила:

— Приходите вечером. Когда будут братья.

Бразилец слегка опешил и уже готов был разразиться гневом, но тут Однорукий вновь принялся колотить в дверь.

— Но Айза! — воскликнул он. — Что за ребячество! Дон Антонио — человек занятой и не может терять время на то, чтобы появляться, когда тебе заблагорассудится. Сейчас же выходи! Всего на минутку!

— Не хочет приходить, пусть не приходит! — был ответ. — Но я не выйду.

Дон Антонио Феррейра резко мотнул головой, и Лусио Ларрас собрался вышибать дверь, однако был остановлен Мауро Монагасом, который поднял вверх свою единственную руку и пригласил их молча последовать за ним в соседнюю комнату.

Там он со всеми предосторожностями вынул деревянную затычку из отверстия в стене и дал им возможность спокойно рассмотреть Айзу. Та, полуодетая, сидела совсем близко от окна и старательно зашивала старые брюки старшего брата.

Это зрелище произвело впечатление даже на такого человека, как дон Антонио даз Нойтес, перевидавшего немало обнаженных женщин. Он долго стоял не шелохнувшись, завороженный безмятежностью, веявшей от тела и лица женщины-девочки. Наконец он отстранился, вновь закрыл отверстие затычкой и направился к двери, погрузившись в задумчивость.

Уже на лестнице повернулся к хозяину дома и удивленно спросил:

— Она что, никогда не покидает комнату?

— Только по воскресеньям. Они уходят очень рано и возвращаются, когда стемнеет…

Бразилец ничего не сказал и, понимающе кивнув, начал спускаться по лестнице вслед за своим телохранителем, чтобы исчезнуть в лестничном проеме, даже не попрощавшись.

Только увидев из окна своей комнаты, как дон Феррейра и его телохранитель садятся в шикарный серый «кадиллак» и отъезжают вниз по улице, Однорукий Монагас с облегчением перевел дыхание и всей тяжестью рухнул в многострадальное, истерзанное кресло, в очередной раз исторгнувшее возмущенный скрип. Он пережил жуткий страх при мысли, что у него силой отнимут самое дорогое, что у него было.

Эта девушка, эта недотрога, почти неземное создание — кроткое, нежное и далекое, — которая бесшумно двигалась или часами тихо сидела в своем заточении, нежданно-негаданно перевернула его однообразное существование. Постоянно одолевавшие его чувство пустоты и сознание собственной никчемности исчезали, стоило только вынуть из стены деревянную затычку и узреть существо, которое он любил неистово и нежно, как человек, никогда никого в этом мире не любивший. Он и думать не мог о возвращении в то время, когда ее тут не было.

У него уже даже почти не возникало охоты мастурбировать или же ощупывать свое тело, когда он стоял, прильнув глазом к отверстию. Ему хватало и того, что у него была возможность удерживать в памяти каждый жест девушки, восторгаться тем, как Айза закидывает назад длинные волосы, падающие ей на глаза, как она время от времени поворачивает лицо к свету, проникающему в окно, восхищаться ее царственной позой — прямая спина, выпяченная грудь, вздернутый подбородок — и дразнящей кошачьей грацией, с которой она передвигается или наклоняется, чтобы расправить постель.

Иногда он спрашивал себя, пораженный, как это возможно, что она никогда не сделала ни одного резкого или лишенного гармонии движения — скажем, неловко плюхнулась на стул — и он ни разу не заметил у нее выражения скуки или бессмысленного жеста.

Можно было подумать, будто Айза Пердомо была воспитана наставниками какой-нибудь королевы и пребывала в уверенности, что постоянно находится под прицелом взглядов. А ведь оно так и было, потому что с самого детства Айза знала, что за ней в любое время наблюдают мертвые — те мертвые, которых она утешала, помимо всего прочего, спокойствием и мягкостью своих жестов, унаследованных вместе с ее Даром от кого-то из мертвецов, уже исчезнувших в ночи времен.

С кем это она иногда разговаривала?

Она не произносила ни слова, даже губы у нее не шевелились, однако что-то такое нет-нет да и мелькало в выражении ее глаз или в том, как она смотрела в одну точку, и толстяку Монагасу казалось, будто она ведет с кем-то безмолвную беседу — с кем-то вполне конкретным, кого ему ни разу не довелось увидеть, но чье присутствие вот-вот должно было стать явным.

В таких случаях Однорукому становилось не по себе, его прошибал холодный пот. Он отскакивал от стены, бросался на свою грязную постель и большими глотками пил теплое пиво. На него нападали страх и что-то вроде тягостного беспокойства. При этом сердце колотилось так сильно, что казалось: еще немного — и оно разорвется в груди, словно в ожидании молнии, которая должна была испепелить его за неслыханную дерзость — за то, что он шпионит за таким чудным созданием.

И откуда только она взялась?

Все его попытки приблизиться к девушке или даже к ее братьям и матери оказались безрезультатными. Когда Айза оставалась одна, она почти не выходила из комнаты, а когда вся семья собиралась вместе, они образовывали монолит, в который — сразу чувствовалось — ни за что не втиснуться никому из посторонних, а уж ему тем более.

Асдрубаль и Себастьян вкалывали от зари до зари и по возвращении валились с ног от усталости. Аурелия обходила окрестности в надежде на то, что в каком-нибудь торговом заведении требуется уборщица, кому-то нужно оказать помощь по хозяйству или перешить одежду, которую она приносила дочери. Они ни с кем не общались, лишь вежливо здоровались со своим домоправителем, столкнувшись с ним где-нибудь в коридоре.

К ним было никак не подступиться, и все, что Мауро Монагасу удалось узнать, — это то, что они были с канарского острова Лансароте, переплыли океан на крохотном голете, который затонул, а их отец погиб.

Все четверо, казалось, жили воспоминаниями об отце, тосковали об утраченном домашнем очаге и беспокоились по поводу судьбы младшей дочери, которой, похоже, что-то постоянно угрожало.

Братья, два бравых молодца, которым по возрасту было положено развлекаться (наверняка в других обстоятельствах они проводили бы больше времени на каблуках, за бутылкой рома, чем дома), вели себя так, словно добровольно отказались от собственной жизни во имя служения сестре. Однако двигало ими не доморощенное понятие чести, бытовавшее среди выходцев из Южной Италии, а, скорее, самоотверженность: они как будто были уверены в том, что у них на руках величайшая ценность, которая заслуживает любой жертвы.

Для Однорукого Монагаса, которого мать вышвырнула в мир, будто щенка, и остаток своих дней так и продолжала пинать его в толстый зад, ни разу не приласкав и не сказав приветливого слова, подобная сплоченность и любовь, с которой в этой семье относились друг к другу, являлись чем-то новым. Он пребывал в такой растерянности, что, тайком наблюдая за Пердомо, мучился сознанием вины сильнее, чем когда наслаждался видом обнаженного тела Айзы.

~~~

— Не нравится мне этот человек.

— Какой человек?

— Вон тот высокий, с усами. Он уже битый час торчит на месте и неотступно следит за Айзой, куда бы она ни направлялась, — прямо как портрет, висящий на стене. Это выводит меня из себя.

— Давай я скажу ему, чтобы он проваливал!

Аурелия повернулась к младшему сыну — предложение исходило от него — и отрицательно покачала головой:

— Это общественное место, да и он пока ничего такого не делал, только смотрел. — Она помолчала. — А я не хочу неприятностей. Судя по виду, он человек опасный, а второй и вовсе головорез. Нам лучше уйти.

— Но мы так хорошо сидели! — запротестовал Себастьян. — Это же твое любимое место.

— Было, пока не появился этот тип со своим лимузином и каменной физиономией. Меня беспокоит то, как он смотрит на Айзу.

— Все мужчины пялятся на Айзу. Пора бы уж привыкнуть.

— Смотреть можно по-разному. — Аурелия стала собирать остатки трапезы, торопливо складывая их в плетеную корзину. — Пошли! — настойчиво повторила она. — Мне захотелось прогуляться по Большой Саванне[13] и поглядеть на витрины. — Она попыталась улыбнуться, но без особого воодушевления. — Так мы постепенно наметим, что купить, когда разбогатеем.

Прогулка затянулась, но ведь спешить им было некуда. Если в Каракасе и было что-то хорошее, так это вечера: неповторимые закаты, когда небо окрашивалось множеством оттенков, среди которых неизменно преобладал багряный, а в конце долины, по которой можно было добраться до прекрасных влажных лесов Лос-Текес, то здесь, то там вырисовывались на фоне неба развесистые сейбы или высоченные королевские пальмы. В такие моменты густой запах влажной земли и дикой растительности заглушал зловоние города, его машин и реки, превратившейся в клоаку.

По воскресеньям Каракас не сотрясала лихорадка, овладевавшая городом в другие дни, когда все, казалось, только и думали о том, как бы заработать несколько боливаров. По проспектам, паркам и площадям прогуливались семьями, все без разбору были люди простые, все лишившиеся родины. Мужчины стояли группами, беседуя на сотнях языков, или собирались вокруг радиоприемника, из которого раздавался громкий голос диктора, комментирующего результаты скачек, на которые возлагали свою последнюю надежду многие эмигранты.

Рассказывали, будто бы один португалец на следующий же день по прибытии в Венесуэлу угадал единственную выигрышную клетку в ставках «Пять и шесть», заработал на этом триста тысяч боливаров и в тот же день укатил обратно к себе в деревню, откуда, возможно, больше никогда не уезжал.

Однако подобные чудеса случались не чаще одного раза в столетие, и вечером в воскресенье в Каракасе обычно царило чувство безысходности, когда люди с отчаянием осознавали, что в понедельник с первыми лучами рассвета им снова идти на работу — во враждебный лес лязгающих подъемных кранов.

Себастьяну легче, чем брату, удавалось преодолеть это состояние, поскольку он единственный в семье когда-то подумывал о перемене обстановки — о том, чтобы уехать в другие края, вопреки традиции семьи порвав связь с морем. А вот для Асдрубаля оказаться вдали от моря, которое он любил, да еще в окружении людей, с которыми у него не было ничего общего, было настоящей пыткой. Асдрубаль ненавидел город, чувствуя себя пленником, потому что с тех пор, как себя помнил, привык видеть бескрайнюю синь, а здесь, куда ни кинь взгляд, повсюду одни только громадные здания на фоне зеленых гор, совсем не похожих на охряные, фиолетовые или бордовые вулканы Лансароте.

— Как ты думаешь, мы когда-нибудь вернемся домой?

— Ты скучаешь?

— Ты даже не представляешь как! Я и за тысячу лет не смог бы привыкнуть жить вдали от нашего острова.

Они сидели друг против друга на штабелях кирпичей на самом верху строящегося здания и мяли мешочек с гофио, которое вместе с куском колбасы составляло их скудный обед, наблюдая за непрерывным потоком машин неугомонного города. Его новые шоссейные дороги тянулись в разные стороны, словно щупальца гигантского осьминога, растущего с одной-единственной целью — завладеть плодородной долиной, в которой в стародавние времена обосновалось дикое племя караков.

— И все же, я думаю, мы здесь многое могли бы сделать, — сказал Себастьян, открывая кожаный мешок и деля его содержимое на две части. — У меня есть планы на будущее: в этой стране полным-полно возможностей, она ждет не дождется людей с воображением и желанием работать и разбогатеть.

— У меня нет ни малейшего желания разбогатеть, — отрезал Асдрубаль. — По крайней мере, в таком городе, как этот. Первые же деньги, которые заработаю, я потрачу на покупку лодки и вернусь в море. — Ему было трудно понять брата. — Ты что, правда, можешь прожить вдали от моря?

— Мы всю жизнь провели в море, однако оно мало что нам дало. Возможно, настало время что-то изменить. Что предлагает море, кроме опасности, голода и неопределенности? Нас прозвали Вглубьморя, потому что мы прослыли хорошими рыбаками, однако многие поколения самых лучших заслужили только голод и нищету. Мама всю жизнь горбатилась и не могла купить себе новую одежду, и наших жен, если бы мы ими обзавелись, ожидала бы та же участь. Ты этого хочешь… чтобы еще десять поколений жили впроголодь?

— Я раньше никогда не испытывал голода.

— Знаю, — согласился Себастьян. — Ты всегда довольствовался колобком гофио и воблой, дай только возможность каждое утро отправляться в море, чтобы выловить рыбину покрупнее. Папа был такой же, потому что рыбачить было ему по душе, однако это было не совсем справедливо, особенно по отношению к нам, остальным, которые расплачивались за последствия…

— Ты же никогда не жаловался!

— Я и сейчас не жалуюсь, потому что благодарен за детство, которое мне дали: у нас всегда была еда, и мы были окружены любовью. Однако, если представится благоприятная возможность, я постараюсь изменить к лучшему нашу судьбу.

Асдрубаль широким жестом показал на горы песка и кирпичей, расположенные вокруг, и со значением поднял вверх свой маленький кусочек дешевой колбасы.

— Ты считаешь это благоприятной возможностью? — насмешливо спросил он. — Мы приехали больше месяца назад, и единственное, что мне удалось, так это избежать падения в шахту вот этого лифта. — Он покачал головой. — Помнится, вы взяли меня в море, когда мне еще не исполнилось и десяти, и я с первого дня старался работать наравне со взрослыми. Вы ни разу не слышали, чтобы я жаловался. Но это! Это не для мужчин. Это для рабов!

— Скоро мы отсюда уедем.

— Когда?

У Себастьяна не было ответа на этот вопрос, и он не знал, когда тот появится, потому что на деле выходило так, что каждый день они трудились все упорнее, а положение только ухудшалось.

— Не знаю, — сознался он, вставая и тем самым давая понять, что обед закончен, и прислонился к толстому бетонному столбу, чтобы обвести взглядом город, простиравшийся у его ног — от Катиа до Петаре и от Палос-Гранде до холмов Белло-Монте. — Не знаю, — повторил он. — Но уверяю тебя, что я приехал сюда не для того, чтобы быть чернорабочим. Там, внизу, столько людей и столько денег, что наверняка найдется место и для меня. — Он зажег сигарету, первую из трех, что они на пару выкуривали за день, и, не оборачиваясь, закончил: — Осталось только его найти.

Асдрубаль тоже поднялся, взял у него сигарету и показал ею вниз:

— Думаешь, там найдется место и для меня? И для мамы? И для Айзы?

Было очевидно, что из них двоих Асдрубаль был не самым умным, однако он хорошо знал брата и специально упомянул об Айзе, чтобы вернуть его к действительности. Какие бы возможности Каракас ни предоставил им, Пердомо Вглубьморя, всегда приходилось считаться с одним важным обстоятельством, которое никак нельзя было исключить. Речь шла об Айзе.

Себастьян несколько мгновений стоял с рассеянным видом, а затем пожал плечами, признавая, что он не в силах решить проблему.

— А что ты предлагаешь с ней сделать? — спросил он. — Отправить ее на необитаемый остров? Надеть паранджу вроде той, что носят мусульманки? Ведь когда-то ей придется начать жить самостоятельно.

— Здесь? — удивился Асдрубаль. — Здесь, в Каракасе? Да ее разорвут на куски.

— Не все здесь дикари.

— На Лансароте их было еще меньше, а видишь, что получилось. В деревне-то ее уважали, потому что знали, что с Вглубьморя шутки плохи, но как только появились чужаки — мне пришлось одного убить, не то в ту же ночь убили бы ее. Не обольщайся! Тебе известно лучше, чем кому бы то ни было, что в Каракасе Айзе не место.

— А где ей место? — потерял терпение его брат. — В монастыре? В банковском сейфе? — Он стукнул по стене кулаком. — Если бы она, по крайней мере, была легкомысленной! Не проституткой — просто нормальной девчонкой! Боже праведный! Это приводит меня в отчаяние, потому что, сама того не желая, она превратила нас в своих рабов, а мне даже не хочется перестать им быть. — Он смущенно прищелкнул языком. — И я желал бы, чтобы кто-нибудь объяснил мне почему.

— Она наделена Даром.

— Дар! — Себастьян вновь устало опустился на груду кирпичей и напоследок затянулся, прежде чем передать сигарету брату. — С самого рождения Айзы это слово преследует нас, словно речь идет о проклятии. — Он поднял глаза. — Этот Дар сломал жизнь тебе и мне.

— Отец тоже погиб из-за него, я это знаю, — согласился Асдрубаль. — Но я еще надеюсь, что когда-нибудь этот Дар опять станет тем, чем был в самом начале: Божьей милостью, с помощью которой Айза облегчала страдания хворых или указывала нам, где забрасывать снасти там…

— Жаль, в Каракасе нет рыбы, — съехидничал его брат.

— Зато есть хворые.

— Ты же знаешь, мама против того, чтобы Айза использовала Дар, — с горечью улыбнулся Себастьян. — Хотя люди здесь суеверные, и в четыре дня выстроилась бы очередь длиннее, чем в ярмарочный балаган. — Он покачал головой. — Нет! Нам надо постараться сделать так, чтобы она его утратила. — Он рассмеялся. — Если бы она вдобавок утратила зад и сиськи, наши неурядицы закончились бы.

Зазвенела сирена, призывая на работу, и Асдрубаль указал рукой на груду кирпичей, на которой сидел его брат.

— Ладно, хватит, — сказал он. — Сейчас наша проблема — перенести вот это все и не сверзиться вниз. Пошевеливайся, а то бригадир поглядывает в нашу сторону… и чуть что — позовет португальцев.

— Чертовы португальцы! — процедил Себастьян. — Некоторые работают за половину дневной платы, лишь бы им позволили ночевать на стройке. Так что деваться некуда!

Асдрубаль презрительно ткнул кирпичом в сторону города, простиравшегося у его ног:

— И ты все еще утверждаешь, что найдешь себе место там, внизу! Разве что на кладбище!

~~~

Лусио Ларрас успешно справился с приказом. С наступлением темноты он втолкнул упирающегося Мауро Монагаса в огромный серый «кадиллак» и провез его по самым темным и неузнаваемым улицам Ла-Кастельяны, Эль-Кантри и Альтамиры, прежде чем доставить в роскошнейший особняк своего хозяина. Тот принял Однорукого в элегантном кабинете, какой толстяку за всю его — уже долгую — жизнь не доводилось видеть ни во сне, ни наяву.

Дону Антонио Феррейре не пристало тратить время на общение с таким ничтожеством, как Мауро Монагас, поэтому он сразу же показал посетителю конверт, лежавший на столе.

— Здесь две тысячи боливаров… — сказал он. — Они твои. Взамен я хочу всего лишь образец почерка девушки, да чтобы ты держал рот на замке.

Толстяк Монагас, насмерть перепуганный с того самого момента, как Лусио Ларрас объявил, что ему придется пойти с ним, нравится ему это или нет, попытался унять неодолимую дрожь в своей единственной руке, сглотнул слюну и, собравшись с духом, спросил:

— Что ты собираешься делать?

— Забрать ее себе, естественно, — абсолютно невозмутимо ответил дон Антонио даз Нойтес. — Подобное создание не заслуживает того, чтобы томиться в четырех стенах. А ну как однажды местная шпана возьмет да и поднимется наверх, чтобы ее оприходовать? Я же могу дать ей все, что она пожелает.

— Это будет нелегко. Ее братья…

— Ее братья — всего-навсего голодранцы, — уверенно перебил его бразилец. — Когда они обнаружат письмо и прочтут, что она уходит, потому что не хочет жить взаперти, они ничего не смогут предпринять. А попытаются — я позабочусь о том, чтобы их выдворили из страны. — Теперь он заговорил другим тоном, очень решительным. — Среди моих клиентов есть очень и очень влиятельные люди, — сообщил он и, поскольку собеседник молчал, почтительно внимая, продолжил: — Придется им смириться, а потом я вышлю им кое-какие деньги, чтобы не поднимали шума. — Он покачал головой, словно его самого огорчало подобное поведение. — Я знаю этот тип людей: они все реагируют одинаково.

— Эти — нет, — осмелился возразить ему Мауро Монагас, вновь преисполнившись отваги. — Они никогда не поверят, что она ушла, сколько бы писем им ни оставила.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Айза особенная. — Он помолчал. — Особенная не только внешне, она необычна во всем, и ее семья это знает. Если вы ее похитите, они весь мир перевернут.

В ответ на это дон Антонио даз Нойтес, заправила всего венесуэльского преступного мира в сороковые годы, лишь зажег длинную гаванскую сигару и выпустил густое облако дыма.

— Позволь мне самому об этом позаботиться, — заметил он. — Нашел чем испугать. Твое дело — раздобыть образец почерка и держать рот на замке. — Он одарил его светской улыбкой и решил выказать щедрость. — Если дело выгорит и эта девушка даст мне возможность заработать столько, сколько я думаю, получишь еще две тысячи боло. Идет?

Говоря это, он протянул руку, открыл конверт и рассыпал веером двадцать банкнот по сто боливаров. Это зрелище, по-видимому, сломило последнее сопротивление Однорукого Монагаса, который протянул свою единственную руку, схватил деньги и сунул их в карман безразмерных линялых штанов.

— Как скажете, — послушно согласился он. — Но помните, что я вас предупреждал: это очень дружная семья, — убежденно сказал он в заключение.

Дон Антонио Феррейра развалился в кресле, вытянул ноги, положил их на небольшую банкетку и, продолжая курить, смерил взглядом толстяка и заговорил с ним, точно с ребенком, который сам толком не знает, что лепечет.

— Послушай, Монагас, — начал он. — Перестань переживать за них… или за нее. Это самое лучшее, что с ней может произойти. Какая судьба ей уготована? Сидеть взаперти, пока не выйдет замуж за какого-нибудь каменщика, который наделает ей детишек и будет ее поколачивать? — Он налил себе щедрую порцию коньяка, не выказав ни малейшего намерения угостить собеседника, и, глубоко вдохнув аромат напитка, продолжил: — В той среде, в которой она обитает, никто не сумеет оценить ее по достоинству. — Он, не спеша и смакуя, сделал глоток. — А вот со мной все будет по-другому: я предоставлю ей лучших клиентов. Немногих и самых избранных: людей с положением, способных оценить то, что я им вверяю. Не больше одной или двух услуг в день. Представляешь, сколько может отвалить какой-нибудь Мелькиадес Медина или сам Ганс Майер за то, чтобы провести ночь с такой вот девушкой, если она практически сама невинность. Я буду с нею щедр, можешь мне поверить: положу на ее счет в банке двадцать процентов того, что она заработает. — Он хитро улыбнулся. — Кто знает! Вдруг какой-нибудь чудак ею увлечется, заберет к себе, а там, глядишь, и женится. — Он встал и направился к двери, тем самым ясно давая понять, что собеседнику пора уходить. — Я могу сделать ее богатой, — подытожил он. — А ее семья ни на что другое не способна, кроме как держать ее в черном теле. Я уверен, что когда-нибудь она мне еще спасибо скажет.

Сидя в «кадиллаке», кружившем по незнакомым улицам, утопающим в зелени, Однорукий Монагас с банкнотами в кулаке, который он так и держал в кармане, безуспешно пытался привести мысли в порядок. Неужели все произошедшее не привиделось ему в кошмарном сне и он едет в одном из автомобилей дона Антонио даз Нойтеса, а в кармане у него столько денег, сколько он никогда не видел за свое почти шестидесятилетнее существование?

Две тысячи боливаров!

Две тысячи боливаров, а то, глядишь, еще две за такой пустяк, как что-нибудь написанное девушкой. Она часто, когда он за ней подглядывал, что-то записывала — по-видимому, очень личное — в дешевой тетрадке, которую затем оставляла на полке, и при этом ни ее мать, ни братья даже не пробовали посмотреть.

Почему?

Почему никто из них никогда не стремился прочитать, что она там написала?

Почему он сам, прекрасно зная о существовании тетрадки и испытывая такое влечение к девушке и ко всему, ее касавшемуся, ни разу не воспользовался долгим воскресным отсутствием жильцов, чтобы узнать об Айзе что-то еще из ее записок?

Что за странная сила заставляла его держаться подальше от простой тетрадки в синей обложке, которая лежала у всех на виду, но при этом все словно старались ее не замечать?

«Я не хочу, чтобы они возвращались, но как попросить их о том, чтобы они ушли?»

«Я люблю их, когда они рядом, и в этот момент не чувствую страха, но… что потом?»

«Как умер Дамиан Сентено? Или дон Матиас Кинтеро? Иногда они приходят ко мне и винят меня в своем несчастье, но при этом не объясняют, какое отношение я имею к тому, что они сейчас находятся в таком месте, которое их пугает и где им не по себе…»

Сидя на том самом стуле, на который садилась писать Айза, когда он часами за ней подглядывал, Однорукий Монагас тщетно пытался обнаружить хоть какой-нибудь смысл в рядах бессвязных фраз (почерк оказался мелким и в высшей степени аккуратным), заполнивших почти треть голубой тетради.

Кто были эти персонажи? Существовали ли они на самом деле, были плодом воображения девчонки, не находившей себе места в заточении, или же действительно речь шла о мертвых, которые с ней общались (это об их присутствии он догадался, заметив, что она словно разговаривает, даже не двигая губами)?

Было воскресное утро, немногочисленные постояльцы отправились на поиски менее вонючего и мрачного места, и толстяк Мауро Монагас, оставшийся один, почувствовал озноб, несмотря на духоту в каморке, в которую практически не поступал воздух. Он медленно обвел взглядом комнату, пытаясь увидеть сидевшие на койках тени всех этих существ, которые, похоже, стали здесь частыми гостями.

«Что они от меня хотят? Как убедить их в том, что, как бы я ни пыталась, я ничего не могу для них сделать?»

Он не смог продвинуться дальше четвертой страницы и вернулся к себе, поспешно покинув каморку, которая теперь казалась ему населенной призраками. Ему даже чудилось, что он слышит за стеной приглушенные голоса и неясные шорохи.

Кем была эта девчонка, перед лицом которой он чувствовал себя неспособным произнести и полдюжины связных слов? В ее присутствии на него нападала такая же робость, как в детстве в присутствии громадного мулата, который зверски избивал мать, гоняя ее по всему дому, после чего они запирались на целые часы в одной из комнат.

Мауро Монагас всю жизнь ни во что не верил, разве что в судьбу-злодейку, по вине которой родился одноруким, толстым, сыном шлюхи и бедным. Святоши, зацикленные на богослужениях, казались ему такими же глупцами, как и поклонники Марии Лионсы[14] с их языческими ритуалами, которые, по сути дела, были венесуэльским вариантом гаитянского вуду[15] или бразильских макумба[16]. Однако в это воскресенье, лежа целый день в кровати и не чувствуя ни голода, ни желания открыть бутылку пива, он мучился вопросом: а вдруг он столько лет ошибался и все-таки существует иной мир, отличный от повседневного, в котором все только и думают о том, чтобы урвать себе хотя бы малую толику богатства, а там, глядишь, и кусок побольше?

За свою жизнь Мауро Монагас прочитал немного книг, но эти три страницы грошовой синей тетрадки впечатлили его больше, чем все книги, до сих пор попадавшие ему в руки.

«Где же находится Бог, если Он никогда не дает нам, живым, неопровержимого доказательства своего существования, а мертвых равным образом держит в неведении?»

«Кого я буду умолять о помощи, когда тоже буду блуждать по миру, лишенному форм?»

Он спрашивал себя, может, все дело просто-напросто в том, что бедная девушка безумна, поэтому семья и прячет ее от посторонних, и содрогнулся, представив себе Айзу — «свою Айзу» — запертой в доме умалишенных. И точно так же содрогнулся, представив себе Айзу — «свою Айзу» — запертой в особняке дона Антонио Феррейры, в лапах какого-нибудь Мелькиадеса Медины или этого ублюдка Ганса Майера, которого пресса называет нацистом, а он уже успел стать владельцем двенадцати самых крупных зданий Каракаса.

Кто из них предложит больше, лишь бы оказаться первым, кто будет ласкать ее чудную кожу, погрузит лицо между бедер, которые ему не надоедало разглядывать часами, и наконец проникнет в самую сокровенную область этого неповторимого тела, которое он уже считал своим, столько раз тайком его разглядывая?

Медина был креол, кутила и гуляка, который проматывал направо и налево деньги от продажи — метр за метром — обширных кофейных плантаций на востоке города, полученных им в наследство. А Майер — хладнокровный спекулянт, который с огромной скоростью богател, скупая эти самые кофейные плантации, чтобы превратить их в городские микрорайоны или в махины из железобетона.

У них не было ничего общего, кроме, разве что, любви к женщинам, и Мауро Монагас до вечера упивался болью, представляя себе, как дон Антонио даз Нойтес предлагает одному и другому свой живой товар. Это прелестное создание, которое они никогда не смогут оценить иначе как в боливарах, будет выставлено на аукцион, словно кобыла или антикварная мебель.

Он потянулся, отодвинул потертый ковер, затем кирпич и еще раз взглянул на двадцать банкнот, которые дал ему бразилец. Он-то знал — лучше, чем кто-либо другой, — что взял деньги не из жадности, а из страха, потому что был всего-навсего толстым и жалким Одноруким Монагасом, у которого в присутствии таких людей, как Феррейра или Лусио Ларрас, дрожали ноги и выступал холодный пот.

— Но ведь она же моя!

Его самого испугала решительность, с какой он это сказал. Громкий возглас, прозвучавший в пустом доме, нес в себе силу и страстность неоспоримой истины. Айза принадлежала ему, пусть он ни разу не коснулся хотя бы ее волоска, не посмел тронуть ее даже пальцем своей единственной руки. Айза принадлежала ему, несмотря на эти банкноты и на бразильца с его угрюмым телохранителем; Айза и дальше будет ему принадлежать, плевать на все миллионы этой публики вроде Мелькиадеса Медины или нациста Ганса Майера. А ведь он просил совсем немного! Чтобы было отверстие в стене и она постоянно находилась там, по другую сторону, далекая и задумчивая, — шила, вела безмолвную беседу с таинственными существами, о которых упоминала в своих записках. Он не просил ни о том, чтобы ему было позволено овладеть ею, ни о том, чтобы ласкать ее или хотя бы коснуться края одежды. Он хотел только одного: чтобы она своим присутствием озаряла его существование, давая возможность наслаждаться грацией каждого ее движения.

— Разве это много?

Конечно, много для сына шлюхи, родившегося одноруким, который шестьдесят лет только и делал, что толстел да каждую субботу пытался угадать победителей шести заездов на скачках, надеясь вырваться из нищеты. И в этот нескончаемый воскресный вечер Мауро Монагас своим умом пришел к печальному выводу: его жизнь растрачена впустую, растоптана копытами бездельниц лошадей, которые так ни разу и не пересекли финишную черту в предсказанном им порядке.

И тут он сообразил, что забыл заполнить купоны, и это когда впервые в жизни у него на руках оказалось достаточно денег, чтобы сделать серьезную ставку!

~~~

В полночь Айза начала метаться во сне, мучаясь кошмарами, несколько раз перевернувшись, застонала, словно ее истязали, и в конце концов проснулась и села с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас.

Аурелия тут же зажгла тусклую лампочку, которая осветила комнату унылым желтым светом, и Асдрубаль с Себастьяном в свою очередь, хоть и были вымотаны, открыли глаза.

— В чем дело?

— Мы должны уехать.

Они ошарашенно уставились на Айзу. Старший брат первым сел на край постели и пристально посмотрел на девушку.

— Уехать? — переспросил он. — Куда же?

— Не знаю, — призналась она. — Я не знаю, в чем дело, только все в один голос кричат, чтобы я уезжала.

— Кто это «все»?

Ответа не последовало, но, похоже, никто не настаивал на том, чтобы его получить, и Аурелия первая встала с кровати и надела свое единственное платье.

— Ну же, дочка! — попросила она. — Постарайся успокоиться и объясни, что с тобой происходит.

Айза посмотрела на нее, а затем повернулась к братьям. Асдрубаль откинулся к стене, не покидая кровати, и зажег сигарету, хотя знал, что нарушает запрет матери: та не разрешала курить в душной комнате. Он пару раз затянулся и передал сигарету брату, терпеливо выжидая, потому что хорошо знал свою семью и был готов к тому, что, когда младшая просыпалась вот так, среди ночи, дальше могло стрястись все что угодно, какой бы дикостью это ни казалось.

— Мне грозит опасность, — наконец сказала девушка. — Мы все в опасности и должны уехать.

— Сейчас? — удивился Себастьян.

Она уверенно кивнула:

— Сейчас.

Ее брат отрицательно замотал головой.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнул он. — Я целый день таскал мешки и месил раствор. И мне что-то не улыбается бросаться черт знает куда в два часа ночи.

Айза лишь повернулась к матери и повторила с простотой, которая действовала на ту обезоруживающе:

— Если мы останемся, случится что-то ужасное.

— Ты уверена?

— Ты же знаешь, что они никогда не ошибаются.

Аурелия Пердомо внимательно посмотрела на дочь, пытаясь найти ответ в глубине ее глаз, и легким кивком выразила свое согласие.

— Ладно! — произнесла она тоном, не допускающим возражений. — Собирайте вещи.

Себастьян только фыркнул и прикрыл глаза в знак досады и смирения, а Асдрубаль вновь протянул брату сигарету, чтобы хоть как-то его успокоить, и не спеша поднялся.

За стеной Мауро Монагас, разбуженный голосами, открыл глаза и, осознав, что происходит что-то необычное, приблизился к стене, со всеми предосторожностями вынул деревянную затычку и прильнул глазом к отверстию.

Он увидел, что оба брата одеваются, повернувшись спиной к Айзе; та в свою очередь последовала их примеру. В поле его зрения также попали руки Аурелии, поспешно укладывавшие в картонную коробку вещи, разбросанные по комнате.

Он всполошился.

Сердце ухнуло у него в груди, и он почувствовал такую же дрожь в ногах, как когда впервые увидел девушку обнаженной.

На какое-то время он растерялся, не понимая, что происходит, но вскоре догадался, что его постояльцы готовятся к отъезду.

Несколько секунд он размышлял, прислонившись к стене, а затем снова заткнул отверстие, с трудом натянул штаны и со своим огромным, ничем не прикрытым пузом вывалился в коридор и постучал в дверь.

— Что происходит? — спросил он Себастьяна, когда тот высунул голову.

— Мы уезжаем.

— В такое время? Почему?

Тот обернулся назад, удостоверился в том, Айза уже одета, и открыл дверь настежь, пожав плечами, пытаясь тем самым показать свою неосведомленность и бессилие.

— Это проблемы нашей семьи, мы все совсем рехнулись! — прокомментировал он. — Айза уверяет, что здесь нам грозит серьезная опасность.

— Что за опасность?

Толстяк Монагас почувствовал, как зеленые глаза девушки сверлят его, словно желая увидеть насквозь или прочесть тайные мысли, и испытал сильное желание очутиться как можно дальше отсюда: у него вдруг возникла уверенность, что ей все известно.

И все же он переспросил упавшим голосом, повернувшись к матери, которая заканчивала укладывать скудные семейные пожитки:

— Что за опасность?

— Мы этого не знаем, — неохотно откликнулась Аурелия, не поднимая взгляда. — Но если моя дочь говорит, что мы должны уехать, значит, так надо.

— Но ведь вы заплатили до субботы, — запротестовал Однорукий. — Останьтесь по крайней мере до этого дня!

— Нет! Мы съезжаем.

Это открыл рот Асдрубаль — впервые за эту ночь, — но его тон ясно говорил о том, что парень настроен решительно.

— Куда?

— Мы этого не знаем.

— Как же так! — растерялся Монагас. — Как же я вас найду?

— Зачем?

— В случае необходимости.

— Не думаю, что мы когда-нибудь чем-то сумеем вам помочь.

— А если вам придет письмо или кто-то будет вас спрашивать?

— Мы не ждем писем. — Асдрубаль на мгновение замолчал и прямо заявил: — И нас никто не знает.

Однорукий Монагас обвел взглядом лица всех четверых — а их глаза были обращены на него, — понял, что все пропало, и сник, вдруг почувствовав себя побежденным. Он сделал два шага, рухнул на край ближайшей кровати, понурив голову, и стал водить рукой по своей огромной потной лысине.

— Что со мной теперь будет? — прохрипел он. — Боже праведный! Что со мной будет?

Пердомо недоуменно переглянулись и молча уставились на лоснящегося от жира толстяка, вдруг превратившегося в олицетворение горя и отчаяния.

Тогда Аурелия села напротив и положила руку ему на колено.

— Да не расстраивайтесь вы так! — сказала она. — Найдете других постояльцев. Разве стоят того деньги, что мы вам платили!

Тот не сразу отреагировал и помедлил, прежде чем отважиться взглянуть ей в глаза.

— Вы не понимаете, — сказал он наконец. — И никто бы не понял… — Он сделал паузу. — Но она права: вам лучше уехать. Уезжайте и не вздумайте возвращаться… Никогда!

— Почему?

— Потому что Антонио даз Нойтес найдет ее, если она останется в Каракасе. Или в Маракайбо, Валенсии, Пуэрто Кабельо или в любом другом венесуэльском городе. — Толстяк скорбно покачал головой. — У него повсюду есть люди, они сообщат ему о любой девушке, которая годится для его бизнеса. — Говоря это, он не сводил взгляда с Айзы, словно, кроме нее, вокруг больше никого не было. — Он хотел тебя похитить, — добавил Монагас. — Хотел превратить в самую знаменитую в стране проститутку. Уж он-то знает, как этого добиться. Ему лучше, чем кому бы то ни было, известно, как накачать девушку наркотиками и развратить, чтобы она исполняла любые прихоти клиентов.

Асдрубаль с угрожающим видом шагнул вперед.

— Вы это знали! — воскликнул он. — Знали и ничего не сказали, сукин вы сын!

Толстяк даже не удостоил его взглядом.

— Я испугался, — сказал он. — Вы бы тоже испугались, если бы столкнулись с этим бразильским мерзавцем. Уезжайте! — настойчиво повторил он. — Пожалуйста, уезжайте туда, где он никогда не сможет ее найти!

— Каким образом? — поинтересовался Себастьян. — Ведь нам еще не выдали ни удостоверений личности, ни вида на жительство. Как только мы покинем Каракас, нас тут же схватит полиция.

Однорукий оторвал взгляд от Айзы и посмотрел на него:

— В Управлении по делам иностранцев работает один негр, Абелардо Чиринос. Если вы уже подали документы, он за пару часов все уладит за пятьсот боливаров… Скажите ему, что вы от меня!

— У нас нет денег.

— У меня есть… — сказал Мауро Монагас. — Мне их дал Феррейра. Заберите их себе! Пусть за свои же деньги останется с носом. Это сукин сын! Не чета мне: я таким родился, — а вот он настоящий выродок, который хотел отдать Айзу этой сволочи Медине или нацисту Майеру… — Он улыбнулся чуть ли не впервые за много лет. — Как же приятно подложить им свинью! — признался он. — И радостно осознавать, что при всех своих деньгах никто не сможет заплатить за то, чтобы прикоснуться к ней первым.

~~~

Оставшись один — еще в большем одиночестве, чем когда бы то ни было, — в грязной комнатенке, где провел столько лет, Однорукий Монагас лег на кровать и, глядя в потолок, стал перебирать в памяти все мгновения, которые он пережил здесь, прильнув глазом к отверстию в стене. Он спрашивал себя, что же теперь его ожидает, ведь он больше не сможет заполнить свое существование чудесным присутствием неповторимой Айзы.

Он почувствовал непреодолимое желание плакать, плакать без всякого стеснения, как он не делал с тех самых пор, когда был самым одиноким, печальным и несчастным ребенком на свете. Он все еще плакал, когда в дверь постучали, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться и вытереть глаза грязным носовым платком, прежде чем открыть.

— В чем дело? — с ходу накинулся на него Лусио Ларрас. — Я жду уже больше двух часов. Где она?

— Кто?

Тот посмотрел на него как на сумасшедшего:

— Кому еще быть, тупица? Девушка.

— Она ушла, — ответил Однорукий Монагас с неожиданным спокойствием, удивившим его самого. — Покойники предупредили ее о том, что ты придешь, и она сбежала. — Он махнул рукой, показывая, чтобы тот оставил его в покое. — И передай своему шефу, чтобы не трудился ее искать. Он ее никогда не найдет! Айза не для него и не для Майера или какого-нибудь другого козла. Она ничья. И в жизни не станет принадлежать кому бы то ни было!

Лусио Ларрас посмотрел на него так, словно ему стоило огромных усилий понять, о чем он говорит, и это на самом деле стоило ему таких усилий. Он ничего не сказал, но заглянул в соседнюю комнату и удостоверился в том, что все ушли, забрав с собой то немногое, что у них было. Вернувшись, властным и не оставляющим сомнений жестом пригласил толстяка последовать за ним.

— Пошли! — приказал он. — Дон Антонио наверняка захочет с тобой поговорить.

— А если я откажусь?

— Я сверну тебе шею прямо здесь. Ясно?

— Яснее некуда.

Он сунул ноги — прямо так, без носков, — в старые башмаки и стал застегивать свою вечную заношенную гуяберу, культей придерживая ее на огромном животе. Когда полчаса спустя Лусио Ларрас втолкнул его к дону Антонио Феррейре, тот окинул его долгим взглядом, в котором читались недовольство и недоумение.

— В чем дело? — спросил бразилец. — Где девчонка?

— Она смылась, — поспешил ответить телохранитель. — В доме никого не осталось, а этот только и знает, что нести какую-то ахинею. Поэтому я его сюда и приволок.

Бразилец повернулся к Мауро Монагасу и смерил его взглядом, ожидая объяснений.

— Она проснулась посреди ночи, говоря, что ей угрожает опасность, убедила братьев, и они ушли, — пояснил толстяк. — Я попытался их задержать, но это оказалось невозможно.

— И ты хочешь, чтобы я поверил в эту чушь?

— Это правда.

— Ты что, меня разыгрываешь? Соплячка просыпается, говорит, что подвергается опасности, и все встают и уходят? В жизни не слышал ничего подобного!

— Я же вам говорил, что она особенная. — Монагас на мгновение замолчал и добавил, понизив голос: — Полагаю, она разговаривает с мертвецами.

Дон Антонио даз Нойтес ошарашенно посмотрел на него, а затем повернулся к Лусио Ларрасу, словно прося разъяснений, однако тот сохранял невозмутимость, потому что, судя по всему, ничто на свете его не удивляло.

— Разговаривает с мертвецами, да? — повторил бразилец, теребя кончик носа: это был нервный жест, который у него не получалось контролировать. — Прекрасно! Скоро ты сможешь поболтать с нею, если не объяснишь все толком. — Он сделал паузу и, казалось, решил пробуравить толстяка взглядом. — Ладно, — согласился он. — Предположим, что ты действительно ничего ей не сказал и они уехали сами. Почему тогда ты меня не предупредил? Достаточно было взять телефонную трубку и позвонить любой из моих девочек. Через пять минут я был бы уже в курсе.

— А я и не хотел, чтобы вы об этом узнали.

Можно было с уверенностью сказать, что вот тут-то дон Антонио Феррейра и в самом деле растерялся. Он посмотрел на однорукого Мауро Монагаса так, словно никогда его раньше не видел.

— Ты не хотел, — пробормотал он, не переставая теребить кончик носа. — Почему?

— Потому что Айза не рождена быть шлюхой и для того, чтобы ее лапали типы вроде Майера. — Он усмехнулся. — Я отдал ей ваши деньги и дал время, чтобы скрыться. — Он сделал паузу. — Вам ее никогда не найти, — уверенно заключил он. — Никогда!

— Это мы еще посмотрим, — невозмутимо ответил бразилец. — Я могу сделать так, что в Венесуэле человека отыщут даже под землей. — Он начал рассеянно насвистывать мелодию карнавальной песенки, а затем сказал так, словно речь шла о чем-то малозначительном: — Однако есть еще одна проблема — ты ведь прикарманил мои две тысячи боливаров. Что же мне с тобой сделать?

Мауро Монагас мотнул головой назад, в сторону Лусио Ларраса, который находился сзади, рядом с дверью, и ответил в том же тоне:

— Он уже сказал: свернуть мне шею.

Дон Антонио даз Нойтес улыбнулся: казалось, ситуация начала его забавлять. Он поискал бутылку коньяка, сделал большой глоток и подержал ароматный напиток во рту, слегка наклонив голову, с иронией наблюдая за толстяком, который стоял перед ним с явным вызовом.

— Вот, значит, чего бы тебе хотелось? — насмешливым тоном спросил бразилец. — Чтобы Лусио отправил тебя на тот свет, когда ты чувствуешь себя счастливым, принося себя в жертву ради любимой женщины? Это же надо! — воскликнул он. — Старики вечно выставляют себя на посмешище, когда влюбляются. Одни спускают все ради первой попавшейся шлюшки, которая хорошо сосет… Другие бросают жен и даже детей, а ты, не имея ни жены, ни детей, ни возможности разориться, решил пожертвовать своей свинской жизнью. — Он отрицательно помотал головой. — Только меня это не устраивает, Монагас! Твоя жизнь не стоит двух тысяч боливаров! Даже двадцати! И я не собираюсь оказывать тебе такую услугу — убивать как героя. — Он злорадно усмехнулся. — А хочу, чтобы ты всю жизнь меня помнил. И ее! Клянусь, ты у меня будешь вспоминать об этой девушке всякий раз, когда тебе приспичит высморкаться или подтереться. — Он повернулся к Лусио Ларрасу и кивнул. — Убери его отсюда! — сухо приказал он. — Убери его, но не убивай: отрежь ему другую руку.

~~~

Негр Абелардо Чиринос, вероятно, смекнул, что дело срочное, и запросил вдвое больше обычного, но, когда ему это пообещали, проявил расторопность, несвойственную Управлению по делам иностранцев, потому что через час он появился вновь и принес четыре документа; передавая их одной рукой, другой взял тысячу боливаров.

— И что теперь? — спросил Себастьян, когда они опять оказались на улице.

— Ты же слышал, что сказал Монагас, — ответила мать. — Мы уезжаем. Надо как можно скорее покинуть город и поискать место, где этот человек — как там его зовут — никогда не сможет найти твою сестру. Я уверена, что это тот самый — тощий, которого мы видели в парке. Он еще был похож на стервятника, который кружит вокруг своей добычи. Давайте поскорей уедем! — взмолилась она.

— К морю?

Себастьян повернулся к брату: это он задал вопрос.

— Если они будут нас искать, то начнут с побережья. Разве не так?

— Так. Полагаю, что так, — согласился Асдрубаль. — Но у этого типа в городах тоже свои люди.

— Согласен! Нам не следует ехать ни к морю, ни в города. — Себастьян сделал паузу, улыбнулся: казалось, он посмеивается над самим собой и над ситуацией, в которой они оказались. — Остаются сельва, льянос и Анды… Кому решать?

— Не думаю, что сейчас время шутить, — рассердилась мать. — Над нами висит серьезная угроза. — Она помолчала. — И не думаю, что сельва — подходящее место для твоей сестры.

— Нет, конечно. Не подходящее. — Себастьян сделал паузу. — И я вовсе не шучу. Просто иногда у меня складывается такое впечатление, что кто-то где-то пытается над нами поиздеваться. Куда он стремится нас загнать? Да существует ли на свете такое место, где бы мы могли жить спокойно? Куда бы мы ни направились: в города, сельву, льянос или горы, — повсюду есть мужчины, а мы уже знаем, что происходит с появлением Айзы.

— Она не виновата.

— А ее никто и не обвиняет. — Он повернулся к сестре, которая шла молча, опустив голову и с отсутствующим видом, словно находилась очень далеко отсюда. — Тебе прекрасно известно, малышка, что я тебя не виню, однако, нравится нам это или нет, такова действительность. — Он покачал головой. — Мне кажется, будто я странствую по свету с бочонком пороха под мышкой, ожидая, что кто-то вот-вот подожжет фитиль… — Он взял ее за подбородок и заставил взглянуть ему в глаза: — Почему бы не решить это тебе? Льянос или Анды?

Айза остановилась посреди тротуара; другие тоже остановились и посмотрели на нее.

Она была необычайно серьезна и выглядела так, будто ей все шестьдесят, когда сказала:

— Что-то случится, куда бы мы ни направились. — Она сделала длинную, очень длинную паузу и затем очень тихо добавила: — Только когда я исчезну, вы сможете жить спокойно.

Они так и замерли посреди тротуара на Университетском проспекте, а в двух шагах от них уже начало бурлить уличное движение. Каракас зажил своей обычной жизнью — с машинами, рычащими автобусами и спешащими прохожими, которые по рассеянности налетали на застывших посреди улицы Пердомо.

Аурелия Пердомо обняла дочь, свою младшенькую, — женщину, которая вымахала выше ее, — и зашептала:

— Ты же знаешь, что ты наша радость, и если ты исчезнешь, жизнь потеряет смысл. — Она погладила ее по голове привычным ласковым жестом. — Единственное, о чем мы просим, — никогда не меняйся, потому что ты такая, какая есть, и мы хотим, чтобы такой и осталась. — Она повернулась к Себастьяну: — А теперь ты решай, ты же старший. Куда направимся?

Тот пожал плечами:

— Не все ли равно? Единственное, что приходит мне в голову, это пойти на автовокзал и сесть в первый же автобус.

~~~

— В Сан-Карлос.

— Сан-Карлос?

— Да. — Кассир начал терять терпение. — Этот автобус едет по маршруту: Маракай, Валенсия и Сан-Карлос. А в понедельник возвращается через Валенсию и Маракай обратно в Каракас. Неужели вам это так сложно понять?

— Нет. Мне не сложно это понять. Я всего-навсего хочу, чтобы вы мне объяснили, где находится Сан-Карлос.

Человечек взглянул на Себастьяна поверх очков, словно подозревая, что его разыгрывают, однако лица всех четверых пассажиров хранили серьезное выражение (одно из них было такое, прекраснее которого он не встречал), и, повернувшись, он ткнул в какую-то точку на замызганной и засиженной мухами карте, которая висела на стене за его спиной.

— Сан-Карлос находится вот здесь, — показал он. — В штате Кохедес.

— Там красиво?

Он недоуменно посмотрел на женщину, которая задала вопрос.

— Не имею понятия, сеньора. Я там никогда не был. Для меня дальше Лос-Текес если кто не мечет стрелы, значит, стучит на барабане. Там живут одни только индейцы и негры. Я родился в Каракасе, и меня отсюда не вытащить даже под дулом пистолета.

— Как вы думаете, мы найдем там работу?

— Вы с островов?

— Да.

— В таком случае вполне возможно. Жителям льянос нравятся канарцы. Они говорят, что вы умеете работать на земле. — Кассир несколько раз побарабанил пальцами по нижней части окошка в знак того, что начинает терять терпение. — Ну, давайте же! — поторопил он. — Решайте! Едете вы Сан-Карлос или нет? Не могу же я целый день заниматься вами.

Себастьян вопросительно посмотрел на мать: она молча кивнула — и начал пересчитывать деньги.

— Ладно, — согласился он. — Дайте мне четыре билета. Сколько времени до отправления?

— Двадцать пять минут. Вы можете подождать в буфете.

Они расположились в буфете и, заказав себе арепы и напитки, заметили, что большинство посетителей не сводят взгляда с Айзы, переговариваются и даже порываются подойти ближе, хотя было ясно, что присутствие Себастьяна и Асдрубаля их останавливает.

Наконец с другого конца стойки ясно прозвучал голос:

— Не дури! Это братья.

Малосимпатичный с виду мулат, который даже не снял желтую рабочую каску, выкрикнул на весь буфет:

— Прошу прощения, сеньора! Не хочу вас беспокоить, просто мы здесь с товарищами поспорили. Правда ли, что все трое — ваши дети?

Аурелия внимательно посмотрела на спрашивающего, заметила, что все, кто был в баре, ждут ответа, и после короткой заминки отрицательно покачала головой, указывая рукой на Айзу и Себастьяна.

— Вот эти двое — мои дети, — сказала она и затем кивнула в сторону Асдрубаля: — А это мой зять…

По широкому залу пробежал легкий говорок разочарования, и не одна пара глаз с завистью воззрилась на Асдрубаля, который, хотя в первый момент и растерялся, постарался изобразить невозмутимость.

Когда стало заметно, что интерес мужчин к Айзе уменьшился из-за того, что она была замужем, а ее благоверному, судя по виду, ничего не стоило прошибить стену кулаком, Асдрубаль наклонился над столом и тихо прошептал:

— А почему не Себастьян? Он же старше.

— Себастьян с Айзой похожи. Они пошли в меня и в род Асканио. Ты пошел в отца. — Аурелия сморщила нос, в шутку изобразив досаду. — Ты сильнее и грубее. Глядя на твои бицепсы и ручищи, они сто раз подумают, прежде чем решиться пристать к твоей «жене».

— Неплохая идея, — согласился Себастьян, потягивая лимонад, словно речь шла о жаре или о том, что собирается дождь. — На самом деле, совсем неплохая, по крайней мере, пока мы перебираемся с места на место.

— У меня есть и получше, — заметила Аурелия.

Все выжидающе посмотрели на нее.

— Какая?

— Притвориться, будто Айза беременна.

— Что ты сказала? — удивились они.

— Будто Айза беременна, — повторила она и обвела детей взглядом, в котором мелькнуло лукавство. — Как, по-вашему, найдется человек, способный проявить неуважение по отношению к беременной женщине?

— Кажется, я начинаю понимать, — произнес Себастьян. — И как же ты думаешь это устроить?

— С помощью просторного платья, а под него что-то подложить. — Мать кивнула в сторону торговых палаток, занимавших большую часть противоположной стороны улицы. — Вон на том рынке мы могли бы все это найти, а еще пару латунных обручальных колец. — Она повернулась к дочери: — Ты ведь не против, правда?

Девушка опустила голову, избегая ее взгляда.

— Мне стыдно, — сказала она.

Аурелия понимающе улыбнулась.

— Почему? — спросила она. — Я была немногим старше тебя, когда ждала твоего брата, и испытывала гордость, а не стыд. Ожидание ребенка — это прекрасно.

— Наверно, это так, когда ждешь его от любимого человека, а не тогда, когда знаешь, что это все для отвода глаз и на животе у тебя лишь тряпки.

— Это помогло бы нам избежать многих осложнений, — заметил Себастьян.

Айза не ответила; брат понял, что сейчас она снова погрузится в долгое молчание, и решил проявить настойчивость:

— Послушай, малышка, мы не знаем, что нас ожидает в Сан-Карлосе, ты же видела, как все повернулось здесь, и это при том, что тебя держали взаперти. Как сказал тот человек, за Лос-Текес эта страна еще остается полудикой. — Он заставил сестру посмотреть ему в глаза. — Ты слишком красива, с каждым днем эта красота все заметнее, и, как бы ты ни пыталась ее скрыть — а я знаю, ты стараешься, — мы постоянно попадаем в разные истории. Но, как сказала мама, каким бы негодяем ни был мужчина — если только это не психически больной человек, — он почти всегда проявляет уважение к женщине, которая ждет ребенка. — В голосе Себастьяна послышались умоляющие ноты. — Сделай это ради нас! — попросил он. — Только до тех пор, пока мы не составим себе ясного представления о том, куда направляемся.

Девушка долго смотрела на него, а затем повернулась к Асдрубалю и к матери, которые молча не сводили с нее глаз, и наконец слегка кивнула в знак согласия:

— Хорошо.

Они перешли на другую сторону улицы и купили просторное платье из перкаля в розовую и белую клетку, два дешевеньких колечка и небольшую диванную подушку, которая добавила немного бесформенности великолепному телу Айзы.

Прямо там, в темном подъезде, пока братья стояли на карауле, Аурелия помогла ей переодеться, и, когда наконец она предстала перед ними в новом облике, порозовевшая и с опущенными глазами, Себастьян окинул ее взглядом и со скептической миной покачал головой.

— Черт побери! — пробормотал он. — Просто не знаю, что нам с тобой делать. Ты стала еще красивее!

— Дурак!

— Дурак? — удивился брат. — Поищи-ка зеркало и взгляни на себя. — Он повернулся к Асдрубалю: — Скажи ей об этом ты! Разве это не удивительно?

Это и правда было удивительно, и они тут же в этом убедились, потому что теперь она притягивала к себе взгляды не только мужчин, но даже женщин. Те ласково улыбались при виде этой великолепной женщины с лучистым девичьим лицом, походкой королевы и обликом Той, Которая открыла для человечества — вот только сейчас — благодать материнства.

Когда допотопный автобус начал, урча и пыхтя, преодолевать первые склоны и повороты Лос-Текес, Себастьян, который молча разглядывал профиль своей сестры, сидевшей впереди рядом с Асдрубалем, повернулся к Аурелии, которая смотрела в окно, и тихо спросил:

— Скажи мне правду! Действительно ли мы все трое дети одного отца? Ты, часом, не встречалась с каким-нибудь принцем, который бросил якорь в Плайа-Бланка, или, может быть, к тебе наведался марсианин, перед тем как родилась Айза?

— Иди ты знаешь куда! — был суровый ответ. — Как ты смеешь проявлять такое неуважение к матери?

Себастьян ласково похлопал ее по плечу и положил руку на руку матери — это был нежный жест сыновней любви.

— Не сердись, но, думаю, твоя ошибка была в том, что ты родила слишком красивых детей при такой бедности, — сказал он, показывая на себя и на сестру с братом. — Будь мы миллионерами, у нас не возникло бы проблем, но ведь считается, что рыбак с Лансароте не может позволить себе никакой роскоши, даже иметь особенных детей. — И он подмигнул ей. — Не так ли?

— Конечно! — согласилась Аурелия. — Особенно таких скромных. — Она повернулась к сыну, прислонившись к стеклу окна, и, внимательно посмотрев на него, поинтересовалась: — Что это с тобой? Отчего ты так сияешь? Все идет хуже некуда; возможно, за нами гонятся; нам пришлось покинуть город, в котором ты собирался разбогатеть… и тем не менее впервые за долгое время ты балагуришь… Почему?

Себастьян пожал плечами:

— Наверно, потому, что мне уже не надо лезть на верх здания и таскать кирпичи. Я боюсь высоты, и все эти дни были настоящим мучением — не из-за работы, а из-за головокружения. — Он помолчал. — Или, может, потому, что у меня появилось предчувствие, что все сложится и мы найдем хорошее место, где сможем осесть.

— Да услышит тебя Бог!

Он показал на сестру.

— Ты обратила внимание на Айзу? — спросил он. — Она несколько месяцев ходила как в воду опущенная, а сегодня утром сияет, словно у нее внутри горит свет. — Он прищелкнул языком. — Знаю, что это глупо, — признался он. — Но она зачастую служит мне барометром, который меня предупреждает, когда будет штиль, а когда буря. — Он стиснул руку матери, словно пытаясь внушить ей веру. — А сейчас наступает затишье.

Аурелия не ответила, только в свою очередь сжала ему руку, и они долгое время сидели вот так, вплотную придвинувшись друг к другу, и молчали, любуясь красивым пейзажем: зелеными холмами, высокими деревьями и цветочными россыпями Лос-Текес. Чем круче становился склон, тем медленнее катился вперед выбившийся из сил автобус. Казалось, он вот-вот испустит последний вздох и развалится на части, превратившись в груду металлолома, которая окончательно перекроет узкое и извилистое шоссе.

Последние пятьсот метров были настоящим мучением для машины и для пассажиров, страдавших от неопределенности. Они затаили дыхание и предприняли бессмысленную и неосознанную попытку подтолкнуть автобус изнутри, вздохнув с облегчением, когда все четыре колеса чудом достигли вершины и с громким визгом радости покатились под уклон в направлении Лос-Вальес-дель-Араука.

~~~

Солнце немилосердно жгло пыльное шоссе, терявшееся из виду на равнине, у которой не было горизонта, лишь отдельные группки низкорослых деревьев, разбросанные там и сям, где попало. Из-под застывшего на месте автобуса, от которого, похоже, не было никакого проку, даже тени, торчали только ноги и огромные башмаки водителя, лежавшего под мотором и тщетно пытавшегося устранить неполадки в разболтанной машине, окончательно пришедшей в негодность.

Пара часов, проведенных под лучами этого убийственного солнца, могли уничтожить любого человека, и Пердомо Вглубьморя, оказавшиеся чуть ли не единственными пассажирами, которые не вышли в Валенсии, Маракае или другом селении на маршруте, никак не могли решить, то ли вернуться в раскаленный автобус, превратившийся в самую настоящую духовку, то ли так и сидеть на обочине в надежде, что какой-нибудь поток воздуха освежит атмосферу.

Никто не произносил ни слова, и, судя по поведению шофера и тех, кто, по-видимому, были его обычными пассажирами, подобное происшествие было в порядке вещей. Право выражать возмущение даже не предусматривалось, потому что в качестве единственной альтернативы недовольному предлагалось продолжить долгий путь пешком.

Мимо промчалось полдюжины машин, однако ни одна из них даже не сбросила скорость, чтобы поинтересоваться, куда надо людям, размахивавшим руками на обочине, и только двоим ловким парнишкам удалось прицепиться сзади к пыхтящему грузовику, ехавшему в противоположном направлении и груженному гигантскими бревнами с темной древесиной.

— Сколько осталось до ближайшего населенного пункта? — поинтересовался Себастьян, придя к заключению, что усилия горе-механика не дают никакого результата и автобус, похоже, не желает катить дальше.

— Километров тридцать. — Мужчина кивнул в сторону Айзы. — Не думаю, что сеньоре в ее положении это по силам. — Он отер пот со лба, оставив на физиономии еще одно грязное пятно. — Это солнце очень коварно и иссушает мозг. Наберитесь терпения. Я знаю эту развалюху: когда меньше всего этого ждешь, она вновь заводится.

— Точно?

Тот окинул Себастьяна долгим взглядом, поколебался и затем несколько раз отрицательно покачал головой:

— Точно, что есть небо, братец, а между тем почти никто до него не добирается. Зачем мне вас обманывать? Мне уже восемь раз приходилось ночевать на заднем сиденье.

— Разве они не присылают помощь?

— На следующий день. — Водитель сделал короткую паузу. — Времена нынче неспокойные, и никому не нравится оказаться в здешних местах на ночь глядя. — Он криво усмехнулся и показал приклад винтовки, спрятанной под сиденьем. — Но вы не беспокойтесь, — добавил он. — Если автобус со всех сторон закрыт, бояться нечего.

Себастьян вернулся к семье и поблагодарил брата за сигарету, которую тот зажег для них обоих. Сделал длинную затяжку и подытожил:

— Похоже, выбор у нас небогатый: либо идти пешком тридцать километров, либо ночевать здесь…

— Спору нет, быть тебе предсказателем, — с иронией отозвалась мать. — По твоим словам, все шло к тому, что наше положение должно измениться к лучшему.

Себастьян хотел было возразить, но тут Айза бросила на него взгляд и мягко заметила:

— Не волнуйся. Уже едет.

Они посмотрели на нее. Им был хорошо знаком этот особенный тон голоса.

— Кто? Кто едет?

Девушка пожала плечами, и стало ясно, что она и правда пребывает в неведении.

— Не знаю, — ответила она. — Но едет.

— Здорово!

Восклицание, как и следовало ожидать, исходило от потерявшего терпение Себастьяна, который больше ничего не успел добавить, потому что брат ткнул его локтем в бок и молча кивнул вдаль — туда, где чуть ли не на единственном бугре посреди равнины появилась машина. Она быстро приближалась, а ее хромированные детали и стекла отражали лучи солнца.

Они лишь стояли и смотрели, а автомобиль увеличивался в размерах и обретал конкретную форму бело-зеленого пикапа. Что-то им подсказывало, что, хотя до сих пор никто не сбавил хода, этот наверняка затормозит.

Шум мотора раздавался все громче и в конце концов заполнил грохотом всю равнину, и, хотя пикап несся на большой скорости, он остановился прямо напротив группы людей, которая даже не подала никакого знака.

С левой стороны опустилось стекло, и женщина лет сорока с выразительными чертами лица, обветренной кожей, пронзительным взглядом и волосами, забранными под широкую фетровую шляпу, окинула насмешливым взором четверых людей, не сводивших с нее глаз, и с улыбкой изрекла:

— Так-так! Потерпевшие крушение на равнине! — Она показала рукой на кузов: — Залезайте, не то вас убьет солнце. — Ее взгляд остановился на Айзе, которая была почти заслонена телом Аурелии, и суровое выражение ее лица смягчилось. — Женщины могут сесть рядом со мной, — добавила она. — Здесь им будет удобнее.

Затем на какое-то время она замолчала, сосредоточив внимание на дороге: то и дело приходилось объезжать колдобины на однообразном шоссе, словно вычерченном рейсфедером, — и наконец, не глядя на Айзу, сидевшую между ней и Аурелией, поинтересовалась:

— В Сан-Карлос едете?

— Да.

— Живете там?

— Нет. — На этот раз ответила Аурелия. — Но надеемся найти работу и остаться.

— Эмигранты? — Ответом ей был молчаливый кивок, и женщина спросила: — Откуда?

— Мы испанцы. С Канарских островов.

— С Тенерифе?

— С Лансароте.

— Лансароте? — Незнакомка искоса бросила на них удивленный взгляд. — Я и не знала, что существует остров, который называется Лансароте. Почти все приезжают с Тенерифе, Ла-Гомеры или Ла-Пальмы. Были и с Гран-Канария. Но Лансароте! — Она отрицательно покачала головой, а затем перевела взор на живот Айзы: — И когда же?

Девушка в свою очередь опустила взгляд, посмотрела на выпуклость, обезобразившую ее талию, и повернулась к матери, ища помощи.

Та несколько секунд тоже хранила молчание, затем внимательно оглядела женщину за рулем, ожидавшую ответа, и сказала:

— Она не беременна… — И после небольшой паузы: — Это небольшая хитрость для того, чтобы избежать неприятностей. Она даже не замужем. Парни — тоже мои дети. — Она сделала новую — более длинную — паузу и попыталась оправдаться: — Вы же знаете, как это бывает: семья бедняков в чужой стране, незнакомые обычаи… У нас были проблемы.

Черные глаза задержались на лице Айзы, пока машина сбавляла скорость, и ответное замечание прозвучало ясно и искренне:

— Меня это не удивляет. — Женщина изобразила улыбку, хотя чувствовалось, что она не привыкла улыбаться. — Как тебя зовут? — поинтересовалась она.

— Айза. Айза Пердомо.

— Айза! Никогда не слышала такого имени. Очень красивое. — Она вновь попыталась изобразить подобие улыбки. — Меня зовут Селесте. Селесте Баэс, моя семья насчитывает больше семи поколений льянеро. Моя мать клялась, что зачала меня, сидя верхом на лошади, и слезла с нее лишь для того, чтобы я могла появиться на свет. Тебе нравятся лошади?

— Я никогда их не видела.

Пикап резко остановился, и пассажиры, сидевшие сзади и не ожидавшие такого сюрприза, чуть не перелетели через сиденье водителя.

Селесте Баэс, по-видимому оторопев от изумления, невольно отклонилась к широкому рулю, чтобы внимательно рассмотреть девушку, сидевшую рядом.

— Ты никогда не видела лошадей? — недоверчиво переспросила она. — Ты что, меня разыгрываешь?

— Нет, сеньора. Я их, конечно, видела на фотографии. — Айза развела руками: мол, что тут поделаешь? — Но на Лансароте есть только верблюды, а с тех пор, как я приехала в Венесуэлу, мне не представилось случая увидеть лошадь. — Она кротко улыбнулась: это всегда безотказно действовало на кого угодно. — Я сожалею!

— И есть о чем сожалеть, — услышала девушка в ответ, и машина вновь тронулась с места, хотя уже далеко не так резво. — Лошади — самые прекрасные, благородные и милосердные создания на свете. Намного лучше, чем самый лучший человек, и тот, кто с ними незнаком или их не любит, много потерял. У меня их больше двух тысяч, и за всю историю нашей семьи мы вырастили тридцать девять чемпионов, одного победителя «Кентукки-дерби» и другого — «Триумфальной арки» в Париже. — Женщина сделала длинную паузу, а затем добавила, вновь нажимая на педаль газа: — Честно говоря, не могу себе представить, что существует мир без лошадей.

— Наш мир — море.

— Море?

— Мы, Вглубьморя, всегда были рыбаками. — Айза лукаво улыбнулась. — Уже больше десяти поколений.

— Рыбаками? Надо же! Вот здорово! А что делает семья рыбаков на дороге, ведущей в льянос? Некому было подсказать, что вам в другую сторону?

— Это очень долгая история, — вмешалась Аурелия.

— До Сан-Карлоса тоже долго ехать, — тут же парировала Селесте Баэс. — Расскажите мне ту часть истории, какую пожелаете, но только правду. Я предпочитаю молчание лжи. Я была замужем за самым большим вралем на свете, и он истощил весь мой запас терпения.

Аурелия колебалась пару километров, однако в конце концов твердым голосом, не драматизируя события, начала рассказывать:

— Прошлым летом трое парней попытались изнасиловать Айзу, но мой сын Асдрубаль встал на ее защиту и во время драки одного из них убил. Отец погибшего был очень влиятельным человеком, и нам пришлось бежать с Лансароте на нашем старом голете, который затонул, и при этом мой муж погиб. Мы добрались до Венесуэлы, намереваясь поселиться в приморье, но, похоже, в здешних краях потребляют мало рыбы, да и не очень-то преуспеешь, не имея собственной лодки и машины, чтобы отвозить улов на рынок. Мы обосновались в Каракасе, но, как только Айза выходила на улицу, мужчины не давали ей проходу, и нам пришлось бежать, потому что один тип, в чьих руках находится вся проституция города, вознамерился ее похитить.

— Антонио даз Нойтес.

— Вы его знаете?

— Мой муж был одним из самых частых его клиентов. — В голосе Селесте Баэс послышалась злость. — Он расплатился с ним за неделю развлечения с четырьмя его шлюхами, подарив моего лучшего коня! — Она слегка ударила по рулю. — Он мог бы стать великим чемпионом, но Феррейра — такой человек, который портит все, чего ни коснется. Вам известно, что у него есть подручные, которые специализируются на развращении девушек? Они подавляют их волю с помощью алкоголя и наркотиков. — Она чуть повернула голову вбок и посмотрела на Айзу, хранившую молчание: — Этот выродок искалечил бы тебе жизнь. — Она замолчала, вновь устремив взгляд на дорогу, а затем поинтересовалась: — Что вы собираетесь делать в Сан-Карлосе?

— Искать работу.

— И какого же рода работу? — Она засмеялась — весело, но без издевки. — Будете ловить рыбу?

— Какая найдется, — сказала Аурелия. — Моих сыновей Господь силой не обделил, особенно Асдрубаля; они с детства привыкли трудиться — море очень сурово.

— Представляю себе, — прозвучало в ответ. — Я мало с ним знакома, но, думаю, оно должно быть суровым. Суровым и опасным. Что вы знаете о коровах? — Она бросила взгляд на Айзу. — Предполагаю, что уж коров-то, по крайней мере, ты видела… Или нет?

— Коров на Лансароте тоже нет, — простодушно ответила девушка. — Только козы.

— Боже праведный! Ушам своим не верю. — Селесте Баэс покачала головой, словно это был самый невероятный разговор, какой ей когда-либо приходилось вести. — А как насчет земледелия? — не унималась она. — Разбираетесь в земледелии?

— Нет.

— Нет? — удивилась она.

— Лансароте имеет вулканическую почву, а там, где мы живем, сплошной камень. Камень и песок. Единственным деревом в Плайя-Бланка была мимоза во дворе сеньи Флориды. — Айза вспомнила свой остров, и ее голос потеплел: — В некоторые годы, когда шли дожди, мы поднимались до Уга посмотреть на траву; на севере растут пальмы и есть земля, которую можно возделывать. Но мы, рыбаки с юга, в этом ничего не понимаем. Мы разбираемся только в море и рыбе.

Селесте Баэс, казалось, размышляла о том, что только что услышала, а потом кивнула налево — на равнину, уходящую за горизонт.

— Видите это? — сказала она. — Здесь начинаются льянос, которые простираются до сельвы на юге и до границы с Колумбией. Здесь нет ничего, кроме лошадей, коров, пахотной земли, диких зверей, нескольких индейцев и угонщиков скота. Как же вы собираетесь зарабатывать на жизнь в таком месте?

— Что-нибудь да найдется.

— В любом другом месте вам было бы проще. Даже на Луне.

— Пережившим кораблекрушение не дано выбирать, к какому берегу прибьет их течением, — заметила Айза. — А мы сейчас как раз и есть пережившие кораблекрушение.

— Понятно.

Долгое время, может полчаса, они ехали в молчании по нескончаемому и однообразному шоссе, которое не предлагало взору никаких неровностей, кроме собственных рытвин да какой-нибудь промоины, да еще травы, которая мало-помалу завладевала растрескавшимся асфальтом. По прошествии этого времени Селесте Баэс кивнула в сторону группы деревьев и деревянного домишки на вершине холма.

— Хочешь взглянуть на лошадь вблизи? — спросила она и, не дожидаясь ответа, сбавила скорость и свернула на едва заметную тропинку, которая вела к небольшому леску и пастбищу.

Метис неопределенного возраста с погасшей сигарой в зубах, переплетавший тонкие полоски кожи, покинул гамак, натянутый между столбами под навесом его крохотного канея[17], и двинулся им навстречу, ни на секунду не прекращая работы.

— Добрый вечер! — поздоровался он. — Чем могу вам помочь?

Селесте, которая, ловко выпрыгнув из кабины, приблизилась к ограде, махнула рукой в сторону полудюжины животных, пасшихся неподалеку.

— Вы не возражаете, если мы взглянем на ваших жеребцов? — спросила она. — Сеньора никогда не видела лошадей.

Человечек повернулся и посмотрел на Айзу, которая вылезала из машины вслед за матерью, и погасший окурок сигары выпал у него из губ, когда рот раскрылся от изумления. Никто не мог бы сказать, то ли его поразило известие о том, что на свете существует человек, никогда не видавший лошадей, то ли на него произвело впечатление появление девушки.

В конце концов, отыскав в пыли свою сигару и вновь обретя дар речи, он широким жестом указал на калитку:

— Можете пройти и взглянуть на них с такого расстояния, с какого вам будет угодно. Они смирные, за исключением буланого, который держится особняком: эта сволочь кусает и лягает всякого, кто к нему приблизится.

Он открыл калитку, и вскоре стало ясно, что Селесте Баэс умеет обращаться с лошадьми, потому что они ели у нее с руки, а она целовала их в прекрасные морды.

— Иди сюда! — крикнула она Айзе. — Подойди поближе! Не бойся.

Айза поддалась на уговоры — ее мать и братья за ней наблюдали — и робко погладила животных, которые позволили ей почесать им лоб и провести рукой по спине.

— Ведь правда красавцы? — допытывалась Селесте.

— Очень красивые.

— И умные. На ранчо есть один такой, что каждое утро перемахивает через изгородь, сует морду в окно моей спальни и будит меня. — В улыбке женщины сквозила печаль. — Но он уже стар. С каждым днем ему все труднее перескакивать через ограду. Это-то и плохо в лошадях: ты не можешь к ним слишком привязываться, зная, что однажды их потеряешь.

Айза не ответила.

Она продолжала машинально гладить животное и при этом не отводила взгляда от буланого, который держался в стороне.

— А с тем что не так? — спросила она.

— Возможно, его не сумели усмирить. Или же у него с головой не все в порядке. Или у него просто-напросто дурные наклонности. Такое иногда случается!

Девушка ничего на это не сказала. Она как-то очень пристально продолжала смотреть на коня и вдруг, словно сама не осознавая, что делает, шагнула в его сторону.

Заметив это, метис заволновался.

— Не делайте этого! — взмолился он. — Я же вам сказал, что этот негодяй опасен.

Но Айза как будто его и не слышала: она продолжала стоять, не сводя взгляда с коня, который поднял голову и в свою очередь воззрился на нее.

В течение нескольких мгновений, показавшихся бесконечными, они так и стояли и смотрели в глаза друг другу, и никто из присутствующих не пошевелился и не проронил ни слова, словно все вдруг поняли, что происходит что-то необычное — что-то такое, чему они не в силах дать объяснение.

Затем, очень медленно и продолжая глядеть на Айзу, буланый двинулся с места, словно какая-то неодолимая сила влекла его к девушке, которая ждала его в полной уверенности, что не подвергается опасности.

Подойдя ближе, животное остановилось и покорно склонило голову, позволив себя приласкать.

На равнине стало так тихо, что казалось, звенит в ушах, и на несколько волшебных секунд время словно замерло, а женщина-девочка полностью подчинила себе волю животного.

Затем она повернулась и пошла назад, а конь следовал за ней по пятам, будто послушный пес или ягненок.

Человечек, сигара которого успела где-то безвозвратно исчезнуть, ошарашенно спросил:

— Черт возьми! Как она это делает?

Аурелия Пердомо, стоявшая рядом с ним, смиренно закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Она усмиряет зверей, — сказала она охрипшим голосом. — Она всегда это делает. С того самого дня, как родилась.

~~~

Селесте Баэс любила лошадей.

Она любила их намного сильнее, чем любого представителя человеческого рода, потому что со стороны животных встречала только любовь, тогда как о людях сохранила слишком мало приятных воспоминаний.

Ее мать умерла молодой, а отец наполнял дом временными любовницами, которые оттесняли ее на задний план — с каждым разом все ближе к конюшням, лошадям и долгим прогулкам верхом по бескрайней равнине. Поэтому не было ничего удивительного в том, что однажды жарким летним днем, когда ей еще не было и шестнадцати, один пеон[18], парень грубый, поставил ее на карачки на куче соломы и насел сверху, точь-в-точь как самый мощный из племенных ослов — Центурион, который в то утро проделал это при всем честном народе с самой молодой и хрупкой из кобылиц.

Тот душный вечер и еще сто за ним последовавших были, пожалуй, единственным стоящим воспоминанием Селесте о ее связи с противоположным полом, поскольку неграмотный и неотесанный Факундо Каморра обладал не только огромным членом, но еще и способностью к самоконтролю, благодаря которой мог больше часа беспрерывно всаживать член в тело женщины, рискнувшей встать к нему спиной; в итоге той приходилось кусать старый хлыст, чтобы стены не сотрясались от ее криков удовольствия.

Но в один злосчастный вечер с очередной любовницей отца случилась досадная неприятность: в самый неподходящий момент у нее начались месячные. По этой причине дон Леонидас Баэс покинул спальню в неурочный час и решил самостоятельно оседлать свою лошадь.

По-видимому, картина, открывшаяся в конюшне, ему совсем не понравилась, потому что он выскочил оттуда как ошпаренный и ничего не сказал, однако два дня спустя Факундо Каморра был найден мертвым на берегу пересохшего ручья. Говорили, будто ему пришла в голову неудачная идея помочиться рядом с гнездом мапанаре[19]. Змея ужалила его в головку огромного члена, убив за считаные минуты. Бедняга скончался в самых жутких мучениях, которые когда-либо довелось испытывать льянеро.

Селесте отослали в «Кунагуаро», самое дальнее и богом забытое имение среди всех, принадлежавших семейству Баэс на обширном пространстве венесуэльской равнины, и она оставалась там в компании неразговорчивой супружеской пары старых слуг до тех пор, пока не появился на свет — и покинул его за считаные минуты — нежеланный отпрыск незадачливого Факундо Каморры.

Когда Селесте вернулась в главное поместье, она успела превратиться в худощавую, не по возрасту осунувшуюся женщину. Ее существование, похоже, теперь сводилось лишь к уходу за лошадьми и терпеливому ожиданию того дня, когда ром и шлюхи сведут отца в могилу.

Однако два года спустя появился Мансур Тафури, аргентинец турецкого происхождения, который успел прослыть лучшим тренером лошадей на континенте и одним из самых вспыльчивых и порочных людей среди тех, кто когда-либо ступал на дорожку ипподрома.

Никто так и не понял, как Тафури ухитрился уговорить богатую наследницу Баэсов выйти за него замуж, да еще и не развестись впоследствии, несмотря на миллион причин и триста выволочек, которые он ей учинил на протяжении их бурной совместной жизни, но одно можно сказать точно: за пятнадцать лет брака — до тех пор, пока Кантакларо не зашиб турка, ненароком лягнув его в затылок, — Селесте Баэс и часа не довелось испытать настоящего счастья.

Возможно, роковой удар копытом и был одной из причин, почему Селесте так любила лошадей. С того момента она с еще большим рвением, чем прежде, отдавала им всю свою любовь и все свои силы. Поэтому ей было неприятно от того, что хочешь не хочешь, а следовало признать тот факт, что, хотя по части лошадей она считала себя докой, вдруг нашелся человек, по его же собственным словам, никогда не видевший лошадей живьем, который, похоже, обладал такой властью над животными, какой никогда не было ни у нее, ни у отца, ни даже у самого Мансура Тафури. Оставшись одна, по пути в Гуанаро она вновь и вновь пыталась отогнать от себя воспоминание о девушке, которую часом раньше высадила вместе с ее матерью и братьями в самом центре Сан-Карлоса.

— Что они будут делать? — спросила она себя, когда последние дома остались позади, хотя давно пришла к выводу, что никто не в состоянии решить проблемы бесчисленных семей эмигрантов, постоянно прибывавших к берегам Венесуэлы в поисках своей судьбы, которая в большинстве случаев оказывалась совсем не такой, какую они воображали, находясь по ту сторону моря.

Страна была огромной, малонаселенной и предлагала приезжим бесконечные возможности. Однако, хотя политика открытых дверей, проводимая последними правительствами, не вызывала возражений, следовало отметить, что ни одно из них не проявило озабоченности по поводу того, что массовая и неограниченная иммиграция никак не регулируется и не получает достаточной помощи.

Голодные и отчаявшиеся, мужчины, женщины и дети, прибывшие из дальних краев, с другим климатом и жизненным укладом, неожиданно для себя попадали в хаотичный и переполненный Каракас, снедаемый безумной жаждой обогащения, или в полудикую провинцию, неразвитую, малолюдную, не имеющую необходимой инфраструктуры, где звери, насекомые, необузданные нравы, первобытные индейцы и необыкновенная природа — все это вместе сбивало с толку и опутывало приезжих паутиной, из которой им зачастую так и не удавалось вырваться.

Семьи вроде той, что она только что высадила в Сан-Карлосе, скитались по Венесуэле из конца в конец, безуспешно пытаясь найти место, где можно было бы зацепиться и выжить, и многие превращались в вечных кочевников, томимых тоской по родине. А между тем боязнь приезжих, чувство еще несколько лет назад креолам неведомое, уже давала о себе знать в среде бедняков, увидевших в этом нашествии отчаявшихся иностранцев угрозу своему традиционному укладу.

Кто приютит в Сан-Карлосе семью Пердомо Вглубьморя? Кто предложит мало-мальски достойную работу людям, которые, по их же собственному признанию, если что и умели, так это ловить рыбу?

— Они спятили! — бормотала Селесте Баэс, желая выбросить их из головы, хотя что-то ей подсказывало, что будет непросто забыть поразительную сцену, когда дикое и норовистое животное с косящим взглядом и безумными глазами покорно склонило голову, словно признавая в девушке свою настоящую повелительницу.

Было что-то необычное и необъяснимое в островитянке с миндалевидными зелеными очами и не поддающейся описанию красотой: что-то такое, что Селесте уловила почти в первый же момент, когда остановила пикап у обочины дороги, — и это было нечто большее, чем потрясающее тело или небывалое простодушие ее лица. От девушки словно исходил ореол тайны и недосягаемости, и это выделяло ее среди окружающих, а когда она села в машину, Селесте Баэс испытала беспокойство — смесь блаженства и тревоги, — которое усилилось после сцены с жеребцом.

Кто же она такая?

Умирающая от голода «нога-на-земле», по местному выражению, которое весьма образно определяло беднягу, не имеющего и худой лошаденки, которая оградила бы его от опасности — многочисленных змей и скорпионов саванны.

Где находится Лансароте и как может выглядеть такое место на свете, где почва — камень и лава и где нет ни коров, ни лошадей?

Селесте нажала на газ, желая как можно скорей увидеть первые строения Гуанаро и встретиться, пока та не уснула, со своей теткой Энкарнасьон, которая тут же начнет пересказывать ей тысячу сплетен о бесчисленных родственниках, и таким образом можно будет окончательно отодвинуть в сторону образ Айзы Пердомо. Однако ни болтовня тети, ни даже щебетанье кузин, которые случайно тоже оказались дома, не смогли ее развлечь, и тогда Виолета — в их семье женщины по традиции всегда носили имена, обозначавшие цвета[20], — сделала ей замечание.

— Что с тобой? — поинтересовалась она. — Ты весь вечер словно сама не своя и почти не притронулась к еде. — Она лукаво улыбнулась: — Видно, влюбилась в Маракае?

Селесте отрицательно покачала головой и в какое-то мгновение чуть было не рассказала о происшествии, но передумала: у нее появилось ощущение, что это дело касалось только ее.

— Конечно же нет, — ответила она, пытаясь уйти от темы. — Просто возникли кое-какие проблемы в имении. Угоняют скот.

— Индейцы?

— Эти меня не волнуют. Время от времени крадут пару коров, чтобы прокормиться, однако это несерьезно. Проблема в другом — в организованных бандах, которые угоняют сразу двадцать или тридцать голов и переправляют их в Колумбию. День ото дня они все больше наглеют, а попытаешься дать им отпор — выйдет еще хуже. В прошлом месяце они ранили пеона. Всадили ему пулю в колено и на всю жизнь сделали хромым.

— Ты сама виновата, — заявила тетя Энкарнасьон, которая уже тысячу раз об этом твердила. — Имение «Мадре» не по плечу женщине. Тебе следовало бы его продать и переехать в Каракас или в Европу и жить себе как королева. Ты без толку прожигаешь жизнь. А главное — ради чего! У тебя даже нет детей, которые когда-нибудь сказали бы тебе «спасибо» за то наследство, которое ты им оставишь! — Она на секунду замолчала и сказала с явным намерением уколоть племянницу: — Ты уже не девочка, Селесте, и если упустишь время, никогда не сможешь его наверстать.

— Разводить коней мне интересно, — сухо ответила та. — Ничего другое не доставляет мне большего удовольствия, чем мое занятие. — Она покачала головой, налила себе рома в высокий стакан и начала пить медленными глотками, смакуя, поскольку это было первый раз за вечер. — А что я нашла бы в Каракасе? Или в Европе? Мужчин, готовых «развлечь» сельскую жительницу, от которой разит конюшней? Наряды, в которых я буду как кайман в крахмальных юбках? Утонченную публику, которая станет надо мной потешаться? — Селесте сделала очередной глоток и почувствовала себя лучше. — Нет уж, тетя… — добавила она. — Я себя знаю, выше головы все равно не прыгнешь, вот льянос и лошади — это мое.

— И ром.

Селесте подняла стакан и посмотрела на просвет:

— И ром, это правда. Это единственное, что скрашивает жизнь, не требуя ничего взамен.

— Погоди, еще потребует. Вспомни-ка своего отца. И дядю Хорхе…

К чему их вспоминать? Какой вред от нескольких стаканов рома, когда жаркие ночи становятся бесконечными или когда во время полуденной дремы воображение начинает жить своей жизнью и устремляется к конюшням — на поиски Факундо Каморры, который был настолько невероятно одарен, что ему ничего не стоило проникнуть в нее да еще и усесться ей на ягодицы, словно галопируя на своем нервном черно-белом коньке.

Оставшись одна, уже лежа в кровати, Селесте вдруг осознала, что после третьего стакана рома, когда она утратила всякий интерес к болтовне тетки и кузин, в памяти вновь и вновь всплывало не только лицо Айзы Пердомо, но также — с монотонной настойчивостью — и лицо младшего из братьев: того, с непослушными вихрами и мощным торсом. Он не проронил ни слова, однако его лицо показалось ей смутно знакомым.

Уже засыпая, она обнаружила, что в ее воспоминаниях черты Асдрубаля Пердомо сливаются с почти забытыми чертами Факундо Каморры.

~~~

День был воскресный, и на улицах Сан-Карлоса безраздельно хозяйничал зной.

Ранним утром, еще до того как солнце поднималось достаточно высоко, чтобы прогреть неподвижный воздух, местные жители наряжались в свою лучшую одежду и семьями отправлялись в церковь, обмениваясь приветствиями при входе или под сенью цветущих арагуанеев[21]. Однако после полудня под открытым небом оставались только собаки да измученные лошади, которые нервно отгоняли мух, брыкаясь и чуть ли не высекая искры из булыжников, которыми было замощено большинство городских улиц.

Даже двери пульперий[22] португальцев или «источников содовой» итальянцев и креолов были закрыты до тех пор, пока с севера не поступал прохладный воздух, приглашая людей вновь выйти из дома. Так что Пердомо еще повезло — им удалось купить несколько кукурузных лепешек в единственной продуктовой лавке, которая оставалась открытой. Чтобы их съесть, пришлось устроиться на обшарпанной скамье из голубых плиток, уложенных вокруг толстой и развесистой сейбы.

Сан-Карлос не имел ничего общего с Каракасом. Можно было подумать, что он находился в другой стране, а то и на другом континенте: это был небольшой город, тихий и сонный, который, казалось, в глубине души гордился своим колониальным прошлым, не успев еще испытать на себе агрессивного влияния нефтяного бума и массового нашествия иммигрантов.

Ни тебе сумасшедшей гонки, ни стресса столичной жизни — таким Сан-Карлос вступил во вторую половину XX века. Сохранилась незыблемой традиция по воскресеньям рано возвращаться домой и вкушать всей семьей обильный обед: жаркое, сладости домашнего изготовления, пиво рекой и крепкий черный кофе.

Затем закуривали сигары, мужчинам подавали ром, а женщинам — сладкий ликер, и в продолжение десерта все слушали старика — главу семьи, который рассказывал свои истории или произносил речи, пока его голова не склонялась на грудь и он не начинал храпеть.

Дома Сан-Карлоса, с толстыми стенами и высокими потолками, тенистые в противоположность залитым солнцем фасадам с их яркими красками, были жилищами, в которых, казалось, намеренно удерживали темноту и прохладу ночи, поскольку полумрак был в этих местах единственным известным способом спасения от знойной тропической жары.

Сан-Карлос, его здания и его жители застряли где-то в далеком прошлом, словно годы или история не проносились над их крышами с той же скоростью, что и для всего остального мира. Здесь по-прежнему с подозрением относились к «господам» оборванцам, что расселись посреди площади на скамье и лопают лепешки: эта публика только и ждет, когда хозяева заснут, чтобы потихоньку забраться в дом и что-нибудь стянуть.

Айза чувствовала, что сквозь жалюзи балконов и окон за каждым их движением неотрывно следили недоброжелательные люди, и переживала не за себя (благо она уже привыкла, что за ней вечно шпионят распаленные мужчины и завистливые женщины), а за братьев и особенно за мать, которой такое подсматривание и такой прием были словно нож в сердце.

Они превратились в отверженных — и это они-то, Вглубьморя, всегда гордившиеся своими корнями! Они из поколения в поколение жили на одном месте, у них были крепкий дом и вполне заслуженная репутация людей честных, уравновешенных и работящих. И вот теперь они обречены скитаться — без цели, без пункта назначения, без родины — по городам и весям, ночевать в мотелях и питаться в общественных местах под презрительными взглядами местных жителей.

Им негде было помыться или справить нужду, и все их имущество лежало в наспех перевязанной картонной коробке, которую без особого усилия несли по очереди Себастьян и Асдрубаль.

Они были иммигрантами и в какой-то степени разделяли горькую судьбу тех, кто приехал раньше или еще должен был приехать. Но они чувствовали себя самыми несчастными, потому что никогда не желали другой жизни, отличной от той, которую вели раньше, и не вынашивали мечту о власти и богатстве.

— Давайте вернемся.

Это сказал Асдрубаль.

— Куда?

— На Лансароте. Домой, откуда мы никогда не должны были уезжать.

— Ты сам знаешь, что не можешь вернуться, а мы должны разделить твою судьбу. Так всегда было.

— Я предпочитаю тюрьму, лишь бы на нас так не смотрели. Почему вы трое должны расплачиваться за то, что совершил я один?

— Мы это уже обсуждали, не имеет смысла к этому возвращаться, — ответила мать. — Будем и впредь держаться все вместе и никогда туда не вернемся.

Асдрубаль жестом обвел пустынную площадь, раскаленную солнцем.

— Это что, лучше? — спросил он с упреком. — Знаешь, чего ты добьешься, если мы будем продолжать в том же духе? Что я возьму и исчезну. Уеду туда, где вам меня не найти, или застрелюсь, чтобы вы тихо-мирно вернулись домой, не страшась наказания.

— Ты этого не сделаешь… — спокойно сказала Аурелия. — Ты мой сын, и я знаю, что ты этого не сделаешь. Ты не способен покинуть нас в таких обстоятельствах, потому что мы ни за что не вернулись бы без тебя и не успокоились бы, пока тебя не нашли. — Она горько улыбнулась: — А что до того, чтобы убить себя… Я тебя не так воспитала.

— От отчаяния человек меняется.

— Мы еще не отчаялись, — вмешался старший брат. — Мы по-прежнему вместе и все живы-здоровы. Теперь у нас даже есть кое-какие деньги и вид на жительство. Завтра, когда город встряхнется ото сна, уверен, мы найдем работу.

— А сегодня ночью?

— Вернемся в гостиницу.

— В гостиницу? — удивился Асдрубаль. — И ты называешь это гостиницей? Нас искусали комары и клопы, тараканы бегали по кровати, а от жары мы чуть не задохнулись. Как ты можешь опять привести маму и Айзу в такое место?

— А ты предпочитаешь заночевать здесь, на площади, у всех на виду?

— Может быть… Может быть, почему бы и нет? В сущности, какое мне дело до людей? Если здесь больше воздуха и тараканы не бегают по лицу, я предпочитаю спать на скамейке. — Асдрубаль помолчал и повернулся к Айзе, которая, как всегда, была молчаливой и отрешенной, словно жила в другом мире. — Как ты считаешь? — поинтересовался он. — Иногда кажется, что тебя все это не касается.

Девушка словно очнулась от глубокого сна, задумчиво посмотрела на брата, и наконец на ее губах появилась легкая улыбка, осветившая ее лицо, — будто порыв свежего ветра пронесся по раскаленной площади, унося далеко-далеко горькие слова и грустные предчувствия.

— Если нам суждено будет исчезнуть, мы исчезнем вместе, — произнесла она, как всегда серьезно. — А если нам придется покончить с собой, мы сделаем это все вместе. Но не бойся: этот день еще не наступил. Успокойся и наслаждайся местом и моментом. Мне нравится эта площадь! — добавила она, обводя взглядом вокруг. — Мне нравятся эти дома веселых тонов и цветы, пальмы и это дерево — такое большое и развесистое. — Она вновь улыбнулась. — Мне нравится сидеть на этой скамейке и ждать.

— Ждать чего?

Она пожала плечами и вновь погрузилась в молчание. Ее внимание было приковано к крохотному колибри, который повис в воздухе, миллион раз взмахивая своими хрупкими крылышками, пока вводил свой длинный острый клюв в ярко-красный цветок.

Асдрубаль Пердомо повернулся к матери и брату в поисках разъяснений, но с первого взгляда понял, что те пребывают в таком же недоумении, что и он, поэтому лишь откинулся на спинку скамьи и показал язык окну, из которого, по его ощущениям, за ним наблюдала сквозь жалюзи пара черных глаз.

Себастьян достал сигарету, и, как всегда, они молча выкурили ее на пару. Бог с ним, пускай время течет здесь медленнее, чем в любом другом месте на планете. Они старались проникнуться настроением сестры, считавшей, что эта вымершая площадь действительно красивое место, окруженное домами яркой расцветки, высокими пальмами, крохотными колибри и гигантскими густолиственными сейбами.

Час спустя, когда зной усилился и все, кроме Айзы, клевали носом, в конце узкой мощеной улицы бесшумно возник пикап и медленно покатился вперед, словно боясь потревожить послеобеденный сон города или ведя поиски незнакомого дома.

Доехав до площади, он остановился, и двигатель смолк. Из пикапа вышла Селесте Баэс, прислонилась к дверце машины.

— Привет! — неуверенно поздоровалась она.

— Привет! — ответила Айза, пока ее мать и братья открывали глаза.

— Я вернулась.

Айза ничего не сказала, только кивнула, и нельзя было понять, то ли она хотела этим сказать, что и так видит, то ли что ей было заранее известно, что так оно и случится.

Селесте пересекла тротуар, желая оказаться в тени, и встала прямо перед Пердомо. Было заметно, что она смущена и словно спрашивает себя, какого черта она сейчас здесь делает.

Наконец, заметив, что с нее не сводят взгляда четыре пары глаз, поинтересовалась, пусть и сознавая наивность своего вопроса:

— Нашли работу?

Себастьян широким жестом обвел вокруг:

— В воскресенье здесь даже мухи не работают.

— У меня есть небольшое имение — очень далеко, в глубине льянос, на берегу притока Арауки, — сказала Селесте. — Места глухие, там у меня не больше пятисот коров и сотни лошадей, да и тех с каждым днем становится все меньше, потому что скот без конца угоняют, а управляющий стар и не в состоянии дать отпор. — Ее взгляд был устремлен на Аурелию, хотя ее тянуло посмотреть на Айзу или на Асдрубаля, который так напоминал ей Факундо Каморру. — Старинный дом, большая и удобная кухня. Я не могу платить вам много, потому что от этого хозяйства у меня одни убытки, зато у вас будет кров и пища, да еще и скопите кое-какие деньги.

— Вы же знаете, что мы не разбираемся ни в земледелии, ни в скотине, — напомнила ей Аурелия.

— Знаю. — Селесте села с ней рядом и по-приятельски хлопнула ее по колену. — Знаю, но я также знаю, что вы сможете этому научиться. Есть пара пеонов-индейцев, они немного ленивы, но им можно доверять. Им просто нужна более твердая рука, чем у Акилеса. — Она подмигнула, стараясь расположить всех Пердомо к себе. — Да и я буду время от времени к вам наведываться. Если вы решите, отправимся прямо сейчас.

Аурелия повернулась к своему сыну Себастьяну, предоставляя ему право решать как старшему и главе семьи. Тот в свою очередь посмотрел на Асдрубаля, который только пожал плечами, показывая, что ему все равно, и в результате все воззрились на Айзу, словно были уверены, что лишь ей дано угадать, подходит ли предложение семье или нет.

Выражение ее лица смягчилось, что было добрым знаком.

— По крайней мере, мне не придется вечно ходить беременной, — сказала девушка. — Мне понравятся льянос, — добавила она. — Они мне будут нравиться, но недолго. Асдрубаль хочет вернуться в море.

Себастьян кивнул и обратился прямо к Селесте Баэс:

— Мы не прочь попытаться.

Женщина протянула руку в знак того, что условия приняты и договор заключен.

— Помимо оплаты расходов, тысяча боливаров в месяц и пять процентов от прибыли, хотя очень сомневаюсь, что она будет. Идет?

Себастьян пожал ей руку от имени всей семьи:

— Идет.

Спустя несколько минут белый пикап уже катил по длинной мощеной улице, оставив позади площадь, скамью и сейбу…

~~~

В Пуэрто-Нутриас исчезли последние намеки на шоссе (асфальт закончился много-много километров назад), и само селение было все равно что край света… или, по крайней мере, здесь заканчивалась цивилизация XX века. Стояло лето, уровень воды в Апуре сильно упал, и от поселка до места, где был пришвартован плот, пришлось добираться четверть часа, поэтому непросто было себе представить, что через несколько месяцев, когда проливные дожди в полной мере наделят реку мощью и великолепием, нынешний мирный поток, шириной каких-нибудь триста метров и очень мелкий, начнет лизать ближние глиняные хибары расположенной в отдалении деревушки.

— А зимой, — заметила Селесте Баэс, — никто и не мечтает переправиться через реку, потому что вода стоит выше крон деревьев, а река превращается в бушующее море, способное во время пика половодья смыть все на своем пути.

Пикап очень медленно проехал по топкому берегу и погрузился на полуразвалившийся плот-бонго, сооруженный из бревен и пустых бидонов. Его толкали четверо мужчин, упираясь длинными шестами в глинистое дно, чтобы затем перейти с носа на корму, вытащить шест из воды и проделать все заново.

На другой стороне и почти на таком же расстоянии от кромки берега, что и Пуэрто-Нутриас, располагался Брусуаль, с полным основанием считавшийся первым и последним настоящим селением льянос и началом и концом всех дорог, которые шли из саванны или вели к ней.

Улицы поселка были широкими и пыльными, по обе стороны стояли дома с белыми стенами и крышами из пальмовых листьев или оцинкованного железа, широкими окнами, окрашенными в самые яркие цвета, и высокими дверьми, перед которыми находились перекладины для коновязи.

Брусуаль был таким поселком, где все было приспособлено главным образом для лошадей, которые делили его в первую очередь с коровами, свиньями, собаками и курами, а уж потом с людьми. На глаза Пердомо попались лишь босоногие всадники, оборванные ребятишки и пара темноликих женщин с запавшими глазами, которые в меланхолическом молчании проводили взглядом проезжающий мимо автомобиль.

В пятистах метрах от последнего дома, когда остались позади и неуклюжие свинарники, и два заброшенных огорода, окончательно исчезли и какие-либо намеки на шоссе, дорогу или тропинку, поскольку именно здесь начиналась саванна, а саванна не признавала ни шоссе, ни дорог, ни тропинок, потому что, сколько бы их ни проложили за время сухого сезона, наводнения следующей зимы смывали их с лица земли.

И вот там, на самом краю безбрежного моря ковыля, Селесте Баэс остановила машину, попросила всех выйти и, откинув спинку своего сиденья, продемонстрировала целый арсенал отлично смазанного оружия.

Первым делом она извлекла блестящий «ремингтон», проверила, заряжен ли он, как полагается, есть ли в патроннике патрон, и протянула Асдрубалю Пердомо.

— Умеете с ним обращаться? — спросила она.

Все четверо в некотором смущении переглянулись, и наконец Асдрубаль неуверенно кивнул.

— На флоте я держал в руках карабин, — признался он. — Но стрелял от силы раз десять и не помню, был ли он похож на этот.

— А вы?

Себастьян, которому был адресован вопрос, пожал плечами:

— Та же самая история… — Он бросил взгляд на равнину, раскинувшуюся перед ним. — Но, как я себе представляю, мы ведь не на войну отправляемся.

— Нет, конечно, — подтвердила женщина. — Мы не отправляемся на войну, однако льянос кишит угонщиками скота, и, если по пути мы с ними столкнемся, единственный язык, который они понимают, — это язык свинца. Вот курок, вот предохранитель, а это — затвор, — показала она. — Оружие заряжено, и способны вы или нет сразить конокрада — дело ваше, но все же советую вам потренироваться, потому что единственное, что у вас здесь будет в избытке, — это боеприпасы и возможность их использовать.

Себастьян Пердомо пристально посмотрел на нее.

— Послушайте! — наконец спросил он. — Вы это серьезно?

Она взглянула на него в упор:

— Я что, похожа на шутницу?

Пердомо Вглубьморя вновь обратили внимание на ее худую, стройную фигуру, энергичные черты лица, волосы, забранные под шляпу неопределенного цвета, холодные черные глаза, и тогда Себастьян еле заметно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Вы не похожи на шутницу, но я думал, что такие вещи происходят только в кино.

— Послушайте, — сухо прозвучало в ответ. — На том берегу реки закончилась цивилизация, а впереди, за льянос, начинается сельва Ориноко — там, можно сказать, начинается доисторический мир. Привыкните к мысли о том, что с каждым днем пути мы будем как бы откатываться на столетие назад. — Женщина туже затянула потрепанный пояс-патронташ, на котором висел тяжелый револьвер, и начала распределять остальное оружие, словно раздавала ножи и вилки в начале пикника. — Возьмите за правило носить его с собой, — добавила она. — Здесь, помимо грабителей и конокрадов, еще водятся змеи, пумы, кайманы, анаконды, быки, которые нападают ни с того ни с сего, и коварные ягуары, которых мы называем тиграми. — Она протянула Аурелии замечательный никелированный револьвер, но та отказалась.

— Нет, спасибо! — Аурелия на мгновение замолчала: было ясно, что она собирается с духом, прежде чем высказаться. — Вы должны нас извинить, — продолжила она, — но я считаю, что мы совершили ошибку, приняв ваше предложение. Это место не для нас! Поймите, меня не пугают дикие звери, но дело в том, что одному из моих сыновей уже пришлось убить человека, и я не желаю, чтобы это случилось снова. — Теперь она обратилась к Асдрубалю и Себастьяну: — Мне жаль… Но было бы намного лучше вернуться, пока еще не поздно.

Ее сыновья разочарованно переглянулись. Они готовы были возмутиться, но их опередила Селесте Баэс, которая нарочито резко ее перебила:

— Не говорите глупостей! Куда вы пойдете? Вашей проблемой будут не конокрады: достаточно стрелять им в ноги или поверх головы, стараясь не попасть. — Она повернулась к Айзе: — Ваша проблема — это она, и вы не сможете таскать ее по Венесуэле вечно «беременной». Это суровая страна, где мачо привык забирать себе все, что ему приглянулось, особенно если это женщина. — Селесте попыталась улыбнуться и на какое-то мгновение показалась почти сердечной. — Поверьте мне! — добавила она. — Ваши сыновья подвергнутся большей опасности, защищая сестру за пределами льянос, чем охраняя моих лошадей и коров здесь…

Аурелия не нашлась что на это сказать, потому что явно растерялась и инстинктивно обратилась за советом к Себастьяну, который почти незаметно кивнул.

— Она права, — сказал он. — Ты же видела, что случилось в Каракасе, и мы не можем принуждать Айзу вечно ходить с подушкой на животе. — Он подмигнул сестре. — Успокойся! — прибавил он. — Даже если бы мы и захотели, нипочем не сумели бы попасть в конокрада даже с двухметрового расстояния. Мы никогда никого не убьем, — заключил он.

Похоже, он не вполне убедил мать, однако, судя по всему, у нее не было большого выбора, и она решила сдаться.

— Ладно! — сказала она. — Хоть бы все вышло так, как ты говоришь!

— Выйдет, не бойтесь, — успокоила ее Селесте Баэс. — А теперь все в машину: дорога-то дальняя.

— Извините, если я спрошу, — перебил ее Асдрубаль, вытянув руку и показывая на простиравшуюся перед ними унылую однообразную равнину, покрытую высокой сухой травой. — О какой дороге вы говорите? Я что-то не вижу никакой дороги. Как вы определяете, куда ехать?

Женщина посмотрела на него, и в ее глазах промелькнула веселая искра.

— А скажите-ка, — спросила она, — у вас в море дороги были четко обозначены?

— Нет, конечно, — сконфуженно ответил Асдрубаль.

— Ну, так здесь то же самое. Пока надо двигаться в этом направлении, все время на юг. Мы пересечем каньо[23], затем реку и под конец еще один каньо, который, если я не ошибаюсь в расчетах и память мне не изменяет, должен быть семидесятым каньо. Оттуда — на северо-запад, искать переправу через Гуаритико, если в ней не слишком много воды, а переправившись через Гуаритико, возможно, повстречаем какого-нибудь бакеано[24], который сможет показать нам дорогу до имения.

Они посмотрели на Селесте с изумлением:

— Вы хотите сказать, что не знаете точно, как добраться до собственного имения?

— Просто оно самое маленькое. — Она развела руками, словно давая понять, что это не ее вина. — Я не была там уже несколько лет.

— Так когда же мы туда доберемся?

— Может, завтра. Может, послезавтра. Может, через четыре дня. Не все ли равно? У нас есть запас воды, пищи и бензина на две недели, вам не о чем беспокоиться. В здешних краях важно только, чтобы не полетела ось или мы не ухнули в каньо или в реку.

— А что такое каньо?

— Это как бы река, которая не течет, протоки, где после зимы остается вода, которая за лето постепенно высыхает. Они постоянно изменяются по величине, форме и даже направлению, и из-за этого пейзаж все время меняется, даже оставаясь тем же самым. — По-видимому, Селесте сочла разговор законченным и вскарабкалась на свое место за рулем, захлопнув дверцу. — Не беспокойтесь! — добавила она. — Я всю свою жизнь провела в льянос, больше тридцати раз сбивалась с пути, но пока жива и, думаю, проживу еще долго.

Почти тут же строения Брусуаля и все, что было у них за спиной, исчезло в густом облаке пыли, которое поднял пикап во время езды. На сухой равнине оно было вроде сигнального рожка, который извещал всю округу — невозможно представить, как далеко, — о приближении транспортного средства.

И тут началась сумасшедшая тряска-пляска. Утреннее солнце пекло немилосердно, и чем выше оно поднималось, тем нестерпимее становился зной, а после полудня он и вовсе достиг пятидесяти градусов. Воздух сгустился, в горле пересохло, и каждая пора тела, казалось, пульсировала, словно стремясь вытолкнуть из себя крохотную каплю густого соленого пота.

Асдрубаль и Себастьян, широко расставив ноги, сидели на груде ящиков, мешков и бидонов, которые казались одушевленными, поскольку то и дело подпрыгивали, будто норовя выскочить наружу — мол, к черту всю эту свистопляску! Молодым людям несладко пришлось, гораздо хуже, чем женщинам: солнце упрямо желало их испепелить, пыль забивалась прямо в ноздри, а тряска напоминала непрекращающуюся потасовку с оравой разгулявшихся невидимок, которые старались во что бы то ни стало сбросить их в море густой травы.

Два часа спустя они достигли берега первого каньо, и Селесте Баэс остановилась в тени кустов, из которых выпорхнули десятки красных ибисов и огромных цапель в черно-белом оперенье, метко прозванных солдатами: их бравый вид говорил сам за себя.

— Переждем здесь самую жару и поеди́м, — сказала Селесте. — Можете ополоснуться из ведер, только не заходите в воду. Текущие реки менее опасны, а вот каньо, когда начинают высыхать, кишмя кишат разными тварями, которые с каждым разом становятся все более агрессивными. Могут встретиться угри, тембладоры[25], пираньи, скаты, а то и анаконда. — Она указала на темное пятно, выделявшееся на противоположном берегу, в двухстах метрах ниже по течению. — А вон кайманы, которые у нас бывают двух видов: «якаре́» и «баба», — и любой из них может запросто откусить ногу.

Несколько минут спустя Асдрубаль, поливавший брата из ведра мутной теплой водой, которая мало освежала, но зато частично смывала с него толстый слой пыли, на мгновение прервал свое занятие и задумчиво проговорил:

— А не сваляли ли мы дурака? Не думаю, что это подходящее место для Айзы.

— А где оно, подходящее? — отозвался Себастьян. — Каракас, где какой-то тип попытался сделать из нее проститутку, или Сан-Карлос, где с нас не спускали глаз, словно мы того и гляди кого-нибудь обчистим? — Он в свою очередь взял ведро, зачерпнул воды и медленно вылил на голову брата, стараясь смыть кашеобразную массу, в которую превратилась пыль на его волосах. — Согласен, место неподходящее, но ведь у нас не было выбора. Полагаю, что раз кому-то удалось дожить здесь до старости, то и мы сможем продержаться какое-то время. Вряд ли это такое уж гиблое место.

~~~

Дом был большим и светлым, из древесины парагуатана[26] и даже каобы, которая в этих краях стоила не дороже самой сухой палки, с широкой галереей, опоясывавшей его со всех сторон. Он стоял на сваях, которые защищали его от змей и скорпионов и уберегали от опасности, когда спящая река вдруг просыпалась. Дом расположился почти на вершине холма, но держался на приличном расстоянии в несколько сотен метров от развесистых сейб и высоченных пальм мориче[27], притягивающих молнии, которые всегда были злейшим врагом сельских домов.

Краска облупилась, а дожди и солнце за столетие наложили свою печать на кровлю и стены, однако он сохранил гордую осанку самой крепкой и высокой постройки от Апуре до Меты.

— Это было знаменитое имение «Тигр»[28], которое никто не мог объехать и за три дня, однако наследники в ходе раздела имущества его мало-помалу искромсали. В итоге нам достались дом, эти земли и скот, и, поскольку имя стало ему «велико», мой отец переименовал его в «Кунагуаро»[29]: здесь водятся такие кошки, немного крупнее дикой.

Селесте Баэс этот дом был хорошо знаком, потому что она провела в нем самые замечательные дни своего детства, а спустя несколько лет — долгие месяцы беременности, пока не родила в задней комнате. Она так и не узнала, какого пола был ребенок: его тут же унесли спокойные воды реки, потому что дон Леонидас Баэс не желал иметь в своей семье сына батрака.

Сидя в кресле-качалке на галерее в ожидании заката, о котором она сохранила столько воспоминаний, и слушая шум, производимый у нее за спиной Пердомо Вглубьморя: те двигали мебель, подметали помещения и обустраивали свой будущий очаг, — она с тоской переносилась в то время, когда долгими часами сидела на этом самом месте, поглаживая живот и замечая, как толкается ребенок. Ей хотелось взобраться на коня и галопом умчаться подальше, чтобы найти надежное место и родить там ребенка. С тех самых пор тяжким камнем давило ей на сердце сознание собственной трусости, ведь невинное существо не заслуживало такого трагического конца. В глубине ее души всегда жила уверенность: сохрани она ребенка — и последующие годы не оказались бы столь бесплодными, пустыми и лишенными смысла.

Вот вырос бы он сейчас Факундо Баэсом, было бы на кого переложить груз — ежедневно воевать с пеонами и лошадьми; было бы с кем разделить усилия и тяготы, кому подарить столько неистраченной любви.

Парень, без всякого сомнения, вымахал бы богатырем, вроде Асдрубаля, с его черными кудрями, мощным торсом и квадратной челюстью. У нее прямо сердце забилось, когда он стянул с себя рубашку на берегу каньо, чтобы брат полил на него водой из ведра. И Селесте недоумевала: если она так затрепетала, увидев полуобнаженным такого красивого мужчину, отчего же она едва не лишилась чувств, когда поодаль, за кустами, ей открылась великолепная нагота его сестры?

Она тогда еще хотела отогнать от себя образ Асдрубаля, обошла сейбу — и вот тут-то и натолкнулась на мокрое тело Айзы Пердомо, которую мать окатывала водой на берегу. Вероятно, это было самое сильное впечатление, испытанное Селесте Баэс за все эти годы, начиная с того далекого дня, когда Факундо Каморра, наделенный невероятной потенцией, впервые пронзил ее тем, что она приняла за раскаленный прут для клеймения скота.

Ей ничего не оставалось, как замереть среди зарослей, выбирая, то ли вернуться назад и пожирать взглядом мощный торс Асдрубаля, то ли восхищенно любоваться красотой девушки. И тут она испугалась — когда на какое-то мгновение на нее напало необъяснимое искушение шагнуть вперед, протянуть руку и погладить эту безупречную кожу, эти круглые груди, эти мраморные бедра или этот черный мысок вьющихся колечками волос.

Это было всего лишь минутное наваждение, она быстро пришла в себя, но эта вспышка молнии лишила ее покоя на целый вечер (пришлось осушить бутылку рома, чтобы уснуть с легким сердцем) и продолжала преследовать ее весь следующий день. Было ей не по себе и сейчас, когда она наблюдала, как солнце склоняется к горизонту, и слушала этот глубокий, полный таинственных модуляций голос, который спрашивал братьев, в какой комнате они хотят спать.

Селесте Баэс никогда не испытывала влечения к женщинам. И что бы там злые языки ни говорили по поводу ее агрессивного поведения, манеры одеваться или резкости движений, никогда до этого знойного полдня в саванне ей не приходила в голову мысль дотронуться до женщины, ну разве только помочь во время родов. Поэтому сила электрического разряда, который пробежал у нее по спине, когда она нечаянно узрела наготу Айзы, ее ошеломила.

Что за сила обольщения исходила от этой поразительной девушки? Откуда бралась энергия, которую она излучала и которая, словно гигантский магнит, притягивала всеобщее внимание? Как могло случиться, что даже она, Селесте Баэс, явно подпала под действие такого мощного заряда?

Она застыла в кресле-качалке, наклонившись вперед, упершись локтями в колени, с сигаретой в одной руке и стаканом рома — в другой, и долгое время наблюдала за тем, как солнце скрывается за арагуанеями, которые росли на границе ее земель с западной стороны. Ей хотелось разобраться со своими сложными чувствами: за последние часы на душе столько всего накопилось, — и, стараясь быть честной, решить, чего она больше желает: чтобы Асдрубаль Пердомо прямо сейчас взял ее за руку и повел на конюшню, поставил на колени и проник в нее с такой же силой, как когда-то Факундо Каморра, или же лечь с Айзой Пердомо на огромную кровать — ту самую, где много лет назад она родила ребенка, обреченного на забвение, — и начать нежно ласкать ее, чтобы в конце концов погрузить лицо в бездонную пропасть, обрамленную колечками черных волос.

Она устыдилась собственных мыслей, а затем почувствовала злость и даже ненависть к девушке, которая нежданно-негаданно возникла в ее однообразном существовании, будоража и повергая ее в давно забытое состояние тоскливой тревоги, как вдруг услышала, как та спрашивает у матери, можно ли начинать мыть кухню, и поняла, что дело не в девушке и не в ее великолепной наготе, а в том, какими глазами она, Селесте Баэс, на нее смотрела, и в жажде обладания, которая охватывает любого человека, когда он видит перед собой что-то столь необыкновенно прекрасное.

Темнело, а для Селесте Баэс никакое зрелище на свете не могло сравниться с сумерками в саванне, когда солнце скрывалось за горизонтом, на земле все приобретало серый цвет, а в небе перемешивались голубой, белый и алый.

До ее слуха донеслись стук копыт и крик человека — и тут он показался: пригнувшись к шее нервной кобылы, гнал перед собой — с лассо в руке — табун лошадей, приближавшихся легким аллюром, с развевающимися гривами. Собака, крохотной молнией носившаяся вокруг, помогала хозяину удерживать животных всех вместе. Облако пыли, оставляемое ими позади, поднималось выше самых высоких пальм, а судя по нетерпеливому нервному ржанию, двум лошадям удалось-таки вырваться и скрыться в полумраке.

Однако всадник завел табун в загон из необструганных досок, позволил молчаливому индейцу его закрыть и, даже не слезая с лошади, напился воды и ускакал обратно, в сторону ночи, вдогонку за беглецами, сопровождаемый тенями, лаем и стуком копыт. В мирном покое равнины, который в такое время уже ничто и никто не мог потревожить, Селесте постепенно начала понимать — по тому, как тяжело дышала кобыла, по ржанию преследуемых, по окрикам человека, по ответному лаю собаки и по ударам лассо о седло, — что именно происходило в темноте; действие словно достигло кульминации — и тут из мрака вынырнула голова одной лошади, затем другой, показалось облако пыли и в завершение — босоногий всадник, которому даже не нужны были шпоры. Теперь, когда все животные наконец были собраны, он подъехал и остановил свою лошадь возле галереи, снял с головы широкополую шляпу, отер пот и почтительно поздоровался:

— Добрый вечер, хозяйка! Сто лет вас не видел.

— Добрый вечер, Акилес… И правда давно не виделись.

Мужчина взмахом руки указал на дом, в котором уже зажегся свет, раздавались голоса и происходило какое-то движение.

— Гости?

— Они останутся. А тебя я захвачу с собой в главное имение. Никанор ослеп, и мне необходимо, чтобы там в мое отсутствие оставался надежный человек.

Всадник несколько секунд размышлял, а затем обвел взглядом всё вокруг, словно стараясь охватить бескрайнее пространство:

— Я уже стар и привык к мысли, что меня похоронят здесь, под саманом[30], рядом с моей Наймой.

— Там тебя и похоронят, если уж тебе так нравится, но прежде поедешь со мной. Слезай с лошади и выпей глоток… Льяно исторгает из себя много пыли, и она упрямо норовит забиться в горло.

Старик подчинился, расседлал свою кобылу, которая самостоятельно направилась в конюшню, и, не спеша поднявшись по ступенькам, остановился — выпрямившись, все так же со шляпой в руке, — перед женщиной, которая до краев наполнила стакан ромом и протянула ему, указывая на табуретку.

— Сядь! — попросила она. — Тебе надо о многом мне рассказать… Как идут дела в хозяйстве?

— Ждем засуху, которая уже на подходе и обещает быть жестокой. — Акилес расположился поудобнее, не торопясь сделал глоток и с расстановкой добавил: — Приплод был удачным, и родилось несколько жеребят от Бесстрашного, которые могли бы стать чемпионами, но, к несчастью, нескольких увели прямо у меня из-под носа. — Он помолчал. — Я мог их вернуть, но не захотел подливать масла в огонь и обострять семейные распри.

— Кто это был?

— Ваш кузен, Кандидо Амадо[31].

— Любимец самуро[32] и грифов, — непроизвольно добавила Селесте Баэс, следуя семейной традиции: такова была обычная присказка при упоминании кого-то из семейства Амадо. — Из него получился такой же вор, как и его отец?

— Со всем моим уважением к великому сукиному сыну, каким был дон Кандидо, отпрыск оказался еще более хитрым и изворотливым. Старик, по крайней мере, не отпирался и, если тебе удавалось доказать, что его люди увели у тебя жеребенка, возвращал его с извинениями и бутылкой каньи[33], а Кандидито — лицемер и склочник почище базарной бабы, уж вы простите за сравнение.

— Придется с ним познакомиться.

— Он вам не понравится.

— Амадо никогда никому не нравились. Разве что моей бедной тете Эсмеральде, которой без разницы, что обезьяна арагуато, что Амадо.

— Любимец самуро и грифов… — Старик кивнул на дом: — Люди из льяно?

— С моря. Они никогда не видели ни коровы, ни лошади.

Акилес Анайя, занятый делом — он тщательно сворачивал сигарету из желтоватой бумаги, — на секунду остановился, подумал, затем провел языком по шву и все так же неспешно закрутил концы.

— Земля ваша, — изрек он наконец. — Скот тоже ваш, и не мне вам советовать, как вести дела.

— Они хорошие люди. Горят желанием работать и справиться с трудностями, и я надеюсь, что ты их научишь, если понадобится.

— Если прикажете.

— Я тебя об этом прошу. При желании всякий может научиться обращаться с коровами и лошадьми. А вот если его нет, никогда не научишься работать.

Уже наступила ночь, лица едва можно было разглядеть, и управляющий поискал спичку, зажег сигарету, а затем поднял стекло керосиновой лампы, висевшей у него над головой. Когда вспыхнул огонь, осветив часть веранды, взгляд старика наткнулся на человеческую фигуру, возникшую на пороге двери, и он смотрел на нее до тех пор, пока спичка, догорев, не обожгла ему пальцы. Он не затряс рукой, даже не вскрикнул, только очень медленно вновь опустился на табурет, прерывисто дыша, словно внезапно ему стало не хватать воздуха.

Селесте Баэс не надо было поворачиваться — она и так с первой секунды поняла, кто это.

— Подойди-ка сюда, Айза, — попросила она. — Я хочу познакомить тебя с моим управляющим, Акилесом Анайей…

— Добрый вечер!

— Добрый вечер! — только и проронил старик.

Девушка сделала несколько шагов, остановилась перед ними и пристроилась на перекладине ограждения так, что ее голая нога, колено и изгиб мраморного бедра невзначай оказались прямо перед Селесте, которая, сделав над собой усилие, немедленно отвела взгляд, уставившись в темноту.

— Селесте мне о вас рассказывала… — проговорила Айза; ее голос словно заполнил все пространство. — Она говорила, что вы научите меня ездить на лошади и доить корову.

Старик не ответил: не иначе как полностью обратился в зрение, — и все смотрел и смотрел на девушку, переводя взгляд с головы на ноги и обратно, с отрешенной настойчивостью человека, пытающегося удостовериться в том, что перед ним существо из плоти и крови, а не игра воображения.

— Эх-ма! — наконец воскликнул он.

— Как вы сказали?

— Я сказал «эх-ма», вы уж простите, но мне чертовски досадно, что я дожил до таких лет и только сейчас обнаружил, что на свете бывают такие женщины. — Он повернулся к Селесте Баэс: — Где вы ее взяли?

— Нашла на дороге.

— По той дороге должен был пройти я сорок лет назад! — сокрушенно воскликнул управляющий. — Как, говорите, вас зовут?

— Айза.

— Айза! — Акилес присвистнул. — Ну так послушайте, малышка: в здешних местах — льянос и сельве — я не раз сталкивался с тиграми, пумами, анакондами, змеями, дикими индейцами и угонщиками скота, но, клянусь своим тайтой[34], никогда не имел дела с чем-то таким, что хотя бы отдаленно казалось бы мне столь опасным, как вы.

Она улыбнулась, и ее улыбка словно оживила и приумножила сияние пляшущего пламени.

— Спасибо! — ответила она. — Ваш комплимент — то, как вы это сказали, — мне льстит, но ведь это в последний раз, правда?

В ее вопросе прозвучала такая ясная и искренняя мольба, что управляющий тут же ее уловил, заглянув ей в глаза.

— Правда, дочка. Так и будет, — пообещал он.

~~~

— Половину тех, кого не унесла вода во время последнего половодья, в ближайшие месяцы убьет жажда. А тех жеребят и телят, которых вскоре после рождения не съели тигры или прочие твари, угонят в Колумбию конокрады или на них поставят свое клеймо соседи… — Акилес помолчал, заканчивая скручивать очередную из своих желтоватых сигарет. — Мы еще можем радоваться, если убережем двоих из каждых десяти животных, которые рождаются в имении, поэтому оно никогда не принесет дохода. — Он взглянул прямо на Селесте Баэс, которая сидела на другом конце длинного, тяжелого стола из каобы. — Вероятно, было бы лучше сдаться и продать его кузену.

— Ни за что! — отрезала Селесте тоном, не допускающим возражений. — Даже если я всю свою жизнь буду терпеть убытки, никогда не соглашусь, чтобы один из любимцев самуро и грифов стал в этом доме хозяином. — Она с улыбкой поблагодарила Айзу, которая переменила ей тарелку, и твердо сказала: — Причетник всю жизнь только об этом и мечтал, но умер, так и не дождавшись, а этот слизняк, его сын, мечтает о том же: вбил себе в голову, что, поселившись в «Кунагуаро», в одночасье превратится в льянеро и настоящего мужика. Ни за что! — повторила она. — Скорее кому-нибудь подарю.

— Ну тогда он и дальше будет допекать нас своими выходками.

— А мне начхать, — отрезала Селесте. — Если однажды он меня окончательно достанет, я пришлю сюда дюжину своих парней, чтобы они силой вернули весь угнанный скот… да еще кое-какой прихватили. Стоит мне выпустить когти, как Кандидито напустит в штаны, поскольку в конечном счете в его жилах течет не кровь, а церковное вино, которое пил его отец, и святая водица, которой мыла задницу его полоумная мамаша. Что он из себя представляет?

— Похож на перезревшее манго: желтый, рыхлый, прилизанный и волосатый. У него потеют руки; когда говорит, брызжет слюной, и она все время остается в уголках губ.

Селесте Баэс широко открыла рот и, высунув язык, издала горловой звук, ясно выказывая свое отвращение, а затем повернулась к Асдрубалю и Себастьяну, которые сидели за столом справа, между ней и управляющим.

— Вы уже слышали! — сказала она. — Речь о вашем соседе, и он попытается вам навредить. Забудьте о том, что он мой кузен, и никогда не позволяйте ему переходить границы моих владений.

— Он это делает, стоит мне только зазеваться, — напомнил ей Акилес Анайя. — Иногда я думаю, что он считает это имение своим и уверен, что очень скоро «Кунагуаро» и «Моррокой»[35] опять объединятся, чтобы вновь превратиться в имение «Тигр». — Он зажег сигарету. — А он будет хозяином.

— Только через мой труп! — уверенно ответила Селесте, постучав пальцем по столу. — От деда я научилась одному трюку: когда ему пришлось делить наследство и он увидел, что у него нет другого выхода, как что-то выделить моей тетке Эсмеральде и ловкому пройдохе — ее мужу, он отдал им «Моррокой», четко оговорив условие: они не могут его продать — ни они, ни их дети, ни их внуки. И тем самым обрек причетника, уверенного в том, что, обрюхатив бедную дурочку, он нажил себе состояние, провести остаток жизни на земле, которую он ненавидел. — Она улыбнулась. — Я поступлю так же: тот, кто однажды унаследует «Кунагуаро», никогда не сможет его продать.

— Почему? — полюбопытствовала Аурелия, которая, как и ее дети, хранила молчание на протяжении всего обеда. — Какая разница, кто займет земли или дом, которые приносят вам одни убытки и огорчения?

Селесте Баэс смотрела на нее в течение нескольких мгновений, потом налила себе до краев стакан рома, подождала, когда Айза вернется с кухни и сядет рядом с матерью, и тогда ответила:

— Вам, наверно, этого не понять, только мы, Баэсы, живем в льянос с незапамятных времен. Встречались среди Баэсов как хорошие люди, так и плохие: всё, как в любом большом семействе, — однако мужчины всегда были решительны, а женщины отважны. — Она с жадностью — как, по-видимому, было ей свойственно — сделала глоток. — Но мои дед с бабкой уже в весьма зрелом возрасте совершили ошибку, родив дочь, которая, к несчастью, оказалась умственно отсталой. Это не очень заметно, тем не менее она никогда не была смышленой и по своему развитию так и осталась на уровне одиннадцатилетней девочки. Ее единственным утешением стали святые, а убежищем — церковь. Этим воспользовался один причетник, который обрюхатил ее в исповедальне с одной-единственной целью — войти в семью Баэсов. Это и был Кандидо Амадо, а плод исповедальни — его сын, Кандидито.

— Ну, а ваша тетя? — поинтересовалась Аурелия. — Она-то чем виновата?

— Моя тетя всегда довольствовалась комнатой, в которой полным-полно святых, большего ей и не надо. Бедняжка — все равно что предмет мебели, и в этом доме с ней обращались бы ничуть не лучше, чем до сих пор. — Селесте широким жестом обвела вокруг. — Этот дом полон историй и воспоминаний. Здесь родился мой дед Абигайль, который с тремя пулями в теле скакал галопом целую ночь, пока не застыл в седле, и даже мертвого его не сбросил конь.

— Он был одноглазый?

Селесте Баэс быстро повернулась к Айзе Пердомо и удивленно спросила:

— Откуда ты знаешь?

Стало очень тихо. Все напряженно молчали, братья и мать с упреком смотрели на Айзу, а она, по-видимому, осознала свой промах, потому что покраснела, опустила голову, а рука, в которой она держала нож, слегка задрожала, прежде чем она положила ее на стол.

И Акилес Анайя, и хозяйка дома поняли, что что-то происходит. Они буравили взглядом Асдрубаля, Себастьяна и Аурелию, и наконец Селесте вновь спросила:

— Откуда ты знаешь?

Девушка ничего не ответила. Продолжая сидеть с опущенной головой, она несколько мгновений вертела в руках нож и затем подняла глаза на мать, ища помощи. Та смотрела на нее серьезно, и лицо девушки приобрело беспомощное выражение.

— Я сожалею, — сказала она. — У меня это нечаянно вырвалось.

Аурелия понимающе наклонила голову и ласково погладила ее по плечу:

— Знаю, дочка. Не волнуйся. — Она помолчала и, сделав над собой невероятное усилие, добавила: — Ответь на вопрос.

Но Айза закусила губу и подняла лицо к братьям. Казалось, она вот-вот расплачется, и ее мольба была адресована главным образом Себастьяну.

— Не сердись! — попросила она. — Я вовсе не хотела ничего усложнять.

— Хорошо, малышка! Хорошо, — последовал дружелюбный ответ. — В конце концов, рано или поздно об этом бы узнали.

— Но что же все-таки происходит? — нетерпеливо спросила Селесте Баэс, заметно нервничая. — К чему все эти секреты? И как ты могла узнать, что мой дед был одноглазым, если, с тех пор как ему выбили глаз, он ни разу не позволил себя сфотографировать, и даже я об этом забыла?

Айза помедлила еще несколько секунд. Она посмотрела на Селесте, посмотрела на старика управляющего, который не проронил ни слова, только наблюдал за всеми, и наконец несмело начала:

— В первую ночь, которую мы провели в доме, меня навестил всадник. Он сидел на черном коне и был одет в белую рубашку, застегнутую до воротника и с пятнами крови в трех местах. Он долго стоял за окном, глядя на меня своим единственным — левым — глазом. Затем кое-что сказал и ускакал.

— Что он сказал?

Младшая Пердомо Вглубьморя покраснела, вновь опустила голову и почти шепотом добавила:

— «Ты могла бы стать достойной матерью Баэсов, но последнего Баэса, достойного носить это имя, сожрали кайманы этой реки».

С воем — словно животное, которому вспороли брюхо ледяным ножом, — Селесте согнулась пополам и, упав со стула, начала кататься по полу и бить ногами куда попало, будто в припадке эпилепсии.

На нее навалились Себастьян и Асдрубаль, стараясь успокоить, заставили выпить полный стакан воды. Аурелия обняла Селесте и гладила до тех пор, пока та не прекратила трястись.

Когда женщина кончила икать и шмыгать носом, она пристально посмотрела на Айзу и отрывисто проговорила:

— Так это был мальчик. Это был мальчик, и мне пришлось ждать столько лет, чтобы об этом узнать. Мой сын! — вновь всхлипнула она. — Это моего сына съели кайманы. — Она замолчала, вытерла нос тыльной стороной ладони и, не сводя с девушки взгляда, с вызовом спросила: — Кто ты такая? Кто ты такая, что ни с того ни сего являешься и все изменяешь? — Она тряхнула головой, словно безуспешно пытаясь привести мысли в порядок. — С тех пор как я тебя узнала, я постоянно пребываю в смятении. Кто ты такая, скажи? Почему ты усмиряешь лошадей? Почему сводишь с ума людей? Почему с тобой разговаривают мертвые? — Она умоляюще посмотрела на Аурелию и настойчиво спросила: — Почему?

Та с выражением глубокого смирения ответила:

— Она наделена Даром.

— Даром?

— Способностью, которую она сама не может контролировать. Ей подчиняются животные, и с ней разговаривают мертвые. Иногда она лечит больных и предчувствует несчастья.

— Она ворожея?

Все повернулись к Акилесу Анайе. Это он задал вопрос, и вид у него был невозмутимый, словно все происходящее было вполне в порядке вещей.

— Ворожея? — с досадой повторила Аурелия.

— Та, что вроде знахарей и колдунов, которые наводят порчу на животное или христианина, едва взглянув на него. — Старик кивнул в сторону горизонта: — Вон там, в сельве Ориноко, живет Камахай-Минаре́, богиня, которая заставляет мужчин убивать друг друга за свою любовь. — Он помолчал и кинул окурок сигареты на дно чашки, в которой раньше был кофе. — Здесь, в льянос, у нее полно приверженцев. Особенно среди бакеано и индейцев.

— Моя сестра не имеет никакого отношения ни к колдунам, ни к колдовству, — сухо перебил Акилеса хмурый Себастьян. — Просто она улавливает то, что другим недоступно. — Он повернулся к Селесте и, судя по всему, хотел увести разговор в сторону. — Меня удивляет, что ее слова произвели на вас такое впечатление, — сказал он. — Неужели в них есть какой-то смысл?

Та уже успела оправиться от потрясения, вернувшись к столу, чтобы подкрепиться доброй порцией рома, хотя у нее все еще тряслись руки, и ответила, не глядя на молодого человека, поскольку взгляд ее по-прежнему был прикован к Айзе:

— Да. Конечно есть, но я предпочитаю об этом не говорить. — Женщина вновь наполнила стакан. — Что еще тебе известно об этом доме? — допытывалась она.

Айзе был не по душе вопрос. Вначале она было хотела промолчать, однако затем обвела взглядом вокруг, словно видя впервые эти стены и потолок или же пытаясь прочесть некое послание, которое только она могла расшифровать.

— Он очень старый, и в нем родилось много людей, — сказала она. — Но он еще жив, потому что здесь никто никогда не умирал.

— Это не так, — возразила Селесте Баэс и ткнула пальцем в Акилеса Анайю: — Здесь умерла его жена.

Девушка замолчала и опять воззрилась на стены, словно сама удивлялась своей ошибке, но тут старик управляющий, который вновь принялся скручивать очередную сигарету, произнес, не поднимая головы:

— Простите, хозяйка, но это не совсем так, как вы сказали. Найма была здесь все время, пока болела, но однажды она вышла погулять, и, вернувшись, я обнаружил ее спящей вечным сном вон там, под саманом, который она так любила. — Он все так же невозмутимо зажег сигарету. — Я просидел над ней всю ночь, там я ее похоронил, и там, как вам известно, хочу быть похороненным… — Он махнул рукой в сторону Айзы: — Насколько я помню, она права: в этом доме пока никто еще не умирал.

Наступила тишина; слышно было только, как фыркают лошади, оставленные возле галереи, да квохчет курица, выискивая червяков. Когда наконец Селесте Баэс решила заговорить, ее тон был подчеркнуто враждебным.

— Скажи-ка… — допытывалась она. — Ты никогда не ошибаешься?

Айза пристально посмотрела ей прямо в глаза и с безграничным спокойствием ответила:

— Я всегда была бы рада ошибиться. Так было бы легче для всех.

— Я не хотела тебя обидеть.

— Вы меня не обижаете. Я привыкла.

Селесте собиралась что-то сказать — возможно, извиниться, — но Аурелия прервала ее жестом:

— Не беспокойтесь! Естественно, что такие вещи вызывают беспокойство и удивление. — Она с явным усилием попыталась улыбнуться. — Это происходит даже со мной, а ведь я знаю ее с рождения. Большинству людей кажется странным, что ее саму не радуют эти способности, но дело в том, что они оказываются неуправляемыми и от них почти никогда нет никакого проку.

— Вы консультировались с каким-нибудь специалистом?

— Специалистом какого рода? Моя дочь не больна.

— Да, знаю, — согласилась Селесте Баэс. — Она не больна, но есть люди, которые занимаются подобными явлениями: парапсихологи, психиатры, социологи… да мало ли!

— На Лансароте, что там говорить, не было даже зубного врача, — заметил Асдрубаль Пердомо, впервые вмешавшись в разговор. — А врач был старый коновал, опаснее самой болезни. У Айзы никогда не было даже простуды. Просто ее наделили Даром, и это уже не исправишь. Родись она косоглазой, горбатой или хромой, оказалась бы одной из многих женщин, обладавших Даром на протяжении истории острова. — Он с досадой прищелкнул языком. — Но плохо то, что он добавился ко всему остальному, а это уже выходит за всякие рамки.

— Это не ее вина.

Он повернулся к матери, которая это сказала.

— Да знаю я! — воскликнул он. — Мы все время твердим, что она не виновата, и я первый с этим соглашусь, но мне бы хотелось, чтобы однажды кто-нибудь объяснил, кто же, черт возьми, отвечает за то, что такие вещи происходят. Я горжусь тем, что моя сестра так красива. И что она такая статная. И что у нее такая прекрасная фигура. И что она такая нежная и невинная. И что она приносит облегчение страждущим. И что животные с ней становятся ручными. И даже — если уж на то пошло — что некоторые покойники ищут у нее утешения. Я горжусь, — повторил он. — Но дело в том, что все это вместе в итоге портит мне жизнь. И тебе, и ей, и Себастьяну… да кому угодно!

— И мне.

Асдрубаль повернулся к Селесте Баэс, от которой исходило это короткое заявление:

— И вам, сеньора, конечно, и я об этом сожалею.

— Думаю, будет лучше, если вы отвезете нас обратно в Сан-Карлос, — предложила Аурелия. — Вы были с нами очень добры, и мы не хотим усложнять вам жизнь.

— Нет! Ни за что, — запротестовала Селесте. — То, что ее слова произвели на меня впечатление, не имеет значения. На меня нашло, вот и всё. Иногда нам требуется встряска, потому что наша жизнь становится монотонной. — Она задумчиво погладила стакан, но не стала пить, а опять посмотрела на просвет и продолжила, словно в действительности говорила скорее для себя, чем для присутствующих: — Уже несколько лет я занимаюсь только разведением лошадей и управлением хозяйством, не думая о будущем и — что еще хуже — даже о прошлом. — Женщина помолчала, но никто не проронил ни слова: все замерли в ожидании, понимая, что Селесте Баэс пытается оправдаться или извиниться за недавний инцидент, из-за которого ей наверняка было стыдно. — Я была совсем молодой… — Она повернулась и взглянула прямо на Айзу: — Я, наверно, была в твоем возрасте, когда родила ребенка, на которого мне не позволили даже взглянуть, потому что он был пятном на добром имени Баэсов. — Селесте усмехнулась. — Имени, которое мой отец истрепал в сотнях борделей, а моя тетка Эсмеральда — по исповедальням и ризницам. Поэтому я никогда не хотела сюда возвращаться. Я боялась встретиться с воспоминаниями. — Она перевела взгляд на Аурелию и ее сыновей. — Однако, когда я встретила вас, страх исчез, и я даже почувствовала необходимость вернуться — как знала, что случится что-то необычное. Возможно, это и больно, но все же лучше, чем прозябать и дальше. — Женщина встала, и выражение ее лица вдруг стало умиротворенным. — Останьтесь! — попросила она. — Останьтесь, потому что я уверена, что здесь вы обретете покой, в котором нуждаетесь.

Селесте направилась к двери; глядя на нее, невозможно было понять, какое количество алкоголя она выпила, разве что глаза блестели больше, чем обычно, и уже в дверях она сказала:

— Я прошу у вас прощения. Вот, выговорилась за много лет. — На ее лице мелькнула обычная полуулыбка. — Такое больше не повторится.

Она быстро сбежала по деревянным ступеням, и до всех собравшихся донеслись ее голос: она подбадривала коня — и звук копыт, удаляющихся галопом по высохшей равнине.

В течение нескольких минут никто не двигался с места. Всех ошеломил неожиданный и сбивчивый монолог: это было совсем не похоже на женщину, успевшую продемонстрировать сильный характер и несгибаемую волю. Наконец Акилес Анайя протянул руку за кофейником и сказал:

— Клянусь своим тайтой, она в жизни так не поступала. Она всегда была льянеро и не любила чесать языком. Но вообще-то я ее понимаю. От природы она женщина мягкая, но выросла в такой обстановке, где самое главное достоинство — быть настоящим мужиком. Это все равно как если бы скрестили кобылу с быком. Мне что-то не приходилось видеть жеребенка с рогами.

~~~

Селесте Баэс оказалась права, и в льяно Пердомо на какое-то время обрели покой, который был им необходим, ведь с той самой ночи праздника Святого Иоанна, когда Асдрубаль нанес роковой удар в сердце одному из обидчиков своей сестры, у них не было ни минуты передышки.

Равнина — а в ее бескрайних пределах это место, суровое и в то же время тихое, красивое и пустынное, — предоставила семье и особенно Айзе, самой восприимчивой из всех Пердомо, идеальное пространство и неспешное течение времени — необходимые условия для того, чтобы осмыслить перемены, которые произошли в ее теле и сознании, превратив ее из сумасбродной и дерзкой девчонки в зрелую и уравновешенную женщину.

Здесь не было навязчивых мужчин — только ее братья, старый управляющий, сердечный и радушный, да двое безучастных ко всему индейцев. Они жили со своими семьями неподалеку и, как могли, выполняли работу пеонов в полузаброшенном имении, где не соглашались работать настоящие льянеро, поскольку их нечем было сюда завлечь.

В «Кунагуаро» не было одичавших животных, за которыми надо было гоняться по равнине до тех пор, пока ловко накинутый аркан в два счета не сваливал их на землю и раскаленное железо не оставляло на шкуре клеймо нового хозяина. Здесь уже не проводили увлекательных родео с целью укротить самых строптивых жеребят, превратив их в послушных животных для верховой езды, которым впоследствии предстояло носиться по саванне или проявить себя на лучших ипподромах континента. Здесь не устраивали охоту на каймана, тигра, пуму или анаконду. Здесь не было ни рома, ни песен у костра после долгого рабочего дня на пастбище или в мелколесье, а главное, здесь не осталось женщин, если не считать двух увядших индианок с обвисшими до пояса грудями и детишками на руках.

Нет. В «Кунагуаро» не было мужчин, которые могли бы причинить Айзе беспокойство. Она больше не чувствовала, что за ней постоянно подглядывают, преследуют, травят, стараются подольститься или ущипнуть, свистят вслед и даже лапают, и это было такое приятное, ничем не передаваемое ощущение, что как только первые лучи зари освещали угол Земли в том месте, где, как говорили, протекала великая Ориноко, Айза отправлялась бродить вдоль реки, по мелколесью или саванне, невзирая на предупреждения Акилеса Анайи, который стращал ее разными тварями, водившимися в льяно в превеликом множестве. Но Айза-то знала — с тех пор, когда еще была метр ростом, — что нет на свете такой твари, которой ей следовало бояться.

Она переходила вброд протоки, вода была ей по щиколотку, и ни разу скат, кайман или тембладор не причинили ей беспокойства. Она прогуливалась среди стай цапель, «солдат» и красных ибисов — и они не взлетали. И даже пугливые чигуире[36], которые чуть что пускались наутек, при ее появлении сохраняли невозмутимость, словно инстинкт подсказывал им, что этого человеческого существа незачем бояться.

Акилес Анайя часто наблюдал за ней, сидя верхом на лошади, с неизменной желтоватой сигаретой в зубах. Он пытался отыскать в памяти какую-нибудь историю (много всяких ходило по саванне и сельве), в которой бы упоминалось существо, чем-то похожее на эту островитянку, прибывшую с другого конца света, никогда не видевшую ни коровы, ни лошади, оленя, пумы, ягуара, анаконды или любого другого обитателя каньо, болот и рек, но, похоже, без всякого усилия подчинившую себе их волю.

Иногда старик заставал ее рано утром сидящей под старым парангуатаном, который рос в излучине Ориноко, или внимательно наблюдающей жизнь реки или замечал ее вдали, когда она бродила среди скота не то что одичавшего — совершенно дикого, и ему казалось невероятным, как это она подходит погладить телят и при этом бык не рвется ее забодать и даже корова не мычит возмущенно.

И тогда в его голове вновь и вновь начинал вертеться странный вопрос, который задала Селесте Баэс:

— Кто ты такая, скажи? Кто ты такая?

И можно было подумать, что Айза, как и старик управляющий, искала ответ на тот же вопрос, словно предчувствуя, что время пребывания в саванне — это передышка, предоставленная ей с тем, чтобы она могла разобраться в себе самой и выяснить, желает ли она навсегда остаться здесь, в добровольном заточении, где тюремными решетками служат расстояния.

Или, может, Айза просила будущее вернуть их в прошлое — в те времена, когда ее братья, не испытывая неловкости, барахтались вместе с нею в песке, катали, посадив себе на закорки, и не боялись без стука зайти к ней в комнату.

Какая ей польза от Дара, если он не помог остановить ее взросление? Что толку в ее дружбе с покойниками, если они неспособны подсказать ей, как навсегда остаться в раю детства, когда она могла часами сидеть у отца на коленях? Какой ей прок в том, что ее не трогают твари льянос, если ее не хочет пощадить время?

Мир взрослых — тревожный мир, где правит секс, — ее пугал. Этот страх проснулся в ней в одно жаркое утро, когда, расчесывая волосы перед зеркалом своей матери, она почувствовала, что неотвратимо превращается в женщину, способную пробуждать все самое хорошее и самое дурное, что есть в мужчинах.

Именно в те, уже ставшие далекими дни она осознала, что ее тело существует независимо от ее сознания, как нечто большее, чем совокупность кожи, мышц и костей, которые служат для того, чтобы бегать, плавать или играть, и что это целое взбунтовалось и начинает обретать свою собственную сущность.

Как незнакомое чудище, явившееся из тридевятых земель, Айза-женщина стала быстро завладевать Айзой-девочкой, и она завладела ее телом намного раньше, чем сознанием, отсюда и это чувство ужаса, которое все еще жило в девочке.

Потом события навалились одно на другое, и стало ясно, что все беды проистекают по одной причине: роскошного тела и душевного смятения, — и до того момента, как у нее появилась возможность гулять по равнине, где ее видели только звери и птицы, у нее не было ни минуты покоя, чтобы осознать, что она стала женщиной не только внешне.

— Но это грустно, — говорила она матери.

— Почему? Я испытала гордость в тот день, когда поняла, что ощущаю себя женщиной и веду себя как женщина.

— Возможно, у тебя не было такого детства, как у меня, и ты не страдала оттого, что тебе надо с ним проститься.

Аурелия благодарно улыбнулась:

— Мне приятно узнать, что при том немногом, чем мы владели, мы смогли подарить тебе счастливое детство.

Они сидели под старым парагуатаном у излучины реки: Аурелия приходила сюда к дочери, когда та вставала — она слышала — очень рано и исчезала, не позавтракав. Им нравилось сидеть и наблюдать, как кайманы и черепахи моррокой всплывали на поверхность с первыми лучами солнца, рыбы выпрыгивали из воды, спасаясь от преследований пираний, а неисчислимое множество птиц (их названия они никогда не смогли бы запомнить) клевали что-то на берегу, ныряли в глубокие воды или пели и стрекотали в траве и прибрежных зарослях.

— Конечно, я была очень счастлива… — призналась девушка. — В то время Дар меня не пугал, было даже увлекательно знать, когда рыба подойдет к берегу, или поговорить с дедушкой.

— Он уже больше к тебе не приходит?

— Реже, чем раньше. Здесь непривычная для него обстановка, и он жалуется, что сбивается с пути и его смущают все эти коровы и лошади. — Она улыбнулась. — Он так и остался чудаковатым.

— А папа? — Аурелия впервые отважилась напрямую спросить об Абелае Пердомо, и чувствовалось, что ей неловко. — Ты так его и не видела?

Айза без слов покачала головой, не сводя взгляда с гигантского муравья, который быстро продвигался вверх по ее штанине, и мать, натолкнувшись на столь упорное молчание, проявила настойчивость:

— Мне так хотелось бы что-нибудь о нем узнать!

— Я ничего не могу поделать. Они приходят сами. Я никогда их не зову.

— Ты пробовала?

— Нет. И не хочу. — Она посмотрела на нее в упор: — Пойми же! Дело не в папе. Мне тоже хотелось бы знать, что он понимает, как нам его не хватает. Но если я начну действовать сама, то зайду слишком далеко в мир, из которого уже никогда не сумею выбраться.

Аурелия ласково погладила ее по руке:

— Знаю, дочка. Я и не хочу тебя об этом просить. Единственное, на что я рассчитываю, — это если однажды ты что-то узнаешь, ты мне расскажешь. — Аурелия замолчала, а потом добавила, подчеркивая каждое слово: — Что бы это ни было.

Айза не желала продолжать разговор на эту тему, поскольку было трудно и мучительно объяснять матери, что человек, которого она так любила и рядом с которым столько лет чувствовала себя как за каменной стеной, возможно, сейчас блуждает во мраке, потерянный и испуганный, как это происходило с большинством наведывавшихся к ней покойников.

Айзе, как никому другому, было хорошо известно, сколько всего пришлось вынести матери в последнее время и сколько еще предстояло вынести в будущем. И ей казалось, что слишком жестоко делиться с ней уверенностью, что ни один мертвец не находит себе покоя, после того как оставляет людей, которых любит.

Из долгих разговоров, которые Айза вела на рассвете с дедушкой Езекиелем, Флоридой или многими другими, являвшимися за утешением, которое она едва ли могла им дать, девушка постепенно пришла к выводу, что мертвые не желают успокаиваться, пока снова не почувствуют себя в компании тех, кого больше всего любили при жизни, и никогда не отваживаются в одиночку начать длинное путешествие в небытие.

— Ты думаешь, что я сумасшедшая?

— Быть непохожей на других совсем не значит быть сумасшедшей, если только ты сама не вобьешь эту мысль себе в голову. Если тебе кажется естественным разговаривать с мертвыми или усмирять животных, продолжай это делать и больше об этом не думай.

Однако не думать об этом не получалось, особенно с тех пор, как через москитную сетку, закрывавшую окно, за ней частенько наблюдали одноглазый Абигайль Баэс, упорно не соглашавшийся слезть с коня, словно прямо на нем он и отправился на тот свет, или молоденькая индианка с круглыми испуганными глазами, которая лишь неделю спустя призналась ей, что она Найма и что в могилу под саманом ее свел туберкулез после двух лет замужества за Акилесом Анайей.

Айза решила ничего не говорить старику управляющему. Ей не хотелось расстраивать этого льянеро с чистым и спокойным взглядом, готового к своему последнему галопу. Дело в том, что женщина, память о которой он хранил с такой любовью, ставила ему в вину то, что он увез ее из далекой сельвы на реке Рорайме в «цивилизацию», где ее тело оказалось беззащитно перед болезнями.

— Он не захотел остаться там с моей семьей, — рассказывала она Айзе. — Он не любил меня достаточно сильно, чтобы разделить мой мир. А я действительно его любила и последовала за ним, и вот теперь я мертва. Я уже столько времени мертва, а все жду его!

Прогуливаясь неподалеку от могилы в дневное время, Айза спрашивала себя, действительно ли жена управляющего была индианкой и болела туберкулезом или это была всего лишь одна из нелепых фантазий, заполнявших ее сны и ум. Однако в глубине души она знала, что точно так же как Абигайль Баэс был таким, каким она его описала: одноглазым и в белом лики-лики[37], запачканном кровью, — так и Найма тоже некогда обитала в этом доме, садилась на галерее, смотрела на пустынную саванну и прислушивалась к тому, как туберкулез пожирает ее легкие.

Какой ужас, должно быть, испытывала бедная полудикая девушка, появившаяся на свет в дремучих лесах и оказавшаяся один на один — так далеко от своего мира — с одной из тех болезней, которые продолжали делать свое черное дело и безжалостно косили людей ее расы!

Иногда Айза приближалась к постройкам, в которых ютились индейцы в окружении свиней, собак и кур, и безуспешно пыталась подружиться с женщинами. Они еще не достигли тридцатилетнего возраста, а уже были старухами с обвисшими грудями, увядшей кожей, и по их глазам было видно, что они не ждут от жизни ничего, кроме смерти.

От свирепых племен, некогда господствовавших в саванне, постепенно под напором белого человека остались лишь небольшие группы индейцев, прятавшиеся в самой чаще дремучего леса; рядом пасся одичавший скот (чтобы всегда была возможность прокормиться, изловив корову). Некоторые индейцы окончательно сложили оружие, сведя свое существование к полурабству, и теперь зависели от каприза или доброй воли своих хозяев.

В прежние времена они были неоспоримыми хозяевами бескрайних равнин, протянувшихся от склонов горного хребта до берегов Ориноко. Землевладельцы, желая расширить свои владения, истребляли индейцев с их же оружием в руках или подсовывая им отравленную водку и зараженную одежду — это была самая отчаянная жестокость, на какую только способен человек.

Обо всем этом Айзе рассказал старик Акилес.

— Не могу в это поверить. — Девушка была потрясена.

— Не верь, если не хочешь, — невозмутимо ответил старый управляющий. — Однако тридцать лет назад куиба́ еще вызывали страх и восхищение, и их можно было встретить повсюду — надменных, свободных и гордых. — Он кивнул в сторону жилища индейцев: — Это еще самое лучшее из того, что осталось.

— Почему?

— Что почему?

— Почему непременно надо их уничтожить? Здесь всем хватит места. Я никогда не видела такой пустынной земли. Неужели бы не поместилось на ней какое-то количество индейцев?

— Да, конечно, — согласился управляющий. — Это один из самых необитаемых краев на свете, но как раз поэтому он оказывается неуправляемым. Он живет по собственным законам — по Закону Льяно, который не похож ни на какой другой, потому что другого такого места не существует.

И он не защищает индейцев?

— Индейцев? — язвительно засмеялся старик. — Нет, конечно! Возможно, он оговаривает, кому принадлежит каждый теленок, родившийся на свободе в полудиких стадах, которые еще ни разу не сосчитал ни один белый человек, а вот насчет индейцев — молчок, просто-напросто потому, что индейцев для закона не существует.

— Кто создал этот закон?

— Землевладельцы. Хозяева земельных наделов размером с некоторые европейские страны. Этот закон придумали, чтобы у них была возможность договориться друг с другом, не затевая тяжбы, в случае, если какое-то стадо пасется на землях соседа или возникают проблемы границ, но не для того, чтобы учитывать права настоящих владельцев этих земель — индейцев.

— И правительство ничего не предпринимает?

Вновь скептическая улыбка.

— Никогда не видел, чтобы хоть один индеец заседал в Конгрессе.

— И никто их не защищает? Никто не представляет их интересы?

— Был однажды такой человек — Ромуло. Его прозвали Рыжий Ромуло за слишком светлые волосы, хотя он и был чистокровным льянеро. Он изучал медицину в Европе и по возвращении поднял голос в защиту тех, кого считал такими же венесуэльцами, как и сам Боливар. Однако Гомесу[38] не нравилось, когда кто-то высказывал свое мнение по какому бы то ни было поводу, и он приказал его схватить. Землевладельцы выделили для этого дела лошадей, и это было еще то зрелище: больше тысячи всадников гонялись за одним-единственным человеком по всей саванне. За голову Рыжего Ромуло посулили пятьдесят золотых морокот[39] — больше, чем мог заработать пеон, проживи он хоть шесть жизней. Бог мой, вот это была охота! У Ромуло было трое коней — трое гнедых, красновато-рыжих, все трое от одного жеребца, — и он во время галопа перескакивал с одного на другого, не позволяя, чтобы какой-то из них устал. Кто мог мечтать о том, чтобы его схватить? Он всегда исчезал из виду на горизонте и, как только дело принимало серьезный оборот, искал убежища в Колумбии.

— И что с ним случилось?

— Однажды к нему приехал повидаться его отец. Он сказал: «Здравствуй, Ромуло, я горжусь тобой» — и без лишних слов вытащил револьвер и выстрелил в него два раза.

— Его собственный отец?

— Он самый.

— Почему?

— Потому что Хуан Висенте Гомес вызвал его и сказал: «Или ты принесешь мне голову своего сына, или я пришлю тебе головы четырех его братьев. Четырех за одного, выбирай». — Акилес Анайя сплюнул как можно дальше. — А всем было известно, что старый тиран выполнял обещания.

— И что же было с отцом?

— Он сунул голову Ромуло в мешок, отнес ее диктатору и на следующий день из того же револьвера разнес себе череп.

— Ужасная история!

— Это льяно! Больше никто не заговаривал о защите индейцев. По крайней мере, пока Гомес был жив.

С того дня Айзу больше не удивляло, что индейцы дичились ее всякий раз, когда она пыталась им в чем-нибудь помочь или приласкать кого-нибудь из малышей.

Для них любой белый человек, за исключением разве что Акилеса Анайи, который когда-то был мужем девушки-индианки, был потенциальным врагом. Кроме того, никто не мог гарантировать, что в итоге белый не заразит индейцев одной из четырех болезней, против которых у них не было иммунитета: туберкулезом, сифилисом, гриппом или корью.

— Как же бороться с болезнями? — однажды Айза спросила Селесте.

— Нет способа, — уверенно ответила та. — Надо подвергнуть их массовым прививкам, но мы причинили им столько вреда, что они уверены, будто мы желаем только одного — сжить их со света. Сомневаюсь, что когда-нибудь мы сумеем вернуть себе их доверие.

Несколько дней спустя Селесте Баэс уехала в главное имение, пообещав вернуться до начала дождей с запасом провизии на долгую зиму. Поэтому Айза не смогла продолжить разговоры о туземцах, так как Акилес Анайя старался от этого уклониться — возможно, из опасения, что ему придется признаться в том, что его собственная жена была из их числа.

~~~

Практически с первого вечера, когда старик управляющий, похоже, догадался, что за люди были Пердомо Вглубьморя, он без возражений взял на себя роль наставника островитян, ведь им нелегко было освоиться в первобытном мире саванны, где природа, климат, обитатели, обычаи и даже часть слов были совсем не похожи на то, к чему они привыкли с рождения. Естественно, в первую очередь льянеро обратил их внимание на лошадей, поскольку вокруг них вращался весь смысл ненадежного существования имения «Кунагуаро».

Для Акилеса Анайи (и это роднило его с хозяйкой) лошади были самыми благородными и красивыми животными, которыми Создатель населил землю; они почти во всем превосходили человека. Он знал повадки и особенности каждого из тех грациозных животных, что обитали — прирученные или полудикие, смирные или норовистые — на территории поместья, вплоть до самой дальней его границы, и даже большинства тех, которые стоили того, чтобы их знать, на всем пространстве равнин Апуре.

— У Кандидо Амадо есть кобыла от Торпедеро и Караде-анхель, которая с хорошим тренером и приличным наездником выиграла бы «Гранд-насиональ», обставив прочих на шесть корпусов, — говорил старик. — Только этот недоумок так и не понял, что за лошадь ходит под ним, и только и умеет, что вонзать ей в бока шпоры.

Для большинства льянеро, которые ездили верхом босыми, цепляясь за стремена пальцами ног, тот, кто пользовался шпорами и колол ими животное, проявлял не жестокость, ведь вся их жизнь в общем-то была суровой и жестокой, а главным образом бессилие, так как человек, который не в состоянии пустить лошадь в галоп без помощи шпор, даже не заслуживал права называться всадником.

— Твоя лошадь должна стать частью тебя, — наставлял Акилес Айзу, подыскивая ей животное для верховой езды. — И тебе следует выбирать ее не по внешнему виду, а по темпераменту и по тому, насколько она способна под тебя подстроиться. Спокойное животное под нервным наездником — это как западня: вероятнее всего, кто-то из них двоих не выдержит и потеряет голову. Хотя если оба слишком нервные, животное вконец ошалеет, и не исключено, что однажды сиганет в пропасть. — Он рассмеялся. — Впрочем, здесь, в льянос, пропастей мало.

Они впятером стояли у загона для прирученных лошадей, и, хотя Аурелия все отнекивалась, не желая учиться ездить верхом, управляющий настаивал: дескать, раз уж Селесте Баэс забрала с собой пикап, лошадь остается единственным средством передвижения, а здесь такие огромные расстояния, что никому и в голову не придет добираться куда-то пешком.

— Всех, кто передвигается на своих двоих, рано или поздно прикончит гремучая змея или мапанаре, так что выбирайте: лошадь или змея.

— Лошадь.

Акилес Анайя улыбнулся, кивая на буланого конька не выше полутора метров ростом и с длинной гривой:

— Вот этот — смирный, с ним никогда не будет проблем. Бежать не бежит, зато способен часами двигаться в одном и том же ритме, не причиняя неудобств седоку.

— Больно мелкий, — заметила Аурелия. — Правда, здесь почти все лошади небольшие. Может, мне так кажется, только на Тенерифе они были крупнее.

— Это такая порода, — пояснил управляющий. — Креольские лошади, как правило, невысокие, зато выносливые и ходкие, для долгих путешествий — в самый раз. На такой не угнаться за беглой кобылой или диким быком, другое дело — съездить в Брусуаль и вернуться пьяным.

— Я вовсе не собираюсь возвращаться пьяной из Брусуаля.

Льянеро улыбнулся:

— Еще меньше я представляю вас гоняющейся за коровой по саванне. Послушайте, что я вам говорю! Этот буланый вам подходит.

Кто ж станет спорить с человеком, который знает о лошадях все! Он повернулся к Айзе, задержал на ней взгляд, словно увидев впервые, и, намеренно повернувшись спиной к ограде, спросил:

— Какой конь здесь самый лучший?

— Рыжий.

— Это гнедой. Гнедой, у которого огонь в жилах. Когда погиб Рыжий Ромуло, Баэсы разыскали трех его братьев и скрестили с кобылами имения «Тигр». Их кровь течет в Торпедеро, Бесстрашном, Караегато и многих других, ставших знаменитыми. А это — сын Бесстрашного, и он родился, чтобы ты ездила на нем верхом.

— Как его зовут?

— Только хозяин имеет право дать коню имя. Как тебе хочется его назвать?

Девушка размышляла несколько секунд, пока льянеро, ее мать и братья стояли и смотрели на нее, и наконец улыбнулась:

— Тиманфайя. Его будут звать Тиманфайя.

— Что это значит? — поинтересовался Акилес Анайя.

— Это Огненные горы на Лансароте; район вулканов, в котором стоит только копнуть — и обнаружишь температуру в сотни градусов. А на закате они такого же красноватого цвета.

— Тиманфайя, — повторил льянеро, словно желая привыкнуть к звучанию имени. — Ладно! Тебе решать. Теперь осталось только, чтобы он не воспротивился. — Он показал на животное. — Так иди и скажи ему его имя!

Айза наклонилась, пролезла между перекладинами ограды и направилась к гнедому, который смотрел на приближавшуюся девушку не двигаясь. Подойдя к нему, она погладила широкую шею и прошептала ему что-то на ухо. Животное фыркнуло, тряхнув головой, и девушка рассмеялась.

— Ему нравится! — воскликнула она. — На его взгляд, немного длинновато, но ему нравится.

Акилес Анайя громко закашлялся.

— Ты это мне брось! — проворчал он. — Не хватало еще, чтобы я поверил, будто ты вдобавок разговариваешь с животными. Впрочем, от тебя можно ожидать чего угодно.

~~~

— Не может быть!

— Как прикажете, патрон. Не может — так не может. Однако в воскресенье я взял курс на окрестности дома: вдруг мне подфартит и я сумею накинуть аркан на гнедого, который мне приглянулся, — и, укрывшись в чапаррале[40], я увидел, что на нем кто-то скачет. Я был далеко, но уверен, что это была женщина.

— Наверно, это была моя кузина Селесте.

— Ваша кузина носится галопом без седла на самом норовистом жеребце, а эта только училась.

— Училась? — удивился Кандидо Амадо. — Училась ездить верхом?

— Так мне показалось, с вашего разрешения. Скакала вокруг старика Анайи, который вроде как говорил ей, что нужно делать. Там были другие люди.

— Ладно, Рамиро. Спасибо!

Тот, кого назвали Рамиро, угрюмый великан с мясистыми губами и косящими глазами, едва заметно кивнул в знак согласия, надавил коленями на бока лошади и рысью поскакал в сторону канея пеонов. Его хозяин был рассержен и озадачен, потому что для Кандидо Амадо новость о том, что кто-то расположился в «Кунагуаро», означала конец его мечтам. На его памяти отец всегда говорил, что однажды они смогут перебраться в замечательный особняк над рекой, покинув наконец неуютное место, в котором их приговорили жить, — нелепый и лишенный привлекательности дом, точно бесформенная куча, наваленная посреди равнины, неподалеку от водоема, кишевшего комарами. Дом этот продувался всеми ветрами, бичуемый яростным баринесом[41], который начинал немилосердно дуть в апреле, и истязаемый проливными дождями, которые грозили ему наводнением несколько месяцев спустя.

Имение «Моррокой», возможно, было одним из самых крупных в долине Арауки, но единственное, чем оно могло похвастаться, так это площадью — там пространства было хоть отбавляй. Равнина отличалась здесь еще большей гладкостью и однообразием, чем в любом другом месте, и для Кандидо Амадо она превратилась в тюрьму, открытую со всех сторон, хотя за пределами своих владений ему было некуда податься, он не был ничьим хозяином и никому не был известен.

Его надежда, его единственная надежда, всегда сводилась к тому, что старик Акилес Анайя умрет или, по крайней мере, уже не сможет сесть в седло, и тогда кузина Селесте, поскольку присматривать за домом и скотиной будет некому, согласится продать ему «Кунагуаро».

Имея выход к реке и перестав испытывать давление со стороны клана Арриола, земли которых граничили с его владениями с двух сторон, Кандидо Амадо мог бы продемонстрировать, что он льянеро, не менее достойный так называться, чем члены самых старинных семейств. И тогда он будет уже не «сыном причетника и дурочки» и не «плодом исповедальни, любимцем самуро и грифов», а могущественным землевладельцем, и всем придется относиться к нему с уважением, когда он захочет выступать на собраниях, ежегодно созываемых скотоводами, чтобы решить общие проблемы, установить цены или внести изменения в Закон Льяно.

— Не может быть! — отрывисто повторил Кандидо Амадо вслух. — Не может быть, чтобы чертова бой-баба притащила в дом новых людей!

— Что случилось, сынок?

Он обернулся. Через тонкую металлическую сетку, которая не мешала комарам по вечерам вторгаться в дом, на него смотрела мать — со своей дурацкой улыбкой, никогда не сходившей с плоского лица; слишком уж розовый язык в уголке рта, казалось, вечно нависал над нижней губой.

— Твоя семья! — процедил он сквозь зубы. — Вечно твоя семья!

— Что она сделала на этот раз?

— Селесте притащила людей в «Кунагуаро».

— Это ее право. Когда мой отец разделил наследство, Леонидасу досталось «Кунагуаро». Разве нет?

Сын не удостоил ее ответом, уверенный в том, что ей бесполезно объяснять что-то, не имевшее отношения к непорочным девам и святым, и Эсмеральда Баэс, похоже, снова ушла в дебри своих напряженных размышлений, пока после долгого молчания не тряхнула несколько раз головой:

— Да. Думаю, что да. Леонидас унаследовал главное имение и «Кунагуаро», которые после его смерти перешли к Селестите… — Она улыбнулась: — Давно же я не видела Селеститу. Наверно, она уже совсем взрослая.

— Ей, должно быть, уже под сорок, и если бы она не вела себя как мужик, у нее уже были бы внуки.

— Правда? Умереть можно! Как летит время… — Эсмеральда провела своим толстым языком по верхней губе, увлажнив темные усики, и потерла под носом указательным пальцем, машинально водя им туда-сюда, — жест, который ее сын терпеть не мог. — Только подумать, ведь это я научила ее молиться! — добавила она немного погодя. — Селестита обожала святую Агату. Как же ей нравилась святая Агата! — Эсмеральда широко раскрыла свои раскосые глаза. — Или же это Виолете нравилась святая Агата? Уже не припомню. А ты не помнишь?

— Как, по-твоему, я могу это помнить? — язвительно ответил сын. — Я еще тогда не родился.

— Нет? Как странно! Но раз ты говоришь… — Эсмеральда опять погрузилась в молчание, и, когда очнулась, стало ясно, что она совершенно забыла, о чем говорила. — Завтра я начинаю новену[42], и мне бы хотелось, чтобы Имельда молилась вместе со мной, — сказала она. — Ты не мог бы попросить ее об этом? Меня она не слушает. — Старуха опять потерла нос. — Меня в этом доме никто не слушает… — Неожиданно она всхлипнула: — Даже ты, мой родной сын.

Кандидо ничего не сказал, только направился к небольшому столику, который служил ему баром, и поискал среди бутылок, выбирая что-нибудь покрепче, потому что одной из особенностей Кандидо Амадо — и, вероятно, единственной, за которую его уважали по всей саванне, — была способность пить что угодно в любое время дня и ночи, и при этом его ничего не брало, что бы он ни пил и в каком количестве.

Мать долго ждала ответа, но, заметив, что сын сосредоточился на бутылках, повторила просьбу, прислонившись к столбу веранды:

— Так ты поговоришь с Имельдой?

— Ты считаешь, что у людей других дел нет, кроме как молиться с тобой во время твоих новен?

Взгляд Эсмеральды Баэс — вечно рассеянный, сонный и потерянный — блуждал по бескрайним просторам пустынной равнины, окружавшей дом и хозяйственные постройки со всех четырех сторон, а потом она в замешательстве недоверчиво спросила:

— А разве есть?

— Ах, мама, оставь меня в покое! — недовольно сказал Кандидо Амадо. — Ты никогда ничего не понимала и никогда не поймешь. Молись сама. Бог лучше внемлет, когда с ним общаются с глазу на глаз.

— Правда?

Одна и та же песня день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Он был заперт в четырех стенах и в четырех сторонах горизонта наедине с человеком, который с возрастом, похоже, утратил свои и без того ничтожные умственные способности, — и никакого тебе утешения, кроме батареи бутылок и кучи неосуществимых планов.

— Надо что-то делать, — пробормотал Кандидо, опрокинув внутрь стакан водки, которая даже не согрела его бесчувственное нутро. — Надо что-то делать, потому что видно, что терпение не дает результата. Даже если у этой шлюхи не останется ничего, кроме голой земли — ни коровы, ни жеребенка, — она будет цепляться за нее как клещ.

Постепенно, с терпением ягуара, выжидающего в зарослях, когда жертва подойдет ближе, Кандидо Амадо захватил себе лучший скот «Кунагуаро», прикрываясь в своих грабежах древним Законом Льяно, гласившим, что «собственность, которая передвигается, не является собственностью». Коров или кобыл, которых он не мог угнать из-за слишком четкого клейма или из-за того, что те были хорошо известны, он без колебаний уничтожал, потому что лучше, чем кто-либо, знал, что земля в льяно, не заполненная достаточным количеством скота, ничего не стоила, а значит, опустошив «Кунагуаро», можно было землю обесценить и подтолкнуть кузину Селесте к решению от нее избавиться.

Однако время шло, ему уже перевалило за тридцать, однако все эти годы у него перед глазами была только эта ненавистная равнина, а в уме только одна цель — завладеть соседним имением и возродить «Тигр».

— Ты жила в доме? — спросил Кандидо мать.

— Где?

— В «Кунагуаро», у реки.

— Да. Думаю, да.

— Какой он?

— Я не помню.

— Постарайся вспомнить.

Бедная женщина попыталась, но в результате снова отрицательно покачала головой:

— Бесполезно. Я не помню. Но думаю, что это там у моей матери висел в гостиной огромный святой Ианнуарий.

Похоже, в голове Эсмеральды Баэс не было места для тем, которые хоть как-то не были связаны со святыми. Ее интересовали лишь их жития, деяния и чудеса — вот тут она ясно все помнила и обладала глубокими познаниями.

— Вот подумала об этом и спрашиваю себя: почему это я перестала молиться святому Ианнуарию? — добавила она. — Он был очень добрым и исполнительным. — Она прищелкнула своим игуаньим языком. — Может, если бы я по-прежнему ему молилась, до сих пор жила бы в большом доме.

Сын взял бутылку наугад и до краев наполнил стакан темной жидкостью, которая с равным успехом могла оказаться ромом, коньяком или кофейным ликером.

— Если бы тебе пришлось по разу прочесть «Отче наш» каждому из известных тебе святых, у тебя бы не осталось времени, чтобы высморкаться, — процедил он сквозь зубы. — Тебе что, заняться больше нечем?

Старуха вновь обвела взглядом унылую равнину:

— Чем, например?

Этого Кандидо Амадо уже вытерпеть не мог и со стаканом в руке спустился по четырем ступенькам, отделявшим его от саванны, и зашагал куда глаза глядят, потому что, какое бы направление он ни выбрал, оно неизбежно вело его все туда же — к горизонту, за которым скрывался следующий и точно такой же горизонт.

Через десять минут он остановился, выпил до конца жидкость в своем стакане — вероятно, коньяк — и обернулся, чтобы издали взглянуть на уменьшившийся в размерах дом, почти пересохший водоем, уже покинутый цаплями и чигуире, и навесы полуразвалившихся хозяйственных построек.

При мысли о том, чтобы остаться здесь навсегда, Кандидо становилось тошно, и он был готов своими руками задушить кузину, рука бы не дрогнула.

— Она продаст мне «Кунагуаро»! — пообещал он сам себе. — Она продаст мне «Кунагуаро», или я сверну ей шею, как цыпленку.

Кандидо долго размышлял о том, как ему поступить, и вернулся, когда уже темнело. Быстрые тропические сумерки уступили дорогу первым теням, когда он вошел в крохотную хижину Имельды Каморра, которая ждала его, развалившись за массивным столом. Перед ней стояли два стакана и бутылка рома, наполненная меньше чем до половины.

— Привет!

— Привет!

— Я уже думала, что ты не придешь.

— Мне надо было подумать.

— Вот это да!

— Давай не будем начинать.

— А я и не начинаю. Я заканчиваю. Вот видишь, к чему ведут долгие размышления.

— Ты уже в курсе?

— В льяно плохие новости разносит ветер, хорошие — вода. — Имельда выпила и наполнила его стакан, в то время как Кандидо усаживался по другую сторону стола. — Значит, твоя кузина привезла людей? И похоже, людей молодых, — усмехнулась она. — Опять собираешься ждать, когда они умрут?

— У меня имеются кое-какие соображения.

— Да уж! — ехидно сказала она. — Знаю. У тебя всегда имеются соображения. И обещания! Только я устала от твоих обещаний. — Она расстегнула платье и обнажила огромные груди с темными сосками, которые сводили мужчин с ума так же или больше, чем ее широкий рот с толстыми губами, черные, насмешливые глаза и соблазнительный, ненасытный зад. — Видишь это? — язвительно сказала она. — Это все, чем одарил меня Господь, чтобы я проложила себе дорогу в жизни. Еще несколько лет — и они опадут. А какую пользу я из них извлекла? Что ты их слюнявишь в обмен на обещание на мне жениться и однажды переехать со мной жить в «Кунагуаро». Однако дурочка не хочет, чтобы ты женился, а «Кунагуаро» с каждым разом становится все дальше.

— Не говори так о моей матери!

— Почему же? Разве она не дурочка? Если бы твой отец не поставил ее на колени в исповедальне, пообещав, что с неба спустится святой Иакинф, если она снимет трусы, ее уже давно куда-нибудь бы заточили. Ты же сам так говоришь!

— Я могу так говорить.

— А я нет? Почему? Я заслужила это право ценой новен и розариев[43]. Но с меня хватит. Если до дождей мы не поженимся и не переедем в «Кунагуаро», клянусь, я свалю отсюда в Сан-Фернандо.

— И чем же это ты собралась заниматься в Сан-Фернандо?

— Там открыли новый бордель. Чистый и красивый. За два года я разбогатею. А если не удастся, то, по крайней мере, жить будет веселее, чем в этой дыре, в компании слюнтяя, который боится своей мамаши.

— Ты этого не сделаешь.

Черные глаза, огромные и внушающие тревогу, настойчиво буравили его.

— Ты уверен?

Кандидо Амадо совершенно не был уверен. Скорее он был убежден, что эта непростая женщина, спутница его жизни, вполне способна вернуться в бордель, из которого у него больше не получится ее вытащить, как когда-то, — почти волоком, пообещав немедленно жениться.

— Потерпи немного, — умоляюще сказал он.

— Потерпи? — презрительно повторила она. — Да терпение — это единственное, чего у меня было в избытке, с тех пор как я с тобой познакомилась. Но оно кончилось! Если бы я продолжала работать, сейчас была бы уже содержательницей этого нового борделя, зарабатывала огромные бабки и спала бы только с тем, с кем хотела.

— Или болела бы чахоткой.

— Чахоткой, я? Не смеши меня!

— Или сифилисом.

— Я всегда умела соблюдать осторожность.

— Или тебя снова чуть не зарезали бы.

— Во-во! Только и знаешь, что молоть чепуху. Я ведь могла и куш сорвать на скачках, а здесь даже этой возможности лишена. Здесь я чувствую себя просто заживо похороненной и начинаю думать, что ни венчание, ни возможность стать хозяйкой имения не стоят такой жертвы.

— Ты очень изменилась. Ты же всегда мне говорила, что согласна на все что угодно, лишь бы больше не быть проституткой.

— Да такая жизнь еще хуже. Предупреждаю: я жду до начала дождей. Не желаю оставаться здесь еще на одну зиму и смотреть, как вокруг сыплются молнии, ожидая, что какая-нибудь влетит в дом через трубу и убьет меня на месте. — Имельда сделала новый глоток: что касалось выпивки, тут она была одной из немногих, кто был способен соревноваться с Кандидо Амадо. — До наступления дождей, — повторила женщина. — Как только задует баринес или сверкнет первая молния, я сбегу в Сан-Фернандо.

Кандидо сидел молча, глядя на нее и спрашивая себя, каким тяжким испытанием обернется зима, если ему придется по-прежнему жить в «Моррокое» и терпеть выжившую из ума старуху, глядя, как дождь превращает равнину в озеро, и молясь всем святым, которым поклонялась мать, чтобы одна из жутких молний, которые метало разъяренное небо, не разнесла его на тысячу кусков.

Наконец он глубоко вздохнул и чуть слышно произнес:

— Я убью Селесте.

— Опять завел свою шарманку! — с презрением воскликнула Имельда Каморра. — Этого ты даже по пьяни не сделаешь, а я сроду не видела тебя пьяным. — Она сделала длинную паузу, обхватив стакан обеими руками, и, не сводя взгляда с собеседника, добавила: — Когда ее отец, этот козел Леонидас Баэс, обнаружил, что мой дядька Факундо трахает его дочь, он подстерег его возле каньо, наставил на него револьвер, вынудил показать ему член и, вытащив змею мапанаре, сделал так, чтобы та его ужалила. Это была самая ужасная расправа из всех, когда-либо учиненных над человеком. — Она замотала головой. — Но так поступают Баэсы, чистокровные льянеро, настоящие жеребцы. А у тебя, благодаря папаше, в жилах течет одна лишь святая водица, да и кишка тонка, церковная пелена и то толще.

Пощечина, которую он влепил со всего размаха, опрокинула бы навзничь кого угодно, но Имельда Каморра и бровью не повела. Казалось, она только этого и ждала, даже испытала явное удовлетворение, хотя из уголка ее губ стекла к подбородку тонкая струйка крови. Она капала, пачкая стол, но женщина не обращала внимания, словно это было что-то естественное и привычное, лишь протянула руку и достала из буфета новую бутылку, которую поставила на стол, на этот раз позволив Кандидо наполнить стаканы.

Когда она вновь заговорила, голос ее звучал совершенно спокойно, будто никакой пощечины не было и кровь не продолжала капать на стол.

— Мой старик несколько лет все клялся, что отомстит за брата, только он был трусом вроде тебя. Если бы Леонидас Баэс не помер, он бы пинками вышиб тебя из здешних льянос, а моему папаше зашил бы рот веревкой из ковыля. — Он сделала еще глоток и глубоко вздохнула, изображая смирение. — Как же мне нужен вот такой настоящий мужик, как он, но, к несчастью, они все перевелись.

— У меня нет никакого желания собачиться с тобой сегодня вечером. Что-то нет настроения.

— А жаль, потому что у меня как раз есть, — с вызовом ответила Имельда. — И я прямо умираю от желания хлопнуть тебя по голове бутылкой.

— Уймись же!

— Почему? Правда глаза режет? Мы оба знаем, что ты плох в постели, ленив в работе и засранец по жизни. Твое хваленое терпение — не достоинство, а малодушие, и в том, что алкоголь никогда не туманит тебе мозги, нет ничего удивительного, поскольку ты сын своей матери: тебе и туманить-то нечего.

Кандидо Амадо засопел, допил свой ром, медленно поднялся, отставил в сторону стул и начал расстегивать широкий и тяжелый пояс.

Имельда Каморра (ее семья с давних пор успешно оправдывала свою фамилию[44]) лишь улыбнулась, а в ее темных-претемных и обычно мрачных глазах вспыхнула слабая искра веселья. Она тоже осушила свой стакан, подняла голову, взглянула на противника и резким движением ноги под столом изо всех сил пнула его в промежность.

Кандидо Амадо взвыл и опрокинулся назад, ударившись о стену, но не позволил себе такую слабость, как съехать на пол и сосредоточиться на своей боли, потому что знал по опыту, что женщина набросится на него сверху с бутылкой в руке, порываясь раскроить ему череп. Он едва успел завладеть стулом и швырнуть его вперед, угодив ножкой женщине в живот.

Это была грубая, ожесточенная схватка на равных. Имельда была выше противника, и к ее внушительной телесной массе добавлялись животная дикость и неоспоримое удовольствие от драки. Чувствовалось, что ничто другое не доставляло ей большего наслаждения, чем возможность наносить и получать удары, отбросив жалость и осторожность, так что в считаные минуты уже не было ни одного целого предмета мебели, и даже стекло единственного окошка оказалось разбитым вдребезги.

Когда все закончилось, они, тяжело дыша, лежали на полу в противоположных концах комнаты — оглушенные и истекающие кровью, — а затем Кандидо Амадо, собрав последние силы, с трудом встал, опираясь на то, что окажется под рукой, и, шатаясь, направился к двери. На пороге он задержался, чтобы взглянуть на Имельду.

— Ладно! — сказал он. — Обещаю тебе, что до наступления дождей мы поженимся, даже если мать будет против. — Он провел тыльной стороной ладони по нижней губе: она тоже была расцарапана до крови. — И ты будешь жить в «Кунагуаро», даже если для этого мне придется всех поубивать! — сказал он в заключение.

~~~

Засуха оказалась долгой и жестокой, равнина растрескалась под солнцем, лик которого ни разу не прикрыло хотя бы жалкое облачко, и на протяжении десяти дневных часов людям и животным приходилось переносить удушающий зной. В полдень жизнь замирала, дыхание прерывалось, все погружалось в скорбное безмолвие. Даже птицы — птицы саванны, привыкшие жариться на солнце, — не могли подняться в небо, потому что вскоре падали, словно пронзенные огненным мечом.

Большая часть каньо и водоемов пересохла, и там, где еще оставалось на три пальца воды, казалось, бурлила жизнь, хотя и она уже начинала погружаться в летаргию из-за перегрева и недостатка кислорода: прямо не среда обитания, а густой перенасыщенный суп.

Якаре, баба, черепахи, чигуире, олени, обезьяны, броненосцы, муравьеды да пара-тройка диких свиней делили эти последние водопои с цаплями, «солдатами», красными ара, ибисами, ястребами, самуро, сычами, жеребятами, коровами, телятами, анакондами, пумами, а посреди ночи — даже с каким-нибудь одиноким ягуаром, или саванным тигром.

Борьбы не было. Даже в самых слабых не было страха, поскольку те, кто мог стать добычей, были уже достаточно напуганы засухой. Даже самые кровожадные звери не утруждали себя убийством, потому что вокруг и так витала смерть и свежее мясо было в избытке.

Только одно событие время от времени заставляло обитателей равнины стряхнуть апатию и сонливость в эти изматывающие дни: запах дыма, который вдруг возвещал о том, что льяно горит, что какой-нибудь крестьянин запалил свои иссушенные зноем конуко[45], и огонь распространялся от горизонта до горизонта, продвигаясь без спешки и без ветра, но и не встречая никого, кто бы его укротил, разрушая все на своем пути и выталкивая животных к крохотным укрытиям каньо, водоемов и рек, успевших превратиться в жалкие подобия того, чем они когда-то были.

— Это же глупо! — возмущалась Аурелия. — Я не разбираюсь в земледелии, но я читала, что это самое худшее, что можно сделать. В огне выживают семена лишь наиболее выносливых древесных растений, и земля теряет гумус и микроорганизмы, насыщающие ее воздухом.

— Льянеро до сих пор верят, что это самый лучший из существующих способов добиться того, чтобы на следующий год травы на пастбищах было вдосталь. А также покончить со змеями и клещами, которые досаждают скотине.

— Но это же безумие! — не сдавалась Аурелия. — И неосмотрительно. В любой день могут пострадать люди.

— Такое часто случается, — согласился Акилес Анайя. — Редко выпадает год, когда какой-нибудь семье не приходится спасаться бегством, покинув дом, объятый огнем. Но не беспокойтесь. Здесь мы в безопасности. Берег реки защищает нас с трех сторон, а эта полоса пустоши — с четвертой. Это единственный дом на Арауке, которому не надо бояться ни огня, ни воды, ни молнии, ни ветра: он построен на совесть.

Управляющий был прав: при строительстве старого особняка в «Кунагуаро» все было продумано до мелочей. Дом был удобным и прохладным, несмотря на толстые внутренние стены из столетнего дуба, хотя бросалось в глаза, что он нуждается в покраске и капитальном ремонте.

Селесте Баэс пообещала в следующий раз привезти краску и деготь для крыши, а пока в самые жаркие часы, когда невозможно было выполнять какую-либо работу под открытым небом, Вглубьморя занимались ремонтом мебели, дверей, полов и окон, преображая старый, полузаброшенный особняк.

По утрам, после прогулки на рассвете — только в это время еще можно было гулять, — женщины доили смирных стойловых коров, а мужчины вместе с управляющим пытались спасти беспомощных животных, по возможности сгоняя их к тем немногим водопоям, которые остались на равнине.

Асдрубаль научился ездить верхом, проявляя больше сноровки, чем брат. Он был сильнее и выносливее, поэтому лучше переносил длительные переходы по жаре и изматывающий галоп. Себастьян же часто возвращался весь разбитый и скрюченный: если кости у него до сих пор были целы, то это потому, что его ангел-хранитель смягчал падение всякий раз, когда бедняга вылетал из седла через голову лошади.

— Все вроде бы шло хорошо! — жаловался он, потирая поясницу. — И вдруг, когда я совсем вроде бы освоился, эта чертова скотина внезапно останавливается, и я лечу вперед, словно меня швырнули в море с носа корабля.

Аурелия, в свою очередь, отказалась от передвижений на лошади, разве только до фермы и обратно, и то медленным шагом. Зато Айза с гнедым на третий же день словно превратились в единое целое, и Акилес Анайя спрашивал себя, зачем этой девушке его уроки, если жеребцу, казалось, и не требовалось отдавать команды — он выполнял их и так.

Со временем льянеро оставил всякую попытку понять что-либо в отношении этого необычного существа, пожаловавшего даже не из другой страны и другого континента, а, судя по всему, из другого мира, и покорно следовал примеру Аурелии и ее сыновей, которые на всякое чудо и необычный поступок девушки говорили: «Ну, это же Айза!» Объяснить это ничего не объясняло, зато, по крайней мере, не надо было ломать голову над тем, что было уму непостижимо.

Коровы давали больше молока, когда она их доила, куры неслись, когда она их об этом просила, а чертов петух, клевавший без разбора и своих, и чужих, вертелся у ее ног, точно собачонка. Расскажи ему об этом кто-то другой, никогда бы не поверил, но сейчас это представлялось ему в порядке вещей, все равно как ежедневный восход солнца.

С тех пор как приехали Пердомо Вглубьморя, имение преобразилось, и старик решил попросить хозяйку не переводить его в главную усадьбу, поскольку он всегда хотел умереть в «Кунагуаро», а теперь вдобавок исчезло и тягостное одиночество, которое раньше часто повергало его в уныние.

Казалось, он на склоне лет вдруг обрел семью, которая любила его и уважала. И по вечерам внимательно слушала его рассказы про льяно или сельву: все-таки Акилес Анайя помотался по свету, а в молодости был и бакеано, и сирин-гейро[46] — там, в районе Кунавиче, Высокого Ориноко или на отрогах Рораймы, уже на границе с Бразилией.

— Вот этот шрам — память о стреле мотилонов[47]; в ноге я ношу пулю колумбийских угонщиков скота, а в ту часть тела, которую не могу показать из уважения к дамам, меня укусила пиранья, когда однажды мы переходили реку вброд с отбившейся частью стада.

Долгие вечерние разговоры, хорошая еда, поразительные чудеса, работа, которой хватало, и приятная компания — все это скрашивало жизнь старика. А между тем жара, пыль и засуха превращали равнину в ад, комары и мошки словно обезумели, и каждое утро тысячи глаз поднимались к небу в надежде, что на востоке появятся робкие облачка, предвещающие конец агонии.

Естественный отбор делал свое дело, и льяно было усеяно трупами самых слабых животных, в то время как птицы, питающиеся падалью — единственные счастливцы в такое время года, — наедались от пуза или кружили все ниже и ниже над телятами или жеребятами, которые, пошатываясь, брели куда глаза глядят по бескрайнему окаменевшему морю.

Если и было на свете существо, которое Айза Пердомо терпеть не могла, то это самуро — черная вонючая птичища, способная выклевать глаза коровенке, в которой едва теплится жизнь, или влезть в брюхо кобыле, чтобы наброситься на еще трепещущие внутренности. И хотя девушка не дрогнула во время нападения морского чудовища глухой ночью и разгуливала без оружия среди диких тварей, которыми кишмя кишели стоячие озера, каньо и мелколесье, стоило ей только увидеть одну из этих трусливых, гадких птиц, не осмеливавшихся подступиться к тем, кто еще не оказался на пороге смерти, как ее тут же пробирала дрожь.

Почему?

Не было смысла постоянно искать внутри себя ответ на этот вопрос, поскольку самуро были связаны не столько с прошлым, сколько с будущим, которое ей не удавалось разглядеть, однако что-то ей подсказывало, что птицам-падальщикам в нем отведена важная роль. В то утро она заметила, что они кружат с большей настойчивостью, чем обычно, и не могла выбросить эту картину из головы, когда у нее за спиной раздался голос, сильно напоминавший карканье:

— Здесь есть кто-нибудь?

Аурелия с Айзой встали — в тот момент они доили коров — и из полумрака стойла оглядели двух мужчин, чьи силуэты вырисовывались на фоне ослепительного солнечного света.

— Да. Есть, — ответила Аурелия. — А вы кто такие?

— Мирные люди. Мы ищем Акилеса.

— Его нет. Он вернется к вечеру.

— Вы могли бы дать нам немного воды? Саванна — прямо пекло какое-то.

Айза прошла вглубь просторного помещения и вернулась с полным кувшином воды, который протянула незнакомцам.

Кандидо Амадо взял его не сразу, потому что все его внимание было приковано к девушке, которая постепенно выступила из темноты и ослепила его сильнее, чем огненное солнце, сиявшее у них за спиной, и все же принял предложенный кувшин, жадно напился и передал сосуд Рамиро, который так и стоял в оцепенении, хотя беспрестанно рыскал глазами вокруг.

— Спасибо! — поблагодарил Кандидо, пока пеон пил. — Вы здесь люди новые, правда?

Айза молча кивнула, и он добавил:

— Работаете у моей кузины?

На этот раз выступила вперед Аурелия и кивком указала дочери, чтобы та вернулась к коровам.

— Мы работаем у доньи Селесте, — сухо ответила она. — Но ее нет, и я вам уже сказала, что ее управляющий до вечера не вернется.

Кандидо Амадо снял засаленную шляпу и вытер платком потную, очень светлую лысину, которая составляла контраст с лицом, загоревшим на солнце. Несколько секунд он рассматривал Аурелию, однако его внимание тут же переключилось на Айзу, которая вернулась к своей работе.

— Мы подождем, — сказал он.

— Не здесь, — быстро отреагировала Аурелия. — И не в доме. Я незнакома с обычаями, только мне велено никого не впускать.

Мужчины воззрились на нее, удивленные твердостью тона, и тогда Рамиро вмешался:

— Но ведь мой хозяин — кузен сеньоры. Мы не бродяги.

— Представляю себе! — Женщина не утратила своей решимости. — Однако я следую указаниям. Вы можете подождать под навесом или под деревьями. Я принесу вам воду и еду.

В глазах Кандидо Амадо сверкнула ярость, и в какое-то мгновение показалось, что он вот-вот набросится на женщину и ударит ее, но присутствие Айзы, не спускавшей с него глаз, заставило его сдержаться, и он процедил сквозь зубы:

— Ладно! Мы уходим. Но предупредите Акилеса, что завтра я вернусь, и, если его не будет, я подожду его в доме, нравится вам это или нет! Всего наилучшего!

Он повернулся, не дожидаясь ответа, и, вскочив на свою красивую кобылу, яростно вонзил в нее шпоры и поскакал галопом.

Аурелия провожала их взглядом, пока они удалялись, оставляя за собой густое облако пыли, и, покачав головой, вновь присела поблизости от дочери.

— Не нравится мне этот человек, — проговорила она. — Селесте была права, и мне не нравится ее кузен.

— Второй еще хуже, — заметила Айза.

— Откуда ты знаешь?

— Прочитала по его глазам.

— Вот уж действительно чудо, поскольку они у него такие косые, что даже китаец ничего бы по ним не прочитал! — Аурелия засмеялась собственной шутке, но тут ее лицо омрачилось, она подняла голову и взглянула на дочь: — Но теперь, после того как ты сказала, я понимаю, что так и есть: не встречала еще человека с такой злодейской внешностью.

~~~

— Это Рамиро Галеон, — пояснил Акилес Анайя, когда женщины рассказали ему о визите. — Младший из Галеонов, девяти братьев — конокрадов, воров и убийц, хотя, к счастью, в живых осталось шестеро. — Он отрезал огромный кусок мяса, сочного, с кровью, потому что они ужинали, и ему нравилось, когда оно было приготовлено именно так, и Аурелия это знала. — Один из них, Гойо, похваляется тем, что убил по меньшей мере двести человек, это самый страшный человек в льяно. — Старик медленно жевал свое мясо. — У Рамиро тоже длинная история, но в последнее время он поуспокоился, стал управляющим и правой рукой Кандидо Амадо.

— Они завтра вернутся.

— Я буду их ждать. И очень ясно дам понять, чтобы катились обратно. — Акилес показал на тяжелую винтовку, висевшую на трубе. — У меня в голове давно вертится мысль расквитаться с Амадо или, на худой конец, с Галеоном.

— Почему?

— Они уже увели у меня столько скота, что даже тысячи их поганых жизней не хватило бы, чтобы расплатиться. Не хватало еще, чтобы они мне тут тигрили вокруг дома.

— Тигрили? — удивилась Айза.

— Кружили, вынюхивали, надоедали, вредили… Какое слово употребить — значения не имеет. Важно не дать им воли, потому что это тот еще народ!

— Не ищите себе неприятностей!

Старик повернулся к Аурелии, от которой исходило предостережение.

— В льяно, сеньора, самый верный способ нажить неприятности — это нежелание нажить неприятности. Это суровый край, и, если ты не противостоишь трудностям или людям, тогда рано или поздно они начинают напирать на тебя. — Казалось, у старика внезапно пропал аппетит (обычно он на него не жаловался), и, отставив от себя тарелку, он начал сворачивать очередную свою желтоватую и вонючую сигарету. — Кандидо Амадо знает, что ему запрещено приближаться к дому. Так всегда было и так будет, пока «Кунагуаро» принадлежит Баэсам.

— Но так недалеко и до перестрелки!..

— С каждым говори на его языке, — рассудительно сказал льянеро. — А свинец — единственный язык, который понимают угонщики скота.

— Всегда можно договориться как-то по-другому.

— Послушай, сынок! — на этот раз старик обращался к Себастьяну. — Если бы все понимали, когда стараешься им что-то втолковать, вы бы так и жили на Лансароте, ваш отец не погиб и вам не пришлось бы переплывать океан на игрушечном кораблике. Я пытаюсь научить вас выживать в саванне, и вы должны ко мне прислушиваться, а то попадете как кур в ощип: как ни кукарекай, будет поздно.

— Но мы просто устали от насилия!

— Насилия? — удивился льянеро. — Я слышал, что в Европе миллионы людей поубивали друг друга самым жестоким и нелепым образом, а ты называешь насилием то, что я угрожаю подстрелить нескольких конокрадов? Ну и ну! — воскликнул он. — Вот то — насилие. А в наших краях, где рычат тигры и в реках подстерегают кайманы, это не насилие, это естественно.

— Возможно, вы и правы, — согласился Асдрубаль.

— Еще как прав, паренек! Еще как прав, — настаивал Акилес Анайя. — Это вы, европейцы, только что явили миру пример варварства, который человечество еще не скоро забудет. Поэтому не надо говорить, будто мы в наших странах «творим насилие», так как время от времени улаживаем наши дела с помощью стрельбы и ножа.

— Согласен, — сказал Асдрубаль. — Но я убил человека… и уверяю вас, что этого уже никак не забыть.

— Мы могли бы проговорить на эту тему всю ночь, — ответил старик. — Но если я позволю Кандидо Амадо или Рамиро Галеону приблизиться к дому, я подвергну дом опасности и вдобавок нарушу приказ хозяйки. — Он зажег свою сигарету, и помещение стал заполнять густой и почти осязаемый вонючий дым. — А этого я делать не намерен. Так что — свинец!

— Нет такого свинца, который сразил бы Рамиро Галеона, — вступила в разговор Айза.

Повисло молчание, тревожное, ледяное молчание, которое обычно сопровождало слова Айзы, когда она роняла их бесстрастным голосом. Невольно казалось, что это не она, а кто-то другой говорит ее устами.

— Повтори-ка, — нарушил молчание льянеро.

— Я сказала, что нет такого свинца, который сразил бы Рамиро Галеона.

— Откуда ты знаешь?

Девушка пожала плечами:

— Знаю.

— Ладно, — не моргнув глазом согласился Акилес Анайя. — Если его не убьет свинец, когда настанет время, я отолью пулю из золота. У меня еще сохранилась одна морокота из тех, что я выиграл на Кунавиче, она разнесет ему сердце на десять частей.

— Бесполезно, — уверенно сказала Айза Пердомо. — Ни свинец, ни золото, ни железо, ни бронза… — Она покачала головой. — Ни один металл! — уточнила она. — Никакой металл не причинит ему вреда.

— Что за глупость!

— Ну, как знаете…

Вглубьморя привыкли к тому, что самая младшая в семье никогда не спорила, когда кто-то высказывал сомнение по поводу ее заявлений. Но, видно, старого льянеро это не устроило. Он попытался вытащить Айзу из раковины, в которой она пряталась: с чего, спрашивается, она взяла, что косоглазый управляющий «Моррокоя» чем-то отличается от прочих смертных?

— Я повидал много чего удивительного, — сказал Акилес. — Пару раз сталкивался с Привидениями Саванны — всадниками без головы, которые в полнолуние скачут галопом в глубине льяно, — и даже не усомнился в том, что тебе явился дух дона Абигайля Баэса, потому что в отношении мертвецов поверю во что угодно, но чтобы христианина не убивали пули — это уж извините…

— Если они в него попадут, то убьют, — уточнила девушка. — Но они никогда не попадут.

— Почему?

— Возможно, он бежит быстрее, чем они. Возможно, он умеет уклоняться. Возможно, он носит амулет, который его оберегает. Я же вам уже сказала, что не знаю.

Акилес Анайя встал, подошел к окну и, прижавшись носом к стеклу — вероятно, единственному во всем доме, которое оставалось целым, — долго смотрел на луну, появившуюся над горизонтом: она выплывала из-за пальмовой рощи.

— Ладно! — согласился он, не оборачиваясь. — Допустим, косоглазого черта убить нельзя… А как насчет слизняка Кандидо Амадо?

Девушка посмотрела на него с недоумением:

— Что вы хотите сказать?

— Этого-то я могу убить или не могу?

Айза повернулась к братьям, взглядом прося о помощи, и тогда Себастьян вмешался.

— Ей же не все на свете известно, — сухо произнес он. — Она не карточная гадалка и не пифия.

Старик повернулся и взглянул на девушку в упор.

— Не давите на нее, — попросил Себастьян.

— Хорошо! Не буду. Но и вы на меня не давите — не учите, как мне следует управляться с делами имения. Я в льяно родился и умру льянеро. Как ты пузо ни втягивай, худышкой не станешь… — заключил старик.

Больше он ничего не сказал, и на рассвете винтовка была смазана и готова сразить выстрелом любого — кого угодно, только не Рамиро Галеона. Впервые за много лет Акилес Анайя не сидел в седле, когда солнце показалось над дальними кронами мориче и драцен на другом берегу реки, а лежал в гамаке на веранде, держа винтовку под рукой, и не сводил взгляда с арагуанеев, которые росли на западе: именно оттуда должны были нагрянуть гости из «Моррокоя».

Вероятно, они отправились в путь затемно, потому что солнце в саванне еще не припекало (позже вспотела бы даже кожа поводьев), когда они показались вдали. Всадники неторопливо ехали по сухой, потрескавшейся земле — месяц назад здесь было стоячее озеро.

Кандидо Амадо казался другим человеком, начиная с блестящей шляпы «пело-эгуама»[48], которую он надевал исключительно на петушиные бои, и кончая сапогами, у которых задник немилосердно натирал; он не надевал их с того дня, как похоронил отца. Он даже причесался, прикрыв лысину волосами, которые росли почти из макушки, и, когда он церемонно поздоровался, сидя верхом на своей замечательной кобыле, недавно вычищенной щеткой, старик управляющий даже не потянулся за винтовкой.

— Добрый день, да пошлет нам его Господь!

— И по возможности прохладнее.

— Давненько не виделись, дон Акилес.

— И правда, я даже унюхать вас не успеваю, когда вы угоняете у меня жеребят в саванне.

— Обычное дело в льяно! Жалко смотреть на таких справных животных, когда они одни, брошены на произвол судьбы и без клейма!

— Они не одни, а с матерями, которые их вскармливают, и не брошены, поскольку в пределах «Кунагуаро» находятся у себя дома, и, если бы их оставили в покое, они бы вполне обошлись без клейма, пока не достигнут подходящего возраста, когда можно будет прижечь им задницу.

— Их часто можно перепутать с моими.

— Редкий льянеро не способен распознать, какой жеребенок родился от его производителя, а какой — от соседских, впрочем, что толку выпрашивать манго у гуайявы.

— Оставим тему?

— Пусть пока постоит в загоне. Чему обязан честью вашего визита?

— Мне сообщили, что моя кузина Селесте объявилась в наших краях, и мне захотелось засвидетельствовать ей свое почтение, познакомиться и обсудить с ней кое-какие насущные дела.

— Значит, вас ввели в заблуждение, потому что ее уже нет в «Кунагуаро». Чтобы с ней повидаться и обсудить дела, советую направиться в главную усадьбу.

— Больно далеко ехать!

— Ну, поскольку ваша кобыла не хромает и если, как я догадываюсь, это дочь Торпедеро от Карадеанхель, которая не по своей воле была приведена в «Моррокой», за шесть дней вы преспокойно туда доберетесь.

Кандидо Амадо нахально увильнул от ответа и, осматриваясь, повел подбородком в сторону Асдрубаля и Себастьяна, застывших в ожидании рядом с входом в конюшню.

— Новые пеоны?

— Вроде того.

— Вчера я видел двух женщин.

— Наверно, они тут были.

— Кто-то на какой-нибудь женат?

— Не в моих правилах спрашивать у людей документы, — с явной издевкой сказал управляющий. — Недаром же говорят: «Сколько стран — столько обычаев». Может, женат, может, и нет.

Тогда Кандидо Амадо кивнул на дом:

— Вы не пригласите меня войти? Начинает припекать.

Старик твердо ответил отказом:

— Это не мой дом, и мне было ясно сказано: входить могут только те, кому дано разрешение.

— Но я же член семьи.

— Еще одна причина. — Он вынул свой мешочек с табаком и бумагу и начал с нарочитой тщательностью сворачивать сигарету. — Вы уж меня извините, дон Кандидо, но я в моем возрасте не могу по вашей прихоти рисковать местом. Никто не предложит мне другое.

— Устроились бы у меня. Управляющим всего имения «Тигр». И получали бы вдвое больше!

— Сдается мне, что вы втираете мне очки, — засмеялся старик, проводя языком по краю бумаги. — Предлагаете мне то, что вам не принадлежит, поскольку, если не ошибаюсь, половина «Тигра» все еще является собственностью моей хозяйки. — Затем он указал на молчаливого Рамиро Галеона, который до сих пор не произнес ни слова и не сделал никакого движения, словно превратившись в соляной столп: — А как бы вы поступили со своим человеком? Разве это награда за столько лет верной службы, а, дон Кандидо?

— Рамиро — это мое дело, — ответил тот, нервничая и злясь. — Почему бы нам не войти и не обсудить мое предложение в прохладе?

— Я предпочитаю этого не делать, тогда у меня не возникнет необходимости искать другое место. Я доволен этим. — Акилес зажег сигарету и, судя по всему, счел разговор законченным, насмешливо добавив: — Кстати, если вы надумаете рвануть в центральную усадьбу, напомните донье Селесте, что она обещала прислать мне краску и деготь для дома. Мы хотим обновить его изнутри и снаружи. — Он прищелкнул языком, издав звук, которым хотел выразить свое воодушевление и восхищение. — Что бы там ни говорили, другого такого в наших краях нет и не будет, вам так не кажется?

Кандидо Амадо закусил губу, и в какое-то мгновение можно было подумать, что сейчас он вынет револьвер, спрятанный под просторным свежевыглаженным лики-лики. Однако, перехватив быстрый взгляд, брошенный Акилесом Анайей на винтовку, он сдержался.

— Ладно! — сказал он. — Если таково ваше гостеприимство, мы уезжаем… Могу я попросить девушку принести мне немного воды? Путь долог, а солнце печет.

Льянеро взял винтовку и, не выпуская ее из рук, вошел в дом, сказав при этом:

— Я сам принесу. Не люблю беспокоить людей по пустякам.

Он не торопясь наполнял кувшин на кухне и, услышав удаляющийся топот копыт, улыбнулся и прекратил наливать воду, повернувшись к Айзе, которая чистила картошку неподалеку от окна:

— Сын причетника приходил к тебе и разозлился, что не увидел. — Старик выглянул наружу, чтобы посмотреть на облако пыли. — И взвился сильнее, чем бобик, у которого клещ в одном месте, извини за выражение.

— Вы нажили себе лютого врага.

— Он всегда был злым и всегда был врагом. И вдобавок недоумком.

~~~

Имельда Каморра оторвала взгляд от стакана, который задумчиво рассматривала уже долгое время, и удивилась тому, что ее ночным гостем оказался Рамиро Галеон.

— Что ты здесь делаешь? — недовольно спросила она. — Кандидо еще не пришел, и если он тебя здесь застанет, то рассердится.

— Он уже не придет.

В голосе косоглазого было что-то такое, что заставило женщину прислушаться к его словам.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она. — Что-то случилось? Я недавно видела его на галерее, и, судя по виду, с ним было все в порядке.

— Он по-прежнему там. И по-прежнему в порядке. Напивается и все время глядит в сторону «Кунагуаро».

— Это не ново. Он всю жизнь этим занимается.

— Это ново. Положение изменилось.

Имельда пристально посмотрела на великана, который перенес свою длинную ногу через спинку стула, собираясь сесть на то место, которое обычно занимал Кандидо Амадо, и наполнила стакан. Она также позволила, чтобы Рамиро наполнил свой, и, прежде чем выпить, спросила:

— Ты кончишь темнить? Что за хрень происходит?

Рамиро усмехнулся.

— Твой возлюбленный влюбился, — сказал он.

Имельда громко расхохоталась и вытянула руку, сложив ладонь ковшиком.

— Ты с ума сошел! — воскликнула она. — Да Кандидо Амадо будет есть у меня с руки, пока мне будет угодно. Слышишь? Пока Имельде Каморре будет угодно.

— Чушь.

— Что ты сказал?

— Что слышала: чушь, — повторил Рамиро с нажимом и, нарочито медленно сделав глоток, чтобы подогреть ее интерес, добавил: — Хозяин перестал есть у тебя с руки, когда увидел эту девушку.

— Какую девушку?

Хотя Имельда старалась не подавать виду, в ее голосе прозвучала явная тревога.

— Ту, что живет в большом доме. — Рамиро восхищенно присвистнул. — Вот это да! Тебе надо было ее видеть! Клянусь, когда она возникла среди коров с кувшином в руках, у меня глаза впервые за всю мою собачью жизнь стали глядеть прямехонько… Вот это да! — повторил он и вновь присвистнул. — Мне и во сне не могла привидеться такая баба, а вот поди ж ты: молодая, чистая, застенчивая и молчаливая. У хозяина просто ноги подкосились, и так дрожала рука, что, когда стал брать кувшин, он пролил воду себе на грудь.

— Лжешь!

— Тебе бы хотелось, чтобы это было так. — Рамиро помолчал, сверля ее взглядом. — Но ведь вчера он не приходил, правда? Он всю ночь мылся и брился и, думаю, даже не ложился, потому что еще до рассвета я уже скакал по льяно в сторону реки. — Он покачал головой и сделал новый глоток. — Тебе надо было его видеть! Лысина блестит, усы подстрижены, благоухает чистотой и упрашивает старого лиса Акилеса, чтобы тот позволил ему войти в дом… или «по крайней мере, пусть девушка вынесет ему водицы напиться, а то он-де умирает от жажды…». Черт побери! Никогда не видел, чтобы человек так унижался, даже ради спасения жизни.

Имельда Каморра заговорила не сразу. Она молча выслушала рассказ и уже не сомневалась в его правдивости. Ее глаза сверкали, верхняя губа дрожала, а ум работал быстрее, чем обычно.

— Кто она? — наконец поинтересовалась она.

— Девчонка-то? — спросил Рамиро Галеон, пожимая плечами. — Представления не имею! Мы даже ее имени не узнали, потому что сегодня она и носа не показала, из-за этого все пошло наперекосяк, так как хозяин разозлился, и обратный путь мы проскакали галопом. Чуть не загнал кобылу, и не будь он таким никудышным наездником, я бы его упустил из виду. Казалось, будто его заели площицы и клещи. Испанка совсем его с ума свела своими зелеными глазищами.

— Откуда тебе известно, что она испанка?

— Это сразу видно, даже если она и рта не откроет. Креолка есть креолка, а она — нет. И ее мать, которая на нее очень похожа, тоже, и двое парней, которых я видел, должно быть, ее братья.

— Возможно, один из них — ее муж.

— Судя по виду, эта кобылка еще не познала жеребца. Она совсем юная и смотрит так, как девственницы.

— Да что тебе известно о девственницах! Когда ты видел хоть одну?

— Да мне-то что! — с вызовом ответил он. — Главное ведь — мнение хозяина, который, когда мы вернулись, сказал мне: «Никому ни полслова, но на этой девчонке я женюсь. Держи рот на замке, а не то собирай свое барахло и проваливай».

— Врешь!

— Не вру, и ты это знаешь. Ты упустила время, пытаясь стать хозяйкой имения, забыв о том, что не принадлежишь к породе «белых» хозяев, ведь ты из числа «темных» пеонов, голь перекатная. Говоришь тебе, говоришь, да ты разве слушаешь!

— И что ты предлагаешь? Уйти с тобой и нищенствовать в саванне, пока ты тоже не выдохнешься? Мне прекрасно известно, что Кандидо Амадо — говнюк, но это была единственная возможность выйти замуж и бросить занятие проституцией. — Имельда потягивала из стакана и одновременно обдумывала свое новое положение. — И я не позволю вот так просто от меня отделаться, — продолжила она. — В конце концов, одно дело — что она ему нравится, а другое — примет ли она его.

— Ты забыла про серебро.

— Какое серебро?

— Хозяйское. А его у него много, потому что он с самого рождения только тем и занимался, что угонял соседский скот, продавая его как собственный и складывая деньги в кубышку в ожидании того дня, когда сможет купить «Кунагуаро». Если он предложит ей вытащить ее из коровника, чтобы сделать хозяйкой, возможно, это сработает. — Рамиро сделал многозначительную паузу. — С тобой же сработало.

Рука Имельды Каморры обхватила бутылку, и в какой-то момент показалось, что она швырнет ее ему в голову, но было очевидно, что Рамиро Галеон слишком силен даже для нее, и она передумала, стараясь изобразить спокойствие.

— Хорошо! — процедила она сквозь зубы. — Я не из тех, кто убегает еще до того, как тигр рыкнет. Подожду! Подожду, но будь уверен, я не позволю ему меня бросить.

— И в результате останешься на бобах. — В голосе Рамиро Галеона явно звучала угроза. — Мне уже начало надоедать, что ты не видишь дальше собственного носа. Он же никогда на тебе не женится!

— Ты еще не знаешь Имельду Каморру!

Рамиро посмотрел на нее так, будто впервые увидел. Казалось, он сейчас вспылит, однако неожиданно выражение его лица смягчилось, и он протянул руку, чтобы погладить женщину по руке.

— Ты же знаешь, что я тебя люблю, — сказал он. — Что ради тебя я даже отошел от братьев. — Его тон был умоляющим. — Ты настоящая женщина и заслуживаешь большего, уж никак не этого трусливого импотента и полудурка. Выходи за меня!

— Я выйду за Кандидо Амадо. И стану хозяйкой имения «Тигр». — Имельда усмехнулась и сплела свои пальцы с пальцами его руки. — И когда стану хозяйкой, буду спать с тобой, когда пожелаю… — Она с лукавым видом ему подмигнула: — Может, сегодня вечером. Ты уверен, что он не придет?

— Либо я плохо его знаю, либо он наводит на себя красоту, и как только поужинает — позвонит в колокол, чтобы я явился. Я прямо вижу, как снова ночью скачу в «Кунагуаро», а если бросить его одного, он свалится где-нибудь в каньо, и ты останешься без причетника до того, как священник успеет провести бракосочетание.

~~~

Рамиро Галеон и впрямь хорошо знал своего хозяина, потому что после девяти трижды прозвонил колокол на галерее: значит, управляющему надлежало явиться в главный дом, где он услышал, что этой ночью они отправятся в путь на три часа раньше, чем в прошлую, так как на рассвете им необходимо быть перед домом у реки.

— Взять с собой винтовку? — осведомился он.

Кандидо Амадо недоуменно посмотрел на него, а потом поднял руку, выражая презрение:

— Какая, к черту, винтовка! Мы же не собираемся никого убивать.

— После того как с вами обошелся Акилес, это самое малое…

— Кто сейчас думает об Акилесе?

— Я! Меня задело то, что он вам сказал, потому что вы мой хозяин, и, если вы меня попросите, я надежно пристрою тело старика так, что ни единая душа об этом не узнает. Все будет шито-крыто.

Хозяин несколько раз тряхнул головой, словно перед ним был тупица, которому уже ничего не втолкуешь, помолчал, убедившись в том, что из дома все так же доносится монотонное пение матери, неустанно молившейся Деве Марии, и, наклонившись над балюстрадой, сказал, понизив голос:

— Вы, Галеоны, все улаживаете с помощью оружия. Благодарю тебя за предложение, потому что знаю, как ты меня уважаешь, только меня интересует эта краля, а старик пусть катится к чертовой матери, он меня уже нисколько не волнует. — Кандидо заговорил еще тише: — Я тебе уже сказал и еще раз повторяю: на этой девушке я женюсь.

Рамиро кивнул вглубь дома:

— А что скажет ваша мать?

— Я уже взрослый. Мне не нужно испрашивать разрешение.

— Она всегда была против того, чтобы вы женились на Имельде. И если вы будете настаивать на своем, она отберет у вас права, и вы уже не сможете ничего ни покупать, ни продавать.

— Имельда — это Имельда. Здесь дело другое.

— Откуда вы знаете? Вы ее видели всего один раз. Она даже рта не раскрыла. Это же почти девочка.

— Девочка? — изумился хозяин. — Да это самая восхитительная женщина, какую я когда-либо видел. Какая разница, разговаривает она или нет? Я всю жизнь живу с идиоткой, которая только и знает, что молится… — Он нетерпеливо махнул рукой, считая разговор оконченным. — А сейчас отправляйся спать, потому что я хочу, чтобы в четыре ты был здесь с оседланными лошадьми и провизией на целый день.

Ровно в четыре утра, когда в небе еще висел полумесяц и было рассыпано почти столько же звезд, сколько комаров в болоте, Рамиро Галеон уже был возле крыльца: восседал на своем огромном мраморном коне и держал под уздцы светло-коричневую, цвета львиной шерсти, кобылу своего хозяина, ту самую дочку Торпедеро и Карадеанхель, которую он привел в такую же ночь из имения, куда сейчас собирался ехать.

Кандидо Амадо показался в дверях дома — разодетый в пух и прах, причесанный, надушенный и начищенный, как никогда, поправил красный foulard[49], повязанный вокруг шеи, споткнулся: слишком уж тесны были сапоги — и с трудом (по вине слишком новых и обуженных брюк) взобрался на лошадь.

Окажись на месте Рамиро Галеона кто-то другой, он, возможно, засмеялся или не удержался бы от улыбки, но косые глаза и бледное лицо управляющего оставались бесстрастными. Он лишь передал поводья хозяину и ткнул коленями в бока коня, чтобы стронуть его с места.

Минуту спустя их поглотила кромешная тьма, безраздельно господствовавшая в саванне, превратив их в часть самой себя.

Лишь такой человек, как Рамиро Галеон, был способен отыскать дорогу в этой тьме.

~~~

Это была беспокойная ночь.

Яакабо́[50] несколько часов подряд выкрикивала свое зловещее «яа-акабо!», «все кончено!»: в саванне это почти всегда служило предсказанием чего-то мрачного. Проклятая птица умолкла только тогда, когда возле реки начал рычать тигр, призывающий самку. Он взревел так яростно, что, по-видимому, спугнул дух Абигайля Баэса, явившегося вновь, чтобы в очередной раз посетовать на то, что в семье не осталось настоящего мужчины, способного вытащить из кровати Айзу Пердомо, увезти ее на крупе коня вглубь льяно и вместе с ней стать зачинателем нового славного рода.

«Твой сын, в жилах которого текла бы кровь Баэсов, создал бы в этих краях империю, стал бы вождем Арауки и спасителем этих племен, обреченных на неминуемое исчезновение. Твой сын — и Баэсов — прославился бы, как сам Боливар».

Слушая его, Айза даже представила себе, как она вынашивает в своем чреве сына Баэсов, и позже, сидя под пара-гуатаном на берегу реки и любуясь, как и каждый день, великолепной картиной рассвета в льяно, она с удовольствием перебирала в памяти слова покойника, стараясь представить себе, что значит принести в мир человека, предназначенного к грандиозным деяниям.

Никогда, сколько она помнила, за всю историю Лансароте не было случая, чтобы мальчик унаследовал Дар, им обладали исключительно женщины; но, может быть, здесь, в такой дали от острова, это случится, и впервые мужчина будет «приманивать рыб, усмирять зверей, приносить облегчение страждущим и утешать мертвых», а научившись использовать эти способности во благо, превратится, как уверял дон Абигайль, в вождя и спасителя обездоленных.

Айза никогда не могла понять, почему природа понапрасну тратила на нее некоторые чудеса, от которых ей, Айзе, одни только терзания и беды. И хотя ей очень хотелось раз и навсегда отделаться от некоторых способностей, о которых она и не просила, иногда она размышляла о том, нельзя ли передать их кому-то другому, тому, кто сумел бы направить их в нужное русло, ведь она-то с их помощью только сеяла вокруг себя хаос.

Она была слишком молода, чтобы нести груз ответственности за столько смертей и несчастий, которые она принесла семье, и порой она спрашивала себя, неужели это будет таким уж ударом и несправедливостью, если однажды ее способности исчезнут, оставив после себя лишь память о боли.

Какой страшный грех совершила та далекая прабабка, которая впервые получила, бог знает от кого, тяжкий груз неуправляемого Дара? Была ли это, как гласило предание, волшебница Армида: будто бы она была наказана за то, что соблазнила с помощью колдовских чар рыцаря Рейнальдо и тем самым на несколько лет — все то время, пока он был влюблен, — отвлекла его от поисков Святого Грааля, для которых его избрал Господь? Была ли Айза последним потомком рода, ведущего начало от той проклятой любви, и поэтому в ней соединились вместе красота Рейнальдо и магические способности Армиды?

Это была запутанная история, которую попытался ей рассказать во время одного из визитов призрак Флориды — той самой, что читала будущее по внутренностям акул. Впрочем, как известно, Флорида даже при жизни частенько ошибалась, а Аурелия, самый уравновешенный и умный человек из всех, кого знала Айза, и вдобавок любившая ее больше, чем кто бы то ни было, настаивала на том, что не следует принимать никаких досужих объяснений, когда ей пытаются втолковать что-то о ней самой и некоторых ее способностях, которые надо рассматривать лишь как естественное следствие повышенной чувствительности.

Однако девушка понимала, что никакой избыток чувствительности не объясняет, почему столько мертвецов, зачастую незнакомых, ищут у нее утешения или почему их предсказания нередко сбываются. После таких ночей, как эта, когда покойники общались с ней запросто — не то что живые, — воображение невольно разыгрывалось, пытаясь отыскать более убедительное объяснение, чем материнское.

Обычно после этого Айза неожиданно возвращалась к действительности, пугалась сама себя и, как правило, замыкалась, погрузившись в молчание, которое было ее раковиной. Тогда она делала все, чтобы довести себя до такой физической усталости, чтобы ей не хватало сил на размышления и на терзания из-за тягостных навязчивых мыслей.

Вот в такие моменты ее еще сильнее охватывал страх перед безумием, и тогда ей казалось, что выход вовсе не в том, чтобы родить сына, который ни в чем не уступал бы Рейнальдо, искавшему невозможное — Святой Грааль, а надо броситься в мутные воды реки и навсегда соединиться с тем, кто мог бы стать «последним Баэсом, заслуживающим этого имени».

Однако в это утро даже река не казалась ей выходом, поскольку настолько обмелела, что местами можно было перейти ее вброд, не замочив лодыжек. В самых глубоких омутах воды было едва по пояс, и туда набивалось столько черепах, кайманов и рыб, что любой брошенный предмет оказывался на поверхности.

Скотина, костлявая, с обтянутой кожей, объятая ужасом, постоянно ревела, не отходя от водопоев, боясь, что их у нее отнимут, как один за другим отняли те, что несколько месяцев назад были разбросаны по равнине. А ненавистные самуро, казалось, размножились до бесконечности, словно рождались из внутренностей каждого павшего животного, и пачкали небо своими зловещими черными крыльями или обряжали в траур бескрайние просторы саванны.

Она наблюдала за ними с отвращением, провожая взглядом их однообразное кружение, когда вновь неожиданно услышала что-то вроде нервного карканья:

— Добрый день!

Она вздрогнула: голос прозвучал совсем близко. Еще больше ее встревожило то, что она не заметила присутствия говорившего и не представляла себе, откуда он возник так неожиданно. Он, вероятно, это понял, потому что поспешно развел руками, пытаясь ее успокоить.

— Не пугайтесь, — попросил он. — Я не сделаю вам ничего плохого. Вы позволите?

В левой руке незнакомец держал блестящую шляпу, а в другой — небольшой букет роз, который протягивал вперед: этот жест, по замыслу, должен был выглядеть галантным, а на деле казался смешным. Его прямые и длинные волосы были напомажены, но все равно не смогли прикрыть бледную лысину; лицо и лоб сильно разнились по цвету; несоразмерность нелепых усов еще больше подчеркивала хилое телосложение, а одежда вырядившегося крестьянина, в которой все было либо слишком широко, либо слишком узко, придавала ему комичный вид, притом что он, судя по всему, этого не осознавал. Видя, что Айза не берет цветы, он ограничился тем, что положил их к ее ногам с такой почтительностью, с какой мог бы возложить их на алтарь самой Девы Марии.

— Они из сада, — пояснил он. — Моя мать выращивает их круглый год для своих святых. У нее столько святых, что ей постоянно требуется куча цветов, но, думаю, сегодня ей придется украсить их серпантином. — Он глупо засмеялся собственной шутке. — С вашего позволения я сяду, — добавил он. — Эти сапоги меня просто изводят.

Айза по-прежнему молчала. Было ясно, что ей неприятно присутствие человека, который уселся в метре от нее и, пыхтя, с натугой стянул сапоги и отчаянно задвигал пальцами босых ног, будто наконец-таки избавился от просто нестерпимой пытки.

Он прикрыл глаза, словно сосредоточившись на том, чтобы боль утихла как можно скорее, и, издав несколько коротких прерывистых стонов, вновь открыл их и посмотрел на Айзу.

— Святый боже! — с облегчением воскликнул он. — Я думал, что с ума сойду.

Айза привыкла к тому, что парни в Плайа-Бланка ходили босиком, поскольку большинство из них были рыбаками, непривычными к обуви. Однако ее смутило, что человек вдвое ее старше, хозяин имения, разодетый в пух и прах, предстал перед ней, когда солнце еще даже не появилось на горизонте, всучил букет цветов и устроил бесплатную демонстрацию гимнастики для пальцев ног.

— Сколько стран — столько и обычаев, — сказала она. — Дон Акилес все время это повторяет. Ведь так и есть?

Кандидо Амадо взглянул на нее с некоторым смущением, обратил внимание на то, что лучистые зеленые глаза девушки словно заворожены движением его пальцев, и, не придумав ничего другого, прикрыл их огромной серой шляпой, решив, что, несомненно, это самое лучшее: ноги спрятал, а в то же время продолжает восстанавливать кровообращение.

— Извините, — сказал он, оправдываясь. — Это не мой обычай, да и не обычай льянеро, но вы же знаете: здесь, вдали от мира, вечно ходишь в одних и тех же сапогах, и они уже потеряли всякий вид. Да еще и насквозь пропахли навозом.

Кандидо пристально посмотрел на девушку, словно желая удостовериться в том, что она так же красива, как показалось ему, когда он впервые ее увидел, и, слегка поколебавшись, спросил:

— Простите, вы замужем?

— Нет.

— Хотите выйти за меня замуж?

— Что вы сказали? — удивленно спросила она.

— Хотите ли вы выйти за меня замуж?

— Но ведь вы даже не знаете, кто я такая и как меня зовут…

— Для меня вы самая чудесная женщина на свете. Что до имени, оно не имеет значения. А как вас зовут?

— Айза.

— Айза! — повторил Кандидо с восхищением. — Имя тоже красивое. — Он сделал короткую паузу, словно наслаждаясь красотой ее имени, а потом добавил: — Меня зовут Кандидо Амадо, мне тридцать семь лет, и я хозяин имения «Моррокой», в котором шесть тысяч голов скота, не считая лошадей. Если вы выйдете за меня, все это станет вашим, а также дом, в котором вы сейчас живете, потому что я надеюсь в скором времени его купить.

— Селесте никогда вам его не продаст.

Выражение лица Кандидо изменилось, и на несколько мгновений в нем вновь проглянул вспыльчивый и раздражительный пьяница, которому ничего не стоило стукнуть женщину стулом, обозвать собственную мать или измываться над своими пеонами, потому что с Кандидо Амадо часто бывало так, что какой-то определенный человек мог мгновенно изменить его настроение одним своим присутствием.

Он с детства был зажатым и неуверенным в себе, так как, будучи сыном дурочки и тщедушного причетника, презираемого всеми, кому было известно, каким низким и подлым способом тот приобрел свое состояние, он всегда считался «плодом исповедальни», недостойным в силу своего происхождения, характера и телосложения быть истинным льянеро, и поэтому вырос, не имея ясного представления о том, какому миру он принадлежит, поскольку и саванна его не принимала, и он не принимал благочестия, которое с детства стремилась привить ему мать.

Он всеми силами боролся за то, чтобы походить на льянеро, однако в этой борьбе смешивал суровость с жестокостью, твердость с насилием, а мужественность с самомнением и в результате превратился в карикатуру своей же собственной мечты, и он это осознавал.

Мать обращалась с ним как с таким же умственно отсталым ребенком, как она сама; Имельда била его и оскорбляла; пеоны презирали, а управляющий, бесстрастный Рамиро Галеон (вот уж кто с полным основанием считался истинным льянеро), заставлял ощущать неполноценность на фоне своей грозной и внушительной личности.

Однако из всех людей на свете больше всего, вне всякого сомнения, его оскорбляла, презирала и удручала кузина Селесте Баэс.

— Рано или поздно она уступит, — пробормотал Кандидо, почти тут же перестав шевелить пальцами ног, словно они, будто по волшебству, прекратили его беспокоить. — В конце концов она поймет, что ей лучше принять мое предложение, потому что у меня лопнуло терпение и со мной шутки плохи.

— Вы не можете никого заставить продать то, что ему принадлежит, — заметила девушка. — А она не хочет продавать.

— Но имение вовсе не ее, — тут же запальчиво ответил Кандидо. — Имение «Тигр» предназначалось моей матери, однако дед решил наказать моего отца и разделил его, не беря в расчет то, что в действительности наказывает нас с матерью. Мать была слишком неискушенной, чтобы ее можно было в чем-то винить, а я еще даже не родился. — Он поднял камень и кинул в быка, который подошел слишком близко. — Это несправедливо! — уверенно воскликнул он. — Несправедливо, что дядя Леонидас воспользовался беспомощностью моей матери, которая не могла отстоять то, что ей принадлежало. — Он немного помолчал, а потом добавил: — Но я исправлю эту несправедливость и верну имение по-хорошему или по-плохому.

— Мне не кажется, что Селесте из числа тех, кого можно заставить силой, — заметила Айза. — Я бы не советовала вам пытаться отнять у нее дом.

— Даже если вы знаете, что будете жить в нем?

— Я и так в нем живу.

— Но не в качестве хозяйки.

— Я не собираюсь становиться хозяйкой чего бы то ни было. — Девушка несколько мгновений наблюдала за самуро, накинувшимися на корову, которая в агонии дрыгала ногами на другом берегу реки, и тихо добавила, словно беседуя сама с собой: — Единственное, чего бы мне хотелось, — это вернуться на Лансароте.

— Что такое Лансароте?

— Место, где я родилась. На Канарах.

— Канары! Это ведь в Испании, так? — Айза молча кивнула, и Кандидо объявил: — В свадебное путешествие поедем на Лансароте. Я всегда хотел побывать в Испании.

Она строго посмотрела на него:

— Вы подвержены навязчивым идеям, не так ли?

— Не очень. Однако, как только я вас увидел, я понял, что мы поженимся. Это было словно предчувствие. У вас никогда не бывает предчувствий?

Айзе Пердомо пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться.

— Иногда, — призналась она.

— Вот со мной как раз это и случилось. Я увидел вас и сказал: «Это женщина моей жизни; я женюсь либо на ней, либо ни на ком». А уж если я что задумал, обязательно этого добьюсь.

— Как, например, «Кунагуаро»?

— Зря смеетесь, — заметил Кандидо, посуровев. — Мы, льянеро, славимся терпением, однако, если однажды это терпение истощится, спуску не дадим. Вам известно, что в войне за независимость именно льянеро разгромили ваших предков, испанцев?

— Нет. Кроме того, я не думаю, что это были мои предки. За исключением одного, который восемнадцать раз побывал в Китае, обогнув мыс Горн, все остальные никогда не покидали Лансароте. Кроме Рейнальдо и Армиды, конечно.

— Кого?

— Мне пора на дойку, мать меня уже обыскалась. Не обращайте внимания. Это я о своем…

Айза встала и собралась было уйти, но Кандидо задержал ее взмахом руки.

— Вам нравятся лошади? — спросил он и, поскольку она смотрела на него с некоторым удивлением, ничего не говоря, добавил с некоторой робостью: — Мне хотелось бы подарить вам самую красивую кобылу, которая когда-либо появлялась на свет в этих краях.

— Сожалею, — отказалась девушка. — Лошадь у меня уже есть, и я ни на кого ее не променяю. Прощайте!

— Прощайте!

Когда Рамиро Галеон появился, ведя под уздцы обеих лошадей, Кандидо Амадо все еще смотрел, не отрываясь, вслед Айзе, которая должна была вот-вот исчезнуть среди пальм.

— Я женюсь на ней! — повторил он, не поворачиваясь к управляющему, который посмотрел в том же направлении. — Теперь я уверен: я на ней женюсь.

— А что будет с Имельдой?

Кандидо Амадо с удивлением обернулся.

— Имельда? — переспросил он. — По мне, ее все равно что кайманы съели! — Он повесил сапоги на луку седла и решил ехать босиком, хотя ему не нравилось это делать. — На днях она мне пригрозила, что сбежит в бордель. Ну и скатертью дорога! — Он взглянут на льянеро с высоты седла: — Как ты думаешь, пяти тысяч боло хватит в качестве прощального подарка?

Косые глаза младшего из Галеонов чуть не сошлись на переносице, однако он сдержал свой гнев.

— Деньги ваши, патрон, — сказал он. — Каждый мужчина сам определяет цену тому, что женщина ради него сделала.

Хозяин окинул его долгим взглядом, пытаясь прочесть его мысли, однако лицо и глаза Рамиро Галеона не поддавались никакому прочтению.

— Иногда ты кажешься сообразительным! — наконец изрек Кандидо Амадо. — Даже слишком сообразительным. Ладно! — решил он, колотя лошадь пятками, чтобы она тронулась с места. — Я дам ей семь тысяч. Захочет — возьмет, а нет — так вышибешь ее пинком под зад, — засмеялся он. — В конце концов, больше всего на свете ей нравится, когда ее пинают!

Он пустил лошадь галопом, и косоглазый последовал за ним.

~~~

После ужина Акилес Анайя вновь достал винтовку, удостоверился в том, что она в порядке и заряжена, и, сняв со стены большую полую тыкву, начал ее очищать от паутины и пыли, накопившейся за несколько месяцев.

— Что это такое? — поинтересовался Себастьян.

— Корото[51].

— Да, я уже знаю. У венесуэльцев, что ни возьми, все «корото». Но для чего именно оно служит?

— Чтобы исполнить серенаду для «свинцовой лапы», тигра, который всю ночь храпел нам в ухо. Разве ты не слышал?

— Рычание? Слышал. Но ведь это могла быть обезьяна арагуато.

— Послушай, сынок! — сказал управляющий. — Если бы на свете существовала арагуато, способная рычать с такой силой, клянусь, она внушила бы мне больше уважения, чем тигр, потому что была бы никак не меньше двух метров. — Он отрицательно покачал головой, уверенный в своих словах. — Этот «пятнистый» был самец, у него гон, и он опасен. В саванне полным-полно полудохлых животных, ему ничего не стоит завалить их ударом лапы и без всяких помех. Какого черта он явился сюда, чтобы ночь напролет кружить вокруг дома и угрожать? Не нравится мне это, — заключил он. — Совсем не нравится.

— И поэтому вы собираетесь его убить? — посетовала Айза. — Только из-за того, что вам не нравится, что он кружит вокруг дома?

— Конечно! — подтвердил льянеро. — Знаешь, что это может значить? Что чертов зверюга когда-то слопал христианина, ему понравилось, а сейчас говядина ему приелась и захотелось человечины. — Он прищелкнул языком. — А в этом доме нет такого человека, который родился для того, чтобы ублажить тигра-гурмана.

Аурелия не удержалась от улыбки, услышав из кухни цветистое выражение, и громко сказала:

— А может, так как в комнате Айзы нет ковра, он хочет предложить ей свою шкуру?

— Не без этого, — ответил старик с лукавым видом, словно напроказивший мальчишка, которого вывели на чистую воду. — Однако одно другому не мешает.

— Не надо мне никакой шкуры тигра в комнате! — поспешно заявила девушка, угрожающе подняв палец. — Ни тигра, ни какого-то другого животного. Так что можете поставить на место свои «корото» и ружье. Лучше расскажите нам одну из своих историй. Они мне так нравятся, как истории маэстро Хулиана.

— Этот врал больше, — шутливо сказал Асдрубаль. — Или, по крайней мере, нам было легче уличить его во лжи, потому что это были морские истории. Но здесь… Мы же почти ничего не знаем о льяно!

— И будешь знать еще меньше, если не разуешь уши, малец! — сказал Акилес Анайя. — Вам еще многому предстоит научиться. — Затем он повернулся к Айзе, и его тон стал серьезным. — Не хочешь — не надо, не будет тебе шкуры, — сказал он. — Но мне все равно придется убить зверя. Я бы глаз не сомкнул, думая о том, что он в любой момент может запрыгнуть в окно. Зверь его размеров одним ударом выпотрошит любого.

— Можно мне пойти с вами?

Старик повернулся к Асдрубалю — это он задал вопрос:

— Предупреждаю: надо будет часами сидеть, не двигаясь и не разговаривая, позволив комарам кусать тебя, и даже помочиться не сможешь. Тигр чует запах мочи за два километра.

— Можно я тоже пойду?

Это Себастьян изъявил желание к ним присоединиться, и льянеро пожал плечами в знак согласия:

— Шесть глаз видят лучше, чем пара, к тому же мои начали сдавать. — Он повернулся в сторону кухни. — Вы не против, если я возьму с собой парней? — спросил он, обращаясь к Аурелии. — Я за ними присмотрю.

Та выглянула из небольшого окошка, отделявшего столовую от кухни, и улыбнулась:

— Они в четырнадцать лет уже охотились за акулами, которым этого кота, что бродит снаружи, едва хватило бы на один зуб. Не волнуйтесь: они сами с усами, но будьте осторожны, потому что, если тигр подойдет слишком близко, Асдрубаль расшибет ему голову ударом кулака. Я видела, как он проделал это с верблюдом.

Старик с изумлением повернулся к юноше.

— Это правда? — поинтересовался он.

— Да нет же! — попытался оправдаться тот. — Не разбивал я ему головы. Только свалил с ног. Я сделал это на спор, однажды, когда был пьян, но Айза так рассердилась, что я обещал ей больше этого не делать… — Он улыбнулся. — Даже с тигром.

— Он слишком грубый, — с досадой сказала девушка.

— Он не грубый. Он сильный, — вступился за брата Себастьян. — Но папа был еще сильнее. Асдрубалю никогда не удавалось его побороть. — Он повернулся к Акилесу Анайе: — Мой отец был двухметрового роста и весил больше ста килограммов. Он в одиночку мог вытащить барку на берег.

— Хотелось бы мне с ним познакомиться, — заметил льянеро.

Воцарилось молчание, словно стоило им только заговорить об Абелае Пердомо, как настроение его родных разом омрачилось и они погрузились в печальные воспоминания, от которых их отвлек лишь Акилес Анайя.

— Нам пора, — сказал он, решительно поднявшись. — Тот, кто хочет пойти, пусть возьмет с собой одеяло и фляжку. Ждать придется долго.

Ожидание и в самом деле оказалось долгим. Они больше получаса шли пешком в сторону чапарраля, который начинался за последним поворотом реки, а потом углубились в него, пока не взобрались на крохотный пригорок высотой не больше четырех метров, с которого лучше всего просматривались окрестности.

Легкий ветерок веял с той стороны, откуда они пришли, и старик на несколько секунд замер в свете луны, которая была уже больше половинки и освещала спящую саванну причудливым светом.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Место отличное: ветер дует нам в лицо, тигр нас не учует и навряд ли застигнет нас врасплох. — Он положил винтовку на землю. — На всякий случай лучше смотреть в оба: если он к нам сунется, тут-то мы ему и покажем.

Затем он опустился на колени, поместил тыкву на расстояние немногим меньше пяди от земли и, припав ртом к верхушке, словно это был мегафон, издал громкое рычание.

Отразившись от земли, звук усилился и разнесся по равнине: и впрямь очень похоже на рычание ягуара.

Старик повторил это несколько раз под удивленными взглядами своих спутников, а затем сел и стал ждать, внимательно прислушиваясь.

Ничего.

Почти полчаса они сидели не двигаясь, словно превратившись в камни на равнине, и только тогда льянеро решился протянуть руку, вновь взять «корото» и повторить зов.

И опять ничего. Только писк комаров, которые атаковали их с необычной яростью, вынуждая закутаться в одеяло, оставив незакрытыми лишь глаза, нос и уши, и свист «птиц-бомбардировщиков», которые настойчиво гудели, словно падающая граната.

Асдрубаль первым свернулся калачиком, словно богатырь в утробе — коконе из одеяла, — и задремал, а Себастьян, хотя и продолжал сидеть, время от времени клевал носом. Оба мгновенно стряхивали сон каждый раз, когда управляющий повторял свое рычание, все чаще и чаще.

— А вдруг он глухой? — предположил Асдрубаль после очередного «зова». — Наверняка нас услышали даже в Каракасе.

— Глухих тигров не бывает, — сказал старик.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я убил больше тридцати и ни разу не видел ни одного со слуховой трубкой. «Свинцовая лапа» стал очень подозрительным, с тех пор как проведал, что парижские дамы обожают обзаводиться шубками из тигриной шкуры. Спи, только не храпи.

Прошло четыре томительных часа. Казалось, все окрестные комары порешили слететься на зов в качестве представителей зверя, который предпочел не появляться. Наконец со стороны дома донесся далекий рев.

— А вот и он! — возбужденно проговорил старик. — Эй! Просыпайтесь. Зверь уже ответил.

Оба брата вскинули головы, всматриваясь и вслушиваясь, и Акилес Анайя в очередной раз повторил свой рык, который был возвращен ему, словно эхо.

— Самец! — воскликнул льянеро. — Взрослый самец.

— Откуда вы можете знать?

Он озадаченно посмотрел на них.

— Знаю, и точка, — ответил он наконец. — Если не научишься распознавать, кто отвечает на зов: самец или самка, — никогда не сможешь поймать тигра. — Он тихо рассмеялся: — Здесь, как и всюду, правит секс.

Старик вновь склонился над тыквой, однако на этот раз поднял ее чуть выше, так что издаваемый звук, оставаясь все тем же подобием рева, оказался заметно слабее по тембру и интенсивности.

— Самцу нужна самка, у которой течка! — еле слышно прошептал он. — Он тут же примчится и из-за возбуждения забудет о предосторожностях, опасаясь, что его опередит кто-то другой… — Акилес схватил оружие, снял с предохранителя и, вытянувшись на земле во всю длину, навел винтовку и устремил взгляд вперед. — Ни звука! — попросил он. — Совсем скоро он будет здесь.

Асдрубаль и Себастьян последовали его примеру, улегшись с ним рядом. Обоим было нелегко сдержать нервное напряжение, пока они пытались разглядеть какое-нибудь движение, которое выдало бы присутствие зверя.

Однако несколько минут все было спокойно, и за это время Себастьян смог заметить, насколько обострились его чувства; он оказался способен распознавать звуки и запахи саванны, которые месяц назад не умел различать, даже выделять в общей массе.

Тогда ему вспомнилась та далекая ночь, когда он был еще ребенком и отец впервые взял его в открытое море, напротив берегов Сахары. Они насадили на крючки большие куски окровавленного тунца, забросили удочки и стали ждать, когда явятся гигантские акулы маррахо и устроят сражение.

Тогда он тоже испытал схожее ощущение, уверенность в том, что разом превратился в настоящего рыбака, «морского волка» вроде тех, что не боятся втащить на борт акулу, щелкающую смертоносными челюстями.

Потом было много других ночей и бессчетное число акул, втянутых на борт, но это уже его так не завораживало, и больше ему не довелось испытать ощущение, что он неожиданно превратился в сверхчеловека.

Но сейчас он вновь пришел к этому — вдали от дома, от океана и своего мира. Он лежал на перегретой и сухой земле, отмечая про себя, как по жилам течет та самая, изменившаяся кровь — более неистовая и живая — и как глаза чуть ли не выскакивают из орбит в отчаянном желании увидеть, как в темноте проступят очертания гигантского тигра.

— Вот он!

Себастьян пошарил взглядом в указанном направлении и не увидел ничего, кроме темноты ночи, которая была у него перед глазами все это время. Тем не менее он чуял, что это правда и что там был тигр, потому что если он чему и научился, так это доверять старому льянеро, знавшему этот край и местную живность как свои пять пальцев.

Прошло, вероятно, всего несколько секунд, но им показалось — бесконечность, и из темноты проступило более светлое пятно, которое бесшумно продвигалось вперед, а затем вдруг остановилось. Инстинкт предупредил зверя об опасности, и на какое-то мгновение он заколебался, следовать ли ему вперед или снова — и уже навсегда — исчезнуть во мраке ночи.

Однако было ясно, что Акилес Анайя заранее знает, что будет дальше, и в тот момент, когда тигр замер в растерянности, он прицелился и нажал на курок. Вспышка выстрела озарила тьму, и по саванне прокатился страшный грохот, отражаясь от пальм и парагуатанов.

Когда гром выстрела окончательно стих, оставленное им пространство заполнило громкое рычание, а затем — рев боли и шелест травы и кустов: это зверь прыгал и катался с бока на бок по чапарралю.

— Сидите тихо! — прошептал льянеро. — Замрите и глядите в оба, потому что он вполне может броситься в атаку. Он разъярен и напуган, а поэтому стал намного опаснее!

Ночь оказалась еще длиннее, поскольку дремать было нельзя. Стало еще страшнее, когда за рычанием последовали едва различимые звуки, а затем — тишина, нарушаемая только шорохом ускользающего тела, треском сучьев, шепотом ветра в сухой траве и навевающим тоску пением одинокой яакабо, как будто явившейся на смену птицам-бомбардировщикам, которых распугал грохот смерти.

Сидя здесь, Асдрубаль, сжимавший в одной руке револьвер, из которого ни разу в жизни не стрелял, и чувствуя, как другая вспотела от страха, невольно вспомнил ту, другую, такую же долгую ночь, когда неведомое гигантское морское чудовище настойчиво терлось о потрепанную шхуну посреди океана во время нескончаемого плавания, которому суждено было привести их с Лансароте в Америку.

Та ночь тоже была ночью страха в ожидании заключительной атаки — с той разницей, что сейчас рядом не было Айзы, чтобы уверить их, что с рассветом задует ветер и чудовище навсегда исчезнет в глубинах.

— Здесь что, никогда не рассветает? — пробормотал он, когда у него начали болеть глаза от беспрерывного вглядывания в темноту.

— Каждый день, — насмешливо ответил старик. — Но всегда в одно и то же время.

— Очень остроумно!

— Неужели ты думаешь, что сегодня сделают исключение, потому что мы обделались от страха?

— Вы тоже?

— Ну, конечно, сынок. Разумеется! Деметрио-Цаплю ударил лапищей точно такой зверюга, вытянул из него кишки, зацепив их когтями, и унесся вскачь, словно пьяница, который тащит за собой серпантин на карнавале. Чтобы его похоронить, нам пришлось натолкать ему в брюхо газеты. А теперь молчок: если он нас услышит, будет хуже!

Они повиновались и сидели тише воды ниже травы до тех пор, пока молочный свет не начал прижимать ночь к льяно: для начала стер с неба звезды, затем выставил на обозрение плюмажи самых высоких пальм, потом — кроны арагуанеев и каоб, и под конец — кусты чапарраля и простор бескрайней саванны.

— Клянусь своим тайтой, сейчас наступит самое худшее! — воскликнул Анайя, обведя долгим взглядом окрестности. — «Свинцовая лапа» залег где-то в зарослях, и тут бабушка надвое сказала: может, дохлый валяется где-то пузом кверху, а может, жив-живехонек и обозлен, выжидает, когда мы подойдем ближе, чтобы показать нам когти. Именно так и погиб бедняга Цапля: когда шарил в кустах. Я стоял вот так, а он — метрах в трех, но мы не заметили зверя, пока тот не взвился в воздух. У этих чертовых «пятнистых», можно сказать, пружина в заднице.

— И как же мы поступим?

— Перво-наперво, отольем, — ответил старик, медленно расстегивая брюки. — А потом решим, то ли вернемся домой, оставив его подыхать, то ли рискнем тем, что он выпустит нам кишки.

Себастьян тоже помочился, издав при этом вздох явного облегчения, и заметил:

— Надо его найти.

— Вот это правильно, сынок! Вот это правильно. Как говорит пословица: «Рыбу не поймаешь, не замочив задницу, а тигра — не наложив в штаны». Пошли!

Он махнул рукой, призывая спутников сойти с крохотного пригорка, но тут Асдрубаль остановил его, тронув за плечо, и кивнул в сторону равнины: по ней приближалось облако пыли, которое поднималось в рассветное небо под копытами лошадей.

— Кто-то едет, — сказал он.

Они вгляделись, и Асдрубаль первым узнал всадника, который ехал во главе вереницы лошадей.

— Это Айза! — воскликнул он.

Это действительно была Айза, которая как раз в этот момент нырнула в чапарраль, направляясь прямо к ним.

— Но что она делает? — воскликнул льянеро. — Она что, сошла с ума? Если где-то здесь бродит тигр, он может на нее наброситься.

Они стали размахивать руками и кричать, чтобы она не приближалась, однако девушка только помахала им рукой и продолжила свой путь.

Акилес Анайя навел винтовку, приготовившись выстрелить при появлении зверя, а Асдрубаль и Себастьян кинулись навстречу сестре, чтобы ее защитить.

Однако Айза преспокойно доскакала до них, остановила лошадей и с улыбкой поздоровалась:

— Добрый день! Я привела лошадей, принесла горячий кофе и лепешки. Давайте завтракать!

— Завтракать? — вне себя от возмущения вскричал Себастьян. — Ты что, спятила? Здесь бродит тигр, возможно подранок, который может накинуться в любой момент. Слезай!

Однако Айза так и осталась сидеть в седле и лишь покачала головой.

— Он уже больше двух часов как мертв, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

Айза развела руками в знак того, что не хочет ничего объяснять, а льянеро, который подошел, держа палец на курке и недоверчиво озираясь по сторонам, уточнил:

— Ты уверена?

— Совершенно.

Внезапно Акилес Анайя швырнул на землю свою фляжку.

— Но откуда ты можешь знать? — возмутился он. — Как? Скажешь мне, что тебе рассказал об этом Абигайль Баэс или же сам тигр пришел к тебе и объявил, что его убили?

Айза, самая младшая в семье Пердомо Вглубьморя, рассмеялась, довольная собственной проделкой, и спешилась, показав себе за спину.

— Ничего подобного! — сказала она. — Он там, в начале чапарраля: уже окоченел и весь облеплен мухами.

~~~

В какие-то ночи, когда воздух словно сгущался до такой степени, что не мог пройти сквозь мелкие ячейки москитной сетки, на которую вновь и вновь яростно бросались полчища голодных комаров, жаждавших крови, Айза Пердомо доставала из ящика замусоленную тетрадку в синей обложке и при свете огарка записывала мелким почерком все, что касалось тех необъяснимых явлений, которые не давали покоя ее душе.

Она уже успела какое-то время назад сделать вывод, что разговаривать с живыми о мертвых так же трудно, как и говорить с мертвыми о тех, кто продолжает жить, потому что страх одних и злопамятство других возвело между ними непреодолимую стену. И эта стена становилась все толще по мере того, как она превращалась в женщину и теряла детскую непосредственность.

Она больше не была в глазах окружающих невинной малышкой, которую мертвецы использовали просто в качестве посредника, желая поддержать отношения с реальным миром, так же как, по-видимому, не была во мнении этих самых покойников невежественной девчонкой, неспособной дать логичный ответ на их вопросы. Теперь те и другие, казалось, считали себя вправе на нее давить, словно действительно верили в то, что ей, Айзе Пердомо, младшей из рода Вглубьморя с Лансароте, у которой даже не было возможности закончить начальную школу, ведомо все о живых и мертвых.

— Уходи! — приказала она однажды дону Абигайлю Баэсу. — Уходи навсегда, потому что вы все сведете меня с ума!

Однако вечный всадник вернулся спустя два дня. На этот раз он пришел в компании белокурого и сильного мужчины, который сидел на горячем огненно-рыжем коне и вел под уздцы еще двух точно таких же животных.

— Моя жизнь стоила жизни четверым моим братьям, — сказал он словно сквозь сон. — Они только и знали, что напиваться, а меня ждала великая судьба. Я бы спас от верной смерти тысячи индейцев, однако мой отец предпочел нанести мне удар в спину. Почему?

— Возможно, потому что для отца все сыновья одинаковы: что герои, что пьяницы. Их было четверо, а ты — один.

— Я был не один. От меня зависели куиба́ и яруро. — Казалось, только это и волновало уже всеми забытого мертвеца. — Почему он меня убил?

Как найти ответ на подобный вопрос в семнадцать лет? Какой ответ тут может быть, проживи она хоть тысячу лет?

Рыжий Ромуло ждал с бесконечным терпением покойника, который знает, что ему спешить некуда. Однако, когда занялся рассвет и он понял, что его очертания начинают расплываться, он повернул своего коня назад и взмолился:

— Спроси моего отца! Пожалуйста! Спроси моего отца!

Он исчез из виду, уводя за собой двух огненно-рыжих коней, братьев того, который был под ним, и Айза Пердомо с упреком взглянула на тихого и молчаливого дона Абигайля, который присутствовал при этой сцене.

— Я же не знакома с его отцом, — запротестовала она. — Не знакома и не желаю знакомиться… Уходи! Я же сказала, чтобы ты никогда не возвращался. Уходи!

— Куда? Я так устал скакать галопом без цели в надежде найти свой дом… Так устал!

Как описать все это в дешевой тетрадке в синей выцветшей обложке так, чтобы, когда она будет перечитывать запись при свете дня, у нее не возникало ощущения, словно временами она теряет рассудок?

Как тут не чувствовать, будто она сходит с ума, если на следующую ночь к ней явился грустный старик с искаженным болью лицом?

— Что еще мне оставалось делать, если он выбрал эту дорогу? — сокрушенно говорил он прерывающимся голосом. — Я ему тысячу раз говорил: «Нет такого человека, который бы бросил вызов Хуану Висенте Гомесу и остался в живых. Перестань подвергать всех опасности». — Он громко шмыгнул носом, и Айзу отвлекло открытие, что у мертвеца могут течь сопли. — Однако он меня не послушал, — продолжал всхлипывать старик. — Тысячу и один раз бросал вызов этому грязному тирану, и все это время ни разу не подумал ни обо мне, ни о своих братьях. Он так и не захотел меня понять, а теперь я хочу, чтобы ты заставила его это сделать.

— Я? Почему я?

Это был извечный вопрос без ответа, и надежда Айзы заключалась в том, что однажды, когда она созреет и почувствует себя способной сесть и без страха перечитать все, что записала на этой толстой желтоватой бумаге, ей удастся выяснить, по какой такой причине ее выбрали на роль советчицы мертвых и подруги зверей.

Когда-нибудь!

Однако до этого дня было еще очень далеко, а пока все, что она могла, это с бесконечной тщательностью записать каждую фразу Абигайля Баэса, Рыжего Ромуло, его не знающего покоя отца или несчастной Наймы Анайи.

«Что же они делали, когда я еще не приехала? К кому они обращались со своими жалобами и плачем? Кому они раньше надоедали своими секретами, которые унесли с собой в могилу?»

Разочарование Наймы, злость Рыжего или грязная правда, скрывающаяся за убийством дона Абигайля, которую он сам ей рассказал одним холодным утром, когда даже солнце отказалось появиться от стыда, — все это было слишком тяжким грузом для ее хрупких плеч, и без того уставших от ее собственных бед, которые ей никогда не хотелось поверить тетрадке в синей обложке, но которые удерживались в памяти, осаждая ее в те ночи, когда ей не являлись мертвые, или преследуя во время долгих прогулок по равнине и рассветов под парагуатаном.

Она наблюдала за матерью, старавшейся навести порядок в доме, который ей не принадлежал и никогда не будет принадлежать; смотрела, как возвращаются братья, измученные после длинного дня тяжелейшей работы; была с ними рядом, когда они подолгу молчали, погрузившись в воспоминания об острове, который они покинули; улавливала ноты горечи в их голосах, когда они говорили о прошлом, чувствовала себя виноватой, и ей неудержимо хотелось плакать.

Почему мертвые жаловались ей на свои горести, если она тащила на себе трагедию всей своей семьи?

— Кандидо Амадо попросил меня выйти за него замуж.

Асдрубаль, который в этот момент пил, не удержал воду во рту, нечаянно обрызгав мать, сидевшую за столом напротив него; ей пришлось вытереть лицо краем передника.

— Что ты сказала? — переспросил Себастьян после короткой заминки, вызванной этим комическим происшествием.

— Что Кандидо Амадо попросил меня выйти за него замуж.

— Когда ты его видела?

— Он приходил позавчера, когда я была на реке.

— Я его подстрелю, — изрек Акилес Анайя.

— Он не сделал ничего плохого.

— Еще сделает.

Было очевидно, что старик льянеро убежден в том, что говорит, и, когда все повернулись к нему, он произнес:

— Я знаю Кандидо Амадо. Он ненасытный, как пиранья, скользкий, как мапанаре, и терпеливый, как кайман. — Судя по всему, старику потребовалась сигарета, и он начал ее сворачивать, продолжая говорить: — Вдобавок он глуп, и это делает его даже еще опаснее, потому что ты всегда можешь предвидеть, как будет реагировать подлец, но не дурак. — Он сморщил нос: эта странная гримаса выдавала его озабоченность. — Если он влюбился, то может заварить кашу.

— Что значит «заварить кашу»?

— Строить козни, подложить свинью, учинить скандал! Назовите как хотите! Что бы это ни было, он отравит нам жизнь. Единственный выход — отправиться к нему и растолковать, что в следующий раз, когда он нарушит границы «Кунагуаро», я всажу ему пулю между рогов. Он знает, что я могу это сделать, потому что Закон Льяно на моей стороне. Одно дело — угонять у меня скот, совсем другое — шарить в доме и посягать на женщин. На этот счет льянеро непреклонен, потому что саванна огромна и он не может одновременно заботиться о своей чести и о своих коровах. И если у тебя крадут корову, ты крадешь соседскую, но если у тебя уводят женщину, соседская может оказаться толстухой и грязнулей.

— Не думаю, что таковы были его намерения, — сказала Айза, стараясь разрядить атмосферу. — В конце концов, можно ведь и не ходить к парагуатану, и все решится само собой. Он устанет ждать.

— Придумает что-нибудь еще. Ты не знаешь, до какой степени этот коротышка кастрат изворотливый и бессовестный.

— Бедный Кандидо Амадо! Вон как вы его!

Акилес Анайя ехидно улыбнулся:

— Это еще цветочки!

И действительно, когда на следующее утро надушенный Кандидо Амадо появился рядом с парагуатаном с очередным букетом роз, он натолкнулся на дуло винтовки управляющего «Кунагуаро». Тот ждал его, сидя на том самом месте, где он думал найти Айзу Пердомо.

— Если бы я сейчас нажал на курок, все мои проблемы закончились бы, — заметил льянеро, когда пришедший еще не успел опомниться. — Судья закрыл бы дело, даже не вынеся мне порицания, а большинство здешних землевладельцев меня бы поздравили. — Он опустил оружие и положил его себе на колени. — Но ваша бедная мать ни в чем не виновата, и я бы не хотел причинить ей лишнюю боль. Однако предупреждаю вас! — твердо добавил он. — Если вы опять проникнете в имение, я разнесу вам голову.

— Где она?

— Айза? Дома.

— Я хочу ее видеть.

— Она сюда не вернется.

— Мне нужно ее увидеть, — настаивал Кандидо Амадо, не слушая, что говорит ему старик. — Я собираюсь на ней жениться.

Управляющий посмотрел на него с удивлением:

— Вы что, действительно это надумали? Неужто вам и правда втемяшилась такая мысль, что она за вас пойдет? Да бог с вами, Кандидо! Вы еще безумнее, чем я себе представлял.

— Она согласится.

— Что вы сказали?

— Она согласится. Я уверен.

Акилес Анайя еле сдерживался, чтобы не расхохотаться, однако в какой-то мере бедняга его умилил, поскольку было ясно, что Кандидито, «любимец самуро и грифов», сын причетника и «плод исповедальни», влюбился от корней жидких волос до кончиков измученных ног; обалделое выражение его физиономии и бессвязный лепет обезоружили старика.

— Мы поженимся, — повторил Кандидо, будто в полусне. — Никто не может встать между нами.

— Не будьте ребенком, Кандидо! Она не хочет выходить замуж. Это нелепо!

— Почему нелепо? Я же мужчина, и знаю, как обращаться с женщинами. Я доказал это с Имельдой Каморрой. — Он поднял вверх палец. — Вот она у меня где! Я мужчина, — заладил он свое. — Богатый льянеро. Я могу дать Айзе все, что она ни попросит, включая лучший дом в Арауке, который скоро станет моим… — В его голосе слышался вызов. — Почему вам кажется нелепым, что она согласится за меня выйти? Неужели вы считаете, что у вас больше прав?

— У меня? — воскликнул Акилес Анайя — вопрос одновременно его удивил и позабавил. — У меня! Боже упаси! — Он покачал головой. — Не сомневаюсь, что тридцать лет назад я бы насмерть сцепился за нее с кем угодно. Но в мои-то годы!

— Все старики одним миром мазаны! — со злостью выпалил Кандидо. — Сами уже не могут и другим не дают. — Видя, что Акилес Анайя инстинктивно схватил винтовку и вновь на него наставил, он отрицательно покачал головой: — Вы меня не запугаете! Я знаю, что вы меня не убьете. Сейчас я уеду, но предупреждаю: я женюсь на Айзе. — Он сделал два шага в сторону, но напоследок обернулся и наставил на старика палец. — Запомните! — не унимался он. — Я женюсь на ней по-хорошему или по-плохому.

— Дурень!

Уничижительное восклицание вырвалось у старика в сердцах, однако, сидя под парагуатаном и провожая взглядом Кандидо Амадо, который, не замочив ног, перебрался через реку (теперь это была всего лишь пересохшая ложбина), Акилес Анайя испытал забытое ощущение пустоты в желудке, поскольку ему представился случай убедиться, каково непрошибаемое упрямство этого дурака.

— Вот поди узнай, что сейчас творится в голове этого кретина! — пробормотал он. — Хотя никто не знает, что творится в голове всякого, кто влюбится в эту девушку. Ее братья правы: она действительно опаснее, чем пиранья в отхожем месте.

Он долго сидел вот так — прислонившись к дереву и с винтовкой между ног, провожая взглядом облако пыли, поднятое лошадьми Кандидо Амадо и Рамиро Галеона, которые удалялись в направлении «Моррокоя», воскрешая в памяти облик и характер Айзы Пердомо и пытаясь разобраться в своих чувствах к девушке.

Однако это была, несомненно, самая трудная задача, которую когда-либо приходилось решать старику льянеро. Ведь он считал Айзу Пердомо непостижимым существом, которым мало восхищаться, приходится еще и опасаться из-за неконтролируемого Дара, которым она наделена, или бесконечной способности «навлекать несчастья» на окружающих.

Никто, даже человек его возраста, который уже не ждал от жизни ничего, кроме смерти, не мог быть уверен в том, что чувствовал, когда дело касалось самой младшей из Пердомо Вглубьморя.

~~~

Робкие облака начали марать тоскливую голубизну неба.

Они появились высоко-высоко, белые и воздушные, и плыли на запад, оторванные друг от друга и рассеянные по всему пространству. Эти облака родились над влажной и густой сельвой на другом берегу Ориноко, еще дальше Великой Саванны, ближе к вершинам Рораймы или атлантическим берегам, и скользили, подталкиваемые легким, но постоянным ветром. Перегнав их из конца в конец бескрайней равнины, он разбивал их о склоны Кордильер, и они оставались там, рядом с пропастями и кручами, в ожидании новых облаков, которые прибывали тем же способом и по тому же пути.

Это служило первым предзнаменованием смены сезона и конца засухи, однако местные жители по опыту знали, что потребуется время, чтобы масса облаков постепенно выросла и полностью покрыла саванну. Как-никак, до гор было триста километров, а это, что ни говори, слишком обширная территория, чтобы затянуть ее облаками с севера до юга и с востока до запада.

Пройдут еще дни, а то и недели, прежде чем густое и влажное серое одеяло распластается между пыльной землей и яростным солнцем, которое словно всеми силами старалось его прорвать. Скот ревел от отчаяния: воды, которая была ему так нужна, все не было, — а люди задирали головы в надежде отыскать хотя бы намек на то, что долгая агония когда-нибудь закончится.

Никто уже не двигался. Всякое усилие оказывалось напрасным, с тех пор как немногие выжившие животные сгрудились вокруг последних луж густой грязи, исчезающих прямо на глазах, а рискнуть скакать галопом по саванне, которая представляла собой сплошь пыль и пепел, было сущим безумием. Какой в этом смысл, если к тому времени, когда упадут первые капли дождя, льянос Венесуэлы и Восточной Колумбии успеют превратиться в голую землю, смахивающую на поле битвы после самой суровой и жестокой из схваток?

— Что можно сделать?

— Ничего. — В голосе Акилеса Анайи звучала абсолютная уверенность. — Сейчас наша единственная работа — сидеть и ждать, стараясь, чтобы нас не сразил солнечный удар, потом не ударило молнией, а под конец не унесло потоком. — Он помолчал и едва заметно улыбнулся. — Ты умеешь играть в шахматы?

— Немного.

— Ну так я тебе советую попрактиковаться, потому что шахматы и чтение скрасят нам эти месяцы. — Он прищелкнул языком. — Надеюсь, донья Селесте не забудет привезти новые книги. Эти я уже знаю наизусть.

— Вы думаете, она приедет?

— Раз она сказала, что приедет, — значит, приедет.

— Может, она передумает. Пускаться в путешествие по равнинам, выжженным солнцем, было бы самоубийством.

— Она привыкла.

Неделю спустя на горизонте, с северо-западной стороны, растянулось облако пыли. Оно мало-помалу приближалось, словно громадный желтоватый червяк, хвост которого раскрылся веером, и когда-то белый пикап, который сейчас смахивал на польворон[52] на колесах, на закате остановился у дверей дома.

— Боже праведный!

Восклицание вырвалось у Аурелии Пердомо при виде существа, вылезшего из кабины: ей показалось, что это привидение в шоколадной глазури.

— Приготовь мне ванную, — попросила Селесте Баэс хриплым голосом. — Ванную и бутылку рома. Я привезла четыре ящика.

Приятно было разгружать машину, в которой было полным-полно всякого добра. А самым большим удовольствием для всех было усесться на широком крыльце перед Селесте Баэс, уже чистой и причесанной, и она, держа стакан в одной руке и сигарету — в другой, попросила подробно рассказать обо всем, что произошло в ее отсутствие.

— Он сошел с ума! — было первое, что она сказала, когда Акилес Анайя завершил свой отчет. — Он сумасшедший или еще глупее, чем его мамаша. Как он мог вообразить себе, что женится на Айзе «по-хорошему или по-плохому»? Такое не пришло бы в голову даже самому Пересу Хименесу[53], а ведь на свете еще поискать другого такого болвана, как этот проклятый полковник. Чертова страна! Не успели вырваться из когтей Хуана Висенте Гомеса, как вот-вот попадем в лапы другому тирану. — Она со своей обычной жадностью сделала глоток, а затем вытерла губы тыльной стороной ладони и повернулась к Айзе. — А теперь растолкуй-ка мне дело ты, — попросила она. — Что такое ты сказала этому дураку, чтобы он до такой степени потерял голову?

— Ничего, — честно ответила та. — Первое, что он сказал, было то, что он на мне женится.

Селесте Баэс долго смотрела на девушку: медленно обвела взглядом ее лицо, волосы, фигуру — и наконец едва заметно кивнула.

— Я тебе верю! — сказала она. — Допускаю, что этому кретину было достаточно тебя увидеть, как он совсем утратил разум. Льяно пошло тебе на пользу: с каждым днем ты все больше хорошеешь. — Затем она повернулась к Аурелии: — Вы тоже. — Она улыбнулась. — Все выглядят лучше, и это меня радует. Что, привыкаете к саванне?

— Само собой! Хотя и стоит страшная жара, место тут красивое, и мы вам очень благодарны.

Льянеро махнула рукой, словно в знак протеста, и широким жестом обвела вокруг.

— Это я должна вас благодарить, — сказала она. — Дом выглядит совсем по-другому, и даже Акилес сбросил несколько лет. — Она помолчала, пристально посмотрела на Айзу и спросила: — Как насчет деда Абигайля? Как-нибудь приходил?

— Однажды.

— И что сказал?

Чувствовалось, что девушке хотелось бы избежать этой темы, однако Селесте мягко настаивала:

— Что он сказал? — Она изобразила полуулыбку, которая должна была внушить доверие. — Не бойся! — попросила она. — Ты не вызовешь у меня потрясения, как в первый раз. Я подготовилась.

Айза поколебалась, поерзала на табуретке, на которой она сидела лицом к ночи, постепенно овладевавшей горизонтом, и наконец, опустив глаза и уставившись на носки ног, тихо сказала:

— Он пришел еще с одним человеком — Рыжим Ромуло, который так и не понял, почему его убил отец.

— Ромуло! — воскликнула Селесте Баэс тоном человека, на которого нахлынули щемящие душу воспоминания о далеких временах. — Все девчонки моего возраста были тайно влюблены в Рыжего Ромуло. — Она помолчала. — Только сейчас меня интересует не Ромуло, а дед. Тебе известно, кто его убил и почему?

Айза Пердомо никогда не лгала, не стала она этого делать и сейчас.

— Да, — призналась она. — Известно. Но это секрет, который он не желает делать достоянием гласности.

— И ты не можешь его раскрыть даже мне, его внучке?

— Какой вам в этом прок, если те, кто его убил, уже мертвы? Это некрасивая история, которой все стыдятся.

Селесте Баэс, похоже, удивилась:

— Даже он?

— Даже он, — ответила девушка. — Но пусть вас это не удивляет, — добавила она. — Большинство мертвецов стыдятся того, что они мертвы.

— Возможно, — согласилась льянера. — Но ты пытаешься уйти от разговора, а мне хотелось бы знать, был ли мой дед отчасти виноват в своей собственной смерти.

— Я не собираюсь вас в это посвящать, — последовал твердый ответ. — Я не могу помешать тому, что они приходят и рассказывают мне свои истории, но не хочу и дальше оставаться посредницей между живыми и мертвыми.

— Ты меняешься.

— Разве это не естественно, что я меняюсь после всего того, что произошло? — спросила Айза почти враждебно. — Я уже не ребенок, который сообщает, что тунец вот-вот войдет со стороны Пунта Папагайо, или открывает семье, где покойница спрятала свои сбережения. Как раз все это и привело меня к нынешнему положению. Если какой-то мертвец объявит, что мне свалится на голову кирпич, я все равно пройду через то место, которое он укажет.

— В саванне мало мест, где кирпич может упасть тебе на голову, — шутливо заметила Селесте Баэс. — Но думаю, если ты первая не начнешь борьбу, никто не начнет ее за тебя… — Она сделала длинную паузу, встала, подошла к перилам полюбоваться закатом, на редкость багровым, за собиравшимися вдали тучами. — Ладно! — сказала она, не оборачиваясь. — Буду и дальше пребывать в неведении относительно этого темного эпизода в истории моей семьи и больше не стану задавать вопросов о покойниках. — Она с улыбкой обернулась: — Сосредоточимся на живых: что будет с моим кузеном?

Вопрос был адресован всем, и все пятеро смущенно переглядывались, пока Себастьян не отважился подать голос.

— Ничего, — сказал он просто. — Как я себе представляю, его заявление о том, что он женится на Айзе по-хорошему или по-плохому, всего лишь бравада.

— А если нет?

— Что вы хотите этим сказать?

— Что здесь, если мужчина украдет девушку, закон не вмешивается, если он в итоге на ней женится. Возможно, это и входит в его намерения.

— Если он приблизится к Айзе, я его убью.

Аурелия Пердомо быстро повернулась к своему сыну Асдрубалю — заявление исходило от него — и испепелила его взглядом.

— Чтобы я никогда этого больше не слышала! — сказала она. — Ты уже однажды убил человека… и не сделаешь этого ни ради Айзы, ни ради кого-то другого. — Она помолчала, а затем решительно сказала: — Мы уезжаем!

— Опять? — всполошился Себастьян. — Мы что, так и будем всю жизнь бегать? Мы покинули Лансароте, и это нам не помогло. Оставили Гвадалупе, и все без толку. Уехали из Каракаса, и все напрасно. — Он сердито выдохнул, в знак того, как ему все надоело. — Если всякий раз, когда кто-то задумает посягнуть на Айзу, мы должны будем спасать задницы, пустившись в бега, уверяю тебя, что мир окажется нам мал. — Он резко мотнул головой. — Нет уж! — заявил он. — Здесь нам хорошо, здесь мы и останемся, кто бы сюда ни пожаловал. — Он протянул руку и положил ее на колено матери, словно желая ее утешить. — Мне жаль, — сказал он в заключение. — Но ведь ты сама назначила меня главой семьи, когда умер папа, а это мое решение.

Аурелия Пердомо хотела было возразить, но, похоже, вняла доводам сына и склонила голову в знак согласия. Асдрубаль и Айза, судя по всему, разделяли мнение брата, а Селесте Баэс и Акилес Анайя предпочитали держаться в стороне.

И все же на следующий день, пока остальные были заняты тем, что красили внутренние помещения, Селесте Баэс пришла на кухню и села напротив Аурелии, чтобы помочь ей лущить чечевицу.

— Тебе незачем волноваться, — первым делом сказала она. — Этот дом может служить крепостью, и у моего кузена пороху не хватит сюда сунуться. Ведь ему известно, что, если он попытается, льянеро будут гнать его до Апуре, чтобы кинуть на съедение пираньям. Решение Себастьяна самое разумное: вам здесь хорошо, значит, вам надо остаться.

— Сколько времени?

— Сколько захотите. Это соглашение всем нам идет на пользу. Акилес счастлив, и даже индейцы выглядят более довольными. Они сказали мне, что вы к ним часто наведываетесь, заботитесь о детях и приносите еду.

— Они выглядят такими беспомощными!

— Слишком уж большая пропасть отделяет их от нашей цивилизации, и, что бы мы ни делали, нам не удастся приобщить их к ней. Они обречены на вымирание, и наш долг постараться сделать так, чтобы агония была по возможности менее болезненной.

— И что же, ничего нельзя изменить?

— Что, например? Призвать к оружию, чтобы отстоять их права? Какому оружию? Луки и стрелы против танков и самолетов армии? И какие у них права? На огромные пространства земли, по которым они могли бы кочевать, живя за счет охоты, не позволяя, чтобы здесь паслась хоть одна корова или лошадь, чтобы здесь сажали рис и картофель? Или право на образ жизни, который они отвергают и который приносит им только несчастья и болезни? Нет! — уверенно сказала Селесте. — Печально это признавать, но их песенка спета. Рыжеволосый Ромуло мог быть замечательным безумцем, однако в конечном итоге его дело с самого начала было проиграно.

— А если бы они с раннего детства воспитывали детей в наших обычаях? Они бы не смогли адаптироваться?

— Может быть, — согласилась Селесте. — Но как вы намерены это осуществить? Забрать их у родителей сразу после рождения или с первого момента вбить клин между двумя культурами, чтобы в результате родители и дети чувствовали себя чужими и стыдились друг друга? — Она скептически покачала головой. — Только некоторым, очень немногим, удастся преодолеть пропасть многовековой отсталости. Прочие в конце концов тихо вымрут — точно так же, как на протяжении истории вымерло столько других культур.

— Трудно с этим согласиться.

— Тем не менее приходится согласиться. — Селесте перестала выбирать камешки из чечевицы и взглянула на Аурелию Пердомо. — Вы как-то говорили, что там, на Лансароте, прежде чем выйти замуж, были учительницей, не так ли?

— Да. И после замужества я продолжала учить детей в поселке.

— Вам бы хотелось, чтобы здесь была школа?

— Здесь? — удивилась Аурелия Пердомо. — И кого бы я учила? Ближайшее имение находится в трех часах пути.

— Да, но ведь есть пеоны. А у этих пеонов есть дети, которые никогда не научатся читать, потому что даже их родители этого не умеют. — Селесте внезапно воодушевилась, словно идея показалась ей вполне осуществимой. — Мы могли бы приспособить для этого несколько комнат и часть конюшен, и дети приезжали бы на время. Месяц или немного дольше интенсивных занятий. Затем они уезжали бы к себе домой, чтобы вернуться в сезон дождей, когда все равно нечего делать. Как вам кажется?

— Это было бы здорово, — согласилась Аурелия. — Но полагаю, на это потребовалось бы много денег, а я не знаю, готовы ли пеоны платить.

— Не беспокойтесь о деньгах, — ответила льянеро. — Как думаете, вы с Айзой смогли бы заняться школой для пятнадцати или двадцати детей?

— Да. Конечно смогли бы. — Аурелия замолчала, вглядываясь в какую-ту точку на равнине. — Кто-то едет, — с озабоченным видом заметила она.

Селесте Баэс встала и подошла к окну; прищурившись, чтобы глаза не ослепил яркий свет полуденного солнца, она попыталась рассмотреть всадника, за которым, как водится, следовал столб пыли.

— Надо быть сумасшедшим, чтобы скакать по саванне в такое время дня, — проговорила она. — Это настоящее пекло.

— Предупредить мужчин?

— Нет. В этом нет необходимости.

Женщины вышли на галерею и стали ждать в тени, пока небольшой и нервный каштановый конек, храпящий и потный, не остановился перед ними.

— Добрый день!

— Добрый день!

Аурелия, Селесте и приехавшая женщина смотрели друг на друга.

— Вы ведь Селесте Баэс, правда? Не ожидала вас здесь встретить, но я рада с вами познакомиться. Я Имельда Каморра. — Женщина сделала выразительную паузу и добавила как бы невзначай: — Племянница Факундо Каморры, упокой его Господи.

Руки Селесте Баэс, лежавшие на перилах, сжались в кулаки, однако голос не дрогнул, когда она ответила:

— Будет лучше, если вы войдете.

Вновь прибывшая не стала ждать повторного приглашения, ловко спешилась, позволив своей лошади самостоятельно искать тень и водопой, и последовала за обеими женщинами в просторную гостиную, самое прохладное и уютное помещение в доме.

Аурелия Пердомо махнула рукой, показывая, что пойдет на кухню, но Селесте покачала головой.

— Нет. Не уходите, — попросила она. — Если она не ожидала встретить меня здесь, полагаю, она приехала не ради меня. — Она повернулась к Имельде, которая отряхивалась от пыли: — Или я ошибаюсь?

— Нисколько. — Имельда попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Вы не могли бы дать мне попить? — попросила она. — Кажется, я наглоталась пыли со всей проклятой равнины.

— Лимонад? — предложила Аурелия.

— Если можно, добавьте немного рома.

Имельда устало опустилась в одно из кресел и с интересом огляделась, обратив внимание на тяжелую мебель, старые портьеры, широкую лестницу, которая величественно восходила на верхний этаж, и огромные картины.

— Значит, вот он какой, этот дом! — воскликнула она. — Столько лет я только о нем и слышу и привыкаю к мысли о том, что однажды он станет моим. — Она иронически улыбнулась, поворачиваясь к Селесте: — Вам известно, что ваш кузен обещал на мне жениться и привезти меня жить сюда?

— Нет, неизвестно.

— Так вот, обещал! — Имельда покачала головой, словно ей самой было трудно это признать. — И ведь я поверила! — добавила она. — Вот дура! — Она вперила взгляд в Аурелию, которая вернулась с кухни с подносом, на котором стояли кувшин лимонада, три стакана и бутылка рома, и, подождав, пока та нальет, заметила: — Вы, должно быть, мать.

— У меня трое детей, — был сухой ответ.

— Да. Знаю. Два парня и одна девчонка, из-за которой Кандидо готов отослать меня обратно в бордель. — В голосе женщины послышался вызов, чуть ли не бравада. — Потому что я была проституткой, знаете? Моего дядю Факундо убили, мой отец был ни на что не годен, и мне пришлось окунуться в жизнь. Семь тысяч боливаров! — со злостью проговорила она. — Семь тысяч боливаров предлагает мне эта свинья в обмен на лучшие годы моей жизни и обещание на мне жениться и жить в этом доме. — Она широко развела руками. — Что вы на это скажете?

— Что моя дочь не имеет к этому никакого отношения, — спокойно ответила Аурелия. — Мне неведомо, что мог наговорить вам Кандидо Амадо, только Айза видела его всего два раза в жизни. Мне кажется нелепым, что мужчина может питать подобные иллюзии.

— Вы его не знаете! — заметила Имельда Каморра, сделав долгий глоток рома с лимонадом. — Он почти такой же чокнутый, как его мамаша, и всегда действует по первому порыву. Меня он силой вытащил из борделя в первый же вечер нашего знакомства, и, если бы старуха не уперлась, угрожая, что больше не подпишет ни одной бумаги, мы в ту же неделю бы поженились. Но он боится старуху. Он ее ненавидит и презирает, но боится. — Имельда повернулась к Селесте Баэс: — Ваш дед хорошо все устроил… Если бы он не сумел так все продумать, сейчас ваша тетка уже была бы в психушке, а я — замужем.

— Сочувствую вам и рада за тетю.

— Нет. Вы не сочувствуете. С чего это вам мне сочувствовать, хоть я и племянница Факундо Каморры. — Имельда помолчала. — Вы, Баэсы, всегда были несчастьем семьи Каморра, но это естественно, ведь это же льяно, где хозяевам наплевать на своих пеонов. Так было от Сотворения мира, и так будет всегда, пока существует саванна. Всегда будут «белые» и «темные».

— Что вы от меня хотите?

Имельда посмотрела на нее с удивлением:

— От вас? Ничего. Чего я могу хотеть, если даже не знала, что вы здесь? — Она посмотрела на Аурелию: — От вас мне тоже ничего не нужно. И от вашей дочери тоже. Хотя мне хотелось бы с ней познакомиться.

— Зачем?

— Просто из любопытства. — Имельда попыталась улыбнуться. — Разве не естественно, что женщину, оставшуюся на бобах, мучает любопытство и желание познакомиться с соперницей?

— Айза вам не соперница и никогда не была ею, что бы там ни говорил Кандидо Амадо.

— Ну, а он думает по-другому, — заметила Имельда. — Он прямо спятил: то созывает пеонов и приказывает им вооружиться, чтобы идти вызволять его невесту, то запирается в Комнате Святых и пьет все что попадется, а спиртного, уверяю вас, в «Моррокое» хоть залейся. Говорю вам, он сумасшедший, — заключила она. — И за исключением женитьбы на мне, я считаю его способным совершить любую глупость.

— Это у него пройдет. Подобные безумства у всех проходят.

Эти слова произнесла Селесте, Имельда повернулась к ней и уверенно сказала, тщательно подбирая слова:

— Ваш кузен не такой, как все. Ваш кузен родился ненормальным, рос изгоем, и его жизнь протекала между двумя полюсами: стыдом за родителей и страшным самомнением. Он то смеется, то без всякого перехода впадает в ярость, и точно так же то лезет с нежностями, то начинает меня колотить или напрашивается, чтобы я его колотила до изнеможения. — Она сделала глоток, словно желая себя подбодрить. — У нас бывают настоящие потасовки! — добавила она. — Несколько раз мы чуть не поубивали друг друга, но ему это нравится. Господи! Не знаю, зачем я сюда приехала и рассказываю вам про эти безобразия. Единственное, чего мне хотелось, — это познакомиться с девушкой, прежде чем решить, вернуться ли мне в бордель, выйти замуж за Рамиро или остаться и ждать. — Она помолчала. — Вы же меня понимаете, правда? Да, думаю, что понимаете.

— Я вас понимаю, — кивнула Аурелия, а затем крикнула внутрь дома: — Айза! Айза… Можешь на минутку подойти? Здесь кое-кто хочет с тобой познакомиться.

Через несколько секунд Айза Пердомо появилась в дверях. Она щеголяла в старых штанах брата и запятнанной краской рубашке, лицо и руки тоже были перепачканы.

Девушка остановилась на пороге и посмотрела на Имельду Каморру, которая в свою очередь оглядела ее с головы до ног и проговорила:

— Это несправедливо.

— Что вы сказали?

— Что это несправедливо, — повторила Имельда Каморра. — Я начинаю понимать Кандидо, но несправедливо, что существуют такие люди, как ты.

~~~

Комната Святых была единственным помещением в доме, куда комары не казали носа.

Комната Святых всегда была заперта, из нее никогда не выветривался запах увядших цветов, ладана и лампадок, который отпугивал даже ненасытных кровососов. В жаркие ночи, когда они тучами налетали из последних луж, оставшихся от водоема, Кандидо Амадо дожидался, когда мать уснет, и, прихватив с собой бутылку крепкой каньи и папиросы с марихуаной, усаживался в старое кресло доньи Эсмеральды, чтобы провести в нем долгие часы — у него была бессонница. Он пил, глуша себя алкоголем, и думал об Айзе.

Впрочем, Кандидо Амадо не столько думал, сколько обсасывал одну и ту же мысль, потому что зациклился на идее сделать так, чтобы девушка вышла за него замуж.

Она выйдет! Он хотел не овладеть ею, обладать, ласкать, целовать или насиловать, а жениться, потому что под влиянием набожной матери и ханжеской морали покойного отца брак, освященный церковью, представлял для него форму самого полного и окончательного обладания, существовавшего под покровом небес.

И если Кандидо Амадо в чем-то был в жизни уверен, так это в том, что его единственным желанием было стать хозяином самой младшей из Пердомо Вглубьморя до скончания веков.

Вот поэтому он до бесконечности прокручивал в голове одну и ту же мысль.

Он прокручивал ее, сидя в окружении картинок, алтарей и изваяний, которые взирали на него с каждой стены и из каждого угла, и недоумевал, как это мать отличает святого Панкратия от святого Антония или святого Ианнуария, если в его представлении все они были одной и той же куклой, только в разных одеяниях.

Таким образом, больше недели сладковатый запашок марихуаны служил дополнением к стойким ароматам, пропитавшим Комнату Святых, но на рассвете десятого дня донья Эсмеральда была вынуждена принять меры. Ну разве это не святотатство: сын громко храпит, сидя в кресле с широко разведенными ногами, а на вытертом ковре валяется ополовиненная бутылка рома и по дорогим ее сердцу алтарям святой Агаты и святого Августина разбросаны десятки окурков?

— Выметайся отсюда! — первое, что она сказала, разбудив сына; с этой целью ей пришлось что было силы его трясти. — Из всего, что у меня было, вы оставили мне только этот угол, а теперь ты и его занял… Это ни в какие ворота не лезет!

Кандидо Амадо поднял на нее сонный взгляд и провел тыльной стороной ладони по пересохшим губам.

— А куда, по-твоему, мне деваться? — недовольно спросил он. — Комарье вконец озверело.

— Чего ты мне рассказываешь? Отправляйся к себе в кровать и задерни москитный полог… Впрочем, я сомневаюсь, что хоть один комар отважится тебя укусить, ведь у тебя в жилах течет скорее ром, чем кровь.

Эсмеральда начала самым тщательным образом наводить чистоту, с маниакальной скрупулезностью возвращая на место каждую лампадку и каждый цветок, а сын следил за ней, не вставая с места, в тысячный раз спрашивая себя, действительно ли это существо, к которому он испытывал глубокое отвращение, доводилось ему матерью и долго ли ему придется еще терпеть ее присутствие, каждую минуту напоминавшее ему, кто он такой, откуда появился и сколько всяких неблагоприятных обстоятельств определяют его существование.

При виде ее — когда она вот так хлопотала, поправляя одеяния святых и дев и бормоча под нос, адресуя каждой картинке или кукле особую молитву, — он невольно осознавал, что как был, так и остался «сыном дурочки, плодом исповедальни, любимцем самуро и грифов».

— Ну что, увидела святого Иакинфа?

Она обернулась и недоуменно посмотрела на него:

— Что ты сказал?

— В тот день, когда мой отец попросил тебя снять трусы, чтобы ты увидела святого Иакинфа, тебе и правда удалось его увидеть?

Рука, державшая спичку, предназначенную, чтобы зажечь лампадку, заметно задрожала, и Эсмеральда Баэс была вынуждена прислониться к стене, потому что почувствовала слабость в ногах. В ее крохотных глазках стояли слезы, но она закусила губу, чтобы не расплакаться, и наконец произнесла охрипшим голосом:

— Я могу быть не слишком сообразительной, хотя не моя вина, если Богу было угодно, чтобы я такой уродилась, но в тот день твой отец не обещал мне, что я увижу святого Иакинфа. Я прекрасно знала, чего хочу, и знала, что, возможно, если мне немного повезет, у меня будет ребенок, который скрасит мою жизнь, когда родителей не станет, а братья предоставят меня самой себе. — Она погасила спичку, дунув на нее, и устало зашаркала к двери. — Но, видно, я опять ошиблась. Мы, дураки, всегда ошибаемся.

Эсмеральда вышла, затворив за собой дверь, а Кандидо Амадо так и остался сидеть, не успев прийти в себя от изумления: мать редко выказывала признаки подобного здравомыслия. Такие озарения и ее упрямое нежелание подписать хоть один документ, если он не был ею прочитан, перечитан и подробно изучен в течение нескольких часов, не давали ему возможности от нее отделаться, раз и навсегда определив в лечебницу, и тем самым избежать вечного наказания: денно и нощно иметь ее перед глазами как напоминание о том, что часть этой больной крови течет в его жилах.

Он поднял бутылку и залпом выпил то, что в ней оставалось, а от одной из лампад прикурил новую сигарету с марихуаной.

Сквозь жалюзи окна, много лет как закрытого, уже пробивался слабый утренний свет, и Кандидо Амадо вышел на крыльцо, чтобы взглянуть на тот же пейзаж, который видел перед собой всю жизнь: все ту же однообразную равнину, разве что в это утро казавшуюся иной, потому что в сторону запада тянулись черные низкие тучи.

Еще четыре дня, может, неделя — и хляби небесные разверзнутся, словно шлюзовые ворота безмерного водохранилища, и на саванну обрушится водопад, превращая ее в огромное озеро.

Область льянос в междуречье Апуре и Меты, от Анд до берегов Ориноко представляла собой огромную котловину с глинистой почвой, покрытой тонким слоем аллювия. И когда затяжные ливни пропитывали этот слой земли и достигали глины, они превращали регион в самый большой пруд из воды, глины и грязи, какой трудно даже вообразить себе. Только некоторые холмы и пригорки оставались над поверхностью, и так будет до тех пор, пока летнее солнце и медленное всасывание воды реками вновь не превратят лагуну в саванну.

Такая круговерть повторялась с незапамятных времен. Кандидо Амадо покорно наблюдал ее год за годом, и все же всякий раз при виде надвигающихся туч, когда атмосфера, насыщенная электричеством, приводила его в возбуждение, грозившее закончиться нервным срывом, он обещал себе, что эта зима будет последней и с наступлением хорошей погоды он станет хозяином «Кунагуаро» или навсегда уедет, отправившись на поиски места, где не будет поминутно ощущать, что с приходом сезона дождей ему недолго превратиться в такого же идиота, как мамаша.

Еще четыре дня, может, неделя, но атмосфера уже сгущалась, чувствовалось, насколько она наэлектризована, от одежды сыпалась искры, а волосы вставали дыбом. Невыносимое напряжение овладевало людьми и животными: казалось, еще немного — и они взовьются и лопнут.

Кандидо Амадо испытал знакомое смятение, которое пронизывало позвоночник и собиралось в глубине желудка, и он пил, чтобы его подавить, однако на этот раз тоска ощущалась сильнее, потому что к ней добавлялось мучительное желание видеть Айзу, разговаривать с Айзой, ласкать Айзу, жениться на Айзе.

— Айза! Айза! Айза!

Даже вечные яакабо, похоже, изменили своей песне, которую они повторяли каждую ночь с тех самых пор, как Создатель спрятал их среди зарослей травы в саванне. Он мог поклясться, что теперь они над ним насмехались, вновь и вновь повторяя засевшее в его сознании имя:

— Айза! Айза! Айза!

Он мог бы собрать целую дюжину хорошо вооруженных пеонов, чтобы галопом доскакать до «Кунагуаро» и увезти девушку туда, где никто не смог бы их отыскать, и вернуться только после того, как священник из Элорсы их обвенчает. Однако он предчувствовал, что, чтобы увезти ее силой, ему придется прихлопнуть ее братьев и старика управляющего, а это уже дело крайне серьезное: ни она, ни закон, ни один льянеро такого никогда ему не простят.

И он прокручивал все это в уме.

Прокручивал, и голова у него уже была готова лопнуть, потому что ко всему прочему он был убежден, что Акилес Анайя, которому, как никому другому, были известны все уловки льянеро, держит ухо востро и изрешетит его пулями, стоит только сунуться во владения Баэсов.

Кандидо всегда инстинктивно недолюбливал этого хитрого и непочтительного льянеро, которому стоило произнести пару слов — и Кандидо чувствовал себя недоумком, но сейчас он испытывал к нему смертельную ненависть, потому что пришел к убеждению, что тот был главной помехой на пути к Айзе.

— Мне надо было уже давно разрешить Рамиро Галеону его прикончить, — бормотал он. — Долбануть его по затылку, и все решили бы, что противный старикашка свалился с лошади…

Он сам оседлал свою кобылу, ту самую Донью Барбару, дочь Торпедеро и Карадеанхель, с которой хороший наездник смог бы победить даже на «Гранд насиональ», и помчался галопом, не разбирая дороги, поскольку за канеем пеонов или хижиной Имельды Каморры горизонт, куда ни посмотри, был везде одинаков, точно так же, как всякий день на равнине был похож на предыдущий.

Он испытывал потребность в движении. Ему было необходимо ощущать бока кобылы между ляжками и с силой вонзать в нее шпоры. Чувствовать, как утренний воздух бьет в лицо, до того как солнце начнет свое восхождение над горизонтом, превращая саванну в пекло. Ему хотелось убраться подальше, удрать из дома, от матери, от самого себя, а особенно и главным образом — от жгучего воспоминания о младшей из Пердомо Вглубьморя.

Когда наконец он остановился возле рощицы тотумо[54], на берегу каньо, превратившегося в сухую глину, Донья Барбара была вся в мыле и дрожала, а в нем напряжение так и не спало: вероятно, тут бессилен был и галоп, и всякое другое развлечение.

Он отпустил кобылу, которая отошла на несколько метров в поисках несуществующего водопоя, сел под фламбояном, почерневшим от жары и пыли конца лета, и вот тогда заметил его — занятого вычерпыванием воды из крохотного колодца, вырытого посреди русла каньо. С первого же момента Кандидо Амадо поразили его гордая осанка и полное отсутствие первобытного страха, который кажется неразлучным спутником дикарей.

— Кто ты такой? — строго спросил он.

— Ксанан.

— Ты куиба? — Тот с презрительным видом отрицательно покачал головой; такого ответа Кандидо, в общем-то, и ждал, а потому продолжил: — К какому племени ты принадлежишь?

— Гуайка.

— Гуайка? — удивился Кандидо. — Гуайка живут очень далеко, по ту сторону Ориноко, и никогда не покидают сельву.

— Ну а я покинул, приятель.

— Не называй меня приятелем. Я тебе не приятель. Я Кандидо Амадо, владелец этих земель. Как ты сюда проник?

Туземец подошел ближе. Каждое его движение отличалось кошачьей грацией, словно это был зверь, готовый прыгнуть. Он смотрел прямо в глаза, в его взгляде читалось что-то вроде вызова или насмешки.

— Я не открывал дверь и не перепрыгивал через ограду, приятель, — сказал индеец.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришел и ухожу.

— Куда?

Гуайка слегка передернул плечами. Он сидел на корточках и опирался на длинный лук с огромными стрелами. Его гигантский пенис, перевязанный лианой, немедленно притянул к себе взгляд Кандидо Амадо, который и представить себе не мог, что может существовать мужской орган таких размеров.

— На поиски.

— Какого черта ты ищешь в моих владениях?

Туземец снова пожал плечами.

— Не знаю, — признался он. — Наш шаман видел сон и сказал: Камахай-Минаре вернулась. Воины должны отправиться на поиски и показать ему дорогу, потому что богиня принадлежит гуайка.

Льянеро рассмеялся, его хохот больше смахивал на карканье самуро.

— Ты хочешь, чтобы я поверил в эту историю? — презрительно воскликнул он. — Ты явился сюда вовсе не затем, чтобы искать богинь. Ты пришел меня обокрасть.

Круглые, глубоко посаженные глаза стального цвета обвели долгим взглядом окрестности.

— Красть что? Твои быки умирают, и мне они не нужны. Тебя я мог бы убить, когда ты появился, и я этого не сделал, — сказал туземец. — Ксанан не крадет и не лжет. Ксанан — сын вождя. Ксанан ищет только Камахай-Минаре.

— И где ты думаешь ее найти?

— Там, где она находится.

— А где, по-твоему, она находится?

Дикарь вытянул руку, и его длинные и наточенные стрелы указали на неопределенную точку на северо-востоке.

— Вон там.

— Откуда ты знаешь?

— Она меня зовет.

— Что она тебе говорит?

Он показал пальцем на лоб, постучав по нему несколько раз:

— Она разговаривает по ночам. Проснувшись, я уже знаю дорогу. — Он вновь показал луком и стрелами: — Туда. Скоро я ее найду.

— И что тогда сделаешь?

— Отведу к своему народу, и мы, гуайка, вновь станем сильными.

— А если ты ее не найдешь?

— Это сделает другой воин. Она здесь. — Туземец поднялся, и Кандидо Амадо снова поразился совершенству атлетического и мускулистого тела, огромному пенису — просто зависть брала — и замечательной черной гриве, ниспадавшей на гладкую и блестящую спину. — Я пошел, — как ни в чем не бывало сказал индеец. — Прощай, приятель!

— Я тебе не приятель!

Губы гуайка слегка тронула улыбка, ранившая Кандидо Амадо в самое сердце.

— Знаю, — проговорил индеец. — У тебя нет приятелей. У тебя никогда не будет приятелей.

Он развернулся и зашагал прочь — гибкий и гордый, держа лук и стрелы в одной руке и котомку из оленьей кожи — в другой, и Кандидо Амадо проникся ненавистью к красоте его тела, изяществу движений, величине пениса и ощущению силы, уверенности и свободы, которое он излучал, пока решительно шагал к далеким арагуанеям.

— Приятель! — крикнул ему льянеро.

Но тот не обернулся, только поднял вверх руку и потряс оружием в знак прощания.

Кандидо Амадо, не торопясь, вынул из кобуры свой тяжелый револьвер, удостоверился в том, что он заряжен, снял предохранитель, дал индейцу возможность отойти на несколько метров, чтобы сделать выстрел более трудным, и затем, упершись запястьем в колено, тщательно прицелился в широкую спину, в ту точку, где заканчивалась длинная, очень черная шевелюра, и, стараясь, чтобы рука не дрогнула, нажал на спусковой крючок.

Ксанан, воин, сын вождя, преодолевший не одну сотню километров, шагая через реки, горы, сельву, болота и равнины в поисках богини Камахай-Минаре, устремился вперед, словно его резко толкнула чудовищная ручища, и замертво упал в пыль иссушенной в конце лета саванны.

Кандидо Амадо даже бровью не шевельнул. Тщательно спрятал оружие, довольный собственной меткостью, вынул очередную папиросу с марихуаной и зажег ее, прислонившись к стволу фламбояна, чтобы не спеша выкурить.

Он не испытывал ничего, хотя бы отдаленно напоминавшее угрызения совести. Хотя он впервые убил человека, этот человек был всего-навсего индейцем, «дикарем», да еще из далекого пограничного племени, о котором говорили, что они убивают «разумных», стоит только тем ступить на их территорию.

Этот Ксанан, или как там его звали, незаконно проник в его владения, а значит, он имел полное право избавиться от него, будь тот хоть трижды сыном вождя, силачом с огромным пенисом.

Кроме того, Кандидо не поверил ни одному слову этой бессмысленной истории о богине, которая вернулась в мир. Он уже раньше слышал об этой богине: говорили, что ее красота не поддается описанию, она таинственная и недоступная, из любви к ней мужчины убивают друг друга. Камахай-Минаре не существует и никогда не существовала, это всего лишь суеверие примитивных существ, такое же дурацкое, на его взгляд, как и увлечение его матери, заполнившей Комнату Святых куклами, картинками и лампадками.

Он спросил себя, смог бы он вот так — недрогнувшей рукой — застрелить свою мать, Акилеса Анайю или какого-то другого христианина, и размышлял над этим, пока не обжег пальцы окурком. Вот уж точно кого бы он прикончил не моргнув глазом, так это Селесте Баэс, если бы она сейчас стояла здесь и обозревала — в последний раз — пыльные просторы саванны.

Настанет день, когда мать умрет и наконец перестанет быть зеркалом, в которое он вынужден смотреться каждую секунду. Он сможет дать волю своему воображению и представлять себя таким же сильным, атлетически сложенным и красивым в глазах окружающих, каким мог бы оказаться этот грязный неграмотный дикарь. И в тот день, когда мать умрет, «Моррокой» полностью отойдет ему, не надо будет ни перед кем отчитываться, и положение дел в саванне действительно изменится.

Но мать — это тебе не какой-нибудь грязный гуайка, вторгшийся в его владения. Индейца можно безнаказанно пристрелить: кто же докажет, что в его намерения не входило воровать (ведь этот народ хлебом не корми — дай только украсть что плохо лежит) и что он проходил мимо в поисках нелепой богини сельвы, которая решила поселиться среди людей? А мать была всем христианам христианка, и Закон Льяно, который, как правило, много чего дозволял хозяевам, еще не дошел до такой крайности, чтобы разрешить убить мать, какой бы умственно отсталой, уродливой и докучливой она ни была.

Эсмеральда Баэс должна была умереть своей смертью, от несварения «авемарий» или отравления «отченашами», однако пока что упрямая старуха не спешила составить компанию всем этим святым, девам и мученикам, которых так любила.

Первый самуро очень медленно описал четыре круга и приземлился совсем близко от руки, все еще сжимавшей лук со стрелами, хотя и был готов в любое мгновение взмыть в воздух, словно не доверяя присутствию человека, прислонившегося к сухому фламбояну и похожего на еще одного мертвеца среди равнины, уставшей нести на себе столько трупов.

— Скоро он выклюет ему глаза, — сказал себе Кандидо Амадо. — Тот вроде как над всем насмехался, а я разом лишил его желания насмехаться. Поганый индеец. Живо научился тому, что не следует называть «приятелем» человека разумного.

Он прекрасно себя чувствовал: спокойным, расслабленным и удовлетворенным, — не сводя взгляда с птицы-падальщика, которая уже готовилась приступить к пиршеству — человечине, — и даже ей подмигнул.

— Яйца! — процедил он сквозь зубы, словно отдавая приказ. — Расщелкай ему член и яйца, чтобы не расхаживал здесь, выставив их напоказ!

Однако черная птица не послушалась, а взлетела и исчезла за рощицей тотумо, без сомнения испугавшись огромного мраморного коня Рамиро Галеона, который нервно выделывал вольты, когда хозяин остановил его рядом с телом, лежавшим на земле саванны.

— Я услышал выстрел, — пояснил косоглазый, не слезая с коня. — И подумал, не случилось ли чего. Кто это?

— Грабитель.

— Яруро или куиба?

— Гуайка.

— Гуайка? — изумился управляющий «Моррокоя», спешившись и переворачивая тело ногой, чтобы как следует его рассмотреть. — Я ни разу ни одного не видел. Какого черта он сюда притащился?

— Воровать.

— Что воровать-то? Вряд ли он задумал взять быка в охапку и унести в Верхнее Ориноко. — Рамиро подошел и сел рядом с хозяином, и они вместе стали смотреть на мертвеца, который теперь, казалось, пристально вглядывался в далекие тучи на западе. — Вам не следовало его убивать, — сказал он. — Если его люди где-то поблизости, они захотят отомстить. Возможно, это был разведчик вооруженного отряда.

— Успокойся, — прозвучало в ответ. — Он был один.

— Откуда вы знаете?

— Он мне сам сказал, а эти дикари не умеют врать. — Кандидо помолчал, а затем почти насмешливо добавил: — Он искал Камахай-Минаре, которая вернулась на Землю.

— Да, знаю.

Кандидо Амадо удивленно повернулся к своему управляющему, который, в свою очередь, не удостоил его ответным взглядом, уставившись на мертвеца.

— Знаешь? — переспросил он. — Что ты хочешь этим сказать? Заливай больше! Кто это тебе сказал?

— Все льяно об этом говорит. Пеоны у себя в канее, индейцы в своих хижинах, проводники в тавернах и шлюхи в борделе. Небо и Земля полны предзнаменований, которые гласят: «Богиня вернулась, и мужчины из-за нее поубивают друг друга».

— Глупости!

— Глупости? — повторил косоглазый, кивая на самуро, который уселся в изголовье покойника. — Возможно, это всего лишь грязный индеец, но вы же его прикончили по вине Камахай-Минаре.

— Вовсе не из-за нее!

— Из-за чего же тогда?

— Это был вор.

— Да бросьте, патрон. Не рассказывайте мне эту сказку. Мы оба знаем, что вы его убили не из-за этого. Так из-за чего же?

— Мне так захотелось.

— Ну, это я могу понять, хотя у вас никогда не было подобных прихотей… не станете же вы мне говорить, что беременны.

— Это из-за дождя, который все никак не польет. Воды нет, как и не было, и это действует мне на нервы.

— Да еще девчонка… Гуарича[55] из «Кунагуаро».

— Я требую уважения!

— Со всем моим уважением, только мотаться по округе, щелкая индейцев, — это не способ решить проблемы с бабой.

Рамиро Галеон встал, подошел к своему громадному мраморному коню, который находился в каких-нибудь пяти метрах, и извлек из загашника бутылку рома, которую протянул хозяину:

— Если уж вас так интересует эта кукла, я соберу братьев и доставлю ее вам.

— Братьев? Зачем тебе понадобились братья?

— Потому что от пеонов в таком деле толку мало. У них кишка тонка. Тут нужны люди решительные, которых не остановит то, что Акилес Анайя вполне может влепить им пулю. Этот чертов старикан не чикается, и, чтобы отнять у него девчонку, мне нужны братья.

— Если Гойо ее увидит, он возьмет ее себе.

— Наверняка! Только я ни за что не стал бы беспокоить Гойо по такому пустяку. Он мне уши оторвет!

Кандидо Амадо хранил молчание — или, по своей привычке, «раскидывал умом», — и было ясно, что одно только упоминание о Гойо Галеоне его встревожило. Наконец он сказал:

— Ладно. Если ты не позовешь Гойо, я подумаю.

— Как хотите. Думайте! Только если вы в ближайшее время не примете решения, вода примет его за вас. Надеюсь, вы не будете сидеть дома, посасывая ром и думая о девчонке. Она уже созрела, и к концу зимы ее кто-нибудь да оприходует.

— Кто?

— Да кто угодно! Такая женщина не останется незамеченной. Одни пеоны видели, как она скакала на лошади, другие болтают о том, что вас присушила девчонка из «Кунагуаро» и что вы потеряли голову, так она хороша. Это будоражит любопытство, глядишь, какой-нибудь горячий парень объявит, что пойдет в пастухи в «Кунагуаро», чтобы быть поближе к такой лакомой цыпочке. Зимние месяцы тянутся долго, времени, чтобы обработать целку, хоть отбавляй.

— Я убью того, кто попытается!

— По какому праву? Это вам не индейцы, угоняющие скот. Мы в саванне, патрон, а здесь женщина — первое, что хватают и умеют защищать. Если вы ее не заарканите, это сделает другой.

— Почему ты меня подзуживаешь? Тебе-то какая печаль?

— Я вас не подзуживаю. Только предупреждаю. Вы хозяин, и, если вы недовольны, мы все за это расплачиваемся. — Рамиро поднялся, словно сочтя разговор законченным. — Хотите, чтобы я послал людей и они зарыли дикаря, или же бросим его на съедение самуро?

— Оставь его! Бедные птички имеют право время от времени вносить разнообразие в пищу. Не говядиной же единой… — Кандидо поднял лицо к спутнику, который уже сидел на лошади. — Сколько времени уйдет на то, чтобы ты пригласил братьев? — поинтересовался он.

— Два дня. Может, три.

Кандидо Амадо еще раз взглянул на хмурое небо.

— Проклятые дожди! — пробурчал он.

— Не проклинайте их! Если они не начнутся, скоро у вас не останется ни одной коровы, даже для молока на завтрак… — Рамиро выразительно помолчал, взглянул на него с высоты своего коня и наставительно добавил: — Однако, если вы не сделаете этого в ближайшие четыре дня, даже мы, Галеоны, окажемся неспособными влезть в трясину ради вашей «невесты». — Он стегнул животное, которому уже явно не терпелось пуститься вскачь по льяно. — Я доеду до родника, а затем поверну к канею, но помните: если сегодня вечером вы не примете решения, будет слишком поздно.

Громадный черно-белый конь ринулся вперед, но не успел он проехать и дюжины метров, как Кандидо Амадо поднял руку и крикнул:

— Погоди! Я принял решение. Зови братьев! Всех, кроме Гойо.

— Как прикажете, патрон!

Фигура Рамиро Галеона мгновенно исчезла, поглощенная густым облаком пыли, взбитой копытами его лошади, и Кандидо Амадо вновь остался наедине с мертвецом и самуро, сжимая бутылку рома, которую оставил ему управляющий. На душе у него было так легко, словно последний приказ, который он отдал управляющему, мог решить все его проблемы. Чего тут думать: Галеоны доставят ему Айзу, а он отвезет ее в Элорсу, где священник обвенчает их без возражений, потому что, если он осмелится пикнуть, Рамиро вышибет ему мозги. Потом, уже поженившись, они отправятся в медовый месяц в какой-нибудь тихий уголок на берегах Капанапаро[56] и все то время, пока будут лить большие дожди, будут предаваться любви. К концу октября, когда Айза будет уже беременной, семья успокоится и встанет на его сторону, когда он потребует у Селесте Баэс продать ему «Кунагуаро». И тогда у него, Кандидо, «сына дурочки, плода исповедальни, любимца самуро и грифов», будет самая красивая жена, самый лучший дом и самое обширное имение от Апуре до Меты. И все будут смотреть на него с завистью и почтением, когда он встанет, чтобы высказать свое мнение о ценах на скот, пограничных спорах или новых законах льяно.

Он станет настоящим мужиком, льянеро, способным убивать индейцев, вторгнувшихся в его владения, овладеть любимой женщиной, навязать свою волю тем, кто ему возражает, и заставить уважать себя тех, кто до сих пор его ни во что не ставил.

— Ведь кровь, — рассуждал он, — которая течет в моих жилах, — это наполовину кровь Баэсов, а именно так Баэсы превратились в самое могущественное семейство саванны. То, что выгорело у них, не может не получиться у меня.

~~~

До прихода воды прилетел ветер.

Это был назойливый и монотонный баринес, который с воем продвигался среди ковыля, гнул верхушки пальм мориче, растрепывал кроны столетних дубов и гордых пара-гуатанов и наполнял саванну желтоватой взвешенной пылью, которая раздражала глаза и скрипела на зубах.

Ветер был заключительным наказанием, которое Создатель насылал на льянос в завершение долгой засухи, а пыль, бывшая естественным порождением союза ветра и зноя, так изводила людей и животных, мучимых палящим солнцем и невыносимой жаждой, что, казалось, даже чувство самосохранения потеряло смысл, поскольку естественнее было упокоиться с миром, нежели и дальше терпеть столь неоправданные страдания.

Что за причины толкали природу из года в год выказывать такую суровость и жестокость, никому было неведомо, но здесь, на равнинах в долине Арауки, солнце, ветер и пыль каждый апрель сговаривались, чтобы превратить необъятное пространство саванны в жерло самых что ни на есть адских мук.

Даже такой дом, как у Баэсов, построенный с умом, не был защищен от ярости стихий во время этого самого месяца апреля. Хотя он и был повернут спиной к баринесу, неосязаемая и действующая на нервы пыль проникала сквозь толстые деревянные стены. Мебель, кровати и даже еда, стоило ей какое-то время постоять на столе, — все покрывалось тонким слоем пыли, желтоватым и шероховатым.

А его завывания!

Рев ветра в апурской саванне был словно тоскливая жалоба всех истязаемых в тюрьмах мира, чьи голоса сливались в один нескончаемый плач. Если он и становился тише, то лишь для того, чтобы еще больше напрячь нервы людей, ждущих, что он вот-вот вновь взвоет с неслыханной силой.

— Впору сойти с ума! Сколько это еще продлится?

— До тех пор, пока не начнутся дожди.

— Боже!

Однако на тот момент в льяно не осталось ни одного бога, возможно, потому что ветер увлек его за собой, как увлекал птиц, и они разбивались о стены дома или о ветви старого дуба, которому, казалось, уже ничего не стоило освободиться от рабства корней и взлететь, отправившись на поиски густых южных лесов.

Больше не было ни дня, ни ночи. Был только ветер.

Ни тебе рассвета, ни заката. Только пыль.

Ни тебе сегодня, ни завтра. Только ожидание.

— Долго еще?

— Пока не начнутся дожди.

— Порой мне кажется, что это неправда, что в этом проклятом месте никогда не будет дождя.

Себастьян и Асдрубаль лежали в комнате, в полумраке, обливаясь потом и почти неподвижно, потому что любое движение заставляло потеть еще больше. Они коротали время за чтением, разговорами или погружались в долгий послеобеденный сон в ожидании, когда солнце исчезнет с горизонта и перестанет яростно палить огнем дом и саванну, как оно это делало почти с первого момента появления на небе.

— Дождь должен пойти, — рассуждал Себастьян. — Иначе скоро не останется ни одной живой твари.

— Почему они продолжают жить в таком неуютном месте? Почему не ушли в сельву или к морю?

— По той же причине, почему мы продолжали жить на Лансароте. Там тоже были солнце, и ветер, и засуха, но мы родились на острове и не променяли бы его ни на что другое. Ты уже о нем не вспоминаешь?

— Конечно вспоминаю. Увы, слишком часто.

Себастьян приподнялся на локте и внимательно посмотрел на своего младшего брата.

— Ты все еще скучаешь? — спросил он.

— А ты нет?

— Стараюсь отогнать от себя это чувство. Что-то мне подсказывает, что мы никогда не вернемся. Лансароте для нас как детство, которое навсегда осталось в прошлом. Вспоминать его — значит причинять себе напрасные страдания.

— А мне нравится это делать. Мне нравится вспоминать, как мы на рассвете выходили в море ловить рыбу или как пели серенады девушкам.

— Девушки! — Себастьян присвистнул. — Сколько времени мы к ним не прикасались?

— И не говори!

— Помнишь Пинито… ту, из Фермеса? Вот зад так зад!

— Куда ей до Мануэлы! — Асдрубаль повернулся и искоса взглянул на него: — Почему ты не женился на Мануэле?

— Наверно, предчувствовал, что что-то такое должно было случиться, — прозвучало в ответ. — Мне не стоило с кем-либо связывать свою жизнь, ведь судьба распорядилась забросить нас в такую даль.

— Она зарвалась. Как сказал бы старик Акилес: «Клянусь своим тайтой, хватанула через край». — Асдрубаль лежал, подложив руки под голову и разглядывая толстые балки высокого потолка. — На самом деле со мной было что-то похожее, — признался он. — Я тоже с тех пор, как вошел в сознательный возраст и понял, что Айза особенная, начал привыкать к мысли, что с нами еще произойдут удивительные вещи. Фактически, они происходили с самого момента ее рождения.

— Почему?

Оба надолго замолчали, очевидно стараясь найти убедительный ответ на вопрос, который они задавали себе всю жизнь.

— Нам нужно было учиться намного больше, чем мы учились, чтобы это узнать, — наконец сказал Асдрубаль. — Хотя я всегда думал, что в мире нет никого, кому известен точный ответ. Теперь мы знаем, почем фунт лиха, и остается только смириться.

— И у тебя никогда не возникает чувства протеста?

— Против кого? Против Айзы, которая больше всех страдает от последствий, или против природы, которая усложняет нам жизнь? Смотри, что творит здесь природа, — что толку протестовать!

— Ты можешь восстать против судьбы.

— Против судьбы? Никто не знает, какова его судьба, пока не дойдет до конца, а тогда уже слишком поздно. Кто знает, а вдруг все это — лишь путь, который ведет нас к чему-то невероятному?

— Например?

— Не имею представления! — Асдрубаль повернулся, чтобы снова взглянуть на старшего брата. — Знаешь, почему я хочу по-прежнему быть рыбаком? Потому что, когда выходишь в море, все время питаешь иллюзию, что у тебя под ногами скрывается что-то чудесное, что ты можешь вытащить своими сетями. На суше не существует ни сюрпризов, ни тайн. Под землей нет ничего, кроме земли.

— Какое ребячество!

— Возможно, но могу сказать только одно: в последнее время нам довелось увидеть большие города, тропические острова, сельву и бескрайние равнины, однако я променял бы все это за день в море, где смотрел бы на барашки на гребне волн и на то, как вода меняет цвет, где в воздухе носится запах свежести, а по горизонту плывут облака. Нет ничего — ничего! — что может сравниться со схваткой с добрым тунцом или гигантским меро, когда чувствуешь рукой, как рыба пытается сорваться с крючка.

— Ты еще это почувствуешь.

— Когда? У меня часто возникает ощущение, что мы заживо похоронили себя здесь и никогда не сумеем найти обратной дороги.

Себастьян рассмеялся.

— Взгляни-ка на реку, которая протекает за домом! — сказал он. — Как только начнутся дожди, она наполнится водой, и тебе надо будет лишь взобраться на бревно, чтобы оно вынесло тебя в море.

Асдрубаль Пердомо собирался что-то сказать, но неожиданно вскочил и встал посреди комнаты с округлившимися глазами.

— Ты сам-то понял, что сейчас сказал? — почти крикнул он. — Когда эта река наполнится, она может вынести нас к морю. — Он шагнул к брату и опустился на колени рядом с кроватью. — Подумай! — воскликнул он. — Если вместо того, чтобы плыть на бревне, мы это сделаем, соединив много — много! — бревен, мы доберемся до моря на нашем собственном корабле.

Себастьян сел: до него начала доходить идея, которую ему пытались внушить.

— Наш собственный корабль! — повторил он. — Ты предлагаешь мне построить корабль — такой же, какой построил дед?

— Лучше! — с воодушевлением ответил Асдрубаль. — Намного лучше, потому что ему пришлось использовать бревна, приносимые морем, тогда как мы здесь располагаем лучшей древесиной на свете. Везде: по берегам рек или посреди равнины — стволы дуба, каобы, парагуатана, сейбы или самана! Целые тонны великолепной сухой древесины, готовой к использованию!

— Но ведь мы никогда не строили кораблей! Мы не знаем, как это делается.

— Дед тоже не знал, а «Волчий остров» проплавал тридцать лет, — заметил Асдрубаль. — Я помню каждую пядь корабля, шпангоут за шпангоутом. Я бы мог начертить его с закрытыми глазами, нам останется только его скопировать.

— Парусник? — удивился брат. — Ты хочешь, чтобы мы построили парусник?

— Почему бы и нет? Мы всегда успеем приделать к нему двигатель. Дед говорил, что, если бы «Волчий остров» не был таким старым, он поставил бы на нем мотор, — убежденно сказал Асдрубаль. — На нашем будет стоять.

— Но ведь скоро начнет прибывать вода.

— Так это еще лучше! Ты же слышал, что сказал Акилес: нам придется проскучать несколько месяцев. Вот! А мы не будем скучать — мы построим корабль. — Асдрубаль сел на кровати; его ум лихорадочно работал. — Прежде чем зарядят дожди, отправимся на поиски древесины и сложим ее под навесом. Затем построим навес на берегу и будем работать под ним. Когда вода поднимется, нам останется только столкнуть корабль в воду.

Себастьян, глава семейства Пердомо Вглубьморя, размышлял несколько секунд. В словах брата звучало такое воодушевление, что он понял: брат способен привести этот план в действие, даже если должен будет в одиночку таскать бревна по саванне. Наконец он веско произнес:

— Ладно. Спросим разрешения у Селесте и, если она не будет возражать, прямо завтра отправимся искать древесину, даже если придется набить карманы камнями, чтобы нас не унес треклятый ветер. — Он ласково похлопал Асдрубаля по колену и улыбнулся. — Хорошо! — сказал он. — А как он будет называться?

— «Айза».

Однако Айза была против.

Ей очень понравилась идея построить корабль, поскольку ее самой большой мечтой было, чтобы братья вернулись в море (и как знать, может, когда-нибудь все вместе они вернутся на Лансароте), однако она категорически отказалась от того, чтобы корабль носил ее имя: мол, это только навлечет на него несчастья.

— Не хочу, чтобы его заполонили покойники, — сказала девушка с улыбкой. — Думаю, ему больше подходит наше семейное прозвище «Вглубьморя».

— Хорошо, — согласился Асдрубаль. — Мне нравится имя. Он будет называться «Вглубьморя». — Он повернулся к брату: — Согласен?

— Согласен, — отозвался Себастьян. — Хотя, если принять во внимание то, что мы собираемся строить его за тысячу километров от моря, возможно, следовало назвать его «В глубине суши». Теперь нам осталось только получить разрешение Селесте… — Он сделал паузу. — И его построить.

Селесте Баэс дала добро и предоставила в их распоряжение помещения, инструменты и всю годную древесину, которую они найдут на территории имения, хотя сразу предупредила, что, если она должна быть очень сухой, пусть поторопятся, чтобы успеть до дождя.

— Я помогу вам с пикапом, — сказала она в заключение. — Скоро мне надо будет возвращаться в главную усадьбу, чтобы не подвергать себя риску застрять по дороге, но до отъезда я буду вам помогать.

— Рядом с рощей мориче, что на границе с «Моррокоем», валяется огромное бревно — там, наверно, когда-то было озеро, — заметил Себастьян. — Я однажды сидел на нем, когда меня сбросила лошадь. Из него получится отличный киль.

— На рассвете отправимся за ним.

— Не думаю, что пикап сможет его перетащить.

— Что-нибудь придумаем.

Они придумали, и это был длинный и утомительный рабочий день: ветер практически сбивал с ног, жара была как в печке, а желтая и назойливая пыль щекотала горло, заставляла слезиться глаза и забивалась в уши и ноздри.

Пришлось навалиться всем миром, задействовать восемь лошадей и выжать все что можно из пикапа, чтобы вытащить гигантское бревно почти двадцатиметровой длины, застрявшее в земле, и перевезти его черепашьим шагом на то место, которое было выбрано для строительства навеса.

Асдрубаль особенно проникся новой идеей и, начиная с того момента, когда он взялся за дело, прямо на глазах стал другим человеком, словно его безграничная работоспособность вдруг проявилась, когда дело коснулось строительства корабля, на котором семья собиралась отправиться вниз по реке — к морю!

Он снял рубашку, и его мощный торс и руки, красивые и мощные, вновь поразили Селесте Баэс. Она не раз останавливалась, поглощенная созерцанием того, как работает каждый мускул этого тела, которое казалось сделанным из стали; одной-единственной рукой этот богатырь с квадратной челюстью смог бы укротить самого строптивого и дикого жеребца.

Казалось, его ничего не останавливало: ни ураганный грохочущий ветер, ни назойливая слепящая пыль, ни солнце, угрожавшее растопить мозги. Пот стекал по его волосатой груди и бычьей шее, а он не обращал на это внимания, увлеченный мыслью, что у него скоро появится киль нового судна.

Казалось, дух деда Езекиеля, в последнее время блуждавший вдали, «потому что сбивался с пути в этих саваннах», неожиданно вернулся, словно хотел понаблюдать до мельчайших деталей за рождением шхуны — близнеца той, которую он сам построил столько лет назад. Айзе удалось его увидеть: он прислонился спиной к мерею[57] и с одобрением оглядывал замечательный ствол хабильо[58], которому предстояло так же отважно бороздить волны, как и тому, который он однажды нашел на Роке-дель-Эсте, и целой флотилии шаланд пришлось перевозить его на пески Плайа-Бланка.

История повторялась, и Вглубьморя, рыбаки с самого основания рода, заложив новый корабль — тот, что однажды доставит их к морю, которое им никогда не следовало покидать, — возвращались к своим истокам.

Это означало начать все заново, восстать из пепла, докопаться до самых своих корней и нащупать точку опоры, которой им не хватало с того момента, когда «Волчий остров» пошел ко дну, увлекая за собой Абелая Пердомо, который до того был неоспоримым главой семьи.

На закате, когда на несколько мгновений переменился ветер и солнце, поливавшее огнем равнину, устроило себе передышку на ночь, Асдрубаль уселся на ступеньку крыльца недалеко от деда, хотя и не мог его видеть, и погладил руку матери, стоявшей рядом.

— Это будет замечательный корабль, — сказал он, не сводя взгляда с бревна, которое словно было наделено собственной жизнью. — Корабль, способный пересечь океан, возвращаясь на Лансароте.

Аурелия вспомнила, как они с мужем занимались любовью прямо у штурвала «Волчьего острова», когда во время их свадебного путешествия он повез ее ловить рыбу к берегам Мавра, и кивнула в знак согласия, гладя курчавые волосы сына.

— Очень красивый! — сказала она. — Самый красивый корабль, который когда-либо был построен в сердце венесуэльских льянос.

~~~

Пыль стала еще плотнее, потому что огромная туча, поднимавшаяся к небу, двигалась против ветра. Это было совершенно необъяснимое явление, только они его не замечали, пока Селесте не прекратила работу — она забивала длинные гвозди, чтобы закрепить кровлю навеса, — и с вершины лестницы не указала на юг.

— Что там такое, Акилес? — спросила она. — Похоже на скот.

Старик управляющий прищурился, вглядываясь в даль, и наконец подтвердил хриплым голосом:

— Это скот, детка. Или я мало что смыслю в быках, или сюда направляется по меньшей мере три тысячи животных.

— А что делают три тысячи голов на моих землях? У нас здесь никогда столько не было.

— Может, они следуют мимо, — встрял в разговор Себастьян.

— Мимо? — удивилась льянеро. — Даже самому глупому похитителю скота не придет в голову перегонять быков по саванне в такую сушь и пыль. Стоит только зазеваться, и они разбредутся кто куда, и у него не будет другого выхода, кроме как отправиться на поиски немногих оставшихся аж в Колумбию. — Селесте бросила взгляд на Акилеса Анайю и махнула молотком вдаль: — Дуй туда и скажи тому, кто бы это ни был, чтобы сворачивал на запад.

Не прошло и трех минут, как старик оседлал лошадь и поскакал галопом. В тот же момент всадник, который был направляющим, в свою очередь отделился от стада и помчался ему навстречу на огромном мраморном коне.

Они остановились друг против друга, и, когда их лошади перестали выделывать вольты, управляющий «Кунагуаро» широким жестом обвел массу животных, продолжавших свое медленное наступление.

— Куда ты направляешься со всем этим? — поинтересовался он.

Рамиро Галеон, державший руку около рукоятки тяжелого револьвера, который он намеренно выставил на обозрение, тряхнул головой и при этом снял широкополую шляпу, чтобы отереть рукавом пот со лба.

— Сам видишь! — спокойно ответил он. — Перегоняем этих бычков к дому.

— К дому?

— Я же тебе сказал: к дому, — весело рассмеялся Рамиро. — Мы с братьями остановимся вот здесь, где кончается ковыль, а ты передашь послание красотке. — Он сделал паузу, пытаясь придать больше веса своим словам, и, достав из кармана своей пропитанной потом рубашки толстую гаванскую сигару, присовокупил: — Если за то время, что я буду курить эту сигару, она не изъявит готовность выйти замуж за моего хозяина, скот у нас начнет разбегаться, а тебе известно, что стоит этим тварям побежать, и они все разнесут, щепки на щепке не оставят. А тех, кто окажется среди них, раздавят, словно перезрелый фрукт.

Акилес Анайя дернулся было к винтовке, однако косоглазый его опередил, выхватив револьвер и наставив ему на грудь.

— Не вынуждай меня убивать тебя раньше времени, старик! — сказал он. — Тебе незачем кипятиться, для этого нет причин. У дона Кандидо благие намерения. Впервые в жизни этот чокнутый — мой хозяин — пожелал обвенчаться в церкви, а поскольку добром не вышло и ты не дал ему возможности поухаживать за невестой, как положено жениху, он приказал мне собрать коров и увезти девушку силой. — Рамиро достал спички и, прикрывшись от ветра шляпой, зажег сигару, втягивая в себя дым. — У нее будет все, что требуется: и белое платье, и венчание со священником. — Он вновь надел шляпу. — О чем еще может мечтать нищая испашка, у которой ни кола ни двора?

Акилес Анайя поднял взгляд и устремил его за спину собеседника — на неумолимо приближавшееся стадо. До него уже долетало пение погонщиков, которые старались успокоить скотину, потому что жара, жажда и в особенности пыль, которую ветер постоянно гнал навстречу, выводили ее из себя.

Никто — если только он не был решительно настроен привести в действие свою угрозу — не взял бы на себя труд согнать в стадо такое количество животных со всех концов бескрайнего имения «Моррокой», чтобы отправиться с ними в саванну, рискуя тем, что в любой момент эти полудикие, уже сами по себе агрессивные, а теперь еще и напуганные быки надумают броситься кто куда, обратившись в безудержный бег, не дав своим погонщикам времени унести ноги.

Он насчитал четыре пастуха в тылу: это были четверо из пяти оставшихся в живых братьев косоглазого, четверо угонщиков, чьи грабежи, преступления и злодеяния можно было перечислять до бесконечности.

— Не хватает Гойо! — сказал он единственное, что пришло ему в голову. — Не хватает Гойо, потому что тому не понадобилось бы столько коров. Он ведь самый крутой. — Заметив, что на собеседника его речи как будто не производят впечатления, добавил: — Так низко пали Галеоны! Боже праведный! Клянусь своим тайтой, перевелись мужчины у нас в саванне. Пятерых рогоносцев уже недостаточно, чтобы умыкнуть невесту. Им необходимо спрятаться за тремя тысячами других.

— Моя сигара заканчивается, старик, — не изменив тона, заметил Рамиро Галеон, подняв руку, — и я тебе обещаю, что, если ты вынудишь меня погнать быков вперед, я не оставлю свидетелей. Когда придет полиция, у нее не будет другого выхода, кроме как согласиться с тем, что бычки разбежались сами и, к несчастью, вздумали пройти там, где находились христиане. — Он сделал паузу, чтобы глубоко вдохнуть дым сигары. — К сожалению, такие происшествия — обычное дело в саванне в это время года.

Управляющий «Кунагуаро» собирался что-то сказать, но заметил, что первые животные оказались уже в каких-нибудь двухстах метрах и продолжали двигаться вперед, словно огромный грейдер, оставляющий за собой только взрытую землю и густое облако пыли, в котором иногда исчезали даже всадники. Внезапно он принял решение и, развернув свою кобылу, поскакал к дому, на крыльце которого его ждали Селесте Баэс и все Пердомо Вглубьморя.

— Что происходит? — нетерпеливо спросила льянеро. — Кто это такие?

— Галеоны, хозяйка, — ответил старик. — Если Айза не выйдет замуж за Кандидо, они выпустят на нас скотину. — Он соскочил с лошади и ударил по ближайшей свае: они удерживали жилище на расстоянии немногим больше полутора метров от земли. — Этим столбам уже много лет, детка, — добавил он. — Им не устоять перед таким напором.

— Гойо с ними?

— Нет. Гойо, слава богу, нет.

— Ну, тогда они не осмелятся, — воскликнула льянера. — Это всего лишь бравада.

— Я бы не был так уверен, — сказал старик. — Будь это пеоны, я бы так и подумал, но ведь никто не приглашает Галеонов, чтобы разыграть спектакль. Эти слов на ветер не бросают, зная, что, если они не приведут в действие угрозу, Гойо сдерет с них шкуру. Нет! — убежденно заключил он. — Это не бравада. Надо что-то поскорее предпринять — или нас затопчут.

— Мы успеем спастись?

— Каким образом?

— На машине.

— Не говорите глупостей! Прежде чем вы отъедете, нам продырявят шкуру. Эти мерзавцы — отменные стрелки, им хватит духу, чтобы открыть огонь при первой же возможности. Поглядите-ка! Поглядите, они за нами наблюдают!

Действительно, стадо остановилось ближе чем в семистах метрах, и, пока Рамиро Галеон следил за ними с помощью тяжелого бинокля, его четверо братьев продолжали разъезжать среди коров, негромко напевая и посвистывая, цокая языком и отпуская успокаивающие животных фразы.

— Войдем в дом! — предложила Селесте Баэс. — А то, боюсь, этот кривоглазый черт способен читать по губам. Я его повешу! — в сердцах воскликнула она. — Я не успокоюсь, пока не увижу, что он болтается на сейбе! Он и его братья! — Уже в столовой она приблизилась к окну и вновь взглянула на всадников. — А еще вздерну эту сволочь — моего кузена. — Женщина с силой хлопнула рукой по столу так, что подпрыгнула стоявшая на нем ваза. — Как он смеет так со мной поступать? С одной из Баэсов?

— Ладно, — вмешался Асдрубаль, внешне казавшийся невозмутимым. — Сейчас не время обдумывать месть, надо искать выход… — Он повернулся к старику и спокойно спросил: — Что мы можем сделать?

— Стрелять, — ответил льянеро. — Если мы поднимем достаточно шума, то, возможно, нам удастся заставить скотину свернуть с пути. А как только опасность минует и животные спустятся по берегу реки, настанет время расквитаться с Галеонами.

— Галеонов пятеро, — уточнила Аурелия. — И насколько я поняла, они привыкли убивать. Чего вы думаете добиться?

— Не знаю, чего мы добьемся, — ответила Селесте Баэс. — Знаю только, чего они не добьются: они не увезут Айзу. Если они полагают, что могут пригнать несколько коров и навязать нам свою волю, они ошибаются. Мы, Баэсы, никогда не уступали давлению.

— Сейчас речь не о Баэсах, Амадо или Галеонах, — заметил Себастьян. — Время уходит, а нам надо принять решение. Или мы попытаемся спастись бегством, или запремся в доме, а дальше как Богу будет угодно. — Он обратился к Акилесу Анайе: — Вы уверены, что столбы не выдержат?

— Они стоят уже почти сто лет, и, хотя они из парагуатана и прочно врыты, стоит только туше в семьсот килограммов на них навалиться, они треснут, потому что ты себе не представляешь, что это за силища — испуганный бык. А если столбы не выдержат и дом рухнет, того, кого не придавят потолочные балки, затопчет стадо.

— Должен же быть другой выход.

— Какой, мама?

— Не знаю, но у меня в голове не укладывается, что в тысяча девятьсот пятидесятом году кто-то может пригнать впереди себя коров и навязать свою волю.

— Я уже вам говорила, что здесь, в льяно, мы живем не в том времени, что весь прочий мир… — Селесте Баэс повернулась к Акилесу Анайе: — Остался еще динамит с тех пор, как рыли колодец?

— Не знаю, хозяйка. Если и остался, он, должно быть, такой лежалый, что вряд ли годится.

— Как бы то ни было, это наша единственная надежда. Если нам удастся его взорвать, скот отпрянет назад, и мы угостим Галеонов порцией их же лекарства. — Селесте прямо на глазах вновь превратилась в собранную и решительную женщину, какой всегда была. — Акилес! — добавила она. — Поищи-ка в амбаре, Себастьян — в конюшне, Асдрубаль — в кладовке с инструментами, Аурелия — в чулане, а мы с Айзой — в шкафах… Быстрее — либо мы найдем динамит, либо нам конец!

Началась суета. Все бросились на поиски того, что уже десять лет никто не видел. Все, кроме Айзы: она проскользнула в свою комнату, сменила старые штаны и рубашку, испачканные в краске, на розово-белое платье и, окинув долгим взглядом комнату, где была почти счастлива, взяла свою тетрадь в синей обложке и вышла на крыльцо, откуда спустилась в саванну, чтобы направиться туда, где ждали быки.

Ветер неожиданно стих, перестав завывать и вздымать к небу столбы желтоватой пыли. Казалось, мир остановился, чтобы пять всадников и даже животные, которых они опекали, могли в свое удовольствие рассматривать женщину, которая шла по иссохшей и пышущей зноем саванне с той же грацией, с какой могла бы передвигаться по роскошным залам какого-нибудь дворца.

Ее походка была, как никогда, твердой, а выражение лица гордым, и даже Рамиро Галеон, для которого не существовало никакой другой женщины, кроме Имельды Каморры, был поражен и с облегчением вздохнул, поняв, что ему не придется брать на душу грех убийства еще шести человек.

— Привези мне ее либо прикончи их! — таков был полученный им приказ. — Чтобы от Селесте Баэс и от дома не осталось ни следа.

Однако сам Кандидо Амадо не рискнул отправиться с ними: он, как обычно, отсиживался в своей Комнате Святых, присосавшись к бутылке, — хотя Рамиро это было как раз на руку, поскольку он с братьями вполне могли обойтись собственными силами, чтобы увезти Айзу Пердомо.

— Дорого она тебе обойдется, — бормотал Рамиро себе под нос, не сводя взгляда с девушки. — Теперь, когда она у меня в руках, ты не отделаешься семью тысячами боло и пинком под зад. Если она тебе нужна, придется порядком раскошелиться, чтобы мы с Имельдой могли обзавестись своим собственным имением где-нибудь в Колумбии…

Он уже присмотрел местечко на расстоянии одного дневного перехода на юг от Караколя, куда он мог пригнать две тысячи коров к канею, стоявшему на берегу замечательного озера. Его владелец, самбо[59], наполовину разбитый параличом, уступит его по сходной цене, и, если убедить Имельду съездить его посмотреть, она наверняка согласится выйти за него замуж.

И тогда Кандидо Амадо может забирать себе эту испашку, которая подходила все ближе, словно не подозревая о том, в чьи руки попадет, да еще и вместе с «Кунагуаро», если оно когда-нибудь тому достанется. А ему, Рамиро Галеону, хватит и пятидесяти тысяч боливаров и Имельды Каморры, чтобы начать новую жизнь далеко от Арауки.

Он выкурил до конца свою сигару, бросил окурок на землю и с удовольствием, как и его братья, стал наблюдать за приближавшейся женщиной.

Меньше трехсот метров отделяли Айзу Пердомо от первых животных, которые присмирели, не сводя с нее взгляда, когда она ощутила, что кто-то идет бок о бок с нею, и тут же смекнула, что это отец.

Никто из верховых его не видел, но она ясно его разглядела: такой высокий, такой сильный и такой любимый, как всегда. Животные, вероятно, тоже могли его видеть — или чуять, — поскольку конь Рамиро Галеона первым заржал и вдруг встал на задние ноги, и, словно это был знак, другие лошади повели себя точно так же, быки встревоженно замычали и неожиданно в ужасе бросились кто куда.

Виной тому было, может, невидимое присутствие великана Абелая Пердомо, может, приближение необычной девушки в развевающемся платье, которая шла по саванне, или, может — и это объяснение казалось наиболее логичным, — вой ветра, который неожиданно вновь задул с такой яростью и силой, что швырнул в глаза животным густую и горячую пыль… Как бы то ни было, случилась беда, и, застигнутые врасплох, поскольку все произошло в мгновение ока, четверо всадников, пригнавших скот, не успели вырваться из ловушки рогов и копыт, в которую угодили, и, утопая в темной земле, взрытой тысячами ног, напрасно пытались выбраться на равнину. Они друг за другом попа́дали на землю, в то время как острые рога вспарывали брюхо лошадям, и исчезли в волнующемся океане плоти. Только однажды послышались крики — когда громадный бык вонзил рог человеку в подмышку и потащил его на своей мощной голове: казалось, бедняга отчаянно барахтается в волнах сотрясающихся тел.

Сброшенный конем, который исчезал вдали — он мчался сломя голову, не разбирая дороги, — Рамиро Галеон, не веря своим глазам, в страхе наблюдал ужасную кончину своих братьев и дикое побоище, устроенное животными, налетавшими друг на друга. Только когда последний бык исчез из виду в ковыле и ветер отнес вдаль облако пыли, он собрался с силами, чтобы приподняться на колене менее пострадавшей ноги, и перевел косящий взгляд на девочку-женщину, которая остановилась перед ним и пристально на него взирала.

— Как это у тебя получилось? — хрипло проговорил Рамиро. — Как?

Айза Пердомо не произнесла ни слова. Она лишь долго смотрела на этого человека, который был живым воплощением отчаяния, страха и растерянности, затем очень медленно обвела взглядом множество окровавленных кусков плоти, несколько минут назад бывших живыми существами, скорбно покачала головой, повернулась и неспешно отправилась обратно.

Со всех сторон стали слетаться стаями черные самуро — оспаривать друг у друга добычу.

~~~

Айза закрылась в своей комнате. Ее мать и братья понимали, что в такие минуты ей надо побыть одной.

Из окна можно было видеть стаи птиц-падальщиков, пировавших на искалеченных телах, которые во время побоища разбросало по равнине, и девушке было известно, что в этом месиве растерзанной плоти находились и тела четырех человек — четырех братьев, которые встретили смерть по ее вине.

Она не хотела принимать в расчет то, что эти люди были грозные Галеоны, угонщики скота, воры и убийцы, от которых человечество радо было избавиться, и не думала о том, что те намеревались погнать на ее родных и друзей стадо полудиких быков. Для Айзы имело значение только то, что она в очередной раз явилась виновницей трагической гибели людей.

Любое рассуждение оказывалось несостоятельным, поскольку наталкивалось на неоспоримый факт: в семистах метрах от дома Асдрубаль, Себастьян и Акилес Анайя были заняты тем, что укладывали в фургон, за рулем которого сидела Селесте Базе, останки четырех человек — беспорядочное месиво, которое предстояло похоронить в пыльной общей могиле.

Айзе пришлось слушать почти всю ночь, как отволакивали вглубь равнины трупы быков и лошадей. Фары выхватывали из темноты кошмарную картину: саванну, усеянную окровавленными тушами, которые нередко еще шевелились. Это причиняло девушке нестерпимую боль, усиленную сознанием того, что эта сцена врежется ей в память до конца жизни.

Она поискала в своем отражении в зеркале ответ на вопрос, почему несчастья продолжают неотступно ее преследовать, и увидела только грустное и усталое лицо, покрасневшие от слез глаза и плечи, ощущавшие страшную тяжесть груза нелепых смертей, который взвалила на них судьба.

Мало-помалу стемнело, жара не спала, зато увеличилось напряжение, царившее в атмосфере, перегруженной электричеством, и Айза заметила, как пот, который медленно выделяла каждая пора, ручьями стекает по телу; тягостное безмолвие постепенно захватило пространство, еще недавно заполненное унылым тарахтением мотора, увозившего останки животных.

В доме было очень тихо, ветер, вероятно, умчался далеко-далеко, увлекая за собой души четверых всадников, и даже яакабо не кричали в сухой траве, словно их тоже потряс масштаб трагедии, произошедшей в саванне.

Первая вспышка одним ударом прорезала мрак, и в ее ослепительном сиянии Айза смогла разглядеть Абелая Пердомо, который смотрел на нее, сидя на высоком стуле в углу.

Молния расколола надвое пальму в нескольких шагах от ее окна, и страшный грохот сотряс дом; на какую-то десятую долю секунды показалось, будто он оторвался от фундамента и подброшен в воздух неукротимой силой.

Приближалась вода.

Она была уже тут и возвещала о своем приходе грандиозным зрелищем — грозой. За первой вспышкой последовали сотни других, и первая молния предшествовала яростному полчищу, которое обрушилось на саванну, рассекая небо на тысячи осколков. На протяжении трех часов в ночи было больше света, чем мрака, больше шума, чем тишины, и больше страха перед концом света, чем радости по поводу окончания долгой засухи.

Выбившиеся из сил животные все же возобновили свой панический бег, однако, рассыпавшиеся по равнине, они кинулись в разные стороны, и к быкам присоединились дикие лошади, быстроногие олени, грозные ягуары и даже пугливые чигуире, в то время как молнии-убийцы выбирали то здесь, то там свои жертвы, и на всем пространстве бассейна Арауки равнина была усеяна дымящимися обугленными трупами.

Полил дождь.

Полил дождь, но никто не отважился бы утверждать, что с неба падает именно дождь — небо, раскалываемое молниями, обрушило на землю целое море воды, которую оно копило в течение долгих месяцев.

Дождь — это ведь отдельные капли, а то, что падало на огромную равнину, представляло собой не капли, а непрерывный поток воды, напоминавший каскад тысячеметровой высоты, в котором сияние молний порой обретало самые причудливые оттенки, и Айза с отцом молча созерцали чудесное зрелище бурлящей природы.

Они не разговаривали, потому что слова были им не нужны. Айзе было достаточно видеть его и знать, что он составляет ей компанию и защищает, в то время как глазами они рассказали друг другу обо всем, о чем желали рассказать за время долгой разлуки.

~~~

Абелай Пердомо не жаловался и не был растерянным мертвецом, какими обычно были те, что часто являлись его дочери, поскольку он сам выбрал конец, который его постиг, осознавая, что исчезает во имя спасения дорогих его сердцу людей.

Абелаю Пердомо было хорошо там, где он обретался; он терпеливо ожидал того дня, когда Аурелия захочет к нему присоединиться, и если он не приходил раньше, чтобы сообщить об этом дочери, то лишь потому, что ему не хотелось быть очередным мертвецом из числа тех, что постоянно тревожили Айзу.

Абелай Пердомо вернулся, когда в нем возникла надобность, и теперь, в эту ужасную нескончаемую ночь, оказывал дочери поддержку и оставался с ней рядом, вероятно надеясь на то, что другие — недавно преставившиеся — мертвецы не посмеют явиться.

А дождь все лил.

Лил и лил, даже когда молочный свет уже победил вспышки молний, и на равнине, на этот раз политой сильнейшим дождем и покинутой ветром, виднелись разбухшие трупы животных, погибших от толчеи, молний или непреодолимого страха, который сразил их вдали от арагуанеев, что росли на границе земель «Моррокоя».

Дождь продолжал лить, когда начался день, и Рамиро Галеон отважился покинуть крохотное укрытие, в котором провел самую жуткую ночь в своей жизни, и, хромающий и промокший, отправился искать обратную дорогу к своему канею.

Он никогда не представлял себе, что расстояние, которое он столько раз преодолевал верхом, могло настолько удлиниться, потому что одна нога у него болела и внезапно отказывала, вынуждая время от времени падать, а грязь — саванну уже развезло — хватала его за сапоги, словно пытаясь намертво приклеить к земле.

Чертыхаясь, стеная, воя или плача при воспоминании о братьях, раздавленных тысячей быков, тот, кого не брали пули, продвигался по равнине, по которой хлестала вода, — где ползком, где снова поднявшись на ноги или на четвереньках, вымазавшись в грязи с ног до головы, то и дело спотыкаясь, словно пьяный.

И дрожа от страха.

Он, который столько раз сталкивался со смертью в любом обличье: засухи ли, наводнения, человека или зверя, — был объят ужасом, понимая, что эта жуткая смерть, за считаные секунды забравшая к себе его братьев, не имела ничего общего с теми, другими, которые кружили вокруг него на протяжении его бурной жизни.

Откуда она взялась?

Он провел бессонную ночь, наблюдая вокруг сверкавшие молнии и неистовые потоки дождя, слыша топот обезумевших животных, снова и снова спрашивая себя, как такое могло случиться, что четверо его братьев — четверо! — которые с детства привыкли угонять скот и управляться с полудикими быками или норовистыми коровами, оказались захвачены врасплох бегущим стадом и ни одному из них не удалось спастись.

Рамиро Галеон по опыту знал, что, когда одна часть стада без видимой причины обращается в бегство, каждое животное несется куда глаза глядят, однако на этот раз впечатление было такое, будто на пути у них возникла непробиваемая стеклянная стена: ни один бык или хотя бы самая безобидная телка не отважились пересечь воображаемую линию, за которой находились Айза Пердомо и он сам.

Благодаря этому он и остался жив, и, хотя привык выходить целым и невредимым из любой передряги, ему казалось чудом то, что, когда он был не на лошади и стоял в каких-нибудь пятидесяти метрах от стада, ни одна из длиннорогих тварей так и не решилась кинуться в его сторону.

Сцена пережитого все время прокручивалась в его сознании. Все представлялось так же расплывчато, как в самом нелепом кошмаре: пыль, ветер, мычание и крики Флоренсио, который был единственным, кто успел понять, что его убивают. Однако не паническое бегство животных настойчивее всего приходило ему на память, а образ девушки в розовом платье, присутствие которой, похоже, и явилось причиной столь ужасной трагедии.

Была ли она одна?

Рамиро Галеон был абсолютно уверен в том, что она одна вышла из дома и одна дошла по саванне почти до того места, где он находился. Совершенно точно, что никто не мог к ней присоединиться, выросши из-под земли на абсолютно гладкой равнине. И все же, словно во сне, ему порой виделась фигура высокого и сильного мужчины, который держал ее за руку.

Какое этому было объяснение?

Из какого забытого уголка его памяти возникал этот образ? Ведь когда все случилось и она подошла к нему так близко, что впору дотянуться рукой, с ней рядом никого не было.

Рамиро видел, как девушка удалялась, направляясь обратно к дому, и как оттуда высыпали в тревоге ее мать и братья, но абсолютно точно знал, что никакого высокого мужчины поблизости от нее не было, а значит, это видение было всего лишь плодом его воспаленного ума.

А может, это и был Призрак Саванны, один из тех, о которых рассказывали старожилы льяно: якобы их появление предшествует несчастью?

Однако никто не слышал, чтобы Призрак Саванны являлся при свете дня; даже Одинокая Душа, Плакальщица или Бонго Дьявола, если назвать самых известных, никогда не осмеливались предстать перед христианином, пока сияло солнце.

— Это все игра воображения, — сказал Рамиро себе, стараясь успокоиться. — При падении я ударился головой. У других перед глазами возникают искры, а мне вот привиделся человек, который вел девчонку за руку.

И все же он был напуган.

Он возобновил свое скорбное шествие в сторону «Моррокоя», но не мог удержаться и время от времени оглядывался — убедиться в том, что виденный им великан не вырос из-под земли, чтобы наслать на него какую-нибудь новую напасть.

Дождь продолжал лить.

Словно миллион завес опустился перед Рамиро, отделяя от того места, куда он стремился; молнии продолжали рыскать в поисках крон мориче и чагуарамо[60], чтобы обрушить на них свою ярость, и Рамиро спросил себя, почему одна из них не избрала его своей жертвой и не положила конец всем его несчастьям.

Однако молнии тоже обошли его стороной и мало-помалу стали удаляться под аккомпанемент грохота и треска, а потоп в конце концов переродился в тихий моросящий дождик, который позволил Рамиро определить направление и, вконец выбившись из сил, все-таки выйти к дому.

Кандидо Амадо ждал его на крыльце. Накануне вечером он видел, как прискакал мраморный конь, и сразу же понял, что, должно быть, стряслось что-то из ряда вон выходящее, раз такой наездник, как Рамиро Галеон, оказался выбит из седла. Затем промчалось несколько быков, вдали Кандидо разглядел облако пыли, взбитой копытами множества других во время их панического бега, а когда наступила ночь и разразилась гроза, он уже был абсолютно уверен в том, что потерял и людей, и скот.

С наступлением дня бескрайняя равнина, окружавшая дом, из-за дождя лишилась еще и горизонта, а теперь, когда тот пошел на убыль, взору Кандидо Амадо предстала только приближавшаяся фигура израненного и измученного Рамиро Галеона.

— Что случилось?

— Все погибли. Сеферино, Николас, Флоренсио и Санчо. Все! Быки бросились врассыпную, и братья даже охнуть не успели. Все, патрон! Четверо моих братьев.

— А она? Айза?

— Она и была виновницей. Стоило ей подойти, скот сломя голову бросился врассыпную, словно ветер принес самого дьявола.

— Ее убили?

— Эту ведьму? Ее не осмелится тронуть даже самый отъявленный головорез. — Рамиро опустился на ступеньки, не в силах сделать ни шагу, и, прислонившись спиной к одному из столбов, обратил кверху осунувшееся и перепачканное лицо, которое за какие-то часы словно постарело. — Эта ведьма их сглазила, она в сговоре со скотиной и с преисподней.

— Не мели чепухи!

— Чепухи! — Косоглазый рукой обвел себя с ног до головы, а затем показал на равнину: — Это чепуха? То, что мои братья превратились в жеваный табак или что саванна усеяна быками со вспоротым брюхом? — Он яростно замотал головой. — Нет! С Галеонами не так-то просто покончить, а она расправилась в мгновение ока.

Кандидо Амадо, у которого заметно дрожали руки, схватил бутылку рома, наполнил до краев два самых больших стакана, которые только нашел, и, вручив один из них управляющему, залпом осушил другой.

— Расскажи-ка мне все по порядку, — попросил он, усаживаясь напротив него. — Я так и не понял, что случилось.

Рамиро Галеон тоже выпил, вытер рот рукавом, протянул стакан, чтобы хозяин наполнил его снова. Это как будто его успокоило и позволило проясниться сознанию.

— Как вы и приказывали, мы отправились в мелколесье и собрали скот, который пасся между рощицей тотумо, где вы подстрелили индейца, и ламбедеро[61] на северо-западе. Почти половину быков имения. После полудня мы уже были на месте и передали Акилесу ваши слова. Потом, когда время уже истекало, появилась она. До того момента все шло просто замечательно. Хотя быки вели себя несколько беспокойно, моим братьям удавалось их сдерживать. Но когда она приблизилась на расстояние, как отсюда до канея, словно бомба взорвалась под ногами животных: они отпрянули, — и это была еще та суматоха, я такой в жизни не видел. От первого же толчка лошади опрокинулись, и не успел я опомниться, как началось светопреставление, а девчонка глядела на меня как на недоумка. — Рамиро одним глотком осушил свой стакан. — Она все знала! Я уверен, что ей заранее все было известно, потому что она ни секунды не испытывала страха.

— А моя кузина Селесте?

— Я видел ее издалека. — Рамиро недоверчиво прищелкнул языком. — И меня поразило, что ни она, ни Акилес меня не пристрелили, зная, что я без лошади, да еще и хромаю.

— А они тебя точно видели?

— Еще бы! Как же они могли меня не видеть? Не ослепли же они! Я находился как отсюда до хижины Имельды, а они вышли удостовериться, что от моих братьев не осталось и мокрого места. Я заковылял прочь, а они смотрели мне вслед. Им было достаточно вскинуть винтовку и уложить меня на месте, как хромого ягуара. Вот вам и «меткий стрелок» Акилес Анайя!

— Если им известно, что ты жив, они заявят на тебя в полицию.

— И на вас, патрон! И на вас! В конечном счете это хозяин отдает приказы. — Он покачал головой, выражая недоумение. — Чертова девка! — воскликнул он. — Это же надо было так испортить нам жизнь.

— Тебе следует уехать.

Рамиро Галеон недоверчиво посмотрел на Кандидо Амадо:

— Тоже мне новость! Я и так знаю, что мне следует уехать, потому что сюда явится национальная гвардия, готовая забрать меня в тюрягу, так что, как только вы мне заплатите, я соберу манатки и рвану в саванну, чтобы попасть в Колумбию.

— Заплатить? За что?

— За то, чтобы я взял на себя всех мертвецов и вас не заперли в одну камеру со мной. И еще заплатите мне за моих братьев. Десять тысяч боло за каждого раздавленного Галеона и еще десять тысяч — за оставшегося в живых. В сумме пятьдесят тысяч боливаров, на которые я смогу обзавестись своим собственным хозяйством там, в Колумбии.

— Пятьдесят тысяч боливаров? — изумился Кандидо Амадо. — Ты что, сдурел?

— Сдурел? — удивленно переспросил управляющий. — Разве жизнь моих братьев стоит меньше? Разве не столько стоят двадцать лет тюрьмы или необходимость навсегда покинуть родину? Это же вы запали на эту кралю, даже к ней толком не принюхавшись, и затеяли этот тарарам. Именно вы приказали ее привезти или всех поубивать — и выиграли бы, если бы все получилось. Однако дело провалилось, а значит, вам и расплачиваться за последствия. — Он пожал плечами, словно считая разговор оконченным. — Это был ужасный день, — сказал он. — Я потерял четверых братьев и работу, а вы потеряли девчонку и пятьдесят тысяч боливаров…

— Но у меня нет таких денег! — возразил Кандидо Амадо.

Косоглазый пренебрежительно взглянул на него — с досадой и одновременно с насмешкой:

— Полно вам, патрон! Нечего мне мозги пудрить! Мне ведь известно, сколько раз мы продавали скот, ваш или из «Кунагуаро», и сколько раз вы возвращались домой с мешком денег, серебром и даже морокотами чистого золота. И я не видел, чтобы вы куда-нибудь их выносили, так что где-то здесь у вас должно быть больше ста тысяч боливаров, если память мне не изменяет. — Он поднялся, ухватившись за столб, и отставил в сторону свой пустой стакан. — Пойду-ка немного сполоснусь, соберу манатки и оседлаю лошадь. Если к моему возвращению деньги будут на столе, мы с вами избежим осложнений.

— А ты подпишешь мне документ, в котором будет сказано, что ты действовал самостоятельно и несешь единоличную ответственность за случившееся?

— Я вам подпишу даже документ, в котором будет сказано, что у меня ребенок от Хуана Висенте Гомеса, только деньги через час должны быть готовы, не то узнаете, кто такой Рамиро Галеон.

Он повернулся и заковылял к канею пеонов, однако не успел сделать и дюжины шагов, как Кандидо Амадо медленно вынул свой тяжелый револьвер, оперся на перила, тщательно прицелился ему в спину, точно ниже затылка, и медленно нажал на курок.

Звук выстрела перекрыл шум дождя.

Однако Рамиро Галеон не упал замертво, как ему вроде бы полагалось, а быстро обернулся, бросился на землю и достал свое оружие, чтобы ответить ошеломленному Кандидо Амадо, который не мог понять, как это он промазал с такого короткого расстояния.

Страх в такой ситуации действовал быстрее, чем удивление: заметив, что управляющий собирается его застрелить, Кандидо Амадо юркнул внутрь дома, и как раз вовремя, поскольку пуля выбила щепки из двери.

Очутившись внутри, он несколько раз выстрелил, высунув наружу только руку и все время прячась, в косоглазого, растянувшегося на виду посреди саванны, однако то ли паника мешала ему попасть в цель, то ли противника охраняло какое-то странное колдовство, да только все удары приняла на себя грязь равнины, хотя и была пара пуль, которые со свистом улетели куда-то вдаль.

Рамиро Галеон, похоже, смекнул, что его позиция уязвима, прикинул, что раненая нога не позволит ему добежать до дома, чтобы тоже укрыться в нем, и решил по мере возможности отползать назад, внимательно следя за тем, чтобы его врагу не представился случай высунуть голову и улучшить меткость, которая явно никуда не годилась.

Он не пошел за вещами в каней, а направился прямо в конюшню, оседлал своего коня, вспрыгнул на него и ускакал галопом.

Кандидо Амадо, сменив свой бесполезный револьвер на тяжелое ружье для охоты на ягуаров, выстрелил еще шесть раз, но с тем же успехом, как если бы стрелял в луну, в облако или в дождь, который зарядил снова.

Рамиро Галеон, которого, по-видимому, не брали пули, вскоре исчез из виду, прокладывая себе дорогу между завесами дождя в направлении Колумбии.

~~~

В середине следующего дня прикатила коляска, запряженная двумя рысистыми лошаденками, и донья Эсмеральда Баэс, вдова Амадо, обняв с несомненной любовью свою племянницу, которую она не видела больше двадцати лет, чуть ли не на коленях умоляла ее не заявлять на сына.

— Но ведь он пытался убить нас!

— Это не так, — возразила бедная старуха. — Кандидо ясно приказал Рамиро, чтобы тот не причинял вам вреда… Он мне поклялся! Единственное, что он хотел, — это жениться.

— И где же теперь Рамиро?

— Пустился в бега. Он хотел обокрасть Кандидо и удрал. — Тетушка с силой сжала руки Селесте. — Поверь мне! — настаивала она. — Я знаю своего сына: он не способен никому причинить зла. Он влюблен, а молодые люди теряют голову, когда влюбляются…

По-видимому, правильно выговорить заученные фразы было слишком трудно для Эсмеральды Баэс, которая вдруг словно провалилась в кресло и, закрыв на несколько мгновений глаза и проведя пальцем по носу (этот жест терпеть не мог ее сын), указала на пустое место над старым камином в гостиной.

— Вон там висел святой Ианнуарий, — сказала она. — Огромный и красивый святой Ианнуарий.

— Кандидо только тем и занимался, что все это время угонял у меня скот.

— Он больше не будет. — Создавалось впечатление, что Эсмеральду волновал только один вопрос. — Куда делся святой Ианнуарий?

— Не имею представления. — Селесте сосредоточила внимание на том, что для нее действительно было важно. — Твой сын воображает, что может делать все что вздумается, и сейчас самое время его стреножить. Или я остановлю его сейчас, или он окончательно возомнит себя хозяином саванны.

— Кандидо безобидный. Это Рамиро Галеон на него плохо влиял. Ты его не сохранила?

— Кого?

— Святого Ианнуария. — Тетушка облизала губы толстым языком, словно в предвкушении какого-то изысканного яства. — Он бы так хорошо смотрелся в моей Комнате Святых!

Селесте, похоже, поняла, что бесполезно пытаться вернуть тетку к действительности, и спросила себя, что будет с бедной женщиной, когда ее сына посадят в тюрьму. Возможно, в итоге она окажется в приюте, а Селесте была неприятна мысль о том, что кто-то из Баэсов — пусть даже мать Кандидо Амадо — будет сидеть в сумасшедшем доме.

— Я попрошу Акилеса поискать святого Ианнуария, — в конце концов пообещала она, чтобы тетка вновь сосредоточилась на главной теме. — Где гарантии, что твой сын больше не будет делать гадости?

— Он вернет тебе тысячу голов скота, и я привезла тебе документ, в котором он обязуется не настаивать на приобретении «Кунагуаро» и никогда не проникать в его пределы. И отказывается от встреч с этой девушкой. — Эсмеральда открыла сумочку и протянула ей запечатанный конверт со словами: — Почему бы тебе не попросить его об этом сейчас?

— Просить его? О чем?

— Чтобы он поискал святого Ианнуария. Я была бы так счастлива, если бы могла увезти его с собой!

Селесте взглянула на нее, оторопев, потому что ей не верилось, что старуха продолжает думать о старой картине, не представлявшей ценности, когда речь шла о том, что ее единственного сына могут посадить в тюрьму. Но потом осознала, что ведь это тетя Эсмеральда, которая родилась умственно отсталой и такой будет до самой смерти. Открыв конверт и внимательно ознакомясь с его содержимым, она подошла к окну и окликнула управляющего, который работал на строительстве корабля Пердомо Вглубьморя:

— Акилес! Глянь-ка, может, где отыщется картина со святым Ианнуарием.

— Что? — удивленно переспросил тот.

— Святой Ианнуарий, который висел над камином! Где-то ведь он должен валяться…

— Но мы же сняли его оттуда пятнадцать лет назад!

— Не думаю, чтобы он лежал где-то далеко. Сделай мне такое одолжение! — попросила Селесте. — Моя тетя его хочет забрать с собой.

Старый льянеро отложил в сторону долото и молоток, с помощью которых обтесывал огромный ствол хабильо, и встал, ворчливо приговаривая:

— Моя тетя его хочет! Моя тетя его хочет! Меня не удивляет, что этот слизняк Кандидо Амадо совсем свихнулся. Его мать способна раздразнить броненосца и заставить слезть с дерева ленивца. Картина со святым Ианнуарием! И что за охота усложнять людям жизнь!

— Не ворчите, я вам помогу, — предложила Аурелия Пердомо. — Кажется, я видела какие-то картины за бутылями в большой кладовой… Возможно, она среди них…

И действительно, она была там: огромный святой Ианнуарий, покрытый плесенью и выцветший, деревянная рама сплошь изъедена термитами, — однако из крохотных глазок Эсмеральды Баэс градом покатились слезы радости, и она обняла грязный холст с такой любовью и воодушевлением, что невольно казалось: обретя его, она возвращала себе детство и те счастливые годы, когда ее, бедного ребенка, ласкового и умственно отсталого, больше всех в доме любили и баловали.

Как можно угрожать такой вот божьей коровке отнять у нее единственного сына, обрекая ее на немощь и одиночество в те считаные годы, которые ей осталось прожить?

Как заставить ее понять, что она произвела на свет мерзавца, труса, лицемера, подлеца и убийцу?

Когда донья Эсмеральда Баэс, вдова Амадо, отправилась в обратный путь, водрузив святого Ианнуария на голову на манер шляпы, чтобы небольшой навес коляски защищал картину от дождя, она начисто забыла, зачем после стольких лет приезжала в имение «Кунагуаро». И глядя, как она удаляется, поднимая фонтаны грязи, по саванне, освещенной нежно-зеленым светом, Селесте Баэс разорвала на мелкие клочки документ, присланный ей Кандидо Амадо, потому что поняла: пока эта бедная дурочка не завершит свой земной путь, ни один член семьи не отважится причинить вред ее сыну.

— Она вроде страховки, которая имеется у этого любимца самуро и грифов. Остается только надеяться, что Рамиро Галеон позаботится о том, чтобы упечь его в могилу.

Затем Селесте посмотрела на землю, которая с каждым часом все больше напитывалась влагой, и поняла, что упустила возможность вернуться на машине в центральную усадьбу. Через реки и каньо уже не проедешь, так что не остается ничего другого, как провести шесть долгих дней в седле под дождем или спуститься в бонго до Ориноко, чтобы оттуда вернуться домой через Каракас.

Но Селесте не жаловалась. Каждый вечер она планировала отправиться в путь на следующее утро, однако день за днем искала предлог, чтобы отложить отъезд, поскольку мысль о том, чтобы провести очередную долгую зиму в тоскливом заточении в центральной усадьбе, глядя на дождь за окном, вызывала у нее тоску.

В том доме было не счесть гостиных и спален, однако вообще-то центральная усадьба — это тысячи голов скота, дряхлый управляющий, четыре служанки-мулатки и двадцать неотесанных неприветливых пеонов, которые коротали время, травя бородатые анекдоты и горланя одни и те же песни. Там ее ждали только нескончаемые ночи, бутылки рома и отчаянная апатия, из-за которой часы тянулись бесконечно долго. Она ела одна, пила одна, спала одна, и это тягостное одиночество давило камнем, угрожая погрести ее под собой, тогда как в «Кунагуаро» жили люди совсем другого склада: они говорили о море, далеких островах, неосуществленных мечтах, являющихся покойниках, необъяснимых чудесах и возрожденных иллюзиях.

Здесь жили люди, которые строили шхуну в тысяче километров от моря; вызывали панику среди быков одним своим присутствием; были самой замечательной семьей из всех ей известных; им удавалось сделать так, что никто и никогда не чувствовал одиночества.

Здесь была Айза Пердомо.

Наконец, здесь находился Асдрубаль Пердомо, который каждую ночь врывался в ее сны и заставлял кричать от наслаждения, как много лет назад заставлял ее кричать лишь один Факундо Каморра. Селесте Баэс перевалило за сорок, и ей самой было удивительно, что она так одержима парнем, который мог быть ее сыном — тем, которого кто-то кинул на съедение кайманам спустя несколько часов после появления на свет.

Иногда, проснувшись среди ночи после того, как она до изнеможения предавалась любви с воображаемым Асдрубалем Пердомо, Селесте испытывала необходимость в каком-нибудь физическом наказании. Однако, стоило только опять закрыть глаза и вновь ощутить прикосновение его ручищ, всякое сопротивление ослабевало, и она полностью отдавалась наслаждению, в тиши и одиночестве представляя себе, что ее ласкает Асдрубаль Пердомо.

Днем она не решалась на него взглянуть из опасения, что он прочтет в ее глазах правду: она всю ночь напролет предавалась с ним сумасшедшей любви. Однако стоило ей увидеть, как он с обнаженным торсом увлеченно обстругивает доски или рубит толстые стволы, она вновь лишалась покоя, и все валилось у нее из рук, или же она стукала молотком себя по пальцу, потому что, как она ни старалась убедить себя в обратном, было ясно, что Селесте Баэс, уже достигшая зрелости, влюбилась, как глупая девчонка-подросток.

Это заметили только двое. Во-первых, Айза, которая не имела привычки делать замечания, даже если ее что-то беспокоило; во-вторых, Акилес Анайя, который не стал церемониться, решив поговорить с Селесте начистоту.

— Мне не следует вмешиваться, хозяйка, — сказал он. — Но в последнее время я примечаю, что вы то и дело дергаетесь, словно марака[62] на субботней вечеринке. — Старик скручивал одну из своих вонючих желтоватых сигарет. За окном лил вечерний дождь, а семья Вглубьморя была целиком занята сооружением первых шпангоутов своей шхуны. — Что с вами творится, хозяйка?

— К чему этот вопрос кумушки-сплетницы? Насколько я понимаю, тебе и так хорошо известно, что со мной творится.

— И это вас не беспокоит? Меня бы обеспокоило.

— А почему, ты думаешь, я не сплю по ночам, а днем хожу как в воду опущенная, словно гуакамайо[63] в период линьки?

— Он почти мальчишка.

— Не доставай меня!

— С виду такой великан, но, в сущности, он ребенок, к тому же спит и видит, как ему вернуться в море.

— Я и не собираюсь ему мешать и думаю помочь, чем только смогу. — Она замолчала и взглянула в глаза старику: — Но скажи-ка, будь я сорокалетним мужчиной, а он — двадцатилетней женщиной, возникло бы у тебя какое-нибудь возражение?

— Ни малейшего.

— И что же тогда?

— Что? — переспросил старик, закуривая свою сигарету. — Будь у моей кобылы огромный цветной клюв, она была бы туканом… — Он покачал головой. — Мир устроен так, как устроен и как всегда был устроен. Штаны сидят на вас лучше, чем на большинстве тех, кто способен укротить жеребца в этой саванне, но это не значит, что вы можете изменить обычаи, которые были древними, когда я еще сосал материнскую грудь. — Он фыркнул. — И проблема возникнет не завтра, потому что вы — женщина, которая еще способна очаровать любого; проблема возникнет потом.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Кажется, будто вы стараетесь об этом забыть.

— Есть вещи, которые невозможно забыть, как ни пытайся… — Селесте выдержала длинную паузу и пристально посмотрела на своего старого управляющего: — Скажи мне… Ты знал Факундо Каморру?

— Видел его пару раз на петушиных боях.

— Все говорили, что он был всего лишь хам, бабник, пьяница и задира, однако мне он открылся как мечтательный, нежный и чувствительный человек. Какое право имел мой отец его убивать?

— Никто не имеет права никого убивать, однако можно понять, почему отец, застав свою дочь в руках типа с репутацией Факундо Каморры, выходит из себя. А если это вдобавок еще и Баэс, тут и говорить нечего.

Селесте не сразу ответила. Она долго смотрела на Асдрубаля Пердомо, который закончил рубить толстое бревно и выскочил под дождь, чтобы дождевая вода его охладила, свободно стекая по всему телу, и скорбно покачала головой.

— Право носить имя Баэсов зачастую дорого обходится, — проговорила она. — Слишком дорого.

~~~

Гойо Галеон был человеком среднего роста, крепкого телосложения, с оливковой кожей, глазами медового цвета, которые, когда сверкали, казались золотистыми, прямо как у хищника из семейства кошачьих, и с длинной и вьющейся львиной гривой, которая еще в ранней юности полностью поседела.

Гойо Галеон был четвертым из девяти братьев, среди которых ни один не отличался мягким нравом, и тем не менее сумел навязать свою волю остальным членам своего не самого миролюбивого семейства, а все благодаря хитрости, хладнокровию и поразительной, неописуемой жестокости, еще в юности превратившей его в самого знаменитого головореза по обе стороны границы.

Конокрад, разбойник, грабитель банков, наемный убийца и террорист, не признававший никакой морали, кроме собственной выгоды, он постепенно свел свою деятельность к самому прибыльному и наименее рискованному занятию — «охоте». Хозяева имений, земельный владений, каучуковых плантаций, шахт и лесоразработок хорошо платили ему за голову каждого причинявшего им беспокойство туземца, которых он уничтожал, чтобы неповадно было ошиваться около лагерных стоянок, воруя, досаждая или требуя возвращения земель.

Он обосновался на острове на реке Мета, прямо на границе между двумя странами, и туда обычно приезжали те, у кого появилась в нем нужда.

Подкупая представителей власти с той и другой стороны реки (вдобавок те время от времени прибегали к его услугам в эпоху, когда как Венесуэлу, так и Колумбию с небывалой силой раздирали внутренние политические противоречия), Гойо Галеон на протяжении последних лет мог сохранять удобное равновесие, что позволяло ему жить спокойно, без потрясений и необходимости постоянно уносить ноги от тех, кто упорно добивался, чтобы он ответил за свои бесчисленные преступления.

Он делил жизнь и постель с двумя негритянками, двумя сестрами из Гвианы, длинноногими и грудастыми, а неподалеку от острова околачивалось полдюжины уголовников, слепо ему подчинявшихся, поскольку если Гойо Галеон и умел что-то, кроме как убивать, так это удерживать власть, не позволяя никому оспорить его авторитет.

Он никогда не выказывал своих чувств, и не стал этого делать сейчас, узнав о трагической гибели братьев. Однако Рамиро, хорошо его знавший, потому что, сколько себя помнил, тот был его наставником и кумиром, понял, что известие сразило Гойо, так как его глаза пожелтели больше, чем обычно, а уголки рта дрогнули.

— Кто виноват? — спросил он.

— Быки. Ни с того ни с сего рванулись в разные стороны и смели всех со своего пути.

— Что-то не верится. Сеферино и Санчо учили меня ездить верхом и накидывать лассо. Они хорошо знали свое дело, и паника среди быков никогда не застала бы их врасплох. Чем она была вызвана?

— Ничем.

— Ничем — это не ответ, Рамиро. Я знаю тебя с пеленок, ты явно что-то недоговариваешь. В чем была твоя ошибка?

— Почему моя?

— Потому что ты позвал их с собой, и теперь они мертвы. — Гойо вперил взгляд в своего младшего брата и сумел нагнать на него страху, как в детстве, когда тот еще под стол пешком ходил. — Давай выкладывай и не забудь, что я всегда поймаю тебя на вранье… Что именно произошло?

Были кое-какие детали, которые Рамиро Галеону хотелось бы обойти молчанием: например, что ему показалось, будто он видел великана, державшего Айзу за руку, или что он совершил ошибку, повернувшись к Кандидо Амадо спиной в самый неподходящий момент, — однако он решил, что лучше уж выложить брату все начистоту, ничего не утаив. Тот выслушал его, никак не выражая своих эмоций, и, когда счел рассказ законченным, лишь кивнул в сторону соседней комнаты.

— Ладно! — проговорил он. — Иди спать. Завтра поговорим.

Это была его обычная манера, и Рамиро это знал, поэтому он молча подчинился. На рассвете брат его разбудил, и они вдвоем отправились на рыбалку — в дождь, в утлой пироге, бросив якорь посреди затона.

Пока они распутывали леску и насаживали наживку на крючки, Гойо как бы между прочим заговорил.

— Я не стану тебе помогать, — спокойно сообщил он. — От мести никогда не бывает никакого прока, а братья были в том возрасте, когда пора бы знать, какого коня седлаешь. Мертвого не вернуть, даже если вдова изойдет слезами. Речь о живых — честь Галеонов может оказаться втоптанной в грязь, если один из них подвергся унижению. А в данном случае самым униженным оказался ты, хотя это и кажется невероятным. Ты ошибся, а мне никогда не нравилось исправлять твои промахи — наоборот, я заставлял тебя выпутываться самостоятельно. Раз ты не привез своему хозяину девчонку, то не вправе и требовать у него денег в качестве платы за мертвецов, которые не имели к нему отношения, и меня не удивляет, что в ответ он открыл стрельбу. — Гойо показалось, что рыба клюет, и он резко дернул леску, но, увидев, что она не заглотнула крючок, продолжил: — Тебе следует поймать девчонку, привезти ее Кандидо Амадо, заставить его выложить тебе пятьдесят тысяч боливаров, схватить Имельду за шиворот и увезти, куда уж тебе там заблагорассудится. Если ты это сделаешь, мое уважение к тебе останется неизменным, и я буду уверен, что не напрасно потратил на тебя время, но если ты хочешь, чтобы я для тебя таскал каштаны из огня, забудь об этом, потому что тогда я буду думать, что потерял под копытами быков не четверых, а пятерых братьев.

Больше на эту тему братья не разговаривали и провели остаток утра, наслаждаясь рыбалкой, потому что дождь словно влил новую жизнь в воды великой Меты, которая возрождалась после своей долгой летней летаргии.

Они поговорили о том о сем: о прошлом, о погибших братьях, о пропавшей матери, о неспокойной обстановке в Колумбии, где шла необъявленная гражданская война, и о Венесуэле, которая не сегодня завтра перейдет в руки очередного диктатора. Они говорили обо всем, но не о том, о чем хотелось бы Рамиро Галеону, потому что косоглазый лучше, чем кто бы то ни было, знал своего брата и не сомневался, что тот никогда не отступится от принятого решения.

Восхищение и уважение Рамиро по отношению к брату объяснялось не только тем, что тот был человеком, о невероятных подвигах которого он слышал на протяжении своей жизни тысячу и один раз. Его преклонение уходило корнями в первые детские воспоминания, когда тот был героем всех драк, проводником во всех вылазках, выдумщиком всех проказ и покорителем всех девчонок.

Рамиро все еще помнил, словно это случилось месяц назад, тот вечер, когда двое пьяных мужиков стали приставать в закусочной к их матери. Это были два бугая, а Гойо едва исполнилось четырнадцать, однако он без лишних слов вошел в дом, взял револьвер и недрогнувшей рукой три раза выстрелил в каждого из них.

Спокойное безразличие мальчишки, взирающего на своих жертв в то время, как он перезаряжал оружие, навсегда запечатлелось в памяти Рамиро, который спрашивал себя, как возможно, чтобы человек в таком возрасте, да еще впервые совершая преступление, выказал подобное хладнокровие.

Когда той же ночью сержант Кирога явился, чтобы его задержать, и услышал, что Гойо убежал, но если он горит желанием его найти, тот будет ждать его в пальмовой роще у водоема, бесхитростный полицейский лишь хмуро покрутил длинный ус и отказался.

— Не парень, а едреный корень! — воскликнул он. — Ему без разницы, что два покойника, что три, пусть даже один из них и окажется сержантом. Еще с тех пор, как он был сопляком, я не спускаю с него глаз, потому что он злее, чем перец чили. В бумагах напишем, что эти двое покончили с собой, у них нет ни денег, ни семьи, а значит, никто не будет совать нос в это дело и приставать с расследованием. — В дверях он обернулся и сказал, подводя черту: — Что до парнишки, пусть пару лет не возвращается в деревню, и нет проблем.

Сержант знал, как сберечь свою шкуру, и в ту ночь увернулся от смерти, но было ясно, что Гойо Галеон уже приготовил для него пулю, которую и вогнал ему в переносицу спустя восемь лет, когда перегонял стадо украденного скота в Колумбию, а патруль Кироги по роковой случайности оказался у него на пути.

В тот день Рамиро ехал неподалеку от брата, и его поразило, как тот по первому сигналу тревоги соскользнул вниз по крупу коня, одновременно извлекая из чехла винтовку, и исчез, словно его, как по волшебству, поглотила трава, чтобы вынырнуть в сорока метрах поодаль и первым же выстрелом поставить точку в судьбе старого сержанта.

А ведь это был тот же самый человек, который сейчас, спустя двадцать лет, качался в гамаке на крыльце своего роскошного особняка на реке Мета и, отпив из зеленого кокоса, верхушку которого срезал огромным мачете, указал на двух знойных гвианских красоток, плескавшихся около берега.

— Выбирай, какая нравится, — сказал он. — Или обеих, если хочешь, потому что они больше заводятся, если работают на пару. Поживи здесь, отдохни и насладись жизнью. Есть вещи, которые лучше обдумать и сделать все как надо.

— Я останусь, — принял приглашение Рамиро. — Но не собираюсь кидаться на твоих девиц. Меня интересует только Имельда Каморра.

— Ах ты, чертов влюбленный дурак! Что это за мужик такой: отвергает двух лакомых негритянок, которые, когда их раскрываешь, все равно что сочные спелые фиги, ради шлюхи, которая спит и видит, как бы захомутать какого-нибудь дурня? Конечно, почти все мы родились от разных папаш, но порой мне кажется, что ты, чучело, родился еще и от другой матери. Ну что мне с тобой делать?

— Убедить самбо-паралитика, чтобы он продал мне имение.

— Имение будет твоим, но если ты не приедешь с Имельдой и деньгами — лучше не возвращайся.

Для косоглазого явилось потрясением, когда он увидел, как четверо его братьев исчезают под копытами быков, но какой бы сильной ни была его боль, она была бы еще сильнее, если бы он узнал, что потерял любовь Гойо. Мысль о том, чтобы провести остаток жизни с сознанием, что тот от него отрекся, была для него невыносима.

Желание быть достойным братом Гойо, вероятно, и подтолкнуло остальных детей Фелисианы Галеон отправиться в саванну угонять скот, мутить воду, убивать христиан или охотиться за дикарями. Чтобы оказаться достойным Гойо, нужны были полная самоотдача и большое старание, поскольку он сам постоянно требовал от остальных, чтобы все на него равнялись.

Но разве кто-то еще мог быть таким хладнокровным, таким жестоким, таким хитрым и таким извергом? И совершенно спокойно, как он, презирать свою собственную и чужую жизнь?

Пятнадцать лет назад один колумбийский касик[64] заказал ему своего политического противника, о котором было известно, что он всегда окружает себя охраной. Гойо сумел заполучить приглашение к нему на партию в покер — и явился один и без оружия. Внезапно, в самый разгар игры, он бросился из окна вниз головой — в то самое мгновение, когда огромная гаванская сигара, оставленная им в пепельнице, взорвалась и разнесла присутствующих на куски. Когда охрана опомнилась, он уже галопом умчался в ночь.

Можно ли себе представить, чтобы человек как ни в чем не бывало в течение десяти минут курил сигару, начиненную динамитом? Это какую же надо иметь выдержку, чтобы ждать до последнего момента, зная, что ошибка в десятую долю секунды отправит его в ад?

— Вдобавок он еще и выигрывал! — заявил единственный выживший.

Но сейчас он был такой спокойный, безмятежно прихлебывал кокосовое молочко и предлагал своих девиц, довольный, поскольку утренний улов оказался богатым, а Гойо Галеона ничего не делало таким счастливым, как удачная рыбалка.

— Расскажи-ка мне о девчонке.

— Об испанке?

Брат молча кивнул, и Рамиро заметил:

— Меня интересует лишь Имельда, но я понимаю, что по саванне никогда не ступала подобная женщина. Рядом с ней обе твои негритянки смотрелись бы, словно клещ на хвосте тигра: никто бы их и не заметил. Жаль только, достанется она этому импотенту Кандидо Амадо!

— Возможно, потом я ее у него отобью.

Косоглазый посмотрел на брата и сказал себе, что если какой-то мужчина в этом мире и заслуживает такой женщины, как Айза Пердомо, то это Гойо Галеон. И если какая-то женщина обладает всеми достоинствами, чтобы привлечь Гойо Галеона, то это может быть только Айза Пердомо, и никакая другая. Они словно родились друг для друга, потому что Гойо пора было обзавестись семьей, и не шлюхи вроде тех, что сейчас плескались в реке, способны ему в этом помочь. А Айза Пердомо как раз в подходящем возрасте, чтобы иметь детей, и не Кандидо Амадо их ей делать.

— Неплохо бы тебе с ней познакомиться, — сказал он, — перед тем как я передам ее этому говнюку…

Но брат не ответил, и, подняв на него взгляд, Рамиро обнаружил, что тот спит, покачиваемый слабым бризом, все еще с пустым кокосом на груди.

Даже самого крутого из всех известных ему мужиков сморил сон.

~~~

Это уже было похоже на корабль.

После того как был изготовлен киль и поставлены шпангоуты, корпус мало-помалу стал обретать очертания, потому что Пердомо Вглубьморя трудились над ним по четырнадцать часов в сутки, а Асдрубалю, похоже, было по плечу выполнить всю плотницкую работу в одиночку.

Коровы справлялись самостоятельно, поскольку воды было хоть залейся и уже начали появляться первые ростки нежной и аппетитной травы. В «Кунагуаро» скота было не так-то много, чтобы сгонять его и вести на бойню, так что отпадала необходимость собирать гурт — можно было сосредоточиться на постройке шхуны.

Дождь все лил — теперь уже слабее, — температура была приятной, потому что солнце не жгло землю, пыль успела превратиться в грязь, в воздухе веял легкий ветерок, и забивать гвозди, строгать и шкурить стало уже не так утомительно, работа спорилась за разговорами, шутками и песнями.

Акилес Анайя ворчал, что на старости лет заделался судовым плотником, но в глубине души испытывал удовольствие, видя, как куча бесформенных бревен постепенно превращается в остов красивого и крепкого судна. А тут еще Селесте подкинула досок — из конюшни, которая стояла без дела, — что значительно сократило время и работу, поскольку распиливать бревна было самым трудным делом, с которым Пердомо столкнулись почти с самого первого момента.

По эскизам Асдрубаля (он лучше всего помнил старую шхуну «Волчий остров»), усовершенствованным Себастьяном (у него было больше технических познаний), Аурелия сделала чертежи. Она не жалела времени и усилий, чтобы в нужный момент все детали с математической точностью сошлись друг с другом.

— Это будет замечательный корабль!

Так и должно было быть, ведь редко какой корабль строили с таким энтузиазмом. Айза, шкуря доску или подкручивая гайку, старалась представить отца и деда, когда там, в Плайа-Бланка, они занимались тем же делом за много лет до ее рождения.

— А кто сделал самые первые чертежи? — спросила Айза.

— Хосе Риал, смотритель маяка на Волчьем острове. Его дочка Маргарита стала первым пассажиром нового корабля, когда дед повез ее крестить в Коралехо, — ответила мать.

Айза тысячу раз слышала эту историю от старого Езекиеля: он рассказывал ее, усаживаясь во дворе дома, чтобы полюбоваться своей шхуной, которая грациозно покачивалась на волнах в канале Бокайна, и, когда она вспоминала об этом, у нее возникало такое чувство, будто поднять этот корабль на брусья кильблока значило восстановить историю семьи и гордое сознание того, что они по-прежнему Пердомо Вглубьморя, и таким образом окончательно распроститься со своим горьким и унизительным эмигрантским прошлым, когда им приходилось ютиться в грязной каморке захудалой гостиницы или есть посреди площади на виду у всего поселка.

Поставить шпангоуты было равносильно тому, что построить гнездо или броню, которая защитила бы их от внешнего мира и его постоянных нападок, потому что этой шхуне суждено было стать их домашним очагом и их замком, крепостью Пердомо Вглубьморя, местом, в котором им удастся обособиться от окружения, пересекая незнакомые края или встречая враждебный прием со стороны местных жителей.

Корабль их объединил. Он сплотил их еще больше с того самого момента, когда был всего лишь мечтой о корабле, потому что обладал способностью сконцентрировать в одном усилии усилия всех и в одной мечте — мечты всех, и они проводили вместе целые часы, строгая доски или сверля шпангоуты, чтобы каждый стык выдержал сто лет моря и бурь.

В тот день, когда они закончили конопатить корпус, дождя, как ни странно, не было, и Селесте решила устроить вечером праздник. На него пришли индейцы, которые все время испытывали изумление при виде того, как не по дням, а по часам сооружалась ни с чем не сообразная куриара[65]. Они так и не поняли, зачем было так надрываться, если для плавания по Арауке и Ориноко достаточно связать между собой дюжину бревен и отдаться воле течения.

— Дело в том, что река заканчивается морем.

— А что такое море?

— Очень глубокое озеро, оно больше всех саванн, вместе взятых.

Однако в представлении индейцев куиба озера располагались в саванне, поэтому у них в голове не укладывалось, как это где-то на свете часть может оказаться больше целого, и они отвергли идею о существовании моря, ограничившись тем, что сели на корточки в углу и стали поедать большие куски мяса, молча наблюдая, как празднуют белые люди. Старик Акилес Анайя достал куатро[66], на котором не играл уже по меньшей мере лет десять, а Айза, которая не пела с того трагического вечера, когда ее брату пришлось убить человека, подпевала ему нежным, глубоким контральто. Затем Вглубьморя затянули фолии[67] своих островов, и было странно и даже трогательно слышать эти мелодии здесь, в забытом богом уголке венесуэльской равнины.

В общем, веселый был вечер, но в то же время он был вечером ностальгии, и спустя какое-то время воцарилось молчание — каждый словно погрузился в свои собственные воспоминания. Туземцы воспользовались моментом и потихоньку ушли к себе.

— Они почувствовали себя неуютно, — заметила Селесте им вслед. — Что бы мы ни делали, они никогда не чувствуют себя в своей тарелке в нашем присутствии.

— Почему?

— Они нас не понимают, так же как мы не понимаем их, — вмешался старик Анайя. — Моя жена была индианкой, и я любил ее так сильно, что женился на ней, рискуя жизнью, так как в день свадьбы нас поставили друг перед другом на расстоянии одного метра, обнаженных, на виду у всего племени, и, если бы в тот момент у меня не возникло эрекции при одном только взгляде на нее, ее братья на месте закололи бы меня копьями. Я был от нее без ума, да что толку: мы все равно были как чужие. Для Наймы ее сельва, ее племя и ее обычаи были намного важнее того, что я мог ей предложить.

— Почему же в таком случае она вышла замуж?

Старик пожал плечами, словно сам не раз задавал себе этот вопрос.

— Думаю, вначале она меня любила, — сказал он. — Я был великим белым воином, который прибыл из далеких краев, преодолев бесчисленные опасности. — Он улыбнулся, словно посмеиваясь над самим собой. — Да вдобавок писаным красавцем! Хотя сейчас в это трудно поверить, клянусь своим тайтой, в свое время я был бакеано, парень хоть куда. Я даже позволил им выщипать все волосы на моем теле, чтобы стать похожим на человека их племени. Все это должно было произвести на нее впечатление, однако, как только я увез ее из родной сельвы, это оказалось все равно что сорвать цветок и сунуть его в цветочный горшок: он завял. — Старик надолго умолк, а потом добавил, не сводя взгляда с голета, на боку которого плясали отблески костра: — Поэтому, когда я смотрю на этот корабль и думаю о том, что вы собираетесь нас покинуть, мне становится грустно, но я понимаю, что вы не принадлежите этой земле и рано или поздно все равно уехали бы. Каждому сычу лучше сидеть на своей оливе.

— У нас больше нет «оливы», — заметил Себастьян. — Мы никогда не сможем вернуться на Лансароте.

— Может, вернетесь, а может, и нет, — согласился Акилес Анайя. — Но остров всегда будет вашей оливой, и вам никогда не удастся пустить корни в другом месте: негр останется негром, сколько бы молока матери ни высосал…

— А у болтливого льянеро — в голове солома, сколько бы зерна он ни съел… — ехидно добавила Селесте Баэс. — Чертов старик, испортил праздник! Не удалось, видите ли, вогнать людей в печаль… Естественно, что они тоскуют по своему острову. Кем бы они были, если бы не тосковали… но сейчас у них есть место, где можно жить и где их ценят, а скоро у них будет еще и корабль, чтобы объехать свет.

— Вот это-то меня и пугает.

Это впервые за весь вечер открыла рот Аурелия, потому что почти с того самого момента, как они приехали в льяно, она превратилась в молчунью, которая со временем замыкалась в себе все больше и больше. Казалось, что ее — ту, что была душой семьи и в Плайа-Бланка даже стала учительницей, наставницей и советницей большей части деревни, — вдруг покинули силы. Может быть, ей не хватало поддержки мужа, а может, непривычная обстановка — природа, люди и животные — выбила ее из колеи.

Возраст, образ мышления и образование не позволяли ей пропустить через себя бессчетное число событий, обрушившихся на их семью менее чем за год. Она все еще часто просыпалась по ночам, испытывая желание прижаться к Абелаю Пердомо, и обнаруживала, что находится за тысячи километров от дома, во враждебном мире и в пустой кровати.

Ветер, пыль, засуха, звери, дождь, молнии и оружие — все это порождало в ней тревогу, а сейчас ей не давал покоя каркас воображаемой шхуны, на которой ее дети мечтали отправиться на поиски приключений по неведомым рекам, сельвам и морям.

— Я думал, ты согласна с тем, что самое лучшее — вернуться в море, — заметил Асдрубаль. — Что заставило тебя изменить мнение?

— Не то чтобы я изменила мнение, — уточнила мать. — Я по-прежнему считаю, что море — для нас самое лучшее, но, как я поняла, оно слишком далеко. И оно не наше. Ничего общего с морем Лансароте.

— Там вода, там волны, там рыба… — уточнил Асдрубаль. — И мы знаем, как в нем жить. Папа, дедушка и все поколения Вглубьморя нас этому научили. Вот почему корабль так важен: он предназначен не для того, чтобы зарабатывать на жизнь, а для того, чтобы жить.

— И ты хочешь, чтобы мы превратились в бродяг?

— А разве мы сейчас не бродяги — без кола и двора? — Асдрубаль раздраженно махнул в сторону шхуны. — Можешь быть уверена, когда она поплывет по морю, ни Себастьян, ни я не позволим, чтобы вы голодали, и люди не будут смотреть на нас как на бездомных нищих. Это, что ли, тебя пугает?

Мать медленно покачала головой, не сводя взгляда с догоравшего костра.

— Нет, — проговорила Аурелия. — На самом деле меня пугает, что я часто не узнаю ничего из того, что меня окружает. — Она вздохнула и тяжело поднялась на ноги. — Даже своих собственных детей. — Она махнула рукой, словно желая отстранить все это от себя. — Я устала, — сказала она. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Братья проводили ее взглядом, пока она не скрылась в доме, только Себастьян упрекнул Асдрубаля.

— Ты был чересчур суров с нею, — сказал он. — У нее и так слишком много забот, а тут еще ты нападаешь.

— Я не нападаю, — уверенно ответил тот. — Единственное, чего я хочу, — это чтобы она как-то откликалась на перемены. Она нужна нам, как и раньше.

— Смерть папы была слишком сильным ударом.

— А для нас разве нет? — удивился Асдрубаль. — Я понимаю, что это было ужасно, но ведь жизнь продолжается, а если она сдастся, то увлечет нас за собой, и мы уже будем не семьей, а всего лишь двумя братьями и одной сестрой, и каждый будет тянуть в свою сторону.

— Это всегда так, — вмешалась Селесте Баэс. — Такова жизнь.

— Ну, а я не хочу, чтобы у нас было так, — твердо сказал Асдрубаль. — Слишком уж это горько: пережить столько бед и такую трагедию, чтобы в итоге растаять, словно кусок сахара! Столько смертей, чтобы потом только обмениваться открытками на Рождество! Нет! — решительно сказал он. — Всё, что мы перенесли, будет иметь смысл, если мы будем держаться вместе, но обернется несчастьем, если приведет нас к разлуке.

— Мы никогда не расстанемся.

Это был голос Айзы, той Айзы, которая сама на себя была не похожа, словно ее устами говорил кто-то другой.

— Мы никогда не расстанемся, — повторила она, в то время как остальные молча смотрели на нее. — Мы и дальше будем все вместе, хотя часть Пердомо Вглубьморя навсегда останется здесь.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался Себастьян.

— Не имею ни малейшего представления.

— Очень остроумно! Чем не пойми что говорить, лучше бы уж промолчала. У меня нет настроения разгадывать шарады.

— Мне жаль.

Девушка встала, едва слышно прошептала «Спокойной ночи» и вслед за матерью скрылась в доме.

Себастьян повернулся к оставшимся и бессильно развел руками.

— Теперь вот и я опростоволосился, — сказал он. — И тоже выражаю сожаление, потому что предполагалось, что это будет праздник, но, наверно, мы все перенервничали. Пойду-ка я спать.

Он встал, и Акилес Анайя последовал его примеру.

— Я тоже валюсь с ног от усталости, — признался он. — Я уже давно привык ложиться спать с курами и просыпаться по первому крику петуха. Завтра у меня будет ломить во всем теле, будто я побыл соломой в тюфяке шлюхи.

Вот так получилось, что Селесте и Асдрубаль остались вдвоем, и это случилось впервые, поэтому она разволновалась, и рука у нее чуть заметно задрожала, когда она наливала себе полный стакан рома. Она перехватила взгляд парня и кивнула:

— Да. Я знаю, что слишком много пью. Но, как сказал Себастьян, предполагается, что это праздник.

— Почему вы это делаете?

— Пью? — Она пожала плечами. — По той же причине, что и все: мне это нравится. — Она посмотрела на огонь сквозь стакан. — Возможно, однажды, когда доживешь до моих лет, ты это поймешь.

— Я знаю людей, которые пьют и в двадцать лет, а вот мой дед умер в восемьдесят и никогда не пил. Дело не в возрасте.

— Я знаю. Дело в темпераменте. Но я не алкоголичка, просто зачастую мне нечем заняться.

— Вы чувствуете себя одинокой?

— Как священник на карнавале.

— Почему вы больше не вышли замуж?

— Потому что пинки и оплеухи забавляют только в цирке.

— Мой отец ни разу не поднял руку на мать.

— Возможно, она ни разу не напросилась.

— А вы напросились?

— Может быть…

Селесте Баэс замолчала, припоминая, сколько раз она нарочно злила Мансура Тафури, потому что брак с турком был всего лишь способом наказать себя за то, что она позволила отнять у себя ребенка. Смерть младенца была преступлением, она считала себя соучастницей, и, хотя в те времена ей не хотелось себе в этом признаться, терпя оскорбления, унижения и побои этого подонка, она всего лишь пыталась искупить свою вину.

Селесте медленно сделала глоток, без всякого удовольствия и почти не осознавая, что делает, и повторила:

— Возможно, ни одну женщину не ударят во второй раз, если она сама этого не пожелает, но это грустная история, мне не хочется об этом говорить.

— Вы не говорите, но возвращаетесь к ней всякий раз, когда пьете.

— Это всего лишь предположение. Ты слишком молод, и, хотя в последние месяцы пережил много всяких несчастий, тебе не хватает опыта. Что ты понимаешь в женщинах? У тебя их много было?

— Не думаю, что нужен опыт, чтобы понять, что вы в конце концов себя погубите. — Асдрубаль прервался, чтобы кинуть в костер полено: он уже почти потух. — Я в семье не самый умный, и единственное, что меня интересует, — это море и рыбалка, однако нужно быть слепым, чтобы не понять, что вам действительно нужно.

— И что же, по-твоему, мне нужно?

Он окинул ее долгим взглядом, и она почувствовала, как рука вновь задрожала. Если бы стакан был полон хотя бы до половины, она пролила бы на себя содержимое.

Минута показалась Селесте Баэс бесконечной. Наконец Асдрубаль вполголоса спросил:

— Вы и правда хотите, чтобы я вам объяснил?

Она молча кивнула; в горле у нее пересохло, и она была не в состоянии издать ни звука, так же как выразить протест или сделать вид, что сопротивляется, когда он взял ее за руку и заставил подняться, чтобы увлечь за собой под навес, под которым стоял будущий голет.

Спустя час они лежали, обнаженные, обессилевшие и удовлетворенные, на дне корабля.

~~~

Кандидо Амадо умирал от страха.

Мать привезла ему обещание, что ни Селесте Баэс, ни Пердомо Вглубьморя не станут привлекать его к суду за соучастие в попытке похищения, однако этого было мало, чтобы его успокоить, потому что в глубине души Кандидо Амадо боялся Рамиро Галеона. Он заперся в Комнате Святых и пил до тех пор, пока не удавалось забыться. Потом вновь приходил в себя и начинал биться лбом о стену: какого черта он пытался убрать управляющего только ради того, чтобы сэкономить пятьдесят тысяч чертовых боливаров?!

Впрочем, если Кандидо Амадо в чем-то действительно раскаивался, то не в попытке убить Рамиро Галеона, а в том, что она провалилась: он непонятно почему промахнулся, стреляя с десяти метров.

Казалось, будто невидимая рука в последнюю секунду поднимала вверх ствол револьвера; та же самая рука отводила затем и тяжелую винтовку, из которой он обычно подстреливал бегущих оленей. Прекратив биться головой, он кусал пальцы, ненавидя себя за трусость: стыд-позор, задрожал, словно девчонка, позволил мерзавцу косоглазому удрать в саванну.

А ведь он вернется!

Он был уверен, что вернется, а ведь это такой человек, у которого рука ни за что не дрогнет, когда представится возможность всадить ему пулю в лоб.

А не он, так Гойо.

Гойо Галеон!

«У Гойо Галеона нет врагов, потому что он одного за другим их всех похоронил».

Эта фраза родилась к югу от Апуре, среди льянеро. Она молотком настойчиво стучала у Кандидо в мозгу, потому что он был убежден, что не сегодня завтра превратится в очередного врага, которого Гойо Галеон постарается похоронить.

Кандидо Амадо располагал дюжиной вооруженных пеонов, да что в них толку, если одно лишь имя Гойо Галеона способно повергнуть их в трепет? Как только эти двенадцать бедных пастухов узнают, что им предстоит сразиться с братом их прежнего управляющего, разбегутся и поминай как звали, бросив хозяина на произвол судьбы вместе с умственно отсталой мамашей и кучей образов святых, лицом к лицу с самым опасным головорезом, который скакал по этим равнинам со времен Бовеса[68].

Придется бежать. Навсегда уехать туда, где Галеоны не смогут его найти. Однако перспектива отправиться в одиночку по этой затопленной равнине без конца и края под назойливым дождем и молниями, которые давали всего несколько часов передышки, пугала его точно так же, как возможность остаться и ждать, что случится чудо и Рамиро Галеон откажется от мести.

Ничего никому не говоря, он собрал все деньги, какие были спрятаны в доме или зарыты в укромном уголке сыроварни, и каждое утро закрывался в комнате и пересчитывал сто семьдесят четыре тысячи боливаров — все его небольшое состояние, с которым ему, возможно, удастся начать жизнь заново вдали от льянос.

А что, если его ограбят? Что, если во время долгого путешествия по дикой саванне, где вода уже размыла все тропинки, он столкнется с грабителями, которые в такую погоду пользуются случаем, чтобы угнать скот, и те лишат его денег, а то и жизни?

Кандидо Амадо родился в льяно и провел здесь всю свою жизнь, но боялся его точно так же, как боялся бы сельвы, гор, моря или городов, если бы там жил. Животный страх передался ему от матери во время вынашивания, поскольку первым чувством Эсмеральды Баэс, узнавшей о том, что она ждет ребенка, был испуг: вдруг он родится таким же неполноценным, как она сама?

Все девять месяцев, час за часом, бедная женщина находилась во власти непреодолимого ужаса. И вот спустя тридцать с лишним лет ее сын продолжал испытывать страх, опасаясь оказаться ненормальным, как она. Ему было страшно пуститься в бега и страшно остаться, и, скованный страхом, он часами сидел, уставившись в одну точку на горизонте, где исчез из поля зрения огромный конь Рамиро Галеона.

— Ты ослепнешь, если будешь столько пялиться на саванну.

— А чем еще заниматься, если не пялиться?

— Не знаю, только мне кажется, что у меня не сын, а филин, — сказала ему мать с оттенком горькой иронии. — С тобой и совы заскучали бы, ведь они хотя бы время от времени моргают.

— Оставь меня в покое!

— Оставить-то я тебя могу, а вот в покое не получится, потому что ты не обретешь покоя, пока хоть один Галеон будет способен сесть на лошадь. — Эсмеральда Баэс села рядом с сыном и, не глядя на него, спросила: — Когда ты собираешься уезжать?

— Уезжать? — Сын изобразил удивление. — Кто сказал, что я собираюсь уезжать?

— Никто, только ты словно сорока зимой: раскопал все, что у нас было, вплоть до последней лочи[69]. Тут даже мне ясно, что ты хочешь уехать. Куда ты собрался?

— Я не говорил, что уеду. Я собираю деньги, потому что предпочитаю, чтобы они находились в одном месте.

— Чтобы Рамиро Галеону было легче их украсть или чтобы предложить их в обмен на прощение? — Мать решительно замотала головой. — Это не выход, — добавила она. — Единственный выход — это Бог. Если бы ты молился!.. — Она протянула руки и обхватила его ладонь, с силой сжав ее. — Почему бы нам не предложить новену святому Ианнуарию, чтобы он отвел от нас Галеонов? Он такой замечательный и так хорошо все исполняет, когда его о чем-то просишь!

Сын перестал смотреть на горизонт и повернулся к Эсмеральде, ошеломленный, потому что, хотя и знал ее столько лет, она часто поражала его глубиной своего простодушия.

— Порой я спрашиваю себя, неужели ты действительно так глупа, как кажешься, или нарочно придуриваешься, — сказал он с подчеркнутым презрением. — Ползаешь на коленях перед какими-то истуканами и часами вымаливаешь милости, которые ни один ни разу тебе не послал. Ты не в своем уме! Дура набитая, умственно отсталая и чокнутая! Ты уже полвека им молишься, и они так и не сумели наделить тебя даже крупицей разума, а ты все талдычишь свое.

Эсмеральда выпустила руку сына, тяжело поднялась на ноги, сошла по ступенькам и шагнула в дождь… И тогда повернулась к нему:

— Ты прав. Очень может быть, что они не дали мне хотя бы чуточку разума. Зато наделили меня сердцем, покоем и великим смирением, чтобы тебя вытерпеть. — Она потерла нос пальцем, что окончательно вывело сына из себя. — А еще отвагой, чтобы противостоять невзгодам, а тебе это не дано, молись ты хоть тысячу лет.

И старуха пошла прочь, не обращая внимания на то, что одежда намокала под дождем, а башмаки увязали в грязи. Кандидо смотрел, как она, пошатываясь, постепенно исчезала вдали — тщедушная, согбенная, кривобокая, отталкивающая и ненавистная.

Затем неторопливо встал и вошел в дом, направляясь прямо в Комнату Святых. Там он ударом ноги распахнул настежь окно, которое вечно было наглухо закрыто. Поглядел вслед матери: та по-прежнему бесцельно брела по равнине, которая вела в никуда, — и, протянув руку, схватил первую попавшуюся скульптуру, которую внимательно рассмотрел.

— Святая Агата, — сказал он и швырнул ее на галерею.

Вторым оказался святой Франциск, которого постигла та же участь, а за ним один за другим полетели святые мужского и женского рода, девы марии, великомученики, ангелы и архангелы в виде скульптур, картин, скапуляриев[70], барельефов и печатных картинок, пока в просторной комнате не остались одни только голые стены; с одной из них он напоследок сорвал огромного и изъеденного древоточцем святого Ианнуария.

Держа его в руках, Кандидо вышел на крыльцо, плеснул на картину керосином из лампы, поджег и швырнул в кучу остальных. Затем налил себе полный стакан коньяка и не спеша стал пить, глядя, как разгорается костер и холсты превращаются в пепел, куски дерева — в уголь, одеяния и волосы святых — в дым, а раскрашенные гипсовые лица — в потрескавшуюся бесформенную массу.

Когда он вновь поднял взгляд, на глаза ему попалась Имельда Каморра, стоявшая в дверях своей хижины, и, секунду поразмыслив, он вновь наполнил стакан, залпом осушил его и направился к ней.

Имельда наблюдала за тем, как он приближается, однако, когда между ними оставалось меньше двадцати метров, вернулась в дом, села за стол, поставив на него бутылку, и даже не взглянула на Кандидо Амадо, когда тот вошел, притворившись, будто сосредоточенно наполняет стаканы.

— Вижу, ты решился, — сказала она. — А я все спрашивала себя, когда же ты отнимешь у нее то единственное, что у нее оставалось.

— Околевший пес не укусит. Теперь ей придется приискать что-нибудь полезное, чтобы занять свои мысли. Эти истуканы сводили ее с ума.

— Скорее они-то и не позволяли ей сойти с ума, только это не мое дело, и не мне об этом рассуждать.

— Вот и попридержи язык.

— Я так и сделаю, когда мне захочется. В конце концов, я привязалась к старухе. Она меня достала новенами, но в какой-то степени я ей благодарна: она помешала мне выйти за тебя замуж.

— Я думал, что ты этого добиваешься.

— Уже нет, хотя, конечно, момент удачный: еще несколько дней — и я была бы вдовой, с деньгами и положением.

— Ты так уверена, что Рамиро сможет меня убить?

— Даже если привязать ему одну руку за спину и заставить глядеть одним кривым глазом, — ответила женщина, протягивая Кандидо стакан, когда он сел напротив. — Хотя я побилась с парнями об заклад, что тебя прикончит не Рамиро, а Гойо. — Она рассмеялась. — Что с тобой? Ты прямо позеленел, стоило мне упомянуть Гойо… Помнишь, как однажды он убил толстого Энрикеса железякой для клеймения скота? Расписал тому каленым железом задницу, живот, грудь и руки, пока не осталось ни одного участка здоровой кожи… — Она нарочно покатала во рту глоток рома и довольно поцокала языком. — У Гойо Галеона богатое воображение: уж он придумает хоть сто способов, как покончить с христианином!

— Со мной это будет нелегко.

— И как же ты сумеешь ему помешать? Будешь стрелять? Придется тебе одолжить у военных пушку, и даже в этом случае сомневаюсь, что попадешь. — Она покачала головой. — Боже! Если бы я не видела своими глазами, то не поверила бы: ты заставил его прижаться к земле — хромого, разбитого, вокруг ни клочка травы, чтобы укрыться, — и знай себе палишь в грязь. Ребенок бы и то его изрешетил, а ты наложил в штаны!

— Я пришел не за тем, чтобы снова с тобой собачиться.

— Неужели? — притворно удивилась Имельда Каморра. — А тогда зачем ты пришел? Полизать мне киску? Потому что трахнуть у тебя не выйдет. От страха у тебя не встанет.

— Иногда я спрашиваю себя, как это я терпел тебя столько времени.

— Потому что одна я была настолько глупа, чтобы тебя терпеть. Но теперь все кончено. Ты мне предложил семь тысяч боливаров за то, чтобы я уехала. Ладно! Как только я их получу и выдастся хотя бы один не дождливый день, я уберусь.

— Я передумал.

— Что ты сказал?

— Что я передумал. Когда я предлагал тебе деньги, ты их не взяла, а сейчас ситуация изменилась. Можешь убираться, но я не дам тебе ни гроша.

Имельда Каморра ничего не сказала: было очевидно, что в какой-то степени она это предвидела, — и поиграла пустым стаканом, покрутив его вокруг указательного пальца. Она долго сидела с опущенной головой и наконец более хриплым, чем обычно, голосом проговорила:

— Если ты отдашь мне эти деньги, никогда больше обо мне не услышишь. Но если я останусь, то в любую ночь могу пробраться в дом, пристрелить тебя и забрать себе все, что найду. Тебе известно, что мне хватит духу это сделать.

— Возможно, — согласился любимец самуро и грифов. — Вполне возможно, тебе хватит духу, однако тебе придется проделать это сегодня ночью, потому что завтра я прикажу парням вышвырнуть тебя из «Моррокоя».

Не выпуская стакан из рук, Имельда Каморра ударила им в лицо Кандидо Амадо и, воспользовавшись его замешательством, а также тем, что кровь залила ему глаза, опрокинула на него стол и тут же бросилась вперед.

Просто не верилось, что дерется женщина: Имельда Каморра в мгновение ока превратилась в зверя, фурию или в существо, в которое вселился бес; ненависть, ярость или же тайные силы ада сообщили ей сверхъестественную силу, которая позволяла бить, колотить, кусать, царапать, пинать и даже навалиться всем телом на растерянного и испуганного мужчину, которому мешали реагировать боль, кровь, животный страх и полное замешательство.

~~~

А дождь все продолжал лить.

Плотное одеяло туч растянулось от Апуре до Меты и от Ориноко до Кордильер. Дождь все лил и лил с той же назойливостью, с какой несколько месяцев назад немилосердно пекло солнце или неустанно дул ветер.

Дождь сеял без передышки, однако люди и животные соскучились по свежести грозы и сверканию молний, потому что этот бесконечный невыразительный колабобос[71] наводил тоску на коров, от него распухали суставы.

— Наш корабль, того и гляди, превратится в Ноев ковчег, — сказал Себастьян, заметив, как всего за одну ночь поднялась вода в реке. — Если и дальше будет лить, он поплывет и так, даже толкать не придется.

— Осталось еще по крайней мере две недели, чтобы река достигла максимального уровня, — отозвался Акилес Анайя. — Помнится, шесть лет назад вода поднялась на восемнадцать метров, считая от дна, дом затопило, и мне пришлось перебраться на верхний этаж, пока вода не схлынула.

— В таком случае мы возьмем на борт всякой твари по паре и будем плыть до тех пор, пока не появится голубка с оливковой ветвью, — засмеялась Аурелия. — Трудно понять эту землю: то умираешь от жажды, то вот-вот потонешь… — Она повернулась к Селесте, которая помогала Асдрубалю прибивать доску на палубе. — Здесь всегда так? — поинтересовалась она.

— Слава богу, не то сюда понаехало бы народу, и мы перестали бы жить так, как нам нравится.

— Вам действительно нравится?

Селесте Баэс остановилась, прихлопнула комара, который прилетел попить крови раньше времени, и улыбнулась:

— Не думаю, что смогла бы жить в другом месте, даже если бы мне предложили все золото мира.

Аурелия не ответила, хотя долго размышляла, отчего у той так изменился характер, потому что мать семейства Пердомо была единственным человеком, который все еще пребывал в неведении — или же стремился оставаться в неведении — относительно того, что происходило между ее сыном и Селесте Баэс.

Себастьян почти с самого начала заметил ночные исчезновения брата, и ему не пришлось особенно ломать голову над тем, где и с кем он проводил ночи. Айза, наделенная шестым чувством, многое улавливала еще до того, как это случилось; она еще во время праздника поняла, что приближается неизбежное. Акилес Анайя достаточно хорошо знал свою хозяйку, чтобы догадаться, что она влюбилась в Асдрубаля Пердомо, еще тогда, когда между ними не было физической близости. Теперь эта любовь превратилась в настоящую страсть, как Селесте ни старалась себя сдерживать, осознавая, что этой связи было суждено продлиться недолго.

Пердомо Вглубьморя хотели вернуться на море — туда, где родились и выросли, — и никому не удалось бы их остановить; они уехали бы, даже если бы им попытались помешать, и должны были отравиться в плавание еще до того, как закончатся дожди и вода пойдет на убыль.

Кораблю с такой осадкой, как тот, что они строили, необходим самый высокий уровень паводка, чтобы спуститься по Арауке и благополучно пройти стремнины и заторы до ее впадения в Ориноко, и даже эта великая река таит в себе множество опасностей для плавания, если не воспользоваться паводком. Только самые опытные бонгеро могли отважиться отправиться в плавание по реке, когда вода спадет. Хотя Селесте Баэс не сомневалась, что оба брата были опытными мореходами, она мало верила, что они сумеют провести корабль по реке, минуя песчаные отмели и предательские течения.

— Мы справимся, — успокоил ее Асдрубаль как-то на рассвете, когда они не спали после того, как почти до изнеможения занимались любовью. — Вспомни, мы сумели переплыть океан на корабле, который разваливался от старости.

— В океане нет ни подводных камней, ни предательских мелей, ни стволов деревьев, торчащих из дна реки…

— Мы успеем достроить корабль прежде, чем вода начнет спадать, не волнуйся.

— Естественно, я волнуюсь! — возразила она. — Как ты собираешься им управлять без мотора и парусов?

— С помощью шестов, как это делают бонгеро. — Асдрубаль наклонился и поцеловал ее, не дав ей возможности высказать новое возражение. — Положись на Вглубьморя, — добавил он. — Мы добьемся, чтобы этот корабль достиг большой воды.

Однако Себастьян, который технически был лучше подкован и отличался большим благоразумием, не выказывал такой уверенности, поскольку у них не было возможности опробовать судно, ведь стоило только отдать швартовы — и все, назад уже не повернешь: не получится преодолеть течение. Любую ошибку — большую или малую — придется исправлять на ходу, когда они окажутся на середине незнакомой реки в диких и безлюдных краях.

— Не забывай, что эти воды кишат кайманами, анакондами, тембладорами, иглистыми скатами, а главное, пираньями, — напомнил он брату, когда они обсуждали это наедине. — Если мы совершим какой-нибудь промах и перевернемся, у нас просто не будет возможности спастись. Эти самые пираньи сжирают корову за три минуты.

— Мы не коровы. И ничего не случится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. А если бы не знал, знала бы Айза. Дед ей об этом сказал бы.

— Не глупи! — возмутился Себастьян. — Как ты можешь в вопросе безопасности всей семьи доверять покойнику? Это нелепо!

— Когда дело касается опасности, Айза никогда не ошибается.

— Всё когда-то бывает в первый раз!

~~~

Себастьян Пердомо не представлял, до какой степени его утверждение было пророческим, так как приблизительно в то же самое время меньше чем в двух днях пути вверх по реке Рамиро Галеон завершал сооружение примитивного плота, над которым трудился три дня.

Косоглазый на славу отдохнул в доме брата: целый месяц ничего, кроме рыбалки, покера и совместной попойки. Однажды утром он пришел к заключению, что бассейн Арауки со всеми переполненными притоками и каньо наверняка затоплен, а саванна стала непроходимой, поэтому он навьючил трех самых сильных лошадей, которых нашел, и переправился на венесуэльский берег.

— Почему бы тебе не подождать, когда дождь перестанет? — предложил Гойо. — Сейчас по льяно ты никуда не доберешься.

— Доберусь. И доберусь в самый подходящий момент: когда никто меня не ждет.

— Да на кой черт! — запротестовал тот. — К чему такая спешка? Если ты отправишься сейчас, увязнешь в грязи, в тебя попадет молния или одолеет лихорадка. Подожди!

Рамиро, который занимался вьюками и проверял, не ослабеют ли подпруги, когда промокнут, взглянул на брата поверх крупа одной из лошадей и со значением спросил:

— А ты бы стал ждать? — Он помолчал несколько секунд и, видя, что не получит ответа, усмехнулся: — Почему? Потому что ты Гойо Галеон, крутой парень, который справится с чем угодно? Ладно! Ну а я Рамиро, который в колледжах не обучался. Это ведь ты учил меня, что невозможное всегда оказывается самым легким. Береги себя и не волнуйся, потому что льяно меня щадит!

— Сколько времени тебе понадобится?

— Еще не знаю, но если в течение месяца я не вернусь — лучше забудь меня.

— Удачи!

— Удачи!

Братья пожали друг другу руки, и косоглазый сел на первую лошадь, взял поводья двух других и спустился по скользкому речному берегу, пока не достиг линии деревьев. Там он обернулся, помахал Гойо рукой: тот уже сел в лодку и поплыл назад к острову — и поскакал дальше, шлепая по грязи, по бесконечной заболоченной равнине.

Дождь все продолжал лить.

Он лил и лил, и почти пятая часть Венесуэлы превратилась в огромную лужу, из которой там и сям торчали бугорки, группки деревьев, высокие пальмы.

Небо по-прежнему было огромным серым пятном, на которое было лучше не глядеть, потому что оттуда лило прямо в душу, и ни широкополая брезентовая шляпа, ни черный непромокаемый плащ до середины икры, ни высокие сапоги не спасали от воды, а вскоре к ней добавился еще и обильный пот, стекавший по телу ручьями.

Кто-то менее смелый, чем Рамиро Галеон, возможно, отказался бы от своего намерения, в первый же день повернув обратно, однако косоглазый уже не раз доказывал, что он один из лучших бакеано Апуре, и, кроме того, он был настроен развеять все сомнения относительно того, является ли он сыном Фелисианы Галеон, буфетчицы, родившей девять сыновей по крайней мере от семерых разных отцов.

Он ехал не спеша, склонившись к шее своего коня и внимательно всматриваясь в каждую деталь, позволявшую определить, насколько грязь впереди глубока и непролазна. Когда было нужно, тут же останавливался и долго, метр за метром, прощупывал взглядом равнину, стараясь обнаружить присутствие ядовитых змей, которые могли убить лошадь за считаные минуты, огромных свирепых анаконд или грозных кайманов, которые в это время имели обыкновение покидать берега реки и подстерегать свою жертву в затопленной саванне.

А дождь все лил.

В середине дня он припустил сильнее, и Рамиро Галеону пришлось искать укрытия в каобовом леске. Не слезая с коня, он привесил к двум высоким веткам свой гамак, но прежде, чем в нем растянуться, чтобы попытаться отдохнуть хотя бы часть ночи, привязал лошадей к толстому стволу и немного поел, не покидая седла, к которому словно прирос.

В заключение он привстал в стременах, помочился прямо с лошади и, подтянувшись на руках, забрался в гамак, в котором вытянулся во весь свой немалый рост, предварительно повесив на ближайшую ветку — чтобы был под рукой — тяжелый винчестер.

Когда наступила ночь, он уже спал, хотя и вполглаза, не обращая внимания на то, что продолжает мокнуть под дождем и рискует свалиться вниз с трехметровой высоты от любого резкого движения.

Следующие восемь дней Рамиро Галеон практически не ступал на землю, где вода и грязь, как правило, были ему по щиколотку, поскольку мог прожить и на конской спине, однако к концу этого срока, переправившись через четыре реки и бесчисленные каньо, в одном из которых утонуло запасное седло, он достиг цели без особых неприятностей, если не считать пяти застреленных кайманов, сильной боли в почках и мучительной простуды, из-за которой он беспрерывно чихал.

Он был доволен, потому что добрался быстрее, чем планировал, и три главные неприятности, которых он больше всего опасался: водяные змеи, анаконды и лихорадка, — не дали о себе знать.

С помощью веток и брезента он соорудил себе укрытие, целый день отдыхал и на рассвете следующего дня начал рубить деревья, не спуская глаз с реки, готовый накинуть аркан на любое плавающее бревно, принесенное течением.

Когда наконец был готов незатейливый бонго, он перенес на него свои вещи, отпустил на волю лошадей и, действуя при помощи одних только шестов, отправился в долгое и однообразное плавание, потому что река текла медленно и вся его работа сводилась к тому, чтобы следить за тем, как бы какой-нибудь незаметный топляк, торчавший снизу, не перевернул хрупкий и неустойчивый плот.

Рамиро Галеон словно превратился в единственного человека, выжившего после вселенского потопа: странная фигура, облаченная в непромокаемый плащ и шляпу с опавшими полями; широко расставив ноги, с шестом в руке, он с трудом удерживал равновесие на полудюжине бревен, в безмолвии пересекая равнины. Очевидцами этого были лишь цапли, красные ибисы, семейства изумленных чигуире и сотни диких коров, которые в эти месяцы разбредались куда глаза глядят в поисках травы или спасаясь от хищников.

Лишь однажды он проплывал мимо каких-то построек, и мальчишка с грустными глазами, сидевший у окна, провожал его задумчивым взглядом, пока тот не исчез вдали. Пейзаж казался таким однообразным и расплывчатым под тяжелыми тучами и настойчивым дождем, что на второй день Рамиро начало одолевать тревожное чувство, что он сбился с пути, перепутав приток.

Как же изменялась равнина с приходом дождей, да еще если смотреть на нее с середины реки, берега которой выглядели всякий раз по-новому в зависимости от уровня воды!

Вокруг не было ни деревень, ни дорог, ни четко узнаваемых элементов рельефа, а издали все пальмы казались одинаковыми, все рощицы походили друг на друга, а все одинокие кедры могли бы расти как здесь, так и в десяти днях пути отсюда.

С наступлением темноты он вытаскивал на берег сооруженный на скорую руку плот, вешал между деревьев свой гамак и начинал воевать с дровами, упорно не желавшими гореть, чтобы разжечь костер. Густого дыма было недостаточно, чтобы отогнать тучи комаров, желавших напиться его крови.

Неподалеку раздавался рев тигра, однако Рамиро Галеон в жизни не испытал страха ни перед одним тигром, и после скудного ужина, который составляли сыр, вяленое мясо и лепешка из маниоки — вся его ежедневная еда, — он закрывал глаза и засыпал, представляя себе огромные груди с темными сосками и треугольник густых волос на лобке Имельды Каморры, ее тепло и запах.

Никому, даже Гойо Галеону, не удавалось понять, почему он одержим страстью к этой грубой и развязной женщине. Однако никто, даже сам Рамиро Галеон, так и не догадался, что запах полевых трав, дешевого мыла и необузданной самки, исходивший от Имельды Каморры, был таким же, как исходил от буфетчицы по имени Фелисиана Галеон, тоже грубой и развязной, которая родила девятерых детей от семерых разных отцов, но с каждым из девятерых была самой ласковой, нежной и любящей матерью.

Уединиться с Имельдой в укромном канее, чтобы в полной мере насладиться этим запахом и этой неукротимой женщиной, ее упругим телом и гладкой кожей, было пределом желаний косоглазого. Ради его достижения он чувствовал себя способным бросить вызов природе, диким зверям, людям, да хоть Привидениям Саванны.

Поэтому-то он и совершал, не зная отдыха, свое долгое плавание, не обращая внимания на огромных кайманов, плотоядно взиравших на него с песчаной береговой косы; его не испугала даже четырехметровая анаконда, которую он обнаружил на рассвете вблизи своего ночлега.

Это было как раз в то утро, когда окрестности стали казаться ему как будто знакомыми, а в середине дня, увидев «Четыре мориче» — четыре одинаковые пальмы, которые с поразительной точностью обозначали основные стороны горизонта, — он прикинул, что при такой скорости, возможно, еще до наступления ночи доберется до излучины реки, откуда просматривалась большая часть имения «Кунагуаро».

Он не ошибся и следующий день провел, укрывшись среди мереев не дальше чем в полукилометре от дома, наблюдая за его обитателями с помощью сильного бинокля и с бесконечным терпением льянеро.

Первое, что его удивило, — большая шхуна, стоявшая под навесом сбоку дома. В свои тридцать два года он никогда не покидал саванну, а значит, никогда не видел корабля таких размеров, и поэтому спросил себя, какого черта тот понадобился здесь, так далеко от места, где от корабля была бы хоть какая-то польза.

Затем он сосредоточил внимание на Айзе Пердомо, тщательно изучая все ее передвижения, пока не пришел к выводу, что ее спальня — угловая комната с юго-западной стороны либо же смежная с нею, но никакая другая.

После полудня он увидел Селесте Баэс и здоровенного парня: они целовались и обнимались, воспользовавшись тем, что корабль заслонил их от дома, — и присвистнул от восхищения, наблюдая, как великан поднял женщину за талию, она обхватила его ногами, и они прямо там предались любви.

— Обалдеть! Обалдеть, как он ее трахает средь бела дня! — пробормотал Рамиро. — Ах ты, развратная шлюха! Вечно корчит из себя принцессу, и вот, пожалуйста, пользуется «услугами» пеонов. Никому нельзя верить!

Затем Рамиро долгое время проспал, предчувствуя, что ночь будет длинной, и обрадовался, увидев, что после захода солнца дождь начал усиливаться, потому что знал, что чем сильнее ливень, тем меньше вероятность того, что его обнаружат.

Поэтому он подождал, мужественно и терпеливо перенося атаки комаров и мошек, а после трех часов ночи подкрался к дому и спрятался среди столбов из парагуатана, служивших опорами.

Он прислушался.

Дробь дождя заглушала всякий иной звук, поэтому он решил взобраться на галерею, прямо под окно спальни юго-западного угла. Затем, передвигаясь с терпением ленивца, вытянул шею и заглянул внутрь. Подождал, пока глаза привыкнут к темноте, разглядел кровать с москитным пологом и спящего человека. И тут на помощь ему поспешила далекая молния: ее вспышки хватило, чтобы прийти к заключению, что это Айза Пердомо.

Он скользнул внутрь, поднял полог, ударил девушку по затылку, чтобы она не проснулась, и, удостоверившись (для этого пришлось зажечь спичку), что это действительно она, взвалил ее на спину, захватил ее обувь и одежду, аккуратно сложенную на стуле, и спрыгнул обратно на террасу.

Спустя несколько мгновений он исчез во мраке, направляясь туда, где оставил плот. Когда первый свет нового дня начал окрашивать в серый цвет плотный слой туч, нависших над равниной, именье «Кунагуаро» окончательно осталось позади и течение упорно несло их к Арауке.

Айза не приходила в себя до середины утра. Первое, что предстало ее взору, был темный брезент небольшого навеса, которого едва хватало, чтобы защитить ее от дождя. Когда же она вдруг увидела Рамиро Галеона, стоявшего на корме с длинным шестом в руках, тот поприветствовал ее легкой ироничной улыбкой.

— Удивлена? — спросил он.

Девушке понадобилось всего несколько секунд, чтобы осознать, что произошло, и она покачала головой:

— Не очень.

— И что скажешь?

— Я всегда знала, что вы это сделаете.

— Ах ты, черт побери! — Косоглазый залился смехом, чувствуя себя победителем. — А если знала, почему не помешала?

— Потому что единственное спасение было в том, чтобы уехать, но паводок еще не набрал силу. Как вы намерены поступить?

— Продам тебя Кандидо Амадо за пятьдесят тысяч боливаров. — Он подмигнул ей, стараясь успокоить. — Ну, а там через несколько месяцев разведешься, получишь кучу денег — и вперед… От жизни надо брать все, что можно, а тебя природа наделила всем, чтобы извлечь из нее пользу.

Говоря это, он кивнул в сторону девушки, и тогда она увидела, что на ней всего лишь мокрая ночная рубашка, прилипшая к телу. Она огляделась, обнаружила свою одежду и обувь и, накинув на себя брезент, поспешно, как только позволяла теснота, натянула ее на себя.

Тем временем Рамиро Галеон продолжал говорить, не отрывая взгляда от реки, и чуть что орудовал длинным шестом, поскольку из-за дополнительного груза небольшой плот стал почти неуправляемым.

— Я рад, что ты не испугалась! — сказал он уже громче. — Хуже нет, когда женщина устраивает истерику посреди реки, которая кишмя кишит карибами[72]! Я не причиню тебе вреда! — добавил он. — Мать учила меня уважать женщин, потому что мужчина, который не уважает женщину, это не мужчина, а нас, Галеонов, можно обвинить в чем угодно, но только не в этом.

— Но ведь вы собираетесь продать меня, словно какую-нибудь корову, — ответила она из-под брезента.

— Бизнес есть бизнес.

Айза оделась и долго наблюдала за большими цаплями, стоявшими в воде около берега. У них был период линьки, и, нахохлившись, они смахивали на скорбных монахов, хлюпавших длинными носами из-за донимавшей их простуды. Утки, цапли и трубачи в поисках добычи пролетали над рекой, касаясь поверхности воды кончиками крыльев. Кайманов на берегу не было, зато можно было увидеть множество черепах: спрятавшись в свои панцири, они напоминали огромные темные блюда, которые кто-то оставил на песке.

— Кандидо Амадо убьют, — наконец проговорила она, повернувшись в сторону Рамиро Галеона. — Мои братья разыщут Кандидо Амадо и убьют.

— Это меня не касается, — только и сказал косоглазый. — Я его оплакивать не стану. Мерзавец попытался убить меня выстрелом в спину, но у него так дрожала рука, что он промазал с десяти шагов.

Айза уверенно возразила:

— Не промазал. Кто-то отвел пулю.

Косящие глаза уставились на нее, пытаясь уловить смысл слов: они прозвучали как-то странно.

— Что ты хочешь сказать? — не выдержал Рамиро Галеон.

— Что пули вас не берут.

— Несусветная чушь!

— Вы что же, не знали?

— Не знал что? Что пули меня не берут? — Младший из Галеонов со смехом покачал головой. — Да свинец одинаково весит в теле любого человека! Даже если бы меня сразу после рождения наудачу искупали в настое лиловой лантаны!

Айза ничего не сказала, и это ее молчание подействовало на Рамиро Галеона сильнее любого довода. В его памяти всплыло воспоминание об одной роковой ночи в кабаке Пуэрто-Нутриас, когда двое из его братьев и трое льянеро пали, изрешеченные пулями, тогда как его ни одна из них не задела. И рассвет неподалеку от Мата-Асуль, когда сержант Кирога устроил им засаду: было семеро раненых и четверо убитых, а в него опять не попали.

Он резко мотнул головой.

— Глупости! — пробормотал он.

Но Айза по-прежнему пребывала в задумчивости, и это действовало ему на нервы.

— Глупости, — повторил он. — По какой такой причине в меня не должны попадать пули? — не унимался он.

— Наверно, потому, что у вас другая судьба.

— Какая?

— Вас убьет молния.

— Матерь Божья! — Косоглазый скрестил пальцы и несколько раз дотронулся до одного из бревен плота. — Чертова девка, надо же так испортить жизнь человеку! Лучше уж ты бы молчала.

— Как угодно.

Она вновь притихла, погрузившись в созерцание однообразного пейзажа, которому будто доставляло удовольствие все время копировать самое себя, словно у Создателя истощилась фантазия, а это был край света. Младший из Галеонов растерянно поглядывал на Айзу, недоумевая, как так получилось, что этой поразительной девушке удалось узнать, что его пугали только молнии.

— Ты ненормальная, правда? — наконец спросил он с видимым усилием. — Ты ведь не такая, как все остальные люди?

— Почему не такая?

— Из-за того, что ты говоришь. А еще из-за того, что делаешь. — Он словно пытался прочитать ее мысли. — Тогда, с быками… — добавил он. — Когда погибли мои братья. Ты ведь знала, что должно было случиться, не так ли?

— Сначала нет. Потом, когда подошла близко, да.

— Когда появился тот человек?

Айза удивилась:

— Вы его видели?

Рамиро покачал головой:

— Нет. Я его не видел, хотя позже мне показалось, будто я припоминаю, что видел… Надо же! Я сам не могу понять. Так видел я его или не видел? Откуда я знаю! Все это просто бред сумасшедшего. — Он помолчал. — Кто это был?

— Мой отец.

— Откуда он взялся?

— Не знаю.

— А где он сейчас?

— Он умер в прошлом году.

Рамиро Галеон воткнул шест, подтянул бонго к ближайшему берегу и выскочил на землю, где начал пинать черепах, оказавшихся у него на пути.

— Черт! Черт! Черт! — восклицал он, словно этим способом ему удавалось снять напряжение. Затем он повернулся к Айзе, которая не двигалась с места, и наставил на нее палец: — Нечего надо мной насмехаться. Я не позволю пигалице вроде тебя надо мной издеваться, вышибу мозги одной оплеухой. — Он сердито фыркнул и сделал над собой невероятное усилие, чтобы успокоиться. — Что это за история о том, что твой отец умер в прошлом году? Думаешь, я родился недоумком?

Айза лишь пожала плечами:

— Хотите — верьте, хотите — нет, но мой отец утонул в прошлом году, когда мы плыли в Америку.

— А кого же тогда я видел?

— Вам судить. Он был очень высокого роста?

— Да.

— Одет в штаны и рубашку из тика?

— Да. Думаю, да.

— Значит, это был мой отец, — спокойно сказала девушка. — И возможно, поэтому быки испугались.

Косоглазый сел скрестив ноги, взял горсть песка и стал завороженно следить за тем, как он сыпется меж пальцев. Затем, не поднимая глаз, спросил, словно стыдясь своего вопроса:

— Скажи мне: а ты, часом, не Камахай-Минаре?

— Кто? — удивилась она.

— Камахай-Минаре, богиня сельвы, вернувшаяся на землю.

— Что за глупость! Как такое могло прийти вам в голову?

— Люди говорят. Уверяют, что Камахай-Минаре вернулась… — Он помолчал и взглянул на нее в упор: — Кандидо Амадо как-то убил одного гуайка, который шел с ней повидаться.

— Кто такой гуайка?

— Дикарь с верховьев Ориноко.

Айза вспомнила индейца с огромным луком и длинными-предлинными стрелами, который часто являлся ей, будто тень, во сне, ни на секунду не останавливаясь в своем вечном блуждании по равнине. Он не был похож на обычных куиба или яруро саванны и неизменно привлекал ее внимание статью и высокомерием, хотя они ни разу не обменялись даже словом, и можно было подумать, что индеец ее не видит.

Когда Айза вновь заговорила, стало ясно, что она хочет увести разговор в сторону.

— Вы первый человек, который видит то же, что и я, — сказала девушка. — Прежде с вами никогда такого не случалось?

— Чего? — удивился Рамиро. — Видеть мертвых? — Он резко мотнул головой, почти встряхнув ею, чтобы отогнать от себя неприятную мысль. — Нет, конечно, и Господь этого не позволит. Я часто вижу во сне мать, вижу ее так ясно, как сейчас тебя, но предполагаю, что это случается со всеми.

— И у вас никогда не было предчувствия, что должно произойти какое-то несчастье?

— Только когда у моего брата Гойо блестят глаза. Ох! — с восхищением воскликнул он. — Когда Гойо просыпается, а глаза у него как крупинки золота, сверкающие на дне реки, я смазываю винтовку, потому что знаю, что наверняка заваривается какая-то каша. У него волосы чуть ли не встают дыбом, и он становится похож на кота, который предчувствует землетрясение или грозу. Такой день не обходится без покойников.

— Судя по тому, что я слышала, если где-то появляется ваш брат, редко когда обходится без них.

— Это судьба. Вот живет человек на свете, и деньги сами плывут ему в руки. А кому-то — женщины, другим — болезни. А Гойо попадаются люди, желающие внезапно умереть. — Он рассмеялся: эта мысль его позабавила. — И он им помогает. — Рамиро встал и бросил долгий взгляд на небо, которое становилось все более темным и хмурым. — Сейчас хлынет ливень, — заметил он. — И мы промокнем до мозга костей. — Он указал на переметные сумы, лежавшие на бонго: — Если ты проголодалась, съешь что-нибудь. А если хочешь спать, спи себе сколько угодно, потому что я не собираюсь останавливаться до самой Арауки.

— Куда вы меня везете?

— Далеко.

— Куда? — настаивала девушка, решив не возвращаться на плот, если не получит ответа.

Рамиро Галеон смотрел на нее несколько секунд и, поколебавшись, сказал только:

— К моему брату.

~~~

Это было долгое, а главное, монотонное путешествие. Вода сверху и вода снизу; вода в небе и вода на земле. А берег был все время тот же, словно это не река, а пескадилья[73], заглатывающая свой хвост, и они обречены тысячу и один раз повторять тот же самый маршрут, потому что если летом льяно было бескрайним, зимой оно все тянулось и тянулось, напоминая тесто, которое ползет и ползет, превращаясь в бесформенную массу.

Все было грязное и серое, и даже ибисы как будто утратили блеск своего красного оперенья, словно мир ярких красок, который несколько месяцев назад сверкал под слепящим светом, выцвел подобно старой фотографии, превратившись в замусоленный дагерротип, где едва можно различить очертания.

Пробившись сквозь толстый слой туч, свет доходил до земли уже таким утомленным, что не извлекал отблеска из металла или водной поверхности, а воде не удавалось служить зеркалом пальмам, потому что у нее никак не получалось успокоиться хоть на мгновение по вине дождя.

В такое время в душе царила больше меланхолия, чем печаль, и молчаливая и грустная Айза часами сидела, обняв колени, под крохотным брезентовым навесом (который к тому же начал пропускать воду), погруженная в мысли о родных, ведь они, как она себе представляла, волновались намного больше, чем она сама.

Она не испытывала страха. Ее не пугал Рамиро Галеон и не беспокоило, что он собирался продать ее Кандидо Амадо, однако она не могла чувствовать себя в безопасности, когда дело касалось Гойо Галеона. Ведь, по словам Селесте Баэс, под внешней оболочкой уравновешенного человека скрывался настоящий психопат-головорез, который без колебаний убивал людей за деньги, однако зачастую делал это и ради собственного удовольствия.

— Некоторые утверждают, что кровь его опьяняет, — рассказывала Селесте однажды вечером за ужином. — При виде ее он впадает в буйство, и ему становится безразлично, кого — женщин ли, детей ли — он убивает.

Айза сумасшедших обходила стороной.

Она чувствовала, что они ее отвергают, и вспоминала, что при встрече с ней Тинин Микроцефал, слабоумный из Уги, пускал пузыри изо рта, завывал и бросал в нее камнями, хотя обычно вел себя как бедный безобидный дурачок. Позже другой псих, кочегар с андалузского торгового судна, которое было вынуждено подойти к берегу в Плайа-Бланка, начал без видимых причин осыпать ее оскорблениями, и лишь усилиями четырех членов команды удалось затащить его в шлюпку и доставить обратно на корабль, где капитану пришлось запереть его, пока он не утихомирился. Она, укрощавшая животных и привлекавшая мертвых, страшно не нравилась сумасшедшим и теперь боялась встречи с самым опасным из известных ей безумцев.

Рамиро Галеон не слишком много рассказывал о своем брате, однако всякий раз, когда это делал, чувствовалось, что он испытывает безграничное восхищение и поэтому находит оправдание всем его поступкам: мол, виной всему обстоятельства.

— Если ты родился сыном буфетчицы и залетного отца, в здешних краях у тебя нет выбора. Или ты становишься чьим-нибудь псом и питаешься хозяйскими объедками, или натачиваешь петушиные шпоры — и в бой, а там либо ты их, либо они тебя.

— И надо было столько убивать?

— В этом деле хуже всего не то, что много убиваешь, а то, что тебя убивают лишь однажды.

— А почему бы ему не бросить? Денег, как я слышала, у него куры не клюют…

— Потому что он — Гойо Галеон и останется им до конца. Тигр есть тигр, он даже после смерти пахнет тигром. Я попытался с этим завязать ради Имельды Каморры… и, как видишь, жду, когда хозяин кинет мне объедки, и лаю от его имени. — Он прищелкнул языком. — А когда я захотел укусить, мне влепили дюжину выстрелов.

— А почему, вместо того чтобы похищать меня, вы не похитили Имельду Каморру?

— Имельду? — удивился Рамиро. — Да ее только попробуй тронь! Как-то раз хотел я ее поцеловать против ее воли, и вот гляди — шрам от зубов. Не женщина, а бой-баба, и уступит только в обмен на имение с двумя тысячами голов скота.

— И вы надеетесь ими обзавестись, продав меня?

— По крайней мере, Гойо увидит, что я пытался.

Гойо! Порой казалось, что в голосе Рамиро Галеона слышалось не восхищение, а страх, словно он говорил о слишком суровом отце или строгом учителе, и Айза спрашивала себя, что это за человек, если ему удается держать в страхе даже Рамиро Галеона.

Плавание затянулось до бесконечности. Сплошная сырость и скука, и ни конца этому, ни края, потому что после впадения в Арауку изменилась ширина реки, но только не однообразие пейзажа. Разве что чаще на глаза стали попадаться стада скота, пасущегося в саванне, да по обеим сторонам реки то здесь, то там появлялись какие-то постройки, что позволяло сделать вывод, что они плыли по одной из самых важных водных артерий равнины. Наконец их взору предстало то, что Рамиро Галеон наверняка надеялся встретить уже давно: внушительных размеров домина, перед которым находилась вытащенная на берег пятиметровая широкая куриара с мощным мотором.

При виде ее косоглазый тут же пристал к берегу, удостоверился в том, что никто еще не заметил их присутствия, и куском веревки от навеса связал девушке руки.

— Сиди здесь и держи рот на замке! — приказал он ей. — Мне не до тебя.

Затем взял свою винтовку, проверил, заряжена ли она, взвел курок и начал осторожно подкрадываться к дому, стараясь, чтобы склон берега его скрывал.

Айза следила за ним взглядом, пока он не исчез внутри дома, и спустя несколько секунд услышала выстрел. Наступила тишина, и, когда Рамиро Галеон появился вновь, он тащил мешок и небольшой бидон бензина. Погрузив все это в куриару, он, не торопясь, пришел за ней.

— Идем, — сказал он. — Теперь будем путешествовать с удобствами.

Айза последовала за ним, села в лодку и, в то время как он сталкивал ее в воду, услышала рыдания, доносившиеся из дома.

— Вы способны кого-то убить только ради того, чтобы путешествовать с удобствами? — с ужасом спросила она.

— Всего лишь прострелил хозяину ногу, — ответил Рамиро, не глядя на нее. — Только потому, что он сам напросился.

Он запрыгнул в лодку и запустил мотор, пока течение уносило их все дальше. Айза, не сводившая с дома взгляда, заметила, что из дверей вышли негритянка с девочкой и стали смотреть им вслед. Она показала им, что у нее связаны руки, и они с негритянкой смотрели друг на друга, пока Рамиро Галеон не вернул ее к действительности.

— Теперь все будут знать, с кем ты плывешь и в какую сторону, — только и сказал он. — Думаешь, это сослужит службу твоим братьям?

— Надеюсь, что нет, — ответила она. — Надеюсь, они не станут вмешиваться, и трагедий больше не будет. Меня не беспокоит, что они столкнутся с Кандидо Амадо, другое дело — ваш брат.

— Гойо тебя пугает?

— Почти так же, как вас.

Рамиро Галеон расхохотался и подмигнул ей, наклонив голову набок в знак восхищения.

— Ай да чертова девка, рожденная охмурять! — воскликнул он. — Я начинаю думать, что ты слишком уж умна для меня, и чувствую себя как пума, которой на ужин попался дикобраз: то ли ложиться спать натощак, то ли с исколотой мордой. — Он жестом потребовал, чтобы она вытянула руки, и, освобождая ее от пут, спросил, вглядываясь ей в лицо с близкого расстояния: — Что навело тебя на мысль, что я боюсь Гойо? Он ведь мой брат, с какой стати я должен его бояться?

— Вы хотите, чтобы я за три дня выяснила то, что вы не сумели выяснить за все годы? — спокойно ответила девушка. — Вы ведете себя как мальчишка, который в чем-то провинился и пытается заслужить отцовское прощение… — Она помолчала, а потом сурово добавила: — Я — ваш подарок.

— Подарок? — удивился косоглазый. — О каком подарке ты говоришь? Пятьдесят тысяч боливаров — это вовсе не подарок.

— И кто, по-вашему, вам их заплатит? Кандидо Амадо? — Айза перевела взгляд на берег, который нисколько не изменился. — Вы пошли на это вовсе не затем, чтобы вручить меня Кандидо Амадо в обмен на деньги, которые он вам никогда не заплатит. Вы везете меня своему брату в качестве трофея.

— По крайней мере, Гойо — мужчина.

— Он всего лишь животное, каким бы настоящим мужчиной вы его ни считали. — Айзе было трудно выдержать взгляд косоглазого. — А Имельда Каморра? — поинтересовалась она. — От нее вы тоже откажетесь ради брата?

— Это другая история.

— Нет, не другая, та же самая, — возразила Айза, укладываясь на носу куриары и давая понять, что разговор закончен. — Это вечная история восьмерых братьев Галеонов, которые совершили всевозможные преступления, чтобы переплюнуть подвиги девятого… — В ее голосе звучало глубокое презрение. — Бедные дурачки!

Это был их последний разговор, потому что они как будто уже высказали друг другу все, что следовало, и Айза знала, что Рамиро Галеон не передумает, намереваясь во что бы то ни стало предстать перед братом вместе с ней.

В тот же день они достигли широкого русла огромной Ориноко, и косоглазый, ни секунды не раздумывая, направил лодку вверх по реке, борясь с течением, чтобы добраться до места слияния с Метой, которое находилось в двухстах километрах южнее.

Пейзаж изменился: из однообразно равнинного он превратился в однообразно лесной. Казалось, будто земля исчезла, уступив место зеленой стене непроходимых зарослей, в которых гигантские деревья, лианы, вьющиеся растения и колючие кусты договорились между собой сплести кольчугу из живой материи.

Вода в реке почти достигла своего верхнего уровня, поэтому не было видно ни песчаных берегов, ни сходов к воде; можно было плыть часами, не находя места на берегу, куда бы можно было вытащить куриару, чтобы размять ноги.

Не оставалось ничего другого, кроме как спать на борту в каком-нибудь крохотном затоне на повороте реки, привязав нос к стволу дерева и слушая плеск воды о бок лодки; он успел превратиться в настойчивый аккомпанемент этого невыносимо затянувшегося плавания.

Дождь все шел, но теперь это были сильные ливни, намеревавшиеся потопить Вселенную, обрушив на нее за какие-то считаные минуты тонны воды, чтобы затем уступить место безоблачному и совершенно чистому небу; по ночам оно украшалось мириадами звезд, а днем — почти белым солнцем, под действием лучей которого с поверхности реки поднималось тяжелое, густое и горячее испарение.

Три дня они поднимались по Ориноко, а затем по Мете, измученные жарой, комарьем, усталостью и грозами, и, когда в полдень четвертого дня наконец показался остров, на котором располагался дом Гойо Галеона, Айза не могла отделаться от неприятного ощущения, что начинает отходить от тяжелого сна, чтобы погрузиться в глубокий и беспокойный кошмар.

~~~

У Гойо Галеона болела голова.

Он провел ночь и большую часть дня, маясь от жуткой мигрени, которая обычно изводила его пару раз в месяц, вынуждая запираться в темной комнате и кусать губы, чтобы не выть от боли, испытывая тягостное чувство, будто у него взрывается мозг. Однако давящая боль, как всегда, исчезла, словно неожиданно сдулся воздушный шар, и с наступлением вечера по всему телу разлилось дивное ощущение покоя. После долгого душа он вышел на крыльцо подышать свежим воздухом.

И тут он ее увидел: она наблюдала заход солнца, одетая в голубой халат одной из негритяночек, с которой он ее вначале перепутал. Однако, рассмотрев ее как следует, отдал должное брату: вне всякого сомнения, это была самая красивая женщина, когда-либо появлявшаяся в льянос по обе стороны границы.

— Вот она, полюбуйся!

Гойо повернулся к Рамиро: тот раскачивался в гамаке и вначале не попал в его поле зрения — и слегка кивнул в знак согласия.

— Да, действительно, описывая ее, ты не преувеличивал… — Гойо сделал короткую паузу, усаживаясь в некое подобие плетеного кресла, необычность которого заключалось в том, что оно было привешено к потолку и служило ему качелями; единственной опорой служили пальцы ног. — Однако я должен сообщить тебе неприятную новость.

— Кандидо Амадо мертв.

Это произнесла Айза; братья просто остолбенели от изумления: Рамиро — потому что не ожидал этой смерти, а Гойо — потому что девушка его опередила.

— Откуда ты знаешь? — тут же спросил он.

— Знаю.

— Как давно?

— С позавчерашнего вечера.

Рамиро, который вскочил на ноги и, похоже, настолько растерялся, что не знал, к кому обращаться, повернулся к брату.

— Это точно? — спросил он. — Кандидо Амадо умер?

— Десять дней назад.

— От чего?

Гойо, ни на секунду не отводя взгляда от лица Айзы, словно он пытался угадать, о чем девушка думает, обратился к ней тоном, в котором звучал вызов.

— Это тебе тоже известно? — поинтересовался он. — Ты знаешь, как умер Кандидо Амадо?

Она лишь отрицательно покачала головой, и только тогда Гойо повернулся к брату и, нарочито медленно произнося каждое слово, сказал:

— Его убила Имельда Каморра.

— Нет!

Это был крик боли раненого животного, тоскливый и отчаянный, чего никак нельзя было ожидать от такого сурового и грубого на вид человека, как Рамиро Галеон.

— Нет… только не Имельда! С какой стати ей это делать?

— Они подрались, и она его задушила… — Гойо сопроводил свои слова жестами, указывавшими на то, что это не должно было его удивлять. — Все знали, что однажды они поубивают друг друга…

— Где она?

— Имельда? В Элорсе; ждут, когда погода наладится и ее можно будет перевезти в Каракас.

Рамиро Галеон посмотрел на брата — так пристально, словно глядел сквозь него, — затем на Айзу и, наконец, на солнце, которое садилось за рекой.

— Я поеду за ней, — сказал он. — Поеду в Элорсу и вытащу ее оттуда. — Он сделал несколько шагов в сторону, затем в другую, словно зверь в клетке. — Я не позволю увезти ее в Каракас.

— Я поеду с тобой, — как ни в чем не бывало, сказал Гойо.

— Нет! — Голос косоглазого прозвучал, как никогда, твердо; казалось, он готов наброситься на брата, если тот вздумает настаивать на своем предложении. — Я не хочу, чтобы ты в это вмешивался. — Он замахал руками, словно отталкивая его от себя. — Я вытащу ее из Элорсы! Я один. Ты понял?

— Яснее быть не может… — Гойо Галеон так и не понял своего брата, но, судя по всему, не очень-то и стремился вмешиваться в это дело, и с оттенком легкой насмешки добавил: — Если ты считаешь, что я тебе не нужен, мне нет смысла настаивать.

— Единственное, что мне потребуется, — это верховая лошадь и деньги.

— Когда думаешь отправиться?

— Завтра, как только рассветет.

— Вам не стоит ехать.

Рамиро Галеон повернулся к Айзе словно ужаленный, и в его голосе звучала враждебность, когда он сказал:

— А ты замолчи! Я устал от твоих глупостей. Не желаю слушать, будто бы меня убьет молния или тому подобную дребедень. Дело касается Имельды, и меня ничто не заставит передумать… Я еду, и точка.

Его брат взял кокос из большой кучи в корзине, начал очищать при помощи острого мачете и спросил, словно о чем-то мало его интересующем, указывая на Айзу:

— Что ты собираешься делать с ней?

Казалось, косоглазый не сразу понял, о чем идет речь: мыслями он был далеко отсюда, — но затем пожал плечами.

— С ней? — переспросил он. — Тебе решать. Она твоя.

— Моя? Ну и ну! Вот это подарок! Ты много чем успел меня одарить, только не гуаричей, которая общается с мертвыми. — Гойо начал пить из кокоса, не обращая внимания на стекавшую по бороде жидкость, и вытерся тыльной стороной ладони. — Этого-то я и боялся! — добавил он. — С самого твоего отъезда я представлял себе, что ты задумал сыграть со мной подобную шутку… — Он посмотрел ему прямо в лицо, насмешливо улыбаясь. — А кто тебе сказал, что я захочу оставить ее себе? Куда я дену Сандру и Лену?

— Подаришь! Или подари эту! Какая разница? — Рамиро грозно наставил на Айзу палец. — Я не желаю ничего о ней знать, — сказал он. — Совсем ничего, потому что с того дня, как я ее увидел, она приносит мне одни несчастья. Чертова девка, посланная приносить несчастья! Сначала умер тот индеец. Затем Сеферино, Николас, Флоренсио и Санчо. А теперь вот Кандидо Амадо, да еще Имельду посадили. Меня так и подмывает бросить ее в реку на съедение самурятам[74]. — Он скрестил пальцы и несколько раз ударил по ножке стола. — Она приносит несчастье! С такой мордашкой, такой задницей и такими титьками — и наводить порчу на людей… — Он повернулся к брату и убежденно сказал: — Лучше тебе от нее избавиться: она приносит несчастье.

— Я не верю в эти глупости.

— Дело твое, но что касается меня, я умываю руки. Бери ее себе, подари своим людям или брось в реку, только я больше не желаю ее видеть… — Рамиро обвел взглядом вокруг, словно в поисках чего-то — а чего, он и сам не знал, — и решительно направился в дом. — Пойду соберу манатки, — сказал он. — Сосну чуток или так поваляюсь! Все что угодно, лишь бы глаза мои ее не видели!

Рамиро покинул их в таком возбуждении, словно его донимали все комары саванны, а Гойо и Айза несколько секунд молча смотрели друг на друга.

— Не обращай на него внимания, — сказал Гойо спустя какое-то время. — История с Имельдой Каморра лишила его рассудка. Эта женщина, можно сказать, опоила его пусаной.

— Что это такое?

— Индейское пойло. Афродизиак, хотя говорят, что на самом деле это приворотное зелье, и тот, кто его выпьет, живет только для того, чтобы обожать того, кто его приготовил. А этот кретин, мой брат, вот уже несколько лет пребывает в таком состоянии! Тогда как на свете полным-полно нормальных баб!

Айза ничего не сказала. Она опустилась на деревянную скамью, которая шла вдоль всей стены, посмотрела, как тени быстро завладевают рекой и деревьями на берегу, и, не оборачиваясь, спросила:

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Трахать, естественно! — Гойо Галеон помолчал. — Ведь ты подарок.

— Нельзя дарить людей, словно книги или коробки конфет. Он мне не хозяин.

— Это не моя проблема. Как он тебя добыл, дело его. — Гойо обвел рукой вокруг. — На этом острове все принадлежит мне, я здесь олицетворяю закон и обычно бываю справедливым. Будешь хорошо ко мне относиться, тогда и я буду хорошо к тебе относиться… — Он усмехнулся. — Да ты не бойся. Я не из тех, кто накидывается на женщину, бьет ее и насилует.

— Я не боюсь, — ответила Айза, — но не собираюсь вас умолять, потому что, если верить тому, что о вас говорят, будто вы сумасшедший, мне это не поможет.

— Кто говорит, что я сумасшедший?

— Все. Вы убиваете ради того, чтобы убивать, и так и не остановились, пока семеро ваших братьев тоже не были убиты.

— А я-то чем виноват? Чучо и Хасинто грохнули во время потасовки в таверне, когда я был на другом краю льяно. Четверых задавили быки, а Блас угодил в засаду при переходе границы. И поэтому я сумасшедший?

— Сумасшедший — тот, кто провоцирует своих братьев вести себя так, как они это делали, — спокойно изрекла Айза. — У меня создалось впечатление, что все семеро всю жизнь ждали, что вы дружески хлопнете их по спине, признавая тем самым, что они настоящие мужики. И это свело их в могилу, а вы заслуживаете снисхождения, только если вы сумасшедший.

— Я убил многих за десятую часть того, что ты мне здесь наговорила, — сухо предупредил Гойо. — Не перегибай палку. Полчаса назад я еще не был с тобой знаком, а через полчаса, когда карибы оставят от тебя рожки да ножки, успею тебя позабыть. — Он поднес руку ко лбу и пощупал его, сжав теменные кости большим и средним пальцами. — У меня был плохой день, — добавил он. — У меня все еще немного побаливает голова, и мне не хотелось бы, чтобы боль разыгралась… Сказано: не перегибай палку.

Айза долго смотрела на него и наконец кивнула:

— Ладно! Не буду, только помните, что я никому не принадлежу.

Она повернулась и, не дожидаясь ответа, спустилась к берегу реки, которая уже была всего лишь темным пятном в конце тропинки.

Гойо Галеон, не прекращая массировать лоб, провожал девушку взглядом, пока она не исчезла в темноте, а потом устало потер глаза. Он решал, то ли ему взять мачете, которым он резал кокосы, и раскроить ей череп, то ли рассмеяться. Надо же, какая-то соплячка осмелилась дать ему отпор, а ведь на это никто не отваживался с тех самых пор, когда ему было столько лет, сколько сейчас было ей.

— Смелая девка, — пробормотал он. — Море ей по колено, только я ей мозги-то вправлю, ей явно этого не хватает. Она у меня узнает, кто такой Гойо Галеон. Чтоб ее! — зло прошипел он. — Только боль отступила, так эта чокнутая вновь мне ее нагнала… — В знак смирения он глубоко вздохнул. — Сегодня ночью мне не до галопа, а завтра я покажу этой дурехе, что такое настоящий мужик.

~~~

На рассвете Рамиро Галеон ускакал в Элорсу, а спустя час гвианские негритянки в сопровождении бакеано отправились в Буэна-Висту: им было приказано две недели развлекаться и покупать «тряпки».

— Но только две недели, не больше! — строго предупредила Сандра, более сообразительная. — Потешь себя белой гуаричей, но чтобы к нашему возвращению духу ее тут не было… Обещаешь?

Гойо Галеон пообещал, уверенный в том, что этого времени будет достаточно, чтобы пресытиться неопытной девушкой, и, как только закончил махать рукой — а куриара исчезла за поворотом выше по течению, — принялся насвистывать веселый мотивчик, радуясь тому, что голова больше не болит и он остался в компании кухарки — старухи мулатки — и прелестной девушки, которая прямо напрашивалась на то, чтобы с ее неискушенностью было покончено.

Завтрак, включавший в себя яичницу с луком, фасоль, лепешки, твердый сыр и очень крепкий кофе, ждал на столе террасы, когда появилась Айза; ей явно хватило одного взгляда, чтобы догадаться о том, что положение изменилось.

— Они уехали? — спросила она.

Гойо Галеон, сидевший во главе стола, кивнул, жестом приказывая ей сесть.

— Все, — сказал он. — С Рамиро я даже не виделся.

— Боюсь, уже никогда не увидитесь, — заметила девушка и начала накладывать себе на большую тарелку яичницу с помидорами и луком, а затем черную фасоль. — Вам не следовало его отпускать.

— Он уже большой мальчик, и к тому же я братьям не нянька.

— Оно и видно, семерых-то уже нет в живых, но я думала, что уж этого, последнего, вы постараетесь сохранить… — Айза с аппетитом принялась за еду, но при этом добавила: — Кто же тогда, по-вашему, будет вами восхищаться в тот день, когда вам суждено исчезнуть?

— А мне и не нужно, чтобы мной восхищались.

— Ах, вот как?

В ее словах было столько насмешки, иронии или сомнения, что Гойо Галеон был готов взорваться вопреки тому, что пообещал себе, что не позволит девчонке вдвое его моложе вывести его из себя.

— Я не буду ходить вокруг да около, теряя время, — предупредил он ее. — Я собираюсь спать с тобой две недели, потому что уверен, что связь мужчины и женщины рассчитана на определенное количество сношений, мне этого вполне хватит. Затем я доставлю тебя обратно в «Кунагуаро» — и все довольны. — Он выразительно помолчал. — Но если ты вздумаешь злоупотреблять моим терпением, клянусь, что через три дня — три дня, слышишь! — я подвешу тебя над рекой на съедение кайманам… Ясно?

— Яснее некуда.

— Ну так решай.

Айза показала на тарелку:

— Я могу закончить завтрак?

Гойо Галеон почувствовал, как кровь прихлынула к лицу, а рука с такой силой сжала вилку, что чуть не согнула ее, однако, несмотря на охвативший его гнев, голос, когда он заговорил, звучал ровно:

— По правде говоря, я так и не понял: то ли ты слишком ушлая, то ли совсем без мозгов… — Он сделал паузу, и его тон стал угрожающим. — Ты хоть соображаешь, с кем разговариваешь?

Айза уверенно ответила:

— С Гойо Галеоном, который всю жизнь боялся только двух вещей: оказаться сыном сержанта Кироги или Анастасио Тринидада.

Вилка упала в фасоль с неуместным «плюх!», и скатерть и рубашка хозяина дома оказались забрызганы густым коричневым соусом.

На пару минут Гойо Галеон, казалось, лишился дара речи и потрясенно уставился в лицо сидевшей напротив девушки, которая только поглядывала на него поверх чашки, невозмутимо попивая бурый кофе.

Наконец он еле слышно с трудом выдавил из себя:

— Откуда ты это знаешь?

— Вчера вечером мне об этом рассказали.

— Кто?

— Кое-кто, кому это было известно.

— Это было известно только моей матери.

— Значит, это была она.

— Она умерла одиннадцать лет назад.

— Она не называла мне дату. Лишь сказала, что когда вы были ребенком, то наедине с ней всегда настаивали, плача и умоляя, чтобы она сообщила вам имя отца. Что вы были единственным из ее сыновей, которого это волновало, и так как она упорно не соглашалась раскрыть тайну, просили ее хотя бы поклясться, что это был не сержант Кирога и не пьяница Анастасио Тринидад.

Гойо Галеон покачал головой, не сводя с девушки глаз, и затем почти прохрипел:

— Ты сволочь, сукина дочь… Даром что личико ангельское, а такое вредное насекомое еще поискать… — Он отодвинул от себя тарелку и откинулся на спинку стула, потому что его словно вдруг замутило и даже перехватило дыхание, и, не меняя тона, добавил: — Не знаю, какие трюки ты там используешь, но со мной этот номер не пройдет, потому что сержанту Кироге я влепил пулю между рогов, а Анастасио Тринидаду перерезал горло, когда он дрых на своей же блевотине.

— Ни тот, ни другой не был вашим отцом.

— Откуда ты знаешь?

— Ваша мать никогда не имела дела с сержантом, поскольку тот был импотентом. А Тринидад был отцом только вашего брата Сеферино.

— Ты все выдумываешь!

Айза лишь пожала плечами, а он все не унимался:

— Ты выдумываешь. Рамиро, у которого язык без костей, наверняка тебе что-то наговорил, и ты теперь расставляешь сети, только я не такой болван, чтобы попасть в ловушку.

Гойо зажег сигарету, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать дрожь в руке, державшей спичку. Такое случилось с ним впервые, и от этого он разозлился еще больше.

Пару раз затянувшись и немного успокоившись, он добавил:

— Раз уж тебе, по-видимому, столько всего известно, скажи-ка: кто же все-таки был моим отцом?

— Если она вернется сегодня ночью, возможно, она мне это откроет.

— Кто, моя мать? Сомневаюсь, что она выйдет из могилы, чтобы рассказать тебе то, что никогда не рассказывала никому. Старуха всегда держала в секрете, кто у кого был отцом. Мы были ее дети, и точка. Она всех нас любила одинаково.

— И вам это было не по душе…

— Что?

— То, что она всех любила одинаково. Что не замечала того, что вы не похожи на остальных. — Айза пристально смотрела на мужчину, стараясь прочесть по его лицу, как он воспринимает каждое слово. — Потому-то вы и решили привлечь ее внимание. Убили двух несчастных пьяниц: дескать, они ее оскорбили. Начиная с этого момента, вы уже были не таким, как другие.

Гойо не отозвался. Казалось, ему требовалось время, чтобы переварить то, что Айза только что ему сказала. Наконец он медленно поднялся, обошел стол, остановился перед ней и неожиданно изо всей силы, на которую был способен, влепил ей оглушительную пощечину.

Айза и бровью не повела, только смотрела на него огромными зелеными глазами, в глубине их читался вызов, и в тот момент они словно принадлежали женщине, которая прожила тысячу лет.

Должно быть, Гойо Галеон понял по ее глазам, что столкнулся с человеком, который «приманивал рыбу, усмирял зверей, приносил облегчение страждущим и утешал мертвых». Это открытие, вероятно, еще больше сбило его с толку, потому что он внезапно посмотрел на руку, словно сам поразился тому, что осмелился ударить девушку, и, еле слышно пробормотав «я сожалею…», повернулся и вышел, чтобы запереться в своей комнате, потому что у него опять разболелась голова.

Айза долго сидела неподвижно, затем неторопливо налила себе новую чашку кофе и стала задумчиво пить, глядя на дождь, на уток, на цапель, круживших над рекой, и толстое бревно сейбы, которое несло течением. На нем сидела крохотная обезьянка арагуато, отчаянно пытаясь удержаться, чтобы не упасть в воду, где ее ожидала верная гибель. Айза вновь спросила себя, что она здесь делает, вдали от Лансароте и от дома, и куда это ее толкает по своей глупой прихоти судьба, которой, видно, нравится играть ее жизнью и жизнью дорогих ее сердцу людей. Она оставила им не больше шансов, чем вот этой несчастной обезьянке, которую уносила вода, подвергая разным неожиданностям, к тому месту, где река сужается и течение становится особенно бурным, чтобы отправить бедняжку на съедение кайманам.

Вот и она оказалась посреди бурной реки с темными водами, которая служила естественной границей двух стран, далеко от матери и от братьев, наедине с убийцей — человеком с явным нарушением психики, уходившим корнями в его детство.

— Ему всегда хотелось выделиться, — поведала ей Фелисиана Галеон. — Хотелось превосходить всех и каждого во всех отношениях, и он не переносил, что его, как он ни бился, так и продолжали называть сыном шлюхи: что есть, то есть, тут уж ничего не поделаешь.

Вероятно, эта женщина, на которой лежала печать прожитых лет, в свое время была очень привлекательной. Она уселась в самом дальнем углу спальни и ни на секунду не сводила с Айзы усталых и покрасневших глаз.

— Мне всегда хотелось родить девочку, — сказала Фелисиана. — Девочку, которая смогла бы понять, что с того дня, когда мои родители выставили меня из дому, у меня не оставалось выбора. Но Богу было угодно послать мне одних сыновей. Девять бунтарей… или, точнее, одного бунтаря и восьмерых дураков, которые пошли у него на поводу. Я любила их всех одинаково, отдала им все, что у меня было, и старалась превратить их в полезных людей. — Ее голос звучал, словно жалобное причитание. — Однако один оказался испорчен и испортил мне остальных. И вот теперь семеро моих сыновей мертвы, а Гойо богат, и руки у него в крови. Это несправедливо! — возмутилась она. — Это несправедливо по отношению к братьям, ко мне и к его бедному отцу, который заслуживал лучшего сына.

— А кто был его отцом?

Ответа не последовало, потому что Фелисиана Галеон исчезла так, как появилась: тайком и без единого шороха, — оставив на память о своем пребывании лишь легкий аромат полевых трав и дешевого мыла. Айза вновь уснула и проспала до самого утра, когда кухарка-мулатка пришла сообщить ей, что «хозяин» ждет ее на завтрак.

А теперь та же мулатка вновь предстала перед ней — словно выросла из-под стола, как привидение, — и, убирая тарелки и чашки, пробормотала, не поднимая глаз (видно, страх не позволял ей взглянуть людям в лицо):

— Не прекословь ему! Не заводи, не то у него в голове замкнет, и он станет страшен. Он ведь одну рыжую колумбийку, которая захотела от него сбежать, подвесил вон к той ветке самана, склонившегося над рекой, и оставил там, и она кричала, пока кайманы не откусили ей ноги. Он безумный! — сказала она тем же тоном, удаляясь к себе на кухню, которая словно служила ей пещерой. — Совершенно чокнутый!

Айза сидела не шелохнувшись, глядя на саман и бурную реку, и пыталась представить себе страдания несчастной женщины, отданной хищникам на растерзание. Она невольно содрогнулась от ужаса, осознав, что палачом выступал мужчина, которому она так глупо пыталась что-то доказать, не сообразив, что ей не по плечу справиться с человеком столь буйного нрава.

Позже она спустилась к реке, чтобы прогуляться по берегу, и, когда вновь зарядил дождь, стала обходить просторный дом. Удобный и прохладный, он был почти полностью построен из настоящей каобы, однако убранство — картины, ковры, мебель и портьеры — отдавало безвкусицей.

Самые несочетаемые цвета перемешивались как попало — так же, как и самые несхожие предметы, — и в одной и той же гостиной можно было увидеть африканскую маску, висевшую на стене на японском кимоно, и огромные стрелы обитателей Амазонии, и ярко-красный плащ тореро.

Правда, было в доме одно помещение, действительно достойное внимания, — библиотека: светлая комната с удобным креслом около огромного окна, выходившего на реку. Стены от пола до потолка были заняты полками, тесно уставленными книгами.

На самом видном месте, словно во главе всего остального, красовался резной шкаф ручной работы, а в нем — больше трехсот книг в кожаных переплетах, и Айза с удивлением обнаружила, что в комнате собрано огромное количество романов о ковбоях, агентах ФБР, гангстерах, а также детективов. Хотя больше всего здесь было романов об американском Диком Западе.

И все они были читаны и перечитаны: потрепанные, с загнутыми страницами и даже кое-где подчеркнутыми абзацами. Хотя Айза вспомнила, как негодовала Аурелия, увидев у сыновей подобные книги в руках: их читали все мальчишки в Плайа-Бланка, — она и не представляла, что их такое множество и что кто-то способен до такой степени увлекаться перестрелками, драками, верховой ездой и погонями.

Это подстегнуло ее страх. Ей стало не по себе от сознания, что она оказалась на крошечном островке в компании с человеком, которому нравится поглощать все это чтиво. Устроившись в том самом кресле, в котором он, наверное, часами впитывал в себя рассказы о смерти, Айза спрашивала себя, какие странные мысли рождались в голове Гойо Галеона, когда он пытался уподобиться разбойникам, которые скакали по техасским прериям или аризонским пустыням, преследовали краснокожих или делали насечки на рукоятке револьвера.

С каких пор он увлекается романами такого рода? Какой из них подсказал ему идею убить человека клеймом для скота, сыграть партию в покер, куря сигару с динамитом, или отдать женщину на съедение кайманам, подвесив ее за запястья так, чтобы ноги касались воды?

Сколько таких вот дикостей описывалось на тысячах печатных страниц и какие из них был способен осуществить безумец, которому вдобавок все сходило с рук, — Гойо Галеон?

Если у Айзы еще оставалось какое-то сомнение в бесполезности сопротивления, часы, проведенные среди книг Гойо, в то время как за окном шел дождь, а где-то вдали еще слышались раскаты грома, окончательно сломили ее и без того подавленный дух. Когда наступил вечер и окном завладели тени, не позволяя разглядеть ветку самана, склоненную над водой, Айза приняла решение подчиниться судьбе и впредь не произносить ни одного слова, которое могло бы разозлить человека, до такой степени предрасположенного к гневу и насилию.

Она поужинала в одиночестве, съев без аппетита вкусную рыбу, которую подала ей необщительная мулатка, и легла спать голой, даже не удосужившись запереть дверь, которую Гойо Галеону ничего не стоило выбить одним ударом ноги.

~~~

Ее разбудило ощущение, что за ней наблюдают, однако, открыв глаза, она обнаружила перед собой не кого-то из знакомых мертвецов, которые часто к ней приходили, а суровую физиономию Гойо Галеона, который разглядывал ее при свете свечи.

Ее первым порывом было закричать, однако она твердо решила не поддаваться страху, сознавая, что для нее важнее всего вернуться к матери и братьям, и в тот самый момент, когда он поставил свечу на стол, она ощутила слабый запах, показавшийся ей смутно знакомым, хотя вначале она не сумела связать его ни с чем конкретным.

А вот Гойо Галеон, не сводивший взгляда с ее гладкой и блестящей кожи и треугольника густых волос, который обладал свойством завораживать, не сразу обратил внимание на этот запах луговых трав и дешевого мыла, мало-помалу заполнявший комнату, однако в конце концов аромат стал таким сильным и таким явственным, что его уже нельзя было не почувствовать, и, принюхавшись, наморщив нос, он понял, что этот характерный и уже почти забытый запах исходит не от Айзы. Тогда его лицо исказила гримаса, он побледнел и начал озираться по сторонам.

— Что это такое? — хрипло проговорил Гойо; казалось, ему стоило немалых усилий произносить слова. — Чем это пахнет?

Айза кивнула в сторону стула, стоявшего в самом дальнем углу спальни:

— Это она. Она здесь.

— Там ничего нет, — воскликнул Гойо, поворачиваясь туда, куда указала девушка. — Я ничего не вижу.

— Вы не можете ее увидеть, но она там.

Гойо Галеон стоял не шелохнувшись, глядя на пустой стул: именно оттуда исходил характерный запах дешевого одеколона и резкого и стойкого мыла — его первое детское воспоминание, запах Фелисианы Галеон.

А значит, его мать — крупная, полная и ласковая женщина, любовь и внимание которой он безуспешно пытался обратить на одного себя, — несомненно, сидела там, на стуле в самом дальнем углу спальни, и наверняка смотрела на него с тем же хмурым и суровым выражением, с которым отчитывала его за то, что он подговорил братьев наворовать кукурузы с окрестных участков или побить соседского мальца.

Фелисиана была там, но в том, как она выдавала свое присутствие, не было заметно ни нежности, ни любви. Напротив, Гойо уловил настолько явную злость и враждебность, что невольно поднялся, ошеломленный, и буквально выскочил из комнаты, прошел через весь дом, спотыкаясь в темноте, и выскочил под дождь, чтобы, дрожа от страха, опуститься на землю рядом со стволом самана, склонившегося над рекой.

Айза Пердомо молча смотрела на согбенную фигуру придавленной горем женщины, сидевшей на стуле. Та подняла покрасневшие глаза, уставшие от слез, и тихо прошептала:

— Я была беременна девять раз, и девять раз думала, что мои дети имеют право на жизнь, хотя из-за этого мне и приходилось гробить себя работой… Как же грустно сознавать, что все девять раз я ошибалась!

— Это не так! — возразила Айза. — Вы не ошиблись! Виноваты они сами.

— Они? В чем они, в сущности, виноваты, если они были детьми Фелисианы, «самой горячей киски саванны»? Кто я такая, чтобы указывать им, что хорошо, что плохо, если ложилась в постель со всяким, кому приглянулась, и даже не осмеливалась попросить у него денег, чтобы прокормить своих сыновей?

Бесполезно было и пытаться убедить мертвую женщину в том, что ее жизнь была чем-то большим, чем нагромождение ошибок, которые ей все равно уже не исправить, и Айза знала, что этой ночью ее миссия сводилась к тому, чтобы сидеть на кровати, обняв колени, и молча слушать причитания человека, которому только и надо было, чтобы кто-то проявил хоть чуточку внимания к его жалобам.

Затем девушка вновь уснула, а когда проснулась, ее ждал еще один день одинокого блуждания по дому — при этом она ощущала спиной взгляд мулатки, покидавшей свой закуток, чтобы за ней шпионить, — или созерцания реки, которая достигла самого высокого уровня и угрожала затопить остров.

Остаток дня Айза провела, лежа в гамаке на крыльце. Мысли ее были устремлены к семье, ведь наверняка ее родным пришлось пережить настоящий кошмар после ее исчезновения. Там-то ее и застал Гойо Галеон — осунувшийся, с темными кругами под глазами: судя по всему, его вновь мучила невыносимая головная боль, окончательно угнездившись как раз над глазами, которые уже не блестели, «как крупицы золота на дне реки», а тускло отливали старой медью.

— Что еще она сказала? — Это было первое, что он спросил, опускаясь на деревянную скамью, словно был не в силах выдержать огромный вес собственного тела; в его голосе звучала глубокая усталость. — Что еще она рассказала обо мне?

— Ничего.

— Что-то она ведь должна была сказать. Я знаю, что она пришла, чтобы рассказать, кто был моим отцом.

— Она этого не сказала. — Айза покачала головой. — А какое значение это теперь имеет? Какая разница, кто был вашим отцом? Наверняка он уже умер.

— Я не собираюсь с ним знакомиться. Меня это никогда не интересовало, потому что я не думаю, что нам есть что сказать друг другу… — Гойо замолчал и потер виски обеими руками. — Голова меня просто убивает! — проговорил он сквозь зубы и затем взглянул на Айзу. — Мать никогда не рассказывала мне о своей семье, — добавил он. — Знаю только, что в четырнадцать лет ее выгнали из дому, потому что она забеременела, и больше она туда не вернулась. Я даже не думаю, что она действительно носила фамилию Галеон. Кто же тогда я такой? — спросил он. — Мне необходимо знать о себе хоть что-то еще.

— Для чего?

— Любой человек имеет право это знать. Только собаки рождаются, не зная, откуда они взялись… Боже! — неожиданно взвыл он, хлопая себя по лбу ладонью. — Почему бы тебе не взорваться и не оставить меня в покое?

— У вас нет аспирина?

— Я уже проглотил упаковку.

Айза смотрела на Гойо несколько мгновений и, по-видимому, поняла по его покрасневшим глазам, какую боль он испытывает; очень медленно девушка встала на ноги и подошла к нему.

— Я попытаюсь вам помочь, — сказала она. — Повернитесь-ка!

Она встала за его спиной, обхватила его голову руками и кончиками пальцев потерла виски.

— Моей матери это помогает. И моему отцу помогало после очень напряженного дня… Закройте глаза и постарайтесь расслабиться, — приказала она. — Ни о чем не думайте.

Через пять минут Гойо Галеон открыл глаза, словно выйдя из глубокого транса, и с удивлением обнаружил, что Айза уже вернулась в гамак, а его невыносимая боль прошла.

— Как ты это делаешь? — пораженно спросил он.

Она пожала плечами:

— У меня с детства был Дар приносить облегчение страждущим… — Она лишь улыбнулась, словно посмеиваясь над собой. — Я не совершила ни одного чудесного излечения, но справлялась с головной болью, простудами и детскими поносами.

— Ты необычное существо, — согласился мужчина. — Разговариваешь с мертвецами и облегчаешь страдания больных. Имея половину твоих способностей, немало людей разбогатело. Что ты забыла в саванне?

— Мертвым не нравится, чтобы на них наживались. — Айза вновь улыбнулась, но на этот раз с горечью. — Меня наделили Даром, чтобы страдать, а не чтобы им наслаждаться. Если бы я попыталась им воспользоваться, он обернулся бы против меня.

— Порой ты кажешься такой старой! — Гойо глубоко вздохнул, желая показать, что его одолевают сомнения. — Что же мне с тобой делать? — спросил он.

— Отпустить меня.

— Нет. Только не это. — Тон Гойо Галеона выдавал глубокую решимость. — Я же тебя предупреждал, что трюки тебе не помогут. — Он надолго замолчал, и чувствовалось, что то, что он собирается сказать, стоит ему невероятных усилий. — Однако я готов заключить новое соглашение: если за два дня ты выяснишь, кто мой отец, я тебя отпущу. Можешь это сделать?

— От меня это не зависит, — прозвучал искренний ответ. — Если ваша мать захочет мне об этом рассказать, она придет и расскажет, но сама я ничего не могу сделать.

Гойо долго молчал; потом он посмотрел на руки, словно его неожиданно заинтересовали ногти, и, не поднимая головы, спросил:

— Скажи-ка, это и правда была она?

— Кто? Ваша мать?

Он кивнул и спросил снова:

— Она действительно была здесь, сидела и смотрела на меня, укоряя в том, что случилось с моими братьями?

Айза лишь молча кивнула в ответ; Гойо искоса взглянул на нее и вновь сосредоточился на своих ногтях, вычищая из-под них грязь.

— Возможно, у нее достаточно причин, чтобы сердиться на меня, — признал он. — Но она не имела права производить нас на свет, словно крольчиха, которая рожает детенышей, не заботясь о том, кто их отец и чем они будут заниматься в жизни. Рамиро получился косоглазым, Хасинто — горбатым, а Флорентино — полудурком. Анастасио Тринидад был мерзким пьяницей, от которого за двадцать метров разило ромом, вечно ходил облеванный и не мог связать и дюжины слов… Ты считаешь, что Сеферино заслуживал такого отца? Считаешь, что кто-то в этом мире заслуживает такого отца?

— А вы считаете, что ваш отец, кто бы он ни был, заслуживал сына, который похваляется тем, что убил двести человек? Я пытаюсь вас понять, но у меня ничего не получается. Из-за чего такой интерес к тому, кто был вашим отцом? Важно то, какие люди мы сами, а не наши родители.

— Ты можешь так говорить, потому что ты их знала. А я не знаю, что именно заставляет меня поступать так, как я поступаю, и что за кровь течет у меня в жилах. Мне необходимо знать, почему я такой, какой есть…

— Возможно, — согласилась Айза. — Но думаю, что, если бы вы всю жизнь помогали людям, вам не понадобилось бы спрашивать себя, почему вы так поступаете. — Она встала, словно сочтя разговор законченным. — У меня два дня. Не так ли?

— Два дня, — подтвердил Гойо. — Если послезавтра я получу ответ, я вызову кого-нибудь из моих людей, чтобы он проводил тебя до «Кунагуаро». В противном случае я тебе гарантирую, что, даже если моя мать кинется мне в ноги, это меня не остановит. Меня можно поймать врасплох один раз, но не второй…

Это была правда. Гойо Галеон провел самую скверную ночь в своей жизни, явственно ощущая присутствие своей матери, умершей одиннадцать лет назад, а потом еще и нескончаемый день непереносимых мук головной боли: впору было сойти с ума, — однако он умел быстро встряхиваться и выходить из любого положения. Когда его брат Рамиро упомянул о необыкновенно красивой девушке, которая разговаривает с мертвыми, это показалось ему вздором, хотя, как всякий истинный льянеро, он всегда был склонен верить в истории о привидениях и призраках и теперь, лично познакомившись с Айзой и став свидетелем ее способностей, не сомневался, что они настоящие, но тем не менее не собирался позволять ей вмешиваться в его жизнь.

Возможно, для него важнее было не то, что дух его матери явился Айзе, чтобы рассказать, что ни сержант Кирога, ни Анастасио Тринидад не могли быть его отцом, а то, что ему пришлось признать, до какой степени он повлиял на своих братьев, когда они сбились с пути истинного, и насколько иными могли бы стать их судьбы, если бы он сумел направить свое бесспорное влияние в лучшую сторону.

Когда ночь застала его под саманом, на котором он однажды повесил колумбийскую девчонку — даже имени ее не запомнил, — он понял, что всегда испытывал глубокое презрение к братьям. Они казались ему грубыми, невежественными и страшно недалекими, а единственный, кто обладал хоть какими-то качествами, делавшими его достойным внимания, был таким косоглазым, что невозможно было смотреть ему в лицо, да вдобавок влюбился в шлюху Имельду Каморру и пошел в услужение к такому уроду, как Кандидо Амадо.

Кто мог гордиться такой семьей? Полуграмотная буфетчица, задарма отдававшаяся пастухам, пьянчугам и голодранцам, и восемь братьев, которые и ввосьмером не сумели бы прочесть хотя бы одну газету.

И неведомый отец.

Гойо Галеон больше, чем кто-либо, с детства испытывал настоятельную потребность узнать, кто был его отцом, и, кроме того, узнать, что тот был замечательным человеком — таким, от кого он унаследовал кровь, отличавшую его от братьев и служившую оправданием того, что, взрослея, он превратился в самого грозного человека на равнине.

— Но кто?

Полтора столетия назад он мечтал бы оказаться сыном Бовеса Тетерева — Лучшего Копья Льяно, человека, который благодаря жестокости и отваге выгнал из саванны самого Симона Боливара, — потому что, подобно ему, Гойо, Бовес завоевал уважение и восхищение земляков, несмотря на все совершенные им бесчисленные зверства и напрасно пролитую кровь невинных людей…

Он все еще помнил, что, когда в детстве они играли в войну, все мальчишки хотели быть Боливаром, Мирандой[75] или Паэсом[76], а он неизменно брал себе роль Бовеса — всадника, появившегося из ниоткуда, вооруженного копьем, чуть было не отодвинувшего на пятьдесят лет, если бы его внезапно не настигла смерть, независимость Венесуэлы.

Но ведь Бовесы в льяно перевелись?

Осталась всякая пьянь вроде Анастасио Тринидада, импотенты вроде сержанта Кироги или грязные пастухи с потными ногами, приносившие с собой в комнату его матери запах навоза.

Кто же из обладателей этих немытых ножищ зачал в утробе Фелисианы, «самой горячей киски саванны», четвертого из ее сыновей — и единственного, который действительно заслуживал того, чтобы появиться на свет?

Никто!

Гойо Галеон в глубине души был твердо убежден, что тот, кто его зачал, был не вонючим неграмотным пастухом, а замечательным и легендарным человеком: всадником, достойным Бовеса и в равной степени достойным быть отцом Гойо Галеона.

Только кто?

~~~

Впервые в жизни она звала мертвеца, а мертвец не являлся на зов.

Впервые она умоляла тех, кому столько раз помогала, чтобы они пришли ей на помощь, но никто не откликнулся.

Она была одна, одна-одинешенька в огромной спальне. Фелисиана Галеон так больше и не села на стул в углу. Хотя Айза то и дело закрывала глаза, чтобы кто-то из покойников по привычке явился к ней с визитом, ей не удавалось погрузиться в глубокий сон, лишь по временам она впадала в полузабытье. Внезапно очнувшись, озиралась вокруг, надеясь увидеть дедушку Езекиеля, Флориду или даже своего отца Абелая Пердомо, но видела перед собой только комнату, еще более пустую, чем прежде.

Даже дон Абигайль Баэс, кривой льянеро с тремя пулями в груди, не удостоил ее своим появлением. Можно было подумать, что покойники решили бросить ее на произвол судьбы: дескать, пусть это послужит ей справедливым наказанием за то, что она много раз умоляла их вернуться в свой мир теней и никогда больше не возвращаться.

И вот она осталась одна!

Она осталась одна — и почувствовала, как же она беззащитна без тех способностей, которые всегда вызывали у нее отвращение, особенно сейчас, когда приходится иметь дело с человеком вроде Гойо Галеона, в чьих золотистых глазах она читала с каждой минутой все более твердую решимость.

Айза утратила уверенность. За сорок восемь часов — возможно, из-за недосыпа, усталости, навалившегося на нее чрезмерного груза событий или из-за того, что ее покинули те, с кем она была вместе с тех пор, как себя помнила, — Айза Пердомо, младшая в роду Вглубьморя, та, что «приманивала рыбу, усмиряла зверей, приносила облегчение страждущим и утешала мертвых», утратила веру в себя, которая была одной из главных черт ее характера. Словно она внезапно осознала свою принадлежность к миру смертных, к тем, кого Гойо Галеон мог уничтожить одним ударом.

И он тут же это понял.

Достаточно было взглянуть ей в лицо во время обеда, чтобы обнаружить тень озабоченности и растерянности, омрачавшую ее взгляд и исказившую прежде невозмутимое спокойствие ее черт, и он почти тут же понял, что выиграл эту партию и ему больше незачем бояться присутствия Фелисианы Галеон.

Однако Гойо ничего не сказал. Только молча ел, изучая это лицо, которое, пожалуй, даже выиграло в красоте, став более земным, изучая каждый взгляд и каждый жест девочки-женщины, которую он в какой-то степени ненавидел, но при этом испытывал непреодолимое влечение к ней.

Он победил. Он вновь одержал победу и ощущал приятную расслабленность игрока, который предчувствовал, что теперь уже все его карты лягут удачно, и осталось лишь дождаться, когда противник признает свое поражение.

Затем он увидел, как она прогуливалась по берегу реки, словно искала в ее водах ответ на свои вопросы, и спокойно стал ждать, уверенный в том, что последняя ночь сломит ее сопротивление.

На следующее утро Айза Пердомо выглядела постаревшей на двадцать лет и, когда во время завтрака он спросил ее, не хочет ли она что-нибудь ему сообщить, лишь отрицательно покачала головой, не поднимая взгляда от чашки.

— Время подходит к концу.

— Я знаю.

— Боишься? — Она молчала, и Гойо Галеон взял ее за руку. — Не стоит, — сказал он. — Через это проходят все женщины. — Он улыбнулся с оттенком нежности. — Я буду с тобой добрым, — добавил он. — Добрым, терпеливым и ласковым… В конце концов, я не зверь, каким меня считают. Я действительно убил много людей, но большинство из них сами напросились и заслуживали смерти. — Он рассмеялся, как ему самому казалось, весело. — А мне на самом деле хотелось бы быть врачом… Представляешь? Врачом! Я все равно мог бы убивать, только проделывать это искуснее. — Он вновь засмеялся. — Серьезно, я мечтал получить образование и приносить пользу людям, однако самое большее, чему могла научить меня мать, — это читать и писать. Все остальное мне пришлось освоить самостоятельно, — продолжил он с оттенком гордости. — Ты видела мою библиотеку?

— Видела.

— И как она тебе?

— Интересная.

— Только и всего? Да она замечательная! Знаешь, чего мне стоило собрать все эти книги? На это ушли годы! Я заказываю их из Каракаса и Боготы, порой они идут месяцами. Наверняка ни у кого нет столько книг, как у меня.

— Наверняка.

Гойо Галеон и дальше бы говорил о многочисленных романах о Диком Западе из своей библиотеки, но умолк, заметив, что выше по течению появился бонго и взял курс на небольшую заводь, где рос саман: это был естественный причал острова.

В первую минуту он испытал тревогу, однако, вглядевшись, похоже, успокоился, узнав человека на плоту — высокого худого негра, который дружески помахал ему рукой, причалив к берегу и соскочив на землю с обезьяньей ловкостью.

Неторопливо взбираясь по узенькой тропинке, ведущей к дому, негр поздоровался. Голосище его гремел, хотя чувствовалось, что причина, по которой он здесь оказался, его отнюдь не радует.

— Добрый день, патрон! — поздоровался он. — Добрый день честной компании!

— Добрый день, Паломино! Что привело тебя сюда в такое время?

— Плохие новости, патрон… Очень плохие. — Негр подошел к ним, сел, не дожидаясь приглашения, и тут же налил себе полный стакан рома. — С вашего разрешения! — сказал он и, опрокинув в себя содержимое, будто выдохнул: — Рамиро умер.

— Мой брат? — удивился Гойо Галеон.

— Он самый, патрон. Поэтому я и бросился вниз по реке в такой ливень; еще немного — и мне смыло бы всю черноту с кожи. Я узнал об этом в Буэна-Висте. В него ударила молния на пути в Элорсу, и он испустил дух. — Негр сделал паузу, чтобы вновь наполнить свой стакан и налить Гойо Галеону, который, судя по всему, в этом нуждался. — Мне рассказали, что его прямо там и предали земле, потому что тело так обуглилось, что даже не годилось для отпевания.

— Избавь меня от подробностей, — перебил его хозяин дома, залпом выпив свой ром. — Мой брат умер — и точка. — Он повернулся к Айзе, и в его голосе прозвучала открытая враждебность. — Ты, поди, довольна! — бросил он ей. — Твое предсказание опять исполнилось… Рамиро умер, умер так, как ты напророчила. Будь ты проклята! — злобно воскликнул он. — Проклята ты и все твое колдовское племя… Меня так и подмывает посадить тебя в костер, где тебе как раз самое место… Убирайся! — резко приказал он. — Убирайся, пока я не разнес тебе голову выстрелом! — Он угрожающе наставил на нее палец: — И запомни! Время истекло, и клянусь тебе: я буду не Гойо Галеон, если твоя девственность и твоя задница сегодня ночью останутся нетронутыми…

Айза встала и направилась в заднюю часть дома, откуда спустилась на широкий берег, возвышавшийся над бурными водами узкой протоки, через которую сейчас, в паводок, устремлялась шумная и мутная река. Достаточно только позволить потоку подхватить ее, и все будет кончено. Тем не менее она решила этого не делать: как-никак, она Айза Пердомо, младшая в роду Вглубьморя, единственная женщина, родившаяся в этой семье за пять последних поколений, и должна держаться как подобает.

А потому она опустилась на лежавшее там бревно, которое течение выбросило на песок, и стала ждать. Она сидела и размышляла, и даже не стала прилагать усилий к тому, чтобы вновь вызвать Фелисиану Галеон или любого другого покойника, потому что знала — была абсолютно уверена, — что никто не придет ей на помощь. Она могла рассчитывать только на себя, потому что была уже не девочкой, приманивающей рыбу, а прекрасной женщиной, лишавшей мужчин покоя.

Поэтому Айза погрузилась в задумчивость, потеряв ощущение времени и даже места, в котором находилась. Мысли ее устремились к «Кунагуаро», Лансароте и к незабываемому и трагическому плаванию по океану, и она очнулась, только когда услышала хриплый пьяный голос, приказывающий ей тоном, не терпящим возражений:

— Раздевайся!

Гойо Галеон был пьян. Его глаза были налиты кровью, от него разило алкоголем, он шатался, силясь удержаться на ногах, и, возможно, у него болела голова, однако он был, как никогда, преисполнен решимости и, начав неуклюже расстегивать рубашку, повторил:

— Раздевайся! Потому что клянусь тебе, что, если через пять минут не всажу тебе по самые яйца, я тебя убью… — Он сложил пальцы крестом и поцеловал. — Клянусь матерью! Фелисианой Галеон клянусь, что через пять минут ты лишишься невинности или умрешь… — Он не сдержался, рыгнул и угрожающе протянул руку к револьверу. — Давай! Шевелись! Долой одежду!

Айза подчинилась. Сначала она разулась, затем сняла блузку, и, когда открылась ее великолепная грудь — высокая и дразнящая, — Гойо Галеон затряс головой, пытаясь отогнать боль и протрезветь, чтобы по-настоящему насладиться этим зрелищем.

— Черт побери! — воскликнул он. — Это что-то невиданное. Давай! Продолжай! Продолжай раздеваться и встань на колени… Живей! Поворачивайся, мерзкая девчонка!

Он казался другим человеком. Он и впрямь казался зверем в обличье человека, о котором рассказывали столько историй, всегда связанных с насилием и смертью, и Айза испытала настоящий ужас, прекрасно сознавая, что в такие моменты Гойо Галеону было все равно, овладеть ею или всадить в нее пулю.

Поэтому она разделась, не сказав ни слова, позволила ему обнять, поцеловать себя и даже укусить, едва не вскрикнув от боли, и только в тот момент, когда он захотел поставить ее на колени на песок, взмолилась:

— Укроемся в кустах! Я не хочу, чтобы вон тот человек нас видел…

Гойо обвел взглядом противоположный берег реки и, ничего не увидев, грозно спросил:

— Человек? Какой еще человек?

Айза словно бы удивилась и вытянула руку, показывая:

— Вон тот! Всадник рядом с парагуатаном… Который держит поводья еще двух таких же коней.

Гойо Галеон, который напрягал зрение, пытаясь кого-нибудь разглядеть, дернулся словно ужаленный.

— Три одинаковых коня? — вскричал он. — Какой масти?

— Гнедые, — невозмутимо ответила Айза. — Все три его коня гнедые…

— Огненно-рыжие? «Три огненно-рыжих коня, все трое рожденные вместе…» — тихо проговорил Гойо Галеон, и его лицо словно осветилось. — Какой он? Как выглядит человек?

— Я не могу его рассмотреть. Он находится в тени дерева.

— Темный?

— Нет. Скорее русый… — Девушка притворилась, будто всматривается, сделав несколько шагов к воде. — Вот сейчас вижу: он рыжеватый.

— Рыжеватый! — воскликнул Гойо Галеон, словно в экстазе. — Рыжеволосый! Рыжий Ромуло! Это не может быть кто-то другой! Я так и знал, что это не может быть кто-то другой… Рыжий Ромуло!

— Кто? — спросила Айза, притворяясь, что не знает.

— Рыжий Ромуло, самый великий человек, появившийся на свет в льяно в этом столетии… — Гойо повернулся к девушке и посмотрел на нее, словно не узнавая. — Лучший всадник, самый смелый, самый благородный, которого одолело лишь предательство… — Он повел головой из стороны в сторону и слегка улыбнулся, словно получив подтверждение того, что всегда знал. — Мой отец.

— Ваш отец? — удивилась Айза, протягивая руку в сторону воображаемого всадника. — Он не может быть вашим отцом! Он очень молод!

— Он же мертв! Ты что, не поняла? Он мертв! Его убили больше тридцати лет тому назад… Он мертв, но все-таки пришел, чтобы мне сказать… — Гойо приблизился к реке и вошел в воду, крича в сторону парагуатана на другом берегу: — Ты пришел сказать мне об этом? Правда? Ты пришел сказать мне, что я, Гойо Галеон, твой сын? Твой сын! Скажи мне это! — умолял он. — Скажи мне это наконец!

— Он уезжает.

Гойо обернулся; его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Он не может уехать! — взвыл он. — Скажи ему, чтобы он не уезжал! — Он зашел в воду еще дальше: ему было уже по пояс — и протянул руку к другому берегу. — Не уезжай! — просил он. — Ты же не можешь уехать после того, как я прождал тебя всю жизнь… Пожалуйста! Пожалуйста, отец! — всхлипывал он. — Я только и делал, что ждал тебя! Боже мой! У меня вновь разламывается голова…

Айза почувствовала жалость. Жалость и стыд, что она поставила человека в такое положение, одновременно смешное и печальное, и сожаление, смешанное со стыдом, потому что впервые в жизни злоупотребила Даром.

— Он уехал, — с трудом проговорила она. — Уехал.

Гойо Галеон даже не обернулся, продолжая идти вперед, все глубже погружаясь в реку.

— НЕТ! Он не может уехать… Не может уехать, не признавшись в том, что я его сын! Подожди! — крикнул он в сторону парагуатана. — Подожди, отец! Подожди меня!

Он поплыл большими гребками, не слушая Айзу, которая умоляла его, стоя на берегу:

— Вернитесь. Пожалуйста, вернитесь! Это неправда! Все неправда… Там никого нет… Клянусь вам, никого!

Но Гойо Галеон был глух ко всему, кроме своей детской мечты о том, чтобы его отцом оказался такой человек, как Рыжий Ромуло, и продолжал заплывать все дальше, пока течение не захватило его полностью и не потащило — барахтающегося, борющегося и даже умоляющего — к стремнине в узкой протоке.

~~~

— Его поглотил водоворот, и тело не нашли. — Айза помолчала и с силой сжала руку матери. — Негр Паломино согласился отвезти меня обратно в Буэна-Висту, а национальная гвардия доставила сюда. Это было долгое путешествие, — заключила она.

Больше она ничего не сказала: было ясно, что вспоминать об этом ей неприятно и хочется насладиться присутствием родных, которые после ее возвращения словно воспрянули к жизни после бесконечных дней тоски и тревоги.

— Теперь главное — подготовиться к путешествию, — заметил Себастьян, который вновь ощутил себя главой семьи и опасался, как бы волнение не выбило его близких из колеи. — Дождь прекратился, мама тоже перестала плакать, поэтому нам следует поторопиться, не то вода в реках скоро спадет. Корабль готов.

И он действительно был готов: покачивался на волнах в крохотной заводи, образованной излучиной, — и это был замечательный корабль, хотя ему не хватало мачт, которые лишь затрудняли бы плавание по некоторым рекам, обрамленным развесистыми деревьями.

Зато у него были руль, шесты, навес и каюты, а на носу и корме гордо красовалась тщательно выписанная рукой Аурелии Пердомо надпись: «Марадентро».

— Замечательный корабль! — подвел итог Асдрубаль, довольный своей работой, и привлек к себе сестру, обхватив ее за плечи. — У нас еще не было возможности его опробовать, но я чувствую его под ногами, когда его толкает вода. Это замечательный корабль, и он привезет нас к морю.

Айза подняла к нему лицо.

— Тебе не жалко уезжать? — со значением спросила она.

— Мне было бы жалко, если бы я не знал, что мы поплывем к морю.

— До моря еще очень далеко, — мягко заметила сестра, нежно целуя его в лоб. — До него далеко, много чего еще может произойти, пока мы до него доберемся.

— Знаю, малышка, знаю. Но как бы далеко оно ни находилось, что бы ни случилось, все дороги всегда ведут к морю.

На следующий день, когда Айза наблюдала с балкона галереи, как братья со стариком Акилесом грузят на борт багаж и провизию, пришла Селесте Баэс и села с ней рядом. Они какое-то время молчали, а потом льянеро сказала:

— Сейчас в льяно становится красиво. Под лучами солнца появятся трава и миллионы цветов, и льяно станет настоящим раем. Мне бы хотелось, чтобы вы могли остаться и увидеть это собственными глазами, но я понимаю, что вам надо уезжать. — Она ласково потрепала ее по щеке. — И мне хотелось бы познакомиться с тобой поближе… — Она приветливо улыбнулась. — Во всяком случае, — добавила она, — я знаю, что, сколько бы лет ни прожила и что бы со мной ни случилось, я никогда не смогу тебя забыть. Ни тебя, ни твою семью.

Айза взглянула ей в глаза, и в этом взгляде сквозила причастность к тайне.

— Я знаю, — кивнула она. — Как-никак, часть Вглубьморя остается здесь.

Селесте Баэс в очередной раз удивили слова Айзы; она пристально посмотрела на нее:

— Ты знаешь? — Когда Айза кивнула, она спросила: — Собираешься сказать об этом Асдрубалю?

— Ни Асдрубалю, ни кому-то другому. Это ваш ребенок, только ваш, ведь вы всегда хотели, чтобы он у вас появился взамен того, которого вас лишили… — Девушка протянула руку и мягко положила ее на живот Селесте Баэс. — Это будет ребенок, который наполнит вашу жизнь и подарит вам бесконечную радость. Он будет достойным потомком Баэсов и Пердомо Вглубьморя… — Айза ласково улыбнулась. — Но он должен носить имя Абелай, как мой отец.

Лансароте, август 1984 года

Примечания

1

Maradentro (исп.) — В глубь моря. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Льянос (исп. Ilanos — «равнины») — тип высокотравной саванны в бассейне Ориноко.

3

Ла-Гуайра — город, расположенный на берегу Карибского моря, в 30 км от Каракаса; крупный морской порт Венесуэлы.

4

Гуябера — мужская легкая рубашка с накладными карманами.

5

Бугенвиллея — ярко цветущий вьющийся кустарник.

6

Каоба, или красное дерево махагони, — вечнозеленое дерево высотой до 15 м с ценной древесиной.

7

Фламбоян, или огненное дерево, — дерево с раскидистой кроной, в период цветения покрывается крупными ярко-красными цветами, собранными в большие кисти.

8

Арепа — кукурузная лепешка.

9

Сан-Бернардино — до 1940-х годов пригородная зона Каракаса, в которой располагались кофейные плантации и резиденции самых богатых жителей столицы.

10

Сейба — название нескольких видов деревьев; в Венесуэле так называют хлопковое дерево, которое вырастает высотой до 60–70 м.

11

Гофио — мука из поджаренных зерен.

12

Даз Нойтес (от порт, noite «ночь») — «ночной», намек на криминальный характер занятий бразильца.

13

Большая Саванна — один из бульваров Каракаса.

14

Мария-Лионса — богиня природы, любви, мира и гармонии. Ее культ сочетает в себе элементы католицизма, верования индейцев и африканские мифы.

15

Вуду — синкретическая религия потомков чернокожих рабов, вывезенных из Африки.

16

Макумба — группа бразильских афрохристианских синкретических сект (кандомбле, умбанда, квимбанда).

17

Каней — тростниковая хижина.

18

Пеон — батрак.

19

Мапанаре, или кайсака, «желтая борода» — ядовитая змея, самая крупная из копьеголовых змей.

20

Имя Селесте (исп. «celeste») переводится как «лазурная», Виолета (исп. «violeta») — как «фиалковая».

21

Арагуаней, или табебуйя, — дерево, которое широко используется в оформлении улиц благодаря ярким и выразительным цветам; с 1948 г. является национальным символом Венесуэлы.

22

Пульперия — таверна с продуктовой лавкой.

23

Каньо — рукав реки.

24

Бакеано — знаток местности, проводник.

25

Тембладор (исп. temblador «дрожащий») — разновидность электрического угря.

26

Парагуатан — невысокое дерево из семейства миртовых; у него розоватая древесина, а из коры добывается краска.

27

Мориче — пальма бурити, или маврикиева пальма.

28

Здесь и далее тиграми называют ягуаров.

29

Кунагуаро — оцелот, млекопитающее рода кошек; длина его тела достигает 1 м.

30

Саман — дерево с толстым и коротким стволом и раскидистой (шириной до 80 м) и густой кроной; называется еще «дождливым деревом» из-за того, что его листья складываются перед дождем.

31

Амадо (исп. amado) переводится как «любимый».

32

Самуро, или черная катарта, — разновидность стервятника.

33

Канья — тростниковая водка.

34

Тайта — отец, родитель.

35

Моррокой — угольная черепаха.

36

Чигуире, или капибара, — водосвинка, полуводное травоядное млекопитающее, внешне напоминающее гигантскую большеголовую морскую свинку.

37

Лики-лики — традиционная одежда льянеро из хлопка или тика: рубашка с длинными рукавами и брюки в тон рубашке, как правило белого, бежевого, реже — черного цвета.

38

Гомес, Хуан Висенте (1857–1935) — венесуэльский политик, трижды был президентом Венесуэлы: в 1908–1913, 1922–1929, 1931–1935 гг.

39

Морокота — старинная золотая монета весом в одну унцию (28,7 г).

40

Чапарраль — заросли колючего кустарника.

41

Баринес — сезонный западный ветер, дующий с Анд и предвещающий дождь.

42

Новена — девятидневное моление у католиков.

43

Розарий — в католической церкви разновидность молитвы, совершаемой по четкам.

44

Фамилия героини (исп. camorra) в переводе значит «ссора, драка».

45

Конуко — участки земли, предназначенные для посевов.

46

Сирингейро (порт. siringueiro) — сборщик каучука.

47

Мотилоны — общее название различных групп индейцев, оказавших сопротивление европейским колонистам.

48

Шляпа «пело-эгуама» (исп. pelo-eguama, «волос гуамы») — фетровая шляпа, непременный атрибут креольского костюма. Плоды дерева гуама, или кремового боба, — бобы с бархатистым опушением, напоминающим фетр.

49

Шейный платок (франц.).

50

Яакабо — птица, обитающая в Южной Америке, ее крик напоминает по звучанию испанские слова «яа-акабо» — «все кончено».

51

Корото (исп. corotos) — слово, употребляемое в Латинской Америке, как правило, во множественном числе, обозначает домашнюю утварь.

52

Польворон — песочное рассыпчатое печенье.

53

Перес Хименес, Маркос (1914–2001) — президент Венесуэлы в 1953–1958 гг. В 1948–1952 гг. член военной хунты и министр обороны, в 1952–1953 гг. временный президент.

54

Тотумо, или калебасовое дерево, — невысокое дерево, произрастающее в тропической Америке; зрелые плоды используются для хранения продуктов и изготовления музыкальных инструментов «марака».

55

Гуарича (презрит.) — баба, бабенка.

56

Капанапаро — приток реки Ориноко.

57

Мерей, или кешью, — невысокое вечнозеленое дерево с широкораскидистой кроной; его плод (орех и плодоножка, так называемое яблоко кажу) является распространенным продуктом питания.

58

Хабильо, или «дерево-динамит», — высокое тропическое дерево (до 25 м в высоту); растет вдоль пойм рек и озер; название получило благодаря семенной коробочке, которая при созревании лопается с громким хлопком.

59

Самбо (исп. zambo) — сын негра и индианки или индейца и негритянки.

60

Чагуарамо, или капустная пальма, — высокая (до 40 м) пальма, произрастающая на Антильских островах и на севере Южной Америки; ее нежную и сочную верхушечную почку используют в пищу.

61

Ламбедеро (от исп. lamber «лизать») — солончак, место, куда скот приходит лизать соль.

62

Марака — ударно-шумовой музыкальный инструмент, разновидность погремушки.

63

Гуакамайо, или ара, — крупный попугай (длина до 95 см) с очень яркой и красивой окраской.

64

Касик — до испанского завоевания Латинской Америки индейский вождь, старейшина; в настоящее время — влиятельный политик из числа крупных землевладельцев или промышленников.

65

Куриара — индейская пирога.

66

Куатро (исп. cuatro «четыре») — струнный щипковый музыкальный инструмент, имеет четыре струны.

67

Фолия — народный танец и песня; первоначально была карнавальным «потешным» танцем.

68

Бовес, Хосе (1782–1814) — предводитель венесуэльских льянеро на службе у испанской короны. Разбил Боливара в битве при Ла-Пуэрте (1814) и взял Каракас.

69

Лоча — никелевая монета в 1/8 часть боливара.

70

Скапулярий — особый освященный предмет, носимый католиками по обету, — два прямоугольных куска материи, на которые нанесены религиозные изображения или тексты; носится на теле под одеждой.

71

Колабобос — мелкий моросящий дождик, морось.

72

Кариба — одно из названий пираньи.

73

Пескадилья — рыба полосатый горбыль. В испанском языке выражение «пескадилья, заглатывающая свой хвост» обозначает порочный круг.

74

Самурята (исп. zamuritos), или сомы-стервятники, — хищная рыба (длиной до 40 см), которая водится в венесуэльских реках.

75

Миранда, Франсиско (1750–1816) — один из руководителей Войны за независимость испанских колоний в Америке в 1810–1826 гг.

76

Паэс, Хосе Антонио (1790–1873) — участник Войны за независимость, президент Венесуэлы (1830–1835, 1838–1843, 1846–1850, 1861–1863).

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Океан

Предисловие

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания