Виктор Карпенко

Ушкуйники против Золотой Орды. На острие меча

Часть I

Князья суздальские

Глава 1

Князь Дмитрий

1

Полторы сотни всадников, кутаясь в походные плащи и укрывая лица от леденящего, пронизывающего до костей ветра, с трудом преодолевали версту за верстой голой степи. Снега почти не было, и потому то, что стелилось под ветром, больше напоминало серую, языками скользящую по остылой земле пыль. Солнце, высокое, окруженное радужными кругами, словно замерло на блеклом небе.

Ткнув перстом вверх, один из всадников с раздражением заметил:

— К вечеру мороз еще крепче будет, а если ветер не стихнет — смерть нам… загинем.

— Что ты, Андрей, заладил: «загинем… загинем»… Поспешать надобно. До очередного яма[1] еще верст десять.

— То-то и оно, что десять. Не так много, но лошади подустали. Дойдут ли?

— Наши бы не дошли, а эти, татарские, к степи привычные, и к холоду тоже, дойдут.

— Ты посмотри, как князь Константин скукожился. Замерз совсем, — кивнул князь суздальский Андрей на едущего впереди ростовского князя.

— А поделом ему. Нечего соваться наперед старших. Дмитрию-то московскому и девяти еще нет, а они, бояре московские да князья ростовские, его на великокняжеский стол поставить норовят!

— Тише ты! — махнул рукой на своего младшего брата князя Дмитрия Андрей. — Не дай бог, услышит…

— Пусть слышит. Нам таиться нечего. Хан Невруз Володимир нам отдал.

— Не нам, а тебе, — возразил князь Андрей.

— Пусть так, — согласился Дмитрий Константинович. — Но поначалу-то хан тебе ярлык[2] дал. Почему ты не согласился на великокняжеский стол, до сих пор не пойму.

— Я уже сидел во Владимире, посиди и ты. А мне и Нижнего Новгорода с Суздалем достанет.

Помолчали.

Суздальским князьям в Орде пришлось несладко. Ехали они за ярлыком на владимирский великокняжеский стол в Орду к хану Бердибеку. Страшились хана. Тот, чтобы самому сесть на трон великих монгольских ханов, убил отца и двенадцать родных братьев. Но когда приехали в Берке-Сарай — новую столицу Золотой Орды, встречал их хан Кульпа. Не прошло и недели, как правитель Западной Орды хан Невруз сместил вероломного Кульпу и сам стал великим ханом.

В конце февраля 1360 года великий хан принял суздальских князей, обошелся с ними ласково и дал ярлыки на просимые земли. Добивались встречи с ханом и посланцы московского князя Дмитрия, но тот предпочел отдать улус Джучи[3] в руки тридцатипятилетнего суздальского князя, а не девятилетнего московского.

— Приедем на ям — сниму брони[4] и более надевать не стану. Все тепло из тела вытянули, — сокрушенно выдохнул князь Андрей.

— Все так, — согласился Дмитрий. — Да только под ними спокойнее. Дружина наша числом малая, могут и позариться…

— Кто? Татары?

— Может и татарвя. У них ноне неспокойно. Третий хан за полгода во главе Орды. Шатко все…

— Погоди! — остановил младшего брата князь Андрей. — Никак дозор. Не содеялось ли чего? — показал он рукой в сторону быстро приближающихся всадников.

Вскоре, вздыбив перед остановившимися князьями коня, старший дозора на выдохе доложил:

— Засада! Татары! Сотни три, а то и более. Винюсь, всех не разглядел. В ложбине, что сходит к Волге, затаились.

— Почто решил, что засада? — недоверчиво спросил князь Андрей. — Татары на своей земле, чего им таиться?

— То-то и оно, что на своей земле… Чего им таиться? — вопросом на вопрос ответил гридь и смешался, поняв, что ответил князю неподобающе. Но тот, озабоченный услышанным, даже не обратил внимания на дерзость.

— Что делать будем? — обратился Андрей к князьям и подъехавшим ближе боярам, состоявшим при князьях в посольстве. — Может, отойдем в степь подальше и минуем сие место, — предложил князь.

— Ты старший, тебе и решать, — подал голос князь Константин. — Хотя чего там решать, поздно… Вона татары…

Еще мгновение назад перед глазами была голая степь, и вдруг, словно из-под земли стали появляться всадники. По двое-трое они выезжали из распадка и быстро отъезжали в сторону, уступая место другим. До татар было более версты.

— Пока из ложбины не выползли, да лавой на нас не пошли, надо самим навалиться, — предложил князь Дмитрий.

— А может, татары не по наши души? — неуверенно произнес князь Андрей, лелея надежду на благоприятный исход неожиданной встречи, но Дмитрий, решительно рубанув рукой, пресек сомнения:

— Нечего гадать! Татары коварны и не зря затаились. — Он обернулся к дружине и, пересиливая ветер, крикнул: — Впереди во́рог! Животов наших домогается! Мертвые сраму не имут, так не посрамим же земли русской! — Выхватив меч из ножен, продолжил: — Идем клином! Строя не размыкать! — И, подстегнув лошадь ударом каблуков сапог, крикнул: — За Русь!

Князь устремился вперед и ни разу не оглянулся, знал, что все будет исполнено в точности. И правда, ранее ехавшие в колонну по трое дружинники умело перестроились в клин, в острие которого шли лучшие княжеские гриди-двуручники[5].

Татар все прибывало и прибывало. Но, ожидая, когда все войско выберется на ровное место, они не предпринимали никаких действий по отражению удара русской дружины. И только когда из распадка вынырнул княжеский бунчук[6], татары начали вытягиваться в линию, но было уже поздно. Клин взрезал татарскую конницу и развалил на две части, расширяя брешь, сметая вставших на пути татарских воинов. Описав дугу, клин вновь вонзился в массу только что выдвинувшихся из распадка татарских всадников. Повторного удара татары не выдержали и рассыпались по степи, спасая свои жизни. Их не преследовали.

На поле брани осталось больше сотни убитых и еще больше раненых татар. От пленных дознались, что бельдибек[7] Ратихоз по приказу хана Хидербека должен был захватить в плен русских князей или убить их. Княжеская дружина потеряла в схватке только девятерых воинов и три десятка гридей получили ранения.

— Ноне бог за нас, — перекрестился князь Андрей, обозревая поле скоротечной битвы. — Нет! Я погожу брони снимать. Ты прав, брат Дмитрий: лучше померзнуть, чем вот так, — кивнул он в сторону погибших.

Подойдя к стоявшим чуть в отдалении братьям Константиновичам, князь Константин ростовский предложил:

— Может, лошадей переловить, вон их сколь мечется. Мечей, луков собрать, рубахи кольчужные поснимать с убиенных. Им ни к чему, а нам сгодятся.

— Нет! — твердо произнес князь Дмитрий. — Кони меченые, а татарские мечи нам не по руке. Пока татары не прознали про сражение, надо поспешать к яму. Там и обогреемся, и лошадей сменим.

— А что с убиенными гридями делать? — подошел с вопросом княжеский воевода Даниил Скоба. — Земля, что камень, могил не выкопать. А в степи бросить — волки обгложут. Не по-христиански…

— С собой повезем. В плащи заверните и на заводных[8] лошадях приторочьте. Да на ямах к лошадям с убиенными татар не подпускайте, — распорядился князь Дмитрий. Он все больше входил в роль великого князя владимирского. — Да дозоры не только вперед направь, но и боковые выставь. Не дай бог одумаются татары да соберутся до кучи. А их, почитай, сотни три еще осталось, и князя Ратихоза ни среди раненых, ни среди убиенных нет. Воля-то ханская им не исполнена…

Вскоре место кровавой схватки опустело. Лишь беснующийся ветер выхолаживал последнее тепло из оставленных в распадке раненых татарских воинов… и не было им спасения.

2

Стольный град Владимир встречал нового великого князя настороженно. Каким он будет? Не обложит ли еще большей данью, чтобы расплатиться с татарами за великокняжеский стол? Не заберет ли кормильцев в дружину и не поведет ли их на своих соседей, вымещая давние обиды или расширяя границы княжества? Прежний-то великий князь, московский князь Иван Иванович, был тих, смирен, добропорядочен, дань взимал умеренную, народ владимирский защищал и берег. Каким будет Дмитрий — князь суздальский? За три года безвластия владимирцы отвыкать стали от твердой княжеской руки, а потому въезд суздальского князя в стольный град прошел обыденно, без колокольного звона и праздничного застолья. У лавок, на улицах и площадях города владимирцы судачили:

— А князь-то Димитрий лицом хорош. Телом дороден, статен. И княгиня Анна ему под стать: голубоглаза, русоволоса, лицом румяна, глядит ласково.

— Говорят, что Анна-то из Ростова, дочка князя ростовского Константина, — горячо тараторила дородная краснощекая торговка из калачного ряда. Ей вторила соседка-лоточница, такая же бойкая и острая на язык:

— Чего говорить, всем взяла княгиня. А детишек-то у нее пятеро: трое сыновей и две дочки — Машка и Евдошка. Младшенькой-то седьмой годок пошел. Махонькая такая, тоща, я ее надысь видела.

— Чего раскудахтались! — оборвал не в меру разошедшихся женщин проходивший мимо базарный сторож Ермила. — Видели, сколь дружины привел князь в город? О! Пять сотен! Молоди почти нет. Мужики в годах, строги, угрюмы. Они-то быстро порядок в Володимире наведут!

— Типун тебе на язык! — отмахнулась лоточница. — Наведут так наведут… Хуже, чай, не будет.

— Поживем — поглядим, как оно будет. Одно верно: князь Димитрий не чета князю Ивану московскому. Этот строг, при нем не забалуешь…

— Иди, иди… Проваливай давай! — зашипели на сторожа торговки. — Нам все едино: что Иван, что Димитрий. Главное, чтобы хлебушко покупали справно да зерно в цене было.

Склонив головы друг к другу, торговки зашептались, а сторож, махнув на баб рукой, подался восвояси.

Князь Дмитрий Константинович круто взялся за владимирцев. Воротных сторожей он заменил дружинниками, тиунов[9] и сборщиков податей изгнал, поставив на их места мужиков суздальских. Боясь притеснений, московские бояре со скарбом и семействами ушли из Владимира на Москву, а вместо них в городе появились бояре суздальские и нижегородские. Сумма мыта[10] была повышена, причем купцы, как владимирские, так и пришлые, платили налог вдвойне. И только после этого князь решил заняться делами личного свойства: 22 июня 1360 года Дмитрий Константинович был возведен на великокняжеский стол.

Только став великим князем владимирским, Дмитрий Константинович ощутил шаткость своего высокого положения. Покорность младших князей и целование креста на верность лишь на время укоротили их стремление самим занять владимирский стол и безраздельно властвовать в Северной Руси.

— Почему так? — не единожды высказывал свое возмущение самой верной советчице и терпеливой слушательнице княгине Анне. — Не щадя жизни я ратую за дела княжества, за молодших князей готов голову сложить, зе́мли им дал в кормление, а они все на Орду смотрят и ждут не дождутся, чтобы сесть на великокняжеский стол. Что князь Иван стародубский, что Димитрий галицкий, что Михаил ярославский, не говоря уже о тверских князьях. А Димитрий московский… Отрок, девяти лет еще нет, а туда же… в великие князья метит.

— Не бери на сердце думы эти тяжкие, — успокаивала великого князя жена. — Не со злого умысла, не по злобе они власти возжелали, а по неведению. Не знают князья, сколь тяжела великокняжеская ноша. А что до Димитрия московского, так он мал еще, неразумен. За него бояре московские дела ведут, да наставник его и духовник митрополит Алексий. Хоть и грех то, но скажу: не след ему в мирские дела встревать, поди, и церковных дел вдосталь.

Князь, согласно кивнув, нервно заходил по горенке.

— Князья возвышения хотят — дело понятное. Но вот что обидно: послухи[11] доносят, что родной брат Борис не раз говорил, что и ему по плечу великокняжеский стол…

— Его не страшись, — перебила княгиня Дмитрия Константиновича. — Родная кровь… чай, не выдаст. А вот ростовского князя Константина и московского Димитрия остерегайся. Москва силу набрала…

— Да знамо мне это, душа моя. Одно не пойму: Земля московская бедна — ни тебе лесов, зверем богатых, ни тебе рек и озер, рыбой наполненных, ни земель пахотных с обильными хлебными нивами, а все богатеют князья да бояре московские. Торгов и тех нет в Земле московской…

— А чего тут понимать? Все открыто. Иван Калита, Симеон да Иван Красный обобрали Русь до нитки, от того и мошна московская полна серебра. А сколь добра они из Новгорода Великого да Пскова вывезли — один Бог знает.

— И то верно, — в очередной раз согласился князь Дмитрий с женой, — ни совести, ни чести не ведают… И Димитрия бояре московские також по кривой дорожке ведут. Каким-то он князем станет, когда в силу войдет?

— Не наводи на отрока напраслину, — всплеснула княгиня руками. — Мал еще Димитрий. Спаси и сохрани его, Господи! — торопливо перекрестилась на образа Анна. — Ты вот над чем подумай: как игумена Печерского монастыря Дионисия из нижегородских земель к себе во Владимир заполучить. Подвижник веры Христовой, и дал ему Бог силу необоримую. Он любит тебя и помощником бы тебе был верным.

— Эко что удумала, — рассмеялся великий князь. — Да разве его князь Андрей отпустит?! И митрополит Алексий не позволит ему возвыситься…

— А при чем здесь владыка Алексий? Нижний Новгород под Суздальской кафедрой.

— Все так, — кивнул князь Дмитрий. — Только митрополит во Владимир не допустит Дионисия. Верь слову моему: ты в нем силу, Богом данную, узрела, и Алексий не без глаз.

Подобные разговоры княжеская чета вела часто. Советуясь с женой, великий князь словно проверял на ней свои планы, совершенные деяния, а на княжеский совет, на который приглашались не только младшие князья, но и бояре, воеводы, он выносил уже готовые решения. То, что главным советчиком в делах княжеских стала его жена, Дмитрий Константинович скрывал, дабы не быть осмеянным, ибо княжеские жены редко покидали женскую половину теремов. Холили мужей, рожали детей, вместо мирских дел предпочитая дела богоугодные. Княгиня же Анна была не только любящей женой и матерью, но и умной, прозорливой женщиной. Князь Дмитрий гордился княгиней и любил ее безмерно.

Как-то, ближе к концу августа, из Нижнего Новгорода от князя Андрея пришла тревожная весть: на Волге объявились разбойники, именующие себя ушкуйниками. На своих лодках-ушкуях они поднялись вверх по Волге, взяли приступом булгарский город Жукотин, разграбили и сожгли его. Правитель Булгарии хан Булат-Тимур грозится в отместку пойти в Русские земли.

«Кто же такие эти ушкуйники, что смогли взять на копье целый город? — размышлял великий князь, читая и перечитывая свиток. — Булгарские воины оружны, бронями укрыты, ратному делу обучены, да и стены, поди, в Жукотине высоки… Откуда же они взялись? Может, и не из Руси ушкуйники вовсе? Никто из молодших князей не рискнул бы пойти на булгар, да и подготовку войска к походу не утаишь… Что делать?» — ломал голову князь.

Угрозы хана Булат-Тимура нависли грозовой тучей над Русью. Великий князь понимал, что сил противостоять Булгарии у него нет, ибо хан мог привести не только немалое булгарское войско, но и у великого хана попросить помощи. А тот, не дай бог, воспримет нападение на Булгарию как оскорбление да сам двинет тумены на Русь.

Дмитрий Константинович, вызвав к себе в терем боярина Семена, ведавшего доглядчиками — и дальними, и ближними, указал перстом на свиток:

— Читай! — И когда боярин поднял голову от свитка, спросил: — Что молчишь?

— Весть нова, а про ушкуйников мне ведомо. То новгородские молодцы. Ходили за зипунами в северные моря в Скандинавию. Но это было лет двадцать тому, и ноне те молодцы уже зрелые мужи. Им, поди, не до разбойных походов.

— Так кто же взял на копье Жукотин? — вспылил Дмитрий Константинович.

— Не ведаю, великий князь. Но дознаюсь, — заверил боярин Семен.

Не прошло седмицы[12], как боярин доложил князю обстоятельства похода ушкуйников в Волжскую Булгарию.

3

Почти две тысячи охочих молодцев набралось в ватагу ушкуйников. Долго спорили, куда пойти походом: одни настаивали идти на татарский город Укек — торговый, богатый, с числом жителей до десяти тысяч, но большинство ватажников, знавших по рассказам отцов и дедов о богатых городах булгар, прокричали поход в устье Камы. Здесь стоял город Джокетау, по-русски прозывавшийся Жукотиным. Рать вести доверили умному, в меру осторожному, хорошо знавшему ратное дело молодому боярину новгородскому Александру Абакуновичу, а в помощники ему определили купца Анфима Никитича. Бояре и купцы новгородские, ссудив деньгами ушкуйников, надеялись не только вернуть долги, но и получить прибыль, ибо сами были в доле с молодцами. А потому снаряжали ватажников всем необходимым в достаточном количестве: и оружием, и доспехами, и продовольствием, а главное — быстрыми, легкими лодками-ушкуями на шесть-восемь гребцов каждая. Размещалось на ушкуе два десятка молодцов да немало поклажи.

Водой шли скрытно, больше ночами, до поры до времени ни открываясь даже в русских землях, но если встречался татарский купеческий караван или купеческая барка, то брали суда на абордаж и, освободив от товаров, суда топили вместе с хозяевами.

Жукотин взяли лихим налетом, рано утром, лишь только открылись городские ворота для выгона скота на пастбище. Воротные сторожа даже сполох поднять не успели, а те немногие очаги сопротивления были подавлены отрядами ушкуйников, грабившими город. И хотя воеводы предупреждали ватажников от чрезмерного усердия, Жукотин в нескольких местах запылал пожарами.

Нагрузив ушкуи награбленным, ватажники ушли восвояси.

— И где же они теперь? — не скрывая тревоги и раздражения, спросил князь Дмитрий Константинович боярина Семена, поведавшего ему о походе разбойных людей на Жукотин.

— В Костроме, государь. Зипуны добытые пропивают.

— Вон оно как… А ты вот что мне скажи: так ли ушкуйники сильны, что булгары им отпора дать не смогли? — озадаченно произнес князь. На что Семен, неспешно поглаживая окладистую бороду, со значением ответил:

— Жукотинцы не ждали этакой напасти. Городок-то их далек от порубежья. Что до ватажников, то дерзки разбойники, смерти не страшатся, потому как молоды и глупы.

— Только их молодость и глупость могут большой кровью для Руси обернуться, — больше для себя, нежели для боярина Семена, произнес князь Дмитрий. — Хан Булат-Тимур подобного оскорбления не потерпит.

Вскоре из Золотой Орды прибыл посол. Через него хан Хидыбек выказал свое неудовольствие русскими князьями и потребовал от них выдать головами разбойников, разоривших город Джукетау.

По зову великого князя владимирского Дмитрия князь нижегородский Андрей Константинович и ростовский Константин с дружинами спешно выехали в стольный град Владимир.

Глава 2

Кострома

1

Под Владимиром на берегу Клязьмы разбит военный лагерь. С высоты городских стен и башен горожане с неослабевающим интересом рассматривали небывалое доселе представление.

— Вона, вишь ты, шатры княжеские под яркими бунчуками. Что слева — то нашего князя Димитрия Константиновича, а тот, что справа, его брата — князя нижегородского Андрея, — обстоятельно рассказывал ранее бывавший на стене гончар Фока — дородный, краснощекий, благодушный.

— И еще один, — обрадованно тыкал перстом в сторону реки мальчишка лет пяти. — С голубым вершием!

— То князя суздальского шатер. А батюшки нашего вон тот, что слева, крайний, ближе к вязу.

— Махонький какой, — разочарованно протянул малыш.

— Как у всех. Он, чай, не князь, сотник всего.

— Вот я, батяня, выросту и тож в ратники подамся. Уж больно у них железо блестит, и комонь к тому же…

— Вырасти поначалу, а там уж решим кем тебе быть: горшки лепить или мечом махать, — рассмеялся Фока, обнимая сына за плечи.

Уже прошло две седмицы, как пришли под Владимир княжеские дружины из Нижнего Новгорода, Суздаля, Городца, да и владимирская дружина была выведена за стены города, а все бездействовали.

«Чего собрали князья воинский люд?» — ломали головы владимирцы. Одни поговаривали, что поход на татар князья затеяли, другие — воевать булгар вознамерились, третьи — на Литву пойдут. Знающие возражали. «На какую Литву?! Припасу на неделю пути, вот и прикидывай, куда путь держать будут». Да и сами дружинники тоже толком ничего не ведали, а когда их о том спрашивали приходившие в лагерь для обмена или продажи горожане, только пожимали плечами.

Лишь князья да ближайшие воеводы знали истинную причину задержки: ждали приезда татарских и булгарских послов. Хан Хидыбек приказал учинить ряды[13] над ватажниками, пограбившими булгарский город, виновных же выдать головами. А чтобы все было без обмана, послал из Орды мурз да пять сотен конных воинов для их охраны и сопровождения ватажников на правеж[14].

Князья тоже томились ожиданием.

— Доколи стоять под стенами володимирскими? Прознают ушкуйники… и поминай как звали! Ищи их потом по Руси! — горячил кровь Константин ростовский.

Более спокойный и рассудительный князь нижегородский Андрей Константинович его успокаивал:

— Не уйдут. Чего им от хмельного меда да от сладких баб костромских уходить… Пока не пропьются, с места не стронутся. Ты-то вот сам, коли б не нужда, ушел из вотчины? Да от княгинюшки? От детишек?

— Я — нет! А они-то, поди, молодцы не женатые. Им что Кострома, что Володимир — все едино.

— А ведь ты прав, князь Константин, — подал голос сидевший доселе в глубокой задумчивости Дмитрий Константинович. — Простые-то ватажники уйдут — беда не велика, а как воеводы ушкуйников подадутся до родных мест?! Не будет повинных голов, свои подставлять придется. Так что надо бы в Кострому человека послать, чтобы упредил, коли что… Эй, — позвал князь Дмитрий стоявшего у входа в шатер молодого широкого в кости гридя, — найди Даниила Скобу. Пусть поспешит!

Вскоре воевода великого князя владимирского уже перетаптывался у входа. Внимание трех князей ему было лестно, но и напрягало изрядно.

— Мы порешили, Данило Петрович, доглядчика в Кострому направить. Молодого, резвого да умного. Есть опасения, что разбойные прознают про ряды да разбредутся. Есть ли таков на примете?

— Есть, государь, — тряхнул кудлатой бородой воевода, — и молод, и сноровист, и… — сделав многозначительную паузу, добавил, — и глазаст. Батюшка его — купец новгородский, и сам он, хотя и молод, а при торговом деле состоит. Мне сыновцем[15] приходится, — не без гордости заметил Даниил Петрович.

2

Ярослав входил в Кострому через Волжские ворота. На удивление, воротных сторожей он не увидел, а на вопрос: «Куда подевались воротные псы?» — проходивший мимо горожанин мимолетом бросил:

— С разбойными… и сами в разбой подались!

— А как же воевода Александр? Он-то куда глядел? — недоумевая, протянул Ярослав и тут же, правда уже другой костромич, пояснил:

— Сидит в тереме, заперся, глаз не кажет. Ватажники пригрозили, что на воротах повесят, коли веселиться мешать будет, вот он взаперти и сидит, — рассмеялся прохожий. — А ты откель такой любознательный выискался? — поинтересовался он в свою очередь.

— Новгородский я. По торговому делу.

— То-то говор приметный. Твоих земляков среди ватажников несчитано, поди, все… Вот к говору-то и привыкать начали.

— А где же их, земляков-то, искать?

— Так везде… Где хмельная брага льется, там и ищи. Тебе-то, чай, кого из знакомцев надобно? — спросил словоохотливый костромич, на что Ярослав доверительно спросил:

— Купца Анфима Никитича не встречал?

— Оно куда хватил: Анфима Никитича… Он у ватажников за воеводу. Правильный мужик, — похвалил прохожий. — Ты его на дворе купца Михаила Игнатича поспрошай. Да поспеши. Проходил я мимо, видел, во дворе купца людно, да и коней десяток топотят у коновязи.

— Спасибо тебе, добрый человек, — благодарно поклонился Ярослав.

Двор купца Михаила Игнатьевича Ярослав отыскал быстро. И правда, ворота были распахнуты настежь, а во дворе толпились десятка два мужиков.

Анфима Никитича Ярослав узнал не без труда: в Новгороде неприметный, здесь же он больше напоминал боярина — и одеждой, и осанкой, и поведением, и даже лицо стало строже, а взгляд оценивающе-властным. До Ярослава донесся его голос:

— Выводи коней! Со мной едет десяток Никифора. Остальные без надобности, — и, направившись в сторону ворот, нос к носу столкнулся с новгородцем.

— Никак Ярослав! Ну-у, дела… Ты чего здесь? — спросил он, не скрывая удивления.

— Здрав будь, Анфим Никитич, — поклонился молодец. — Меня батюшка послал… К тебе…

— О́но как. Но дело-то, чай, не спешное? Ты где стал на постой?

— На посаде. У батюшкиного знакомца, вернее родича, правда, дальнего…

— Поедешь со мной, — не терпящим возражения тоном произнес Анфим Никитич. — По пути поговорим. Эй, — обернулся он к следовавшим за ним ватажникам, — дать молодцу коня!

Выехав за городские ворота, десяток всадников направился берегом Волги.

— Так с чем тебя послал Тихон Семенович? — поравнявшись с Ярославом, негромко спросил Анфим Никитич.

— Батюшка прознал о походе на булгар… И что поход тот принес ватажникам прибыль немалую…

— Прибыль у купцов, у нас же добыча, — поправил Анфим Никитич.

— В общем, батюшка хочет получить хотя бы половину долга. Ведь за сотню, что батюшка оснащал, ты поручился.

— А почто твой отец заторопился? Уговор был расчет по осени произвести…

— Все так, Анфим Никитич. Только батюшка тревожится, каб ватажники не спустили все до нитки…

— Хитер Тихон, — усмехнулся в бороду воевода ушкуйников. — Добре! Получишь все сполна! — И, помолчав, спросил: — А не боишься с серебром возвращаться? Путь-то не близок…

— А кого мне бояться? Я-то с деньгами не поеду. Тут вскорости через Кострому обоз с солью пройдет, с обозниками и переправлю денежки. Сам же здесь останусь. Батюшка велел.

— Батюшка велел… — передразнил Анфим Никитич Ярослава, — а сам чего же? Вон каков вымахал молодец, и дело тебе надобно молодецкое. Иди в ватагу. Себя покажешь, земли иные посмотришь и серебра-то поболе в мошну положишь, чем от торговлишки.

— Я, Анфим Никитич, благодарен тебе за заботу, токмо подумать надобно.

— Ну, думай, думай…

— А далече ли путь держим? — поинтересовался Ярослав.

— Почитай, уже приехали. За тем поворотом, — повел рукой воевода. — Лес тут хорош: сосны высокие, ровные да и лиственница встречается. Вот мы ушкуи на Изломе и строим. Народишку прибывает, для него лодии надобны, — пояснил Анфим Никитич.

Вскоре лес расступился, и взору Ярослава открылся вид на волжский простор, песчаный откос, на котором лежало набоку несколько десятков больших лодок. Некоторые из них были подняты на бревна и закреплены упорами, вокруг них копошился народ, дымили костры, пахло смолой.

— Работает народец, а присмотр все едино надобен. Ушкуи смолят… Дело это непростое и важное. Чай, поход-то не последний. А для нас ушкуи, что лошадь для степняка, без нее никак, и нам без лодий нет хода, — рассмеялся воевода.

— А строят-то где, не видать, — закрутил головой Ярослав.

— Сразу не увидишь. Это чуть дальше, за лесом, за косой, где Излома в Волгу втекает. Здесь поглядим, как дело движется, и на Излому поедем. Еще увидишь умельцев наших, подивуешься. Топорами машут так, что глаз не отвести…

Всадники осторожно спустились с высокого берега на откос. Встречающиеся мужики скидывали шапки и кланялись поясно.

— Здрав будь, Анфим Никитич!

— И вам здоровья, — откликался на приветствие воевода.

Ярослав отметил, что поклоны мужики отвешивали не по принуждению, как не раз он наблюдал в Новгороде, когда мужику встреч двигался боярин, а с уважением. «Знать, в чести воевода у ватажников! А в Новгороде глянулся просто: купец как купец, коих немало было в окружении отца». Идя рядом с воеводой, Ярослав не без интереса отмечал, как со знанием дела Анфим Никитич разговаривал с мастеровыми, как любовно поглаживал борта ушкуев, мимо которых проходил. Когда же все работные собрались вокруг приехавших ватажников, Анфим Никитич, приложив руку к груди, произнес:

— Много сделано, добротно, за то вам, мастера, низкий поклон. Одно прошу: поспешите. Ушкуи нам вскоре занадобятся. Вы уж порадейте. Вижу, работы много. Так вы среди местных умельцев поищите. Посулите денег. Сколь запросят — столь отдам! — твердо закончил свою речь воевода.

Когда вновь сели на лошадей, Ярослав не утерпел с вопросом:

— А что, Анфим Никитич, поход вскорости намечается?

— Будет поход. Да ты никак решил с нами податься?

— Не решил еще, но уже охота одолевает.

— Ну-ну, — ухмыльнулся в бороду воевода. — То-то еще будет, когда ты молодцов наших в доспехе да с оружием увидишь. Это тебе не княжеские дружинники, одно слово — ушкуйники.

Еще издали Ярослав услышал перестук топоров, а вскоре увидел верфь ушкуйников. На пологом берегу Изломы, некогда поросшем травой, а ныне вытоптанном до пыли, среди ошкуренных и неошкуренных стволов деревьев, чадящих и пылающих костров, ощетинившихся, словно ребрами, начатых и уже белеющих бортами готовых ушкуев, работало до двух сотен человек. Заметив, как азартно горят глаза у Ярослава, Анфим Никитич поинтересовался:

— Доселе видел, как лодии строят?

— Не довелось, — тряхнул кудрями молодец.

— Дело то непростое, попервой не познаешь. Ну да ладно, смотри, — повел рукой воевода, — видишь, на бревнах, что на земле, брус лежит? То киль будущего ушкуя. Поверх него наложена широкая доска — это основа для поясов обшивки. Она крепится с килем деревянными нагелями, концы которых расклиниваются. Вот те бруски, что стоят вертикально с небольшим уклоном наружу, — штевни. Они соединяются с килем клинцами. Их вырубают из цельного ствола с углом толстой ветви. Потом ставят толстые ветви с прогибом, с наружной стороны их чуть стесывают, чтобы к ним плотнее прилегала обшивка. А там уж и борта обшивают сосновыми или из лиственницы досками. Вон тот ушкуй, что слева, почти готов, только доски поперек закрепить, то для гребцов, и мачту поставить. И все — спускай на воду. Рассказал-то я просто, да только не каждому дело это по уму и по руке. Ты, Ярослав, вот что: оглядись тут, а у меня дела, — и воевода, подозвав кого-то из мастеровых, удалился в сторону уже готовых ушкуев.

Мимо Ярослава, с трудом переставляя ноги, невысокий кряжистый мужик тащил на плече короткий, но объемистый ствол дерева. То ли груз был велик, то ли мужик слабосилен, но сопел он натужно с придыхом.

— Пособил бы, — не поднимая головы, прохрипел работный.

Ярослав, метнувшись к страдальцу, подсел под бревно и подставил плечо. А так как ростом он был намного выше работного, то бревно поднялось над плечом мастерового.

— Куда нести?

— Пошли, милок, тут недалече, — глухо ухнул мужик и устало вытер пот со лба тряпицей, что свисала с пояса. — Рядышком тут. Вот славно-то, вот Господь послал помощника, — запричитал он. Мужик едва поспевал за широко шагавшим новгородцем. — Пришли. Клади здесь, — показал он на лежащие под навесом такие же короткие, но уже ошкуренные бревна, и когда Ярослав освободился от груза, работный любовно похлопал ладонью по стволу: — Живое, теплое… Хорошее из него чудо-юдо выйдет.

— Что за чудо-юдо? — удивился Ярослав.

— Это такие головы звериные, что на носу лодий ставят. Неужто не видел?

— Аа-а, вон оно что… Приходилось. Я же из Новгорода. Чего там только не видел… И заморские суда, и наших мореходов…

— А ушкуи морские видел? — поинтересовался мужик.

— Не приходилось, врать не буду.

— А я не токмо видел, но и сам помогал строить. Мальцом тогда еще был, отцу помощником, а он у меня мастер знатный. Про поход дружины Луки Варфоломеевича супротив шведа слыхал?

— Слышал. Так то было лет сорок тому…

— Я и говорю, мальцом тогда еще был. Ушкуи для дружины делали знатные: борта высокие, мачты крепкие, палубы, руль навесной… Ушкуи-то те в Бело море хаживали и еще далее в самый что ни на есть Ледовитый океан. Шведов побили, добра взяли немало. Через три года опять походом пошли, еще дальше, аж до самих норвегов, и то ж побили. Я уже постарше тогда был — помню, как мужиков Господин Великий Новгород встречал… Э-эх, было время, — с грустью произнес мужик. — Мне бы годков эдак двадцать скинуть…

— Так ты вроде и ноне с ушкуйниками.

— Нет. Это мы с Новгорода пришли землякам пособить в постройке ушкуев. Завершим дело, и домой… А страсть как хочется жизни вольной хлебнуть, душу потешить… Не все татарве над нами измываться…

— Неужто на татар ватажники пойдут? — удивился Ярослав. — Не убоятся? Татар-то тьма. Вон сколь земель под ними.

— Не убоятся, — уверенно произнес мужик. — В Булгарии татар бивали и далее спуску не дадут. Крепки духом молодцы, в отцов и дедов пошли, — не без гордости заметил мужик. — А ты, чай, не с нашим братом, не с ватажниками? Видел я, что ты с Анфимом Никитичем приехал…

— Все так. Я только ноне в Костроме объявился. Дело у меня…

— Дело, значит… Ну-ну, — не скрывая разочарования, поднялся с бревна мастеровой. — Заболтался я с тобой. Ты иди, земляк. У меня тоже дело…

— Тебя как зовут-то? — уже уходя, спросил Ярослав.

— Игнатом кличут. Будешь в Новгороде, на Ильине улице спроси кого, меня там все знают, избу покажут. Гостем будешь… — и, вытянув из бревна топор, направился к группе мужиков, ошкуривавших сосновые стволы.

В Кострому вернулись поздно вечером. Анфим Никитич Ярослава не отпустил, а пригласил к себе отведать хлеб-соль. За столом купца Михаила Игнатьевича собралось народу немало: кроме воевод тянули хмельной мед из чаш сотники и даже кое-кто из простых воинов.

Когда еде и питью было отдано должное, со своего места поднялся боярин Александр Абакунович. Ростом высок, телом дороден, голосом зычен. Его русые густые волосы стянуты узкой кожаной петлей, на шее тяжелая золотая цепь, пальцы в перстнях, отсвечивающих камениями. Несмотря на жару в трапезной, одет он был в парчовый кафтан, подбитый мехом. Взгляд цепкий, властный… Боярин Ярославу не глянулся. И хотя Александр Абакунович был новгородцем, в Новгороде Ярослав его ни разу не встречал.

— Братья мои, — загремел боярин голосом, заставив всех замолчать. — Ведомо мне, что хан Золотой Орды осерчал на нас за поход на Жукотин, повелел князьям головами выдать…

За столом мужики зароптали, возмущаясь услышанным.

— Да только не пойдет русич на русича, а вот мы на татар пойдем! Князья головы свои склонили под татарские сабли, а мы сами татар склоним, до самой земли, и в землю, даст бог, вгоним! Так, мужики?

— Так! Правду говоришь! Любо нам!

Ярославу стало страшно. Во Владимире от своего дядьки-воеводы он слышал другое: что не время еще подниматься на татар, силен ворог, и, кроме крови, пролитой напрасно, это ни к чему не приведет. А тут…

— Через две седмицы лодии, что ноне в работе, будут готовы, — продолжал Александр Абакунович. — Довольно молодцам бражничать, пора и делом заняться. Знамо мне, что вниз по Волге город богатый стоит — Бельджиман, а там еще один город — Укек прозывается, тож недалече. Так что на наш век городов татарских хватит. Не так, мужики?

— Веди! Пустим кровя татарве! — послышались одобрительные выкрики, народ зашумел, потянулся к ендовам с медом. — Тебе верим, боярин, веди на татар!

«Две седмицы. Всего две. Как же донести весть до Данилы Петровича? Самому нельзя, хватится Анфимий Никитич. Через обозников? Так те с солью еле ползут… Что же делать?»

— Ты чего такой смурной? — прервал размышления Ярослава воевода. — Радоваться надо — поход вскорости. Или ты все еще не надумал с нами идти?

— Надумал. Токмо воин из меня никудышний. Силы много, а умения ратного никакого, — развел руками Ярослав.

— Ничего. Обучу. И кольчугу тебе подберу, и меч дам по руке. Воином-то быть куда как славно, а то… по торговым делам… Ты торговлю отцу оставь, ему сподручнее. Ноне ешь, пей, а завтра начну из тебя воина делать, — и воевода от души приложился ладонью по широкой спине молодца.

3

Слишком вольготно жилось ушкуйникам в Костроме. Не чаяли они на родной земле познать беду, а она пришла нежданно-незванно. Нашлись среди костромичей люди, верные великому князю владимирскому, открыли городские ворота и впустили дружины княжеские. Дружинники вязали ватажников во множестве и на воеводский двор стаскивали. Немногих из ушкуйников миновала уготованная им князьями участь. Среди схваченных в доме купца Михаила Игнатьевича оказался и Ярослав.

— А боярин-то, Александр Абакунович, ушел. С ним улизнуло мужиков с сотню, а то и поболе, — тихо переговаривались ватажники. — Да и с Изломы сотни три ушло. Чай, в беде-то нас не оставят.

С рассветом ушкуйники разглядели, что повязанных не так уж много — сотен пять-шесть, а значит, из города большая часть ватажников ушла. Досадно только, что многие бежали без доспехов и оружия, которое держали сотники в определенных местах под охраной: опасались, как бы ватажники, охмелев, не порубили бы друг друга. Теперь это опасение вышло для ватажников боком. Их повязали почти без сопротивления.

День прошел в тягостном, тревожном ожидании. Поговаривали, что вместе с князьями в город вошло несколько сотен татар и отряд булгарских улан. К плененным сердобольных костромских баб, принесших в кошелках еду, не допустили. Только после полудня на площади появились князья. Оглядев плененных ватажников, великий князь владимирский Дмитрий Константинович распорядился:

— Мужиков развязать, дать воды. Воевод и иных начальных людей найти и привести на правеж.

Дабы избежать ненужных волнений среди ватажников, воевода Анфимий Никитич вышел сам, за ним последовали сотники. Их окружили княжеские дружинники и повели в сторону ближайшей к воеводскому терему башне, подле которой располагалась пытошная изба.

На следующий день состоялся суд. Перед воеводским теремом за ночь соорудили помост, на котором под знаменами поставили три кресла. В центре сел великий князь владимирский Дмитрий Константинович, справа от него расположился его старший брат князь нижегородский Андрей, слева — князь ростовский Константин. Поодаль за столом разместились тиун княжеский и писцы. Слева в окружении воинов стояли послы татарские и булгарский князь Ази Билуг — посланец хана Булат-Тимура. Он-то и был главным обвинителем ушкуйников. Суд вершился споро: Анфимия Никитича и еще сорока двух начальных людей, заковав в железа, передали послу хана Хидыбека для суда и расправы. Остальных же ватажников, приведя к кресту, пустили вольно. Те не замедлили оставить город. С ними ушел и Ярослав.

Глава 3

Долг платежом красен

1

На луговине, что сползала к реке Изломе, собрались уцелевшие после рядов ушкуйники, и хотя пострадали от княжеского суда немногие, на Излому пришло не более четырех сотен. Кто-то из ватажников ушел в Новгород, а кто-то по лесам прячется, спасаясь от княжеского гнева.

На притащенный из окружавшего луговину леса обрубок дерева взобрался боярин Александр Абакунович. Все-таки ночь захвата княжескими дружинниками ушкуйников не обошлась без крови: рука боярина была на перевязи, да и голова стоявшего рядом с ним воеводы Дмитрия Сапы была охвачена набрякшей от крови тряпицей.

— Что ж, братья мои, наказал нас Господь за гордыню, чрезмерное питье и житье разгульное… Проворонили дружины княжеские, — разнесся над понуро стоявшими ушкуйниками зычный голос Александра Абакуновича. — Думали, что на родной земле вольно жить будем и сам великий князь володимирский нам не указ. Ан, нет! Ткнул нас Димитрий Константинович рылом в землю, и поделом! Впредь остерегаться надобно и своих, и нехристей-бусурман. Жаль вот токмо братьев, что головами выданы татарве. А посему — не защита нам князья! Верно ли я говорю? — обратился боярин к притихшей толпе.

— Верно! Все так! — разноголосо отозвались ушкуйники.

— А не помститься ли нам за обиды, князьями причиненные, за наших братьев, татарам отданным на расправу?!

— Пустим кровя дружинникам! — уже дружнее подхватили ватажники. — Покажем князьям, чья воля!

— Одно плохо, — продолжил Александр Абакунович, — много оружия и зброи осталось в Костроме. А с голыми руками нам дружины княжеской не одолеть. Надобно в Новгород возвертаться, народишку понадежней набрать, оружия прикупить… а там можно и на Волгу! Благо дело ушкуи все целы, на воду спущены, нас дожидаются. Все ли со мной согласны? — обозрел толпу ватажников боярин.

— Веди, Александр Абакунович!

— Ты нам воевода — тебе и решать!

Боярин смахнул с головы шапку, перекрестился и крикнул в гомонящую толпу ушкуйников:

— Так тому и быть! С Богом, братья!

Ярослав был среди ватажников. Он внимал речи боярина и был с ним согласен: подло поступили князья, ночью напали, повязали безоружных… А суд и подавно… вспомнить стыдно: не суд, а судилище, во всем потакали суздальские князья булгарскому князю Ази Билугу. Но Ярослав понимал и другое: с ушкуйниками ему не по пути. Торговое дело в Новгороде крепко налажено. Отец в летах, уйдет в мир иной, ему все достанется. Тут уж не до походов за зипунами, о своем деле думать надобно. И потому, когда ватажники устремились к излучине Изломы, где сиротливо стояли ушкуи, Ярослав приотстал, а представился момент — юркнул в кусты.

2

Княжеские дружины Костромы еще не покинули, и потому на улицах было людно и шумно. Ярослав с большим трудом отыскал княжеского воеводу Данилу Петровича Скобу, который по-хозяйски распоряжался погрузкой на подводы собранного по дворам оружия ушкуйников. Увидев племянника, воевода призывно махнул рукой и, когда тот приблизился, с облегчением выдохнул:

— Слава тебе, Господи! В здравии. Ты где же, племяш, пропадал? Я тебя в городе обыскался. Грешным делом подумал, не загинул ли…

— Жив-здоров. Прости, что раньше не сказался. Был среди ватажников… — оправдываясь, виновато произнес Ярослав. — Ты же наказал мне втае быть: ниже травы, тише воды…

— И то верно. Все верно сделал. Ты мне вот что скажи: со мной пойдешь или здесь дела есть?

— Коли позволишь, с тобой пойду. Токмо вести нехорошие довести хочу про ватажников, — снизил голос до шепота Ярослав. — То князей касаемо.

— Пойдем. С великим князем сведу. Токмо ты уж, племяш, не оплошай, поведай все как есть.

Великий князь Дмитрий Константинович перед уходом из Костромы в очередной раз строго наказывал костромскому воеводе Александру Щеличеву. Тот стоял перед ним склонив голову, тяжело и шумно дышал, раз за разом торопливо смахивая пот со лба.

— Большую часть оружия и сброи ватажников оставлю тебе. Ты же употреби его с умом: помимо дружинников, что под твоим началом, ополчи еще сотен пять мужиков, одень их, корми справно, делу ратному обучи.

— Все сполню, как велишь, государь, — затряс кудлатой бородой воевода Щеличев.

— И вот еще что: ворота, что на Волгу выходят, хлипковаты. Укрепи. Буду в городе, спрошу. Да ты, воевода, по-хозяйски осмотри крепость — вал поднови, стены, заборала-то[16] вона дырами светятся…

Александр Щеличев только пыхтел да кивал согласно головой. И как не кивать: грозен великий князь, спросит строго, коли что.

— А людишек, что помогали дружинникам моим вязать разбойных, ты одари: кому зерна отсыпь, кому медяков… Да не скупись! — погрозил перстом великий князь. — В другоряд мужики те помощниками тебе верными будут.

В дверь горницы заглянул боярин Никита. Кашлянув в кулак, он пробасил:

— Прости, государь, воевода Данило на́ слово просится. Впущать или пождет?

— Зови. — И, обернувшись к Александру Щеличеву, приказал: — Иди да помни, что я тебе наказал. И зла на меня не держи.

Щеличев поклонился поясно и устремился к двери, но на пороге горницы воеводы сошлись. Оба дородны, широкоплечи, уперты, уступать друг другу не хотят, и если бы не боярин Никита, так бы и стояли набычась. Двинув плечом Данилу Петровича и отпихнув внушительного размера чревом Александра Щеличева, боярин протиснулся в дверь горницы.

— Государь, дружина на молебен стала, владыка тебя дожидается.

— Буду, пущай ждет. Эй, Данила Петрович, заходи. Или дело неспешное?

Воевода поклонился поясно.

— Не один я, великий князь. Племяш со мной. Дозволишь ли?

Дмитрий Константинович кивнул.

Впервые Ярослав видел князя так близко. Русоволос, сероглаз, лоб высокий, открытый, нос тонкий, прямой, усы и борода с проседью, хотя и лет-то всего великому князю владимирскому неполных тридцать шесть. Оглядев молодца, князь строго сдвинул брови.

— Говори.

Поклонившись, Ярослав торопливо поведал:

— Был я по велению твоему, государь, у ватажников. Задумали они помститься за то, что учинил ты в Костроме. Пошли в Новград Великий сил набраться, а по весне опять придут на Волгу.

— Да, нужно было всех ватажников в железа взять, тогда бы и мститься некому было, — перебив речь Ярослава, зло бросил князь. — Кто у них за атамана?

— Боярин Александр Абакунович.

Помолчав, князь распорядился:

— Ты, молодец, пожди за дверью, а я тут с воеводой поговорю малость, — махнул рукой Дмитрий Константинович, и когда Ярослав вышел, продолжил: — Боярина до Новугорода не допускать. Неча ему народ баламутить. Ушкуйникам Твери не миновать. Там ты их встретишь. Как мне послухи донесли, разбойные без оружия и сброи… Так что бери три конных сотни и поспешай. Ушкуйников не жалей! Кровь на мне!

Оставшись один, Дмитрий Константинович перекрестился на образа, висевшие в красном углу горницы, и чуть слышно произнес:

— Верно ли поступаю, Господи? Прости мои заблуждения, коли что не так. Не со злого умысла творю сие, а не могу поступить иначе.

В горницу уже в который раз заглянул боярин Никита.

— Ты уж прости, государь… владыка торопит.

— Иду, — решительно поднялся со скамьи Дмитрий Константинович. — Владыко пождет, а вот дружину томить не след!

3

Как ни спешил воевода Данило, а остался ни с чем. Видно, и у ушкуйников свои глаза и уши в Костроме имелись, а может, и среди княжеских дружинников. Не повел свои ушкуи боярин Абакунович мимо Твери. Он ушел на Белоозеро, а там знакомцы лесными тропами провели повольников в Новгород.

Родной город встретил ватажников неласково. Уходили молодцы одеты, обуты, оружны, полные надежд на обогащение, а вернулись из похода без оружия и богатства, что добыли в Волжской Булгарии. Одно сдерживало гнев бояр и купцов, что ссудили серебром ватагу повольников, расчет должен быть произведен с благодетелями по истечении года, а ноне и полгода не прошло. С приходом ватажников немало слез пролилось в семьях новгородцев, не дождавшихся из похода кто мужа, кто сына. Безрадостными были встречи и вернувшихся в здравии — возвратились-то с пустыми руками!

Александр же Абакунович предстал для ответа перед Советом господ. Епископ Анисим — глава Совета — был строг, долго хмурился, надсадно пыхтел, теребя лежащую на внушительном чреве панагию.

— Без благословения моего и без одобрения Совета пошли вы на булгар и потому вернулись битыми! — наконец, с раздражением выдавил он из себя.

— Не булгарами, владыка, дружинниками великого князя… Нечестно, обманом в полон взяли повольников, — возразил епископу Александр.

— Не дерзи! Лучшие мужи Господина Великого Новгорода пред тобой, — возвысил голос епископ Анисим. — Ты с ватажниками душу потешил, силу молодецкую выказал, а городу за дела ваши урон: великий князь владимирский за всю Русь перед Ордой ответ держит…

— Знамо мне о том, владыка. Ведомо и то, что за стол великокняжеский князья суздальские готовы Русь в жертву принести!

— Не тебе судить князей! — гневно выкрикнул один из членов Совета.

Другой — боярин Селивестр, ведавший сбором пушной дани в городскую казну и потому неимоверно богатый, прогудел словно сполошный колокол:

— Ты, Александр Михалыч, гонор-то свой уйми! Не дело говорить так с Советом. Ты-то, чай, не посадская голыдьба, нашего корню, боярского. И мы, будучи молодыми, хаживали на ушкуях… Да токмо не по своим землям… Своих не зорили!

— И мы також крови руссичей не пролили, каб ни князья…

— Тот-то и оно, — возвысил голос епископ. — Сколь с Новугорода великие князья взяли за последние десять лет? А вы своими делами не токмо своих князей под стены градские привести можете, но и у татар ноне причина есть в русские земли наведаться, кровушкой земельку напитать, баб да детишек обездолить. Вы об этом подумали?

Уронил голову на грудь боярин Александр, опустил очи долу. Такие мысли в голову ранее не приходили.

Тишина нависла во владычной палате, где проходило заседание Совета. Хмурили брови бояре: знали, что коли тяжелая година выпадет, им придется изрядно растрясти мошной. Даже те бояре, что ссужали ушкуйников деньгами, по-новому взглянули на рискованное предприятие, так неудачно закончившееся, подсчитывали потери.

— Ты вот что, Александр Михалыч, подумай над тем, что услышал здесь, — нарушил тягостное молчание владыка. — Вина твоя велика. Но Господь всемилостив… Иди. Мы же подумаем, что делать Господину Великому Новгороду, коли великий князь владимирский спрос учинит.

А поздно вечером во двор Александра Абакуновича пожаловал боярин Аникей, который доверительно сообщил, что коли великий князь обиду выкажет, Совет от повольников открестится. Что же касается долга ватажников перед купцами и боярами, то он за ними. И, коли ушкуйники в новый поход наладятся, то деньжата найдутся, была бы отдача. А ведать про то Совет не ведает и ведать не хочет.

4

На Белоозере собрались до полутора тысяч ватажников. Боярин Абакунович нашел тех, кто ссудил серебром, а покупка оружия и зброи — дело времени — купцов, готовых поставить все необходимое войску, было более чем достаточно.

Как только сошел на реках лед, семьдесят ушкуев, гоня носами пенные буруны, заскользили по волжской воде. Шли не таясь, сознавая свою силу и правду.

Кострома готовилась к встрече незваных гостей. Воевода Александр Щеличев, помня наказы великого князя владимирского, спешно укреплял крепостные стены, чистил осевший от талой воды ров, поднимал земляной вал. Но время текло словно сухой песок в растопыренных пальцах — быстро и неумолимо. Когда же ушкуи показались ввиду города, воевода смог выставить на стены и башни только четыре сотни дружинников. Поглазеть на ватажников вышли на стены и горожане, но как только в сторону города полетели первые стрелы, их словно ветром сдуло.

К городским воротам неспешно подошел дородный ушкуйник в отсвечивающей синевой кольчуге, шишаке[17] и с длинным свейским[18] мечом в руках.

— Эй, кострома неразумная, отворяй ворота! — зычно выкрикнул он, указывая острием меча на запертые створки. — Нам ждать недосуг. Откроете ворота сами — никого не тронем, заберем свое и уйдем. Будете противиться — никого не пощадим!

В ответ послышались гневные крики, полетели стрелы. Но, ударяясь в пластины кольчуги, отскакивали, не причиняя вреда: то ли зброя была хороша, то ли стрелки неважные.

Ушкуйник, а это был сотник Ермила Стопуд, выразительно провел ладонью по горлу, показывая, что их ждет в ближайшем будущем, и все так же неспешно направился к еще высаживающимся с ушкуев ватажникам.

Защитники города с робостью и страхом, но не без интереса, взирали с высоты стен на тех, с кем еще недавно бражничали и водили дружбу. «Эх! Если бы не князья!» — не раз пожалели о содеянном костромичи. Между тем ватажники без суеты и шума построились в сотни и широкой колышущейся лентой от реки двинулись к городу. Не доходя до стен на полет стрелы, из своих рядов они выкатили стоящие на невысоких колесах какие-то диковинные деревянные, обитые железом, штуковины.

— Что за каракатицы? — недоумевали на стенах. — Ложка на веревках…

Но воевода Щеличев уже видел подобное у татар и потому с нескрываемой дрожью в голосе выкрикнул:

— Воды! Воду несите! Много воды!

Ничего не понимающие дружинники лишь недоуменно таращили глаза на своего воинского начальника, не двигаясь с места.

— То катапульты! Сейчас огнем швыряться начнут!

И правда, через несколько мгновений щелкнули странные деревяшки на колесах, освобождаясь от груза, и в сторону крепостных ворот полетело два глиняных горшка. Ударившись об обитые железными полосами деревянные створки, горшки разлетелись, а по дубовым плахам поползла тягучая темная масса. И все… Ничего не произошло. Стоявшие ближе к воротам на стенах защитники города начали хохотать, бранясь и выкрикивая:

— Вы что, совсем глузду[19] лишились?! Горшками стен не пробить!

Но ушкуйники, что были при катапультах, не обращая внимания на оскорбления, оттянули вниз рычаги в виде ложек, и, положив в углубления еще по горшку, запустили глиняные ядра в сторону ворот и стен. Сделав еще несколько выстрелов, они укатили странные орудия за строй ватажников.

И опять ничего не произошло: на стенах все так же гоготали защитники, воевода все так же торопил дружинников с доставкой воды к воротам, а ушкуйники стояли под стенами, ничего не предпринимая.

И еще раз перед воротами появился Ермила Стопуд. Пересиливая гомон на стенах, он выкрикнул:

— Откройте ворота! Вот те крест не тронем! — размашисто перекрестился сотник. — Мы не хотим крови! Мы не домогаемся животов ваших!

Но только угрозы и оскорбления неслись ему в ответ.

— Видит Бог, вы сами выбрали судьбу, — больше для себя, нежели чем для костромичей, произнес Ермила и, обернувшись к ушкуйникам, махнул рукой. И тут же к воротам и стенам города, гудя оперением, понеслись несколько сотен стрел, наконечники которых были обмотаны пеньковой нитью, пропитанной горючим маслом. Они несли огненные языки. И как только горящие стрелы достигли облитых горючей жидкостью ворот и части городских стен, те занялись пламенем, с каждым мгновением разрастаясь, охватывая всепожирающим огнем заборала и переходные мостки. Только тогда до дружинников дошло, зачем воевода требовал воду, и вода появилась, но слишком поздно. Огонь перекатывался с одного бревна на другое, расползаясь вдоль стен, а вскоре занялись и дворы внутри крепости.

Недолго продержались крепостные ворота: догорающие плахи рассыпались тысячами искр и упали под ударами найденного здесь же, на пристани, толстого дубового бревна, которое нападающие использовали в качестве тарана.

Ушкуйники ворвались в город.

Первым ватажники разграбили и сожгли воеводский терем. Самого Александра Плещеева они не нашли, хотя и горели большим желанием повесить воеводу на городских воротах, как грозились ранее. Грабили купцов. Досталось и Михаилу Игнатьевичу, хотя у него на постое стоял сам ушкуйный воевода Анфим Никитич в первый приход повольников в Кострому. Но кто помнил об этом в горящем, вопящем от страха и боли, окропленном кровью городе. Ведь ушкуйники рубили всех, кто оказывал хоть малейшее сопротивление.

Натешившись вволю и нагрузив ушкуи награбленным добром, ватажники оставили горящий город.

Не минула горестная судьба, уготованная ватажниками, и Нижнего Новгорода. Город был разграблен и частично сожжен. Об одном сожалели ушкуйники: князя Андрея не оказалось в городе. Накануне он уехал в Суздаль — родовое гнездо Константиновичей.

Глядя на вознесшийся на волжских кручах город, боярин Абакунович, уже стоя на корме ушкуя, не без сожаления произнес:

— Знать, не судьба встретиться с князем Андреем. Ничего, чай, не последний раз в этих местах. Еще помстимся сполна!

Глава 4

Братья

1

В горенке терема жарко натоплено. На широкой лавке, застеленной медвежьей шкурой, развалясь, расположился великий князь владимирский Дмитрий Константинович. Сытая и обильная трапеза разморила его, глаза слипались, а голова безвольно, раз за разом падала на грудь.

— Ты бы пошел в опочивальню да отдохнул. Чего себя изводить, — участливо предложила княгиня Анна, видя, как муж борется со сном. — А то и здесь, на лавке, приклони голову.

— Нет, голуба, — встрепенулся князь. — Погожу. С ближней заставы донесли, что брат Андрей поспешает, так что пожду. Должен быть вскорости.

— Чего это он? Не случилось ли чего? — забеспокоилась княгиня, откладывая в сторону рубаху, что вышивала узор по вороту красными нитками. — Из Новугорода Низового путь не близок…

— То-то и оно. Да по зимнику… В такую-то непогодь, — кивнул князь на заиндевевшее слюдяное оконце. — Кой день поземка крутит…

Дмитрий Константинович поднялся с лавки, потянулся до хруста и подошел к окну.

— Ветер-то как завывает… Надо бы наказать истопить баньку. Андрею с дороги косточки погреть самое дело. Промерз ведь поди, — произнес князь и направился было к выходу, но княгиня Анна его остановила.

— Уже истоплена. Я еще с утра распорядилась, — довольная собой, пояснила княгиня. — А ну как ты захочешь себя парком потешить. На семи травах парок-то, как ты любишь.

Князь улыбнулся и, присев на лавку, на которой расположилась с шитьем жена, полуобнял ее.

— Сколь живу, а все удивляюсь: за какие такие дела дал мне Господь такую жену?

Анна засияла улыбкой в ответ и прижалась спиной к горячей груди мужа.

— Оно как взопрел! Сними кафтан, не то по́том изойдешь. Тогда уже не токмо братцу твоему банька занадобится, но и тебе.

— Погоди, — остановил напевную речь Анны князь Дмитрий, прислушиваясь. — Никак конский топот?

— Почудилось. За ветром разве услышишь…

— Точно на дворе гомонят.

Князь резко поднялся и устремился к двери.

— Накинь шубейку! — донеслось вслед. — Вот неугомонный! Просквозит ветром, потом поясницей мучиться будет, — больше для себя, нежели для выскочившего за дверь мужа, раздосадованно воскликнула княгиня и тоже поднялась с лавки. — Надобно дорогого гостя идти встречать. — Настена! — позвала она прислуживающую ей девку, и когда та застыла на пороге горенки, приказала: — Принеси шубу, что князь Андрей надысь подарил, и скажи нянькам, чтобы княжон нарядили и привели в трапезную. Поди, князь Андрей не без подарков…

Распаренные, разморенные братья сидели на лавке в предбаннике и неспешно потягивали квас. Видя, что Андрей заметно сдал с последней их встречи, Дмитрий участливо спросил:

— Поздоров ли? Иль княгиня Анастасия плохо кормит?

— Здоров. И ем за двоих, токмо думы гнетут. С тем и приехал.

— Зачем сам-то в такую даль тащился?

— Не доверил бумаге мысли свои и тревоги, — медленно проговорил старший брат. — Мне доглядчики из Орды вести принесли, да вести тревожные. Орда раскололась…

— Как это? — невольно вырвалось у Дмитрия.

— На части. Как ледяная глыба на мелкие кусочки. Замятня в Орде. Хана Невруза, что дал тебе ярлык на великое княжество владимирское, убил его родной сын Темир-Ходжа.

— Так он теперь правит Ордой?

— Нет. Я же сказал, что развалилась Орда на мелкие частички: ноне Булгарией правит Булат-Тимур, мордвой — князь Сигизбей, в Хаджи-Тарханы сел Хаджи-Черкес, в Заяицком юрте — хан Алибек, в Сарай-Берке сел хан Мюрид, а на Дону — Абдаллах, на самом же деле там правит его темник Мамай.

— И что с того? Нам-то какое дело до ордынских дел? Выход все едино платить надо.

— То-то и оно, а кому платить? Абдаллаху, Мамаю или Булат-Тимуру? Все захотят кусок побольше да пожирнее отхватить, — все больше раздражаясь, выкрикнул Андрей.

— А никому! Мы по осени выход в Орду везли, и в эту осень повезем. К тому времени, глядишь, и ханы со столом определятся, — рассудил князь Дмитрий.

— Ты, брат, не на Орду смотри, — снизил голос до шепота князь Андрей. — Ты на Москву посматривай, на Тверь, на Ростов… На князей своих молодших. Они-то не преминут замятней воспользоваться… Спят и видят себя на великокняжеском столе!

Помолчали. Князь Дмитрий понимал шаткость своего положения — сильна была Орда и, подними он голову, отсекли бы тут же. А ноне Орда уже не та. Ей, поди, не до Руси.

— Что решил, Димитрий? — прервал молчание князь Андрей.

— Утро вечера мудреней. Пождем, — отозвался младший брат, вставая с лавки. — Ну что, погрелись, пора и честь воздать хмельному. Аннушка, поди, заждалась, да и Марию с Евдокией дядья ждут не дождутся обнять.

— Сейчас пойдем одеваться. Только ты вот о чем подумай: может, стоит упредить князей, да по весне самим на Москву, Ростов… Спеси-то поубавить с молодших…

— Я подумаю, брат. Может, и дело ты говоришь, да супротив своих идти грешно, крови прольется немало…

— А коли на тебя пойдут? Думаешь, меньшей кровью обойдется? — сдвинул брови князь Андрей. — Уговаривать не буду. Думай и решай!

2

Как в воду глядел князь Андрей. По весне московские бояре отправили посольство к хану Мюриду в Сарай-Берке за ярлыком. Подарков вручено было столько, что хан дал не только ярлык на владимирский стол, но и войско, чтобы не было сложностей у Дмитрия московского стать великим князем.

Ближе к Троице, посадив на коней троих малолетних князей — Дмитрия Ивановича, Ивана Ивановича и Владимира Андреевича, московские бояре с дружиной и ханским войском направились к Владимиру.

У Дмитрия Константиновича не было сил противостоять объединенному войску, и он ушел в Суздаль. Покинули столицу Владимиро-Суздальского княжества и бывшие с ним бояре. Русско-татарское войско без сопротивления овладело Владимиром. Дмитрий московский сел на великокняжеский стол. Через месяц он вернулся с братьями в Москву, оставив вместо себя наместника.

Не прошло и полугода, как в Суздале появился посол от хана Абдаллаха с ярлыком на великое княжество Владимирское. Хан был очень недоволен князем Дмитрием Ивановичем, что тот принял ярлык от его противника. Ярлык Абдаллаха правильный и дает законное право на сбор выхода. Но ярлык следует купить. Московские бояре ни мгновения не сомневались и тут же выложили кучу серебра за «правильный» ярлык.

Узнав о покупке ярлыка своего врага, хан Мюрид пришел в ярость. Как?! Выход с улуса Джучи уйдет на Дон! Он тут же отправляет ярлык на Великое княжество Владимирское с князем Иваном белозерским князю Дмитрию Константиновичу.

Близок путь из Суздаля до Владимира. С малой дружиной князь Дмитрий уже к концу июля вновь приходит во Владимир и занимает великокняжеский стол. Но правление Землей владимирской было недолгим. Уже через двенадцать дней под стенами стольного города стояла большая рать московская. Дмитрий Константинович бежал в Суздаль, но и там его достали московские бояре. Они осадили родовое гнездо Константиновичей. Поняв, что противостоять московской дружине не сможет, князь Дмитрий пошел на переговоры. В итоге он покинул Суздаль и ушел к своему старшему брату Андрею в Нижний Новгород.

Княжеский терем в Нижнем наполнился детским смехом и суетой, которых так недоставало князю Андрею и княгине Анастасии, которым Господь не дал детей. Тверскую княжну Анастасию выдали замуж за двадцатиоднолетнего князя нижегородского Андрея. В ту пору ей было двенадцать лет. Все свое замужество она стремилась уйти в монастырь, дабы дать свободу своему мужу. Тогда бы он смог жениться и заиметь потомство, но князь Андрей очень любил свою жену и не позволил ей провести жизнь в монастыре. А сейчас, хотя и скорбные события привели семью его младшего брата в Нижний Новгород, князь Андрей был счастлив. Племянницы — одиннадцатилетняя Евдокия, четырнадцатилетняя Мария и двенадцатилетний племянник Дмитрий не оставляли в покое своих родственников ни на минуту. Ожила и тихая, словно монахиня, Анастасия. Словно отроковица, она бегала наперегонки с девчонками, играла с ними в куклы и задаривала подарками, доставляя себе еще большую радость. Князь Андрей же учил своего племяша владению мечом, хотя сам был в этом деле не лучшим наставником. Только князь Дмитрий Константинович не находил себе места. Он не раз уже пожалел, что не послушал своего старшего брата: не окоротил притязания московских бояр на власть и теперь пожинает плоды.

До далекого Нижнего с большим опозданием доходили новости из Владимира и Москвы, и новости те были тревожнее одна другой. Не верилось, что Дмитрий московский взял волю и власть над ростовским князем Константином и тот смирился. А вскоре в Нижний под защиту князей суздальских пришли изгнанные из своих уделов князья Иван Федорович стародубский и Дмитрий галицкий. Они просили вступиться за них и вернуть отобранные земли, но Дмитрий Константинович отказал. Он понимал, что его дружине, даже если поможет воинами брат Андрей, не справиться с московскими боярами и все больше вмешивающимся в дела княжества Владимирского Дмитрием Ивановичем.

Не долгим было счастье князя Андрея и княгини Анастасии. Ближе к лету Дмитрий Константинович с семейством возвратился в Суздаль. Княжеский терем в Нижнем Новгороде осиротел. Тихо и пусто стало в его горенках, не слышно детского смеха в трапезной, на дворе… Княгиня Анастасия все свое время проводила в молитве в стоявшем рядом с княжеским теремом соборе Архангела Михаила. В нем было уютно, тихо, а фрески, написанные Феофаном Греком, вносили в мечущуюся душу успокоение. Князь Андрей все чаще стал посещать Вознесенский Печерский монастырь, ища утешения в молитвах и беседах с игуменом преподобным Дионисием.

Отъезд из Нижнего семьи Дмитрия Константиновича княжеская чета восприняла как беду. А беда не приходит одна. По осени с Поволжья от Бедежа с купцами в Нижний пришла чума. Моровая язва быстро расползлась по Северной Руси. Пожалуй, больше всех от нее пострадали Владимир и Нижний Новгород. Летописец за 1364 годом записал: «Бысть мор велик в Новеграде в Нижнем и на всем уезде его, и на Саре и на Кише, люди харкали кровью, а иные железою болезноваху день един или два, или три днии, и мало нецыи пребывшее, и тихо умираху». В день умирало до сотни человек, и отпевать их было некому. В страхе люди устремились в монастыри: вечером их постригали, а утром находили в кельях уже остывшими. И только мор пошел на убыль, как новая беда обрушилась на Русь. Засуха! Августовское солнце выжгло уже созревающий урожай, трава на пастбищах пожухла, горели леса, торфяники на болотах, от задымленности нечем было дышать. Начался падеж скота. Неминуемо надвигалась голодная зима.

Князь Андрей воспринял это как наказание Божье. Он часами простаивал перед иконой Святого Спаса, но не находил утешения. Все чаще он заводил речь об уходе в монастырь, и всякий раз Анастасия его отговаривала:

— Негоже оставлять свой народ в столь тяжелое для него время. Господь ниспослал нам это тяжкое испытание, и его надо пережить, помогая друг другу.

— Чем я могу помочь страждущим? Хлебом — его у меня нет, утешением — его надо искать у Господа…

— На кого княжеский стол оставишь?

— Найдутся преемники. Что Димитрий, что Борис…

В конце октября, простившись с женой, ближними боярами и малой дружиной, князь Андрей удалился в Вознесенский Печерский монастырь. Вскоре не стало князя Андрея, а в монастыре появился новый инок Алексий.

Княгиня Анастасия осталась одна, и ничего ей ни мешало уйти в монастырь, чего она добивалась все годы замужества, но события начала 1365 года удержали ее от столь желанного шага.

3

Спокойно стало на Волге. Сеит-Бей и Булат-Тимур тихо сидели в своих уделах: один в мордовских лесах за Пьяной, другой в Булгаре, накапливая силы, чтобы отстоять земли от более сильных ханов низовья Волги. Ханы Мюрид и Абдаллах тоже выжидали, исподволь готовя тумены к открытому противостоянию.

Оживилась торговля. Купеческие караваны безбоязненно ходили вверх и вниз по Волге. Главные грабители — ушкуйники уже два года не заявляли о себе: поговаривали, что повольники ушли за Камень[20] на Обь, а там, разделившись, часть подалась на Север до самого Студеного моря, а другая часть — на Юг и прошлась по Чагатайскому улусу и северу Китая.

Весть о том, что старший брат князь Андрей ушел в монастырь, застала Дмитрия Константиновича в Переяславле. Он тут же вернулся в Суздаль и начал готовиться к поездке в Сарай-Берке за ярлыком на княжение в Нижегородском княжестве. Но епископ Суздальский, Нижегородский и Городецкий Алексий отговорил его.

— Отправь с подарками для хана своего старшенького — Василия. Он, несмотря на младость, умен, хитер и лицом красен. Если его хан в залог оставит — не беда. Возвернется. Какой спрос с младеня. А коли ты хану не глянешься или, не дай бог, его жене царице Асан — навечно ордынская земля станет твоей.

Княгиня Анна, как ни тяжело ей было расставаться с сыном, тоже настаивала на посылке в Орду Василия.

Сам же Василий Дмитриевич воспринял решение об отправке его в Сарай-Берке за ярлыком для отца как долгожданное приключение, сулившее ему острые впечатления, открытие новых для него земель.

Получив наставления, загрузив на телеги сундуки с подарками, бочонки с серебром, Василий отправился в путь. Его сопровождали бояре, священники и три сотни дружинников во главе с воеводой Степаном Кучей.

Но князь Дмитрий не знал, что за неделю до выхода снаряженного им посольства в Орду за ярлыком на Великое княжество Нижегородское отправился его младший брат князь городецкий Борис Константинович, возжелавший вопреки устоявшейся традиции передачи власти на Руси сам занять великокняжеский стол. И к моменту приезда в Орду Василия его дядя Борис уже получил желанный ярлык. Он вел себя хитро и вероломно. Князь Борис задарил подарками царицу Асан, зная ее страсть к драгоценным камням и украшениям, неровно дышащую к молодым красивым молодцам и имевшую большое влияние на мужа. Утро начиналось с посещения им покоев царицы, прославления ее красоты, ума и величия… Не прошло и недели, как князь Борис был удостоен чести лицезреть хана.

Прибывший в Сарай-Берке князь Василий тоже через две недели был допущен в ханский дворец, поразивший его величием и великолепием, этому поспособствовал епископ Сарайский Афанасий. Но Василия пригласили лишь для того, чтобы огласить решение: хан дал ярлык на Великое княжество Нижегородское князю городецкому Борису Константиновичу, ярлык же на Великое княжество Владимирское — суздальскому князю Дмитрию Константиновичу.

Василий возвращался в Суздаль с великой радостью, которую не скрывал: как же, шел-то он за ярлыком на Нижний, а возвращается с ярлыком на Владимирское княжество — более богатое, многолюдное и обширное.

«Вот отец-то обрадуется!»

Но Дмитрий Константинович не обрадовался. Поблагодарив сына за привезенный ярлык, он заявил, что отказывается от Великого княжества Владимирского в пользу князя Дмитрия Ивановича московского, сам же будет бороться за Нижний Новгород.

— Княжество по праву мое, и Борис сел на стол незаконно!

— Ведь Владимир богаче и старше молодшего Новграда Нижнего. Почему же ты отказался от него? — недоумевал Василий.

— Лучше иметь Москву в друзьях, чем в супротивниках.

Князь Дмитрий отправил посольство во главе с епископом Суздальским Алексием в Москву, решив, что тому будет легче договориться с тезкой — епископом московским Алексием — духовным наставников и опекуном князя московского. Посольство же во главе с боярином Никитой он отправил к брату в Нижний Новгород с предложением: разойтись с любовью. Борису он давал в кормление удел Суздальский или Городецкий на выбор, сам же сядет на великокняжеский нижегородский стол.

Андрей отказался уйти по доброй воле.

— Ярлык на княжество мне даден, мне и землей нижегородской править, — заявил он посольскому боярину. — Брату так и передай. Вольно со стола не сойду!

Борис был настроен решительно. Он спешно принялся укреплять крепостные стены, углублять ров, готовиться к длительному противостоянию.

Посольство в Москву прошло более чем удачно: великий князь Дмитрий Иванович, а следовательно, московские бояре и епископ Алексий, с благодарностью принял ханский ярлык и пригласил князя Дмитрия Константиновича в гости. Епископ Суздальский советовал не затягивать с поездкой. И вот по первому зимнику княжеский обоз двинулся в путь. Дмитрий Константинович, оставив в Суздале Василия, отправился в Москву всем семейством. У него были дальние планы на московского князя, о которых он даже с женой не делился, потому и поехали в Москву дочери Мария и Евдокия.

«Марии-то почти пятнадцать… Девка на выданье. Почему бы и не породниться с князьями московскими! Не глянется Мария, так Евдошка подрастает. Хотя росточком не вышла, но лицом базенькая и умом в мать», — вынашивал планы Дмитрий суздальский.

Дмитрий Константинович понимал, что дела надо решать не с князем Дмитрием Ивановичем, а с митрополитом Алексием — человеком умным, прозорливым и властным. Будучи выходцем из богатого и древнего боярского рода, Алферий (в миру), сын Федора Бяконта, был приближен к княжескому двору и даже стал крестником Ивана Калиты. Позже, когда Алферию исполнилось двадцать лет, князь Даниил отправил его в Богоявленский монастырь, что в Китай-городе, где он и принял постриг под именем Алексия. Молодой монах выделялся из монашествующей братии не только знатностью, таких в монастыре было немало, но и незаурядными способностями. Митрополит московский Феогност отнесся к иноку благожелательно и вскоре назначил его наместником во Владимир. После смерти епископа московского Алексий едет в Орду, а уже оттуда в Константинополь. Почти год живет Алексий в Константинополе и в 1355 году был рукоположен в митрополиты. Причем местом кафедры он выбирает не Киев, как было ранее, а Владимир. После смерти родителей Дмитрия московского от чумы митрополит становится его опекуном, наставником и полновластным правителем. Вот к нему-то и направил свои стопы князь суздальский Дмитрий Константинович.

Встреча с епископом Алексием прошла вскоре по приезде князя Дмитрия Константиновича в Москву. Говорили открыто, не юля и не скрываясь за обилием слов.

— Чего ты хочешь за ярлык? — без обиняков начал епископ, впившись колючим пронизывающим взглядом черных глаз в прямо глядящего князя. — Знаю, тебе он самому надобен. Суздаль не Володимир…

— Ноша сия не по мне, — откровенно ответил Дмитрий Константинович. — Хочу уйти на стол Нижегородский, да брат Борис супротивничает.

— Знаю Бориса. Вольно из Нижнего Новгорода не уйдет, — сжал в кулак седую бороду епископ и, чуть подумав, продолжил: — Москва дружину выставит, сгонишь со стола брата. Что еще?

— Хочу породниться с князем Дмитрием. Мария — чем не невеста? — прямо, не отрывая взгляда, медленно, как бы испытывая епископа на прозорливость, проговорил Дмитрий Константинович.

— Предложение лестно… Да бояре московские супротив того встанут, не захотят возвышения княжества Нижегородского, бояр нижегородских, купцов…

— Что бояре? Как ты, владыка, решишь, так и будет, — сузив веки, чуть тише произнес князь Дмитрий.

Епископ, покачав головой, так же тихо ответил:

— Может, оно и так… Дмитрий-то с Марией уживутся, а как мы с тобой? Есть у меня мысль взять под себя суздальскую кафедру. Епископ Алексий стар, епархия ему, поди, уже в тягость…

— Сие не мне решать, владыко.

— Мне то ведомо. Я решу, токмо ты не противься.

Так и порешили.

Вскоре в Нижний из Москвы отправилось посольство. От лица московского князя послы предложили Борису разделить Великое княжество Нижегородское на два удела: самому сесть в Суздале, а Дмитрию Константиновичу отдать Нижний Новгород. Борис ответил отказом. Тогда в Нижний отправилось второе посольство, в которое вошли архимандрит Павел, игумен Герасим и игумен Сергий Радонежский. Они предложили князю Борису отправиться в Москву на ряды. Борис Константинович оскорбился таким предложением и изгнал послов. Тогда послы велением епископа Алексия затворили все церкви в Нижнем Новгороде и Городце, то есть запретили вести в них службу. Это было впервые в Русской православной церкви, даже многие священники не понимали этой меры наказания, чего уж говорить о простых смертных, и потому оно не возымело должного воздействия. Тогда Дмитрий московский дал Дмитрию суздальскому войско. Присоединив к нему суздальскую дружину, Дмитрий Константинович двинул объединенную рать к Нижнему Новгороду.

С предложением породниться получилось не так, как хотел суздальский князь. За время пребывания гостей в Москве дети сдружились. Когда же пришло время расставания, четырнадцатилетний князь Дмитрий заявил, держа за руку не Марию, а маленькую и хрупкую Евдокию:

— Жди, токмо владыка Алексий станет не властен надо мной, зашлю сватов! Примешь?

И та, чуть слышно разлепив запекшиеся от волнения губы, проронила:

— Приму. Только ж ты не обмани…

Мария тоже не осталась внакладе. Очень скоро Дмитрий Константинович нашел и ей жениха: им стал именитый и богатый сын московского боярина Вельяминова. Сговор и свадьбу сыграли споро и весело.

А епископ Владимирский и Московский Алексий все-таки совершил задуманное: как только епископ Суздальский преставился и на его место поставили игумена Нижегородского Печерского монастыря Дионисия, он отторг от суздальской епархии Нижний и Городец.

4

Почти пятитысячное войско медленно по весенней распутице продвигалось к Нижнему Новгороду. Князь Борис запаниковал. Он не ожидал, что брат пойдет такой силой. Он смог противопоставить ему только городецкий и нижегородский полки, а это чуть больше семи сотен. Борис вывел свою дружину навстречу брату, и под Бережьем они встретились. Примирение было тягостным. Княжеская честь истекала кровью, но Борис смирился. Он ушел в Городец, а Дмитрий Константинович занял стол Великого княжества Нижегородского.

Лето прошло в трудах: Дмитрий Константинович продолжил дело своего младшего брата. Он завершил укрепление стен, расширил ров, в сторону мордвы устроил засеку.

Как-то в конце лета на Спасском соборе ударил сполошный колокол. Нижегородцы вывалили на стены, устремив взгляды на Волгу. По тихой воде, распустив паруса, шли ушкуи. Их было много. Судя по высоте возвышающихся над водой бортов, нагружены суда изрядно. На счастье, ушкуи прошли мимо. Но тревога осталась. Ближе к вечеру великий князь Дмитрий Константинович вызвал в харатейную воеводу Данило Скобу. Указав на лавку, спросил:

— Тот молодец, что был у ушкуйников в Костроме, где он ноне? Надобен.

— При мне, государь. Упросил я брата отпустить со мной, хочу выучить сыновца ратному делу. Негоже такому молодцу в лавке сидеть. А науку воинскую на лету схватывает, — принялся расхваливать племянника воевода. — Из арбалета болтом с двадцати шагов навершие со шлема срезает. Мечом пока не очень, а саблей хорошо владеет…

— Мне его меч не надобен. Хочу, чтобы сослужил мне службу иную. Видел ушкуи?

— Зрел, государь, — кивнул Данило Петрович. — Сила завидная. На многих зброя арабская, дорогая, не всякому князю посильна.

— То-то и оно. А куда путь направили ушкуйники, ведаешь?

— Полагаю, что в Хлынов.

— Как в Хлынов? Не в Новгород на Волхове? — удивился князь Дмитрий. — Чего им в Хлынове-то быть?

— Когда в поход на Обь уходили, воевода ушкуйников боярин Абакунович заходил в Хлынов. Крепостицу малую поставил, сотни две ватажников на жительство оставил. И как я слышал, они за два года изб понастроили немало и припаса заготовили тысячи на две, — пояснил воевода. — Туда они пойдут. Верь мне, государь. Место выбрано с умом: по Каме да по Волге куда захочешь пройти можно.

— Значит, в Хлынов идут, — растягивая слова, произнес князь. — Это меня и тревожит. Раз в Хлынов, значит, дела своего разбойного не оставят. В прежний приход Нижний пограбили и пожгли, а тогда их числом меньше было, да и за два года, поди, поднабрались умения ватажники.

— Должно быть, государь, — согласился воевода. — Так на что сыновец-то мой занадобился?

— Хочу, чтобы он к ушкуйникам прибился. Нового человека Абакунович к себе не допустит, а сыновца твоего должны помнить. Что скажешь?

— Может, кто и помнит. Да делать-то что ему? Боярина живота лишить?

— Бог с тобой! — усмехнулся князь. — Чай, не душегуб молодец. А дело ему вот какое: упредить меня должен, коли ватажники на Нижний пойдут. У ушкуйников добра всякого на руках много, а значит, купцы табунами повалят в Хлынов. Ему и дорога. Денег же я дам. Купец без денег не купец.

Так и не пришлось Ярославу перенять воинскую науку от дядьки. Пока не стала Волга, на большой барке в сопровождении шести княжеских гридей в качестве охраны в Хлынов отправился молодой купец Ярослав Тихонович. Охрану можно бы было дать и поболе, ибо князь не поскупился и отвалил серебра две сотни.

5

Чудом разминулись посланцы великого князя нижегородского с войском булгарского хана Булат-Тимура. Видя, что правитель Орды удовлетворился выдачей ему четырех десятков ушкуйников, хан булгарский потерял сон и покой. Он был возмущен и негодовал при всяком упоминании об ушкуйниках, которые обосновались под боком, в Хлынове. Булат-Тимур все лето готовил войско, но пошел не на своих обидчиков, разоривших Жукотин, а в Великое княжество Нижегородское. Войдя в мордовские земли, хан напомнил князю Сигизбею, что мордва — данник Волжской Булгарии и потому кормит войско, проводит его по своей земле, а если того потребует дело, то даст воинов. Как ни старался Булат-Тимур тайно провести войско к Нижнему Новгороду, но первое же столкновение на Пьяне с охотниками и оханщиками, обитавшими в тех местах, выявило его планы. И князь Дмитрий Константинович начал спешно собирать войско. На его зов привел свою дружину князь Борис из Городца.

Объединенное войско встретило хана Булат-Тимура на Теше. Булгары, не успев принять воинский порядок, были подвержены слаженному удару пешей рати, а как только сражение началось, на фланг ханского войска налетела конница городецкого князя, до того укрытая лесом. Не выдержав давления княжеских дружинников, булгары побежали. Их гнали до реки Пьяны. Многие, вторгшиеся в нижегородские земли, так и не смогли переправиться через эту не широкую, но быструю и коварную речку, вьющуюся, словно змея, в мордовских лесах.

Хан Булат-Тимур, побитый и униженный, приехал в Орду просить помощи у хана Мюрида против нижегородских князей. Хан был взбешен, и не тем, что булгары были побиты нижегородцами, а тем, что Булат-Тимур пошел на улус Джучи без его — великого ордынского хана — на то дозволения. Булат-Тимур был схвачен и брошен в каменный застенок, а позже, по приказу преемника Мюрида хана Азиза, казнен.

Глава 5

Хлыновские повольники

1

Подойдя к Хлынову, тайные посланцы великого князя Дмитрия Константиновича растерялись: негде было пристать, весь берег забит ушкуями, лодиями, татарскими и булгарскими пабусами, кербасами, мишанами, бафьтами, каюками… С великим трудом отыскав брешь, Ярославовы товарищи вытащили судно на берег и остались при нем. Ярослав же отправился в город. Надо было прежде всего подумать о жилье — зима-то не за горами. Но если ты не ушкуйник, пристанище найти было трудно. Ярослав обходил двор за двором раскинувшегося посада и везде получал отказ. Один из словоохотливых хлыновцев посоветовал:

— Ты, молодец, Богом силой не обижен, так чего тебе… Выкопай землянку и зимуй, а хошь и избу сруби. Земля у нас общая, и лес общий, то есть ничейный. Иди, вали сколь хошь, ставь хоч терем… никто слова супротив не скажет.

— Срубить избу — дело непростое. А пока-то как от непогоды укрыться?

— Иди в ушкуйники. Ты крепкий, молодой — такие в ватаге надобны. Хошь к Осипу Варфоломеевичу, хошь к Василию Федоровичу, а то и к Александру Абакуновичу под руку становись. Он опосля похода за Камень богат стал непомерно: оденет, обует, накормит, службу даст, а уж о жилье и речи нет — ушкуйники себе изб нарубили и еще жилье ладят. Да чего там жилье — крепость новую возводят, вона, вишь, на холмах. Поболе прежней будет. И то сказать, ушкуйников было двести, а ноне две тыщи.

— Скажи мне, добрый человек, а купцов в городе много?

— Как собак, прости Господи, — перекрестился хлыновец. — Понаехало, словно воронье налетело, не продохнуть. Понавезли всего… Обирают повольников, за гроши добро скупают. Себе избы понастроили, лавки… Ото там, — махнул мужик в сторону новоделов, укрытых за цепочкой уже оголившихся берез. — Может, ты и сам их роду-племени? — оценивающе оглядел мужик Ярослава, но тот поспешил его успокоить:

— Да нет же, мне бы боярина Абакуновича повидать…

— А-а, то дело другое, — почесал затылок хлыновец, сдвинув шапку на лоб. — Он чаще всего бывает там. — Мужик кивнул в сторону строящейся крепости. — И ноне, поди, там. Хозяйственный, до всего есть дело, хоча и боярин. Ну, прощевай, заболтался я совсем. — И хлыновец засеменил в сторону разгружавшегося у выступающего в реку деревянного настила большого купеческого карбаса.

Александр Абакунович узнал молодца. Оценивающе оглядев Ярослава, спросил:

— Где был? Я тебя после Костромы не видывал. С чем пришел?

От прямых вопросов Ярослав несколько растерялся. Заготовленный рассказ улетучился, словно он и не думал о встрече. Начал говорить что-то об отце, торговом деле… но потом остановился и под пытливом взглядом боярина выпалил:

— Ушел в Новгород. В городе тебя зрел да подойти не посмел. С тобой же в поход отец не пустил. А ноне я пришел…

— Сам, или опять отец направил?

— Батюшка, а я и не противился. Сам хотел. Меня Анфим Никитич за собой звал… да вот сгинул…

Боярин рассмеялся.

— Не такой Анфим человек, чтобы сгинуть. Жив-здоров. Хан Хидыбек жаден без меры — потому братьев наших не лишил живота, а продал. Да разве удержишь в неволе повольников?! Ушли молодцы, на Хвалынском море промышляют и в Волгу заходят, дабы о себе напомнить. Ты-то с чем пришел? — повторил свой вопрос Абакунович.

— Батюшка прислал товара иноземного у повольников купить: посуду, шелк…

— А денег-то достанет? — улыбнулся боярин. — Товар недешев.

— Достанет, — тряхнул кудрявой головой Ярослав. — Токмо я хочу к вам пристать. Еще в Костроме решился, да тут дела эти…

— А как же наказ отцовский?

— Так я его исполню, а сам с тобой останусь.

— Ну-ну, токмо помни, что повольники купцов не очень-то жалуют. Могут и не принять в сотоварищи.

Серебро, данное великим князем нижегородским, сыграло добрую службу. Им он расплатился за жилье, которое недешево уступил ему и его охране один из купцов новгородских, отдав пристрой к дому. Этому купцу и доручил Ярослав скупленное добро, чтобы тот его доставил в Нижний Новгород воеводе Даниле Петровичу Скобе, а отцу в Новгороде Великом передал, что-де жив-здоров сын и домой возвертаться не спешит. Коли судьба выпадет, то ждать его через год по осени.

Еще по зимнику ушел купеческий обоз. С ним отправились и молодцы охраны. Оставшись один, Ярослав принялся налаживать дружбу с ушкуйниками. Благо дело среди них было немало новгородцев, встречались и знакомцы. Вскоре он стал своим на дружеских пирушках, в свадебных застольях, коих немало проходило в Хлынове: ушкуйники пришли в город надолго, если не навсегда, и потому устраивались основательно, заводя семьи, хозяйство… Воеводы повольников смотрели на это одобрительно.

2

Почти месячная суета сборов наконец-то закончена, и санный поезд вытянулся от княжеского двора к Дмитровской башне. Наступил час прощания. Зареванные мамки и няньки стояли в стороне и с жалостью смотрели на свою воспитанницу. Великая княгиня Анна кончиком плата вытирала набегавшие слезы, и только великий князь нижегородский Дмитрий Константинович спокойно взирал на хлюпающую носами челядь, и на свое семейство, и на младшенькую Евдокию, поблескивающую голубыми глазенками из мехов не по росту большой шубы.

— Как ей там-то, птахе нашей, на чужбине будет? Отроковица, а уж замуж. Ладно бы дородностью да статью вышла, а то что дите малое, — причитала боярыня Авдотья Брагина.

Ей вторила княгиня Агриппина, жена городецкого князя Бориса:

— По возрасту и ничего бы — тринадцать, да в кости мелковата. Ништо, чай, в постельку-то сразу не уложат, а там подрастет.

Дмитрий Константинович, нагнувшись, поднял дочь на руки и, поцеловав в лоб, напутствовал:

— В дороге не балуй! Знаю я тебя, проказницу. Боярыню Ростиславу слушайся. А к свадебному пиру и мы приспеем. Ну, с Богом!

Вскоре санный поезд почти в две сотни возов под охраной малой княжеской дружины вышел из Нижнего Новгорода, и путь ему лежал далекий: аж до самой Коломны, где ждал тринадцатилетнюю невесту шестнадцатилетний жених — великий князь владимирский, князь московский Дмитрий Иванович.

Не просто далось сватовство. Кто только не отговаривал Дмитрия от этого решения: и епископ Алексий, и бояре московские, и кое-кто из младших князей, но великий князь остался верен своему слову, и как только ему исполнилось шестнадцать, заслал сватов. Не остановил его даже пожар, случившийся в прошлом году на Москве. Больше половины города выгорело дотла. Потому венчание назначено в Коломне — вотчине московских князей.

К началу января санный поезд подошел к Коломне. Город, сродни Нижнему, стоял на взгорье у слияния рек Оки и Москвы. Опоясанный высоким частоколом черных дубовых стволов, он поднимался посадами к княжескому терему и белеющей строгими каменными стенами Воскресенской церкви.

Князь Дмитрий Константинович с семейством прибыл двумя неделями позже и остановился на дворе своего зятя — воеводы коломенского Микулы Вельяминова, остальные же гости — нижегородские, суздальские, владимирские, городецкие и иных княжеств — разместились по дворам купеческим. Накануне венчания провели сговор. Евдокию на него не пустили — по свадебному чину не положено, но она все-таки ухитрилась подсмотреть и послушать, о чем говорили бояре московские и нижегородские. Там же она увидела и своего будущего мужа: Дмитрий подрос и, как ей показалось, несколько возмужал. Отец одарил будущего зятя первым благословением — образом, кубком, бархатом, сороком соболей, поясом, расшитым золотой нитью и драгоценными камнями. Получил в ответ тоже немалые подарки. Сговор проходил душевно, по-семейному. Княгиня Анна расспросила князя Дмитрия о здоровье, расцеловалась с ним через платок, вслед за ней также через платок жениха расцеловали подружки невесты — княжны и боярышни, присутствовавшие на сговоре. Обидно и досадно было Евдокии смотреть на такое. Да делать нечего: обряд того требует.

На следующий день и она получила от жениха множество подарков, а также перстень и панагию[21].

В день свадьбы собрались все участники торжества: тысяцкий, свахи, дружки, поезжане, бояре и боярыни, конюший, свечники, коровайники… Когда все было готово к венчанию, известили жениха и невесту.

Князь Дмитрий Иванович в парчовом кафтане, расшитом каменьями, в отороченной куньим мехом шапке, в красных тонкого сафьяна сапогах, гордо восседая на аргамаке, в сопровождении дружек подъехал к дому невесты. Та, уже убранная в дорогие наряды, с распущенными по плечам волосами, в окружении подружек сидела за столом. Услышав, что жених у крыльца, Евдокия в нетерпении выскочила из-за стола, но сваха, нависнув над ней своими телесами, осадила:

— Не время еще. Как токмо коврами дорогу до церкви выстелют, так и неспешно тронемся.

Наконец-то Евдокия — на высоком резном крыльце. Солнце слепит, снег искрится, на душе жутко и весело. Перед крыльцом бьют копытами разряженные кони, впряженные в богато убранные сани. Евдокия важно и медленно, как учили, садится на скамью и утопает в мехах. Дмитрий справа. Он все так же на коне, глядит строго, по-взрослому, будто и не знаком вовсе. По команде тысяцкого начинается шествие к храму. Впереди свечники, за ними коровайники… Пройдя не более ста шагов, шествие останавливается, князь Дмитрий спрыгивает с аргамака и подает руку Евдокии. Они рядом. Шествие возобновляется. Священники кропят путь святой водой. Перед входом в церковь молодых осыпают хмелем. И все это под малиновый перезвон колоколов церквей коломенских и под ликующие крики толпы.

От множества людей в храме душно. Горят свечи. Священник, в золоченые ризы одетый, строг. Евдокия от волнения и страха еле держится на ногах. Словно сквозь плотную завесу доносится:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь!

Идет венчание чередом. И вот уже обводят молодых вокруг алтаря. Великий князь владимирский Дмитрий, склонившись, целует Евдокию в губы: коротко, неумело. Она — великая княгиня. Не верится. После совершения обряда венчания новобрачные причащаются Святых Тайн.

Оставив князя Дмитрия в церкви на венчальном месте, свахи отводят молодую на паперть и снимают с ее головы девичий убор, и, разделив волосы надвое, заплетают их в две косы, которыми венчают голову. Затем, накрыв кокошником, покрывают голову фатой и подводят к новобрачному.

И опять ликующая толпа, колокольный перезвон, свадебный поезд. Вот и двор княжеский. На пороге терема князь Дмитрий Константинович с княгиней Анной. Они целуют молодых, осыпают зерном, хмелем, золотыми и серебряными монетами, чтобы жилось сытно, богато, весело.

Расселись в палатах по свадебному чину, и начался пир.

Дубовые столы ломились от яств и хмельных медов. На почетном месте под образами — молодые. Несмотря на то, что Евдокия сидела на высокой подушке, ее еле было видно из-за стола. Но рост и возраст не помеха. Три дня и три ночи продолжалось пиршество, сопровождаемое песнями, музыкой и скоморошьими представлениями. Пили чаши заздравные, пили хвалебные, пили приветные… рекой лилось вино ромейское, меды сладкие, хмельные… шум, гам, ряженые, кругом голова…

После свадебного пира гости разъезжались довольные: каждый получил подарок по чину.

Прощаясь, Дмитрий Константинович напутствовал великого князя владимирского:

— Судьбами божьими дочь моя приняла венец с тобой, князь Дмитрий Иванович, и тебе бы жаловать ее и любить в законном браке, как жили отцы отцов наших. Береги ее.

Отгуляв свадьбу, молодой князь с небывалой энергией принялся за дела житейские. Хотелось и себя показать перед молодой женой, и делом доказать, что титул великого князя ему по плечу. Вернувшись в сгоревшую Москву и видя, что она возрождается, прорастая срубами из золотистой сосны и лиственницы, князь задумал строить кремль каменный, чтобы неподвластен был ни огню, ни ворогу.

Камень для строительства стен и кремля возили по зимнику из каменоломен, расположенных ниже по течению Москвы-реки, за селами Коломенским и Островом, у сельца Мячково. Камень возили и в стужу, и в метель, и в дни ранней оттепели. Шершавые, многопудовые плахи складывали на расчищенные от пожарища места. А как оттаяла от зимней стужи земля, начали копать ямы под фундаменты. Строительство вели огородники — мастера крепостного строительства из Новгорода и Пскова, зодчие многоопытные, знавшие приемы шлифовки и кладки камня, тайны прочности известковых растворов и особенности поведения грунтов при тысячепудовой нагрузке крепостных стен.

Медленно поднимаются стены кремля, куда быстрее растут посады, торговые ряды, дворы бояр и купцов.

Молодой князь, обозревая строительство с только что возведенной Собакиной башни, верил, что скоро и дворы будут из камня. Рядом с ним его маленькая жена Евдокия. Будучи отроковицей, она стала матерью и покровительницей обездоленных бездомных погорельцев, вдов и сирот. Евдокия уже начала свыкаться со своим высоким положением, примирилась с нелюбовью епископа Алексия и многих московских бояр. Да и не так важно это было. Главное, что Дмитрий люб и она для него что солнышко в окошке.

— А что, хорош город я строю? — наливаясь гордостью, вопрошал князь свою юную жену. — Токмо пять тысяч работных камень возят, да две на стенах, да тысяча в кузнях и известковых ямах. Любо?

— Любо! Ох, как любо!

— А реки вскроются… то-то еще будет… По рекам-то сподручнее камень возить, а значит, и строительство споро пойдет. За каменными стенами никакой ворог не страшен…

— Защитник ты мой, — прильнула худеньким тельцем к своему юному мужу Евдокия. — Батюшка весточку прислал, пишет, что по весне остерегаться надобно не татар, а своих… каких-то ушкуйников. Просил тебя о том известить.

— Ушкуйников? — усмехнулся Дмитрий. — Не беда. То тати шатучие. Мне они ведомы. Коли разбойничать начнут, урезоню, — решительно тряхнул длинными волосами великий князь владимирский. — Кого и опасаться следует, так то князей тверских. Ты же отцу отпиши, чтобы не тревожился. Коли надобно будет, помогу дружиной. Чай, ноне великий князь нижегородский Дмитрий Константинович не чужой мне…

3

Солнце яростно бросало лучи на еще промерзлую землю, но уже весело звенела капель и хотелось жить. Весна!

Хлыновцы с нетерпением ожидали ее прихода, ведь весна — это поход, и потому порядком надоевшие за зимние месяцы воинские учения воспринимались повольниками охотнее, несмотря на то, что с каждым днем десятники и сотники становились все требовательнее и придирчивей.

Ярослав, получивший начальные навыки владения оружием от воеводы Данилы Петровича, не выглядел белой вороной в черной стае уже бывалых ватажников, а природное здоровье и сила выдвинули его за три месяца в лучшие. Он уже неплохо владел мечом, отменно саблей, точно метал в цель сулицы[22], а стрелять из арбалета его обучил еще отец.

Боярину Абакуновичу Ярослав глянулся. Молодой новгородский купец, а ныне сотоварищ, был всегда умыт, причесан, опрятно одет. Он никогда не жаловался на тяготы воинской учебы, сотник и десятник были им довольны. Главное же, он — один из немногих — мог читать, писать и знал счет. Боярин хотел его поставить у казны, но воеводы Осип Варфоломеевич и Василий Федорович воспротивились: молод еще.

Александр Абакунович Ярослава приблизил, часто стал приглашать на трапезы. Во время одного из застолий он неожиданно спросил молодца:

— Ты с отцом или один бывал в Новгороде Низовском, Городце, может, к булгарам захаживал?

— Врать не буду, не приходилось, — откровенно ответил молодец.

— А купцы нижегородские или городецкие тебе ведомы?

Призадумавшись, Ярослав утвердительно кивнул.

— Скоро реки вскроются… Сотоварищи ждут не дождутся, когда можно будет ушкуи на воду спустить, — повел неспешно речь боярин. — Надумал я повести мужиков на Булгар, но Новгорода Нижнего не миновать. Там ноне князь Дмитрий. Его дружинники мне плечо и руку поранили да и из Костромы еле ушел, не то быть мне у хана Хидыбека в полоне. В ватаге немало повольников, жаждущих помститься князю. Но Нижний не Кострома: и стены выше, и ворота крепче, и князь Дмитрий не чета воеводе Плещееву… Так вот, хочу тебе одно дело доручить. Дело непростое, не каждому по плечу.

— А что делать-то? — насторожился Ярослав.

— Хочу тебя в Нижний Новгород отправить. Нас повязали в Костроме потому, что ворота князьям свои люди открыли ночью… Разумеешь? Надобно ворота Низовского открыть, как подойдем к городу.

— Сумею ли? Один… много ли сделаешь?

— Не один. Я тебе дам сотоварищей. Мужиков верных, крепких… Ты ведь в Хлынов купцом пришел, купец ты и есть. С тобой сколько людей было?

— Шесть…

— А я тебе дам десяток, а то и более бери. Ну что? Возьмешься за дело, не то другому доручу…

Ярослав кивнул. Он понимал, что только так сможет послужить великому князю нижегородскому.

— О нашем разговоре никому! — строго предупредил боярин. — Завтра приходи поутру, обговорим и молодцов, что пойдут с тобой, отберем.

Нелегок путь по апрельской хляби. Лошади, запряженные в добром нагруженные сани, тянули поклажу, напрягаясь и скользя по уже оттаявшим местам. Обозники и охрана — два десятка молодцов — крепкие, в добротные зипуны одетые, а под зипунами кольчуги, в руках вожжи, а под руками сабли да арбалеты. Охрана же и вовсе при оружии и полной зброе. А то как же… Обоз прошел зимником устье Камы, ступил на волжский лед, а значит, в булгарские земли пожаловал непрошено. Одно успокаивало, что обоз купеческий и хозяином поклажи настоящий купец новгородский Ярослав Тихонович. Но на пути вставал Жукотин, еще не отстроенный и помнящий ушкуйников, разграбивших и разоривших город. Как-то жукотинцы поведут себя, увидев обоз русского купца?

«А ну, возьмут на копье? С них станется, — размышлял Ярослав, покачиваясь в седле. Лошадь он себе выбрал спокойную, выносливую, хотя с виду невзрачную. Бывалые ушкуйники предупреждали, что за две версты от города застава булгар, но как ее обойти, никто не знал. — Может, навалиться скопом? Воины подобрались сильные, ловкие, в деле смертном не раз бывавшие… А вдруг на заставе полсотни, а то и сотня вся! Не осилить… Если бы не сани… Снег в лесу подтаял, осел, ночью обойти заставу не составит труда, но сани… С санями не пройти. И поклажу не оставишь. Какой же я купец без товара?!»

Ближе к вечеру дозор, шедший в версте впереди обоза, доставил мужичонку — плохонький, кудлатый, в рваном заячьем тулупчике. На вопрос: «Кто таков?» — мужик торопливо прошепелявил:

— Оханщик[23] я. На промысел вышел, а тут незадача…

— И что, рыбка ловится? — усмехнулся Ярослав, вглядываясь в хитроватое, серое, с трудом различимое лицо нависающих из-под шапки волос.

— А не то! Мне зимовина известна, яма такая, — пояснил рыбак. — Так из нее всю зиму рыбу черпаю. Кормиться-то надо. У меня детишек полна изба.

— Живешь-то где?

— Недалече. Там… — махнул рукой мужичонка куда-то в лесные дебри.

— И что, булгары не забижают? — поинтересовался Ярослав.

— Ни булгары, ни татары… На кой ляд я им сдался. Живу сам по себе, они сами… Да и не видят они меня. Коли хлебушка надо, до Жукотина тайными тропами пройду, прикуплю. Жаль вот, кругляшков маловато… А зверья и птицы полон лес, токмо не ленись.

— Давно здесь промышляешь?

— Так, почитай, всю жизнь. Еще отец избенку срубил…

Ярослав задумался. Боясь спугнуть удачу, он отстраненным голосом спросил:

— Ты обмолвился, что кругляшков маловато. Я дам тебе монет, да не медных, серебряных… — И после паузы продолжил: — Коли проведешь обоз мимо Жукотина.

— А чего не провести… Проведу.

— И сани пройдут?

— И сани тож. Да ты не тревожься. Мне тута кажная тропка ведома. Токмо идти надобно ночью, пока земелька стылая и речушки ледком прихвачены. За ночь и минуем Джукетау.

— Тебя как зовут-то?

— Тимоня я. Отец говорил, что родичи все в Твери, а я дальше Казани и не заплывал. Слушай, боярин, — еще больше оживился мужичок.

— Не боярин я, купец.

— Мне все едино, — отмахнулся Тимоня. — А может, тебя прямо к Казани провести. Мне и туда путь ведом. А оттуда куда хошь иди: хошь на Булгар, хошь на Нижний.

— Не заплутаешь? — испытывающе глянул на оханщика Ярослав. — Путь-то до Казани не близок.

— Это рекой плыть да плыть, а я лесом. Летом не пройти, а ноне можно, — заверил Тимоня. — Я сбегаю до жонки, а к ночи возвернусь. Вы же пока вон в той ложбинке располагайтесь. Костерок там, похлебку сварите, а к ночи я приду. Молодцы пущай факелов наделают. Идти надобно будет всю ночь… А ноне, поди, сам видел — темень-то такая, что без факела ни ногой. Так что, пущай молодцы потрудятся… — И мужик, подхватив полы шубейки, поспешил к темнеющей стене, казалось, непроходимого леса.

— Зря отпустил мужика. Больно верткий, — осуждающе покачал головой Степан — в ватаге сотник, в обозе старший. — Но решать тебе. Атаман приказал во всем потакать и тебя слушать. Так что, дальше пойдем или здесь заночуем?

— Ноне спать не придется. Пойдем к обозу, расскажу.

Тимоня не обманул. Несмотря на темень, вел уверенно, каким-то звериным чутьем находя проход, казалось бы, в непроходимых местах. Только под утро, натолкнувшись на перегородивший русло лесной речушки поваленый ствол сосны, остановились.

— Погоди, — осадил проводника Ярослав. — Лошади выбились из сил да и молодцы притомились. Нужен отдых.

— Лошади-то, понятное дело, возы тянут, а молодцы чего? Морды-то во какие красные, сытые, — усмехнулся Тимоня. Ему, прошагавшему всю ночь, хотя бы что. Только покхекивает. — Отдыхайте, — махнул рукой оханщик. — Лошадей распрягите, им тож роздых нужен. А я пока сосенку топором попотчую. Отрублю конец, тогда уж и молодцов твоих на подмогу кликну, а пока пущай и они сил набираются.

— Сколь простоим? — уточнил Ярослав.

— Так весь день. Как морозцем прихватит, тогда и в путь тронемся, — и насмешливо глядя на Ярослава, участливо добавил: — Ты и сам поспи, вона как насупонился…

К концу четвертой ночи вышли на волжский лед.

— До Казани полверсты, — показал в темноту Тимоня. — Как развиднеется, сами узреете. Деревенька так себе — дворов десятка три, но отогреться, отоспаться есть где. С вами не пойду. Мне домой поспешать надобно… Жонка, детишки…

Ярослав не поскупился, отсчитал десять серебряных монет. От такого богатства Тимоня впервые за весь путь онемел. Жаль, что видели это только Ярослав и Степан, а то бы обозники натешились всласть — до чего забавен был мужичонка. Так и оставили его ушкуйники с открытым ртом, сжимающего в заскорузлых ладонях серебряные монеты.

4

В конце апреля обоз подошел к Нижнему Новгороду. Не верилось, что ранней весной можно преодолеть такой путь, да еще на санях. Назвав себя, Ярослав с сотоварищами был пропущен в город.

Новгородских купцов в Нижнем было всего двое, и, как выяснилось, Ярослав обоих знал. У одного из них, Тимофея Пущина, он стал на постой: места было много, а плата умеренной. Когда же купец осмотрел привезенный земляком товар, то категорично заявил:

— Товар хорош, да не про нижегородских жителей!

— Как это? — удивился Ярослав.

— Ноне шелка да зарбафа[24] разве что великому князю Дмитрию Константиновичу по кишени, а кубки золоченые да оружие в каменьях и того выше, токмо хану или мурзе какому по плечу.

— Так что же мне делать? — растерянно произнес молодой купец. — Не тащиться же с таким товаром обратно в Новгород.

— А в Новугороде на твой товар не нашлось людей охочих да денежных? — хитро сузил глаза Тимоня. Он догадался, откуда у молодца столь дорогой и редкостный товар, и теперь в душе подсмеивался над своим собратом по ремеслу, глядя, как тот пыжится с честью выйти из создавшегося положения.

— Так батюшка решил продать подороже, вот и направил меня в Низовской Новград…

— Вот оно что… Ну-ну. Дело то твое.

— Что присоветуешь, дядька Тимоня? — совсем расстроившись, попросил Ярослав старшего товарища. Тот приосанился, подпер кулаком бок и важно проговорил:

— Одно тебе остается: ждать, покуда лед не сойдет. А там идти в Укек — хорош город, хотя и не велик, но богат. Бывал в том городе. Знаю, о чем говорю. Верь, там твой товар с руками оторвут.

— Так где же тот Укек?

— Так на Волге. Не близко, но дело того стоит.

— А доселе чем мне заниматься? Батюшкины полушки проедать… Мужиков-то два десятка, их прокормить и то сколь денег надобно, а еще и лодию купить, чтобы водой идти…

— Лодию я тебе свою уступлю и человечка, что ходил со мной до Укека, тож дам. А ты смотри, думай… На то голова тебе и дадена. А пока товар-то свой можешь в моей кладовой сложить. Пойдем покажу.

Когда же зашли в большой пустовавший бревенчатый амбар, Тимофей Пущин тихонько спросил:

— А почто не у дядьки своего на постой стал? У воеводы-то Данилы Петровича места поболе будет…

— К сродственникам лучше в гости ходить, а жить… так себе дороже, — так же тихо ответил Ярослав. — Обозники мои — мужики не новгородские, им не след знать, что воевода — мой дядька. А ты помалкивай…

Только через два дня, отправив молодцов охраны на Волгу в помощь купцу Пущину колоть лед для ледника, Ярослав смог выйти на улицу без сопровождения. Воевода Данило Петрович был дома, после сытной трапезы почивал в горнице, растянувшись на лавке у печи. Рассерженный, что прервали его послеобеденный сон, воевода вышел в сени и, увидев Ярослава, удивленно просипел:

— Что? Уже идут? — И потом, осознав, что Волга еще стоит подо льдом, добавил: — С чем пожаловал?

— Может, обнимемся? Иль ты не рад мне? — широко улыбнулся Ярослав, глядя на взъерошенного, со всклоченной бородой родственника.

Обмякнув, Данило Петрович развел руки.

— Я тебе всегда рад! Иди уж, обниму по-родственному.

Обо всем поговорил в тот день Ярослав с воеводой. Решили, что пусть ватажники вольно живут, а время приспеет — тогда их в железа. Что же касается товара, то Данило Петрович рассудил по-хозяйски:

— До времени пущай лежит на дворе Тимони, а как придут по весне купцы бухарские да хивинские, им товар-то и продашь. Тебе серебра много надобно…

— Много-то на что? — удивился Ярослав.

— Как на что? Надобно жонкой обзаводиться, хозяйством, не вечно же с отцом под одной крышей… Пора и свою заиметь. Так ли? — широко улыбнулся воевода.

— Не думал я о том.

— А ты подумай. Нижний Новгород стоит на бойком месте, здесь торгуй только. Купцы ото всюду по воде приходят: и сверху, и снизу.

— Я подумаю над твоими словами, а сейчас мне надобно идти. Ватажники уже, поди, вернулись с Волги. Могут хватиться.

— Иди, Ярослав. Да осторожнее там… Ты же знаешь, у меня все больше дочери, а ты мне как сын. Помни об этом и береги себя. Ко мне не ходи. Что надо передать, скажешь Тимоне. Я его упрежу. — И уже на пороге избы предупредил: — Князя встретишь, виду не подавай, что знакомец. Я ему скажу о тебе.

5

Хлыновцев ждали. Лишь только ушкуи показались из-за излучины реки, ворота крепости Булгара заперли, а на стенах и смотровых башнях появились воины, отсвечивая на солнце кольчугами и оружием.

Ушкуйникам не удалось подойти скрытно. Еще на подходе к Жукотину они были обнаружены булгарской заставой, и их дальнейшее продвижение к Волге сопровождалось конными разъездами, то появляющимися на камском берегу, то исчезающими в зарослях покрывающегося зеленью леса. И хотя к пристани ушкуи подошли дружно, ватажники высаживались не спеша. Ввиду защитников города также не спеша надевали кольчуги, наручи, шлемы, строились в колонны, выгружали из судов и тут же на берегу собирали метательные орудия. Прикинув высоту стен, вязали штурмовые лестницы.

К крепости направились тремя колоннами.

Когда же защитники Булгара увидели, что ушкуйников не более трех тысяч, облегченно вздохнули: в городе князь Барогоз собрал шесть тысяч воинов-булгар, а кроме того, к нему присоединились еще семь сотен татарских всадников с бельдибеком Хасымом во главе. И теперь, наблюдая с высоты башни за действиями русских, князья недоумевали.

— И как могли эти русские мужики разорить Джокетау? Это же не княжеские полки… разбойники! А разбойникам у нас на площадях рубят головы, — возмущался князь Барогоз.

Бельдибек Хасым тоже не понимал, как с таким малым войском можно идти на хорошо укрепленный город, но своего удивления не выказал. Лишь, презрительно поджав губы, сказал, слова словно выплюнул:

— Князь, я со своими нукерами выйду через восточные ворота и пожгу лодки. Без лодок они не уйдут и станут нашей добычей. Ты же, князь, сокруши разбойников в лоб! Побегут — я их встречу!

Когда городские ворота распахнулись и по опущенному через ров мосту начали выходить булгарские воины, ушкуйники даже не прибавили в шаге. Они все так же медленно вышагивали в сторону городских стен, даже третья колонна замедлилась, а вскоре и вовсе остановилась. Лишь не дойдя пятисот шагов до крепости, ушкуйники встали, а затем быстро перестроились в вытянутый прямоугольник. Но его не хватило даже и до середины спешно строившегося булгарского войска.

Александр Абакунович, а это именно он вел первую, самую многочисленную колонну, не стал ждать, пока все защитники Булгара выйдут из крепости. Он подал знак, и на глазах изумленно взиравших булгарских воинов линия ушкуйников начала сжиматься, вытягиваясь в клин, острие которого приходилось напротив ворот.

Князь Барогоз не мог понять, что удумали нападавшие, и поплатился за это собственной головой. Молодцы дружно ударили в линию булгарских воинов, разрывая ее, и, сметая на своем пути еще выходивших из крепостных ворот воинов, устремились в створ. Удар был настолько дерзким, мощным и неожиданным, что застал булгарских воинов врасплох. Они готовы были идти вперед на врага, уничтожать его, но сигнальные трубы молчали, и некому было дать команду к атаке, ибо князь Барогоз погиб в первые минуты схватки, так и не осознав, что произошло.

Ушкуйники же, оставив в воротах две сотни, обрушились вдоль стен вправо и влево от ворот на ничего не предпринимающих булгарских воинов. Они все больше расширяли разрыв, напирая всей массой во фланги, создав на линии соприкосновения более чем десятикратное превосходство. Это сыграло решающую роль в сражении. Не выдержав удара, находясь в полном неведении, что же происходит, булгары дрогнули, а вскоре и побежали. Их не преследовали. Зачем. Ведь победителей было гораздо меньше побежденных…

Татарскую же конницу встретила третья колонна, воины которой тащили штурмовые лестницы, тянули осадные орудия. Увидев всадников, ушкуйники ощетинились лестницами и копьями, а из-за этого неожиданно выросшего частокола в татар полетели сулицы, стрелы, тяжелые металлические болты[25].

Татарская конница увязла… и это ее погубило. К месту схватки бежали от реки оставленные для охраны ушкуев молодцы, а со стороны города в тыл к всадникам устремились ватажники Абакуновича. Они незамедлительно втягивались в сражение, тесня и круша нукеров. Вскоре татарская конница, неся потери, отступила к городским стенам и с трудом выскользнула из кольца окружавших ее ушкуйников. Город Булгар был во власти ватажников, и они в полной мере воспользовались правом победителя.

6

Не прошло и две седмицы, как сошел лед на Волге, а к Нижнему уже подошел первый купеческий караван из трех пабусов. Суда пришли из Булгара, груженные зерном. Знал купец, что зима в Нижнем Новгороде далась народишку трудно, своего-то хлеба только до Светлой Пасхи хватило, а тут, что дар Божий. Князь приказал с купцов, торгующих зерном, мыта не брать. Булгарин знал об этом и потому цену определил божескую.

К середине мая купеческим лодиям уже и пристать негде было: весь берег по Волге и Оке осадили купцы — и татарские, и булгарские, и хивинские, и армянские, и бухарские… Как и посоветовал Ярославу воевода Данило Петрович, часть товара он успешно продал, получив солидную прибыль, большую же часть товара оставил для себя.

Заметив в пришедших с ним в Нижний Новгород сотоварищах нервозность, он понял, что скоро необходимо ждать ушкуйников. Своими опасениями Ярослав поделился с купцом Тимофеем Пущиным, а тот передал разговор воеводе.

Великий князь нижегородский Дмитрий Константинович собрал совет, состоящий из ближних бояр и воевод. Поведав о грядущих невзгодах, он спросил:

— Что посоветуете? Дело сие всех касаемо.

Долго молчали бояре, думали. Не их дело стены городские защищать, но раз призвал князь, значит, нуждается и в них. Первым подал голос боярин Никодим Савелич. Неспешно расправив складки кафтана у пояса, он, не поднимая глаз от пола, прогудел:

— Идут разбойники, не идут… нам доподлинно то не ведомо. А коли и придут, что с того?! Стены высокие, ворота крепкие, дружина немалая… Нам ли татей тех бояться? Остерегаться надобно иного: ноне забьем сполох, а купцов-то сколь на торгу! Уйдут, растрясут языками по Волге. Кто к нам тогда с товаром придет?

— Верно говоришь, Никодим Савелич! — поддержал сотоварища дородный красномордый боярин Никита. — Торговлей прирастает Нижний. Купцов никак нельзя распугать. А как ушкуйникам место указать, на то дружина есть, а надо будет… и людишек сподобим на дело святое. Так ли? — обратился он к совету.

— Так! Истину глаголешь! — в ответ раздались одобрительные возгласы.

— А ты что скажешь, Данило Петрович? — обратился князь к воеводе.

Тот встал с лавки, склонил голову в полупоклоне, решительно произнес:

— Бояре твои, государь, о выгоде своей пекутся, не о защите стольного града. В том их не виню… Самому по нраву, когда лавки да лабазы добром заполнены… Да токмо ушкуйников остерегаться надобно! В Костроме видел я их зброю и оружие, а как они еще и в дело ратное их пускают умеючи…

— Негоже тебе, Данило Петрович, укорять нас в стяжательстве, — прервал воеводу на полуслове боярин Никодим. — Ты лучше ответствуй мне, кто по весне город от голода спас? Молчишь! То-то и оно… Если бы не булгарский купец, что с зерном пришел по первой воде, оголодали бы вовсе! А разбойные, они, может, стороной пройдут, а то и вовсе вверх по Волге направятся, в родные пределы.

— И то верно! — подхватил боярин Серафим. — Видел я по осени, как возвертались из похода тати шатучие. Ушкуи чуть ли воду бортами не черпали, столь много добра в лодиях загружено было. Зимовали-то они в Хлынове, а нынешним летом, поди, в Новгород Великий поплывут. Почитай три года про воров слышно не было, пора и честь знать. Домой-то тоже тянет. Люди же они, хотя и разбойные.

Дмитрий Константинович стукнул княжеским посохом в пол, призывая ко вниманию.

— Так порешим, — в нависшей тишине зазвучал его голос. — Купцов тревожить не станем, пусть торгуют. Сами же в готовности будем. По Оке и Волге заставы поставим, упредят, коли что. А раз так порешили, то никому ни слова о том.

После того как бояре разошлись, оставшись наедине с воеводой, князь приказал:

— Заставы поставь вверх и вниз по Волге.

— Так стоят же, государь…

— Они с осени стоят! Поди, устали дружинники, замени! И вот еще что: разбойников, кои пришли с твоим сыновцем, ноне же повязать и в поруб бросить, да гляди, чтобы никто не ушел! — строго предупредил князь. — И сыновца тож с сотоварищами в земляну яму определи. Ничего, посидит с разбойными, потерпит, чай, не на́долго. Может, польза от того будет.

Но как ни старались княжеские дружинники тихо повязать хлыновцев, те оказали отчаянное сопротивление, а двоим удалось уйти.

7

К Нижнему повольники подошли на рассвете. Они уже знали, что их товарищи в земляной яме, а значит, помощи из крепости не будет. Но то, что они узрели вдоль волжского и окского берегов, повергло в изумление: такое множество речных лодий ушкуйники видели впервые. На головном ушкуе рядом с воеводами стояли и чудом избежавшие пленения ватажники. Показывая на сбегавший к берегу посад, один из сопровождавших Ярослава молодцев, сотник Степан, пояснял:

— Товара на лодиях и в лабазах, лавках, что раскинулись там, — повел он рукой, — столько, что на стругах всего не увесть. А в городе… разве токмо дворы купеческие пошарпать…

— Не в добыче дело, — нахмурил брови Абакунович. — Князь Дмитрий мне нужен. Уж больно я зол на него да на его дружинников.

— Тебе решать. Ты воевода, — развел руками Степан. — Я всего лишь сотник, но и то вижу, что Нижний Новгород — это не Булгар и не Кострома, с наскоку не взять. Много крови прольется…

— Поговори мне! — возвысил голос боярин Александр. — Сам вижу. И кровь молодцов наших мне дорога… Да князю Дмитрию простить обиды не могу. — И отвернувшись от надвигающегося волжского берега, крикнул кормчему: — Правь на ту башенку, что возвышается над пристанью!

Уже солнце поднялось над Дятловыми горами, а ушкуи все подходили и подходили, цепляясь за борта стоящих купеческих судов и через них выбирались на берег.

— Да сколько же их? — невольно вырвалось у великого князя Дмитрия, взиравшего на ушкуйников с высоты Ивановской башни.

Стоявший рядом с князем воевода Данила Скоба озадаченно произнес:

— К двум сотням подходит. Вот те и разбойники, да тут цельное войско. А кольчуги не чета нашим-то… Такую сброю и стрела не возьмет!

— Надо бы было дружины из Городца и Суздали призвать. Послушал бояр… — не без сожаления отозвался князь. — Ты, Данило, вчера зерно все вывез из тех лабазов, что под Зачатевским монастырем?

— Нет, государь. Купцы воспротивились… Говорят, сами свое добро от татей отстоим. Теперь, поди, жалеют…

— Плохо! Не за зерном пришли разбойники, за серебром. А хлебушко им без надобности. Пожгут!

— Может, выведем дружину да ударим по разбойным, пока те разрознены и не начали крушить… — предложил воевода, но князь Дмитрий его осадил:

— Ты присмотрись: одни барки купеческие шарпают, а другие на стороже. Разбойные того и ждут, чтобы мы за ворота вышли…

Только к вечеру ушкуйники угомонились и, нагрузив награбленным свои суда, начали отваливать от волжского и окского берегов, держа курс вниз по Волге. Только когда последний ушкуй отошел от берега, ворота города распахнулись, выпуская жителей посадов и укрывшихся в крепости купцов.

Глубокой ночью к князю Дмитрию Константиновичу пришел воевода Данило Скоба для доклада.

— Посад разорен, государь. Все лабазы и лавки разграблены, купеческие лодии тож. Зерно не тронули, соль, что была в верхнем лабазе, тоже не тронута. Часть домов на посаде пожгли. Монастыри, что Зачатевский, что Вознесенский, обошли стороной, хотя отец Александр ворот не запирал и даже сам вышел словом Божьим увещевать разбойных.

— Так что, никого животов не лишили? — удивился князь.

— С полсотни положили… Это те, кто добра пожалел… Да сотни две посадских девок и баб молодых умыкнули. Потешатся и, может, отпустят, а может, и в Орде продадут.

— Да-а, утерли нос тати шатучие. Впредь умнее будем. А ведь возвертаться еще воры будут… — помолчав, князь продолжил: — Ты вот что, Данило Петрович, сделай так, чтобы утекли из затвора те ушкуйники и твой сыновец с ними. Да накажи ему, чтобы живота своего не пожалел, а известил, когда разбойные назад пойдут. Это очень важно. Одно дело, когда татары жилы рвут, другое — свои. Ежели их татарвя не побьет в своих пределах, нам их пропустить никак нельзя. Ушкуйники — это как моровая язва, всю землю охватить может. Так что ты, Петрович, давай-ка, сотвори побег своему сыновцу, пока хлыновцы далеко от Нижнего не ушли.

Глава 6

Сарай-Берке

1

Никто из ушкуйников не проходил так далеко по Волге. Уже минули Укек, где оставили большинство товаров, награбленных в Булгаре, Нижнем Новгороде и малых городах Волжской Булгарии. Только на сутки задержались под Бельджиманом. В город наведалось не более сотни повольников, и то только для того, чтобы поглазеть на большой восточный базар да на ряды мастерских, в которых трудилось немало ремесленников-полоняников из Руси. Но больше всего ватажников поразил и возмутил рынок, где торговали людьми — полонянами из русских земель, Булгарии, северного Причерноморья, с низовий Дона.

— Может, пограбим купчишек? Вон сколько православных спину на татарву гнет, а на торгу, где невольниками торгуют, видел, сколько людей в загоне? — подступал к боярину Абакуновичу молодец из Смоленска. Тот тоже остался неравнодушным к пленным, но целью похода был не город торгашей, а город ордынских ханов — Сарай-Берке.

— Города мы не тронем, но невольникам поможем, — решительно произнес Александр Абакунович и, подозвав сотника Семена Рваное Ухо, наказал ему: — Возьми из казны тысячу монет, чай, не обеднеем… Найдешь меня на торгу.

Почти две сотни молодых мужчин, женщин и даже детей выкупили в тот день ушкуйники. Освободили бы больше, да хозяева ремесленников оказались несговорчивыми.

— Ничего, малость потерпят. Будем возвертаться, я им их жадность припомню! Рады-радешеньки будут нам передать работных, — недобро бросил Абакунович в сторону ремесленных мастерских.

Поутру ушкуи вновь заполонили волжскую ширь. С освобожденными поступили по-божески: дав им несколько ушкуев, еды и денег на дорогу, пустили вольно. С ушкуйниками осталось только пятеро, одним из которых был рязанский боярин Михаил Никодимыч, ходивший в столицу Орды по поручению князя, да на обратном пути плененный одним из множества блуждавших по степи в поисках наживы татарских отрядов и потому оказавшийся в невольничьем загоне.

— До Сарай-Берке далече ли? — поинтересовался у боярина Михаила воевода Абакунович. Ему страсть как не терпелось посмотреть на столицу некогда единой Золотой Орды, а ныне разделенной усобицами на части.

— Завтра подойдем к месту, где Волга делится. Пойдем по левому ее протоку — Ахтубой зовется, — пояснил рязанский боярин, — а там и седмицы не минует, как будем у Сарай-Берке, или город еще называют Сарай ал-Джедид[26]. Большой город. Чтобы его объехать по околице, целый день нужен.

— Да ты что? — удивленно протянул кто-то из ушкуйников. — Нет таких городов!

— Сам увидишь, — обернулся боярин к неверующему.

Александр Абакунович, не поверив на́ слово, попросил:

— Расскажи про Сарай, любопытно, да и знать будем, к чему готовиться.

— Я в Сарае всю зиму провел, много чудес повидал, даже в ханском дворце бывал. Так что… Как я уже поведал, город огромный. Ни стен, ни вала, ни рва нет.

— Да ну-у! — невольно вырвалось у воеводы ушкуйников. — Стольный град и без крепостных стен!

— Татары думают, что нет равных им и не от кого защищать город, — продолжил боярин Михаил. — Весь город от Ахтубы уходит в степь. Ступишь на улицу — прямая, как стрела, широкая, камнем выложенная. А дома тянутся и тянутся, и конца им нет. Только площадями разрываются. Народ в городе живет все больше зажиточный: татарские начальные люди, купцы, много ремесленников, также много мелких ханов, а самого главного хана — хана Хидыбека в стольном городе нет. Он вечно кочует по степи, живет в круглой такой избе, обтянутой шкурами и на больших колесах. Хотя есть дворец, да какой дворец! — закатил глаза боярин. — Чудо-дворец! Сам-то не высокий, но раскинулся на площади словно птица, а во дворце все из золота и серебра. Вода же во дворец подается по трубам, и не только во дворец, но и в каждый дом. А всякое там непотребство на улицы не вываливается, как это делается у нас в городах, а выбрасывается в такие ямы, по дну которых течет вода. Она и выносит все это куда-то, куда не знаю.

Михаил замолчал. Молчали и окружавшие его ушкуйники. Слишком потряс их рассказ рязанского боярина: во все услышанное верилось с трудом.

— И как тот город охраняется? — поинтересовался Абакунович.

— Только на пристани, да в городе базарные сторожа. А у именитых людей своя охрана.

— Так войска в городе нет? — оживился воевода ушкуйников.

— Войско за городом, в степи. Воины живут родами, кочуют. Их хан призывает только на время похода.

— А заставы на подступах к городу стоят?

— Нет, только ямы. Это такие небольшие поселения, где меняют лошадей ханским посланцам, — пояснил рязанский боярин. — Когда я плыл в Сарай-Берке, насчитал их шесть, стоят по берегу Ахтубы.

— А ну, упредят…

— Могут, — согласился Михаил Никодимыч. — Но у тебя вон сколь молодцов. Пошли наперед. Поди, управятся. На ямах по пять десятков татар-воинов, да конюхов десятка три.

Рязанец еще долго рассказывал про столицу Орды, но Абакунович его не слушал. Хотя до места, где Волга делилась, было плыть еще немало, от головного ушкуя в сторону ближайших судов понеслись легкие челноки, унося распоряжения воеводы.

Ярослав сидел на корме ушкуя и отстраненно глядел на серебрящуюся на воде лунную дорожку.

«Как переменчива ко мне судьба. Словно играет со мной, — размышлял он. — Только недавно ходил по Нижнему: богат и славен. Подумывал осесть в стольном граде, обзавестись семьей, даже присмотрел девицу — хороша, молода, пригожа — младшая дочка купца Саввы Куцего. А вот не заладилось: оказался в земляной тюрьме. Сам дядька Данило и определил сюда по-родственному… А через четыре дня, только ушли разбойники хлыновские от города, ночью кто-то опустил в поруб лестницу и торопливо проговорил:

— Идите к башне, что на Стрелицу глядит. Там на стене веревка — крепкая, не сумлевайтесь. По ней выберетесь из города. Ну а лодию сами добудете. Вон их сколь под берегом. Ваши-то недалече ушли. С Божьей помощью догоните. Ну, прощевайте.

Все сделали, как посоветовал неизвестный помощник: и по городу тихо прошли, и стену преодолели, и купеческой баркой завладели… На следующий день догнали ушкуи, а дальше что? Что делать? Думал, что сослужу службу великому князю, и заживу своей жизнью… Ан нет! Вяжет меня судьба с ушкуйниками. Вон как далеко забрался… Но не сотоварищи они мне, не лежит душа к их промыслу. Похваляются, что много людишек под Нижним положили… Своих же положили, православных! Чем тут похваляться?.. И полон взяли. Правда, полон тот вскоре пустили вольно… Но девок, не всех, отпустили, несколько до сих пор на ушкуях маются. А в Бельджимане вон сколь полона выкупили, денег не пожалели… Не понять».

Ярослав вздохнул тяжко и, обернувшись плащом, что купил в Укеке, смежил веки. Но сон не приходил. То ли мешал шум, доносившийся с берега, где трапезничали ушкуйники, расположившись возле костров, то ли думы тревожные.

«Почто Данила Петрович определил меня в поруб? Не по своей, поди, воле. Тогда зачем? И из земляной тюрьмы вызволил кто-то не по прихоти ли воеводы княжеского, а, может, и самого Дмитрия Константиновича? Зачем я здесь, среди ушкуйников? Упредить, когда возвертаться будем? Так упреждай, не упреждай, а захотят повольники город взять, ничто их не остановит. Сам не раз видел, как воеводы молодцев учили рвы, стены быстро преодолевать. Любо глянуть, как ловко забрасывают молодцы арканы на стены, как взбираются по лестницам, как мечут стрелы и болты из луков и арбалетов. А коли наука ратная кому не дается, того ждет весло, да заготовка дров для костров на стоянках, да приготовление еды… Но обиды в том нет — ведь добыча вся поровну делится, разве что у воевод доля бо́льшая, так на то они и воеводы…»

Ярослав вызвался охранять ушкуй и теперь маялся. На соседних-то ушкуях сторожа уже угомонились: похрапывают себе, а ему невмочь.

«После Нижнего Абакунович на меня смотрит косо. Видно, жаль боярину добра утраченного. Хотя и взял в личную охрану».

2

К Сараю-Берке подошли ранним утром. Молодцы с трех ушкуев, числом шесть десятков, высадились на берег за две версты до города, и когда ушкуи подошли к пристани, со сторожами было покончено. Появление более чем двухтысячной ватаги ушкуйников на улицах города явилось для столичных жителей большой неожиданностью.

Шли молча, позвякивая оружием и доспехами, не заходя в дома, хотя особенно роскошные притягивали алчущие богатства взгляды ватажников. Но воеводы наказали идти скопом до ханского дворца и, покончив с охраной, вначале пошарпать его.

Как рассказывал боярин Михаил, улицы поражали ватажников широтой, непривычной чистотой и протяженностью, а дома красотой и строгостью. Несмотря на раннее утро, город уже проснулся, неизвестное войско было замечено, и в глубь города ускакали несколько перепуганных жителей. Вернее будет сказать, что вначале ушкуйников услышали — по каменной мостовой топот тысяч сапог слышен был далеко, а потом уже увидели.

— Долго еще до ханского дворца? — забеспокоился воевода Василий Федорович, обращаясь с вопросом к идущему рядом боярину Михаилу. Тот уже изрядно вспотел, дышал тяжело, с натугой — видимо, плен сказывался. Сглотнув подкативший к горлу комок, выдохнул:

— Не прошли и половины пути. Я же говорил, что город за день не обойти.

Александр Абакунович тоже слышал ответ рязанского боярина. По рассказу Михаила Никодимыча представлялось одно, на деле же все оказалось иным: размеры города и его богатства поражали. Но воевода понял, что забираться в эти пугающие своей прямолинейностью улицы нельзя. Если конница, не дай бог, даже в несколько сотен всадников, ударит, устоять будет трудно и укрыться негде.

— Стой, братцы! — зычно выкрикнул он, и когда ушкуйники сбились в более плотную массу, продолжил: — Этот город настолько огромен и настолько богат, что всего взять нам не под силу, не под силу и унести все, а увезти тем более! Ушкуи не поднимут… Посему дальше не пойдем! В домах брать только золото, серебро, посуду, ткани. Все несите к ушкуям. Понапрасну кровь не лейте! Татарвя, хотя и басурмане, а все же люди… На все дело время до полудня. В полдень отплываем! Все! С Богом! — перекрестился боярин и махнул рукой.

Это послужило сигналом. Ватага рассыпалась. Городские улицы заполнились криками, грохотом выбиваемых дверей, сабельным звоном. Хозяева многих домов — особенно больших и красивых — держали охрану, и охрана грудью стала на защиту хозяйского добра. Сопротивление все больше распаляло молодецкую кровь. Наказ боярина Абакуновича о том, чтобы беречь жизни татар, тут же был забыт. Грабеж вошел в ту самую неуправляемую фазу, когда руку, держащую меч или саблю, не могли сдержать ни детские крики, ни стенания, мольбы стоящих на коленях женщин.

Воевода Абакунович, в окружении полусотни воинов охраны, неожиданно поспешил на пристань. Среди ближних к боярину молодцев оказался и Ярослав. На ходу он распорядился:

— Ярослав! Со своим десятком бегом к ушкуям! Собрать всех на пристани, оставив в лодиях по два человека. Ждать меня!

Когда Абакунович появился на площади пристани, каменными выступами уходящей в реку, у которых покачивались на волне ушкуи, почти три сотни молодцов застыли в ожидании.

Оглядев сотоварищей, воевода покачал головой:

— Мало! Ну, даст Бог, пронесет…

Он запрыгнул на каменную плиту, служившую ограждением, и показал рукой на город.

— Там собратья наши мстятся татарве за причиненные обиды Земле русской! Но нам не ведомо, сколь воинов в ханском стольном граде, и потому эти три улицы, — указал он рукой, — надобно перекрыть! Взять на ушкуях копья и сулицы и стоять там, пока последний брат наш не оставит города!

Приказ воеводы был исполнен. Застыл с копьем в руке и Ярослав. Но он так и не понял, зачем это все? Ведь видел своими глазами, что город беззащитен…

По одному и группами к пристани потянулись ушкуйники, нагруженные награбленным. Чего тут только не было: оружие, поблескивающее драгоценными камнями, инкрустированными в рукояти кривых татарских мечей и в шлемы, сияющие позолотой кольчуги, золотая и серебряная посуда, тюки тканей, мешки с пряностями… Кто-то волок за волосы двух молоденьких девушек, а один вел под уздцы тонконого красавца-жеребца.

— Коня-то зачем? — вырвалось у кого-то из стоявших в охране ушкуйников.

— Ан нича! Пущай будет!

Гора награбленного добра росла на площади перед пристанью с угрожающей быстротой. Пришедших с добычей в город уже не пускали, а рвущихся к оставленному в домах добру останавливали кого криком, а кого и кулаком. Пришедших воеводы сбивали в десятки, сотни и отправляли на усиление ушкуйникам, перекрывающим подходы к пристани.

— Никак воевода глузду лишился. Там же столько добра осталось, — возмущались ватажники.

Другие, понявшие, в чем тут дело, их просвещали:

— Это у вас мозгов с пригоршню. Гляньте, улицы-то каковы… И сотню нукеров не сдержать! Сметут!

— Что, мы им трепку ране не задавали?

— Задавали! Да только то степняки были. А здесь воины, в доспехи убранные, саблями своими кривыми, что молнии, мечут, не углядеть… Мы тут с двумя схватились, так токмо числом и одолели. Потому воевода и приказал стеречь улицы. Вас, дураков, жалеючи, от ворога беречь!

Ярослав поразился прозорливости Абакуновича: «Не зря он главный воевода в ватаге ушкуйников. За всех думает!»

На площадь натащили добра столько, что в ушкуи не уместилось. Жаль было оставлять, да делать нечего. И так борта ушкуев чуть воду не черпали. Полон, что привели, пустили вольно. А вот жеребца еще долго держал под уздцы молодой ватажник не в силах расстаться, будто от сердца отрывал — до чего хорош был конь!

3

Хан Мюрид был в гневе. Его гордость — столичный город Сарай-Берке разграблен и даже местами пожжен. И кем?! Какими-то разбойниками из улуса Джучи.

Уже второй раз он слышит это слово — ушкуйники. Хан Мюрид уже не раз пожалел, что не приказал обезглавить людишек, разоривших Жукотин. Посланец, что принес плохую весть из Сарай-Берке, был тут же изрублен. Но гнев кипел, и чтобы унять свою жажду крови, хан приказал выпустить в загон, где содержали пленных урусов, стаю голодных волков. Только насытившись кровью, он смог осмысленно воспринять то, что случилось в столице. И вскоре из полевой ставки хана Мюрида в Сарай-Берке к визирю Михеду устремился посланник с требованием: немедленно отправить в улус Джучи к великому князю владимирскому Дмитрию Ивановичу посольство с требованием поймать и обезглавить разбойников, учинивших осквернение святая святых — столицы Орды города Сарай-Берке.

Помня о вспыльчивости и жестокости хана, визирь немедленно снарядил посольство во главе с князем Ачихожием. При прощании визирь посоветовал:

— Дойдешь конно до Укека, там водой до Нижнего Новгорода. У князя Дмитрия возьмешь коней и во Владимир. Ежели там нет Дмитрия, иди на Москву. Он там. Отдашь князю послание, а на словах передай, что не сносить ему головы, коли хан еще раз услышит об ушкуйниках.

4

В Булгаре ушкуйники разделились: большая часть ушкуев пошла в Хлынов, но семьсот ватажников на сорока судах направились Волгой до Твери. Их повел воевода Василий Федорович. Именитому купцу было уже за сорок, и поход на столицу Орды он считал своей лебединой песней. В Новгороде Великом его ждала семья, налаженное дело, а с тем богатством, что покоилось на головном ушкуе, можно было утроить число лавок, лабазов и работников. Теперь главным было дойти до Твери, а там прикупить лошадей и… домой.

В Новгород решил идти и Ярослав. Абакунович поначалу пытался уговорить его зазимовать в Хлынове, но молодец проявил характер, и теперь попутный ветер гнал ушкуи к Нижнему Новгороду.

Василий Федорович вел караван судов осторожно. Путь до Твери ему был ведом, и потому он обходил встречающиеся на пути города ночами. Почти день простояли ушкуи в затоне за несколько верст до Нижнего. Его воевода опасался больше всего. Не те силы были у Василия Федоровича, чтобы дразнить великого князя нижегородского Дмитрия Константиновича еле ползущими от перегруза ушкуями повольников. Сорок ушкуев — не двести. Ватажники поначалу еще роптали, выказывая недовольство ночными переходами, но здравый смысл возобладал, и они смирились.

На дневной стоянке перед Нижним Ярослав выгрузил из ушкуя свою часть добычи. О том, почему он остается, сказал лишь атаману. Тот, будучи сам купцом, понял желание молодого новгородца вернуть якобы находящееся на хранении у купца Тимофея Пущина добро. Спрятав в зарослях орешника добычу, Ярослав налегке отправился в Нижний Новгород. Быть узнанным он не боялся. За время похода Ярослав отрастил бороду, нестриженые волосы волнами падали на плечи, да и в плечах от весла и от меча он заметно раздался.

Увидев племянника в горнице, Данила Петрович аж ахнул от неожиданности.

— Да ты ли это? — всплеснул он руками. — Я уж не чаял, когда свидимся… Обнимемся…

Как ни обижался Ярослав на своего дядьку, с легкой руки которого он оказался и ведчиком, и в порубе побывал, и разбойной жизни изведал, а родственная кровь сильна, как сильны объятия родственников.

— Охолонь, не то ребра поломаешь. То-то силушку нагулял. Поход с ушкуйниками, я смотрю, пошел тебе на пользу.

— Какая польза? Тебе бы токмо шутковать. А ну как голову потерял в походе том…

— Бог с тобой, Ярославушка! В роду-то ты один, почитай, мужик остался. На тебя одного надежа. А что в ратном деле побывал, так то только на пользу. А сейчас в баньку, а потом ужо ко князю в горницу. Вот обрадуется. Дмитрий Константинович охоч до вестей…

— А что ушкуйники под городом, его не заинтересует?

— Напасть готовятся? — встревожился воевода.

— Да нет. Сами в тае сидят, ночи ждут, чтобы пройти мимо Нижнего.

— А-а, ну тогда пусть идут. Главное, чтобы тут остановиться не захотели… Ну так что, в баньку?

Ярослав кивнул.

— И я с тобой. Ломота какая-то в теле… А после баньки повечеряем, тогда уж и в княжеский терем…

Ярослав подумать подумал, но сказать не сказал, что как-то спокойно дядька отнесся к вести, что ушкуйники под городом. «Ну да ему виднее… Может, я чего-то не знаю…»

Князь Дмитрий Константинович уже был извещен о появлении Ярослава и потому пребывал в нетерпении. Усадив молодца на лавку в харатейной, он спросил:

— Верно, что ушкуйники мирно пройдут?

— Истинно так, вот те крест, — перекрестился Ярослав торопливо. — Повольникам не до добычи, довезти бы то, что в Сарай-Берке взяли.

— Как в Сарай-Берке? — вскинулся князь. — Вы что, стольный град Орды воевали?

— Его, государь. И не только его. Прошлись не по одному городу, что на Волге стоят. Надолго запомнит Орда новгородских ушкуйников, — не без гордости проговорил Ярослав.

— Ну и ну, — покачал головой князь. — Ты слышь, Данила Петрович, — обернулся он к воеводе. — В то время, когда Русь выход Орде платит, ватажники сами дань с хана Хидыбека взяли. Чудеса, да и только! Ты вот что, — кивнул князь Дмитрий Ярославу, — подробно, неспешно обо всем поведай. А ты, Данила Петрович, распорядись, чтобы пораньше ворота заперли, да дружину в готовности держи. Чай, ночь-то не поспят — здоровее будут. А ты, молодец, рассказывай.

5

Не прошло и недели, как к пристани Нижнего Новгорода подошел караван ханского посла Ачихожии. Посол был грузен телом. На нависающем над поясом чреве посла покоилась пайцза[27]. Увидевший ее обязан под страхом смерти исполнять волю владельца пайцзы, словно перед ним сам хан Орды.

Ачихожия сошел по сходням на деревянный настил пристани лишь тогда, когда из ворот города в окружении бояр и воевод вышел великий князь нижегородский Дмитрий Константинович. Приблизившись к послу, князь поклонился и замер, смиренно склонив голову.

Ачихожию это понравилось: князю нижегородскому ведомо, как следует встречать ханского посла.

— Сколько времени тебе надобно, чтобы посадить моих воинов на коней? — вместо приветствия, задал вопрос посол.

— Как тебе будет угодно?

— Мне угодно, чтобы до захода солнца у каждого моего воина был конь! — выпятив губу, пренебрежительно ответил Ачихожия.

— Ты хочешь покинуть нас ночью? — не поднимая головы, спросил князь.

— Нет. С восходом солнца… А до того мои воины останутся здесь, у лодок. Пусть принесут еды! А мне поставят шатер, — распорядился ханский посол.

Уже к полудню табун в три сотни коней был пригнан на волжский берег. Князь Ачихожия осмотрел нескольких и остался доволен. А когда великий князь пригласил посла отведать хлеб-соль в княжеском тереме, Ачихожия сменил гнев на милость и принял приглашение.

Изрядно отведав хмельного меда в застолье, князь Ачихожия разоткровенничался:

— Не удержится Мюрид на троне великих ханов. В нем не течет кровь чингисидов, а значит, другие ханы не признают его воли.

— Кто же станет во главе Орды? Может, хан Абдаллах? — подливая в посольский кубок хмельное, заинтересованно спросил Дмитрий Константинович.

— Слаб и этот! Нет. Если кому под силу вернуть великую Орду, собрать все земли воедино, так только Мамаю.

— Кто же это такой? Хан из улуса великого Чингисхана?

— Нет. Он — темник.

— Как темник? Всего лишь темник? — изумился нижегородский князь.

— Темник! Но поступь у него ханская! Поверь, улус Джучи еще содрогнется, услышав это имя!

Ночь прошла в сборах. Дмитрий Константинович понимал, что хан Мюрид поскупился, выделив для охраны посла всего три сотни воинов. Одолеть татар под силу и меньшей числом разбойной ватаге, промышляющей в муромских лесах. В лесу главное не количество, а выбранное место и внезапность. Потому он решил отправить с послом своих три сотни воинов во главе с воеводой Данилой Скобой. А тот уговорил последовать за собой своего племянника.

— Жизнь — она долгая. Может, знакомство с бельдибеком Ачихожием сгодится. Да и великий князь владимирский Дмитрий Иванович — чай, не последний человек на Руси. Глядишь, и от него что-нибудь перепадет…

За долгий путь Ярослав и Ачихожия подружились. Несмотря на заносчивый и чванливый вид, посол оказался нрава незлобивого, ума здравого, в посольском чине повидавшим земель немало и потому собеседником интересным. Тем более что обходился он в беседах без толмача. Оказалось, что Ачихожию ведомы языки многих народов, чему Ярослав был немало удивлен. Молодой новгородский купец, являясь благодатным слушателем и хорошим сотрапезником, до того проникся доброжелательством к ханскому послу, что чуть было не проговорился, что и сам побывал в Сарай-Берке вместе с ушкуйниками.

Во Владимире великого князя не оказалось. А так как послу уже изрядно надоело трястись в седле или в возке, что выделил Дмитрий Константинович, то он с трудом сдерживал раздражение, вымещая его время от времени то на своих нукерах, то на воинах нижегородского князя.

Еще издали, оценив размах каменного строительства Москвы, князь Ачихожия возопил:

— Князю Дмитрию не до ушкуйников! Ему слава хана Берке взор застилает!

На что сидевший в возке напротив ханского посла Ярослав возразил:

— Так он же не видел столицы Орды… Как он может желать того, что ему не ведомо?

— Славы? Можно не видеть столицы, но слышать о ней и впустить в свое сердце змею зависти. Но ты молод и многого не знаешь, а потому помолчи. — Подозвав сотника, он приказал привести коня. Уже сидя в седле, продолжил: — Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я буду разговаривать с князем Дмитрием.

— Благодарю тебя, Ачихожия, за честь, но мое звание не позволяет быть рядом с тобой… А кроме того, без приглашения великого князя владимирского я не могу предстать пред его очи.

Ханский посол рассмеялся и, указав перстом в пайцзу, сказал:

— Мне никто отказать не может, ни князь Дмитрий, ни ты, Ярослав. Я хочу, чтобы ты увидел, что князь московский — трава под копытами моей лошади. Так что садись на коня и следуй за мной.

Великий князь владимирский Дмитрий Иванович не вышел за пределы городских стен, чтобы встретить посла хана Мюрида, чем еще больше раззадорил Ачихожия. И когда тот в сопровождении юзбашей[28] вошел в палату только что построенного княжеского терема, пелена гнева застлала ему глаза. Он видел перед собой только невысокого, разодетого в парчу восемнадцатилетнего отрока, а рядом с ним маленькую хрупкую девчушку.

Разом утратив посольскую сдержанность, князь Ачихожия разразился потоком брани:

— Как ты, червь, не достойный даже зреть носителя ханской воли, посмел не встретить меня достойно моего звания и чина?! Лучезарный Сын Неба великий хан Мюрид дал мне право карать и миловать! Он вложил в мои уста свою волю. Неуважение меня — это неуважение великого хана!

Не ожидавший такого начала, князь Дмитрий разом сник. Загодя упрежденный своим тестем — великим князем нижегородским Дмитрием Константиновичем, он готовился к своему первому приему посла — как поприветствует, что скажет в свое оправдание, как вручит подарки хану и его послу, а вместо этого — брань и угрозы. Стоявший позади него епископ Алексий попытался защитить своего воспитанника, но князь Ачихожия не дал раскрыть ему и рта.

— Великий хан в гневе. Русичи посмели взять на копье Булгар и еще семь малых городов. Они пограбили Сарай-Берке, чем оскорбили великого хана, и только кровь нападавших может смыть это оскорбление! Хан Мюрид дает тебе два месяца. Если он услышит еще раз об ушкуйниках, то не пощадит никого в улусе Джучи! Выход же заплатишь в два раза бо́льший. Так повелел хан. За грамотой, что я привез тебе от хана, придешь завтра после полудня в мой шатер! — И, резко повернувшись, князь Ачихожия стремительно вышел из палаты. Сопровождавшие его воины, в том числе и Ярослав, едва поспевали за разгневанным послом.

В палате нависла тишина. Никто не ожидал такого от ханского посла. Все: и князь Дмитрий, и митрополит Алексий, и московские бояре — лихорадочно думали, что же такое предпринять, чтобы унять гнев ханский, не допустить Мюрида на Русь, и как наказать ушкуйников, навлекших беду.

Накануне приезда посольства пришел ответ новгородских бояр на гневное письмо великого князя владимирского. Они писали: «…ходили молодые люди на Волгу без нашего слова, но купцов твоих не грабили, били только басурман».

Вроде бить басурман само собой разумеющееся дело, а что за этим может последовать, то их не касаемо.

— А вот тот молодец, что стоял справа от посла, видимо, и есть Ярослав сын Тихона Семеновича — купца новгородского, о нем писал князь Дмитрий Константинович, — нарушил затянувшееся молчание епископ Алексий, обращаясь к великому князю владимирскому Дмитрию. — Надобно поспрашать его. Парень, видимо, не промах, коли и ушкуйников улестил, и твоего тестя, и ханского посла.

— Велю позвать, — встрепенулся молодой князь. — Пусть ноне в вечер приведут. И ты, радость моя, — обернулся он к княгине Евдокии, — тож приходи. Батюшка Дмитрий Константинович писал, что очень занятный молодец. Красен словом и умен не по годам. А пока оставь нас. Мне с боярами совет держать.

Вечером в горенку, где по лавкам расположились князь с княгиней, ближние бояре, воеводы и епископ Алексий, привели Ярослава. Он поясно поклонился великому князю, а увидев епископа, встал на колени:

— Благослови, владыка…

Князю Дмитрию Ярослав глянулся: лицо чисто, бело, взгляд голубых глаз открыт, бесхитростный, волосы, перехваченные кожаной лентой по лбу, падают на плечи, словно у девицы, от внимания к нему его щеки зарделись.

— Садись, — указал Дмитрий на лавку, стоявшую против него, — разговор у нас долгий. — И когда Ярослав присел, князь продолжил: — Ты поначалу расскажи, что князю Дмитрию Константиновичу сказывал про поход ушкуйников на Сарай-Берке.

Рассказ поразил слушателей. Один из воевод, не раз ходивший по молодости в походы на булгар, первым нарушил воцарившуюся тишину:

— Не верю! Прости, князь, но поверить в то, что две тысячи ватажников взяли на копье Булгар… Не верю! Я сам ходил к тому городу… стены повыше московских будут, и воинов на стенах, чай, поболее, чем у ушкуйников… А Сарай-Берке?! Да там тьма народу…

— Да-а, — выдохнул епископ Алексий. — После того, как пять лет тому ушкуйники взяли Жукотин, тоже не верилось, как пожгли Кострому и Нижний — тоже сомнения были. А ноне не до сомнений. Надо думать, как с этакой-то напастью справиться.

— Дозволь, государь. — С лавки поднялся боярин Савва — дородный, медлительный, словно медведь по осени. — Думаю, надо идти на Хлынов. Там разбойники осели, там их и брать. Что скажешь на то? — обернулся он к Ярославу.

Молодец поднялся, поклонился князю, и когда тот разрешающе кивнул, заговорил:

— В Хлынове лишь часть ушкуйников. После похода в Орду малая толика пошла в Новгород Великий, кто-то ушел в Смоленск, Ярославль, да и по малым селениям разбрелись до нового похода. Хлынов же взять будет не просто: стены хотя и не каменные, но сработаны крепко, на совесть, а кроме того, у ушкуйников много орудий, мечущих огонь, стрелы железные, огромные, пробивающие насквозь всадника и пешего воина в кольчуге. И сами ушкуйники все в кольчугах и бехтерцах, и мечами, копьями владеют не хуже дружинников. Я в Хлынове осень и зиму прожил, повидал всякого. Одно скажу: воинскую науку там познают охоче, а кто ленится, тому ее вбивают кулаком. Сотники учат и пешему строю, и конному.

— Делать-то что будем? — подал голос князь Дмитрий. — Хан долго ждать не будет.

— Дозволь, великий князь? — поднялся со своего места сотник Данила Скоба, пришедший вместе с племянником. — Хана Мюрида опасаться не след. За ним мало родов, а посему и сил маловато. На поход не достанет. Ушкуйников же так просто не взять. Надо ждать, пока в новый поход соберутся. Ясное дело — в Хлынове сойдутся, здесь их и брать. Но воинов надобно немало. Сам видел, зброя у ватажников не чета нашей — арабами сработана, легка, крепка, да и оружны не хуже дружинников. Думается мне, что надо ждать весны.

— До весны-то еще вон сколь времени…

— А мы, князюшко-батюшко, подарков дадим хану Мюриду. Им он будет рад безмерно, раз не очень силен. А до весны времени много… — вкрадчиво посоветовал кто-то из бояр.

Князь Дмитрий обвел взглядом просветлевшие лица советчиков и решительно произнес:

— Ответ хану писать! Подарков дать и ему, и послу! За ушкуйниками доглядчиков снарядить, чтобы знать, что деется в Хлынове! Купцов же и бояр новгородских обложить двойной данью, дабы впредь не хитрили и своих молодцов держали в строгости! А тебе, — обратился он к Ярославу, — за службу моему тестю жалую коня под седлом и меч, кованный свеями. И конь хорош, и меч тоже. Придет время — мне послужишь!

Часть II

Великое княжество Нижегородское

Глава 1

Ярослав

1

И снова Нижний. Ярослав не единожды и не без смеха вспоминал свой обратный путь с ханским послом.

Ачихожия был доволен своим посольством: князь Дмитрий Иванович заверил, что с ушкуйниками будет покончено, о чем написал в грамоте хану Мюриду, нагрузил два воза подарков, один из которых предназначался послу. За время пути тот не раз возвращался к великокняжескому приему, кривил лицо, изображая Дмитрия московского, и потешно тряс своей хилой бороденкой, подражая владыке Алексию, причем сам хохотал больше всех.

Прощание на волжском берегу было трогательным. Князь так проникся к своему молодому спутнику доверием и любовью, что даже прослезился. Перед тем, как ступить на сходни, он строго наказал:

— Год тебе даю. Не женишься, сам девку привезу. У меня дочерей пятеро. Красавицы, все в меня…

— Что, такие же пузатые? — улыбнулся Ярослав.

— Да нет. Худые, словно жерди. На Руси говорят про таких — стройные. А в меня… так это глаза у них зеленые, как и мои, — пояснил Ачихожия.

— А как же ты узнаешь, обзавелся я женой или нет? — все так же улыбаясь, поинтересовался молодец.

Неожиданно посол напыжился и, ткнув перстом в висевшую на груди пайцзу, выкрикнул:

— Велю! Тебе, князь Дмитрий, велю: доведи весть — обзавелся девкой Ярослав или нет!

Князь согласно кивнул и тоже рассмеялся:

— Люб ты, Ярослав, послу ханскому. Что о сыне печется…

— Верно говоришь, князь, — обмяк голосом Ачихожия. — Нет сыновей у меня. Некому табуны передать, дом в Сарай-Берке, дворец в Каракоруме, рудник, одних мастеровых три сотни. Род мой древний, да источается на нет. Пойдем со мной, богат будешь, знатен… — предложил Ачихожия Ярославу.

Не ожидав такого поворота дела, тот несколько растерялся. Видя это, князь Ачихожия, положив руку на плечо молодца, тихо, чтобы было слышно только ему, проговорил:

— Не тороплю, подумай… Придешь в Сарай-Берке — приму как дорогого гостя, — и, неожиданно для всех: и для ханских нукеров, и для великого князя нижегородского, и сопровождавших его бояр и воевод — приник щекой к крутому плечу Ярослава.

Уже позже, после отплытия посла, в разговоре с воеводой Данилой Ярослав заметил:

— А ведь Ачихожия не татарин. Он мне как-то сказывал, что род его в Северном Китае пребывает, а пращуры пришли из Самарканда.

— Так что с того? Татарин… не татарин… Враг он нам… и мысли свои насчет породниться с бельдибеком из головы выкинь! Не погань кровь новгородскую! Достанет с нас и князей да бояр, что жен из Орды привели. А добра тебе и здесь за глаза, — провел рукой по лбу воевода и уже совсем по-отечески закончил: — Князь собирается в Суздаль на крестины внука-первенца, поезжай-ка и ты с ним. Умелый меч в охране пригодится.

Во Владимире остановились лишь на ночь. Там князь нижегородский узнал, что Дмитрия московского на крестинах не будет, занят строительством крепости, чем был несказанно огорчен и путь до Суздали провел в молчании.

Евдокия, лишь завидев отца, радостно завизжала и повисла у него на шее, но, видимо, вспомнив о своем нынешнем положении — великая княгиня и мать — отстранилась и поклонилась отцу в пояс.

— Поздоров ли, батюшка? Поздорова ли матушка? — нараспев спросила она.

— Здоровы, здоровы все. Ты-то как? Как мой внук? — радостно воскликнул князь, пристально оглядев сопровождавшую княжну толпу бояр и боярынь. — Внук-то где? Неужто не вынесли младя деда встретить?

— Только уснуло дитятко, — ласково проворковала Евдокия и, взяв отца за руку, повела его в терем. Проходя мимо Ярослава, кивнула ему, как старому знакомому. Это не укрылось от взгляда князя Дмитрия Константиновича. Уже в сенях он требовательно спросил:

— Откель тебе ведом мой гридь?

— Ярослав-то? Так был на Москве с послом ханским. С Димитрием разговор имел… А тебе на что знать?

Князь ничего не ответил, но подумал: «Везде успел молодец. Знать, не прост… И ушкуйникам сотоварищ, и послу ханскому в душу запал, и князю московскому угодил… Ох, не прост!»

Гридей разместили по избам купцов и боярским теремам. Ярослав оказался в тереме боярина Нила Семеновича. В первый же день нос к носу молодец столкнулся с миловидной быстроглазой отроковицей. Разглядеть толком не успел, но отметил большие насмешливые глаза и улыбчивый рот. А через несколько дней уже в церкви во время обряда крещения он увидел ее среди бела дня и рассмотрел во всей красе. Девушка ему понравилась: лет пятнадцати-шестнадцати, невысокая, в шубейке из тисненой кожи, отороченной куньим мехом, также отороченной мехом шапочке-кутафейке, красных сапожках она выглядела старше, строже. А позже, когда сидели за праздничной трапезой, на которую был приглашен и он, Ярослав увидел девушку среди окружавших великую княгиню Евдокию боярынь и боярышень.

— Кто это? — не утерпев, с вопросом обратился он к сидевшему рядом суздальскому купцу Никодиму. Проследив взглядом, куда уставился молодец, купец, усмехнувшись, пояснил:

— То Ростислава — дочка боярина Нила Семеновича. Девка бойкая, озорная. На выданье, и от женихов отбою нет, а всех гонит. Да не просто за порог выставляет, а еще и высмеивает… А что, глянулась?

Ярослав покачал головой.

— Вижу, что глянулась. Девка базенькая[29]. Но тебе, молодец, ее не достать. Высоко сидит… боярышня.

Все застолье Ярослав не сводил глаз с Ростиславы. Та тоже… нет-нет да и стрельнет взглядом в молодого гридя. А когда пир подходил к концу, к своему столу Ярослава подозвал князь Дмитрий Константинович. Показав, чтобы молодец наклонился, он негромко проговорил:

— Завтра в путь-дорогу. Но ты останешься в Суздале, а поедешь с поездом княгини Евдокии… до Коломны. Там у меня старшая дочь Мария за боярином Вельяминовым. Передашь от меня подарки: и дочери, и ее мужу. Данила Петрович говорил, что ты хочешь в Новгород наведаться. Дело в Коломне сделаешь и поезжай к батюшке. А подарки у боярина Никиты возьмешь, все приготовлено.

Отпустив Ярослава, князь склонился к дочери и что-то ей сказал, кивнув в сторону уходившего молодца. Княгиня улыбнулась и тут же подозвала Ростиславу, стоявшую позади ее кресла. Евдокией было произнесено всего несколько слов, но от них боярышня зарделась и радостно закивала.

До позднего вечера простоял Ярослав на крыльце боярского терема в ожидании девушки, терзаясь мыслями и сгорая от нетерпения. Уже свет в оконцах начал гаснуть, а девица так и не вернулась с княжеского застолья. Каково же было удивление молодца, когда Ростислава выскользнула из входных дверей терема.

— Чай, ноги-то отморозил? — зазвенел колокольцем голос. — Чего молчишь? Никак от холода язык онемел? Иди в сени, погрейся. — И девушка, схватив Ярослава за руку, потянула за собой. — Только тихо, — прошептала она. — Я еле дождалась, пока нянька уснет, сбежала, а сторож добрый, сам двери отпер.

Получилось все как-то само собой: лишь только Ярослав шагнул в темные сени, как оказался прижатым спиной к стене. Боярышня без лишних слов, обхватив голову молодца горячими ладошками, припала к его губам. Ярослав, не ожидав такого от девушки, задохнулся.

— Доню! Доченька моя! Ростисла-вуш-ка-а-а! — донесся из глубины сеней женский голос.

— Вот старая… и тут меня нашла, — огорченно выдохнула боярышня, отстраняясь от Ярослава. — Ты завтра, после того как великий князь Дмитрий Константинович отъедет в свой Нижний, за холодную кладовую приходи. Жди там. Я приду, коли от нянюшки сбегу. — И Ростислава, прильнув к молодцу, игриво укусила его за подбородок. Хихикнув своей проказе, она бесшумно растворилась в темноте.

«Вот так недотрога!» — глубоко вздохнул Ярослав, потихоньку покидая сени. Но как только он затворил за собой дверь, тут же брякнул железом запор. В тишине это прозвучало настолько неожиданно, что молодец вздрогнул: «Дела-а! Словно сторож рядом стоял… А может, так и было? В сенях темень-то, хоть глаз выколи…»

В эту ночь Ярослав так и не сомкнул глаз. Ему не верилось, что юная проказница сама выбрала его из многих. Вот только что с того? Она боярышня, а он — простой гридь в княжеской дружине, хотя нет, он — купец. Боярышне же не быть купчихой, а купцу — боярином!

Днем, после суматошного отъезда великого князя, Ярослав поспешил к срубу, стоявшему в глубине двора, именовавшемуся холодной кладовой. Почти до вечера прождал он Ростиславу, но та не пришла. А на вече́ре от дворовых он узнал, что княгиня поутру отправляется в Москву.

«Как же так? Уже завтра! А Ростислава? Я даже не перемолвился с ней и словом! — лихорадочно забилась мысль. — Как вызвать ее на́ слово?»

Наконец, решившись, он подошел к вертлявой девице, виденной им во внутренних светлицах терема. Вложив ей в ладонь медную монетку, тихо спросил:

— Ты боярышню увидишь?

Та, быстро сообразив, что к чему, кивнула.

— Передай ей, что я завтра уезжаю и хочу проститься.

Девица, округлив глаза, прошипела:

— Боязно! А ну, дознается кто… не жить мне!

— Не дознается. — И Ярослав вложил ей в ладонь серебряную монетку. От такого богатства девица не устояла, и, шепнув: «Пожди», скрылась за дверьми трапезной.

Вскоре она вернулась, и по ее сияющей мордашке Ярослав понял, что просьба дошла до Ростиславы.

— Боярышня велела передать, чтобы ты уезжал с легким сердцем.

— И все? — удивленно протянул Ярослав.

— Все! — пожала плечами девица.

— Может, в горенке нянька ее была? — не поверил в услышанное молодец.

— Да нет же, одна-одинешенька. Ну, будет с тебя! — нахмурила брови девица. — Мне недосуг! — сердито буркнула она и мышкой юркнула в приоткрытую дверь трапезной.

Сборы санного поезда великой княгини Евдокии не заняли много времени, и еще до полудня двинулись во Владимир. Дорога между Суздалем и стольным городом была ведома, накатана, лошади бежали резво, и еще до закрытия ворот на ночь поезд въехал в город.

В пути Ярослав был хмур, с московскими дружинниками не разговаривал, хотя те не раз обращались к молодцу с вопросом: «Откуда у простого гридя конь, на котором впору сидеть лишь князю?»

Во Владимире расположились в княжеском тереме. Дружинникам отвели место для ночлега в левом пристрое.

Приезда великой княгини ожидали, и потому в горницах было жарко натоплено, в коридорах стоял манящий запах жареного мяса и хмельного меда. Владимирские бояре и купцы ждали, что княгиня пригласит их на пир, ведь крещение княжича — праздник, но Евдокия только вышла на высокое резное крыльцо и при свете потрескивавших смоляных факелов лишь поблагодарила лучших градских людей за верную службу великому князю Дмитрию Ивановичу.

Перед тем как отойти ко сну, Ярослав отправился на конюшню, чтобы проверить, хорошо ли ухожены его конь и две заводные лошади. Там-то его и отыскал служка дворовый, посланный огнищанином[30] княжеского терема боярином Семеном.

— Государыня кличет!

Ярослав поспешил в терем. Пройдя на княжескую половину, тут же был остановлен двумя дюжими дружинниками.

— Куда? — преградили они путь. — Никого впускать не велено!

— Княгиней зван.

— Нам неведомо! Стой здесь! — распорядился один из дружинников и куда-то ушел. Вскоре вернулся с боярином Семеном.

— Пойдем со мной, — кивнул огнищанин. Миновав несколько дверей, он остановился перед низенькой дверью. — Проходи. Жди! — ткнул он перстом в проем. — И не балуй! Чай, не у себя в гридницкой…

Горенка была небольшой — об одно окно. Ярослав огляделся: вдоль стен — лавки, у окна — резной стол, возле него два стольца, на столе в чаше — масляный светильник, в красном углу — маленькая икона.

«Зачем позвала княгиня? — терялся он в догадках. — Да так поздно?»

Ожидать пришлось не долго. Вскоре дверь скрипнула, и через порог шагнула, судя по одеянию, женщина. Разглядеть, кто это, из-за тени, падающей от широкоплечего Ярослава, было невозможно, и он, памятуя, кто его позвал, склонился в поклоне.

— Государыня… — взволнованно произнес Ярослав.

— Так-то лучше… Уже государыней кличешь, — озорно зазвучал над склоненной головой такой знакомый и желанный голос.

— Ростислава…

Молодой гридь опустился на колени и обнял девушку за талию.

— Ты ли это? — еще не веря в свое счастье, растерянно произнес Ярослав.

— Конечно я! А может, ты еще кого-то ждал? — рассмеялась девушка. — А ты думал, что так просто от меня сбежать? Нет! Я тебя выбрала! И теперь ты мой! Только мой — и ничей больше!

— А как же Нил Семенович? Не отдаст ведь за меня…

— Батюшка мне не указ! — заявила Ростислава. — С тобой в Коломне останусь. Возьмешь в жены?

— Как же без родительского благословения? Проклянет ведь Нил Семенович… Как в грехе-то жить?

— Эх ты! — Ростислава отбросила руки молодца со своего стана. — А я думала, что люба тебе! Готова из родительского дома за тобой пойти…

— Да я жить без тебя не могу…

— Молчи уж, — отшатнулась от все так же стоявшего на коленях молодца Ростислава. — Зрела коня твоего: хорош конь, добрый, горячий, кровей знатных, да седок на нем не тот… Княгинюшка сказывала, что ты купец. А купец — он и есть купец. Прощай, — дрогнула голосом боярышня. — Не ищи встреч со мной. Не трави душу! — И, всхлипнув, выбежала за дверь.

2

Путь до Коломны для Ярослава был мучителен: Ростислава не показывалась из своего возка, и даже на ночных стоянках ему не удавалось ее увидеть. Только в Коломне во время встречи сестер — Марии и Евдокии — Ростислава промелькнула среди окружения великой княгини.

Ярослав не раз задавался мыслью: для чего с подарками к старшей дочери князь Дмитрий Константинович направил его, ведь с этим делом вполне могла справиться и сама Евдокия или кто-нибудь из сопровождавших ее бояр. Видимо, здесь не обошлось без вмешательства самой великой княгини, счастливо пребывающей в браке. Судя по холодному прощанию, Евдокия была в курсе отношений молодых людей и явно не одобряла поведения новгородца. Во время прощания она сказала:

— Я отпишу батюшке, что его поручение исполнил. Знаю, ты хотел в Новгород. Теперь тебя ничто не держит. Поезжай. С собой не приглашаю, дорогу найдешь сам. А теперь прощай!

Ярослав еще день протолкался на дворе боярина Вельяминова в надежде встретиться с Ростиславой, но этого не произошло.

Утром санный поезд великой княгини покинул Коломну. Ярослав проводил его до околицы, а вскоре и сам отправился в путь. Правда, его отговаривали: в одиночку передвигаться по дорогам было опасно — шатучих татей расплодилось, что мух на скотном дворе, но Ярослав не послушался мудрых советов. За околицей он долго размышлял, сдерживая лошадей, как ехать: через Москву — Волок Ламский — Тверь — Ярославль или вернуться в Суздаль, а там — на Переяславль и Ярославль. Первый путь сулил надежду на встречу с Ростиславой, санный поезд можно было догнать уже на первой ночной стоянке, но Ярослав выбрал второй путь. Мысль о встрече с боярином Нилом Семеновичем не покидала его с момента размолвки с Ростиславой. И потому он, снедаемый нетерпением, гнал лошадей, пересаживаясь с уставшей на запасную, сам не отдыхая. Лишь во Владимире он дал роздых и лошадям, и себе.

Новгородцу повезло: Нил Семенович оказался в стольном городе по торговым делам и потому встретил Ярослава как давнего знакомца.

— Я думал, ты до Москвы с обозом дойдешь… От Москвы-то к Новгороду Великому, чай, ближе, чем от Володимира.

— Все верно, Нил Семенович. Но путь мой в родимый город судьба определила, — потупил взгляд молодец.

— Что так? Не томи. Сказывай, — проникся участием боярин. Молодой новгородский купец, а ныне гридь великого князя нижегородского, ему нравился.

Ярослав, собравшись с духом, выпалил:

— Дозволь мне, Нил Семенович, сватов к тебе заслать. Нет мне жизни без Ростиславы. Думами извелся…

— Постой! — прервал молодца боярин. — Это ты к моей младшенькой свататься собрался? — возвысил голос Нил Семенович. — Да в своем ли ты уме?! Она — дочь боярская, а ты… смерд! Знай свое место!

И, видя, как поникли широкие плечи новгородца, уже спокойнее сказал:

— Приму сватов лишь в том случае, коли сватать сам великий князь сподобится или ты князем станешь. И то, решать Ростиславушке. Поперек ее слова не пойду… Старшая дочь любя замуж пошла, и младшенькой такая же судьба уготована.

— Я богат… Ни в чем нуждаться не будет… — начал было Ярослав, но боярин, нахмурив брови, строго сказал:

— Мое слово твердо! Другова не будет! А теперь иди с богом!

Словно отхлестали плеткой по голому телу. Каждое слово, произнесенное боярином, жгло.

«Что делать? Ехать ли в Новгород?.. Но что ждет меня там? — размышлял Ярослав, медленно бредя по Владимиру, никого не видя и ничего не слыша. — Отец писал, что невесту для меня сыскал… Дело за свадебкой… Да на кой мне жонка, коли душа горит. Может, приколдовала… Девка бойкая, с нее станется… Вон как сердце болит, а боль сладкая».

Ярослав решил не возвращаться в Новгород. Из Владимира в Нижний Новгород шел обоз с товаром братьев-купцов Игната и Первуна Мигунов, чтобы по первой воде отправиться вниз по Волге. К ним и напросился в попутчики гридь великого князя нижегородского Ярослав.

3

Обоз полз медленно, с длительными остановками на пережидание метелей и отдых лошадям. Спешить было некуда. Конец марта застал владимирцев на подходе к Нижнему Новгороду. Заскучавший было Ярослав оживился: за последние годы этот красивый город на месте слияния Оки и Волги стал ему близок.

В этот морозный и солнечный день ничего не предвещало беды. Дорога была накатана, чувствовалось приближение города и окончание пути. Как вдруг на одной из остановок на обозников напала ватага разбойных. Мужиков было много: обозленных, оголодавших, отчаянных. Нанятые для охраны обоза ратники пали первыми, ибо на каждого приходилось по нескольку нападавших. Остальных повязали. Долго не могли справиться с Романом, но и того угомонили жердиной по голове. Плененных, погрузив на двое саней, повезли в сторону от наезженной дороги. Только поздним вечером остановились в какой-то богом забытой лесной деревушке. Сторожко, по одному освобождая от пут, спустили в поруб. В земляной яме было душно, темно, пахло потом и испражнениями. Видно, место это не пустовало.

Ярослава подташнивало, кружилась голова, было досадно и стыдно, что свои же нижегородские мужики пограбили обоз. В порубе было тесно. Братья Мигуны перешептывались, подсчитывая потери товара, кто-то молился, остальные молчали, каждый переживая пленение по-своему.

Утром крышку лаза откинули, и в проеме показалась взлохмаченная голова одного из разбойных.

— Примай питье!

На веревке в яму опустилась бадейка с водой и деревянный ковшик. Когда ковшик заскрежетал по днищу, бадейку подняли, и крышка с грохотом упала, перекрыв свет.

— И долго нас так держать будут? — спросил кто-то из сидельцев.

— Как сложится, а то и до первой воды, — пояснил Игнат.

Первун его поддержал:

— Как караваны по Волге пойдут, так и продадут какому-нибудь купцу булгарскому. Они первыми на воду становятся. А то и раньше… Подальше от деревеньки отведут и головы посшибают.

— Вот гадье! — кто-то выдавил сквозь зубы. — Своих же, православных, в полон…

Ярослав смолчал. Он вспомнил, как много полона было продано ушкуйниками на невольничьих рынках Орды. Не забыл он и то, что воевода Абакунович выкупил немало православных в Укеке. Что тому явилось причиной, не ведомо, но свое сегодняшнее положение Ярослав принял как испытание Божье, как расплату за содеянное…

Братья Мигуны оказались правы: до середины мая держали владимирцев в порубе, а потом обессилевших за два месяца полоняников вытащили из ямы, помыли, постригли, переодели в чистую одежду, неделю откармливали, а потом, посадив на телеги, привезли на волжскую косу, где уже стоял большой татарский карбас. Только четверых купил купец, в том числе и Ярослава. Остальных же разбойные тут же на берегу побили, а тела побросали в воду. Вскоре Ярослав узнал, что купец Мамек-Ази из Твери, где зимовал, возвращается в Булгар.

Глава 2

Булгар

1

Ярослав был разочарован увиденным: по рассказам отца, не раз бывавшего в Булгаре с купеческими караванами, город ему представлялся былинным! А тут — чернеющие остовами выжженные улицы, порушенные мостовые… Но когда бредущих вереницей соединенных веревкой полоняников ввели на улицы, которых не коснулась рука ни соперничавших булгарских князей, ни татарских завоевателей, ни ушкуйников, картины детства, нарисованные воображением, начали проявляться. Он уже видел ни один ордынский город в свой поход с сотоварищами-повольниками по Волге, но этот несоизмеримо отличался всем: и домами, и площадями, и людьми. А когда Ярослав увидел дворец, стены которого были украшены синими майоликовыми плитками, то даже остановился, смешав движение. За что тут же был отмечен ударом плети: было не так больно, как обидно — его, новгородского купца, княжеского гридя и ушкуйника, бьют плетью, как раба.

«Почему, как раба? Именно раба! — тоскливо екнуло сердце. — Теперь уже не до глаз Ростиславушки, самому быть бы живу!»

Полоняников провели через распахнутые ворота внутреннего двора и затолкали в низкие зарешеченные железными прутьями клетки. Поодаль стояло еще с десяток таких же, в некоторых из них сидели, лежали уныло глядящие на белый свет, полоняники.

— Откуда, родимые? — донесся из соседней клетки голос.

— Из нижегородчины…

— А мы из рязанских земель…

— Почто здесь-то оказались?

— Понесла нелегкая на Хопер да нарвались на татарский разъезд, а уж как здесь оказались, и сами не ведаем…

— Давно в клети сидите?

— Давненько… седмицы три будет. Отощали… Говорят, что купцов с низовий Волги мало пожаловало. Опасаются каких-то ушкуйников… — и чуть погодя тот же голос добавил: — Ништо, уже недолго ждать. Слышал, что завтра на торг поведут. Скорее бы уж…

Братья Мигуны, державшиеся доселе отчужденно, подсели к Ярославу.

— Мы вот что удумали: как начнутся торги, надобно сказаться купцами. Купец купца в обиду не даст, сообразит, что за нас выкуп можно неплохой получить. Ты как на это смотришь? Есть, поди, кому за тебя деньгой поручиться…

— Есть! — кивнул Ярослав. — Да не хочу ведать того никому, стыдно…

— Нашел чего стыдиться. Да в торговом деле чего только не бывает. А тут делов-то всего — в полон угодил. Батюшка наш у половцев в земляной тюрьме дважды сиживал, и ничего… жив-здоров.

— Сам уйду, — боднул головой Ярослав.

— Ну, ну… Бог тебе в помощь! Сам так сам… Только как бы потом пожалеть не пришлось, — и братья отошли в свой, насиженный ими угол клетки.

Ярослав еще раз оглядел двор, где томились невольники, кинул взгляд на клетку с полонянками, среди которых были и отроковицы по десять-тринадцать лет, и, тяжело вздохнув, решил: «Чего зря терзаться думами. Надо сил набираться… Не зря говорят — утро вечера мудренее, утром и решать буду, как жить дальше». Приняв хоть какое-то решение, стало легче. Ярослав, укрыв голову полой ветхого кафтана, изношенного кем-то и отданного ему одним из разбойных при продаже булгарскому купцу, забылся тяжелым сном.

Задолго до рассвета полоняники были подняты, напоены, накормлены, умыты. Связав парами, их повели по еще спящему городу, как оказалось, на невольничий рынок, что располагался за городом, недалеко от пристани. Почти в полдень, когда рынок гудел и покупателями, и продавцами, начались торги. Начали с полонянок: чем моложе были девушки и женщины, тем дороже они стоили. Мужчин продавали и по одному, и сразу группами до десяти человек. Когда на помост вывели Ярослава и раздели до пояса, торг оживился. Новгородец никогда не думал, что его бугрящееся мускулистое тело, горделивая осанка, светлые вьющиеся волосы и голубые глаза кого-то могут привлечь, кроме Ростиславы, конечно. А тут началось целое сражение за обладание рабом. Выиграл «битву» низенький, желтокожий, пронырливый купец. Когда Ярослава свели с помоста и подвели к хозяину, тот, ни прибегая к услугам толмача, спросил:

— Ты — воин?

— Был гридем великого князя Дмитрия Константиновича.

— Так я и думал. Тебе повезло, воин. Хан Мюрид не доверяет охрану своих жен и своих сыновей монголам. Рабы надежнее. У них один хозяин — хан!

Уже позже, когда грузились на большие карбасы, Ярослав услышал: «Берке-Сарай». Не думал новгородец, что придется ему возвращаться в столицу Орды в железах, цепью прикованному к кольцу, выступающему из борта судна.

Глава 3

Пленник

1

Вниз по Волге, да при попутном ветре, купеческие карбасы буквально летели, оставляя за кормой пенные дорожки. Купец спешил. В Укеке он узнал, что в Сарай-Берке опять замятня. Хан Мюрид убит, и на трон великоордынского хана сел Азиз.

Купец не повел свой караван к пристани стольного города. Как только вдоль Ахтубы пошли загородные усадьбы ханских сановников, он выбрал подходящее для стоянки место и причалил. В сопровождении десятка охранников купец отправился в город пешком.

«Видимо, Берке-Сарай уже близко», — решил Ярослав. На стоянке цепи с него сняли, даже руки не связали и только ноги были обхвачены толстой веревкой за щиколотки. За время пути он стал бронзовым от солнца и ветра, а чтобы раб не разленился, на стоянках под присмотром охраны его заставляли работать: рубить сушняк для костров, если таковой находился, таскать из карбасов тяжелые медные котлы для приготовления пищи. Изредка ему вручался изогнутый татарский меч, и он сражался с двумя, а то с тремя воинами охраны, стараясь их не поранить. Купец после схватки всегда подходил к Ярославу и похвально похлопывал молодца по лоснящемуся от пота плечу:

— Хорош урус, хорош воин!

Уход купца в город не предвещал ничего хорошего. Ярослав понимал, что если он не убежит сегодня, то завтра такой возможности может и не представиться. Развязать на ногах путы было пустячным делом — воин, повязавший их, сделал это так, для порядка. За время плавания к молодцу привыкли и уже не замечали. Уйти просто, а дальше что? Как добраться до русских земель. Волгой? Только безумный мог решиться на такое. Степью? Далеко не уйдешь! И тут Ярослава осенило: «Ачихожия! Вот кто поможет мне! Не может не помочь!»

Но как найти ханского посла в огромном городе? Да и при новом хане удержался ли Ачихожия в своем посольском чине?

Ярослав, снедаемый нетерпением, еле дождался захода солнца. Он быстро освободился от пут и юркнул в прибрежные кусты. Но идти в исподних портах, даже ночью, молодец не рискнул. Ярослав вошел в воду и водой приблизился к карбасам. Где что лежит, высмотрел еще давно, и теперь оставалось только выбрать нужные тюки с одеждой и оружием.

«Только бы с обувкой не промахнуться!» — пришла неожиданно мысль, от которой беглец чуть не рассмеялся. Вначале оружие! Руки нащупали завернутое в тряпицу… «Кинжал, — определил Ярослав безошибочно. — А это меч, лезвие прямое, наш, русский, в ножнах и с перевязью. А это что? Пояс! Ай да я!» Имея в руках кинжал, вспороть тюк с одеждой было проще простого.

«Надо торопиться! Скоро караванщики сядут вечерять, и тогда меня хватятся! Но уж теперь так просто меня не взять, а кроме того, десяток воинов ушли с купцом… Но все едино надо спешить».

Ярослав тихо вышел из воды и по песчаной кромке быстро направился вдоль берега, все дальше и дальше уходя от ночной стоянки купеческого каравана. Сколь прошел, не ведал, только когда впереди у берега показались костры, он остановился. Оделся, опоясался мечом. Напрасно опасался за обувку, сапоги пришлись впору.

«Теперь ждать! При дневном свете надо осмотреть себя, а потом уже идти в город».

Ярослав не боялся, что язык монголов ему не знаком. Он знал от Ачихожии, что в столице Орды на каких только языках не говорили… Одежда — вот что было самым опасным: кому соответствовало то, во что он был сейчас одет: новгородскому купцу, княжескому гридю или монгольскому сановнику, арабскому купцу, военачальнику или простому воину. Но тогда меч должен быть с лезвием-полумесяцем, а не прямым, как у него.

Придавленный тревожными мыслями Ярослав не заметил, как уснул, и только когда солнечные лучи ласково коснулись щеки, он размежил веки.

«Что ж, штаны темно-синие, рубаха белая, полукафтан… Будет жарко, сниму… сапоги без каблуков, мягкие, татарские… Да и бог с ними… Ни купец, ни воин, ни татарин… И так сойдет. Вот только борода и волосы! За время пути оброс!»

Ярослав на берегу ближе к воде выкопал ямку, подождал, пока она заполнится, — лицо отразилось, как в серебряном зеркале. Вытащил кинжал. Лезвие наудачу оказалось острым. Путем неимоверных усилий он укоротил бороду и усы, а волосы на голове стянул отрезанной от полукафтана полоской. Оглядев свое лицо в стоячей воде, остался доволен. «Теперь можно и в город!»

Путь оказался не близок. Только к полудню, обойдя несколько утопающих в зелени за высокими каменными изгородями загородных усадеб ханских сановников, Ярослав вышел к окраине простиравшегося от края и до края стольного ордынского города. Новгородец знал, что город велик, и даже побывал в нем с ушкуйниками, но что он такой огромный, даже представить себе не мог.

«Как же искать в нем Ачихожия?»

Как в русских или татарских городах-крепостях посадов не было. Только была степь… и уже городские улицы — ровные, мощеные, дома каменные, один на другой не похожие. По рассказам рязанского боярина Михаила Никодимыча и по рассказам ханского посла Ярослав знал, что в Сарай-Берке поставлен православный храм, и службу в нем правит епископ Афанасий.

«Вот кто мне поможет!» — решил молодец и уверенно направился по прямой как стрела улице к центру города. Именно там, недалеко от дворца великого хана, была поставлена церковь.

Только ближе к вечеру, изрядно утомившись, Ярослав оказался перед небольшой, но каменной церковью, над черной маковкой которой, видимо, покрытой свинцовым листом, в лучах заходящего солнца сиял золоченый крест. Епископа в храме не оказалось, но церковный служка провел молодца в добротный каменный дом.

Епископ оказался высоким, широкоплечим, с аккуратно постриженной бородой и усами мужиком, облаченным в светло-серую рясу.

— С чем пожаловал, сын мой?! — густым басом рявкнул священнослужитель. — Почто не знаю?

— Благослови, отче, — встал на колени Ярослав.

Осенив крестом, епископ Афанасий положил мощную широкую длань на склоненную голову.

— Встань. Пылью пахнешь… Иди умойся… Проводи, — кивнул он церковному служке.

Наскоро приведя себя в порядок, Ярослав прошел в покои епископа.

— Издалека… — не спрашивая, а лишь уточняя, пробасил епископ. — Никак с Руси. С чем пожаловал?

— Из Руси! — склонил голову Ярослав. — Не своей волей я здесь…

— Добре! Садись к столу, вечерять будем. Позже расскажешь.

Уже за́ полночь новгородец окончил свой рассказ. Епископ его не перебивал. Лишь однажды, когда Ярослав рассказывал о встрече с великим князем владимирским Дмитрием Ивановичем, он уточнил: «А епископ Алексий тоже в беседе участвовал?»

В завершение рассказа владыка Афанасий заверил:

— В деле твоем я тебе помощник. Ачихожия не знаю, но найду, будь в надеже. Ты же иди почивать. Арсений, — позвал он служку, — проводи.

Оставшись один, владыка Афанасий вытащил из сундучка большую тяжелую книгу в кожаном переплете и, пролистнув десяток страниц, на чистом поле написал киноварью: «А ноне явился ко мне человек из Руси. А в рассказе сказался новгородским купцом Ярославом сыном Тихона, и тот купец зело сладословен и удачлив, а судьбу дал Господь ему изменчивую и нелегкую. А рассказ о нем будет таков: лета…»

2

Сопровождавший Ярослава высокий стройный юноша в легком шелковом халате и таких же легких шелковых шароварах открыл тяжелую, массивную, с замысловатым рисунком арабской вязи слов дверь и, склонив голову, пригласил его войти. Широкая мраморная лестница вела наверх. Перила, резные из неизвестного новгородцу черного дерева, завершались в рост человека из розового мрамора женскими фигурами, полуобнаженными, что несколько смутило не очень сведущего в этом молодца.

Взору открылся огромный, как Ярославу показалось, зал, залитый солнцем, потолок которого поддерживали тонкие колонны. В его центре стоял в белых шелковых одеждах князь Ачихожия.

Улыбаясь и широко раскрыв руки для объятий, он пошел навстречу нежданному гостю.

— Не думал увидеть тебя так скоро! Рад встрече!

Князь обнял Ярослава и расцеловал в щеки трижды по-русски.

— И я несказанно рад. Ты, князь, даже представить себе не можешь, насколько я рад тебя видеть! — дрогнул голосом молодец.

Ачихожия отстранился и, хлопнув Ярослава по плечу, с улыбкой сказал:

— Ты словно еще больше в плечах раздался… Никак внял моим словам и жениться надумал? Или нет?

— Не до женитьбы мне… Поверь…

— Верю. Здесь жарко, пойдем на крышу дома, там тень, прохлада…

Боковая лестница повела еще выше, и вот еще одно чудо: словно в сказочный сад вошел новгородец. Таких деревьев и цветов он еще не видел. В тени их широких листьев располагалось возвышение, устланное ковром, на котором стоял низенький столик и разбросано множество подушек, отсвечивающих атласом.

— Располагайся, — повел рукой князь и, чтобы не стеснять молодца, возлег на подушки первым.

Как только Ярослав умостился на ложе, вокруг них неслышно заскользили две молоденькие симпатичные девушки, одетые в легкие пестрые одежды, словно диковинные птички. С подносов, которые они держали в руках, на столик перекочевали кубки, кувшин с длинным узким горлышком, невиданные доселе Ярославом фрукты, какие-то кусочки желтоватого цвета с темными вкраплениями и еще множество лакомств.

— Хороши?! — кивнул князь на прислуживающих девушек. — То мои старшенькие: Лика и Айра… Ты не подумай… У меня слуг полон дом, но в знак уважения тебе прислуживают мои дочери.

Ярослав подхватился с ложа и поклонился поясно и князю, и замершим в смущении девушкам.

По тому, как расплылся в улыбке Ачихожия, ему это было приятно.

После того как было воздано по заслугам вину и лакомствам, князь сказал:

— Теперь рассказывай. Раз не за женой приехал в Сарай-Берке, то дело должно быть непростое…

— Все так, князь. Только не своей волей я в стольном граде ордынском… Привезен сюда в железах, как раб, да сбежал случаем…

Ачихожия от услышанного аж потерял дар речи: как подносил кубок с вином ко рту, так тот и замер на полпути.

— Да, да… Хочешь, сниму сапоги… на щиколотках следы кровавые от железа…

— Да как же ты? Кто же так постарался? — только и вымолвил князь.

— Никто! Знать, Господу Богу было угодно…

— Оставь Господа своего в покое, — отмахнулся Ачихожия. — Давай-ка неспешно поведай мне все, что с тобой случилось. А я решу, кто в том виновен.

Ярослав, ничего не скрывая, поведал князю о своих злоключениях и когда замолчал, Ачихожия, положив на его руку свою, сказал:

— Так я и думал: все беды от баб. Поверь, у меня их пять, три еще маленькие, но забот от них, а главное, шуму, как от табуна кобылиц! Не тревожься, я тебе помогу: и на Руси будешь, и девка та твоей будет. Я-то уж постараюсь, и ты за себя порадей! К епископу тебе возвращаться не след. К хану Мюриду он был вхож, а хан Азиз до себя никого не допускает.

— А ты-то как, — встревожился Ярослав. — Новый хан — новые слуги…

— Так-то оно так, да не совсем. Всех можно поменять: и сановников, и судий, и военачальников. Только послов нельзя. Посольский чин дается не по роду и богатству, а по заслугам. Ханы приходят и уходят, а послы остаются. В них нужда большая, потому их никто из вновь пришедших на ханский трон не трогает, — не без гордости поведал Ачихожия. — Поначалу буду из тебя князя делать… — и, увидев, как вытянулось от удивления лицо Ярослава, продолжил: — Хан Азиз не богат, а чтобы бороться с ханом Абдаллахом, вернее с его, как это на Руси говорят, зятем — темником Мамаем, нужно войско, а значит и много денег. Деньги у меня есть, да и у тебя тоже, отдашь, коли захочешь… Грамоту княжескую куплю, дом… Один из своих отдам… Может, еще передумаешь да на моей дочери женишься… Не беда, что у тебя жонка будет из Руси, у нас можно иметь несколько жен, — пояснил князь. — Остается войско. Князь должен иметь воинов, хотя бы сотен пять.

— А это дорого… если купить…

— Дорого. Но покупать мы не будем, разве что охрану тебе и слуг…

— Да зачем мне…

— Князь без охраны и слуг — не князь, — перебил Ярослава Ачихожия.

— А как без войска?

— Войско сам хан Азиз даст, без денег, и еще рад будет, что всего пять сотен занадобилось, — улыбнулся своим мыслям Ачихожия. — Пока живи у меня. Грамота княжеская будет, в свой дом поселишься.

3

Словно во сне пребывал Ярослав последние две недели. Княжеский чин, дом, слуги, охрана, которую он купил для себя сам, на деньги, якобы данные Ачихожием в долг, выбрав из множества пленных на невольничьем рынке. Все купленные были из Руси — рязанцы, владимирцы, нижегородцы, в прошлом княжеские дружинники… Жаль, что серебра, выданного Ачихожием, хватило лишь на три десятка…

Как-то под вечер князь Ачихожия появился в доме Ярослава сияющий и прямо с порога выкрикнул:

— Я знал! Я предвидел! Ликуй! Быть тебе скоро на Руси!

Новгородец застыл с недоумевающей улыбкой на лице.

— В поход пойдем!

— На Русь?

— Почему на Русь? Я сказал на Русь?! — все так же улыбаясь, воскликнул Ачихожия.

— Так сам же сказал, что скоро на Русь…

— Да нет, — отмахнулся князь. — Булгары перестали выход платить. Вот хан Азиз и распорядился наказать данников и тем казну пополнить. Дал пять сотен нукеров, которых поведешь ты!

— Так мало…

— Конечно, мало. Но я для чего? Хан грамоту дал к князю нижегородскому Дмитрию с требованием отправиться в поход на булгар. Так что войска достанет!

Осознав услышанное, Ярослав упал на колени перед князем.

— Как благодарить мне тебя?

— Женись на моей дочери, — все так же улыбаясь, надул щеки Ачихожия.

— Только не это… Не могу… — уронил голову на грудь Ярослав.

— Да будет тебе… — рассмеялся ханский посол. — Сказал, что на плаху тебя отправил. Считай, что долг у тебя передо мной… А там посмотрим. Жизнь долгая, она все по своим местам расставит. Прощай. Через десять дней поход. Готовь войско, князь Яр!

— Почему Яр?

— Так хан Азиз повелел!

4

Ярослав уже бывал на торговых татарских судах — мишанах и кербатах, а вот на боевых судах пабусах оказался впервые и поразился их быстроходности. На его вопрос: «Что дает им такой ход?» — Ачихожия пояснил:

— Широкий киль, а также смола, коей промазывают борта судов.

Когда новоявленный князь Яр увидел, что пабусы не заполнены и наполовину, он возмутился, но ханский посол его успокоил:

— Все верно: когда суда пойдут в обратный путь, они будут переполнены! Их заполнит полон и то, что мы возьмем в счет выхода в Булгарии.

Пока длился поход, Ярослав не раз задавал своему спасителю вопрос:

— Так как же я буду управлять войском, коли ни одного слова мне не ведомо?

— Не тем голова твоя забита… Что тебе до войска? В войске сотники есть, а над ними полутысячник, над полутысячником — ты, а над тобой — я. Тебе надлежит исполнять мою волю. Дойдет ли дело до сражения — время покажет. Так что думай о том, что после Булгара делать станешь: в Руси останешься или в Орду пойдешь…

— Мне вот что покоя не дает: князю-то грамоту ханскую покажу, а дальше что? Землю в кормление он мне не даст. У него сыновья, а там внуки… и всем земли нужны. Что ему до меня…

Ачихожия задумался. Об этом он как-то не подумал.

— А купить себе городишка не сможешь? — спросил он у молодца.

— Земля у нас от отца к сыну передается. Землями не торгуют.

— Что ж, возьмем силой!

— Как силой? Против великого князя с пятью сотнями воинов? Да и не пойду я супротив нижегородцев, — возмутился Ярослав.

— Зачем идти на великого князя? Он — союзник. Земли мы у булгар возьмем.

— А ну, князь Дмитрий Константинович не согласится идти походом в Булгарию? — выразил сомнение Ярослав, на что ханский посол рассмеялся:

— Пойдет! И с превеликой радостью! Он знает, что за неприятие воли хана последует наказание… Слаб хан, но чтобы укрепить свои силы и привлечь на свою сторону роды, он бросит клич: на Русь! И многие пойдут за ним. Понимаешь, — перейдя на более доверительный тон и снизив голос, продолжил Ачихожия, — хан Азиз очень боится хана Абдаллаха, вернее темника Мамая. У того войско, воля и непомерная жестокость, чего не хватает Азизу. Думается мне, что недолго ему сидеть на троне золотоордынских ханов. А тут еще один хан силу набирает — Тохтамыш. Так что свара еще та будет. Поверь мне. Я много знаю и далеко вижу.

Глава 4

Князь Яр

1

К Нижнему Новгороду подошли ближе к вечеру. Упрежденный заранее, великий князь нижегородский Дмитрий Константинович встречал ханского посла на обновленной и увеличившейся в размерах пристани. Ачихожия, как старого знакомого и дорого гостя, князь обнял и расцеловал по русскому обычаю. За спиной посла, возвышаясь на две головы, в дорогом облачении стоял еще один княжеский знакомец. И хотя тот был одет в шелковые дорогие одежды, князь его признал тут же.

— Никак в твоей свите мой гридь объявился? Токмо обряжен как-то не по-нашему… — озадаченно произнес князь, разглядывая молодца.

Ярослав, как и положено слуге княжескому, отдал Дмитрию Константиновичу поясной поклон.

— Ошибаешься, князь Дмитрий, — улыбнулся ханский посол, — то не твой воин, а военачальник хана Азиза — князь Яр. И пришел он в твои земли с войском и наказом хана быть тебе в походе с ним на булгар.

Дмитрий Константинович от неожиданности лишился речи. Он помнил, что Ярослав после выполнения его поручения должен был отправиться в Новгород Великий, а тут появляется совершенно с противоположной стороны, с ханским послом да еще и с войском… И как теперь поступить ему, великому князю, с этим удивлявшим его уже не раз новгородцем.

— Что ж, князь так князь… Рад тебе, князь Ярослав! Вижу, одежонку сменил да не сменил ли веру? — строго спросил Дмитрий Константинович.

Молодец торопливо перекрестился.

— Тогда обнимемся, князь. Только называть-то тебя теперь как: Ярослав, а может, Яр?

— Ярослав! — вымолвил молодец и зарделся, словно девица.

— О́но как тебя проняло, — полез с объятиями и поцелуями воевода Данила Петрович. — Что ты будешь делать: токмо без присмотра оставил, а он уже в княжеском обличье явился. Того и гляди в другоряд ханом объявишься… Тогда уж мне точно головы не сносить, не простит отец твой такого возвышения, — рассмеялся воевода, довольный своим племянником и гордый за него.

В город с Дмитрием Константиновичем отправились только ханский посол и новоявленный князь Ярослав. Татары же, вытащив лодии на берег и выставив охранение, принялись ставить палатки, жечь костры… Первыми забелели на волжском берегу шатры князя Ачихожия и князя Яра.

Через две седмицы не только на волжском, но и на окском берегу рядами выстроились воинские палатки и княжеские шатры. Ждали только прихода дружины князя Бориса, и тот не замедлил явиться с войском в четыре сотни всадников. На военном совете решили, что князь Борис со своими дружинниками и две сотни под рукой воеводы Данилы Петровича пойдут берегом конны, остальные же — водным путем, разместившись на татарских и княжеских лодиях. На головном двухмачтовом пабусе расположились князья и татарский посол.

— Ты ведь проходил мимо Булгара? — обратился великий князь Дмитрий Константинович к Ачихожию. В ответ тот лишь кивнул. — Не увидел ли там стен новых, башен или еще каких-нибудь заморочек, кои нам помешают овладеть городом?

Оторвавшись от созерцания бегущей встреч воды, ханский посол успокоил:

— Стены подновили, но следы от двухгодичных пожаров видны. Да ты не тревожься, князь. Коли разбойники смогли овладеть Булгаром, неужто мы, слуги великого хана Азиза, убоимся его рабов и данников.

— Все так, — согласился Дмитрий Константинович, — людишек вот только жаль, не так уж много их осталось на Руси…

— Ништо, бабы еще нарожают… Я вот о чем с тобой хочу поговорить, — снизил голос ханский посол, оглядываясь на стоявшего поодаль у мачты Ярослава. — Присмотрел князь Яр себе девицу в Суздале, звания не простого — боярышня. Отец ее вот только супротивничает, не хочет девку за молодца отдать.

— Может, после похода поговорим?..

— Нет. Хочу знать ноне: пойдешь ли сватом? Или тебе честь княжеская не позволит? Не то я пойду! Мне-то уж отказа не будет, — прошипел Ачихожия.

Князь несколько задумался: боярин-то князя Дмитрия Ивановича человек, не дай бог, обидится зятек, что вмешиваюсь в его дела… Хотя что в том?! Не силой брать, сватать приеду…

— Сосватаю девицу молодцу, — и, улыбнувшись, спросил: — Давно мне мысль одна покоя не дает: скажи, почто забота такая о новгородце?

— Э-э, — сузил веки князь Ачихожия, — сын он мне! Ваш Господь его ко мне привел, а мой Аллах повелел сыном назвать. И ноне Ярослав не купчишка новгородский, князь древнего и богатого рода, и сам он богат землями, дворцами и людьми! — горделиво расправил плечи Ачихожия. — Не обижай князя Яра! Обидишь… степь придет, выжгет все, камня на камне от городов твоих не оставит. Подумай над тем, что я тебе сказал, — и после многозначительной паузы продолжил: — А девку-то ему сосватай как вернемся, — и Ачихожия, отвернувшись от великого князя, опять уставился на воду.

«Привалило счастье молодцу… Хотя все в руках Господа нашего. Еще неизвестно, как Новгород Великий его встретит, что измыслит князь Дмитрий московский, да и боярин не то взбрыкнуть может. Слышал, норовист Нил Семенович. Да-а, — вздохнул Дмитрий Константинович. — А молодец-то не прост! С ним надо ухо держать востро!»

Лодии шли ходко: ветер попутный способствовал, да и волжская стремнина несла на своем горбу речные суда легко, быстро, знай лишь рулевым веслом подправляй…

Караван уже вошел в булгарские земли. Ни Дмитрий Константинович, ни ханский посол Ачихожия не сомневались, что булгарский бельдибек Асан уже извещен о приближении русско-татарского войска, и куда они направляются, тоже загадка не сложная: по его душу… Асан в срочном порядке принялся созывать воинов со всех булгарских городов, но булгарские князья особого желания защищать стольный град не испытывали: вина-то не на них, они вносили свою лепту в выход исправно, а что Асан не раскошелился, то его проблемы.

Когда караван проходил мимо разрушенного города Ошела, Ачихожия подозвал Ярослава и, показав на развалины, спросил:

— Ты город видишь?

— Нет. То ж развалины…

— Построишь, будет город. Твой город! И земли вокруг… тоже твои!

Ярослав, хотя и был несколько ошарашен словами благодетеля, но все-таки сообразил что к чему и, чтобы не обижать Ачихожия отказом, ответил, как бы рассуждая:

— Я благодарен тебе за заботу, но спешить с Ошелом не сто́ит… Поглянь, расположен он на волжском торговом пути… и это хорошо. Но город словно кость в горле и татарам, и булгарам, и русичам, и даже ушкуйникам, что осели в Хлынове. Тут уж если строить город, то только из камня, да и войско держать немалое, чтобы оградить земли ошельские от напасти… Так ли?

Подумав немного, Ачихожия так же, словно размышляя, ответил:

— Ты прав. Все будут проходить мимо, и многим захочется заглянуть в твои кладовые… Да и строительство крепости из камня под силу разве что хану, а ты еще не хан… Но земли тебе нужны, и людишки тоже! А земелька эта… может, и хорошо, что в отдалении ото всех: и от князей русских, и от князей булгарских, и от ханов ордынских. Как на Руси говорят: поживем — увидим?

Ярослав согласился:

— Что ж, пока что мы делим шкуру неубитого медведя… Булгар еще завалить надобно, а потом уж земли делить!

Ханский посол рассмеялся:

— Помяни мое слово, Ярослав: побеждает тот, кто это поначалу делает здесь, — указал Ачихожия перстом на лоб, — а потом уж на поле битвы. Так что здесь мы булгар уже разбили, осталось о землях подумать и о полоне — что сделать с ним: то ли продать, то ли на землях ошельских посадить… Так-то вот!

2

Вот и Булгар. К стольному городу подошли открыто, не таясь, знали, что князь Асан упрежден. Неспешно разгружались, надевали зброю, разбирали оружие, ожидали подхода конницы. Княжич Василий, не понимая этой медлительности, торопил великого князя Дмитрия Константиновича:

— Когда же на ворога? Так-то булгары приготовятся к сражению… Нам же труднее будет их одолеть!..

— Не мешайся под ногами, — недовольно осадил княжича Дмитрий Константинович. Но тот, завидев идущего от пабусов ханского посла Ачихожия, устремился к нему.

— Князь! Прикажи воинам идти к городу. Может, еще ворог ворота не запер. Первое дело воротами овладеть!

— Э-эх, молодо-зелено… — улыбнулся Ачихожия. — Да князь Асан еще дней десяток тому, поди, был упрежден о нашем походе. А к тому же мы пришли не земли булгарские разорять, а взять выход, что утаил от хана его наместник.

— А поход?! А добыча… полон…

— Полона захотелось? Будет тебе и полон. Эй, Сак! — подозвал он сотника и, сказав ему что-то на языке монголов, повел рукой в сторону протянувшегося к Волге посада. — Пойдешь с сотней нукеров, полона возьмешь сколь угодно.

Поняв, что он делает что-то не то, Василий зарделся и, потупив взгляд, проронил:

— Пожду. Не полона ради…

Ачихожия еще раз улыбнулся и, кивнув в сторону возвышающегося над всеми Ярослава, сказал:

— Ты вот что, княжич, иди-ка к князю Яру да будь подле него! Уразумел?

Василий кивнул.

— А коли так, то ступай и передай, чтобы князь выслал дозор встреч конному войску князя Бориса, — и когда Василий убежал, приказал все так же стоявшему поодаль сотнику: — Пока дружинники княжеские готовятся, ты со своей сотней по той ложбинке, — показал он рукой, — подберись к воротам, а как Асан с войском выйдет, стань в воротах! И крепко стой! До последнего воина!

Как ни спешил князь Борис, но только к вечеру привел конное войско. И люди, и лошади были вымотаны переходом, и ни о каком сражении не могло быть и речи. Совет принял решение: выставив дозоры, отдыхать.

Ночь прошла спокойно, а рано утром через распахнутые ворота Булгара выступило войско князя Асана. Немногочисленное, но конное, всадники в латах, кольчугах, вооружены копьями, круглыми щитами, на поясах мечи, боевые топоры. Булгары выстроились в прямоугольник и замерли в ожидании.

Несколько живее, но все так же неспешно, несмотря на булгар, построилось русско-татарское войско. От его передней линии отделилась группа всадников и направилась в сторону булгар. Князь Асан в сопровождении приближенных приблизился. Заметив ханского посла, он спешился и, увидев на груди Ачихожия ханскую пайцзу, опустился на колено.

Ачихожия, сдвинув брови, на булгарском языке, чем немало удивил русских князей, требовательно спросил:

— Как посмел ты, не достойный дышать пылью из-под копыт ханского коня, противиться воле повелителя Вселенной? Два года булгарский улус не приносит дань! Что скажешь ты в свое оправдание? Говори!

Князь, все так же опираясь на колено, ответил:

— Вина моя, носитель воли хана Азиза, но слишком неустойчив мир в центре вселенной — Сарай-Берке. Кому платить выход: то ли хану Мюриду, то ли хану Абдаллаху, а ты пришел от хана Азиза… Ему платить выход?

— Не хитри, презренный. Не хану платишь выход — Орде! Это ханы смертны, Орда же незыблема и стоит вечно!

— Я приготовил выход за три года и только ждал воли великого и непобедимого, чтобы привезти дань…

— Ты долго ждал и прогневил потрясателя Вселенной! Повелитель направил меня взять дань силой! — возвысил голос Ачихожия.

— Не трогай моего народа, посланец воли хана. На мне вина, мне и ответ держать… — встал на оба колена князь Асан. — Дозволь к твоим ногам сложить дань, чтобы сменил ты свой гнев на милость?!

Восприняв молчание ханского посла за разрешение, булгарский князь подал знак кому-то из сопровождавшей его знати. К нему подошел воин в дорогих доспехах и что-то коротко сообщил, от чего князь вздрогнул и, обращаясь к послу, просительно произнес:

— Твои воины овладели воротами… Дозволь…

Ачихожия рассмеялся и, указав перстом на коленопреклоненного князя Асана, приказал своим нукерам:

— Князя взять! За вину перед Ордой и потрясателем Вселенной он ответит головой!

Татарские воины тут же заломили руки князю и, продернув сквозь княжескую одежду и доспехи короткое копье, завязали запястья вокруг древка.

— Беклярибек, — коротко выкрикнул Ачихожия, и из толпы булгарской знати выбежал дородный, пожалуй, единственный из красующихся доспехами сановников одетый в скромные одежды булгарин. Его щеки и внушительных размеров живот смешно тряслись, вызывая улыбки у русских князей и ханского посла. Распорядитель княжеского двора плюхнулся на колени и ткнулся лбом в землю.

— Встань! — приказал Ачихожия. — Тебе ведом размер выхода?

— Да, повелитель, — склонил голову беклярибек.

— А княжеская казна?

— Ведома, повелитель.

— Веди, — приказал ханский посол и, обращаясь к великому князю нижегородскому Дмитрию Константиновичу, предложил: — Ты еще не был в Булгаре. Не хотел бы осмотреть город? — Оглядев замершие ряды булгарских воинов, княжеских дружинников и нукеров, вначале на булгарском, а затем на русском выкрикнул: — С мест не сходить. Ждать! — и добавил что-то на монгольском. Четыре сотни татар, молча, обнажив сабли и ощетинившись копьями как в сторону русской дружины, так и в сторону булгарского войска, заполнили пространство между войсками, разделив их не широкой, но устрашающей своей решительностью стеной.

— Это чтобы друг другу глотки не перегрызли, пока мы будем в Булгаре, — пояснил Ачихожия князю Дмитрию и, махнув рукой Ярославу, крикнул: — Возьми десяток нукеров и следуй за мной.

Беклярибек, взяв коня ханского посла под уздцы, направился к городским воротам.

— Не мало десятка охраны? — засомневался Дмитрий Константинович, оглядываясь на следовавший в некотором отдалении конный отряд нукеров.

— Булгары — данники. Они еще со времен эмира Гази Бараджа приучены поклоняться Орде. Вот моя охрана и мое войско, — ткнул пальцем в пайцзу Ачихожия. — Никто не посмеет поднять руку на посланца воли хана.

— Так зачем тогда хан приказал и мне идти походом на булгар, коли тебе все подвластно? — спросил Дмитрий Константинович, скрывая усмешку в уголках глаз.

— Хан Азиз умен. Урусский улус большой и немало воинов может выставить. Но русские — они как волки: вольные и вечно голодны. Хан хочет походом подкормить твоих воинов и твоих князей, чтобы в трудную годину по его зову пришли.

— А что, может позвать?

— Не сомневайся, позовет. Сарай-Берке стоит между Большим Камнем и степями Дона, между Тохтамышем и Абдаллахом. И тот и другой жаждут сесть на трон великих ордынских ханов…

— Русь-то большая, но и у нас среди князей нет единства…

— Знаю! — прервал великого князя ханский посол. — Я знаю, но хан Азиз не знает… и в своем неведении он счастлив.

— Не пойму я тебя: вроде ты и для хана стараешься, но и нам помогаешь, и булгар, поди, не дашь пограбить…

— Не дам. С тебя и того, что булгары вольной волей отдадут, достанет. Не бойся, не обижу. Казну же княжескую возьму себе.

— А хану?..

— Хан Азиз внакладе не останется. Он не Чингисхан. Тому и полмира было мало, а этому и крошек со стола великого Потрясателя Вселенной достанет, — бросил он пренебрежительно.

3

Богатства, вывезенного из Булгара, было настолько много, что места в лодиях не хватило и пришлось часть выхода размещать в приседельных сумах конницы.

Князь Асан был смещен, а вместо него на трон булгарских царей был посажен Салтан, сын Бека.

Ярослав же покидал Булгар не только богатым, но еще и булгарским князем, владельцем ошельских земель и хозяином селений, размещенных на его землях.

Один княжич Василий был недоволен походом: ни сражений тебе, ни подвигов, ни полона… Видя понуро сидящего на корме пабуса сына, князь Дмитрий Константинович его ободрил:

— На твой век еще сражений достанет. Главное не в том, чтобы мечом помахать, главное — достичь цели и воинов сохранить. Они нам еще занадобятся: супротивников столько, что и внукам твоим достанет.

Ачихожия звал Ярослава с собой в Сарай-Берке, заверял, что хан возвысит победителя Булгар, осыплет богатством, приблизит, но молодец отказался:

— Ведь я — князь татарский и путь мне в Сарай не заказан. Женюсь… и привезу к тебе жену на смотрины. Чай, примешь?

— Приму. И с женщиной, и без нее… Ты только не забывай, что ты мне сын. И вот еще что: даю тебе три десятка нукеров. Негоже князю без охраны. Это не монголы, а воины из моего рода, а значит из твоего. Береги их, дорожи ими, и они тебя беречь будут, а в черную годину и головы сложат, коли занадобится. Языку своему научи, а они тебя своему научат: век долог и сие знание пригодится. Будешь в Сарай-Берке, знай: дом, что был для тебя убежищем, твой. Если меня в столице не будет, то твой беклярибек будет знать, где меня искать. Прощай. Твой бог тебя любит, а значит, свидимся еще!

Глава 5

Ростислава

1

Как ни торопил великого князя Ярослав, а выбрались в Суздаль лишь по первому снегу. Сватать невесту Ярославу отправился не только великий князь Дмитрий Константинович, но и его жена — великая княгиня Анна. Ей очень хотелось повидать дочерей, а также внуков: и старшая Мария, и младшенькая Евдокия — обе разрешились от беременности сыновьями. За старшую-то княгиня не переживала — девушка дородная, широкая в кости, а вот Евдошка… Ростиком маленькая, тельцем худенькая, а уже вторые роды!

В Суздаль нагрянули как снег на голову: нежданно-негаданно. Нил Семенович встретил именитых гостей с великим почетом. Увидев в княжеском окружении Ярослава, он кивнул ему как давнему знакомому. «Княжеский гридь — ему и положено быть при князе», — решил Нил Семенович. Каково же было его удивление, когда великий князь нижегородский и великая княгиня повели разговор о сватовстве: мол, у вас товар, у нас купец…

— Товар-то у нас всяк, — хитро повел торг боярин, — токмо лежалого не имеем. Какой душу купца тронул? — помятуя, что дочерей незамужних трое, поинтересовался Нил Семенович.

— Купца нашего душу тронули глаза Ростиславы, — мягко улыбнулась великая княгиня. — Купец хорош: и собой красен, и звания княжеского, и добра всякого немало, не бедствует…

— Кто ж таков, неужто княжич Василий? — предположил Нил Семенович, видя пред собой великого князя с княгиней.

— Хочешь со мной породниться? — усмехнулся Дмитрий Константинович.

Боярин в ответ лишь крякнул в кулак, поняв, что ошибся.

— Василию уж невесту просватали, а вот князю Яру приехали сватать. Князь Яр тебе ведом, и он здесь, приехал со мной. Не терпится молодцу жонку заиметь. А ну, купец, покажись отцу девицы, что хозяйкой в дом зовешь, не прячься за спины бояр ближних, — рассмеялся Дмитрий Константинович.

Перед княжеской четой и настороженно взиравшим суздальским боярином предстал Ярослав. Поклонившись поясно, он дрожащим от волнения голосом произнес:

— Вдругорядь прошу тебя, Нил Семенович, отдай в жены Ростиславушку. Нет мне без нее жизни…

— А ты наказ мой помнишь? — сдвинул брови боярин.

— Помню. Ты хотел, чтобы сватом был великий князь. Он перед тобой. Да и сам я ноне не гридь княжеский и не купец новгородский — князь!

— Быть того не может: чтобы из грязи да в князи…

— Может, Нил Семенович. Еще как может. Не сомневайся! Ярослав самый что ни на есть настоящий князь: и мунгольский, и булгарский… и грамота тому есть, самим ханом ордынским выдана, — заверил Дмитрий Константинович.

— Как же это?.. — растерянно развел руки боярин. — И мунгольский, и булгарский… Чудеса!

— Так что, хорош купец? По нему товар? — рассмеялся великий князь. — Ответствуй!

— Честь великая роду моему привалила, и я согласен благословить. Да токмо нет при мне Ростиславушки. На Москве она, в услужении княгини Евдокии.

— Вот и славно, — всплеснула руками княгиня Анна. — Наш путь на Москву, там и свадебку сыграем. Чего тянуть-то…

— Так-то оно так, токмо Ростислава… — зачесал затылок боярин. — Девка больно озорна, сладу нет. А ну, заупрямится?..

— И что, супротив воли родителя пойдет? — удивился великий князь.

— Волю-то я ей при рождении дал. Жонка как в иной мир уходила, попросила, чтобы я новорожденной волю в выборе мужа дал. Разве я мог отказать умирающей, царствие ей небесное, — перекрестился боярин. — Вы уж простите меня, князь Дмитрий, и ты, матушка, княгиня Анна, коли сватовство отказом обернется.

— Не обернется, — уверенно произнес великий князь. — Поезжай в Москву, — кивнул он Ярославу, — а мы завтра поутру следом. Пока приедем, чтобы с девицей было слажено: не позорь меня пред моим зятем Дмитрием московским.

— А от меня весточку Ростиславушке передай, я мигом, не задержу на́долго, — зная несговорчивый норов дочери, заторопился Нил Семенович.

Еще именитые гости не сели за стол, а по снежному насту, вздымая верхнюю порош, устремился конный отряд нукеров, и вел их князь Ярослав.

2

Сердце девичье чутко. Еще утром тревога и смутное ожидание чего-то хорошего затеплились в душе Ростиславы, и она не находила себе места. Княгиня Евдокия, занятая новорожденным и старшеньким Василием, все меньше проводила времени со своими боярышнями, внимая их потаенным мыслям и желаниям, и только на выходы в собор или посольские приемы стайка именитых красавиц окружала великую княгиню владимирскую и московскую.

Не сиделось в горенке, не игралось с такими же боярышнями-однолетками, не пелось и не вышивалось, в тереме стало душно… Ростислава скоро оделась и выскочила на двор. Пахнуло морозцем, щеки девичьи зарделись, заслезились глаза, холодный ветер обжег дыхание… Мягкой варежкой боярышня смахнула слезинки.

— Хорошо-то как! — выдохнула девушка.

Ноги сами понесли к городским воротам, что выходят на Москву-реку. Проходя воротных сторожей, Ростислава приветливо поздоровалась.

— Здравствуй, доченька, — услышала в ответ. — Никак с горки прокатиться решила? Вона как мальчишки раскатали. Ты уж осторожно! Не зашибись ненароком! — неслось вослед.

Знали бы воротные сторожа боярышню…

Ростислава, подложив под себя валявшуюся тут же у горки рогожку, заскользила с высокого берега вниз, к скованной льдом реке. Ветер обжигал лицо, забивал дыхание… Ростислава зажмурила от страха глаза: «Будь что будет!»

В самом низу ледяной горки боярышню закрутило, и она, вылетев с накатанной дорожки, закувыркалась в сугроб.

— Не ушиблась, красавица! — донеслось откуда-то сверху.

— Нисколечко! — рассмеялась девушка, стряхивая с лица налипший холодный пух. Она открыла глаза и, охнув, опустилась на снег. Над ней на шумно выдыхающем пар жеребце возвышался тот, о котором она последнее время только и думала, о ком ночами тайно ото всех проливала слезы, кого любила и ненавидела…

— Ярослав!

Молодец спрыгнул с лошади и опустился перед боярышней на колени.

— Люба моя! Не чаял, что увижу тебя, Ростиславушка! Иссох весь от мыслей о тебе. — Ярослав осторожно прижал девушку к груди.

— Оно и видно, что иссох… Вона щеки-то какие, что яблочки наливные, — сквозь слезы урезонила молодца Ростислава и, спохватившись, плача и смеясь, выкрикнула: — Ты почто так долго не являлся?! — И уже тише добавила: — Любый мой. Как я без тебя жила, один Бог ведает…

— Я за тобой! Ростиславушка… Скоро сватам быть, и батюшка твой с сестрами следом…

— Счастье-то какое! Спознал Господь мои молитвы, — чуть слышно проронила девушка.

Входили в город спешенными, ведя в поводу коней. Впереди, взявшись за руки, следовали Ярослав и Ростислава. Проходя мимо воротных сторожей, боярышня радостно сообщила:

— То жених мой, Ярослав! — чем немало удивила бородатых, промерзших на ветру мужиков.

— Ото дело! — рассмеялся тот, что советовал девушке поберечься. — Пошла с горки покататься, а возвертается с женихом. Может, нам тоже прокатиться, глядишь, молодица внизу дожидается! — и, посерьезнев, добавил: — Совет вам да любовь!

И только когда проходили мимо воины охраны — крепко сбитые, добротно одетые, оружные, ведущие в поводу породистых лошадей, спохватились воротники:

— Что за народ? Почто оружны?

Ярослав, заслышав позади шум, обернулся:

— То охрана моя! Пропустить!

— Как пропустить? А сам-то ты кто?

— Князь ошельский! Ярослав!

Когда воины охраны прошли, воротники загомонели:

— Ишь ты, князь ошельский?

— Где такой Ошел? Ведает кто?

— Нет?

— То-то и оно, что нет! Ну-ка, Ефим, сбегай до сотника. Порасскажи ему про князя и его охрану. Что-то молодцы все как один смуглы, глазищи черные, бороды бриты, но не татары. Татарвю я видал. Ефимка! Обскажи сотнику! Да поспешай! Увалень ты коломенский!

Передав заботу о своих нукерах огнищанину, Ярослав с Ростиславой вошли в княжеский терем. Дмитрий Иванович, разомлевший от послеобеденного сна, пребывал в неге, и когда ближний боярин сообщил великому князю, что в думной палате его дожидается князь татарский и булгарский Яр, он никак не мог взять в толк:

— Какой князь? Откуда? Почто в терем допустили без дозволения?

— Не ведаю, государь. Но князь, по всему видно, из Орды. На княжеской грамоте печать хана Азиза, и охрана тож татарская.

— А князь?

— Князь лицом пригож, говорит по-нашему… И зрел я его ранее, да вспомнить не могу, — развел руки боярин.

— Позови княгинюшку и пришли слуг, одеваться буду, — распорядился Дмитрий.

В палату, где великий князь совещался с меньшими князьями и ближними боярами, принимал послов, княжеская чета вошла чинно, за ними следовали бояре, оказавшиеся в тереме или вблизи его. Наученный ханским послом Ачихожием, князь Дмитрий решил, что лучше лишний раз склонить голову, чем ее нагнут татарские нукеры. Но посреди палаты стоял лишь один молодец, одетый в богатые одежды, при оружии, и чуть в стороне замерла в поклоне одна из княгинюшкиных боярышень. И что-то знакомое было в лике молодца.

— Здрав будь, великий князь Дмитрий Иванович! Здоровья тебе, великая княгиня Евдокия Дмитриевна! — склонил голову Ярослав.

По довольному лицу своей боярышни Евдокия догадалась, кто перед ними. Улыбнувшись, она проворковала:

— И тебе здоровья, князь Яр! Только не придам ума: был гридь отца моего Ярослав, а стал князь татарский Яр! Не узнаешь молодца? — обратилась она к мужу.

Только теперь князь Дмитрий вспомнил новгородца-ушкуйника, что сказывал о походе на Сарай-Берке.

— Поначалу и не признал. Да ты ли это? — изумленно воскликнул великий князь и, обернувшись к боярам, приказал: — Не надобны! — Подойдя к молодцу вплотную, тихо спросил: — Не шутки ли ради назвался князем?

— Нет, Дмитрий Иванович. Князь ордынский и князь булгарский… Так Богу было угодно…

— И мой жених, — подала голос сияющая Ростислава.

— Подойди, — кивнул девушке великий князь и, повернувшись к Ярославу, спросил: — Ко мне по делу какому?..

— По делу, государь! Вельми важному: князь Дмитрий Константинович сосватал мне невесту — Ростиславу Ниловну. Батюшка твой, княгинюшка, и Нил Семенович скоро будут. Быть свадьбе. Вас же я и невеста моя Ростиславушка зовем на свадебную кашу, — отдали поясной поклон молодые.

— Что ж, — подбоченился Дмитрий, — приглашение ваше мне по сердцу. Да, Авдотьюшка?

— Так, Дмитрий Иванович! Свадьба — это радость великая! — подхватила великая княгиня. — Как не порадоваться, ведь Ростиславушка мне что сестра…

— Вот и славно, — полуобнял жену князь Дмитрий. — Ты сам-то где ноне голову приклонишь? — поинтересовался он у Ярослава.

— В гридницкой, со своими нукерами. Не привыкать, чай…

— Э, нет! Негоже князю с гридями почивать, не в походе… Займешь посольскую избу. А в вечо́р приходи в трапезную, попотчую хмельным медком, да поговорим о делах… И ты его, девонька, не держи, — шутливо погрозил он перстом зардевшейся Ростиславе, — натешитесь еще вдосталь, — и уже вдогон выходящим из думной палаты молодым выкрикнул: — Ты веры-то православной? Это я к тому, венчаться где будешь?

— Здесь! — донеслось в ответ.

3

Через четыре дня прибыл санный поезд. Дмитрий и Евдокия встречали гостей за воротами по осени поставленной проездной башни, новой и потому нарядной, отсвечивающей камнем и желтеющей настилом вершия из сосновых плах еще не покрытых железными листами.

По-родственному обнявшись, великий князь нижегородский похвалил:

— Добротно каменну крепость ставишь. Стены-то, поди, засыпаны, никакому тарану не осилить…

— Где земелька в стены уложена, а где и полы. Токмо там решетка кована стоит, — не скрывая радости, пояснил Дмитрий московский. Он был счастлив, что его труд оценен по достоинству. — Зима минует, продолжу крепость возводить!

Заметив среди встречающих Ярослава, князь нижегородский подозвал молодца:

— Сговорена девка? — спросил он тихонько. — Хотя чего я спрашиваю… И так видно по твоему довольному лицу. Со свадебкой не торопишься?

— Побыстрее бы! — сверкнул глазами Ярослав.

— Отца ждать из Новгорода не будешь?

— Не извещал. Путь долог, а здоровье у родителя недугом подточено. Хочу просить тебя, великий князь, и княгиню Анну быть мне посажёными отцом и матерью. Не откажете?

— Как тебе отказать… Князь Ачихожия строго наказал оженить тебя… — рассмеялся князь Дмитрий Константинович. — А ну как станешь ханом Орды!

Дмитрий московский, услышав имя Ачихожия, насторожился. Не удержав любопытства, спросил:

— Купцы сказывали, что с ханским послом ходил ты на булгар. Так ли?

— Все так, дорогой мой зять! С Ачихожием ходил и вот с ним, князем Ярославом. У меня свое войско, у него свое… Так вот рука об руку с татарами и шли походом…

— У тебя и войско есть? — удивленно поднял брови Дмитрий московский.

— Да какое это войско, — отмахнулся Ярослав. — Каких-то пять сотен… и те ханские.

— В Орде все ханское: и воины, и лошади… — задумчиво произнес Дмитрий Иванович. — Ты когда женишься, куда с молодой женой направишься?

— Коли князь Дмитрий Константинович дозволит, в Нижнем осяду. У дядьки моего, воеводы Данилы Петровича, дом большой. Пока там. А потом и свой поставлю.

— А почто не в Москве? Ставь терем здесь! Службу дам, и Ростислава при деле… — предложил князь Дмитрий великодушно.

— Благодарю, великий князь. Но не могу… Земля у меня в Булгарии. Как раз с землей нижегородской соприкасается. Хочу город ставить! Такой, как у тебя… каменный!

— Оно как! — покачал головой князь московский. — На каменный град и серебра надо немало, и людишек тысячи. Достанет ли?

— Людишек по весне по низовью скуплю. Много их в полоне мается, а что до серебра… то своего не достанет, есть кому помочь! — уверенно произнес Ярослав.

Так за разговорами прошли в кремль.

Жители московские были рады приезду нижегородцев и суздальцев. Все уже знали о свадьбе и радовались возможности повеселиться. Ведь последние два года только страдали: поначалу от моровой язвы, прокатившейся по Руси, затем жара несусветная и пожары добивали оставшихся в живых, да и ноне, кроме рвущих жилы камней, ничего не видел народец работный. А тут два великих князя с княгинями, бояре, воеводы, купцов с товаром понаехало, что блох в кудлатой дворняге, не счесть.

Наконец наступил день свадьбы. Накануне среди московских жителей было немало споров: откуда невесту забирать будут, где жених свадебный поезд обряжать намерен? Ведь и Ярослав, и Ростислава пришлые! Но рано утром все разрешилось.

Из терема боярина Семена Рогозина провезли постель на княжеский двор. Возок, груженный перинами и подушками, в окружении слуг боярских медленно продвигался по очищенной ради такого случая от снега улице. На облучке старший постельничий со святым образом в руках, а за возком — сваха — не великая княгиня нижегородская, а боярыня Февронья — дородная, голосистая, боевая. Во главе постельничего поезда — дружка, вызвался воевода Данила Петрович — важный, осанистый.

К полудню на Соборную площадь, народом заполненную, въехал свадебный поезд: в возке — красавица-невеста, верхом на аргамаке — жених. Паперть собора устлана камкой, атласом, под ноги жениха и невесты кладут ковер и пару соболей.

Сияющая от счастья Ростислава медленно выходит из возка и, опираясь на руку Ярослава, следует в храм.

— Глянь-ка, совсем девка стыд потеряла! Зубы кажет! — доносится до Ростиславы. — Ей бы голову пониже, да слезу пустить! Ведь к алтарю идет, не на посиделки…

«Глупые бабы! — мелькает мысль. — Счастье-то какое с милым венец принять!»

Шумит народ, галдит, рыгочет в предчувствии свадебной каши.

— Хороша девка! И жених хочь куда! Говорят, князь булгарский!

— Татарский! Из самой Орды!

— Да наш он! — кто-то уверенно говорит из толпы. — Рязанский!

— А что, мужики, попьем ноне во здравие молодых? Сладок, поди, медок княжеский, — заломив на затылке поярковую шапку, тряхнул кудлатой головой красномордый мужик.

— Попьем! — откликаются ему.

Вот и храм. Молодые поднимаются по ступеням на паперть по парчовой дорожке, проходят в распахнутые двустворчатые двери. Горят свечи. Священники, в золоченые ризы одетые, сосредоточенно строги. Обряд ведет сам епископ Алексий — высокий, осанистый, зычный.

Идет венчание чередом. И вот уже обводят молодых вокруг алтаря.

Малиновым звоном заливаются колокола. Молодые выходят из собора.

Свадебный поезд въезжает на княжеский двор. На пороге терема великий князь нижегородский с княгиней. Они целуют молодых, осыпают зерном, хмелем, золотыми и серебряными монетками, чтобы жилось сытно, богато, весело.

Расселись в палатах княжеских по свадебному чину, и начался пир.

Пили чаши заздравные, пили хвалебные, пили приветные… рекой лилось вино ромейское, меды сладкие, хмельные… шум, гам, ряженые, кругом голова… Свадьба!

Народ пировал на княжеском дворе, кому посчастливилось — в тепле: в гридницкой, в избе посольской, в огромном сеннике, откуда загодя убрали сено: от греха подальше… За хмельными чашами обсуждали молодых, дивились тому, что великие князья владимирский и московский Дмитрий Иванович и нижегородский Дмитрий Константинович приняли такое участие… Чудно́ это!

За княжеским столом другие разговоры.

— А тебе, князь Ярослав, ведомо, что ошельские земли издавна русским князьям принадлежали? — громогласно вопрошает епископ Алексий и сам же отвечает: — Еще во времена великого князя владимирского Георгия Всеволодовича его посольскому боярину Роману царь Булгарии пожаловал титул княжеский и земли круг Ошела. А позже, когда правил булгарами эмир Гази Барадж, земли те перешли к его внукам. А эмир тот пришел в Булгарию из Нижнего. Он там сидел воеводою и князем Георгием поставлен был. Так что все в руках Господних, и ты, Ярослав, помни об этом!

Уже поздней ночью, когда многих свалил коварный хмельной мед, Данила Петрович встал из-за стола и, обращаясь с поклоном к великим князьям, объявил:

— Князь Ярослав Тихонович и княгиня Ростислава Ниловна челом бьют, чтобы пожаловали к ним завтра пировать.

Затем он пригласил на пир князей и бояр званых, княгинь и боярынь, да всех по имени с великим уважением и почетом. После чего с важным видом Данила Петрович подходит к столу, за которым сидят молодые, и забирает стоящее перед ними блюдо с горбушкой хлеба и сыром. Завернув все это в скатерть, передает слуге и велит узелок нести в ложницу. Между тем боярин Нил Семенович выводит дочь свою из-за стола и, передавая ее руку Ярославу, со слезливой дрожью в голосе произносит:

— Судьбами Божьими дочь моя приняла венец с тобой, князь Ярослав, и тебе бы жаловать ее и любить в законном браке, как жили отцы и отцы отцов наших.

С благодарностью и уважением целует Ярослав тестя в плечо и принимает от него руку своей молодой жены. Осыпаемые зерном и хмелем, молодые направляются в ложницу. Вместе с ними важно выступают старшая сваха, тысяцкий, постельничий да боярыни, коим надлежит раздевать молодую княгиню ко сну.

Вот и спальня. Горят свечи, мерцает лампадка под образами. Постель убрана по чину: на стоящих стоймя снопах ржи, накрытых ковром, перина; поверх нее расстелены одеяла; по углам на торчащих прутьях висит по паре соболей и по калачику крупчатому; в стороне — поставец, а на нем множество кружек с различным питьем, с медом и квасом, да ковш, в дальнем углу еще одно ложе, в ближнем — кумган[31] с водой, два таза, лохань, полотенца, халаты…

Молодые присели на ложе.

Нил Семенович снимает покрывало с дочери, а боярыни, уведя княгиню за занавесочку, переодевают ее в рубаху. После чего все торопливо покидают ложницу, боярышни поглядывают на молодых, похихикивают.

Вот и одни.

— Устала, лада моя? — обнял молодую жену Ярослав. Та лишь склонила на его плечо голову.

— Не очень, — отозвалась Ростислава тихонько. — Пождем маленько… По обряду нас еще кормить должны прийти…

— Ведомо то, — уныло протянул Ярослав. — Потому сапог и не снимаю. А хочу снять, спасу нет…

— Эх ты, князь ошельский… Терпи! — прижалась горячим телом к широкой груди мужа Ростислава. — Сама, боюсь, огнем вспыхну… О! Никак уже топают! Слава богу! Не заставили долго ждать, — весело воскликнула Ростислава и, отодвинувшись от мужа, накинула на плечи огромный пуховый плат.

Глава 6

Замятня

1

Доля добычи нижегородских князей от похода на булгар оказалась настолько значительной, что Дмитрий Константинович по весне начал строить каменную церковь Николы на Бечеве, а позже — принялся готовить фундаменты под каменный кремль, и начал его с проездной башни, получившей название Дмитровской. Борис же Константинович свою долю употребил на строительство города-крепости Курмыш, что на левом берегу Суры. Ярослав со своей долей серебра по первой воде на четырех пабусах спустился вниз по Волге до Укека и там выкупил полторы сотни полона. Затем прошел до Бельджимана, где купил еще две сотни рязанцев, поставленных на рабские рынки татарским князем Тагаем, ходившим изгоном в рязанские земли. Под охраной нанятой сотни татарских нукеров приобретенных работников и работниц Ярослав отправил пешим ходом в Ошел. Сам же продолжил путь в столицу Орды Сарай-Берке. Проходя мимо Сарай-Бату — бывшей столицы Золотой Орды, Ярослав выкупил еще пять десятков молодых сильных мужчин, в прошлом княжеских дружинников. Он объявил им, что дарует свободу, и тут же предложил стать его дружинниками. Все пять десятков без колебаний согласились. Немедленно были одеты, обуты, вооружены и вместе с тремя десятками нукеров составили охрану князя Яра.

Ачихожия был рад безмерно приезду своего молодого друга.

— Надолго ли? — после объятий ханский посол задал самый главный вопрос, который его волновал.

— Погощу… но недолго: седмицу-две… Дел много. Лето коротко, а сделать надобно немало: надумал город ставить, земли обживать, — не без сожаления ответил Ярослав.

— Хочу тебя свести с сильными мира сего: эмиром, верховным кади[32], казначеем, ханским беклярибеком…

— А с ханом? — невольно вырвалось у Ярослава.

— Хан тебе не надобен… Да и нет его в столице. Хан Азиз теперь до поздней осени на летних пастбищах… Не любит он стольного города.

Еще раз обняв молодца, Ачихожия предложил:

— Тебе с дороги омыться надобно. Воду греют… Не противься: мойщицы умелы, свое дело знают, тело умастят. Позже за трапезой поговорим. О своих воинах не тревожься, о лодиях тоже. Я уже послал людей на пристань, они будут охранять твое имущество, а лодейщиков приведут сюда.

Ярослав давно уже натешился горячей водой, пахнущей цветами и имеющей розовый цвет, отлежал бока на подушках, налил пузо ромейским вином, а Ачихожии все не было. На его вопрос: где хозяин, слуги только недоуменно пожимали плечами. Лишь ближе к вечеру на крыше дома, где был разбит сад, появился ханский посол. Он был не один. Вместе с ним пришел высокий, черноволосый, с правильными чертами лица мужчина, по виду не более сорока лет. Ачихожия пояснил:

— Это князь Асан Адиб. Он из Каракорума, глаза и уши великого хана Чимтая. Асан Адиб — мой друг. Он согласился провести вечернюю трапезу с нами.

Когда возле пришедших князей поставили низенькие столики и заставили их яствами, Ачихожия продолжил:

— Асан Адиб только утром, так же как и ты, приехал в Сарай-Берке. Он принес плохую весть: великий хан Чимтай требует войско с северного улуса — сто тысяч воинов. У хана Азиза нет столько воинов, да и тех, что есть, он не может отдать — в Сарай-Берке тут же сядет хан Тохтамыш или хан Абдаллах.

— А с кем собрался воевать великий хан? — поинтересовался Ярослав.

— Это неважно. Если хан Азиз не выставит войско, то тем покажет свою слабость, и это может привести к междоусобице, — пояснил Ачихожия. — Великий хан Чимтай вправе сместить его и поставить другого. А того, другого, степь может и не принять… и тогда великий хан двинет свои тумены на Орду, на Булгарию, на Русь!

— И что же будет?

— Ничего…

— Как ничего? — изумился Ярослав.

— Ничего не будет: ни городов, ни пастбищ, ни людей. Хан Чимтай укрепляет свою власть. Он, так же как и Азиз, сидит на шатающемся столе. Только враг у него более жестокий, сильный и опасный — Тимур. О нем еще услышит степь. Услышит и содрогнется!

Выпив вина, Ачихожия спросил:

— Ты еще хочешь повидаться с ханом Азизом? Князь Асан Адиб поутру направляется в полевую ставку хана, и он согласен взять тебя с собой.

Но Ярослав, склонив голову и приложив руку к сердцу, ответил:

— Я благодарен князю за его великодушие, но после услышанного мне хочется поскорее оказаться на ошельской земле.

— Твое желание мне понятно и удерживать тебя не стану. Но встретиться с теми людьми, что наметил ранее, тебе необходимо. Почему? Завтра узнаешь. А ноне едим, пьем и говорим. Мой друг не был в северных землях. Расскажи ему о Новгороде, о народах, что живут за холодным морем, о воинах с черными крестами на плащах…

Только после посещения эмира, вручения ему множества подарков и долгого разговора, в котором Ярослав не принимал участия, а лишь наблюдал, как эмир цокал языком, кривился, покачивал головой… Позже Ачихожия пояснил цель встречи и удивил Ярослава в который раз своей прозорливостью.

— Ты — ордынский князь, но за тобой, кроме земли, ничего нет. Не так давно за провинность одному из родовых князей и его сыновьям отрубили головы, жен и дочерей продали… и род остался без князя. Его может принять другой род, более сильный и многочисленный, но они так и останутся чужаками, а значит, самая тяжелая работа ляжет на них, а пастбища будут выделяться самые бедные. Я убедил эмира отдать этот род тебе. Ты уведешь его в Ошел. Это сдержит как булгар, так и русских князей…

— Почему ты это делаешь для меня? — тряхнул кудрями Ярослав.

— Я не так бескорыстен, как ты думаешь, — усмехнулся Ачихожия. — Мои родовые боги наделили меня даром видеть через годы. Именно в видениях я узрел тебя и раскрыл твою судьбу. Я знаю, когда кругом будет все рушиться, и огонь пожрет плоть, а кровь будет литься рекой, только вокруг тебя будет царить мир и покой. Я буду знать, когда это начнется, и если для моих дочерей я к тому времени еще не найду мужей, ты примешь их в свою семью. Примешь не сестрами, женами! — закончил он жестко.

— Но ведь мой Бог велит иметь только одну жену, а кроме того, они иной веры, — попытался возразить Ярослав, но Ачихожия его остановил:

— Мои дочери примут твою веру, а когда они родят от тебя сыновей, то уйдут на родину предков — в Северный Китай. Больше об этом не говорим. Мой друг заждался твоего рассказа. Ты научился моему языку? — строго спросил Ачихожия.

— Еще не совсем хорошо, — замялся было Ярослав.

— Начинай. Я, коли что, помогу.

2

Ярослав не прожил в Сарай-Берке и недели, как началась замятня. Хан Азиз был задушен в шатре своей полевой ставки, а вместо него на ханский стол сел хан Урус, сын Чимтая.

Степь корчилась в кровавой круговерти, разделившей роды кочевников на противников и сторонников хана Уруса, а в Сарай-Берке стояла тишь и благодать. Все так же шумели многолюдные базары на торговых площадях, а на прогулочных — прогуливались ханские сановники, все так же днями и ночами длились пиры, даваемые то эмиром, то верховным кади, то одним из ордынских князей… Но Ярослав понимал, что это тишина кажущаяся: и здесь, в самом сердце Орды, тоже есть противники ставленника великого хана Чимтая. Чтобы не искушать Судьбу, так благосклонно взиравшую на Ярослава, Ачихожия решил: пора!

— Твои лодии, груженные моим товаром, выйдут завтра, а ты со своим родом пойдешь степью сегодня. Старшины рода уже ждут тебя во дворе. Род не богат, но выставляет полнокровных четыре сотни всадников.

— А сколько же всего в роду?

— Сотен семь-восемь. До сотни рабов-ремесленников и пастухов. У тебя табун лошадей, остался от прежнего князя, шатер, несколько возов добра — потом разберешься. Хорошо, что хан распорядился продать жен княжеских, а их у него было шесть. Что бы ты с ними делал?.. — рассмеялся Ачихожия. — Я знаю, у тебя жена. Так вот, те товары, что погружены в лодии — мой подарок тебе. Прими! А в одном из возов, его охраняют мои нукеры, серебро, посуда, каменья: это часть… как это на Руси говорят, приданого моих дочерей. Всем распоряжайся по своему усмотрению. И поторопись с крепостью. Я даю тебе двух мастеров-строителей-арабов. Ты их береги! Они в крепостях ведают поболе нас с тобой. А теперь простимся. Не то заждались твои сородичи. Да, — спохватился Ачихожия, — твою охрану я посадил на коней. Это тоже мой тебе подарок. И еще об одном хочу тебе поведать: нет хана Абдаллаха. Беклярибек Мамай заманил хана и его сановников в ловушку и убил. Это произошло у города Азак. Мамай не может провозгласить себя ханом, ибо вышел не из рода чингисидов, а потому поставил над собой малолетнего Махмуд-Булака, сам же правит всем. И ноне из-за соленого моря татары идут к Волге. На Сарай-Берке Мамай не пойдет, а вот на Русь может. Так что времени осесть на земле у тебя немного.

Ярослав, не зная языка, а тот толмач, что был среди татар, путался в словах, очень трудно и медленно постигал уклад жизни рода. Поначалу княжеская охрана не ладила с нукерами, ведь даже те три десятка, что дал ханский посол Ярославу изначально, были не из монголов и не знали языка народа степей, но со временем пригляделись друг к другу, притерлись. Из пяти десятков, купленных в Бельджимане, пленных рязанцев, Ярослав выделил невзрачного с виду, но умного, хитрого и пронырливого молодца. Звали парня Первуном. Первун очень скоро сошелся с сотниками, со старейшинами рода и даже с Тайлой — родовой колдуньей-провидицей и знахаркой и был носителем воли Ярослава. Тех трех десятков слов, что узнал, ему вполне хватало, чтобы донести волю князя до многочисленных родственников.

Наблюдая за татарами, Ярослав ломал голову над тем, как заставить степняков пахать землю, валить лес, возводить город, жить не в войлочных юртах, а в добротных домах. Примут ли они чуждый им образ жизни, не уйдут ли в степь?

3

На берегу Волги у Ошела, словно пчелиный рой, гудел лагерь. Вокруг княжеского шатра кругами поставлены палатки воинов: и татар, и охраны. Чуть поодаль разместились семейные юрты, и почти у самой отмели, на которую вытащены лодии, у костров расположились купленные Ярославом в Укеке полоняники. Отовсюду доносилась речь десятка языков.

— Как с ними говорить, ума не приложу, — сокрушался Первун, жалуясь князю Ярославу. — Говорю одно, делают другое.

— Ничего, время все расставит по местам. Зови сотников, — приказал Ярослав, — и толмача тож. Толку с него немного, но деваться некуда. Зови!

Когда все собрались, Ярослав, ткнув перстом на возвышающийся над рекой холм, твердо произнес:

— Здесь быть городу-крепости. Но для ее строительства нужно много людей, много камней и немало серебра. Потому, поначалу вон там, — указал Ярослав на ровное место, где пасся табун лошадей, — сладим крепость деревянную, чтобы защититься от какой бы то ни было напасти. Крепость возводить будут все! — Ярослав подождал, пока толмач доведет его слова до сотников-татар, чтобы посмотреть, как воспримут они его волю. Но ни у одного из четырех даже бровь не дрогнула. — Одна сотня нукеров седмицу будет нести охранную службу, потом ее сменит другая… Всем остальным — валить лес, ставить стены, рубить избы… На ту сотню, что будет нести охрану, ложится добыча мяса: птицы и зверя вокруг много. Рыбы тож, вон Волга, знай не ленись! Есть четыре лодии — хлеб купим в Булгаре или Нижнем, а может, купцы, прознав про нас, сами зерно привезут на продажу, и не только зерно. — Переведя дух, Ярослав решительно произнес: — До холодов стены должны стоять! Строительным воеводой будет Саиб, — кивнул он в сторону араба. — Его слово — мое слово. Язык татар ему ведом, нашему же научится. Рубить лес будут русичи, возить — татары…

Один из сотников что-то затараторил, возмущаясь.

— Чем недоволен? — нахмурился Ярослав.

— Яса говорит, что лошади могут только всадника нести… Дерево не потянут…

— Знаю. Потому отправил по селениям скупить тягловых лошадей, к работе привыкших. Да, чуть не забыл: на ошельских землях больше десятка селений. Селения мои и людишки в селениях мои! Потому народец тот не обижать, а быть ему защитой! Это я говорю для вас, — указал Ярослав перстом в каждого из четырех татарских сотников. — Будете нести охрану, помните об этом! — Татары согласно закивали. — И вот еще что: свары в лагере не допущу! Провинившихся — на кол! Передайте всем!

Ярославу очень хотелось в Нижний, где ждала его молодая жена, но он понимал: в зиму надо войти сытыми, одетыми, укрывшимися за стенами, в теплых крепких избах. Чтобы напомнить о себе, Ярослав отправил с одним из пабусов подарки для великого князя нижегородского Дмитрия Константиновича, княгини Анны и своей ненаглядной Ростиславушки. Дядьке же Даниле поручил набрать охочих людей работных, купить топоров поболе, заступов, найти хорошего кузнеца с кузней и загрузить десять мешков соли.

В конце августа пабус вернулся. Охочих людей оказалось столь много, что Даниле Петровичу пришлось нанять еще две лодии, чтобы доставить в Ошел всех. Первой, не дожидаясь сходен, прямо в воду спрыгнула с пабуса Ростислава. Молодой княгине было в тягость ожидание, сытая и размеренная жизнь в Нижнем пришлась не по душе, и при первой же возможности она сбежала. На предупреждение Данилы Петровича, что придется спать на кошме, а есть из котла, Ростислава заявила:

— С милым и в чистом поле радость: от плеча его согреюсь, росой умоюсь, любовью насыщусь… Только бы быть рядом!

Благословил княгиню Ростиславу в дальний путь-дороженьку сам митрополит Алексий. В Нижнем он появился неспроста. В середине лета 1370 года был восстановлен Благовещенский монастырь. Его-то и приехал освящать святитель московский.

Глава 7

Рязань

1

Дружина готовилась к походу. И хотя великий князь Дмитрий Иванович желал сам возглавить московскую рать, бояре и владыка Алексий воспротивились. Во главе войска был поставлен воевода Дмитрий Михайлович волынский. Ему строго было наказано поставить на великокняжеский рязанский стол князя Владимира Дмитриевича пронского. Князь недавно вернулся от хана Махмуд-Булака, и тот через своего беклярибека Мамая выдал ему ярлык на княжество Рязанское. Князю же Олегу ярлык на княжество дал хан Урус, и, будучи князем рязанским, своего стола он уступать своему зятю не желал. Дмитрий московский, чтобы укрепить свои вежи на юго-востоке, решил помочь князю Владимиру.

В декабре 1371 года московская рать вошла в рязанские пределы. Дружинники, наученные опытом войн с Тверью, Литвой, Великим Новгородом, не церемонились. Путь их указывали дымы пожарищ, кровь безвинных, мычание коров и ржание угоняемых лошадиных табунов. За скотиной, скученный точно скот, в окружении конных дружинников следовал многочисленный полон. И хотя князь Владимир кривился от подобного разгула московских дружинников, понимал, что это плата за его воцарение на великокняжеский рязанский стол.

Князь Олег не смог выставить должного войска. В сражении под Скорнищевым его немногочисленная рать была разгромлена. Спаслись немногие. Среди них был и Олег рязанский. С небольшим отрядом гридей князь укрылся в лесах улуса Мохши. Беглеца принял, утешил и ободрил эмир Солохмир. Он обещал по весне собрать войско и вернуть рязанский великокняжеский стол.

Князь же Владимир Дмитриевич круто взялся за рязанцев. По осени нужно было везти в Сарай-Берке выход, а, в связи с тем, что Рязанское княжество жестоко пострадало от московской рати, сбор дани шел с большими потугами.

Князь Владимир был пришлым, и рязанцы верили, что их законный князь вернется. Но он тоже потребует выход. Платить же дважды кому охота?.. Недовольство князем Владимиром накапливалось, росло и в конечном счете вылилось в открытое противостояние, которым воспользовался князь Олег. Он изгоном повел на Рязань пятнадцать тысяч татар, данных ему Солохмиром и другими эмирами, а также почти пять тысяч рязанцев, что влились в его войско по пути следования. Войско Олега рязанского так быстро продвигалось, что Владимир пронский даже не смог бежать. Он был схвачен рязанцами и головой выдан князю Олегу.

Великий князь рязанский простил зятя, но поселил его на своем дворе и приставил соглядатаев. Владимир тяжело переживал поражение: хирел, угасал… Прожил под дланью своего тестя неполных два года и отошел в мир иной.

Эмиры же Солохмир и Шая предложили князю Олегу взять их с войском на службу. Князь поначалу обрадовался, но вскоре понял, что прокормить пятнадцать тысяч воинов ему не под силу.

Большая часть войска вернулась в улус Мохши, а с эмирами осталось всего пять сотен. Очень скоро князь рязанский пожалел о содеянном, но вернуть доверие мохшинских эмиров уже не смог.

К концу лета от дальних застав пришла тревожная весть: от низовий Дона к волоку подошла орда. Сколько? Не счесть. Но дымов над степью повисло от края и до края.

2

Князь Олег не на шутку встревожился: рязанская земля могла выставить лишь двадцать тысяч воинов, и то с большим трудом. Нужно было искать помощи… Где? Князь направил посольство в Сарай-Берке. Посольский боярин вернулся ни с чем: хан Урус подарки принял, но в помощи отказал. Это посольство еще больше истощило и без того хилую княжескую казну. К великому князю нижегородскому князь Олег отправился сам. Дмитрий Константинович принял соседа радушно, угощал щедро, но на призыв о помощи отозвался неохотно и туманно… Князь рязанский так и не понял: придут ли нижегородские полки на его зов или нет. И тогда, смирив гордыню, князь Олег направил посольство к великому князю владимирскому, князю московскому Дмитрию Ивановичу.

Приезд посла удивил великого князя и обрадовал: князь рязанский просит о помощи, значит, он в его воле. Посылать ли войско, решит позже. С чем посол и убыл восвояси. Но весть о приходе татарской орды озадачила и его. Князь Дмитрий собрал совет.

Только один боярин Никита Савелич твердо сказал:

— Посылать полки владимирские и московские, и суздальские и еще, сколь соберем по Руси, надобно. Если бы встала Русь на Калке, не пришел бы Батый в ее пределы. И ноне может статься так же. Не выстоит Рязань, следом черед Москвы!

Но бояре московские, воеводы в один голос заявили: не стоять в одной рати рязанцу и владимирцу или ратнику московскому. Рязани не жаль. На Москву же татарвя пойти не отважится. Москва сильна, как никогда. Выстоим, коли что.

Великий князь не сказал на совете своего слова, а позже в светелке княгини Евдокии высказал сомнение:

— Говорят, что Мамай силен, и если пришел он, то, взяв Рязань, не остановится. Пойдет по Руси…

Евдокия, поглаживая округлившийся животик очередной беременности, тихо проговорила:

— А ты собери войско и сам пойди походом на татар… Чего их к нашим городам и весям допускать? Владыка Алексий сказывал, что тебя князья послушают, все приведут свои дружины.

— Так-то оно так, — согласился Дмитрий, — да токмо не все пойдут за мной. Уведу я полки в степь, а в спину Тверь… или витебский князь на земли московские позарится. Пока же крепить войско надобно, по городам полки созвать: пусть ратному делу обучаются… тогда их будет легче в войско свести. К батюшке твоему посыльщика отправлю: пусть готовится. А с Олегом рязанским погожу дружбу водить. Рязань — она с гонором! Пусть татары им гонор-то и вышибут!

3

Весть о том, что в Ошеле объявился князь, который дает земли под пашню сколь хочешь, за работу щедро расплачивается серебром и принимает всех желающих под свою длань, быстро разнеслась по округе.

Приходили булгары поодиночке и семьями, нижегородцы и рязанцы приходили водой, гораздо реже из степи возникали вначале татарские разъезды и, посмотрев на строящуюся крепость, на житье-бытье, исчезали, чтобы потом появиться с женами, детьми, стадом скота и табуном лошадей.

Ярослав уже не справлялся со всем этим хлопотным хозяйством сам. Из множества пришедших он выделил помощников и те не за страх, а за совесть трудились не щадя живота своего. За работой Ярослав похудел, осунулся, от недосыпания под глазами легли серые круги. Ростислава извелась, пытаясь накормить, обогреть, уложить спать своего неугомонного мужа.

Видимо, весть об ошельском князе дошла и до Хлынова. По последней воде пришло два ушкуя с тремя десятками повольников. Среди них оказался и давний знакомец Ярослава Тимоха Кладень. Не чураясь, как с равным, обнялся князь с товарищем.

Оценивающе окинув взглядом опоясавшую холм крепостную стену с несколькими башнями, Тимоха спросил:

— Князь Яр ведом тебе?

Ярослав кивнул.

— Сведешь?

— Сведу. У тебя к нему дело или так, любопытствуешь?

— Дело. Послан воеводой Смолянином.

— А как же боярин Александр Абакунович? Или плох оказался? — поинтересовался Ярослав.

— Всем хорош был воевода, да остепенился. Ушел в Великий Новгород. Говорят, жонку заимел, дите родил, в Совет золотых поясов вошел. Разве ноне ему до нашего брата… Ты-то как? По одежке вижу, не бедствуешь. Поди, у князя Ярослава в помощниках?..

Раздвигая окружавших князя ушкуйников, с трудом продрался Первун. Поклонившись, спросил:

— Дозволь, государь, слово?

— Говори, — кивнул Ярослав.

— Купцы из Булгара пришли, второй день дожидаются…

— Завтра приведешь. Ноне недосуг. Да, вот еще что: пусть в трапезной в тереме столы накроют, но поначалу баньку истопят. Вы как, мужики, охочи до баньки? — обратился он к ушкуйникам, но те застыли столбами, открыв рты.

Первым пришел в себя Тимоха. Сорвав с головы поярковую шапку, спросил:

— Почто тебя государем кличут? Яр — это что — Ярослав, — догадался он.

— Яр — это Ярослав, князь ошельский.

— Настоящий?

— Самый что ни на есть! Князь ордынский и князь булгарский — все это я. Да ты особо не изводись думою. Князь князю рознь: тружусь похлеще смерда, спины не разгибаю, — рассмеялся Ярослав. — Пошли, покажу крепость.

После того, как ушкуйники насладились паром, а потом хмельным медом, мясом, рыбой, диковенными фруктами и ягодами, Савелий — сотник повольников и старший в походе — поведал о цели приезда:

— В последнем походе на булгар взяли большой полон. Идти в низовье Волги, чтобы распродать на рабских рынках, опасно. Осень, река может стать. Вот хлыновское вече решило предложить князю Яру выкупить булгар. Молва дошла, что ты выкупаешь рабов в Орде, купи у нас.

— Много взяли полона?

— Почти шесть сотен…

— Немало. И сколь хотите?

— Возьмешь скопом, отдадим задешево.

— Кормить зиму полон не хотите? — догадался Ярослав. — Что же, людишки надобны, но и мне кормить такую прорву радости мало, — вспомнив, что в прошлом он — купец, Ярослав начал торг.

— Возьмешь всех, поможем хлебом. Пока Волга не стала, десяток ушкуев загрузим, слово даю, — горячился Савелий, ему уж очень хотелось дело сладить.

— Это уже лучше. Продолжим разговор завтра, а пока пьем! — решительно стукнул кулаком по столу Ярослав. — Вы — мои гости!

Поутру торг завершили споро. Расставались обоюдодовольными. Прощаясь, Тимоха доверительно сообщил:

— По весне будет поход. Ушкуев пойдет много… Что в голове у атамана, не ведаю, но побережись… Не жалует Смолянин князей.

Ярослав торопился: ни осенняя стужа, ни леденящие душу ветры, ни нудящие нескончаемые дожди не были для него помехой. В терем он приходил смертельно уставший, не понимая вкуса, что-то съедал и падал в постель без сноведений. В одну из таких ночей он неожиданно проснулся. Его ненаглядная Ростислава рыдала, утопив голову в подушку, чтобы ненароком не разбудить мужа.

— Что с тобой, радость моя? — встревожился Ярослав, обнимая вздрагивающие плечи любимой. — Обидел кто?

Княгинюшка разрыдалась еще сильнее, уже не сдерживаясь, во весь голос.

— Да что с тобой?

— А ты не ведаешь? Жду тебя днями, томясь в тереме, жду ночами, вроде и с тобой, а в одиночестве… Зачем ты женился? Я хизну здесь! Я не нужна тебе!

— Что ты говоришь такое? Ты — лада моя, моя жизнь!

— Так почто ты бросаешь меня? Не жалеешь меня, не жалеешь себя… Ты хотя бы поберег мужиков и баб, для которых стараешься. Их-то почто животов лишаешь. Вон сколь мужиков в земле лежит… Уймись! Всех загубишь, с кем останешься?

— С тобой! С тобой, лада моя!

Когда жена утихла, Ярослав спросил:

— Откуда тебе ведомо, что людишки мрут?

— Я не без глаз: сама вижу — растут холмики. Народ ропщет, Первун сказывал, что булгары уходят… Их ловят татарские разъезды, а они опять уходят. Двух же, что оружны ушли, зарубили…

— Мне не говорят… Ну, я им!.. — угрожающе проревел Ярослав. — А Первун первый…

— Эх ты, князь! Понять не хочешь: берегут тебя твои сотоварищи, — сквозь всхлипы проронила Ростислава.

— Ладно, успокойся. Да не реви ты… — возвысил голос Ярослав. — Думаешь, я без глаз и не вижу, что народ недоволен? Вижу. Да только о благе его пекусь. Трудно город на ровном месте ставить, но я поставил. И ничего, что пока крепость всех вместить не сможет, но в трудную годину за стенами все укроются. Нам бы токмо перезимовать, а весной легче будет. Избы поставим всем, земли распашем… Тогда не уйдут. — Прижав княжну к широкой груди, Ярослав продолжил: — Давно хотел сказать, да все как-то не решался… Тут дело такое… Зимовать тебе одной придется.

— Как одной? А ты?

— Понимаешь, татар-то у нас уже поболе трех тысяч, а лошадей и того больше. Сена и зерна наготовили только для тягловых лошадок да для коней сотни гридей. Татары же в степь без князя не пойдут. Передо́хнут кони, а степняку без коня жизни нет. Конь его и поит, и кормит… Мне надо в степь. Пойдем на юг, пока снег на землю не упал. Ты же останешься в Ошеле. Если хочешь, то отправлю в Нижний…

— Нет! Я пойду с тобой! — решительно заявила Ростислава. — В степь, так в степь! — И чуть позже спросила: — Крепость-то на кого оставишь?

— На Данилу Петровича. Ему не сегодня-завтра быть.

Через седмицу ошельская орда, как ее назвал нижегородский воевода Даниил Скоба, ушла в степь, и вел ее князь Яр. Рядом с ним, колено в колено, следовала княжна Ростислава, радостно и счастливо заглядывавшая в глаза мужа, отчего сердце у молодца билось чаще и сильней.

4

Весна еще полностью не вступила в свои права, а в Москву к великому князю владимирскому и московскому Дмитрию пришла весть: орда Мамая вторглась в рязанские пределы. Не ждал князь татар так рано. Не ждал, но исподволь готовился. Потому владимирский, суздальский и ростовский полки пришли по первому его зову. Оставив Москву на княгиню Евдокию и епископа Алексия, Дмитрий Иванович повел войско к Оке. Выйдя на ее высокий берег, Дмитрий приказал стать лагерем.

— Как же так? — недоумевал князь ростовский Константин. — Скоро река вскроется, тогда на рязанский берег не пройти.

— Надобно будет, перейдем, — успокоил Дмитрий. — Стоять будем здесь. Пойдет ворог во владимирские пределы, встретим! Пока же пождем!

Так и простояли полки великого князя владимирского на окском берегу, пока татары пустошили рязанские земли. Вскоре выяснилось, что пришел не Мамай, а один из его темников. Татары не рискнули осадить Рязань, лишь пожгли и пограбили посады. Да и не нужен им был стольный город. Пока хан Махмуд-Булак со своим беклярибеком Мамаем стояли в Азаке, темник Агыз решил поживиться и изгоном пошел в рязанские земли. Татары жгли, убивали, насиловали, сотнями угоняли мирных жителей в степь, а великий князь Дмитрий Иванович с высокого окского берега взирал на истекающую кровью рязанскую землю и не шевельнул пальцем, чтобы оказать помощь князю Олегу и облегчить страдания рязанцам. «Чем больше сгинет татар в рязанской земле, тем меньше их придет в земли московские», — рассудил князь Дмитрий.

Еще татарские разъезды рыскали в поисках добычи по обескровленной рязанской земле, а великокняжеские полки уже снялись с южных рубежей и ушли в московские пределы.

Глава 8

Большой поход ушкуйников

1

Ошельская орда шла на север за весной, за солнышком, за зеленой травой. И хотя Ростислава не раз порывалась сесть на лошадь, Ярослав всякий раз усаживал ее в арбу: еще небольшой, но уже заметный со стороны животик указывал на беременность.

— Чует сердце, что сын будет, — не раз говорил Ярослав, приложив руку к животику жены. — Вон как ногами стучит. Сильный!

— Будет тебе! — краснела Ростислава, смущаясь от столь яркого проявления чувств. — Кого Бог пошлет, тому и порадуемся.

— Конечно, — соглашается Ярослав. — Сыну и возрадуемся!

После Великого поста подошли к Ошелу. Крепости было не узнать: ближе к берегу Волги возвышалась гора сосновых и дубовых стволов, а у воды желтела свежими плахами пристань — большая, широкая, от нее к въездным воротам тянулась мощенная речной галькой дорога.

— Ай да Данила Петрович! Ай да молодец! — увидев содеянное, восхищенно воскликнул Ярослав. — Ты только посмотри, что сотворил! — принимая жену на руки с высокой площадки арбы, восторженно сиял глазами князь. — Да вон и сам он, легок на помине!

От ворот в сопровождении Первуна и сотника рязанцев Мирона неспешно, по-хозяйски спускался к пристани воевода Данила Петрович Скоба. За зиму он зарос волосом, еще больше заматерел. Улыбаясь во все краснючее от ветра и солнца лицо, воевода пророкотал:

— С возвращением! — троекратно расцеловал сыновца, а потом и Ростиславу Даниил Петрович. От его острого взгляда ничего не укрылось, и он тут же заметил: — А вы в степь-то не зря сходили, скоро мне дедом быть?!

— Это потом… — засуетился Ярослав. — Вы-то как перезимовали? Гляжу, пристань содеяли…

— Хороша?

— Не то слово…

— Это мы, пока лед стоял, сваи дубовые забили, а как река вскрылась сваи те укрепили меж собой и настил из сосновых плах выстелили. Три десятка лодий без толкотни станет, — не без гордости заметил воевода. — Это еще что! За зиму и леса навозили, и изб нарубили. Теперь можно неспешно и татар из юрт в дома переселять. Поначалу тех, у кого детишек много…

— Не томи! Веди! Показывай!

— Может, поначалу в баньку? С дороги-то хорошо! Банька истоплена, тебя дожидается…

— Когда же ты успел? — рассмеялся Ярослав.

— Успел. Мы тебя, почитай, уже седмицу дожидаемся. Мои доглядчики каждый божий день доводят: где ты, что ты… А то как же, у меня не забалуешь. Сидим сторожко!

— Хорошо, — согласился Ярослав. — Я с Ростиславушкой в баньку, а после все покажешь…

— Ну уж нет. После баньки самое то медком побаловаться да откушать. Все с пылу с жару. Чай, заждались твои ошельцы…

— Так что, пируем ноне?

— Пируем! И не бойсь, татар твоих тоже не обидим: на всех наготовлено. А уж завтра дела… Посмотришь, сколь земли под пахоту определили, сколь распахали. Да и кузню тож расширили. Ноне уже три кузнеца молотами стучат… Зайду… и сердце радуется!

Но на следующий день пришлось заниматься совершенно другими делами. От Нижнего рекой пришел ведчик: под Костромой ушкуйники объявились, а на следующий день — еще одна тревожная весть: из Хлынова сорок ушкуев спускаются по Каме.

— Вот он — большой поход повольников. О нем еще прошлой осенью предупреждал Тимоха Кладень…

— Кто таков? — вглядываясь в волжскую даль, спросил Данила Петрович.

— Ушкуйник… Сотоварищ по походу в Сарай-Берке, — пояснил Ярослав.

— Значит, опять пойдут в низовье Волги, и Нижнего им не миновать! — Помолчав, Данила Петрович продолжил: — Не хочу оставлять Ошела, но служба князю — мой долг. Посему утром уйду в Нижний Новгород. Ошела ушкуйникам не миновать. Пойдут ли на твою крепостицу… один Бог ведает. Думаю, что не пойдут. А коли пойдут… то народец у тебя крепкий, немало дружинников, ратному делу обученных, татары свои семьи тож в обиду не дадут…

— А коли уйдут в степь? — выразил сомнение Ярослав.

— Татарские сотни князя своего не бросят, не тревожься. А вот юрты пусть отгонят подале от крепостицы. И вот еще что, я тут в зимние-то вечера много передумал, коли ворог станет у ворот, и вот что хочу предложить: ты татар в крепости не запирай. Они — сильны на лошадях. Пусть укроются вон в том леске, — показал воевода на зазеленевший молодой порослью березняк. — И коли ушкуйники на крепость полезут, ударят лавой. Всадников-то, почитай, уже поболе четырех сотен…

— Тысячу перевалило…

— Тем паче. Тысяча — это сила немалая, — многозначительно поднял перст воевода.

— Да и ушкуйники — сила немалая. Сам видел, как они слаженно действуют, а сброя не чета нашей…

— Ништо, стены — тоже защита хорошая. Просто так их не одолеть. И огня особо не бойся. Дерево еще сырое, огнем не займется. Жаль вот только посада… порушить могут. Да ладно, что думать о плохом. Может, еще обойдется… Пойду, лодии держу наготове, а вот ратники, с коими пришел, еще не ведают, что поутру в путь. Порадую. У меня их добрая половина ожененных. Соскучились, поди, по жонкам да по детишкам. А ты постой тут, помысли…

2

Князь Дмитрий московский уже давно затаил злобу на ушкуйников и только ждал удобного случая помститься. И было за что. Четырежды от Белоозера проходили в свои разбойные походы новгородские повольники и всякий раз грабили и разоряли Кострому. В эту весну заставы, поставленные под Ярославлем, вовремя упредили о появлении на Волге ушкуев. Шло их семьдесят. Даже имя воеводы было известно — Прокопий.

Великий князь Дмитрий Иванович, уверенный, что и в этот раз разбойники позарятся на город, выслал под Кострому пять тысяч ратников во главе с воеводой Александром Плещеевым. Наказ был один: не щадить! Извести и ушкуйников, и ушкуи их пожечь!

Но не только дозоры княжеские несли службу справно, были свои доглядчики и у Прокопия. Подходя к Костроме, он уже знал, где стоят московские полки и сколько в них воинов. Прокопия не смутило, что княжеских дружинников в три раза больше. Мало того, он разделил свое полуторатысячное войско. Пять сотен, высадив за несколько верст до Костромы, тропами провел под сам город, а с тысячей все на тех же семидесяти ушкуях открыто пошел к месту сражения.

Воевода Плещеев вывел полки за городские ворота. И если бы он ударил по высаживающимся на берег повольникам, то, несомненно, одержал бы победу. Но он подождал, пока Прокопий выстроит свое воинство. Когда же воевода увидел сколь мало разбойных на берегу, возрадовался, предвкушая победу, и подал сигнал к наступлению. Навстречу им, невзирая на малочисленность, устремились ушкуйники. Их решимость поражала, а вооружение и защита настораживали. Повольники, одетые в кольчуги или бехтерцы[33], ощетинившиеся копьями, укрытые щитами, монолитно надвигались на княжеских дружинников. Не боясь окружения, они решительно вторглись в разрозненные ряды московских полков, утопая в них, но оставаясь все такой же единой, несокрушимой массой, чего не заметил воевода Плещеев. Он уже предвкушал победу, глядя, как его ратники обтекают строй разбойников. Но что это? Вдоль берега, убыстряясь с каждым мгновением, угрожающе приближалась вооруженная масса. Вот она ударила в спины ничего не подозревающих ратников, взрезая и разрывая их ряды. Напор был настолько силен, что дружинники не выдержали и побежали. Основная же масса ушкуйников, все такая же монолитная и несокрушимая, перемалывала московских ратников, прижимая их остатки к городской стене. Стремясь спастись, те побежали к воротам, устроив толчею и не дав сторожам сдвинуть створки. Ушкуйники, выдавливая московских ратников, вошли в город. Воевода Александр Плещеев с двумя сотнями ратников чудом ускользнул от плена и ушел через западные ворота, чтобы предстать головой перед своим князем.

Дмитрий Иванович был вне себя: его полки, с которыми он ходил на Тверь и Рязань, разгромлены! И кем? Разбойниками!

Через месяц приехавший из Костромы боярин Никита Иванович рассказал великому князю, что ушкуйники, взяв город, бед не чинили, малость пограбили, хмельной браги, меда попили да баб малость помяли и ушли.

— Им еще в обратный путь. Тут-то и встретим!

3

На волжском просторе из-за излучины реки показались косые и прямые паруса ушкуев — словно большие яркие птицы они парили над водой. Ярослав уже знал, что хлыновские повольники, взяв дань с Жукотина, пожгли и пограбили Булгар и теперь, нагруженные добром и полоном, соединившись с ушкуйниками из Белоозера направлялись в низовье Волги.

Ярослав в ярко-красном княжеском плаще-коце и темно-зеленом кафтане, без оружия стоял на ошельской пристани. Ушкуи шли мимо, и лишь один вывалился из цепочки лодий и направился к ошельскому берегу. К пристани подошли повольники на веслах. На настил из ушкуя по сходням сошли двое. Один был Ярославу ведом — Тимоха Кладень, а вот другой обличьем нов. Высок, телом худ, угрюм, волосом сед. Оценивающе осмотрев Ярослава, произнес:

— Судя по одеже, князь Яр! Год тому по весне проходил мимо — берег был гол, а ноне крепость стоит. Не поверил Тимохе, решил сам посмотреть: так ли! Вижу, не врал. И крепость неплоха, и князь хорош. Сам-то безоружен вышел, а народец твой шеломами поблескивает.

— Сторожко сидим… Мало ли что…

— Тимоха вот говорит, что ты из наших, из ушкуйников. Ходил походом на Кострому, на Нижний, по всей Волге прошелся. Не хочешь ли снова в Сарай-Берке наведаться? Или ноне ты князь ордынский? — сузив веки, недобро произнес незнакомец.

— Все так! И походом ходил, и князем ордынским стал. Тебе-то что до того? У тебя свой путь, а я свой уже выбрал! — спокойно ответил Ярослав.

Незнакомец сверкнул глазами, но, сдержавшись, спросил:

— По осени ты у нас полон выкупил. Заплатил сполна, без обмана. Хочу предложить тебе еще три сотни мужиков и баб с детишками. Много не возьму, — предостерегающе поднял руку незнакомец. — Расчет осенью. Дай слово, с меня достанет.

— Сколь хочешь?

— Цена та же, детвору бери даром.

— По рукам. Даю слово!

— Тимоха останется, передаст тебе полон. — И уже переходя на лодию, еще раз предложил: — Коли передумаешь, приходи, приму и одного, и с воинами. Даю слово!

Ярослав в ответ промолчал, а когда ушкуй отошел от причала, спросил Тимоху:

— Кто это?

— Походный воевода Смолянин. Был чернецом, стал повольником.

А ушкуи все шли и шли мимо пристани. Лишь последние четыре повернули к ошельскому берегу. Судя по бортам, лодии были перегружены изрядно.

4

«Ушкуйники идут!» — неслось по степи. От города к городу, от крепости к поселеньицу катилась эта весть, обрастая пугающими подробностями. Те, кто противился воле ватажников, ложился костьми, кто же, смирившись, выходил за крепостные ворота с дарами, платил дань и оставался цел. Укек откупился, мало того, выкупил весь имеющийся у ушкуйников полон. Бельджиман же встретил ушкуи стрелами, за что и поплатился: был разграблен и сожжен. В Бельджимане повольники взяли четыре десятка купеческих лодий. Они пришлись ко времени, так как в ушкуях уже не оставалось места для добычи, а впереди еще был Сарай-Берке.

К столице бывшей, некогда мощной и единой Золотой Орды шли уверенно. Хан Азиз был занят замятней в восточных родах, граничащих с землями Тохтамыша, и потому Сарай-Берке перед ушкуйниками предстал огромный, богатый и беззащитный. Те несколько тысяч нукеров, поддерживающих порядок в стотысячном городе, были разрознены, разнежены столичной службой, и угрозы для повольников не представляли. Потому ватажники вели себя в городе хозяевами: брали, что хотели, что нравилось, чего раньше не встречали. Так на одном из ушкуев оказался белоснежный барс в клетке, взятый из ханского сада. Понравился ушкуйникам и лев, да тот оказался буйным и огромным, пришлось отказать себе в удовольствии, хотя очень хотелось диковинного зверя привести в Хлынов.

Из награбленного в Сарай-Берке многое пришлось оставить на пристани, ушкуи не смогли принять всего. Но безнаказанность и безволие татар разжигали жажду наживы, каждый из повольников уже видел себя богачом, а хотелось еще и еще. Здесь же, на площади, примыкавшей к пристани, ушкуйники приняли решение: идти дальше к морю. На совете же ближних к Прокопу и Смолянину сотников решили: золото, серебро, украшения и каменья, оружие, дорогую посуду, а также диковинные фигуры красивых баб и мускулистых мужиков из белого и розового мрамора, взятых в ханском дворце[34], оставить в укромном месте на одном из островов. Что и было сделано в одну из ночей, когда ушкуйники стали на отдых. Дело непростое: нужно было не только спрятать добычу, но сделать это так, чтобы о месте схрона знало как можно меньше повольников.

Спрятано было много, но и в ушкуях оставалось еще немало. Поговаривали, чтобы награбленное добро продать на сказочных восточных базарах, о которых по Руси ходили легенды. Золото и серебро занимает места немного.

Когда подошли к Ас-Тархану, их уже ждали. На небольшой пристани в окружении знати ушкуйников встречал хан Салгей, внук хана Джанибека. Он тут же, как неизбежное, принял требование выплатить дань, указанную Прокопом. Хан согласился также выкупить и весь полон, взятый в Сарай-Берке. Салгей унаследовал от деда хитрый, изворотливый ум, непомерную жадность и коварство. Он сладким голосом расхваливал силу и храбрость ушкуйников, их непобедимость, сравнивал Прокопа и Смолянина с великими полководцами. Хан предложил отдохнуть повольникам в его городе. Получив согласие, он устроил в честь ватажников пир.

Рекой лилось ромейское вино, слух ушкуйников услаждала странная томная музыка, а взгляд ласкали извивающиеся полуголые танцовщицы. К утру ни один из повольников не стоял на ногах, даже охрана ушкуев и та захорошела от дармового сладкого на вкус и хмельного вина.

По зову трубы на поникших, безвольных и ослабленных хмелем повольников навалились татары. Они отбирали жизни с неимоверной жестокостью, быстро и сноровисто, словно делали нудную, но необходимую работу. Немногим удалось избежать резни. Но и те, возвращаясь на Русь, гибли от татарских разъездов, попадали в плен, тонули в волжских водах… Те же, что добрались до Ошела, имели жалкий вид. Их рассказ потряс. Один из спасшихся, отведя Ярослава в сторону, тихо сказал:

— Мне ведом остров, где укрыта добыча повольников. Будь твоя воля, покажу. Мне же от тебя нужно одно: прими к себе. Я — хороший плотник, пригожусь.

— Оставайся! Что же до богатства, то — молчи. Не то за твою жизнь не дам и полушки!

5

Весть о разоре Сарай-Берке и иных понизовых татарских городов дошла и до великого князя владимирского Дмитрия Ивановича. Даже то, что в Ас-Тархане ушкуйники нашли свою смерть, не утешила его. Он пылал местью. Но пошел почему-то не на Хлынов, где обосновались разорители Костромы, а на Новгород Великий. Подойдя к городу, он обложил его войском и стал грабить окрестности. Когда из поселений было все вывезено и даже жители уведены в Москву, великий князь принялся за волости. Много купцов и ремесленников пострадали от московской рати, не гнушались даже побором с церквей и монастырей. Дмитрий московский успокоился лишь тогда, когда по его требованию из казны города вынесли восемь тысяч рублей[35] серебром. Это половина того, что вся Русь платила Золотой Орде в год. Только после этого «жажда мести» великого князя была утолена.

Часть III

Поле куликово

Глава 1

Дмитрий Московский — князь всея Руси

1

Нижний Новгород медленно, но с упорством и настойчивостью обрастал каменными стенами. Они шли вправо и влево от Дмитровской башни, поднимаясь на десять аршин[36]: неприступные, как казалось строителям и нижегородцам. С возведением каменного кремля Дмитрий Константинович не спешил: дело это хлопотное и денежное. Серебро, взятое в походе на булгар, истаяло быстро, незаметно растрачено и то, что было собрано в качестве выхода — благо в Орде началась очередная замятня и никому из ханов не было дела до улуса Джучи. Правда, до великого князя нижегородского доходили слухи, что хан Махмуд-Булак вышел на правобережье Волги у волока, но особого значения этой вести Дмитрий Константинович не придал. Оставив княжество на своего сына Василия, со всем семейством великий князь отправился в Переяславль на смотрины. Евдокия, к великой радости, разрешилась очередной беременностью, подарив Дмитрию московскому третьего сына. Назвали княжича Юрием.

Ночью князя Кирдяпу разбудил воевода Данила Петрович Скоба. Когда Василий взбодрился ото сна холодной ключевой водой, воевода доложил: — Из-под Мурома пришел дозор с вестью: в Нижний идет посол Сарай-ака.

— Чей посол?

— Хана Махмуд-Булака, государь.

— Чего хочет?

— Поди, скажет, — рассудил Данило Петрович. — Хотя я и так знаю: одно надобно татарам — серебро! Чем больше, тем лучше…

— Где же его взять? Казна пуста…

— А не платить!

— Как не платить? — изумился князь Василий.

— Не платить, и все тут. Великий князь Дмитрий от кого ярлык получил? От хана Невруза, а ноне в Сарай-Берке сидит хан Азиз. Ему и выход.

— Можно и так, — согласился князь Василий. — А только татар-то полторы тысячи. Много бед наделать могут. Нижнего не дадим, а вот округу опустошить могут. И еще одно меня тревожит: в степи моровая язва опять объявилась. Как бы те татары нам ее не принесли: там уж ни стены, ни сила воинская не спасут.

— А чего им в Нижнем-то делать? Встретим подале от города, да положим всех, — рубанул рукой, словно мечом, Данила Петрович. — Ратников для такого дела достанет: и конных, и пеших…

— Когда ждать басурман?

— Идут неспешно. Коли нигде не задержатся, то завтра к вечеру появятся.

— С восходом поднимай дружинников, да пошли гонца тотчас в Городец, пусть князь Борис шлет дружину!

Рать расположили полукругом от Волги, знали, что иного пути у татар быть не может, да и дозоры отслеживали их приближение.

Как и предполагал воевода, татары появились ближе к вечеру. Шли не торопясь, заводные лошади и обоз пылили следом. А так как арбы были пусты, то в их намерениях не приходилось сомневаться.

Как только татары минули прибрежную березовую рощу, отход им закрыла конная городецкая дружина. Завидев полосу дружинников и княжеский стяг, татары насторожились, подобрались, начали стягиваться к центру, а когда позади послышался лошадиный топот, Сарай-ака, выхватив саблю, указал на дружинников. Следуя приказу, нукеры, горяча лошадей криками, устремились вперед. Туча стрел встретила их на подступах, а кожаные куртки и небольшие круглые щиты, обтянутые воловьей кожей, явились лишь малой преградой для жалящих тело наконечников. Татары не ожидали нападения, и потому их зброя находилась в обозе.

Завязнув в рядах княжеских ратников, татары тем не менее усиливали натиск, пытаясь прорваться, и не упредили удара городецкой конницы. Битва превратилась в избиение. Лишь Сарай-ака и его охранники, не принимавшие участие в битве и не обнажившие оружия, остались живы. Князь Василий Кирдяпа приказал отвести пленных в город.

— Татар-то надо бы разоружить, — заикнулся было нижегородский тысяцкий Дмитрий Михайлович Боброк-Волынец, но князь, одурманенный легкой победой, лишь махнул рукой.

— На паперти храма Благолепного Преображения приму меч от ханского посла. Пусть туда и ведут полон, — крикнул князь и поскакал в город.

Татары не выказали ни малейшего несогласия, когда им приказали сойти с лошадей и идти пешком, ведя в поводу коней. Лишь ханский посол остался в седле, да и тот не то чтобы спокойно, даже равнодушно взирал на ликующих нижегородцев, заполонивших улицы города. Когда же пленников проводили мимо владыческого двора, Сарай-ака что-то крикнул, и татары-охраны, обнажив мечи и сабли, бросились на ближайших дружинников. Не ожидая нападения, те почти не оказали сопротивления и полегли тут же, на глазах изумленных горожан. Татары, освободившись, заскочили на владычный двор и заперли ворота. Когда об этом доложили князю Василию, тот рассвирепел:

— Позор на мою голову! — кричал он. — Как отцу сказать об этом? Засмеет ведь! Всех! Всех под корень! Никого не жалеть!

Пока притащили дубовое бревно, штурмовые лестницы, татары расположились на крышах владычного дома и хозяйственных постройках и оттуда метали стрелы в зазевавшихся дружинников.

На шум на крыльцо владычного дома вышел епископ Дионисий. Увидев во дворе мечущихся лошадей, татар, пускающих стрелы, занимающиеся огнем крыши соседних домов, он все понял.

— Остановитесь! — вскричал он. — Именем Господа нашего, остановитесь! Не проливайте крови!

Но вряд ли он был услышан, а один из татар, увидев на крыльце священнослужителя, пустил в него стрелу. По счастливой случайности стрела застряла в мантии.

Под ударом тарана ворота упали, и разъяренные дружинники ворвались на двор. Порубили всех. Не уцелел и ханский посол Сарай-ака. Когда же подсчитали свои потери, то ужаснулись: более сотни ратников сложили головы из-за княжеской прихоти.

Князю меч посла Сарай-аки принесли вместе с его головой, но на них Василий даже не взглянул.

2

Князь Ярослав, даже не желая того, знал обо всем, что происходит в Орде, в Булгарии и на Руси. К ошельскому берегу приставали все, кто выбирал волжский путь. Пристань никогда не пустовала. Здесь можно было видеть и татарские купеческие пабусы, и булгарские карбасы, и хлыновские ушкуи, и лодии русских купцов, и даже заходили, не часто, арабские и венецианские каравеллы. И это не случайно: князя Яра татары считали ордынским князем, булгары — булгарским, а русские — русским. Для всех он был своим: приветлив, хлебосолен, уважителен.

Ярослав хорошо говорил на многих языках, терпимо относился к обычаям и верованиям живущих на ошельской земле булгар, киргизов, татар, черемисов, мордвы… И если кто не уживался по установленным им законам, смиряли железом.

Ростислава разродилась мальчиком, но тот, не дожив до крещения, угас. Княгиня глубоко переживала случившееся, но молодость очень скоро взяла свое: заалели губы, порозовели щеки, заблестели глаза…

Ярослав перенес потерю младя мужественно, не показав вида, насколько ему горько и тяжело.

Осенью он опять ушел в степь со все разрастающейся ошельской ордой, но жены с собой не взял, как она ни просилась.

В этот раз он решил пройти еще южнее.

Через несколько дней, как ушли татары, хватились плотника Романа-ушкуйника. Посетовали, что хорош был мастер, а потом решили: подался мастеровой опять в Хлынов. Что с него взять — разбойный!

3

Ярослав отметил, что с последней встречи князь Ачихожия постарел, ссутулился, не только виски, но и усы засеребрились. Видно, нелегка посольская доля.

Ярославу князь был несказанно рад. На трапезе ему опять прислуживали дочери Ачихожии, но не те, что в прошлую встречу.

— Это мои младшенькие: Заре исполнилось тринадцать, младшей, Алсу, — девять. А Лику и Азу выдал замуж, — без особой радости пояснил Ачихожия. — За своего друга Асан Адиба…

— Так он же равен тебе возрастом… — удивился Ярослав, вспомнив угрюмого посла великого хана Чимтая.

— Пусть так, но моим дочерям у него будет хорошо, — и чтобы увести собеседника от, видимо, неприятного для него разговора, князь спросил: — А как твой Ошел? Строится?

— Строится. Поначалу деревянный град поставил, в это лето начал готовить камень, известь… Народу много, более десяти тысяч в землях ошельских… и еще идет…

— Это хорошо. Только больно место хлопотное, всем ветрам открытое… Ты вот что, как вернешься в Ошел, пошли людей верных на восток, к Камню… Да не только ратников, а и мастеровых пошли. Пусть крепостицу поставят.

— Зачем это? — удивился Ярослав.

— Верь мне. Крепостица та тебе в радость будет, убережет в лихое время…

— Вот не был бы ты ордынцем, подумал — кликушествуешь!

— Это что за зверь такой? — удивленно вскинул брови Ачихожия.

— Да есть на Руси такие бабки-ведуньи, все напасти предрекают…

— Вон оно что, — рассмеялся князь. — Такие и у нас есть. Но ты мне верь, и людишек на Камень пошли. — Помолчав, спросил: — Ты, я слышал, с ордой пришел?

— Да, почти пять тысяч с детворой будет…

— Далеко стал?

— Да как сказать, выше Укека, у самой Волги…

— Уводи орду на восток, ближе к Камню.

— Так там же пастбища хана Тохтамыша…

— Еще нет. Его земли южнее.

— Зачем уходить в места неизвестные… и от воды далеко…

— С низовий Дона пришел хан Махмуд-Булак с беклярибеком Мамаем. У него большое войско, а войско кормится походом. Он не будет стоять на волоке, пойдет дальше: или на север — на Русь, или на восток — Укек, Бельджиман, Сарай-Джедид… Орда, что будет стоять на его пути, или должна будет пойти с ним, или погибнет. Иного пути нет! — Помолчав, он спросил: — Тебя дело ко мне привело или навестить решил?

— Навестить, но и дело одно справить. Дело не спешное, пождет…

— Моя помощь нужна?

— Сам управлюсь.

— Хорошо. Сегодня — ты мой гость. Ешь, пей, да на дочек моих поглядывай. Будешь уходить из города, возьмешь с собой. Как я и говорил: они приняли твою веру, им ведом твой язык…

— А как же Ростислава? — невольно вырвалось у Ярослава.

— Разберешься сам.

— Неужто все так плохо в Сарай-Берке? — обреченно спросил Ярослав.

Ачихожия качнул головой, а потом тихо добавил:

— Мои видения никогда меня не обманывали. Я вижу лишь кровь, огонь, тени безжалостных всадников… И тебя… И рядом с тобой моих дочерей. Не противься. Это твоя судьба.

4

— Ты не ошибся? Это тот остров?

— Вот те крест, — перекрестился Роман. — Я запомнил: тут еще один рукав отходит. До конца по нему не пройти — мелко. В этом месте ушкуи оставляли… а дальше волоком…

— Веди! — приказал Ярослав и, оставив у лодии десяток гридей, пошел за ушкуйником.

С трудом продравшись сквозь в человеческий рост стеной возвышающиеся камыши они оказались на поросшем мелколесьем холме, у подножия которого чернел зев прохода.

— Копать было некогда, да и ночью делалось все. Подровняли площадку, выстлали шкурами, на них добро и валили. Потом опять шкурами укрыли, земелькой малость присыпали, кустарнику навалили, а это, — показал он на чернеющее отверстие, — оставили. Никто же не думал, что так дело обернется…

Даже то малое, что открылось взгляду Ярослава, заглянувшего в проем, вызвало удивление и восхищение.

— Сколько же здесь всего?

— Никто не считал, не до того было.

— Что делать-то будем? Нам и части ноне не увезти, — развел руки Ярослав.

— Тебе виднее, князь. Но, мне думается, что сюда надобно все войско ошельское привести, только тогда брать добычу. И еще одно: прознают хлыновцы, придут за своим… Не устоять Ошелу!

— Все так, — согласился Ярослав. — Мне нужно немало серебра и золота, чтобы одеть Ошел в камень. Но пождем. Ты прав, Роман. Добро ушкуйников до добра не доведет. Одно жаль — остров этот опускается. Видишь, вода под шкурами…

— Ничего. Год-два еще постоит. За это время еще столько воды утечет… Вернемся!

— Может, возьмешь что с собой? — предложил Ярослав Роману, но тот лишь мотнул головой.

Прощание с Ачихожием было тягостным. И Ярослав, и ханский посол понимали, что это расставание последнее, и когда ошельский князь сказал, что он намерен через год вернуться, Ачихожия лишь покачал головой.

— Не ведаю, может, и вернешься, но меня здесь уже не будет. Я уйду к своему роду.

— Но ведь там тебя ждет смерть! Ты сам говорил об этом! — возмутился Ярослав, на что Ачихожия заметил:

— Это мой выбор! Ты же береги моих девочек. Не удивляйся: в степи к тебе присоединится караван верблюдов под охраной моих нукеров. Прими их. Они не знают родины, я их выкупил еще мальчиками и вырастил из них воинов. Более верных слуг нет. Не удивляйся тому, что в поклаже верблюдов. Это все принадлежит моим дочерям, а значит и тебе. И еще, если позволишь, я провожу моих дочерей до Бельджимана?

— Конечно же, отец! — Ярослав впервые назвал его так, и Ачихожия почувствовал, что это не просто обращение к старшему по возрасту, а к близкому родному человеку, и он заплакал: горько, навзрыд, хотя до этого никогда ни одна слезинка не оросила его щеки.

5

Ратная мощь Дмитрия Ивановича крепла день ото дня. Он уже не видел того, кто бы мог на Руси противиться его воле. Одно тревожило великого князя: дряхлел митрополит Алексий. Он уже не был столь деятелен, как раньше. Этим воспользовался великий князь киевский Ольгерд. Он пригласил Алексия в Киев для устройства церковных дел, но митрополит, сославшись на немощь, отказался. И тогда Ольгерд пожаловался в Константинополь патриарху Филофею на Алексия и пригрозил, что поставит своего митрополита от папы римского. Филофей не то чтобы испугался, но решил не дразнить собак: он учредил временную киевскую митрополию, заявив, что по кончине Алексия всей русской митрополией будет управлять вновь поставленный киевский митрополит Киприан — болгарин из древнего боярского рода Цамвлаков. Это-то и насторожило князя московского. У него уже был претендент. В преемники митрополита Алексия он наметил коломенского священника Митяя — человека умного, начитанного, обладающего зычным властным голосом. Поначалу князь сделал его своим духовником. Но по православным канонам представитель белого духовенства не мог стать митрополитом, и тогда по приказу князя московского Митяя почти насильно постригли в монахи, а через месяц он уже архимандрит Спасского монастыря в Кремле.

Меж тем византийский император Иоанн V Палеолог был свергнут с престола сыном Андроником, следом был лишен сана патриарх Филофей и заточен в монастырь. Патриархом поставлен Макарий. К нему-то по настоянию князя Дмитрия Ивановича и отправил Алексий письмо с бочонком серебра в придачу. В итоге Макарий прислал письмо, в котором заверил митрополита Алексия, что он не принимает Киприана, а киевскую церковь передает архимандриту Михаилу, то есть Митяю. Теперь за будущее Русской православной церкви московский князь мог быть спокоен: Митяй всем обязан ему — великому князю владимирскому, князю московскому Дмитрию.

Что же касается сил ратных, то Дмитрий к 1375 году был силен как никогда. В его воле были княжества Владимирское, Нижегородско-Суздальское, Ярославское, Ростовское, Новгородская земля и еще с десяток удельных княжеств. Но не все бояре московские были ему верной опорой и умилялись его безраздельной властью. Родственник, стольник Вельяминов, и боярин Клим Рылов бросили вызов великому князю. Они бежали в Тверь, а потом перебрались в Орду. Используя полученное в Твери золото и серебро, они добились своей цели: ярлык на тверской престол получил княжич Иван, преемник князя Михаила. Дмитрий Иванович не мог смириться с этим. Он направил к хану посольство с дарами, против которых хан не устоял. Княжича Ивана в железах привозят в Москву, а на Тверь выступает огромное войско во главе с князем московским. По зову Дмитрия Ивановича пришел с полками и великий князь нижегородский Дмитрий Константинович с сыном Семеном и братом Борисом городецким. Через месяц Тверь пала. Князь Михаил заключил с великим князем владимирским союзный договор. Теперь уже вся Северная Русь была во власти Дмитрия Ивановича. Когда же малолетний хан Махмуд-Булак напомнил посланием об уплате выхода за три последних года, князь Дмитрий только рассмеялся.

6

Разгром посольства хана Махмуд-Булака и убийство Сарай-аки не прошло для Нижнего Новгорода без последствий. Мамай отправил в нижегородские земли несколько отрядов. Те, пройдя мордовские земли, изгоном разорили и пожгли волости Киш и Запьянье. Теперь уже князь Дмитрий Константинович кипел мщением. Правда, пошел он вымещать свою злобу не в Придонье, где находилась ставка Мамая, а в Волжскую Булгарию.

Глава 2

Поход на Казань

1

Дмитрий Константинович готовился к предстоящему походу со старанием. Во время похода с Дмитрием московским на Тверь он увидел все преимущества союзного договора и пригласил поучаствовать в своей затее зятя. Тот не преминул согласиться, направив в Нижний полк во главе с воеводой Дмитрием Боброком, который до недавнего времени был тысяцким нижегородского княжества, а теперь служил Москве. Нижегородский и городецкий полки возглавили сыновья Дмитрия Константиновича Василий и Иван.

Молодые князья вели рать осторожно, выставляя дальние и ближние дозоры, придерживая конные полки возле пеших. 16 марта 1377 года войско подошло к Казани. Глядя на нависающую над Волгой крепость, Боброк предложил:

— Обойдем крепость по той ложбинке, что справа, да с пологой стороны и навалимся. Казань, поди, стоит так же, как и Нижний.

Князь Иван был против: уж больно заманчиво близко стояли волжские ворота, да и защитников на стенах было немного. По-молодости он не заметил кружащее над домами, прилегающими к воротам, воронье, что не укрылось от опытного взгляда воеводы.

— Может, ворота-то здесь и проломим, да улочки узки, а в домах да во дворах ворог! Порубят наших… Сколь в ворота пройдем, столь и порубят. Надо крепость обойти, — настаивал на своем Боброк. Его поддержал князь Василий:

— Здесь перед воротами оставим городчан. С полками нижегородскими обойдем крепость, а там посмотрим…

Когда поднялись по ложбинке на высокий берег, было на что посмотреть: казанское войско предстало во всей красе. По центру, прикрывая ворота, стояло пешее войско, перед ними застыли цепочки лучников. Справа и слева — конница, а на флангах всадники на верблюдах. Немногие из нижегородцев встречались с высокой несуразной горбатой скотиной, и потому многих брала оторопь.

Казанцы дали нижегородцам построить полки, и, когда те пошли на сближение, со стен крепости раздался оглушительный гром, и в нападавших полетели каменные ядра. Подобного не приходилось слышать и видеть даже бывалым. Строй нижегородцев замер, а потом попятился. Казанцы, видя нерешительность противника, начали метать стрелы, а конница устремилась вперед. Только когда полки вошли в Ягодный лес, булгарская и татарская конницы, прекратив преследование, отошли к стенам.

Придя в себя и застыдившись бегства, ратники воспылали жаждой мести. Тем более что орудия, изрыгающие гром и пламень, а это были пушки, почти не причиняли вреда — ядра падали недалеко от стен.

Горя решимостью, нижегородцы устремились к крепости. На этот раз в середине строя несли штурмовые лестницы, а четверка лошадей вытянула на высокий волжский берег таран, вокруг которого суетились ратники, прилаживая рамы на полозьях к дубовому стволу с обитой медью боевой частью в виде бараньей головы.

И сколько бы ни гремели пушки и ни ревели диковинные верблюды, остановить нижегородцев уже ничто не могло. Врубившись в казанцев, они с остервенением продвигались вперед, стремясь как можно скорее достичь стен. Не выдержав натиска, казанцы начали отступать в крепость, оставив фланги отрезанными от основной массы. Нижегородцы уже лезли по лестницам вверх, а в воротах крепости кипело побоище. Над полем битвы запели трубы, и казанцы стали. Остановились и ничего не понимающие нижегородцы. Но когда булгары расступились, образовав проход, по которому ехало два всадника в богатых раззолоченых доспехах, все встало на свои места: казанцы запросили пощады.

Князья Асан и Магомет-Солтан выехали из ворот и направились к месту, где возвышался княжеский стяг. Их уже поджидали нижегородские князья Василий и Иван. Переговоры прошли быстро: великие князья нижегородский и московский получают по тысяче серебром, три тысячи получают воеводы и ратники. Князья отводят свои полки на волжский лед. До полудня булгарские князья обязуются привезти дань.

Все так и произошло. Получив серебро и погрузив на телеги раненых и убитых, нижегородские и московские полки тронулись в обратный путь. Но на всем пути вплоть до крепости Лачык-Уба[37] рать сопровождала булгарская конница: то ли выжидая удобного момента, чтобы напасть, то ли отследить — не пойдут ли еще куда русские князья.

2

Ранней весной из степи возвратилась ошельская орда. Князь Яр удивил всех — целое стадо верблюдов, состоящее из тридцати голов, мирно жевало наваленное ради такого случая сено. Весь Ошел вывалил за стены, особенно радовалась диковинным животным детвора, а когда самых смелых погонщик усадил на горбатую спину верблюда, восторгу не было предела.

Радовалась приезду мужа и Ростислава. Даже появление двух закрывающих вуалью лица девочек не омрачило ее радости. Правда, позже она учинила спрос. Ярослав пояснил, что это дочери его благодетеля князя Ачихожия, и они поживут в Ошеле. На вопрос: «Сколько?» — князь лишь пожал плечами.

Ярослав уже знал, что князья Дмитрий московский и Дмитрий нижегородский ходили походом на булгар и взяли на копье Казань, а значит, надо ожидать ответных действий со стороны булгарских князей. Кроме того, булгары вот уже два года не платили выход Орде, и это могло выйти боком не только Булгару, но и Ошелу. Было над чем призадуматься ошельскому князю: коли пойдут татары за данью в Булгар, Ошела им не миновать. Каменную крепость только начали возводить: еще и стен-то нет, одни фундаменты, а деревянная крепость и есть деревянная…

Как в воду глядел Ярослав: на исходе лета дальние заставы донесли: вдоль Волги движется орда, но не изгоном идут воины, а с семьями. Воинов насчитали четыре тысячи. Обличьем и речью отличаются от татар, хотя одежа и оружие ордынские. Ведет их какой-то хан Арапша.

Такого имени Ярослав не слышал, хотя на слуху были многие.

В первых числах сентября орда вышла к Ошелу. Ярослав уже ждал хана и вывел своих воинов за стены. Это произошло впервые. Князь Яр не без гордости оглядел свое войско: две тысячи пеших ратников, три тысячи татарской конницы, почти тысяча — русских и булгарских всадников. Все в кольчугах, шеломах, щитами укрытые, копьями, сулицами, мечами снаряженные. На стенах лучники.

Не ожидал хан Арапша такого приема.

От ханского войска отделился всадник и направился к стоявшему несколько впереди десятку воинов. Не зная, к кому обращаться, он выкрикнул:

— Хан Арапша — брат потрясателя Вселенной великого хана Уруса пришел из земель Синей Орды[38] к данникам булгарам. Он требует…

— Постой! — прервал посланца хана Ярослав. — Передай хану Арапше, что перед ним не данник, а ордынский князь Яр, поставленный ханом Азизом на ошельские земли, чтобы беречь и преумножать их богатства. Эта земля ханская. А коли пойдет хан Арапша супротив хана Азиза, то я и мои воины не дадут хану ни земли, ни воды, ни воли!

Через какое-то время посыльный вернулся.

— Хан Арапша просит князя Яра пропустить орду через свои земли, не чиня преград. Хан Азиз брат хану Арапше и земли его неприкосновенны.

— Я уважаю брата хана Азиза и мои нукеры проведут воинов хана Арапши черед ошельские земли.

А когда посыльный уехал к своему хану, Ярослав, вскочив на коня, помчался в сторону готовых ринуться на врага татар. Подозвав к себе тысячников, он приказал:

— Орду хана Арапши проводите до ошельских рубежей. Коли кто из пришлых задумает поживиться в наших селениях, рубить нещадно. Идите поодаль. Позади орды буду идти я с тысячей ратников. Так что, только дайте знак, помощь придет.

— Мы и сами управимся, коли что, — хищно усмехнулся тысячник Муса Амир.

— Вот этого не надо! — предостерегающе погрозил перстом Ярослав. — Мне ваши жизни дороги.

Позже Ярослав отправил весточку своему дядьке воеводе Даниле Петровичу Скобе:

«…А по осени приходил ко мне в Ошел младший брат хана Синей Орды Уруса хан Арапша. Его орда стала под Казанью, а по весне хочет пойти на Нижний. Коли великий князь позовет, приду».

3

Поначалу Ростислава отнеслась к татарским девочкам-отроковицам как к своим младшим сестрам. Но со временем стала примечать, что дочери Ачихожии, особенно старшенькая Зара, уж очень откровенно льнут к ее Ярославу и тот принимает это как должное. Как-то она спросила девочек: «Скоро домой? Поди, отец вас уже заждался?» — и услышала в ответ:

— Это наш дом. Куда господин, туда и мы. Пожелает — станем ему женами или наложницами, а будет его воля — рабынями.

— Как женами? — возмутилась Ростислава. — У Ярослава уже есть жена — это я!

— Мы знаем. Ты будешь старшей женой, я — средней, а Алсу — младшей…

— Ничего не пойму, — замотала княгиня головой. — Какие жены?.. Вы же иной веры…

— Нет. Мы твоей веры. Нас крестил в Сарай-Берке Афанасий — такой большой, черный и с крестом. Теперь я — Мария, а у Алсу еще одно имя — Настя. Афанасий сказал, чтобы забыли прежние имена, но мы не хотим, они нам нравятся, — пояснила Зара.

— А разве князь Яр не сказал своей жене про нас? — поинтересовалась Алсу.

Ростислава заглянула в широко распахнутые, испуганные глаза девочки и, смешавшись, ответила:

— Сказал, — помолчав, добавила, — только не все.

Ярослава в Ошеле не было, и только это спасло князя от немедленной разборки. Он уехал по зову хана Салтана, сына Бека, в Булгар на Совет. За прошедшие три года это был первый Совет, и причиной его созыва явился приход в булгарские земли хана Арапши.

Ярослав въехал в город в сопровождении сотни нукеров — подарка князя Ачихожии. Воины были словно на одно лицо: молоды, в одинаковых наборных кольчугах с выступающим золоченым круглым нагрудником, на котором была выбита ощеренная пасть тигра, темно-синего цвета плащи ниспадали с плеч, а спины прикрывали круглые металлические щиты, отсвечивающие синим. На головах ребристые шлемы, в руках копья, тонкие как иглы, на поясах — прямые мечи. А кони — загляденье: вороной масти арабские скакуны. Ярослав на фоне своей охраны выглядел более чем скромно: черный кафтан, такого же цвета штаны, у пояса меч. Лишь рост выделял его да ярко-красный княжеский плащ-коц, на правом плече скрепленный золотой застежкой.

Горожане, еще издали завидев блистательную группу всадников, прижимались вдоль стен, давая дорогу, а потом еще долго смотрели вслед, судача, кто бы это мог быть?

Город, виденный ранее Ярославом, обветшал, на пути следования ко дворцу ханского наместника встречались брошенные полуразрушенные здания, виднелись следы пожаров. Лишь минарет из черного шлифованного мрамора все так же горделиво возвышался своей башней, удивляя и восхищая.

И хотя не все булгарские князья приняли волю ханского наместника, на Совет явились почти все. Ярослава удивило, что прибывшие усаживались в кресла, расставленные вдоль стен, не по чину, а кто где хотел.

Беклярибек князя Салтана отмечал в свитке каждого вновь прибывшего. Видимо, когда список был исчерпан, он подал знак — в зале зазвучал гонг. Шум стих. На возвышение, где стояло два резных кресла с высокими спинками, поднялись двое. Одного Ярослав узнал. Это был князь Салтан, а вот другой — ему неизвестен. Когда же по залу прошелестело «Тохтамыш», он понял, кто это.

Хан сел в одно из кресел, наместник же продолжал стоять, повернувшись лицом к залу.

— Владетели земель и славные воители! — обратился князь к Совету. Ярослав поначалу удивился, что в зале так много князей, но после этих слов понял, на Совете присутствуют еще и воеводы, а может, быть и тысячники. — Наш старший брат хан Тохтамыш пришел с ордой от соленого моря по воле своего брата, великого хана Уруса. Зовет нас на Русь! Что скажете, князья?

После этих слов в зале поднялся гвалт: князья выкрикивали, вскакивали со своих мест, кому-то грозили кулаками, некоторые даже выхватили мечи и потрясали ими. Только звук гонга остановил крикунов. В установившейся тишине князь Салтан продолжил:

— Вижу, что поход — дело не простое. Потому говорить по очереди, для чего выйти в центр зала, а прежде подать знак беклярибеку.

Управитель быстро обошел зал все с тем же свитком, делая в нем пометки, и, подойдя к ханскому наместнику, что-то тихо ему сказал. Тот утвердительно кивнул. После чего беклярибек, подняв руку и тем самым призвав ко вниманию, громко произнес:

— Владетель Казани князь Асан!

Казанец вышел на середину зала и, широко поведя рукой, срывая голос, выкрикнул:

— Вы все в разные годы страдали от Руси. Алчности русских князей нет предела! Пожечь Русь! Разорить города, запустошить земли! Я за то, чтобы идти походом!

Князя Асана сменил князь Ратмир. Он тоже призывал к походу на Русь. За ним, брызжа слюной и злобой, изрыгнул хулу на Русь князь Биляра Тукай… Девятым на середину зала вышел Ярослав. Не все знали владетеля ошельских земель, но слышали о возрождаемом им городе и потому притихли.

— Русь не раз ходила на Булгарию и много бед принесла нашему народу. Многие уже сказали свое слово, и оно — поход! Но я хочу спросить: сколько воинов может выставить каждый князь? И можно ли идти на Русь, у которой много городов и много воинов? Великий князь московский Дмитрий взял под свою руку всю Русь. Он силен! Соберем мы войско, пойдем походом, а из Хлынова ушкуйники нагрянут. Те еще воины! Много городов разорили они на Волге, дважды брали стольный ордынский город… А разве не приходили они в наши земли? Кто их смог побить? Я могу выставить десять тысяч воинов, — несколько преувеличил Ярослав свои возможности, и гул одобрения был ему ответом, — но на Русь, на погибель не поведу!

Ярослав, перейдя на язык монголов, быстро повторил то, что сказал на булгарском.

Хан, нагнувшись вперед, резко бросил:

— Ты тот князь, что встретил меня копьями?.. Чего же ты хочешь?

— Хочу мира.

— А остальные князья?

— Я за всех не ответчик. Ещу раз скажу: Русь сильна!

Перейдя на булгарский, Ярослав, растягивая слова, медленно произнес:

— Хану свою орду кормить надобно, потому он все равно пойдет в русские пределы, а вы своих воинов и без похода прокормите. А желать большего… Добычи может и не быть, а воинов погу́бите немало. Думайте! Я для себя решил!

Ярослав сел на свое место.

В зале нависла тишина. Даже те, кто ратовал за поход, призадумались. Совет же решил с походом повременить. Только князья казанские, раздосадованные своим поражением, дали согласие участвовать в походе.

4

Ростислава, выплакав обиду, встретила мужа ласковой улыбкой. Уже на ложе, глубокой ночью, утолив жажду объятий, Ростислава осторожно спросила:

— А доколи Зара и Алсу будут жить с нами?

— Они что, тебе в тягость? Пусть живут. Не объедят, чай.

— Значит, так, — возвысила голос Ростислава. — Зиму пусть живут. А как снег сойдет, чтобы и духу их не было в моем тереме! Хочешь — к отцу отправляй, а хочешь — продай! Не сделаешь, уйду на Русь: может, к отцу, а, может, в монастырь!

— Ты что, глузду лишилась?! Всем в жизни я обязан Ачихожию. Зара и Алсу его дочери…

— И твои жены! — прервала мужа Ростислава. — А почто ты их так зовешь? У них имена иные: Мария и Настя. Иль ты не знал? — с ехидцей в голосе спросила княгиня.

— Знал! — буркнул Ярослав и повернулся к жене спиной. «Прознала… Может, это и к лучшему? Вот только что теперь с девчонками делать?»

Глава 3

Запьянье

1

Зима 1377 года была лютой. Снег лег в середине декабря, но его было мало, и он лишь прикрыл стылую землю тонким покрывалом. Ветра же дули беспрерывно, гоня снежную крупу с пылью. В начале января морозы спали, но пошли ледяные дожди: обледенели улицы, дома, ветви от ледяной воды звенели и под тяжестью обламывались. Лошади, даже подкованные, скользили и падали, ломая ноги, да что там лошади… и человеку пройти было не просто.

— Это к беде! — кликушествовали старухи. Народ повалил в храмы отмаливать грехи. Монахи в бдении проводили ночи… В один из таких дней в княжеский терем вошел архимандрит Печерского монастыря Дионисий. Не частым гостем он был в тереме, чаще семейство великого князя нижегородского наведывалось в монастырь, чтобы встать под благословение Дионисия. Дмитрий Константинович принял архимандрита в харатейной.

— Все готово к работе, князь. Списку «Повести временных лет», почитай, лет семьдесят, но письмо четко. К работе я привлек трех монахов, старший над ними инок Лаврентий. Зело умен, в письме быстр и сладкословен.

— По какой год повесть писана? — не без интереса спросил Дмитрий Константинович. О том, чтобы создать полный летописный свод, вели разговор еще летом, и только ноне пришел архимандрит Печерского монастыря с вестью, что все готово и можно приступать.

— По 1305-й…

— А далее как?

— Писано будет по сей день, — заверил Дионисий. — С твоего дозволения я иноков в Спасском соборе разместил…

— Почто так? Здесь, в харатейной, чем плохо? Тепло, светло, сытно…

— Все так. Да только в храме сподручнее: и работать будут, и молиться. Без божьей помощи такую работу не осилить.

— Ноне число-то у нас четырнадцатое? Вот ноне и приступайте. Бог вам в помощь, — перекрестился на образа Дмитрий Константинович.

Монахи трудились беспрерывно: то все трое, то один сменяя другого. Дионисий был тут же, помогая разбирать потертые письмена, домысливая события, восполняя утраченные строки. Приходил и великий князь. Он тихо присаживался в сторонке на стулец и часами наблюдал за кропотливой работой монахов. 20 марта работа была окончена. Дмитрий Константинович, листая страницу за страницей, лишь восхищенно цокал языком и покачивал головой. Монахи стояли поодаль, смиренно склонив головы, а Дионисий шумно дышал, поглядывая на князя. Перевернув последнюю страницу, князь воскликнул:

— Уму непостижимо! Ноне радость великая! Чем мне отблагодарить трудников? — повернулся князь к Дионисию.

— Труд во благо богоугоден… В монастыре книг ветхих немало, возродить бы их, да листов нет…

— Будут вам листы. Купцам накажу, привезут, если не из Новгорода, так из ордынских городов… Дай только река ото льда очистится. Порадовали вы меня! Ой, как порадовали! — князь опять склонился к книге, листая страницы в обратном порядке. — А обкладку непременно из кожи, да застежки серебряные, а по углам каменья…

С приходом весны пришли и новые заботы. Уже третье послание получил Дмитрий Константинович от ошельского князя, и одно тревожнее другого. Не зная, как пойдет хан Арапшах, Дмитрий Константинович не трогал свои полки: ни в Суздали, ни в Городце. Нижегородский же полк был в готовности, но на него князь особых надежд не возлагал и потому послал гонца к своему зятю Дмитрию московскому. Великий князь привел свою рать сам. Кроме московского, пришли полки владимирский, переяславский, юрьевский, муромский и ярославский.

Простояв почти месяц под Нижним, великий князь, оставив полки на воевод, возвратился в Москву.

Наконец пришла весть, что хан Арапша выступил из булгарских пределов и находится на реке Волчьи Воды. Объединенное войско двинулось к реке Пьяне. Нижегородский полк князь Дмитрий Константинович доверил своему сыну Ивану. Это был второй поход юного князя, чему он был рад и горд.

Войск было много, а враг далеко, и потому воеводы дали ратникам свободу. Те шли налегке, зброю и оружие везли на телегах. Став на Пьяне лагерем, бражничали, обирая мордовские селения, богатые медовой брагой и хмельным медом. Князья и бояре, бросив войско на воевод, охотились в округе на дикого зверя, пировали, бахвалились друг перед другом, строили козни.

Хан Арапша, имея всего четыре тысячи киргизов, собственно воинов его орды, и пять тысяч булгар, согласившихся на поход, прошли к Пьяне тихо. Их тайными тропами, минуя княжеские дозоры, провели мордовские старшины. Разделив свое войско на пять полков, хан Арапша неожиданно одновременно со всех сторон навалился на русские полки. Лишь немногие смогли оказать сопротивление, основная же масса воинов оказалась безоружной. Их топтали копытами коней, жалили стрелами и болтами самострелов, секли мечами и саблями. Те же, кто пытался переправиться через Пьяну и укрыться на противоположном берегу в дубраве, тонули. Река Пьяна оказалась коварной, глубокой и быстрой. Князь Иван, сбросив одежду, попытался преодолеть поток, но у самого берега водоросли не выпустили юного воителя из своих объятий.

Лишь единицам удалось бежать. Великий князь Дмитрий Константинович, снарядив обоз, спешно покинул город, понимая, что если такая огромная рать не смогла справиться с Арапшой, то ему с оставшимися двумя сотнями гридей это явно не под силу. Следуя князю, разбежались и горожане: кто водным путем в Городец, кто в леса, подальше от Нижнего, поближе к Керженцу и Ветлуге.

Только монахи Печерского и Рождественского монастырей не покинули своих обителей. Заперев ворота, вооружившись кто чем смог, приготовились к обороне. Но хану не нужны были монастыри, его ждал оставленный жителями город.

Только немногим из не поверивших принесенной побитыми ратниками вести или пожалевших свое добро пришлось испытать гнев ворвавшихся в город ордынцев. Полона не брали, брали лишь нажитое годами, еще хранившее тепло хозяйских рук. Брошенную скотину согнали в огромное стадо и погнали вниз берегом Волги. Где-то там, за Биляром, а может и Ошелом, воины должны были соединиться со своими семьями.

Уходя из Нижнего, ордынцы подожгли город.

Хан Арапша не вернулся в Булгарию. Отпустив с добычей тех булгар, что пожелали вернуться к своим очагам, с оставшимися семью тысячами он разграбил Засурье и неожиданно появился перед Рязанью. Только в последний момент успели запереть ворота, но ордынцы, окрыленные победой над московскими и нижегородскими полками, грабежом Нижнего, неудержимо лезли на стены. Рязанские ратники только начинали обряжаться в кольчуги, седлать коней, а киргизы и булгары уже наводили ужас на улицах Рязани: не щадили ни старого, ни малого… Князь Олег, раненный стрелой в плечо, с трудом пробился сквозь ордынцев и остался жив. Город же был разграблен и сожжен. Взяв большой полон, ордынцы пошли к Волге, а потом вернулись в Булгарию. Соединившись с обозом под Биляром, хан увел орду восточнее, в верховье Яика.

По уходе ордынцев монахи Печерского монастыря пришли на пожарище. Сгорело более трех десятков деревянных церквей, погорел и храм Спаса Преображения, при котором находился скрипторий. Листы летописного свода не пострадали и были перенесены в монастырь. Позже архимандрит Печерского монастыря святитель Дионисий, окунув перо в киноварь, с прискорбием дополнит летописный свод последними событиями 1377 года: «Истопша и утопе в Пиане множество князей и бояр, и вельмож, и воевод, и слуг, и воинство бесчисленно, и бысть на всех ужас великий и страх мног, и изнемогша вси и бежаща; полон мног бесчислен собраша и поидоша к Новгороду Нижнему».

2

Ростислава не забыла своих угроз: как только отзвенела капель и Волга вскрылась, она напомнила Ярославу о дочерях Ачихожии, тем более что Зара повзрослела за зиму, округлилась, а груди ее торчали, словно наконечники стрел.

Понимая, что может потерять свою ненаглядную Ростиславушку, князь нашел выход: он вспомнил настоятельный совет Ачихожии построить крепостицу у Большого Камня. Для чего он созвал тайный совет, на который пригласил лишь двух доверенных ему сотников: Липу Рыжего и Никиту Рогова. Только им, прошедшим плен, рабский труд на соляных трубах под Ас-Тарханом, решил довериться Ярослав.

Рассказав, что от них требуется, спросил:

— Дело непростое, управитесь ли?

— Не тревожься, князь. Сделаем. Сколько людей дашь?

— Сколько нужно, столько и берите. Дам лошадей, верблюдов, кузнеца с кузней… До Яика вас проводит тысячник Муса-Амир. Дальше пойдете одни. Не тороплю, обдумайте все чередом, мастеровых присмотрите, людишек… Ратников сотню сам подберу. Только за Яиком скажете, для чего и куда направляетесь, а до того будете говорить, что идете в селение Шумира — это еще ошельские земли. И вот еще что: возьмете с собой двух девочек… Поди, видели в моем тереме отроковиц… Беречь их пуще глаза! Женок берите с собой самую малость, от них только вред и раздоры. Пару лет обойдетесь… Как крепостицу поставите, приедешь сам. — Ярослав ткнул перстом в грудь Никиты.

Только в конце мая почти пять сотен работных и сотня ратников покинули Ошел. Тысяча ордынцев нагнала их на второй день пути и сопровождала, как приказал князь Яр, до Яика. Среди телег с припасами и инструментом в кибитке тряслись и дочери Ачихожии. Им было непонятно, почему они должны отправляться в столь дальний путь, хотя их господин оставался в Ошеле?

Прощание было коротким и трогательным. Впервые Ярослав прижал девчушек к своей широкой груди и расцеловал троекратно по русскому обычаю.

— Потерпите, скоро свидимся, — и, глядя, в подернутые влагой широко открытые недоумевающие девичьи глаза, тихо сказал: — Так хотел ваш отец…

Когда в тереме не стало Зары и Алсу, Ростислава как-то присмирела, притихла, и хотя все так же с улыбкой встречала и провожала из терема Ярослава, былой теплоты и ясности меж ними уже не было: словно уход восточных красавиц образовал пустоту, заполнить которую княгиня была не в силах.

В конце августа в сопровождении двух десятков ратников на лодии Волгой в Ошел пришел воевода Данила Петрович. Он-то и рассказал про сражение на Пьяне и разор Нижнего Новгорода.

— Много времени и людей надобно, чтобы город поднять. Весь выгорел. Токмо две башни да на пару сотен шагов стены каменные протянулись — и те обгорели местами.

— Оставайся здесь, с нами, — предложил Ярослав. — Дело для тебя найдется.

— Поживу малость да подамся в Новгород. Давно не был. Старших дочерей, боюсь, не признаю. Да и внуков еще не видел. Давно пора навестить.

— Не торопись. Перезимуй. Время тревожное… А коль будет невтерпеж, по весне отправишься, — обнял за плечи своего дядьку Ярослав.

3

Митрополит Алексий, прожив непростую, полную борьбы и страстей жизнь, 12 февраля 1378 года преставился. В Москву тотчас устремились епископ Дионисий и преподобный Сергий Радонежский, чтобы помешать на Архиерейском соборе провести хиротонию — возведение ставленника князя Дмитрия московского Митяя в сан митрополита — главы Русской Церкви. На Архиерейском соборе только Дионисий открыто выступил против Митяя, указав тому и великому князю Дмитрию Ивановичу на причины, закончив свою обличительную речь словами:

— Не подобает тому тако быти!

Собор завершился ничем. Но неприятие Митяя иерархами Русской Церкви заставило князя Дмитрия призадуматься, не торопиться, а весной отправить Митяя в Царьград, чтобы на русскую митрополию его поставил патриарх.

Но Митяю не терпелось: он перешел жить в митрополичий дом, возложил на себя белый клобук, надел мантию с источниками и скрижалями, взял посох, казну, ризницу митрополита, стал требовать со всего духовенства платимой ими ранее дани, начал вести роскошную жизнь. Многие противились этому, но только епископ Дионисий говорил открыто. Это очень не нравилось Митяю. Как-то он зазвал к себе непокорного святителя.

— Ты почему до сих пор не пришел ко мне и не принял благословения? — требовательно спросил епископа. На что Дионисий спокойно ответил:

— Ты — поп, а я епископ, как же ты можешь благословить меня?

— Ты пожалеешь еще о сказанном! — пригрозил Митяй. — Смири гордыню, не то окажешься в земляной яме!

— Токмо Господь Бог надо мной властен! Все в руках Божьих. А ты мне не указ! Ты — поп и знай свое место!

Противостояние обострялось. Когда Дионисий узнал, что великий князь хочет отправить Митяя в Константинополь, то решил его опередить и сам предстать перед патриархом, чтобы поведать о замятне в Русской Церкви. Кто-то доложил Митяю, а тот — московскому князю. Дмитрий Иванович приказал схватить епископа и бросить в тюрьму. Даже заступничество княгини Евдокии не помогло, и только поручительство преподобного Сергия Радонежского вернуло святителю Дионисию свободу, чем он и не преминул воспользоваться: тайно, с большими предосторожностями отправился к патриарху Нилу в Константинополь.

4

Великий князь нижегородский Дмитрий Константинович тяжело переживал потерю стольного города. Он еще раз уверился в том, что как можно быстрее надо возводить каменные стены, строить соборы и терема из камня, тогда можно противостоять любому ворогу. Что же касается похода хана Арапши, то князь уже знал во всех подробностях избиение русских полков на Пьяне и роль в этом мордвы. Несмотря на стоящие на дворе трескучие морозы, князь Дмитрий Константинович решился на поход в Запьянье. Поддержал его в этом решении и Дмитрий московский, прислав полк под началом воеводы Свибла. По зову старшего брата в возрождающийся Нижний пришел с городецким полком князь Борис Константинович. И хотя сам великий князь нижегородский горел желанием помстить «мордве белоглазой», объединенную рать повел князь Борис. Затерянные в лесах мордовские селения находили с помощью собак, окружали и вырезали, не щадя никого. Лишь в конце похода стали брать в полон, но тем повезло еще меньше. Уже в Нижнем пленных вывели на лед перед волжскими воротами. По приказу князя мужиков, что были покрепче, вздернули в петли, остальных же затравили собаками.

После этого похода мордовская земля надолго запустошила.

Нижегородцы потихоньку возвращались в покинутый город. Застучали топоры, все больше дымов от печных труб столбами поднялись к небу.

С приходом тепла продолжили строительство стен кремля, поставили княжеский терем и церковь Михаила Архангела.

В обновленный терем приехала из Суздаля княгиня Анна: в горницы вернулся уют и домашнее тепло.

По первой воде из Ошела пришел большой купеческий пабус. Каково же было удивление княжеской четы, когда на нижегородскую пристань сошли воевода Данила Петрович, которого считали погибшим, и княгиня ошельская Ростислава. Погостив седмицу, пабус продолжил плавание. Как ни убеждал Дмитрий Константинович остаться воеводу в Нижнем, тот был неумолим. «Стар стал, — оправдывал он свой отказ. — Тебе, князь, воеводы нужны помоложе, поретивее, чтобы искры в глазах! С такими-то не токмо город отстоишь, а и сам на ворога походом пойдешь! А мне пора на покой. Дома-то поболе десятка лет не был».

Княгиня Анна отговаривала от долгого пути Ростиславу, но и та оказалась несговорчивой. Перед самым отплытием Ростислава призналась, что не только по батюшке соскучилась, но хочет приложиться к мощам преподобной чудотворицы Евфросиньи Суздальской, просить ее даровать ей дите. Княгиня Анна тут же забыла свои обиды и провожала Ростиславу напутствием: не только Евфросинью, но Господа Бога просить. Он всемогущ, Он поможет.

Долго стояли Дмитрий и Анна на пристани, глядя на удаляющийся парус: как-то неуютно, тоскливо было на душе, и князь предложил:

— А не сходить ли нам в Гордец на смотрины. У сыновца доченька родилась. Погостим. Я еще брата толком не отблагодарил за поход на мордву…

— Я не против, — прижалась теснее к плечу мужа Анна.

Еще не успели нагоститься вдосталь в Городце, а из Нижнего прискакал гонец с вестью: под городом стоит татарское войско. Взяв городецкую дружину, великий князь поспешил к стольному городу. Увиденное потрясло: две тысячи нукеров кружили под городом. Сил для того, чтобы воспротивиться татарам, не было, и князь, оставив полк на волжском берегу, в окружении десятка гридей направился к стоявшему на возвышении белому шатру с лисьим хвостом на вершии.

Татарский князь, посланный Мамаем в русские земли, пребывал в благодушном настроении. Без каких бы то ни было трудностей он привел две тысячи воинов под Нижний Новгород. Одно его несколько настораживало: на городских стенах не было воинов, да кое-где и стен-то не было. Но тем легче будет овладеть им. А по рассказам купцов, Нижний — город торговый и богатый.

Когда Дмитрия Константиновича привели в шатер, князь завершал трапезу. Указав место нижегородскому князю, он спросил через толмача:

— С чем пожаловал?

Дмитрий Константинович, смирив гордыню, поклонился поясно и со слезливой дрожью в голосе произнес:

— Великий и непобедимый, прошу тебя и слезно умоляю: не входи в город и не разрушай его. Еще не прошло и года, как пожег и оголил Нижний хан Арапша. Его нукеры вывезли все, оставив только черные от пожаров остовы. Я отдам тебе все, что имею. Не трогай города.

Не поверил татарин Дмитрию Константиновичу. Подумал, что обманывает его русский князь.

— Откуп мне не нужен. Я и так возьму больше. Уходи, князь. Твоей крови мне не нужно, а вот твой город мне нужен.

Во второй раз враг входил в опустевший город. Брать было нечего. Жители успели уйти и унести самое ценное. Озлобленные неудачей, татары подожгли то, что могло гореть, и ушли, бросая злобные взгляды в сторону городецкого полка, укрывшегося в приречном мелколесье.

Разграбив ближайшие поселения и разорив Березовое поле, татары ушли в степи Придонья.

Глава 4

Сражение на Воже

1

Беклярибек Мамай не был доволен походом на княжество Нижегородское. Добыча была мала, полон невелик, а недовольных походом много. Дав отдохнуть воинам, ходившим на Нижний, добавив еще две тысячи нукеров и поставив над тремя с половиной тысячами более опытного и удачливого князя Бегича, Мамай указал цель: княжество московского князя Дмитрия.

Давая последние наставления, Мамай предупредил:

— Идти изгоном, городов на копье не брать, обходить стороной, а будет на то воля Всевышнего, города жечь!

О том, что татары опять ступили на русские земли, великий князь Дмитрий московский узнал сразу же, как только войско князя Бегича перешло границу Рязанского княжества. По тому, что татары не пошли к Рязани, князь понял, что целью похода являются земли Владимирского княжества, и спешно приступил к сбору рати. Чтобы собрать большую силу и ждать союзных князей с полками, не было времени, и Дмитрий Иванович выступил против татар с московскими полками. Позже к нему присоединился князь Даниил пронский со своим полком.

Московский князь знал из донесений дальних дозоров силы врага и потому двигался спешно, поставив своей целью не допустить князя Бегича до своих земель.

9 августа московские полки вышли к реке Воже — тихой, местами обмелевшей, заросшей камышом.

«Ждать татар будем здесь!» — решил князь, а на предложение Даниила пронского перейти реку и встретить врага на подходе резко ответил:

— Мы пришли побеждать ворога, и потому пусть река будет ему помехой бежать от нашей рати!

11 августа, как и предполагал князь Дмитрий, татары подошли к самому узкому и мелкому участку реки. Увидев построенные недалеко от берега московские полки, остановились. И только убедившись, что проблем с переправой через реку у них не будет, поспешили на левый берег Вожи. Не дожидаясь последних, татары устремились на русские рати, пытаясь с ходу сломить и разметать русских воинов по простирающейся до самого леса прибрежной луговине. Дмитрий как будто ждал этого. Он подал знак и стоявшие справа от головного полка, который возглавил Дмитрий Иванович, князь Даниил пронский с конницей, а слева тоже с конным полком московский окольничий Тимофей, обтекая татарскую лаву, устремились к берегу Вожи.

Не зря пришли московские полки заранее. За два дня они выкопали до десятка ловчих ям, замаскировав их сверху зелеными ветками, а вынутую из ям землю перетаскали в ближайший подлесок. Луг перед центральным полком утыкали небольшими колышками, а каждый стоявший в первых рядах воин имел под ногами кол в четыре аршина длиной с заостренным и обожженным на костре концом. Когда татарская лава устремилась в середину пешего полка, ратники, положив копья и сулицы, подняли встреч татарам колья. Кони проваливались в ямы, ломали ноги от вбитых в землю колышков, вспарывали себе груди и животы… теряя всадников, сбрасывая их под копыта… Движение лавы застопорилось, а когда пешцы, выставив копья, двинулись вперед, всадники князя Бегича повернули коней вспять. Но было уже поздно: полки князя Даниила и стольника Никиты замкнули кольцо, пройти через которое удалось немногим. Их не преследовали, так как ночь опустилась на землю, скрыв беглецов, а утром преследовать не позволил туман. Только ближе к полудню московские полки, перейдя реку, направились в степь. Вскоре они наткнулись на обоз князя Бегича и захватили его. Идти дальше не было смысла, и великий князь Дмитрий Иванович приказал повернуть в родные пределы.

Москва встречала победителей колокольным перезвоном, запахом медовухи и пирогов.

Великая княгиня Евдокия, несмотря на последнюю неделю беременности, встречала мужа-победителя за крепостной стеной на рязанской дороге. С ней, хвостом, мал мала меньше, ожидали родителя шестеро детей: четверо мальчиков и две девочки. А дальше вдоль дороги расположились бояре, купцы, священнослужители, боярыни и боярышни, весь московский люд. Шум стоял невообразимый: все что-то кричали, размахивали шапками, платками, монахи московских монастырей и попы истово крестились на вынесенную из собора икону Спаса.

Обняв княгиню, князь с укоризной в голосе произнес:

— Младшеньких-то зачем взяла.?Малы еще. Да и сама, того и гляди… разродишься…

Евдокия, с трудом переступая из-за внушительного размера животика, с трудом поспевала за мужем.

— Ты Мамая-то видел? — поинтересовалась она, поглядывая на князя Дмитрия снизу вверх.

— Не довелось. Не сам хан пришел, прислал князя Бегича, да и того не нашли: то ли сгинул, то ли сбежал. Потом расскажу. Из священников-то кто встречает?

— Преподобный Сергий Радонежский. У него к тебе дело.

— Потом, — отмахнулся князь. — Это ты пир затеяла?

— Я, — княгиня кивнула. — Надобен пир, не всяк год великий князь входит в город с победой.

— А бояре что ж?

— Скряжничают…

— Доберусь я до них. Последние штаны отдадут! — сквозь зубы процедил князь и, обернувшись, подал знак, чтобы войско стало. Подбежавшему окольничему Тимофею наказал: — В кремль две сотни введи, остальных же направь в Коломну.

— Как же так, государь? — удивленно возвысил голос боярин. — Ведь татарву побили?.. За то не грех промочить горло…

— Хмельного меда и снеди пришлю. Под Березовкой на озерах станешь лагерем, там и попотчуешь ратников. Я дня через три-четыре сам буду… И смотри, Тимофей, порядок с тебя спрошу!

Пир был. Но за делами великому князю было не до пиров. Ближе к ночи, выйдя из-за праздничного застолья, он приказал воеводе Никифору:

— Преподобного Сергия найди и приведи в харатейную.

Сам же, зайдя в опочивальню, обнял жену.

— Не жди, приду поздно.

Евдокия лишь перекрестила мужа, уже привыкла к его ночным бдениям.

Преподобный Сергий нервно вышагивал по харатейной. Язычки свечей трепетали ему вслед, бросая колеблющиеся тени на полки с книгами и свитками, и было с чего нервничать… Разговор предстоял непростой. Князь, оскорбленный тем, что епископ Дионисий не сдержал данную клятву и ушел из Суздаля в Константинополь, сторонился преподобного Сергия. Ему пришлось следом отправить к константинопольскому патриарху Митяя, дав тому десять тысяч серебром, хотя раньше за постановку на русскую митрополию платили всего тысячу. Помимо денег, что выделил великий князь, Митяй обложил непомерной данью все церкви и монастыри, вызвав к себе еще большее неприятие. Обстановка осложнилась тем, что из Литвы в Москву тайно отправился киевский митрополит Киприан.

— Ты искал встречи со мной? — с порога харатейной, не став под благословение, громыхнул голосом князь Дмитрий.

— Все так. Дело спешное…

— Говори, — усаживаясь в большое резное кресло, где за книгами он проводил немало времени, разрешил князь.

— Митрополит киевский Киприан в Москве…

— Как в Москве? — вскочил с кресла Дмитрий Иванович. — Где он?

— На митрополичьем дворе. Приехал тайно, привез грамоту от партиарха. В ней говорится, что митрополичий московский пост по смерти Алексия переходит к нему…

— Не бывать этому! — возвысил голос князь. — Не бывать ставленнику Литвы в московских соборах! Кто знает, что Киприан в Москве?

— Ведомо это немногим. Митрополит хочет поначалу переговорить с тобой, а потом объявиться люду московскому и московскому клиру.

Помолчав, князь спросил:

— А чего хочешь ты?

Преподобный Сергий, перекрестясь, тихо молвил:

— Не надобен во главе Русской Церкви ни Киприан, но и ни Митяй!

— Стань сам! — выкрикнул князь. — Стань! Собор тебя поддержит!

На что преподобный ровным безликим голосом произнес:

— Не сподобил меня Господь на сей подвиг. А вот епископ Дионисий…

— Не напоминай мне о нем, — перебил преподобного Дмитрий Иванович. — Дионисий — епископ суздальский, не московский.

— Так что передать митрополиту? Примешь его или нет?

— Уезжай из Москвы в свой монастырь. А Киприану я сам свое решение передам. — И когда архимандрит Радонежского монастыря вышел из харатейной, князь позвал воеводу Никифора. — Возьми ратников, самых преданных. Прямо сейчас отправляйся на митрополичий двор. Митрополита киевского и всех, кто с ним приехал, возьмешь под стражу. И особо не пекись, что сана великого. Сан ему тот литовцы — враги наши исконные — выхлопотали. Да смотри, чтобы со двора ни одна мышь не ускользнула. На следующую ночь погрузишь всех в возки и отвезешь до литовского рубежа. Там пустишь вольно.

Воевода, чтобы уж наверняка никто не смог покинуть двора, снял с митрополита и сопровождавших его монахов одежды и бросил в митрополичью земляную тюрьму. Имущество же митрополита Киприана и его свиты ратники поделили между собой.

Позже, уже из Киева, митрополит Киприан прислал преподобному Сергию письмо, считая его своим единомышленником. В нем писал, что князь Дмитрий обошелся с ним грубо: «…содея хулы и поругания, и насмезания, грабления, голод!» Его в ночи заточил нагого и голодного, и от той ночи «студеня и нынеча стражу!», хочет, назначив Митяя, разделить митрополию… Он обвинил князя и его бояр в непочтении к митрополии и гробам святых митрополитов, после чего объявил им всем церковное проклятие. Письмо же наказал читать и распространять по всей Руси.

2

Если епископ Дионисий следовал в Константинополь через Суздаль, Нижний, по Волге до Сарай-Берке, а оттуда по Дону в Черное море, то Митяй в сопровождении архимандрита московского Петровского монастыря Ионы, архимандрита переяславского Успенского Горицкого монастыря Пимена, боярина Юрия Васильевича Кочевина и иных церковных чинов отправился путем коротким, через Рязань.

Выйдя к Дону, священнослужители наткнулись на татарский разъезд, были окружены и препровождены в кочующую ставку Махмуд-Булака. К хану Митяй не попал, но в шатер беклярибека Мамая доставили и без его просьбы. Ставленник князя московского быстро сообразил, кто в ставке главный, и потому растекся патокой словесами, восхваляя и превознося Мамая. К месту пришлись и деньги, собранные на дорогу. Почти половину серебра оставил Митяй в полевой ставке, но покидал ее, имея на руках ярлык, подтверждающий привилегии, полученные митрополитом Алексием от хана Бердибека.

Ханский ярлык позволил беспрепятственно пройти через ордынские земли к приморскому городу Кафы[39], где посольство Русской Церкви наняло турецкий корабль.

Митяй уже представлял, как он вернется, возвышенный и облеченный властью, и все склонят головы перед его величием, как он расправится со своими врагами и недоброжелателями, но мечтам не суждено было сбыться. Внешне пышущий здоровьем и силой Митяй слег. Думали, что так на него подействовала морская качка, но у входа в пролив Босфор он лишился сознания и вскоре умер. Нужно было поворачивать назад, но архимандриты решили по-своему. Прибыв в Галату, без лишних церемоний похоронили Митяя и стали решать: кому из архимандритов представляться патриарху Нилу. Горячие споры дошли до поножовщины. В конечном счете «победил» Пимен горецкий. Его противник, потерпев поражение, пригрозил, что он доложит патриарху о подлоге, совершенном Пименом. Дело в том, что Дмитрий московский, провожая Митяя в Константинополь, дал ему запасную, чистую грамоту с печатью. В эту грамоту-представление и вписали нечестным образом имя архимандрита Пимена. Якобы Дмитрий московский писал: «…Посылая к вам архимандрита Пимена, молю: да удостойте его быть митрополитом Российским, ибо лучшего не знаю». Боярин Юрий Васильевич, дабы обезопасить предприятие от ненужных хлопот, взял в железа архимандрита Петровского монастыря Иоанна и его единомышленников.

Но обмануть патриарха и Синод было делом не простым. В Константинополе доподлинно знали, что митрополитом на Москве вместо Алексия стал Митяй, а не Пимен, и что именно Митяй был направлен Дмитрием московским на утверждение в Синод. Знали и то, что Митяй в пути скончался и похоронен в Галате. А кроме того, одновременно с московским посольством в Константинополь прибыл из Киева митрополит Киприан, требовавший соблюдения ранних договоренностей, когда по смерти Алексия он должен был возглавить Русскую Церковь.

Не просто пришлось Пимену, но все решили деньги, и не столько те, что вез с собой Митяй, сколько взятые в долг Пименом у генуэзских купцов в Константинополе.

Священный Константинопольский Софийский Собор принял решение: поставить Пимена митрополитом всея Руси, а Киприана — митрополитом Малой Руси и Литвы. В случае смерти Киприана Пимен становился полновластным хозяином и Киевской, и Владимирской Руси.

Можно было возвращаться в Москву. Одно тревожило: как отнесется к этому назначению великий князь владимирский, князь московский Дмитрий Иванович…

3

Мамай не находил себе места: его воины, не раз ходившие на Русь, не знавшие поражений, разгромлены, а значит, его планам о взятии под свою руку левобережной Волги не суждено сбыться. Не с кем было идти на Сарай-Берке, на Ас-Тархан… Этого Мамай допустить не мог.

Наскоро собрав войско, вторгся в рязанские пределы. Идти на Москву или Владимир Мамай не решился. А вот Рязанское княжество, обескровленное, не раз ограбленное татарскими нукерами еще представляло интерес. Хан не повел воинов на Рязань. Он направился в Переяславль: захватил и сжег город. Той же участи удостоился и Дубок.

Князь Олег, не оказав сопротивления, скрылся в московских землях.

Жажда крови и наживы была утолена — Мамай вернулся в донские степи, оставив Рязанское княжество обезлюдевшим и запустошенным, и чтобы возродиться, нужны были не годы — десятилетия.

4

Стены ошельской крепости давались с большим трудом: Ярославу нужно было выбирать — или все силы отдавать возведению каменных стен и башен, или печься о прибывающих в ошельские земли людях, приобщая их к делу, давая земли, строя жилища. Князь выбрал людей. Он понимал, что не стены, даже каменные, в тяжелую годину станут его защитой и опорой, а люди, обязанные ему жильем и хлебом. Об ошельском князе ходили легенды. Поговаривали, что он потомок князя Романа, жившего век тому, — доброго, справедливого, положившего жизнь за свой народ.

Ростислава не возвращалась, в тереме было одиноко и пусто. И судя по тому, что река скоро закроется льдом, ждать жену предстояло до весны.

Как-то в конце ноября дозор привел в Ошел посольство хана Арапши. Посол — князь Барак — уже встречавшийся Ярославу в прошлом году в Булгаре во время его участия в Совете, был приятен лицом, говорлив, в меру скромен. За кубком фряжского вина Барак поведал, что направляется к Мамаю с просьбой, чтобы всесильный беклярибек пропустил через свои земли орду.

— Хану претит короткое лето и длинная зима. Хочется тепла, обильных травами лугов, лесов, богатых зверем…

— …И многолюдных городов, наполненных богатством, — продолжил Ярослав.

— И богатых городов, — согласился посол. — А к тому же очень неспокойно здесь. У меня три жены, два сына и пять дочерей. Я хочу, чтобы они росли в достатке и мире.

— А хочет ли этого Арапша?

— Арапша всего лишь один из ханов. Мы, князья, его сила и власть. Как решим мы, так и будет, — рассмеялся Барак. — К тому же Арапша не наших кровей… Он — монгол, а мы киргизы.

В конце разговора князь Барак уточнил:

— Возвращаться будем, как пришли. Ты через свои земли пропустишь?

— Пропущу, токмо упредите. Мои ордынцы горячи, давно свои сабли не тупили…

— Упрежу, — заверил ханский посол. — Сам впереди орды пойду.

Подготовка отхода орды из Булгарии не укрылась от неусыпного ока ушкуйников. Не прошло и десяти дней, как в Ошеле объявился посланец из Хлынова. Разговор завел издалека, вспоминал поход на Сарай-Берке, сытое и разгульное житье в Костроме и только потом поведал об истинной цели прихода.

— Послали мя братья — хлыновское вече — узнать, как живешь-поживаешь, не забыл ли братства нашего? Ведь ушкуйник — это не на один поход, это — на всю жизнь…

— Не юли! — оборвал повольника Ярослав. — Чего надобно?

— Арапша воевал нижегородское княжество, взял добра немало, да и сам не беден. Негоже ордынца отпускать с добром. Вот атаманы и порешили встретить орду на твоих землях, да и ты, коли что, подмогнешь. А добычу поделим.

— Что, ослабели повольники? Силенок не хватает с Арапшой потягаться? — догадался Ярослав. — Чего замолчал? Прав я или нет?

— Прав, Ярославушка. Как братьев наших в низовье Волги посекли, доселе не оправимся. Лучших воинов потеряли, зброи немало, оружия… Лодии, что с Прокопом были, новгородские бояре да купцы снаряжали. И все в долг. А долги возвращать надобно и возвращать нечем. Добыча-то у басурман осталась. Обеднел Хлынов.

— Вот что: передай-ка ты хлыновскому вече, что на своих землях своевольничать не позволю! Сам на орду Арапши не пойду и вам не дам. Захотят ордынцев воевать, пусть это делают выше или ниже Ошела. Почему? Скажу, ежели поймешь: Ошел — сам по себе… ни с булгарами, ни с татарами, ни с ушкуйниками, ни с русскими… Потому и стои́м. А сто́ит к кому приклониться, бед не оберешься…

— Слова твои передам, пусть вече решает, как поступить. Одно скажу: не дело затеял… Один не выстоишь. Чем богаче будешь, чем крепче станешь, тем больше врагов заимеешь. А крепость, тобой возводимая, хочь и из камня, а все людьми строена… Повольники и покрепче, и повыше стены брали. За стенами не укроешься!

— Ты что, грозишь мне? — возвысил голос Ярослав.

— Нет. Ты сам с ушкуйниками ходил, знаешь, что для них нет стен, которые бы они не взяли!

— Хлыновцы — не костромичи и не нижегородцы, не побегут. Встретим, — сдвинул брови Ярослав. — А теперь уходи!

Оставшись один, Ярослав не без огорчения и досады подумал: «А ведь прав хлыновский посланец — одному не выстоять…»

Глава 5

Поле Куликово

1

В начале лета в Ошеле объявился Никита Рогов. Никиту и сопровождавших его десяток ратников завалили вопросами, особенно бабы, мужья которых два году тому ушли по приказу князя невидаль куда. Но прибывшие стояли на своем: первым обо всем должен узнать князь. А уж он решит, рассказывать ли другим.

Ярослав обнял всех по очереди, пригласил в терем, усадил за стол и только после того, как попотчевал хмельным медом, сказал:

— Ну а теперь слушаю.

Говорил Никита. Ярослав его не перебивал: до того складно и образно лился рассказ.

— Шли мы почитай два месяца. И речки переходили, и леса, да такие дремучие, что приходилось обходить. До Большого Камня так и не дошли: незачем. Место выбрали славное: тут тебе и речка — берега круты, вода прозрачна, яко слеза, рыбы много, и рыба-то жирная и чешуя на солнышке искрится. По берегу сосна, кедр, лиственницы много, есть и дуб… Зверя несчитано. Недалече озеро — птица не пугана: и гусь, и утка, и еще какой только твари нет. Место для крепости выбирал араб Масай. Мысок шагов в триста в речку выпирает, чуть дальше, с четвертой стороны русло старое, сухое, только в дожди заполняется… и рва копать не надобно. И фундаментов не копали, чуть земельку счистили и стены ставить начали. Масай настоял, чтобы основу для стен из камня выложили, благо его повсюду несчитано. В некоторых местах аж на два метра подняли, а далее из дуба ставили. Стены толстые, крепкие, две башни вывели. Обе проходные. Внутри терем, не хуже этого. Избенок поставили, церквушку. Местные прибились: народ тихий, смирный, работящий… Посад уже поболе сотни дворов… Но в крепостице есть то, чего и в Ошеле нет. Масай отчудил: провел по желобам воду. Стекает в большой каменный чан, а оттуда в терем и по дворам… Но это еще что: под крепостицей отыскал сток, водица когда-то пробила, подвел из реки к проходу водицу, а в крепости в каменной плите, на коей она и стоит, дырок высверлил. В эти дыры всю грязь сваливаем, а вода выносит… Чисто ноне у нас, как в избе у хорошей хозяйки. А араб тот всю округу уже облазил: говорит, что горючий камень нашел, рудный и еще золотишко на одной речушке отыскал. На которой, не сказывает. Обещал только тебе открыться.

Никита рассказывал взахлеб, глаза горят, руками размахивает. Чтобы несколько охладить разошедшегося молодца, Ярослав спросил:

— Поди, пока шли, телегами целую дорогу промяли. Всяк теперь крепостицу отыщет.

— Да что ты, бог с тобой! — замахал руками Никита. — Там место есть — не пройти. Так мы сподобились с телегами по высохшей речке верст пять продираться. Оказалось, что сам Господь нас вел. Речка та токмо ден двадцать без воды стоит.

— Ну а ежели ворог какой крепость обложит, желобки порушит… Долго ли крепостица без воды выдюжит?

— На то колодец есть…

— Удивили вы меня, — расцвел улыбкой Ярослав. — Порадовали! Спасибо вам за вести добрые, за крепостицу! Обратно налегке шли, сколь времени путь занял?

— Три седмицы. Коли поторопиться… и того меньше!

— Что ж, раззадорили вы меня. Надобно самому посмотреть. Вы вот что, о том, что мне поведали, помалкивайте. Сами же обоз готовьте. Дам еще сотни три мужиков, ну и женок сколь нужно. Еще полсотни ратников.

— А детишек? Уже можно, жилья на всех хватит, — заверил Никита.

— И детишек… Скотину пого́ните… Соль не нашли, часом? — неожиданно спросил Ярослав.

— Нашли, правда, каменная, цветом серая, но никто не жалуется.

— И то ладно… Как соберетесь, немедля в путь. Я же налегке за вами…

Оставшись с Никитой наедине, Ярослав поинтересовался:

— Ну а Зара с Алсу… прижились ли? Не обидел ли кто?

— Прижились. Девки расцвели, что маков цвет. Ждут не дождутся. Наказали, чтобы без тебя не возвертался. И то, почитай два года не обихожены, — заулыбался Никита. — Тоскуют по ласке.

— Ты это брось… тоскуют. Отроковицы еще…

— Господь с тобой, князь. Платьишки трещат… Что тут, — показал руками Никита на грудь, — что тут… А ты — отроковицы! Кровь с молоком!

— Ладно, — остановил Никиту Ярослав. — Сам увижу. Ты только с обозом поспеши.

Как ни наказывал Ярослав молчать о крепостице, да, видно, кто-то во хмелю проболтался. Желающих переселиться на новое место оказалось немало, но князь пресек разговоры и просьбы одним словом: нет!

К концу июня обоз вышел из Ошела, а сам Ярослав отправился в путь лишь в начале августа. Путь показывал Никита, и потому версты истаивали одна за другой. Обоз обогнали уже за высохшей рекой.

Ярослав спешил. До холодов он хотел вернуться в Ошел и потому, оставив обоз за спиной, устремился к показавшимся вдалеке заросшим лесом горам.

К крепости вышли на заходе солнца. Окруженная высоченными соснами и кедрами крепость горделиво высилась, как казалось издали, на каменном помосте. Мост был опущен, но возле него стояли и сидели десяток ратников.

— Службу знают, — деловито пробасил Никита, надувая от гордости за крепость и за порядок щеки.

Заметив всадников, воротная стража оживилась, мост приподняли. Увидев, кто пожаловал, заулыбались, приветливо замахали руками.

Спешившись, Ярослав неспешно прошел в крепость, оглядывая стены и проходную башню. Остановился возле железом обитых дубовых створок ворот, подивился еще одним, следовавшим через десяток шагов с другой стороны башни, топнул сапогом по устланной речной галькой дороге, как бы проверяя ее на крепость. Все выглядело добротно, крепко слаженно… Что стены, что избы, вставшие на пути, что возвышающийся княжеский терем.

— Ай да мастера! Ай да молодцы!

От терема навстречу Ярославу бежали две девушки. Чуть не свалив от восторга и радости своего господина, они повисли у него на шее. Когда с охами-вздохами было покончено, Ярослав, отстранившись, грохнул голосом:

— Дайте-ка я на вас погляжу, девицы! — и не узнал. Прав был Никита: Зара с короной черных волос вокруг лба, крутобедра, грудаста, дерзко глядела на Ярослава, не отводя, как поступала раньше, огромных сияющих глаз. Алсу, выше старшей сестры почти на голову, стройна, грациозна, в сарафане и расшитой красной нитью рубахе даже не напоминала ту застенчивую девочку, которую помнил Ярослав. А прошло-то всего два года. Вперев взгляд в Алсу, удивленно протянул: — Тебе же только двенадцать…

— Ага! — откликнулся Никита. — Девки-то, что грибы после дождя… Знай, тянутся к солнышку. Невесты… а ты не верил. Чего застыли-то, — прикрикнул он на сестер. — Ведите князя в дом. Чай, с дороги-то и парком побаловаться не грех!

— Нет, — рассмеялся Ярослав. — Пока баньку протопят, пока еды наготовят, ты, Никита, покажи мне все тут. И араба пусть найдут. Мне надобен.

В крепости уже знали, что следом идет обоз и что в обозе жены, дети… Да и девок на выданье тоже поболе двух десятков Никита отобрал: на развод, холостых-то мужиков и парней немало.

Крепостью Ярослав остался доволен. Он не ожидал, что так много будет сделано в столь короткое время. Когда же узнал, что в крепости заготовлен не один бочонок меда и вызрела медовая брага, распорядился угостить всех страдников. Никиту же Рогова, Липу Рыжего и араба Масая одарил дорогим оружием, упряжью и скакунами.

Пировали за крепостью у посада при кострах. В крепости бы все не уместились. Ярослав отметил, что местных жителей прижилось сотни три, и это тоже радовало.

Когда небо начало сереть, Ярослав отправился в опочивальню. Он был сыт, хмелен и непомерно счастлив. Словно изнуряющий труд последних лет был судьбой вознагражден этим подарком — крепостью.

Никита провел в опочивальню, помог раздеться.

— Поутру не торопись, понежься, — добродушно проговорил он. — Араба я попридержу. Ему не терпится свои находки показать.

Только коснувшись ложа, Ярослав забылся сном, но ненадолго. Привыкший спать сторожко, он ощутил прильнувшее горячее тело.

«Ростиславушка! — радостно мелькнула мысль. Рука привычно прижала женское тело. — Постой, а откуда здесь взяться Ростиславе? Она же в Суздале!» Но сопротивляться зову плоти стало невмочь. Запоздало Ярослав спросил:

— Зара, это ты?

— Я, господин!

С делами Ярослав покончил скоро, об одном пожалел, что взял с собой мало людей. Араб показал ему и горючий камень, и камень железный, и золотоносную реку… Чтобы все это осилить, нужны люди, много людей. Ярослав распорядился заменить деревянные стены крепости каменными, благо что основа каменной кладки уже положена. Вымерил вторую стену, правда, деревянную, охватывающую посад и еще часть луга до реки, учитывая, что население крепости будет расти.

Днем Ярослав занимался хозяйством, ночь же отдавал любви: угарной, безудержной, безумной… Дошло до того, что он торопил день, чтобы оказаться опять на ложе с Зарой — горячей и неутомимой в ласках. Алсу как будто пропала, да за эти шесть дней Ярослав о ней ни разу не вспомнил. Лишь когда прощался, на глаза попалась вторая сестричка. Пряча глаза, бледнея и краснея, она подошла к Ярославу.

— Ну что, красавица, в следующий раз приеду, выдам тебя замуж.

Губы девушки задрожали, слезинки покатились по щекам.

— Ты чего? Не рада? — удивился Ярослав и сквозь всхлипы чуть расслышал:

— У меня уже есть муж…

— Кто таков? Почему мне неведом?

— Ты, господин…

«С ума посходили девки! Три жены! Да меня от церкви отлучат за такой грех!» — подумал Ярослав, привлекая Алсу к себе. Поцеловав в лоб, строго, но тихо, чтобы слышала лишь она, сказал: — Ты эти мысли из головы прочь гони! Вон сколь много молодцо́в! Приглядись… Кто глянется, твой будет!

— Не будет! — упрямо боднула головой девушка. — Я — дочь княжеская. А здесь, кроме тебя, князей не вижу…

— Вон ты о чем! Ладно, об этом позже. Вдругоряд приеду, решим, с кем тебе быть, — и сделав паузу, как бы между прочим, спросил: — Сестра-то твоя где? Ни в тереме, ни на дворе… Прощаться не пришла…

— Не ведаю, — тихо пролепетала Алсу.

— Жаль. Ну, да бог с ней. Пора мне!

Ярослав вскочил на коня, неспешно выехал за ворота крепости, где его уже ждали три десятка гридей охраны.

Очень не хотелось покидать крепость Ярославу, но Ошел звал делами и тревожными вестями. Последним князь простился с Никитой. Обняв его, строго наказал:

— Коли ворог вблизи появится, шли гонца за помощью. Приду!

— Пришлю… но Ярград и сам выстоит…

— Как? Как ты сказал? Яр-град?

— Да, князь. Так народ захотел, а я не перечил.

— Пусть так. А это еще кто? — обернулся Ярослав на перестук копыт. — Не содеялось ли чего в крепости?!

Заслонившись от солнца ладонью, всмотрелся в приближающегося всадника и Никита.

— Да то Зара! Вот оглашенная! — восхищенно воскликнул Никита. — Не скажешь, что девка… Лихо!

Ярослав спрыгнул с коня, пошел навстречу всаднице. Когда та оказалась в его объятиях, требовательно спросил:

— Чего проститься не вышла? Обидел чем?

— Возьми меня с собой! — взмолилась девушка. — Не можешь женой, возьми рабыней…

— Нет! — Ярослав строго сдвинул брови и медленно, но твердо произнес: — Не хочу свары в доме! Живи здесь! — И, резко повернувшись, пошел к сопровождавшим его всадникам. Сев на лошадь, приказал: — Присмотри за Зарой чтобы нам вослед не поехала! Да и так присмотри…

— Все сделаю, не тревожься, — заверил Никита. — Самого-то когда ждать?

— Жив буду, через год наведаюсь, а там как Господь положит. Дальше не провожай! Прощай!

2

В Ошеле Ярослава ожидал князь Барак. Уже десять дней он томился бездельем. Охота на волков, которую для него устроил Первун, развлекла князя ненадолго. Он потребовал наложниц, но получил отказ: в Ошеле нет ни рабынь, ни наложниц… Даже вовнутрь крепости его не пустили, объяснив, что без разрешения князя Яра доступ в крепость кому бы то ни было запрещен.

Наконец ожидание окончилось: запыленный, пропахший костром и лошадиным потом, опаленный нещадным августовским солнцем из степи вернулся Ярослав. В тот же день он принял посла хана Арапши.

— Хан Арапша подтверждает свое желание уйти в низовье Волги. Хан хочет знать: какова плата за проход через твои земли?

Ярослав даже несколько растерялся от такого вопроса: хан, который может пройти по всей Булгарии, мечом прорубая путь для своей орды, вдруг готов платить. Что-то здесь не так?!

— А скажи мне, князь, ты через все земли проходил и у каждого правителя спрашивал о плате?

Князь Барак, несколько подумав, ответил:

— Нет. Послан только к тебе. Хан Арапша уважает сильных князей.

Ярослав улыбнулся.

— Передай хану: я тоже уважаю сильных и потому за проход через ошельские земли платы не возьму.

Князь Барак был доволен решением Ярослава и не скрывал этого. После закрепления договора чашей крепкого хмельного меда ханский посол разоткровенничался:

— Стану ханом, заведу такие же порядки, как у тебя. Одно плохо: наложниц нет в Ошеле.

— Да, плохо, — сквозь смех согласился Ярослав. — Но ты знаешь, князь, обходимся как-то женами. А ты, как я посмотрю, намерился возвыситься, стать ханом. А как же Арапша?

— Все мы смертны… и Арапша не вечен.

— Но князь не может стать ханом. Вон, Мамай! И войско под ним, и земель не измерить, а всего лишь беклярибек…

— Мамай выше любого ордынского хана!

— А все не хан, — раззадоривал князя Барака Ярослав.

— Может, в его роду и не было чингисидов, но в нем неистовство Чингисхана, его упорство, коварство и жестокость. Чего еще надо для хана?

— Признание его князьями и ханами, всем народом степей…

— Помяни мое слово, князь Яр, пройдет год-два, и его имя будет на устах народов, живущих как на востоке, так и на западе. Не зря от тебя я еду к нему в Донские степи. Одно тревожит: будет ли Мамай покладист, не прикажет ли срубить мне голову…

Наутро князь Барак в сопровождении сотни нукеров покинул Ошел. Путь его лежал к Волоку — самому короткому пути от Волги до Дона.

Орда Арапши прошла через ошельские земли по первому снегу. Судя по количеству всадников и кибиток, орда заметно выросла. Среди киргизов-нукеров в сотнях было немало татар и булгар, изъявивших желание следовать с ханом в теплые земли.

А в начале февраля с юга в ошельские земли вошли две тысячи воинов с обозом. Вел их князь Шанкар. Он-то и рассказал, что Мамай беспрепятственно пропустил орду Арапши через земли, где паслись его табуны. Но, как позже выснилось, он имел тайную договоренность с князем Бараком, что тот, встав вместо хана, войдет в его войско. При переправе через Дон хан Арапша был убит. Орде объявили, что хан утонул, но Шанкар стал невольным свидетелем убийства и рассказал о случившемся воинам. Князя Барака схватили, пытали и после признания задавили конской жилой. Подобной участи удостоились его жены, дети, наложницы и родственники. После чего войско разделилось: часть его ушла к Мамаю, а две тысячи воинов пошли с князем Шанкаром в Булгарию.

По последней воде в Ошел вернулась княгиня Ростислава. Только прижав жену к своей груди, Ярослав понял, как он соскучился, как не хватало ему все это время Ростиславы.

— Теперь я никуда… только с тобой… Теперь все будет хорошо, — сквозь слезы радости шептала княгиня. — Все будет… и дети будут… много детей…

В лодии с княгиней приплыл и посланец от великого князя нижегородского Дмитрия Константиновича боярин Никита. Он торопился в обратный путь, пока Волга не стала, и потому пришел на разговор в день приезда. Вручил письмо от великого князя, а на словах передал:

— Князь любит тебя и верит, что ты придешь с полками на его зов.

Прочитав при боярине послание, Ярослав спросил:

— Откуда известно, что Мамай готовит войско на Русь?

— От людей верных… Все Придонье поднял. Одно не ясно: то ли пойдет на Тохтамыша, то ли на Русь? Но по словам ведчиков, до десяти туменов может выставить, а то и поболее!

— Передай князю, нужда будет, приду. Но приведу две тысячи, не более. Татар и булгар не возьму. Не то чтобы я им не верил… Одно дело, когда они скрещивают свои мечи в степи, защищая свои вежи, и другое, когда они будут сражаться против хана на стороне улусника.

— Передам, как есть. Ты уж прости, что не отведал твоего хлеба, не пригубил вина… Каждый час дорог. Прощай, князь. Даст Бог, свидимся.

Послание князя нижегородского спутало все планы Ярослава. Он думал по весне отправить в Ярград пять-шесть сотен работников и четыре сотни татар. Теперь же обещание, данное Дмитрию Константиновичу, обязывало: не мог он стоять в стороне, когда над Русью нависла угроза.

«Хотя чего я заполошился? Еще неизвестно, куда Мамай направит свои тумены, да и пойдет ли? Там под боком Тохтамыш. Может, зря тревожится Дмитрий Константинович…» С этими мыслями князь Ярослав проследовал в трапезную, где его уже заждалась княгиня Ростислава — заплаканная, тихая и счастливая.

3

Зима прошла в тревоге, весной тоже Мамай на Руси не объявился. Не пошел он и на Тохтамыша. Зачем же тогда собирает войско по степи?

Наступило лето… и снова из Приднепровья тишина. Князья Дмитрии — зять и тесть — слали друг другу тревожные послания, вызванные донесениями ведчиков, вовлекая в эту тревожную круговерть и других князей, а степь молчала. Наконец в конце июля в Москву пришла весть: войско Мамая, объявившего себя ханом, подошло к реке Воронеж и стало лагерем. Прошел день, два, седмица, а хан не сдвинулся с места. И опять затеплилась надежда, что хан не пойдет на улус Джучи.

Великий князь Дмитрий срочно приступил к подготовке войска. Местом сбора он объявил Коломну, а число обозначил — 15 августа. Понимал, что раньше ему рати не собрать, хотя озадачил подвластных и дружественных князей еще с зимы, да те все тянули со сбором дружин. На удачу князя московского, Мамай войти в русские пределы не торопился. У него на то были свои причины, вызванные прежде всего очередной замятней. Это позволило великому князю созвать князей белозерских, стародубских, ярославских, ростовских, нижегородских с дружинами. Прислал своих сыновей с дружиной даже литовский князь Ольгерд. Не откликнулись на зов московского Дмитрия князья тверские и рязанские.

Великий князь нижегородский Дмитрий Константинович сам в Коломну не пошел. Сославшись, что свои пределы надо защищать и от татар, и от булгар, он остался в Нижнем, а с городецким, нижегородским и суздальским полками отправил своего сына князя Василия.

20 августа московские полки покидали Москву. В ночь выхода князь долго молился в Успенском соборе, обращаясь к Божьей Матери-заступнице. В храме Архистратига Михаила он бил челом святому образу, в усыпальнице кланялся праху своих предков, ища поддержки и укрепления сил.

Вся Москва вышла провожать ратников. Женщины голосили, прощаясь с мужьями, словно провожали их в последний путь. Среди княжон и боярынь, теряясь на их фоне, стояла великая княгиня Евдокия, прижимая к груди годовалого Семена. Было видно, что ей не просто держать крупного, да еще замотанного в пуховый плат, младшего своего сыночка.

Князь Дмитрий, чуть сдерживая слезы, обнял свою «райскую птичку» и тихо произнес:

— Если Бог за нас, то кто против нас устоит? Никто! Детишек береги, да и сама бережись. Чай, мы скоро…

Сев на белогривого, князь взмахом руки указал путь и, перекрестясь на кресты собора, устремился следом. Евдокия, отдав нянькам ребенка, взбежала на Фроловскую башню и оттуда наблюдала за выходом московских полков из кремля. Вслед уходящим неслась ее горячая молитва:

— Господи Боже мой, Всевышний Творец, взгляни на мое смирение, удостой меня, Господи, увидеть вновь моего государя, славнейшего среди людей великого князя Дмитрия Ивановича. Помоги же ему, Господи, своей твердой рукой победить вышедших на него поганых татар. И не допусти, Господи, того, что за много лет прежде всего было, когда страшная битва у русских князей на Калке с погаными татарами, с агарянами; и теперь избавь, Господи, от подобной беды, спаси и помилуй! Не дай же, Господи, погибнуть сохранившемуся христианству, и пусть славится имя Твое святое в Русской земле! Со времени той калской беды и страшного побоища татарского и уныла Русская земля, и нет уже у нее надежды ни на кого, но только на Тебя, всемилостивого Бога, ибо Ты можешь оживить и умертвить. Я же, грешная, имею теперь три отрасли малых, князя Василия, князя Юрия и князя Семена: если встанет ясное солнце с юга или ветер повеет к западу — ни того, ни другого, ни третьего не смогут еще вынести. Что же тогда я, грешная, поделаю? Так возврати им, Господи, отца их, великого князя, здоровым, тогда и земля их спасется, и они всегда будут царствовать!

Долго еще стояла великая княгиня на смотровой площадке башни. Уже растаяла в жарком мареве августовского дня последняя телега тянущегося за войском обоза, и даже темная взвесь дорожной пыли улеглась, а княгиня не покидала Фроловской. Только поддавшись на уговоры княгини ростовской, Евдокия дала себя увести в княжеский терем, но и там вскоре оказалась в домовой церкви, где на коленях, молясь, она провела ночь.

Придя в Коломну, великий князь Дмитрий обратился за благословением к митрополичьему местоблюстителю коломенскому епископу Герасиму, хотя большое желание было поехать в Радонеж. Но гордость княжеская и обида на святителя Сергия, поручившегося за епископа Дионисия суздальского, не позволили ему совершить желаемого. Правда, Сергий Радонежский сам напомнил о себе: среди воинов он заметил двух могучего вида схимников.

— Кто такие? — спросил князь у смоленского воеводы Терентия. Тот, проследив взглядом направление, указанное Дмитрием Ивановичем, с готовностью пояснил:

— Из Радонежа… То боярин любецкий Андрей Ослябя, недавно принявший схиму, и богатырь боярин брянский Александр Пересвет, також принявший постриг. Игумен Сергий прислал монахов-воинов.

Изумился великий князь. Он знал, что Вселенский собор в Халкидоне запретил монахам вступать на ратный путь. Нарушивший этот закон отлучался от церкви. Но если это нарушение совершалось по воле игумена, то на него и ложился грех, а значит, игумен Сергий этим шагом подвергал свою душу огромному риску быть низвергнутой в ад.

20 августа объединенное войско выступило из Коломны. Рать растянулась. Конные полки шли споро, пехота, ведомая Тимофеем Васильевичем Вельяминовым, отставала. Обоз под палящими солнечными лучами еле тянулся. Выйдя к Дону, князь Дмитрий Иванович приказал ждать, пока не подтянутся остальные. Каждый час, проведенный в ожидании, отнимал у великого князя часть жизни. Он понимал, что подвергается огромному риску: ведь стоит Мамаю воспользоваться сложившейся ситуацией, и уже ничто не спасет ни войско, ни Русь. Но Бог миловал.

7 сентября, накануне дня Рождества Пресвятой Богородицы, дня осеннего равноденствия, русская рать переправилась через Дон чуть ниже реки Непрядвы и стала лагерем.

Ближе к вечеру объявился князь Ярослав. Он привел с собой две с половиной тысячи воинов — конных, оружных, в кольчуги облаченных…

— Пришел-таки?! — крепким рукопожатием приветствовал князь Дмитрий ошельского князя. — Князь ордынский, а кровь-то русская. Станешь с городецким полком!

Утро 8 сентября было прохладным, полз туман, медленно стекая по ложбинкам к Непрядве и Дону. Русские полки, выстроенные для битвы, снедаемые нетерпением, замерли в ожидании. Перед рядами хмурых воинов медленно продвигался священник, окропляя их святой водой и осеняя большим серебряным крестом. Когда под лучами солнца туман начал рассеиваться, перед войском выехал князь Дмитрий с воеводами. На глазах воинов он сошел с коня, снял княжеский алый плащ и передал его боярину Михаилу Андреевичу Бренко, затем к боярину подвели такого же белогривого коня, какой был у великого князя, а позади него встал знаменосец с червленым княжеским знаменем.

— Что? Что он делает? — в недоумении воскликнул Ярослав, обращаясь к городецкому воеводе Епифану Гореву. — Как же так? Смотри, он уезжает на своем коне в глубь полков, оставив боярина себя вместо. Зачем?

— Зачем? Зачем? Не нашего ума дело! — с раздражением огрызнулся воевода. — Он — князь, ему виднее! — А потом, уже тише добавил: — Не след ему так поступать… Боярина-то на смерть обрек. Ну да Бог ему судья. Самим бы уцелеть. Вона татарвя показалась.

И правда, с холмов в зыбком мареве тумана надвинулась темная масса всадников, еще неразличимых, но уже услышанных: от холмов доносился гул множества конских копыт, заставляя чаще биться сердце и сильнее сжимать древки копий и сулиц. Когда туман рассеялся окончательно, взору ратников открылось татарское войско — все больше конное, многочисленное, колышущееся словно водная рябь. За войском на вершине холма возвышался ханский шатер красного цвета.

— Хана Мамая шатер, — показал рукой воевода Епифан Горев. — А вон и он сам. Достать бы его…

Поблизости от шатра расположилась группа спешившихся всадников.

— Достанем! — уверенно произнес Ярослав. — А это что за пешцы? Уж больно корявы, — показал Ярослав на татарскую пехоту в отсвечивающих синевой латах.

— Так то наемные воины… откуда-то из-за моря. В войске Мамая кого только нет: и булгары, и армены, и половцы, и киргизы, и свеи…

— Откуда ведаешь? — усомнился в познаниях воеводы Ярослав.

— Земля слухами полнится. Мамай воинов набрал, а им платить надобно. Вот и пошел походом на Русь, — рассудил Епифан Горев. — Ты лучше вон на что посмотри, — повел он рукой в сторону татарского войска.

На полосу, разделяющую две рати, выехал татарский воин.

— Челубей! Батыр Челубей! — прошелестело по рядам татар.

— Темир Бек! — донеслось до воинов городецкого и ошельского полков.

— Так кто богатырь: Челубей или Темир Бек? — высказал сомнения Ярослав, и все знающий воевода пояснил:

— Кто ж про то ведает… Татары кричат — Челубей! Булгары — Темир Бек! Нам-то все едино. Ты поглянь, какой молодец! Аж конь под ним прогибается…

Татарин картинно крутил круги серповидным мечом, выкрикивая при этом трудноразличимые из-за расстояния и шума слова.

— О чем кричит? — спросил Ярослав.

— О чем?.. Поди, ругается, собака! Кто же супротив такого зверя выйдет? Силушку отменную надо иметь! — покачал головой воевода.

Разом шум стих. От русской рати отъехал воин. Но что это?! Он был без доспехов. В черной рясе, с клобуком схимника на голове…

— Пересвет!

— Ему Господь Бог защита!

— Радонежец… — пронеслось между рядов воинов, и каждый ратник напрягся, словно это ему предстояло сразиться в смертельной схватке с татарином.

Всадники понеслись встреч друг другу. Вот они сблизились, раздался удар копий и… тела поникли в седлах. Кони уже бездыханных богатырей вынесли с места схватки.

Несколько мгновений висела тишина. И вдруг она разорвалась тысячами глоток: и русских, и татарских… Повинуясь даже не приказу, а какому-то внутреннему состоянию, противники устремились навстречу друг другу.

Первым принял на себя удар булгарской конницы Передовой полк. И хотя место для конницы было не совсем благоприятным, полк стоял меж двух холмов, столкновение было недолгим: русичи полегли, словно колосья под острым серпом. Расправившись со смолянами, булгары вонзились в Большой полк и завязли в нем, истекая кровью. Другой отряд булгар и татар под командованием князя Сабана пошел на левый фланг русских, и очень скоро, несмотря на отчаянное сопротивление, татары и булгары перемололи десять тысяч пехотинцев полка Левой руки. Князь Сабан, увидев знатного воина в красном княжеском плаще, выпустил по нему болт из арбалета. Железная стрела пронзила кольчугу навылет. Воин упал. Думая, что это великий князь московский Дмитрий, Сабан радостно воскликнул:

— Дмитрий московский убит!

Его воины, услышав своего военачальника, ринулись на дружинников с удвоенной силой. Левый фланг, теснимый татарской и булгарской конницей, начал сдавать.

Князь Дмитрий увидел, что полк Левой руки дал трещину, она расширяется… и как раз напротив того места, где он находился со своими воеводами и боярами. Испугавшись за собственную жизнь, он поскакал в сторону дубравы, стремясь в ней укрыться… и укрылся!

В дубраве находился Засадный полк под командованием князя Владимира Андреевича и воеводы Дмитрия Михайловича Боброка-Волынского. Чтобы обезопасить резерв от случайности, стоявшие по опушки деревья подрубили и, когда сидевшие в дубраве дозорные увидели, что к ним приближается значительная группа всадников, они начали валить деревья. Под завал и попал князь Дмитрий Иванович и его ближайшее окружение.

А между тем на уже празднующих победу булгар и татар навалились литовские дружинники князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Они, да еще городецкий полк с полком ошельским закрыли брешь, полк Правой руки, наоборот, все наращивал давление на татарскую конницу… Неизвестно, чем бы закончилось сражение, если бы не Засадной полк. Свежие силы, развернувшись лавой, стремительно и несокрушимо устремились к месту битвы. Хан Мамай, увидев выливающуюся из-за леса русскую конницу, понял, что сражение проиграно. Бросив войско, обоз, Мамай ушел в донские степи. Татар гнали до речки Мечи: полон был огромен, захвачен обоз, табуны запасных лошадей… Победа была полной!

Князь Владимир Андреевич, вернувшись на поле битвы, приказал своим воинам найти великого князя. Нелегко было переворачивать безжизненные тела воинов, разбирать завалы из погибших… Нашли тело боярина Бренка, принявшего на себя княжескую ношу, князя белозерского, так похожего на Дмитрия Ивановича… Наконец Владимира Андреевича известили: под ветвями поваленного дерева найден великий князь, чуть помятый, но живой.

Князь Дмитрий, уже окончательно пришедший в себя, со скорбью на лице осматривал поле битвы: некуда было ступить, чтобы не наступить на раненого или убитого — будь то русского или татарина.

На поле брани сложили свои головы князь Федор Романович белозерский и его сын Иван, князь Федор тарусский и брат его Мстислав, князь Дмитрий монастырев, двенадцать именитых бояр, а сколько простых ратников… не счесть.

Восемь дней и ночей погребали убитых и умиравших ежедневно от ран воинов, позже на этом месте был возведен храм Рождества Пресвятой Богородицы.

Но Дмитрий московский не стал скорбеть со всеми по убиенным. В сопровождении сотен охраны он поспешил в Москву, дабы возвестить о победе над Мамаем.

4

Потянулись полки победителей в свои пределы, где их ждала слава, торжественные застолья, а также слезы и стоны вдов и сирот. Полки, отягощенные добычей, двигались медленно, да и куда спешить… И вдруг от полка к полку пронеслась весть: Олег рязанский и литовский князь Ягайло с войском стоят на пути и отбирают добычу. Дело доходит до крови. Полки приостановили движение, дожидаясь отстающих, и только потом всем скопом двинулись на Коломну.

Ярослав же пошел на Муром и Нижний, чтобы потом пойти Волгой до Ошела. Но под Муромом, не дойдя двух верст до Оки, был остановлен конной дружиной. Навскидку всадников было не более тысячи. Ярослав даже удивился, что такая немногочисленная рать отважилась преградить путь более сильной и превышающей ее численностью рати. Поставив воинов в круг так, что в центре оказался обоз, Ярослав приказал ждать.

Вскоре от неизвестного войска отделился всадник, судя по одежде, звания не простого. Приблизившись к ошельцам, крикнул:

— Я — князь рязанский. Есть ли в войске равный княжескому званию?

Ошельцы расступились. Ярослав, с трудом удерживая своего арабского скакуна, приблизился к князю Олегу.

— Я — князь Ярослав — владетель ошельских земель. Почто стоишь на моем пути, князь? — возвысил он голос.

— Ты, князь, на моих землях. И я вправе спросить тебя, что делаешь ты тут?

— Таиться мне от тебя нечего: иду от Дона. Был вкупе с иными князьями русскими в битве с Мамаем. Побили хана, теперь возвращаемся в булгарские пределы.

— А как же ты, князь булгарский, будучи данником ордынским, оказался в войске Дмитрия московского? — усмехнулся князь Олег. На что Ярослав жестко ответил:

— Да и ты, князь, данник ордынский. Тебе ли меня укорять! Это мне впору тебя спросить: почему не был ты со всеми князьями?

— Укорять меня не в чем. Не пришел в Коломну потому, что уговор у нас с Дмитрием Ивановичем был. Я и литовский князь Ягайло со своими дружинами прикрывали проход русских полков со стороны Придонья. За что великий князь должен был поделиться добычей, взятой в битве. Да, видно, запамятовал князь московский. Хотел ему напомнить, да он ушел скоро, оставив свои полки. Пришлось свою долю брать силой.

— У меня не возьмешь! — резко бросил Ярослав. — А коли словам моим не внемлешь, положишь головами своих воинов.

Ярослав сделал знак, и над щитами, поставленными его воинами на землю, появились арбалеты с уже наложенными болтами.

— Посмотри на своих воинов, князь Олег. У половины животы голы, мои же все в железе… А свою долю добычи спрашивай у великого князя. Мы же свою взяли копьем…

Олег еще раз внимательно оглядел ошельских воинов и, молча повернув коня, отъехал к своему войску. Вскоре заслон был снят, и путь оказался свободен.

А через некоторое время появился и передовой дозор ошельцев. Молодцы были слегка помяты, красовались синяками и кровоподтеками… Старший дозора, потупя взор, доложил:

— Винюсь, князь, не углядел. Словили арканами… что степняки лошадей, повязали…

— На первый раз прощу, раз обошлось миром. Но в будущем поблажек не будет. За вами вон сколь воинов, у них надежа на вас! Помните об этом. Ступайте, — махнул Ярослав рукой. — До заката на Оку выйти надобно.

Нижний ждал возвращения своих полков, а под его стенами объявился Ярослав с дружиной. Князь Дмитрий Константинович, постаревший, изрядно поседевший, выглядел каким-то усталым, недужным. Строительство каменного кремля шло медленно: не было в нужном количестве ни людей, ни денег…

Ошельцам князь был рад. Узнав, что нижегородский и городецкий полки скоро будут, облегченно вздохнул. Ярослав не стал огорчать князя: и половины не осталось от пришедших под Коломну воинов, полегли под татарскими саблями за Землю Русскую. А вот нижегородский князь огорчил Ярослава вестью: под Ошел приходили ушкуйники — пытались взять крепость, да ни с чем ушли. Это нарушило планы ошельцев. Ярослав думал отдохнуть в Нижнем, но тревога за Ошел, за Ростиславу гнала в путь. Дав короткий роздых коням, через два дня ошельцы покинули Нижний Новгород.

5

Хотя передовым дозором ошельцы были извещены о подходе рати, среди встречавших Ярослав не увидел княгини Ростиславы. Тревога за жену усилилась, когда Первун, вышедший вперед из толпы ошельцев, опустился перед Ярославом на колени и склонил голову.

— Винюсь, князь. Не углядели за княгинюшкой… Ужалила вражья стрела, да под самое сердце. Угасла тотчас, не мучась.

Тишина сдавила голову. Крик, готовый вырваться, застрял в горле. Ярослав, еще не осознав свершившегося, прохрипел:

— Как же так? Когда?

— В День Рождества Пресвятой Богородицы, — разлепил ссохшиеся губы Первун. — Пришли на двадцати ушкуях… С лодий ринулись на стены. Наши-то, кто был при оружии, приняли бой. Княгинюшка, горячая голова, арбалет прихватила… и на воротную башню. Гнали от греха подальше, да разве она послушает…

— Где? — после длительно тягостного молчания, спросил Ярослав, имея в виду место захоронения.

— Покажу.

Первун медленно поднялся с колен.

— Пойдем…

Уже позже, когда первая боль ушла, Ярослав призвал Первуна.

— Рассказывай!

Тот, все так же не поднимая взгляда на князя, поведал:

— Прознали ушкуйники, что князь Сабан с пятью тысячами казанцев ушел к Мамаю, и задумали поход. Хлыновцы подошли к Казани, пограбили посады и пожгли город, а оттуда пошли в ошельские земли. К крепости подошли рано утром, видно, водой шли ночью или таились до времени. Объявились под стенами крепости, что снег на голову… Только ворота успели запереть. Разбойные не ожидали, что сразу же получат по зубам: сунулись под стены, а и рва даже не преодолели — стрелами засыпали. Они — в посад… А там мужики уже успели сброю надеть, вооружиться… Так ни с чем и ушли разбойные. Что и сотворили, так это пристань подожгли, да мы ее быстро потушили. Положили хлыновцев под стенами немало, своих же потеряли семерых и среди них… — Помолчав, добавил: — Отпел княгинюшку батюшка Спиридон. Накануне пришел подвижник с новгородской земли. Мы тут без тебя церковь возвели, одним днем. Всем миром ставили.

— Церковь — это хорошо, — отозвался Ярослав. — А что орда ошельская? Где они-то были?

— Недалече. Но все быстро произошло. Пока тысяча Асана пришла, ушкуйников и след простыл. Потом, правда, они догнали разбойных. Осыпали стрелами, пока колчаны не опорожнили… многих уязвили…

После длительного молчания Первун спросил:

— Что, князь, будем поход готовить на Хлынов?

Как ни тяжело было принять решение Ярославу, как ни горело сердце, требуя мести, но он с горечью в голосе произнес:

— Нет. Хлынова нам не взять, только ратников погубим. По зимнику поеду в Булгар. Буду просить эмира Би-Омара собрать булгарских князей для похода на ушкуйников. Думаю, не откажет. Они для булгар что кость в горле. А надо будет, и князь Нижегородский в помощи не откажет. — Помолчав, спросил: — Из Ярграда вестей не было?

— Как же, был гонец. Прости, не сказал о том. В харатейной грамотка тебя дожидается. На словах гонец передал, что твою волю сполняют справно…

Только ближе к ночи Ярослав смог сесть за чтение послания из Ярграда. И правда, все шло хорошо: судя по письму, крепость одевалась в камень, росли посады, араб наладил добычу горючего и железного камня… В конце послания уже другой рукой было накарябано: «Господин мой. Я ношу под сердцем твое дитя. Приезжай». Ярослав несколько раз перечитал последние фразы, не веря глазам: «…твое дитя!» Сердце зашлось, перехватило дыхание… «Вот оно! Взяв жизнь Ростиславушки, Господь дает мне в утешение новую жизнь. Сына! А может, дочь! Зара! Зара! Жена моя невенчанная. Ты даешь мне надежду на будущее!»

6

Малиновым звоном колоколов встречала Москва победителей Мамаевой орды. Но вываливший из крепостных ворот народ московский был озадачен и расстроен: под стенами Москвы стояли лишь сам великий князь Дмитрий Иванович и три сотни его малой дружины. А где московские полки? Где те тысячи воинов, уходивших на битву? Люди волновались, недоуменно разводили руками…

Князь спешился, обнял Евдокию, перецеловал малых детушек и только после этого обратился к народу:

— Хан Мамай разбит и бежал. С помощью Господа нашего мы одержали победу. Ваши мужья и братья с большой добычей возвращаются и скоро будут у родных очагов. Радуйтесь, люди! Конец ворогу!

Московский люд ответил криками, но особого ликования в них князь не услышал. Лишь в княжеском тереме в этот день пировали и прославляли великого князя, его воинов, говорили о победе над ворогом. А через три недели пришли остатки московских полков. Никто не ожидал столь огромных потерь. Не было ни одного дома, где бы не оплакивали женщины потерю своих кормильцев, или глав семейств, или молодших в роду. И негде было припасть к земле, чтобы оплакать погибших… Тела родных остались на поле Куликовом в далекой чужой стороне, прозываемой Задонщина!

Великая княгиня Евдокия, сопереживая вдовам и сиротам, заложила в кремле храм в честь Рождества Пресвятой Богородицы. Он был скоро построен и расписан великими изографами Феофаном Греком и Симеоном Черным. Теперь жители Москвы, потерявшие своих близких, могли в него прийти, помолиться, получить из рук княгини или ее помощниц хлеб, мелкую монету, одежду…

Дмитрий же Иванович после возвращения стих, утратил интерес к им же начатому, но еще не завершенному строительству восьмой башни кремля, чаще предавался молитве, чтению жития святых.

Вскоре на Москву пришла весть, что возвращается на Русь митрополит Пимен, поставленный на русскую митрополию. Узнав о смерти Митяя, великий князь расстроился и рассердился:

— Пимена я не посылал в Константинополь и грамоту ему не давал. Он слуга при Митяе. Посему Пимена я не приму и видеть его не хочу!

Исполняя волю великого князя, его дружинники перехватили митрополита Пимена в Коломне, сорвали с него митрополичье облачение и отвезли в ссылку в Чухлому. Священники из его свиты тоже были схвачены и сосланы в отдаленные монастыри, а боярину Юрию Кочевину отсекли голову.

Понимая, что Церковь не может оставаться без главы, великий князь, смирив гордыню, отправил своего духовника в Киев с приглашением митрополита Киприана занять митрополичий престол в Москве. Тот 23 мая 1381 года, в праздник Вознесения, торжественно въехал в стольный град и был благосклонно встречен Дмитрием Ивановичем и Евдокией Дмитриевной.

И еще одна весть оторвала великого князя от книг и молитв: пришедший от устья Яика хан Тохтамыш захватил Сарай-Берке. Булгарский эмир Би-Омар признал власть Тохтамыша, а бежавший за Дон Мамай начал готовить против хана войско. Сражение состоялось на реке Калке, притоке Ворсклы. В ходе сражения ногайцы во главе с эмиром Бармаком перешли на сторону Тохтамыша, и это предрешило исход битвы. Мамай был разбит и бежал в Крым, в генуэзский город Кафу. Но правители города не смогли смириться с тем, что в городе находится богатый, властолюбивый и коварный хан. В одну из прогулок по городу он был убит, а его богатства перешли в городскую казну.

Узнав про все это, Дмитрий Иванович тут же снарядил посольство в Сарай-Берке с богатыми подарками и выходом за два года.

6 января 1382 года архиепископ Дионисий прибыл в Суздаль. В этот день он совершил крестный Богоявленский ход. Впереди процессии несли икону Одигитрии Божьей Матери и Страсти Христовы[40], купленные Дионисием в Константинополе по очень высокой цене.

В Москву он не поехал. Киприан твердо сидел на московской митрополии. В дела московского князя не вмешивался, но и в свои Дмитрия Ивановича не впускал.

Постепенно страсти вокруг митрополичьего стола стихли.

Глава 6

Тохтамыш

1

К весне Дмитрий Иванович несколько отошел от потрясения Куликовской битвы. Потери большей части добычи и почти всего полона простить рязанскому князю Олегу Ивановичу он не мог.

Не просто было собрать полки: зрелые, закаленные в битвах воины остались на поле Куликовом, а молодая поросль еще не дозрела. Но как бы то ни было, тысяча конных и полторы тысячи пешцев были набраны. В июне 1381 года войско вступило в рязанские земли. Князь Олег, как мог, избегал сражения, но все больше и больше селений подвергались разорению, и тогда рязанцы принялись изводить московскую рать малыми ударами из засад, на переправах, лесных дорогах. Такой поход лишь раздражал и озлоблял великого князя московского. Он принял решение примириться. 6 августа 1381 года было заключено докончание[41], по которому рязанский князь Олег признал себя молодшим братом великого князя московского и братом князя Владимира Андреевича серпуховского, определили межи между княжествами, причем Лопасня и несколько спорных городов по северному берегу Оки и между Окой и Цной остались за Рязанью. Чтобы вновь не обострять отношений, Дмитрий Иванович не стал поднимать вопросы ни по добыче, ни по полону.

«Дело будущего… Я еще припомню рязанцам потерю добычи… Пожду пока», — решил великий князь московский, подписывая договор.

2

Ярослав, наметив в лето опять отправиться в Ярград, отложил поездку до более спокойных времен. Он чувствовал, что что-то зреет в ордынских землях и пришедший к власти в Орде хан Тохтамыш замышляет что-то. Но что?

Купеческие караваны и отдельные лодии купцов, уходя вниз по Волге в ордынские земли, не возвращались.

«Что бы это значило? Кто бы ни приходил на великоханский стол, никто никогда не трогал купцов, — размышлял ошельский князь. — Пропадают только купцы русские, а иных народов, возвращаясь с низовий Волги, молчат. Может, самому посмотреть, что да как?» — терзался мыслями Ярослав. В середине лета, когда знакомец из Костромы, купец Михаил Игнатьевич не вернулся, хотя уходил по первой воде, ошельский князь решился:

— Готовь две лодии, — приказал он Первуну. — Пойду до Укека, что-то тревожно мне. Со мной отправятся только гриди охраны из первой сотни.

На следующее утро, подгоняемые попутным ветром, вниз по Волге заскользили два боевых пабуса. Как только лодии исчезли за излучиной реки, Первун подозвал тысячника Асана.

— Держитесь поодаль, чтобы князь не заметил. Лошадей заводных возьмите побольше. За князя головой пойдешь, — строго предупредил Первун. — Он не только хозяин, он отец наш. Помни об этом!

Тысячник кивнул и, приложив кулак к сердцу, горячо заверил:

— В Орде таких князей нет. Мои нукеры головы положат, а в обиду князя Яра не дадут. Пойдем двумя отрядами по пять сотен. Один будет идти впереди пабусов, другой — позади.

— Смотри сам, как лучше. Ты только мне князя сохрани!

Лодии под парусом шли ходко. Уже седмица заканчивалась. Ничего странного на Волге не происходило: в селениях, что встречались на пути, ничего не знали о пропаже купеческих судов, на вопросы лишь пожимали плечами. На десятый день пути при проходе между берегом и островом путь пабусам преградили два боевых кербата и несколько небольших каюков, на которых размещалось до сотни воинов. Такое же количество лучников, если не больше, показалось на волжском берегу: стрелы были наложены на тетиву, но луки опущены. Один из кербатов подошел вплотную, и с него перешел на пабус высокий татарский воин по виду звания не простого.

— Я послан ханом Тохтамышем осматривать все идущие в его земли суда. Отвечай! Кто ты и куда направляешься? — обратился он к Ярославу на русском, выделив его из группы гридей охраны, явно показывающих свою готовность вступить за своего князя в бой.

Ярослав, приняв горделивую осанку, на языке монголов ответил:

— Я князь Яр — ордынский князь, владетель ошельских земель, иду в Сарай-Берке к великому хану Тохтамышу, чтобы стать под его руку. Вот грамота, подтверждающая мой княжеский род.

Прочитав свиток, татарский воин небрежно протянул его князю.

— Грамота выдана ханом Мюридом. Тело хана давно уже истлело, и все его грамоты — прах. Ты и твои воины мои пленники. Прикажи пристать к берегу. Тебя не лишат оружия, но твои воины должны сойти с пабусов без мечей и луков.

Ярослав был удивлен и несказанно обрадован, когда позади татарских лучников, стоявших на берегу, выросла тысяча ошельских ордынцев. Несколько мгновений… и те две сотни татарских стрелков исчезли. Ярослав-то видел эти превращения, но татарский военачальник стоял спиной к берегу.

— А что будет, если я не подчинюсь? Это унизительно для князя… — улыбнувшись, спросил Ярослав.

— Я прикажу, и твои воины лягут под стрелами!

— Прикажи. Мне кажется, что твои стрелки не очень-то тебя послушают, — все так же улыбаясь, произнес Ярослав. — Кроме того, я их что-то не вижу на берегу.

Татарский военачальник резко повернулся лицом к берегу и обомлел: тысячная серая масса воинов угрюмо взирала на ордынцев.

— Успокойся. Ни тебя, ни твоих воинов я не трону. Мне нужен не ты, а твой повелитель. Одно хочу спросить: много ли на Волге еще подобных заслонов и что нужно сделать, чтобы они не отнимали у меня время?

Несколько поразмыслив, татарин нехотя ответил:

— Еще два. Чтобы не останавливали, надо на мачты по пять лисьих хвостов повесить. Но в Укеке все равно остановят.

— Ты сохранил мне время, и я не трону твоих стрелков. Асан, — позвал Ярослав тысячника. — Верни ордынских лучников.

Через некоторое время на волжском берегу опять стояли татарские лучники, но несколько помятые и без луков. Луки и колчаны со стрелами были свалены в кучу тут же, у воды.

Приняв на борт тысячника Асана, Ярослав подверг его спросу. Тысячник повинился, ссылаясь во всем на Первуна. В конце разговора князь Яр приказал:

— Пойдешь також втае. Иди к Укеку. Там меня жди. И еще вот что: пошли добрых охотников, мне надобны десять лисьих хвостов. Как добудут, пусть выйдут к берегу. Я приму.

Как и заверил начальник ордынской заставы, лодии Ярослава до самого Укека не останавливали, так как на мачтах красовались под ветром лисьи хвосты — своеобразный пропуск. В Укеке и правда пабусы были остановлены и препровождены к пристани. Ярослав не противился. Его целью и было попасть в город. Укекский управитель Аль-Марус, просмотрев поданную Ярославом княжескую грамоту, определил его гостем и пригласил на трапезу в свой дворец. Во время обильного и щедрого застолья Аль-Марус рассказал, что по воле хана Тохтамыша ни один русский вверх по Волге пройти не должен, а кто идет водой или посуху, оказывается в земляной тюрьме.

— А как же купцы? Их во все времена не трогали, ни один хан…

— Да, но хан Тохтамыш решил так. Его воля для меня закон!

— Почто же хан так суров с торговыми людьми? Купцы что булгарские, что арабы, что русские… они не имеют родства. Для них главное купить подешевле, продать подороже.

— Это так, — согласился Аль-Марус. — Но многие купцы — ведчики княжеские. Потому хан и приказал держать их в порубе.

— Не иначе хан в поход на Русь собирается, — предположил Роман.

Укекский управитель ничего не ответил, но и так было ясно: Русь ожидают тяжелые времена. Прощаясь, Аль-Марус как бы между прочим заметил:

— Воинов с тобой маловато. Сторожко держись. Ноне на Волге неспокойно. Остатки Мамаевой орды промышляют, как бы не случилось беды.

— Спасибо тебе, — на русский манер поясно поклонился Ярослав. — В знак благодарности прими подарки.

По знаку Ярослава в трапезную гриди внесли три золоченых подноса, на одном из которых стояли два больших золотых кубка, на другом — меч в отделанных каменьями ножнах, на третьем — шелом тонкой арабской выделки.

— До Сарай-Берке я не пойду, — продолжил Ярослав. — Негоже оставлять землю без присмотра в столь тревожные времена. Потому вернусь в Ошел.

— Если даже я в знак особого к тебе расположения разрешу пойти Волгой вверх, то заставы на воде не пропустят.

— И что же делать? — разочарованно протянул Ярослав. — Не ждать же мне, пока хан Тохтамыш решит пойти на Русь.

— Есть более скорый путь: в Укеке отдыхает ханский посол Акхозя. С ним семь сотен нукеров. Хан Тохтамыш отправил Акхозю на Русь за выходом. Завтра посол уходит из Укека. Он — князь, ты — князь, договоритесь. Людей у тебя немного, лошадей и здесь купить можно. Подумай.

Ярослав еще раз поблагодарил укекского управителя и отбыл на пристань к своим гридям. Еще до вечера Ярослав продал пабусы, купил сотню лошадей. Стоило ему только выехать за пределы города, как тут же был остановлен разъездом ошельской тысячи.

— Возвращаемся! Пойдем ночью.

— Что делать с разъездами хана Тохтамыша? Сюда шли, обходя их, чтобы себя не выказать…

— Если встанут на пути, рубить! Где Асан?

— Под городом у Волги. С ним два десятка воинов.

— Пошли кого-нибудь за ним. А мы пождем здесь, — распорядился Ярослав. Но посылать никого не пришлось. Из ближайшего распадка вынырнул тысячник с нукерами.

— Ты чего не с войском? — укором встретил его князь.

— Я подумал, князь, что ты захочешь узнать, где купцов русских держут, — хитро усмехнулся тысячник.

— Узнал?

Асан кивнул.

— Охранников всего десять. Вблизи поруба воинов на постое нет. Правда, в порубе томится поболе сотни…

— В орде заводных лошадей много? — поинтересовался Ярослав, но Асан уже все понял.

— Всем хватит. Он, — тысячник ткнул пальцем в стоявшего рядом с ним воина, — выведет из поруба полоняников. Кони будут дожидаться здесь. Мы же потихоньку поедем. Догонят.

Ярослав лишь кивнул. Асан его понимал без слов — по одному движению бровей, по взгляду… В ошельской орде князя любили, ему верили, за него готовы отдать жизни. Старейшины, сравнивая его с князьями и ханами, говорили, что князя Яра им послал бог Раклиа — родовой бог и только с ним, Яром, род будет множиться и процветать. И без пророчеств старейшин ордынцы видели, как богатеет их род, тучнее становятся табуны лошадей, стада коров, овец, как все большее количество воинов переселяется из походных кибиток в добротные теплые рубленые избы, что им уже не грозит голод в холодные зимы, а помимо кобыльего молока и мяса они стали есть хлеб, рыбу, мед… Детишки сыты, обуты и одеты!

Ярослав торопился: надо было упредить великого князя нижегородского Дмитрия Константиновича, великого князя московского Дмитрия Ивановича. Но не войско, но Акхозя — посол Тохтамыша и еще неизвестно во что его появление на русских землях выльется. Ярослав знал, что еще одного такого сражения, как на поле Куликовом, Русь не выдержит. Обеднела Русь защитниками, полегли лучшие в донской степи… Знает ли об этом Тохтамыш? Не с целью ли разведать силы князей русских направляется ханский посол?

3

Дмитрию Константиновичу шел шестьдесят первый год. Что ж, он многое сделал за восемнадцать лет своего княжения: вырастил сыновей, выгодно выдал замуж дочерей, дождался внуков, построил каменный кремль, возвел немало церквей и соборов… Что еще нужно человеку? В прошлом году тихо ушла из жизни княгиня Анна, пора и самому на покой. Великий князь был спокоен за будущее княжества: сын Василий крепко стоял на ногах, его во всем поддерживал младший сын Семен, да и брат Борис Константинович — князь Городецкий, был еще в силе. И, как снег на голову, в Нижний прискакал князь Ярослав с тревожными вестями: ханский посол Акхозя идет за выходом.

— Я дорожу твоей дружбой, великий князь. Хочешь, я со своими нукерами еще на подходе в твои земли перебью ордынцев хана Тохтамыша, — предложил Ярослав. — Никто живым не уйдет.

Подумав, Дмитрий Константинович отказался от помощи:

— Склоненную голову меч не сечет. За послом стоит хан Тохтамыш, а он не Мамай. Тохтамыш из чингисидов, его признала степь. Значит, коли пойдет хан на Русь, за ним последуют все ордынцы. Мне ли со своими гридями супротивничать?

— Как знаешь, великий князь. Позови только…

— Знаю о том, Ярослав, и благодарен тебе… Но я стар, нет уж сил прежних, а у моих сыновей, кроме юношеского задора, ничего нет — войска нет. Чует сердце, скоро покину этот мир. Одна просьба великая к тебе: помоги моим сыновьям, коли нужда в том будет. Ты честен, сердцем чист, ты не обманешь и не предашь. Прощай, князь Яр. Бог любит тебя!

Ярослав расцеловался с великим князем трижды, поклонился поясно и направился к двери горницы. Уже на самом пороге обернулся: Дмитрий Константинович сидел чуть сгорбившись, уставя взор в оконный проем. Болезненно сжалось сердце… Ярослав почувствовал, что видит его в последний раз.

Акхозя появился в Нижнем через две недели после того, как Ярослав оставил город. Посол был тучен телом, чванлив, заносчив. Он негодовал. На подходе к стольному городу на его охрану напали местные мужики, были отогнаны стрелами, но успели два десятка нукеров поранить. Для сбора дани он дал великому князю пять дней. Расположившись в княжеском тереме со своими нукерами, он пировал, протрезвев, задирал прислугу, прогуливаясь по городу, хватал понравившихся ему девчонок и молодых женщин, которых отпускал, лишь насладившись телом. Великий князь терпел, радуясь одному, что его сыновья в Городце и не видят этого унижения и позора.

Дань была собрана к сроку: меньшая, чем ранее, но и дворов в княжестве стало намного меньше. Посол, осмотрев выход, остался доволен. Приказав снарядить три лодии, он загрузил добычу, сотню нукеров и отбыл в Сарай-Берке. Шесть сотен воинов, во главе с князем Махедом отправил далее в стольный град Владимир и Москву. Но на пути к Владимиру отряд татар дважды подвергался нападению. Князь Махед, испугавшись за свою жизнь, приказал повернуть. Пройдя Нижний стороной, татары ушли в рязанские земли.

Хан Тохтамыш был рассержен: только Нижний Новгород выказал покорность, остальная же Русь воспротивилась. Он отправил в Булгарию войско с приказом брать на копье все русские купеческие корабли, купцов убивать, а товары и сами лодии приводить в Сарай-Берке.

Сам Тохтамыш с огромным войском двинул на Русь. Южнее Нижнего Новгорода ордынцы переправились через Волгу и ступили в рязанские земли.

Узнав о приходе хана на Русь, великий князь нижегородский Дмитрий Константинович, дабы оградить свои земли от разорения, отправил к Тохтамышу своих сыновей Василия Кирдяпу и Семена с предложением откупа. Хан согласился, подарки принял, а княжичей взял с собой заложниками.

4

Князь Дмитрий Константинович отправил своему зятю Дмитрию московскому послание с предупреждением о приходе на Русь хана Тохтамыша. Гонец застал Дмитрия Ивановича во Владимире. Прочитав послание, он срочно принялся собирать войско. Пришли ближние полки из Суздаля, Коломны, Переяславля. Этих сил вполне хватило бы для защиты Москвы, ведь город его стараниями имел высокие каменные стены, неприступные башни, глубокий ров, заполненный водой. Но Дмитрий Иванович решил, что войск мало: не пришли полки из Ростова, Смоленска, Ярославля, Пскова, Новгорода Великого. И вместо того, чтобы идти к Москве и там стать заслоном на пути татар, великий князь владимирский, князь московский Дмитрий Иванович неожиданно пошел в Кострому. Недоумевали малые князья, бояре, простые воины… В Москве без защиты осталась казна, милая его сердцу великая княгиня Евдокия, дети, митрополит Киприан. Великий князь лишь отправил в Москву гонца, упредить о приходе хана на Русь.

В Москве уже знали о нашествии Тохтамыша. Паника охватила горожан: одни кричали, что надо бежать из города, скрыться в лесах, другие же ратовали стоять за город насмерть. Нескончаемые споры прекратил оказавшийся в Москве литовский князь Остей, внук Ольгерда, с малой дружиной. Будучи человеком дерзким, безрассудно-смелым и в то же время умелым военачальником, он созвал бояр, воевод, начальных людей и озадачил каждого: кто-то собирал ополчение, вооружал, делил на десятки, сотни, кто-то расставлял ополченцев на стены, заготавливал камни, бревна, чтобы сбрасывать их со стен на головы татар, кто-то готовил дрова для костров, вывешивал котлы для смолы и воды. Было принято решение: не выпускать никого из города, и когда кто-то особо настойчивый рвался из крепости, его избивали, обирали до нитки и выгоняли за ворота, причем доставалось и женкам. Митрополит Киприан предпринимал попытки покинуть город, но всякий раз был отогнан от ворот защитниками. Тогда он убедил великую княгиню Евдокию ехать на встречу к Дмитрию Ивановичу, по его словам, спешащего в Москву. Она должна думать прежде всего о наследниках князя, о его сыновьях… Только увидев великую княгиню Евдокию с детьми в возке, воротные сторожа развели дубовые створки.

— Матушка княгиня. Только ради тебя отпускаем митрополита. Негоже поводырю стадо свое бросать! — покачал головой сотник Никита. — Народ решил ворога встретить достойно, стоять насмерть!

— Бог вам в помощь, — перекрестила Евдокия стражников. — Может, не дойдет ворог до Москвы… Чай, не допустит Дмитрий Иванович разорения города. Дорог он ему, как никакой иной.

— Знамо нам, матушка. Ты поезжай. Ворота запирать надобно. Не то князь Остей заругает, сердит больно.

Оказавшись за воротами, встали.

— Куда ехать-то? — выкрикнул возница. — Не видно ни зги. До рассвета еще далеко. Вона, небо еще черно.

— Отъедь от ворот и остановись, — распорядился митрополит. — Ждать будем.

Когда восток заалел, княгиня приказала:

— Правь на Владимир, а там видно будет!

Князь Остей с нетерпением ждал прихода Тохтамыша. Он не единожды обошел крепостные стены, излазил башни, особенно с восточной стороны: Чешкову, Боровицкую, Расположенскую, Константино-Еленинскую, Нижнюю, Фроловскую и Никольскую. Башни проездные, запертые железными воротами. Стены в три метра, за ними еще и дубовые в подпор. Князь был уверен, что овладеть такой крепостью будет не просто. Одно смущало: стены тянулись почти на две версты, а защитников наперечет. Правда, большую надежду возлагал князь на невиданное им доселе оружие: туфанги[42]. Их было два десятка: шесть в качестве добычи привезены с поля Куликова, остальные куплены у свеев и доставлены смолянами. Зелья и каменных ядер было заготовлено изрядно. Сожалел князь Остей, что не осталось на Москве никого княжеского рода: Владимир Андреевич убежал в Волоколамск, его жена и мать — в Торжок, великая княгиня тоже покинула город, как и митрополит Киприан, как и владыка коломенский Герасим. Многие бояре, оставив свои дворы, тайно сокрылись.

23 августа 1382 года татары подошли к Москве. Поначалу их было немного. Они подъезжали под самые стены и кричали: «Отдайте нам Дмитрия, и мы уйдем!», «Мы пришли за вашим князем!»

Защитники, обрадованные, что татар немного, отвечали им дерзостно, надсмехались над нукерами, а к вечеру, набравшись хмельного, оголяли зады и выставляли срам на обозрение татарам. На следующее утро к Москве подошли основные силы хана Тохтамыша. Их было много. Они обложили крепость со всех сторон. Разобрав избы посадов, татары забросали бревнами во многих местах ров, но на приступ не лезли, выжидали.

Посланец от хана Тохтамыша, подъехав к Фроловской башне, прокричал:

— Выдайте князя Дмитрия и откройте ворота. Хан дарует вам жизнь и имущество, что унесете в руках! Непобедимый Тохтамыш дает вам время до полдня. После срока пощады не ждите. Так повелел хан.

После полудня начался штурм. Как только татары подошли ко рву, опаясавшему крепость, ударили пушки. Грохоту и дыму было много, а толку мало. Каменные ядра летели недалеко, и хотя каждое из них забирало чью-то жизнь, татар было много. Поначалу они, напуганные грохотом, отхлынули от стен, но увидев, что диковинные громкие орудия не смертельны, навалились всеми силами. Три дня беспрерывно и безрезультатно штурмовали татары неприступные стены, на четвертый отступили. Оставив под стенами не более пяти тысяч булгар, Тохтамыш увел основное войско от Москвы.

Это привело к всеобщему ликованию защитников. Князь Остей, горя желанием окончательно освободить город от врагов, приказал посадить ополченцев и своих гридей охраны на лошадей. Ворота распахнулись, и почти тысяча всадников устремилась на расположившихся лагерем булгар. Завязалась сеча. Князь Остей, увлеченный сражением, не заметил, как из ближайшего леса к воротам стремительно приближаются татарские всадники. Он поспешил вернуться в город, но опоздал: волна нукеров захлестнула русских воинов, торопящихся к городским воротам, смела их и хлынула в распахнутый зев проездной башни.

Татары не ведали пощады. Под их саблями и мечами падали не только защитники Москвы, но женщины, дети, старики, священнослужители. Некоторые из жителей укрылись в каменных соборах, но и здесь их достала смерть: татары сбивали двери и рубили всех без разбору. Отягощенные добычей, они пошли на Переяславль. Овладев городом, татары побили всех, пограбили и сожгли. После чего хан Тохтамыш пошел на Тверь. Но тверской князь Михаил отправил навстречу татарам послов с дарами. Хан принял дары и Тверь пощадил. Он повел орду на Владимир. Разорив стольный город, татары пошли на Переяславль, Юрьев, Боровск, Рузу, Дмитров, Коломну. Обремененные добычей и великим полоном, они медленно продвигались по московской земле. Проходя через рязанское княжество, они пожгли и разорили и без того обезлюдевшие рязанские земли.

Дмитрий Иванович со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем вернулись в Москву. Зрелище было удручающим. Везде лежали трупы защитников и жителей города, Москва была разграблена и сожжена, а те немногие, из спасшихся чудом или вернувшихся в город жителей, ходили среди пожарищ чумные, с остекленевшими, невидящими от горя глазами. Зловонный запах разлагающихся тел повис над городом. Еще день-два, и в Москву невозможно будет войти. Князь приказал хоронить тела погибших. Но никто не захотел выполнять эту работу. Тогда Дмитрий Иванович распорядился выдавать за сорок мертвецов по полтине, за восемьдесят — по рублю. Дело пошло. А когда подсчитали расходы, ужаснулись: выплачено триста рублей, а значит, предано земле двадцать четыре тысячи горожан. Оплакивать убиенных было некому и отпевать, отмаливать тоже. И не только над Москвой нависла гнетущая, мертвая тишина, она придавила всю Русь своей безысходностью.

Дмитрий Иванович был гневен на митрополита Киприана: как он, пастырь, мог оставить свою паству в такое трудное время?! Бежал!

После долгих раздумий он отослал Киприана в Киев, а на московскую митрополию поставил привезенного из Твери, находившегося там в заточении, Пимена. Но священнослужители и князья были очень недовольны происшедшим по воле великого князя разделением Русской православной церкви. Вернуть Пимена в Москву Дмитрий Иванович не мог: он уже дважды его изгонял. И тогда смерив гордыню, великий князь пригласил архиепископа суздальского, нижегородского и городецкого Дионисия в Москву. Великий князь умолил Дионисия ехать в Константинополь, чтобы утвердиться на митрополичье место. В далекий Константинополь великий князь отправил со святителем Дионисием своего духовника, игумена Симоновского монастыря Феодора.

5

По весне Ярослав собирался пойти в Ярград и опять не смог. Замятня у ближайших соседей, великого княжества Нижегородского, заставила его отсрочить поездку. 5 мая 1383 года умер великий князь нижегородский Дмитрий Константинович. На великокняжеский стол вступил его брат Борис — князь городецкий. Чтобы обезопасить свое вокняжение от притязаний старшего сына Дмитрия Константиновича Василия Кирдяпы, находящегося в заложниках в Орде, князь Борис со своим сыном Иваном отправились в Сарай-Берке с дарами. Хан Тохтамыш принял князя Бориса, выдал ему ярлык на Нижегородское княжество и передал племянника, княжича Семена, бывшего в залоге. Но Семен не представлял для Бориса угрозы, а вот его старший брат Василий — да. Используя подарки, льстивые речи, заверения, князю Борису удалось заручиться поддержкой многих ханских сановников. Он еще раз был допущен к хану, результатом чего явилась передача ему родового Суздальского княжества и обещание Тохтамыша удерживать княжича Василия вечно в Орде заложником.

Князь Борис Дмитриевич вернулся в Нижний Новгород князем нижегородским, городецким и суздальским. Семена он отправил под присмотр городецкого воеводы, но княжича до Городца не довезли, он по дороге сбежал.

Вскоре Семен оказался в Ошеле перед Ярославом. Слезно он умолял ошельского князя помочь старшему брату Василию избавиться от татарского плена:

— Батюшка, великий князь Дмитрий Константинович, на смертном одре завещал нам обращаться по самой крайней нужде к тебе, князь Ярослав. Дай мне войско, и я выручу своего брата, — сквозь слезы просил Семен. — Я был там, я знаю, где его искать.

Положив ладонь на колено юноши, Ярослав доверительно сообщил:

— Я тоже бывал в Сарай-Берке, и мне ведомо, где находятся заложники. Но такого войска, чтобы идти на хана Тохтамыша, у меня нет, а вот помощников в твоем деле я найду. Уже завтра молодцы пойдут в низовье Волги освобождать твоего брата. Ты же будь гостем, живи, сколь хочешь.

— Я тоже пойду с ними, — упрямо боднул головой княжич.

Ярослав улыбнулся.

— Ценю твою готовность порадеть за брата, но я сам не пойду и тебя не пущу. Я же тебе сказал, что есть у меня молодцы, в ратном деле сведущие, хитрые и изворотливые, быстрые, на ногу легкие. Нам, княжич Семен, за ними не поспеть. Давай пождем, а там как Бог положит. — Помолчав, князь продолжил: — Так ты как, со мной останешься или возвернешься?

— Вернусь. Хотя мне тяжко возвращаться к дядьке Борису. Так-то он и добрый с виду и хозяйственный, но сел на стол великокняжеский вопреки воле батюшки. Тот завещал Нижний Новгород Василию.

— Погости хотя бы седмицу, чай, не убудет с твоего дядюшки, — настаивал на своем Ярослав. Ему глянулся этот бесхитростный, добрый и смелый юноша, и он искренне готов был ему помочь.

— Разве что только седмицу…

А поутру под угловым парусом вниз по Волге заскользил небольшой пабус с двумя десятками отчаянных, не раз проверенных в деле молодцев, пять лет назад выкупленных Ярославом из рабства в Бельджимане. Прощаясь, князь Ярослав наказал:

— Ждать меня на дальней заставе. Через седмицу буду.

Медленно Русь поднималась с колен. Ей, обезлюдевшей, разоренной, обираемой ежегодным выходом, не просто было обрасти народом, селениями, городами. На все это нужны были годы и годы… И все бы ничего, одыбалась бы Русь помалу, если бы не разборки княжеские, несущие земле разор и запустение.

1

Ям — специально оборудованное место, где происходила смена лошадей.

2

Ярлык — грамота, письменный указ хана Золотой Орды.

3

Улус Джучи — так татары называли завоеванную Русь.

4

Брони — доспехи.

5

Гриди-двуручники — воины княжеской охраны, действовавшие двумя мечами одновременно.

6

Бунчук — символ власти военачальника; своеобразное знамя — конский хвост на конце копья.

7

Бельдибек — татарский князь.

8

Заводные лошади — запасные.

9

Тиун — судья.

10

Мыто — налог.

11

Послухи (доглядчики) — разведчики.

12

Седмица — неделя.

13

Ряды — суд.

14

Правеж — судебное разбирательство и расправа.

15

Сыновец — племянник.

16

Заборала — деревянная надстройка для защиты воинов, стоящих на стенах крепости, от стрел противника.

17

Шишак — вид боевого шлема.

18

Свейский — немецкий (шведский).

19

Глузд — ум.

20

Камень — Уральские горы.

21

Панагия — маленькая иконка, носимая на груди.

22

Сулица — облегченное, укороченное копье, предназначенное для метания.

23

Оханщик — рыбак.

24

Зарбафа — парча.

25

Болт — короткая железная стрела, предназначенная для метания из арбалета.

26

Сарай ал-Джедид — буквально «Новый златоцветный город» — столица Золотой Орды, основанная ханом Берке в 1260 году в низовьях Волги.

27

Пайцза — знак достоинства хана, военачальника, ханского сановника в Монгольской империи. Были деревянные, медные, серебряные и золотые.

28

Юзбаши — сотник в конном войске Золотой Орды.

29

Базенькая — красивая.

30

Огнищанин — боярин, ответственный за все течение жизни княжеского двора.

31

Кумган — кувшин с носиком, ручкой и крышкой.

32

Кади — судья.

33

Бехтерцы — композитные панцири, в которых в кольчужное плетение вплетались стальные пластины.

34

По воспоминаниям арабских путешественников ханский дворец в Сарай-Берке был украшен не только скульптурами греческих и итальянских мастеров, но и живописными полотнами.

35

Рубль — нижегородский серебряный рубль весил 81,5 грамма, введен в обращение с 1361 года.

36

Аршин — мера длины, равная 0,71 м.

37

Лачык-Уба — совр. г. Лысково в Нижегородской области.

38

Синяя Орда кочевала между рекой Яик и Аральским морем.

39

Кафа — совр. Феодосия.

40

Страсти Христовы — это частица орудий пыток при страдании Иисуса Христа.

41

Докончание — договор.

42

Туфанги — пушки (булг.).

Content

Виктор Карпенко
Ушкуйники против Золотой Орды. На острие меча

Часть I Князья суздальские

Глава 1 Князь Дмитрий

Глава 2 Кострома

Глава 3 Долг платежом красен

Глава 4 Братья

Глава 5 Хлыновские повольники

Глава 6 Сарай-Берке

Часть II Великое княжество Нижегородское

Глава 1 Ярослав

Глава 2 Булгар

Глава 3 Пленник

Глава 4 Князь Яр

Глава 5 Ростислава

Глава 6 Замятня

Глава 7 Рязань

Глава 8 Большой поход ушкуйников

Часть III Поле куликово

Глава 1 Дмитрий Московский — князь всея Руси

Глава 2 Поход на Казань

Глава 3 Запьянье

Глава 4 Сражение на Воже

Глава 5 Поле Куликово

Глава 6 Тохтамыш

1