Жиль Мартен-Шоффье

Однажды в Париже

Глава 1

Аньес де Курруа, гид, сопровождающий туристов категории Ви-ай-пи.

Меня попросили приехать точно к девяти часам утра. Мне не надо повторять дважды. Такси остановилось перед «Бристолем» на четверть часа раньше. Я с удовольствием прошлась по холлу. Обожаю этот отель. Ничего, кроме камня, мрамора, хрусталя и меди. Пышность и роскошь накладываются друг на друга, как кирпичи и раствор. Кажется, что вот-вот с люстр начнут падать снежинки. На всем есть этикетка «классика». Жизнь снижает свой тон. Ты скользишь между комодами известных мастеров и зеркалами в рамках. Остановиться в этом отеле — значит выйти из обыденной жизни и погрузиться в мечту.

Я опустилась в массивное кресло на низких ножках — Людовик XV, мой любимый стиль мебели. Во всяком случае, удобно. На низком столике лежала газета «Фигаро». Судя по заголовкам на первой странице, в Ираке ничего не налаживалось. Что еще? Загадка. В сопровождении четырех азиатов богатырского сложения мимо меня продефилировала бизнес-леди, китаянка. Она надела страшно тяжелые серьги, напоминавшие подсвечники, у нее из-за них даже не было сил нести свою сумочку, доверенную телохранителям. К концу дня мочки ее ушей, наверное, сами собой разрываются. Это была Имельда Маркос[1], и я вздрогнула. Мне никогда не смогут надоесть места, где встречаешь людей, которых просто так не встретишь. Не для того, чтобы с ними познакомиться, уверяю вас. Просто чтобы понаблюдать за ними. Я спешу оказаться в аду.

В назначенное время я позвонила, воспользовавшись телефоном ресепшен, чтобы сказать, что я прибыла. Женский голос, энергичный и холодный, приказал мне перезвонить через полчаса. В 9:30 то же самое кино: мне следует подождать еще полчаса. Не иначе как там, наверху, Его Величество звезда, считающий себя величайшей персоной века, убежден, что я сгораю от желания его увидеть. Если все пойдет хорошо, он выйдет из номера до того, как мне стукнет пятьдесят.

Я не нервничала. В этой обстановке, где все, что видишь, носит оттенок «дежавю в музее», чувства притупляются, само по себе это место как бы мягко гладит вас по коже замшей. Кретоновая обивка, поднос из красного дерева, букет белых тюльпанов, тишина, свободное пространство — и вот вы погружаетесь в грезы. Вернуться к себе домой из «Бристоля» — это все равно что возвратиться в шкаф с изъеденным молью тряпьем. Я не торопилась. Во всяком случае, не собиралась я топать ногами. В этом храме, стоит лишь произнести какое-нибудь слово чуть громче, чем другие, на вас посмотрят так, как будто у вас на руке повязка со свастикой. В конце концов я заказала чашку чая, жестом подозвав официанта, который каждые пять минут бросал на меня взгляды, болезненные для моего самолюбия. Судя по цене пакетика «Эрл Грей», мне стоило бы лучше сразу купить целую чайную плантацию. Высоким голосом, как бы с высот бельэтажа своего фамильного замка, я попросила записать заказ на счет Брюса Фэйрфилда. Официант и бровью не повел. Но магическое имя вызвало любопытство у толстого китайца (еще один!), который, устроившись на соседнем канапе, читал газету «Саут Чайна морнинг пост». Он дышал с таким же шумом, какой издает паровая машина. При каждом вдохе китайца мне казалось, что он вот-вот лопнет. Он вскочил после моей просьбы, пытаясь завязать со мной разговор. Уже десять минут он смотрел на меня как на экзотическое заморское лакомство. Но о том, чтобы поддаться на его авансы, у меня и мысли не было. Знаю я этих бизнесменов международного класса. В Канзасе они не отличат ковбоя от индейца. В Париже познакомьте их с виконтессой или с официанткой, и для них обе будут просто француженками. Заигрывание китайца уже заранее наводило на меня смертную скуку. Нечего смущаться перед ним. Краткая улыбка, ни слова — и Фу Манчу[2] отступил. К счастью, я была в двух шагах от избавления. Претенциозный маленький официант подошел и сказал, что меня ждут в апартаментах месье Фэйрфилда.

Поднявшись на четвертый этаж, я постучала в дверь, совсем простую дверь с двумя створками, по типу королевского дворца. Не успела Коко Дансени открыть мне, как я сразу поняла, что она тронутая. Я знала о ней по слухам. Это знаменитая пресс-атташе из шоу-бизнеса, стерва первоклассная, злая, как сто чертей. Настоящий бульдог. По крайней мере, по характеру. Внешне она похожа скорее на лохматую собачонку. Со своей чрезмерно искусной прической, с завитками, начесанными вперед, снизу вверх, Коко Дансени выглядит как пудель, да и только. Искренняя подруга посоветовала бы ей просто расчесать волосы. Не представившись, говоря мне «ты» с высот своей должности, она тут же начала давать мне указания. Если в один прекрасный день формулировку «вам следует» отменят, ей останется только все время держать рот закрытым. Итак, я должна была говорить по-английски, все время держать мобильный телефон включенным, не позволять Брюсу пить, записывать имена тех, кому он позвонит, обязательно вернуться к девятнадцати часам, сохранять квитанции, подтверждающие все наши расходы, дать ей полный отчет по возвращении, не говорить с ним о делах… Между зубов у Коко Дансени как будто была зажата сабля, и она говорила, говорила без умолку. Кроме того, она двигалась. Каждые три минуты звонил ее мобильник. Мадам вышагивала по комнате, называя имена Брюса, Диора, Паскаля Негра, Тины Тернер[3]… Собеседница-рабыня должна была зарезервировать столик в «Кристал Рум» на тот же вечер. Какая разница, что обычно они принимают заказы за две недели до посещения. Круэлла[4] требовала столик на двадцать один час. Пытка! Громкими именами и резкими указаниями она расставляла вехи, как собаки метят свою территорию! Наконец она вспомнила о моем присутствии и доверила мне алмазный диск, наказав беречь его. Два часа с Коко Дансени — и я развалюсь на кусочки. Откуда у нее берется столько энергии? Она настолько худа, что буквально просвечивает насквозь. В какой-то момент она спросила у своей ассистентки, не забыла ли та в офисе пакет от Шанель с бюстгальтером. Вопрос мне показался сюрреалистическим. Я видела ее грудь: два комариных укуса. Приняв вид скромницы, я осмелилась спросить:

— Могу ли я задать вам вопрос?

Пресс-атташе выглядела удивленной. У меня есть язык? Я обращаюсь к ней на «вы»? Она просто буркнула: «Ну что?» Мне большего и не надо было.

— Не могли бы вы дать мне стакан воды?

То есть я ее принимала за обслугу. Она даже не поняла этого и пальцем показала на мини-бар под телевизором. Ее вежливость поместилась бы в маленьком конвертике. Мне пришлось самой налить себе воды.

В конце концов, все приходит. Месье Фэйрфилд появился. Ровно в 10 часов 23 минуты. С тех пор как Его Светлость стал фигурировать на первых страницах английских и американских газет, я знала, как и все, что у него есть небольшие проблемы с алкоголем. До какой степени небольшие? Скажем, уже с обеденного времени широко раскрытые двери могут показаться ему непреодолимым препятствием. Ну что ж, такова пресса. Я увидела улыбающегося мужчину, который вежливо приветствовал меня. С сумкой в руке, также улыбаясь, следом за ним из спальни выскользнул своего рода плейбой, объявив многообещающим голосом, что придет в 20:00, перед ужином. Это был парикмахер, помощник первостепенной важности, если учесть вид Брюса а-ля Бобби Кеннеди. За свою жизнь, он, несомненно, потратил в десять раз больше времени на причесывание, чем на чтение. Неважно. Его козырем было пианино. Он сел перед инструментом в гостиной и сыграл несколько аккордов. «Большой полонез» Шопена. Потом Брюс повернулся к пресс-атташе и с прежней учтивостью произнес:

— Ну что, Коко, душа моя, без изменений? Сегодня свободное время?! Тогда вперед. И сейчас же.

Потом встал, взял меня за руку, отвел в спальню, закрыл дверь, надел свитер, перекинул пальто через руку и, повернувшись ко мне, спросил, как меня зовут, после чего сказал:

— Ну что ж, куколка, вы должны мне показывать Париж. Но я уже знаю город. И как только я куда-то вхожу, на меня смотрят, потом со мной заговаривают и просят у меня автограф. Отвезите меня за город, в спокойное место. Например, в Версаль. Если это вам подходит.

Версаль в среду, в день школьных экскурсий?! Там будет толчея, Брюса узнают, мы ничего не увидим. Это мне совсем не подходило. То есть, если месье любит замки, я могу вытащить из рукава кое-что получше, например Фонтенбло.

— Это самый красивый дворец эпохи Возрождения. Там жил Леонардо да Винчи, и там была любимая резиденция Наполеона.

Леонардо да Винчи и Наполеон. С янки это был ход наверняка. Брюс кивнул, и мы отправились. Последняя деталь: прежде чем выйти из номера, он захватил пять маленьких бутылочек виски из мини-бара. Итак, мы отправились. Шофер ждал нас во втором ряду, чего я терпеть не могу. Сам шофер, напротив, мне бы вполне подошел: тип, у которого показатель ай-кью[5] однозначный, но который выжимает лежа трехзначный вес. К тому же вьетнамец. Для ночного развлечения это как раз то, что я предпочитаю: накачанный витаминами парень, чистый и молчаливый. Он знал дорогу в Фонтенбло. Через пару минут он уже катил по набережным, а я начала свои речи. Вот уже три года я сопровождаю иностранцев в Париже и по всей Франции, и речь у меня доведена до совершенства. Анекдоты, немного истории, статистика, несколько шуток, цитаты. Двенадцать лет в школе Уазо, пять лет в школе Лувра, шесть лет подписки на «Вэнити фэйр» и постоянное чтение «Фигаро»[6] — и я знаю, как представить старушку Европу американскому туристу. Обычно они смакуют мои речи, как кленовый сироп. Что касается Брюса, то он сдабривал их глотками виски. Как только мы сели в «мерседес», Брюс произвел инспекцию мини-бара, вынул бокал, взял пару кубиков льда и налил себе добрую порцию виски. Потом он стал слушать меня вежливо и даже не без внимания: один или два раза он рассмеялся. Мы выехали на магистраль Юг, и я затронула некоторые моменты из нашего старого курса истории Франции. Брюс меня не перебивал. Месье спокойно погружался в свой бокал. Во всяком случае, складывалось такое впечатление. Однако иногда на фоне своей безмятежности он показывал коготки. Когда я объясняла, что Фонтенбло представляет собой шедевр итальянской архитектуры, одна из моих фраз задела его. Я говорила о том, что Франция, которая была близка к тому, чтобы стать первой мировой державой, без каких-либо угрызений совести заимствовала образцы из прошлого, у древних греков и римлян, или из-за границы — в Испании. Я подчеркнула, что это достоинство. Это ему не подошло.

— В этом нет ничего оригинального, — заявил Брюс. — Америка все взяла у Парижа и Лондона. Великие нации, которые считают себя центром мира, всегда сначала наблюдают за миром. Это неизбежно. Не делайте из этого характерную черту вашего национального гения.

Он блефовал со мной, этот Джонни Уокер[7]. Тем более что он поставил меня в клинч на свой манер, без озлобленности, так же, как он до этого загнал в угол пресс-атташе: безапелляционно, но самым спокойным тоном. Он говорил неторопливо. Его слова были растянутыми, как будто он произносил их по слогам. Когда я слышала его медленный и низкий голос, создавалось ощущение, что этот человек уверен в себе, он обдумал то, что говорит, и знает, что его не будут прерывать. Это просто: я нашла, что его агрессия изысканно сексуальна. Однако сдаваться под огнем неприятеля конечно же не собиралась. Я люблю, чтобы последнее слово осталось за мной, во всяком случае, на моей территории, в области истории.

— Это неверно, — возразила я. — Египет и Китай ничего не заимствовали за границей. Может быть, потому что они не собирались устанавливать власть над своими соседями. Но в этом я сомневаюсь. Аравия тоже возникла сама по себе, но стремилась завоевать весь мир.

Возможно, что и так. Об этом можно было бы рассуждать бесконечно. Но Брюс хотел сначала удостовериться, что я заказала столик для обеда.

Перед уткой с апельсинами и бутылкой «Мутон-Ротшильда» вы мне сможете петь что угодно про ваш несомненный национальный гений. Искусство жизни, соглашусь, это ваша сильная сторона, в этом вы чемпионы мира. Но сначала дайте мне этим воспользоваться. Найдите нам хороший ресторан.

Не забывайте, я работаю по найму. Мне платят, чтобы я была любезной. С тех пор как я езжу с туристами в Фонтенбло, у меня сложились определенные привычки. Я зарезервировала столик в Барбизоне, на главной улице, в «Трактире матушки Макмиш», отмеченном под номером 17/20 в британском справочнике «Гот и Милло». Брюс был в восторге. Одно только слово «Барбизон» вызвало у него радость, ассоциируясь с художниками в сабо, сельскими свадьбами, мольбертами, запачканными грязью, и смазливыми молодыми крестьянками… Если это была его Франция, то это о многом говорит. У меня явно не такие низменные вкусы. И речи быть не может о том, чтобы сидеть на скамье у деревянного стола. В заведении матушки Макмиш нас обслужат. Она шваброй бы выгнала Коро и Милле[8] при их жизни. Я обещала Брюсу райское удовольствие. Он мне полностью доверился.

Замок его очаровал. В будний день, зимой, замок был в нашем полном распоряжении. Все забавляло звезду. Буквы «F» и саламандры, вырезанные в камне, как знак Франциска 1. Еще более — монограмма Генриха II в форме королевского «Н» и два «С» Екатерины Медичи, одно из которых, зеркально перевернутое и присоединенное к «Н», образовывает «D», эмблему Дианы де Пуатье. Это так по-французски: король, жена и любовница! Бальный зал, тронный зал, Оленья галерея — все восхищало Брюса. Столько настенных панно, лепнины под мрамор, фресок, он не мог от этого опомниться. И был невероятно удивлен, когда узнал, что до приезда Приматиччо и Россо[9] во Франции не было ни одного ремесленника, владевшего этой техникой. Восхищаться этой обстановкой и признавать, что в подобном окружении жила невежественная и грубая знать — это было недоступно его воображению. Стоя перед картинами, изображавшими особ с растопыренными пальцами, протянутыми руками, вытаращенными глазами, Брюс представлял себе королевский двор, сплошь состоящий из изнеженных сеньоров и анорексичных принцесс. Я исправила его представления. Я говорила о блохах, о блюдах с душком и неподобающих запахах. Затем я стала рассказывать о любопытных происшествиях. Вот здесь по приказу королевы Кристины Шведской убили ее любовника. А здесь император Наполеон подписал акт о своем отречении. А там спал Папа, которого привезли из Рима в закрытой повозке. Я не скупилась на эпитеты. Нападения разбойников, изображенные на картинах Удри, в моем рассказе превращались в жестокую резню, характерную для времен римского императора Нерона.

Вокруг нас была обстановка галантных празднеств, и Брюс находился под глубоким впечатлением от того, что увидел. Он обнаружил, что у Франции мужское начало более выражено, чем он предполагал. Только парк его разочаровал. Слишком маленький, слишком упорядоченный, слишком «декоративный». Я сказала ему, что такова Франция: здесь сочиняют музыку, организуют обеды, разбивают сады так, чтобы все было вовремя и в порядке. Если ему нужен естественный пейзаж и естественное общество, ему остаются Квебек, Монтана и Россия.

— Это не слишком романтично, — заметил Брюс.

— Это правда, — согласилась я. — Мы не немцы. Мы не погружаемся в головокружительные фантазии. И речи нет о том, чтобы наша душа растворилась в гигантских мечтах, будь то природа, раса или дух. Нет такой обстановки, какая была бы слишком мала для наших мечтаний. Французы любят сводить самые бурные страсти к любовным интрижкам. Фонтенбло — это не орлиное гнездо, не убежище короля-безумца, который ведет диалог с лесными божествами. Это владение королей, умевших наслаждаться жизнью, любивших охоту и балы. В этой обстановке нет никакой метафизики, только равновесие и грация.

Брюс больше не высказывал комментариев. На нем было темно-синее пальто из кашемира, темные джинсы, тонкий свитер и туфли для загородных прогулок типа «гольф в Хэмптоне». Выглядя а-ля Кеннеди и говоря с бостонским акцентом, он скорее напоминал обладающего сексуальным шармом топ-менеджера с Уолл-стрит, чем разнузданного рокера из пивного бара. К тому же не без культуры. В большом зале для музыки, построенном по проекту Филибера Делорма, он вспомнил Монтеверди и сказал мне, что у себя дома в Нью-Йорке в гостиной над роялем повесил старинную гравюру — портрет Палестрины, первого современного музыканта, капеллана в Ватикане[10]. Я подпала под обаяние американца. Однако вызывали некоторое беспокойство питие в «мерседесе» и бутылочки виски в карманах; на мой взгляд, известный артист пил многовато, правда, на свой манер — быстро, незаметно, между прочим, как если бы он вынул из кармана очки, чтобы рассмотреть на них этикетку. Приехав в Барбизон, к ресторанчику матушки Макмиш, Брюс попросил шофера вернуться к пятнадцати часам. За все утро он не сказал шоферу ни слова. Затем он вынул мобильник, позвонил Коко, заявил, что я буду ужинать вместе с ними, так что пусть на стол поставят еще один прибор, и тут же прервал связь. Он не спрашивал моего согласия, а пресс-атташе не дал и слова вставить. Это было немного бесцеремонно. Должно быть, он отдавал себе в этом отчет.

— Я гнусно веду себя с ней, чтобы она была в силах быть такой же с другими, — пояснил Брюс. — Вокруг звезд складываются только отношения силы. Когда я пригласил свою будущую жену на обед в «Цирк», чтобы сделать ей предложение, нас было трое: я привел с собой своего адвоката. И правильно сделал. Потом мы развелись, и меня не разорили. Если Коко будет слабой, она позволит добраться до меня паре дюжин приставал. Я хочу, чтобы она вела себя отвратительно. Я выбрал ее из-за ее несносного характера.

Отличный выбор в данном случае. Но я этого не сказала. Мягкость, терпение, любопытство, внимание… Я следовала перечню требований, предусмотренных моим контрактом. Брюс помогал мне в этом. Все ему нравилось. По обе стороны главной улицы находились отели, рестораны и виллы, и на каждом здании была мемориальная доска, в память о художнике, который там жил. Коро, Милле, Теодор Руссо — конечно же, но еще и Добиньи, Дюпре, Нантей и даже Троцкий. Брюс читал все надписи. Он любовался воплощением своей идеи Франции.

— Любить вашу страну — это значит любить повторение, — вещал американец. — Вы продвигаетесь вперед, пятясь назад. Вы сохраняете старинные декорации, и в этой обстановке разыгрывается все та же вечная комедия. Ваши старые улицы, ваши замки, ваши покосившиеся дома представляют собой ваши воспоминания детства. Они служат вам утешением перед лицом успехов Шанхая. Вы наблюдаете будущее с помощью своего зеркала заднего обзора, но это очаровательно. Я думаю, вы правы.

Естественно. Какой безумец захотел бы надрываться в азиатском муравейнике, с его массой небоскребов и множеством нищих? Я чувствую себя вполне комфортно в стране с 35-часовой рабочей неделей. Следовало бы изменить название этой страны, чтобы полюбить сверхурочную работу. Если Брюс думает, что сегодняшний Китай вызывает у нас экстаз, он ошибается. Я заявила:

— Боже мой, если Китай хочет стать мировой мастерской, тем лучше для него и для нас. Пусть избавит нас от индустриального загрязнения окружающей среды. А мы, мы станем мировым музеем, возможно мировым борделем. Франция это, прежде всего, праздник.

Он рассмеялся, приняв за чистую провокацию то, что было лишь наполовину парадоксом. И не просил, чтобы я уточнила свою идею. Вместо этого он взял меня за руку и перевел на другую сторону улицы, чтобы зайти в церковь. Мне нечего сказать об этом сооружении: тринадцатый век, капители с украшениями в виде листьев, стрельчатый свод, хоры и двойные приделы. Обычная рутина предрассудков. Брюс почувствовал мое полное безразличие. Он был потрясен. Как это так, я не верю в Бога? Мне пришлось объясняться. На французский манер:

— У меня нет для этого времени.

Ему никогда не приходилось слышать подобного аргумента. Он расхохотался. Он стал окончательно принимать меня за безмозглую дуру типа Марии Антуанетты. Этот милашка был создан для того, чтобы над ним подтрунивали, как мяч для игры в петанк. Брюс был истинный янки, который все принимает всерьез. Но в порядке исключения, из-за того, что он был таким сексуально притягательным, я высказалась:

— Это, однако, просто: если бы Бог существовал на самом деле, это было бы настолько важно, что ничто другое не имело бы никакого значения. Вы думаете, было бы достаточным отдавать ему дань уважения раз в неделю, быстренько, в субботу вечером, чтобы иметь возможность вволю поспать утром в воскресенье? Тайна вокруг его существования, правила хорошего тона, его безразличие — все это доказательства, что его не существует. И очень жаль, потому что это очень романтичная идея. Великое божество, вроде индейского маниту, которое создает нас, дает нам побыть на Земле, а затем пристраивает нас где-нибудь в раю… Я хотела бы в это верить! В Париже это невозможно. Для этого мы слишком большие последователи нашего философа Декарта.

— А если Он все-таки существует? — продолжал настаивать Брюс.

— Тогда тем лучше. В религии, которая делает героев из женщины, предававшейся адюльтеру, блудного сына и работника одиннадцатого часа, французы окажутся на почетных местах. Это как раз то, что они любят.

Брюс нашел мою точку зрения весьма искусно обоснованной. Разговор со мной забавлял его. Это так соответствовало местному колориту. Только у нас бредят, приводя такое количество аргументов! Он считал меня слегка без царя в голове. И заодно всех моих соотечественников. К счастью, матушка Макмиш уже ждала нас. И хозяйка заведения, честное слово, вызвала у него настоящее восхищение. Мы больше не шутили. Мы сели за стол.

Она оставила для нас столик в самой глубине зала, у окна, которое выходит на сад в духе Моне, полный нагромождения голубых, белых, зеленых и сиреневых красок. Единственными соседями была парочка извращенцев, которые сидели недалеко от нас. Сначала я подумала, что он нещадно избил ее. Ошибка. Она просто сделала пластическую операцию на губах, а чтобы поправить дело, нанесла на веки синие тени, цвета сумерек. Практически боксер, который уходит с ринга. Однако риска, что муж заметит это, не было. Его ресницы были опущены, как двойной занавес, и он приоткрывал их только для того, чтобы заглянуть в свою тарелку. Он заправил салфетку себе за воротник, как слюнявчик. В качестве иллюстрации нравов Франции ничего лучше и представить нельзя, но Брюс сначала не обратил внимания на колоритных посетителей. Входя, он подошел к нашему столу, опустив голову, ни на кого не смотря, чтобы не видеть, узнали ли его. Напротив, меню он изучал словно партитуру. Ему даже дали список блюд на английском языке. Я бы не смогла ничего перевести, я в этом ничего не понимаю. Они готовят по старофранцузским рецептам. Спаржа а-ля Одо или а-ля Помпадур, артишоки с мелко нарубленными грибами и луком под овощным соусом, рагу из гребешков в грибном соусе, улитки по-бургундски в горшочках, устрицы под белым соусом, щука под женевским соусом, рагу из фазана, пасхальный барашек по-королевски или а-ля жардиньер, свиные ножки по рецепту святой Менегульды… Вместо ресторанного меню вам давали карту французских провинций и традиций. Пришлось позвать на помощь метрдотеля. Я была вынуждена потрудиться. Только для того, чтобы расшифровать состав моего блюда — пасхального барашка, нужно было бы обладать познаниями доктора ботанических наук: листовая свекла, огуречник, немного садового чабреца и майорана. Кроме того, следовало бы лучше разбираться в народных ремеслах и умениях. Метрдотель подавлял вас своей осведомленностью в теме:

— Прежде чем обвязать бечевкой заднюю часть барашка, с него снимают шкуру, затем срезают жир, наконец кладут на металлическую сетку.

Я ничего не поняла. Брюс тоже. Его индейка с каштанами карамелизировалась на нарезанном луке-шалоте. Ему бросилось в глаза одно — это высокая цивилизация. Он буквально таял от удовольствия. Котировки Франции резко подскочили. Я думала, американец бросится целовать мне руки. Вдруг мое скромное шаловливое очарование стало менее очевидным, гораздо более сложным, возможно, двусмысленным и обладающим приятным превосходством. Я была француженкой. Брюс стал на меня смотреть так, как смотрели на герцогиню при Старом порядке[11], то есть с восхищением. Удачная реклама искусства повара — и вот вся наша страна трансформировалась в гордого всадника, который скачет галопом в стороне от толпы.

— В Соединенных Штатах вас не слишком любят, потому что считают слишком большими снобами, — сказал Брюс. — Изысканная кухня, баснословно дорогие духи, изощренная мода, старые замки и эта мания давать наставления всему свету… Можно сказать, что вы так и не вышли из Старого порядка. Вы воплощаете определенного рода надменность. Вам приписывают большой комплекс превосходства. А ваш президент усугубляет всю эту зловещую картину. Человек, который запускает руки в государственную казну и посылает к черту судей… для нас это отвратительно.

Боже мой, я была с ним полностью согласна и не собиралась защищать Жака Ширака. Но поскольку Брюс любил Францию, не понимая ее, это могло бы еще больше его запутать. И помогло бы ему окончательно утвердиться в том, что французам присущ цинизм, в чем он, похоже, еще сомневался. К тому же никогда не следует признавать свою вину перед противником, даже если того воодушевляют лучшие намерения. Я убрала справедливость из картины с непринужденностью мадам де Монтеспан, фаворитки Людовика XIV:

— Знаете, Брюс, все эти судьи надоели нам до черта. Мы не в американском фильме, где пятнадцать человек встают навытяжку, когда судьи входят в помещение суда. У нас к двенадцати годам все уже прочитывают «Графа Монте-Кристо» и «Отверженных». Мы знаем, что нужно думать о господах прокурорах. Они посылают невиновных людей в тюрьму и пресмыкаются перед властями. Наши первые герои зовутся Эдмон Дантес и Жан Вальжан. Итак, правосудие. Доверьтесь нам в том, что ему не следует верить. В особенности потому, что чем больше здесь все меняется, тем больше, по сути, все остается по-старому. Ничтожные судьи изображают борцов со злом, но в конце концов дела футбольного афериста Бернара Тапи, банка «Креди Лионнэ», нефтяной фирмы «Элф и компании» всегда заканчиваются ничем. Всем наплевать на то, что Ширак игнорирует вызовы в суд по повесткам. Во всяком случае, все знают, что он выйдет сухим из воды. Мы предпочитаем насмехаться над ним и иметь веские причины не уважать его. Это наш характер, мы скорее фрондеры, нежели неподкупные.

Я могла бы продолжать часами, не забыв высказать все плохое, что думаю об американских адвокатах на службе у мафии, которые способствуют оправданию виновных, но тут срочное дело отвлекло внимание Брюса. Свое выступление начал сомелье. Это была настоящая лекция. Месье как будто считал, что стоит у кафедры. Взяв копию нашего заказа, он начал предлагать подходящие к блюдам вина, говоря о саженцах виноградной лозы, о плотности вкуса, его оттенках, о мягкости и крепости вина, о разных аспектах виноградарства и много о чем еще. Я переводила лишь половину сказанного, и все равно чувствовала, что мигрень подступает. Итак, природная сладость гевюрцтраминера «Сент-Ипполит» будет прекрасно сочетаться с нежным вкусом паштета из утиной печенки. Перейдем к «Буа-Кантенаку» 1989 года; шато-марго, похоже, идеально подойдет именно к нашим мясным блюдам. Почему «именно»? Как только я это объяснила, тут же все вылетело из головы. Однако это было правдой. Вино имело изумительный вкус, с легким оттенком лакрицы, или мяты, или не знаю чего. Впрочем, мне не пришлось его как следует распробовать. Беру в союзники Брюса. Пока я допивала первый бокал, он опустошил всю бутылку. В восхищении. Во всяком случае, как только мы приступили к еде, все опьяняло его. Начиная с выступления официанта, который с ловкостью китайского акробата сдабривал пряностями паштет из фуа-гра. Брюс был полностью покорен. Нужно сказать, что официант был виртуозом. Держа в руках мельницу из массивного серебра так, будто та была скрипкой Страдивари, он посыпал толстые ломти утиного паштета яванским перцем, а затем сухой ванилью с Реюньона. С малиной и с крупной солью, насыпанной горкой, утиная печенка становилась подлинным шедевром кулинарного искусства. Брюс оценил это. С полным ртом месье признал, что Франция правильно поступает, пятясь назад, обратив взгляд в свои былые годы и в свои книги рецептов. Я процитировала своего деда, который повторял: «Римская цивилизация была цивилизацией праздности. Ее чудесным идеалом был досуг, проведенный достойно, otium cum dignitate[12]. Именно так римляне завоевали весь мир. Навязав ему свои взгляды». И у нас это не изменилось. Мы были последними из Римской империи. Почему? Мне пришлось объяснять Брюсу. Тот не схватывал исторические метафоры с полуслова.

— Французы сильны тем, что им хорошо у себя дома. У нас была огромная империя в те же времена, что у Испании и Англии, но мы не отправились заселять ее. И мы не эмигрировали, в отличие от итальянцев, немцев, скандинавов и других. Мы никогда не думали, что найдем где-нибудь нечто лучшее. Наши пейзажи и наши нравы нам подходили. Мы ленивы. Зачем было отправляться отстраивать Канаду, когда можно наслаждаться жизнью в Пуату. Мы часто ворчим, но мы счастливы в своей плодородной долине. Именно поэтому — в противоположность тому, что утверждают некоторые, — мы очень любезны. Потому что нам очень хорошо у себя. И потому что мы уверены в себе. За исключением, быть может, Америки, ни одна страна не отличается таким гостеприимством, как Франция. Почему? Да потому что Франция не боится. Она знает, что если сюда придут завоеватели или если здесь обоснуются иностранцы, они подпадут под очарование нашей повседневной жизни. Мы не убиваемся на работе, мы вкусно едим, мы болтаем о пустяках, мы строим красивые города и пишем книги. Этого нам достаточно, и это вполне оправдывает то, почему мы даем наставления всем странам, которые глумятся над важностью праздности, пустяков, безразличия и всем множеством личных измов, которые только и делают возможной жизнь в обществе.

Брюс ушам своим не верил. Каждый раз, когда я высказывала какую-то мысль, он спрашивал себя, говорю ли я серьезно. По сути, это ему нравилось. Ничто не могло омрачить его удовольствия, даже эта старуха Роза Боннер, две гигантские репродукции картин которой украшали стены ресторанного зала: возвращение сборщиков колосьев при закате солнца и, напротив нас, сбор урожая пшеницы: множество крестьян, откормленных экологически чистой пищей, собирали граблями сено. Полевые работы трансформировались в сеанс клуба «Витатоп» для гимнастов с эпилированной кожей. Брюс нашел картину великолепной. Я воздержалась от комментариев. Зачем противоречить ему? Ведь я уже подпала под его очарование. Границы моей иронии — не стены, и я отодвинула их движением ресниц и улыбкой:

— Да, Брюс, это очень красиво.

Должно быть, мое лицо было освещено внутренним светом, поскольку месье понял, что сидящая напротив него добыча стоит внимания. Он наконец обратил внимание на мое обтягивающее платье и спросил меня, где я его купила. Я не преминула назвать бутик Диора. И весьма кстати: на следующий день Брюс шел на показ мод Галлиано. Почему бы мне не сопровождать его? Действительно, почему бы и нет. Вы бы меня не узнали. Я была вся мед и сахар. Одним словом, Брюс мне нравился. Его очень бледная кожа, его серые глаза, черты его лица, его часы «Реверсо», его фигура, его волосы с проседью, гладкие и мягкие, его улыбка… И его голос. В особенности его голос. Низкий, но не глухой, как бы идущий издалека и немного усталый, следовательно, медлительный, но четкий, артикулированный и невероятно сексуальный. Я задавалась вопросом, сколько лет ему может быть. Сорок пять? Бесспорно. Но на лице нет ни одной морщины, и сосудистых звездочек не заметно. И зубы белые, как визитная карточка. Он проглотил океаны алкоголя, как стекло пропускает сквозь себя солнечный свет — так что на нем не остается следов. Мы разговаривали, и какая-то легкость возникла в нашем общении. Время шло быстро. Я совсем забыла, что мои обеды со многими клиентами превращались в настоящие кошмары! Если бы не нужно было столько есть, я чувствовала бы себя на седьмом небе. Но нет, для Брюса не могло быть и речи о том, чтобы отказаться от десерта. И естественно, он выбрал целые залежи холестерина: кекс с вареньем под кремом шантильи. Со сдобой он выпил пару чашечек кофе. Когда я взяла его за локоть, чтобы идти к машине, он весил как будто четыреста или пятьсот килограммов и нечетко произносил гласные. Я поняла, что Брюс хочет немного пройтись, прежде чем свалиться больным в машине. Мы отправились пешком к лесу и перекрестку Ба-Брео. На свежем воздухе Брюс взбодрился. Но не я. Вполне удобные для паркета в замке, мои туфли-лодочки подходили для глины, как перчатки — для ног. Я умирала от холода. Он что, принимает меня за валькирию[13]? Если он хочет вести диалог с Зигфридом и Нибелунгами[14], пусть это будет без меня. Полярный романтизм Людвига II Баварского[15] заранее вызывал у меня головокружение. Больше, чем полчаса, я не смогла выдержать. Я села в машину, которая медленно ехала следом за нами, на расстоянии ста метров. И заснула.

Когда я открыла глаза, мы мчались по автомагистрали, а голова Брюса лежала у меня на плече. Наступил вечер, мотор, казалось, работал бесшумно, тихо звучал концерт Моцарта (я в классической музыке не разбираюсь, но этот отрывок использовался для рекламы воды «Эвиан», и мой отец подарил мне диск с записью концерта). Я пребывала в блаженном состоянии, но обострение чувств и желание мягко заставили меня проснуться окончательно. Брюс открыл глаза и попросил у меня прощения. Я тихо успокоила его:

— Ничего страшного, Брюс. Мы не в Нью-Йорке. Я допускаю сексуальные домогательства, но только нежные. Мне это даже нравится.

Он улыбнулся, вскинул глаза и взял меня за руку…

Глава 2

Эдуар Бреда, главный редактор журнала «Пари-Сенсации».

Ничего не поделаешь, есть категория людей, которая выводит меня из себя. Это звезды шоу-бизнеса. И это весьма некстати, поскольку всю жизнь я должен иметь с ними дело. Это моя профессия, я журналист. Не в газете «Монд», а в журнале «Пари-Сенсации», самом известном иллюстрированном журнале в мире[16]. В нем речь идет обо всем: об Афганистане и о последнем романе Патрика Модиано[17], о коллекциях Карла Лагерфельда и о матерях палестинских шахидов, о новых отелях, которые открылись на Сейшелах, и о стратегии Франсуа Холланда[18]. В общем, сто страниц самых разных актуальных новостей. Плюс еще пятнадцать страниц и обложка. Гвозди с креста, к которому я пригвожден: знаменитости. Обычно я с ними не встречаюсь. Всегда есть охотники взять интервью у звезд. Если мне приходится иметь с ними дело, то через посредничество их агентов. Или из-за их каких-то диких капризов: одна дебютантка требует, чтобы ее фотографировала только Беттина Реймс[19]; другая не позволяет, чтобы показывали ее квартиру; третья требует так отретушировать каждое фото, что расходы на это составляют десять тысяч евро; еще один хочет заранее иметь список вопросов, которые ему зададут… Или выслушивать возмущенные протесты: мой фильм вышел уже две недели назад, мне больше нечего добавить; вы сняли меня с другом у лестницы Каннского дворца фестивалей, это недопустимое посягательство на мою частную жизнь… К сожалению, не может быть и речи о том, чтобы их послать куда следует… Я знаю, что через каких-нибудь полгода мне придется пресмыкаться перед теми же агентами, чтобы другой пес из их псарни согласился сняться для нашей обложки. Малозначимые французские звездочки, актеры и певцы ежедневно опровергают известную пословицу о том, что фальшивая монета не стирается. Они болтаются, как мелочь в кармане, и служат разменной монетой, когда мы хотим поймать крупную рыбу, настоящую звезду — короче говоря, звезду из Голливуда. Тогда шуткам места нет, приходится идти на уступки. Пример: сегодня вечером мне пришлось пойти в «Кристал Рум», вместо того чтобы поваляться дома на диване с интересной книжкой. Коко Дансени не оставила мне выбора: Его Величество Брюс Фэйрфилд I соглашается беседовать только с главными редакторами. Когда я признался, что в жизни не покупал дисков Фэйрфилда и предложил послать на встречу специалиста, она осадила меня:

— Притормози и оставь в покое своих профессионалов. Не забудь, что именно профессионалы построили «Титаник», а Ноев ковчег был делом рук дилетанта. Твоя некомпетентность нам как раз подходит…

Я тут же передал ее слова Аурелии и Бенжамену, ребятам из нашей редакции. Они расхохотались оттого, что такой профан в музыке, как я, будет иметь дело с гигантом, чье творчество они знают наизусть. Их реакция прибавила мне куражу. Если уж унижаться, то перед значимой фигурой, а не перед всякой мелкотой. Накануне интервью с Эммануэль Беар или Изабель Юппер[20] я был на грани самоубийства, потому что заранее с точностью до запятой знал те «гуманитарные», профессионально пустые речи, которые услышу от них. Что касается Фэйрфилда, у меня сохранялась надежда на нормальный разговор с ним. Из досье, подготовленного нашим архивом, следовало, что он, похоже, любит парадоксы и не чужд легкого цинизма. Оставался небольшой шанс на то, что мне не придется скучать. В любом случае он будет любезным. Это певец под стать Дэвиду Боуи или Брайану Ферри[21]; высокий класс, весьма в английском духе, типа каникул в Нантукете. Он вряд ли был готов побаловать меня откровениями о своей загадочной сексуальной жизни, но, как истинный джентльмен из Новой Англии, пригласил меня в ресторан «Кристал Рум». Само это название звучит как у Скотта Фицджеральда. Я еще там никогда не ужинал. В моем случае это может быть профессиональным упущением.

По слухам, столики там нужно заказывать за две недели, а кухня соответствует обстановке, бывшему особняку виконтессы Мари-Лор де Ноайль на площади Соединенных Штатов, у набережной Сены, одной из самых красивых площадей Парижа — и самой дорогой. Обожаю бывать в местах, где жили почитаемые мной дивы. И там никакой мишуры, мне нужна подлинная обстановка. Уже в пятнадцать лет я хорошо различал, когда хлопает дверца «роллс-ройса», а когда «мерседеса». Так что не подсовывайте мне вещи эпохи Карла X, говоря, что это Директория. Меня такой особняк, исполненный духа светской дамы, трогает так же, как шедевр из Лувра. Вам называют этот адрес, и тут же в памяти всплывают имена: Коко Шанель, Луиза де Вильморен, Эдмонда Шарль-Ру, Андре Пютман[22]… Это место напоминает рю Камбон или Веррьер и воплощает определенное представление о моей Франции. Должен сказать, что Баккара, фабрикант хрусталя, новый владелец особняка, не пожалел средств на его реставрацию. Здание так отчистили, отскребли, отдраили, отполировали, такой навели в нем глянец, что теперь, когда вы переступаете порог, складывается впечатление, что вы входите не в дом, где жила семья, но туда, где ведутся съемки фильма. В вестибюле эхо шагов слышалось так отчетливо, словно вы были мушкетерами в сапогах. Ковер, покрывавший лестницу, которая вела на второй этаж, освещали крошечные лампочки, разбросанные как осколки хрусталя. Филипп Старк, декоратор, буквально облек восемнадцатый век в пластик. Рамки были соблюдены, но все детали были сделаны полупрозрачными. Прощайте, комоды, глубокие кресла, столики с выгнутыми ножками из позолоченного дерева в виде массивных скульптурных фигур, нет больше мотивов обломков скалы и ракушек, мотивов листвы, чеканки из бронзы или больших подушек, набитых перьями… Старинную мебель принесли в жертву, от нее остался лишь остов из прозрачного плексигласа. Лишь силуэты. В самом ресторане на роскошном паркете с венгерским диагональным рисунком установили перегородки из черного кирпича, зацементированного в произвольном порядке. Дальше ширмы из Коромандельской лакированной кожи скрывали сервированные столики. Золоченые рамки, повешенные на стены, оставались пустыми. Эти несоответствия как бы намекали: «Не стоит обманываться дорогостоящим декором. Мы, декораторы, мы бунтуем…» Не знаю, кого здесь хотели в этом убедить. Не клиентов, во всяком случае. Создавалось впечатление, что ты попал на общее собрание акционеров Компании Суэцкого канала. Отдававшие в гардероб свои манто, две пятидесятилетние дамы, как будто уже с рождения носившие жемчуг на шее и бриллиантовые заколки в волосах, пришли в сопровождении двух старых ищеек из той касты в темно-серых костюмах, которая нами правит. Они чувствовали себя здесь как дома, все говорило об этом, и все это ощущали, начиная с девушек-гардеробщиц, изящных и хорошеньких, как школьницы из лицея Святой Марии. Едва вы входили в «Кристал Рум», между вами и остальной действительностью словно бы опускался занавес. Если когда-нибудь здесь, как во всех модных ресторанах, запишут подборку мелодий для создания звукового фона, то это будет серия фрагментов, состоящая из «Аве Мария», «Те Деум»[23], музыки Баха и Рамо.

Встреча была назначена на 21:30, было уже около десяти часов вечера, и я был уверен, что пришел первым. Я ошибся: очаровательная особа сидела за нашим столиком и потягивала из бокала шампанское. Я ожидал увидеть типичную пару рокеров: стройная, безграмотная малолетка в объятиях клошара. Сколько ей лет? Моего возраста. Около сорока. Только, будучи настоящей парижанкой, она выглядела на десять лет моложе. Это чудо шарма француженок: в двадцать лет они миловидны, но уступают украинкам, шведкам или эфиопкам. Двадцать лет спустя все другие выглядят как домработницы, а француженки встречают мужчин как дерзкие обольстительницы. Она посмотрела на меня и многозначительно улыбнулась. Затем нежным, как шелк, голосом поблагодарила меня за то, что я задержался только на час.

— Я уже сделала за вас всю работу. Порывшись в своей памяти, я уже нашла таблички с именами для всех столиков в этом зале. В глубине зала Карлос Госсн, президент автомобильной фирмы «Ниссан», принимает бразильцев. Между ним и нами на диванчике в центре, рядом с Терезой Кремизи, сидят представитель издательства «Фламмарион» и обладатель Нобелевской премии, автор издательства «Галлимар», которому не мешало бы сменить пиджак. А там, за вашей спиной, лицом ко мне, закрывая своими нарядами пианино, сидит Кристина Декрош. Теперь я знаю, почему ваш журнал пишет, что она большая актриса. Вы имеете в виду ее габариты.

Декрош! Только ее не хватало. К счастью, я никуда не хожу, она меня не узнает. Она могла бы швырнуть мне в лицо бокал. Что бы «Сенсации» ни печатали о ней, она всегда жалуется. Это всегда не те комплименты, которые ей подходят. Когда кто-то из нас приближается к ней, она опускает свои намазанные веки. Мы уже больше не стараемся в этом разобраться. Просить объяснений у этого божества и у тех, кто ей служит, это все равно что трубить сбор в пустой казарме. Нельзя и помыслить о том, чтобы обратиться к ней с вопросом, — вместо рта у нее застежка-молния, которую заело. Она нам и слова не говорит. Очень довольный, что сижу к ней спиной, я обратил все свое внимание на свою соседку. Если она будет продолжать стрелять по всему, что движется, я не стану скучать. Аристократические интонации мадам явно говорили, что она считала себя царицей улья. Не думайте, что я осадил ее. С первых ее слов я понял, что она хорошо соответствовала бы обстановке салона Мари-Лор де Ноайль. Ее голос уводил вас в другие времена. В те времена, когда люди не сквернословили и не начинали сразу же вам тыкать. Кстати, она с естественностью протянула мне руку для поцелуя. В то же время лукавый взгляд и насмешливое выражение лица отрицали этот формализм. Не произнося ни слова, она открывала свои карты: я настоящая парижанка — и в самом отрицательном смысле этого слова тоже: культурная, насмешливая, элегантная, болтунья, любительница выпить и, возможно, распутница. При этом — вид лилии, упавшей с витража. Мы вдвоем сможем просто-напросто косточек не оставить от этого Фэйрфилда. Если он осмелится явиться.

Ее звали Аньес де Курруа. Уже привыкшая к гибкому расписанию пригласившей нас звезды, она заказала бутылку «Пол Роже» и стала расспрашивать меня о нашем журнале. Она воображала неизвестно что о главном редакторе «Сенсаций». Я заставил ее вернуться с облаков на землю. Все основывалось на настроениях и находках наших фоторепортеров, а директора мое мнение волновало не больше, чем прошлогодний снег. Раз в неделю, вечером, в день сдачи номера, я оправдывал свою зарплату, придумывая остроумные заголовки с игрой слов. Остальное время я просматриваю прессу и читаю романы. Слово «журналистика» уже не приводит меня в трепет. Произнося последнюю фразу, я даже сам себе сознался в том, что этого никогда не было и прежде.

— В шестнадцать лет я не мечтал стать премьер-министром или министром культуры. Меня никогда не привлекали ни Высшая национальная школа администрации, ни Школа политических наук. Я думал только о том, какой план нужно разработать, чтобы попасть на вечер Карла Лагерфельда в «Паласе». Я был создан, чтобы стать жиголо. В мире, который манил меня, стены были увешаны зеркалами, шампанское лилось рекой и исполнялись самые дерзкие сексуальные грезы. В конце концов я стал журналистом. И теперь, когда меня везде приглашают, я понял, что вообще-то я всегда только и любил, что валяться дома на диване с книжкой. Результат: сегодня вечером я должен быть исповедником у Брюса Фэйрфилда, единственным откровением которого будет сообщение, что на этой неделе у него выходит новый альбом.

Аньес была светской дамой. Она решила меня успокоить:

— Это меня бы удивило. Он весьма ушлый как персонаж. И конечно же он достигал своей популярности не для того, чтобы прятаться от нее. Не знаю, какими откровениями о своих сексуальных привычках он нас побалует, но он может многое рассказать об Америке. Вы удивитесь, однако он довольно тонок.

Должно быть, я произнес «тем лучше» слишком скептическим тоном, потому что она попыталась вновь поднять мне настроение:

— Не стоит сидеть с таким скучающим видом. Во-первых, Брюс очень красив в формате мультимедиа, помесь Роберта Кеннеди и Ричарда Гира. Кроме того, вы совсем не обязаны говорить с ним о рок-н-ролле. У него есть масса идей относительно Моцарта, Палестрины, Шопена и так далее. А потом, он звезда, настоящая. Как ваша Декрош, но на мировом уровне…

Декрош?! Если не считать марки рекламируемой ею краски для волос, я не знаю, каков ее вклад в историю кино. Я признался Аньес, что предпочел бы поужинать с ней тет-а-тет. Она не оставила мне шансов:

— Может быть, как-нибудь в другой раз. Вы мне скорее симпатичны. Но, с вашего позволения, я хотела бы оставить Фэйрфилду его шанс. Когда-нибудь я буду писать мемуары, поэтому сегодня предпочитаю следовать примеру герцога де Сен-Симона: никаких мелких фигур, только вельможи. К тому же это даже не расчет. Я люблю знаменитостей. И не верю в незаслуженный успех.

Я тоже не верю. Но отсюда не следует вывод, что стоит встречаться с предметами наших грез, о нет. Мне нечего сказать звездам. И нечего спросить у них. И ни у кого другого тоже. Не люблю людей. Обычно я выхожу из этого положения, отстаивая независимость главного редактора, который не должен встречаться со знаменитыми людьми, о которых будет писать его журнал. Ругать связи — это неопровержимый аргумент. Но сейчас, ничего не поделаешь, придется пройти через это. Я говорил бесцветным голосом. Мое недовольство скорее забавляло Аньес. Она не принимала жизнь слишком серьезно. Она считала, что я несправедлив. С ее точки зрения, журнал «Сенсации» жил благодаря звездам. Я смог разъяснить ей, что она ошибается. Это мелкие французские звездочки существуют благодаря журналу, который придумывает им славу, лишь в редких случаях основанную на их таланте. Но мне не хотелось спорить с красивой женщиной и выглядеть в ее глазах старым ворчуном. Я дал ей высказаться. Она не шла дальше простых истин.

— Что касается меня, то я люблю встретить настоящую звезду, — изрекла Аньес. — Эти люди — единственное наше общее культурное наследие. Если я скажу, что люблю романы Барбе д'Оревильи или картины Эсташа Лесюэра[24], меня никто не поймет, и никто на это не отреагирует. А если я упомяну Брюса Фэйрфилда, то люди будут знать, о ком я говорю, и мне ответят. Мне интереснее прочитать интервью с ним, чем с французскими актрисами-идиотками, из которых журнал «Сенсации» делает свою обычную приправу. Будьте душкой, сделайте интервью с тремя «Б»: Бах, Буш и бардак. Это было бы для меня очень интересно. Я вам помогу.

Как она была хороша! Тоненькая, как спичка, силуэт — как будто очерченный кистью художника, цвет лица фарфоровый, голос звонкий и нежный, как родник, во всем ее теле чувствовалась мягкость, которую как бы опровергали ее речи. Потому что Аньес не хитрила — она играла с открытыми картами. Когда я спросил ее, надеется ли она заманить Фэйрфилда в свои сети, куда я так рад бы был попасть, она отбросила свою иронию и инсинуации.

— Думаю, шансы у меня есть, — кивнула Аньес. — Миллиардеры-янки больше не выносят американок. Американки ждут от мужчин совершенства, которого мы, европейские женщины, требовали только от метрдотелей, когда таковые еще имелись. Они не только выкачивают из мужчин все деньги, но и мучают их своими капризами. Американские богачи по горло сыты специалистками по брачным контрактам, шопоголиками. Они мечтают об экзотических созданиях типа нас, толерантных, немного легкомысленных, но скромных, расточительных, но разумных, насмешливых, но осторожных. В Нью-Йорке влюбленность подпадает под действие коммерческого кодекса: распределяются роли, соблюдается планирование, рассматриваются статьи контракта… Мы действуем более спонтанно. Да, у меня есть козыри, которые я могу разыграть.

Она говорила эти ужасающие вещи с улыбкой. И без жеманства. Как будто бы речь шла о том, что само собой разумеется. Для нее, как для игрока в казино, Фэйрфилд был номером на зеленом сукне игорного стола, она собиралась поставить на него. Если он не выпадет, то можно — она не исключала этой возможности — сделать ставку на меня, но позднее.

Бессмысленно говорить, что я только этого и ждал. Никакого риска возмутить меня не было. К тому же, если Аньес, как было похоже, открывала свои позиции, она взвешивала каждое слово. Она как будто прошла курсы либертинажа. В то время как она лишь смачивала губы в шампанском, я выпил уже третий бокал. Я был очарован ее грудью. А бусы из черного жемчуга, браслет из черной кожи и стразов, чуть-чуть тронутые помадой губы, ее не слишком длинные волосы красивого каштанового цвета, ничего общего не имевшие с черной краской цвета вороньего крыла, которая окончательно старит молодящуюся женщину… Слово «простой» как будто было изобретено специально для нее. Все выглядело непринужденно, но, бьюсь об заклад, каждая деталь была взвешена, вплоть до тона ее голоса. Я находился под ее очарованием, когда наконец появился Фэйрфилд, опоздав на целый час.

На первый взгляд это был славный малый из Принстона, которому не в чем себя упрекнуть. Мне был известен его точный возраст: сорок шесть лет, как и мне. У него не было ни единой морщинки на лице. Жизнь скользила по нему, не оставляя следов. Все шло само собой. Он поцеловал Аньес в уголок рта и пожал мне руку. Ему даже не надо было улыбаться, чтобы выглядеть счастливым. Он спросил, почему мы не начали ужинать без него. В Нью-Йорке его менеджер совсем не принимает внимание разницу в часовых поясах. Брюс Фэйрфилд утверждал, что целый час провел, разговаривая с ним по телефону. По крайней мере, эти извинения свидетельствовали о его вежливости. Его одежда подтверждала, что он ценит хорошие манеры: серый костюм, белая рубашка, черные туфли. При взгляде на него приходили на ум все слова, кроме слов «звезда поп-музыки». Безупречный класс. И тут же, как все по-настоящему могущественные люди, он указал на черточку, которая как бы принижала его и заставляла собеседников чувствовать себя свободно:

— Я плохо говорю по-французски, хотя восемь лет изучал французский язык в школе. Меню — это выше моего понимания. Сделайте заказ за меня.

Поданное в папке из бристольского картона, окаймленной по периметру посеребренной рамкой с блестящими буквами, меню обещало блюда, усыпанные золотом и жемчугом. Чтобы не перебить аппетит, из осторожности, в нем не указывались цены. Фэйрфилд предоставил Аньес сделать заказ и попросил позвать сомелье. Он хотел заказать бордо, старой выдержки. Совсем в духе Версаля он попросил содержимое второй бутылки сразу же перелить в графин, чтобы вино могло напитаться кислородом. Эта просьба очень понравилась сомелье. В хит-параде столиков мы заняли первое место. К тому же вдруг появилась Жюстина Бурдон собственной персоной и уселась справа от меня. Откуда она появилась? Из грузоподъемника для блюд, прямо из кухни? Но она сидела здесь, выпятив вперед свои огромные губы, с помощью которых, невероятным образом, она еще умудрялась произносить слова. Жюстина попросила меня представить ее Брюсу Фэйрфилду.

Я встречал ее за два месяца до этого на благотворительном обеде в пользу жертв СПИДа. Журнал «Сенсации» зарезервировал там столик. Этьен, мой патрон, обожает такого рода барщину. Во-первых, потому что таков его вкус, а во-вторых, из расчета. В числе приглашенных гостей на таких мероприятиях бывают звезды, которые раньше или позже могут начать против нас судебный процесс за вторжение в свою частную жизнь. Их присутствие весьма устраивает наших адвокатов и может помешать искам со стороны их адвокатов. Не все попадают в эту ловушку, но Бурдон поддалась. И тоже из расчета. Ей нужно было увидеть свое фото на обложке «Сенсаций». На протяжении карьеры таких фото может быть раз, два и обчелся. Их количество может выделить вас среди ваших соперников. Но требования Жюстин Бурдон, так сказать, охладили нашу заинтересованность. Она требовала не только, чтобы ее фотографии, разорительные и экстравагантные, делал непременно Давид Лашапелль[25], но и чтобы интервью у нее брал Патрик Модиано, которого трудно найти и который всячески уклоняется от таких вещей. Ее не узнали бы на этих снимках, а текст не открыл бы ничего нового о ней. Я бесцеремонно расхохотался. Из вежливости. Если бы я не позволил себе этого, я рекомендовал бы ей принять холодный душ. Этьен обещал Жюстин, что подумает, а потом мы с ним вместе посмеялись над этим, но меня она видела только во время обеда и после этого никогда со мной не здоровалась. Каждый раз, открывая рот, она выдавала какие-то обрывки размышлений о нравственности, которые она кое-как перемешала, чтобы получилось подобие сентенции гуманитарного толка. Это было утомительно. И лицемерно, поскольку она старалась влезть своими лапами только туда, где это никого не затрагивало. Когда один из приглашенных упомянул об испытаниях на животных, которые проводятся при подготовке к выпуску косметических продуктов, святая Жюстина предусмотрительно удалилась с кафедры, откуда проповедовала: нельзя причинять вреда крупной парфюмерной фирме, чьим лицом она является. Что касается меня, то она меня просто рассматривала как пустое место. Но не в «Кристал Рум». Здесь я снова стал представлять интерес. Не стоит говорить, что это привело меня в ярость. Когда видишь, как звезды третируют журналистов, то задаешь себе вопрос: куда же смотрит «Эмнести интернэшнл»[26]? Поскольку у Жюстин Бурдон была на лбу этикетка «Снялась в кино», я был в ее распоряжении. Вместо того чтобы улыбнуться, я принял удивленный вид. Если бы я по радио услышал самого Христа, возвещающего свое пришествие, я не был бы более удивленным.

— Вы обращаетесь ко мне?

Я почувствовал, что она напряглась. Ее губы оставались приоткрытыми, обнажая зубы, но улыбку словно ветром сдуло. Жюстин проскрипела сквозь зубы:

— А к кому же еще?

Действительно. Но вместо того чтобы помочь ей выпутаться из неловкого положения, в которое она попала, я решил посмаковать ситуацию. Несмотря на пластические операции на губах и на груди (говорят, и на ягодицах тоже), эта аллегория эстетической хирургии преобразилась в воплощение благочестия. Я посоветовал ей самой налаживать свои светские контакты. Она удалилась, причем так же внезапно, как и появилась. Аньес расхохоталась. И тоном стюардессы разъяснила Фэйрфилду, что произошло. Ему было совершенно наплевать, что он упустил такой «кадр».

— Never heard of her[27].

Во всяком случае, сказал он, сегодня вечером его интересует только Аньес. Как и меня. Только у меня уже на старте были большие препятствия. Завтра вечером Брюс должен был взять ее с собой на показ мод Галлиано, а во второй половине дня она должна была его сопровождать на встречу в Министерство финансов: сам Николя Саркози пригласил его выпить по стаканчику.

Когда Брюсу принесли его суфле из каштанов с устрицами, он спросил у Аньес, не произносят ли здесь, в обстановке старого замка, молитву перед едой. Накануне днем у них был спор по вопросам религии, и это продолжало его забавлять. От этого мы перешли к пламенным христианам из Белого дома, затем к Ираку, потом к шоу-бизнесу и, наконец, к системе звезд. У Брюса были весьма верные представления, он давал четкие формулировки и был реалистом:

— Когда продаешь столько дисков, как я, уже не боишься прессы. То, что она пишет, имеет вид и вкус информации, но это иное — обида, лесть, снисходительность. Но в особенности выдумки. Все неверно, даже цифры. Некоторые выдумывают себе успехи, чтобы привлечь внимание публики, другие скрывают свои успехи, чтобы не обращать на себя внимания налоговой службы. В нашем кругу все рассматривают истину как угрозу, поэтому мы храним ее в тайне. Фотографии и интервью ничего не раскрывают, они служат экраном между нами и остальным миром. Единственный допустимый имидж — это имидж официальный. Если появится другой, виновного наказывают: больше никаких интервью с другими звездами этой студии, никакой рекламы, никакой информации. И еще в США не привлекают к суду. Во Франции для ваших звезд просто рай. Обнаруживается истина, призывают адвокатов, и вот вам компенсация, в звонкой монете, отмеренная и не подлежащая налогообложению. Я только что чувствовал себя в Фонтенбло как дома. Я принадлежу к привилегированным слоям общества. То, что называют нашей частной жизнью, это то, что мы имеем право скрывать от других. Да, право собственности незыблемое и неприличное, и я первый готов с этим согласиться. Тем более что я люблю читать пикантные подробности из жизни певцов и актеров, которых я знаю…

И дальше все в том же духе. Я резюмирую и обобщаю все, что Брюс сказал во время ужина. Он высказал столько идей, что голова могла пойти кругом. Возвысившийся в своем статусе неприкасаемого, он посылал ко всем чертям мораль, правосудие, прессу, фанатов и весь мир в целом. Что касается его самого, то он рассматривал истину не как опасность, а как удобрение. Он делал из нее сырье для рассуждений, «отличающихся от других». Обычно звезды играют с ложью, как маленькие девочки играют в куклы, это само собой разумеется. Он — без грубостей, без непечатных выражений, спокойно, расставляя слова перед нами, как расставляют на столе фамильное серебро, не придавая этому значения — вел неожиданные речи, антиконформистские, циничные, которые шли вразрез с декларациями других знаменитостей. Он забыл об обычной осторожности с каким-то надменным спокойствием. Крысы, когда кусают, своей слюной делают анестезию своим жертвам, — Фэйрфилд обладал такой же успокаивающей вежливостью. Его речи были непригодными для употребления, но я ими неплохо воспользовался. Я уже видел подзаголовки своего интервью. И тем лучше, что у меня нет никаких подробностей о личной жизни Брюса, которые я мог бы обсасывать. Однако статья произведет впечатление на умы. Достаточно было понаблюдать за Аньес, чтобы в этом убедиться: она подпала под его очарование. Она хотела Фэйрфилда, и ей были нужны подробности. Как будто бы стараясь мне помочь, ссылаясь на интервью, которое появится в «Сенсациях», напустив на себя наивный вид хорошенькой женщины, задающей вопрос без задних мыслей, Аньес заманивала его туда, где добычу поджидали капканы, — на территорию личной жизни. Но, учтите, в своей манере, то есть нашей, парижской, с мудреными уловками. И мысли не было, чтобы спросить на квебекский манер: «А женщины, чувак, часто ты их трахаешь?» Она завела его в сферу вопросов о его физической форме.

— Поскольку вы так откровенны, Брюс, — повела Аньес бровкой, — объясните мне, как вам удается в сорок пять лет не иметь ни одной морщины?

Тремя днями раньше журнал «Сенсации» задал этот вопрос французской актрисе, выбранной в жюри Каннского кинофестиваля, которая в ответ завела обычную песню: «Стареть прекрасно. Я люблю взгляды, полные опыта, морщины, которые показывают, сколько пережито. Меня трогают люди с кругами под глазами. Вся палитра эмоций проступает на отмеченных временем лицах». При этом наш журнал должен был оплатить огромный счет от парикмахера, стилиста и гримерши. Фэйрфилд не проявил перед нами такого лицемерия.

— Когда я остаюсь один, что бывает часто, я ничего не ем и не пью… Кроме того, я много сплю, у меня есть специальный бальзам для волос, а перед сном я мажусь кремом. И мне еще не столько лет, сколько Мику Джаггеру[28]. Через десять лет посмотрим. Но я не верю в чудеса. Если ты стакан кока-колы, ни один пластический хирург не превратит тебя в стакан пепси.

Он перевел разговор на Шопена, затем заговорил о Серже Генсбуре[29]. Брюс посчитал бы за честь знакомство с ним. Для очередного альбома он собирался, как и Генсбур в свое время, записать песню на мелодию великого поляка в современной аранжировке. Это было странным. В Брюсе не было ничего от типичного рокера. Как и от топ-менеджера, на которого он походил. Перед десертом он захотел попробовать сыры. Тем не менее в нем также не было ничего и от гуляки, бонвивана. Он использовал музыку, политику, кухню, чтобы увести нас от разговоров о своей личной жизни. Брюс направлял интервью в подходящее ему русло. Как только он слышал вопрос, касающийся личной жизни, он переадресовывал его Аньес. Он хотел знать о ней все, и она включилась в игру. Была замужем, разведена, есть сын четырнадцати лет, которого воспитывает бабушка. В сорок три года она готовилась встретить второго мужа.

— Я хотела бы пережить несколько романтических приключений, — объявила Аньес. — Например, свадьбу в Лас-Вегасе. Что-нибудь, что идет вразрез с привычным ходом вещей.

Лас-Вегас мне бы тоже вполне подошел для подобной цели, но я не стал бы оставаться в этом городе больше двух-трех часов. Что касается Брюса, то он счел этот прожект банальным. Он не сказал «нет», но просил отсрочки. Брак, по его мнению, это не какие-то подразумеваемые договоренности, а контракт. Он хотел бы знать, что Аньес может предложить взамен. Она ответила без колебаний:

— Спокойствие, Брюс! Я не стану вам надоедать. Если вечером вам будет нужна спутница, я буду рядом. Я умею принять гостей, но обожаю бывать дома одна. Если вы хотите уйти, чтобы выпить пива с друзьями, пожалуйста. И по возвращении, если вы не будете шуметь и не разбудите меня, не услышите ни одного вопроса. Я люблю свободу, как свою, так и других людей. Ваша свобода мне не будет в тягость.

Он казался прельщенным этим. Такая договоренность его вполне устраивала. Меня, кстати, тоже. Полагаю, что мы уже вышли из возраста страстных романов с рыданиями и вошли в возраст слегка подслащенного лицемерия. Возвышенный в силу своего статуса, Брюс плевать хотел на весь мир и на условности. Флирт в духе шестнадцатого округа Парижа был для него разительной переменой по сравнению с американскими супружескими обязательствами, с их условиями и договорами. Он только спросил, является ли супружеская верность частью соглашения. Аньес не исключала этого, но не желала, чтобы это было написано черным по белому. Эта осторожность вызвала у Брюса энтузиазм.

— Этот последний пункт меня почти убедил, — с воодушевлением проговорил он. — Верность по контракту внушает мне ужас. Как говорил Аристотель, лучше разделить хорошее с другими, чем распоряжаться плохим одному.

Аристотель это сказал? Аньес обещала проверить. Она скорее приписала бы подобную мудрость Лафонтену, своему любимому философу. Брюс прочитал на память «Ворону и лисицу»[30], сделав не больше десяти ошибок. Мы находились под его очарованием. Он забавлялся этим.

— С вами, французами, это так легко. Стоит только выказать любовь к вашей знаменитой культуре, и вы падаете к ногам, как перезревшие фрукты.

— Это нормально, — заметила Аньес, — все любят лесть.

Ну, нет. По мнению Брюса, лучше, чтобы тебя ненавидели, чем любили за то, что было когда-то в прошлом.

— Любить Францию, потому что некогда она была великолепной, — это как заниматься любовью со старухой, потому что она когда-то была молодой, — заявил он.

— Надеюсь, вы ничего не имеете против старушек, Брюс? — спросила Аньес.

Ответ: нет. Доказательство: он предложил проводить ее до дому. А я остался один на тротуаре. Как по рефлексу, я позвонил фотографу из нашего журнала. Пусть походит за Брюсом завтра. И пусть сделает его фото вместе со светской дамой, которая будет сопровождать его целый день. На всякий случай.

Глава 3

Брюс Фэйрфилд, рок-звезда.

Что мне сначала понравилось в этой француженке? Ее дерзость. Она и не старалась изображать безумную любовь. И на этот раз меня хотя бы не принимали за дебила. Девушки все время ждут, что я тут же начну их раздевать, как вскрывают подарок, без промедления. Затем, обманувшись, они начинают распускать сплетни. Если известный певец не ведет себя сразу же наподобие гунна-завоевателя, его тут же обзывают евнухом. Или болтуном. С Аньес ничего подобного. Она посылала счета за дни, проведенные нами вместе, в звукозаписывающую фирму и, как бакалейщица со своими мелочными расчетами, тянула время. Ее культура и ее саркастический ум забавляли меня. Никто не оставался равнодушным к ее шарму. На моих глазах журналист из «Сенсаций» был сражен наповал. Она легко воспринимала жизнь. На второй день знакомства во время показа мод у Диора все, что выводило Коко Дансени из себя, доставляло Аньес радость.

Праздник проходил в Поло де Багателль, в знаменитом Булонском лесу, их аналоге нью-йоркского Централ-парка, в лесу, за которым возвышаются небоскребы Дефанс, их Даун-тауна. Организация мероприятия на французский манер привела к настоящему хаосу. Чтобы попасть в белый шатер, развернутый на лужайке, нужно было сначала провести полчаса в жуткой пробке. Коко не спускала с меня глаз. Каждый раз, как я выпивал глоток виски, она разражалась ругательствами в адрес окружающего нас хаоса, из-за которого мы опаздываем. Она уже предвидела, что в момент показа шедевров я засну. В конце концов, доведенная до исступления, она заставила нас выйти из лимузина в центре Булонского леса. Хорошая идея: придя пешком, мы улизнули от папарацци, которые снимали знаменитостей при выходе из машин. Если бы Коко осмелилась, она бы накинула на голову Аньес вуаль. Один только вид Аньес выводил Коко из себя. Она нас буквально протолкнула во вход для гостей. Учтите, не для обычных гостей. Там были те, которым давали сидячие места, и те, которым полагались только стоячие места. Без шуток: нас включили в число первых. Только вместо двоих нас было трое. И Коко не имела намерений предоставить меня моей участи при попустительстве Аньес. Тогда она стала вести переговоры. Не знаю, на каком языке она говорила, чтобы ее поняли пять охранников, которые, как Альпы, возвышались между толпой и загоном, предназначенным для избранных со значками с надписью «Красный лейбл». Имея вымоченные в азоте нервы, они позволили ей драть горло, а сами смотрели в другую сторону. Мы бы так и стояли там, если бы сначала один фотограф, потом два, потом пять не заметили меня и не стали меня снимать. Банда кинг-конгов что-то процедила сквозь зубы, они вспомнили мое имя, и к нам подошла своего рода герцогиня. Скорее в аду пойдет снег, чем эта гранд-дама выйдет из себя. Окружающая истерия совсем ее не трогала. Она говорила тихим голосом, была скупа на жесты и находила все окружающее абсолютно нормальным. Она и глазом не моргнула, когда Коко назвала ее мероприятие джунглями.

— Не беспокойся, дорогуша, — не меняя интонации, произнесла она. — А я Ливингстон.

Действительно, через пару минут Аньес и я сидели во втором ряду, а Коко в ярости расположилась в пятом или шестом ряду, в передовых рядах войска, где ее ранг ничего не значил. Там она могла срывать свою злость только сама на себе. Конечно, она долго не сможет простить этой обиды Аньес, которой на это было наплевать. Та находилась как будто в опере. Спектакль ее зачаровывал. Падающие звезды с телевидения, актрисы, которым платят за участие в раутах такого рода, ошеломляющие наряды, необычный макияж — Аньес смотрела на все и всему давала определения. Часом раньше, у своего дома, садясь в машину и увидев новую прическу Коко с колосьями, зафиксированными гелем, она спросила у пресс-атташе, не попала ли та пальцами в электрическую розетку.

Не стоит рассчитывать, что Аньес обернет неприятные замечания в сахарную вату, она скорее предпочтет перейти к новым замечаниям. При этом она очень серьезна, в общем, настоящая профи, которая постоянно готова пересказывать книги по истории, выстраивать цитаты, выполнять свою работу гида. Там, на показе у Диора, между убийственными комментариями в адрес своих соседей, она давала понять, что не оставляет без внимания прессу, пишущую о моде.

— Брюс, внесем ясность, — вещала Аньес, — это наши мозги трансформирует в свои идеи костюмов Галлиано. Сырье для него не шелк с сатином, а наши воспоминания и наша история. Его нагромождения тюля, парчи, вышивок, перьев и бижутерии — это не то, что будут носить завтра в обычной жизни, а то, что видели прежде в городе и при дворе. Ему надо было устраивать показ моделей в Фонтенбло.

Повторяю: это была типичная француженка. Она не любила слишком быстро поддаваться очарованию того, что ее впечатляло. Прежде всего, она любила все разъяснять. За ужином накануне журналист назвал Аньес ученой женщиной, и она не стала протестовать. По ее мнению, истинная француженка одновременно рассудочна и легкомысленна, она высказывает глубокие суждения о пустяках и сглаживает серьезные рассуждения смелыми формулировками.

— Не люблю людей, которые оглушают вас философскими рассуждениями, чтобы замутить воду и заставить ее казаться глубже, чем она есть. Достаточно поверхностной стороны вещей: она не лжет и раскрывает все.

Аньес могла бы долго рассуждать в том же духе, но предпочла прислушаться к разговору двух женщин, которые сидели перед нами: это были одна актриса и ее дочь, тоже артистка. Мать не хотела, чтобы дочь сидела рядом с ней. Несомненно, чтобы избежать сравнений не в свою пользу. Она попросила девушку пересесть. Поскольку дочь в ответ только фыркала, мать расставила точки над «i»:

— Меня не устраивает, чтобы нас слишком часто видели друг с другом. Я веду судебный процесс против журнала «Гала» из-за таких снимков. Уходи подальше.

Аньес не упустила ни слова из их разговора. Она понизила тон, чтобы ввести меня в курс дела:

— Это глупо. Эти две особы ходят на все премьеры и на все вернисажи. Они отправились бы на прием по случаю открытия конверта. А затем они идут в наступление. Девчонка хочет, чтобы о ней говорили как о настоящей актрисе — обсуждая ее игру. Ну да уж. Ее единственный талант — это известное имя, которое пишут на ее афише. Без папарацци она ничто.

Что касается меня, папарацци меня не смущают, но если бы в Нью-Йорке с них по суду можно было бы взыскать штраф, я, возможно, занял бы другую позицию… А вот кого я терпеть не могу, так это тех фанатов, которые все время делают видеосъемку своими мобильными телефонами. Но я не стал высказывать критических замечаний. Показ начался.

Хорошо, что Аньес меня предупредила: все, что нам покажут, это запредельно. Четырем ассистентам пришлось броситься на помощь первой манекенщице, в наряде типа гейши, чтобы та смогла сойти с подиума: погребенная под кринолином диаметром в три метра, она не могла даже спуститься со ступеньки. Платья были тяжелее девушек. Топ-модели, взгромоздившиеся на высокие, как Эйфелева башня, каблуки, пошатывались. Каждый шаг был чреват для них падением. Поэтому каждые десять секунд они восстанавливали свое равновесие. Это был сложный маневр: их высокие прически-небоскребы а-ля Мария Антуанетта тянули их назад. Но, если отойти от этого, показ был потрясающий. Тридцать человек участвовали в подготовке каждой модели: гений и его первые помощники, а также гример, парикмахер, шляпник, вышивальщица, изготовитель плюмажа — остальных не знаю. Одно платье было похоже на севрский фарфор, другое — на веджвудский. Давал ли этот бал турецкий султан, японский сегун или императрица, как там ее? При каком дворе, скажите, делали такие красивые наряды из тканей для обивки мебели? И какой государь мог бы принять у себя в один и тот же вечер одновременно мадам Помпадур, Великого визиря и австрийскую императрицу Сисси. Аньес сообщала мне информацию, используя профессиональные термины мира высокой моды: эта туника была цвета жевательной резинки, другая — цвета паприки (не путать с зеленым цветом ампир)… И дальше в том же духе. Франция устроила свое кино. Хлоя Севиньи[31], которая расцеловала меня в обе щеки, могла бы бесконечно наблюдать это зрелище. Все были потрясены. Последний наряд: семьдесят пять метров белого сатина шли маленькими шажками, — это было свадебное платье. Затем появился Галлиано. Он мог бы скрыться в складке шлейфа. Похоже, он качает мускулы день и ночь, и действительно он выставлял напоказ свои мышцы живота, но в результате у него был такой же мужественный вид, как у тюльпана. Неважно, это создание — волшебник. Аньес забыла свою обычную непочтительность. Фейерверк заставил ее закрыть рот. Ей показали как раз ту Францию, которую она так любит. От волнения она взяла меня под руку, выходя с показа. Это было очень романтично. Тут возникла Коко. Нельзя, чтобы наше фото появилось в журнале «Вот так!»[32]. План по прессе предусматривал только «Сенсации», «Нувель обсерватер» и «Монд». Пресс-атташе задвинула нас в «мерседес».

Вторжение Аньес в панораму заставило Коко изменить все свои проекты. Еще вчера она мечтала видеть меня в центре событий, а теперь хотела, чтобы я держался в стороне. И речи не было о том, чтобы пойти в «Кафе Марли», где собирался весь Париж. Аньес, примирительно настроенная, предложила поступить просто и вернуться обедать в отель. По ее словам, ротонда «Бристоля» может вскружить голову любому гостю. Что она посмела сказать? Коко набросилась на нее:

— А почему бы не пообедать в номере, если уж так? Можно попросить «рум сервис» подать вам обед прямо в постель.

Чуть что идет наперекор ее планам, она мобилизуется, но Аньес сделала вид, что восприняла это предложение как шутку.

— А почему бы и нет? — улыбнулась она. — Но с Брюсом трапеза — это церемония. В постели это может затянуться на часы. Я предпочитаю свидания, даже в позиции 69, немного более краткие. И к тому же не хочу идти растрепанной в Министерство финансов.

Мне пришлось вмешаться. В нужный момент я могу вести себя как настоящий мужчина и взять все в свои руки. Пора доказать этим лягушатницам, что в Америке тоже есть джентльмены.

— Коко, есть вещи еще более приятные, чем секс: это шопинг. Если хотите, пойдем к Диору, и я куплю вам что-нибудь необычное из нарядов.

Неудачная идея. Ни одну из двух женщин она не соблазнила. По словам Коко, никакой вычурный наряд ей не пойдет. В лучшем случае она как-нибудь купила бы себе сумку или бусы, но не платье. Она боялась утонуть в нем. То же самое и с Аньес. Платья ее не соблазняли. Что нравилось ей у Диора, так это фигуры манекенщиц, а не их наряды, годные только для карнавала. Наконец-то хоть по одному вопросу они выразили сходное мнение. Атмосфера разрядилась. Я предложил прогуляться. Аньес выразила восторг. Было солнечно, она предложила отпустить машину и пройти через Тюильри, затем пойти по набережным, посетить Консьержери и Сент-Шапель. Коко казалась удивленной. Она ни разу не была ни в бывшем королевском замке, ни в часовне. Как только она слышит слово «история», она, мне кажется, достает «маскару» для ресниц. Подумать только, всего за полчаса до этого она говорила, что, может быть, уйдет из звукозаписывающей фирмы «Континенталь» и возглавит пресс-службу издательского дома «Галлимар». В свою очередь Аньес обрушилась на нее как бетонная глыба:

— С Соллерсом и Норманом Мейлером[33] такие пробелы в знаниях могут сыграть с вами дурную шутку. Вам следовало бы как-то заполнить лакуны в знаниях о культуре, прежде чем переходить в издательство.

Я думал, Коко даст ей пощечину. На ее лице можно было прочесть все, как в меню: закуска, горячее блюдо, десерт — раздражение, гнев, ярость… Она больше не раскрыла рта и, когда машина остановилась на улице Риволи, оставила нас одних.

— Приеду за вами в 16:30 к Нотр-Дам, — сказала она вместо прощания. — Ровно в 16:30. В министерство нельзя опоздать.

И мы остались вдвоем, как парочка влюбленных, Аньес и я. Она продолжила свою лекцию и стала рассказывать смешные вещи об истории Франции через историю костюмов тех, кто гулял в саду Тюильри. Во время революции, после террора, чтобы продемонстрировать свою враждебность к Республике, дамы-роялистки встречались в зарослях парка, одетые как «жертвы гильотины», то есть в нарядах с очень большим декольте, в красных блузонах и с бледным макияжем «отрубленной головы». Французы ничего не воспринимают как трагедию. В ту же эпоху на игральных картах вместо королей были законы, вместо дам — свободы, вместо валетов — армии. Все меняется, и все остается прежним: таков Париж. Аньес находила это забавным.

— И так каждый раз. Наши революции только открывают восставшим путь к власти. В России и в Китае все разрушают, а мы, мы только слегка изменяем некоторые пригласительные билеты. Но вносим в это столько же страсти.

На берегу реки Аньес в своих лодочках спотыкалась. Я взял ее под руку. Она оперлась на меня, легкая как пушинка. Мне нравились ее голос и улыбка. Похоже, это я больше всего ценю в женщинах. Гораздо больше, чем бюст, хотя считается, что для американских мужчин — это самое главное. Слово «шарм», наверное, когда-то было придумано специально для Аньес, и его было достаточно. Она не носила накладных ресниц, у нее не было яркой помады на губах, она, казалось, вообще не использовала косметику. На ней было только легкое розовое шерстяное пальто и маленькое серое платье. Удивительная деталь: у нее не было с собой сумочки. Все помещалось у нее в карманах: кошелек, сигареты, расчески, ручка, бумажные носовые платки и мобильный телефон. Я задавал себе вопрос, кого из актрис она напоминает, на кого она похожа. На Натали Вуд — своими темными глазами, на Эли МакГроу — длинными блестящими волосами, на Дайан Китон — своим смехом, на Одри Хэпберн — стройным силуэтом[34]. Эта парижская штучка могла бы сыграть роковую скво из вестерна. При всем при этом она была само воплощение старушки Европы.

Мы поднялись с набережной на уровень улицы, чтобы взглянуть на Квадратный двор Лувра. Потом Аньес замерзла, и мы пошли в «Фюмуар», ресторан рядом с Сен-Жермен-л'Оксерруа, домовой церковью королей Франции, чтобы съесть по сэндвичу. Я спросил Аньес, каким был первый диск, который она купила, и на чьих концертах она была. Перечень был коротким: Вероника Сансон[35] и Дэвид Боуи. За десять лет она побывала только на двух шоу. Для нее существовало только два идеальных варианта провести вечер: пойти на ужин с друзьями или почитать в постели хорошую книжку. Она не любила шум и толпу. В «Фюмуар», в тепле, с чашечкой кофе, сигаретой и кавалером, сидя у окна, она блаженствовала как в раю. В своих грезах, представляя себя миллионершей, она тратила кучу денег на то, чтобы посетить музеи и замки Европы. Затем, если действительность не заставляла ее спуститься с небес на землю, она представляла, что возвращается домой и слушает, как ее возлюбленный играет на пианино. Тут небольшой намек, там двусмысленная улыбка, многозначительное молчание и легкие шуточки — она рисовала мой портрет как идеального спутника жизни.

Как и все, я падок на комплименты, и я позволил себя убаюкать этой обстановке, но через час Аньес сочла, что уже достаточно раскрыла передо мной свои карты. Настало время продолжить нашу романтическую прогулку. Направление — часовня Сент-Шапель.

Влюбился бы я в Аньес не в Париже, а в другом месте? Не уверен. Они очень хорошо сочетались друг с другом. С той лишь разницей, что шарм этого города поддается объяснению (Аньес к тому же стремилась детально показать мне каждую его грань): Париж красивый, небольшой, изысканный, соответствующий человеческому росту, внешне неупорядоченный, а в реальности очень четко организованный и, в конечном итоге, довольно однородный: проходят века, и его жители все время воссоздают свой город. А Аньес необъяснима. Да, она красивая. Изящная, остроумная, это бросается в глаза. Сексапильная конечно же. Но с чем это было связано? Это ее загадка. Это вызвано непонятно чем, ее шармом, умом, который нельзя было не почувствовать, ее особенной улыбкой, ее внимательным взглядом, изысканной манерой точно выражать то, что она чувствует. Где бы Аньес ни появлялась, она привлекала внимание. Не выставляясь, казалось, не замечая этого. У нее была какая-то необъяснимая грация, которую нельзя было не заметить. Это настоящий дар. Он или есть, или его нет. Если его хотят приобрести, нужно пятнадцать лет учиться в школе актерского мастерства и затратить непомерные средства на эстетическую хирургию. У Аньес этот дар был врожденным. Для Нью-Йорка у нее был бы слишком тихий голос, и ей явно недоставало бы там драгоценностей. В Москве ослепительные куколки отвлекли бы от нее внимание. В Париже она находилась в центре пейзажа. Она была хозяйкой дома. Несмотря на ее насмешливый вид, все ее очаровывало. В Сент-Шапель она буквально парила на крыльях. Должен признать, эта церковь буквально ослепляет вас. Когда входишь в эту королевскую часовню, видишь только витражи, огромные, величественные. Это первый небоскреб, стрела из стекла, устремленная к Господу Богу. Все совершенно, гармонично, пышно, но без излишеств. Стекло, камень, свет — и все. Внезапно ты уносишься куда-то далеко. Нас, туристов, там было не больше десяти. Я обнял Аньес за талию. Эмоциональный подъем был слишком сильным. Мое тело стремилось как-то выразить это. Я прижал Аньес к себе и поцеловал в волосы и в лоб. Чтобы поблагодарить ее за это волшебное мгновение. Была ли она шокирована как добропорядочная буржуазка, которая уважает Церковь, даже если и не верит в Бога? Несомненно, поскольку она взяла меня за руку, увела за алтарь и показала какую-то штуку, формой напоминавшую артиллерийский снаряд.

Она говорила совсем тихо:

— Здесь хранится часть Креста Господня и терновый венец.

Мать Тереза[36] не вложила бы большего благочестия в эти слова, чем Аньес, но я оставил свою иронию при себе.

Мы остановились в нижней части нефа, в месте, отведенном для солдат и слуг. Когда эту церковь строили, она являлась частью королевского дворца: белую и черную кость не смешивали, беднякам оставалось только молиться в темноте. Как и повсюду. Но это было не совсем несправедливо. Париж мне всегда казался тихим, неторопливым и неярким. Бежевый обтесанный камень, мосты с римскими арками, сонная река… Этот город не внушает страха. Рядом с ним Нью-Йорк кажется безжалостным. Здесь все предстает цивилизованным, сглаженным, толерантным… Несправедливость бросается в глаза меньше, чем в других местах. Аньес объясняла это иначе:

— Потому что мы не поддаемся. Мы отрубали головы своим королям. Сгоняли их с трона. Мы восстаем. Мы внушаем страх тем, кто нами правит. И очень хорошо, что это так. Мы не мужики. Не оболваненные рабочие заводов «Форд», которые считают нормальным, что их патроны получают в десять тысяч раз больше, чем они.

Моя мать работала секретаршей дирекции в фирме «Додж», и я мог бы найти что возразить Аньес, но она была мне любопытна. Для американца, который воспитан в почитании культа Вашингтона, Линкольна и Франклина Рузвельта, она была странной: она обожала свою страну, но не любила ее правителей. Уже в Фонтенбло она подчеркивала только их смешные стороны.

Затем она несколько смягчала это, показывая те чудесные вещи, которые по их указанию сделали художники и архитекторы. Франция обожает savoir vivre[37], своих предков, но не их генералов. При этом Аньес постоянно возвращалась к рассказам об истории. В «Бюшри», чайном салоне напротив Нотр-Дам, куда она меня привела, она стала говорить о славном наследии своей страны:

— Когда Людовик Святой купил у византийского императора терновый венец Христа, это было операцией, которая повлекла за собой крупнейшее в Средневековье перемещение финансовых средств. Сумма была неслыханной. Чтобы было, где поместить эту реликвию, он построил Сент-Шапель менее чем за два года. Тот, кто продал ему терновый венец, кстати, был французом. В тот период у власти в Византии находилась семья из Фландрии. И вы не знаете еще самого любопытного: одновременно в придачу к терновому венцу они прислали нам золотой горшочек с несколькими капельками молока Святой Девы. Тогда действительно всему готовы были поверить.

И так далее, и тому подобное. Как только мы делали шаг, она упоминала десятки имен. Уже начиная с Квадратного двора Лувра, я мог бы заполнить ими целую телефонную книжку. Она была настоящей профессионалкой. Показывая Париж иностранцам, она собрала уйму анекдотов о каждом месте, которое любила. Я слушал ее невнимательно. Потом я пересел на диванчик-канапе, где она сидела. Сел не рядом, а придвинулся вплотную к ней. И обнял ее за плечи.

— Прервите на минутку вашу лекцию, милая, — сказал я. — Только на несколько минут. Чтобы насладиться молчанием вместе, у камина. Мне очень нравятся ваша шейка и ваш подбородок, ваши волосы изумительно пахнут, я хочу почувствовать тепло вашего бедра рядом со своим. Если вы будете лапочкой, то возьмете мою руку, и просто посидим. Без слов, как будто мы давно уже пара.

Аньес ничего не сказала. Взяла мою руку, просунула ее себе под пальто, положила себе на грудь и опустила голову на мое плечо… Она не носила лифчика. Нежно, почти незаметно я коснулся пальцем ее соска. Потом поцеловал ее. Сначала в глаза, чтобы она закрыла их, потом в губы, вполне невинно. Ей было уже не пятнадцать лет, мне тоже, мы не спешили, не следовало ничего торопить. В этот час, после обеда и до начала чая, мы были в салоне почти одни. Нас посадили перед камином. И мы стали греться. Когда принесли кофе, Аньес сняла пальто и прижалась ко мне, съежившись, как будто ей было еще холодно. Все происходило молча, в духе мелодрамы «Белые ночи в Сиэттле». Бог знает почему, но я люблю эти глупые мелодрамы, часто готов всплакнуть, смотря их, но сейчас речи не было о слезах. Я наслаждался этими моментами, как отрывком музыки без единой фальшивой ноты. Когда я нагнулся, чтобы протянуть Аньес ее чашку, она улыбнулась, слегка сомкнув губы и чуть подмигнув мне. Все это могло быть и просто шуткой. Аньес была гением двусмысленных нежностей. Когда затрагиваются чувства, совсем не следует произносить смешных слов. Я потихоньку очнулся от этой сладкой романтики и спросил Аньес, кто этот знаменитый Саркози, час встречи с которым неотвратимо приближался. Возмутитель спокойствия, вот кто он был.

— Это прямая противоположность вам, Брюс. Он спешит, и он быстро справляется со всем, что бы ни делал. Чтобы облегчить ассимиляцию мусульман во Франции, он создал суперкомитет, в который включил только религиозных деятелей. Как будто бы для того, чтобы обеспечить представительство интересов Бретани, нужно обсуждать все вопросы с ее пятнадцатью епископами. А ведь беры[38], как настоящие французы, совершенно безразличны ко всем этим ханжеским штучкам и соблюдают рамадан только по привычке, так же, как я хожу в Рождество на мессу со своей матерью. При всем при этом Саркози действует. И он нравится людям. Это так отличается от наших привычных политиков, которые продвигаются к поставленным целям, пятясь назад, как раки. Вы увидите, Саркози устроит вам настоящее представление. Он может заговорить зубы любому. Но он ничего не регулирует. Он закрыл центр приема беженцев, которые толпами стекались в Кале. И вдруг баста, все. Афганцы, иракцы и прочие стали жить под мостами или в скваттерных поселениях. Поскольку их орды больше никому не бросались в глаза, Саркози был удовлетворен. Этот магическая формула. Я быстро появляюсь, вид у меня очень эффективный, и гуд бай. При этом его любят, потому что он доводит Ширака, которого больше никто терпеть не может. Любопытно послушать, что он вам будет говорить.

Мне это было совершенно безразлично. Мне не надо было соглашаться на это предложение Коко. Но для нее оно было важным необычайно. Мы попадем в вечернюю программу новостей. На первом плане, эксклюзивно. В обмен на эту честь ведущий теленовостей, звезда общенационального масштаба, пообещал пригласить меня в свою программу перед моим следующим концертом в Париже, в июне. Коко скорее дала бы отрубить себе руку, чем нарушила бы эту договоренность с телеканалом. Она дрожала от ужаса при мысли, что оставила меня в лапах Аньес. А если мы куда-нибудь смоемся? Чтобы помешать этой перспективе, она каждые полчаса названивала на мобильник Аньес, напоминая о месте и часе нашей встречи. Когда наконец мы оказались в ее руках, мне показалось, что от облегчения она нас расцелует. Но нет, ничего подобного. Она просто передала мне листок с отпечатанным текстом. Пять или шесть фраз, составленных где-то в компании «Континенталь», с которыми мне предлагалось обратиться к их министру: «Господин министр, для меня большая радость, что мне оказывает дружеский прием в Париже член правительства. Франция любит артистов всего мира, и поэтому они ее тоже любят. Даже если в отношениях между нашими странами в настоящий момент существует некоторая напряженность, все равно французы любят фильмы Стивена Спилберга и песни Брюса Спрингстина, а мы, мы любим шарм ваших городов и ваше романтическое савуар вивр, умение жить. Для американца счастье это французское слово».

Все это было неудачно. Начать с того, что я совсем не люблю Спилберга и не слишком люблю Брюса Спрингстина. А еще я терпеть не могу, когда в пяти строчках слово «любить» повторяется пять раз. Наконец, я был в восторге оттого, что в отношениях между нашими странами возникла напряженность. Обожаю споры — они придают вкус жизни. Аньес сравнила Саркози с кем-то вроде Маргарет Тэтчер на французский манер. Если она говорила правду, то эта сладкая водичка длиной в пять-шесть строчек вызовет у министра отвращение ко мне. Раздосадованный, я протянул этот листок Аньес. С ней никаких сюрпризов: она сразу же сделала то, чего делать не следует, — попросила у Коко ручку и тут же переправила мою маленькую приветственную речь. Я прочел: «Месье, я и не знал, что во Франции существуют правительства. Я знаю Лафонтена, Вольтера, Виктора Гюго, Моне, Брижит Бардо, Жан-Пьера Мелвиля и Сержа Генсбура, но не смогу назвать ни одного министра их времен. И именно поэтому я всегда любил Францию. В ней все было иначе, чем в других странах. Здесь читали книги, пили хорошее вино, и никто не интересовался теми беспокойными, кто стоял у государственного руля. Теперь говорят только о героизме Ширака, выступившего против Буша, но также о вашей неукротимой национальной гордыне. Тем лучше для вас. Однако будьте осторожны. Джордж Буш непопулярен, но весь мир обожает Стивена Спилберга и Мадонну, Брюса Уиллиса и Джима Моррисона, кока-колу и джинсы «ГЭП». Нас, американцев, любят, даже если при этом оскорбляют. Вас же одобряют, но вас больше никто не любит. Надеюсь, вы объясните мне этот парадокс».

Дикобраз не может убрать свои иголки, и Аньес умела только подпускать шпильки. Это было выходкой, но честной: она просто изложила суть тех разговоров, которые мы с ней вели накануне. Я еще пару раз перечитал этот текст, чтобы использовать его для вступительного слова. А потом будем импровизировать. Если министр соблаговолит говорить медленно, моих знаний французского может оказаться достаточно, чтобы понять его. По сути дела, и ему, и мне нужно одно: тридцать секунд удачных кадров для теленовостей, две или три четко сформулированные фразы для газет — а потом расходимся по домам. Во всяком случае, я не люблю политиков. Если они республиканцы, они говорят «нет» любым предложениям демократов, и наоборот. По словам Аньес и журналиста из «Сенсаций», во Франции с этим обстоит еще хуже. Мифология «правый — левый» еще правит бал. Это ни в какие ворота не лезет. Как эти свихнувшиеся пресс-атташе, которые ненавидят «Вирджин», потому что работают на «И-эм-ай»[39]. Я лично всегда готов согласиться с тем, кто выступал последним. Никогда не занимаю твердых позиций за или против чего бы то ни было. И вообще, я не хожу на выборы. Не волнуйтесь, я не собирался этого говорить.

В любом случае меня пригласили не для того, чтобы я с речами тут выступал. Просто попозировать перед телекамерой. У входа в министерство нас ждала целая группа приема: трое молодых людей в костюмах, с галстуками, которые конечно же были скорее поклонниками Кейнса[40], чем фанатами хип-хопа. Не знаю, за кого они меня принимали, но обращались они ко мне с поклонами. Прямо как при дворе короля. Но недолго. Как только мы прошли небольшой вестибюль в традиционном духе, мы попали в настоящую крепость из стекла и металла. Аньес задавала кучу вопросов. А я шел на автопилоте. Мы топали по коридорам минут десять. А затем очутились в великолепном кабинете, из огромных панорамных окон которого открывался вид на Сену и на заднюю стену Нотр-Дам. Но времени для того, чтобы восхищаться видом, не предусматривалось. Николя Саркози и его супруга уже были тут. Если охарактеризовать министра одним словом, подойдет эпитет «симпатичный». Министр сожалел, что здесь нет его сыновей, похоже, они были моими поклонниками. А может, он просто думал, что я смакую лесть, как грудной младенец — материнское молоко. Я ответил ему, что очень люблю детей, особенно когда они спят. Мои слова вызвали у министра смех. Он был упакован в костюм, как перевязанное жиго из барашка, руки у него оказались длиннее ног. Это было, несомненно, его козырем, поскольку с помощью рук он мог быстро лезть по веткам политически некорректного древа. Моя маленькая вступительная речь стимулировала красноречие Николя Саркози. У него была масса ответов на мои вопросы.

— Французский политический класс никого не слушает. Если вы проведете здесь несколько дней и посмотрите теледебаты, то быстро запомните фразу, которую чаще всего употребляют мои коллеги: «Позвольте мне объяснить вам, дайте мне разъяснить вам, дайте мне время на объяснение…» Они проводят все время, желая дать объяснения. А объяснять-то нечего: безработица растет, темпы роста экономики снижаются, число бедных увеличивается, богатые люди уезжают за границу… Наша модель полностью проржавела, а мы, мы без конца объясняем, что она незаменима. Из-за этого больше никто не верит ни слову из наших объяснений. И вдруг я. Я не даю объяснений. Я предлагаю решения. Ну, во всяком случае, пытаюсь предложить. Пока что это работает.

Одно было несомненным: можно было понять все, что говорил министр. Аньес утверждала потом, что для французского политика — это случай исключительный. Другие обладают настоящим даром описывать катастрофические ситуации так, что нельзя разобрать, о какой именно ситуации они говорят, никогда не произнося при этом само слово «катастрофа». Саркози говорил так, как мы с вами общаемся за столом. Он задал мне вопрос о будущем Кондолизы Райс, а его жена, очаровательная брюнетка, спросила, реально ли, чтобы на будущих президентских выборах соперничающими кандидатами стали Кондолиза Райс от республиканцев и Хиллари Клинтон от демократов. На этот вопрос дать ответа я не мог. Саркози заметил это и вынул из своего письменного стола старую виниловую пластинку, мой первый лонг-плей, который явно крутили сотню раз. Польщенный, я подписал пластинку ему на память, и гуд бай. Он достаточно насмотрелся на нас. В целом встреча заняла десять минут. Саркози обнял меня за плечи, пообещал прийти на мой концерт в июне, который пройдет во Дворце «Берси», прямо на противоположной стороне улицы, и направился к журналистке с «Телефранс-1», первого канала французского телевидения. Нам оставалось только уйти. Что мы и сделали. Направление — «Бристоль».

Именно в этот вечер Аньес впервые ознакомилась с услугами «рум сервис», оставшись ночевать.

Глава 4

Коко Дансени, пресс-атташе.

Эти звезды, никого из них больше не могу выносить. Все они считают себя неотъемлемой частью международного культурного наследия. Сначала восхищаешься их талантом, а затем видишь, как они превращаются в мелких тиранов. Их известность (приобретенная с моей помощью) и их богатство, по их мнению, дают им неограниченные права. Звукозаписывающая фирма становится двором этого короля. Ни один певец не отстает от другого, и каждый принимает себя за свой отретушированный образ. А каким тоном они разговаривают со мной? Если кто-то из них из-за неизвестно откуда взявшейся вежливости говорит «мы», не стоит строить иллюзий, он подразумевает только «я». Любой бред их не страшит. Заставить их прислушаться к голосу разума — все равно что вести переговоры с океанским приливом. Не там поставлена запятая в одном из моих пресс-коммюнике — и вот уже эти избалованные детки топают ногой. Брюс конечно же не являлся исключением из общего правила. Однако, бог знает почему, его приезд в Париж был мне приятен. Я ожидала хотя бы неделю спокойной работы с одним из редких джентльменов этой среды. Я нуждалась в этом спокойствии. Конец 2004 года был для меня кошмарным. Стефани Ванда затеяла абсурдный судебный процесс против журнала «Пари-Сенсации», который опубликовал две фотографии ее внучек, за две недели до того напечатанные в книге ее мемуаров. Какой книге? Набор белиберды, из-за которого она одолевала меня, чтобы ей уделили шесть страниц все в тех же «Сенсациях». Естественно, на меня обрушились все: «Сенсации», издатель, Стефани и Оливье, мой патрон, который пришел в ярость от одной только мысли (весьма странной), что другие наши артисты будут подвергнуты бойкоту журналом из-за этой «рухляди, которая уже не дает приличных сборов». Но это дело хотя бы имело место между людьми взрослыми. А левацкий бред певца «Куба либре»? На конкурсе «Музыкальные победы», получив премию «Диск года», он набросился с оскорблениями прямо на нашего патрона, а затем в перерывах представления предпринял многословную защиту своей позиции. А я до этого столько билась для того, чтобы достичь хоть видимости спокойствия в «Континенталь». Мой чокнутый подопечный тогда отправился сочинять музыку к телефильму, который снимали в Братиславе. Великий защитник маленьких людей трудился на деньги наших налогоплательщиков в стране, где в кинопроизводстве разрешено использование только местного технического персонала. Газета «Монд» здорово обыграла эту ситуацию, а потом «Либерасьон» и «Паризьен» тоже. Результат: вместо того чтобы переждать грозу, этот истеричный кретин оскорбил журналиста на первом канале «Телефранс-1», и телеведущий, в восторге от этого, вновь раздул пламя из головешек его маленького ребяческого восстания. Попав в центр этого вихря, я должна была играть роль пожарного и тут, и там, став объектом жалоб и презрения со стороны редакций газет и журналов, в то время как ансамбль «Куба либре» оскорблял меня, называя безвольной тряпкой, а Оливье клеймил меня позором, в нетерпении ожидая выхода статьи, которая сгладила бы все это дело. Не стоит говорить, что он ждет эту статью до сих пор. А дело Брюса отнюдь не улучшило моих отношений с дражайшими главными редакторами. Как только я увидела эту Аньес в «Бристоле», мой внутренний сигнал тревоги зазвучал во всю силу. Один взгляд, и эта промотавшаяся аристократка, которая считает себя существом высшего порядка, видна насквозь. Происходя из высших каст, она считала себя не банальной компаньонкой, но кем-то вроде мадам де Монтеспан. Она с первой же минуты стала смотреть на меня сверху вниз своими маленькими черными глазками, похожими на кофейные зерна. Конечно же не признаваясь в этом, бесцеремонно. В этих семьях лицемерие в крови уже с эпохи Средневековья. Она довольствовалась лишь тем, что в полном молчании вела себя, как принцесса в изгнании. Ее наряд говорил сам за себя: лодочки и платье, настолько короткое, что достаточно было дунуть снизу, чтобы его снять. И это в ее возрасте, в Париже, в январе! Я уж не говорю об ее грудях, которые болтались прямо перед вами, можно сказать, она носила спереди рюкзак. И ироничная улыбка насмешницы, которая думает, что весь мир — это лишь трамплин у нее под ногами. Могу сказать, она крепко вцепилась потом зубами в то, что оказалось у ее ног. И конечно, ее светлость не снизошла до того, чтобы обращаться ко мне. Каждый раз, когда мы оказывались вместе в одном помещении, она считала, судя по некоторым деталям, что меня там нет, я где-то далеко. Я мешала этой стареющей задаваке, которая спешила как можно быстрее пройти отмеченный губной помадой путь, который вел прямо к Брюсу. Но, как ни странно, будучи начеку, я совсем не испугалась Аньес. Ее маневры больше забавляли меня, нежели пугали, — они слишком бросались в глаза, чтобы вызывать беспокойство. Она меня раздражала, не более того. Я повидала достаточно таких воображал, мне насквозь видны все их кривляния: понимающий смешок, изысканная манера отказываться от своих утверждений, если те не подходят их собеседнику (само собой разумеется, малограмотному собеседнику, с которым девушке из хорошей семьи не пристало вступать в полемику), и в особенности эта манера выказывать полное незнание о Сен-Тропе, Каннах, Майами, потому что каждое лето в детстве они проводили за сбором ракушек под дождем в Ульгате, на севере Франции. При этом лишь такие карьеристки, как Аньес, всегда готовы признать правоту того, кто, как им кажется, может быть полезен. Я читала все в ней, как первую строчку в таблице для проверки зрения у глазного врача: ее бунтарство для шика, а не для шока. Она будет охмурять Брюса, а потом, дав ей пинок под зад, я расчищу пространство. Таково было мое впечатление. Ошибочное: эта вошь меня облапошила. Разрежь ее трусы на десять частей, она все равно найдет кусочек на продажу. В особенности с таким партнером, как Брюс. Она опутала его в два счета. К моему удивлению, потому что за внешностью главного героя из голливудских фильмов у Брюса скрывается осмотрительность и педантичность нотариуса.

Все журналисты подпадали под его обаяние и восхваляли его «естественность», узурпированное качество характера, ни одной из черт которого он не проявлял. Посмотрели бы вы, как он дает интервью. На первый взгляд — полнейшая раскованность. Никогда вы не заметили бы на нем часов во время беседы. Вас встречала настоящая звезда, добрый малый, готовый уделить вам столько времени, сколько потребуется. На самом деле искренний, но как осел, который упирается, чтобы не идти вперед, он каждую секунду контролировал свои драгоценные откровения. Если он находил, что блистает, и если вопросы вдохновляли его на оригинальные ответы, он мог говорить двадцать минут, полчаса, больше — никогда. Напротив, если что-то было ему не по нраву, если какая-то тема вопросов его смущала, он закуривал сигарету. Ничего больше, ни слова протеста, ни жеста раздражения, только «Уинстон» и спичка. Тогда мне следовало тут же вмешаться, сказать, что отведенное для интервью время уже истекло, взять за руку приставалу и проводить его или ее к двери под удрученным взглядом Брюса, который самой своей мимикой и устремленным к потолку взглядом изображал беднягу, порабощенного цепными псами из пресс-службы. Он вел себя как лицемер. Всегда готовый иронизировать по поводу капризов других звезд, но никогда не забывавший послать факс с собственными требованиями. Это печально известное пребывание в «Бристоле» не было исключением. Его агент составил список требований, длинный, как цепь прихотей Фэйрфилда. Во-первых, «Бристоль», обязательно. Во-вторых, апартаменты, с двумя спальнями. Затем машина для поездок — «мерседес», и только эта марка; кстати, Брюс говорил «бенц». С шофером, которому следовало дать указание не болтать: у великого артиста остались ужасные воспоминания о слишком разговорчивом водителе из Лондона. Напротив, он с удовольствием вспоминал парикмахера, который обслуживал его во время предыдущего визита в Париж. Этого мастера следовало найти во что бы то ни стало, и только его, никаких дополнительных инструкций в отношении него больше не было. В отношении шофера последовали четкие распоряжения: не курить в машине и не слушать музыку, кроме тех дисков, которые принесет сам Брюс. Требования на этом не заканчивались. Если в апартаменты поставят цветы, то лучше, чтобы они были белыми. Следовало предусмотреть инструктора по гимнастике на два часа в день (Брюс во время своего пребывания ни разу так и не надел спортивную обувь) и сеанс массажа с маслом карите через день (ни одного сеанса он не пропустил). Пропускаю устные указания по телефону относительно марки виски, которую он предпочитает. Не думайте, что я закончила с причудами Брюса. Следовало также предоставить в его распоряжение мобильник — обязательно «Самсунг», поскольку корейцы поставляли стереооборудование для его нью-йоркской квартиры. И не какой попадя, а с цифровой фотокамерой, с двойным экраном в миллионы пикселей и звуком системы диджитал саунд. Недоставало только того, чтобы это была модель, разработанная специально для него. Не забывайте о карманных деньгах: было договорено, что каждое утро я буду передавать ему по тысяче евро наличными. На этом остановлюсь, но я что-то забыла. И если я вспоминаю об этом сегодня, то из-за скандала и тех драматических последствий, которые он вызвал. В то время я не придавала никакого значения этим фантазиям. Многие другие звезды еще более требовательны. Повторяю: в моем перечне звезд Брюс был вполне ничего. С ним раньше никогда не было никаких историй.

Внимание: не думайте, что я наивная простофиля. Я не принимала Брюса за святого Венсана де Поля[41]. Для него, как и для других звезд, я была только гравием на дороге, ведущей в замок. Если все пройдет хорошо, я обеспечу золотую рамку для передвижного произведения искусства по имени Брюс Фэйрфилд. Если хоть какая-либо деталь подкачает, я стану злой феей Карабосс. В тот день в 2002 году, когда он узнал, что выступает в Ницце после Дэвида Боуи, я думала, он меня убьет. Во время совещания по поводу этой кризисной ситуации он уничтожал меня шаг за шагом. Упомянуты были даже мои наряды и моя прическа. Принудительные требования маленького упрямого прокурора включали, в завуалированной форме, и мое увольнение с работы. В конце концов, оставалось только дать мне лопату, чтобы я сама себя погребла в земле. Через два дня после этого Брюс подарил мне кольца от Картье. По его мнению, инцидент был исчерпан. По моему мнению, кстати, тоже. По крайней мере, я так думала. Теперь я знаю, что у него чувствительности столько же, сколько у комода из вишневого дерева. Я больше не путаю лояльность и пособничество, я не приравниваю больше критику к отсутствию лояльности. Дело Аньес де Курруа раскрыло мне глаза. Так же, как и двери «Асседик», когда Оливье и фирма «Континенталь» захлопнули свои двери передо мной.

Должна сказать, Брюс дрогнул уже с первого взгляда на нее. Внезапно этот старчески расслабленный тип трансформировался в одного из подростков, которые видят чашу Грааля в каждом бюстгальтере. Я заметила, что он прямо тает, как мягкая карамель. Затем он уселся за фортепьяно, изобразил из себя восторженную деревенщину, прошелся пальцами по клавишам, исполнив, не знаю какой, классический отрывок, бледный, наводящий сон и, безусловно, без копирайта. Это так напоминало мелодраму, что я стала искать глазами режиссера и его громкоговоритель. Тщетно. Но я спрятала коготки и оставила свою иронию при себе. Вслед за чем он просто отослал меня на кухню. В два счета эта смешная жеманница вскружила ему голову. С первого же дня он стал принимать ее за мадам де Сталь. Это можно легко объяснить: наверное, он как раз прочитал мемуары знаменитой писательницы, один раз в своей жизни. Его культура ограничивается журналами «Вог» и «Вэнити фэйр». Не хочу сказать, что он был совсем неграмотным, кстати. Среди его требований фигурировала ежедневная доставка в номер «Нью-Йорк Таймс», и он, действительно, уделял чтению газеты по две минуты каждое утро. При этом он, конечно, сильно отличался от обычных «панков», прибывших из Огайо, которые два часа будут искать на карте Рим или Берлин. А здесь с этой школьной наставницей, у которой из-под юбки выглядывал пояс для чулок, он взлетел так высоко, что пропал с экранов радаров. На следующий день после визита к Саркози месье испарился. Куда же? Тайна, покрытая мраком. «Континенталь» уже не существовал для него. Большая часть его вещей осталась в номере, «бенц» ждал в паркинге «Бристоля», а Брюс любезничал где-то на природе. У него не было предусмотрено концертной программы. Поэтому мы не слишком были обеспокоены. Но все-таки. Оливье сердился. Он требовал, чтобы я отыскала звезду. И быстро. И конфиденциально. И речи не было о том, чтобы обратиться в полицию. И что я должна была делать в этом случае? Не знаю. Он, наверное, думал, что я стану обзванивать все отели и замки Европы. Я, может быть, и решилась бы на это, если бы чудом, через три дня после их исчезновения, не раздался телефонный звонок, посланный самим Провидением. От кого? Ну, от этого дражайшего Эдуара, короля бездельников из «Сенсаций», чудом ставшего главным редактором журнала, который сидит как пришитый в редакции и возвращается отовсюду, никуда не уезжая.

Должна сказать, я опешила, когда секретарша объявила мне по телефону его имя. Месье никогда не звонил. Сюжеты о знаменитостях были недостойны его высокой культуры. Когда мне удавалось иногда до него добраться, у меня всегда было такое впечатление, что я играю у него на нервах. Естественно, он не подавал признаков жизни после ужина в «Кристал Рум». Но он опубликовал интервью с Брюсом на восьми страницах с великолепным фото его на пляже Лонг-Айленда, перед загородным домом звезды. Четыре листа в «Сенсациях». Оливье, страшно довольный, тут же послал ему коробку сигар «Монте-Кристо № 4». Я думала, он звонит нам, чтобы поблагодарить. Вовсе нет. Журналистов так же легко купить, как пакетик жевательной резинки, но с Эдуаром — без комментариев. Его жизнь мелкого маркиза массмедиа напоминает магазин самообслуживания: берешь товары на всех полках и выходишь, не сказав никому ни слова. Кроме того, он изображал неподкупность. Сидя на насесте со своими ходулями цифр — результатов продаж, он делал вид, что ему никто не нужен. Отсюда мое удивление, когда он попросил меня встретиться с ним. Сейчас же. И в каком-нибудь незаметном месте. Так чтобы нас не видели вместе. Я согласилась. Мы перебрали пять или шесть забегаловок. В конце концов он предложил пообедать у него дома, у площади Бастилии.

Эдуар не уродлив. Но и не красив по-настоящему. Нечто среднее, привлекательный мужчина, но странный на вид. Темные прямые волосы, как у индейца, а кожа бледная, как у скандинава, прямой греческий нос и мясистые, как у таитян, губы. Очень длинная шея и довольно узкий лоб… Явно, что его мамаша никому не могла отказать. Никто с первого взгляда не сможет угадать его национальность. Со второго взгляда обратит внимание на довольно инфантильный вид: классические костюмы, рубашки «Лакост» с длинными рукавами и страшно дорогие английские туфли — в целом полный джентльменский набор богемных буржуа из Ла Мюэтт-Ранелаг-Жасмен. Классика в сочетании с чем-то небрежным. Никогда никаких галстуков, но и никаких кроссовок. Отмеренные, но неизбежные отклонения от правила. Такой тип никогда не берет на себя ответственности. Он всем дает авансы. В его квартире модерновые картины соседствовали со старинными зеркалами, кожаные диваны-канапе были поставлены на паркете с рисунком в шашечку, плазменная панель телевизора находилась в окружении книжных стеллажей из окрашенного белой краской дуба, до отказа заполненных книгами: на его мельнице мололи любую муку. Ничего, кстати, удивительного для журналиста, ведь, чтобы заполнить страницы, им приходится пробовать любые блюда. Перейти от этого к плите? Ну, нет. Эдуар нечего не умеет делать на кухне, он может только открыть бутылку вина. Его кухня была похожа на блок операционной. Великолепная и, несомненно, разорительно дорогая, но чисто декоративная. Когда я открыла холодильник, опись содержимого была сделана быстро: один этаж занимали бутылки «легкой» кока-колы, другой этаж — баночки йогурта, батальоны сашими, водка «Абсолют» в ящике для льда, вот и все. Для данного случая Эдуар сделал закупки, и мне была предложена пармская ветчина с дыней. Затем сразу же меня ожидал десерт: шоколадное суфле. Эдуар не брал на себя риска. Но вино будет отличным — он давал гарантию. Это было кьянти, и я запомнила его название, потому что действительно хозяин сдержал свое обещание: «Монтепульчьяно» 1998 года. Мы поставили все на столик на колесиках и пошли в салон, где доминировали огромные окна, выходившие на Оперу. Внизу была видна городская суета, но в помещение не проникало ни звука. Ночью вид огней, должно быть, навевал лирические мысли.

Встретить меня, разрезать дыню, вынуть кубики льда, сказать мне, где взять тарелки и приборы, приготовить закуску для себя — все это заняло у Эдуара добрую четверть часа. Он воспользовался этим временем, чтобы поумничать. Еще один экземпляр, у которого есть свои идеи по любому поводу. Я забыла большинство из них, помню только самую несуразную. Постоянно злословя о звездах «Континенталя», Эдуар радовался по поводу старлеток из телевизионного реалити-шоу. Они, как он считал, способствовали тому, что звезды и их капризы, к которым публика научилась относиться настороженно, выходили из моды.

— Эти девицы из «Академии звезд»[42] говорят, как мы с тобой, — вещал Эдуар. — У них еще нет этой задубевшей речи. Они не раскрывают рот только для того, чтобы упомянуть великолепный новый фильм, в котором они снялись, его талантливого режиссера и идеальную работу оператора, которые останутся особыми воспоминаниями.

Я уже сотню раз слышала эти аргументы. Со стороны журналистов нападать на звезд, фото которых они помещают на обложки, — все равно что кусать руку, которая их кормит. Если эти малахольные не могут отказать себе в этом небольшом удовольствии, тем хуже для них. Я не стала спорить. Напротив, когда мы расставили угощение для нашего пикника на низком столике в гостиной, я спросила Эдуара о причине этого приглашения. И тут — о удивление! — он вынул пачку фотографий из маленького портфеля, лежавшего рядом с ним на диване-канапе. Один взгляд — и я поняла: Аньес наложила лапы на Брюса. Они были сняты отдыхающими в белых шезлонгах у бассейна, сидящими в беседке из виноградных лоз за столом с белой скатертью и роскошными приборами, идущими в обнимку по дорожке над морем, целующимися… На первый взгляд это было на Корсике, в Сан-Ремо или где-то в том же районе. Снимки пахли маслом для загара и сухим мартини. Сосны, лавры и розы попадались на каждой фотографии. У Аньес, разумеется, был вид стопроцентной Жаклин Кеннеди: узкие короткие брюки, подходящая к ним майка, большие черные очки и мокасины фирмы «Тодд». Скрытое послание: я простая женщина, но в своем карманчике я держу только кредитные карточки «Виза платина» «Банка Лазар». У Брюса прическа растрепалась, на нем были мятые джинсы и белая рубашка: стиль отдыхающего без церемоний, скромного и незаметного нувориша на рыбалке. Можно было подумать, что ты попал в «Сладкую жизнь»[43]. И птичка Аньес исполняла свою роль в совершенстве. В то время как он, странным образом, не был заранее предупрежден, что с буквальной точностью играет по сценарию, написанному не им. Его обычное безразличие растворилось как сахар в чашке кофе. Каждый второй снимок показывал, как он созерцает женщину своей мечты. Честно говоря, это был просто фотороман. Это возмутило меня, не до глубины души, но почти. Эта вошь добивалась-таки своего! Я заговорила строго профессиональным тоном, спросив, где они. Эдуар ответил мне с вздохом:

— В Порто-Эрколе, на полуострове Монте Арджентарио, недалеко от Рима, в «Пелликано», отеле над Тирренским морем. Зеленые холмы, террасы виноградников, уютные пляжи в окаймленных скалами бухтах. Трумэн Капоте, Теннесси Уильямс[44] и многие знаменитые американские оригиналы часто приезжали туда. Конечно, именно Брюс выбрал это место.

О ля-ля. Великая скорбь придавала горечь его тону. Он вновь стал повторять, не делая на этом акцента, обычные инсинуации в адрес Брюса, которому приписывали тайную и двусмысленную личную жизнь. В противоположность тому, что я подумала на мгновение, мы должны были договориться не только о том, как подать эту сенсацию. Я попала в эпицентр настоящей драмы. Эдуар тоже влюбился в эту Аньес. Кто-то перепутал проводки в голове каждого из этой троицы во время их недавнего совместного ужина в «Кристал Рум»? Что на них нашло? Я предпочла сразу же разобраться в этом драматическом представлении:

— Честно говоря, ничего не понимаю. Обычно вечная история любви трогает меня: ловкий парень, любопытная девица — и вот скрипки заиграли. Но тут другое. Я слышу только звуки кассового аппарата и звукозаписывающей аппаратуры. Девица и парень давно уже знают, за какие веревочки нужно дергать. Чего они ищут? Она — деньги. Но он? Не говори мне, что он околдован шармом этой увядшей задаваки. Может, он думает, что она представит его Людовику XIV?

После этой недолгой тирады Эдуар понял, что не стоит пудрить мне мозги россказнями о прелестях Аньес. Джентльмен, вволю позлословив о Брюсе, стал восхвалять ее:

— Не все мужчины западают на девиц двадцати лет, у которых показатель ай-кью меньше, чем объем талии. Шарм нельзя разложить на размеры. Знаешь, Аньес очень забавная.

Ну да. Я так и знала. Эти господа смаковали каждое удачное словцо своей Селимены[45], как засахаренные фрукты. Чтобы у меня от злости не подскочило давление, я попросила Эдуара раскрыть карты. Почему он показал эти фотографии мне?

И тут — держу пари, не угадаете — главный редактор «Сенсаций» сообщил о желании, чтобы эти фотографии были опубликованы в журнале «Вот так!». На какое-то мгновение я просто остолбенела. Застигнутая врасплох, я решила разыграть святую невинность:

— Как это «Вот так!»? Ты говоришь об этом немецком журнале? Что, есть еще люди, которые интересуются их стряпней?

Да, люди. Сотни тысяч. Я хорошо знала это. Эдуар — тоже. Однако он счел нужным мне объяснить.

— Мы сами не можем этого опубликовать. Это было бы поводом для судебного преследования. И вообще, это не наш формат. Мы не шпионим за звездами. Не фотографируем их при выходе из отеля с любовницами. Это как раз формат «Вот так!». Зато, если я дам тебе пару фото из серии и «Вот так!» их опубликует, мы через неделю после этого можем обратиться к Брюсу и сделать хороший сюжет об его истории любви с француженкой. Но только с его согласия. То есть с твоего.

Это выглядело вполне правдоподобным. Так же, когда знаменитости притворно скрываются от папарацци! Звезды знают, что их будут фотографировать, но снимок делается издалека, содержание текста под снимком контролируется, и часть доходов от съемки идет тем, кто служил моделями для снимка. Их снимки появляются в «Сенсациях», это приносит им доход, а они при этом принимают вид бедных жертв, страдающих от своей известности. Примерно через три месяца после этого их адвокат может начать судебное преследование журнала «Гала» за фотографии гораздо менее интимного содержания, утверждая, что его клиентов лишают права на частную жизнь. Откровенно говоря, предложение Эдуара меня отнюдь не шокировало. Наплевать мне, если суд обяжет журнал «Вот так!» оплатить Брюсу стоимость его коротких каникул у макаронников. Более того, это предложение меня, скорее, устраивало. Уже полтора десятка журналов недвусмысленно намекали на то, что Брюс заливает виски свою импотенцию или скрытую гомосексуальность. Публикация в «Вот так!» придаст мужественности его имиджу, привлечет к нему внимание и, возможно, будет способствовать росту продаж билетов на два его концерта в «Берси» — пока что мы подумывали о том, чтобы отменить один из концертов. Поэтому я произнесла слово «аморально» лишь по какому-то условному рефлексу. Эдуар, однако, прицепился к моим словам.

— Прекращай такие разговоры, — сказал он. — Хотя мораль пользуется хорошей славой, она совсем ничего не значит, это просто сакральное слово, которое используют в своих интересах уже на протяжении десяти тысячи лет богачи и священнослужители. Мир аморален. Говорить о морали — значит хотеть, чтобы ничего не менялось. Бунт, злоба, расчет, наглость… Все, что приносит выгоду, является аморальным. Поэтому ты должна подумать над моим предложением.

Ну, конечно же. Мне только это и надо было. Но я хотела понять. Прежде всего то, почему Эдуар сам занялся этим делом. Недавно пришлось долго буквально умолять его, чтобы он лично встретился с Брюсом. Сюжеты о знаменитостях до смерти надоели ему. А теперь, вместо того чтобы доверить младенца кому-нибудь из своих журналистов, он сам поправляет ему одеяльце. В кругу массмедиа и шоу-бизнеса все дружат друг с дружкой как кошка с собакой, поэтому оказывать услугу мне никто не собирался. Я задала Эдуару вопрос просто, без уловок. Ответ тоже был обиняков:

— Я люблю эту женщину. Не хочу, чтобы она уехала с Фэйрфилдом в Америку. Что я могу поделать? Рыдать? Уже рыдал. Или попытаться вставить ему палки в колеса? Это я и стремлюсь сделать. Поживем — увидим.

Пока что он видел только фото, пристально разглядывал уже тридцать секунд: Аньес, склонившись к Брюсу и положив руку ему на плечо, что-то шепчет ему на ухо. Впечатление было такое, словно вы проникли в их интимную жизнь. Эдуар меланхолично сказал, что Аньес, должно быть, поверяет Брюсу свои тайны. Доведенная до ручки этим болваном, я высказала гипотезу:

— Может быть, тайну о том, сколько ей лет.

И поверьте, это даже не рассмешило его. Тогда я перешла к серьезным вещам. После того, как мы оба поклялись хранить все в тайне, мы договорились о сценарии интриги. Первое: он отправляет три-четыре фотографии по почте в журнал «Вот так!». Второе: уже сегодня, как ни в чем не бывало, я договариваюсь о встрече за обедом с главным редактором журнала. Третье: за обедом я подтвержу подлинность информацию и успокою немцев, дав понять, что судебных преследований за эту публикацию не будет. Четвертое: поживем — увидим.

Эдуар, возможно, вернет себе свою коварную прелестницу, а я поспособствую улучшению репутации моей звезды. Я не так много выигрывала, но и ничего не теряла. В качестве бесплатного приложения к этому, я еще докажу Оливье эффективность своей работы, информировав его, где воркует его соловей. Довольная, я сама пошла на кухню, чтобы сделать кофе эспрессо. Когда я вернулась в комнату, Эдуар по-прежнему предавался своему сплину, возлежа на диванчике-канапе. Я предложила хозяину выкурить одну из роскошных сигар «Монте-Кристо», коробка которых стояла на журнальном столике. Об этом не могло быть и речи. Месье никогда не курит сигары на публике. Он считал это привычкой нуворишей. Такого рода удовольствиями он наслаждался в одиночестве. В этом был весь он: фальшивый шик. Я так его и оставила.

Когда я вышла на улицу, по пути к стоянке такси поймала себя на мысли о том, каким образом сам Эдуар достал эти снимки. Я готова была себя ударить за то, что не задала ему этого вопроса. Потом я пожала плечами. Чтобы оставаться в стороне от всей этой комбинации, мне, несомненно, лучше не знать этого. Каждый успокаивает себя, как может. Сегодня я локти кусаю из-за этого. Ответ на эту загадку, возможно, прояснил бы все это дело. Конечно же эта стерва Аньес сама сообщила их адрес Эдуару.

Глава 5

Аньес де Курруа.

Несмотря на прохладу, мы ужинали при свечах на открытой террасе, защищенные от ветра небольшой деревянной стенкой цвета охры — типичный местный оттенок. Кроме нескольких цветочков, которые как будто сами росли из стола, двух хрустальных графинов, небольшого количества столового серебра и белой куртки метрдотеля, в ресторане отеля «Пелликано» все было очень просто: скатерть даже не была вышитой. При этом не было риска, что появится толстая добродушная итальянская mamma[46] со своим минестроне[47] и своими комментариями. Как только заказ был сделан, официанты молча отправлялись на кухню. В этой Италии ничего не было от Феллини — чистый Висконти[48]. Никто, похоже, не обращал на это внимания. И конечно, ни к чему не придирался. Вокруг нас все клиенты были похожи друг на друга, как кусочки сахара, они разговаривали тихими голосами, как будто дома они привыкли к тому, что их обслуживает целая армия прислуги. К счастью, эти феодальные порядки меня не шокировали, совсем нет. Справа на небе вышла на свидание с нами луна, а внизу серебристое море отдыхало сном праведника.

В воздухе чувствовался аромат жасмина — может быть, он шел от свечей, но я не была в этом уверена и не хотела выяснять, может ли жасмин цвести в начале февраля в полутора тысячах километров к югу от Парижа. В любом случае, не думайте, что я могу отличить запах жасмина от запаха флердоранжа или запах скошенного сена от запаха навоза. Лучше говорите со мной о сравнении метро Лондона и Парижа или о духах «Жики» и «Мицуко», здесь я чувствую себя в своей тарелке и различаю категории. Когда я нахожусь за городом, у меня возникает впечатление, что я попала в костюмный исторический фильм. Сегодня вечером мы определенно были погружены в атмосферу Старого порядка. Бог знает, почему Брюс согласился поужинать с Жан-Пьером Ренаром.

Вам неизвестно это имя, я его тоже не слышала, но в мире музыки Ренар знаменит так же, как Билл Гейтс в информатике. На протяжении двадцати лет он входил в руководство большинства крупнейших многонациональных звукозаписывающих компаний. Последний штрих: за три месяца до встречи с нами в Италии он побил все рекорды такого рода, покинув компанию «Континенталь», фирму Брюса, с чеком на 10 миллионов евро. Несомненно, деньги он получил не в благодарность за хорошую и верную службу. За три года акции «Континенталь» упали в цене на 60 процентов, реализация находилась в стагнации, и несколько звезд покинули компанию, больше не фигурируя в ее каталоге. Единственным бесспорным успехом Ренара было сокращение за счет увольнений на 30 процентов расходов компании на выплату зарплаты в Европе — он был президентом «Континенталь Европа», то есть на иерархической лестнице стоял выше Оливье. Он был самим воплощением безупречной версии палеолитического и одновременно авангардного капитализма: Уолл-стрит для патронов и Украина для рабочих.

Все это я узнала от Брюса. Накануне, когда он заметил Ренара у бассейна, он спрятался, закрыв лицо газетой. Напрасные усилия: тот засек нас и — как будто заметив, что у бассейна валяется выигрышный лотерейный билет, — взял курс прямо на нас. Точнее, на Брюса. Я не фигурировала на экране его радара. Ренар уселся рядом с Брюсом и пустился в бесконечные рассуждения; говорил он пещерным голосом, который шел как будто из недр земли. Ренар прошелся по всему кругу шоу-бизнеса, и это было весьма забавным и познавательным. От его острого глаза не укрылось ничего смешного, в его памяти сохранялись все анекдоты, его сеть продолжала информировать его о каждом проекте. Для каждого персонажа у него было свое четкое определение. Об Оливье, особом предмете его иронии и патроне «Континенталь Франс», он, например, заявил следующее: Брюс может полностью рассчитывать на него вплоть до того дня, когда действительно возникнет в нем нужда. Я помню эту формулировку, потому что наша история вскоре доказала ее обоснованность. Но не думайте, что Ренар обращался ко мне. Я могла бы упасть в обморок, перерезать себе вены, снять купальник — все равно он бы этого не заметил. Месье видел только Брюса, тридцать золотых дисков. По крайней мере, до того момента, когда стал прощаться. На солнце стало жарко, и он предпочел пойти в тень. «Потому что у меня очень чувствительная кожа». И тут я подала голос:

— Ну что же, хорошо, по крайней мере, что у вас есть хоть что-то чувствительное. Как следует берегите ее. И гуд бай.

Внезапно людоед из сказки трансформировался в ангела, подпав под чары того, кто напал на него. И стал извиняться: он-де не знал, он не представлял себе… Я быстро окатила его ушатом холодной воды:

— Чего вы не представляли? Что у Брюса может быть спутница? Что там нашептали на счет него ваши источники информации?

Ничего, конечно. Каскады долларов, которые сопровождали Брюса, заглушали звуки источников злословия. А Ренар собирался вновь всплыть на поверхность в этом бизнесе и по возможности отнять Брюса у «Континенталь», бывшей своей фирмы, которую он ненавидел теперь, после того как ее обчистил. Лев рыкающий покинул свое логово, чтобы ответить мне.

— Не принимайте меня за какого-то средневекового монстра. Брюс — мой старый партнер по игре, и, если бы я понял, что вы его спутница, я выразил бы вам свое почтение. Я полностью доверяю его вкусу. Это его фатальное оружие. То, что он выбрал дочку Жаклин Кеннеди вместо обычной безмозглой модели, с которыми встречаются поп-звезды, меня окончательно убеждает в том, что у него безошибочное чутье. К тому же, если вы простите мне мою грубость, я счел бы за честь пригласить вас обоих на ужин завтра вечером…

Брюс согласился. И вчерашний номер повторился. Ренар ужинал с Брюсом, а мы, две телки, смотрели на них. Ренар тоже пришел со спутницей, с настоящим призраком: это была сама мадемуазель Анорексия. Вместо живота у нее была впадина, по краям которой выпирали косточки бедер девочки-подростка, досыта напичканной журналами для панков. Если представить, как она делит ложе с этим монгольфьером, то получится иллюстрация эпизода хоррор-шоу. Но видела ли она хоть что-нибудь? Не уверена. Сев за стол, она погрузилась в свои грезы. Когда Брюс предложил налить ей бокал вина, она подняла глаза к небу, так, что они как будто выкатились у нее из орбит. Ренар сказал, что Дженнифер пьет только кока-колу лайт. Потом он забыл о ней, а заодно с ней и обо мне. Лишь Брюс интересовал его. Ренар хотел во что бы то ни стало вовлечь того в свою борьбу с компьютерными пиратами, скачивающими бесплатно музыку в Интернете. Это был уже не просто бизнесмен, а его ремейк, бизнесмен в квадрате, в десятой степени. Его не интересовали ни обстановка, ни вино, ни еда, ни две женщины, которые сидели между ним и Брюсом. Только проекты занимали его ум. Это было беспредельное хамство. Но я даже не стала делать попыток перевести разговор на рельсы обычного цивилизованного обеда архицивилизованных мужчин и женщин начала третьего тысячелетия. Оставив свои идеи о хорошем воспитании при себе, я погрузилась в свои собственные грезы.

Ни кваканья лягушек, ни стрекотания кузнечиков, ни металлического стрекота цикад — анонимное молчание таилось в окружавших нас сумерках. Я стала размышлять, что же нравится мне в Брюсе. Сначала его шея, очень длинная, очень тонкая. Его улыбка. Его волосы, падающие ему на глаза. Но особенно его голос. После недели, проведенной с Брюсом, его подлинная личность оставалась скрытой за его шармом. Этого, кстати, он и хотел. Он ухаживал за своей внешностью с утра до вечера, но затем, днем и ночью, он окружал ее тайной. Жить с ним значило видеть, как он надевает сначала одну маску, потом другую. Добиться от него признания, что ему нравится и что не нравится, было практически невозможно. Как будто бы он был японцем. Брюс ни о чем не высказывал суждений. Чем больше времени я проводила с ним, тем больше он скрытничал. Он возводил стену молчания между собой и другими, как некоторые захлопывают двери. Если я задавала ему слишком личный вопрос, он замыкался. Его отец, мать, первая жена — все эти темы были табу. Боясь, что его захлестнет поток откровенности, он не делал никаких признаний, замыкался в себе, подолгу молчал. Если я насмехалась над этой стыдливостью с большой буквы, он осаживал меня: «Прекрати, не надо принимать меня за Пэрис Хилтон». Мне это было нетрудно. Короче говоря, я была, скорее всего, очарована им. Рядом с Ренаром это выглядело забавно.

А тот все искал себе союзников, чтобы объявить войну флибустьерам из Интернета. Уйдя из «Континенталя», теперь он стремился возглавить профессиональный союз и развернуть крестовый поход против компьютерных пиратов. Но он хотел завербовать в свои ряды артистов, чтобы охота за украденными миллиардами была связана с культурой. Не стоит и говорить, что Брюс тормозил его на все железки. Он потратил двадцать лет на то, чтобы приобрести имидж небрежного денди, который загребает деньги, сам того не желая. Зачем ему превращаться в судебного пристава, топающего ногой, чтобы заставить платить подростков, которые скачивают его песни из Интернета на свои компьютеры? Верный себе, он предпочитал оставить грязную работу звукозаписывающим фирмам или своим молодым коллегам, чьи сейфы не набиты деньгами, как у него. Однако Ренара ничто не обескураживало, даже притворное возмущение.

— Ну, открой же глаза наконец! — Он всплеснул руками. — Речь идет не о том, чтобы подвергать судебным преследованиям тинейджеров. Да, они жульничают, но пусть их, сделаем вид, что принимаем их за искренних фанатов, которые не замышляют дурного. Мы не будем ссорить вас с этими маленькими мошенниками. Я отказываюсь от этого. Лучше спустить флаг на этой территории, чем слышать, как вы, ты и твои коллеги, с дрожью в голосе говорите о своей публике. Тут я уже ничего не могу поделать. Но не будешь же ты говорить, что твое сердце настроено на ту же длину волны, что и «Гугл», «Лайкос», Эм-эс-эн, «Яху» и другие поисковые системы. Это же просто машины по выкачиванию денег. И эти деньги они таскают из наших карманов. Соединения Интернета, необходимые для того, чтобы воровать наши права интеллектуальной собственности, непосредственно связаны с их кошельками, и можешь быть уверен, они никогда сами не закроют сайты, с которых скачивают музыку в Интернете. Им нужно приставить нож к горлу. И здесь тебе надо пошевеливаться… Это тебя грабят компании…

Ну, вот. Этот месье, само воплощение опциона на покупку акций[49], стал намазывать свои тартинки толстым слоем антимонопольного экстремизма. Брюс не пропустил этого, страшно довольный, что может увильнуть от ответа, прикрывшись шуткой. И словно для того, чтобы заставить Ренара окончательно сложить оружие, он как бы между прочим спросил у Дженнифер, не скачивает ли она бесплатно музыку из Интернета, нарушая чужие права интеллектуальной собственности. Когда к Дженнифер обратились, она вначале явно была недовольна. Было видно, что это ей помешало. Она продолжала разглядывать салат из стручковой фасоли, который пока так и не решилась попробовать. Но если ее рот не мог жевать, то он смог произнести несколько слов. И даже укусить. Помолчав пять-шесть долгих секунд, Дженнифер вонзила в нас свои клыки. С самого начала трапезы она смотрела на нас, не видя, но, очевидно, то, что слышали ее уши, она воспринимала. Каждое ее слово жалило, как крапива.

— Конечно, — кивнула она. — На свой ай-Под. Кстати, его подарил мне Жан-Пьер. И вчера, поскольку он увидел, что вы здесь, в отеле, я скачала для него десяток вещей, на которые вы имеете права интеллектуальной собственности. Именно для него, не для себя. Это не я залезаю к вам в карман. Это он.

Брюс расхохотался. Ренар молча положил свою руку на руку Дженнифер. С нежностью, как будто благодарил ее за эту публичную пощечину. Хотела бы я знать, как она его наказывает в их спальне. Хорошо известно, что каждая кастрюля находит свою крышку, но у. них было двадцать пять лет разницы в возрасте, и я не видела, что именно их соединяло. Если только эта щепка, сделанная из стали, не хлещет его по заднице кожаными ремнями, вырезанными из ее черной кожаной куртки. Этот крутой толстяк, возможно, мазохист. Внезапно он стал выглядеть гораздо более сексуально. Из любезности, в общем, чтобы доставить ему удовольствие, я тоже дала ему небольшую оплеуху:

— Скажите, считаете ли вы, что имеете право говорить о морали в бизнесе? Амплуа Зорро идет вам, как корове седло. И в роли волка, который берет под защиту дорогих овечек, пресса вас будет просто обожать.

Поверьте, Ренар только этого и ждал. Широкая улыбка озарила его лицо. Наконец-то он подвергся агрессии. Чтобы перевести разговор на другую тему, об этом и речи быть не могло. Этот извращенец испытывал наслаждение. И поскольку он любил удары, то даже не помыслил спустить флаг. Свой цинизм он отстаивал.

— Конечно, мораль мне безразлична, — заявил он. — Я мечтаю о деонтологии, как старая дева мечтает выйти замуж за епископа. Но, если ты не веришь в то, с чем выступаешь, это отнюдь не лишает силы твои аргументы. Добродетель — это параметр, такой же, как и все другие. Никто не придает ей даже самой малой ценности, но никто и полностью ею не пренебрегает.

Он упивался своими аморальными речами. Но его апломб забавлял меня. Дженнифер, напротив, больше не могла этого выносить. Должно быть, она уже наизусть знала этот номер его программы. Ни с того ни с сего она встала. Обращаясь к Ренару, и только к нему, даже не взглянув ни на Брюса, ни на меня, она сказала ему, что поднимется в номер и посмотрит фильм на ди-ви-ди. Затем она нежно поцеловала его в губы и ушла. Это по большому счету было похоже на какие-то сексуальные игры. Решительно, эта парочка заинтриговала меня. Что касается Брюса, то он оценил это лишь частично.

— Тебе стоило бы показать ее врачам, — он посмотрел на Ренара, — похоже, твоя юная супруга страдает от какого-то нарушения химического баланса в организме. Она ничего не видит по сторонам от себя. Она думала, что ужинает с тобой тет-а-тет.

— О, это. В том, что касается химии, она прямо с катушек сходит. То, что она называет ди-ви-ди, это нью вейв, разновидность эл-си-ди. Мне это хорошо известно. Но мне наплевать. С теми деньгами, что я даю ей, она не будет запихивать в сигару любую гадость. Если ей это нравится, то и меня это устраивает. И я просто находка для нее. Когда я впервые встретил Дженнифер, ей нужен был не визажист, а пейзажист. Ее лицо было похоже на Луну: серое и все во впадинах. Ты увидишь, через полгода она будет выглядеть как настоящая бимбо[50]. Чуть я отвернусь, она съедает целые корзины фруктов, которые я прошу ставить в номер. Грамм за граммом, она прибавляет в весе.

Он жил с девчонкой такого же возраста, как его дочери, оплачивал ей наркотики, он прикарманивал дивиденды акционеров, он лез в карманы к подросткам, гуляющим по Интернету, он выбрасывал на улицу сотни рабочих, а потом, в восторге от самого себя, он боролся со стрессом, вызванным сделанными пакостями, изображая из себя пашу в «Пелликано». Он вытер бы ноги и об молитвенный коврик. Как аристократы-либертины XVIII века, он считал, что ему все дозволено. Я люблю историю, но Ренар в конце концов возмутил меня до глубины души.

— Если у нас будет революция, то благодарить за это надо будет вас, — сказала я. — Смотришь на вас — и видишь перед собой само воплощенное неприличие. Кажется, что ты при Старом порядке. У меня такое чувство, что мы вернулись в 1788 год. Небольшая каста богатейших людей получает в год столько, сколько их наемным работникам не отложить и за тысячу лет. Они выставляют себя напоказ без малейших сомнений, так, как будто это и есть нормальное общественное устройство. Как-нибудь утром вас найдут повешенным на фонаре.

Если вы думаете, что мой прогноз вызвал у Ренара тревогу, спуститесь с небес на землю. Ему от моих слов не было ни тепло ни холодно. Прежде чем ответить, он налил нам еще выдержанного кьянти — он и Брюс поглощали вино ведрами. Потом он повернул голову слева направо, осмотрел все столики, явно наслаждаясь панорамой. Одним словом, это его успокоило. Ничто не вызывало у Ренара беспокойства.

— Дорогая моя, — произнес он с ухмылкой, — революций на Западе больше никогда не будет. Во всяком случае, при нашей жизни. И скажу вам почему. Потому что население стареет. В 1789 году Людовику XVI было тридцать пять лет, Робеспьер и Дантон едва перешагнули рубеж тридцати лет, не говорю уже о Сен-Жюсте, который вообще жил тогда у своих родителей. В ту эпоху Париж был таким же, как сегодня Алжир. Людям молодым и не имевшим ни гроша за душой было нечего терять. Все жили как на пороховой бочке. Сегодня армии пенсионеров дрожат при мысли, что их пенсии что-либо будет угрожать. Вспомните май 1968-го. Все слабоумные вышли из хосписов, чтобы поддержать генерала Мафусаила! У нас больше нет социального организма, просто огромная перина. Что касается политического класса, то он идет прямо впереди сверхбогачей. Он слишком боится, что мы отправимся тратить свои деньги в чужие страны. Франция живет исключительно благодаря таланту руководителей трехсот крупнейших предприятий, все остальное — это серая масса. Никогда ни одно правительство не объявит нам войну. Иначе лет через пять вся экономическая активность уйдет из страны. Если вам дадут волю, вы пойдете на дно. Вместо того чтобы нас доставать, вам лучше пытаться нас умаслить. Кстати, это и происходит. Вот увидите, скоро отменят налог на крупные состояния. Это возмутительно, но это так. Вы правильно сделали, зацепившись за Брюса.

Этого последнего пинка я не ожидала. Униженная, я почувствовала, что краснею, как девчонка, которую застали врасплох, Я заговорила своим самым аристократическим тоном, чтобы отбросить Ренара обратно к канатам боксерского ринга:

— Вы глубоко ошибаетесь. Революцию делают не бедняки. Никогда этого не было. К счастью, потому что тогда революции происходили бы непрерывно, поскольку число бедных постоянно растет. Начинают восстание богачи, в тот день, когда они испытывают угрызения совести. Когда они сами начинают считать одиозной систему, которой пользуются. Вы забыли о ночи 4 августа 1789 года. Через две недели после взятия Бастилии, когда в стране царит спокойствие, знать собирается в Версале и внезапно отменяет свои привилегии. Им стыдно. Система рушится не потому, что она несправедливая, но потому, что она недостойная. Русский царь Николай II отрекся от короны за три дня, потому что никто и не думал защищать столь циничную власть. И сегодня все так же. Богатые совершают столько злоупотреблений, что им и самим противно. Посмотрите на генерального директора фирмы «Карфур». Он отказался дать по одному евро в день на работника для рабочей столовой и выделил самому себе бонус в 30 миллионов евро по окончании контракта, но не думайте, что он стал давать какие-либо объяснения перед прессой. Он бежит от нее. А потом возвращает обратно часть своего вознаграждения. Так же, как и патроны «Алькатель» и «Родиа». И еще другие, не помню их имен. Богачи созрели для эшафота, потому что им стыдно за самих себя. Скоро вам придется жить в крепостях исключительно для сверхбогачей под пристальными взглядами целых армий бедняков, которых вы породили и довели до ярости. История все время повторяется.

Чтобы вызвать у Ренара тревогу, нужно было много больше деталей. А так, наоборот, эти перспективы возбудили его. Он любил удары и стычки. Моя агрессивность его не шокировала. Мало того что ужин наш продолжился без какой-либо напряженности, но еще в тот момент, когда подали десерт, нога Ренара стала скользить вдоль моей ноги: Лис снял ботинок и нежно, умело гладил ногой мою щиколотку. Буду откровенной: если в компании приятель схватит меня за задницу, это никогда не вызовет у меня сердечного припадка. Мне даже это будет лестно. Но тут, однако, я испытала шок. Дженнифер ему мало было, ему были нужны две женщины, дополняющие друг друга. У этого хама наглости было хоть отбавляй. Кадрить меня в присутствии Брюса, которому он мозги пудрил весь вечер! Ренар упивался своим богатством, своей динамичностью, своим якобы имеющимся шармом, но если он думал мчаться по жизни стремительно, как Миссисипи, то я совсем не желала, чтобы меня увлек с собой этот поток. Спокойно, не устраивая скандала, я кончиком ноги отодвинула от Ренара его ботинок и положила туда полную ложку ванильного мороженого, пока эти два олуха наливали себе еще вина. Как ни в чем не бывало, я пододвинула эту ловушку обратно к нему, а потом предложила пойти выпить кофе на маленькую террасу внизу, над пляжем. Я попросила Брюса перед этим подняться в номер и взять для меня шаль. Через мгновение, когда Ренар попросил у меня разрешения подняться в номер, посмотреть, как там Дженнифер, я не позволила. Сухо, так, как, я уже знала, должно было ему понравиться, я проговорила:

— Нет, вы останетесь со мной. Вы снимете этот ботинок, когда я разрешу. Понятно?

— Да.

— Да, кто?

— Да, мадам.

Ренар был у меня в руках. Если бы я захотела, то могла бы заставить его искупаться в холодном море. Я предпочла отпустить его восвояси. Когда Брюс вернулся, я попросила его устроить прогулку влюбленных при лунном свете. В восторге от того, что удалось отделаться от Ренара, он попрощался с ним, позволив ему вернуться в свое логово, чтобы погреться там на подушках. Затем я немедля рассказала Брюсу об инциденте. Реакция: нулевая. Он просто счел подобное поведение Ренара комичным и посоветовал мне не придавать значения такого рода авансам.

— Не буду кипятиться, — покачал головой Брюс, — иначе потом в Нью-Йорке ты подумаешь, что тебе позволяется делать это каждый вечер. Ты даже не можешь себе представить, сколько женщин готово лечь в постель со звездой. Поступай, как я: береги нервы. Впрочем, не стесняйся, если Ренар тебе нравится, ты свободна.

Я даже не ответила ему. Я просто чмокнула его в руку, которую он держал на моем плече, обняла его за талию, и мы спустились по маленькой тропинке таможенников и контрабандистов, которая шла над морем. Ветер дул со стороны Африки, очень нежный. В темноте было такое впечатление, что идешь по иссушенной почве, насыщенной ароматами. Вдали, очень далеко, крошечный золотистый луч маяка пронзал ночную тьму. Неразличимые сияющие точки как бы пунктиром обрисовывали линию берега. В первый вечер здесь Брюс взял с собой на берег гитару и, сев на парапет, пропел мне весь репертуар «Битлз» и еще «Je t'aime, moi non plus» Сержа Генсбура[51]. Проходя мимо, пара, жившая в той же гостинице, что и мы, узнала Брюса, они сели поодаль от нас. Назавтра они прислали нам в номер красивый графин из керамики, копию экспоната из музея этрусков, находившегося неподалеку. Сейчас мы просто немного прошлись. Бесполезно ожидать от Брюса каких-либо сексуальных эскапад на открытом воздухе — а я бы охотно ему посодействовала. Не встречала более стыдливого мужчину, чем он. Через некоторое время мы сели на скамейку, он прижался ко мне, и все. Брюс по-настоящему любил только нежность в молчании. Мы наелись этим досыта. Как раз перед тем, как мои пальцы на ногах, замерзшие как лед, едва не начали отваливаться, я дала знак, что пора возвращаться. Когда я поднялась в наши апартаменты, Брюс — так происходило каждый вечер — ушел в музыкальный салон играть на пианино.

В темноте у кровати завибрировал мобильный телефон. Кто-то послал эсэмэску. Это была Коко собственной персоной. Она сожалела, что вынуждена нас побеспокоить и сообщить неприятные новости: завтра утром мы получим по «Федерал Экспресс» последний номер журнала «Вот так!». Именно в редакции сообщили ей наш адрес. Нам посвятили материал на четырех страницах под названием «Сердце рокера». Это совсем не помешало мне заснуть, но с семи часов утра я уже бодрствовала, волнуясь от нетерпения. Потом, поверьте мне, когда принесли завтрак и этот пресловутый журнал, статья в «Вот так!» меня успокоила. Это была официальная информация, пресса написала о нас черным по белому. Конечно, все было далеко от действительности, но, по крайней мере, поучительно. Для историка, пусть и любительницы, стать персонажем опубликованного материала — это открывает новые перспективы в отношении «источников», на которые часто ссылаются. После того как я прочитала «Вот так!», история Элоизы и Абеляра[52] стала вызывать у меня сомнения. Возможно, их страсть не была такой романтической, как об этом писали. Если сегодня журналы пишут что попало, то ведь и хронисты былых времен должны были больше полагаться на свое воображение, чем на факты. Присутствуя при последних боях за освобождение Парижа и прочитав через день эпическое повествование о битве, Поль Моран[53] сказал, что больше не верит во взятие Бастилии. Я думала, что он просто хочет показать свое остроумие. Теперь я уже больше в этом не уверена. Статья в журнале «Вот так!», которую я прочла, оказалась чистой воды беллетристикой.

«Устроить себе небольшую передышку, чтобы насладиться счастьем. Все мужчины мечтают об этом, и Брюс Фэйрфилд это сделал. После трех долгих дней, проведенных вместе в Париже, Брюс и его нежная Аньес захотели все бросить. Направление: рай на земле, небольшой итальянский отель на холме, прямо над морем, очень простое местечко, где в ресторане подают салаты (с омарами), курицу в оливковом масле (с начинкой из фуа-гра). Ни усилителей, ни звукозаписывающих систем, только шум волн и слова, сказанные шепотом на ушко. Что остается делать? Разделить друг с другом простые моменты счастья, которые станут драгоценными в воспоминаниях: купание в бассейне, прогулки в сосновой роще, знакомство с местной спецификой (чинзано, мартини, кьянти, лимончелло…). Как они далеки от Брюса, долгие сеансы звукозаписи в студии: он теперь слушает только свою элегантную спутницу. Привязавшись к ней, певец явно настроен на длину ее волны.

Приехавший в Париж для презентации своего нового альбома и для встречи с Николя Саркози, Брюс нашел свою любовь. Великий одиночка с Манхэттена потерял голову, увидев Аньес, гида по сопровождению туристов, которая показывала ему Gay Paris[54]. В Соединенных Штатах это называют «Love at first sight»[55]. Внезапно, как Робинзон Крузо, Брюс увез Аньес на их необитаемый остров. Настоящий рай в духе дзен, где нечего делать, разве только любить друг друга, обниматься и смотреть в одном направлении (налево — чайки, справа — изысканный маленький бар). За тысячу лье от насыщенной электричеством атмосферы шоу в «Берси» и диких ночей в Нью-Йорке, пара, еще не имеющая истории, рука об руку переживает свою волшебную сказку. В свои сорок с небольшим Брюс ходит босиком, в джинсах, живя любовью к Аньес и американским виски со льдом. Он витает в воздухе, как его музыка. У сердца рокера свое томление. Если после этого он не напишет ничего в медленном ритме баллады, будет очень жалко».

Этот набор глупостей сопровождали вызывавшие смех фотографии. На одной я была похожа на призрак, на другой у меня, обвившейся вокруг Брюса, был такой вид, словно в глубине глаз у меня трусики. На третьем снимке, когда я была запечатлена в обтягивающих белых брюках и черной майке на террасе на фоне моря, я была похожа на Жозиану Баласко[56] в роли Коко Шанель. Ракурс съемки добавил мне килограммов двадцать. А Брюс, напротив, выглядел еще более миловидным, чем обычно: растрепанные волосы, вид вечного подростка. Надпись под фото с насмешкой говорила о нем как о славном парнишке: «Ох уж этот Брюс, ни в чем не нуждающийся, у него нет денег на то, чтобы купить расческу». Простаки, знали бы они! В ванной комнате все мои вещи занимали место на стеклянной полочке площадью не больше носового платка. А вот на нашем покрывале с широкой двуспальной «королевской» кровати, напротив, вряд ли уместилась бы вся косметика и средства по уходу за внешностью Брюса. Начиная с лекарств, которые он глотал каждое утро, и до кремов, которыми он мазал лоб, глаза, шею и свои знаменитые волосы, — он мог бы открыть с этими препаратами полевой госпиталь. И я подозреваю, что он все это действительно использовал. Он приводил себя в порядок целый час. При этом я не права, насмехаясь над ним. В тот день, когда мы получили журнал по «Федерал Экспресс», он доказал, что уделяет меньше внимания своему имиджу, чем я — моему.

Когда служба «рум сервис» доставила пакет вместе с подносом, на котором был завтрак, Брюс еще спал. Итак, я прочитала статью одна. Потом перечитала ее. Потом еще раз перечитала у бассейна. Слово «бестактность» не вызывает у меня остановки сердца, но в этот раз я вдруг осознала, что с удовольствием оторвала бы автору голову. Еще немного, и я разбудила бы Брюса, чтобы поделиться с ним своей яростью. Успокойтесь: я удержалась от этого. За неделю я привыкла к его ритму. Я поняла, что он мог бы иметь черный пояс за умение уходить по-английски, это помимо прочих талантов. Дела других его не интересуют. Ну, абсолютно не интересуют. Никогда! Бесполезно пытаться его переделать. Так же, как сделать длинными ноги у утки, если тянуть за них вниз. Брюс был ангелом, он давал мне все, чего я желала, кроме своего интереса. Я была здесь, мы не разлучались, но мы довольствовались тем, что просто были рядом друг с другом. А что я думала, на это ему было наплевать.

Я говорю чистую правду, но другие видели иное. Мы не расставались. Обед, долгие прогулки по тропинке у берега, поездки на велосипедах, ужин — мы были, казалось, приклеены друг к другу. И ничего плохого нельзя сказать о его настроениях: викторианский джентльмен, всегда спокойный, ироничный, не слишком разговорчивый, но всегда охотно воспринимающий мои речи, мои сплетни, мои комментарии. На мой взгляд, я немного перегибала палку, когда вела себя как руководительница туристической группы, но Брюс не экономил на мелочах в том, что касалось его удовольствий. Как друг он неподражаем. Как любовник — другое дело. Гомосексуалист? Сомневаюсь. Импотент? Совсем нет. Но нейтральный настолько, что с ума сойти можно. За десять первых дней, проведенных нами вместе, между посещением Саркози и отъездом из «Пелликано», он занимался со мной любовью три раза. Как? Прилично. Этим все сказано, и это удручает, потому что если есть что-либо, чего я не требую в этом плане, так это приличий. Брюс умело занимался сексом, но это не доставляло ему удовольствия. Точнее сказать, думаю, это пугало его. По вечерам, если бы у него хватило смелости, он давал бы мне снотворное. А так он отсылал меня спать в полночь, сам же проводил время у бара до рассвета. Со своими двумя единственными настоящими друзьями: со стаканом и с пианино.

В шесть часов утра ко мне снова поднимался зомби, ложился как сомнамбула в постель и крепко спал до ужина. Ничего удивительного нет в том, что он умудряется напиваться каждую ночь, не превращаясь при этом в толстяка-монгольфьера. Когда Брюс выходил, он часами плавал в бассейне и уводил меня на прогулки. Его тело не нуждалось в еде. Немного фруктов, кока-кола лайт, и он держался на этом целый день. Брюс жил в своем собственном ритме. Он не оспаривал никаких кодексов поведения и довольствовался тем, что просто не принимал их во внимание. Как и все, он думал только о себе, но ход его мыслей был иным, чем у других. Если бы я этого не знала, то его отношение к статье из журнала «Вот так!» заставило бы меня прозреть.

От статьи Брюсу не было ни тепло ни холодно. Не думайте, что он глуп. Он достаточно хорошо знал французский, чтобы «раскусить» инсинуации журнала: Gay Paris, безумные ночи великого одиночки, мартини и кьянти… Хотя об этом не было прямо сказано, подразумевалось, что он заливает алкоголем свою латентную гомосексуальность. Однако раздражаться Брюс не стал, нет.

— Ничего не было бы глупее этого, — сказал он. — Тот, кто оправдывается, обвиняет себя. Пусть говорят. В Нью-Йорке такого рода коварные байки были в ходу в журналах лет десять назад. У вас это тоже пройдет. В провинции всегда разрядка происходит позднее. Во всяком случае, на мой взгляд, слово «педик» — это не оскорбление. Мне важно делать одно: сочинять музыку. И остается поблагодарить художественного редактора журнала за то, что он выбрал хорошие фотографии. Мы выглядим как пара, снимающаяся для рекламы сигарет «Уинстон». В особенности не стоит предпринимать каких-либо резких движений. Если папарацци следят за нами, у них обязательно есть десятки снимков, на которых можно увидеть, что у кого-то из нас отвислый живот или дряблый подбородок. Только стань накатывать на них — и они тут же опубликуют фотографии. Лучше это пропустить.

Несомненно. Но можно было бы хотя бы заставить их заплатить несколько десятков тысяч евро. Во всяком случае, мне. Сотни тысяч читателей узнали о моем существовании. Попрано мое право на неприкосновенность частной жизни. Это слово заставило Брюса рассмеяться:

— Почему попрано? Ничего в этом тексте не является ложью. В Соединенных Штатах говорят, что информация — это что-то, что кого-то беспокоит. Если тебя это беспокоит, то это доказательство того, что это информация. Я постоянно даю интервью и снимаюсь. Почему же вдруг я стану воспринимать это с разъяренным видом? Не журнал «Вот так!» изобрел бестактность. Не будем имитировать глупцов из Вашингтона, которые обвиняют Голливуд в распространении насилия. Гомер не выдумывал войну, авторы детективных романов не изобретали убийств, и люди проявляют любопытство и без таблоидов. Интерес к жизни богатых людей восходит к глубокой древности. Если мы будем жить вместе, лучше с этим смириться. Есть ли у нас причины страдать от этого? Нет. Тогда не будем разыгрывать из себя недотрог, уставших от цирка массмедиа.

На этом он опустил занавес. Целых четыре часа я заводила себя, как часы. Если я рассчитываю ударить в набат, мне следует уйти. Я воздержалась от этого. Пока эти хлопоты были мне не под силу. Следовало лучше подождать. Кстати, Брюс не был неправ. Он реагировал как истинный добропорядочный янки. У них между домами нет заборов. Мы же устраиваем живые изгороди, сажаем деревья, возводим стены. Мое возмущение прошло мимо него. Я не настаивала. Тем лучше. Это были мои дела. Спустя час я поняла, что страстно занимает Брюса: его собственные дела. Я ела салат под навесом у бассейна, когда увидела, что он берет свой мобильник. И говорит, говорит, говорит… Бесконечно долго. Отключив соединение, он тут же подошел ко мне. Ужасающая дилемма: его агент только что передал ему предложение, от которого нельзя отказаться «ни под каким предлогом». Брюса звали в Голливуд. Эй-би-си, американский телеканал, предлагал ему пять миллионов долларов за роль в телесериале. Опускаю детали этого изумительного предложения, но учтите только, что по досадному недомыслию агент произнес фразу «мыльная опера». Если бы я поставила под сомнение те муки, которые приходится переживать звездам, то все мои достижения с ним улетучились бы. Три дня подряд я только и видела, как Брюс взвешивает, перевешивает, вновь взвешивает последствия возможного предварительного согласия, — остальной мир для него просто не существовал. На следующий день после того, как был получен сценарий, все еще больше усложнилось.

— Да, это мыльная опера, — кивнул он. — Но сериал можно представить и как сатиру на мыльные оперы. Или, если хочешь, как отклонение. Это немного слезливо, но все равно очень интересно. Я буду играть звезду, карьера которой подходит к концу и которая готова на любые низости, чтобы вновь вернуться на передний план. Следовательно, это черная комедия. С элементами мыльной оперы, но также со сценами очищения. В некотором роде они хотят снять «Гражданин Кейн»[57] среди мыльных опер…

Вот это да! Словосочетание «мыльная опера» упоминалось каждые две минуты. Только оно и имело значение. Сам по себе фильм не так много значил. Когда я спросила Брюса, что он думает о сценарии, тот признал, что прочел только свою роль. Какое это имело значение? Он обращался ко всем за советом. И все говорили ему одно и то же. Коко Дансени: «Мыльная опера — это значит посредственные декорации, посредственная режиссура, посредственные актеры». Лис-Ренар: «Я уже заранее вижу: это будет мелодрама, заранее предсказуемая и слезливая». Мадонна, его лучшая подруга: «Ты подписываешь это, и ты официально становишься бывшим». Только агент Брюса цеплялся за пять миллионов долларов.

— Очнись, Брюс, — взывал он. — Телевидение — это всеобщая слава. Ты сохраняешь своих поклонников, подростков и любителей музыки, и ты приобретаешь всех остальных. Вспомни прошлогоднее мероприятие в Бостоне в поддержку людей, страдающих болезнью Альцгеймера: стол с твоим именем собрал 35 000 долларов, а стол во главе с Боно[58] — 95 000 долларов. Ты должен бороться, чтобы входить в лидирующую группу. Если ты сохранишь эти свои небрежные манеры, тебя больше не будут приглашать на такие рауты. Тебе останется только подписывать автографы.

И так беспрерывно в течение семидесяти двух часов. В конце концов Брюс отказался. Лучше было пропустить поезд, чем попасть в поезд, который сойдет с рельсов. Я никогда не видела, чтобы люди так долго колебались перед чеком на такую большую сумму. Я стала понимать, что вступила в новый для меня мир, где люди были способны отказаться от Эльдорадо.

Глава 6

Жан-Пьер Ренар, генеральный директор компании.

Эта женщина мне сразу понравилась и заинтриговала меня. В мире рок-музыки редко встречаются приличные буржуазки. Почему она подпала под очарование этого безграмотного и фальшивого насквозь педика, которого интересуют только его вес, его круги под глазами и его патлы? Как она его подцепила? С тех пор, как я стал часто иметь с Брюсом дело, я знаю, что он хлюпик-эгоист; для него все люди злые и опасные, лучше не иметь с ними никаких отношений. Хорошо представляю, что контакты у него бывают краткие и анонимные: где-нибудь в сауне, в задней комнате, с незнакомыми людьми, которых он остерегается приводить к себе. Обнаружив Аньес в роли его спутницы, я сразу же нашел ее обольстительной. Ее отношение ко мне, неприязненное, но игривое, окончательно сделало ее притягательной для меня. Поскольку я почти так же богат, как Брюс, я знал, что шансы у меня есть. Как и я, она ждала случая. Я не заставил ее ждать.

Через день после нашего ужина я встретил ее утром около бассейна. Мокасины «Тодд», водолазка из белого кашемира, бежевый брючный костюм — она успешно поддерживала имидж женщины, слишком изящной и шикарной, чтобы обременять себя драгоценностями. Она смотрела, как я подходил к ней, с легкой ироничной улыбкой. Заинтригованный, немного возбужденный, предвкушая заранее новые колкости, которые Аньес найдет для меня, я спросил ее, что Брюс говорил ей обо мне. Верная себе, она вновь показала свои коготки.

— Ничего, — ответила она. — Он ничего мне не сказал и насчет вашего разговора в тот вечер. Не думаю, что ваши предложения увлекли его. Не знаю даже, есть ли у него какое-либо мнение о вас. В тот день, когда вы появились у бассейна и он спрятался за своей газетой, я спросила его, кто вы. Он ответил одним словом: «Никто».

— Ну что ж, хоть один раз он был искренним. Для него все другие просто не существуют. Кажется, кроме вас.

Аньес подняла глаза к небу и легко вздохнула. Она не могла быть уверенной в чувствах Брюса. Однако лишаться из-за этого сна — вот уж нет. Она предпочитала шутить над странностями характера своего любовника:

— Если он испытывает какие-то особые чувства ко мне, то он мне в этом полностью не признавался. Этот милый Брюс немного тяжел на подъем. Что касается любви, ему, возможно, следовало бы вживить один или два моторчика, для поддержки. Несомненно, поэтому он меня и покорил. Мне не слишком нравится, когда меня начинают ласкать ногой уже во время первого совместного ужина. Я предпочитаю заслужить свою награду, приблизительно как другие ждут Рождества. Вы, например, в этом отношении чересчур быстрый, как я нахожу. Вы видите плод, который вас соблазняет, вы хватаете его из корзины соседа, а потом выбрасываете косточку куда подальше.

Какие представления возникают у людей! Ну вот, Аньес считала меня донжуаном. Знала бы она! Да, имел я профсоюзных деятелей. Советы директоров тоже. Даже звезд — в приложениях к контрактам, которые давал им подписывать. Но это почти что и все. Говорят, что я только и делаю, что всем женщинам задираю юбки. К сожалению, это далеко от истины. У меня было совсем немного женщин, и мое обаяние тут ни при чем. Моих партнерш никогда не соблазняла моя медвежья наружность. Все они видели во мне только кошелек с деньгами. Вместо того чтобы вызвать у меня раздражение, реакция Аньес мне польстила. Осмелев, я взял ее за руку на пять секунд. Мне это время показалось долгим и столь многообещающим, что я начал строить планы, когда она попросила меня убрать мои лапы. Я запротестовал. Аньес не преминула зло пошутить:

— Извините меня. Не обижайтесь, но, поскольку я абсолютно ничего не чувствовала, я подумала, что у вас руки в перчатках. То есть не надо продолжать. У меня нет эрогенных зон на ладонях. К тому же я не желаю ущемлять интересы Дженнифер.

Какое разочарование! Она так и останется пришитой к этому евнуху Брюсу. Тем хуже для меня. И жаль, для нее: я не давал бы этой маленькой воображале спать до мая. Ее подбородок юной девочки, которая никогда не пила ни капли алкоголя, ее шея, как у птицы, ее волосы, блестящие, как у китаянок-наложниц, заставили бы меня на стенку лезть. Но бесполезно об этом мечтать, она предпочитала изображать злючку. Это меня не так уж и смущало. Я тоже могу показать свои когти. С улыбкой я попросил Аньес не беспокоиться о том, что Дженнифер, возможно, станет ревновать меня:

— Она вас находит симпатичной. Ваш вид произвел на нее впечатление. За ужином ей очень понравились ваши брюки из черного атласа. Она считает, что на изящной девушке, скажем такой, как она, эти брючки очень хорошо бы смотрелись.

Аньес была похожа на меня. Она хорошо держала удар. Она расхохоталась, довольная, что со мной ей скучать не приходится. Еще лучше: поскольку ей нечего было делать в ближайшие три-четыре часа, она спросила меня, есть ли у меня на этот счет какие-нибудь идеи. У меня идей было полно. И все похотливые. Это ей явно не подходило. Наоборот, она хотела посетить музей этрусков, который находится в десяти — двенадцати километрах от отеля. Если я соглашусь ее сопровождать, она поедет со мной. Не стоит и говорить, что я не стал отказываться.

Не просите меня рассказать вам что-либо о цивилизации этрусков. До того как Аньес предложила осмотреть музейную экспозицию, я никогда и не слышал об этих предках древних римлян. Жизнь дикарей, которые обосновались в Умбрии три тысячи лет назад, мне глубоко безразлична. Я думал, что в то время они еще были людоедами. Вовсе нет. По дороге Аньес кратко рассказала мне о них. Знание истории было ее сильной стороной, несомненно. Я вспоминаю только, что этруски основали Рим, Помпеи и Капую, но неизвестно, когда и почему они перебрались в Тоскану. Карфаген был их союзником, римляне были их подданными, древние греки и галлы — их врагами. Вот и все! Как всегда, обрывки информации, светящиеся, как горящие спички, дают заметить ту или иную деталь сюжета, основной массив которого остается скрытым тьмой. Это меня не интересует. Напрасно История хвалится своей вечной молодостью, на мой взгляд, она просто пустомеля; но поскольку Аньес демонстрировала, что является любительницей исторических документов, зачем ей перечить? Она искренне полагает, что История полезна. Ее рассуждения о Французской революции во время нашего первого ужина показали эту ее убежденность: то, что произошло два века назад, непременно повторится. Такого рода пророчества кажутся мне глупыми. Когда Аньес принимает президента компании «Мерседес» за Людовика XVI, это почти так же глупо, как уподоблять Ле Пена[59] Гитлеру, чем грешат журналисты. Это в 1933 году в Берлине следовало остановить фашизм, а не в 1990-м в Любероне. Вы можете представить, что смотреть на растрескавшиеся масляные светильники и на заржавевшие щиты мне не так уж интересно. И, о чудо, мне удалось избежать этой добровольной повинности. Музей был закрыт. Ни один работник культуры в мире обычно не горит любовью к своей работе, но в Италии в феврале это особенно заметно. Нужно было приходить в музей только в воскресенье или в четверг, вот и все. Поскольку визит в музей откладывался, меня устроили бы любая пиццерия, кафе с террасой на открытом воздухе, любой трактир. Я не являюсь неутолимым созерцателем художественных ценностей, но Аньес буквально упивалась витринами, коллекциями и выставками. Любая разрушенная часовня — и она уже довольна. В конце улицы, несомненно, периода Кватроченто[60], в помещении старой церкви, Аньес нашла районный музей современного искусства. Она бросилась туда.

Не говорите мне о современном искусстве. После 1880 года я пас. Начиная с Клода Моне, я нахожу все картины плохо написанными. Никогда не известно, почему художник решил, что его работа над произведением завершена. Я, однако, не требователен, я просто хочу видеть красивые картины. Мне не удается прийти в экстаз при виде череды пылесосов и скульптур из скорлупы. Без диплома школы изящных искусств невозможно утверждать, где заканчивается надувательство, а где появляется какой-то смысл. Обычно по этому поводу я молчу. Я уже к этому привык. Само по себе место способствовало молчанию. Небольшой церковный неф, совсем пустой, с полом из каменных плит и кирпичными стенами. Оставалось только десять экспонатов, расположенных в зале как попало. Аньес прошлась от одного к другому, не обращая на меня внимания. Безумство соседствовало здесь с вульгарностью. На телеэкране шел черно-белый видеофильм: показывалась стрельба бомбардира по черному квадрату. Рядом с экраном на олеографии, в таких красках, как будто бы ее нарисовал ребенок, был представлен горный пейзаж с елями, водопадом и видневшимися вдали вершинами. Дальше — зеленый металлический ящик, который, казалось, был забыт здесь ремонтной службой, но на маленькой табличке рядом было написано, что он создан неким Вернером Рейтерером. Были еще статуэтка негритенка, сосавшего пальчик, две этажерки, заполненные книгами в обложках всех цветов радуги. И далее в том же духе. Я оставил Аньес разглядывать этот ангар смешных поделок и игрушек с сюрпризом, вышел наружу и стал ждать ее у входа. Мне пришлось набраться терпения: ей потребовалось около получаса, чтобы посмотреть весь этот базар. Мало того, прежде чем подойти ко мне, она сфотографировала своим мобильником олеографию. Это было чересчур, мне стало жалко Аньес, и я не постеснялся ей это сказать. Она восприняла это, вполне ожидаемо, как школьная учительница.

— Извините, Жан-Пьер, — язвительно сказала она, — но что непосредственно представлено на этом виде Альп?

— Это примитивное и глупое изображение пастбища, зажатого между двух утесов. Типа почтовой открытки, которую привозят из Швейцарии своей служанке.

С улыбкой на устах она спросила меня, случается ли мне открывать глаза или внимательно прислушиваться. Послушать ее, так я веду себя как медведь, который рушит все на своем пути, сам того не замечая. Это вызвало у меня раздражение. Я не против того, чтобы смешная жеманница принимала фонари за звезды[61], но пусть не требует, чтобы я ей подражал. Я послал ее пастись вместе с этими коровами:

— Кончайте разыгрывать это кино. Эта картина бесталанная. Художник ставит планку так низко, что ее почти не видно.

— Да, точно, вы абсолютно ничего не видите, — заключила Аньес.

После чего взяла меня под руку и привела к картине Филипа Майо. Не забудьте это имя, я запечатлел его в своей памяти навсегда. Аньес была разгневана. Она говорила совсем тихо, очень медленно, тщательно выговаривая каждое слово, будто обращалась к дебилу:

— Вы что, страдаете от дистрофии сетчатки? Два пика на переднем плане, этот водопад между ними, сосновый лесок чуть повыше, круглая поляна, которая доминирует на переднем плане, и две горы на заднем плане… Вы по-прежнему ничего не видите? Это две ноги, женский половой орган, лобок, живот и груди. Раскройте глаза, черт возьми! К тому же Майо, чтобы облегчить вам задачу, придал своей картине форму яйца, как будто вы видите все это через замочную скважину. Перед вами ловко придуманная, шутливая, полная юмора репродукция картины Гюстава Курбе «Происхождение мира», а вы… вы ничего не узнаете. Вы проходите везде как большая шишка, вы судите свысока, ничего не зная, и вы уходите, считая всех на свете ничтожествами. Откровенно говоря, это вы прискорбны.

У меня было такое впечатление, будто мне разрезали веки бритвой. Как я не увидел то, что хотел показать Майо? Внезапно эта этикетка для камамбера стала гравюрой в духе либертинажа. На протяжении веков художники обходили капканы цензуры, и Майо резюмировал все это в виде образа, очевидного, простого, поучительного и действительно забавного. Аньес мне заткнула рот. Я стал извиняться перед ней. Решительно, эта женщина произвела на меня большое впечатление. Но она не злоупотребляла своим триумфом. Она высказывала вслух свои суждения. Например, перед картиной, но также по поводу окружавших ее людей, например меня:

— Ваша проблема, Жан-Пьер, в том, что вы видите мир таким, как будто бы он окончательно застыл в определенном порядке раз и навсегда. Вы не наблюдаете за ним, вы считаете, что все знаете заранее. И вдруг — картина становится размытой.

Выйдя из церкви, мы прогулялись по деревне, дыша воздухом, почти не разговаривая. Через четверть часа Аньес попросила меня составить ей перечень десяти работ, выставленных в церкви. Я вспомнил только четыре. Аньес нашла это весьма показательным. Я тоже.

Внезапно при мысли, что я должен отвести ее назад в «Пелликано», у меня заныло в животе. Мне потребовалось десять долгих минут, чтобы осмелиться предложить ей остановиться где-нибудь по пути, чтобы пообедать. Напрасные муки: мне повезло, как будто бы я нашел подкову, — Аньес сама привела меня на площадь, где нас ждала гостиница с рестораном, идеальное место для любовных эскапад римских бизнесменов. И если на стенах репродукции Рафаэля висели в рамках, то пицца была замороженной. Это не имело значения. Аньес не хотела есть и хотела только выпить шампанского со своим салатом из помидоров. Шампанского у них не было. Мы остановились на местном игристом белом вине и лангустинах, таких свежих, что они еще прыгали в тарелке. Когда я поднял бокал за нашу дружбу, Аньес вновь заговорила тем слегка саркастическим тоном, который во многом составлял ее очарование:

— Не впадайте в романтику, Жан-Пьер. У меня такое впечатление, что вы влюбляетесь, как только переходите с тротуара на тротуар. Это уже не для нашего возраста. Ну, по крайней мере, не для вашего.

Ее голос звучал, как медленно текущая вода, ее взгляд скользил, как луч света, но это был ее трюк: тихонько приблизиться и оглушить вас. Потом она улыбалась вам улыбкой девушки, идущей к первому причастию, и наблюдала за вашей реакцией. Я в свою очередь включился в ее игру. Не считая себя сердцеедом, я тоже могу подать руку, любезничать и расставлять свои сети. Я без промедления перевел разговор на Брюса, моего лучшего врага. Она тут же поняла, к чему я клоню. Откровенность показалась ей более забавной, чем лицемерие.

— Брюс и я, мы любим друг друга, на основе простого принципа, но по разным причинам. Принцип — это взаимное влечение. Я нахожу, что Брюс красив, я знаю, что он умен, он божественно играет на пианино, и его голос меня просто околдовывает. Ему нравится, что я не использую макияжа, что я не ношу драгоценностей и что при этом я лучше выгляжу, чем увешанные бриллиантами рождественские елки из Нью-Йорка. А затем уже действуют задние мысли. Их так много, что предпочитаю не подходить к ним критически. Скажем, что я весьма предрасположена к очень богатым мужчинам, с которыми, как я предчувствую, я буду иметь достаточную свободу.

В этот момент Аньес сделала паузу. Пораженный ее признаниями, я наблюдал за ней молча, очарованный сочетанием в ней грации и цинизма. Ее очень бледная кожа и совсем черные глаза, ее темные волосы и чистая улыбка, ее элегантный наряд и ее столь мало пристойные рассуждения — передо мной был образец убийственной грации парижанки. Я перевел дыхание, когда она закончила чистосердечное признание, спросив меня:

— А вы были бы мужчиной такого типа, Жан-Пьер?

Рядом с ней я чувствовал себя дебютантом. Эта колдунья обладала докторской степенью по флирту. Мне лучше было разыграть роль простого парня, крестьянина с Дуная. Эта роль мне полностью подходит: ведь лисы хитры. Она подозревала это, это ей было по нраву, мы начали игру.

После недель ужинов наедине с Дженнифер у меня было такое впечатление, что взошло солнце. Мне больше не надо было самому задавать вопросы и самому на них отвечать. В первый раз за много лет я не испытывал неловкости из-за своего возраста. После этого продолжать так, чтобы все шло, как раньше, невозможно. Поскольку Аньес любит стычки, у нее дар находить сюжеты, которые могут вас рассердить. Говоря о церкви, которую мы посетили, и поняв, что у меня не подскочит давление, если она будет говорить о католической религии, которая мне вполне безразлична, она перевела разговор на секты. И на этот счет у меня тоже нет устоявшегося мнения, только слегка враждебная предубежденность. Этого Аньес было вполне достаточно. Поскольку я был скорее против сект, то она была открыто за них. Не то чтобы она любила гуру, но она ненавидела тех, кто нападает на них.

— Вся эта кампания против сайентологии раздражает меня. Их психотерапия некоторым приносит пользу, так же как молитвы дают облегчение христианам. Но в отношении сайентологов все возмущаются, искажают положения их доктрины, высмеивают их тезисы.

— Сказать по правде, я ничего не знаю об основных положениях сайентологии, но, как и все, задаю вопросы об их финансах.

— А почему тогда не поинтересоваться финансами христианской Церкви? На протяжении многих веков ее кюре и их епископы брали дань с Запада. Громадные богатства духовенства стали одной из причин Французской революции. У целых поколений семей Церковь отнимала их наследство. Церковные исповедники продавали бессмертие своей пастве в обмен на ее имущество. И никто ничего не находил, что бы сказать по этому поводу. Почему? Потому что деньги стали последним богом. Никто не может понять, что люди заботятся о своей душе, но все сочувствуют несчастью семей, у которых отнимают их сбережения.

— Это кажется мне естественным, а то, что естественно, представляется мне внушающим доверие. Я больше верю в блага, приносимые деньгами, чем в ценности молитвы. А вы нет?

— Я тоже. Быстрее начинает недоставать денег, чем религиозного пыла. Поэтому я нахожу шокирующим, что религию упрекают в том, что ее это беспокоит. Вера внушает уважение, только если она кажется подкрепленной богатством. То же самое относится и к людям. Я не могу представить себя поклоняющейся культу человека, который не будет богатым. Это вас удивляет?

— Совсем нет. Меня удивляет то, что вы в этом признаетесь.

Аньес пожала плечами. Зачем она стала бы скрывать то, что все подозревали, как только видели ее рядом с Брюсом? Лицемерие не входило в разряд ее средств существования.

— Он богатый, я бедна. Он знаменитый, я неизвестная. Но ничего еще не сыграно. Жизнь напоминает шахматную партию: пешка может съесть короля.

— Если она не одна.

— А разве я одна за этим столиком?

Ясно, она обедала со мной, думая, что это может взволновать Брюса. И она говорила мне это без уловок. Это кажется грубым, но это было, прежде всего, смело. Я, например, сидя напротив нее, не осмелился спросить ее, что бы она потребовала за то, чтобы лечь со мной в постель. Эти слова я просто не мог выговорить. В моих устах такая смелость показалась бы непристойной, тогда как в ее устах — только фривольной. Мое смущение обрадовало Аньес.

— Перестаньте спрашивать себя, что вы могли бы сказать, — с улыбкой проговорила она. — Это ведь только слова. Все люди рождаются свободными и неравными друг другу, и речь призвана исправить это положение. Позвольте себе быть естественным. Мы находимся на Земле, чтобы забавляться.

Ее речи кружили мне голову. Она давала мне авансы или же высмеивала меня? Я не мог ни за что уцепиться, только ее лицо, такое тонкое, такое породистое, лицо светской женщины… Если душа формируется в результате привычной жизни, а лицо служит отражением души, то я делил трапезу с особой остроумной и ироничной. Если в результате пережитого опыта формируется маска и если маска диктует речи, то я сидел напротив заклинательницы змей, и моему мозгу нужна была бы двойная доза виагры, чтобы раскачиваться в одном ритме вместе с ней. Оробев, я сохранял молчание.

Это позабавило Аньес, и она спросила:

— Из-за чего вы прикусили язык?

Затем она рассмеялась и убрала свои коготки. Как все женщины, находящиеся в затворничестве вместе с дебилом, она стала расспрашивать меня о моей работе, о Дженнифер, о моих планах на будущее. Я был маленьким мальчиком, которого выводят в свет раз в год и которому предоставляют час скуки смертной. В конце обеда, когда официантка принесла кофе, я спросил Аньес, не помешает ли ей запах сигар. Совсем нет. Она испытывала к гаванским сигарам такое же уважение, как к хорошим винам. Это была принадлежность культуры и цивилизации. Запах сигареты «Голуаз» мешал ей, но не запах кубинской сигары. Футляры из кожи, увлажнители из ценных пород дерева, красивые ножички для сигар из серебра с гравировкой… весь этот декор соблазнял ее как знак искусства жизни. В подтверждение ее правоты официантка поставила на наш стол восхитительную пепельницу из фарфора с посеребренными краями. Мы сидели за столом еще некоторое время, чтобы я мог посмаковать свою кохибу и воспользоваться временем, которое вдруг как бы остановилось. Перед уходом я еще раз пожалел, что не встретил Аньес на десять дней раньше. Она попросила меня утешиться:

— Если бы вы встретили меня до того, как Брюс стал моим спутником, вы меня бы даже не заметили. Я вам уже говорила, Жан-Пьер, вы ничего не видите. Не огорчайтесь. Вы ничего не упустили.

— Однако я расстроен. Но не вы?

— Совсем нет. Но мне приятно, что вы сожалеете об этом. И надеюсь, будете сожалеть еще некоторое время…

Ответив, она встала и отправилась к машине. Дождавшись меня, Аньес потребовала, чтобы я пустил ее за руль, потому что она не доверяла смеси кьянти/лимончелло/гаванская сигара. И мы вернулись в «Пелликано».

Позднее, во второй половине дня, служащая гостиницы принесла в мой номер пакет с подарком, завернутым в серебристую бумагу. К нему была приложена записка от Аньес.

«Спасибо за прогулку. Сохраните в качестве сувенира эту красивую пепельницу, которая так понравилась вам в ресторане. Я утащила ее, чтобы ночью, когда вы будете курить в одиночестве, замышляя свои атаки лисы против фондового индекса САС 40, вы иногда думали обо мне. Кто знает, что будет? Нужно дать шансы деньгам богачей, которые они так плохо тратят. Может быть, однажды вы станете моим Нероном, а я вашим Меценатом (оба слова см. в энциклопедии Ларусса). При этом не думайте, что я воровка, просто у меня есть скрытые черты. Очень мало, уверяю вас. Но они придают вкус жизни. Без них существование напоминало бы гору без расселин. Это было бы гораздо менее волнующим!

Преданная вам Аньес».

Если бы она была в этот момент рядом со мной, я тут же попросил бы ее руки. Внезапно я почувствовал уверенность в том, что нашел женщину, рядом с которой всю жизнь мне не будет скучно. Конечно, она не воспарила духом, как я, когда я рассказал ей об этой мечте в тот же вечер в баре отеля «Пелликано», где Брюс играл на пианино «God Save the Queen»[62].

— Вступить в брак, Жан-Пьер, означает выбрать человека, которого начнешь ненавидеть через два-три года. Вы должны бы знать это, потому что сейчас как раз вы разводитесь в третий раз. Пока я предпочитаю провоцировать дражайшего Брюса. В будущем я ничего не исключаю. Мы могли бы вести плодотворные споры.

В этом была ее суть: откладывать ответы на будущее, ловко использовать дебаты и резюмировать все одной двусмысленной формулировкой, которая обещала и лучшее, и пустоту. Я отложил в сторону свои мечты, но предчувствовал, что Брюс еще будет досадовать.

Глава 7

Брюс Фэйрфилд.

В жизни не знал такой женщины, как Аньес. Она никогда не задавала вопросов. Моя работа, мои родители, моя первая жена — ничто, казалось, не заботило ее. По утрам в «Пелликано» она уходила из спальни бесшумно и не проявляла нетерпения. Выйду я в полдень или в три часа дня, это ничего не меняло. Иногда к этому времени она уже обедала, в другие дни нет — у нее был такой вид, как будто ей это все равно. Она читала свои книжки и журналы, когда я приходил, она откладывала их в сторону. Ее жизнь, похоже, сводилась к тому, чтобы открывать скобки, а потом их закрывать. Если ты рядом с ней, тем лучше, если нет — тем хуже. Улыбающаяся, приветливая, она все время больше или меньше витала где-то далеко. Уже начиная с нашей первой недели вместе, у меня было такое впечатление, что она пресытилась нашим романом. Но совсем нет. Когда я высказал такое предположение, она засмеялась и чмокнула меня в губы, вот и все. Не будучи женщиной, внушающей доверие, она хорошо умела успокаивать. Сразу же после этого она сводила на нет свою ласковость, выказывая безразличие. На ее сентиментальном пейзаже не было рельефа: ни холмов, ни стен; она не гневалась, не дулась, просто спокойная прерия с несколькими деревьями, за которыми она на некоторое время скрывалась. Она уехала на целый день в музеи Ватикана, не предупредив меня. На следующий день она отправилась кататься верхом на лошади. По возвращении она, воплощение ласки, садилась рядом со мной и рассказывала мне о том, как провела день. Просить меня рассказать о моем дне — никогда. Тем лучше, кстати, — я не хотел слишком быстро говорить ей правду: в ее отсутствие мне не хватало воздуха. За десять дней — если такой была ее цель, она ее достигла — я был влюблен. Аньес была мне нужна, потому что она не нуждалась во мне. У меня никогда не возникало ощущения, что она ждет меня. Мы спали вместе, мы были близки, но свои моменты счастья она вкушала одна. А если она и позволяла вам разделить их с ней, то не во все вас посвящала. Это бросилось мне в глаза в Музее этрусков.

Она поехала туда с Жан-Пьером Ренаром, но музей был закрыт. Через день после этого, когда музей работал, она взяла с собой меня. Никогда бы я сам туда не вошел. В крайнем случае, говорите мне о Лувре или Фонтенбло, но Чивитавеккья[63] и эти игрушки из керамики!.. Не хочу сказать, что я не любил изобразительное искусство. В Нью-Йорке я, случается, покупаю картины или коллекционные фотографии, но больше из расчета, чем по страстному желанию. Не имея в виду как можно лучше вложить свои деньги, я никогда в жизни не стал бы покупать полотна художников. В моей семье родители, дяди, тети, дедушки и бабушки, двоюродные братья и сестры… не помню, чтобы кому-то из них когда-либо пришла в голову такая фантазия. В этом виде искусства ни один мой родственник не испытывал особой потребности. По сути, я не изменился, несмотря на то что у меня есть работы Ирвинга Пенна, Мэплторпа и Брюса Вебера[64], подписанные авторами. Я могу зайти в какую-нибудь галерею в Сохо с задней мыслью оставить там свой чек, но я никогда не пойду один в музей Метрополитен или в музей «Коллекция Фрика». Моя профессия, моя жизнь, мое удовольствие, мое призвание, если хотите, — подбирать аккорды на пианино, ничего другого. Зачем забивать себе мозги формами и цветом, в то время как я мог бы провести вторую половину дня, слушая старинную или иностранную музыку, которая могла бы вдохновить меня на некоторые идеи? Не следует знать слишком много вещей, иначе утратишь свои жизненные порывы. Став кораблем, дерево перестает быть деревом. Со своими джинсами «Дизель» и куртками от Хеди Слимана я могу каждый день носить одежду за две тысячи долларов, но я все равно остаюсь просто рокером. Бродить по этому музею мне нравилось, потому что я был вместе с Аньес, вот и все.

Внешне в здании музея не было ничего эффектного. Здесь находилось раньше консульство Англии при папском государстве. Английская корона денег на ветер не бросала. В Манхэттене богатая семья в 1850 году с презрением отнеслась бы к такому жилищу, но кураторы нью-йоркских музеев загребли бы представленные в нем сокровища. Это было невероятно. Открываешь дверь семейного пансиона — и перед тобой сокровища Приама: боевые каски, серебряные подсвечники в форме пальм, блюда из золота, бронзовые мечи и ножны для них из резного дерева, кожаные фляги, копья, монеты с изображением львов или лица Горгоны, бусы из фаянса… Лежащие на этажерках, сопровождаемые табличками со скудными комментариями на итальянском языке, эти «штуки» ничего не говорили о себе. Если вы не изучали тридцать лет доримские цивилизации, то у вас создавалось впечатление, что вы проходите по складу аксессуаров в Метрополитен-музее. Они сваливали в одну кучу вместе королевскую мебель и посуду местного рыбака. Это быстро стало наводить на меня скуку. Аньес, та открывала дверь музея, как разворачивают подарок. Она оставила меня, чтобы примкнуть к группе, которую водила женщина-экскурсовод. Поскольку я не понимал ни единого слова, я отправился в сад, чтобы выкурить пару сигарет. Зачем все эти мечи и шлемы? Сколько героев погибло ради отчизны, которую забыли! Античность наводила на меня меланхолию. Через двадцать минут вернулась моя персональная дипломированная специалистка по истории: впечатленная, обогатившаяся знаниями, с широко раскрытыми глазами. Было ясно одно: среди этих реликвий не было ни одной римской, все были греческими. Настоящее мошенничество! Она не могла опомниться от этого:

— Римляне украли славу у древних греков. Они просто завоевали целый мир, задуманный другими. В Марселе, в Испании, здесь — повсюду именно греки несли цивилизацию. Другие только присваивали ее плоды. На всех землях, которые завоевали римляне, города, торговля, организация уже процветали до их прихода. Это не греческими философами латиняне так восхищались, а их моряками, торговцами и администраторами, как необтесанная деревенщина обалдевает от достатка соседа-банкира. Кстати, когда Римская империя рухнула, греки все прибрали к рукам. Византия контролировала Средиземноморье дольше, чем Рим. В 600 году вокруг их знаменитого Mare Nostrum[65], Средиземного моря, везде говорили по-гречески…

Пребывая в восторге, Аньес опустошила книжный магазинчик при музее. Стопку выбранных книг и открыток она вручила мне, после чего шлепком по ягодицам направила меня к кассе. Она быстро заставила меня спуститься с небес на землю. Обычно я сам ни за что не плачу. С ней все было наоборот: даже чтобы заказать лимонный сок, она обращалась ко мне. Коко меня бы не узнала. Я сам занялся заказом билетов в Рим, резервированием номера в «Пелликано», сам взял напрокат машину. Это оказалось очень просто: было достаточно лишь набрать номер. Я не мог опомниться: за три дня я обнаружил, что могу самостоятельно существовать, — об этом фирма «Континенталь» заставила меня забыть, и так было на протяжении многих лет. Если в Нью-Йорке у меня тек водопроводный кран, я звонил своему агенту. Мысль позвать водопроводчика вызвала бы у меня панику. Аньес раскрыла мне глаза: моими друзьями могли быть не только те люди, которые на меня работает.

Когда мы вышли из музея, нужно было найти ресторанчик, чтобы пообедать. Это оказалось нелегко. Я заметил одно заведение, очень симпатичное, с террасой прямо на солнце, но, бог знает почему, Аньес ни за что не желала туда идти. В конце концов мы сели в машину и нашли ресторан прямо у воды при въезде в Таркуинию[66]. Официантка посадила нас за стол прямо над Средиземным морем и принесла нам бутылку классического кьянти. Аньес была довольна проведенным днем: ее мозг, сердце и желудок действовали в одном ритме. Она заказала пиццу и две порции тирамису на десерт для себя. От панорамы у нее разыгрался аппетит. Внезапно она изрекла:

— Секс, любовь, работа, культура, прогулки, мечты — все находится в свободной продаже.

Обычно никаких личных признаний не слетало с ее уст. Я заметил Аньес, что злоба, пессимизм, бедность также доступны при самообслуживании. Очень удачная ремарка; вернувшись на землю, мадам показала свое истинное лицо:

— Конечно, лучше не рождаться индийским крестьянином в деревне без электричества, но даже там можно избежать катастрофы. Было бы достаточно, например, не заводить детей. Следовало бы стремиться только к личному счастью.

Я поколебался, прежде чем упомянул ее сына. Аньес никогда о нем не говорила. Она вспомнила о нем лишь однажды, за три дня до того, когда посылала ему открытку, но ее утверждения показались мне настолько упрощенными, что я коснулся этого вопроса. Разговор о Тома был для нее очень приятен.

— Не думай, что я плохая мать, — сказала она. — Я не бросила своего малыша. Три первых года его жизни я была рядом с ним, и я боролась, чтобы он остался у меня после развода. Его отец хотел отнять его под тем предлогом, что это я ушла от него. Я стала жить отдельно, только когда суд решил это дело. Как бы я воспитывала Тома одна? Прошло пятнадцать лет, и у меня все так же нет ни гроша сбережений, а единственное, чем я владею, это двухкомнатная квартира вблизи района Трокадеро. У моей матери Тома живет как паша. Мы часто видимся, он ни в чем не испытывает недостатка, особенно в нежности. Ни один ребенок не требует, чтобы у него были отец, мать, дедушка и бабушка и чтобы каждый его близкий выполнял строго определенную роль. Дети принимают жизнь такой, как она есть. Это от злобы, равнодушия или бедности они страдают, юридический же статус — это выше их понимания. Тома видит своего отца редко, но носит его фамилию, и это совсем его не беспокоит. Когда у меня были любовники, я никогда мужчин от сына не скрывала. Он никогда не испытывал к ним неприязни. Почему было бы лучше, чтобы Тома жил со мной? Я сбивалась бы с ног, а моя мать читала бы мне нотации каждый день. Там он счастлив, я тоже, а его бабушка просто сияет. Ей семьдесят пять лет, а выглядит она на шестьдесят. Она на «ты» с компьютером, использует Интернет по своему усмотрению, она может отрегулировать мои мобильники, она не замечает, как проходят годы. Ей столько лет, сколько ее внуку.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я сказал об этом Аньес. Она пообещала мне, что как только мы вернемся, она пойдет со мной к сыну. Так она и сделала. И уже через день…

По правде говоря, я охотно остался бы в «Пелликано» еще на неделю. Каждую ночь я проводил четыре-пять часов за пианино, я сочинил две хорошие мелодии, я спал больше и лучше, чем обычно, я привязался к Аньес, у меня было впечатление, что я на подступах к раю. Но… Я обещал присутствовать на празднестве, которое компания «Континенталь» устраивала по случаю выхода в Париже нового альбома Моби[67]. Концерт в «Берси», ужин не знаю где и вечер в клубе «Глоб». Там будут присутствовать Дэвид Боуи, Пэрис Хилтон и еще десяток людей из числа тех, кого Коко считала top of the top[68] нью-йоркского шоу-бизнеса. Уже три месяца она мне пудрила мозги с этим сборищем. Можно подумать, что она организовывала саммит в Кэмп-Дэвиде. Чтобы не рисковать, она послала мне с «Федерал Экспресс» два билета первым классом на рейс Рим — Париж и объявила, что лимузин подъедет за нами в отель за три часа до отправления авиарейса. Пакет ждал нас по возвращении из Чивитавеккьи. Отъезд был назначен через два дня утром. Во второй половине дня я должен был подписывать свои диски в фирме «Вирджин». Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Что я и сделал. Причем Аньес не выказала недовольства. Она восприняла эту новость так, как если бы речь шла о прогнозе погоды, о котором можно сожалеть, но оспаривать который невозможно. Умея представить с разных сторон какой-либо момент истории или значение произведения искусства, она нажимала на выключатель, как только речь шла о повседневной жизни. Аньес удовольствовалась тем, что взяла альбом о цивилизации этрусков, который мы купили в музее, и отправилась читать на террасу. Позднее, вернувшись в комнату, она легла ко мне в постель, где я отдыхал после обеда, обняла меня, и мы занялись любовью при закате солнца. Два часа спустя, при свечах, я попросил ее поехать жить со мной в Нью-Йорк. Я ступил на зыбкую почву. В нашей ситуации не стоило ни говорить слишком много, ни обещать слишком многого. Также не следовало вдаваться в подробности. Как ветер валит дуб, так одна простая фраза может разрушить мечту. Так что я говорил тихо, будто выражал мысль, которая только что пришла мне в голову, счастливый после проведенной вместе недели, обеспокоенный перспективой изменить ритм нашей жизни вдвоем.

— Идеальным было бы все продолжить, не задавая вопросов. Я был бы на седьмом небе, если бы ты поехала со мной в Нью-Йорк. Это самый волнующий город в мире. Ты увлечешься им. И я положу его к твоим ногам. Я живу на восемнадцатом этаже. Прямо над парком.

Я не ждал, что она поцелует меня в губы и рассмеется, чтобы показать, что рада. Аньес весела, любопытна и приветлива, но уже тогда я предчувствовал, что она осмотрительна, расчетлива и скрытна. Она никогда не открывала того, что хотела оставить при себе. За обедом, когда я спросил, кто отец Тома, она закрыла эту тему с резкостью хлопающей двери:

— Мой муж. Мне нечего о нем сказать. Для меня это полторы тысячи евро в месяц, которые переводятся моей матери. Это все.

Я не настаивал. И тут тоже нет. Я молча наблюдал за ней. Я надеялся, что она возьмет меня за руку и скажет какую-нибудь красивую фразу. Совсем нет. Вместо того чтобы броситься в воду, чтобы плыть ко мне, она откинулась на спинку кресла, как будто следовало вначале отступить. По прошествии долгих двадцати минут ее первая фраза вернула меня с облаков на землю.

— Ты думаешь, я смогу показывать Манхэттен французским туристам?

Этот ответ в форме делового вопроса отразился в моем мозгу, как эхо от камня, который падает в колодец. Я ожидал уклончивого ответа от насмешливой парижанки, но не этого тона бухгалтера, склонившегося над счетами. Аньес поняла это. Чтобы меня успокоить, она повела рукой в сторону Средиземного моря:

— Ты видишь, Брюс, это море спокойное, синее, окруженное садами и освещенное солнцем. Представь все это пространство, но уже без берегов. Ты уже больше не будешь испытывать радость. Ты падаешь в ад. Просто одиночество среди огромной пустоты. Это немного похоже на то, что ты мне предлагаешь: покинуть парижские берега, где у меня сотни любимых мест, несколько друзей, моя семья, моя квартира и профессия, ради твоей нью-йоркской квартиры, своего рода лодки, где я буду знать только тебя, где у меня не будет никакого собственного дохода, и мне останется только следить, куда ветер дует…

Я, упав с небес, вернулся к грубой реальности. Если бы она нежно, поэтично попросила меня жениться на ней, думаю, молния спереди на штанах просто лопнула бы и я страстно поцеловал бы Аньес в губы. Она поступила совсем не так. Она взвешивала все «за» и «против». А ведь мы еще не были женаты! Мадам учитывала время, нужное на притирку друг к другу. От волнения я допил первую бутылку. И правильно сделал. Когда пьешь, появляется какая-то открытость ума. Вместо того чтобы погрузиться в меланхолию, я признал, что Аньес не так уж и не права. И вдруг я прямо стукнул в дверь ногой:

— О'кей, дорогая, не бойся. Мы же уезжаем не в глубь Дикого Запада. Манхэттен — это тот же Париж. У тебя в два счета появятся там твои любимые места. Даже если ты не выйдешь за меня замуж, «Континенталь» быстро поможет тебе получить грин-карт. И я не буду держать тебя в своей гостиной, как букет цветов. Если хочешь, мы подпишем контракт, я тебя найму как преподавательницу французского языка, и ты будешь получать зарплату. И речи нет о том, чтобы превратить тебя в домохозяйку.

Это было так четко, по-деловому, что мне было стыдно. Аньес — совсем нет. Улыбаясь, она согласилась, что в этом ракурсе мое предложение становится весьма соблазнительным, затем она поцеловала кончики своих пальцев и приложила их к моей руке. Я обожал этот ее жест. Голосом вахине[69] она закончила спор в своей обычной манере, жесткой и бархатной одновременно, мягко, но прямо произнеся то резкое слово, которое я не осмеливался выговорить:

— Спасибо, что ты сам заговорил о деньгах. Любовь и культура — все это очень красиво. Но культура без денег это как седло без лошади.

После чего Аньес одарила меня своей улыбкой Джоконды и выпила немного вина из своего бокала, в то время как я осушал свой. Все вновь становилось просто. Этот короткий страх, по сути, это была жизнь: чтобы появилась радуга, нужно сначала пролиться дождю. Я собирался жить с Аньес. Конечно же я ошибался. У нас еще даже не было нашей первой семейной сцены. Кстати, мне недолго пришлось этого ждать. Ужин с ее сыном не совсем удался.

Никогда не думал, что твердое расписание может быть обязательным для ужина в узком кругу со старой дамой и подростком. Ужасная ошибка! Аньес объявила, что мы идем к ее матери в 20:30, и это означало точно 20:30. Похоже, что в Париже у «приличных» людей принято устраивать ужин в это время — и изменить договоренность нельзя. К несчастью, я подписывал диски в «Вирджин» и вернулся в Бристоль только в 20:15. Аньес уже была раздражена. Пожар, мы опаздываем, нужно немедленно идти. Я должен был переодеться. Само собой разумелось, что для знакомства с ее матерью я надену галстук. А я оставил свои галстуки в «Пелликано». Пришлось звать консьержа и просить его одолжить мне свой галстук. У консьержа был только черный! В моем темно-синем костюме с этим галстуком я выглядел как служитель похоронной конторы. Я думал, что Аньес вцепится в меня ногтями, когда я попросил шофера по дороге на минутку остановиться у магазина цветов. Она недолго сдерживалась. Когда я показал продавщице пальцем на красивый букет гладиолусов, бесспорно большой, но не монументальный, Аньес набросилась на меня:

— Ну, хватит уже! Мы не в Майами, моя мать — не вдова диктатора Сомосы, а ты не рэпер из пригорода. Так что кончай изображать из себя героя фильма «Лицо со шрамом»[70]. Ты приходишь вовремя с красивым букетом из полевых цветов, а не устраиваешь представление янки-деревенщины, который опаздывает на два часа и является с цветочной композицией для банкета владельцев металлургических фирм! Здесь шестнадцатый округ Парижа, а не Маленькая Италия. Толстая итальянская мамочка в фартуке не будет подавать тебе спагетти, глядя собачьими глазами на нового мужчину в клане!

Бедняжка, она была в панике. В конце концов, весь этот выброс адреналина был из-за ерунды: мы позвонили в дверь ее матери вскоре после девяти часов вечера. Старушка даже не заметила нашего опоздания. В любом случае, она решила для себя, раз и навсегда, никогда не замечать ничего неприятного. Ее взбалмошная дочка приводит к ней в дом сумасброда янки? Неважно: разыграем обычную игру, а затем он уедет в свою далекую Америку — и дело с концом. Не стоит пытаться изменить характер Аньес или охладить Солнце — результат очевиден: миссия невыполнима. Она и не пыталась. Поскольку ее дочь об этом попросила, она устроила обычный архаический церемониал придворного обеда, но никогда она не будет делать каких-либо личных замечаний в адрес плебеев, которых принимает у себя. Я мог бы прийти даже в полночь, и мать Аньес сочла бы это вполне нормальным. Если бы я подумал о том, что следует понять этих стерв — французских буржуазок, — до того, как эта вошь Аньес пригвоздила меня к позорному столбу, то квартира ее мамаши мне бы обо всем рассказала. Осмотрительность, молчание, приличия, достаток — это племя закрывалось у себя дома, как закутываются в шаль. На полу был ковер во всю комнату и еще коврики. На стенах, обитых мольтоном[71], — еще драпировки, на каждой двери и на каждом окне — занавеси с позументом. Тут можно перерезать горло своей служанке, и ни один сосед ничего не услышит, столько слоев ткани здесь было. Скрытность любой ценой. При этом выставлены напоказ культура и деньги: все стены были увешаны картинами в рамках. Настоящий музей. Не говорю уже о размерах гостиной в формате «Бристоля». Две застекленные двери выходили на балкон, и оттуда открывался вид на квартиру напротив, точно такую же, в этом же доме. Можно было подумать, что ты на кладбище. Эти люди заняли лучшее место и рассчитывали без шума занимать его до конца своих дней. Американец, сын разносчика и секретарши, я быстро поставил диагноз: я был на их пути как камень. С одним только отличием: камень был величиной с «Ритц» — и такой нюанс отнюдь не мог ускользнуть от проницательности этих людей. Так что мамочка будет любезной. В любом случае, вывести из себя этих живых мертвецов благородного происхождения — это все равно что заставить зебру выйти из ее полосок. Мать Аньес спросила меня, как прошло наше путешествие в Италию, и начала бесконечно перечислять названия очаровательных городов, которые были ей знакомы. Флоренция и Сиена, Равенна и Венеция, Рим и… Микеланджело, Боттичелли и Леонардо да Винчи, и так далее и тому подобное. Ее голос, ее спокойствие, ее постоянно не сходящая с губ улыбка, целые полки ее подушек, ее смягчающие свет абажуры шептали: «Все хорошо. Не будем повышать тон. Дадим Аньес то, что она просит. Через пару часов грелка и бай-бай». При этом у матушки Аньес был шарм, и, глядя на нее, можно было представить, что станет с ее дочерью через двадцать пять лет. Получалась неплохая картина: еще изящная, очень чистая кожа, лицо почти без морщин, седые волосы средней длины. Мать Аньес была одета в обтягивающее, но скромное серое платье, доходившее до шеи и закрывавшее руки. Высокие каблуки, массивный серебряный браслет, бриллиант-солитер в золотой оправе на пальце правой руки — все детали были в наличии. Как в костюмном историческом фильме.

Наконец, появился Тома, неся серебряный поднос с бутылкой «Вдова Клико» и четырьмя бокалами. Быстрые поцелуи в обе щеки, приветствие «бонжур, Аньес», сказанное без нежности, и он повернулся ко мне, сияя.

— Я сын Аньес, — представился юноша. — Не могу поверить, что она нашла вас между доспехами в одном из своих музеев. Я думал, мама говорит только на старофранцузском языке. Она даже не знает, что такое ай-Под.

Сидящая на диванчике-канапе Аньес легонько пнула сына в ягодицу и попросила его лучше не умничать, а открыть шампанское. Тома, парень высокого роста, держался раскованно, на нем были кроссовки, джинсы, белая рубашка; он был мальчик открытый, чувствовавший себя свободно, со светло-русыми волосами, немного нескладный, с изумительными серыми глазами, с постоянной улыбкой на лице, от которой будут с ума сходить девчонки, и с длинной прядью волос, обязательной в фешенебельных кварталах. Если судить по первому впечатлению, то он будет всю жизнь идти по пешеходным дорожкам, никому не докучая и не браня хулиганов, которые переходят улицу на красный свет. Подав бокалы с шампанским, Тома ушел в свою комнату за двумя моими старыми виниловыми альбомами, которые он купил на блошином рынке, специально съездив туда. Он протянул мне ручку «Бик» и пластинки, чтобы я подписал их вместе с моим последним компакт-диском. И тут я проявил бестактность, заметив:

— Очень мило с твоей стороны было разыскать эти мои старые песни. Мне это приятно. Твоя дорогая мамочка не обладает твоим любопытством. Когда я сажусь за пианино, она всегда требует, чтобы я сыграл Листа и Шопена.

С самого начала вечера Аньес не смотрела на меня. Я ее сильно раздражал. У меня было такое впечатление, что я тащу за собой бомбу. В любой момент она могла взорваться у меня перед носом. Это и произошло.

— Ты не более любопытен, — съязвила она. — Ты даже не захотел посмотреть, где я живу. Для тебя спутница — это та, что сопровождает тебя. Вот и все. Не жди, чтобы другие проявляли к тебе интерес, которого не проявляешь к ним ты.

Единственное, что оставалось сделать, это сменить тему разговора. Я повернулся к матери Аньес, которую эта краткая отповедь явно позабавила. Ей было наплевать на меня, и она давно уже отказалась от попыток понять свою дочь.

— Мы не слишком удобны, — сказала пожилая женщина с притворно-сочувственной улыбкой. — Нам следует давать свободу, но не пренебрегать нами; не шпионить за нами, но быть внимательными; нужно быть одновременно мужем и любовником, любить ласки и царапины. Мы как раз на полпути между чокнутыми параноидальными американками и гейшами. Иногда мы очаровательны, иногда отвратительны. Но не пытайтесь нас изменить. Лучше налейте себе шампанского и мне плесните капельку.

Она действовала умело, напряжение спало, только я, вместо того чтобы смолчать, сказал, что Аньес обращается со мной не как с любовником или мужем, а как с нежеланным ребенком, которого держат рядом с собой, не занимаясь им. Едва закончив фразу, я встретил взгляд Тома. Я хотел извиниться, но он рассмеялся:

— Вы увидите, это довольно приятно.

Мальчик будет обращаться ко мне на «вы», наверное, до скончания времен, но, за исключением этого, он был очаровательным. Обслужив нас, Тома извинился: он должен покинуть нас, чтобы следить за плитой. Это он приготовил ужин. Тома обожал готовить, и он увел свою мать за собой на кухню. Это был действительно отличный парень. Его бабушка не собиралась этого отрицать. Она буквально дышала нежностью к внуку.

— Тома никогда не нервничает. — Старая француженка посмотрела на меня: — Знаете почему? Потом что он мудрый. То, что его покинула мать, когда он был совсем маленьким, сделало его неуязвимым. Он постоянно повторяет: нужно принимать людей такими, какие они есть, и никогда не пытаться их изменить. — Она замолчала и после недолгой паузы продолжила: — Мужчины считают женщин книжками-раскрасками, которые они могут окрасить в свои любимые оттенки. Моя дочь никогда не была нежной девочкой, она часто была отсутствующей. Ее муж так и не понял, что на нее нашло. Напрасно арабы говорят, что есть гребенки на каждую бороду, — я не знаю, какое кольцо может быть в один прекрасный день надето на палец Аньес. Не питайте слишком много иллюзий… И налейте мне еще бокальчик.

Она произнесла эти последние слова с нежной улыбкой женщины, которая внимательно наблюдает за миром, но издалека, укрытая в своей обитой тканью коробочке; ее волнение уравновешивалось шампанским. Наши жизни интриговали и развлекали ее. Она не рассчитывала в них вмешиваться, но хотела не выглядеть простофилей. Чтобы поблагодарить мать Аньес за ценный урок, я коснулся своим бокалом ее бокала и сказал:

— Буду бережно хранить ваше мнение где-то в уголке своего сердца. Лучше быть обеспокоенным правдой, чем утешенным ложью.

Аньес объявила, что Тома ждет нас. Когда мы входили в столовую, он как раз заканчивал зажигать свечи. Обитая зеленым и желтым бархатом, комната имела наполеоновский вид — во всяком случае, на взгляд американца. Мы обедали за большим столом из красного дерева, на котором вместо скатерти были постелены отдельные салфетки из красного льна. Как метрдотель трехзвездочного отеля, Тома объявил блюдо, которое нас ожидает: «Слоеный пирог из свеклы с козьим сыром». Красные ломтики свеклы перемежались с белым сыром и напоминали маленькие японские лакированные шкатулки для драгоценностей. Кушанье было изысканно вкусным. Я спросил Тома, не хочет ли он в будущем стать шеф-поваром. Ответ: да, конечно. Аньес задергалась:

— В нашей семье это будет премьера.

Если бы она сказала эти слова с юмором, все бы прошло гладко, но ее тон вызвал раздражение у ее матери. Нельзя было затрагивать мечты Тома. Его бабушка выпустила коготки:

— Благодаря тебе, дорогая, семья привыкла к неожиданным премьерам. И ты привыкнешь к этому. С его талантом и с его результатами экзамена на бакалавра Тома легко поступит в Школу гостиничного бизнеса в Лозанне.

Во-первых, она заткнула рот своей дочери и напомнила, кто по-настоящему занимается Тома. Во-вторых, как истинная представительница доброй старой буржуазии, она осторожно изменяла направление вектора устремлений своего внука, чтобы, не говоря об этом, направить его к клеточке, больше соответствующей шестнадцатому округу Парижа. В Лозанне изучают кулинарное мастерство, чтобы стать директором дворца, а не чтобы обливаться потом у плиты. Я присутствовал при настоящем спектакле. Эти две женщины вырывали друг у друга подростка, который делал вид, что ничего не замечает, и объяснял мне рецепт. Затем к жаркому из барашка он подал соус из гороха нут. Аньес не могла прийти в себя. Ее мать подлила масла в огонь:

— И ты еще не пробовала его соте из артишоков с оливковым маслом.

Она демонстрировала свои преимущества. Каждый из ее явных знаков нежности подчеркивал безразличие Аньес по отношению к Тома. Напряжение возрастало. Только непробиваемая мягкость мальчика мешала Аньес выпустить обычные стрелы. Я чувствовал, что внутри у нее все кипит, но она молчала. Вплоть до той роковой минуты, когда зазвонил мой мобильный телефон. Это была Коко. Машина ждала внизу. Концерт заканчивался. Я должен был ехать в «Глоб», площадь Шатле. Когда я это сказал, мне показалось, что Аньес тут же швырнет мне в лицо свою тарелку. А ее мать попросила меня не переживать по поводу ухода:

— Вы вернулись в Париж специально из-за этого вечера. Не заставляйте их ждать. Ваш Моби здесь всего на одну ночь. А я еще буду здесь десять или двадцать лет. Моя дверь всегда открыта для вас.

Тома не сделал никаких комментариев. Он только спросил меня, не хочу ли я взять с собой немного макарон с зернами какао. Это был его личный рецепт. Я не отказался и поцеловал мальчика. Он не захотел пойти на вечер Моби. Тома не любил праздники, где все присутствующие были ему незнакомы. А его мать объявила, что она еще подумает, присоединится ли она ко мне или нет. Прежде чем закрыть за мной дверь, Аньес сказала ледяным тоном:

— Такая грубость с твоей стороны! У моей матери! Ты мне за это заплатишь!

Глава 8

Эдуар Бреда.

Итак, я был там в тот вечер, когда разыгралась эта драма. Должен ли я писать «драма» в кавычках? Или следует говорить о махинации, насилии, несчастном случае?.. У меня есть свои мысли на этот счет, но это не убежденность. Одно точно: я присутствовал при начале того, что пресса назвала «делом Фэйрфилда». И не без причин: надеясь наконец вновь увидеть Аньес, я пообещал Коко прийти на вечер, который устраивался в клубе «Глоб» в честь Моби. Нужно было, чтобы я был влюблен, для того чтобы смириться с неизбежностью встречи даже ночью со знаменитостями и с журналистами! Все время произносящие монологи перед своими приятелями, своим пупком, своим зеркалом, своим наркодилером и своим агентом, первые навевают на меня смертельную скуку. Что касается вторых, то, хотя я и принадлежу к их числу, в этот вечер они меня крайне раздражали. После обеда один из наших известных «великих репортеров» показал мне эксклюзивное интервью и фотографии, снятые в кругу семьи Оскара Темару, вновь избранного президента Французской Полинезии. На протяжении ряда лет та же самая медуза, присосавшаяся к людям власти, предлагала нам репортажи и интервью с Гастоном Флоссом, предыдущим «королем» тех же островов. Нулевой уровень журналистики: он лизал тому сапоги. Но поскольку на фотографиях всегда были запечатлены сказочные по красоте места, мы эти снимки иногда пропускали в печать. И вот, только покровителя писаки устранили, он начинает новые виляния перед его преемником и расспрашивает его с той же угодливостью, стремясь поддерживать хорошие отношения с тем, кто отныне держит в своих руках ключи от лагуны и от фаре, где этот голубок ворковал задаром, — не говоря уже о молодых таитянках, каждый бокал шампанского, выпитый которыми, проходил у меня перед глазами в виде счета за его расходы. Его номер конъюнктурщика, превозносящего свою сенсацию, меня просто вывел из себя, но я ничего не сказал. Зачем? Я ненавижу неподкупных еще больше, чем коррумпированных. Это ужасно: мне 46 лет, а я клеймлю позором всех на свете. Хуже того: я срываю свою злость за собственную низость на других. В следующий час я заставил за все заплатить бедного Мориса Бежара, который попал под руку, как балерина в суп. Статья, где отдавалось должное его деятельности, открывала раздел культуры, и в ней его превозносили как великого мэтра французского балета. Обозленный, воспользовавшись тем, что мэтр все никак не уходит на покой, я назвал эту ретроспективу «Выметайся, великий мэтр». В тот момент это хамство примирило меня с самим собой. Я находил самого себя весьма забавным. И могущественным: пресса остается оружием. Результат: в такси, которое отвозило меня на вечер, сгорая от стыда, я искал новый заголовок. Это просто: я презираю самого себя. Пресса внушала мне отвращение, и со всеми мне было скучно. Если я хотел хорошо выглядеть перед Аньес, мне следовало прежде выпить пару стаканов виски.

Целая толпа стояла на авеню Виктория перед входом в «Глоб», новым модным местом, в подвалах Шатле. В моем костюме и в галстуке у меня был вид как у ряженого. Должно быть, у меня единственного волосы не были подстрижены ежиком и закреплены гелем. Когда я нашел вход для гостей, тридцать человек наблюдали, как я поднимаюсь по дорожке, с потрясенным видом человека, лишившегося ноги, который видит, как «скорая помощь» в первую очередь забирает кого-то с вывихом. Я уже не говорю о горилле-охраннике, который потребовал у меня пропуск: он рассматривал меня разгневанным взглядом, как будто бы я собирался внести в его клуб вирус птичьего гриппа H5N1. Следовало оглядеться. Помещение было похоже на зал отлета пассажиров в аэропорту, огромных размеров, обшитый красным деревом, своего рода Букингемский дворец, переделанный Евродиснеем для «Эйр Франс». Пока я пытался определить, что к чему, донеслись крики с улицы: приветствовали красивую блондинку, мне неизвестную, которая, спрятавшись за черными очками, поднималась по красному ковру. Ее лицо ничего мне не говорило, и когда я спросил у одной из служащих в униформе, как блондинку зовут, она явно приняла меня за бедного работягу, который совсем недавно вылез из своего баркаса.

— Но это же Кики Хайятт. — Брови служащей поползли вверх.

— Она певица или актриса?

— Нет! Вы что, шутите?! Это наследница отелей «Хайятт». Ее профессия — «наследница». И это гениальная наследница. Все ее обожают.

My God![72] Она ничего не делала, и все они здесь ей аплодировали. Столько фанатов, которые обожали просто ее манеру одеваться: маленькие ручейки создают большие реки! Я предпочел найти бар и выпить.

Для отделки бара потребовалось вырубить два или три гектара амазонских лесов, и я подумал: «Так им и надо, этим кретинам экологам», — это единственное, что пришло мне в голову. Я еще ничего не выпил, я просто тяжело переживал свою горечь. Пора было взять себя в руки. Я заказал двойной виски и услышал за спиной:

— Нет, но у тебя что, очки из фанеры, а? Что ты здесь делаешь? Это загон для отверженных, дорогуша, скамья запасных игроков, второй дивизион. Ад, черт побери. Ну-ка, пошевели задницей, дойди до Ви-ай-пи-зоны, покажи свою серебристую карточку. И жди меня. Я должна тебе сказать пару вещей.

Невозможно ответить — Коко уже скрылась. Я забыл ее истории о зоне Ви-ай-пи. Единственная зона Ви-ай-пи, которую я знаю, это мой столик у окна в бистро «Нарваль», где я время от времени обедаю, внизу дома, где находится редакция нашего журнала. Там никогда не видели моего патрона, они принимают главного редактора за Бога Отца, и я оставляю их в неведении. Прежде чем занять свое место в первом классе, я выпил свой виски. Говоря точнее, намек на виски. В стакане были в основном кусочки льда. Хорошо еще, что я сказал «двойной шотландский виски», мое нёбо почувствовало-таки легкий шотландский привкус у растаявшего льда. В окружающем меня тепле и при завываниях музыки я начал видеть жизнь в более радужном свете. Я поправил узел моего красивого галстука от Шарве, розового с сиреневыми полосками — тона, которые молодят, как мне кажется, — и направился к загону для священных коров. Только войдя туда, сразу же покрываешься загаром. Все молоды, красивы, хорошо одеты и в прекрасной форме. Я чувствовал себя неважно. Сорок шесть лет, седые волосы, костюм и галстук; если бы у меня были хотя бы наушники, я мог бы сойти за охранника. Тогда, по крайней мере, со мной стали бы разговаривать как с обслугой. К счастью, появилась старушка Коко. Она схватила меня под руку и проводила к столу Моби. Не признававшая ни полумер, ни принципов, воплощение жесткой эффективности, она представила меня как директора «Сенсаций». Это было ни тепло ни холодно самому месье Моби, гениальному сочинителю современной музыки, который едва взглянул на меня, но чудесным образом привело в восторг очаровательную белокурую куколку, которая сидела за тем же низким столиком. Придвинувшись к своей соседке, она освободила мне место рядом с собой. Эта была та самая дражайшая Кики Хайятт. Хотите — верьте, хотите — нет, но эта куколка Барби обожала «Сенсации». Ей даже было что сказать по поводу журнала.

— В нем есть розовое и черное, грустное и веселое, серьезное и пустое, — зачирикала Кики. — Когда я его листаю, у меня такое впечатление, что я не печатное издание читаю, а рассматриваю бумажную версию телевизионного журнала. Обожаю журнал «Сенсации». А «Тайм» и «Ньюсуик» читать невозможно. Они все говорят одно и то же, все слишком длинное, и нет картинок.

Я был полностью согласен. У этой малышки были четкие мысли. Может быть, благодаря «Гаторад», энергетическому напитку, который она пила.

— Я пью только это, — кивнула Кики Хайятт. — В три часа утра, когда вы все будете никакими, я буду в полной форме. Это важно, потому что папарацци поджидают нас у выхода. В новых молодежных журналах они печатают только такие фотографии, на которых мы нетрезвые, хихикающие, помятые. Потом они публикуют снимок, обведя красным следы пота. Я не сделаю им этого подарка.

Поскольку не было риска, что мой снимок появится в молодежных журналах, я продолжил пить виски. Бутылки и лед стояли перед нами, можно было угощаться. Эта Кики мне очень нравилась. Золотистая, как светлое пиво, и улыбающаяся, она была настоящей секс-бомбой; правда, для меня девушка была слишком молода, ей было явно чуть больше двадцати лет, но она поощряла старших хорохориться:

— Вы правы, что не ограничиваете себя в алкоголе. Мой папа говорит: «Нужно прожить каждый свой день, как если бы это был твой день рождения».

Да уж, когда твоя фамилия Хайятт, это очень легко, но я и не думал злиться. Эта крошка была восхитительна. К тому же у молодой Хайятт тоже были свои горести.

— Боже мой, на прошлой неделе я была в Венесуэле. — Девушка всплеснула руками. — Никому такого не пожелаю. Там насекомые, от влажности слипаются волосы, а мобильники плохо работают. Это было как в фильме «Планета обезьян». Они хотели, чтобы я ездила верхом на лошади. Как будто бы я сниму днем туфли на высоких каблуках! Без них у меня начинается морская болезнь.

У меня, скорее, была бы морская болезнь, если бы я взгромоздился на высокие каблуки. Но и без каблуков от стрекотания красотки у меня начала кружиться голова. Она говорила без остановки. Напрягать слух в клубе требовало постоянных усилий. В особенности, чтобы понимать английский язык. Когда она восхваляла смелость какой-то певицы, которая покрасила себе волосы в каштановый цвет, я переключился на альтернативную волну. Потом я спросил Кики, что она думает о Брюсе. И на его счет ей было что сказать.

— Уже минимум десять лет, как я больше не слушаю его диски, — ответила девушка. — Но их еще неплохо покупают старики вашего возраста. Это хороший рокер, жаль, что он разыгрывает из себя джентльмена. Бедняга создан для этого, как я — чтобы быть горничной. Похоже, на него наложила лапы какая-то французская аристократка. Она будет вертеть им, как захочет. Он не изобрел велосипед, и он сноб, как метрдотели. Если она возьмется за него как следует, то заставит его реставрировать весь его родной Вайоминг.

Я с удовольствием послушал бы еще, что Кики скажет по этому поводу, но парень, сидевший рядом со мной, взял ее за руку и повел танцевать. Я налил себе добрую порцию виски «Гленфиддик», а потом снялся с якоря, чтобы побродить среди знаменитостей. Кроме Джонни Холлидея, Эдди Митчелла, Этьена Дао и еще полутора десятка стариков, я не мог бы назвать здесь какую-либо французскую звезду из мира музыки. По обрывкам разговоров присутствовавших друг с другом я понял, что основу соуса этой танцульки составляли рэперы и молодежь из «Академии звезд». Мне им нечего было сказать, и даже если бы у меня появилось такое желание, они бы все равно не стали меня слушать. Я чувствовал себя совсем чужим, но выпил еще виски, и усталость и скука тут же исчезли. Я поздоровался с Натали Бай[73], которая сразу же сплавила мне на руки жалкую развалину, от которой она явно желала отделаться. Это был Шарль де Дейер, важная шишка в «Синепрод», большом агентстве по найму актеров. Журнал «Сенсации» регулярно вел с ним переговоры о том, чтобы жеребцы из его конюшни поучаствовали в фотосессии или дали нам интервью. Дейер был человеком неудобным. Если его подопечные не попадали на экран, то его ответом неизменно было «нет». С ним было не до шуток. Актриса должна быть на экране — и все. Чем меньше ее увидят в других местах, тем лучше для ее карьеры. Он никогда не облегчал нам наши задачи. Однако, накачавшись спиртным, железный человек превратился в кусок каучука… Дейер с трудом бы прочел по складам свое имя, но он хорошо знал, что такое журнал «Сенсации»: он положил мне руку на плечо и стал говорить, что мы делаем лучший иллюстрированный журнал в мире. Это действительно так, и, изголодавшись по комплиментам, я остался с ним, вместо того чтобы дать ему проспаться, оставив его в кресле. Хорошая идея: я не сходил с места, а все молодые французские актрисы подходили к нам, чтобы его поприветствовать, — раз за разом только и слышалось: «Шарль, Шарль…» Правда, они сразу уходили, как только понимали, в каком Дейер состоянии. Он, с отяжелевшими веками, но не потерявший остроты глаза, по поводу каждой делал какое-либо язвительное замечание. Одна актриса, слишком сильно накрашенная, по его словам, рисовала линию своей жизни карандашом для подводки глаз. Другая, слишком худая и одетая в оранжевую кофточку, была похожа на морковку. Он не отличался добротой, и алкоголь в этом смысле ничего не менял. Вдруг какой-то скелет уселся к Дейеру на колени и расцеловал его в обе щеки. Я слышал стук лопаток и ключиц. Из вежливости девица поздоровалась и со мной, а я по доброте душевной посоветовал ей вернуться домой и лечь спать, потому что в ее возрасте ей нужно рано вставать, чтобы идти в школу. Она пожала плечами:

— Нормальные расписания существуют для обычных людей. А я звезда. Это моя профессия. У меня расписание звезды.

Сказав это, девица нас оставила. Что это за клоунесса?

— Девочка из «Академии звезд». Единственная действительно умная среди них. Она читала по ночам.

Перед тем, как заснуть, или для того, чтобы заснуть? Я не задал этого вопроса. В любом случае, если несчастный пьяница думает, что читать — это доказательство ума, то он уже выпал из нормальной жизни. Я ему посоветовал посмотреть на список бестселлеров, прежде чем выносить преждевременные суждения. Он улыбнулся, но сказал, что на эту девчонку стоит обратить внимание.

— Это настоящая штучка, — ухмыльнулся Дейер. — В прошлом году, когда ее остановила полиция, потому что она ехала по автомагистрали со скоростью в 180 километров в час, она объяснила, что опаздывает на мессу. И они ее отпустили. Она рассказала об этом на передаче первого канала телевидения. Саркози, который тогда был министром внутренних дел, тут же позвонил в «Телефранс-1», чтобы дать ей нагоняй прямо в эфире. Настоящий театр: она стала известной, а он завоевал новых избирателей.

Саркози! Он пробрался даже в «Глоб». А раз он уже обосновался тут, и речи быть не могло о том, чтобы уйти. Дейер имел упреки к «Сенсациям» в связи с ним. Он считал шокирующим, что журнал опубликовал снимки его жены во время каникул с другим мужчиной.

— Вы уже заживо погребли Геймара, заставив того говорить о его квартире[74]. А теперь вы способствуете тому, чтобы ослабить позиции единственного человека, который может провести оздоровление французской экономики. Из-за пустяков вы приносите стране вред. Не вмешивайтесь в частную жизнь политиков. Наличие этой запретной зоны составляет одно из очарований французского общества.

Тартюф, развалившись в кресле и потягивая мелкими глотками шампанское за счет принцессы, проливал слезы о суперинтенданте финансов. Это был просто театр Мольера. В этом микросообществе аристократов массмедиа солидарность была безукоризненной. Упомянут об адюльтере жены министра — и агент Джонни Холлидея возмущается. Все они отошли от обычной жизни и ожидали от других только аплодисментов. Никто из них не вспоминал о том, что в саду Эдема есть и змей. Что касается нас, журналистов, то нам остается только передавать толпам слова их господ, без комментариев, закрывая глаза, когда им было удобно, и задавая только обычные и согласованные заранее вопросы. Тогда они будут приглашать нас к себе за стол и будут называть нас своими друзьями, но в соответствии с устоявшимся протоколом — они в роли масла, мы в роли воды, и всегда одно и то же находится наверху. Это действительно так и происходит, но я не люблю, чтобы мне говорили об этом тоном мажордома, который напоминает служанкам о хороших манерах. Если я когда-либо рассчитывал на услугу со стороны Шарля де Дейера, лучше не стоило унижаться перед ним. Я отбросил его к канатам боксерского ринга, сказав:

— От главного редактора «Сенсаций» ждут вовсе не того, чтобы он следил за нравственностью нации, но чтобы он продавал больше экземпляров своего журнала. Пусть каждый делает свое дело, и овцы будут целы. «Сенсации» — это журнал для хулиганов и джентльменов. В тот день, когда мы будем публиковать только то, что никому не помешает, мы больше ни у кого не вызовем интереса. И ваши звезды больше к нам не придут. Я жалею, что поссорился с Саркози, но в конце года, когда мы опубликуем цифры о нашем тираже, мы помиримся. Мы не входим в состав королевского кортежа, мы эскортируем его. И если у нас есть сила, при случае мы можем его защитить. Но мы имеем право держать глаза открытыми, когда вы устраиваете себе спектакли.

Когда на экраны выходил фильм с участием одной из звезд конторы дражайшего Шарля, там очень хорошо знали, к кому надо обратиться в «Сенсациях». Мои слова не могли его удивить. Он не стал продолжать дискуссию.

— Вы не ошибаетесь, — кивнул Дейер. — Ваши небольшие открытия, которые, кстати, не являются таковыми, имеют тот же эффект, что и мигрень. Это болезненно, но это не оставляет следа. Кстати, вы не поверите мне, но…

Но что? Загадка. В шуме нелегко разобрать каждое слово. Алкоголь все только усугублял: Дейер шепелявил. Коммуникация явно была прервана. Дейер нагнулся, чтобы налить себе шампанского, и соскользнул на пол. Пока он поднимался, мысли вылетели у него из головы. Он вновь, с блуждающим взглядом, уселся в свое кресло, и именно в этот момент в трех метрах от себя я увидел — кого бы вы думали?! — Аньес. Я как мог быстро направился к ней. Она разговаривала с молоденькой девицей, так же похожей на скелет, как и девчонка из «Академии звезд», которая при моем появлении удалилась. Весьма кстати. Чтобы показать, что я не принадлежу к фауне окружающего нас зверинца, я поцеловал руку Аньес. Она тут же заставила меня спуститься с неба на землю.

— Эдуар, вы поняли, где мы находимся? — сказала Аньес со снисходительной улыбкой. — Это уже не «Кристал Рум». Здесь все просто целуются. Это шоу-бизнес.

Она ничуть не изменилась. На ней было платье из серого атласа, очень обтягивающее на бедрах, но закрывавшее шею. На своих высоченных каблуках она была почти одного роста со мной. Я нашел, что Аньес стала еще более сексапильной, и спросил ее, как это Брюс оставляет ее одну, доступной для всяческих притязаний. Она быстро вернула меня к действительности:

— Скажите, дорогой мой, вам случается открывать глаза? Мы на двадцать пять лет старше, чем девять десятых этого стада. Если мне что и предложат, то это будет кресло, чтобы я могла упокоить там мою старость. Что касается Брюса, то он где-то там.

Сделав неопределенный жест рукой, как будто показывая, где находится гардероб, Аньес произнесла последние слова безразличным тоном женщины, которая даже не слушает то, что говорит. Этот подход к интересующему меня вопросу вызвал у меня восторг. Похоже, место освободилось. Как настоящий журналист, я продолжил расследование.

— Я, наверное, слишком много читаю «Вот так!». Я думал, что у вас настоящий медовый месяц, — сказал я, посмотрев на Аньес.

— Вам лучше бы не воспринимать буквально все, что публикуете вы и ваши собратья по перу. С нашей последней встречи я стала на месяц старше, вот и все.

Она всех нас рассматривала как отработанный материал, говорила ледяным голосом, но при этом улыбалась, что сулило многообещающие перспективы. Естественно, я и не думал менять тему разговора и продолжил разрабатывать эту золотую жилу:

— А я уже подыскивал подарок на свадьбу и заголовок для обложки журнала.

— Об этом больше не идет речи, дорогуша. Период притирки заканчивается, и эти американские модели действительно мне не подходят. Брюс — это своего рода внедорожник для деревенщины со Среднего Запада, а я думаю, что предпочитаю старые европейские «ягуары».

Решительно, с женщинами никогда не надо забывать, что за красивыми губами скрываются зубы. Только вдруг эта физиологическая особенность стала согревать мне сердце. Вообще-то я вижу свою личную жизнь в мрачных тонах. Небольшое облачко, и солнце скрылось. Но тут ничего похожего. Маленький луч солнца — и все осветилось. Когда Аньес попросила меня принести ей бокал шампанского, я уже строил планы в отношении кометы. Продолжение исповеди Аньес меня обрадовало. Полиции следовало бы давать подозреваемым в преступлении людям шампанское «Моэт и Шандон» во время допроса. Аньес открыла шлюзы:

— Американцы — это американцы. Когда все блестит, это вас ослепляет, но на всех этажах света нет. У Брюса цивилизованный вид, но он остается крестьянином. Нам с ним не о чем говорить.

— Ну что ж, тем лучше, он не будет вам докучать. За мужчину выходят замуж не за его разговоры.

— Мой милый, какова бы ни была причина того, почему выходят замуж за мужчину, она быстро увядает. Но Брюс… мне обидно упускать его. Я жила десять лет на то, что удалось вырвать у первого мужа, и хотела бы повторить этот подвиг.

— Это не слишком нравственно.

— Это вы, журналист, говорите мне о морали? Забудьте это слово. Произносить в разговоре со мной это слово равносильно тому, чтобы устраивать перекличку в лицее в разгар летних каникул. Мне сорок три года, и в Париже я одна. В моем возрасте искать любви — это все равно что искать работу. Хуже всего то, что я подцепила его, эту деревенщину. Но все всегда одинаково: в последний момент я сломалась. И потом, я не хочу покидать Париж.

Все эти признания заставили меня прозреть. Никогда Аньес не стала бы так откровенничать перед потенциальным преемником Брюса. Моя звезда больше не сияла ярко. И алкоголь ничего не облегчал. Никакая ловкая идея не приходила мне в голову. Не буду же я в конце концов предлагать ей пойти ко мне домой, чтобы отдохнуть. Вместо этого я предложил зарыть топор войны. Она рассмеялась:

— Прямо в его голове, хотите сказать? Это идея, я подумаю над ней.

Как обнаружилось на следующий день, это замечание не было голословным, но в тот момент я не воспринял слова Аньес всерьез. Почему? За недостатком времени. Вдруг под руку меня взяла Кики Хайятт. Она пришла в «Глоб» с сестрой, но та куда-то пропала. А звезда ее масштаба не могла покидать клуб одна. «Соблазнительный джентльмен» будет весьма кстати в ее коллекции фото. Если я соглашусь проводить ее в «Ритц», ее шофер затем отвезет меня домой. В моем состоянии то, что мне не надо будет ловить такси, было просто чудом. А какой триумф для журнала! Кавалер сервьенте, рыцарь, сопровождающий Кики Хайятт. Аурелия, Бенжамен и другие мелкие пресмыкающиеся с ума сойдут от зависти. Я оставил Аньес наедине с ее гневом и прошествовал, как король, перед папарацци, которые топтались у выхода. Кики была ангелом. Но не без некоторого яда. Как только мы отошли на метр от Аньес, Кики заметила, что «моя приятельница» казалась еще более пьяной, чем сам Брюс, и добавила:

— И это нелегко.

Эх, дорогая малышка. Она и не знала, до какой степени ее замечание было точным. Скоро весь Париж будет задавать один и тот же вопрос: кто из этих двоих был пьянее, он или она?

Глава 9

Аньес де Курруа.

Эта Кики Хайятт меня просто убила. За две недели до этого «Сенсации», журнал Эдуара, опубликовал материал о ней под заголовком «Кики Хайятт, профессия: финтифлюшка». И вот главный редактор, которому свистнули как собачонке, бежит вслед за ней и бросает меня тут одну. Этот хам едва попрощался со мной. Пелена уныния окутала меня. В одно мгновение все вино и шампанское, выпитые с начала вечера, трансформировались в чувство усталости. И даже крайнего истощения. Мне все опротивело. Я была здесь чужая для всех, неизвестная сотням молодых ребят вокруг, только горстка сплетников узнавала меня как новую пассию Брюса. А я ждала. Кого? Не имею ни малейшего представления. Или нет, скорее, я уже не ждала ничего. Если нужно ехать с Брюсом в Нью-Йорк, чтобы строить там песчаные замки — «замки в Испании», как это называют во Франции, — то мой ответ «нет». В любом случае с ним мне было бы смертельно скучно. Мне никогда не скучно, когда я одна: я выхожу из своей квартиры, спускаюсь вниз на улицу, покупаю газету, сажусь на террасе в кафе «Трокадеро», смотрю на прохожих и погружаюсь в мечты — и я счастлива. В Нью-Йорке вместо этого я должна буду повсюду ходить за этим невежей и выступать как наглядное воплощение старой Франции во время мероприятий, устраиваемых Эм-ти-ви.

А этот Эдуар! В первый вечер я его покорила. Я уже не говорю о тех любезностях, которые он мне говорил по телефону, когда я незаметно позвонила ему из «Пелликано», чтобы сообщить как бы между прочим, где мы находимся. Это просто: он буквально таял от нежности. Можно сказать, что он едва не осыпал поцелуями телефонную трубку. Месье не думал больше ни о чем, кроме меня: мне достаточно было только дать знак, и месье бежал к ноге… И вот подала голос бимба, намазанная, как картина Пикассо, и безвкусно одетая, как хостесс из кабаре, — и он меня бросил, как старое, вышедшее из моды пальто. Я говорю не в переносном, а в прямом смысле. В четверть секунды я оказалась одна среди толпы и шума, спрашивая себя, что я делаю здесь, вместо того чтобы читать сейчас Мишле, или Сен-Симона, или мадам де Севинье[75], лежа в своей постели. Бесполезно ждать чуда: рыцарь на белом коне не появится — я никого не знаю здесь. Я, правда, заметила малышку Дженнифер, но та не соизволила подтащить свой скелет ко мне, чтобы поздороваться, а Жан-Пьер, еще один воображаемый воздыхатель из моих грез, и носа не показал. Только Коко Дансени меня заметила, взглянув на меня два или три раза своими холодными глазами, как на камень, который она обойдет с досадой. А этот шум! Ужасающий. Как нормальные люди могут разговаривать в таком грохоте? Что интересного можно сообщить, вопя? Поскольку у меня не было ни малейшего желания выяснять это, я ушла; всем это было безразлично. Начиная с Брюса. Когда я проходила мимо него, направляясь к гардеробу, Брюс взял меня под руку и спросил, куда я иду. Если он думал, что я уже забыла о том, как он вел себя у моей матери, этот ковбой ошибался. Я сказала ему, что иду домой спать и что я уже по горло сыта этим шумом и роем бабочек, порхающих вокруг певцов, на которых плевать я хотела. «Джентльмен из шоу-бизнеса» и не подумал о том, чтобы меня проводить. Он шлепнул меня вдогонку чуть ниже спины и дал небольшую оплеуху по моему самолюбию, сказав:

— Да, дорогая, прими таблетку для чувства юмора и ложись. Завтра все будет хорошо.

Этим подразумевалось: убирайся и возвращайся, когда у тебя будет настроение немного лучше. Я не заставила его повторять дважды. Через пять минут я была уже на свежем воздухе, абсолютно ледяном, на площади Шатле. Конечно же примерно тридцать человек в ожидании такси толпились на краю тротуара. Это был мой вечер! Я пошла пешком, сквозь зыбкий туман, который просто замораживал. У меня было такое впечатление, что пальцы на ногах превратились в мороженое. В этом сыром мареве смягченный свет фонарей делал улицу Сент-Оноре похожей на Англию. Можно было бы предположить, что эта старая артерия Парижа будет защищенной от порывов ветра; покидая улицу Риволи, я думала, что здесь найду укрытие, но совсем нет, ветер проникал повсюду. Для завершения праздника мне не хватало еще только наткнуться на Джека Потрошителя. Зато шума больше не было. И ничто не мешало моим мрачным мыслям: я сделала ставку на Брюса, мой номер выпал, а теперь я собираюсь уйти от игрового стола, бросив свой выигрыш. Конечно, мне по-прежнему хотелось заполучить его деньги, но его — больше нет. Никогда не уеду из Парижа. Это Париж — мужчина моей мечты. И словно то был знак судьбы, улица Сент-Оноре, похоже, ждала меня именно в этот вечер. Просто поднимаясь по ней, на каждом шагу окунаешься в воспоминания, идеи, мечты. Протестантский храм Гаспара де Колиньи[76], театр «Комеди Франсез», церковь Сен-Рок, бутик «Герлен» и одеколон моего отца «О имперьяль», записные книжечки «Кассгран» моей матери, витрины «Гермес», английское посольство этой старой Нэнси Митфорд[77]. Герои моего пантеона тесно соприкасались с героями моего снобизма. Я занимала очень незначительное место на этом олимпе, но я была там как дома. Везде я находила свои зарубки. Никакие ложные ценности не вводили меня в заблуждение. Здесь меня не заставят принять бычьи пузыри за фонари, а площадку Тьерри Ардиссона — за салон мадам дю Деффан[78]. Я знала, кто есть кто, откуда мы идем, что мы скрываем. Если я перееду в Нью-Йорк, не зная американской истории, их литературы, их живописи, ничего, кем буду я сама, что останется от меня? Просто невежественная тонкая штучка. Через полгода я превращусь в глупую болтунью. О том, чтобы выживать там самой, не стоит и думать. Там, в капиталистическом раю, кто имеет три гроша, тот и стоит три гроша. Если я не стану мадам Фэйрфилд, в Нью-Йорке я буду никем. И так далее. Костер горит долго, если в него подбрасывать новые поленья, а я не останавливалась. Мои иллюзии сгорали, все до единой. Когда я добралась до «Бристоля», решение было принято: соберу чемодан, вызову такси и вернусь к себе домой. Тут же! Не думайте, что я сама так распалилась. Никогда в жизни я так не замерзала. Мои мысли были ясными, как лед. Когда случается кризис, я не буду свечки зажигать. Я предпочитаю просто поднять паруса и уйти. Если составить перечень тех занятий, посредством которых я зарабатывала себе на жизнь за последние двадцать лет, можно увидеть, что я ни к чему надолго не привязывалась.

В апартаментах Брюса зеркала, ковры, роскошь, тишина, тепло — все было как надпись на открытке «Все хорошо». Я приняла обжигающий горячий душ и, чтобы выветрился запах табака, повесила свое платье на плечики перед окном в ванной комнате; затем я сложила свои вещи в дорожную сумку «Луи Вуиттон», которую Брюс подарил мне в день нашего отъезда в Италию. Это не заняло много времени. По сути, я вернулась только за книгами по истории этрусков и римлян, купленными в Чивитавеккье. Не может быть и речи о том, чтобы оставить книги Брюсу: тот их просто выбросит. Я затолкала все как попало вместе с несессером и нижним бельем в сумку и застегнула молнию. Я не хотела задерживаться — ненавижу эти долгие объяснения. Когда все плохо, я задраиваю люки и погружаюсь на дно одна, совсем одна, сама с собой. Это гарантированное средство: кризис проходит быстро. У меня в голове уже не было Брюса как части окружающего меня пейзажа, я собиралась тихо уйти до его прихода…

Не получилось: почти за две минуты до того, как я собиралась уйти, в тот момент, когда я надевала платье, открылась дверь апартаментов. С первого же взгляда Брюс заметил сумку на диване и все понял. Подойдя к бару, он налил себе пятидесятую за вечер порцию виски, а затем, приблизившись ко мне, рассмеялся:

— А я думал, что мы друзья на всю жизнь. Ты готовилась удрать, не попрощавшись со мной?

Не нужно думать, что правда ставит меня в тупик, я их послала к черту вместе, правду и Брюса.

— Не говори о дружбе, Брюс. Твой стакан — вот единственный друг, с которым ты никогда не расстаешься. А я это так, на время. И это закончилось. Ты просто модная картинка с кучей долларов. По правде говоря, ты ничтожество, и мне надоело умирать от скуки рядом с тобой.

Думаю, что его нервы, утопленные в виски со льдом, были покрыты толстым защитным слоем. Он даже не поморщился и дал мне достойную отповедь:

— Не надо принимать свою мать за английскую королеву. Ваш надменный вид вскружил вам голову. В Нью-Йорке в сто раз больше интеллектуалов, ученых, креативных художников, чем в вашей изъеденной червоточиной столице. Если ты не едешь в Америку, то потому, что понимаешь: все за три дня разберутся, что все твое превосходство основано просто на песке. Воображалки вроде тебя в Нью-Йорке, в конце концов, играют только второстепенных персонажей в фильмах Вуди Аллена. Без меня тебе не стоит и ногой ступать на Манхэттен — все над тобой будут смеяться.

Паршивая собака. Он тоже резал по живому. Он перевернул наши роли. Можно подумать, это он дает мне отставку. Брюс начал действовать мне на нервы. Продолжение точно ничего хорошего не сулило. Он спросил себя, почему он был таким глупым, чтобы предлагать мне быть его женой:

— Ты же сама говоришь, что вступить в брак — это значит выбрать человека, которого через три года возненавидишь.

Да, действительно я это говорила. Но Жан-Пьеру, в Италии. Откуда Брюс узнал эту формулировку? Бьюсь об заклад: он говорил обо мне с Жан-Пьером.

— Он хотел узнать, какая ты в постели, — сказал Брюс, словно прочитав мои мысли.

Это не те откровенные признания, которые стоит мне делать, когда я выхожу из себя. Кровь ударила мне в голову. Этот евнух смеет оценивать мои результаты в постели. Видели бы вы меня: я была как настоящая людоедка. Мне не хватало только кипящего котелка и кости в носу.

— Педераст ты несчастный, — взорвалась я. — Ты изображаешь настоящего мужчину перед хамьем, чтобы придать своему имиджу мужественности. Я раскрою глаза этому Жан-Пьеру. Я скажу ему, что ты трогаешь мой клитор, как будто это холодный омар, и поставлю тебе оценку: из десяти баллов у тебя не больше трех. А в постели ты полный ноль.

Ладно, опустим подробности. Я побила все свои собственные рекорды, что касается вульгарности. Я буквально изрыгала из себя ругательства. Брюс? Очень спокойный, он просто спросил себя вслух, как он мог влюбиться в такую мужеподобную бабу, и заключил:

— Смотрю на тебя и вижу, что у тебя вообще нет ничего женского.

Это точно. Если он хотел, чтобы я ему готовила, чтобы я хныкала и облизывала его… Да пошел он!.. Разъяренная до бешенства, я устремилась в ванную, чтобы умыть лицо холодной водой, а Брюс — вот так неожиданность — решил, что я бросаюсь на него. Чтобы спрятаться за дверью, он толкнул ее на меня. Я знаю, у него не было ни малейшего дурного намерения, но я ударилась об дверь со всей силы. Я думала, что потеряю сознание. Ошибка: меня просто оглушило. Как только я пришла в себя, то — понимая, что могу выглядеть смешно, — подошла к дивану и схватила свою сумку. Я была в «Бристоле», а не у Стены плача. Пойду проливать слезы к себе домой, чтобы успокоить нервы. Вот только я сильно хлопнула дверью. Это важная деталь, потому что соседи, которых побеспокоила моя истерическая выходка, хорошо слышали короткий резкий звук и впоследствии вспомнили это.

Но все это было по-прежнему в «Бристоле». Коридоры там длинные, как взлетно-посадочная полоса. А сумка, полная книг, была чертовски тяжелой. И я была на пределе, да еще эти неустойчивые, слишком высокие каблуки, и вместо того, чтобы воспользоваться лифтом, я решила спускаться по лестнице, и тут упала и разбила себе лицо. Падение вроде бы несмертельное, но ужасное: мне показалось, что у меня вырывают левую руку. Я тут же поняла, что она сломана. На подкашивающихся ногах я добралась до ресепшн, где ночной портье решил, что я сейчас преставлюсь перед ним на ковре. По его словам, у меня был затерроризированный вид. Портье усадил меня в кресло, дал мне стакан холодной воды, а через пару минут посадил меня в такси. Направление: больница. Больше не спрашивайте меня о подробностях. Я все забыла. Только моей дорожной сумки у меня больше не было. Они доставили мне ее домой на следующий вечер. Еще полезное уточнение: в «Бристоле» утверждают, что сумку взяли в апартаментах Брюса. Ясно, я вышла с пустыми руками, как бедная жертва, которую насильственно прогнали из пещеры людоеда. Но тут я уже забегаю вперед. Потому что я не ограничилась лаем, после этого я стала кусаться.

Поверьте, заранее у меня не было никакой задней мысли. Я приехала в госпиталь «Ларибуазьер» с мыслями чистыми, как пустая страница. Никогда в жизни не была я такой усталой. Если бы не боль, я заснула бы стоя, как старая кобылица. Чтобы я не упала без чувств прямо ей на руки, дежурная медсестра положила меня на кровать-каталку в центре огромного помещения, разделенного занавесками на отгороженные участки. Сколько времени там прошло? Не помню. Мне представляется, что все прошло очень быстро. Все на той же кровати на колесиках я оказалась в рентген-кабинете у старой дамы, с которой мне очень повезло. В среду, в три часа ночи, там было полнейшее спокойствие. Если бы я попала туда в субботу, мне пришлось бы дожидаться часами.

— Сегодня вечером это не городская медицина, а какое-то поле битвы. Мы зашиваем всю ночь, сломанные руки подождут…

Женщина не умолкала. Прямо какой-то кран, который течет. Бесполезно говорить, что я ей не отвечала. В конце концов, это стало ее раздражать. Она обхватила мое лицо руками:

— Мадам, вот уже в третий раз я задаю вам вопрос: должна ли я делать вам сканирование? Получали ли вы сильные удары в голову?

Что там рассказывала эта старая дева? Откуда, как она думает, я к ней попала? Я что, Золушка, получающая оплеухи? Я сказала ей измученным голосом, что упала с лестницы. На руку. И больше ничего. Меня никогда не били по лицу. Не поверите, но в больнице «Ларибуазьер» тоже вытягивали из вас правду обходными путями.

— Вы все говорите одно и то же. — Старая дама в белом халате несколько раз кивнула. — Падая на руку, нельзя получить синяк у себя под глазом. Посмотритесь в зеркало. У вас вид леопарда, в пятнах. Кто-то вам дал кулаком прямо в лицо. И поверьте мне, у меня есть опыт в таких вещах. Если вы не подадите жалобы, он снова это сделает.

Сцена в ванной. Я уже и забыла о ней. Не вдаваясь в подробности, я пробормотала, что ударилась о дверь в ванной. Не отдавая себе в том отчета, ничего не имея в виду заранее, я вытащила выигрышный лотерейный билет из барабана. Дверь убедила эту бедную опытную даму в моем благородстве.

— Мне вас жаль, мадам, — вздохнула она. — Вас колотят, а вы притворяетесь, что наткнулись на стену… Ну что же, если у вас не болит голова, я вас направлю к дежурному врачу-интерну с вашей рукой. Дальше посмотрим, нужно ли сканирование…

Это было все, чего я ждала от этой подруги. Только вот она любила разыгрывать из себя добрую самаритянку. Она сразу же пошла вслед за врачом-интерном, который вез мою кровать-каталку, и, когда врач вошел в гипсовую, приблизилась к нему вплотную и начала долго рассказывать ему что-то шепотом. Под ее доброжелательным видом бабушки, сдающей кресла напрокат в городском саду, скрывался дурной исповедник, повторяющий секреты, ставшие ему известными во время исповеди. Когда Амбруаз Паре[79] подошел ко мне, широко улыбаясь, у него в голове уже был целый фильм о моей истории. Кстати, парень был очень красивый. Бронзовокожий, как легионер, с гладкими, как у ребенка, волосами, которые падали ему на лоб; улыбка открывала красивые зубы, которые не знали напитка крепче молока… Как приятель на пляже — что могло бы быть лучше? При этом очень тщательно исполняющий свои обязанности и внимательный. Чувствовалось, что он хочет все сделать хорошо: подготовить гипс, наложить, разровнять, обернуть его марлей и сделать повязку через плечо, — каждый раз, когда он выполнял эти маневры, он высовывал кончик языка. Затем он объяснял, что делает, тихим голосом, без лишних слов, четко, как по учебнику, как будто успокаивая, очень гуманно. Но, в конце концов, он тоже оказался любопытным. И тоже стал проявлять бестактность — правда, мягко.

— Можно подумать, вы дар речи утратили, — сказал он с ласковой иронией. — Девушки в приемном покое и наш рентгенолог находят не слишком убедительной вашу версию о несчастном случае, который привел вас к нам. Очень редко бывает, чтобы женщина сломала руку и при этом сама билась в дверь головой. Почему бы не рассказать, что на самом деле произошло? Я не комиссар полиции. Я ни на кого не надену наручников. Напротив, мы можем вам помочь, связать вас с ассоциациями жертв насилия. Мы часто принимаем здесь избитых женщин. Не думайте, что наша цель состоит только в том, чтобы разрушить пару. Мы практикуем также восстановительную хирургию для семейных пар…

Я не вру, когда говорю, что вначале я его даже не слушала. Сочувствие врачей мне было нужно, как дырка от бублика. Я мечтала только вернуться к себе домой, лечь в постель и все забыть. Не хватает еще только показаться на глаза Брюсу с желто-синей опухолью на лице, с рукой на перевязи и с разбитым сердцем. Мое молчание, в конце концов, еще больше заинтриговало врача. И он снова завел свою пластинку, но деликатно, будто вразумляя ребенка:

— Можно сказать, мадам, вы смотрите на потолок так, как будто оттуда вылетит какая-нибудь идея. Если вы сейчас ничего не скажете и если мне нечего будет записать в мой отчет, боюсь, вы пропустите то, что надо сделать… И пожалеете об этом. Даже если завтра все уладится, лучше будет, если останется четкое подтверждение инцидента, произошедшего этой ночью. Я не помощник уголовной полиции. И мы ничего никому не передадим. Но здесь у нас, если столь неприятный спор повторится, будут иметься доказательства того, что вы ничего не придумываете. Ваши утверждения будут подкреплены медицинским учреждением.

Без сомнения, он думал, что мне нужно все разъяснять по буквам. Он четко расставлял точки над «i». Если я хотела кого-то сдать, то святой Венсан де Поль был готов весь обратиться в слух. И тут, постепенно, как улитка приближается к листку салата, у меня стала возникать идея. Неторопливо, но неотступно. Сначала я подумала о щепетильности, но эта мысль тут же исчезла, как легкая тень в полдень. По сути, я допускала только маленькую ложь, ничего непоправимого. Может быть, я слишком быстро списала дверь в ванной в колонку «прибыли и убытки». Почему бы не убрать ее из колонки «убытки» и не перенести ее в статью баланса «долгосрочные инвестиции»? Я вас спрашиваю. И сомнения развеялись сами собой. Итак, я сказала все. Немного. Только несколько фраз. Очень короткий вымысел. Но который в больнице тщательно зафиксировали. И, не желая того, удостоверили. Положив начало «Делу Фэйрфилда». Потому что, начав свой путь, басня стала расти, как ком снега, катящийся вниз по склону. Эта выдумка, когда я доверила ее больнице, для меня это было ничто, просто как зубная паста, выдавленная из тюбика. Вот только попробуйте пасту вернуть обратно в тюбик!

Невозможно. Особенно когда и не стараешься этого сделать. Все происходило очень медленно и очень быстро. К обеду, после нескольких часов отдыха, больница выписала меня, снабдив снотворными таблетками. Я вернулась домой и легла в постель. Через двенадцать часов, в полночь, когда я очнулась от сна, мой план боевых действий был готов. Вместо того чтобы принять холодный душ, я вышла на балкон, чтобы мои идеи стали четче на холодном воздухе. Луна светила над Эйфелевой башней. Большой посеребренный шар, похожий на мои мечты о будущем. Вернувшись в помещение, я выпила чашку чая, чтобы голос не был хриплым, и набрала номер мобильника дражайшего Эдуара. Брюс не оставит меня так — у разбитого корыта. Нельзя, чтобы эта дойная корова спокойно вернулась жевать свою жвачку в Манхэттене. Сначала я обеспечу себе небольшую кубышку.

Глава 10

Эдуар Бреда.

Удачно, что Мириам Рейналь, пресс-атташе издательства «Галлимар», живет на углу рю де Тампль и рю де Франс-буржуа, в центре Маре, в десяти минутах ходьбы пешком от нашей фирмы. Этот перекресток — прямо как мини-площадь Святого Петра в Ватикане! Вы можете провести там опрос общественного мнения: 100 процентов населения ненавидит генетически модифицированные продукты, мэра Парижа Тибери, реалити-шоу на телевидении, канал «Телефранс-1», генерала Оссаресса, который пытал алжирцев во время войны в Алжире, сайентологию, сексизм и дождь во время отпуска. Особенно не следует там произносить имя Саркози, в их классификации он находится где-то между Франко и Пиночетом. Но ведь Мириам хорошенькая, а за три недели до сегодняшнего дня она добилась для нас согласия на эксклюзивное интервью от Кундеры[80]. Я предпочел бы поужинать с ней тет-а-тет, но отказаться от приглашения было немыслимо, вот уже три года она обещает мне для журнала неизданную новеллу Патрика Модиано, которую я вроде бы должен вот-вот получить. Лучше быть вежливым и готовым откликнуться на приглашение. Я пришел по-старинному, с букетом из двенадцати роз, белых, как листки рассказа, который Модиано нам, несомненно, так и не даст. Букет очень подходил к оштукатуренным средневековым стенам, старинного вида фонарям, заржавевшим табличкам из кованого железа и к полно-приводной машине с темными тонированными стеклами, которая заняла весь тротуар. Интеллектуалы из этого квартала, очевидно, считают себя кем-то вроде Дю Геклена[81], слезающего со своего скакуна, когда припарковывают свои машины где попало. Не иначе как эти кретины надевают боксерские перчатки, чтобы читать «Либерасьон». Кругом была сплошная липа. В холле дома список жильцов заставлял задуматься: главный редактор женского журнала «Марианна», директор по пиару Жана-Поля Голтье, некий Блок-Лэне, какой-то Бев-Мери. Эти люди, которые знают все и знакомы со всеми, явно были в своем кругу.

Уже при входе в квартиру чувствовался запах ванили: Мириам везде зажгла ароматические свечи. Кастор открыл дверь, значит, и Поллукс где-то неподалеку. Все писательницы и хозяйки домов, связанные с литературными кругами, все время нанимали на званые обеды одних и тех же метрдотелей. У Кристин Орбан, у Франсуазы Галлимар, у Гвини Шабрие обязательно попадаешь на них. Можно подумать, они разбили свою палатку на перекрестке центральных аллей Салона книги. Но даже не надейтесь на то, что они вас узнают: едва взяв ваше пальто, они отводят взгляд, опускают ресницы и не смотрят на ваш спектакль. Они сами его перед собой разыгрывают, это невероятно.

Я пришел последним. И сразу же увидел, что меня ждут мучения. Здесь уже присутствовали два гвоздя с моего креста: Армелль Делатур и Юбер Дантом. Она — актриса и романистка, сочетание все более и более распространенное и все более неприятное. Если она умеет писать, то я не умею читать. Он — театральный режиссер и директор театра в пригороде Парижа в Стенсе, ненасытный хищник, всегда готовый давать уроки морали. В отношении продажности он мог бы обратиться за опытом к Армелль: однажды она проделала трюк, о котором до сих пор говорят в «Сенсациях», а мы там всякого навидались. К нашему большому удивлению, она сразу без уговоров согласилась сняться со своим ребенком для обложки журнала: обычно для этого нужны часы разговоров с ее агентом, а тут — ничего такого. Потом мы все поняли: красивое кольцо украшало указательный палец той ее руки, которой она поддерживала головку своей маленькой дочки. Эта была последняя модель дизайнера ювелирных изделий Луизы Гранден, созданная для «Живанши», и Армелль потребовала, чтобы это было указано в подписи к фотографии. Она одним махом убивала двух зайцев, точнее сказать, одним камнем. Если отвлечься от этого, то она очаровательна и любезна. Полная противоположность Юберу.

Этот тип все пятнадцать лет, что мне приходится с ним встречаться, просто действует мне на нервы. Он считает себя интеллектуалом, потому что смотрит телеканал «Культура», образованным человеком, потому что часто вставляет в свою речь цитаты, и видит себя буквально крестоносцем творчества, когда ставит пьесы Мольера, Шекспира и Чехова. Не говорите ему о Министерстве культуры, его основном спонсоре. Он воздвиг стену между учреждением и собой — с проделанным в ней окошком для получения денег, уверяю вас. Достаточно хоть на минуту взглянуть на Юбера, чтобы понять: он хватает все, что попадает ему под руку, — и поверьте, левой рукой он берет так же хорошо, как и правой. Даже сидя, он дышит, как кит, огромный и подобравший живот, чтобы переварить ягненка. У Мириам он ничем не рисковал, здесь были: актриса, которая мечтает сыграть в интеллектуальной пьесе; пресс-атташе, промаринованная в соусе «Нувель Ревю Франсэз»; какой-то паренек с обесцвеченными волосами, который пришел вслед за юбками Делатур, и знаменитая супружеская чета Сен-Сир, король рекламы и его жена, ведущая передачи о классической музыке на телеканале «Франс-2». Когда я вошел, Юбер читал лекцию. Сюжет: пригороды.

Они полыхали. Он, правда, не думал, что первый сообщает нам эту новость. Но его театр не тронули. Хотите знать мое мнение: ни один подросток из Стенса и ногой не ступал в этот хоспис для стариков-гошистов, эрудитов, ничтожеств и пустомель, которые надеются оторвать подростков от американских сериалов, ставя шекспировского «Короля Лира», «Скупого» Мольера и «Мадемуазель Жюли» Стриндберга. Когда им говорят слово «театр», молодые думают о балете на льду «Холидей он Айс» или об актере Робере Оссейне. Успокойтесь, анализ Юбера был панорамным. Там, где поджигали тысячи машин за ночь, он видел настоящий «резервуар энергии». Не буду вам полностью пересказывать его катехизис, достаточно назвать ключевые слова: «восстановить связи», «придать смысл», «поливать сад», «определить идентичность»… Чистое пустомельство со словами «уважение» и «достоинство» в качестве припева. Его театр не сгорел, потому что поджигать его не стоило и труда, но не думайте, что я стал ему это говорить. Я сохраняю некоторое чувство гигиены в светском общении. Нарушение прессой законов о свободе слова всегда маячит на горизонте, и я держал бы свои замечания диссидента при себе, если бы Юбер сам не обратился ко мне. В своей манере, как Фальстаф, хлопая себя руками по ляжкам, он заявил:

— Но на все это, Эдуар, тебе наплевать. За пять лет вы лишь дважды упомянули пьесы, поставленные нашим театром. «Сенсации» открыли существование Стенса всего две недели назад. Прямо-таки любовь с первого взгляда. Если вы не напечатаете тридцать страниц в неделю про поджоги в пригородах, вы не заполните свою квоту. Представляю, сколько это приносит денег.

Ну, конечно, пресса была меркантильной в мире бескорыстного гостеприимства. Как будто бы издательство «Галлимар» не публиковало книги о пригородах, как будто Армелль не продала бы мать и отца за то, чтобы получить роль в фильме про пригороды, как будто бы рекламные ролики не кишели рэперами, как будто бы все не включали пригороды в сети своих возможных клиентов. И в особенности как будто бы он, паразитировавший на сочувствии, не расхаживал повсюду с плакатом с надписью: «Я приношу культурные блага городу»! Вечер только начинался. Я едва не стал извиняться. Я скромно объяснил, что на этой неделе мы дадим слово Алену Финкелькрауту, философу, гуманисту и иже с ним, включая автора «Галлимара», которым часто занималась Мириам. Что я сказал?! Имени Финкелькраута не следовало даже произносить. Юбер набросился на него, как голод на мир:

— Этого больного! Ну что же, браво! Это самый параноидальный мыслитель в Париже. Меня не удивляет, что он выступает в «Сенсациях». Он видит этнические конфликты у каждого светофора. Я уже читаю его фразы: на каждую рану он насыплет перца. Как можно давать слово тому, кто назвал сборную Франции по футболу группой коммандос из негров-иностранцев, над которой потешается вся Европа?

Да, в тот день Финкелькрауту было бы лучше заткнуться. Комментировать состав сборной… Это как если бы я вознамерился сравнивать Канта и Спинозу. Некоторые тонкости от него ускользнули. Но, по крайней мере, когда он говорил о волнениях, то не кружил вокруг концепций. Подростки бросали машины на фасады домов, и Юбер винил в этом строителей, стены, сигнализацию, темноту — все что хотите, только не этих ребят. Тот факт, что он нападает на Финкелькраута, меня безумно раздражал. И это когда группы угнетателей, эксплуатирующих в своих интересах паранойю конфликтов этнических общин, сделали его своей мишенью. В конце концов, не потому же, что они ушли с улиц в мае 1968 года, все бывшие гошисты имеют право, не рискуя ничем, выступать с заявлениями крайне правого толка. Но чтобы Юбер, этот надутый ветром толстяк монгольфьер, пачкал Финкелькраута в грязи, это уже слишком. Я встал на его защиту:

— Мне нравятся люди, которые еще могут говорить все некстати, этого начинает недоставать. Он не дает себя смутить принятыми официальными истинами. Если ассоциации выберут его, чтобы сделать его самым отвратительным персонажем месяца, ну что ж, браво. Все поступают вопреки здравому смыслу, когда громилы присваивают себе все права и выискивают на каждом шагу посягательства на свое достоинство. Мне внушает доверие, что профессор с седыми волосами и шаркающей походкой добавляет хоть немного цикуты в ромашковый чай этих дебатов. Это гораздо более смело, чем ставить Фейдо[82] в пятый раз за десять лет.

Ну и ну! Я перед этим долго колебался. Мириам это наверняка не понравится. Мы еще даже не сели за стол, а оружие уже было вынуто из ножен. Но этот Юбер меня просто выводил из себя. Если он надеялся изменить имидж пригородов, ставя буржуазные комедии, он даже не рисковал встретить эту пресловутую «молодежь». Финкелькраут, по крайней мере, не давал ей спуску. При всем при том не стоит впадать в панику. Что касается апперкота, рассчитывайте на меня. Но если речь идет о матче из двенадцати раундов, то зачеркивайте мое имя на табличках. Сказав то, что у меня было на душе, я собирался поднять белый флаг. Однако от этого меня избавило маленькое существо мужского пола с обесцвеченными перекисью водорода волосами, появившееся неизвестно откуда. Он сразу дал понять, что его выступление по этому вопросу вполне правомерно, продемонстрировав едва скрытую под черной майкой татуировку на руке. Это было немного дикарства, проникшего в салон.

— Каждый вечер на «Телефранс-1» они вырезают откровенно расистские куски из программ «Лофт стори» и «Найс пипл»[83]. А среди участников есть беры. Белые, негры, беры, китайцы — все проходят по очереди. Нормальные люди говорят нормально. А если мудак поджигает машину безработного, то люди говорят, что он «мудак».

В целом телевизионные реалити-шоу вытесняют обычную реальность. Это плохо, но мы поступили в том же духе… Слово «мудак» привело в действие яд. Мириам никогда раньше не слышала, чтобы это слово произносили, сидя у нее на диване. Поскольку его повторили два раза подряд в одной фразе, она думала, наверное, что попала в пьесу Кершера. Не зная, как реагировать, хозяйка повела нас прямо в XVIII век, в столовую: серые стены, красные занавеси, рассеянный свет, свечи на столе, — хотя следовало бы, скорее, сказать: живопись в виде фрески аспидного цвета, занавеси малинового цвета и обстановка в стиле «Барри Линдона»[84]. Шелковая скатерть была такого же цвета, как занавески, хрустальные бокалы были инкрустированы гранатовыми кабошонами, свечи были цвета бычьей крови. Как только мы вошли в комнату, Кастор насыпал немного порошка на поленья, потрескивавшие в камине, и легкий аромат роз распространился в воздухе. Поставленное на ткань над камином большое венецианское зеркало в тяжелой позолоченной раме оживляло полумрак красивым мерцанием и распространяло сияние полусвета, что как раз соответствовало свежести лица сорокалетних гостей. Можно было подумать, что вы приглашены на интимный королевский ужин в вертепе, убранство которого было подготовлено Розой Бертен, флористкой королевы. Это казалось похожим на сон, все заволокла какая-то дымка. Даже физиономии мужчин. Все сразу же понизили тон.

Поскольку за круглым столом нас было семеро, мы были избавлены от необходимости вести неизбежные беседы с соседями. Шел общий разговор. После долгих рассуждений о реалити-шоу, транслировавшихся по телевидению (которые, по моему мнению, никто из присутствовавших не смотрел, но которые все ругали), мне досталась моя минута славы, когда я рассказал, как одна из участниц «Академии звезд» проиграла процесс против журнала «Вот так!», который опубликовал фотографии ее без одежды, сделанные и проданные ее бой-френдом. Слава получилась весьма относительная, поскольку Юбер не удержался от замечания, что, будучи одним из руководителей журнала «Сенсации», я, естественно, нес ответственность за эти дурные манеры. Таким образом, я был посрамлен, а светская болтовня продолжилась, затронув берега кинематографии, а от этого перейдя к театральным делам. Последовал новый всплеск лихорадки. Молодой человек с обесцвеченными перекисью водорода волосами, как оказалось, был танцовщиком в труппе, чье абсолютно неизвестное (мне, разумеется) название вызвало молчаливое, но красноречивое (одобрительно опущенные ресницы, улыбки в знак поддержки, тихий шепот) всеобщее одобрение. И вдруг, оторвавшись от тарелки, содержимое которой он поглощал, как пылесос, он бросил на Армелль взгляд убийцы. Как все звезды, она, смущенная статусом, который не мог быть оправдан исключительно ее талантом, выражала особую солидарность с неизвестными людьми из актерской среды. Одобряя выступление, произнесенное Аньес Жауи[85] несколькими днями раньше на церемонии вручения премии «Сезар», она клеймила позором скряжничество правительства и Министерства финансов, которые не были способны найти средства для артистов и творческих людей, чье многообразие составляло одну из отличительных черт Франции и тысячи ее фестивалей. Кто мог бы тут что-либо возразить? Ни я, ни Сен-Сир, даже ни Мириам — я уже не говорю об Юбере, настоящем пожирателе субсидий. Но вдруг паренек показал свои клыки:

— Это не Министерство финансов нас обкрадывает, а звезды. Конечно, они трясут своими побрякушками на «Сезарах», но зарплату в качестве деятелей искусства получают также их шоферы, парикмахеры и секретарши. Делоны и компания живут в Женеве, но заставляют службу страхований по безработице платить их служащим. Результат: для настоящих артистов, исполняющих живые спектакли, денег нет. Вы знаете, сколько вечеров в году я выступаю перед публикой? От двадцати до тридцати. Только для этого я репетирую три-четыре часа каждый день триста шестьдесят пять дней в году. И те деньги, что платят вспомогательному персоналу, они мне нужны, и я их заслуживаю. И мне противно видеть, как сливки собираются на «Сезаре» и издеваются над нами. Все теперь вспомогательный персонал: тележурналисты, гримерши, те, кто раскладывает ковры, электрики… В чем являются артистами люди, которые подают кофе Депардье? Да ни в чем — это просто протеже хищников, которые наложили лапу на нашу систему. А танцоры, что им остается? Только ковылять самим по себе. Как и мимам, цирковым артистам, актерам из маленьких трупп. Нас обкрадывают звезды, а их к тому же еще и надо благодарить. Поэтому этой Жауи я говорю: «Заткнись!».

Он мне нравился, этот мальчишка. По крайней мере, он выбрал свой лагерь. Он был сыт звездами по горло. И не он один. Сен-Сир тоже сказал свое слово. Он рассказал, что Служба координации вспомогательного персонала Иль-де-Франс была выселена полицией из частного особняка, предоставленного ей Жераром Депардье, по просьбе самого Жерара Депардье! Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. И поверьте мне, всем это не понравилось. Прошлись сначала по Депардье, а потом и по другим. Хотя я и не вмешивался, дошли даже до того, что подняли на смех пресловутое нарушение неприкосновенности частной жизни. Сен-Сир был заводилой. Как шишка в рекламном агентстве «Публисис», он, естественно, считал себя авторитетом в том, что касается «символов» нашего времени. А он как раз таковых и не находил!

— Посмотрите-ка на всех этих обезжиренных мини-звезд. У них у всех одинаковая голова, одинаковые речи, все та же пустота. Встретишь одну из них на улице и не узнаешь ее. Им нечего сказать, и когда им задают вопросы, они отвечают, что на такие вопросы они не отвечают. Все, что они умеют, это плохо пересказать сюжет своего последнего фильма. Почему Эдит Пиаф и Брижит Бардо стали настоящими звездами? Потому что у них был талант и потому что у них была жизнь. Любовники, мужья, печали, радости… Когда они изображали что-либо на сцене, в это верили. А сегодня с этими зажатыми буржуазками разделить нечего. Они только и умеют, что присутствовать на вечерах по поводу презентации каких-нибудь новых часов. А стоит встретить кого-то типа Матильды Сегье, и кажется, что возрождаешься. Наконец-то живая девчонка. Но сразу же появляется слух, что она скандалистка.

Этот добряк, в случае реинкарнации, стал бы змеей. Не то чтобы я не был согласен с его утверждениями, но я не одобрял его тон. Он высказывал свои истины со злостью. Мириам, дама более цивилизованная, выразила ту же точку зрения, но в своей манере, в стиле издательства «Галлимар»:

— Когда становишься публичной фигурой, которую узнают на улице, и хочешь ею оставаться, не следует удивляться любопытству других. Мне вот интересно знать, спала ли мадам де Севинье со своим кузеном Бюсси-Рабютеном[86]. Только любовь раскрывает, каков ты на самом деле. Посмотрите на Шатобриана[87]. Если бы мы не знали о тех страстях, которые он испытывал сам и которые внушал, он оставался бы для нас только человеком надменным и капризным, мегаломаном. Это его нежная сентиментальность внезапно озаряет его политическую щедрость, его любовь к свободе, его независимость. Без всех его чудесных любовниц мы запомнили бы его только как старого легитимиста, остававшегося верным этому старому хрычу Карлу X. Даже я, хотя и не знаю звезд, обожаю Кейт Мосс[88]. И нахожу очень трогательной ее страсть к этому рокеру-наркоману[89]. Свою частную жизнь она не защищает от посягательств, она ею живет.

Как это было хорошо сказано. Очень по-доброму. Не повышая тона, совершенно естественно; выводя писателей прошлого на подиум «Телефранс-1», Мириам говорила просто, как написано в школьном учебнике, и так же убедительно. При этом она оставалась внимательной хозяйкой дома. Ужин шел своим чередом. Разговоры с полным ртом отнюдь не могли испортить вкуса утки с апельсинами, которая была подана после салата из фенхеля с зелеными яблоками. И после которой принесли малину с фруктовым мороженым с ароматом лакрицы. Восхитительно вкусно. Даже Армелль воспринимала с обезоруживающей улыбкой атаки на французских мини-звезд, чьи характерные черты нашли в ней совершенное воплощение — она была женщина красивая, посредственная и корыстная, но грациозная. Я даже уже не был к ней в претензии за то, что она опубликовала свой роман-посмешище. Это тоже был Париж. Пока она нам о нем не говорила. И поверьте, никто и не собирался задавать ей вопросы по этому поводу. Мириам — потому что «Галлимар» никогда не пожелает опубликовать ее опус; Юбер — потому что он боялся, что этим может побудить ее присылать ему свои тексты; я — потому что не хотел травмировать потенциальную обложку «Сенсаций»… Единственным, кто плевать хотел на все это, был Сен-Сир. И он довольно добродушно спросил Армелль Делатур, не пишет ли она новый роман. Ответ: да. И каков же его сюжет? Бьюсь об заклад, не угадаете: дружба и сообщничество во время съемок фильма двух актрис, одна — из буржуазной среды, другая — из беров! Да, с ее владением словом это обещало целый поток добрых чувств. Но позднее, потому что, несмотря на холодное мороженое, атмосфера в столовой вдруг накалилась. Начали говорить о хиджабе. Признаюсь вам сразу же: от этого запрета мусульманкам ходить в школу в платке мне ни тепло ни холодно[90]. То, что запрещают курить в офисах и в ресторанах, меня возмущает гораздо сильнее. Только за столом у нас было три женщины — Марат, Робеспьер и Сен-Жюст[91]. Мусульманской религии в течение четверти часа здорово досталось. Несчастное привидение Юбер и «запреты что-либо запрещать» этого альтернативного участника событий 1968 года были быстро задвинуты в угол. Дамы были настолько тверды, что дискуссия на этом и прекратилась бы, если бы не вмешался танцор. Поскольку он рта не открывал после своей реплики на счет псевдовспомогательного персонала в театрах и кино, все стали его вежливо слушать. И тут — снимаю шляпу — паренек не упустил шанса сделать рекордный рывок, сказав:

— Наоборот, ношение хиджаба должно стать обязательным. Тогда мы узнаем, сколько их, этих магоминеток.

Не знаю, где он научился ксенофобии, или это вышло у него просто так, но после его слов воцарилось загробное молчание. Все даже затаили дыхание. Олененок Бэмби и его сестрички, остолбеневшие от звука отдаленных выстрелов, произвели бы больше шума. В Маре пробралось гнусное чудовище. Вообще-то говоря, этот старый обыкновенный фашизм никому больше не внушает страха, во всяком случае, не мне. Итак, я расхохотался. Но внимание: шутка не рассмешила Армелль — совсем наоборот. Она не церемонилась:

— Для танцора ты слишком тяжелый. Сегодня вечером можешь возвращаться к себе. Мне уже начинают надоедать твои выходки реакционера, когда ты выступаешь против всего, за что все за, и за все, против чего все против…

В ее голосе больше не было обычного привкуса сахарной пудры. Взгромоздившись на трон гуманизма, она растаптывала своего альфонса и называла его бездарным танцором. Это уже начинало вызывать смущение. Никогда бы не поверил, но Армелль Делатур оказалась более гневной, чем разъяренный верблюд. И неиссякаемой. Она говорила не переводя дыхание. И с какой скоростью! Она даже обвинила парня в том, что он сторонник охоты на детенышей тюленей. Никогда она не произносила столько фраз за один раз. Но если все мы были смущены, то танцор и бровью не повел, он просто положил себе в тарелку еще малины. Раскаты взрывов вулкана по имени Армелль или звук, с каким разгорается спичка, — ему все было одинаково. Критика пишущей романы актрисы скользила по нему, как вода по телу русалочки. Когда Армелль замолчала, он просто спросил, закончила ли она. Честное слово! Она просто иссякла.

Искусственный блондин как настоящий хам положил свою салфетку прямо в тарелку, встал и сказал Армелль, что оставляет ее с теми, кого за ужином она назвала «грязной бандой претенциозных никчем». Последний удар. Хорошо сделано. И успокаивает. Армелль думала абсолютно то же самое, что и я. Мы все здесь портили себе вечер со смутной мыслью, что однажды, возможно, будет полезным позвонить по телефону одному из гостей. Она процедила сквозь зубы: «Скотина», — что ей оставалось еще делать? На что танцор сказал:

— Не надо закатывать глаза. Ты не на сцене. К тому же ты никогда там и не играешь. Ты годна только на то, чтобы сниматься в телесериалах.

Потом он вышел, достойно сопровождаемый Кастором и Поллуксом. Не думайте, что мне было не по себе. Обожаю такие ситуации. Ни за что на свете не стал бы я сокращать свое пребывание на этом ужине. Момент истины настал, сейчас-то я повеселюсь. Но — какая досада! — завибрировал мой мобильник. Прежде чем отключить телефон, я посмотрел на высветившийся на дисплее номер. Меня вызывала Аньес. Естественно, я сразу же ответил. И услышал — о, удивление! — что ее тон резко изменился. Остроумная пчелка вовсе не смеялась. Она была в слезах. И проговорила, всхлипывая: «Брюс пытался убить меня». При этих ее словах я мысленно представил обложку для номера «Сенсаций», который сможет быть продан в количестве 900 000 экземпляров.

Через полминуты я попрощался со всеми и вызвал такси. Или в моих руках была сенсация года, или, что еще лучше, я сам изгоню Брюса из жизни Аньес. В любом случае, боги мне благоволили.

Глава 11

Мэтр Франсуа Делор, адвокат.

Ничего не имею против журналистов. Благодаря ним я зарабатываю себе на жизнь. В этом одно из очарований Франции: здесь получают выкуп от прессы. Такую шутку не стоит даже пытаться практиковать в Англии. Там уважают истину; здесь обожают власть — это просто манна небесная для адвокатов моего вида. Троньте только волосок на голове у одного из моих клиентов, и я вас заставлю заплатить. Это так легко. А в Лондоне самая знаменитая британская топ-модель, судившаяся с журналом, который рассказал, как она разворотила комнату в Дорчестере, проиграла. В Париже я пригвоздил бы продажное издание к стене. Этот инцидент относился к частной жизни принцессы массмедиа и не имел никакого отношения к ее профессиональной или публичной деятельности. Значит, опускайте занавес! Когда я читаю «Вэнити фэйр», глазам своим не верю. Маленькие секреты, большие тайны, бестактное раскрытие секретов, признания… В суде высшей инстанции Нантерра, который я предпочитаю, каждый из этих пунктов подпадал бы под действие закона. Франция продолжает быть кастовым обществом, где удовольствие остается движущей силой для власть имущих и для звезд. Не стоит и говорить, что я одобряю этот изысканный пережиток Старого порядка: привилегированное сословие сохраняет право наслаждаться своими привилегиями втайне. Я надзираю за этим. И не думайте, что журналисты ко мне в претензии. Они находят мою бдительность такой же нормальной, как и попустительство со стороны судебных властей. Адвокаты носят шапки, судьи надевают ливреи, и те и другие находятся на службе, вот и все. Однако пресса все-таки устраивает свои дела. Доказательство: досье Аньес де Курруа попало в мой портфель во время вечера, где все мы были в своем кругу, на междусобойчике адвокатов и журналистов, с участием, кроме того, некоторых политиков. Это была прекрасная иллюстрация жизни парижского общества, где ужинают с теми, на кого нападают, и обращаются к ним на «ты».

Мероприятие, проходившее в павильоне Сентонж в садах на Елисейских Полях, было устроено по поводу вручения ордена Почетного легиона Тьерри Невэтуалю, директору «7x7». Такой наградой были отмечены скорее физиологические достоинства выдающегося представителя четвертой власти, чем редакторские заслуги: государство сняло шляпу перед бронированным пищеводом, способным проглатывать добычу одну за другой. Тот, кто должен был вручить награду Тьерри, должен бы был аккуратно составлять свои фразы, чтобы избежать любого пикантного намека на пособничество. Эту миссию осуществлял министр культуры и массовых коммуникаций де Фабр. Журналист Невэтуаль получил орден, и весь Париж собирался похлопать его по плечу — для провинциала из Жера ничего больше не имело значения. Он достиг этого. Чего же? С точки зрения всеобщего уважения — ничего, но он достиг этого! И все мы вместе с ним. «Ле Пуан», «Экспресс», «Пари-Матч», «Нувель Обсерватер», «Марианна», «Фигаро», «Монд» и другие журналы и газеты делегировали сюда своих директоров и главных редакторов; сюда пришли рок-музыкант Джонни Холлидей, актер Ален Делон, актер и певец Патрик Брюэль, телеведущие Тьерри Ардиссон и Марк-Оливье Фожьель; явились пять или шесть министров, несколько их предшественников и множество их потенциальных преемников пожимали руки; не забуду упомянуть и Карла Лагерфельда, штаб-квартиру Диора, Гуччи и других основных поставщиков рекламы в «7x7». Настоящее семейное сборище: парижская мафия, самая цивилизованная из всех. Мы не в Палермо, не в Москве и не в Гонконге. Шампанское было «Поль Роже», цветы — от Жиля Клемана, пирожные — от Пьера Эрме, а наряды — от Ланвена. Не говорю уже о женщинах: в 40 лет парижанкам нет равных во всем мире. Они уже нашли к этому времени свою прическу, свой силуэт, своего кутюрье, свой тон, и они ведут охоту на мужчин в том возрасте, когда другие женщины уже толпятся в секции для матерей семейства. Как только они начинают говорить, чувствуется, что у них есть стиль, и они с достигшей совершенства грацией забрасывают свой крючок в рассадник светского коварства. Если бы я об этом забыл, то Анн-Мари Видаль, главный редактор женского журнала «Гала», заставила бы меня вспомнить. Обожаю эту цыпочку. Довольно высокого роста, очень изящная, с длинными белокурыми волосами, обладательница улыбки, которая может вызвать автомобильную пробку, предпочитающая классические, но облегающие туалеты, она надела бы лодочки и на Северном полюсе. При этом ее невозможно поставить в тупик ни вопросами по истории Франции, ни вопросами о сравнительных достоинствах увлажняющих кремов «Ланком» и «Ив Сен-Лоран». Взяв меня под руку во время выступления Рено Доннедье де Фабра, который вручал Невэтуалю эту побрякушку, она синхронно комментировала его речь:

— То, что он снимает шляпу перед отказом Тьерри от мелких определений, которые убивают и ничего не предлагают, — это скрытая ссылка на Поля Морана, который сравнивал Пуанкаре с караваном общих мест в пустыне идей…

И дальше в том же духе. Был процитирован Сен-Симон, Шатобриан также получил слово, и Невэтуалю было дано Анн-Мари следующее определение: ничтожество, удобное, потому что от него можно не ожидать сюрпризов. Стоявшая рядом с нами Режина повернулась к нам с широко раскрытыми глазами. Ее удивление не обеспокоило Анн-Мари:

— Без паники, она конечно же ничего не слышала. Из-за операции по подтягиванию век у нее всегда такой ошеломленный вид.

Сказав это, она вернулась к своей жертве. У нее было свое представление о статьях Тьерри от имени редакции. Анн-Мари разложила на посылки всю эту писанину. Первый пункт: эта ситуация невыносима, так не может больше продолжаться, политическому классу должно быть стыдно. Второй пункт: ничего нового в этом нет, так было всегда. Третий пункт: демагогия принесет больше вреда, чем пользы, нам не следует ничего упрощать. Последний пункт: все плохо, и мне стыдно за наше поколение, но ничего нельзя поделать…

Франц-Оливье Жисбер[92] расхохотался. Он одобрял сказанное. В своей манере, всегда больше или меньше подхлестнутой тестостероном орангутанга.

— Действительно, у Тьерри не яйца, а какой-то сок кашу вместо них. А за твоими губками, Анн-Мари, скрывается не язык, а настоящая электропила.

С этими словами он подставил ей щеку для того, чтобы она его чмокнула. Все целовались, все любили друг друга, день шел к концу, а скоро и вся неделя, и в пятницу вечером никто не спешил возвращаться скучать домой. Лучше немного виски и светского разговора со своими дорогими врагами. Анн-Мари, например, обязательно вписала меня во главу списка своих врагов. Только в прошлом месяце я добился удовлетворения двух исков к ней. Суд обязал журнал «Гала» выплатить большую сумму бывшей жене Алена Делона за публикацию без ее согласия фотографий ее детей и их отца, которые вместе позировали перед камерой по случаю участия в съемках вместе со старшим Делоном. Мало того, я добился выплаты 20 000 евро принцессе Монако Каролине и ее мужу, которые были недовольны тем, что журнал упомянул о выздоровлении последнего. Заявляю (чтобы подчеркнуть свои персональные заслуги), что указанный принц до этого сам говорил об этом по телевидению и что его врач также давал до этого интервью. В стране, которая отрубала головы своим королям, моя победа была скандалом. Нужен был действительно суд, состоящий из мелких буржуа парижского пригорода, чтобы защитить право на неприкосновенность частной жизни этой пары гуляк, которых целый год называют «Ваша светлость». Уверяю вас, я не впадаю в гротеск, я не бываю в Монако, я не принимаю принцев и принцесс у себя в кабинете, и никогда в жизни я не называл кого-либо иначе, чем просто «мадам» и «месье». Людовик XVI был славным парнем, но я проголосовал бы за его казнь без минутного колебания: я не люблю королей, но принимаю у них деньги. И герцогство Монако не пренебрегает теми небольшими субсидиями, которых я добиваюсь для него от наших славных судов. Мы все созданы договариваться друг с другом. Достаточно лишь отказаться от излишней обидчивости — это наихудший бич, мешающий сделать карьеру в Париже, потому что это все запутывает. В этом отношении с Анн-Мари я ничем не рисковал. Никакое самолюбие никогда не могло помешать ее расчетам. Она заносила мои победы в левый столбик баланса, а свои отличные доходы от проданного тиража в правый столбик, вот и все. Однажды вечером когда-то мы с ней даже чуть не переспали. Эта возможность продолжала витать между нами. Месяцем раньше Анн-Мари попросила меня сопроводить ее на вечер, который устраивала страховая компания АКСА по случаю вернисажа собрания картин Энгра в Лувре. Одна из ее прапрабабушек послужила моделью художнику, когда тот жил в Риме. За ужином Анн-Мари свела счеты с актрисами, которым ее журнал посвящал целые страницы:

— К счастью, я никогда не встречаюсь с людьми, о которых пишет мой журнал. От самой мысли, что мне надо будет говорить с актерами, я умираю от скуки. Что я им сказала бы? У нас нет никаких общих точек соприкосновения, имена, о которых я грежу, им ничего не говорят. Когда я случайно с ними сталкиваюсь, я чувствую себя пришельцем с того света. Говорить с ними — значит доказывать всем, что мой мир ушел в небытие. Как цитировать Дрие, Поля Морана или Дидро людям, которые снимаются в телевизионном сериале «Кемпинг»?

Ни малейшего представления. Конечно, есть разница между образованными людьми и всеми остальными, вот только не помню какая. Комиксы, джаз, скульптура модерн, персидская живопись, современный танец, телесериалы, японское кино, рэп… Есть столько культур, о которых Анн-Мари не имеет ни малейшего представления, так что я не собирался принимать участия в ее игре. Я тоже прочитал тридцать раз «Племянника Рамо» Дидро, но не думаю, что говорил об этом произведении после выпускного класса школы. Зачем ей было нужно говорить с Патриком Брюэлем о Дидро? Если Анн-Мари мне нравилась, то из-за ее злого языка, а не из-за цитат. Стоит пробыть с ней пять минут, и вам приходило в голову, что слово «парижанка» в шараде может состоять из слов «Париж» и «гиена»[93]. Как и гиена, Анн-Мари предпочитала раненых зверей: например, президента Ширака или премьер-министра Доминика де Вильпена. Она высказала большой комплимент Жисберу по поводу когтей, которые в его новой книге вонзались в эти две жертвы. Поскольку Жисбер предпочитал прятать свои клыки, когда переваривал добычу, он отправился в сторону Доннедье де Фабра и его коллег-министров, возможных будущих жертв его эссе. Анн-Мари проводила его нежным взглядом, сказав при этом:

— Он мне нравится. Он сексуальный. К тому же он напоминает политическим деятелям, что маленького топорика может быть достаточно, чтобы срубить большой дуб.

Кому она это говорила? В этом также заключается и миссия адвокатов. И кое-кто как раз пришел, чтобы напомнить мне об этом. Сам Эдуар Бреда, главный редактор «Сенсаций». Сначала я думал, что он подходит, чтобы поприветствовать Анн-Мари. Некоторые страницы «Сенсаций» посвящены охоте на тех же угодьях, где промышляет и «Гала», а большие соперники часто бывают лучшими друзьями. В данном случае моя догадка оказалась неверной. Эдуар вежливо приветствовал Анн-Мари, но попросил извинения: он хотел поговорить со мной наедине. Он хотел ангажировать меня, чтобы вести процесс против кого-то другого! Я не мог поверить, что Эдуар Бреда выбрал меня, постоянного противника «Сенсаций» на протяжении последних десяти лет. А он находил это вполне естественным:

— Это всегда так. Обращаются к тем, кого знают. А в случае с адвокатами, это обязательно те, кто нас больше всего достает. Вспомните Шарлотту Корде. Первым, о ком подумала убийца Марата в качестве своего возможного защитника, был Робеспьер!

Надо же! Это от меня как-то ускользнуло. Надо будет, однако, проверить. Но позднее. Я был нужен Эдуару прямо сейчас. Когда я предложил, чтобы он зашел ко мне в офис на следующей неделе, он уточнил: нужно, чтобы мы с ним отправились туда сейчас же. К моей будущей клиентке! Они собирались объявить войну мастодонту шоу-бизнеса Брюсу Фэйрфилду и, следовательно, «Континентал Мьюзик». Даже у меня, хотя я люблю только Баха и Моцарта, есть пара компакт-дисков американского певца. И я никогда не работал на его рекорд-компанию. Короче говоря, дело обещало быть доходным, и для меня не было риска конфликта интересов. Я быстро взял пальто в раздевальне, и Эдуар втолкнул меня в такси. Мы спешили как на пожар. Я люблю это. Спустя десять минут мы уже были близ Трокадеро, у моей новой клиентки Аньес де Курруа.

Несмотря на подпухший глаз и руку на перевязи, ей достаточно было произнести пару слов, сделать пару шагов, указать мне на кресло, предлагая сесть, предложить мне немного виски, чтобы я оказался связанным по рукам и ногам путами этой обольстительницы. Полминуты общения с мадам де Курруа оказалось достаточно, чтобы понять: в ее обществе солнце заблестит у вас под ногами. Не то чтобы у нее была такая внешность, но здесь, у нее дома, ее наряд, ее квартира, ее духи, ее нежный голос, выбранные ею гравюры, висевшие на стенах, — все говорило о том, что вино, которое, может быть, удастся попробовать, будет восхитительным. Да, по десятибалльной шкале шарма она заслуживала, как минимум, 11 баллов. При этом не прилагая для этого никаких особых усилий. Дом, где она жила, был красивым, но квартира — маленькой. Входя, вы сразу попадали в гостиную. Единственного двойного окна было достаточно для освещения, но создавалось впечатление, что вы попали в библиотеку. За исключением одной стены, отделанной дымчатым стеклом, чтобы придать комнате глубины и улучшить вид ее обитателей, глаза останавливались только на полках из светлого дуба, заполненных альбомами по искусству, заново переплетенными книгами, часто перечитываемыми романами, судя по растрепанным обложкам. Обиталище женщины, которая живет одна, обедает с подносом на коленях напротив телеэкрана, потому что два дивана-канапе, низкий столик, красивые лампы из посеребренного металла и внушительных размеров телевизор составляли основную обстановку комнаты. Ковер, застилавший весь пол, небольшие коврики и вся эта масса бумаги заглушали звуки. Складывалось впечатление, что находишься внутри кокона, обшитого золотом, без следа уже увиденной где-то роскоши. Что касается Аньес, она напоминала ту обстановку, в которой любила уединяться: классика без какой-либо липы. Она раскрыла свои карты спокойным тоном:

— Мне сорок три года, и у меня появился случай наконец-то составить себе небольшое состояние. Рассчитываю не упустить его. Брюс вел себя как ангел на протяжении двух недель, но алкоголь быстро возвращает его к деревенским манерам его родного Вайоминга. За три часа crooner[94] превратился в дикаря из района Аппалачей. Он принял «Бристоль» за конюшню и обращался со мной, как с кобылой. Хотелось бы, чтобы вы заставили его пожалеть об этом. И если возможно, не слишком вдавались в подробности. Не думаю, что о моей семье когда-либо писали в газетах. Моей матери не понравится эта новость, и особенно я хотела бы уберечь от этого моего сына.

Неудачно: подробности — это как раз моя сильная сторона. Их никогда не бывает слишком много. Даже здесь они мне были нужны. На первый взгляд я могу уничтожить этого бедного Брюса быстрее, чем сорвать колосок пшеницы, но до прополки я предпочитал все знать. В наших делах щепетильность — это как сорная трава, она бесполезна и опасна. Из-за нее можно забыть о перипетиях, которые впоследствии надо будет скрыть, что заставляет лгать, а начиная с этого момента ты становишься пленником своего собственного молчания, находясь как бы на зыбучих песках. Итак, самым профессиональным тоном я попросил Аньес, чтобы она ничего не забыла мне рассказать. При этом я действовал мягко. У меня и мысли не было о том, чтобы быть с ней резким.

— Право — это предмет очень гибкий для профессионалов, но совершенно жесткий для потребителей. Судьи и адвокаты делают с ним, что хотят, но жертвы и обвиняемые вынуждены принимать его таким, как его им подают. Фэйрфилд и «Континенталь» наймут очень хороших адвокатов, и они так повернут гражданский кодекс, что вы превратитесь в гарпию-провокаторшу, жадную и лживую. Я хочу знать все о ваших отношениях с Фэйрфилдом, чтобы предусмотреть, где они нанесут свои удары.

Был риск, что этот рассказ может затянуться. Она налила себе капельку виски, поставила бутылку на стол рядом с ведерком со льдом и предложила нам самим наливать себе. Затем она начала. Фонтенбло, «Кристал Рум», Саркози, «Бристоль», «Пелликано», «Глоб»… Она мне поведала целую историю, в начале похожую на дамский роман, а в конце напоминающую детектив. Это выглядело правдоподобным. И она избавила меня от эмоций. Короче говоря, Аньес де Курруа сразу же отнесла Фэйрфилда к категории дойных коров, и если она считала его полностью никчемным в постели (она просто подняла его на смех), то находила, что он очень хорошо выглядит на публике. Если бы не его неразрешимая проблема с алкоголем, она сказала бы «да», когда он попросил ее руки; но она потребовала дать ей время на размышление, что и вывело звезду из себя.

— Вы должны понять, — сказала Аньес, — что никто никогда не говорит ему «нет». В его жизни нет ничего нормального. Брюс и жеста не делает сам. Он проводит свое время в сопровождении целого двора, с эскортом парикмахеров, пресс-атташе, персональных тренеров и агентов. Даже для того, чтобы открыть бутылку минеральной воды, ему нужен ассистент. К тому же как он это сделает? У него целый день мобильник у уха.

И так далее. Почему она решила перевернуть эту страницу? Тут у Аньес не было колебаний: отныне Фэйрфилд ничего не значил для нее. Единственным проявлением деликатности с ее стороны было то, что она ни разу не упомянула о его возможной гомосексуальности, и когда Эдуар затронул этот вопрос, она быстро закрыла тему:

— Что у него нарциссизм, в этом сомнений нет. Он проводит по два часа в день, прихорашиваясь перед зеркалом, и гораздо больше заставляет работать свои мышцы живота, чем свой член. Кроме этого — ничего. Если хотите знать, он не пристает к своим слугам. Его никто не интересует, кроме него самого. И ничто. Кроме его музыки.

Тем лучше для него. Он утешится со своим пианино. При условии, конечно, что я смогу пригвоздить его к стене. Только для этого мне было нужно знать как можно больше деталей, гораздо более грубых, чем воспоминания о закате солнца над Тирренским морем. Поэтому я попросил Аньес рассказать мне поминутно о том роковом вечере в «Бристоле». И здесь ее тон резко изменился. Фразы стали растянутыми, пропала живость. Обычную ее манеру рассказывать, стремительную и полную замечаний, сменил старательный отчет. Можно было подумать, что она переводит с латыни. Короче говоря, рассказ был не слишком длинным и не слишком убедительным. В общих чертах все выглядело так: Фэйрфилд грубо толкнул ее на пол, затем на радиатор отопления и сломал ей руку. Вместо того чтобы попросить прощения, он дал ей пощечину с такой силой, что у нее под глазом появился синяк. Благожелательно настроенный слушатель объяснил бы нечеткость изложения волнением жертвы, испытавшей шок. Что касается скептика, он счел бы это воспроизведение событий слишком гладким. Стоит ли говорить о том, что я принадлежу ко второй категории. Когда Аньес закончила свой рассказ, я молчал. Достаточно долго, чтобы она начала сомневаться. Всегда нужно без колебаний привести клиента в растерянность. Тогда он лучше почувствует, сколько усилий нужно приложить адвокату для выполнения его поручения. Мое молчание быстро дало тот результат, на который я и рассчитывал. Она бросилась в воду:

— Вы мне верите, не правда ли?

Спасибо. Тысячу раз спасибо. Это именно тот вопрос, которого я ожидал. Все они, и жертвы, и виновные, в конце концов задают этот вопрос. Однако он не представляет интереса. Право основано не на истине, а на переговорах, устрашении, блефе, манипуляциях, отводах… Хорошие свидетели могут обелить виновного, плохие свидетельские показания могут очернить невинного. Суд — это не книга, где есть черное и белое. Это как фотографии в технике «сепия». Все серое, размытое, все вызывает сомнения. Кроме того, мой цинизм имеет свои пределы: я не даю отвод истине, это одно из мнений, наряду с другими. Я не стал переворачивать слова:

— Если вы слегка привираете, это меня не станет смущать. Напротив. У меня есть правило брать сверхналог с клиентов, полностью искренних и невинных. Я чувствую себя с ними не в своей тарелке. Их правота налагает слишком много обязательств. Вместо того чтобы рассматривать дело как поединок, приходится превращать его в бой на жизнь или на смерть. А я этого не люблю. Поэтому я включаю это в счет. Я предпочитаю иметь разрешение для маневра. Если вы слегка измените факты, это меня совсем не будет беспокоить. Единственное условие — вы ни в коем случае не должны врать мне, когда я задам один конкретный вопрос. Но будьте спокойны, если все пойдет хорошо, я этого делать не стану. Это мое абсолютное правило: я слушаю то, что мои клиенты хотят мне рассказать, и я задаю им вопросы в самом крайнем случае. Когда дело начато, то говорит уже не жертва, а адвокат. Чем меньше он нагромождает неправды, тем лучше. Я не буду пытаться вырвать у вас истину.

Короче говоря, я верил ей лишь наполовину, но я взялся за это дело. Аньес смотрела на меня, как на кубик Рубика. Она не ожидала от меня такого номера. Однако не могу сказать, что она была повергнута в изумление и растерялась, совсем нет. Она скрыла свое удивление и предложила спуститься, чтобы поужинать в ресторанчике по соседству, на авеню Эйлау. Думаю, что ей хотелось открыть скобку, чтобы иметь время самой определить свою позицию. Пока мы располагались бы за столом, она привела бы в порядок свои мысли. Только меня это не устраивало. Нельзя с легкостью начать процесс против американской суперзвезды. И в особенности невозможно делать это одному из Парижа. Итак, я внес ясность в суть нашего дела:

— То, что я занимаюсь вашим делом, это хорошо. Я справляюсь, как и другие. Эдуар вам расскажет, как я заставляю кровоточить самую крошечную царапину. Но я веду дела во Франции. А у нас, поверьте мне, вы не составите себе состояния за счет Фэйрфилда. Правосудие больше будет испытывать ваше терпение, чем ваши возможные таланты по распоряжению денежными средствами. Допустим, завтра я подаю жалобу в суд дуайену, старшему среди судей, производящих предварительное следствие, и вы становитесь гражданским заявителем по этому делу. Что произойдет дальше? Да ничего. Позднее старший судья назначит судью, который будет производить предварительное следствие по вашему делу. Потом дальше тот откроет предварительное следствие. Еще позднее, намного, будет начат судебный процесс. В присутствии кого? Вас, несомненно, меня — и только. Не представляю себе, чтобы Соединенные Штаты согласились на экстрадицию одной из своих суперзвезд по обвинению в переломе руки. Итак, будем присутствовать только мы, это будет продолжаться месяцы, а то и годы, — и в конце концов, по завершении процесса, что же мы получим? Десять тысяч евро, может быть, двадцать. В лучшем случае тридцать, если я буду биться как лев, чтобы вырвать эту сумму и чтобы потом оставить ее у себя в качестве гонорара. Ваше имя станут трепать в прессе, вы причините немалый вред господину Фэйрфилду, но вам придется в конце дистанции удовольствоваться лишь моральной победой.

Если Аньес принимала меня за засахаренный фрукт, то теперь ее вкусовые ощущения говорили ей нечто совсем другое. Ее взгляд погас. Это был самый подходящий момент, чтобы сделать снимок жертвы Фэйрфилда: она вызывала жалость. Под влиянием шока Эдуар налил себе третью порцию виски. Лучше было бы ему не закуривать сразу же — вдруг вспыхнет пламенем? Обожаю такого рода ситуации: вы вводите всех в замешательство, загоняете в угол и вдруг предстаете в роли спасителя. Это возможно, когда у вас есть решение, и в этот раз оно у меня было.

— Без паники, — сказал я. — Вы могли бы подвергнуться насилию со стороны французской звезды. Результат: вы ничего бы не получили. Но вам повезло, потому что нападавший на вас — американец. Мы привлечем его к суду у него на родине. А там не шутят: это лямки, уголовный и гражданский кодекс, публичное унижение и разорение в частной жизни. Они хотят всего, а если вы сопротивляетесь — снимут с вас последние штаны и зубы вырвут. Следовательно, если вы согласны, то я позвоню своему коллеге Чарлзу Бенфорду. Только услышав его имя, фирма «Континенталь» почувствует, что у нее кишка тонка. Чарлз — это настоящий зубр. Во Дворце правосудия в Париже нет такого коридора, чтобы, идя по нему навстречу Бенфорду, можно было бы с ним разминуться. Вы увидите, благодаря нему все пойдет очень быстро. Мы, конечно, не поедем на процесс. Когда вы придете в банк, вам не придется стоять в очереди.

Забудьте запах крови. Аньес волновали только деньги. Ей было наплевать, что она подвергнет унижениям Фэйрфилда, то, что она отнимет у него несколько миллионов, уже приводило ее в восторг. У нее восстановился цвет лица. Одна деталь только ее беспокоила. Все та же — деньги. Она заранее опасалась, что ее будущий приз уйдет на оплату гонораров Чарлзу. Бедная милашка считала американских адвокатов просто хищниками. Я ее успокоил:

— Никакого риска. Чарлз не выставит вам фактуру. Он получит вознаграждение за счет этой глупой скотины. Если, как я полагаю, нам только достаточно появиться с иском, чтобы Фэйрфилд и «Континенталь» дрогнули, он возьмет 15 или 20 процентов того, что вы получите. Если придется вести расследование и крутиться, процент увеличится. Но будьте уверены, если где-то есть айсберг, Чарлз его обнаружит.

— Что?

— Айсберг. Какая-то большая и ледяная истина, скрытая Фэйрфилдом. Но это уже мое дело, вам почти ничего не придется платить из своего кармана. А сумма денег будет большая.

Аньес поверила мне на слово. Поскольку к ней вернулся определенный тонус, она попросила меня позвонить Чарлзу тут же. Что я и сделал ради нашей большой выгоды. И после разговора с ним у меня было для Аньес срочной работы на десять — двенадцать часов. Она должна была кратко изложить свое дело на десяти — двенадцати страницах, не упустив ни одной даты и не забыв упомянуть каждого человека, который видел ее и Фэйрфилда во время их медового месяца. Все должно было быть готово к завтрашнему утру. Она, казалось, сгибалась под тяжестью этой задачи. Но не я. Все улаживалось. Осталось дать последние рекомендации.

— Вы не должны ужинать, выпейте кофе и курите всю ночь напролет до утра. Когда вы будете совсем без сил, Эдуар пришлет вам фотографа из «Сенсаций». Надо, чтобы была заметна каждая морщинка, чтобы были отчетливо видны синяки под глазами! Если хотите, я еще могу как следует приложиться. Постарайтесь, чтобы глаз был закрытым и опухшим. И плачьте обоими глазами. Пусть у вас будет затравленный вид.

Назавтра в 10 часов утра я забрал текст и фотографии. В то время как моя ассистентка передала свидетельское показание в бюро переводов, я сопроводил Аньес в комиссариат полиции на Елисейских Полях. Дело было начато. На всякий случай я попросил у Эдуара чек на 4000 евро. Он не упирался. И его тоже она опутала.

Глава 12

Коко Дансени.

Когда я узнала эту новость, я и без того уже была выведена из себя. Из-за Арианы, жены певца из нашей лучшей рэп-группы, маленькой белой стервы, которая считает, что на нее возложена миссия защищать своего дорогого негра. Рок-журналы, телевидение, фирма грамзаписи, конечно же приятели, организаторы концертов — все те, кто помог «сфабриковать» успех ее вечно возбужденного мужа, отныне находились у нее под подозрением. Теперь, перед любой инициативой, требовалось получить добро у особы с горсткой турецкого гороха в голове вместо мозгов. Потому что ее белая задница вскружила голову Бобби, она считала себя Эвитой Перон[95]. Каким тоном она со мной разговаривала! Они оба страшно задавались. Она сделала из самой симпатичной канальи в Париже зануду, который все время и ко всему придирался. Сегодня утром это было особенно невыносимо. Она требовала, чтобы я позвонила в журнал «Экспресс» и запретила им печатать фотографию Бобби с Нельсоном Манделой. Не буду говорить вам, сколько дипломатических усилий за два года до этого пришлось проявить «Континенталь», чтобы добиться для рэпера аудиенции в Кейптауне. Бедный Нельсон Мандела: все черные старлетки планеты хотят оказать ему почести. Если он будет соглашаться, то всю оставшуюся жизнь только и будет делать, что принимать заверения в почтении к нему. Короче говоря, мы добились допуска туда для Бобби. Благодаря отрывку, который он сочинил для пропаганды борьбы со СПИДом и включил в альбом «Анфуаре». И потому что бывший южноафриканский президент хотел, чтобы ему объяснили эту историю с платками у мусульманок в парижских пригородах. Напоминаю вам, это было в 2003 году. Посол Франции в ЮАР уже защищал наше дело, но Бобби оказался вторым официальным рупором по вопросу о светском характере школы во Франции. Как если бы Четвертая республика послала Эдит Пиаф судьей на Нюрнбергский процесс! Безумие какое-то. Не стоит и говорить, что Бобби подготовили заранее досье на эту тему, мы все за это взялись. Результатом были довольны: хотя нам предоставили около десяти минут, встреча затянулась и заняла гораздо больше времени. При выходе оттуда Бобби буквально порхал от радости. Целых три месяца он только и говорил, что о своем новом божестве. И вот сегодня утром его подруга больше не желает, чтобы фото, на котором запечатлен этот славный тет-а-тет, появилось в печати. «Экспресс» должен сконцентрироваться на самом Бобби, на его послании и конечно же на ней.

— Кончайте ваш номер с добрым черным Бананиа. Бобби — француз. Не стоит изображать его в виде попавшего в город банту, который приходит выразить свое почтение Дяде Тому. Если бы вы читали тексты его песен, вы бы знали, что он говорит о безработице, о насилии, о любви, о Саркози, о Франции, о том, что нас интересует. Забудьте это фото, Бобби — не бронзовый поклонник черного далай-ламы. Лучше напечатайте снимки с нашей свадьбы. Он женился на белокурой эльзаске, и мы пропустили этап с кюре и с имамом. Это интересно, и это показывает кое-что о так называемой религиозной войне в пригородах…

Читали ли мы его тексты?! Несчастная идиотка. Мы их писали за него, его песни! Но ей на это было наплевать. Ей было важно одно: чтобы ее фото было в «Экспрессе». В момент паломничества к святому Нельсону Бобби не пожелал взять с собой свою белую милашку. С тех пор положение изменилось. Ариана взяла над ним власть. Он теперь был только с ней и для нее. На вопрос журнала «Inrocks» «Кого вы любите по-настоящему?» Бобби ответил: «Мою публику». Это было слащаво и претенциозно, но в некотором роде искренне. Ариана устроила из этого целую драму. Мне уже тогда пришлось звонить, прося внести в текст поправку. И тут все началось снова. Потому что договариваться с «Экспрессом» придется мне. А потом неизбежно выслушивать комментарии этой фальшивой девки, когда она будет листать журнал:

— Конечно, они убрали фотографии с Нельсоном Манделой. Это всегда так. Они думают, что мы можем вести диалог только с неграмотными у себя на лестничной клетке…

Короче, было 11 часов утра, я заканчивала пить уже четвертую чашку кофе за утро, и лучше было ко мне вообще не приближаться, когда мне позвонила секретарша Оливье. Меня ожидали там. Это случается со мной не каждый день. Оливье вообще человек очень закрытый. Изящный, молчаливый, холодный, вежливый, одетый в серый или темно-синий костюм, он проскальзывает по коридорам «Континенталь» и если случайно заходит в какой-нибудь из кабинетов, то незаметно, как пыль. Он почти не открывает рта во время совещаний. Сомневаюсь, чтобы до прихода к нам он когда-либо покупал компакт-диски. Если только Баха или что-нибудь в этом роде. Он получил повышение не в силу заслуг, а из-за статистики. Вопрос престижа: нужно было, чтобы в группе был выпускник Национальной административной школы. И сразу мы обзавелись бухгалтером. На своем первом обеде в дирекции он высказал так мало идей, что все стали задаваться вопросом, действительно ли он учился в этой знаменитой школе. «Да, два или три дня», — ответил всем Ренар, всегда злословивший.

Потом выяснили, что до прихода к нам Оливье сделал довольно неплохую карьеру высокопоставленного чиновника. В Министерстве внутренних дел! Не стоит и говорить, сколько об этом судачили в кулуарах. Полицейский во главе фирмы грамзаписи. Все считали этот выбор бессмысленным. Я первая. Я ошибалась. Наши рэперы и слова по этому поводу не сказали. Всегда разговаривая со мной, как со своей рабыней, и осыпая всяческими оскорблениями полицейских, они отказались от всех своих предрассудков перед тем, кто держал в своих руках их судьбу. Я и сама привыкла к нему. Оливье старался, ходил на концерты, приглашал звезд нашей фирмы к себе на обеды, а главное, улучшал финансовые отчеты. На их результаты с восторгом реагировала фондовая биржа, а меня он изводил в сто раз меньше, чем Ренар. Одна загадка оставалась полностью нераскрытой: какие резоны побудили владельцев фирмы взять на этот пост выпускника Национальной административной школы? Ну что ж, в тот самый момент, когда я села напротив Оливье в его кабинете, я получила разгадку.

Насчет того самого момента я преувеличиваю. Оливье всегда делает небольшую паузу, прежде чем обратиться к тем, кого вызывает к себе, как будто ждет, когда прозвучат три удара. Итак, я села и я ждала. К счастью. Если бы я не опустилась в кресло, то от удивления рухнула бы на пол. Оливье говорил в своей манере, не спеша, тщательно выстраивая информацию. Всегда создается впечатление, что он читает с телевизионного суфлера или диктует своей секретарше. Очень просто: у него слышны знаки препинания.

— Мне позвонили с площади Бово. Там находится Министерство внутренних дел. У меня там осталось несколько хороших друзей. Они сказали мне, что в комиссариате восьмого округа Парижа была зарегистрирована жалоба на Брюса. Ее подала некая Аньес де Курруа. Я не буду вам описывать ее, вы знаете ее лучше меня. Только к полицейским она пришла с загипсованной рукой на перевязи. В ее заявлении нет ничего двусмысленного: это Брюс ее поколотил. Три дня назад, в вечер концерта Моби, в «Бристоле».

Не хотела бы видеть себя в этот момент. Я, наверное, напоминала петуха, который подвергся электрошоку от восходящего солнца. Каждый волосок на моих руках встал дыбом. После дела Канта, в разгар дела об изнасиловании, в котором обвинялся Джонни Холлидей, вся пресса набросится на меня. В фирме «Юниверсал» эти две катастрофы мобилизовали людей на месяцы. Это будет судебное преследование за приставание. У меня завтра появится еще одна морщина. Разные причины ярости сталкивались друг с другом. Ярость, вызванная Оливье, который счел нужным уточнить, с чем ассоциируется выражение «площадь Бово». И ярость, вызванная пороками аристократических кварталов Парижа. Охваченная гневом, я только и смогла, что вымолвить:

— Бристоль? Отель?

Оливье не сделал мне поблажки:

— Конечно, отель. Не гараж «Пежо» у Порт Шампетриер. Вы уверены, что вы директор по связям с общественностью?

Я предпочла промолчать. Я была заинтересована в том, чтобы как можно быстрее привести свои мысли в порядок. Спокойствие Оливье внушало страх. Иногда я сожалела об истерических припадках гнева Ренара. С ним мы играли по правилам: патрон отвратительный, но решительный и смелый. Если бы он мог, он курил бы две сигары сразу, но он не делал вам пакостей за спиной, предпочитая сто раз облаять вас в лицо. С Оливье ничего похожего. В песочнице это маленькое существо не испугало бы и мальчишек. Но теперь, когда он достиг того положения, которое занимал, многие чувствовали, как холодеет спина от его взгляда. Скользкий как угорь, он даже не смотрел вам в лицо. Через два месяца после этого разговора, когда он списал меня со счетов, я нашла свои вещи прямо на тротуаре; мне запретили снова войти в здание, и Оливье так никогда и не принял меня, чтобы дать мне объяснения. Вдруг переведенная в разряд спорных вопросов, я была вычеркнута из его памяти еще до того, как узнала о своей участи. Это его стиль: закрыть дверь, повернуть ключ в замочной скважине и остаться одному в своей комнате. Вокруг него ни один из его служащих для него не существует. Во время интервью журналу «Экспансьон» (об этой встрече он приказал мне договориться в течение недели) он объявил: «Я подниму эту группу на первый уровень в Европе». И этот чудак думал приписать заслугу в этом себе одному. Что могут машинистки-стенографистки или пресс-атташе поднять к вершинам? Ничего, если только не свою переменчивость, свое невежество и свой стаж в R.T.T.! На его взгляд, моя роль была простой: иметь контакты со всеми ради его все большей персональной славы и сохранять дистанцию, чтобы никакая тень не упала на него. В любой момент я должна была быть готовой исчезнуть с глаз долой. На вечере Моби он три раза подавал мне знак, чтобы я представила его трем особам. Как только эти формальности были выполнены, он сразу же отсылал меня, чтобы я занялась гостями. Довольно, не буду больше распинаться. Коротко говоря, я не люблю Оливье.

Итак, он ждал от меня ответа.

— Я спрошу у Брюса, — выдохнула я. И тут же продолжила: — Он все еще в «Бристоле». Если хотите, я могу его попросить зайти сюда. Когда мы узнаем, что на самом деле произошло, я свяжусь с нашим адвокатом. Через час я буду держать вас в курсе дела…

Обычно во время собраний — это его трюк — Оливье едва слышно говорит «Дальше» еще до того, как ты закончил излагать свою точку зрения. Но сейчас он просто резко спросил:

— Вы кончили кудахтать?

Я услышала эти три слова, произнесенных сквозь зубы, и мне показалось, что я теряю слух. А этот подлец добил меня, сказав:

— Не могу понять, как вы могли успешно довести до конца хоть одно дело по связям с общественностью.

После чего он сделал большую паузу. Я искала глазами дверь, которая открывалась одновременно с выплатой выходного пособия, когда этот садист взял дело в свои руки.

— Первое, — услышала я, — вы сажаете Брюса в самолет до Нью-Йорка, и немедленно. Вы не даете ему никаких объяснений. Если он будет жаловаться, пусть позвонит своему агенту. Скажите ему, что парижскому филиалу «Континенталь» он больше не нужен. Уточните, что с этого момента мы больше не заплатим ни сантима за его пребывание здесь. И ни в коем случае, я подчеркиваю, ни в коем случае не затрагивайте вопроса об этой Аньес. Трудно вымыть медведя, поэтому лучше не пачкать его. Медведь — это мы. Нельзя ни за что дать себя забрызгать грязью из-за поведения Фэйрфилда. Если он попал в дурную историю, это его проблема. И речи не может быть о том, чтобы попытаться прикрыть эту историю об избиении женщины. К счастью, официально в данный момент мы ничего не знаем. Я повторяю: ни-че-го. Итак, мы отправляем этого янки прочь от нас, и больше мы пальцем не пошевельнем.

Я, конечно, тоже не лебедь белый. С тех пор, как я занимаюсь пиаром, я знаю, что слова «информация» и «ложь» так же неразделимы, как «партия» и «Ленин». Я не делаю из этого драмы. Это скорее своего рода игра. Но сейчас Оливье требовал от меня не соврать, а предать. Меня посылали ноги вытереть о Брюса. Я попыталась спасти честь:

— Кажется, когда друг кривой, верность состоит в том, чтобы смотреть на него в профиль. Мы можем попытаться сделать это с Брюсом. Я работаю с ним уже десять лет. Я хотела бы оставить ему шанс для того, чтобы прояснить это недоразумение. Если он уедет, газеты сразу же начнут писать, что он сбежал.

Лучше бы я оставила свой гуманизм при себе. Не стоило надеяться, что мой номер в духе Матери Терезы тронет сердце Оливье. Доброжелательность не входила в перечень тем для разговора. Так же, как и пресса.

— Журналы?! Да плевать на них, — заявил Оливье. — Этим будет заниматься правосудие, и не мелкое французское правосудие, сутяжническое, административное, небеспристрастное и деликатное со звездами, а настоящее правосудие, американское. И тут вовсе не до смеха. Ее адвокаты разорят нас, а если хорошо справятся с делом, то могут еще и нам предъявить обвинения. И когда я говорю «мы», я имею в виду вас и себя. Я ничего не знаю, я никого не видел. Я больше не знаю Брюса Фэйрфилда, вы заталкиваете эту обжигающую картофелину в самолет, и вы не говорите ему ни одного слова о поданной на него жалобе. Подчеркиваю: ни одного слова. Если он нам сделает признание, если он сможет процитировать одну из наших фраз, если мы хоть коготком увязнем в его деле, все пропало: мы окажемся в паутине лжи. Истина — это как пузырек в шампанском: она всегда поднимается на поверхность. Единственное средство от надвигающегося кризиса — это бегство. Пока что мы очищаем почву и прячемся в укрытие. Когда Брюс будет далеко, когда разразится скандал, мы будем разыгрывать комедию, как и другие, говорить: «Мы солидарны, мы сохраняем свое доверие к нему, это заговор», — и так далее, и тому подобное. И делать все что угодно, чтобы успокоить других звезд нашей фирмы и сохранить свой хороший имидж. Но в данный момент — ни слова. Что значит только одно: вы не произносите ни одного слова. Ясно? Ни одного!

Главное — не надо спорить с Оливье. Во-первых, он, несомненно, был прав. Во-вторых, это ничему бы не помогло. Это все равно что гладить дерево, произносить речи о солидарности, дружбе, презумпции невиновности и другие хорошие слова. И что же мне оставалось делать — выйти из его кабинета как полное ничтожество, неспособное иметь хорошие идеи, или взять на себя инициативу? Нет и нет! Поскольку оборона мне была запрещена, я предложила подготовить наступление. Если я не могу защитить Брюса, то я могу собрать информацию об этой ходячей чуме Аньес. Поверьте мне, у меня были идеи на этот счет.

— Хорошо, — кивнула я, — я отправляю Брюса как можно дальше. И навожу справки о несчастной жертве. Я представлю вам идеальную жертву для адвоката защиты, настоящую жертву, язвительную, надменную, расчетливую, развратную и жадную к деньгам. За неделю я узнаю о ней все. Вот увидите, у вас будет такое впечатление, будто вы ее сами выбрали. Я займусь этим.

Мой гнев рассеялся. Я уже предвкушала свое торжество. Через неделю я буду знать слабые места этой Аньес не хуже, чем то, что у меня лежит в кармане. И поскольку на ложь я не имею права, я буду играть с истиной, как клоун играет в серсо[96]. Оливье, не столь склонный к мечтаниям, попытался остудить мой пыл:

— Делайте что хотите, но только не впутывайте меня в свои интриги. В особенности действуйте скрытно. И не начинайте ничего, пока самолет с другим дурачком не поднимется в воздух. И не стройте больших иллюзий. Если эта девка хочет содрать с Брюса шкуру, она ее получит. Дым может рассеяться, а пепел остается. Если дело разразится, то Брюс спечется. Такова жизнь, и тем лучше: это партия в шахматы. Пешка может съесть короля. Если же вы собьете пешку щелчком, браво. Вы, может быть, даже получите за это премию в конце года. А сейчас расчищайте территорию. Отправьте Брюса в его прерии и постарайтесь отменить заказы на рекламу его второго концерта в «Берси». Одного будет достаточно, если он продержится до этого времени. До новых указаний не ставьте больше ни су на этого жеребца.

За десять дней до этого перед Брюсом расстилали красную ковровую дорожку. Теперь его выпроваживали через служебный вход. Мне следовало бы возмутиться. Но, к счастью, у меня не было на это времени. Я мужественно повернулась и отправилась в свой офис. Прежде всего, чтобы объявить Брюсу, что он улетает сегодня вечером. Чудесный сюрприз: Брюс не спорил. Поскольку он летел на американском самолете и в первом классе, все его устраивало. Вот уже два дня он просто бродил по авеню Монтень; пора было возвращаться и заниматься шопингом на Мэдисон-авеню. Осторожно я спросила его, сопровождает ли его Аньес. Ответ: нет, она еще не получила визы. Прекрасно, лимузин подъедет за ним к «Бристолю». Пусть не забудет при отъезде оставить здесь свой мобильный телефон. Как только узнаю больше об условиях его концерта в июне, сразу позвоню ему в Нью-Йорк. И все. Когда я повесила трубку, я чувствовала себя восстановившейся. Все шло слишком гладко. И это было только начало. Колесо фортуны еще продолжало крутиться. Потому что дальше меня ждал настоящий подарок. Его имя Эдмон, персональный шофер Брюса во время его пребывания в Париже. Он сразу же ответил по мобильнику и через полчаса был уже у меня в кабинете.

Не знаю, как устраиваются эти парни, которые зарабатывают сущие гроши, но вид у них всегда более элегантный, чем у патронов, которых они возят. Серый костюм, серая рубашка и черные ботинки, начищенные до блеска, — у Эдмона был вид парня с рекламной картинки «Гермес». Как правило, едва эти шоферы-охранники открывают рот, под одеждой топ-менеджера обнаруживается гризли, как чемодан без ручки. Но бывают исключения. Эдмон был вьетнамец, приехавший в Париж три года назад, и его ум совсем не был горсткой риса, далеко нет. В своем роде он был действительно хитрецом. Он только что провел первую половину дня с сыном кувейтского принца.

— Парень 16 лет, — доложил Эдмон. — Его мать поручила мне отвезти его за покупками. Мы поехали в фирму «Ягуар». Он купил себе открытую машину. Потом мы поехали в «Вирджин». Он приобрел там сотню дисков с видео. Мне даже не предложил выбрать себе один-два. У этих арабов нет никакой элегантности. Все им должны. В один прекрасный день они потребуют, чтобы ресторан «Максим» стал рестораном шиш-кебаб…

Ай, ай, ай… Наши вьетнамцы не любят наших арабов. Однако нечего было мне вступать в дебаты по этому поводу. При этом у меня появилась уверенность, что я что-то узнаю от него. И я не ошиблась — Эдмон рассказал мне, что мать принца спит с консьержем отеля «Ланкастер», в котором они остановились:

— Именно поэтому каждое утро в 10 часов мальчик должен куда-нибудь отправляться. В прошлом году у нее был роман с парикмахером. А ее сестра пристает ко всем горничным. Как только они выходят из дома, они надевают чадру, чтобы показать свою скромность, но в отеле они быстро юбки задирают.

Он был как настоящая сплетница. Это было удачей для меня. Как я и мечтала, Эдмон знал о своих клиентах все подробности, вплоть до цвета их пижам. И тут мне так повезло, как будто я подкову нашла. Эдмон прекрасно помнил три первых дня связи между Аньес и Брюсом. Только в этом случае он повел себя более осторожно. Прежде чем злословить о них, он выждал, какой будет моя реакция. Доверьтесь мне: я была вся внимание. Со звездами я навидалась всякого. Никакие его откровения не смогут меня шокировать. Чтобы Эдмон меньше смущался, я рассказала ему о пребывании в Париже во время международных соревнований по теннису одного английского певца-наркомана, сидящего на кокаине, который стал бы нюхать всю белую линию разметки корта, если бы я оставила его одного на трибуне. После чего мы перешли к небольшой проблеме Брюса с алкоголем. Затем к его посещению замка Фонтенбло. И тут сенсация! По возвращении, на заднем сиденье «мерседеса», на глазах у шофера Аньес занималась с Брюсом оральным сексом. В первый же день, как раз перед вечером в «Кристал Рум»! Эдмон был точным. Бесполезно говорить, что я вкушала его слова, как нектар. Эта девица была настоящей шлюхой. Но это еще не все, готова поспорить, вы не угадаете, что было потом. После ужина Эдмон высадил Брюса, мертвецки пьяного, у «Бристоля», а затем отвез Аньес домой. И прежде чем выйти, она предложила шоферу подняться к ней домой, и там они переспали. А потом договорились о свидании назавтра. Я была на седьмом небе. Ах, еще и в театральной ложе? Я просила Эдмона рассказать как можно подробнее. Почему? Ну что вы, какие могут быть извращенные наклонности. Совсем нет. Просто мой разговор с Эдмоном записывался на пленку.

Эта Аньес, я с ней справлюсь в два счета.

Глава 13

Брюс Фэйрфилд.

Вот сука-лягушатница! Мы же были в Париже, черт побери, не на планете Марс. И весь этот спектакль был разыгран, потому что я ушел из-за стола до десерта. Аньес — француженка, которая все время изображает настоящую француженку и спрашивает себя, что она делает рядом с деревенщиной. Но тут я нашел ее просто комичной. Когда она треснулась о дверь в ванной, я чуть не расхохотался. Хотел расхохотаться. Только, отступая, я опрокинул торшер, и потребовалась постараться, чтобы удержать подставку со столиком и поправить абажур, сохраняя при этом равновесие. Невозможно одновременно с этим еще держаться за бока от смеха. Это точно: я здорово набрался. Я совсем забыл, какие оскорбления Аньес бросала мне в лицо. Хорошее воспитание в монастыре Уазо, ее любимой школе, куда-то испарилось, но в моем состоянии все в одно ухо влетало, а из другого вылетало, как ветер в клетке. Думаю, она орала по-французски. Во всяком случае, повторяю, я не впал в панику. Она, конечно, могла с пафосом осыпать меня проклятиями, но мы лучше поговорим обо всем завтра. Литр «Шато-Латур» — старой перечнице, МП3-плеер — пацану, прогулка в Багателль с Аньес, и все пойдет, как прежде. А сейчас мне надо было только поспать. Проблеваться и поспать. И поверьте, я уснул.

А потом я ждал. Без беспокойства. Аньес была женщиной с характером, а когда характер есть, он обычно плохой. О'кей. Но кризис продлится недолго. Все три дня, которые я еще был в Париже, я ни на минуту не расставался со своим мобильником. Ночью я клал его рядом с кроватью, а днем — в карман своей рубашки, я даже брал телефон с собой в ванную. Я был убежден и уверен, что она мне позвонит, найдет какую-нибудь саркастическую формулировку, и все придет в норму. Согласен, разлитую воду не соберешь, но здесь, откровенно говоря, речь шла только о брызгах. В течение пятнадцати дней мы наслаждались каждой минутой, проведенной вместе. Мы же не разбежимся каждый в свою сторону только из-за этой небольшой вспышки гнева. Я пошел в Лувр. Коко организовала мне поездку на целый день в Евродисней. Я пообедал с Моби. Сделал покупки на авеню Монтень, а у Диора купил колье и браслет от дизайнера Виктуар Кастеллане для Аньес. То есть я рассчитывал на то, что все должно было вновь пойти так, как будто ничего и не было. Одно только меня беспокоило: я не хотел звонить первым. Это она ушла, а я не принадлежу к тем людям, которые любят кризисы. Когда напряжение нарастает, поверьте, я пропускаю свою очередь. Особенно с женщинами. Я, в конце концов, решаюсь встретиться со своим продюсером или с каким-нибудь музыкантом, но объясняться с моей подружкой — это выше моих сил. Ничего не могу тут поделать: это обычная история. Мне не приходят в голову никакие фразы по случаю. Я любил Аньес всем сердцем, я желал только ее возвращения, но внутренний голос говорил мне, что идеальным было бы продолжать все так, как будто ничего не произошло. Главным образом не возвращаться к бесконечным обсуждениям того, что я сделал, что она поняла… Знаю я женщин: они всегда хотят расстелить целые слои слов на то, что их ранило. Если меня загоняют в угол, я молчу. В таких обстоятельствах моя мысль и мои слова — как вода и камень, соединить их невозможно. Результат: ты видишь, как девушка напротив тебя из сил выбивается, чтобы взломать замок двери, на протяжении безумно долгого времени — в конце концов, только для того, чтобы увидеть, что за дверью глухая стена. И тебя сразу же начинают считать хамом. Единственная вещь, которую следует делать, это дать время пройти времени. И в этом я лучший. Кстати, зачем подвергать себя стрессам, если так легко проявить немного терпения? Гнев Аньес пройдет, она приедет ко мне в Соединенные Штаты. Прежде чем уехать из «Бристоля», я просто попросил Коко передать Аньес мои номера телефонов в Нью-Йорке, чтобы она могла в любой момент соединиться со мной. Поскольку я не смог сам их ей сообщить, я также попросил послать ей подарок, купленный для нее у Диора. Повторяю вам, это была просто небольшая семейная сцена, ничего большего. И потом, я по-прежнему любил Аньес.

Забудьте Нью-Йорк во время уик-эндов. Весь Квинс выходит на прогулку. А чокнутые с Уолл-стрит после стрессов и употребления кокаина вызывают у себя галлюцинации и пьют белое вино и водку с апельсиновым соком. Если я где-нибудь показываюсь, незнакомые люди хлопают меня по плечу, просят автограф и предлагают с ними выпить по стаканчику. И ты или соглашаешься, или тебя принимают за диву, которая уже и в двери не входит, как все люди. В любом случае ты проклинаешь себя за то, что вышел из дома. В аэропорту Кеннеди, когда Скотт, мой козел отпущения, предложил мне поехать прямо на Лонг-Айленд, я тут же ухватился за это предложение. Во время нашего брака София купила там деревенский дом на пляже Амангасетт. Скотт открыл его, а служанка-пуэрториканка зажгла огонь в камине. То, что это предложение исходило от Скотта, должно было бы удивить меня. Как только он удаляется от выхлопных газов Манхэттена, ему чего-то недостает. Даже если он проезжает на машине мимо цветочного магазина, этого достаточно, чтобы у него появилась одышка. Однако моя система тревожного оповещения не сработала. Как только я ступил ногой на родную землю, мои проблемы с координацией снова вернулись. Тремя днями раньше, с Аньес, захотев пить, я мог сам найти дверцу мини-бара. Или, если надо было позвонить, самостоятельно набрать номер, как большой. И даже вынуть свою карточку «Америкэн экспресс» и протянуть ее. Я больше не узнавал самого себя. Пять минут со Скоттом — и я вновь стал, как обычно, взрослым, но ни на что неспособным, вроде инвалида. Он нашел носильщика, он получил мои десять чемоданов, он купил газеты, он подогнал «кадиллак» к входу в терминал, и мы уехали, при этом я и пальцем не пошевельнул. Потом уже я понял, что Коко, нарушив инструкции этого подонка Оливье, ввела его в курс дела. Нужно было удалить меня из пейзажа на то время, пока «Континенталь Париж» не достигнет с «Континентал Нью-Йорк» соглашения по поводу моей участи. На этой стадии дела я ничего не узнал, мы поехали на берег океана и находились там в течение недели. Мне это было очень кстати. После двух песен, написанных в «Пелликано», я нашел аккорды, на которых будет основана третья песня. Я проводил дни, гуляя по пляжу, а ночи — за пианино рядом со своей бутылкой. Это был рай в моем измерении. Я мог бродить, пить, мечтать и заниматься музыкой — это все, что я люблю. А вот читать, играть в карты, в гольф или в теннис я ненавижу, если быть точным, я не люблю игры вообще. Не говорите мне также о кошках и собаках. Подумать только, миллиарды долларов тратятся ежегодно на эти клубки шерсти! — я этим просто потрясен. Было бы лучше раздать эти деньги в гетто Нью-Йорка, не говоря уже об Африке. В тот вечер, когда я сказал это на шоу у Дэвида Леттермана, телефонный коммутатор буквально взорвался. Миллион старых слабоумных католиков, для которых милосердие состоит в том, чтобы ласкать свой мешок с блохами, заклеймил меня позором. На следующий день на вебсайт «Континентал» пришли тысячи писем — но на этот раз мнения разделились: одни толпы меня оскорбляли, другие поздравляли. Через две недели мой портрет появился в журнале «Тайм», вместе с целым расследованием о бизнесе на домашних животных. Настоящая непристойность. В общем, я бросил это. Во-первых, этот сюжет был мне до смерти скучен. Во-вторых, Скотт и «Континентал» не желали больше слышать об этой полемике. У них так заведено: как только появляется негативная реакция, они все бросают. Это меня устраивало. Мы перешли к другим вещам.

По сути дела в Амангасетте у меня было все, чем питаются мои мечты: гигантский телеэкран, рояль «Стейнвей», несколько диванов-канапе королевского размера, литры белого и красного вина, «Джонни Уокер» и всегда под рукой Эпифания. Можно было не переживать, что с ней я забуду Аньес. У Эпифании фигура, как кегля для боулинга. Или бутылка «Перрье», если оставаться в старой Франции. Ее плечи не опускаются, они падают. Что касается ее таза, то он средиземноморский. При этом Эпифания молчалива, как евнух в гареме. Тем лучше, потому что она лопочет по-английски с таким акцентом, что понять ее трудно. Даже свое имя с трудом произносит. По утрам она согласовывает меню вместе со Скоттом, а потом — полное молчание. Поскольку в это время я обычно еще сплю, не уверен, слышал ли я когда-нибудь ее голос. Но она славная: в прошлом году она подарила мне два компакт-диска лучшей группы Сан-Хуана, ее города. Стиль комбо, на гаитянский манер. Никогда не скажешь, что эти люди — уже давно американцы. Сама она происходила с Балеарских островов, расположенных неподалеку от Испании, по словам Скотта. Возможно, потому что она все время носила на голове какую-то тряпку. Ладно, идем дальше. Итак, я провел неделю в зимней спячке, тет-а-тет со Скоттом. Это значит, что всю неделю я видел, как он с мобильником у уха бродит по окрестным дюнам. Он действительно помешан на мультимедиа. Помимо этого, Скотт мой лучший друг и человек, который выполняет всю рутинную работу: говорить десять раз в день «нет» от моего имени или передать как симфонию мое «да», если я говорю «да». Без него я никогда бы не довел до конца своего развода. Тогда он просто неистовствовал. Он ненавидел Софию. И должен признать, у него были для этого веские причины. За три недели она надела мне на палец кольцо, и тут начался ад.

С того дня как она стала Мадам Фэйрфилд, я перестал существовать. Она посвящала свою жизнь планированию шопинга на следующую неделю. И то, о чем говорят «делать покупки», она делала, как Рокфеллер. Достаточно рассмотреть внимательно обстановку в нашей хижине, чтобы понять, в каких масштабах развивалась ее мания. Напоминаю, что речь идет о деревянном доме, в котором есть только одна большая комната на первом этаже и две небольшие спальни и ванная на втором этаже. Здесь нет и половика, который бы не был куплен у «Кристис». При входе — стиль короля Густава: все из белого дерева, простоты настолько же законченной, сколь и разорительной. Котел — не иначе как разработка НАСА.

Вместо кухонного уголка в гостиной она велела построить отдельную кухню-пристройку напротив дома — прямо как в «Бристоле». Не стоило даже и говорить с Софией о том, чтобы устроить барбекю на террасе (отделанной в стиле хай-тек), она запретила употреблять мясо, сливочное и растительное масло. На протяжении двух с половиной лет нашей совместной жизни я питался только суши. В конце мы стали разговаривать друг с другом на манер японских трехстиший хокку: «Ветер дует. Море волнуется. Твоя рожа мне осточертела». Все, что я выиграл, живя рядом с Софией, — это фигура. В сорок лет я стал весить меньше, чем в восемнадцать. Нужно было видеть, как она следила за своей талией. Ее пояса были такими узкими, что у нее дыхание перехватывало. Даже пальцы на ногах выглядели у нее, как у скелета. Мы сидели на жесткой диете. При этом я и жаловаться не смел. Как только я начинал говорить о «еде», она смотрела на меня так, будто я собираюсь плюнуть ей в лицо. Ее причуды не подлежали обсуждению. Как и ее фобии — например, ненависть к табаку. В Манхэттене она хмурилась, как только кто-то зажигал сигарету в этом многоквартирном доме на четыре этажа ниже нас. Она вызвала этим всеобщую ненависть на собраниях собственников жилья — что, между прочим, позволило мне сохранить за собой квартиру после развода. И адские мучения не ограничивались этим: следовало спать с открытыми окнами, чтобы сжигать небольшие жировые отложения, которые могли еще сохраниться после этой голодовки. Я думаю, что мечтой Софии было умереть от голода в домашних тапочках от «Гуччи». Потому что она носила вещи только от известных кутюрье. Даже половые тряпки в нашем доме были от Диора. Она была просто помешана на моде. Для нее в Америке было только два времени года: осень-зима и весна-лето. Через полгода я понял: надо скорее разводиться с этой ненормальной. Но от принятия решения до его реализации путь был трудным. Как только появлялся кто-то третий, София тут же становилась любезной. Все думали, что у меня это просто капризы звезды. София повсюду жаловалась, что я педик и что я по уши влюблен в Скотта. Даже и сегодня эти инсинуации продолжаются. Без Скотта я и сегодня оставался бы прикованным к ней цепью. Но ему все-таки удалось не дать ей обобрать меня. Каждый раз, когда я готов был уступить, он заставлял меня мобилизоваться. Он пустил по ее следам частных детективов и собрал свидетельские показания от продавщиц, поставщиков, служащих, все не в ее пользу. Даже Эпифания внесла в это свой вклад. Ее свидетельские показания заняли два листа. Она никогда столько бы не сказала. Скотт также составил список расходов этой чокнутой. Он проделал всю эту работу. И в конце концов решение суда о разводе было принято. Через три года. Это заняло столько же времени, сколько у Сербии и Боснии. Легко ли я отделался от Софии? Два миллиона долларов. Зато я сохранил за собой квартиру и деревенский дом. Чего она мне никогда не простит. Неважно, она исчезла из пейзажа, и я больше не слышал о ней. Думаю, она вернулась в свою Финляндию. Если да, то удачи ей там. Ее родители приезжали на свадьбу: он — гризли, она — блаженная лютеранка. Меня удивило бы, если бы София поехала к ним. Отец никого не слушает, а мать говорит только с Богом. За годы моей совместной жизни с Софией родители ей никогда не писали писем, не звонили. Они с ней разошлись задолго до меня.

Привычка, от которой даже Аньес не заставила меня избавиться во время пребывания в «Пелликано», — я никогда не отвечаю сам на телефонные звонки. В лучшем случае слушаю сообщения на автоответчике, а так — это работа Скотта. Отсюда мое дивное спокойствие на пляже, в загородном доме. Скотт привез меня туда на уик-энд, а мы остались на неделю, потом — на две. Я написал там две песни, заказанные Синди Лаупер[97], в том числе ту, которую Рон Говард взял для саундтрека к своему новому фильму. Иногда мы ездили обедать в «Коммодорз», рыбный ресторан в Монтоке. Каждый день я гулял у воды по два-три часа, в моих легких не осталось ни пылинки, я был насыщен йодом, как морские ракушки. Охранник следил за почтой в Нью-Йорке, Скотт занимался текущими делами, а я подписывал чеки на незначительные суммы. Во всяком случае, я не пропустил ничего серьезного, поскольку каждое утро вместе с фруктами и кукурузными хлопьями я получал «Нью-Йорк пост» и прочитывал любимую «Шестую страницу» — собрание вздора в духе Мими Пенсон[98] и всех светских слухов и сплетен, в курсе которых надо быть, прежде чем ногой ступить куда-либо на Манхэттене. В момент нашего развода Ричард Джонсон, ответственный за эту рубрику, наслаждался откровенными признаниями Софии. Я узнал об этом в тот день, когда он написал, что я пью как извозчик, «чтобы забыть, что у меня нет никаких забот», — это один из оборотов Софии, которая сама беспрестанно пила бутылку за бутылкой воду с Северного полюса, импортированную по ценам ее родных айсбергов.

На пляже между Амангасеттом и Монтоком Аньес чувствовала бы себя как дома. Это место Америки, больше всего похожее на старушку Европу. Мини-рай Восточного побережья. Единственное место в Соединенных Штатах, где на вас не смотрят оторопелым взглядом, если вы спрашиваете газету «Монд». Аньес могла бы читать свои журналы и собирать ракушки — это единственное занятие, которое она считала достойным во время каникул, привычка, сохранившаяся у нее с детства, которое прошло в ее знаменитой Бретани. Что касается ее любви к роскоши, то об этом заранее позаботилась София. Спальня была маленькой, но кровать — гигантской, а ванная не уступала ванным в отеле «Ритц». Не говорю уже о соседях. Их просто нет. Все здесь расположились в низинах между дюнами, и с дороги ничего не видно. Для французской ведьмы, которая любит воздвигать стену между собой и другими, Амангасетт был бы землей обетованной. На первом этаже книжный шкаф из белого дуба только и ждал ее книг. Откровенно говоря, если бы я строил дом для Аньес, это был бы именно такой дом, как построила София. Только вот Аньес здесь не было. Я думал о ней день и ночь. Если счастье узнаешь по тому, что остается, когда оно уходит, то могу сказать: я был с Аньес счастлив. Мне ее безумно недоставало. Кажется, я рассказывал о ней Скотту за каждым ужином. Не стоит и говорить, что я натыкался на стену: по его мнению, достаточно было Аньес появиться здесь, и через два дня я уже не смог бы ее выносить.

— Эта женщина — как ладан. Он хорошо пахнет именно потому, что он горит. А когда она появится, ты увидишь, что это просто кусок угля, который считает себя бриллиантом. Мы уже попали с финкой. Избавь нас от француженки. Почему бы тебе лучше не найти славную местную девушку? Я уже вижу твою парижанку: если она будет давать нам уроки истории искусства и умения жить утром, днем и вечером, я уйду.

Поскольку я восхвалял Аньес, я изображал ее как своего рода Дайан Китон[99], выросшую в деловом районе, получившую образование в элитном учебном заведении и одетую в дизайнерские наряды. А Скотт, который любит только моряков с рыбацких судов с угрожающими кулачищами, уже представлял, как стрижет газон в ливрее и в белом парике. Во всяком случае, такую картину он рисовал для меня. Умышленно, как я теперь думаю, потому что его ежедневно держали в курсе наступления Аньес и маневров Коко. Считая, что не стоит меня беспокоить, пока американская пресса и слова не проронила об этом деле, он создавал передо мной завесу без моего ведома. Бег против часовой стрелки разыгрывался в ожидании того, что будет идти быстрее — продвижение моего нового альбома или действия адвокатов Аньес. Я бы и дальше ничего не знал, если бы однажды вечером, через три недели после приезда, в ресторане «Коммодорз» добрая душа не открыла мне глаза.

Обожаю этот ресторан. Настоящий монумент фальши. При первом взгляде на него видишь дом рыбака, заброшенный еще первыми пионерами, осваивавшими побережье, но когда попадаешь в паркинг, то ставишь свою машину среди машин марок «роллс-ройс», «бентли» и открытых «мерседесов», выпущенных «Даймлером». Затем лорд, переодетый в славного парня из округи, подводит тебя к твоему столику, по соседству со столиками, занятыми бывшими и настоящими женами миллионеров и политиков, и ты расшифровываешь меню при свете свечи от Тиффани. Ни в коем случае при походе сюда не надо надевать галстук — можно всем испортить удовольствие. Здесь считается недостатком вкуса, если не есть картошку фри прямо руками. При этом куриная ножка стоит здесь как драгоценность. Итак, славный парень, подобранный в ходе долгого кастинга и одетый в обтягивающий комбинезон от Томми Хилфиджера со специально поставленными на него пятнами, записывает твой заказ в блокноте от «Гермес» ручкой «Монблан». После этого запрещено разглядывать соседние столики — твое любопытство будет выдавать твой низкий социальный статус. «Пелликано» ресторан в таком же самом духе, но он просто дешевая столовка по сравнению с «Коммодорз». Идем дальше. Я часто приезжаю сюда, и у меня здесь есть свой столик. Как и всегда, я заказал себе морской язык меньер и бутылку белого вина сансерр. А Скотт — свиные ребрышки и кока-колу. Как только сомелье, одетый в матросскую блузу, закончил свой номер со мной, подошел Фрэнк, Коммодор собственной персоной, и сказал, что Доминик Данн разыскивает меня и никак не может связаться со мной. Он звонил мне домой раз пятнадцать. Не дозвонившись, он оставил для меня сообщение в моем любимом ресторане. После этих слов Фрэнк протянул мне номер мобильника Данна. Я спросил Фрэнка, знает ли он, что нужно от меня этому сплетнику. Нет, ни малейшего представления. Потом он отошел, и тут Скотт раскололся:

— Твоя монархическая подружка подала на тебя жалобу в Париже. Она пришла к легавым с разбитой рожей и обвинила тебя, что ты избил ее. В Нью-Йорке дело ведет Бен-форд.

Данн и Бенфорд! Хорошо, что у меня в руках был только рыбный нож, иначе я тут же перерезал бы себе вены. Данн, старый светский сноб, собирает сплетни в центре Нью-Йорка так же, как губка впитывает воду. Бенфорд затем окончательно раздевает догола жертв злословия Данна, которые уже ославлены из-за того, что тот опубликовал о них в своей ежедневной колонке «Вэнити Фэйр». Если я попал под прицел этой парочки, то я уже могу готовиться к возвращению в родной Вайоминг. Небо обрушилось мне на голову. Мне теперь уже нужен был не морской язык, а сеанс электрошока. Что это за бред? Кто ударил Аньес? Как могло стать возможным такое недоразумение? Подумать только, еще вчера я послал ей открытку с видом дюн Монтока, на обороте которой написал, что скучаю один, без нее! Это было так неожиданно, что я просто сидел несколько минут, ошарашенный, и не был в состоянии даже задать вопрос Скотту. Он вернул меня на землю в своей манере янки из пригорода, сказав:

— Кажется, твоя секс-бомба взорвалась прямо у тебя перед носом. Но в твоем большом горе у тебя есть шансы. Эта Аньес, у нее самой рыльце в пушку. Коко быстро с ней разберется.

Ай, ай, ай… Аньес в лапах Коко. Только этого еще не хватало. Через шесть месяцев, если я не буду принимать ответные действия, я останусь на свете один, без гроша и навечно заклейменный как алкоголик и человеконенавистник, то есть зачумленный. Что я мог сделать? По словам Скотта, ничего. Лучше не предпринимать никаких движений. Посмотреть, что будут делать другие, и дать Коко, юридической службе «Континентал» и ему лично отделать портрет этой Аньес отбойным молотком. В общем, вывалять в грязи женщину, которую я любил, и признать тем самым мою подразумеваемую виновность. Ловушка, которую поставили мне мои друзья, была ужасной. Я загнал Скотта в угол:

— Так, ты сейчас заткнешься. Во-первых, я никогда Аньес и пальцем не тронул. Во-вторых, я ее люблю и хочу на ней жениться. В-третьих, придется сейчас же дать ответ на эти слухи. Не надо, чтобы Данн сам копал. В Лос-Анджелесе сейчас еще даже не наступило время вечернего чая. Я ему позвоню.

И я набрал номер Данна по возвращении в свою хижину. Давно пора было это сделать. Еще один час, и Данн не смог бы изменить ни строчки. Что, возможно, и не было бы хуже. Потому что тут я оказался у позорного столба и к тому же сам снабдил их гвоздями для себя. Это просто: когда я прочитал статью Данна через неделю, я думал, что ослепну. Данн все сделал, как Данн. Кстати, чему же тут удивляться? Льва не заставишь мяукать. Его статья была серией ударов когтей и злобного облизывания. В его меню нас было трое: Майкл Шэкел, двоюродный брат Кеннеди, обвиненный в убийстве двадцатилетней давности, Эндрю Меллон, наследник династии Меллонов и сын одной из представительниц династии Дрекселов, которого обвиняли по делу о компьютерных пиратах, и я. Не буду перечислять, что говорилось о первых двоих: их истории служили только для того, чтобы напомнить читателю, как много знает о наших патрициях Данн, который встречался с теткой одного в Белом доме и обедал с ней у лорда такого-то, разговаривал о другом у Ларри Кинга и получил изысканную открытку с поздравлениями от его родителей несколько лет назад. Кроме этого, он на них не наезжал. Мой случай был более двусмысленным. Судите сами.

«Несколько лет назад я обедал с Брюсом Фэйрфилдом у Масбахеров. Роберт Масбахер был в то время министром торговли в администрации Джорджа Буша. Я знал только имя Фэйрфилда как певца, но, увидев его, вы никогда бы не подумали, что перед вами звезда современной музыки. У него был, скорее, вид яппи, который только что вышел из «Банка Морган» на Уолл-стрит. Не знаю, что он рассказывал, но сидевшая справа от него Линн Вайатт за ужином все время смеялась над этим. Когда принесли коньяк, Брюс Фэйрфилд сел за пианино и сыграл «Песню для друга» Элтона Джона, а потом мазурку Листа. Женщины были тем более очарованы им, что пресса в тот период публиковала ужасную клевету в связи с его разводом и по поводу его более чем дружеских отношений с его помощником, имевших якобы место в тот период. Эти пакости слетели с Брюса, как вода с тефлоновой сковороды, притом что он совсем не казался надменным. Он просто был там, улыбающийся и уверенный в себе. Надеюсь, что он останется таким же непроницаемым для обвинений, потому что сейчас молодая французская аристократка обвиняет его в том, что он нанес ей ушибы и раны. Их роман заинтересовал французскую прессу, которая выследила их в Италии, в «Пелликано», очаровательном отеле над Средиземным морем, где я обедал когда-то с Нэн Кемпнер и Валентино. По словам Чарлза Бенфорда, адвоката, которого все обожают ненавидеть, молодая женщина поступила в больницу с переломом плеча и множественными ушибами. Это так непохоже на Брюса Фэйрфилда, которого я встречал, что, разговаривая с Бенфордом, мне показалось, что я друг доктора Джекилла, который слышит разговор о мистере Хайде. Я сразу же позвонил Брюсу в его очаровательный загородный дом в Монтоке, по соседству с домом, который несколько лет назад принадлежал Майклу Левину, кудеснику пиара. Брюс был буквально опустошенным и полностью дезориентированным. Никогда, утверждает Брюс, он не бил женщин, тем более эту француженку, приезда которой в Нью-Йорк он непременно ожидает. Его тон показался мне искренним, хотя его объяснения оставались самыми общими — несомненно, под давлением его адвокатов. Я пожелал Брюсу Фэйрфилду удачи. Она ему понадобится».

Ну, вот. Спасибо, Доминик. С такими друзьями и враги не нужны. Если Америка уже забыла это, он напомнил: я был отвратительным педиком, затеявшим странный развод. Моя подружка едва волочила ноги, избитая, на берегах Сены. Но у меня были шансы, потому что такого человека, как я, насквозь фальшивого, для которого фальшь стала профессией, рокера — в одни часы, брокера — в другие, больше не найти.

Когда я прочитал эту статью, то понял, что мое падение началось.

Глава 14

Дени Ланглуа, частный детектив.

С самого начала мадам Дансени мне не понравилась. Не люблю чрезмерно накрашенные скелеты, которые выкрикивают лающим голосом указания. А она такая худая, что, наверное, может загорать одновременно и спереди и сзади. Из этого набора костей исходит металлический голос, который произносит слова со скоростью пулеметной очереди. Не говорю уже об ее наряде. У нее было кружевное декольте, обнажавшее самую цыплячью шею в квартале. При этом я не спорил. Не каждую неделю приглашают меня в «Кафе де ла Пэ», чтобы вручить мне 10 000 евро наличными в качестве аванса. Мадам Дансени хотела узнать все об Аньес де Курруа. Она выложила свои карты на стол и призналась мне, что работает на звукозаписывающую фирму «Континенталь», но что эта фирма не будет фигурировать в качестве заказчика. Ну-ну… Это я тоже не слишком люблю. Бывший полицейский, я сохраняю со своей прежней конторой хорошие отношения, но не люблю никаких трюков с налоговой службой. Не стоит подставляться. Чтобы отойти от клеточки с выигрышем в настольной игре, куда она меня направляла, я вежливо поинтересовался, кто меня ей порекомендовал.

— Никто, — ответила она, видимо принимая меня за простофилю. — Мы только результат того, что мы читаем. Я сохранила номер «Экспресс» со статьей о частных детективах. Ваша фотография мне понравилась. Там писали, что вы работаете на адвокатов. Ваш номер я нашла в телефонной книге.

Прекрасно. Не сообщив ей, что я нахожусь в красном списке, я просто одобрил ее искренность, «которая очень важна в отношениях между клиентом и тем, кто оказывает услуги такого рода, какие оказываю я». Услышав о своей гипотетической искренности, она тряхнула головой. И чтобы показать свое одобрение, обрисовала суть дела: светская шлюха обвиняла одну из их американских звезд, певца, в том, что тот ее ударил. Мадам Дансени не верила ни слову из этих обвинений, но лучше было бы этой Аньес не попадаться ей под руку. Она своими руками убила бы ее. То есть их тет-а-тет программой не предусматривался. Мадам Дансени сказала все очень четко по этому поводу:

— Эта баба — потаскуха. Ее обвинения в правонарушении могут разрушить всю жизнь Брюса, но, несомненно, нельзя доказать, что она врет. Остается, конечно, ее как следует проучить. Прежде всего, растянув по времени этот процесс. Когда улягутся эмоции первых дней, ее статус жертвы потускнеет, и Брюс станет тем, кого будут жалеть. А затем нужно, чтобы она предстала в своем истинном свете. Рассчитываю, что вы соберете мне на эту змею соответствующее досье с интересными деталями.

Никаких проблем! В нашей работе, где основу соуса составляют бракоразводные дела, такой вид расследований — это повседневная рутина. Раньше клиентов интересовал факт измены, сегодня в трех случаях из четырех приходится искать доказательства для опровержения обвинений, которые выдвигают жены. Это новый трюк: когда парижанки желают сменить имеющегося мужа, они обвиняют его в физическом насилии или в развратных действиях по отношению к детям. Судьи слушают уши развесив. А в половине случаев это просто бред. Есть, как минимум, полтора десятка отцов, которые продолжают встречаться со своими детьми благодаря мне. Я расшифровываю медицинские заключения с одного взгляда. Заставлять врачей сообщать информацию — это стало моей второй натурой, то есть привычкой. Я уже догадывался, как можно разговорить врачей из «Ларибуазьер», которые осматривали Аньес де Курруа. Я успокоил мадам Дансени. За одну неделю я развалю это дело. Верил ли я в это? Неважно. Я всегда это говорю клиентам. И это работает. Мой цыпленок с сердцем кровожадного людоеда подарил мне улыбку. Ничего ослепляющего. Вид ее клыков никогда не станет ее роковым оружием. Впрочем, она им и не злоупотребляла. Прекратив улыбаться, она протянула мне свою визитку, положила на стол бумажку в двадцать евро и встала. Слишком быстро. Я не собирался начинать эту авантюру, так и не узнав, кто дал ей мое имя. Не принимайте это любопытство за каприз. Опыт значит больше, чем счет в банке, а в нашем деле из-за такой небрежности слишком часто случаются неприятные неожиданности. На всякий случай я задал ей один из этих драматических вопросов, которые заставляют поверить, что это относится к самой сути дела:

— Почему вы ненавидите эту Аньес де Курруа?

Я думал, пар повалит из ушей Коко Дансени. Она действительно ненавидела свою добычу. Она проговорила с жесткостью бритвы в голосе:

— Это шлюха. Она трахается со всем, что движется. Даже с шофером.

Бинго! Я вытянул выигрышный билет. За двадцать секунд проницательная мадам Дансени выдала мне имя: мой старый знакомый Эдмон Нгуен. Самый большой выдумщик в Северном полушарии. Этот бедный азиат так и не понял до сих пор, почему у нас два уха и один рот. У него, наоборот, одно ухо, забитое серой, к тому же и два рта. Мы встретились с ним, когда эмир Дохастана поручил мне расследование, связанное с его будущим зятем. Я быстренько узнал все об Эдмоне. В кругу персональных водителей, настоящем питомнике доносчиков, которые считают, что знают секреты всех дел, одни называли его Кастором, другие — Белкой. Можно подумать, он отбрасывал тень своим хвостом. Послушать его, так половина будущих принцев Аравии будет наполовину вьетнамцами. Пока обвинения против Аньес де Курруа основываются на заявлениях этого вруна, она может спать спокойно.

Получив нужную информацию, я отпустил мадам Дансени, которая уже сгорала от нетерпения, и приступил к делу. Это оказалось интересным расследованием, быстрым и полным таких деталей, которые убеждают клиента, что сам Шерлок Холмс у него в подчинении. Нужно сказать, мадемуазель де Курруа нигде не оставалась незамеченной. Эта женщина оставляла эпические следы на чистых страницах всех существований, которые с ней пересекались. В своем роде это была настоящая авантюристка. Например, частица «де» в ее имени, знак дворянского происхождения. Простой взгляд на ее почту — и обнаружилось, что «Электрисите де Франс» присылает счета за электричество на имя Аньес Декуруа. Она присвоила себе дворянство довольно недавно, потому что в 1997–1999 годах, когда она публиковала заметки в толстом альманахе «История», она еще подписывалась своим настоящим именем. Я не читал заметок, но, думаю, в альманахе их оценивали положительно, поскольку они предложили взять ее на постоянную работу. После чего Аньес пропала — когда они обнаружили, что номер ее пресс-карты фальшивый. И не случайно, поскольку ей никогда бы и не выдали такой карты, так как она имела судимость по уголовному делу. Ничего фатального, но она, однако, получила три года условно. Основание: укрывательство краденого имущества. Она обделывала делишки вместе с шайкой, которая грабила церкви и загородные усадьбы. Ее заявления о собственной добропорядочности никого не убедили. А один торговец из «Швейцарской деревни» даже указал на нее как на наводчицу. Неплохая работа для нее! С ее внешностью она везде могла пройти. В двадцать лет она снималась для журналов моды. Затем работала в модельном агентстве, где ее подозревали в том, что она поставляет манекенщицам кокаин. Подозрения были достаточно серьезными, потому что хозяйка из-за них отказалась от ее услуг. Без последствий. В 2000 году Аньес жила, как беззастенчивый браконьер, готовая ухватиться за любой случай. Если она оступалась, то вновь поднималась и… выходила сухой из воды. Брюс Фэйрфилд принял этого ястреба за ласточку. Тем хуже для него. Теперь, когда он ухватил наживку, она быстро вытащит его на крючке. Нормально. Парень, который мог бы зажигать костер стодолларовыми купюрами, — должно быть, от его вида у нее слюнки потекли. Если он рассчитывал ее задобрить, то придется свалиться с неба на землю. Это все равно что гладить нос у льва. С этой Аньес следовало рычать. Еще бы! Ее муж собрал против нее целое дело, чтобы сохранить опеку над их сыном. Напрасные усилия. С тех пор он с ней не разговаривает. Даже когда они встретились два раза на причастии у мальчика. Однако они были созданы друг для друга, как рука и перчатка: его имя тоже появлялось в прессе в связи с махинациями вокруг индекса САС 40, спекуляциями на опционах по покупке акций. В 1991 и 1992 годах она также писала заметки для газеты «Монд», не оставив там о себе особо примечательных воспоминаний, кроме того что запомнился ее уход. Похоже, что если поступление на работу в эту редакцию связано с почти непреодолимыми препятствиями, то затем почти невозможно оттуда вылететь. Кратковременное пребывание там Аньес произвело впечатление: ей стало скучно. Этого там никогда не видали. И так далее… Эта девица появлялась и исчезала. Если она захочет разыграть из себя молодую женщину из хорошей семьи, попавшую в лапы к хулиганам из шоу-бизнеса, ну что ж. Потребуются сотни глаз, чтобы закрыть их на все ее махинации. Прочитав мой доклад, мадам Дансени будет в восторге. Во всяком случае, я так думал утром пятого дня моего расследования.

Накануне я встретился с женщиной-рентгенологом из «Ларибуазьер», которая буквально выжала жалобу из Аньес де Курруа. Старая врачиха рассказала мне, что при поступлении Аньес никого не обвиняла. Она говорила, что просто упала с лестницы в «Бристоле». А когда она уходила из больницы, у нее не было никакой повязки на шее. Это расследование оказалось слишком легким. В субботу утром, встав на рассвете, без каких-то особых планов, я отправился быстро взглянуть на почту матери или сына Аньес. Припарковавшись на перекрестке авеню Эйлау, я поджидал прихода почтальона. И кто же появился сразу же после девяти часов? Мадам Декуруа, мать Аньес. Косынка на голове и сумка через плечо — она юркнула в такси, которое ожидало ее перед дверью. Ей только не хватало черных очков, чтобы иметь вид звезды, которая афиширует свое стремление быть неузнаваемой. Заинтригованный, я последовал за ней. Я не боялся, что шофер такси меня заметит: я езжу на одном из пятидесяти тысяч «ситроенов» 206-й модели серого металлического цвета, зарегистрированных в Париже. По пути между такси и мной проехало около десяти таких машин. Потому что ехали мы далеко, в восемнадцатый округ, в квартал, куда эта буржуазка, должно быть, раньше и ногой не ступала. Она вышла у церкви Святого Батиста, посмотрела на листок и, вместо того чтобы подняться на крыльцо, направилась к боковой части здания. Пока я искал, где припарковать машину, она вошла в подвальное помещение. Спекуляция облатками, подпольное производство церковного вина для мессы, подделка требников? Я размышлял над этим, но в тот момент, когда я пытался открыть эту маленькую дверцу, дама-китаянка схватила меня за руку. В доме, где я живу, студию на первом этаже занимает кюре церкви Сент-Антуан де Ледрю-Роллен. На всякий случай я назвал его имя. Чудом одна из особ, контролировавших вход, знала его. Меня пропустили.

Примерно пятьдесят человек сидели на скамьях и слушали оратора; тот стоял перед алтарем и со всей небрежностью время от времени прижимался к нему своим задом. Это был мужчина пятидесяти лет, с седыми волосами до плеч, одетый в серый костюм и рубашку-поло синего цвета; на лацкане его пиджака был небольшой крест. Без сомнений, кюре этого прихода. У него был голос, соответствовавший статусу, тихий и спокойный; говорил кюре неторопливо, как будто бы его монолог диктовало ему вдохновение, идущее издалека. Рядом с ним стояла группа детей, которые разглядывали нас и слушали его. Никакой мистики. Кюре говорил о мирских делах:

— Полиция конечно же не будет разыскивать наших десятерых маленьких учеников. Но если она решит взять одного из них для примера, она нам этого не скажет. Итак, вы все должны быть очень осторожными. Если вы куда-нибудь берете с собой ребенка, которого вам доверили, отключите свой мобильный телефон, выньте из него сим-карту и заверните ее в фольгу. Пользуйтесь телефоном только в крайнем случае. И никогда не уходите из дому, не взяв с собой номер телефона нашего адвоката и адвоката «Симад»[100]. Не забудьте, что следует всегда иметь под рукой сумку с необходимыми вещами на случай срочного отъезда. Нужно быть начеку двадцать четыре часа в сутки…

Я знаю, что в этих делах молчание и осторожность необходимы, но он явно преувеличивал. Мы все-таки были не в 1942 году. И потом, к чему этот вид заговорщика? Летаргическим тоном святого, который ищет каждую фразу на небесах, кюре придавал своим советам вид, говоривший о присутствии в них Бога. Все заставляло поверить в то, что время тяжелое: его глухой голос, его фигура, слишком худощавая, даже хрупкая для его головы, упорно клонившейся под грузом ответственности. Месье кюре исполнял роль праведника, которого сжигает внутренний огонь. Этот номер меня не впечатлил. Не то чтобы я упрекал его в том, что он хотел наложить повязку на раны. Я тоже нахожу отвратительным, что высылают из Франции на родину детей, которые уже ходят здесь в школу и говорят только на нашем языке. Но изображать из себя Жана Мулена[101] только потому, что собираешься сыграть шутку с Саркози, честно говоря, это было некое упрощение. Кюре никогда не участвовал в забастовках, никогда не выходил на демонстрации, никогда не посылал куда подальше своего епископа, но, тем не менее, он стремился обрести ореол мятежника. Кюре — это как гошисты: их проклятия проливаются дождем на уже влажную почву. Результат: он выбрал в качестве мишени того, на кого и так уже все нападали. После того как тридцать лет он монотонно твердил: «Бог, Бог, Бог…», теперь в его вокабуляре также было одно слово: «Сарко, Сарко, Сарко…» Он делал из Саркози прямо-таки маленького Сатану. Можно подумать, что этот министр требует пожизненного заключения, когда паркуются во втором ряду. Вообще-то, вернувшись на площадь Бово, в Министерство внутренних дел, Саркози мог бы спать спокойно. Обвинения против него сводились к постоянному повторению переливаемых из пустое в порожнее формулировок. Вспомнили про облаву в Вель д'Ив; сравнили отправку домой с депортациями во время Второй мировой войны; заявили, что иностранцы имеют меньшее право на жизнь, чем остальные… Это было глупо, просто глупо. Но эффективно. Хоть раз, но проповеди этого кюре не усыпляли верующих. Ему по-прежнему нечего было сказать, но его слушали. Несмотря на свой бесстрастный вид, бьюсь об заклад, он торжествовал.

В первых рядах сидели группой китайцы, негры и мусульмане, родители десяти детей, стоявших у алтаря. За ними — около тридцати французов, которые рассредоточились поодаль друг от друга. Большинство из них составляли супружеские пары, каждая из них заберет одного из школьников. Мадам Декуруа села одна у центрального прохода, я сел рядом с ней. Никто никогда не знает… Она вежливо поздоровалась со мной. Если она разделяла добрые чувства собравшихся, то она все равно сохраняла дистанцию. Через некоторое время она спросила меня, как я считаю, можно ли ей здесь закурить сигарету. Я ей отсоветовал впадать в этот грех, который сродни чревоугодию. Какое это имело значение? Она просто хотела, чтобы губы были чем-то заняты. Она была разговорчива, а эта проповедь ее утомляла. Она обратилась ко мне с вопросом:

— Вы католик?

Не помню. Но, скорее всего, да. Отказываясь от всего, что может задеть их противников, христиане не предлагают больше ничего трудно защищаемого. Быть католиком — это к немногому обязывает. Я сказал, что люблю церкви и религиозную музыку. У нее были те же вкусы. С нюансами в духе Трокадеро.

— Я тоже, но я предпочитаю соборы. Хотя на этот раз стиль склепа мне подходит. Это более романтично. Единственная досада здесь — это теснота. Если надо декламировать «Аве Мария», то все могут услышать, что я это позабыла. Мне надо было посмотреть свои записи вчера вечером. Но я предпочла передачу о Медичи по каналу «Культура».

Чтобы продолжить первый и столь многообещающий контакт, я спросил мадам Декуруа, верит ли она сама в Бога.

— Конечно, — без раздумий ответила она, — потому что его создал человек. Это как если бы я не верила в телефон или в кино!

Ну и ну, действительно от собак не родятся кошки, а от осины не родятся апельсины. Она была такая же легко воспламеняющаяся, как ее дочь. Если она возьмет к себе одного из этих детей, то ребенок не будет скучать. Кто же счастливый избранник? Она обратилась ко мне:

— Помогите мне. Я пришла взять подростка одиннадцати лет, курда по происхождению. Его родители не хотят возвращаться в Ирак. Который это из них, по вашему мнению? Мне неудобно было брать с собой театральный бинокль.

Курд. Вопрос был неразрешимым. За исключением четырех китайчат, которых сразу же можно исключить, все шесть остальных детей выглядели лет на десять — двенадцать и казались стопроцентными французами. Ожидание будет продолжительным. Она просто повернулась ко мне и сказала:

— Он чрезвычайно нудный, этот кюре из пригорода, со своей ненавистью к Саркози! Ему нравится нас запугивать. Как будто бы французский министр внушает кому-либо беспокойство. Со своей популярностью Саркози мог бы вообще дать пинка этой Республике, но после его фанфаронад он предложит два или три изменения в законах, вот и все. Он лает, но не кусает. Это такой людоед, который охотно успокоится, если ему дадут драже. И тем лучше. В моем возрасте всегда хочется, чтобы все шло без изменений.

Мадам Декуруа говорила голосом тихим, раскованным, бодрым, почти бесшумным, очень достойно, но без претензий и снобизма, только с какой-то беззаботной легкостью. Закончив свою республиканскую дребедень, кюре перешел к серьезным вещам. У каждого ребенка была пластиковая табличка на шнурке, подвешенная на шею, как будто бы он один отправлялся в дальний авиаперелет. На табличке были написаны его имя, адрес, откуда он уходил, и номера телефонов церкви, адвокатов и ассоциаций, с которыми следует связаться в экстренных случаях. Это удостоверение личности должно все время находиться у того человека, кто взял ребенка к себе. Из предосторожности не следовало, чтобы одни взрослые, взявшие детей, были представлены другим. Чем меньше каждый будет знать о группе, тем большей будет безопасность. Он, кюре, будет представлять родителей ребенка только волонтерам, которые заменят их в течение нескольких недель. После этого он вызвал пару волонтеров, готовых взять к себе Анну, маленькую вьетнамку семи лет, ученицу класса СЕ 1 в школе Шарль Бодлер. Очень молодая женщина и пожилой месье подошли к кюре, их представили родителям Анны, и те недолго поговорили с ними. Все играли в подпольщиков. Это было немного смешно, но трогательно. Мадам Декуруа больше не смеялась.

— Странное время, — проговорила она. — Детей усыновляют и удочеряют, как будто покупают соловьев на набережной Межиссери. За пять минут. Я, в конце концов, поверю, что мы действительно переживаем тяжелые времена. Если я дальше дам себе волю, то буду считать себя героиней. Это уже будет слишком. Храбрость подходит мне, как доска для сёрфинга под мышкой.

Затем настал черед Ясмины, малышки-туниски десяти лет. Потом позвали даму, которая возьмет Айдена. Это и был маленький курд мадам Декуруа. Она встала, и я предложил ей помочь поднести чемодан ребенка. Ей только этого и надо было. Итак, я перешел в подполье. Вместе с ней. Эта идея мне понравилась.

Кюре встретил ее с улыбкой. Его собрат из церкви Сент-Оноре-д'Эйлау ему много о ней рассказывал. Он говорил все тем же приподнятым тоном, но мадам Декуруа быстро заставила его вспомнить, что за стенами Париж:

— Надеюсь, Поль вам хвалил мое суфле из сыра. Потому что если он искренен, то он особенно ценит мои вкусные блюда по вторникам, вечером. Что касается теологических контроверс, то тут на меня не рассчитывайте. И в том, что касается дорогих для него шествий по случаю евхаристии, тоже нет.

Поставив ханжество на его законное место, она повернулась к маленькому Айдену, поцеловала его в обе щеки и объявила ему, что он хорошо проведет время с ней и ее внуком:

— После февральских каникул ты пойдешь вместе с ним в Сен-Жан-де-Пасси. Ты записан в шестой класс. Все будет чудесно. Тебя научат латыни, а я расскажу тебе о нашей цивилизации. Когда вернешься к родителям, будешь настоящим французом и научишься выбирать хороший сыр.

Две предыдущие пары имели мрачный вид, как будто бы им доверяли резервуар с нитроглицерином. Этот праздничный тон мадам привел в восторг маленького Айдена и его родителей. Все стремительно удалялись из атмосферы катакомб. Кюре, напротив, начинал сердиться. Дело-то было нешуточным. Он возложил ответственность за это на Саркози. Бог мой, она вернула его к действительности без церемоний:

— Хватит, месье кюре. Мне не двадцать лет, но в мозгу у меня нет морщин. Я поняла ваше послание. Но не паникуйте. Выйдите из своего бункера. Мы отправляемся в шестнадцатый округ Парижа, а не в Западный Бейрут. Полицию в Трокадеро никто не видит. И на памяти живущих в этом квартале у школьников там никогда не спрашивали документов.

Прежде чем отойти от родителей Айдена, она вынула из сумки и вручила очаровательный спрей «Герлен» маме и томик Мишле папе со словами:

— Вот это Франция. Красивые вещи и щедрые мысли. Не переживайте. Все устроится. У нас есть недостатки, но мы ненавидим несправедливость. Скажите себе просто, что Айден уехал на две-три недели на каникулы. И в любом случае, завтра вечером жду вас на ужин. Мой внук готовит настоящее пиршество. Он обожает готовить. Обещаю вам хорошее угощение.

После этого мы ушли, и я отвез мадам Декуруа и Айдена на авеню Эйлау. «Добро пожаловать во Францию», — сказала она мальчику по дороге, когда мы подъехали к Опера, границе, которая обозначала въезд в ее знакомые кварталы. Повернувшись к Айдену, она расспрашивала его о журналах, которые он читает (никаких), и о его любимых предметах в школе (математика и естественные науки). Мальчик отвечал вежливо, и она воспринимала все легко. Думаю, он быстро понял, что его больше не будут мучить и ему будет весело. Во всяком случае, это послание дошло до него, когда он вошел в комнату, которую ему приготовили. Приставка «Нинтендо» и десять видеоигр ждали его на кровати, и у него был свой персональный телевизор. Мадам Декуруа попросила Айдена, чтобы тот разложил свои вещи, и предупредила его, что скоро они пойдут обедать в ресторан.

— А я пока что-нибудь выпью со своим другом, — улыбнулась она.

Друг это был я. Чтобы отблагодарить меня за мою помощь, мадам хотела угостить меня бокалом шампанского. И естественно, потом она предложила мне остаться пообедать. Но не у нее дома, а на углу улицы в «Кафе де Трокадеро».

— По уик-эндам служанки не бывает. А по утрам в субботу Тома ходит на фехтование. В любом случае, он надевает фартук только по случаю званых обедов. Поскольку я знаю мальчишек, Айден наверняка захочет картофель фри, кетчуп и кока-колу. Поэтому лучше пойти туда.

Она не задавала мне никаких вопросов. Чтобы выглядеть как добрый прихожанин, я попытался восхвалять христианское милосердие. Она расхохоталась:

— Спуститесь на землю, месье. Если вы меня принимаете за образцовую верующую, вы не туда попали. Уже в восемь лет я не верила ни слову из катехизиса. Я хорошо отношусь к нашему кюре, потому что это обаятельный человек, который приносит мне все сплетни нашего квартала. Если бы я не общалась с ним, я бы даже не знала, что здесь происходит. Церковь не распространяет веру, она борется с одиночеством. Вот почему там столько старушек. Потому что они хотят найти себе приятельниц, чтобы было с кем поболтать.

— Вы не старая.

— Нет, но сейчас на нашу семью буквально обрушилась крыша. Моя дочь ввязалась в грязный процесс, который обернется против нее. Думаю, что некоторые журналы могут прийти ворошить прошлое нашей семьи. Для меня это тот момент, когда нужно вести себя как светская святая. Вы не знаете, но я награждена медалью Сопротивления за поступки, которые я совершила в шестнадцать лет. Перед тем как моего отца увезли в Бухенвальд, он был правой рукой видного деятеля Сопротивления Эмманюэля Астье де Ла Вижери, и после его отъезда я разносила некоторые послания и переносила листовки в своем портфеле. Ничего необыкновенного, но достаточно, чтобы мне дали награду. Если к тому же через шестьдесят лет после этого я проявлю себя как бабушка, остающаяся такой же гуманисткой и проявляющая такую же бдительность, это сильно увеличит капитал сочувствия к моей дочери. Поверьте мне, это будет полезным. Иначе нас просто могут подвергнуть линчеванию. Буржуазки из шестнадцатого округа, которые занимают квартиру площадью двести квадратных метров на Трокадеро, обычно получают плохую прессу. Особенно если они узнают, что квартира принадлежит «Компани Сюэз» и что я плачу просто гроши в качестве квартплаты.

Никогда нельзя прерывать собеседника, когда его захватил поток откровенности. Лучше подпитывать его. Я налил мадам Декуруа еще бокал. Мои манеры, казалось, нравились ей. Очень вежливо, с оговоркой, что она совсем не обязана мне отвечать, если считает меня нескромным, я выразил предположение, что ее дочь не совершила слишком серьезного правонарушения. Мадам откинулась на спинку дивана, чтобы расхохотаться:

— Моя милая дочь! Это мечтательница. Ребенком она проводила целые часы, рисуя столицы воображаемых империй. Королевский дворец, собор, крепость, центральный рынок… Она считала себя Лиотейем, чертящим планы Касабланки[102]. Она никогда ничего не делает, она все воображает себе. И здесь все так же. Она не совершала никаких правонарушений. Но все гораздо хуже: она придумала правонарушение и приписала его другому человеку. А у этого другого будут лучшие адвокаты Франции. Бедняжка думает, что она очень хитра, и сама бросается в пропасть. Я должна ей помешать. Знаете, говорят: «Когда жизнь становится жесткой, жесткие люди оживают». А в нашей семье самый жесткий человек — это я. И у меня нет намерений оставить свою дочь.

Я не мог прийти в себя. Эта женщина, такая элегантная в своем бежевом костюме и подходящих к нему по цвету туфлях-лодочках, эта особа, надевшая браслеты и колье, эта дама-рантье, пустая и импульсивная, была мозгом семьи. Она воспитывала своего внука, она опекала свою дочь, она оставалась непринужденной, но именно она стояла у руля. Мадам Дансени нелегко будет справиться с ней. И она действительно будет нуждаться для этого в каждом факте из собранного мной досье. Немного смущенный из-за того, что неправильно выбрал себе лагерь, я предложил отправиться на обед:

— Это я вас приглашаю. У меня такое впечатление, что в вашем обществе невозможно скучать. Нельзя, чтобы я исчез так же неожиданно, как и появился.

Незачем и говорить, что в «Кафе де Трокадеро» ее все знали — слишком хорошо. Ей предоставили «ее» столик в зале ресторана, ее спросили, что нового у Тома, а Айдена поприветствовали как нового сына в этой семье. Мадам была у себя дома?

— В действительности, скорее, у Тома. Его все здесь очень любят. Прошлым летом и в позапрошлом году он стажировался у них на кухне. Мой внук — настоящий шеф-повар. И при этом он хорошо учится в школе. Только, знаете ли, страсть — это страсть. И здесь сразу же его стали опекать. А меня здесь терпят. То есть, если верить Тома, они считают меня немного тронутой. Безвредная старушка, никому не причиняющая вреда, но ненормальная.

Чтобы укрепить официантов в их предубеждении, она разыграла небольшой номер с сомелье, который пришел принять заказ. Когда он спросил мадам, как она хочет, чтобы ей подали белое вино «Сен-Жозеф», выбранное мной, она резко подняла голову и с удивленным взглядом и ошеломленным видом парашютиста, у которого отказывается раскрыться парашют, просто сказала:

— В бокале, это будет отлично.

Сомелье ушел, не спросив об остальном, а мадам Декуруа поделилась со мной, что нашла эту реплику в фильме «Секс в большом городе», ее любимом американском телесериале.

— Там показаны женщины как раз моего типа, — кивнула она. — Они ничего не умеют: ни сменить шину, ни даже вязать. Все, что они умеют делать, это листать журналы мод, но именно с ними хочется провести вечер вместе. Мне хотелось бы создавать о себе такое же впечатление.

При этом она умела быть деликатной. Она с нежностью обращалась к Айдену, расспрашивала мальчика о его семье и рассказывала ему о своих близких. Тома был живым божеством. Аньес — существом отчужденным, но очаровательным.

— Не скажешь, что это моя дочь. Она все время погружена в книги, в свои мысли, в свои справочные материалы, в свое искусство… Какая пустая мечтательница! Если бы вы прошлись с ней по Парижу! Ей все время нужно все перестраивать, создавать перспективы, критиковать архитектурные достоинства. Аньес совершенно оторвана от реальности. Уже тридцать лет она мечтает стать миллиардершей. Вместо того чтобы просто довольствоваться тем, чтобы быть счастливой.

Мадам Курруа говорила, говорила и совсем не ела то, что заказала. Когда Айден заметил это, она подняла бокал:

— Мне достаточно немножко поклевать. Зато я пью вино. Это мне дает необходимые калории. Ты знаешь, мои единственные физкультурные упражнения — это то, что я встаю из кровати по утрам.

Мы были в кафе, когда пришел Тома. Ему было четырнадцать лет, и подросток одиннадцати лет не мог быть для него интересным спутником, но он уже давно понял, что указы его бабушки не подлежат обсуждению. Итак, он отвел Айдена в бассейн. Мадам Декуруа не дала ему пресловутые телефоны, которые ни в коем случае не стоит забывать. Я ей указал на это. Она возразила:

— Не надо паники. Слишком сильно всегда завинчивают крышки. Этот маленький Айден ничем не рискует. Это не Саркози ему нужно не доверять, а его собственной матери, которая носит хиджаб. Поверьте мне, в ближайшие недели я раскрою ему глаза насчет того, что такое настоящая француженка. Надеюсь, он не будет скучать, а я уж точно повеселюсь.

Затем мы пошли прогуляться в сады возле дворца Шайо. Мы посетили аквариум, который только что реставрировали. Она обязательно приведет сюда Айдена. Потом я проводил ее до дому. Она меня не расспрашивала, чем я занимаюсь. Ни разу. Так что это стало меня беспокоить. Я прямо спросил мадам Декуруа, не воздерживается ли она всегда от того, чтобы задавать личные вопросы. Совсем нет.

— Не думайте так, — ответила она. — Обожаю выведывать секреты. Но я то, что американцы называют high mileage woman[103]. У меня на счетчике уже много лет. Я научилась проявлять терпение. Пока я за вами наблюдаю. Я буду интересоваться тем, что вы скрываете, когда пойму, что вы представляете с закрытым лицом. Мое первое впечатление обо всех всегда хорошее, и я предпочитаю не слишком быстро переходить ко второму. Во всяком случае, мы еще увидимся. Если вы свободны, я хотела бы вас пригласить к себе на ужин во вторник вечером. Вы встретитесь с отцом Анжевеном, это кюре Сент-Оноре д'Эйлау. Настоящий святой. И большой гурман при этом.

Вернувшись домой, я составил отчет для Коко Дансени. Настоящее барахло. Все, что она могла с ним сделать, — это вытереть им посуду.

Глава 15

Эдуар Бреда.

Это закон серийности. Все катастрофы происходят одновременно. Утром в редакции журнала на моем столе меня ждали две повестки в суд высшей инстанции Нантерра. Под предлогом защиты от вмешательства в свою частную жизнь низкопробные звезды стремились выторговать себе за это большие суммы. Все время одна и та же песня: сначала они умоляют, чтобы не забыли их похлопать по плечу, затем они блеют, как бедные овечки, которых обижают, а потом требуют крупную сумму себе в утешение через органы правосудия. Здесь был уже достигнут предел лицемерия. Сначала Кристиана Марешаль. Она приехала вся в слезах к входу отеля «Мажестик» в Каннах, у которого стоят на вахте три десятка фотографов, а потом испытала «чувство стыда, печали, даже отчаяния, затронутая до глубины своей чувствительности», обнаружив в журнале «Сенсации» снимки своего страдания, столь интимного, что его следовало выставлять на набережной Круазетт! И правосудие должно было непременно отреагировать на это лицемерие, достойное Тартюфа: актриса отправляется на самый известный в мире кинофестиваль, рыдает средь бела дня прямо перед фотокамерами, а потом оказывается потрясенной до самых тайных глубин своей души, потому что фотокамеры не отворачиваются от нее, полные стыдливости и уважения к ее королевскому сплину. Понимаю, что у сына Каролины проблемы с наркотиками, он хочет уйти от той жизни, которую может навязывать ему такая дива. Что касается нее, то, едва осушив свои слезы, она потребовала за них денежного возмещения. И не только она. Вторая жалоба была столь же сюрреалистической. На этот раз все происходило в Монте-Карло, двумя неделями позже. Итак, представьте: телеведущий Ромен Ретц предъявил нам претензии, потому что мы опубликовали снимки, на которых он запечатлен вместе со своей Дульсинеей, бывшей мисс Франции. Встречались ли они при звуке цикад под укрывающей все тенью сосен в ботаническом саду? О нет, они прогуливались около стендов в конюшнях «Формулы-1» перед этапом Гран-при. Там находились в качестве свидетелей их времяпрепровождения всего лишь пятьсот — шестьсот журналистов. Теперь Ретц требовал огромную сумму в качестве возмещения убытков, а также право на опровержение, в четыре раза превышавшее по длине ту надпись типа романтического комментария в приподнятом тоне, который сопровождал фотографии. В их жизни этим людям подают только сладкий оршад, но когда они считают, что им дали горький лимон, они требуют, чтобы его превратили в тонизирующий лимонад. А правосудие идет им навстречу! Причем мисс Франции первая должна знать, в каких местах следует позировать для своего драгоценного портфолио, любуясь закатами солнца. На прошлой неделе она объявила одной из наших журналисток о своем отъезде с Ретцем в Сан-Ремо, где они приобретут новую «сигарету», морской болид, который они поставят на века на якорь в порту Сен-Тропе. Подразумевалось следующее: «Если вы приедете, вы сделаете отличные фотографии со мной. При условии, конечно, что Ромен ничего об этом не узнает». Потому что, конечно, он принимал ее за святую, в то время как она у него за спиной приводила в движение свой позолоченный ореол, как работник аэропорта Орли руководит маневрами самолетов на взлетно-посадочной полосе люминесцентной палочкой. Я ее не упрекаю. Бывшая мисс Франции — это не самая очевидная профессия. Все средства хороши, чтобы продолжать оставаться персонажем масс-медиа. К несчастью, наш адвокат никогда не использует такие аргументы. По его словам, это усугубило бы наш случай. Почему же? Загадка. Во всяком случае, я никогда не понимаю ни слова из того, что он рассказывает. Никогда не видел, чтобы человек говорил так быстро. Между тем, как он два раза моргнет, он произносит пять фраз. Он набрасывает на наши дела такую пелену из слов, концепций и юридической абракадабры, что никто у нас в журнале уже больше не знает, с какой стороны к нему подойти. Можно сказать, высший пилотаж. Его акробатические трюки скользят по нам, как коньки по льду. Думаю, я быстрее пойму теорию черных дыр, чем его блистательные рассуждения. Если абстрагироваться от этого, останется сказать, что он очень красив, и все надеются, что это поможет нам в отношениях с системой правосудия, где женщины составляют большинство. По правде говоря, сомневаюсь. Лично я нанял бы лучше в качестве адвоката старую героиню Сопротивления, которая бы летаргическим тоном вспоминала о том, какие бои велись, чтобы гарантировать свободу слова. Не стоит и говорить, что я придерживаю эти рассуждения при себе. «Сенсации» — журнал правой ориентации: мы принимаем людей такими, как они есть, и никого никогда не выгоняем. В «Либерасьон» или в «Телераме», там бы уже давно из социальных или из христианских соображений выгнали такого адвоката пинком под зад. Ну, ладно, кончаю плакаться. Страницы, посвященные звездам, занимают только десять процентов площади журнала, и в целом, к своему большому облегчению, я их почти не касаюсь. Тем более что от звезд не убудет, если они подождут. Я собирался вскоре распять на кресте крупную звезду: этого дражайшего Брюса. Он не ускользнет от нас, как Роберт де Ниро, которому представили извинения после того, как судья осмелился расспрашивать его о проститутках, к которым он часто ходил в Париже. Я был в этом настолько уверен, что между делом позвонил Аньес. Чтобы узнать, как ее дела.

Странным образом, в парижский воздух еще ничего не просочилось об этой истории. Адвокаты, судьи, врачи, близкие Аньес, фирма «Континенталь», я, некоторые другие — мы все знали, но обет молчания не нарушался. Даже появление номера «Вэнити фэйр» не подожгло пороха в пороховницах. В обычных случаях пресса должна была бы вцепиться в такую добычу. Как рыбы-прилипалы, которые плывут вслед за акулой и пируют остатками после устроенной хищницой резни, пресса обычно поджидает появления следов крови. Чтобы «Паризьен», «Франс суар» или «Вот так!» не пошевелились, это было чудом. Коко, должно быть, вела большую игру. Я уже отсюда представлял, как она без малейших угрызений совести дискредитирует Аньес и активно обещает репортажи, фотосессии и путешествия для прессы тем журналистам, которые будут держать язык за зубами. Что касается меня, то Коко, несомненно, каждое утро втыкала иголки в символизирующую меня восковую фигурку. Госпожа Дансени, должно быть, листала номера «Сенсаций» с такой же осторожностью, как работают с плутонием. Я решил немного ускорить ход вещей. Не говоря публике ничего об этом деле прямым тестом, я сделал интервью с мэтром Дело-ром. Предлог: спросить его об уголовных и гражданских последствиях для пользователей Интернета, которыми чревато несоблюдение нового закона о фотокопировании и о пиратской загрузке тех музыкальных записей, что распространяются на компакт-дисках. Поверьте мне, перед интервью я тщательнейшим образом проинструктировал нашего журналиста, и тот быстро стал задавать адвокату вопросы о частной жизни звезд, которые, как известно, составляют основную клиентуру Делора. И интервьюер заставил Делора сделать признание: он представляет светскую даму-француженку, которая предъявила иск к одной из крупнейших американских звезд, певцу, за насилие и насильственные действия. Результат выполненного поручения? Сообщение появится через два дня. Кости были брошены. Я больше не мог ждать. С тех пор как я вытащил Аньес со дна пропасти, от нее не было ни ответа ни привета. Складывалось впечатление, что я больше для нее не существовал. Сейчас номер журнала был уже в типографии, поэтому я ей сам позвонил. И тут закон серий пришел мне на память. Аньес стала говорить траурным тоном.

Я думал, она сейчас заплачет. Ложная тревога: она еще не дошла до крайностей, но была близка. Она больше не знала, она сожалела, она задавала себе вопросы… В ее семье никогда ни на кого не доносили в полицию. Зачем выносить этот конфликт на публику? Если бы я послушался своего внутреннего голоса, я бы бросил трубку. Однако, конечно, не стоит вести себя так с женщиной, которую я надеялся заключить в свои объятия. К тому же зачем расстраиваться? Пока фазы, когда она была в отчаянии, приносили мне, скорее, успех. Я предложил Аньес сейчас же с ней встретиться. Она была в Лувре. Я встретился с ней там.

На протяжении недель она шагу не ступала из дому. За исключением судей — и только на фотографиях — никто не должен был видеть ее лицо проученной сутенером девицы легкого поведения. Только мать Аньес заходила к ней, чтобы занести дочери фрукты и овощи. Аньес соблюдала низкокалорийный режим, польза от которого очевидна. Никогда она не казалась мне такой красивой, как тогда, когда я увидел ее перед полотнами Шардена в одном из залов французской живописи XVIII века. Классическая обтягивающая юбка бледно-голубого цвета, туфли на высоких каблуках темно-синего цвета, бледно-голубая блузка и наброшенный на плечи пиджак от Шанель такого же темно-синего цвета, как туфли. Полное воплощение образа мадам Тиффани или мадам Живанши. Ее белокожее лицо, на котором выделялись накрашенные розовой помадой губы, напоминало живописные портреты представительниц французской аристократии XVII века, времени, когда светские женщины никогда не загорали на солнце. Легкий загар, который Аньес привезла из Италии, гостя в «Пелликано», исчез. А желтизна под глазом, след ее ссоры с Брюсом, не была заметна для того, кто не искал ее, и могла быть обнаружена на самом деле только с помощью лупы.

Высокая и изящная, обладательница нежного голоса и улыбки, державшей вас на расстоянии, Аньес, казалось, была у себя дома и встретила меня так, как будто мы расстались десять минут назад, и словно само собой разумелось, что я был весь к ее услугам. Через мгновение она уже взяла меня в оборот:

— Будьте любезны, Эдуар, возьмите листок бумаги и ручку и делайте записи вместо меня. Из-за руки на перевязи это для меня целая гимнастика. Я должна отметить десяток картин на гастрономическую тему для известного шеф-повара из США, которого завтра буду водить по Парижу.

Она возобновила свою деятельность. Если «Континенталь» вычеркнула ее из своих списков, она еще оставалась в списках у других клиентов, и хозяин «Гранд Вефура» попросил ее сопровождать одного из своих коллег, владельца нескольких ресторанов в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде.

— Это настоящая удача для меня, — продолжила Аньес. — Может быть, вы слышали его имя. Это Фрэнк Кармайкл, владелец двух ресторанов «Коммодорз», на Манхэттене и в Монтоке. Для читательниц «Вэнити фэйр» типа меня это такой же известный персонаж, как шеф-повар Пол Бокузе. Он кормит и развлекает всех самых известных людей на Восточном побережье. Если наша прогулка ему понравится, он может порекомендовать меня своим многочисленным клиентам. Это очень удачно для меня. Я боюсь, что из-за вас мне скоро придется сильно проредить свою записную книжку.

В этом была вся она: нападать, ни на чем не настаивая, и подходить к сути проблемы как к чему-то уже забытому. А затем удаляться. Теперь, когда Аньес сказала свою колкость, она принялась за работу:

— И речи не может быть о том, чтобы водить его от картины к картине. Не надо, чтобы у повара было несварение желудка. Мы начнем с этого полотна под названием «Скат», перейдем к выставленным по соседству «Остаткам завтрака» и к «Буфету», затем пройдем дальше, не останавливаясь у множества картин, чтобы взглянуть на другие картины, о которых я думаю. По дороге между залами я расскажу ему короткие анекдоты о Лувре. Это легче запомнить, чем ученые и наводящие скуку рассуждения о палитре и манере великих мастеров. Уже через полчаса об этом ничего не помнишь. А так, я надеюсь, ему не будет скучно. Во всяком случае, он узнает что-то новое.

Легко, как ни в чем не бывало, Аньес подчеркивала множество забавных деталей, на которые без нее я никогда бы не обратил внимания. Проходя мимо сцены попойки, написанной Латуром, она заметила, что у всех шести мужчин большие носы:

— Сегодня это был бы исключительный случай. Но не в то время. Каждый второй ребенок умирал в возрасте до пяти лет. А маленькие носики, постоянные очаги ринофарингитов, часто приводили к фатальным последствиям. Выживали те, у кого был большой нос.

Аньес замолчала, улыбнулась и добавила:

— Как говорят, большому носу соответствует большой половой орган. Какое хорошее время для женщин. Только лучшие из вас имели к нам доступ.

И так далее, и тому подобное. В тех случаях, когда другие говорили бы напыщенно, она любезничала, но относилась к своей работе очень серьезно. Миновав Латура, мы перешли к полотну «Завтрак из устриц» Жана-Франсуа де Труа, на котором изысканность обстановки и костюмов придворных сочеталась с грубостью нравов, поскольку те, кто трапезничал, бросали пустые створки раковин прямо на голову устричникам, стоявшим на коленях позади них. Затем настала очередь «Обильного завтрака» Депорта, роскошного набора ферментов для развития подагры, с которой, по словам Аньес, боролись, выпивая целые литры чая, очень дорогого напитка в те времена; чай был рекомендован Королевским медицинским обществом, и вкус его считали похожим на вкус гнилой соломы. Как у белки, у Аньес про запас было множество маленьких историй, чтобы оживить Историю. Так, она рассказала, что во время каждой трапезы Людовику XIV подавали множество блюд; король только пробовал блюда, все потом тут же отправляли на длинные общественные помосты, куда дворяне посылали своих слуг, чтобы те покупали эту еду. После недолгой паузы в рассказе об эпохе Депорта эта непредсказуемая женщина без усилий прервала романтический полет моих мыслей, проговорив:

— Это художник, которого я очень люблю последнее время. Большинство его работ находится в Фонтенбло, потому что он писал в основном сцены охоты. Мы видели их с Брюсом. Я хотела бы показать ему вот эту картину. Я скучаю по нему…

Сказать это мне, который выложил деньги за то, чтобы отправить этого янки обратно домой раз и навсегда! Лучше услышать это, чем оглохнуть, не спорю, но это было почти одно и то же. Поскольку я совсем не испытывал желания разделять эту прогулку с Брюсом, то предпочел не делать комментариев. Вместо того чтобы свести на нет этот вопрос, они растянули бы его обсуждение. А об этом не могло быть и речи. Удовольствие, полученное от этого посещения Лувра, заставило меня буквально всем своим нутром почувствовать, что я потеряю, если лишусь Аньес. Лучше стоило биться за нее. Отойдя на минуту, я позвонил журналисту, который брал интервью у мэтра Делора, и попросил его срочно пойти в секретариат редакции и добавить в его статью имя американской звезды. Аньес будет поставлена перед свершившимся фактом! После чего, широко улыбаясь, я вернулся, готовый дальше слушать лекцию по истории искусств, и вновь подпал под очарование Аньес. Некоторым образом, кстати, она меня успокоила. Она все сводила к Франции. Пройдя перед «Кубком с фруктами» Любена Божена и «Корзиной клубники» Луизы Муайон, мы дошли до «Брака в Кане» Веронезе, огромного полотна, изображавшего «трапезу Господню». Аньес рассказала, что среди гостей на пиру узнаваемы лица Сулеймана Великолепного, который был нашим союзником; родившейся в Лувене и воспитанной в Брюсселе Элеоноры Австрийской, которая, несмотря на свое имя, родным языком считала французский; ее брата Карла V, который говорил по-немецки со своими лошадьми, по-испански — с Богом, но на нашем языке — с женщинами; наш король Франциск I занимал на пиру почетное место. Аньес обращала мое внимание только на наших. Она скрывала свой шовинизм под покрывалом культуры, но постоянно показывала на это покрывало пальцем. Она принимала прошлое нашей страны за отмычку, открывающую все сердца. Эта женщина не уедет так просто в Соединенные Штаты. У меня прошла бледность. К тому же Аньес мне помогала. Уверенная, что успешно сдаст свой завтрашний экзамен, она больше руководствовалась в своих действиях первым впечатлением, чем я. В конце экскурсии она подвела меня к картине Жерико «Плот Медузы». Аньес намеревалась показать своему мэтру повару лицо Франции, жестокой, способной противостоять действительности и переварить ее.

— Не хотела бы, чтобы он принимал нас за легкомысленных людей, способных только накрыть на стол и сделать соус с взбитыми сливками. Ведь мы более сложные.

Действительно. Особенно она. Аньес мне доказала это спустя десять минут, когда мы пошли в «Кафе Марли», чтобы пообедать. Мы заранее не заказали столик, и очень элегантный метрдотель предложил нам расположиться на террасе — на улице под согревающим зонтиком. Он говорил медленно, очень уверенный в себе, настоящий «сеньор». От соседства с Лувром, должно быть, ему перекосило мозги. Он тоже стал считать себя частью национального достояния. Аньес вернула метрдотеля с небес на землю. Досадные помехи сегодня не должны были беспокоить ее. Она очень куртуазно попросила его предпринять небольшой инспекционный осмотр помещения ресторана в поисках свободного столика. Пока он это делал, я стал говорить о том, как расточительно расходуют электричество эти печи от дизайнеров. Веками в этом дворце мерзли в холода. Моя тоска по прошлому не убедила Аньес.

— Архаичные цивилизации расходовали природные ресурсы еще более расточительно, — сказала она. — Зеленые меня просто смешат. В Амазонии индейцы юги рубят деревья, чтобы сорвать с них плоды. Знаменитое бережное отношение к окружающей среде американских индейцев — это просто вздор. Я уже не говорю о целых лесах, которыми пожертвовали, чтобы обогревать Версаль.

Итак, в конечном итоге мадам одержала верх. Метрдотель посадил нас за один из так называемых заказанных столиков в зале. Рядом с нами директриса издательства «Сей» обедала с директором «Экспресс», знакомые лица виднелись везде, ведущая тележурнала держала за руку какого-то типа хулиганистого вида, у которого были необыкновенно густые брови. Позади бесконечного лба он завязал конский хвост, получился лысый с длинными волосами. Аньес некоторое время рассматривала эту пару и в конце концов не удержалась от саркастического замечания:

— Она моргает, как люминесцентная вывеска, и постоянно облизывает губы. Ее пластический хирург должен был бы прописать ей успокоительное. И без очков ей не обойтись. Она уже не смотрит на себя в зеркало, что ли? Ее блузка идет ей, как брезент от палатки.

Она успокоилась, только положив себе на зубок тунца в соусе тартар. Затем она заказала салат из омаров. Из вин выбрала «Пуйи-Ладусетт». Разорительные кулинарные привычки гранд-дамы. Я говорю об этом, потому что именно Аньес коснулась этой темы:

— Роскошь — это моя беда. Я люблю только ее, а у меня нет денег. Видели бы вы меня в «Пелликано», я чувствовала там себя в своей тарелке. В Париже я живу не по средствам, точнее сказать, мы, я и мои финансы, живем отдельно друг от друга. Если я лишусь своих клиентов, я не смогу больше и ногой ступить в мои любимые рестораны. «Гранд Вефур» никогда бы и не подумал обратиться ко мне, если бы я не приводила к нему иностранцев, которых сопровождаю в Париже. Последний раз Ги Мартену я представляла Брюса. Я боюсь все потерять.

Это было экстравагантно, на манер Дракулы, который отказывается от поста президента Общества переливания крови: мадам думала только о деньгах и внезапно, когда кубышка должна была вот-вот материализоваться, она внезапно теряет к ней аппетит. Как придать Аньес боевой дух? Дать посмотреть на те трофеи, которые мэтр Делор раньше или позже обеспечит ей? Лучше было бы не показывать, что я насквозь вижу ее аморальность. Чтобы у меня оставались шансы, я должен был придерживаться своей роли верного друга и доброго самаритянина. В любом случае, я не превращу ее в борца. Можно бросить кошку в воду, и она все равно не научится плавать. У Аньес было намерение опустить руки. Я притворился, что не понимаю, и подошел к ней на бархатных лапках:

— Не надо паники. Вы ничего не потеряете. Вы не будете фигурировать на первой странице газеты «Монд». Когда пресса займется этим делом, все будут поминать только имя Брюса. Спустя пару недель о вас забудут, и вы будете купаться в золоте. Кроме того, напоминаю вам: вы жертва. Вы совсем не вызываете подозрений, вы только можете стать объектом сочувствия. Прежде всего, к Брюсу во Франции безразличны. Кроме того, вы не подделывали даты на медицинских свидетельствах, вы не посылали к своему противнику сомнительных посредников, вы не продолжали отношения с ним после инцидента. Я не стану утверждать, что вы белая голубка, но если кто-то будет выражать сомнения по этому поводу, ваш адвокат распнет его на кресте. Сохраняйте спокойствие.

Конечно, согласен, с точки зрений тонких нюансов я обладал деликатностью товарного поезда. Но ведь я ставил свои чувства выше всего остального. Какие чувства? Любовь к Аньес и ненависть к звездам. Это был романтизм в квадрате: сначала чувства, затем злоба. Простая душа дрогнула бы. Но у Аньес не было этой наивности на складе. Она знала общество. Теперь она и шагу не сделает, не посмотрев, куда ставит ногу. Она даже больше меня не слушала. Обдумывая свои заботы, моя дорогая мельница, которая мелет слова, даже не отвечала. Она прервала контакт. Ее молчание длилось десять бесконечных секунд. Когда Аньес наконец подбросила угля в топку, ничего не изменилось. Она продолжила свою мысль:

— Есть ведь не только «Монд». «Паризьен», «Франс суар» и другие издания начнут забрасывать сети, скрести дно, и они поднимут всю грязь. Я не говорю о «Континенталь» и о Коко Дансени. Эта баба, чтобы убрать меня с горизонта, готова на все. Она наняла частного детектива, чтобы тот шпионил за мной. Пока моя мать держит его на коротком поводке, но есть множество небольших тайн, и ни я, ни она не хотим, чтобы они стали достоянием публики. Если они выплывут, я потеряю сына раз и навсегда. А я… я буду убита прямо на месте.

Ей надо было бы пойти учиться в Консерваторию, где преподают актерское мастерство. Аньес была прирожденная актриса. Я испугался, что она вот-вот разрыдается. Ее нервы, казалось, были на пределе. Бедняжка оказалась пленницей своей собственной басни, как колышек, попавший в цемент. А я все это глотал. Видели бы вы меня: я готов был заключить ее в свои объятия. У меня было только одно желание: защитить этого маленького койота, который способен — если я не вмешаюсь — отгрызть себе лапку, попавшую в ловушку, чтобы, прихрамывая, убежать. Должно быть, Аньес здорово потешалась надо мной. Я сделал все, чего она от меня ждала, да еще был готов тысячу раз извиниться за это. Еще немного, и я дал бы указание пустить под нож 300 000 экземпляров тиража. Успокойтесь: такие неслыханные решения — это не мое амплуа. И она это знала. До мозга костей порочная, Аньес довела свою извращенность до предела. Голосом умирающей она высказала последнюю жалобу:

— Послезавтра благодаря вам в Париже я спекусь. Мне лучше было бы отправиться куда-нибудь, чтобы остудиться. В Нью-Йорк, например.

Как простак, который ничего не понимает, я запротестовал:

— Это не слишком хорошая идея. Все ваши друзья здесь.

Ее друзья! Когда они поймут, какую роль Аньес им отвела, ей действительно будет лучше, чтобы между ней и ними был океан. Несомненно, Аньес об этом подумала, потому что она сказала с улыбкой:

— Это не идея. Это проект.

Она не врала. «Сенсации» вот-вот обнародуют факты касательно ее дела, значит, она добилась своего и могла перейти к следующему этапу. Но я, конечно, как бедный простак, влюбленный и слепой, ничего не понял. Я только подумал, что для нее, как и обычно, важно было то, чтобы последнее слово оставалось за ней. И тут же я тоже улыбнулся. Но в душе мне хотелось плакать. А она, наверное, до сих пор смеется надо мной.

Глава 16

Коко Дансени.

В последние два месяца я произвела перепись своих друзей. Подсчет был сделан быстро: ни одного. Такие же искусственные, как имплантированные сосуды, приятельские отношения растаяли при первом же ненастье. Буря была большой, я согласна. Даже сама газета «Монд» посвятила полстраницы моему увольнению из «Континенталь». Некоторые детали были правдой — те, которые я сообщила журналистам сама. Другие относились к сказкам и легендам, в частности те, что касались суммы выплаченного мне выходного пособия. Этот Оливье, грязный человечишка, обладающий менталитетом аптекаря, который разражается бранью в адрес «привилегированных» членов профсоюза РАТП, а сам обжирается опционами на покупку акций, рассчитал с точностью до одной сотой евро, на получение какой суммы я имею право. Скажем так: мне было на что продержаться два-три года, не впадая в панику. Настало время отказаться от моих дурных привычек, как написал бы женский журнал. И я начала ходить по кругу в тюремном дворе для прогулок, каковым была моя жизнь в уздечке. Результат: в тот же самый день, когда я подписала протокол о своем согласии на уход, я позвонила своему приятелю из «Паризьен» и, чтобы остаться в обойме, выдала ему все, что должна была бы держать в тайне. Журналист оценил должным образом историю шофера Брюса и частного детектива, который был нанят, чтобы следить за Аньес, но больше всего его ошеломил тот факт, что Оливье, проинформированный Министерством внутренних дел, мгновенно выдворил из страны своего артиста-звезду, которого подозревали в насилии. Спустя двадцать четыре часа история появилась на первых страницах ежедневных газет и прозвучала на всех радиостанциях. Напоминаю, что министра финансов зовут Саркози. Целый легион журналистов считает, что достаточно прицепить к его имени обидный эпитет, чтобы считать себя героем борьбы за свободу слова. Учитывая визит Брюса в министерство за месяц до того, каждый стал выдумывать свои инсинуации: Сарко сохранил свои сети в Министерстве внутренних дел, он помог одному из своих друзей улизнуть от правосудия… За неимением доказательств, ажиотаж был недолгим, но вся Франция успела узнать о существовании Аньес. Напротив, мое имя чудом не было упомянуто, и никто не говорил об утечке информации. Официально речь шла только о новых подвигах службы расследований «Паризьен». В «Континенталь», естественно, поняли, что к чему. Оливье позвонил мне лично — и как он только меня не обзывал! Если бы я была досягаема для него, он бы содрал с меня кожу заживо. Но все, что он мог сделать, это урезать до возможного минимума мое выходное пособие. Подумать только, я десять лет день и ночь билась за эту лавочку. Теперь все было иначе. Я была готова на все, чтобы отомстить за себя. До такой степени, что я даже смаковала, как просвещенный любитель, те удары кинжалом, которые в свою очередь наносила им Аньес. Потому что эта проныра маневрировала, как ас высшего пилотажа. Ее адвокат знал прессу так же хорошо, как и я. Он добился для нее места на последней странице «Либерасьон». Это было настоящее чудо того, как можно давать информацию, не давая ее: об Аньес говорили, потому что она обвиняла звезду в насилии, но в этих материалах она даже не упомянула об этом инциденте. Оставался только портрет парижанки из хорошей семьи, интересной и образованной, которая оказалась замешанной в неприятное происшествие, что было ей совершенно непонятно. Интервью Марка-Оливье Фожьеля с ее матерью окончательно запутало все карты: в общих чертах Францию просили поверить, что все эти слухи сводились к сведению счетов внутри фирмы «Континенталь», которая хотела отделаться от Брюса. Везде в других странах стали бы публиковать протесты. Но не в Париже, единственном свободном городе Советского Союза, где обожают пригвоздить транснациональную корпорацию к позорному столбу. То, что можно приписать «Континенталь» сотню задних мыслей, меркантильных и отвратительных, привело в восторг полтора десятка газет и журналов левацкого толка. Это также устраивало Аньес и Брюса. Ее — потому что журналисты отвлеклись от ее жалобы; его — потому что лучше иметь вид жертвы безжалостных финансистов, а не мучителя очаровательной женщины; их обоих вместе — потому что не обратили внимания на слишком странное наметившееся примирение между ними, звонкое, как бывает звонкой монета. В этих условиях, понятное дело, Оливье из штанов выпрыгивал, лишь бы обеспечить успех концерту Брюса. Цель: доказать всем, что «Континенталь», настоящая индустриальная мать, курица-несушка, по-прежнему лелеет Брюса, милого рокера-денди из своего каталога. Вернулись даже к первоначальному проекту: два вечера в «Берси». И, о удивление, все билеты были раскуплены. Скандал произвел свой эффект. Брюс стал человеком дня. Ардиссон и Фожьель наперебой обещали золотые горы, лишь бы он эксклюзивно был у каждого из них в студии. В конце концов Оливье выбрал «7x8» на канале «Телефранс-1». Он обещал сенсацию.

Итак, первое шоу было в субботу вечером. Какой бы ни была цена, я твердо решила оказаться там. И не в зале, где я бы растворилась среди публики. В ложе «Континенталь»! Я была готова на все ради этого. Тем, кто знает меня, хорошо известно, что я, как муравей, могу поднять вес, в семь раз превышающий мой собственный. Я решила посмотреть на своего старого протеже на своем месте, у себя, в ложе «Континенталь», волшебном месте, ключи от которого были у меня уже в то время, когда Оливье еще регулировал уличное движение в Министерстве внутренних дел. То, что я буду дышать рядом с ним, на его взгляд, загрязнит атмосферу в помещении, но плевать, его ненависть ничего не изменит. Я буду там! К тому же я даже не боялась. Я знаю мой город. В Париже на публике называют на «ты» тех, кого наедине оскорбляют, а потом идут ужинать с пороками, обличение которых делают своим ремеслом. Все будут ошеломлены, увидев меня, и каждый оставит свое удивление при себе. Потому что все фальшивые. В этом море шоу-бизнеса только такие и водятся. И так же везде. В казармах пожарных, в ячейках коммунистической партии, в редакциях, у столяров… В конце концов, это оказалось даже нетрудно. Я просто позвонила Скотту, помощнику Брюса, типу из тех, какие мне по душе, отвратительно ведущему себя с бесполезными никчемами, действующему смело и решительно и верному своим. Условия моего увольнения из «Континенталь» в двадцать четыре часа заставили его задуматься о неблагодарности воротил шоу-бизнеса. Упорная любовь Брюса к Аньес вызывала у него полную растерянность. Он задал мне три десятка вопросов в отношении нее, мы разговаривали по телефону целый час. Потом Скотт сказал, что обязательно уже завтра пришлет приглашение на мое имя. Обещание было выполнено. Но таким образом, что я была поражена. Пригласительный билет, открывавший доступ в зону Ви-ай-пи фирмы «Континенталь», сопровождался запиской с подписью Аньес.

«Дорогая Коко, я достаточно осмотрительна, чтобы в ненастье сидеть дома, но я восхищаюсь смельчаками типа вас, которые лишены моей нерешительности. Брюс и я, мы будем очень рады видеть вас в «Берси». Представляю, что вы хотите видеть меня снова так же, как получить пару оплеух, но я хотела бы, чтобы мы с вами помирились. Я знаю, чем я вам обязана. Без вас я не встретила бы Брюса, и я надеюсь, что мы станем близкими людьми. Не будьте скептиком: дружба похожа на ладан. Как говорит Скотт, нужно сначала его сжечь, чтобы потом ощутить его аромат. Теперь, после того как мы уже достаточно сжигали себя словами, я думаю, мы сможем ценить положительные качества друг друга. В любом случае, мы увидимся, потому что Брюс категорично настаивает на том, чтобы вы занимались его пиаром. И я в этом его поддерживаю. Последний момент: ничего не бойтесь со стороны Оливье. Он считает себя большим хищником, которого выпустили в парижскую саванну, но на самом деле он только расчетливый домашний кот. Хотя он никого не слушает, на самом деле он слушает свою выгоду, а его интерес, как и наш, состоит в том, чтобы как можно скорее были преданы забвению загадки, окружающие мою авантюру. Следовательно, он будет любезен со всеми, кого мы пригласили. Передаю вам нежный привет от Брюса.

Аньес».

Буду откровенной: я гожусь для шутливых разговоров, как слепой для занятий живописью, но она пустила мне пыль в глаза. Всего полгода назад Аньес пробралась в «Бристоль» между двумя паркетными досками, как насекомое, а теперь она принимала меня, как королева, в святая святых моей фирмы «Континенталь», пусть и бывшей. Вот сука-аристократка! С саркастической улыбкой на губах, она почтительно подходила к вам, куртуазно просила вас встать, вежливо указывала вам на табурет в глубине комнаты и садилась на ваше место, прямо рядом с троном. Мне оставалось только одно: играть в предложенную игру. Во всяком случае, я не собиралась протестовать. Это то же самое что повернуть Сену против течения. Я пошла к парикмахеру, я надела наряд от Полы Ка, взяла такси и поехала в «Берси».

Клянусь вам, вы не поверили бы, что вы во Франции. На горизонте не было ни негров, ни беров. Окрестности Дворца Омниспорт как будто подверглись этнической чистке: повсюду только белые. Как на концертах Мадонны. Если забыть про большой десант педиков, которые пришли из-за слухов по поводу нетрадиционной ориентации Брюса, вам показалось бы, что вы находитесь на семинаре по сбыту воды «Эвиан» во время уик-энда. Никто и не думал пройти контроль Ви-ай-пи без билета; девушки, стоявшие у входа, узнали меня и поклонились. К счастью, так же они встречали других гостей. Это позволило мне прийти в себя. За пять минут до этого, в машине, которая везла меня сюда, я почти рыдала над несправедливостью этой жизни.

Обычно для такого загончика для привилегированных особ именно я составляла списки. Невозможно заставить меня принять тыкву за карету, а паразитов за инвестиции. Если у меня еще не сложилось четкое представление о моей участи, то в этот вечер я прозрела. Только прихлебатели приветствовали меня. Настоящие приглашенные, боясь, что их возьмут на заметку Оливье или его придворные, избегали меня. Певцы приветствовали меня кивком на расстоянии. Девочки из моей команды, навострив глазки, улыбались мне и тут же убегали, чтобы заняться своей работой. Журналисты меня уже забыли. Я причалила, как лодка, к журналисту из «Либерасьон», своему старому приятелю. Однако я не похвалила его урезанную версию недавних событий. Он засмеялся и сказал:

— Это правда, я кое-что осветил, но не на всех этажах. Это вина мэтра Делора, адвоката Аньес де Курруа. Он сначала обещал мне золотые горы, а потом, как всегда, башмачок оказался наполовину пустым. При этом у нас было больше фактов, чем у других.

На этом он остановился. В любом случае, это дело его больше не интересовало. Ему больше хотелось выведать у меня хоть какие-нибудь сведения о Эдуаре де Ротшильде, их новом владельце.

— Никто о нем ничего не знает, и все опасаются, что он, в конце концов, любит свои деньги больше, чем нашу команду. Что ты о нем знаешь?

Да совсем ничего. Кроме того, что он наверняка устроит сокращение. Это было вполне в духе времени, и я посоветовала журналисту сделать, как я, — установить контакты по этому поводу в городе, в других местах. Он улыбнулся и направился к Жюльет Бинош[104]. Я не пошла с ним. В моем состоянии у меня не было сил вести беседы с интеллектуалкой такого полета. За три дня до этого, отвечая на вопрос «Когда вы были больше всего счастливы?», заданный журналом «Экспресс», она сказала: «В изумлении разделенной интимности». На следующий же вопрос «А когда вы чувствовали себя несчастнее всего?» она ответила: «В изолированности моих страхов». В тот момент я усмехнулась. Но потом я вспомнила, что обычно сама перечитывала такого рода ответы и несла ответственность за содержание интервью артистов из обоймы «Континенталь». И подумала, не была ли я больше счастлива, оказавшись за пределами этой системы. Уверяю вас, это длилось недолго. После трех месяцев полного поста оказаться в центре всеобщего возбуждения — у меня было впечатление, что мои легкие наполняются вновь. И угадайте, кто подошел вдуть мне немного кислорода. Оливье собственной персоной.

Вдруг он оказался рядом со мной, поцеловал меня в щеку, довольный моим присутствием. Я знаю Париж и его тартюфов, но тут, стоит сказать, я вздохнула с облегчением. На протяжении шести месяцев повседневного сотрудничества с Оливье я всегда видела его холодным или авторитарным, а сейчас он во весь рот улыбался. На нем были джинсы и кожаная куртка, которые шли ему, как сутана рыбаку. Забыв обо всех унижениях, которым он меня подверг, Оливье спросил меня, довольна ли я, что нахожусь здесь. Я предпочла промолчать. Неважно, Оливье продолжал, не ожидая от меня ответа. Он был очень рад моему присутствию. И конечно же рассчитывал, что я приду на ужин после концерта на авеню Матиньон. Я продолжала оставаться другом дома. Истина, откровенность и искренность — им нечего делать на этой панораме. Я стала играть с этим каннибалом в его же игру и просто спросила его, как он ладит с Аньес. Чудесно. Эта девица кого угодно засунет к себе в карман.

— Она хитра, — согласился Оливье. — Настоящая парижская буржуазка. Она не позволяет использовать против нее никакое оружие, не делает каких бы то ни было заявлений для прессы, напоминает каждому, что она провела восхитительные моменты в обществе Николя Саркози, назначает встречи на Трокадеро. Как только ее спрашивают о судебном деле, она принимает огорченный вид и тоном принцессы предлагает, чтобы лучше поговорили с ее адвокатом. Невозможно добиться от нее каких-либо подробностей о характере ее жалобы. Пресса себе зубы обломала. Никогда Аньес не произносит ни одного неприятного слова о Брюсе. Если вы хотите выставить ее как охотницу за деньгами, которая хочет облапошить простака, она тут же изображает из себя элегантную женщину, которая любит только восемнадцатый век, Мишле и музей Лувр. Послушать ее, так это дело вообще непонятно ей. Что не мешает ей допускать распространение слухов о том, что она стала заложницей ссоры между певцом и звукозаписывающей фирмой, издающей его альбомы. И поскольку Аньес много раз это повторяла, она стала в этом убеждена, и это хуже всего. Теперь приходится приспосабливаться к ее сценарию. Потому что, вы должны знать это уже сейчас, она победила. Вы в этом очень скоро наглядно убедитесь.

В целом Оливье опустил флаг и пытался спасти что можно из движимого имущества. Он ни за что не хотел оказаться втянутым в процесс в Соединенных Штатах. Его поведение в тот первый день, когда он выпроводил Брюса из страны, поставило бы его в опасную ситуацию и обязало бы затронуть людей из Министерства внутренних дел. Поэтому все было стерто. И ему было на это наплевать.

— С моральной и юридической точки зрения это эквилибристика, по-другому не скажешь. Но это единственный выход. А иначе нас всех выкинут.

При этих словах он еще раз улыбнулся. Поскольку Оливье пришлось проглатывать обиды, у него явно стала мягче челюсть. Потом он мне сказал: «Увидимся позже» — и направился к другим приглашенным. Буду откровенной: я вновь вернулась к жизни. Мне уже не нужно было силой навязывать свое возвращение. Я могла бы расцеловать первого встречного. Чтобы не ставить себя в смешное положение, я пошла и заняла свое место в зале. Прямо за мной сидели Жан Рено и рэпер Док Гинеко, они разговаривали с сидящей рядом с ними Сесилией Саркози. Ее муж обещал прийти на один из концертов. Несомненно, он будет присутствовать и на обеде. А почему бы и нет? Больше ничего мне не досаждало. Я спрятала свою злопамятность как можно дальше. Во всяком случае, ее не было рядом со мной. Когда одна из моих бывших ассистенток подошла и спросила гостей категории Ви-ай-пи, не желают ли они что-нибудь выпить, то встала на цыпочки, чтобы задать и мне тот же вопрос. Эта была нирвана. В конце концов, я была здесь, чтобы жить с этими людьми, а не для того, чтобы заполнять их досье. Сегодня вечером к тому же я не должна была о чем-либо заботиться, а могла просто смотреть концерт. Что я и сделала.

Я всегда считала Брюса великим артистом, даже когда видела его мертвецки пьяным. И поверьте мне, я знаю, что ждет Аньес, потому что Брюс на моих глазах всегда восстанавливался, сев за пианино. На сцене в «Берси» он привел в восторг свою публику. Не переигрывая, не прыгая взад и вперед по сцене, не навязывая нам смехотворных реплик от себя типа «Добрый вечер, Париж, я вас люблю…». Хотя бесполезно было рассчитывать на него в смысле грандиозности представления. На гигантских экранах старые клипы Брюса чередовались с показом крупным планом его музыкантов, световое оформление, порученное американскому электронщику, погружало Дворец Омниспорт в голубой океанский прилив, целая армия танцовщиц и хористок занимала пространство сцены, но все в целом было недостаточно профессиональным. Брюс исполнял номера, которые сам сочинил за двадцать лет, при этом в его манере не было и намека на манию величия. Он не навязывал слушателям своего нового альбома, прежде чем исполнить некоторые свои старые вещи. Напротив, он исполнял только свои хиты. Возбуждение достигло апогея, когда весь свет погас, и негромко прозвучали первые ноты «Мишель», лирической песни «Битлз», которую ливерпульцы якобы посвятили одной француженке. Потом все экраны зажглись, один за другим, и зрители увидели короткий фильм, единственным персонажем которого была Аньес. Не могу вам передать эмоций: зал взорвался радостными возгласами. Все ждали развязки дела, в котором никто уже больше ничего не понимал. И никто никогда в действительности не видел инициатора этого дела, кроме как на нескольких фотографиях в журналах «Вот так!», «Пари-Сенсации» или в газете «Либерасьон». Теперь уже можно было рассмотреть ее во всех ракурсах: дома за книгой, во время прогулки по Лувру, идущей по берегу Сены, во время пребывания в Нью-Йорке, в самолете… И все это время Брюс пел новую версию песни, где имя Аньес заменило Мишель. В романтическом жанре нельзя было придумать лучшей мелодрамы. Но ничего не поделаешь, это работало. Даже я была взволнована. К счастью, я уже выплакала все свои слезы в предшествовавшие концерту недели, иначе бы прослезилась, как другие, когда Аньес присоединилась к Брюсу на сцене. Она двигалась неторопливо, спокойно, как будто была одна. На ней были черное очень короткое платье, черные чулки, черные туфли. Аньес подошла к Брюсу, свет погас, и он спросил ее, станет ли она его женой; она сказала «да», и он сел за пианино и заиграл свадебный марш. Какой? Не спрашивайте меня, я совсем не знаю музыки, написанной до появления проигрывателей. Одно точно: фрагмент был очень известный, я его слышала сто раз. Вначале Брюс играл сам, затем один за другим стали вступать музыканты ансамбля, и мало-помалу мелодия набрала мускулов и в какой-то неуловимый момент превратилась в рок-композицию. Завершился концерт несколькими наиболее драйвовыми вещами из репертуара Брюса. Его истинная натура вновь взяла верх. Не раз он мне говорил, что медленные мелодии ему скучны. Если он и сочинял по одной медленной песне для альбома, то лишь по просьбе «Континенталь» — это было нужно для радио. «Я делаю это для публики, — говорил Брюс, — но никогда не исполняю медленные вещи на концертах. А чтобы уснуть, я предпочитаю послушать классическую музыку». С Аньес он получил свое. Она была классической и, чтобы усыпить его, подойдет в самый раз. Но поздравлять ее — о нет. Я не пошла на их званый обед. Я уже достаточно наелась в этот вечер видом людей, которые доказывают свое существование, пожимая руки знаменитостям. Эта стерва будет праздновать свой триумф без меня.

Эпилог

Аньес де Курруа.

Если вы думаете, что я буду признавать свою вину, я вас сразу разочарую. Я никогда никому не причиняла вреда, и я предпочитаю оставаться в стороне. Не думайте, что мое дело сводится только к вопросу денег. Я никогда не умела их зарабатывать, но мои грезы ничего не стоят. Только я уже достигла определенного возраста, и если посмотреть вблизи, то я почти что и выглядела соответствующе. Пора было действовать, когда появился Брюс. Тем не менее моя ложь не была предумышленной. Это случилось просто само собой. Как знак Провидения, но совершенно непредвиденно. И с того момента, как я подала жалобу, мне стало стыдно. У меня было такое впечатление, что я поставила ногу на зыбучий песок, который засасывает меня куда-то. В таком случае единственное, что следует делать, это убрать ногу, стоять у края и больше не делать никаких движений. Это как раз по мне, это моя характерная черта — ждать, погрузившись в мечты. Речи не было о том, чтобы говорить что-либо. Когда вышла статья в «Сенсациях», продиктованная Эдуаром, мне, однако, поступило две сотни предложений об интервью со всего мира. А моему адвокату — еще больше. Он дал только одно или два интервью, чтобы намекнуть, что опрос в отеле и в больнице подтверждает мои заявления. Ничего больше. А я… я не произнесла ни слова. Без каких-либо последствий, уверяю вас. Когда я вернулась в Париж после недели, проведенной в Бретани, ни один фотограф больше не дежурил у входа в мой дом. Несколько недель спустя мэтр Делор тщательно отобрал горстку журналистов, которым я рассказала правдивую, но подретушированную версию своей биографии, не произнеся ни слова о сути моих обвинений. Конечно, журнал «Сенсации» не вошел в число избранных. Эдуар проклял меня. Я пожала плечами, в восторге, что он мне нашел такого ловкого защитника. Этот мэтр Делор воспринимал все мое дело как игру. Причем игру забавную, потому что он был уверен в нашей победе. Моя авантюра напоминала ему «Лилию в долине». Сначала красивая, длинная и вызывающая слезы история любви, затем резкое понижение градуса — чтобы укротить воздыхателя — письмо отвратительно краткое, циничное и насмешливое от парижанки моего типа. Когда Делор спросил меня, читала ли я этот роман, я тут же дала ему понять, кто есть кто, сказав:

— Я даже не желаю разговаривать с людьми, которые не читали Бальзака.

Это было правдой, между прочим. Даже если мир состоит из разных людей, мой мир прекрасно обходится почти без всех. И в Париже, у себя дома, поверьте, я никогда не буду испытывать недостатка в партнерах сродни себе, немного снобах, немного притворщиках, слегка насмешливых и очень эгоистичных, полных любопытства и очень образованных. В Нью-Йорке будет иначе. Бальзак подождет. Но Мелвилл и Фицджеральд займут его место. Я больше не беспокоюсь. Единственной мукой будет, если Брюс вынудит меня общаться с очень важными персонами Манхэттена. Обожаю часто бывать в местах, где появляются сверхбогачи, но одна. Я не стремлюсь с ними разговаривать, мне вполне достаточно для счастья наблюдать за ними. Однако без паники: Брюс в этом такой же, как я. В первый день на показе у Диора он поздоровался с полутора десятками человек и ретировался. Он счастлив только тогда, когда он совсем один. Успокойтесь, я не намереваюсь быть навязчивой. Когда я приехала к нему на Лонг-Айленд, он бросился ко мне, счастливый, как летняя почва после дождя. Я его заключила в объятия с твердым намерением никогда их не размыкать. Моему терпению столько же лет, сколько и мне, и оно не помолодеет. Что я люблю в Брюсе, так это не его любовь, а ту жизнь, которую он мне дает. Поверьте мне, это продлевает чувства. Думаю, моя нежность сможет достичь своего рода совершенства. Не забывайте: я буржуазка, у меня есть чувство долга. Не потому ли, что это дает и права? Вы меня находите циничной? Напрасно. Просто я люблю возделывать только свой садик. Но что делать, если он уже в цветах. Мое любимое прозаическое произведение — это не повесть Вольтера «Кандид», а роман «Опасные связи» Шодерло де Лакло. Почему? Потому что в романе говорится правда: злые всегда выигрывают. Итак, я одержала верх. И тем лучше для Брюса. Я не думаю ему докучать. Скорее развлеку его. А если он устанет, я вернусь к нам во Францию. На берега Сены, небольшой красивой реки, соответствующей масштабам нашего старого шарма и нашей национальной гордости. Здесь люди гордятся тем, что они немодные. Мы не стремимся все быть положительными героями. Наша жизнь — это не один из американских ситкомов.

Примечания

1

Имельда Маркос (р. 1929) — филиппинский политик, представительница высшего общества.

2

Фу Манчу, доктор-архизлодей, герой цикла остросюжетных романов, написанных Саксом Ромером (псевдоним Артура Сарсфилда Генри Уорда, 1883–1959) в период с 1913 до 1959 г. и неоднократно экранизированных.

3

Паскаль Негр — глава рекорд-компании Universal Music France. Тина Тернер (р. 1939) — американская певица, обладательница восьми музыкальных премий «Грэмми».

4

Круэлла — коварная и злобная антигероиня фильма «101 далматинец» (1996; реж. С. Херек).

5

Ай-кью (англ. IQ) — показатель умственного развития, получаемый на основе комплексного тестирования. Среднее значение ай-кью принято за 100 единиц, максимальное — 200, нижняя граница нормы — 80. Ниже 80 — это уже умственная отсталость разных степеней. Ай-кью, составляющий более 150 единиц, — признак гениальности человека.

6

«Вэнити фэйр» (англ. Vanity Fair) — популярный американский журнал, известный по большей части благодаря своим обложкам с фотографиями звезд кино и других знаменитостей. «Фигаро» (фр. Le Figaro) — ведущая французская ежедневная газета.

7

Аньес иронично именует певца Джонни Уокер — так называется марка шотландского виски.

8

Камиль Коро (1796–1875), Жан-Франсуа Милле (1814–1875) — французские живописцы.

9

Франческо Приматиччо (1504–1570) — итальянский живописец, архитектор и скульптор, работал в Италии и во Франции. Россо Фьорентино (1494–1540) — итальянский живописец флорентийской школы, работал в Италии и во Франции.

10

Клаудио Монтеверди (1567–1643) — итальянский композитор, скрипач и певец, один из провозвестников стиля барокко в музыке. Джованни Палестрина (1525–1594) — итальянский композитор, один из величайших сочинителей церковной музыки.

11

Старый порядок — во Франции эпоха до Французской революции 1789 г.

12

Под «досугом с достоинством» после удаления от государственных дел Цицерон подразумевал досуг, посвященный занятиям наукой, литературой и искусством.

13

Валькирия — в скандинавской мифологии воинственная дева.

14

Зигфрид — драконоборец, герой древне-германских сказаний; Нибелунги — бургундская королевская династия (см. «Песнь о Нибелунгах»).

15

Людвиг II Баварский (1845–1886) — король Баварии с 1864 по 1886 г. Вошел в историю как меценат великого композитора Р. Вагнера и строитель сказочных дворцов и замков.

16

Название журнала вымышленное.

17

Патрик Модиано (р. 1947) — один из самых молодых ныне живущих классиков французской литературы.

18

Франсуа Холланд — первый секретарь Социалистической партии Франции.

19

Беттина Реймс — известная французская фотохудожница.

20

Эммануэль Беар (р. 1963), Изабель Юппер (р. 1953) — французские актрисы.

21

Дэвид Боуи (р. 1947), Брайан Ферри (р. 1945) — английские музыканты, певцы и композиторы, каждый из которых обладает уникальным вокальным и авторским стилем.

22

Луиза де Вильморен (1902–1969), Эдмонда Шарль-Ру (р. 1921) — французские писательницы. Андре Пютман — французский дизайнер.

23

На текст католической молитвы «Аве Мария» (лат. Ave Maria) написано много музыкальных произведений, авторами музыки были композиторы И. С. Бах, Палестрина, Ш. Гунно, А. Дворжак, Дж. Верди и др. «Те Деум» (лат. Те Deum laudamus) — церковный гимн.

24

Барбе д'Оревильи (1808–1889) — французский писатель, автор глубоко кризисной по взгляду на мир прозы. Лесюэр Эсташ (1617–1655) — французский художник, для произведений которого характерна спокойная и мягкая трактовка религиозных сюжетов.

25

Давид Лашапелль считается одним из лучших фотографов современности, его фирменную манеру определяют как «репортажный сюрреализм».

26

«Эмнести интернэшнл» (англ. Amnesty International) — международная независимая неправительственная организация по защите прав человека.

27

Никогда о такой не слышал (англ.).

28

Мик Джаггер (р. 1943) — английский рок-музыкант, актер, продюсер, наиболее известен как фронтмен рок-группы Rolling Stones.

29

Серж Генсбур (1928–1991) — французский поэт, композитор, автор и исполнитель песен, актер и режиссер.

30

«Ворона и лисица» — басня французского поэта Жана де Лафонтена (1621–1695).

31

Хлоя Севиньи (р. 1974) — молодая американская актриса.

32

Название журнала вымышленное.

33

Филипп Соллерс (р. 1936) — французский литературный критик, эссеист; автор двадцати романов. Норман Мейлер (1923–2007) — американский романист, эссеист, публицист. Роман вышел в свет при жизни Нормана Мейлера.

34

Натали Вуд (1938–1981), Эли МакГроу (р. 1938), Дайан Китон (р. 1946), Одри Хэпберн (1929–1993) — американские актрисы.

35

Вероника Сансон (р. 1949) — французская певица.

36

Мать Тереза (1910–1997) — католическая монахиня, основательница Ордена милосердия, монашеской конгрегации, занимающейся служением бедным и больным.

37

Умение жить (фр.).

38

Беры — потомки выходцев из Северной Африки, родившиеся во Франции и, как правило, имеющие французское гражданство.

39

Имеются в виду «Вирджин Рекордз» (англ. Virgin Records) и «И-эм-ай Рекордз» (англ. EMI Records) — английские звукозаписывающие компании.

40

Джон Кейнс (1883–1946) — английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории.

41

Святой Венсан де Поль (1581–1660) — католический святой, основатель конгрегации лазаристов и конгрегации дочерей милосердия.

42

Аналог популярного в России шоу «Фабрика звезд».

43

«Сладкая жизнь» (1960) — фильм выдающегося итальянского режиссера Федерико Феллини (1920–1993).

44

Трумэн Капоте (1924–1984) — американский писатель; Теннесси Уильямс (1911–1983) — американский драматург и сценарист.

45

Селимена — героиня комедии «Мизантроп» (1666) великого комедиографа Франции Мольера (1622–1673). В Селимену были влюблены два молодых человека, Альцест и Оронт.

46

Мамаша (ит.).

47

Минестроне (ит. minestrone) — густой овощной суп.

48

Лукино Висконти (1906–1976) — итальянский режиссер театра и кино. О Феллини см. примечание на с. 115.

49

Опцион на покупку акций — право приобретения акций по льготной цене, обычно дается топ-менеджерам корпораций.

50

Аллюзия на французский фильм «Красотки» (Bimboland) (1998; реж. А. Зейтон) о красивых и ухоженных девушках, которые ищут в клубах богатых мужчин.

51

«Я тебя люблю — я тоже» (фр.). Эту песню Серж Генсбур исполнял дуэтом со своей женой Джейн Биркин.

52

Имеются в виду Пьер Абеляр (1079–1142), знаменитый богослов средневековой Франции, и Элоиза (ок. 1100–1163), возлюбленная его, тайная ученица и супруга.

53

Поль Моран (1888–1976) — французский писатель, дипломат по профессии.

54

Двусмысленный намек: Gay Paris по-английски может означать и «веселый Париж», и «Париж геев».

55

«Любовь с первого взгляда» (англ.).

56

Жозиан Баласко (р. 1950) — французская актриса, сценарист и режиссер.

57

«Гражданин Кейн» — драматическая кинолента, снятая режиссером Орсоном Уэллсом в 1941 г. Американскими критиками и режиссерами считается лучшим фильмом всех времен и народов.

58

Как Боно всем любителям современной музыки известен Пол Девид Хьюсон (р. 1960) — ирландский рок-музыкант, лидер-вокалист рок-группы U2.

59

Жан-Мари Ле Пен (р. 1928) — французский националист, депутат Европарламента. Подвергся штрафу в 1,2 миллиона франков за высказывание о том, что газовые камеры были «лишь эпизодом в истории Второй мировой войны».

60

Кватроченто (итал. quattrocento) — принятое в итальянском языке наименование XV века. В искусствоведческой литературе соотносится с периодом раннего итальянского Возрождения.

61

«Смешные жеманницы» — так называется пьеса Мольера; фонари за звезды принимал Маленький принц, герой одноименного произведения французского писателя Антуана де Сент-Экзюпери (1900–1944).

62

«Боже, храни королеву» (англ.) — патриотическая песня, национальный гимн Великобритании.

63

Чивитавеккья (итал. Civitavecchia) — город в Центральной Италии, в 80 километрах к северо-западу от Рима. Название означает «древний город». В Чивитавеккья находятся остатки древнего порта Чентумчелле, построенного в 106 г. императором Траяном.

64

Ирвинг Пенн (р. 1917) — американский фотограф, мастер ироничного портрета; Роберт Мэплторп (1946–1989) — американский фотограф; в 2006 году портрет Энди Уорхола работы Мэплторпа был продан на аукционе за 643 200 долларов. Брюс Вебер (р. 1946) — американский фотограф, кинорежиссер и сценарист.

65

Наше море (лат.).

66

Современный город Таркуиния (90 км к северо-западу от Рима) располагается на месте древнего этрусского города Тарквинии (латинское название Tarquinii, этрусское — Tarchuna, греческое — Ταρκυνία). Сохранившиеся здесь этрусские некрополи — памятник, включенный в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

67

Моби (настоящее имя Ричард Мелвилл Холл; р. 1966) — диск-жокей, композитор и вокалист.

68

Верхушка верхушки (англ.).

69

Вахине — молодая таитянская женщина.

70

«Лицо со шрамом» (1983) — криминальная драма режиссера Брайана де Пальма. Фильм рассказывает о взлете и падении осевшего в Майами амбициозного уголовника, выходца с Кубы, Тони Монтана, которого блистательно сыграл Аль Пачино.

71

Мольтон — мягкая шерстяная ткань, похожая на толстую фланель.

72

Боже мой! (англ.).

73

Натали Бай (р. 1948) — французская актриса.

74

Бывший министр экономики и финансов Франции Эрве Геймар пользовался государственной квартирой, имея в Париже собственную жилплощадь. Тем самым он нарушил неписаное правило французского правительства, что привело к громкому скандалу.

75

Жюль Мишле (1798–1874) — французский историк и публицист. Клод Анри Сен-Симон (1760–1825) — граф, французский мыслитель, социолог. Мадам де Севинье (Мари де Рабютен-Шанталь, баронесса де Севинье; 1626–1696) — французская писательница, автор «Писем» — самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

76

Гаспар II де Колиньи (1519–1572) — французский государственный деятель, один из вождей гугенотов во Франции во время Религиозных войн XVI века.

77

Нэнси Митфорд (1907–1994) — английская писательница и историк-биограф, написавшая биографии Луи XIV, мадам де Помпадур, Вольтера и Фридриха Великого. Большую часть своей жизни Нэнси Митфорд прожила во Франции.

78

Тьерри Ардиссон (р. 1949) — французский ведущий телепрограмм, телевизионный продюсер и сценарист. Мария дю Деффан (1697–1780) — французская аристократка, женщина редкого ума. В 56-летнем возрасте ослепла, поселилась в монастыре Св. Иосифа, где для нее было выделено особое помещение, и образовала вокруг себя блестящий салон, постоянными посетителями которого были Вольтер, д'Аламбер и др.

79

Амбруаз Паре (ок. 1510–1590) — французский хирург эпохи Возрождения.

80

Имеется в виду Милан Кундера (р. 1949) — чешский писатель, поэт и драматург, проживающий во Франции.

81

Бертран дю Геклен (ок. 1320–1380) — французский полководец времен Столетней войны.

82

Жорж Фейдо (1862–1921) — французский комедиограф, развивший и углубивший жанр водевиля.

83

Программа «Лофт стори» (англ. Loft story) французского телеканала М6 — один из вариантов реалити-шоу «Большой брат». Программа «Найс пипл» (англ. Nice people) — аналог российского реалити-шоу «За стеклом».

84

«Барри Линдон» — кинофильм в жанре исторической драмы, снятый режиссером Стэнли Кубриком в 1975 г. Картину отличает утонченность изобразительного решения, великолепная стилизация изображения в кадре под живопись прерафаэлитов.

85

Аньес Жауи (р. 1964) — французская актриса, режиссер и сценарист.

86

Роже Бюсси-Рабютен (1618–1693) — французский военный деятель, писатель.

87

Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) — французский писатель и дипломат.

88

Кейт Мосс (р. 1974) — британская фотомодель.

89

Имеется в виду солист группы Babyshambles Пит Доэрти.

90

В феврале 2004 г. парламент Франции, поддержав предложение президента страны Жака Ширака, принял закон «О светскости», запрещающий носить «заметные» религиозные символы (в частности, хиджабы, мусульманские платки) в госучреждениях. Тогда лидеры 5-миллионной мусульманской общины Франции назвали этот закон атакой на ислам, обвинив власти Франции в расизме.

91

Жан-Поль Марат (1744–1793), Максимилиан Робеспьер (1758–1789), Луи Сен-Жюст (1767–1794) — деятели Великой французской революции (1789–1794).

92

Франц-Оливье Жисбер — французский писатель и публицист, работавший также редактором популярных французских изданий — еженедельника «Ле Пуан» и газеты «Фигаро».

93

По-французски «парижанка» — parisienne; «Париж» и «гиена» соответственно — Paris и hyène.

94

Эстрадный певец (англ.).

95

Эвита (Эва) Перон (1919–1952) — супруга президента Аргентины Хуана Перона. После того как Перон победил на выборах и стал президентом, Эва сразу же начала играть одну из главных ролей в правительстве, хотя официально не занимала никакого поста. Она очень быстро превратилась в культовую личность, ее популярность поддерживалась и пропагандой.

96

Серсо — игра в обруч, который особой палочкой подкидывается в воздух и затем ловится на ту же палочку.

97

Синди Лаупер (р. 1953) — американская поп-певица и актриса.

98

Мими Пенсон — гризетка, героиня одноименной новеллы французского писателя А. де Мюссе (1810–1857).

99

Дайан Китон (р. 1946) — американская актриса, продюсер, режиссер и сценарист. Лауреат премии «Оскар».

100

«Симад» — экуменическая служба взаимопомощи.

101

Жан Мулен (1899–1943) — герой французского движения Сопротивления.

102

Маршал Франции Юбер Лиотей (1854–1934) в 1912 г. был назначен генерал-резидентом Касабланки. При нем было закончено строительство одной из самых больших в мире рукотворных гаваней (длиной 3 километра 180 метров). И город-порт превратился в главный экономический центр Марокко.

103

Очень полезная женщина (англ.).

104

Жюльет Бинош (р. 1964) — французская киноактриса.

Content

Жиль Мартен-Шоффье
Однажды в Париже

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания