Эндрю Робертс

СМЕРЧ ВОЙНЫ

Памяти Фрэнка Джонсона (1943-2006)

Лично я совершенно уверен в том, что если каждый исполнит свой долг, если ничто не будет упущено и если мы все сделаем наилучшим образом, как это было до сих пор, то мы вновь докажем, что мы способны защитить наш остров-дом, перенести смерч войны и пережить угрозу тирании, если надо — годами, если надо — одни.

Уинстон Черчилль, выступление в палате общин 4 июня 1940 года

ПРЕДИСЛОВИЕ

А. Дж. П. Тейлор однажды сказал, что историческое исследование напоминает ему жонглирование актера Уильяма Клода Филдса: все кажется легким и простым, пока сам не возьмешь в руки шары или шляпы. Мне помогали выходить из трудного положения друзья и коллеги-историки.

Историк Йен Сейер владеет крупнейшим в Британии частным собранием неопубликованных документов о Второй мировой войне. Он щедро делился со мной своим временем, знаниями, советами. Мне доставляло большое удовольствие общаться с ним, работая над книгой.

Собирая материалы для книги, я побывал во многих местах, связанных с войной. Вот лишь некоторые из них: штаб вермахта в Цоссен-Вюнсдорфе; «линия Мажино»; министерство авиации Геринга и министерство пропаганды Геббельса в Берлине; Аксбридж — база британских ВВС; польское поместье, подаренное Гудериану Гитлером; рабочие комнаты военного кабинета Британии; Биркенхед, где стоит немецкая подводная лодка 534; Ист-Керби (Линкольншир), где я имел возможность осмотреть знаменитый бом-бардировщик«Ланкастер», прозванный «Праведная Джейн»; рейхсканцелярия Гитлера на Вильгельмштрассе, 77, в Берлине; Севастопольская диорама и укрытия немецких подлодок в Крыму; заводы «Сименс» в Берлине; авиабаза британских ВВС Колтишел; Коломбэ-ле-дез-Эглиз; Старое Адмиралтейство на Уайтхолле; Мезон-Блерон в Шарлевиль-Мезьере; немецкие бомбоубежища на острове Гернси; Федеральный архив Германии в Лихтерфельде под Берлином; Оберзальцберг в Берхтесгадене; «Волчье логово», или «Вольфшанце» в Растенбурге; Ливадийский дворец в Ялте; дачи Сталина в Сочи и Крыму. Я искренне благодарен всем, кто оказывал мне поддержку в этих поездках.

В особенности мне хотелось бы выразить признательность Олегу Германовичу Александрову из туристического агентства «Три кита» (www.threewhales.ru) за блестящую организацию экскурсий по Музею обороны Москвы, Кремлю, Центральному музею Вооруженных Сил и Музею Великой Отечественной войны. Отдельная благодарность Светлане Мишаткиной: она показала нам со Сьюзан Волгоград (в прошлом Сталинград), Мамаев курган, Волгоградский тракторный завод, заводы «Красный Октябрь» и «Баррикады», зерновой элеватор, «переправу 62» (переправу 62-й дивизии), ставку фельдмаршала Паулюса, мемориальную панораму, русско-немецкое кладбище в Россошках. В России я благодарен также подполковнику Александру Анатольевичу Куликову (Музей бронетанкового вооружения и техники в Кубинке) и полковнику Вячеславу Николаевичу Буденному (Музей клуба офицеров в Курске, поля сражений Яковлево и Прохоровка).

Я глубоко признателен полковнику Патрику Мерсеру, организовавшему поездку по военно-историческим местам Италии, относящимся к 1944 году: Альбанские горы, Музей высадки союзников в Неттуно, Априлия, Камполеоне, военно-мемориальное кладбище морского десанта стран Содружества в Анцио, переправа через реку Молетта, где виконт де Л'Иль заслужил крест Виктории, «бут-вади» по Анциате, Монте-Лунго, Сан-Пьетро-Инфине, переправы через Гари, Сант-Анджело в Теодиче, военно-мемориальные кладбища союзников, поляков и немцев возле Кассино, река Рапидо, Музей монастыря Монте-Кассино. От всей души я благодарю Эрнесто Рози, смотрителя Американского военно-мемориального кладбища в Неттуно за помощь в поисках могилы лейтенанта АлленаТаппера Брауна, пасынка генерала Джорджа Маршалла.

Особую благодарность я хотел бы выразить Полу Вудаджу из турагентства «Баттлбас туре» (www.battlebus.fr). Он сопровождал меня в поездке по местам боев во время высадки союзников в Нормандии: Безвиль-о-Плен, Ла-Фьер, Ле-Мезьер, Сент-Мари-дю-Мон, Бревиль, Анговиль-о-Плен, батарея в Мервиле, опорный пункт Хиллман, мост Пегас, Сент-Мер-Эглиз, Лион-сюр-Мер, Крепон, пляжи «Омаха», «Суорд», «Джуно», «Юта» и «Гоулд». Мы посетили также военно-мемориальное кладбище в Базенвиле и Нормандское американское мемориальное кладбище в Коллевиль-сюр-Мерс.

Специалист армии США Трент Крайер из Форт-Майера, штат Виргиния, любезно провел меня по Пентагону. Мы вместе отыскали ручки, которыми генерал Дуглас Макар-тур, адмирал Нимиц и японские представители 2 сентября на борту «Миссури» подписали акт о капитуляции, формально завершивший Вторую мировую войну. Не могу не выразить искреннюю признательность Магдалене Жаса-Михалец за организацию посещения Аушвиц-Биркенау (Освенцим-Бжезинка), Дэвиду и Гейл Уэбстер, ознакомивших нас с военной резиденцией де Голля Родингхед в Ашбридж-Парке, и Ричарду Зейтлину, куратору Музея ветеранов в Мэдисоне, штат Висконсин.

Историк Падди Гриффит устроил оригинальную военную и фу «Барбаросса», длившуюся почти столько же времени, сколько заняла реальная операция. Она оказала мне бесценную помощь в работе над главами 5 и 10. Я глубоко признателен за участие в ней Неду Зупарко (исполнял роль Гитлера), Максу Майклу (Браухич), Саймону Брейсгердлу (Сталин), Тиму Кокитту (Жуков). Я благодарю также Mapтина Джеймса, генерала Джона Древенкевича и полковника Джона Хьюз-Уилсона за их полезные комментарии и оценки, высказанные по данной теме.

Мне оказывали содействие многие энтузиасты исторических исследований и организации: покойная миссис Джоан Брайт Астли, Аллан Маллинсон, миссис Элизабет Уорд, Бернард Бессерглик, Айон Треуин, покойный профессор Р.В. Джонс, Сент-Джон Браун, Джон Хьюз-Уилсон из «Ройял юнайтед сервисиз инститьют» (РЮСИ — британский исследовательский центр по проблемам обороны и безопасности), Гильдия экскурсоводов по местам сражений, Хьюберт Пикарда, полковник Карло Д'Эсте, профессор Дональд Камерон Уотт, майор Джим Тернер, Рори Маклауд, Мириам Оуэн, главный маршал авиации сэр Джок Стирруп, Дэниел Джонсон, а также Роберт Мейджес, Ричард Соммерс и Дэвид Кио из Института американской военной истории в Карлайле, штат Пенсильвания.

Мои друзья и родственники оказали мне добрую услугу, вычитав отдельные главы или даже всю книгу. В особенности мне бы хотелось поблагодарить Джонни Огдена, Конрада Блэка, моего отца Саймона Робертса, Олега Александрова, Джона Кертиса, Энтони Селуина, Йена Сейера, Хью Ланги, Эрика Петерсена, Пола Кортни, Дэвида Денмана. Отдельная благодарность корректорам «Пенгуина» Стивену Райану и Майклу Пейджу. Безусловно, все сохранившиеся ошибки я принимаю на свой счет.

Эта книга, естественно, никогда бы не состоялась без дружеского и профессионального участия в ее создании издателя Стюарта Проффитта, агента Джорджины Кейпел и литературного редактора Питера Джеймса.

Я не могу не выразить признательность своей жене Сьюзан, сопровождавшей меня в поездке практически по всем местам, связанным со Второй мировой войной и отмеченным в настоящей книге. А мы посетили, в частности, место казни Муссолини у деревни Джулино-ди-Меццегра, Аушвиц-Биркенау (Освенцим-Бжезинка), лагерь смерти Канчанабури на реке Квай, поля сражений под Курском и Сталинградом, Будапешт, Вену, Каир, Ливию, Марокко.

Книга посвящается Фрэнку Джонсону в память о наших долгих беседах о проблемах, поднятых войной, и нашей поездке в «Волчье логово» Гитлера в Польше. Мне очень жаль, что мы не смогли вместе побывать на могиле Шарля де Голля в Коломбэ-ле-дез-Эглиз. Фрэнка всегда будет не хватать тем, кто знал и любил этого незаурядного человека.

Я пользуюсь и британскими и метрическими мерами измерения в зависимости от источника информации. Вряд ли стоило бы, например, переводить в дюймы миллиметровые калибры германских орудий. Цитируя стенографические записи Лоренса Берджиса с заседаний военного кабинета, я счел необходимым для удобства развернуть их в полные предложения.

Апрель 2009 года

www.andrew-roberts. net

ПРЕЛЮДИЯ

Четверг, 12 апреля 1934 года. В этот день генерал Вернер фон Бломберг, министр рейхсвера (министр обороны) и политический босс германских вооруженных сил, встретился на борту 11700-тонного карманного линкора «Дойчланд» с канцлером Адольфом Гитлером. Они заключили секретный пакт: армия поддержит нацистского лидера, когда он займет президентское кресло после смерти Пауля фон Гинденбурга при условии, если рейхсвер сохранит полновластие в военной сфере. Шеф штурмовых отрядов (СА, или коричневорубашечников) Эрнст Рём настаивал на создании нового министерства, с тем чтобы объединить и лично возглавить все виды вооруженных сил Германии. Его устремления не предвещали ничего хорошего ни Бломбергу, ни Гитлеру. Демонстрируя готовность выполнить условия пакта, Бломберг 1 мая приказал войскам использовать свастику как официальный символ.

Рём продолжал добиваться реализации своих планов, и 21 июня Бломберг предупредил Гитлера: если не принять срочных мер для поддержания мира и порядка в стране, то это сделает Гинденбург, введя военное положение и принизив тем самым роль канцлера. Гитлер понял Бломберга с полуслова. Спустя девять дней личная охрана Гитлера Schutstaffel (CC) провела операцию свирепой расправы с Рёмом и его людьми, получившую название «кровавой чистки» или «Ночи длинных ножей» — серию похищений и убийств около двухсот человек. Армия не предприняла никаких действий во время «чистки». Более того, на следующий день, 1 июля, Бломберг издал приказ, в котором поблагодарил фюрера за «воинскую доблесть и исключительное мужество» в ликвидации «бунтовщиков и предателей» в СА.

Через месяц, в четверг, 2 августа 1934 года, Гинденбург умер. Гитлер при полной поддержке армии занял пост президента, став одновременно и верховным главнокомандующим вооруженных сил в соответствии с законом, принятым кабинетом еще при жизни Гинденбурга[1]. Бломберг своим приказом ввел новую присягу: военнослужащие обязывались давать клятву верности лично Гитлеру, а не президенту или государству. «Перед Господом Богом я приношу эту священную клятву, — говорилось в тексте присяги, — в том, что буду беспрекословно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру германского рейха и народа, верховному главнокомандующему вооруженных сил, проявлять храбрость и готовность в любой момент отдать свою жизнь при исполнении этой клятвы». На похоронах Гинденбурга 7 августа Бломберг предложил новому президенту, чтобы отныне все солдаты и офицеры называли его «мой фюрер», с чем Гитлер милостиво согласился.

Гитлер получил абсолютную власть, но пока лишь в той степени, в какой она устраивала армию. Буквально через два дня после похорон Гинденбурга, в четверг, 9 августа 1934 года, Бломберг послал фюреру краткое и жесткое (потому и неопубликованное) письмо: «Mein Führer! Ich bitte an die in Aussicht gestellte Verfugung an die Wehrmacht erinnern zu diirfen. Blomberg» («Мой фюрер! Хотел бы напомнить вам о вашем заявлении вермахту. Бломберг»[2]). Обращает на себя внимание требовательно-безапелляционный тон послания. Бломберг напомнил Гитлеру о необходимости выполнять свою часть договоренности на «Дойчланде» — обязательство, данное вермахту, без чего он вряд ли смог бы добиться военного и политического верховенства, позволившего вскоре, всего через пять лет, ввергнуть мир в самую губительную в истории человечества войну Бломберг считал, что он вправе настаивать на должном исполнении условий пакта. Британский историк германского верховного главнокомандования сэр Джон Уилер-Беннетт писал:

«До августа 1934 года армия могла еще свергнуть нацистский режим по первому приказу своих командующих, ибо они были ничем не обязаны канцлеру. Согласившись на президентство Гитлера, генералы добавили еще одно звено и, пожалуй, самое крепкое, в те психологические оковы, связавшие их с режимом, в котором они хотели господствовать и пользоваться им»[3].

Спустя неделю после получения письма Бломберга Гитлер опубликовал полный текст последней воли и завещания Гинденбурга в нацистской партийной газете «Фёлькишер беобахтер». Согласно документу, рейхсвер и впредь должен был оставаться «главной защитой, символом и опорой Третьего германского рейха»:

«На рейхсвере как на прочном фундаменте должны зиждиться древние прусские традиции самодисциплины, скромности и товарищества… Всегда и во все времена рейхсвер должен служить примером государственного образа действий и, не поддаваясь влиянию внутренних политических процессов, осуществлять свою благородную миссию защиты страны… Благодарности фельдмаршала мировой войны и верховного главнокомандующего заслуживают все, кто создавал и организовывал рейхсвер»[4].

На следующий день, 19 августа, состоялся плебисцит по одному-единственному вопросу: следует ли Гитлеру занимать одновременно должности и президента и рейхсканцлера? Тридцать восемь миллионов человек, или 89,9 процента голосовавших, высказались «за».

20 августа Гитлер, продолжая исполнять свое обязательство, данное на линкоре «Дойчланд», написал Бломбергу о том, что их секретное соглашение по-прежнему действительно. Поблагодарив генерала за преданность армии, фюрер пообещал: «Я всегда буду считать своим высочайшим долгом поддерживать жизнеспособность и неприкосновенность вермахта, следуя завещанию покойного фельдмаршала и твердо веря в то, что армия должна оставаться главной опорой нации».

Отношения фюрера с генералами особенно упрочились в ходе политико-дипломатических демаршей, предпринятых между мартом 1936-го и августом 1939 года: страна, униженная Версальским договором и потерявшая 13,5 процента территории, превратилась в потенциально могущественный Третий рейх. Торжественные прокламации о миролюбии успокаивающе действовали на иностранцев, но их фиктивность хорошо знали командующие вермахта, кригсмарине (военно-морских сил) и люфтваффе. Им Гитлер указывал на необходимость готовиться к неизбежному общеевропейскому конфликту. «Германия сама никогда не нарушит мир, — говорил фюрер в феврале 1935 года журналисту Уорду Прайсу из лондонской «Дейли мейл», а спустя несколько дней принял решение увеличить вермахт с двадцати одной до тридцати шести дивизий. Фюрер поставил задачу довести численность армии до шестидесяти трех дивизий — почти столько же насчитывалось в 1914 году — к 1939 году[5].

Агрессивная напористость Гитлера набирала обороты по мере нарастания самоуверенности диктатора и самоустранения генералов от принятия политических решений. В марте 1935 года Герман Геринг официально объявил о существовании люфтваффе, а Германия публично отказалась признавать разоруженческие статьи Версальского договора, которые она втайне уже игнорировала со времени прихода Гитлера к власти. Нюрнбергские законы о гражданстве и расе, принятые в сентябре, превратили германских евреев в изгоев общества. Свастика стала государственной эмблемой и флагом Германии.

7 марта 1936 года Гитлер нагло нарушил Версальский мирный договор: немецкие войска вошли в индустриальную Рейнскую область, которая подлежала, согласно статье 180, демилитаризации. Если бы французские и британские части, располагавшиеся поблизости, оказали сопротивление немцам и заставили их вернуться обратно на свою территорию, то такой оборот событий вполне мог лишить Гитлера канцлерства. Однако западные державы, терзавшиеся виной за навязывание Германии в 1919 году, как тогда говорили, «карфагенского мира», не предприняли никаких действий против вторжения немцев в Рейнскую область. «В конце концов, они идут в свой старый огород», — сказал маркиз Лотианский, влиятельный либерал, газетчик, канцлер герцогства Ланкастер в правительстве Рамсея Макдональда. В марте 1936 года Гитлер заверял западные державы в том, что Германия желает только лишь мира, и Артур Гринвуд, заместитель лидера лейбористской партии, заявил в палате общин: «Герр Гитлер протягивает оливковую ветвь… и нам следует принять это за чистую монету… Бессмысленно думать, что подобные заявления неискренни». В августе того же года Германия ввела двухгодичную воинскую повинность.

В ноябре 1936 года Германия втянулась в гражданскую войну в Испании, когда Гитлер отправил на помощь своему фашистскому единомышленнику генералу Франсиско Франко легион «Кондор», соединение, состоявшее из двенадцати тысяч «добровольцев», а также самолетов люфтваффе. Итальянский фашист Бенито Муссолини, в свою очередь, послал в Испанию контингент, выросший со временем до 75 000 человек. Именно в Испании легион довел до совершенства технику «ковровой бомбежки»: сбросил почти 2,7 миллиона фунтов бомб и выпустил из пулеметов четыре миллиона пуль. Британия и Франция созвали в Лондоне конференцию, в которой участвовали двадцать шесть стран. Они сформировали международный комитет по наблюдению за невмешательством во внутренние дела Испании. До июня 1937 года в нем заседали и представители Германии и Италии; дальше разыгрывание фарса потеряло всякий смысл.

В ноябре 1936 года Германия и Япония подписали «Антикоминтерновский пакт» (впоследствии к нему присоединилась Италия), нацеленный на борьбу против 3-го Коммунистического интернационала и создавший союз, известный как Ось. Мизансцена Второй мировой войны была практически готова за исключением одной детали, которая вскоре появится. Пока же Гитлер направил бряцание оружием против соседних стран, прежде всего против тех из них, в которых проживало много немцев. О том, что это являлось лишь частью более широкого плана экспансии, который должен был реализовываться по мере открывающихся возможностей, свидетельствует протокол совещания, созванного в 16.15 в пятницу, 5 ноября 1937 года, в имперской канцелярии. Оно продолжалось почти четыре часа, не оставив у первых лиц германского рейха никаких иллюзий относительно того, куда направлены помыслы фюрера. Гитлер держал речь перед самыми приближенными людьми: Бломбергом (год назад стал генерал-фельдмаршалом), генералом Вернером фон Фричем, главнокомандующим вермахта, адмиралом Эрихом Редером, главнокомандующим военно-морского флота, Герингом, главнокомандующим люфтваффе и Константином фон Нейратом, министром иностранных дел. Протокол вел адъютант фюрера полковник Фридрих фон Хоссбах. Совещание носило сугубо секретный характер. Гитлер с самого начала заявил, что проблема, которую он собирается поднять, не может быть предметом обсуждения в правительстве рейха «в силу ее исключительной важности»[6].

Затем Гитлер объяснил слушателям: как показал опыт Римской и Британской империй, экспансии можно добиться только одним путем — «сокрушая сопротивление и идя на риски». Под «рисками» фюрер имел в виду кратковременные военные действия против Британии и Франции, и их необходимо предпринять до 1943—1945 годов, «критического периода» для Германии, после которого «мир, ожидая нашего нападения, будет с каждым годом наращивать контрмеры». «Именно тогда, когда мир еще занят организацией обороны, — продолжал фюрер, — мы и должны начать наступление». Однако прежде Гитлер в целях защиты флангов Германии намеревался повергнуть Чехословакию и Австрию «молниеносно и одновременно» в Angriffskrieg (наступательной войне). Фюрер полагал, что Британия и Франция уже «негласно списали чехов со счетов». Кроме того, как думал Гитлер, «без британской поддержки исключены какие-либо военные действия Франции»[7]. Только после быстрой ликвидации сначала Австрии и Чехословакии, а затем Британии и Франции, станет возможным создание обширной колониальной империи в Европе.

Очевидная безотлагательность намечаемых военных кампаний крайне встревожила Бломберга и Фрича; последний даже намеревался отложить свой отпуск, который должен был начаться в среду. Оба были твердо убеждены в том, что «Британия и Франция не должны стать нашими врагами». Бломберг и Фрич вместе вполне могли отговорить Гитлера от реализации второй части плана. Однако 26 января 1938 года Бломберг был снят со всех постов и 4 февраля 1938 года вынужден уйти в отставку. Вскрылись неблаговидные обстоятельства, связанные с его новобрачной Маргаретой Грун, которая была на тридцать пять лет моложе своего супруга. В 1931 году она позировала чешскому еврею, с кем и сожительствовала, для порнографических фотоснимков и вдобавок ко всему стояла на учете в берлинской полиции как известная проститутка. И без того неприятную ситуацию усугубляло то, что на брачной церемонии в военном министерстве 12 января в качестве свидетелей выступали Герман Геринг и Гитлер. Через неделю был отправлен в отставку Фрич на основе явно надуманных подозрений в шантаже неким берлинским платным гомосексуалистом Отто Шмидтом. Суд позднее оправдал Фрича, установив ошибку[8]. По всей видимости, дело было сфабриковано Генрихом Гиммлером, шефом СС, но оппозицию генералов увольнению Фрича разрушил генерал Вильгельм Кейтель, любимчик фюрера[9].

Гитлер в полной мере воспользовался скандалами для того, чтобы взять под контроль германские вооруженные силы. Он никого не поставил на место Бломберга, сам занял пост военного министра, назначив советником по делам вермахта Кейтеля, человека никчемного, отличавшегося лишь неуемным угодничеством и отсутствием интеллекта. «С этого момента Гитлер лично давал указания армии, флоту и воздушным силам, — объяснял Кейтель на Нюрнбергском процессе после войны. — Никто не мог отдавать приказы самостоятельно. Конечно, я подписывал их… но они исходили от Гитлера. Он хотел, чтобы вся власть и командование были сосредоточены в его руках. Такое вряд ли могло случиться при Бломберге»[10].

Заменив Бломберга и Фрича собственной персоной и Кейтелем если не dejure, то defacto, Гитлер получил полную власть над вооруженными силами страны. За несколько дней он провел фундаментальную реорганизацию высшего эшелона военного руководства, уволил двенадцать генералов (не считая Бломберга и Фрича) и перетасовал более пятидесяти военачальников[11]. В последующие годы фюрер еще больше усилил диктат в принятии стратегических решений, используя приспешников Кейтеля и полковника (затем генерал-майора) Адольфа Йодля. Германское высшее командование — высокомерное, в основном прусское и аристократическое и так же недовольное унижениями 1918—1919 годов, как и все немцы, — позволило узурпировать выработку генеральной стратегии человеку, чьи стратегические способности вызывали сомнения, хотя многие и восхищались им как государственным деятелем. И все это случилось из-за бывшей проститутки и сомнительного берлинского гомосексуалиста.

Как оказалось, Германии не пришлось воевать за то, чтобы покорить Австрию. 11 марта 1938 года немецкие войска вошли в страну, встретив достаточную поддержку для того, чтобы Гитлер через два дня мог объявить Anschluss (политический союз)[12] и триумфально прошествовать по улицам Вены. Союз двух стран был запрещен Версальским договором, и Гитлер поставил Запад перед совершившимся фактом. Во время аншлюса стреляли только евреи, совершая самоубийства, когда вермахт переходил границу.

Проблема Судетской области Чехословакии, переданной Праге по Версальскому договору, была разрешена Гитлером также искусно, как и австрийская. Судетские немцы устроили тщательно спланированные демонстрации за присоединение к рейху, перераставшие иногда в насилие, как это случилось в октябре 1937 года. В ноябре судетские нацисты в чешском парламенте демонстративно покинули зал заседаний в знак протеста против запрещения политических собраний. Почти весь 1938 год Гитлер подливал масло в огонь судетского кризиса и, мобилизовав вермахт 12 августа, в сентябре потребовал аннексии Судет. Как обычно, он заявил, что это его последнее территориальное приобретение в Европе.

15 сентября британский премьер-министр Невилл Чемберлен прилетел в альпийскую резиденцию Гитлера в Берхтесгадене для переговоров о разрешении кризиса. Вернувшись в Лондон, он написал сестре Иде: «Коротко говоря, у меня появилась определенная уверенность, а это и было моей целью, что, несмотря на жесткость и жестокость, которую, как мне показалось, я увидел в его лице, на этого человека можно полагаться, когда он дает слово»[13]. После второй встречи с Гитлером через неделю, в Бад-Годесберге, Чемберлен пришел к заключению, что Британия и Франция могут согласиться с требованиями Гитлера ради того, чтобы избежать войны, к которой западные державы все еще (постыдно) не готовы. Вернувшись из Годесберга, Чемберлен сообщил кабинету, что Гитлер «неспособен преднамеренно обманывать человека, к которому относится с уважением и с которым вел переговоры»[14].

Лишь на третьей встрече, в Мюнхене, в конце сентября, немцы, итальянцы, британцы и французы достигли соглашения относительно географической степени и времени поглощения Судетской области германским рейхом. Представляя 3 октября Мюнхенское соглашение в палате общин, Чемберлен сказал: «Я с надеждой верю в то, что в условиях новой системы гарантий Чехословакия будет чувствовать себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде»[15]. Несмотря на вопиющую наивность этого утверждения, нам остается лишь надеяться на то, что Чемберлен по крайней мере говорил искренне.

Во время Мюнхена британское правительство получало сигналы от немецких генералов, настроенных против нацизма, о готовности сбросить Гитлера, если западные державы отвергнут его притязания на Судеты. На эти обещания вряд ли тогда можно было полагаться и не только из-за того, что они исходили не от представителей офицерского корпуса вермахта в целом. Можно привести множество причин, почему немецкие генералы не прогнали Гитлера даже тогда, когда война была уже почти проиграна. Они не доверяли друг другу и, кроме того, были оторваны от общества. Они дали присягу на верность фюреру, придерживались консервативных взглядов, что не импонировало немецкой молодежи, и к тому же не могли исполнение долга перед Германией поставить выше личных интересов и амбиций[16]. Одним словом, они оказались слишком ненадежны, чтобы на них мог опереться Чемберлен (а впоследствии и Черчилль).

Через месяц после Мюнхена, 2 ноября 1938 года, Гитлер и Муссолини поддержали аннексию Южной Словакии Венгрией, которая произошла внезапно и без консультаций с Британией и Францией. В палате общин Чемберлен заявил лишь только: «Мы не давали гарантий неизменности границ. Мы выступали против неспровоцированной агрессии, а это совсем другое дело». Через неделю нацисты устроили шестидневный злонамеренный погром против немецких евреев, вошедший в историю под названием «Хрустальная ночь», и открыли всему миру истинное лицо гитлеровского режима.

15 марта 1939 года немецкие войска оккупировали Богемию и Моравию, впервые поработив негерманские народы. Гитлер победоносно проехал по мрачным улицам Праги, а затем денонсировал пакт о ненападении, подписанный с Польшей пять лет назад. У Чемберлена и его министерства уже не нашлось ни разъяснений, ни аргументов в оправдание британской внешней политики.

1 апреля Британия и Франция дали Польше гарантии в том, что в случае нападения они вступят в войну с Германией. Спустя две недели аналогичные гарантии были даны Румынии и Греции. Они предназначались для того, чтобы предостеречь Гитлера от дальнейших авантюр. 27 апреля Британия призвала на военную службу мужчин в возрасте двадцати — двадцати одного года, и в тот же день Германия денонсировала морское соглашение с Англией от 1935 года, ограничивавшее размеры флотов двух стран. В мае Муссолини и Гитлер подписали десятилетний договор об альянсе, известный как «стальной пакт».

Даже в августе 1939 года сэр Томас Инскип, министр по координации обороны, заверял британцев: «Война не только не неизбежна, она невозможна». Явно он даже не предполагал, что Гитлер готовится совершить самый головокружительный военно-политический кульбит в своей жизни. Генералы настаивали на том, что Польшу нельзя трогать без договоренностей с Россией о нейтралитете, и фюрер совершил крайне неожиданный и удививший многих политический маневр221. Вопреки всему, что диктатор говорил о своей ненависти к большевизму, он отправил в Москву нового министра иностранных дел Иоахима Риббентропа для переговоров с Вячеславом Молотовым, министром иностранных дел Сталина. Для Сталина было исключительно важно столкнуть Гитлера с Западом, а сам Гитлер в равной мере стремился избежать войны на два фронта, как это случилось во время Первой мировой войны. Коммунистическая и фашистская идеологии на какое-то время помирились, и утром 23 августа [17]939 года между нацистами и советами был подписан всеобъемлющий пакт о ненападении. «All the isms have become wasms», — съехидничал один британский чиновник[18].

Подписав пакт Молотова — Риббентропа, Гитлер не стал медлить. Через неделю, вечером в четверг, 31 августа 1939 года, гестапо вывезло на радиотрансляционную станцию у приграничного города Глейвиц (Гливице) неизвестного заключенного из немецкого концлагеря. Его одели в польскую армейскую форму и застрелили. Нацистская пропаганда немедленно сочинила историю о нападении поляков на Германию, что позволило Гитлеру вторгнуться в Польшу в «целях самозащиты» и без объявления войны. Операция под кодовым названием «Гиммлер» открыла счет погибшим во Второй мировой войне. Несчастный узник концлагеря стал первой жертвой среди пятидесяти миллионов людей, которым предстояло лишиться жизни в последующие шесть лет.

Карманный линкор «Дойчланд», спущенный на воду в 1931 году, в 1940-м был переименован в «Лютцов»: Гитлер опасался, что потопление корабля с названием государства деморализует армию и население (по этой же причине он запрещал называть корабли «Адольф Гитлер», игнорируя предложения подобострастных адмиралов). «Лютцов» участвовал в боях у Норвегии в 1940 году, воевал с конвоями союзников в 1942-м. Он был серьезно поврежден во время воздушных налетов, и в конце концов его затопили в 1945 году вместе с национал-социализмом. Закончилась бы Вторая мировая война иначе, если бы Гитлер выполнил условия пакта, заключенного с Бломбергом на борту броненосца в апреле 1934 года и предоставлявшего профессиональным стратегам рейхсвера определять время, цель и ход предстоящей войны, а фюреру отводившего роль морального лидера? Помог бы пакт, подписанный на борту «Дойчланда», выжить германскому гимну «Deutsehland, Deutschland über alles»[19]? На эти и другие вопросы мы и попытались найти ответы в настоящей книге.

Часть I

НАПАДЕНИЕ

Известно, что, когда один из поклонников выразил восхищение военным искусством великого Мольтке и сравнил его с такими полководцами, как Наполеон, Фридрих Великий и Тюренн, фельдмаршал не согласился и сказал: «Нет, ибо я никогда не отступал».

Фридрих фон Меллентин. Танковые сражения

Глава 1 ЧЕТЫРЕ ВТОРЖЕНИЯ

сентябрь 1939 — апрель 1940

Если мы проиграем эту войну, пусть Бог проявит к нам милосердие.

Герман Геринг — переводчику Гитлера Паулю Шмидту в сентябре 1939 года[20]

1

Обострение международной ситуации и многомесячное бряцание оружием не могли не настораживать Польшу, но Гитлер рассчитывал на то, что новая тактика блицкрига (молниеносной войны) будет для поляков полной неожиданностью. Вермахт уже отработал тесное взаимодействие между быстро идущими танковыми колоннами, мотопехотой, моторизованной артиллерией, бомбардировщиками и истребителями люфтваффе. Фюрер невзлюбил статичные, изнуряющие боевые действия со времен службы в 16-м Баварском пехотном полку в 1914—1918 годах. Он тогда был Meldeganger (батальонным посыльным), и ему приходилось выжидать разрыва между артиллерийскими залпами и, пригнувшись или ползком, короткими перебежками между окопами и воронками, разносить депеши и приказы. Он проявил смелость и добросовестность, скорее всего сам лично никого не убил, отказывался от повышения в чине, если это было связано с переводом в другую часть. Как говорил полковой адъютант Фриц Видеман, «для ефрейтора Гитлера полк был родным домом»[21]. Его даже наградили двумя Железными крестами — 2-го и 1-го класса.

За четыре года войны на истощение противника двадцатидевятилетний Гитлер уверовал в преимущества тактической внезапности. В «Майн кампф» он писал: «И в тридцать лет еще можно многому научиться в жизни, но все это будет лишь дополнением». В продолжение всей политической карьеры Гитлер прибегал к тактике внезапности, и, как правило, с успехом. Попытка переворота, известная как «пивной путч», удивила даже такого профессионала, как генерал Людендорф, и Рём, конечно, не предполагал, что на него надвигается «Ночь длинных ножей». Однако поляки должны были готовиться к внезапному нападению Гитлера, поскольку за неделю до вторжения в их страну проникло небольшое немецкое подразделение, не предупрежденное о переносе начала операции с рассвета субботы 26 августа на другое время.

Планом военных действий против Польши под кодовым наименованием «Fall Weiss» («Вайс», «Белый план») предусматривалось заслать на ее территорию группу диверсантов для захвата перед вторжением ряда ключевых стратегических объектов. Это должен был сделать особый секретный батальон абвера, конспиративно названный строительной учебной ротой 800 специального назначения. Отряду из двадцати четырех человек под командованием лейтенанта Ганса Альбрехта Герцнера поручалось проложить путь для наступления 7-й пехотной дивизии — перейти границу и захватить железнодорожную станцию Мосты на Яблунковском перевале в Карпатах и не допустить разрушения туннеля, по которому проходила самая короткая железнодорожная ветка между Варшавой и Веной[22]. Отряд пересек границу в 00.30 26 августа, после чего группа заблудилась в темноте и разделилась. Лейтенанту Герцнеру, с которым оставалось тринадцать человек, все-таки удалось в 3.30 захватить станцию Мосты и перерезать телефонные и телеграфные линии, однако поляки убрали из туннеля все детонаторы, а охранники напали на немцев, ранив одного из них. Не имея связи с абвером, Герцнер не мог знать, что накануне вечером Гитлер перенес операцию «Вайс» на следующую неделю, о чем были оповещены все командиры, кроме него. Только в 9.35 абвер смог выйти на связь с отрядом Герцнера, к тому времени потерявшего раненым еще одного человека и убившего в перестрелке поляка, и приказать ему возвращаться на базу, освободив всех пленных.

Диверсанты перешли границу в обратном направлении в 13.30. Правительство Германии объяснило полякам, что инцидент произошел вследствие того, что в лесу трудно определить, где пролегает граница. Поскольку операция не была в полном смысле военной и осуществлялась в мирное время, то Герцнер, проявляя тевтонскую принципиальность, выставил счет за понесенные убытки в размере 55 рейхсмарок 86 пфеннигов[23]. С такой же тевтонской твердостью власти отказывались наградить его за подвиги, совершенные не в военное, а в мирное время, Железным крестом (2-го класса). (Позже они все-таки дали лейтенанту Железный крест, но после автокатастрофы в 1942 году Герцнер, плавая во время водных процедур, утонул.)

Еще 28 апреля Гитлер аннулировал германо-польский договор о ненападении, подписанный в 1934 году, — редкостное проявление интереса к правовым нормам. У поляков не должно было оставаться никаких сомнений в отношении неизбежности нападения, но они практически ничего не знали о тактике блицкрига, известной лишь некоторым германским и британским стратегам. Поляки могли более или менее точно определить, откуда ждать нападения, но как оно произойдет — предугадать это они были не способны. Поэтому они сосредоточили основные силы на границе с Германией. После Мюнхенского кризиса и захвата Гитлером чехословацкого «огузка» польская граница с рейхом увеличилась с 1250 до 1750 миль, и ее полякам теперь стало гораздо труднее защищать. Перед главнокомандующим Эдвардом Рыдз-Смиглой встала сложная дилемма: разместить главные силы по естественной оборонительной линии, образуемой реками Висла, Сан и Нарев, или направить их на защиту индустриальных центров и плодородных земель на западе страны.

Рыдз-Смиглы решил отстаивать каждую пядь польской земли по всему фронту от Литвы до Карпат, подготовить особую штурмовую группу для вторжения в Восточную Пруссию и одну треть своих сил держать в Познанщине и «Польском коридоре». Как это уже случалось в истории мученической Польши, ее полководец повел себя смело и мужественно. Иначе ему пришлось бы сразу же отказаться от таких крупных городов, как Краков, Познань, Быдгощ и Лодзь: все они находятся западнее трех стратегических рек. Но прав и генерал-майор Фридрих фон Меллентин, служивший тогда офицером разведки в германском III корпусе. Он считал, что намерениям поляков «недоставало понимания реальности»[24].

В четверг, 31 августа 1939 года, ровно в 5.30 Гитлер отдал приказ утром следующего дня приступить к операции против Польши, и теперь уже не могло быть и речи о переносе сроков. И в пятницу, 1 сентября, ровно в 4.45 немцы начали военные действия по плану «Вайс», разработанному еще в июне главным командованием сухопутными войсками — Oberkommando des Heeres (ОКХ). В ОКХ входили главнокомандующий сухопутной армии (Feldheer), начальник Генерального штаба армии, начальник Управления личного состава армии и главнокомандующий резервной армии (Ersatzheer). В вопросах выработки и реализации общей стратегии ОКХ подчинялось верховному главнокомандованию вооруженных сил — Oberkommando der Wehrmacht (ОКВ). После того как Гитлер в феврале 1938 года взял на себя командование вооруженными силами Германии, он превратил ОКВ в свой личный военный штаб во главе с Кейтелем. Бломберг тоже пытался создать объединенное командование вооруженными силами, но не смог преодолеть сопротивление флота и армии. Другое дело Гитлер — возразить ему никто не посмел. В августе 1939 года, когда полным ходом шла общая мобилизация, ОКВ состояло из штаба (Кейтель), центрального административного управления, оперативного управления вооруженными силами (Йодль), управления разведки и контрразведки (адмирал Вильгельм Канарис), управления военного производства и различных отделов, ведавших, в частности, юридическими и финансовыми проблемами.

(По плану «Вайс», два мощных крыла вермахта при относительно слабом и малоподвижном центре должны взять Польшу в клещи, разгромить польские вооруженные силы и захватить Варшаву. Группа армий «Север» генерал-полковника Федора фон Бока прорывается через «Польский коридор», овладевает Данцигом (Гданьском), воссоединяется с германской 3-й армией в Восточной Пруссии и стремительно наступает на столицу Польши с севера. В это же время еще более мощная группа армий «Юг» под командованием генерал-полковника Герда фон Рундштедта рассекает польские войска, пробивается на восток к Львову и одновременно также идет на Варшаву. На Яблунковском перевале полякам по крайней мере удается разрушить железнодорожный туннель, который снова стал доступен только в 1948 году.)

«Польский коридор», предназначавшийся, по замыслу авторов Версальского договора 1919 года, для того, чтобы отрезать Восточную Пруссию от остальной Германии, давно, как и этнически немецкий балтийский порт Данциг, рассматривался нацистами в качестве казус белли (повод к войне). Гитлер же устремлялся еще дальше. «Дело не столько в Данциге, — говорил он на совещании с генералами в мае 1939 года, — сколько в том, чтобы раздвинуть наше Lebensraum (жизненное пространство) на восток и обеспечить нас продовольствием»[25]. Конечно, на восток фюрера тянул не голый практический расчет. Он вступал в борьбу за существование, за исполнение собственных пророчеств, сделанных четырнадцать лет назад в политическом манифесте «Майн кампф». Немецкая высшая раса в соответствии с нацистской расовой доктриной должна покорить славян — Untermenschen (недочеловеков) — и использовать их земли для выращивания новой, арийской цивилизации. Предстояла первая мировая политико-идеологическая война, что и стало, как показывается в настоящей книге, главной причиной поражения в ней нацистов.

Слабый центр и сильные фланги — эта блистательная стратегия, как считается, позаимствована у фельдмаршала графа Альфреда фон Шлиффена из его исследования тактики, примененной Ганнибалом в битве с римлянами при Каннах (опубликовано до Первой мировой войны). Вне зависимости от источника она была исполнена превосходно: немецкие армии прорезали польские войска и на сходящихся направлениях почти одновременно подошли к Варшаве. Безусловно, немцы обладали превосходством и в численности войск, и в вооружениях. Но главным фактором успеха была новая военная доктрина блицкрига. Польша стала испытательным полигоном. Хотя эта страна и изобиловала лесами, озерами и плохими дорогами, ее равнинность, предосенняя сушь и невероятно растянутые фронтовые линии создавали идеальные условия для танков.

Правительства Британии и Франции 1 апреля 1939 года дали Польше гарантии помощи в случае вторжения (британский премьер-министр Невилл Чемберлен обещал «всяческую поддержку» союзников). И Гитлер был вынужден значительную часть из своих ста дивизий держать на западе — на «линии Зигфрида» («Западном валу»), состоявшей из фортификаций, все еще строившихся на полосе глубиной три мили, протянувшейся от Люксембурга до Швейцарии. Опасаясь, что ему придется воевать на два фронта, фюрер оставил там сорок дивизий. Правда, три четверти из них были второсортные и имели боеприпасов только лишь на три дня[26]. Самые отборные войска, все бронетанковые и механизированные дивизии и почти всю авиацию Гитлер бросил в наступление на Польшу.

Операцию «Вайс» разработали планировщики в ОКХ, и Гитлер ее просто утвердил. Тогда между ним и генералами поддерживались уважительные отношения, чему в немалой степени способствовало то, что он не слишком вмешивался в их дела и, кроме того, был награжден двумя Железными крестами. Сам же фюрер нисколько не сомневался в своих полководческих способностях. Возможно, это объяснялось чувством превосходства, которое испытывали многие ветераны-пехотинцы, убежденные в том, что именно они вынесли всю тяжесть Первой мировой войны. Во время войны и начальник штаба ОКВ Вильгельм Кейтель, и начальник штаба оперативного руководства вермахта Альфред Йодль были артиллеристами и штабными офицерами: в сражениях они участвовали косвенно, хотя Кейтель и был ранен. Генерал Вальтер фон Рейхенау, генерал-полковник Вальтер фон Браухич и генерал Ганс фон Клюге тоже были артиллеристами, а генерал Пауль фон Клейст и генерал-лейтенант Эрих Манштейн служили в кавалерии (Манштейн тоже получил ранение). Некоторые генералы, как, например, Хайнц Гудериан, воевали в войсках связи, а другие, как, например, Максимилиан фон Вейхс, почти всю войну провели в Генштабе. Гитлер вовсе не чувствовал себя ущербным среди генералов, как этого следовало бы ожидать от бывшего ефрейтора. Хотя он и был всего лишь Meldeganger, ему удалось освоить премудрости военной тактики. Не исключено, что он стал бы офицером, если бы был гражданином Германии. Он мог закончить войну командиром батальона, но этому помешали какие-то формальности[27]. Многие генералы 1939 года в двадцатые годы служили в полувоенных отрядах «Фрайкор» (Добровольческого корпуса) или в крошечной армии, разрешенной Версальским договором. До прихода к власти Гитлера эта «служба» сводилась в основном к учебе, учениям и штабным занятиям. Люди, прошедшие такую «службу», вряд ли могли произвести на Гитлера впечатление, в каких бы чинах они ни были. Как бы ни высмеивал бывший подполковник Уинстон Черчилль бывшего ефрейтора Гитлера, фюрер, похоже, не страдал комплексом неполноценности в отношениях с генералами, обогнавшими его в званиях.

По плану «Вайс» на завоевание Польши выделялось 60 дивизий, в том числе пять танковых — по 300 танков в каждой, четыре легкие (меньше танков, но с лошадьми), четыре механизированные (с мотопехотой), 3600 боеспособных самолетов, а также корабли кригсмарине (военно-морского флота). Польша имела 30 пехотных дивизий, 11 кавалерийских бригад, две механизированные бригады, 300 средних и легких танков, 1154 полевых орудия и 400 самолетов (из которых только тридцать шесть «лосей» не были устаревшими), а польский флот состоял из четырех современных эсминцев и пяти подводных лодок. Хотя польская армия насчитывала менее одного миллиона человек, поляки начали призыв резервистов, но мобилизация была еще очень далека от завершения, когда на страну двинулись войска Бока (630 000 человек) и Рундштедта (886 000 человек).

На рассвете 1 сентября 1939 года «хейнкели» Хе-111 (максимальная скорость 350 километров в час и бомбовая нагрузка две тысячи килограммов), «дорнье» и «юнкерсы» Ю-87 («штуки») обрушили бомбы на польские дороги, аэродромы, железнодорожные узлы, военные склады, мобилизационные центры и города, включая Варшаву Одновременно учебный корабль «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по гарнизону на Вестерплатте (полуостров в бухте Гданьска). Пикирующие бомбардировщики «штука» были оборудованы сиренами, вой которых должен был устрашать поляков. Люфтваффе уничтожила большую часть польской авиации на земле и сразу же завладела господством в воздухе, которое играло важнейшую роль в продолжение всех шести лет войны. «Мессершмитты» Ме-109 развивали скорость 470 километров в час, и медлительные польские самолеты не могли соперничать с ними, какими бы храбрыми ни были их пилоты. Неэффективно действовала и противовоздушная оборона, если где-то она и была.

Двумя танковыми и двумя легкими дивизиями группы армий «Север» командовал генерал Хайнц Гудериан, давний сторонник и пропагандист тактики блицкрига. Сцементировав свою бронетехнику в единую силу (в группе армий «Юг» танки были поделены между различными подразделениями), он стремительно продвигался вперед, прокладывая путь пехоте. Действия польских войск сковывались и потоками беженцев, заполнивших дороги. Бомбежки и пулеметные обстрелы с воздуха еще больше усиливали панику и хаос.

Гитлер, опасаясь нападения с запада, хотел провести польскую кампанию как можно быстрее. Правительство Невилла Чемберлена объявило войну Германии только в 11.00 в воскресенье, 3 сентября; Франция последовала примеру Британии через шесть часов. Но скоро для всех, кроме вечно не теряющих надежд поляков, стало ясно, что западные союзники вовсе не собираются атаковать «линию Зигфрида», хотя против сорока немецких дивизий там стояло восемьдесят пять французских. Бездействие союзников можно лишь объяснить боязнью массированных воздушных налетов германской авиации на Лондон и Париж. Правда, надо признать и другое: союзники вряд ли успели бы вовремя прийти на помощь Польше и спасти ее. Передовое ударное воздушное соединение британских ВВС появилось во Франции лишь 9 сентября, а на следующий день начали прибывать подразделения британских экспедиционных сил во главе с лордом Гортом.

Удивительно, но союзники не осознавали, что Гитлер боится их нападения с запада, пока он решает свои проблемы на востоке. Вильгельм Кейтель в письме заместителю начальника тюрьмы в Нюрнберге в 1946 году утверждал, что Гитлер больше всего опасался заключения секретных соглашений между Францией и Бельгией, с одной стороны, и между Британией и Голландией — с другой. В генштабах Франции и Бельгии могли договориться о «внезапном прорыве французских мобильных механизированных сил через бельгийскую территорию» в Рурский индустриальный район Германии. А британское адмиралтейство могло добиться согласия голландского генштаба на то, чтобы «британские войска высадились в Голландии и атаковали северный фланг Германии»[28]. Гитлера не должно было волновать ни то ни другое. Правительства Франции и Британии, не говоря уже о нейтральных бельгийцах и голландцах, и в мыслях не держали предпринять что-либо столь экстраординарное и дерзновенное. Чемберлен ввел в состав кабинета давнего оппонента нацизма Черчилля, наделив его полномочиями первого лорда адмиралтейства, отвечающего за военно-морской флот. И это, пожалуй, все, что тогда сделала Британия в пику фюреру, если не считать безуспешного воздушного налета на морскую базу Вильгельмсхафен и сброса над Германией двенадцати миллионов листовок, призывавших немцев свергнуть поджигателя войны. Вряд ли такое могло случиться в преддверии одной из величайших побед, которую вскоре фюрер запишет на свой счет.

Пропаганда Геббельса, этого «гения в обличье дьявола», постоянно твердила о том, что у рейха в Польше есть мощная «пятая колонна» сторонников, и это не могло не провоцировать межнациональную вражду и террор. Эту тактику нацисты будут использовать и впоследствии, но уже в Польше она привела к тому, что от рук соседей и отступающих польских войск погибло около семи тысяч этнических немцев[29]. Тотальная расовая война развернется по всему континенту, но если поляков толкало на убийство опасение предательства, то нацистами двигали совсем иные, сугубо расистские мотивы.

5 сентября «Польский коридор» перестал существовать. К 8 сентября на севере была окружена армия «Поморье», а к 17 сентября 10-я армия генерала Вальтера фон Рейхенау и 8-я армия генерала Йоханнеса Бласковица разгромили польские армии «Краков» и «Лодзь». Правительство Польши бежало в Люблин, а оттуда в Румынию, где поляков вначале приняли доброжелательно, но потом под давлением Гитлера интернировали.

В ночь на 6 сентября Франция вторглась в Германию, чисто формально. По приказу главнокомандующего генерала Мориса Гамелена французские войска выдвинулись в Саар на глубину пять миль и по фронту пятнадцать миль, захватив около дюжины покинутых немецких деревень. Немцы отошли за «линию Зигфрида» и стали ждать развития событий, что будет дальше. Во Франции проходила мобилизация, никаких дальнейших действий не последовало, и через пять дней французы вернулись на прежние позиции, получив приказ заниматься рекогносцировкой. Все это вряд ли можно было назвать «поддержкой», и Гитлеру не пришлось снять с востока ни одного солдата.

8 сентября 10-я армия Рейхенау подобралась к окрестностям Варшавы, но дальше она натолкнулась на ожесточенное сопротивление поляков. Несмотря на многолетние угрозы, исходившие от Гитлера, поляки не построили долговременных оборонительных фортификаций, полагаясь на контратаки. Но в начале сентября центр Варшавы оброс баррикадами, противотанковыми рвами и бочками со скипидаром, готовыми взорваться в любой момент. Гитлер планировал взять Варшаву до того, как 21 сентября соберется американский конгресс, с тем чтобы поставить весь мир перед совершившимся фактом. Однако планы его сорвались.

«Побывав в объятиях Германии, Польша больше никогда не встанет на ноги», — предрекал Геринг 9 сентября. До этого дня у немцев все шло как по маслу, но 9 сентября ночью Познанская армия генерала Тадеуша Кутшебы и изрядно побитая Поморская армия перешли реку Бзура и атаковали фланг германской 8-й армии, завязав трехдневное сражение при Кутно, в котором была выведена из строя целая немецкая дивизия. Натиск поляков удалось отразить только с помощью танков 10-й армии, снятых с осады Варшавы. Немецкая и итальянская пропаганда утверждала, будто польская кавалерия нападала на германские танки с пиками и саблями, но это, конечно, чистейшей воды выдумка. С другой стороны, действительно, как отмечал Меллентин, «отвага и смелость поляков не могли компенсировать нехватку современных вооружений и тактической подготовки»[30]. Вермахт в полной мере обладал и тем и другим, отдельные солдаты в случае необходимости могли подменить танкистов или артиллеристов, а фельдфебели и унтер-офицеры — офицеров. Кроме того, первыми напали немцы, и в этом тоже было определенное преимущество.

В 1944 году офицер-гвардеец и будущий военный историк Майкл Говард на специальных курсах изучал особенности германской армии — организацию, доктрину, тактику, структуру, вооружения, даже обмундирование. Он узнал «все, кроме одного: что делает ее столь эффективной?»[31]. Истоки, видимо, надо искать в прусском юнкерском государстве XVII века, позволявшем самым способным молодым людям из среднего класса находить себе применение в армии. Вольтер говорил: «Некоторые государства имеют свои армии, но в Пруссии армия имеет государство!» А его современник граф Мирабо подтверждал: «Война есть национальная индустрия Пруссии». Человек в военной форме пользовался особым статусом, уважением и почетом. 1813 год научил немцев дисциплине, и этот урок не был забыт даже после поражения в 1918 году. Гинденбурга, генерала, проигравшего войну, немцы избрали своим президентом. За семьдесят пять лет немцы развязали пять агрессивных войн, и, как отмечал Говард, когда дело доходило до рытья траншей и стрельбы из гаубиц, то у них это получалось лучше, чем у других. Блицкриг требовал четкой координации действий всех родов войск, немцы добились в этом совершенства, союзники потратили три года на то, чтобы сравняться с ними.

2

Польша держала на 800-мильной восточной границе только три дивизии, и для поляков было полной неожиданностью, когда на рассвете 17 сентября Советский Союз вторгся в их страну, пользуясь условиями секретного пакта, подписанного с нацистами 23 августа. Русские мстили полякам за поражения в 1920 году, хотели получить доступ в Прибалтийские государства и создать буферную зону против Германии. Всего этого они добились, не встретив какого-либо серьезного сопротивления и потеряв лишь 734 человека[32]. Сталин сослался на польский «колониализм» в Украине и Белоруссии и необходимость «восстановления мира и порядка». Поляки оказались между германским молотом и советской наковальней, обретя независимость и свободу лишь в ноябре 1989 года, через полстолетия. Весной 1940 года Красная Армия вывезла 4100 польских офицеров, сдавшихся в соответствии с Женевской конвенцией, которых расстреляли в Катынском лесу под Смоленском. Василий Блохин, главный палач русской секретной службы, НКВД, руководивший расстрелом, надел кожаный фартук и длинные кожаные перчатки, чтобы не забрызгаться кровью и разлетающимися мозгами, и пользовался немецким пистолетом «вальтер», который не заедало во время многократной стрельбы[33]. (Он все же натер мозольный пузырь на указательном пальце к концу третьего дня безостановочного убийства.) В общей сложности в Катынском лесу и в других местах были расстреляны 21 857 польских военнослужащих: эту операцию потом даже Лаврентий Берия, шеф сталинской полиции, назвал ошибкой. Когда немцы 17 апреля 1943 года обнаружили массовые захоронения, то Геббельс сообщил всему миру о кровавой бойне в Катыни, но советская пропаганда свалила вину на нацистов. Британский Форин оффис сознательно принимал эту ложь за чистую монету вплоть до 1972 года, хотя обвинения против немцев в части катынских расстрелов не были поддержаны на Нюрнбергском процессе.

К середине сентября немцы продвинулись за Варшаву, взяли Брест-Литовск и Львов, и между ними и русскими произошли случайные столкновения: в одном инциденте погибли два казака, в другом — пятнадцать немцев. Министр иностранных дел Германии Риббентроп вылетел в Москву на переговоры о демаркационных разграничениях. Здесь он, посмотрев вечером в Большом театре балет «Лебединое озеро», а затем до пяти утра просидев со своим коллегой Молотовым, пришел к обоюдному согласию с ним в отношении раздела Польши: немцы владеют Варшавой и Люблином, а русские забирают себе остальную часть Восточной Польши и могут распоряжаться Прибалтикой. Немцы ушли из Брест-Литовска и Белостока, оказавшихся в русском секторе, и четвертый раздел в истории Польши таким образом состоялся. Молотову, однако, следовало бы принять к сведению заявление Гитлера, сделанное им еще в «Майн кампф»: «Не надо думать, что, вступая в альянс с Россией, мы должны сразу же забыть о войне. Мы должны готовиться к ней всесторонне. Альянсы, не ставящие целью войну, бессмысленны и бесполезны. Альянсы заключаются только для борьбы»[34].

25 сентября Варшава весь день подвергалась ожесточенным бомбардировкам, помощь от западных союзников не пришла, с востока наступали русские войска, Рыдз-Смиглы утерял связь почти со всей армией, продовольствие и медикаменты были на исходе, и 27 сентября польская столица капитулировала. Через три дня немцы выразили готовность помочь израненному городу, но многие поляки в этом уже не нуждались. Полевые кухни действовали, пока на них были направлены кинокамеры. К 5 октября Польша прекратила сопротивление. 217 000 польских солдат попали в плен к русским, 693 000 — к немцам. К счастью, смогли бежать около девяноста — ста тысяч поляков — через Литву, Венгрию и Румынию и далее на запад — и вступить в ряды армии генерала Владислава Сикорского, премьер-министра в изгнании, находившегося в Париже и сформировавшего правительство в изгнании в Анжере. В русском секторе НКВД арестовал около ста тысяч поляков — аристократов, интеллектуалов, политиков, профсоюзных и церковных деятелей, ветеранов русско-польской войны 1920—1921 годов, всех, кто мог создать ядро нового национального руководства, и сослал их в концлагеря, откуда практически никто не вернулся.

За четыре недели кампании немцы потеряли 8082 человека убитыми и 27 278 — ранеными. Потери поляков были значительно больше: убито 70 000 и ранено 130 000 солдат, погибло 25 000 мирных жителей. «Операция принесла нам немалую пользу, — заключил Меллентин. — Она приучила наших солдат к крови и помогла им прочувствовать разницу между маневрами в мирное время и реальной войной с настоящим оружием и боеприпасами». Это была действительно «молниеносная война» — 5 октября Гитлер с триумфом приехал в Варшаву на специальном поезде, почему-то названном «Америка», и посетил свои победоносные войска.

«Осмотрите хорошенько Варшаву, — рекомендовал он военным корреспондентам. — То же самое я могу сделать с любым городом в Европе»[35]. И он не преувеличивал.

Расправы над населением начались сразу же, как только немцы вступили в Польшу. Освободить место для высшей расы, то есть исчезнуть, должны были многие тысячи Untermenschen (недочеловеков) — славян и евреев: за годы войны Польша потеряла 17,2 процента населения. Теодор Эйке, командовавший тремя полками СС «Мертвая голова», приказал эсэсовцам «бросать в тюрьмы или истреблять» всех врагов национал-социализма, встречающихся на их пути[36]. Согласно расово-политической идеологии нацизма его врагами автоматически становились почти все поляки, и к ним следовало относиться соответственно. В насилии активно участвовал вермахт. С 26 октября управление страной было передано гражданской администрации, но к этому времени германская армия без каких-либо особых указаний сожгла более 530 городов и деревень и убила тысячи польских военнопленных[37]. Уже после войны немецкие солдаты заявляли офицерам союзных войск, будто им не было известно о геноциде против славян и евреев или до них доходили только слухи об издевательствах, но все это не что иное, как откровенная ложь.

Подразделения Schutzstaffel (СС — охранные отряды) были созданы первоначально для охраны национал-социалистической партии. Формально они являлись независимым Gliederung (формированием) партии, возглавлявшимся рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. К началу войны оно неимоверно разрослось, а к 1944 году стало, по определению справочника союзников, «государством в государстве, стоявшем выше и партии, и правительства». После прихода Гитлера к власти организация, официально предназначавшаяся для «обеспечения внутренней безопасности рейха», превратилась в орудие террора и насилия. «Я знаю, что миллионы людей в Германии испытывают отвращение при виде черной формы наших эсэсовцев, — писал Гиммлер в 1936 году в буклете, посвященном своей организации и озаглавленном «Die Schutzstaffeln». — Мы прекрасно это понимаем и вовсе не рассчитываем на то, чтобы нас все любили»[38].

В ранние дни эта организация предоставляла телохранителей для нацистских уличных и пивных ораторов. Со временем, особенно после ликвидации главарей СА (штурмовиков), она переросла в гигантский спрут, охвативший основные сферы государственной деятельности. СС обеспечивали «особо личную» охрану фюрера, проводили в жизнь доктрину «чистоты расы и крови», контролировали полицию, создали собственные вооруженные силы «ваффен-СС», насчитывавшие к 1945 году 830 000 солдат и офицеров и участвовавшие во всех военных кампаниях, кроме операций в Норвегии и Африке. В подчинении рейхсфюрера СС находились концлагеря и лагеря смерти, служба государственной безопасности СД — Sicherheitsdienst. СС располагали собственными центрами профессиональной подготовки, складами, имели управления и отделы, отвечавшие за самые разнообразные направления: экономику, связь, снабжение, финансы, медицину, кадры, семейные отношения, общественный порядок и дисциплину, юрисдикцию, помилование и отсрочку наказаний, региональную политику, переселение, репатриацию этнических немцев, консолидацию германской нации, образование и народные школы, строительство концлагерей. В СС были свои промышленные и сельскохозяйственные предприятия. И все эти многочисленные службы, департаменты, учреждения и предприятия существовали отдельно от остальной части государственной системы[39]. В 1931 году Гитлер придумал девиз «Meine Ehre heisst Treue» («Моя честь — верность»), выразив в нем свое стремление располагать силой, личная преданность которой будет выше любых нравственных и других норм.

Изуверская сущность СС проявилась сразу же: 5 сентября 1939 года эсэсовцы расстреляли около тысячи жителей в Быдгоще, в Петрокове был сожжен еврейский квартал. На следующий день в Мроче они расстреляли девятнадцать сдавшихся польских офицеров. По всей Польше оккупанты начали сгонять евреев в гетто. Этой участи не избежали и евреи-фермеры, несмотря на очевидный ущерб для обеспечения продовольствием новой восточной сатрапии Третьего рейха. Уже тогда стало ясно, что война против евреев для нацистов была важнее войны с союзниками. В самый священный для евреев День искупления (Йом-Кипур) нацисты заперли тысячи евреев в синагоге Быдгоща, запрещая пользоваться туалетами и вынуждая их очищаться молитвенными платками. Но самое худшее было еще впереди.

3

Пакт, подписанный между нацистами и Советским Союзом 23 августа 1939 года, а также договор о дружбе и границе между СССР и Германией, заключенный в следующем месяце, предоставлял Сталину полную свободу действий на севере, чем он и не преминул воспользоваться. Желая защитить Ленинград от нападения немцев, Сталин решил превратить Финский залив во внутреннее советское море, несмотря на то что его северное побережье принадлежало Финляндии, а большую часть южного берега занимала Эстония. Латвия, Литва и Эстония под давлением согласились на то, чтобы Красная Армия заняла ключевые позиции на. их территории, и в 1940 году эти страны были полностью аннексированы. Могущественная Россия окружала их с трех сторон, и им ничего не оставалось, как уступить. С Финляндией все было гораздо сложнее, хотя она граничила с Россией на протяжении восьмисот миль, и в ее городах и поселениях жили выходцы из России.

В октябре 1939 года Сталин вызвал финнов в Москву и ознакомил с советскими требованиями. Финны послали в Москву лидера социал-демократов Вяйнё Таннера, человека «жесткого, бестактного, упрямого, привыкшего делать все наперекор» и мало подходящего для переговоров, когда дело дошло до выживания нации. Тем временем в Финляндии началась мобилизация. Сталин и Молотов хотели арендовать на тридцать лет морскую базу на полуострове Ханко, получить арктический порт Петсамо (Печенга), три небольших острова в Финском заливе и сдвинуть границу на Карельском перешейке, которая находилась всего лишь в пятнадцати милях от Ленинграда. В обмен на 1066 квадратных миль территории русские предложили финнам 2134 квадратные мили земли в Карелии вокруг Реполы и Порайорпи.

На первый взгляд условия сделки могли показаться вполне приемлемыми, но передача России стратегически важных территорий означала бы для Финляндии потерю суверенитета, и финны решили воевать. Вряд ли способствовала переговорам и ремарка Таннера по поводу их якобы общего со Сталиным меньшевистского прошлого. Большевистский вождь никак не мог посчитать это замечание как комплимент. 28 ноября Советский Союз аннулировал договор о ненападении, подписанный в 1932 году, и через два дня русские без объявления войны подвергли бомбардировке Хельсинки, введя в страну войска численностью 1,2 миллиона человек и начав стопятидневную кровопролитную борьбу, которую иногда сравнивают с битвой спартанцев при Фермопилах.

Мир приготовился следить за тем, как еще одна маленькая нация избивается тоталитарным циклопом. Армия финнов состояла из десяти дивизий, имевших по тридцать шесть артиллерийских орудий образца времен Первой мировой войны, располагала небольшим количеством современных самолетов и стрелкового оружия (хотя на ее вооружении были и превосходные 9-мм пистолеты-пулеметы «суоми»). «Им недоставало всего, кроме мужества и дисциплины», — отмечал один историк[40]. Русские начали войну, имея 1500 танков, 3000 самолетов и абсолютную уверенность в быстрой победе, как в Польше[41]. Красная Армия наступала на четырех участках границы. 7-я армия должна была прорвать финскую оборону на Карельском перешейке, «линию Маннергейма», и взять Выборг, второй крупнейший город Финляндии. 8-я армии предстояло пройти вокруг озера Ладога и атаковать Выборге севера. 9-й армии поручалось перерезать Финляндию пополам в самом узком ее месте. А на самом северном участке 14-я армия должна была захватить Петсамо и Наутси и отрезать страну от арктических морей. Один военный историк оценил план как «оригинальный, превосходный, но совершенно нереальный»[42].

14-я армия выполнила свои задачи за первые десять дней, однако остальные два месяца Красную Армию преследовали неудачи. 7-я армия, состоявшая из двенадцати дивизий, трех танковых бригад и механизированного корпуса, не смогла прорваться через проволочные заграждения, противотанковые «зубы дракона» (бетонные надолбы), огневые позиции и пулеметные гнезда «линии Маннергейма». Земля настолько промерзла, что красноармейцам приходилось взрывать ее динамитом, а потом уже рыть окопы. Финны прежде не имели дела с танками, им катастрофически недоставало противотанкового оружия — по крайней мере до тех пор, пока они не нахватали его у русских, — и они находили другие способы борьбы с русскими танками, применяя в том числе и «коктейли Молотова» — бутылки с бензином, поджигавшиеся горящими тряпками[43]. Это несложно было делать вначале, когда русские танки шли без прикрытия пехоты и в темноте, особенно длительной в арктическую зиму.

Семидесятидвухлетний «защитник Финляндии», именем которого была названа оборонительная линия, фельдмаршал барон Карл фон Маннергейм блестяще руководил действиями финнов в продолжение всей кампании, сохранял резервы на юге и верно предугадывал намерения русских военачальников, возможно, благодаря опыту, приобретенному на службе в царской армии во время Первой мировой войны. Красноармейцы, которым Москва обещала, что их как освободителей встретит пролетариат Финляндии, к своему ужасу обнаружили, что вокруг «защитника Финляндии» объединилась вся нация.

Больше всего от финнов досталось пяти дивизиям 9-й армии, наступавшим в центре. Казалось бы, бескрайняя глухомань должна была помогать интервентам, но озера и густые леса заводили русские войска в засады, чему способствовали и необычайно сильные морозы — до минус пятидесяти градусов Цельсия. От железной дороги Ленинград — Мурманск в сторону финской границы отходила только одна ветка, и русские войска, овладевшие Саллой в центральной части Финляндии, были отброшены обратно, так и не дойдя до Кемиярви. Финны жгли свои фермы и деревни, навешивали мины-ловушки на домашних животных, уничтожали все, что могло дать русским прибежище и еду, и, мастерски владея лыжами и знанием местности, расставляли мины на лесных тропах, вскоре исчезавших под снегом. Они носили белые маскировочные халаты, которыми почему-то не были обеспечены русские солдаты, и красноармейцы с полным основанием прозвали их «белой смертью».

Одну из самых успешных операций — и ее можно поставить в ряд наиболее важных сражений Второй мировой войны — по уничтожению русских 163-й и 44-й дивизий финны провели вокруг руин деревни Суомуссалми. Это поселение лесорубов, рыбаков и охотников, насчитывавшее четыре тысячи человек, 9 декабря было захвачено 163-й (Тульской) моторизованной стрелковой дивизией, которую затем отрезала финская 9-я бригада полковника Яльмара Сииласвуо. Русское командование, рассчитывая на быструю победу, отправило солдат в декабре в субарктическую Финляндию, не обеспечив зимней одеждой и валенками, о чем финны узнали из радиосообщений, которые передавались, и это тоже не менее удивительно, en clair, без кодирования. Замерзающие, голодные и отрезанные 9-й бригадой, красноармейцы через две недели, накануне Рождества, попытались бежать на восток по льду озера Киантаярви. Финны послали два бомбардировщика «Бристоль Бленхейм», они разбомбили лед, и все танки, грузовики, люди и лошади пошли на дно. Историк русско-финской Зимней войны лаконично написал: «Они и сейчас там»[44]. Солдаты русской 44-й дивизии, посланные на выручку 163-й, слышали, как погибают их товарищи, но им не было приказано идти вперед. В ночь под Новый год они тоже стали жертвами «белой смерти», когда барометр упал до минус тридцати градусов по Цельсию. Финны обстреливали из минометов их полевые кухни, лишая красноармейцев горячей еды, а когда русские солдаты разводили костры, финские снайперы убивали их с верхушек деревьев, ориентируясь по силуэтам на снегу[45]. Стандартное оружие Красной Армии — 7,62-мм магазинная винтовка Мосина—Нагана со скользящим затвором образца 1891/30 года — не действовала при пятнадцати градусном морозе: замерзала смазка. В равной мере возникали проблемы с бронетехникой: ее надо было все время гонять, расходуя дефицитное горючее, иначе она заблокирует узкие лесные дороги.

«Мы не давали им передышки, — говорил Курт Валлениус, командующий Северной армией. — Мы не давали им заснуть. Мы брали не числом, а умением». Сон для солдат 44-й армии был действительно недоступен: мешали гудящие моторы, испуганные лошади, финские следопыты и охотники, ставшие отменными снайперами, даже резкий треск деревьев на морозе. Водка же оказывала медвежью услугу: вначале она создавала иллюзию тепла, а затем тело быстро замерзало. Малейшее ранение на морозе вызывало гангрену. Замерзшие трупы складывались штабелями, по мере того как финны очищали от русских сектор за сектором. К 5 января финны взяли в плен около тысячи красноармейцев и убили свыше двадцати семи тысяч; семьсот солдат и офицеров успели сбежать на восток обратно к прежним позициям. Сами финны потеряли девятьсот человек. Один из офицеров полковника Сииласвуо сказал ему: «Волки этой зимой наедятся досыта». Под Суомуссалми финны захватили 42 танка, 102 полевых орудия, 300 грузовиков и тысячи конических шлемов Красной Армии — буденовок, которые они потом использовали в диверсионных операциях. Они взяли у русских больше военной техники, чем ее поступило к ним из других источников, — несмотря на все заверения Лиги Наций о поддержке Финляндии (14 декабря Советский Союз был исключен из этой организации) и желание западных союзников оказать содействие (верховный военный совет союзников после долгих дебатов 5 февраля согласился направить помощь, но уже было поздно).

Потеря двух дивизий под Суомуссалми, неудачи на «линии Маннергейма» и победа генерала Пааво Талвелы, нанесшего под Рождество сокрушительное поражение 139-й и 75-й дивизиям Красной Армии под Толваярви, показали всему миру слабость Советского Союза, хотя финны и не могли развить свои успехи из-за нехватки войск (они уже призывали в армию пятнадцатилетних подростков). Сделал свои выводы и Гитлер — правда, они оказались неверными.

Расправа Сталина с офицерским корпусом в 1937 году существенно ослабила Красную Армию. Расстреляли начальника Генштаба маршала Тухачевского, а с ним погибла и новая стратегия создания крупных бронетанковых формирований для действий в глубине вражеской территории. Генерал Константин Рокоссовский (его пытали, но не расстреляли, несмотря на польское происхождение) говорил позднее, что чистка нанесла армии больше морального ущерба, чем если бы артиллерия била по своим войскам: для такого же морального ущерба артиллерия должна была наносить очень точные удары. В 1937—1938 годах были расстреляны трое из пяти маршалов, тринадцать из пятнадцати командующих армиями, пятьдесят семь из восьмидесяти пяти командующих корпусами, 110 из 195 комдивов и 220 из 406 комбригов[46]. В общей сложности были убиты или посажены в тюрьму 43 000 офицеров; на свободу вышли 20 000. К 1941 году из восьмидесяти пяти старших членов Военного совета СССР был мертв семьдесят один[47]. Сталин спросил Рокоссовского после освобождения из заключения, во время которого ему выбили восемь зубов и сломали три ребра, где он пропадал. После ответа Рокоссовского Сталин рассмеялся и сказал: «Ну и время вы выбрали для тюрьмы!»[48]

Хотя в начале Зимней войны советским войскам явно недоставало боевой выучки, они быстро набрались опыта. 8 января операцию возглавил генерал Семен Тимошенко, член Верховного Совета СССР со времени его создания в 1937 году. Предпринимая по четыре-пять атак в день, он прорвал «линию Маннергейма» 13 февраля. В Финляндии советские командующие начали понимать важность взаимодействия танковых частей, пехоты и артиллерии. Потери русских были велики, но они всегда могли их возместить. Как сказал один финн после сражения при Кухмо: «Русских больше, чем у нас пуль». Когда бои на Карельском перешейке приняли затяжной характер, финны в отличие от русских не могли позволить себе и дальше проливать кровь. Зимняя война показала также, что русские сражаются упорнее, защищая свою родину-мать, чем в нападении. (Это справедливо и в отношении германского отечества.) Гитлер же понял только одно: Сталин в конце тридцатых годов уничтожил основной контингент лучших генералов. Черчилль тоже отметил это обстоятельство, заявив 20 января 1940 года: Финляндия продемонстрировала всему миру «бессилие Красной Армии».

11 февраля 123-я дивизия пробила «линию Маннергейма» в районе Суммы, и в прорыв хлынула 7-я армия, продвигаясь к Виипури. Нейтральные Норвегия и Швеция отказывались предоставить свои территории для перемещения войск союзников, Петсамо уже заняли русские, Гитлер закрыл восточную Балтику, и Финляндия не могла рассчитывать на существенную помощь с запада. К марту Маннергейм потерял пятую часть своей армии, а Финляндия могла выставить только около 100 самолетов против советских 800, и фельдмаршал настоял на проведении переговоров. 12 марта стороны подписали мирный договор, хотя в центре Виипури все еще продолжались рукопашные схватки. Если не считать потерю Карельского перешейка, то условия мира были не намного хуже тех, которые выдвигали Сталин и Молотов в ноябре прошлого года. В войне погибло более 120 000 русских солдат и офицеров и 25 000 финнов, русские потеряли 680 самолетов, финны — 67.[49] Престиж Советского Союза был серьезно подорван, ему пришлось держать на северо-западной границе пятнадцать дивизий, а Финляндия при первой же появившейся в июне 1941 года возможности отомстить русским сразу же ею воспользовалась.

Шестимесячный разрыв между окончанием польской кампании в октябре 1939 года и внезапным вторжением Гитлера в Данию и Норвегию 9 апреля 1940 года принято называть периодом «странной», или «ненастоящей», войны (Phoney War). На западе практически ничего не происходило ни на земле, ни в воздухе. Британцам и французам внушали, что война — это не обязательно игра со смертью, как в Польше, и жизнь протекала заведенным порядком в играх с бюрократизмом, бестолковостью и абсурдом. Член парламента лейборист Гарольд Николсон отметил в дневнике, что цензоры министерства информации запретили публиковать текст листовки, которую в двух миллионах экземпляров сбросили над Германией. Аргумент: «Нам нельзя оглашать информацию, которая может быть полезна противнику»[50].

Однако ничего фиктивного не было в войне на море. Министр авиации сэр Кингсли Вуд действительно сглупил, сказав, что британские ВВС не должны бомбить военные склады в Шварцвальде[51], поскольку там находится много частной собственности. На флоте никто таких дурацких высказываний себе не позволял[52]. 19 августа командиры немецких субмарин получили сообщение о встрече офицеров-подводников — это был закодированный приказ занять позиции у Британских островов и подготовиться к боевым действиям. Через девять часов после объявления войны немецкая субмарина U-30 торпедировала британский лайнер «Атения», шедший без огней из Глазго в Монреаль с 1400 пассажирами на борту: командир лодки якобы принял егоза вооруженное торговое судно. «Недалеко от корабля вдруг взметнулся столб воды, — вспоминал чех, чудом оставшийся жив, — и в нашу сторону помчалась черная штуковина, похожая на сигару. Раздался взрыв, и я увидел, как на лодке разворачивают орудие w открывают огонь». Сбили бы немцы радиомачту, моряки не смогли бы послать сигнал бедствия, и погибших было бы не 112, а намного больше.

Первый конвой через Атлантику отправился из Галифакса в Новой Шотландии 15 сентября 1939 года. Наученные горьким опытом Первой мировой войны, британцы в 1939— 1945 годах отправляли суда только в конвоях, даже вдоль побережья между Глазго и устьем Темзы. Торговые суда шли в тесном строю в сопровождении кораблей охранения. Эсминцы, фрегаты и корветы использовали приборы «Асдик» (Allied Submarine Detection Investigation Committee), гидролокаторы, засекающие немецкие подводные лодки. Чтобы обмануть подводного хищника, капитаны вели свои суда зигзагообразными курсами. В целом конвойная система действовала успешно, хотя при нападении «волчьих стай» потери среди скученных торговых судов могли быть довольно значительные, водном случае немцы потопили около половины «купцов».

Королевский военно-морской флот вступил в войну, имея всего лишь пять авианосцев. 17 сентября немецкая субмарина U-29, уже отправившая на дно три танкера, потопила на западных подступах Атлантики ветерана среди авианосцев «Корейджес». Он погрузился в гебридские волны буквально за пятнадцать минут. Спаслась только половина из тысячи членов команды. Многие из них провели около часа в Северном море, поддерживая себя популярными тогда песнями «Roll Out the Barrel» (условно «Кати бочку») и «Show Me the Way to Go Home» («Покажи мне дорогу домой»). «Море так густо было залито мазутом, — вспоминал спасшийся моряк, — что мы барахтались словно в патоке». На следующий месяц кригсмарине записали на свой счет еще одну победу: субмарина (J-47 капитан-лейтенанта Понтера Прина проникла через пятидесятифутовый разрыв в заграждениях гавани Скапа-Флоу и выпустила семь торпед по 29000-тонному линкору «Ройял оук». Три из них попали в корабль, и он, опрокинувшись, затонул в течение тринадцати минут, унеся с собой 810 из 1224 членов экипажа.

В задачу немецких субмарин входила и установка магнитных мин на морских путях вокруг Британских островов. Это делали также торпедные катера, эсминцы и низко летевшие «хейнкели» Хе-111, сбрасывавшие мины на парашютах. К концу ноября на минах подорвались и затонули двадцать девять британских кораблей, в том числе эсминец «Джипси», а новейший крейсер «Белфаст» был на три года выведен из строя. Благодаря отважным действиям капитан-лейтенантов Р. Льюиса и Дж. Г.Д. Уври, снявших взрыватели с двух мин в эстуарии Темзы, удалось раскрыть секрет реагирования магнитных мин на стальные корпуса кораблей. В течение месяца специалисты адмиралтейства нашли средство борьбы с этими минами, предложив обматывать корпуса кораблей электрическими кабелями для их размагничивания, — метод дегауссинга[53]. Вскоре появились и тральщики с деревянными корпусами, тянувшие за собой электрические кабели, подрывавшие мины.

К числу самых выдающихся побед британского флота во время так называемой «странной войны» относится выслеживание, повреждение и вынужденное затопление немецкого карманного линкора «Адмирал граф Шпее». Действуя у берегов Южной Америки, капитан Ганс Лангсдорф потопил десять судов общим водоизмещением свыше 50 000 тонн. Название «карманный линкор» обманчиво. Версальским договором водоизмещение германских кораблей ограничивалось десятью тысячами тонн, но «Граф Шпее» с шестью 8-дюймовыми, восемью 5,9-дюймовыми и шестью 4,1-дюймовыми орудиями весил вдвое больше. В сражении у Ла-Платы 13 декабря линкор отбивался от 8-дюймовых орудий крейсера «Эксетер» и 6-дюймовых орудий легких крейсеров «Аякс» и «Ахиллес» (с новозеландской командой), серьезно повредив «Эксетер» и «Аякс».

«Граф Шпее» тоже получил тяжелые повреждения и 15 декабря укрылся в гавани Монтевидео, столицы нейтрального Уругвая, где Лангсдорф великодушно отпустил моряков, снятых с потопленных им судов (они подтвердили, что немцы отнеслись к ним гуманно). Поверив сообщениям Би-би-си о подходе авианосца «Арк ройял» и линейного крейсера «Ринаун» и не воспользовавшись хотя бы частным самолетом для проверки информации, Лангсдорф с наступлением сумерек в воскресенье 17 декабря вывел «Графа Шпее» к входу в гавань Монтевидео и приказал его затопить. Взрывы видели более двадцати тысяч зевак на берегу, а могли слышать по радио миллионы людей по всему миру. В действительности в Монтевидео пришел только крейсер «Камберленд», радио Би-би-си провело блестящую патриотическую операцию по дезориентации противника. Спустя пять дней Лангсдорф застрелился.

К концу 1939 года Британия потеряла судов водоизмещением 422 000 тонн (260 000 тонн на минах); потери Германии составили 224 000 тонн. В пропорциональном отношении к общему тоннажу флота потери Германии (пять процентов) были больше британских (два процента). В морской войне на истощение противника это имело немаловажное значение. Если бы Гитлер, придя к власти в 1933 году, уделил первостепенное внимание программе строительства подводного флота, а не люфтваффе и вермахту, то получил бы в руки силу, которая могла измором и голодом заставить Британию капитулировать. Может быть, Гитлер, осознав это обстоятельство, и выпустил 15 февраля 1940 года директиву, предписывавшую командирам субмарин топить без предупреждения все суда, в том числе и нейтральных стран, идущие в военную зону, контролируемую британцами, прежде всего в Ла-Манш. Странно, что Гитлер не сделал этого раньше, игнорируя протесты таких нейтралов, как Дания, Швеция и Норвегия. В любом случае уже через три недели станет ясно, насколько уважительно относился Гитлер к нейтралитету Скандинавских государств.

4

Если события в Польше и Финляндии лишь продемонстрировали военно-политическую импотенцию Британии и Франции — а британцы и французы могли сделать вывод о том, что дух соглашательства тридцатых годов так и не выветрился из правительственных кабинетов, — то кампания Гитлера в Норвегии означала полное поражение западных держав. Гросс-адмирал Эрих Редер еще 10 октября 1939 года предложил Гитлеру подумать о вторжении в Норвегию для обеспечения безопасной транспортировки железных руд из рудников Галливаре на севере Швеции и создания баз подлодок во фьордах, прежде всего в Тронхейме. Гитлер приказал ОКВ в конце января приступить к планированию вторжения. В то время фюрер не хотел отвлекать войска от намечавшегося наступления на западе. Он согласился с Редером лишь под влиянием сигналов о том, что союзники сами собираются вторгнуться в Норвегию, используя в качестве предлога оказание помощи Финляндии.

В ненадежности норвежцев Гитлера еще убедил инцидент, произошедший 16 февраля 1940 года, когда британский эсминец «Коссак» в территориальных водах Норвегии дерзко напал на немецкий транспорт «Альтмарк» и освободил 299 британских военнопленных. Принимая решение о нанесении удара, Гитлер сказал генералу Николаусу фон Фалькенхорсту, командующему экспедиционными силами: если британцы вторгнутся в Норвегию, то «придут и в Балтику, где у нас нет ни войск, ни береговых фортификаций», и могут дойти до Берлина[54]. Неизбежно немцы должны были оккупировать и Данию, с тем чтобы обеспечить себя удобными линиями коммуникаций и воспрепятствовать действиям британцев в проливах Скагеррак и Каттегат.

После подписания в Москве в середине марта советско-финского мирного договора союзники утратили предлог для интервенции в Норвегию. Тем не менее они действительно планировали вторгнуться в эту страну, с тем чтобы лишить Германию железных руд Галливаре, и начали погрузку войск в Скапа-Флоу, военно-морской гавани на Оркнейских островах, опоздав на двадцать четыре часа: немцы уже напали на Норвегию. (Британский военный историк капитан Бэзил Лиддел Гарт позднее сравнил состязание между Британией и Германией в борьбе за Норвегию с «фотофинишем» в спорте.)

Начиная с 8 апреля, союзники методично минировали с самолетов глубокие и скрытые проходы между многочисленными фьордами и островами вдоль всего норвежского побережья от Ставангера до Нордкапа, надеясь заставить немецкие суда с железной рудой выйти в Норвежское море, где их легче потопить. Операция «Уилфред» была грубым вторжением в норвежские территориальные воды, в чем британцы действительно опередили немцев, потопив, помимо двенадцати германских, двадцать норвежских судов. На Нюрнбергском процессе не случайно раздавались обвинения союзников в лицемерии и двойных стандартах, когда адмирала Редера приговорили к пожизненному тюремному заключению, в том числе и за нарушение нейтралитета Норвегии.

В британском адмиралтействе считали, что в условиях господства Британии в Норвежском море немцы не осмелятся на морское вторжение в Норвегию. И для британцев было полной неожиданностью, когда на рассвете вторника 9 апреля немцы успешно высадили свои войска (операция «Везерюбунг») — на каждом участке не более двух тысяч человек — и вскоре заняли Осло, Кристиансанн, Берген, Тронхейм и Нарвик (куда поступала железная руда из Галливаре). Это была одна из самых успешных операций Второй мировой войны. На рассвете же парашютисты овладели аэродромами Осло и Ставангера. Британцы не могли поверить своим ушам, услышав новости о захвате немцами Нарвика, находившегося на севере, в 1200 милях от Германии, решив, что Нарвик перепутали с Ларвиком на берегу Осло-Фьорда. Норвежцы, которых больше волновала угроза со стороны союзников, а не Германии, были застигнуты врасплох не меньше британцев и не успели даже мобилизоваться. Оборонный бюджет Норвегии в начале тридцатых годов составлял 35 миллионов крон и ко времени нападения вырос всего лишь до 50 миллионов крон (два с половиной миллиона фунтов стерлингов). Норвежский флот был предназначен для береговой обороны, и армию тоже можно было не принимать в расчет — слишком мала[55]. Бросив на Норвегию всего три дивизии — хотя в их числе была и отборная 169-я горнострелковая дивизия генерала Эдуарда Дитля, — немцы в первый же день при воздушной поддержке восьмисот боевых и двухсот пятидесяти транспортных самолетов достигли всех намеченных целей.

Берген был взят легким крейсером «Кёльн», проникшим в гавань, используя британские радиосигналы. У Нарвика с немцами вступили в бой два норвежских корабля береговой охраны, и оба были потоплены. На подходе к Тронхейму «Адмирал Хиппер» прожекторами ослепил береговые батареи и огнем подавил орудийные расчеты, успевшие открыть стрельбу. У Бергена X воздушный корпус люфтваффе потопил британский эсминец «Гуркх» и нанес повреждения крейсерам «Саутгемптон», «Глазго» и линкору «Родни». В Норвегии люфтваффе преподали союзным стратегам серьезный урок: побеждает тот, у кого превосходство не на море, а в воздухе. В районе боевых действий находился лишь один из четырех британских действующих авианосцев — «Фуриес», — имевший на борту торпедоносцы, а не истребители, которые хоть как-то могли противостоять люфтваффе. Авианосцы «Арк ройял» и «Глориес» были срочно отозваны из Александрии, но пришли только 24 апреля.

Британские ВВС могли выставить лишь около ста самолетов против тысячи немецких, взлетавших с аэродромов Осло и Ставангера. Когда британцы оборудовали в Норвегии временные аэродромы, то летчикам приходилось не выключать моторы сутками и заливать в свои машины бензин «ведрами и банками»[56]. Известие о том, что в Норвежском море находятся два линейных крейсера, «Гнейзенау» и «Шарнхорст», отвлекло внимание адмиралтейства от менее крупных кораблей, тоже перевозивших войска[57]. Союзники отреагировали на агрессию Германии довольно быстро, но неорганизованно, суматошно и беспорядочно, без конца меняя планы действий. Британские войска, приготовившиеся для похода в Норвегию, выгрузились в Шотландии, с тем чтобы корабли могли участвовать в преследовании немецких линейных крейсеров, и один военный историк заметил по этому поводу: «На адмиралтейство словно нашло затмение»[58]. Когда войска снова погрузились на корабли для отправки в Норвегию, вся операция и дальше велась будто в шорах, некомпетентно и бестолково, что и способствовало отставке правительства Чемберлена.

Хотя норвежские артиллеристы острова-форта Оскарборг перед Осло и потопили 9 апреля немецкий крейсер «Блюхер», ставший одной из немногих жертв береговых батарей во Второй мировой войне, столица Норвегии пала. Правда, у короля Хокона VII и его правительства оставалось достаточно времени для того, чтобы назначить Отто Руге новым начальником штаба армии, бежать на север и оказать немцам длительное и упорное сопротивление. Датский король Кристиан X не имел такой возможности. Его разбудили в 5.15, и немецкий посланник (потом полномочный посол) Сесил фон Ренте-Финк вручил ему тринадцать ультимативных требований. Узнав о гибели двенадцати датчан, понимая бессмысленность борьбы окруженной страны и не желая допустить массовое кровопролитие, король распорядился объявить всеобщую капитуляцию. Датчане придумали и оригинальное объяснение этому решению: «вверить защиту своего нейтралитета рейху», — аргументация хитроумная, но позволившая Дании по крайней мере сохранить не нацистское правительство. Когда диктор собирался зачитать по радио обращение фюрера к датчанам, вдруг обнаружилось, что оно написано для Норвегии, и его пришлось срочно переделывать: еще одно свидетельство хаотичного характера всей кампании[59]. Дания сложила оружие, так практически и не взяв его в руки, за четыре часа, и важнейший аэродром Оборг в Северной Ютландии люфтваффе теперь могли использовать для переброски войск и военных материалов в Норвегию. Это означало также то, что британский флот не мог войти в пролив Скагеррак — британцам оставалось полагаться только на подводные лодки.

Британским морякам удалось наказать кригсмарине после того, как немцы высадились в Норвегии. В двух сражениях у Нарвика, 11 и 13 апреля, они потопили или вывели из строя девять эсминцев — это сделал главным образом линкор «Уорспайт». Отбить у немцев порты Берген и Тронхейм британцы не решались из-за опасения, что их охраняют «Шарнхорст» и «Гнейзенау», хотя на самом деле, как выяснилось потом, немецких линейных крейсеров там не было. Вместо этого союзники 18 апреля высадились в 125 милях к северу от Тронхейма в Намсусе и в 190 милях к югу — в Ондальснесе, рассчитывая захватить порт с материка. После брифинга в адмиралтействе у генерал-майора Фредерика Хотблэка, назначенного командующим операцией, случился сердечный приступ на ступенях колонны герцога Йоркского на улице Мэлл, а самолет его преемника разбился на пути в Шотландию.

Союзные войска под командованием генерал-майора сэра Адриана Картона ди Виарта высадились в Намсусе, но беспрерывные бомбардировки «хейнкелей» лишили их надежд на захват Тронхейма. «Город разгромлен, деревянные дома сгорели, станция и все остальное стерты с лица земли, полностью разрушены причалы, прекратилась подача воды и электричества, — вспоминал один из участников десанта. — От Намсуса ничего не осталось»[60]. Бомбежки в «стране незаходящего солнца» продолжались день и ночь, деморализуя солдат. Десантники не получили и обещанные орудия, танки, лыжи и снегоступы: французский корабль, имевший все это на борту, оказался слишком большим и не смог войти в гавань[61]. Однорукий и одноглазый шестидесятилетний Виарт считался одним из самых отважных среди британских офицеров. Он был весь изранен, и в его теле накопилось немало металлолома. Даже в голове Виарта застряла пуля, и он говорил, что она напоминает о себе каждый раз, когда его подстригают. Но и такой бывалый воин не видел никакой возможности для прорыва на юг без поддержки авиации. 2 мая союзники были вынуждены уйти из Намсуса, еще раньше покинув Ондальснес.

На севере союзные войска 14 апреля высадились в Харстаде на Лофотенских островах, имея численное превосходство: двадцать тысяч солдат против четырех тысяч. Между союзниками в целом наладилось взаимопонимание, но отношения между британской армией и флотом вконец испортились под Нарвиком, поскольку, как это ни странно звучит, они действовали в соответствии с разными указаниями. Адмиралу флота графу Корк-и-Оррери было приказано взять Нарвик, невзирая на обстоятельства, а командующий наземными силами генерал-майор Пирс Макези имел инструкции подождать, когда растает снег. Пока адмирал и генерал пререкались, немцы получили подкрепления, оборудовали огневые позиции и воспрянули духом. Однако Макези, чьи войска остались без снегоступов, поскольку их почему-то выгрузили в Шотландии, был по-своему прав, в чем скоро убедился и Корк, отправившись на разведку и увязнув по пояс в сугробах[62]. Плохое взаимодействие между службами было поправлено, но эта проблема так или иначе тоже отразилась на правительстве Чемберлена.

Польские горные стрелки, два батальона французского Иностранного легиона, альпийские стрелки генерала Бетуаpa, а также британские и норвежские подразделения все-таки взяли Нарвик 27 мая, завладев отличным аэродромом с взлетно-посадочной полосой, усиленной проволочной сеткой, и надежно замаскированными укрытиями. Однако после побед Гитлера во Франции и Нижних странах (Нидерландах, Бельгии и Люксембурге) удержать крошечный скандинавский плацдарм было совсем непросто, и между 2 и 7 июня союзники эвакуировали весь гарнизон Нарвика, а заодно королевскую семью и правительство Норвегии. Отказался эвакуироваться Отто Руге, решивший остаться со своими людьми и оказавшийся в итоге в заключении. Немцы управляли Норвегией до февраля 1942 года, передав затем власть норвежскому нацисту Видкуну Квислингу, назначенному министром-президентом. Немцы доверили ему править марионеточным режимом, имевшим самую большую автономию в рейхе, видя в нем идеологического соратника. Он приобрел известность как гуманист в двадцатых годах, во время голода в России и кризиса с беженцами в Армении. Тем не менее его идеи создания мировой федерации во главе с нордической расой не имели успеха среди норвежского электората, а его маленькая партия Нашунал самлинг {Nasjonal Samling) в тридцатых годах так и оставалась на политических задворках[63]. Норвежцы презирали Квислинга, его судили за измену и приговорили к смертной казни в 1945 году.

8 июня «Шарнхорст» и «Гнейзенау» перехватили британский авианосец «Глориес» (с двумя эскадрильями, в том числе и «харрикейнов») и сопровождавшие его эсминцы «Акас-та» и «Ардент», потопив все три корабля. Правда, капитан «Акасты», коммандер Чарлз Э. Гласферд, успел торпедировать «Шанхорст», рванувшись ему навстречу, и повредить вражеский крейсер, прежде чем тот выпустил по эсминцу залп из 11-дюймовых орудий. Из команды эсминца спасся только один старший матрос Дж. «Ник» Картер, просидевший на плоту в Северном море трое суток. Он впоследствии говорил: «Оказавшись в воде, я увидел на мостике капитана.

Он взял сигарету и закурил. Мы кричали ему, чтобы он спрыгнул на наш плот. Но он помахал рукой и пожелал нам удачи — так оборвалась жизнь отважного человека»[64].

Норвежская кампания стала для союзников бедствием из-за целого ряда обстоятельств, включая чехарду с планами, проблемы с рациями, которые, по мнению генерала сэра Клода Окинлека, были даже хуже тех, что использовались на северо-западе Индии, и большеразмерные арктические сапоги образца 1919 года, которые могли вывести человека из строя на несколько дней[65]. Союзники потерпели поражение в Норвегии, и миф о непобедимости фюрера и его высшей расы, внушавшийся немцам со времени ремилитаризации Рейнской области, получил новое подтверждение, но победа досталась Германии немалой ценой. Немцы потеряли в норвежской кампании 240 самолетов и 5660 человек убитыми (в боях за Норвегию погибло 6700 британцев, норвежцев, французов и поляков — с учетом 1500 членов команды авианосца «Глориес», потеряно 112 самолетов). Британский флот лишился одного авианосца, одного крейсера (три получили повреждения), восьми эсминцев и четырех подводных лодок, поляки и французы потеряли по одному эсминцу и по одной подводной лодке. Немцы потеряли три крейсера, десять эсминцев, четыре субмарины, не считая того, что тяжелые крейсеры «Шарнхорст» и «Гнейзенау» были выведены из строя на несколько месяцев. Потери могут показаться почти равновеликими. Однако для менее мощного германского флота они были гораздо болезненнее, особенно в свете планов генерала Франца Гальдера относительно широкомасштабного вторжения в Англию (операция «Морской лев»), требовавшего серьезной военно-морской поддержки.

После падения Франции в июне 1940 года немцы завладели атлантическими портами и железорудными разработками Эльзаса и Лотарингии, компенсировавшими потерю рудников Галливаре. Но 125 000 квадратных миль норвежской территории Германии пришлось охранять почти всю войну и держать там для этого по крайней мере двенадцать первоклассных дивизий общей численностью 350 000 человек. Гитлер и после 1940 года продолжал опасаться нападения на Норвегию и не выводил оттуда дивизии, хотя они могли быть использованы с большей отдачей на Восточном фронте. Только после дня «Д» в июне 1944 года они были переброшены на юг. И его опасения имели под собой основания: Черчилль не исключал возможности захватить Северную Норвегию, с тем чтобы воспрепятствовать кригемарине и люфтваффе нападать на конвои, следовавшие в Мурманск после вторжения Гитлера в Россию. В этом отношении незамерзающие порты Нордкапа были крайне нужны Германии. Вторжение Германии в Данию позволило союзникам захватить Рейкьявик и Фарерские острова, предоставившие воздушные базы для борьбы с немецкими подводными лодками во время «Битвы за Атлантику». Ресурсы союзников пополнились 4,6 миллиона тонн торговых судов, которые использовались на линии от Мурманска до Тихого океана: торговый флот Норвегии в 1939 году занимал четвертое место в мире по тоннажу[66]. До декабря 1941 года общие потери торгового флота союзников не превышали эту цифру. Немцы дорого заплатили за то, что нарушили суверенитет Норвегии, опередив союзников на двадцать четыре часа.

4 апреля, за пять дней до вторжения Германии в Норвегию, Невилл Чемберлен, выступая в Сентрал-Холле Вестминстера, сказал о Гитлере: «Совершенно определенно он упустил свой автобус». Можно вспомнить, что он же после встречи с Гитлером в Мюнхене пообещал «мир нашему времени». Но умел торопиться с выводами не только Чемберлен. Уже 11 апреля Черчилль говорил в палате общин: «Наше огромное преимущество заключается… в стратегических просчетах, которые делает наш смертельный враг». Норвежская кампания обернулась для союзников позорной неудачей, и, возможно, ее единственным положительным результатом стала смена правительства в Лондоне. Двухдневные дебаты в палате общин, проходившие 7 и 8 мая 1940 года, изничтожили кабинет Чемберлена и привели к власти энергичную коалицию под главенством Черчилля — человека, по иронии судьбы непосредственно отвечавшего как за проведение норвежской кампании, так и за бесцветное участие в ней адмиралтейства.

Самой заметной, самой опасной и в то же время самой конструктивной чертой характера Черчилля была его нетерпеливость. Она проявлялась в продолжение всей жизни, отражаясь и на нем самом, и на окружающем его мире, особенно в периоды войн, выдвинувших его на авансцену британской политики. В мае 1940 года ему было шестьдесят пять лет, и он находился на пике своих интеллектуальных и ораторских способностей. Настойчивые, правда, не всеми услышанные, предупреждения Черчилля об угрозе нацизма давали ему морально право на премьерство, и он воспользовался им во время парламентского кризиса, когда стало ясно, что Чемберлен не удержится без поддержки лейбористов, либералов и небольшой, но быстро набиравшей силу группы мятежников-консерваторов. Черчиллю не терпелось стать премьер-министром, и он занял этот пост, потеснив соперника министра иностранных дел лорда Галифакса[67]. (Впоследствии он выдумал историю, будто Галифакс сам фактически предложил ему премьерство, опасаясь, что слишком долго пребывал в забвении.)

Черчилль имел свое представление о героизме — собственном и национальном, и в 1940 году эти две идеи слились в единое возвышенное чувство, которое многим в британском истеблишменте казалось опасно романтическим. За сорок лет трудно найти проблему внутренней или международной политики, в решение которой не был бы так или иначе вовлечен Черчилль, нередко в проигрышном варианте. Его суждения подвергались сомнению по таким важным проблемам и событиям, как избирательные права женщин, катастрофа на Галлипольском полуострове, отношение фунта стерлинга к золотому стандарту, всеобщая стачка, самоуправление в Индии, вынужденное отречение короля Эдуарда VIII и многим другим. Черчилль не один раз, а дважды менял партийную ориентацию. После назначения премьер-министром он сам создал для себя пост министра обороны. Именно его непревзойденная нетерпеливость и была тогда больше всего нужна британской нации. Он всегда требовал немедленного действия, прикрепляя к срочным документам красные ярлыки «Action This Day» («Исполнить сегодня»).

Само Провидение дало британцам лидера, обладавшего необычайным красноречием, историческим чутьем и верой в себя, граничившей с мессианством, способного понимать глобальные проблемы почти на сверхчувственном, подсознательном уровне. В своем эссе «Scaffolding of Rhetoric» («Эшафот риторики»), написанном в 1897 году, но не опубликованном, Черчилль писал:

«Из всех талантов, даруемых человеку, нет более ценного, чем ораторское искусство. Тот, кто обладает им, владеет силой, более могущественной, чем власть короля. Он самый независимый человек в мире. Покинутый своей партией, преданный друзьями, лишенный должностей, он, имея эту силу, по-прежнему грозен и страшен»[68].

Партия действительно отвергала его в продолжение почти всего третьего десятилетия — «диких годов» — из-за оппозиции Черчилля по отношению к самоуправлению в Индии, а потом и вследствие его предупреждений об угрозе реваншизма Гитлера. От него отвернулись друзья, и он лишился портфеля. Да, он владел «силой, более могущественной, чем власть короля». Но достаточно ли ее будет? В тот же самый день, когда Черчилль стал премьер-министром, в пятницу 10 мая 1940 года, Гитлер начал блицкриг на западе.

Глава 2

ФЮРЕР-ИМПЕРАТОР

май — июнь 1940

Я просил вас не спать по сорок восемь часов. Вы делали это семнадцать дней. Я заставлял вас рисковать… Вы ни разу не дрогнули.

Генерал Хайнц Гудериан — XIX танковому корпусу в мае 1940 года

1

Четверть века в Oberkommando der Wehrmacht (германском верховном главнокомандовании, или ОКВ) преобладало коллективное мнение, будто нанести поражение французам в 1914 году не удалось только потому, что слишком много войск было снято с сильного правого фланга наступления на слабый левый фланг. (Со времени появления плана графа Альфреда фон Шлиффена в 1905 году до начала его реализации прошло девять лет.) Поэтому ОКВ, следуя указанию Гитлера в октябре 1939 года, разработало план операции «Гельб» («Желтый»), предусматривавший еще более мощный удар на правом фланге группой армий «Б» с участием всех десяти танковых дивизий и еще более слабый левый фланг за «линией Зигфрида». Обе стороны прекрасно понимали, что союзники с учетом опыта осени 1914 года будут готовиться именно к такому массированному наступлению немцев через Бельгию и Северную Францию.

10 января 1940 года немецкий курьерский самолет, направлявшийся из Мюнстера в Кёльн, из-за тумана сбился с курса и совершил вынужденную посадку неподалеку от Ме-хелен-сюр-Мёз в Бельгии. Майор Гельмут Рейнбергер, штабной офицер немецкой 7-й воздушно-десантной дивизии, попавший в плен, не успел ни уничтожить копию плана «Гельб», ни выбросить его в заросли, и Гитлеру пришлось изменить первоначальный замысел вторжения[69]. Поскольку нейтральные бельгийцы передали британскому и французскому военным атташе на следующий день всего лишь двухстраничное изложение документа, союзное верховное главнокомандование заподозрило ложный маневр, и в изменении операции, возможно, не было необходимости. Однако бельгийцы знали, что планы наступления подлинные: в комнате, где германский военный атташе встречался с Рейнбергером, были установлены микрофоны, и дипломата интересовал только один вопрос — уничтожил ли офицер бумаги? Тем не менее ни бельгийцы, ни голландцы не отказались от политики нейтралитета и не присоединились к союзникам, боясь «спровоцировать» фюрера.

«Настоящая катастрофа, если бумаги попали к врагу», — записал в дневнике генерал-майор Альфред Йодль, начальник штаба оперативного руководства ОКВ 12 января[70]. Опасаясь, что «Гельб» раскрыт, Гитлер утвердил альтернативный план операции «Зихельшнитт» («Удар серпа»), предложенный Эрихом фон Манштейном, начальником штаба у Герда фон Рундштедта, командующего группой армий «А» в центре наступления. Для этого требовалось перебросить семь танковых дивизий с правого фланга в центр, сохраняя при этом левый фланг (группа армий «Ц») по-прежнему слабым. Предполагалось, что, после того как группа армий «Б» на севере нападет на Голландию и Бельгию, союзные войска вторгнутся в эти страны. Тогда в решающий момент группа армий «А» в центре выйдет из лесов Арденн, ударит в Schwerpunkt (на участке максимальной концентрации сил) и в самом главном секторе обороны противника, разгромит его и пробьется к Ла-Маншу, отрезав одну треть сил союзников от других двух третей.

Гитлер, находившийся в утренние часы 10 мая на командном пункте «Фельзеннест» («Гнездо на скале») в Эйфельском лесу, в двадцати милях к юго-западу от Бонна, позднее дал высокую оценку новому плану Манштейна. Кейтель называл фюрера «величайшим фельдмаршалом всех времен» и спустя шесть лет говорил психиатру в Нюрнберге: «Я искренне думал, что он гений… Он не раз это демонстрировал… Он перекраивал планы операций — совершенно правильно изменил план голландско-бельгийской кампании. Он обладал феноменальной памятью — знал корабли всех флотов в мире»[71]. Кейтель нередко говорил и фюреру о том, что он гений. Пропаганда Геббельса в то время настойчиво убеждала всех в том, что Гитлер — «величайший полководец всех времен», но по крайней мере сам Гитлер хорошо знал, что это всего лишь идеологическое клише. Другое дело, когда ему льстил начальник штаба. Это добавляло фюреру спеси.

Гитлер, безусловно, разбирался в военных вопросах, что производит впечатление и на современных историков вроде Алана Кларка и Дэвида Ирвинга. Первый из них заявлял: «Его способности вникать в детали, его историческое чутье, его удивительная память, его стратегическое предвидение, несмотря на все изъяны, сточки зрения трезвой и объективной исторической оценки, были блистательными»[72]. Действительно, Гитлер мог описать технические характеристики любых видов вооружений. Его библиотека состояла из 16300 книг, тысяча двести томов сейчас хранятся в Библиотеке конгресса в Вашингтоне, и среди них около дюжины альманахов о морских судах, самолетах и танках. Там можно найти, например, такие сборники, как «The Conquest of the Air: A Handbook of Air Transport and Flying Techniques» («Покорение неба: справочник о воздушном транспорте и летающих аппаратах»); Hiegl, «Handbook of Tanks» («Справочник потанкам» Хигля, издание 1935 года); «The Navies of the World and their Fighting Power» («Флоты мира и их огневая мощь», издание 1935 года); Weyer, «Handbook of War Fleets» («Справочник о военных флотах» Уэйера, издание 1940 года)[73]. «Я видел книги об оружии, материально-техническом обеспечении войск, военном строительстве в мирное время, моральном духе, баллистике и обмундировании», — писал берлинский корреспондент агентства Юнайтед Пресс Интернэшнл, которого допустил и в библиотеки фюрера в Берлине и Берхтесгадене. — И не было никакого сомнения в том, что Гитлер прочитал их от корки до корки»[74]. Отто Дитрих, пресс-секретарь Гитлера, искренне восторгался своим боссом:

«Он обладал исключительными познаниями в области вооружений. Например, он знал все военные корабли мира в той степени, в какой они были представлены в справочниках. Он по памяти мог назвать год их постройки, водоизмещение, скорость, огневую мощь, описать башни и вооружения. Он был всесторонне информирован о самых последних новшествах в танкостроении и артиллерии во всех странах»[75].

Примеров, подтверждающих живой интерес Гитлера к вооружениям, великое множество. На совещаниях со старшими военачальниками ОКБ фюрер любил задавать каверзные вопросы и вдаваться в самые неожиданные подробности, чтобы показать свою осведомленность. Он знал мельчайшие технические детали: мощность тягачей в лошадиных силах для тяжелых полевых гаубиц (85 л.с.); проблемы с коробкой передач у танков «тигр»; проблемы рикошета у 15-см противотанковых орудий; особенности кумулятивных противотанковых снарядов; возможности самолетов «хейнкель» Хе-177 при ночных полетах; самые низкие высоты для десантирования парашютистов; количество действующих паромов и переправ в Италии и Германии; предельную высоту полета истребителей «москито»; максимальную скорость дизель-электрических подводных лодок (18 узлов); мощность подводных бомб для подрыва шлюзового затвора базы субмарин (3000 килограммов); преимущества огнеметов в сравнении с гранатами на расстоянии более тридцати ярдов и так далее[76]. Конечно, знать калибр оружия или тоннаж корабля еще не значит быть гением в военной стратегии, и Кейтель, принимая незаурядную память за выдающийся ум, просто-напросто подхалимничал. Если авиационный механик прекрасно разбирается в материальной части своей машины, то вовсе не обязательно, что он способен поднять ее в воздух.

Черчилль тоже интересовался военными делами, не столько техникой, если она, конечно, не требовала особого внимания, сколько тактикой и стратегией ведения войны. Гитлер не придавал значения бытовому и материальному обеспечению войск. Черчилль, напротив, постоянно вникал в эти проблемы. Встретят ли их с духовыми оркестрами, когда они возвратятся домой? Получают ли они вовремя письма? 17 июля 1944 года Черчилль указал военному министру П. Дж. Григгу на статью в «Дейли мейл» о том, что «войскам наскучил рацион» и солдатам не хватает хлеба. Григг ответил: уже шесть из двенадцати армейских механизированных пекарен находятся во Франции. «Не довольствуйтесь этим, — сказал Черчилль. — Обеспечьте войска в достатке и хлебом и мясом». Он приказал военному министерству ускорить отправку механизированных пекарен во Францию[77]. Подобный диалог вряд ли был бы возможен на совещаниях у Гитлера. И не только из-за того, что аналогичная «Дейли мейл» немецкая газета не осмелилась бы критиковать вермахт за солдатский рацион.

2

Манштейн верно определил в качестве «шверпункта» 50-мильный сектор реки Мёз (Маас) между Динаном и Седаном. После того как немецкие войска преодолеют этот участок, пробьются к Ла-Маншу, окружив и захватив сорок союзных дивизий на севере, остальную часть Франции на юге можно будет завоевать через Сомму и Эну отдельной операцией под названием «Рот» («Красная»). Первостепенное значение будет иметь быстрота наступления. Ее можно обеспечить взаимодействием люфтваффе и бронетанковых частей, что с успехом было продемонстрировано в Польше. Танковые дивизии должны быть сгруппированы для одновременного удара в «шверпункте», воспользовавшись тем обстоятельством, что, несмотря на уроки польской кампании, союзники рассредоточили свою «броню» по всему фронту. Хотя немцы и уступали союзникам в численности войск и танков и располагали не намного более совершенной техникой, фактор внезапности, лучшая боевая выучка, военное искусство и стратегия, предложенные Манштейном, должны были гарантировать им победу над французами. Так случилось, что эта победоносная стратегия возникла в результате аварийной посадки курьерского самолета, попавшего в туман.

В плане Манштейна, утвержденном Гитлером в начале февраля, содержались и определенные факторы риска. Арденны — горный, поросший густыми лесами регион с узкими дорогами, практически непроходимыми для тяжелой бронетанковой техники. Левый фланг группы армий «А» откроется для контратаки союзников с юга, когда германские войска будут продвигаться через Северную Францию к Абвилю на Сомме, а затем к Булони, Кале и Дюнкерку. Быстрое преодоление реки Мёз затруднено недостаточным количеством мостов. Слабый левый фланг, на котором за «линией Зигфрида» дислоцировались двадцать дивизий группы армий «Ц», не имевших броневой техники, уязвим для нападения сорока французских дивизий, расположенных за «линией Мажино». Правда, по поводу последней проблемы немцы могли особенно и не беспокоиться. «Линия Мажино» играла в большей мере психологическую, а не фортификационную роль, морально успокаивала французов, которые вовсе и не собирались вступать в бои с группой армий «Ц». Названная именем министра обороны тридцатых годов Андре Мажино, эта оборонительная линия была сооружена в период между 1929 и 1934 годами. Она протянулась от Понтарлье на границе со Швейцарией вдоль французско-германской границы до Люксембурга на расстояние 280 миль. В нее было уложено 55 000 тонн стали и три тысячи квадратных метров бетона, и она соединялась подземной железной дорогой, которая действует и поныне.

После Первой мировой войны Бельгия возобновила свой нейтралитет, и «линию Мажино» следовало продолжить вдоль бельгийской границы до Ла-Манша. Появились некоторые дополнительные фортификационные сооружения, но их дальнейшее строительство натолкнулось на трудности: технические — высокий уровень грунтовых вод и промышленные объекты Лилля и Валансьена; финансовые — затраты оказались непосильными для военного бюджета Франции[78]. Кроме того, бельгийцы, явно лицемеря, заявили, что продление «линии Мажино» до побережья поставит их под удар немцев. Французы могли спокойно отнестись к этому аргументу ввиду того, что Брюссель отрекся от оборонительного договора, на основании которого и строилась линия укреплений.

Основной контингент вермахта обошел «линию Мажино» стороной, но 1-я армия 14 июня прорвала ее, несмотря на нехватку танков, южнее Саарбрюккена, обнаружив, что это совсем не трудно сделать, используя лишь огнеметы и гранаты[79]. Фортификационные сооружения предназначались для того, чтобы лишить немцев фактора внезапности и сковать их продвижение. Вместо этого они раскрыли боязливый менталитет французов: после поражения 1870 года и кровопролитных сражений 1914—1918 годов они полностью утратили бойцовский дух. По признанию генерала Андре Бофра, французское главнокомандование могло предпринять массированное наступление на «линию Зигфрида» в октябре 1939 года, но дотянуло до того времени, когда делать это было уже поздно[80]. В начале войны ни Франция, ни Британия политически не были готовы к наступательным действиям.

Еще во время «странной войны» союзники планировали ввести войска в Голландию и Бельгию сразу же после вторжения Германии в эти страны, как и предвидел стратег Манштейн. По плану Д три французские армии под командованием генералов Жиро (7-я), Бланшара (1 -я) и Корапа (9-я), а также основная часть британских экспедиционных сил (БЭС) под командованием лорда Горта должны были выдвинуться с позиций на французско-бельгийской границе на линию между реками Бреда и Диль для прикрытия Антверпена и Роттердама. Союзники не могли допустить, чтобы эти важнейшие порты попали в руки к немцам и использовались как базы подводных лодок, создающих угрозу для мореплавания. Однако, по мнению танкового стратега и историка генерал-майора Фридриха фон Меллентина, они делали непоправимую ошибку: «Чем больше внимания они уделяли этому сектору, тем гарантирован нее обрекали себя на неминуемый крах»[81].

В мае 1940 года вермахт располагал 154 дивизиями и 136 из них выделил для нападения на Западе[82]. Союзники, после того как к их силам добавилось двадцать две бельгийских и десять голландских дивизий, имели в общей сложности 144 дивизии. С обеих сторон насчитывалось около четырех тысяч единиц бронетехники, причем германские силы были сосредоточены в десяти танковых дивизиях — 2700 танков, поддерживавшихся мотопехотой. Три тысячи французских танков были рассеяны, как и во время Первой мировой войны, а британцы имели всего около двухсот танков. «Разбросав свою бронетехнику по всему фронту, — отмечал Меллентин, — французское высшее командование сыграло нам на руку и должно винить только себя за последующую катастрофу». Действительно, французы не учли уроков Польши. Немцы обладали очевидным превосходством в воздухе: у союзников насчитывалось 1100 истребителей и 400 бомбардировщиков, люфтваффе могли поднять с аэродромов 1100 истребителей, 1100 горизонтальных и 325 пикирующих бомбардировщиков, которых не имели ни французы, ни британцы[83]. Авиация союзников предназначалась для воздушной разведки и обороны, а не для поддержки наземных войск, которую немцы довели до совершенства в довоенных учениях и в ходе польской и норвежской кампаний, дополнив ее современными средствами связи «земля-воздух». Французская тяжелая, полевая и противотанковая артиллерия в основном была совершеннее немецкой за исключением превосходной 88-мм зенитки вермахта, которая могла одновременно служить и противотанковым орудием, и 37-мм пушки танка «Марк III», которая практически ничем не уступала двухфунтовой (40—42 мм) пушке британского танка «Матильда». Тем не менее французская кампания вновь показала, что состояние морального духа, факторы внезапности, лидерства, мобильности, натиска, концентрации сил, удержания инициативы играют в войне гораздо более существенную роль, чем численность армий, техники и качество вооружений. Концепция Auftragstaktik (тактика руководства, нацеленная на выполнение задачи), разработанная немцами в предыдущие десятилетия, обеспечивала им победу так же, как и любая единица военной техники, взятая ими на вооружение.

3

Ранним утром в пятницу 10 мая 1940 года капитан Дэвид Стрейнджуэйз проснулся от истошного крика дневального по батальонной казарме, располагавшейся неподалеку от Лилля в Северной Франции: «Дэвид, сэр, Дэвид!» Он уже собирался отругать солдата за фамильярное обращение к офицеру, как вдруг вспомнил, что «Дэвид» — кодовое название события, которого все ожидали с сентября[84]. Началось наступление Гитлера на запад.

Союзники находились в состоянии войны с нацистской Германией уже восемь месяцев, и можно лишь удивляться тому, что немцы воспользовались фактором внезапности, начиная западный блицкриг. Тем более что всего лишь месяц назад они также внезапно вторглись в Данию и Норвегию. За сутки до нападения на Францию, Голландию, Бельгию и Люксембург бельгийская армия увеличила ежемесячный отпуск с двух до пяти дней, а сигнальная пушка в стратегическом бельгийском форте на канале Альберта оказалась неисправной. Пятнадцать процентов французских военнослужащих на передовой линии числились в отпусках, а генерал Рене Приу, командующий кавалерийским корпусом, пребывал за пятьдесят миль от фронта, на учебном стрельбище.

Группа армий «Б» генерала Федора фон Бока в 5.35 вторглась в Бельгию и Голландию, как писал Меллентин, «устрашающе, шумно и эффектно». Люфтваффе, понеся небольшие потери, уничтожили значительную часть голландской и бельгийской авиации еще в ангарах. Парашютисты захватили стратегические пункты под Роттердамом и Гаагой, в том числе аэродромы, и лишь отчаянное сопротивление голландцев, развернувшееся наследующий день, позволило королеве Вильгельмине и правительству избежать пленения. В Бельгии немцы без труда завладели мощной крепостью Эбен-Эмаэль, преграждавшей продвижение 6-й армии Рейхенау. На ее крышу сели одиннадцать планеров, доставленных транспортными самолетами Ю-52, и восемьдесят пять десантников уничтожили все огневые позиции специальными кумулятивными зарядами, заставив тысячу сто защитников форта отступить и занять оборону вне его стен. В тот же день Гитлер сообщил немцам о начале битвы, которая «определит судьбу нации на тысячу лет»[85].

Французский главнокомандующий генерал Морис Гамелен приказал французским и британским войскам выдвинуться на рубеж Диль — Бреда, что они и сделали к 12 мая, не встретив никакого отпора, поскольку, как отмечал Меллентин, в ОКБ «радовались тому, что противник отреагировал на наше наступление точно в соответствии с нашими пожеланиями и ожиданиями». Когда Жиро углубился слишком далеко в Голландию, он все же был отброшен немцами у Тилбурга. Некоторые союзные генералы, например Алан Брук, командующий британским II корпусом, Альфонс Жорж, командующий французской Северо-Западной армией, и Гастон Бийот, командующий 1-й группой армий, категорически не соглашались с планом Д, но Гамелен настоял на своем решении.

О неподготовленности бельгийцев к вторжению, которого следовало ожидать, по крайней мере, со времени аварийного приземления немецкого связного самолета у Мехелена в январе, свидетельствует уже тот факт, что они не убрали заграждения на дорогах, ведущих из Франции в Бельгию, на демонтаж которых требовался всего лишь один час. Не имелось в наличии и железнодорожных составов для переброски французских войск и техники к рубежу на реке Диль, на что бельгийский король Леопольд III пожаловался генерал-майору Бернарду Монтгомери, когда британские войска проходили через Брюссель[86]. «Сверху донизу всех бельгийцев охватила паника, — писал 13 мая генерал-лейтенант Генри Паунолл, начальник штаба у Горта. — Ну и союзнички!» Отвратительная связь, взаимная подозрительность, а затем и взаимные обвинения были характерны для отношений между союзниками в ходе этой трагической военной кампании. Катастрофическое положение усугублялось нелепой децентрализацией союзного командования. Штаб Гамелена располагался в Венсене, чуть ли не в пригороде Парижа, поскольку главнокомандующий уверовал в то, что он должен находиться поближе к правительству, а не к войскам. Его полевой командующий Альфонс Жорж, так и не оправившийся после ранения во время убийства югославского короля Александра в Марселе шесть лет назад, обосновался в Ла-Ферте, в тридцати пяти милях к востоку от Парижа, но предпочитал чаще время проводить в своей резиденции в двенадцати милях от столицы. Французский генштаб тем не менее располагался в Монтре, между Ла-Ферте и Венсеном, а штаб ВВС находился в Куломье, в десяти милях от Ла-Ферте. Даже в стране дворцов и замков поведение генералитета выглядело вызывающе неэтичным.

4

Прорыв, осуществленный в Арденнах 12-й армией генерала Вильгельма Листа, входившей в группу армий «А», можно считать шедевром штабного искусства ОКВ. Танковая группа генерала Пауля фон Клейста, состоявшая из XIX танкового корпуса Хайнца Гудериана и XLI танкового корпуса Георга Ганса Рейнгардта, прибыла в Седан и Монтерме на реке Мёз 13 мая точно в назначенное время и отведенный сектор для развертывания наступления на 9-ю армию генерала Андре Корапа. После ожесточенных боев на реке Мёз, особенно у Седана, гораздо более сконцентрированная немецкая танковая группа при поддержке люфтваффе прорвала французскую оборону. Клейст отдал приказ форсировать реку Мёз 13 мая, не дожидаясь артиллерии: внезапность и быстрота атаки всегда играла ключевую роль в блицкриге. «Каждый раз быстрое передвижение и высокая маневренность наших танков приводили в замешательство противника», — с гордостью вспоминал впоследствии один из танковых командующих[87]. А полковник барон Хассо-Эккард фон Мантойффель просто восторгался: «У французов было больше танков, более совершенных и более тяжелых… Но генерал фон Клейст говорил нам: "Не гладьте их по головке, бейте скопом. Не распыляйтесь!"»[88]. Битва при Седане имела для французов и стратегическое, и морально-историческое значение. Именно здесь в 1870 году фон Мольтке разбил Наполеона III в решающем сражении Франко-прусской войны. Когда генерал Жорж узнал о поражении Корапа при Седане, то залился слезами. «Увы, будут и другие, — писал Бофр, еще один представитель по обыкновению плаксивого французского главного командования. — Это меня убивает»[89].

К 15 мая Гудериан был уже в Монкорне, 18-го — в Сен-Кантене, а его 2-я танковая дивизия пришла в Абвиль 20-го. «Fahrkarte bis zur Endstation!» — «Билет до конечной станции!» — сказал Гудериан своим танкистам, призывая их идти как можно дальше[90]. Гудериана даже временно отстранили от командования за то, что он продвигается слишком быстро. Вышестоящие военные чины опасались скоординированного контрудара с севера и юга, возможность которого Гудериан полностью исключал. По описанию Лиддела Гарта, давнего поклонника Гудериана, командующий танками вынашивал «идею глубокого стратегического прорыва бронетанковыми силами, дальнего танкового броска в тыл противника для подавления жизненных артерий противостоящей армии»[91]. Гудериан хотел доказать оппонентам правоту своей довоенной концепции. В «проявлении инициативы» командующий видел возможность игнорировать неадекватные приказы и выходить за рамки прямых указаний. Это позволяло ему действовать решительнее, смелее, быстрее.

5

«Я почувствовал огромное облегчение, — писал впоследствии Черчилль о своих ощущениях, которые он испытывал, когда все-таки смог заснуть в три часа ночи в субботу 11 мая 1940 года. — Наконец мне дали полномочия управлять всеми делами. У меня появилось чувство, что мной повелевает судьба и вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому моменту и к этим испытаниям». 13 мая Черчилль впервые выступил в палате общин в роли премьер-министра и с огорчением отметил, что Невиллу Чемберлену в парламенте оказали более теплый прием, когда они по отдельности входили в зал. «Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота», — сказал Черчилль парламенту, а потом повторил эту фразу в обращении к нации. На вопрос «Какова же наша политика?» он ответил: «Воевать против чудовищной тирании, какой еще не было в тяжелой и печальной летописи человеческой преступности». Состояние морального духа войск и наций было важным фактором во Второй мировой войне, и ораторский дар Черчилля помогал британцам сохранять достоинство и патриотические чувства. Сталин однажды цинично спросил: «Сколько дивизий у папы римского?» Голосовые связки Черчилля для британцев имели не меньшее значение, чем целый армейский корпус, когда они в девять вечера слушали его вдохновенные слова по радио, а он обращался к английской истории, вспоминал таких выдающихся людей, как Дрейк и Нельсон, убеждая: «Британия не раз подвергалась опасности, но всегда побеждала!»

«В мае на нас каждый день начали обрушиваться удар за ударом, один тяжелее другого, — писал военный историк Майкл Говард, — подобно железным ядрам, разбивающим стены дома, в котором еще живут люди»[92]. 15 мая капитулировала Голландия, хотя фронт Диль — Бреда все еще не был прорван группой армий «Б». Бомбя Роттердам, немцы разрушили значительную часть города, лишив жилья около 80 000 человек, и голландский главнокомандующий Генри Винкельман сообщил по радио из Хилверсюма о прекращении сопротивления, чтобы не подвергать такой же участи другие города страны. Во время налета погибло 980 человек, и он стал страшным символом нацистского террора. Опасаясь бомбежек, из Парижа и местностей за линиями обороны союзников бежали шесть — десять миллионов напуганных французов, запрудивших дороги и на запад, и на юг; девяносто тысяч детей потеряли своих родителей. Массовый исход населения серьезно затруднил организацию отпора наступающим немецким войскам.

18 мая премьер-министр Франции Поль Рейно переформировал правительство и вице-премьером назначил восьмидесятилетнего маршала Филиппа Петена, героя Верденского сражения 1916 года, а сам возглавил военное министерство, забрав этот пост у бывшего премьера, подписавшего Мюнхенское соглашение, Эдуарда Даладье, который стал министром иностранных дел. Через два дня Рейно заменил Гамелена семидесятитрехлетним Максимом Вейганом, никогда прежде не командовавшим войсками в сражениях и прибывшим из Сирии слишком поздно, чтобы как-то повлиять на ситуацию, складывающуюся вокруг порта Дюнкерк.

Сорокадевятилетний Шарль де Голль, самый молодой генерал французской армии, 18 мая нанес контрудар на Лаон, но немцы его оттеснили. 21 мая британская 50-я дивизия и 1-я танковая бригада попытались прорвать немецкий «серп» южнее Арраса, чтобы воссоединиться с французскими силами на юге. В случае успеха британцы могли изолировать Гудериана и Рейнгардта. Однако они ничего не добились, натолкнувшись на 7-ю танковую дивизию генерал-майора Роммеля и огонь 88-мм зенитной артиллерии. Роммель прославился в сражении при Капоретто в 1917 году, когда он, еще даже не капитан, взял в плен девять тысяч итальянцев и захватил восемьдесят одно орудие. С 1929 года он преподавал в пехотном училище в Дрездене и писал учебники по тактике, в 1938 году был начальником военной академии, а потом командовал личной охраной Гитлера. Роммель всегда полагался на жесткие наступательные действия, хорошо понимал тактику блицкрига и умел точно рассчитать время атаки.

Французы распределили свою «броню» по трем бронетанковым кавалерийским дивизиям, трем тяжелым танковым дивизиям (вначале резервным) и более сорока отдельным танковым батальонам, поддерживавшим пехоту. (Кроме кавалерийского корпуса генерала Рене Приу, французские моторизованные формирования никогда не вступали во взаимодействие[93].) Не сумев прорваться на юг, британские экспедиционные силы и французская 1-я армия отошли в направлении к Дюнкерку. Гастон Бийот 21 мая погиб в автомобильной катастрофе. Несчастный случай тяжело отразился на моральном состоянии французского главного командования, которое так и не избавилось от комплекса «роковой судьбы» после поражения Корапа при Седане[94]. На следующий день, 22 мая, британские ВВС лишились Мервиля, последнего аэродрома во Франции, и теперь британская авиация должна была лететь к союзническим армиям через Ла-Манш, что существенно ограничивало время для боев с люфтваффе.

За неделю до эвакуации из Дюнкерка, которая началась 26 мая, в Англию были отправлены 27 936 человек, без которых экспедиционные силы могли вполне обойтись. Операцию организовал подполковник лорд Бриджман из стрелковой бригады на континенте и вице-адмирал Бертрам Рамсей, командующий в Дувре[95]. Уехали на родину картографы, пекари, железнодорожники и «другие нахлебники», как не очень тактично называл их Бриджман, — явный признак того, что обстановка накалялась. И действительно: 24 мая группа армий «А» и группа армий «Б» соединились и начали загонять союзников в быстро сокращающийся французско-бельгийский угол между Гравелином, Брюгге и Дуэ.

Затем произошло невероятное. Когда танки Клейста находились в восемнадцати милях от Дюнкерка, намного ближе к городу, чем войска союзников, они получили приказ Гитлера прекратить дальнейшее продвижение вопреки указаниям главнокомандующего вермахта Браухича взять порт. Распоряжением фюрера запрещалось переходить за линию Лене — Бетюн — Сент-Омер — Гравелин[96]. По причинам, которые до сих пор дискутируются историками, Гитлер своим «стоп-приказом» поддержал просьбу Рундштедта остановить танки Клейста 24 мая на передовой линии и не пускать их в «котел»[97]. Испытывая досаду и раздражение, командующие Клейст и Гудериан приостановили операцию coup de grace (последнего смертельного удара), которая могла бы ликвидировать всю северную группировку противника, а вместо этого союзники получили сорок восемь часов передышки, используя их для усиления обороны по периметру «котла» и эвакуации войск с пляжей Дюнкерка. Генерал Вильгельм фон Тома из ОКХ, чьи танки подошли почти к Брюгге, мог видеть Дюнкерк, и он забросал ОКХ радиограммами, требуя пустить танки вперед, но получал отказы. «Бесполезно говорить с болваном, — сказал он впоследствии о Гитлере (естественно, когда фюрер уже был гарантированно мертв). — Гитлер испортил нам победу»[98]. «Чудесное избавление» от неминуемой гибели в Дюнкерке, о чем заявлял Черчилль, принесли британцам не только Горт и Рамсей, но и Рундштедт с Гитлером. Дюнкерк — лишь одна из многочисленных роковых ошибок Гитлера, приведших в итоге к поражению Германии во Второй мировой войне.

«Должен сказать, — вспоминал впоследствии Клейст, — англичане смогли вырваться из ловушки в Дюнкерке, которую мы им приготовили, только благодаря Гитлеру. Между Аррасом и Дюнкерком пролегает канал. Я уже миновал этот канал, и мои войска заняли высоты, довлеющие над Фландрией. Моя танковая группа полностью контролировала Дюнкерк и весь район, в котором как в западне оказались британцы. Англичане не смогли бы пробиться в Дюнкерк, поскольку я перерезал им все пути. И тогда Гитлер лично приказал, чтобы я отвел войска с этих высот»[99].

Клейст недооценивал роль Рундштедта в принятии решения. Однако на Гитлера, стремившегося присвоить лавры победы, конечно, легла ответственность и за то, что он не позволил Клейсту разгромить экспедиционные силы вне Дюнкерка. Через несколько дней Клейст встретил Гитлера на аэродроме в Камбре и, набравшись храбрости, сказал фюреру, что они упустили возможность уничтожить противника в Дюнкерке. Фюрер ответил: «Может быть. Но я не хотел посылать танки во фландрские болота, а британцы все равно не вернутся воевать»[100]. В другой раз Гитлер сослался на технические неполадки и необходимость готовиться к наступлению против остальных французских войск.

Пролетая над Дюнкерком в сентябре 1944 года, Черчилль сказал Андре де Старку, личному секретарю принца-регента Бельгии: «Мне никогда не понять, почему немцы не добили британскую армию в Дюнкерке»[101]. Одна из причин может заключаться в том, что к утру 24 мая бои беспрерывно шли уже почти две недели, и Гитлер, помня окопы Первой мировой войны, хорошо знал, как это тяжело для солдат. Требовалось время на то, чтобы подтянуть пехоту. После Седана танки в кратчайший срок прошли немыслимое расстояние. Франц Гальдер писал в дневнике: «Фюрер ужасно нервничает, боится рисковать». Слишком многое достигнуто, и нельзя подвергать себя опасности в последний момент оказаться в западне у союзников. Южнее Соммы и Эны все еще стояли французские войска и резервы. Уличные бои в Варшаве показали уязвимость танков в городских кварталах. Кроме того, Герман Геринг клятвенно обещал, что люфтваффе уничтожат «котел», предоставив вермахту лишь «зачистить» территорию. «Он не доверял своим генералам, — вспоминал впоследствии заместитель Йодля генерал Вальтер Варлимонт. — Он воспрепятствовал выполнению главной задачи всей кампании — невзирая на все другие обстоятельства, взять и закрыть побережье Ла-Манша. Он побоялся, что на глиняной равнине Фландрии с ее многочисленными реками и каналами… как подсказывали воспоминания о Первой мировой войне, танковые дивизии могут понести тяжелые потери. Гитлер не стал развивать очевидные успехи первой очереди кампании и вместо этого предпринял шаги по исполнению второй очереди, прежде чем завершить первую»[102]. Сам Рундштедт, которому приписывают инициирование приказа о приостановке наступления на Дюнкерк, полностью отрицал свою причастность. «Если бы все шло по моему плану, — вспоминал он, — то англичане не сбежали бы так легко из Дюнкерка. Но мои руки были связаны прямыми указаниями Гитлера. Когда англичане карабкались на свои суда, меня вынудили находиться вдали от порта, в беспомощном состоянии, не давая права сдвинуться с места. Я предлагал верховному главнокомандованию незамедлительно отправить в город пять танковых дивизий и сокрушить уходящих англичан. Но я получил от фюрера четкий приказ не атаковать ни при каких обстоятельствах, и мне было недвусмысленно запрещено продвигать мои войска ближе десяти километров от Дюнкерка… Этот грубейший просчет произошел в результате неверных представлений Гитлера о военном руководстве»[103].

Заявление Рундштедта несерьезно. Гитлер отдал приказ на совещании в штабе группы армий «А» во дворце Мезон-Блерон в Шарлевиль-Мезьере лишь после того, как Рундштедт сказал, что хотел бы приберечь танки для наступления на юг, на Бордо, где, по его мнению, британцы скоро откроют второй фронт, а бесчисленные каналы во Фландрии в любом случае труднопроходимы для танков. Фюрер всего лишь дал свое согласие, хотя, как потом заметил его адъютант в люфтваффе Николаус фон Белов, «британцам было наплевать на его широкий жест»[104].

Несерьезной можно считать и другую версию, по которой Гитлер якобы не хотел уничтожать экспедиционные силы, надеясь на достижение мира с Британией. Во-первых, в этом нет никакой логики: полный разгром экспедиционных сил мог бы гораздо убедительнее заставить Британию пойти на перемирие. Во-вторых, имеются свидетельства того, что в ОКВ сделали вывод о неизбежной ликвидации союзнических сил вне зависимости от приказа Гитлера. В рукописном послании имперскому министру труда Роберту Лею, составленном Альфредом Йодлем 28 мая 1940 года в ставке фюрера и теперь хранящемся в частной коллекции, говорилось буквально следующее:

«Глубокоуважаемый фюрер трудящихся рейха!

Для всех нас, кто горячо верит в наши успехи, начиная с 10 мая мечты превращаются в реальность. Через несколько дней четыре пятых английских экспедиционных сил и значительная часть отборных французских мобильных войск будут уничтожены или захвачены. Мы готовы нанести новый удар с преимуществом два к одному, какого еще не имел ни один германский полевой командующий. Вы, герр фюрер трудящихся рейха, тоже внесли свой вклад в эту величайшую победу в истории. Хайль Гитлер!»[105]

Отбросим в сторону спесивый тон послания, тем более что оно было написано 28 мая, в день, когда британские экспедиционные силы начали грузиться на суда в Дюнкерке. Для нас важно то, что в нем нет даже намека на желание ОКВ воздержаться от «уничтожения или захвата» максимального контингента союзных войск. Напротив, Йодль совершенно уверен в полной победе.

Хотя инициатива остановить танки Клейста 24 мая и принадлежит Рундштедту, пресекать возражения Браухича, Гальдера, Гудериана и Роммеля пришлось Гитлеру. «Мы могли бы стереть в порошок британскую армию, если бы не дурацкий приказ Гитлера», — вспоминал Клейст[106]. Безусловно, трудно сказать, какие могли быть последствия для британского правительства и самого Черчилля, если бы немцы действительно захватили экспедиционные силы — более четверти миллиона военнопленных. Гитлер умел использовать пленных в своих целях, что он вскоре продемонстрировал в отношении полутора миллионов французских заключенных. Вера Клейста в то, что после захвата экспедиционных сил «вторжение в Англию не составит никакого труда», абсолютно несостоятельна. Оставались непобежденными и флот и авиация Британии, и сами немцы еще даже не планировали отправлять войска за Ла-Манш.

Союзные армии сдали 25 мая Булонь и Менен, а 27-го покинули Кале, но Дюнкерк должен был держаться до последнего дня, когда все войска в «котле» будут отправлены в Британию. Рамсей и британское правительство вначале думали, что удастся спасти 45 000 солдат и офицеров. За девять дней — с рассвета в воскресенье 26 мая и до 3.30 вторника 4 июня 1940 года — из смертельного капкана были вызволены 338 226 человек, в том числе 118 000 французов, бельгийцев и голландцев. Операция «Динамо», названная так вследствие того, что бункер Рамсея в Дувре во время Первой мировой войны был оборудован электрическим генератором, вошла в историю как крупнейшая военная эвакуация и образец тылового обеспечения, особенно если учесть, что с 1 июня пришлось прекратить дневные рейсы из-за массированных бомбардировок люфтваффе.

27 мая приказ Гитлера был отменен, и по всему периметру сокращающегося «котла» завязались ожесточенные бои. Арьергард союзников — особенно французская 1-я армия у Лилля — кровью отвоевывал время для эвакуации остальных войск на кораблях и судах. В тот же день 1-й батальон 2-го пехотного полка дивизии СС «Мертвая голова» хладнокровно расстрелял девяносто семь британских военнопленных из 2-го батальона Королевского Норфолкского полка на ферме с неподходящим для этого случая названием Ле-Парадиз у Па-де-Кале. На следующий день полк «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» закидал гранатами и изрешетил пулями девяносто военнопленных из 2-го батальона Королевского Уорикширского полка в переполненном сарае в Ворму недалеко от французско-бельгийской границы[107]. Увидев упавшие гранаты, сержант Стэнли Мур и старшина Огастус Дженнингс закрыли их своими телами, чтобы уберечь солдат от гибели. Эти беспричинные кровавые расправы опровергают миф о том, будто эсэсовцы убивали военнопленных, впав в отчаяние и боясь поражения. Они устраивали бойни и тогда, когда Германия побеждала. Офицера, ответственного за расправу в Ле-Парадиз, гауптштурмфюрера (капитана) Фрица Кнохлейна казнили в 1949 году, но гауптштурмфюрер Вильгельм Монке, командовавший бойней в Ворму, так и не был наказан и умер в 2001 году в доме для престарелых в Гамбурге[108].

И без того нелегкое положение защитников Дюнкерка еще более обострилось, когда в 00.11 28 мая король Бельгии Леопольд III, едва успев предупредить союзников, объявил о безоговорочной капитуляции. Неожиданно для союзников в обороне открылась тридцатимильная брешь, которую с трудом и лишь частично смог закрыть II корпус Алана Брука.

В операции по эвакуации войск участвовали 222 корабля ВМФ и около 800 гражданских судов всех типов, откликнувшихся на призыв Рамсея. Некоторые капитаны отказались прийти на помощь — например, отдельные владельцы спасательных шлюпок и многие капитаны рыболовецкого флота Рая. Однако в море вышла целая армада из восьмисот шестидесяти судов, включая прогулочные пароходы, лайнеры, транспорты, траулеры, баржи, паромы и сорок прибрежных катеров Дюнкерка. Крупные суда брали на буксир более мелкие, многие капитаны делали несколько рейсов. Им невероятно помогла погода. «Днями море оставалось спокойным, как мельничный пруд, — вспоминал связист Пейн. — За все время не появлялось даже ряби. Это позволяло нам стоять в воде по самые плечи, а суда брали на борт людей в два-три раза больше, чем положено. Безмятежное море — чудо Дюнкерка»[109]. Замешкавшись лишь для того, чтобы сорвать награды с куртки, которую надо было оставить на берегу (а он был награжден крестом Виктории и орденом «За боевые заслуги» во время Первой мировой войны и девять раз упоминался в военных сводках), Горт взошел на борт корабля вместе со своими солдатами[110].

В ходе операции из пятидесяти шести эскадренных миноносцев девять немцами были потоплены и девятнадцать получили повреждения. Из тридцати восьми тральщиков немцы потопили пять и семь повредили. Из двухсот тридцати траулеров ушли на дно двадцать три и два получили повреждения. Из восьми плавучих госпиталей с огромными красными крестами, которые не могли не видеть летчики люфтваффе, один был потоплен и пять получили повреждения[111]. Совершенно несправедливо заявление Би-би-си, сделанное в 2004 году, о том, будто британские гражданские лица отправлялись в Дюнкерк спасать экспедиционные войска, потому что им «за это платили». Они действительно получали деньги за службу, но не более, чем солдаты экспедиционной армии. В те девять майских дней 1940 года в Дюнкерке имелись более легкие возможности для наживы.

Наряду с подвигами, достойными креста Виктории, воинов, подобных старшине Огастусу Дженнингсу или лейтенанту Дики Фернессу из Уэльского гвардейского полка, бросившегося на немецкое пулеметное гнездо, в Дюнкерке случались и другие истории. Находились люди, пытавшиеся первыми пробиться на погрузку. Помощник командира эскадренного миноносца «Уайтшед» Сэм Ломбард-Хобсон рассказывал: «Один солдат, запаниковав, прорвался через ряды и кинулся к входу на сходню. Младший офицер, следивший за посадкой, без колебаний выхватил револьвер и застрелил парня, рухнувшего на причал. Офицер повернулся к своему отряду и спокойно сказал: он берет с собой только настоящих бойцов. Эффект был ошеломляющий. По крайней мере он отвратил от панического бегства других солдат, ожидавших погрузку».

Конечно, в таких ситуациях человек может и струхнуть, и даже напиться, чтобы погасить страх. «Я видел, как здоровые парни бежали в воду, потому что сдавали нервы», — вспоминал сержант Леонард Говард. Но в основном роты, выстроившиеся в длинные, извивающиеся по песчаным дюнам очереди, соблюдали выдержку и порядок, особенно полки регулярной армии, несмотря на то что на измотанных и подавленных поражением солдат и офицеров нападали с воздуха немецкие истребители и пикирующие бомбардировщики, прорывавшиеся время от времени сквозь кордон британских ВВС. Капитан инженерных войск Е.А.Р. Ланг, прибывший в Дюнкерк 29 мая, рассказывал: «Как только наши кокни встретились с моряками, сразу же начались словесные дуэли: "Эй, приятель, не хочешь прогуляться вокруг маяка?" — "Привет, статуэтка, где же твоя посудина?"»

Моряки пользовались особой популярностью, потому что день и ночь находились рядом. Авиация не была столь же зрима, как корабли. К тому же она не могла обеспечить защиту от люфтваффе все двадцать четыре часа в сутки, хотя и сбила сто пятьдесят немецких самолетов, потеряв своих сто шесть. ВВС Британии, которые должны были прежде всего охранять воздушное пространство островов, выделили для прикрытия эвакуационного района шестнадцать эскадрилий, но из-за удаленности от аэродромов в Англии одновременно могли действовать в лучшем случае четыре эскадрильи, а обычно в небе находились только две. Мало того, иногда создавал помехи собственный флот. Корабельная артиллерия по ошибке не раз открывала огонь по своим же самолетам, сбив в итоге три британских истребителя.

Воздушные бои обычно происходили вдали от берега, и войска не могли видеть подвиги своих асов. Они лучше знали силуэты немецких истребителей и особенно пикирующих бомбардировщиков «штука». Когда вражеские самолеты прорывались к району погрузки, на пляжах начиналось настоящее смертоубийство. «Я с содроганием вспоминаю Дюнкерк, — говорил с несвойственной для Flugzeugfuhrer (лейтенанта авиации) эмоциональностью Пауль Темме, пилот Me-109. — Это была бесстыдная бойня. Пляжи были забиты толпами солдат. Я налетал на них и поливал огнем, как из брандспойта»[112].

Том Бристоу, водитель грузовика, тоже долго не мог забыть налеты пикирующих бомбардировщиков «штука»: «Они казались мне отвратительными грифами. Их шасси напоминали когти, сжимающие свою жертву. Но между колесами темнела не жертва, а огромная, жирная бомба. Я не мог оторвать глаз от этой бомбы… она меня завораживала, как топор палача. Я не мог сдвинуться с места»[113]. Бомба не причинила вреда Тому Бристоу. Младшему капралу Джону Уэллсу из Южно-Стаффордширского полка повезло меньше. Он находился на носу корабля, когда «штука» сбросил бомбу на кормовую дымовую трубу:

«Прямое попадание. Судно за три секунды сложилось вдвое. Мне посчастливилось, что я был на носу. Я просто слетел в воду. Взрывом пробило топливную цистерну, и море покрылось дизельным топливом. Мне удалось доплыть до берега, но я до сих пор испытываю боль в желудке из-за того, что тогда наглотался топлива»[114].

Несмотря на все успехи, Геринг не выполнил обещание уничтожить экспедиционные силы с воздуха, в чем вскоре убедился и Гитлер. «Если бы вода в Ла-Манше расступилась подобно Красному морю перед Моисеем, для того чтобы британцы могли вернуться домой, — писал один историк, — то мир вряд ли удивился бы такому чуду»[115]. Так или иначе, британцы потеряли в этой кампании 68 111 человек, 40 000 из них попали на пять лет в заключение.

Британцы понесли и другие потери. Они оставили на побережье 65 000 единиц подвижной техники, 20 000 мотоциклов, 416 000 тонн материальных средств, 2472 орудия, 75 000 тонн боеприпасов и 162 000 тонн бензина. Они постарались уничтожить как можно больше техники, имущества и складских запасов, разливая, например, бензин на продукты питания и подрывая гранатами пушки. Но солдаты экспедиционных сил вернулись домой, имея при себе только винтовки: офицеры не пускали на борт тех, у кого не было при себе оружия. Британский Томми тех времен должен был иметь при себе: стальной шлем весом два с половиной фунта, ранец (5 фунтов), защитную накидку (3,5 фунта), противогаз (3,5 фунта), две патронные сумки по шестьдесят патронов в каждой (10 фунтов каждая), штык и ножны к нему (1,75 фунта), ботинки (4,75 фунта) и винтовку (почти 9 фунтов). Общий вес снаряжения составлял 53,5 фунта, или почти четыре стоуна (более 25 килограммов). Последним покидал Дюнкерк генерал-майор Гарольд Александер, командующий 1-й дивизией, сохранявший в продолжение всей эвакуации полнейшее хладнокровие.

— Наше положение катастрофическое, — сказал ему штабной офицер.

— Извините, — ответил Александер. — Я не понимаю длинных слов[116].

4 июня, в день, когда завершилась операция «Динамо», Уинстон Черчилль заявил в палате общин, обращаясь ко всей нации: «Мы не должны приписывать этому избавлению от беды атрибуты победы. В войнах не побеждают эвакуациями». Он назвал изгнание с континента «колоссальной военной неудачей», но в своей речи произнес, пожалуй, самые зажигательные слова за всю войну:

«Мы не поникнем и не уступим. Мы будем идти до конца. Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться в морях и океанах, мы будем сражаться с нарастающей уверенностью и силой в воздухе, мы будем защищать наш остров любой ценой. Мы будем сражаться на берегах, мы будем сражаться на аэродромах, в полях и на улицах. Мы никогда не сдадимся».

Все слова, которые Черчилль использовал в этих коротких и хлестких фразах, вышли из древнеанглийского языка, кроме двух. «Уверенность» (confidence) — латинского происхождения, «сдаваться» (surrender) — французского. В ноябре 1942 года министр-консерватор Уолтер Эллиот рассказал генерал-майору Джону Кеннеди: когда Черчилль сел, закончив выступление, он прошептал премьер-министру: «Не знаю, как мы будем их бить, если только бутылками по голове, естественно, пустыми»[117].

Публичный призыв к продолжению борьбы свидетельствовал о победе Черчилля в военном кабинете, который пять дней — с 24 по 28 мая — обсуждал возможность мирных переговоров с Гитлером при посредничестве Муссолини[118]. Сторонник договоренностей с Германией, министр иностранных дел лорд Галифакс, конечно, не согласился бы на то, чтобы пожертвовать флотом и национальным суверенитетом. Однако Черчилль при поддержке других трех членов кабинета — Невилла Чемберлена и лейбористов Клемента Эттли и Артура Гендерсона — отвергал любые переговоры с нацистами по крайней мере до тех пор, пока не станет ясно, сколько войск удастся вывезти из Дюнкерка. Черчилль был прав. Любое соглашение с Германией могло бы сказаться на моральном духе британцев, легитимизировать завоевания Гитлера, оттолкнуть американцев и позволить позднее немцам бросить против СССР всю свою военную мощь, а не ее часть, хотя и немалую. Первоначальные условия могли быть благоприятными, но впоследствии разобщенной Британии пришлось бы поддерживать непомерный уровень расходов на оборону в продолжение многих десятилетий или пока Германия не достигнет победы на востоке и не набросится на британскую буржуазную демократию. «Вера в возможность скоротечной успешной войны, — писал ирландский литератор Роберт Уилсон Линд, — одно из самых древних и опасных заблуждений».

Тем временем министерство информации совместно с военным министерством и министерством внутренней безопасности выпустило листовку под заголовком: «Если придет агрессор: что делать и как это делать». Вначале в ней твердо заявлялось: «Если немцы нападут, то их выдворят наш флот, наша армия и наша авиация». И далее говорилось: поскольку население Польши, Голландии и Бельгии было застигнуто врасплох, необходимо знать, как поступать в подобных ситуациях (конечно, имелись в виду и французы, но поскольку Франция пока еще воевала, то ее решили не упоминать). Первая рекомендация заключалась в следующем: «Если немцы придут — на парашютах, самолетах или кораблях, — вы должны оставаться там, где находитесь». Приказ: «Сохранять спокойствие». Высшее командование не хотело, чтобы дороги были забиты беженцами, как это случилось на континенте. «Не доверяйте слухам и не распространяйте их» — таков был второй совет, хотя распознавать слухи надо было самостоятельно: «Руководствуйтесь здравым смыслом». К здравому смыслу призывали и другие инструкции, например: «Ничего не давайте немцу, кем бы он ни был».

4 июня генерал Понтер фон Клюге вошел в Дюнкерк, затянутый едким дымом от горящих судов и нефтяных хранилищ. На следующий же день немцы начали операцию «Рот» («Красный»): группа армий «А» развернулась на юг, чтобы прорвать линию обороны Вейгана, которую обеспечивали вдоль рек Соммы и Эны сорок девять французских дивизий. Хотя французы пока еще обладали достаточными силами, их положение было безнадежным. Британцы ушли, оставив на континенте только одну пехотную дивизию и две бронетанковые бригады. Бельгия капитулировала. Франция потеряла двадцать две из семидесяти одной пехотных дивизий, шесть из семи механизированных дивизий, две из пяти крепостных дивизий и восемь из двадцати танковых батальонов[119]. Главный маршал авиации сэр Хью Даудинг решительно отказался посылать во Францию «харрикейны» и «спитфайры», справедливо полагая, что для предстоящей «Битвы за Англию» потребуется каждый имеющийся в наличии самолет. В начале французской кампании он уже ввел в бои передовую ударную группу морской авиации. Ввиду неприемлемых потерь — иногда по двадцать пять «харрикейнов» вдень, в то время как на заводах собиралось по четыре-пять машин — он был совершенно прав, пригрозив, что скорее подаст в отставку, но не выделит больше ни одного самолета[120].

В понедельник, 10 июня, войну союзникам объявил Муссолини. Итальянский вызов психологически тогда выглядел более серьезным, чем в ретроспективе, поскольку был сделан в самый неподходящий момент. Итальянская армия состояла из полутора миллиона человек, вооруженные силы имели более полутора тысяч самолетов, шесть линкоров, девятнадцать крейсеров, пятьдесят девять эскадренных миноносцев и сто шестнадцать подводных лодок[121]. Вечером того же дня французское правительство выехало из Парижа, и Вейган провозгласил его демилитаризованным «открытым городом». Из пяти миллионов жителей столицы три миллиона покинули ее в суматохе и панике. Медсестры вкалывали пациентам, которых нельзя было вывезти, смертельные инъекции; родители бросали детей. Командир танкового отряда, решивший защищать мост через Луару, был убит местными жителями, не желавшими кровопролития[122]. Мэры тоже не хотели, чтобы французская армия останавливалась в их городах.

В свою четвертую поездку через Ла-Манш (всего за французскую кампанию он пересекал пролив пять раз) Черчилль принял участие в совещании союзного верховного совета, который состоялся 11 июня в Шато-дю-Мюгюэ в Бриаре, расположенном юго-восточнее Орлеана. На нем присутствовали также Рейно, Петен, Вейган, британский военный министр Энтони Идеи, генерал Шарль де Голль и личный представитель Черчилля при Рейно генерал-майор Луис Спирс. Британец потом написал в автобиографии «Прикомандирование к катастрофе» («Assignment to Catastrophe»): «Французы сидели с каменными лицами, уперев глаза в стол. Они выглядели как узники, которых выволокли из тюремного подземелья, чтобы выслушать приговор». (К концу войны Рейно, Вейган и Петен действительно оказались в заключении.) Устав от скорбного, пораженческого настроения Петена и Вейгана, британцы чаще обращались к генералу де Голлю. Вот как описывал французского генерала Спирс:

«Невероятно длинный человек со странной, чудаковатой внешностью. Своим ростом он подавлял всех и когда входил в комнату, и когда сидел за столом. Почти никакого подбородка, длинный, свисающий, как хобот у слона, нос; узко подстриженные усики создавали тень над маленьким ртом; полные, слегка надутые губы словно перед выступлением; высокий покатый лоб; заостренная голова; гладко зачесанные, с пробором черные волосы»[123].

Этому странному, угловатому человеку-жирафу суждено было возглавить освободительную борьбу французов и создавать la France eternelle (Францию на века).

Черчилль и де Голль пытались вдохнуть жизнь в военный совет. Премьер-министр пообещал отправить вторые экспедиционные силы в Нормандию и усилить их войсками из Нарвика, надеясь, что Франция продержится до весны 1941 года, когда ей на помощь придут двадцать пять британских дивизий. Но было совершенно ясно, что французское главное командование утратило боевой дух. Более того, некоторые его представители считали эвакуацию из Дюнкерка предательством, худшим, чем бельгийская капитуляция. 13 июня в Туре во время последнего визита во Францию Черчилль отказался освободить французов от обязательств не заключать сепаратного мира с Германией, а через три дня он даже предложил схему политического объединения двух стран в одну неделимую державу. Петен отверг идею, заявив: с какой стати Франция должна «объединяться с трупом»? Впоследствии Черчилль признал, что благодаря отказу французов «мы избежали опасности, поскольку такой союз затруднил бы наши действия»[124]. Тем не менее предложение Черчилля показывает, насколько серьезно он был заинтересован в том, чтобы Франция не выходила из войны.

В воскресенье, 16 июня, Шарль де Голль уехал из Франции вместе со Спирсом и через два дня выпустил прокламацию с обращением к французскому народу, заявив: «Франция проиграла битву. Но Франция не проиграла войну!» Не многие слышали этот исторический призыв, еще меньше людей знали что-либо о моложавом танковом эксперте, а теперь начинающем военном министре. Однако его вдохновенные слова послужили единению французов и формированию движения «Свободная Франция»: «Я прошу всех верить мне, когда я говорю, что Франция не погибла. Что бы ни случилось, пламя французского Сопротивления никогда не погаснет». Двухнедельного пребывания на малозначительном правительственном посту и имени, больше похожего на пот de guerre (прозвище), было явно недостаточно, чтобы провозглашать: «Я, генерал де Голль, французский солдат и военачальник, прекрасно осознаю, что говорю за всю Францию». Тем не менее его декларация была расценена как измена, и суд «Виши» заочно приговорил генерала к смертной казни.

Быстрота, с какой пала Франция, шокировала всех, даже немцев. 14 июня по почти пустым улицам Парижа прошла 87-я пехотная дивизия генерала Богислава фон Штудница. На следующий день немцы взяли Верден. Танковая группа Гудериана и 7-я армия генерал-полковника Фридриха Дольмана окружили 400 000 солдат и офицеров 3, 5 и 8-й армий у швейцарской границы, и они сдавались в плен толпами. 18 июня — в день Ватерлоо — вторые британские экспедиционные силы под командованием сэра Алана Брука погрузились на суда и отправились домой. Сам Брук в Сен-Назере поднялся на борт траулера «Кембриджшир», и ему пришлось дважды утихомиривать судового кочегара, у которого случился нервный срыв. Во время второй эвакуации в британские порты прибыли 192 000 человек, то есть в период между серединой мая и 18 июня 1940 года в Британию с континента было доставлено в общей сложности 558 032 солдата и офицера, две трети из них были британцами[125]. Сто десять тысяч французов, прибывших из Дюнкерка, были сразу же разоружены. «Когда мы сошли на берег, — сообщал разгневанный лейтенант Скалабр, — у меня отобрали револьвер и не вернули, несмотря на все мои протесты». Через несколько дней французов отправили обратно в Шербур и Брест. Больше половины из них до перемирия так и не участвовали в каких-либо боевых действиях[126]. 17 июня пять германских самолетов потопили лайнер «Ланкастрия» судоходной компании «Кьюнард уайт стар», погубив 3500 человек. Те, кто спасся, рассказывали, что немцы продолжали расстреливать с бреющего полета людей, барахтающихся в море. Это была самая большая морская трагедия в британской истории, и Черчилль сделал все для того, чтобы она не получила огласки до конца войны.

Прорвав французскую оборону у Реймса, немцы невероятно быстро заняли огромное пространство. XV танковый корпус генерала Германа Гота 19 июня взял Брест. В тот же день 2-я армия генерала Отто фон Штюльпнагеля вошла в Нант. Британские вторые экспедиционные силы ретировались вовремя. 20 июня XVI танковый корпус генерала Эриха Гёпнера захватил Лион, в тот же день было объявлено прекращение огня. В плену у немцев оказался колоссальный контингент французских войск — более полутора миллиона человек. Фридрих фон Меллентин восторженно написал, что такой победы, какой добился его фюрер, мир не видел со времен Наполеона, и с этим трудно не согласиться. Однако победа была далеко не бескровной для немцев. Они потеряли 27 000 человек убитыми и 111 000 ранеными. Потери французов составили 92 000 убитых и 200 000 раненых, британцев — 11 000 убитых и 14 000 раненых — их первыми увозили на эвакуационных судах — и 40 000 пленных.

Перед перемирием генерал Вейган рекомендовал Рейно не затевать военных действий, используя ресурсы французских колоний в Африке, на Среднем Востоке и в Азии, и французский флот не вышел из Тулона и других южных портов. Если бы французские моряки решили все-таки сражаться за пределами французской метрополии, то они оказали бы существенную поддержу антифашистским силам, которым пришлось вести войну без них. 17 июня Рейно подал в отставку, уступив премьерство Петену, который на следующий же день запросил у немцев перемирие. «Во всех оккупированных странах, — писал историк о поведении Франции в 1940 году, — немцы принуждали людей к сотрудничеству, а их правительства либо бежали, либо уничтожались, но ни в одной из них, даже в крошечном Люксембурге, столь значительная часть политической элиты не торговалась с захватчиками, надеясь получить какую-то выгоду»[127]. В ответ на призыв де Голля продолжать борьбу Вейган сказал: «Чепуха. Через три недели англичанам свернут шею, как цыплятам».

Около 18.30 в субботу, 22 июня 1940 года, французский генерал Шарль Хюнтцингер подписал капитуляцию. Церемония проходила в том же самом вагоне в Компьенском лесу, в пятидесяти милях к северо-востоку от Парижа, где в 1918 году сами немцы расписывались в собственном поражении. Требования к французам были жесткие: все борцы за «Свободную Францию» подлежат осуждению на смертную казнь; беженцы-антифашисты передаются немцам; пленные пилоты люфтваффе возвращаются в Германию; французская армия остается в плену; три пятых французской территории, северная и западная части, включая все Атлантическое побережье, будут оккупированы, и затраты на оккупацию — 400 миллионов франков в день — должна нести Франция. Немцы заставили французов прочувствовать, что поражение, которое они потерпели, не будет повторением 1870 года, когда пруссаки ушли из Франции через три года. Катастрофа 1918 года, которую Кейтель назвал в Компьене «самым страшным унижением Германии за все времена», должна быть «стерта из памяти раз и навсегда».

Гитлер, осмотрев гранитный мемориал 1918 года у железнодорожного вагона, приказал его разрушить. Спирс считал, что у французов сохранился «менталитет времен королей, когда можно было разменять пару провинций, уплатить некую миллионную сумму денег и, решив, что дело в шляпе, начать все сызнова в надежде на то, что теперь обязательно повезет, однако иллюзии быстро развеялись»[128]. Нацистская пропаганда, конечно, принялась уверять французов в том, что они займут почетное место в «новой Европе», ведомой Германией, но их стране было уготовано стать еще одной сатрапией «тысячелетнего рейха», источником продовольствия и рабского труда.

Ушедшего в отставку Рейно немцы отправили в заключение в Германию. Маршал Петен стал президентом «охвостья» Франции, управляя им из отеля в Виши, курортном городе в Оверни, захваченном немцами 20 июня. На заседании, проходившем 10 июля в оперном театре этого города, национальное собрание большинством голосов — 569 к 80 — распустило Третью республику, которую теперь называли Etat Francais с le Marechal (Французское государство во главе с маршалом). Министром иностранных дел Петен назначил скользкого бывшего премьера Пьера Лаваля. «Довоенную Третью республику, — написал один историк, — просто-напросто вывернули наизнанку, как старое пальто, и напялили на "новый порядок"»[129].

В ознаменование победы над Францией Гитлер 19 июля 1940 года произвел в фельдмаршалы сразу двенадцать генералов, а именно: Вальтера фон Браухича, Альберта Кессель-ринга, Вильгельма Кейтеля, Понтера фон Клюге, Вильгельма Риттера фон Лееба, Федора фон Бока, Вильгельма Листа, Эрвина фон Вицлебена, Вальтера фон Рейхенау, Эрхарда Мильха, Гуго Шперле и Герда фон Рундштедта[130]. Они представляли почти половину фельдмаршалов, появившихся в Германии за все время существования нацистского режима (двадцать шесть). Еще шестнадцать генералов получили повышение в звании, четверо из них впоследствии тоже стали фельдмаршалами: Георг фон Кюхлер, Пауль фон Клейст, Максимилиан фон Вейхс и Эрнст Буш. До этого времени фельдмаршальский жезл, украшенный бриллиантами, был редкостью в Германии. Его имели только четыре человека, и лишь один Геринг оставался действующим фельдмаршалом, Бломберга вынудили уйти в отставку, другие два — кронпринц Баварский Рупрехт и Август фон Макензен — были представителями давно минувших дней Первой мировой войны. (За всю войну 1914—1918 годов фельдмаршалами стали всего пять генералов.)

Победу над Францией, завоеванную всего лишь за шесть недель, безусловно, можно считать величайшим успехом Германии, и генералы, наверное, заслужили поощрение. Однако разовое наращивание числа действующих фельдмаршалов с одного до тринадцати не могло не принизить их статус и авторитет в сравнении с Гитлером. Один из генералов, удостоенных этой чести, Вильгельм Клейст, говорил в Нюрнберге психиатру: «Я не имел реальной власти. Я был фельдмаршалом на словах. У меня не было ни войск, ни полномочий. Я лишь выполнял приказы Гитлера, меня связывала с ним клятва верности»[131]. Надо думать, Гитлер прекрасно понимал, что его положение как верховного главнокомандующего еще более укрепится, если в его подчинении будет так много фельдмаршалов. Чем больше славы они завоюют, тем больше почестей достанется и ему. Лиддел Гарт писал о генералах Гитлера: «Их вклад в историю по иронии судьбы заключался в умалении своей роли. Триумфы приписывались Гитлеру, и все лавры доставались ему, а не им»[132].

6

Причин падения Франции множество, в том числе и последствия национального разлада конца XIX века, связанные с делом Дрейфуса[133]. «Это был период разложения, нешуточного разложения, — замечал генерал Бофр, — вызванного и перенапряжением в Первой мировой войне. Нас поразил недуг, характерный, кстати, не только для Франции. После победы мы возомнили, что правы и очень умны»[134]. Конечно, этой болезнью страдала не одна Франция, хотя для Парижа она стала хронической. Британия тоже не смогла осознать важность бронетанковых войск в современной войне. В 1936 году Альфред Дафф Купер, тогда военный госсекретарь, извиняясь перед восемью кавалерийскими полками за то, что они теперь будут механизированными, говорил: «Это все равно что просить великого музыканта выбросить скрипку и пользоваться граммофоном».

В Первой мировой войне Франция в пропорциональном отношении потеряла людей больше, чем какая-либо другая страна, и этим главным образом объясняется ее пораженческая позиция в 1940 году. Гамелен с готовностью отправил войска на линию Диль — Бреда, несмотря на возражения некоторых генералов, надеясь на то, что следующая война не затронет французскую территорию. В 1914—1918 годах на фронтах было убито 1360 тысяч французских солдат и 4270 тысяч ранено из общей численности вооруженных сил 8410 тысяч человек. По словам Бофра, это привело к тому, что «патриотизм перестал быть привлекательным»[135]. Франция вступила в войну крайне раздробленной: все десять лет французские фашистские организации вроде «Аксьон франсез» устраивали уличные потасовки со своими левыми оппонентами. Спирс, хорошо знавший Францию, отмечал: «Высшее общество и средний класс… отдавали предпочтение немцам, а не коммунистам, и можно было с полным основанием говорить о существовании в стране «пятой колонны», чем немцы с успехом и воспользовались»[136]. Безусловно, так думали Петен, Вейган и Лаваль. Тем не менее Франция потерпела поражение по другой причине — из-за недооценки роли механизированных войск, высокую эффективность которых продемонстрировал Гудериан, разгромив Корапа при Седане.

Конечно, немцы рассматривали падение Франции под углом своей расовой доктрины — как проявление слабости средиземноморской и латинской рас под натиском более сильной арийской расы, хотя так и осталось неясным, куда они зачисляли англосаксонских британцев. Сам Гитлер настолько уверовал в свою исключительность, что уже считал, будто идея операции «Зихельшнитт» принадлежит ему, а не Манштейну «Манштейн всего лишь генерал, который хорошо понимает мои мысли», — говорил он на фюрерских военных совещаниях[137]. К сожалению, и в отношениях между союзниками проявлялась межэтническая неприязнь, если не откровенный национализм. Ненужную враждебность вызывали критические высказывания британцев в адрес генерала Корапа и негативная реакция французов на эвакуацию британских войск из Дюнкерка и Шербура. Французов раздражало высокомерное отношение британцев к их сотрудничеству с немецкими завоевателями. Неприязнь между союзниками еще более обострилась после 3 июля 1940 года, когда с санкции Черчилля британские корабли обстреляли флот вишистов в алжирском порту Оран, чтобы не дать ему уйти к берегам Франции, где он мог интегрироваться в кригсмарине.

Сам Черчилль, давний поклонник Франции, воздерживался от нелестных комментариев. В июне 1942 года премьер-министр выразил свое недовольство Форин оффисом сэру Алану Бруку Он говорил, что Британия в тридцатых годах сама не перевооружилась и не помогла перевооружиться французам и в результате «втянула их в войну в неблагоприятных условиях». Начальник оперативного управления в военном министерстве генерал-майор Джон Кеннеди отмечал: «Во многом это было верно. Нам не следует забывать об этом, когда мы начинаем винить французов за их поражение»[138]. Однако британцы чаще всего игнорировали его совет.

7

Участь Франции после капитуляции 22 июня 1940 года и до начала освобождения 6 июня 1944 года — дня «Д» — была печальной и унизительной. Однако ей по крайней мере удалось избежать «полонизации», чудовищной этнической чистки, которую проводил Ганс Франк, генерал-губернатор Польши. Франция — единственная страна, удостоившаяся формальностей перемирия, и до вторжения немцев в неоккупированную часть страны в ноябре 1942 года правительство Петена пользовалось определенной автономией. Его контрразведка даже предала казни сорок и арестовала несколько сотен агентов абвера, которые на восемьдесят процентов были французами[139].

Страной фактически управляли из отеля «Мажестик» два немца: нацистский идеолог и посол во Франции Отто Абец, игравший главную роль, и военный губернатор генерал Карл фон Штюльпнагель (его кузен Отто командовал 2-й армией). Они создавали видимость независимости вассального государства, но это не могло обмануть тех, кто считал авторитарное правительство «Виши» главным виновником катастрофы 1940 года — социалистов, интеллектуалов, протестантов, тред-юнионистов, школьных учителей и, конечно, евреев.

Правительство «Виши» начало гонения против евреев еще до того, как поступили соответствующие указания из Берлина, отчасти потому, что «хотело воспользоваться выгодами от конфискации собственности и контроля за перемещением беженцев»[140]. Оно отвергло требование немцев, чтобы евреи носили желтые звезды, но активно участвовало в отправке нефранцузских евреев в лагеря смерти, главным образом в Аушвиц (Освенцим). Причем делалось это с такой энергией, на какую у немцев не хватило бы ни сил, ни знания местных условий[141]. Коллаборационисты не депортировали евреев-французов, по крайней мере вначале, особенно тех, кто сражался в Первой мировой войне. В оккупационной зоне все было гораздо хуже. Жандармерия отлавливала и французских, и нефранцузских евреев и отвозила их через Бордо в печально известный транзитный лагерь Дранси под Парижем и на Зимний велодром в самом городе, а затем уже переправляла в лагеря смерти на востоке. Составы вели французы, доставку и перевозку обеспечивали французские полицейские и функционеры вроде Рене Боске и Мориса Папона. (Когда евреев не хватало на целый автобус, то Папон нанимал такси.) Не гестапо и не СС, а обыкновенные французские жандармы, действовавшие по приказанию французских же чиновников, в 1942 году силой отобрали у родителей на велодроме четыре тысячи детей в возрасте до двенадцати лет и, неделю не кормленных, отправили в Аушвиц.

Во время холокоста погибло около 77 000 французских евреев. Это примерно двадцать процентов еврейского населения Франции, в пропорциональном отношении меньше, чем в таких странах, как Бельгия — 24 000 (40 процентов), и Нидерланды — 102 000 (75 процентов)[142]. И дело тут не в какой-то особой позиции французских властей, а скорее в способности самих евреев укрываться в преимущественно сельской стране. Деревенские жители редко сообщали о новых поселенцах. Простые французы проявляли участие: учителя подделывали документы для евреев; студенты-неевреи в знак протеста нашивали желтые звезды; католические священники прятали у себя евреев, невзирая на тесные связи между церковью и государственным режимом «Виши».

Среди французов были и коллаборационисты, охотно обедавшие с немцами в ресторанах типа «Максим» или «Ла тур д'аржан», и борцы отрядов Сопротивления. Около 30000 были расстреляны как заложники и «резистанты»; 60000 французов-неевреев оказались в концлагерях. И все же большинство французов старалось вести обычный образ жизни. Триста—четыреста тысяч французских граждан вступили в различные немецкие военные организации и фашистские движения — значительное число, но лишь один процент сорокамиллионного населения (на 1945 год). «Да здравствует постыдный мир», — говорил с горечью Жан Кокто. Как бы то ни было, Германия в 1941 году могла держать Францию в узде с помощью всего лишь 30 000 солдат[143]. За первые восемнадцать месяцев оккупации французы в Париже преднамеренно не убили ни одного немецкого солдата и провели единственную патриотическую демонстрацию, участники которой — около ста человек — были арестованы. Все функционировало, все учреждения и заведения работали, кроме национального собрания. В здании, которое оно занимало, разместились офисы германской администрации, и на нем красовался нацистский стяг.

«Я принимал политиков, городских советников, префектов, государственных чиновников, — докладывал Абец в Берлин в июне 1940 года. — Из пятидесяти сановников сорок девять добивались каких-нибудь позволений или талонов на бензин, и только один говорил о Франции»[144]. Когда французские интеллектуалы обсуждали оккупацию, они ограничивались пустыми разговорами. «Как вы поступите, если молодой немецкий солдат вежливо попросит вас указать дорогу?» — спрашивал, например, Жан Поль Сартр. Случались, конечно, символические мини-акты сопротивления: кто-то окрасил хвост собаки в цвет французского триколора; в декабре 1940 года арестовали книготорговца за то, что он поставил портреты Петена и Лаваля среди томов «Отверженные»[145]. Но в большинстве своем французы были поглощены текущими материальными интересами, ненавидели оккупацию, однако ничего не делали для того, чтобы ускорить ее конец. Это-то как раз и нужно было немцам.

Филипп Петен своей личностью во многом способствовал тому, чтобы придать правительству «Виши» некоторую пристойность. Самый странный француз XX века, Петен, всегда презиравший политиков, в 1940 году сам решил стать таковым. Его личная трагедия (и трагедия Франции) состоит в том, что он сделал свое грозное имя «героя Вердена» заложником изменчивой политической ситуации, которую он был не способен не только контролировать, но и понимать. Петен родился в крестьянской семье и всего достиг благодаря природным талантам. Пятидесятивосьмилетний полковник собирался уйти в отставку, но началась Первая мировая война, и в шестьдесят два года он уже был главнокомандующим и маршалом Франции. Он возглавлял оборону Вердена лишь первые два месяца из десяти (ожесточенные бои шли с февраля до декабря 1916 года), но его имя стало синонимом величайшей победы Франции, хотя ее и можно считать пирровой, поскольку она досталась ценой страшных потерь.

Если бы восьмидесятилетний Петен и не был слишком стар для исполнения миссии по защите Франции — он все забывал, плохо слышал и часто засыпал, — у него не имелось политических качеств для такой деятельности. 17 июня 1940 года — накануне капитуляции Франции — Петен умудрился совершить сразу три грубейшие ошибки. Он подверг противозаконному аресту политика-патриота Жоржа Манделл (вскоре освобожденного), назначил коллаборациониста Пьера Лаваля министром иностранных дел (позднее был снят с поста) и по радио приказал войскам сложить оружие в разгар наступления, ослабив тем самым позиции на переговорах о перемирии.

Петен уверовал в то, что ему отведена роль современной Жанны д'Арк: в июне 1940 года он читал лекции о святой британскому офицеру связи. Во время встречи с Гитлером в октябре 1940 года в Монтуаре Петен взял на себя смелость отказаться от объявления войны Британии, но позволил фотографам запечатлеть то, как он пожимает руку фюреру, и снимки разлетелись по всему миру. Петен не уходил от контактов с союзниками — в 1943 году ему даже было сделано предложение покинуть французскую метрополию — и в то же время соглашался с оголтелыми коллаборационистами вроде Лаваля и адмирала Жана Франсуа Дарлана в своем правительстве. У него было не так много настоящих друзей, если не считать легиона смуглых любовниц, и мало кто мог дать честный и непредубежденный совет. Конечно, нелегко придерживаться нейтралитета в отношениях со странами Оси и союзными державами, однако Петен лебезил перед нацистами больше, чем надо, посылая Гитлеру низкопоклоннические письма о «надеждах» на «новую Европу», которые вселяют победы вермахта. Если бы он увел мощный французский флот в Северную Африку, то серьезно усложнил бы положение стран Оси в Ливии, и немцам пришлось бы ввести дивизии в неоккупированную часть Франции в 1940 году, а не после вторжения союзников в Северную Африку в ноябре 1942 года.

Естественно, от престарелого воина напрасно было ожидать, что он возглавит подлинное национальное возрождение, и то, что была названо la Revolution Nationale (Национальная революция), на деле создало реакционный авторитарный режим «Виши». Правительство Петена отправило на гильотину Марию Луизу Жиро за аборт (последняя женщина, казненная этим варварским способом во Франции). Тем не менее маршал пользовался популярностью в стране: в апреле 1944 года, когда он приезжал в собор Парижской Богоматери, его на улицах приветствовало больше людей, чем де Голля через четыре месяца, несмотря на то что Петен навредил себе, продолжая оставаться на посту и после того, как немцы оккупировали и Виши в 1942 году.

И все же подорвал правительство «Виши» не «режим». Оно само дискредитировало себя тем, что завербовало в 1943 году 650 000 французских рабочих на германские заводы и фабрики. Эта мера помогла де Голлю в период до дня «Д» больше, чем какие-либо другие действия французских властей. Набор в ненавистную Service de Travail Obligatoire (на принудительные работы) проводили специальные команды, и, не имея альтернативы, французы, убегавшие от «вербовщиков», шли в отряды Сопротивления (известные в сельской местности как «маки») и «Свободной Франции». «В целом большинство французов не возражали работать на немцев, — писал один историк. — Но они не хотели ехать в Германию»[146]. Многим удавалось скрыться от облав и уйти в «маки». Кстати, самый тяжелый урон Сопротивлению причинили не немцы, а полувоенные полицейские формирования Жозефа Дарнара — milice (милиция). Как глава правительства Петен несет всю ответственность за истязания и массовые убийства людей, совершенные «отрядами смерти» Дарнара в гражданской войне, развязанной полицией против Сопротивления. Один из его командиров, Жозеф Лекюссан, носивший в портмоне звезду Давида из кожи убитого еврея, во время облавы в июле 1944 года согнал восемьдесят евреев и приказал сбросить их в колодец и живыми закидать мешками с цементом. Петен иногда жаловался Лавалю на зверства полиции, но делал это больше для формы и ничего не предпринимал для того, чтобы покончить с варварством.

Правительство «Виши» интернировало 70 000 подозреваемых «врагов государства» (главным образом эмигрантов, бежавших от нацистов), уволило 35 000 госслужащих и привлекло к суду 135 000 граждан. Как заметил один известный историк, «ни одна из оккупированных стран не содействовала утверждению нацистов в Европе так, как Франция»[147]. Так или иначе миллионы французов приспособились к «новому европейскому порядку» Гитлера: кто-то сотрудничал поневоле, а кто-то и по собственному желанию. Один британец писал: «Мы, не знавшие голода, даже не представляем себе, как пустой желудок может делать человека и слабым и робким»[148]. Действительно, еще неизвестно, как повели бы себя британцы в аналогичной ситуации. Человеческая натура такова, что в любом обществе могут найтись неудачники, фанатики, садисты и убийцы, готовые стать начальниками концлагерей. Немногочисленные евреи, проживавшие на Нормандских островах, единственной британской территории, оккупированной немцами во время войны, были отправлены в газовые камеры. Островитяне сотрудничали с властями, не имея реалистичной альтернативы и следуя указаниям Лондона не оказывать сопротивления. Однако их поведение еще не дает оснований для выводов о том, что делало бы остальное многомиллионное британское население после вторжения агрессора. «Одни вели себя достойно, другие — нет, — писала Симона Вейль, попавшая в Аушвиц в возрасте шестнадцати лет. — Многие могли быть одновременно и хорошими и плохими». Или просто никакими. На каждого святого всегда найдется дюжина приспособленцев. Во Франции считалось нормальным выпить с немцем в баре, но не дома, даже надуть его, но не слишком нагло, чтобы не пострадать самому.

Одним из французов, кто вел себя достойно, был Жан Мулен, префект Шартра в 1940 году. Он основал Национальный совет движения Сопротивления, объединявший самые различные антифашистские организации во Франции. Выросший среди антиклерикалов и левых, Мулен был одно время самым молодым префектом в стране, а в 1943 году примкнул к голлистам. Обстоятельства предательства до сих пор неизвестны, но кто-то донес о совещании Национального совета Сопротивления, проходившем 21 июня 1943 года в доме одного врача в Калюире, пригороде Лиона. Мужественного, красивого и обаятельного Мулена схватили, и он погиб от пыток гестаповца Клауса Барбье, не выдав немцам никакой информации[149]. Хотя тело Мулена так и не нашли, в парижском Пантеоне среди останков других великих людей Франции в 1964 году был захоронен, как предполагают, его прах.

Коммунистическая партия — она вполне могла предать Мулена за его отступничество — начала борьбу с немцами только после вторжения Гитлера в Россию в июне 1941 года. Но коммунисты оказались очень активными борцами благодаря своей убежденности и организованности. Они всегда преследовали собственные политические цели, и изгнание нацистов было лишь частью программы, хотя и главной. После падения Парижа они сосредоточили свои усилия на захвате власти и даже убили других, не принадлежавших к компартии, «резистантов», чья популярность могла помешать их успеху. Когда французская армия в 1945 году гнала вермахт через Эльзас до самой Баварии, французские коммунисты надеялись, что Сталин прикажет им поднять восстание, однако по стратегическим мотивам, связанным с советским проникновением в Восточную Европу, никаких указаний из Москвы так и не поступило.

Немало французов предавали страну, исходя из элементарных финансовых интересов. В 1999 году французские власти рассекретили документы, содержавшиеся в шестистах коробках, захваченных у абвера. Выяснилось, что тысячи французов охотно шпионили не только за иностранцами, но и за соотечественниками за сравнительно небольшую сумму денег (хотя некоторые могли заработать и до 10 000 франков в месяц)[150]. Среди них были самые разные люди: парикмахер, актер, управляющий борделем, пилот «Эр Франс», заклинатель, женщина, позволявшая абверу за небольшую ежемесячную плату пользоваться ее почтовым ящиком. Гестапо получило десятки тысяч анонимных доносов от людей, желавших либо свести счеты с кем-нибудь, либо надеявшихся выкрутиться из финансовых долгов, либо просто хотевших кому-то насолить. Обвинения обычно касались связей с движением Сопротивления, зачастую бездоказательные или сомнительные. Эта деятельность доносчиков получила название «франко-французской войны», какой не было ни в одной другой стране за исключением, может быть, политически расколотой Югославии. «В то время как другие народы объединялись, чтобы сражаться с Гитлером, — писал историк правительства «Виши», имея в виду голландцев, поляков и норвежцев, — французы воевали друг против друга»[151].

Англофобия в правительстве «Виши» приняла такие масштабы, каких не бывало со времен Наполеоновских войн. Авиация «Виши» бомбила Гибралтар в июле и сентябре 1940 года, а морской министр адмирал Жан Франсуа Дарлан откровенно говорил о своем желании объявить войну Британии. Можно насчитать не менее четырнадцати военных столкновений между французами и британцами, в том числе в таких отдаленных местах, как Дакар, Мадагаскар, Сирия и Оран. Наверное, есть оправдание этой ненависти: во Второй мировой войне погибло почти столько же французских граждан, сколько и солдат — 150 000 человек, две трети из них стали жертвами военных действий союзников. Во время воздушных налетов на Нормандию, готовивших вторжение в 1944 году, были убиты десятки тысяч мирных жителей.

«Мало сахара в кофе или мало кофе в чашке — вот это они сразу заметят», — говорил о своих компатриотах Андре Жид. Верно, проблема еды и угроза голода сыграли немаловажную роль в «черные годы» оккупации.

В 1940—1944 годах Германия реквизировала половину продовольствия, произведенного во Франции, а в некоторых районах даже больше, особенно мясных продуктов и вина. Конфисковалось 80 процентов мяса, поступавшего в Париж. Случалось, что с трех часов ночи выстраивалась двухтысячная очередь за тремястами порциями кролика. Банды, переодетые в форму гестапо, изымали у соотечественников продукты питания и топливо, а дочь судьи вышла замуж за крестьянина, соблазнившись его отбивными котлетами и риллеттами (мелко рубленная и жаренная в сале свинина)[152].

Полтора миллиона французских мужчин-военнопленных работали за рубежом (в основном в Германии), и вряд ли стоит удивляться тому, что солдаты вермахта с легкостью очаровывали впечатлительных официанток и продавщиц и в 1940—1944 годах во Франции вовсю процветало collaboration horizontale (горизонтальное сотрудничество), в результате которого родилось 200 000 детей. (Надо полагать, что эта цифра отражает лишь малую толику коллаборационистского секса, обходившегося без видимых последствий.) После освобождения во время гонений против коллаборационистов, известных как l'epuration (чистка), началось и преследование женщин, переспавших с немцами. Их подвергали публичному унижению: брили наголо, забрасывали грязью, а иногда и линчевали толпы самодовольных фарисеев, которые в течение четырех лет сами «ложились» под немцев.

В Бельгии «влиятельные представители политических кругов и общества, политические лидеры, крупные промышленники, юристы, административная элита и даже профсоюзные бюрократы остерегались и коллаборационистов, и борцов Сопротивления»[153]. Лишь мизерная часть бельгийцев, возглавляемая Леоном Дегрелем, лидером партии рексистов, служила нацистам. Но не было и активной борьбы. Возможно, этому не способствовала в основном равнинная местность, которая не могла укрыть «резистантов» подобно тому, как леса и холмы юго-восточной Франции помогали «маки». Конечно, в Бельгии действовала небольшая группа борцов Сопротивления, но в целом «жизнь бельгийцев была менее определенной и менее героической»[154]. Большинство жителей страны в одинаковой мере поддерживали короля в 1940 году, когда он уступил немцам, и союзников-освободителей, пришедших в 1944 году.

В Дании тоже были свои отважные «резистанты», и с 28 сентября до 9 октября 1943 года более семи тысяч датских евреев были переправлены в нейтральную Швецию. (Сравнительно небольшое число беженцев от холокоста объясняется тем, что Дания в тридцатые годы ограничила въезд в страну германских евреев, а в 1938 году вообще закрыла для них границу.) Немецкая оккупация не была для датчан особенно тяжелой, и это вызывалось не только осознанием этнической общности, но и тем, что «Германия не хотела прерывать поток продовольствия с датских ферм, необходимого для насыщения немецких желудков»[155]. Дания обеспечивала 15 процентов поставок продовольствия рейху, и вся система в продолжение войны управлялась двумястами пятнадцатью немецкими чиновниками.

В то время, когда Вейган предсказывал, что британцам свернут шею как цыплятам, действительно казалось, что Германия во всех отношениях выигрывает войну. Тем не менее Черчилль, дабы сбить панику, которую могут возбудить вести о перемирии во Франции, 18 июня выступил в палате общин с новыми вдохновенными словами: «Исполним же свой долг. Мы обязаны поступить так, чтобы и через тысячу лет, если столько времени просуществуют Британская империя и Содружество, люди говорили: "Это был их звездный час"». Название «Британская империя и Содружество» продержалось еще только двадцать шесть лет, но слова Черчилля останутся в памяти человечества, пока жив английский язык. После того как решилась судьба Франции, мир обратил свои взоры на Британию. Двадцать одна миля водной преграды уже уберегла ее от нашествия Филиппа II, Людовика XIV, Наполеона и кайзера. Спасет л и она Британские острова от вторжения Гитлера?

Глава 3

ОСТРОВ ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДЫ

июнь 1940 — июнь 1941

История пишется сейчас в Англии.

Т.С. Элиот. Легкое головокружение. Июль 1941 года

1

«С июня 1940 года до июня 1941-го британцы оставались в полном одиночестве», — писал историк[156]. Конечно, это не так. С ними были страны Британской империи и Содружества, Греция. Тем не менее на суше, не в морях и в воздухе, Британия вряд ли смогла бы оказать серьезное сопротивление немцам, если бы они высадились на островах в 1940 году.

Выступая на выборах в ноябре 1940 года с наполовину изоляционистской платформой, Рузвельт обещал в Бостоне американским отцам и матерям: «Я говорил это раньше и скажу еще раз и еще раз: мы не собираемся посылать ваших мальчиков ни на какие иностранные войны». Однако Рузвельт основательно помог британцам перевооружить армию после Дюнкерка. Он постоянно подбадривал Черчилля через своего советника Гарри Гопкинса, построил для Королевского флота пятьдесят эсминцев и добился утверждения 11 марта 1941 года закона о ленд-лизе.

10 июня 1941 года в Шарлоттсвилле, штат Виргиния, президент заявил, что не оставит демократии без оружия, а программа ленд-лиза позволила Америке снабдить Британию и другие союзные страны боевой техникой и военным имуществом. На эти цели конгресс выделил 7 миллиардов долларов в 1941 году и 26 миллиардов долларов в 1942-м. За годы войны Соединенные Штаты поставили тридцати восьми странам вооружений, боеприпасов, продовольствия и различных материальных средств на сумму 50 миллиардов долларов, из них 31 миллиард пришелся на Британию. Благодаря ленд-лизу Америка могла участвовать в войне, не вовлекая своих «мальчиков» в непосредственные боевые действия.

Как стало известно, вскоре после Дюнкерка Энтони Иден и новый начальник имперского генштаба сэр Джон Дилл провели секретное совещание в одном из отелей Йорка со старшими офицерами формирований, дислоцированных на севере Англии. Военный министр сразу же спросил: смогут ли войска, которыми они командуют, «продолжать сражения при любых обстоятельствах»? Бригадир Чарлз Хадсон вспоминал: «Мы с изумлением переглянулись. Для нас было странно услышать такой вопрос». Иден объяснил: в сложившихся обстоятельствах правительство полагает, что было бы «неразумно бросать плохо вооруженных людей на противника, высадившегося в Англии, только лишь для того, чтобы понапрасну пытаться спасти безнадежное положение»[157]. Им же придется сражаться на пляжах, а не в окрестностях Йорка.

Затем офицерам был задан еще один вопрос: «Смогут ли наши войска, если их призовут, погрузиться на суда в северном порту, скажем, в Ливерпуле, все еще находящемся в наших руках, и отправиться, например, в Канаду? Без обученных дома войск вести войну из-за океана, о чем предупреждал премьер-министр, будет затруднительно». По рассказу Хадсона, скоро стало ясно, что офицеры в основном придерживаются такого же мнения. Наверняка процент тех, кто положительно откликнется на призыв, будет высок среди офицеров регулярной армии и достаточно высок среди сержантского состава и неженатых мужчин. Но никто не взялся бы дать оценку реакции офицеров и солдат, только что оказавшихся на войне. «Во всяком случае, — заметил Хадсон, — подавляющее большинство военнослужащих предпочли бы сражаться на территории или с территории Англии, если им все-таки придется воевать». Высшее руководство британской армии не могло не понимать, что войска в большинстве своем откажутся перебазироваться в Канаду, как это сделали многие французы, не пожелавшие по тем же причинам ехать в Англию. Тем более надо было сделать все для того, чтобы не допустить высадки немцев на острова.

Золотой запас Британии уже отправили в Канаду, планировался переезд за океан королевской семьи, правительства и перегон остатков военно-морского флота. Однако не было никакой уверенности в том, что североамериканцы с радостью примут британский истеблишмент. Можно было рассчитывать на лояльную Канаду. Другое дело — Соединенные Штаты. Джон «Джок» Колвилл, личный секретарь Черчилля, 27 мая 1940 года записал в дневнике содержание телеграммы британского посла в Вашингтоне лорда Лотиана. Президент Рузвельт сказал ему: «Если флот сохранится, мы можем продолжать войну из Канады, но правительству следует находиться не в Оттаве, а на Бермудах, поскольку американским республикам не понравится, если на Американском континенте будет функционировать монархия»[158]. (Позднее между Черчиллем и Рузвельтом возник конфликт в отношении Италии: премьер-министр показал себя прирожденным монархистом, а президент — непоколебимым республиканцем.)

Тем не менее через две недели — 11 июня 1940 года — Соединенные Штаты отправили в Британию — по политическим и юридическим причинам через корпорацию «Юнайтед Стейтс стил» — большую партию вооружений: полмиллиона винтовок Энфилда и сто двадцать девять миллионов патронов к ним, восемьсот девяносто пять 75-мм орудий и один миллион снарядов, более восьмидесяти тысяч пулеметов, триста шестнадцать минометов, 25 000 автоматических винтовок Браунинга и двадцать тысяч револьверов с патронами. Это помогло обеспечить оружием войска местной обороны и те части регулярной армии, которые вернулись из Дюнкерка с пустыми руками. Из США поступило также девяносто три легких бомбардировщика «нортроп» и пятьдесят пикирующих бомбардировщиков «кертис-райт», они скоро пригодились для подавления немецких военно-морских сил вторжения. К февралю 1941 года Соединенные Штаты отгрузили в Британию более одного миллиона трехсот пятидесяти тысяч винтовок Энфилда, и, как писал историк американской армии, «в результате обнаружилась серьезная нехватка оружия для обучения гораздо более значительного контингента (американских) войск, мобилизованных после Пёрл-Харбора[159].

При всей неистовой злобности политической философии Гитлера он не испытывал особой ненависти к британцам — по крайней мере до тех пор, пока они опрометчиво не отвергли его предложение о мире, содержавшееся в листовке «Последний призыв к разуму», сброшенной над Британией в середине июля 1940 года. В канонах национал-социализма нет ничего такого, что предвещало бы войну с родственной англосаксонской империей. Напротив, в «Майн кампф» Гитлер отзывался о британцах с похвалой: «Мы, немцы, хорошо поняли, как трудно превзойти Англию… Я, человек германских кровей, несмотря ни на что, предпочел бы видеть Индию под господством британцев, а не кого-нибудь еще»[160]. Если говорить о национальных стереотипах, то британцы в ожидании вторжения были подвержены им в большей степени, чем немцы. Нацистская идеология не предполагала вторжение в Британию — в том виде, в каком оно осуществлялось в Польшу (расистские мотивы), во Францию (реваншизм) и впоследствии в Россию(Lebensraum, жизненное пространство). Поэтому ОКВ и не смогло четко и всесторонне спланировать операцию «Морской лев».

Даже во время кампании во Франции Гитлер говорил о своем «восхищении Британской империей», о «необходимости ее существования», о цивилизации, которую она дала миру, подчеркивая при этом жесткость мер, к которым Британия прибегала, чтобы достичь успеха. «Where there is plan-rn'ng, there are shavings flying» — это его слова[161]. (Примерно соответствуют фразе «лес рубят, щепки летят».) Он неустанно наставлял своих офицеров — генерала Рундштедта, генерала Георга фон Зоденштерна, полковника Понтера Блюментрита: Британия — важнейший компонент стабильности в мире — наравне с католической церковью, — и он готов предоставить Британии войска для сохранения колоний. Неудивительно, что фюрер не проявлял большого рвения в реализации плана «Морской лев». «Он мало интересовался планом, — вспоминал после войны Блюментрит, — и не пытался ускорить подготовку операции, что было совершенно ему несвойственно»[162]. Это двойственное отношение к Британии, «любит — не любит», выраженное в «Майн кампф» и напоминавшее позицию кайзера Вильгельма II, отчасти объясняет то, почему Гитлер не торопился с вторжением на острова в 1940 году.

Одним из показателей небрежной подготовки нацистов к покорению Британии может служить Sonderfahndungsliste G.B. (особый разыскной список для Великобритании), составленный Вальтером Шелленбергом, шефом контрразведки в главном управлении имперской безопасности (РСХА). В этом документе, известном как «Черная книга», содержались имена 2820 британцев и европейских изгнанников, которых после вторжения надлежало «взять под обеспечивающий арест». В списке, конечно, фигурировал Черчилль, проживающий якобы в кентском Уэстерхаме. (Словно он сидит там у себя дома и только ждет, когда за ним придут немцы.) Среди лиц, которых предстояло арестовать, было и много писателей: например, Герберт Уэллс, Эдуард Форстер, Вера Бриттен, Стивен Спендер. (После войны список был опубликован, и «заочно арестованная» Ребекка Уэст телеграфировала другому «заключенному» Ноэлу Коуарду: «Бог мой, ведь мы все могли умереть!») И все же «Черная книга» устарела еще до того, как ее отпечатали. В живых уже не было Зигмунда Фрейда и Литтона Страчи, причем последний скончался восемь лет назад. Немцы включили в список и тех, кто уже давно уехал из Британии, — например, Олдоса Хаксли, поселившегося в Америке еще в 1936 году, а полковника Кеннета Стронга, бывшего военного атташе в Берлине, они зачислили в военно-морской флот. В «Черную книгу» попали несколько американских журналистов, аккредитованных в Лондоне. Зато в нем не оказалось, к их стыду, Джорджа Бернарда Шоу и Дэвида Ллойда Джорджа: когда началась война, они публично выступили с призывами к миру. Человека, которому поручили возглавить шесть «айнзатцкоманд» (специальных отрядов) в Лондоне, Бирмингеме, Бристоле, Ливерпуле, Манчестере и Эдинбурге, полковника СС, профессора, доктора философии Франка Зикса[163], обвинили в военных преступлениях, совершенных в СССР.

Если бы Гитлер, придя к власти в 1933 году, занялся развитием дальней бомбардировочной авиации, настроил истребителей и подготовил вермахт к морскому десантированию, если бы не растратил военно-морские силы на Норвегию и если бы осуществил вторжение в Британию раньше, воспользовавшись благоприятной погодой в Ла-Манше, то рискованная операция «Морской лев» имела бы больше шансов на успех. Если бы немцы в самом начале «Битвы за Англию» высадили достаточное число подготовленных и экипированных парашютистов-десантников на основные аэродромы в Южной Англии, то это тоже помогло бы успеху операции. Наверное, можно привести и другие «если». Однако нельзя не согласиться с Иденом, отметившим после войны: «У нас ушло четыре года на неимоверные усилия по подготовке вторжения во Францию, и нам помогали в этом Соединенные Штаты. Трудно сказать, где Гитлер нашел бы ресурсы и силы для форсированного нападения на Британию»[164].

Под впечатлением от достижений во Франции в мае и июне 1940 года Гитлер, теряя драгоценное время, отправился осматривать поля сражений Первой мировой войны, Париж и фотографироваться на фоне Эйфелевой башни (он родился в год завершения строительства этой французской достопримечательности). А затем фюрер засел в Бергхофе, альпийском уединении в Берхтесгадене, — явный признак того, что Гитлер не был настроен на серьезные действия. «Британцы проиграли войну, но еще не знают об этом, — сказал фюрер Йодлю в Компьене 22 июня. — Им надо время, чтобы они это поняли». Ясно, что Гитлер не читал речей их премьер-министра. А они использовали это время для наращивания истребительных эскадрилий и усиления обороны аэродромов[165]. Лорд Бивербрук, министр авиастроения, утроил выпуск самолетов в 1940 году, а Германия лишь удвоила их производство[166].

То, что он ошибается в отношении намерений Черчилля и морального духа британцев, Гитлер должен был понять, когда британские моряки потопили часть французского флота у Орана (Мерс-эль-Кебира) в Алжире 3 июля или, еще лучше, когда лорд Галифакс 22 июля отказался от мирного предложения, сделанного фюрером тремя днями раньше в оперном театре «Кроль» в Берлине. Братоубийственный характер столкновения у Орана подтверждается тем фактом, что командующий флотом «Виши» адмирал Марсель Жансуль в начале войны возглавлял армаду кораблей, в которую входил и британский линкор «Худ». Через шесть месяцев «Худ» вместе с другими кораблями его величества топил флот адмирала Жансуля, погубив 1297 французских моряков и выведя из строя три из четырех французских линкоров.

Конечно, ОКБ уже тогда разрабатывало план «Морской лев», и он лишь показывает, насколько различались подходы к операции вермахта, люфтваффе и кригсмарине. Франц Гальдер намеревался преодолевать Ла-Манш как «речную преграду»: тринадцатью дивизиями по широкому фронту в сто девяносто миль от Рамсгита до Лайм-Риджиса. Адмирал Редер, наученный тяжелыми потерями в Норвегии, настаивал на узком фронте наступления — между Фолкстоном и Истборном, и его идею Гальдер считал «призывом к самоубийству». Геринг, со своей стороны, самонадеянно обещал с легкостью сокрушить Королевские ВВС и обеспечить безопасную переправу через пролив. Бесспорным было лишь одно: прежде чем начать вторжение, надо было добиться полного воздушного господства над Южной Англией, а затем пикирующими бомбардировщиками, которым уже ничто не будет мешать, вытеснить, по норвежской схеме, флот британской метрополии из прибрежных вод и обеспечить господство и на море.

Никто не может отрицать несомненные успехи люфтваффе в Польше, Норвегии, во Франции и в странах Бенилюкса. Но они были лишь воздушной частью блицкрига, и люфтваффе благоприятствовал ряд факторов: внезапность нападения, близость к своим базам и районам, которые вскоре должен занять вермахт. В «Битве за Англию» люфтваффе должны были действовать на свой страх и риск, пикирующим бомбардировщикам «штука» приходилось лететь горизонтально, на гораздо меньших скоростях, чем во время пикирования, над вражеской территорией и вдали от своих баз. К тому же фактором внезапности обладали британские ВВС благодаря недавнему изобретению радиопеленгации (радара).

Первая фаза «Битвы за Англию» началась 10 июля систематическими бомбежками военно-морского и торгового флота и портов. Уже тогда проявилась несогласованность германских намерений: люфтваффе зачастую бомбили гавани и аэродромы, которыми вермахт мог бы воспользоваться после высадки[167]. 16 июля Гитлер выпустил директиву № 16: «Британские военно-воздушные силы должны быть уничтожены до такой степени, чтобы не могли оказывать сколь-нибудь значительное противодействие нашим войскам в ходе вторжения». По плану Йодля двадцати дивизиям предстояло высадиться на побережье между Рамсгитом и Лайм-Риджисом, хотя никто даже и не задумывался над простым вопросом: как перевезти через Ла-Манш табуны лошадей, необходимых для транспортировки артиллерии вермахта?

Неспособность Гитлера усвоить фундаментальные принципы воздушной войны стала одной из главных причин поражения Германии в «Битве за Англию». «Фюрер плохо понимал то, как с помощью воздушной силы можно было вынудить Британию просить мира, — писал историк этого сражения. — Он ни разу не продемонстрировал осведомленности о возможностях ни авиации, ни флота. Соответственно водное пространство в его сухопутном мышлении представлялось почти непреодолимым препятствием. Форсирование бурного, непредсказуемого моря не укладывалось в его сознании, и он блуждал взглядом по карте в поисках других вариантов, теряя интерес к нападению на Британию»[168]. Таким же никудышным стратегом был и Геринг, что для него совершенно непростительно. Он не только проводил большую часть времени в 735 милях от Кале, в своем загородном дворце Каринхалле возле Бранденбурга в Пруссии, но и постоянно обнаруживал незнание тактических и технических возможностей авиации, а это достойно еще большего сожаления, поскольку он был настоящим асом в годы Первой мировой войны.

К предстоящей операции люфтваффе были поделены на три Luftflotten (воздушных флота), насчитывавших в общей сложности 1800 бомбардировщиков и 900 истребителей: 2-й воздушный флот фельдмаршала Альберта Кессельринга, базировавшийся в Северной Франции; 3-й воздушный флот фельдмаршала Гуго Шперле, дислоцированный в Голландии и Бельгии; 5-й воздушный флот генерала Ганса Юргена Штумпфа, располагавшийся в Норвегии. Другие два флота (1-й и 4-й) держались в резерве обороны. На территории Северной Франции и Голландии люфтваффе могли пользоваться пятьюдесятью военно-воздушными базами, но их разбросанность не позволяла немцам выстраивать оборону так же плотно, концентрированно и оперативно, как это могли делать британцы. Не согласовывали свои действия должным образом и командующие Кессельринги Шперле.

В распоряжении истребительной авиации главного маршала сэра Хью Даудинга поначалу было менее семисот самолетов, составлявших пятьдесят две эскадрильи[169]. Он как-то признался лорду Галифаксу, что «на коленях благодарил Бога», когда узнал о падении Франции, довольный тем, что ему не надо больше посылать летчиков в «эти проигрышные сражения»[170]. И в продолжение всей битвы спокойный, решительный, умный и несколько флегматичный «сухарь» Даудинг, находившийся постоянно в Бентли-Прайори в Мидлсексе, старался как можно больше эскадрилий держать в резерве. Черчилль во время Ютландского сражения в 1916 году назвал адмирала Джелико «единственным человеком на той и другой сторонах, способным проиграть войну уже после обеда». То же самое можно было сказать и о главном маршале авиации.

1 августа фюрер подписал директиву № 17 о скорейшем начале verschqfter Luftkrieg, интенсивной воздушной войны, приказывая люфтваффе: «Подавить английские военно-воздушные силы всеми имеющимися средствами и в самые кратчайшие сроки и наносить удары прежде всего по самолетам, наземной инфраструктуре, линиям обеспечения, а также по объектам авиационной промышленности, предприятиям, производящим средства противовоздушной обороны»[171]. Действительно, вторая фаза «Битвы за Англию» началась в 9.00 в четверг, 8 августа, почти не прекращающимися бомбардировками целей по фронту в пятьсот миль. В этот день немцы совершили 1485 вылетов, а 15 августа — уже 1786. К этому времени в Британии уже нашел широкое применение радар, изобретенный в тридцатых годах профессором Робертом Уотсоном-Уоттом из Национальной физической лаборатории и с энтузиазмом запущенный в производство правительством Чемберлена, при котором, кстати, заводы собрали большую часть истребителей, выигравших «Битву за Англию». Страна была прикрыта сетью радиолокационных станций, передававших в целом точную информацию о местоположении, численности, высоте и направлении полета бомбардировщиков и истребителей люфтваффе в центры секторного управления авиацией и ПВО. Даудинг добился финансирования для исследовательских и конструкторских работ Уотсона-Уотта и требовал от авиационного министерства посылать своих представителей на испытания. Связь «земля — воздух» давала британским пилотам немало преимуществ. Взлетев по тревоге на перехват вражеских самолетов обычно через несколько минут после сигнала о нападении, они в режиме реального времени получали по радиотелефону постоянно корректирующуюся разведывательную информацию. Все участники этой схемы, прозванной «системой Даудинга»: операторы радиолокационных станций, планшетисты Женского вспомогательного отряда ВВС, дежурные офицеры оперативного центра управления полетами, наземные службы и, конечно же, пилоты — тесно взаимодействовали. Между Даудингом и авиационным штабом на Уайтхолле случались конфликты, но его система связи в продолжение всей «Битвы за Англию» действовала безукоризненно.

Для немцев же «система Даудинга» создавала проблемы. Ас люфтваффе, полковник Адольф Галланд, командир «ягд-группы 26», 26-й поисково-ударной эскадрильи, сетовал: «При контакте с противником мы пользовались сведениями трехчасовой давности, а у британцев обновление информации занимало секунды»[172]. Галланд считал главным принципом воздушного боя «первым увидеть противника», и в этом отношении британцы обладали несомненным превосходством. Немецкий ас писал о британских радарах и связи «земля — воздух»: «Они давали британцам такие преимущества, которые мы не могли преодолеть всю войну». Командир авиакрыла истребителей Макс Эйткен, сын лорда Бивербрука, отмечал: «Фактически «Битву за Британию» выиграл радар… Мы не тратили понапрасну ни бензин, ни наши силы, ни наше время»[173].

Стандартный немецкий самолет «Мессершмитт-109Е» (Me-109) был чуть получше и скоростнее «спитфайра» фирмы «Супермарин» и «хоукера-харрикейна»: хорошо шел в пике, набирал высоту, но не мог тягаться с ними в разворотах[174]. «Эти канальи так лихо разворачиваются, что в них совсем не просто попасть», — докладывал один немецкий пилот. Me-109 имел три 20-мм пушки и два 7,9-мм пулемета, обладал скоростью 350 миль в час и потолком 35 000 футов, но запас бензина позволял ему находиться в воздухе чуть более часа, а это означало, что за вычетом двадцати минут на полет через Ла-Манш у пилотов оставалось совсем мало времени для боя. Двухмоторный Ме-110 обладал большей дальностью полета, но меньшей маневренностью, что являлось серьезным изъяном в столкновении с высокомобильными «харрикейнами» и «спитфайрами».

Галланд сравнивал Me-109, имевший дальность полета 125 миль, с «собакой, посаженной на цепь: лает и кидается на врага, но не может его укусить». В результате воздушные схватки в чудесном летнем небе 1940 года происходили, в основном, над «адским углом» — районом южного Кента вокруг Фолкстона, Дувра и Лимпна, ближе всего расположенном к Франции. Здесь летчиков-истребителей с обеих сторон за время битвы погибло больше, чем над остальной территорией Соединенного Королевства[175]. Инверсионные следы от самолетов в стратосфере, превосходно изображенные Полом Нэшем в 1941 году на картине «Битва за Британию», могли бы показаться даже красивыми, если бы не свидетельствовали о гладиаторской борьбе не на жизнь, а на смерть. За этими боями наблюдали с земли, и, как говорил один зритель, когда британцы сбивали немецкий самолет, в толпе раздавались радостные возгласы и аплодисменты, как на финальном матче за кубок Футбольной ассоциации[176].

«Харрикейн», сконструированный Сидни Каммом в 1934 году, сбил немецких самолетов за время «Битвы за Англию» больше, чем все остальные истребители Королевских ВВС. Он мог лететь со скоростью 324 мили в час на высоте 16 200 футов и был первым британским истребителем, превысившим скорость триста миль в час в горизонтальном полете[177]. Немцы недооценили «харрикейн», полагая, что он уступает Me-110, и жестоко просчитались. «Харрикейн» был даже устойчивее «спитфайра», мог причинить больше ущерба противнику и легче ремонтировался. Четыре 7,7-мм (.303 дюйма) пулемета Браунинга на каждом крыле могли вести концентрированный огонь вне сферы вращения винта. Но все пилоты больше любили «спитфайр», сконструированный Р. Дж. Митчеллом, говоря о нем «she» (она) и никогда «it» (этот). «Она была совершеннейшей леди, — восторгался истребителем ас из Южной Африки Адольф «Сейлор» Малан. — У нее не было никаких изъянов. Она во всем проявляла себя только с положительной стороны. Ее можно было вести в пике до тех пор, пока глаза не полезут на лоб. И она все равно отвечала на любое прикосновение». Другой пилот писал то же самое: «Ничто не совершенно в этом мире, но я считаю, что «спитфайр» был очень близок к совершенству». Для самолета предлагались альтернативные названия — «шру» («сварливый», «строптивый») и «снайп» («язвительный»), но верх взяло слово «спитфайр» (буквально «плюющийся огнем» — вероятно, в значении «огневержец» или «злючка»), как больше подходящее для истребителя. Этим елизаветинским определением вспыльчивого человека стали также называть корабли и скаковых лошадей. Митчелл умер в 1937 году в возрасте сорока двух лет, так и не увидев свое детище в бою. В 1955 году в воздух поднялся последний из двадцати тысяч «спитфайров», собранных в Британии. К этому времени была создана в общей сложности двадцать одна модификация самолета с двигателем жидкостного охлаждения «мерлин» компании «Роллс-Ройс», двухлопастным винтом, пуленепробиваемым ветровым стеклом, приподнятым фонарем для лучшего обозрения и эллиптическими крыльями, и он полностью оправдал панегирики пилотов, ласково называвших его «моей ласточкой» и «волшебной злючкой»[178]. Начнись война в дни мюнхенского кризиса, как поначалу и планировал Гитлер, Британии пришлось бы сражаться без «спитфайров»: авиационное министерство в 1936 году заказало 310 самолетов, но до середины 1938 года не получило ни одной машины.

Именно Даудинг побудил министерство авиастроения поставить на «харрикейны» и «спитфайры» пуленепробиваемые плексигласовые фонари. «Если чикагские гангстеры разъезжают в автомобилях с пуленепробиваемыми стеклами, — сказал он в министерстве, — то почему бы и нашим летчикам не иметь такую же защиту?» Сиденья пилотов даже снабдили бронированными спинками, хотя они все равно находились в нескольких футах от восьмидесяти пяти галлонов высокооктанового бензина[179]. «В нарастающей горячке боя, — вспоминал один из асов британских ВВС полковник авиации Питер Таунсенд, — наши сердца бились все быстрее и наши действия становились все неистовее, но мало-помалу переутомление отупляло чувства и душа немела, не думалось ни о жизни, ни о смерти. Оставалось только одно острое до боли желание: схватить врага в когти и низвергнуть его на землю»[180].

2

Во вторник 13 августа 1940 года в Германии был «Adlertag» («День Орла»), и люфтваффе совершили 1485 вылетов в Британию, потеряв сорок шесть самолетов и сбив тринадцать машин Королевских ВВС (шесть пилотов спаслись). Назавтра люфтваффе лишились двадцати семи самолетов, британцы потеряли одиннадцать. Эти данные не учитывают немецкие бомбардировщики, вернувшиеся на аэродромы поврежденными и не подлежащими восстановлению или с погибшими или ранеными членами экипажей. В британских ВВС пилоты сбитых самолетов зачастую в тот же день снова поднимались в воздух, а немецкие летчики либо оказывались в плену, либо тонули в Ла-Манше. Среди авиаторов считалось безопаснее сесть на воду, чем парашютировать в море: у пилота обычно оставалось около сорока секунд на то, чтобы выбраться из кабины, прежде чем самолет уйдет на дно. Kanalkampf (война над проливом), несмотря на геройство и отдельные эпизоды рыцарства, была страшна для обеих сторон и обходилась немалыми жертвами.

Проблему для люфтваффе создавала собственная разведка, преувеличивая реальные потери ВВС Британии и тем самым оказывая медвежью услугу немецким пилотам. Она брала информацию из десятка разных источников, многие из которых враждовали между собой[181]. По данным начальника разведки люфтваффе полковника «Беппо» Шмида, с 1 июля по 15 августа немцы уничтожили 574 самолета британских ВВС истребителями, зенитным огнем или на земле, и еще 196 машин вышли из строя в результате аварийных посадок и крушений, то есть в общей сложности 770. По расчетам Шмида, на 1 июля у британцев имелось 900 самолетов, и с учетом того, что в месяц они собирали 270—300 истребителей, у них оставалось всего 430 машин, из которых в воздух могли подняться только 300, если исходить из средней технической исправности в 70 процентов[182]. Полковник ошибся по всем статьям.

В действительности британцы за это время потеряли 318 самолетов. Заводы лорда Бивербрука, подгоняемые его понуканиями, за шесть недель собрали 720 машин — намного больше, чем предполагал Шмид. «Мне надо очень много самолетов, — заявлял полковник, назначенный в августе в военный кабинет. — И для меня не важно, если кому-то это не нравится». На 1 июля истребительное командование имело 791 одномоторный самолет, на сто с лишним машин меньше, чем думал полковник Шмид. 17 августа у британцев уже было 1065 «харрикейнов», «спитфайров» и длиннокрылых «дефиантов» с двигателем 1030 лошадиных сил, и в исправном состоянии находилось 80 процентов машин (без учета 289 самолетов, находившихся на консервации, и 84 учебных самолетов). Шмид полагал, что в ВВС Британии осталось 430 истребителей, на самом деле их было 1438, в три с лишним раза больше[183].

Разведка Шмида ошибалась в том числе из-за того, что пилоты преувеличивали свои успехи, сообщая завышенное количество сбитых самолетов. Но у них зачастую просто-напросто не оставалось времени для того, чтобы проследить за гибелью противника: едва заканчивалась одна воздушная схватка, как начиналась следующая. Дым и даже пламя горящего самолета не всегда означали, что его пилот погиб. Так или иначе, неверные сведения разведки люфтваффе деморализовали летчиков, сопровождавших бомбардировщики: им говорили о слабости противника, а на них волна за волной накатывались британские истребители. Британцы перехватывали практически каждый налет благодаря радарам и эффективным действиям корпуса воздушных наблюдателей, специалистов Государственной школы кодов и шифров (ГШКШ), располагавшейся в Блетчли-Парк в Букингемшире, и отдела «Y» бомбардировочного командования, прослушивавшего немецкую связь.

3

Третья фаза «Битвы за Англию» началась в субботу, 24 августа, массированными бомбардировками главных авиационных баз Королевских ВВС в глубине страны. Это был самый опасный для Британии период воздушной войны. Если бы люфтваффе удалось вывести из строя аэродромы, хотя бы на короткое время, и перенести удары на флот метрополии, то немцы могли бы предпринять вторжение на остров, сбросив парашютно-десантные войска. В налетах участвовали от восьмидесяти до ста бомбардировщиков, охраняемых сотней истребителей, и за одну неделю Британия лишилась многих аэродромов, в том числе в Биггин-Хилл, Манстоне, Лимпне, Хокиндже.

Люфтваффе совершили 1345 вылетов 30 августа и еще больше на следующий день. Только 31 августа Британия потеряла тридцать девять истребителей. За месяц Королевские ВВС подготовили 260 пилотов и 304 летчика были убиты или ранены[184]. Потери превышали пополнение, и летчиков иногда приходилось посылать в бой после двадцати четырех часов учебы. К концу месяца одиннадцать из сорока шести командиров эскадрилий и тридцать девять из девяноста семи командиров авиакрыла погибли или получили ранения. Примеров подлинного героизма и верности долгу летчиков множество, но я приведу лишь один, рассказанный историком истребителей «спитфайр». Новозеландский ас Ол Дир к августу 1940 года уничтожил семнадцать самолетов противника, немцы сбивали его семь раз, три раза он выпрыгивал с парашютом, один раз протаранил Me-109, однажды его «спитфайр» взорвался от прямого попадания бомбы всего в ста пятидесяти ярдах от летчика (на аэродроме), в другой раз взрыв произошел через какие-то секунды после того, как Дир выскочил из кабины рухнувшего на землю самолета[185].

В это же время по ту сторону Ла-Манша случилась совсем иная история. В субботу, 31 августа, адъютант Гитлера в Бергхофе гауптштурмфюрер СС (капитан) Макс Вюнше сообщил Гиммлеру в Берлин: из личной прислуги Гитлера за кражу уволены и сосланы в Дахау гауптшарфюрер (обер-фельдфебель) Вебичек и обершарфюрер (фельдфебель) Зандер. Фюрер не определил срок их заключения в концлагерь[186]. Нет никаких сведений о дальнейшей судьбе этих фельдфебелей. Можно сказать лишь одно: у Гитлера вряд ли стоило что-либо красть.

Британское истребительное командование испытывало перенапряжение сил: еще оставалось два месяца до того времени, когда осень сделает Ла-Манш недоступным для плоскодонных судов и барж, которые кригсмарине собирали для вторжения. Но немцы совершили очередную роковую стратегическую ошибку. Посередине кампании они переключили воздушные удары с аэродромов Британии на города. Смена стратегии была вызвана чисто политическими мотивами. Гитлер и Геринг стали жертвами собственной нацистской психологии, клюнув на удочку Черчилля. Национал-социализму чужд плюрализм мнений, он не терпел противоречий, и в его основе всегда лежала вера в непогрешимость и всесилие фюрера.

25, 28 и 29 августа авиация Британии совершила налеты на Берлин — в первый день в воздух поднялся восемьдесят один самолет — в ответ на то, что 24 августа бомбардировщик «хейнкель» Хе-111 сбросил бомбу на Лондон (возможно, пилот ошибся, потеряв курс). Так или иначе, Гитлер, можно сказать, получил пощечину. Его обещания немцам защитить столицу оказались дутыми. Вполне ожидаемо фюрер пришел в ярость и 4 сентября заявил: «Если они осмеливаются нападать на наши города, то мы сотрем их города с лица земли»[187]. И переключившись через три дня на бомбардировку британских городов, Гитлер проявил такое же недомыслие, какое он допустил, остановив 24 мая танки перед Дюнкерком.

4

Четвертая фаза «Битвы за Англию» началась утром в субботу 7 сентября налетом на лондонский район доков. За один рейд 350 бомбардировщиков, сопровождаемых 350 истребителями, сбросили 300 тонн взрывчатки. «Высылайте все помпы, какие есть, — сообщали пожарные на центральную станцию. — Здесь все в огне». Лето еще не закончилось, вода в Темзе стояла низко, и ее было трудно достать. К тому же на самой реке бушевало пламя: горели бензин и ром, вытекавшие из разрушенных хранилищ. Это было первое устрашающее воздушное нападение на Британию за весь восьмимесячный блиц (такое название получила кампания бомбардировок Британии; не смешивать с блицкригом). По некоторым оценкам, за один день огненного ада был причинен ущерб больший, чем во время Великого лондонского пожара в 1666 году[188]. После полудня люфтваффе повторили налет: 247 бомбардировщиков сбросили 352 тонны взрывчатки и 440 тонн зажигательных канистр. «Все мы понимали исключительную важность нашей миссии», — вспоминал Адольф Галланд об этом дне, когда полыхали огромные доки величайшей в мире морской торговой державы. Доблесть лондонских пожарных отражена Хамфри Дженнингсом в фильме «И начались пожары» (1943), хотя отвага людей, обезвреживавших неразорвавшиеся бомбы, заслуживает не меньшего почитания. Налет был настолько мощным, что командующий местной обороной, решив, будто началось вторжение, разослал кодовое слово «Кромвель», подающее сигнал для мобилизации войск и колокольного набата. «Если и бывают времена, когда жизнь становится обременительной, как предмет неудобной одежды, — писал американский военный атташе в Британии генерал Реймонд Ли, — то я бы сказал, что именно так и мы чувствовали себя тогда в Лондоне».

Помощник Даудинга капитан авиации Роберт Райт впоследствии вспоминал: «Немцы нанесли сильнейший воздушный удар, но он пришелся не на аэродромы, а на Лондон. Это позволило нам собраться с силами, заняться ремонтом, и, самое главное, у пилотов появилось больше возможностей для отдыха, пусть и кратковременного»[189]. Воронки на взлетных полосах были заполнены, механики привели в порядок самолеты, связисты восстановили линии коммуникаций и управления полетами, разрушенные за последние две недели. В кратчайшие сроки ВВС Британии полностью возродили почти все авиационные базы и уже получали с заводов столько техники, что для нее не хватало пилотов. К концу «Битвы за Англию», несмотря на потери, в воздух поднималось больше истребителей, чем в ее начале. В середине сентября 1940 года бомбардировкам подверглись Уэст-Энд, Даунинг-стрит, Букингемский дворец, палата лордов, Дом правосудия и восемь церквей Рена. Гитлер никогда не посещал военно-воздушные базы и места бомбардировок, опасаясь, видимо, возможных неприятностей. Черчилль, король Георг VI и королева Елизавета делали это регулярно, и их встречали восторженно (лишь однажды Черчилля чуть не освистали жители, которых местные власти не успели переселить, после того как были разрушены их дома). Генерал Ли записал в дневник 11 сентября: в зданиях центра пассивной противоздушной обороны и штаба гражданской обороны не осталось ни одного целого стекла, хотя подземные рабочие помещения, газонепроницаемые и оборудованные кондиционерами, продолжали нормально функционировать. Два дома на Овингтон-сквер в Найтсбридже стояли без фасадов, и из разорванных пустот свисали картины и ковры. Сильно пострадал Сити, а на Треднидл-стрит перед Банком Англии зияла огромная воронка. Еще больше ущерба немцы причинили Уайтчепелу и Доклендсу. Бомбы, попадая в убогие кирпичные дома, прошивали их насквозь, взрывались у самой земли, образуя гигантские дыры, в которые обрушивались стены и потолки со всем содержимым. Люди копошились в развалинах, отыскивая уцелевшие вещи. Но, как отмечал Ли, никто не роптал на судьбу. Один рабочий сказал ему: «Для нас важно знать — бомбим ли мы Берлин. Если им достается так же, как и нам, то мы стерпим»[190].

«После успешной высадки и оккупации война закончится быстро, — заявил Гитлер на фюрерском совещании 14 сентября 1940 года. — Мы задушим Британию голодом»[191]. В этот день начались бомбежки индустриального района на реке Клайд. С 7 сентября 1940 года до завершения первой фазы блица 16 мая 1941 года немцы совершили семьдесят один массированный налет на Лондон (имеется в виду рейд, в продолжение которого сбрасывается более ста тонн взрывчатки). Восемь раз они бомбили Ливерпуль, Бирмингем и Плимут, шесть раз — Бристоль, пять раз — Глазго, четыре раза — Саутгемптон, три раза — Портсмут и по крайней мере по одному разу нападали еще на восемь других британских городов. В целом за эти месяцы люфтваффе сбросили 18 291 тонну взрывчатки на Лондон, по тысяче с лишним тонн на Ливерпуль, Бирмингем, Плимут и Глазго, по 578—919 тонн — на другие британские города[192]. Но меры предупреждения и защиты от воздушного нападения были настолько продуманны и эффективны, что за день редко когда гибло более двухсот пятидесяти человек (потери немецких городов в последующем были намного существеннее)[193].

Британия в июле 1940 года имела 1200 тяжелых зенитных орудий и 3932 прожектора (1691 орудие и 4532 прожектора через одиннадцать месяцев). Однако пользы от них было мало, если не считать того, что они вынуждали немецких летчиков подниматься выше, чем нужно для более прицельного бомбометания. Во время ночного блица немцы потеряли больше самолетов из-за аварий, а не в результате зенитного огня и действий истребителей[194]. Тем не менее «ак-ак», как называлась зенитная противоздушная оборона, помогала гражданскому населению укрываться в подвалах, на станциях лондонской подземки, в общественных бомбоубежищах и в частных убежищах Андерсона, оборудованных на огородах, поднимала моральный дух британцев. (Любопытный факт: во время блица два миллиона лондонцев уехали из города, а 60 процентов тех, кто остался в столице, предпочитали спать в своих постелях, но не в бомбоубежищах[195].)

О том, что Гитлер собирался сделать с Лондоном, можно судить по его разговору с главным архитектором (потом министром вооружений) Альбертом Шпеером) летом 1940 года за ужином в имперской канцелярии:

«Вы когда-нибудь смотрели на карту Лондона? Он так тесно построен, что один источник возгорания может уничтожить весь город, как это уже случилось двести лет (sic) назад. Геринг предлагает применить множество зажигательных бомб нового типа для того, чтобы создать источники возгорания в разных частях Лондона. Пожары везде и повсюду. Тысячи пожаров. Затем они сольются в одно гигантское море огня. Геринг прав. Фугасные бомбы бесполезны. Это могут сделать только зажигательные бомбы — спалить весь Лондон. Какой прок от пожарных, когда запылает все и сразу?».

Все это, конечно, бред пиромана. Но в идее Геринга использовать зажигательные, а не фугасные бомбы, была своя логика, в чем Гитлер мог лично убедиться во время бомбардировок Гамбурга в июле 1943 года.

Надо ли говорить, насколько важно моральное состояние людей для того, чтобы выдержать ужас бомбежек, и ночных в особенности. Капитан-лейтенант Джон Макбет, командир эскадренного миноносца «Веномос», участвовавший в эвакуации британской армии из Дюнкерка, вспоминал: «Наши офицеры, естественно, были подавлены тем, что мы потерпели поражение, и нас выгнали из Европы, но ни у кого даже и мысли не было о том, что нас побили. Все думали так: «Ладно, в следующий раз мы им накостыляем»»[197]. «Накостылять» немцам, конечно, было непросто. Гитлер уже владел континентальной Европой от Сен-Жан-де-Люза на французско-испанской границе на юге до Нарвика на севере и от Шербура на западе до Люблина на востоке. Несмотря на кажущуюся нелогичность того, что им приходится воевать с Германией без континентальных союзников, британцы видели в этом и положительную сторону. Драматург Дж. Б. Пристли писал о настроениях того времени: «Мы теперь предоставлены сами себе, но мы выдержим эту войну»[198]. Король думал точно так же, когда говорил матери 27 июня 1940 года: «Лично я чувствую себя гораздо спокойнее сейчас, когда у нас нет союзников, с которыми надо нежничать и любезничать»[199].

Различные британские министерства, конечно же, старались воздействовать на общественную психологию, но не столь навязчиво и напористо, как это делала наглая и тщеславная пропагандистская машина Геббельса в Германии. В литературе и искусстве по-прежнему звучала тема ранимости и чувственности человека, что было совершенно чуждо нацистскому самоощущению. В песнях не было никакого ультрапатриотизма и джингоизма. Баллада Анны Шелтон «Я с тобой увижусь» может быть обращена и к погибшему на войне возлюбленному, и к просто отсутствующему человеку. В песне Фланагана и Аллена «Беги, кролик, беги» выражается всего лишь надежда на то, что кролику удастся не попасть в горшок к фермеру. Вера Лини не знает, где и когда она снова встретит своего любимого, может быть, «в один из чудесных солнечных дней». В фильме «Мост Ватерлоо» (1943) с Вивьен Ли и Робертом Тейлором утверждаются традиционные британские ценности добропорядочности и верности. Сюжет почти полностью построен на событиях Первой мировой войны. Очаровательная балерина Майра влюбляется в порывистого аристократа капитана Роя Кронина, но, получив известия о том, что он погиб в бою, становится проституткой. Когда капитан возвращается и вновь клянется ей в верности, она накладывает на себя руки, чтобы не запятнать честь его семьи и его полка. Три офицера Ренделлширских фузилеров являют собой образец мужественности и благородства (главный герой награждается орденом «Военный крест» за битву при Камбре).

В фильме «Миссис Минивер» (1942) отражены события 1940 года. Главную героиню играет Грир Гарсон, а ее мужа, архитектора, — Уолтер Пиджен. В нем персонажи совершают и доблестные поступки (мистер Минивер отправляется в Дюнкерк, его жена разоружает раненого немецкого летчика, сын идет служить в ВВС), и переживают тяжелые утраты: их прекрасная невестка, только что вернувшаяся из свадебного путешествия, погибает под пулями немецкого пикирующего бомбардировщика. В конце фильма через разбитую бомбами крышу деревенской церкви, где идет воскресная служба, виден самолет британских ВВС, и викарий говорит: «Это война не только солдатская. Это война народа, всего нашего народа… Это наша война. Идите же и сражайтесь!» Во время блица моральный дух британцев был высок, поразительно высок. Организация по изучению общественного мнения «Масс обсервейшн» в начале 1941 года провела опрос лондонцев, и большинство жителей ответили, что их угнетают не столько бомбы, сколько погода.

Никакая пропаганда не могла вызвать у британцев такую ненависть к гитлеризму, какую породил разрушительный налет на Ковентри, совершенный пятьюстами бомбардировщиками ночью 14 ноября 1940 года. Хотя число жертв в сравнении с последующими потерями немецких, русских и японских городов было сравнительно невелико — 380 убитых и 865 раненых — и больше погибло британских летчиков, совершавших налеты на Германию, чем гражданского населения за время блица, массированная бомбардировка Ковентри, произведенная в начальной стадии воздушной войны, стала символом беспощадной жестокости нацистов.

* * *

«Битва за Англию» достигла своего критического момента 15 сентября 1940 года, по замечанию Черчилля, как и битва при Ватерлоо, в воскресный день. Из ста бомбардировщиков и четырехсот истребителей, напавших на Лондон, британцы сбили пятьдесят шесть, потеряв своих двадцать шесть (по другим оценкам, счет был шестьдесят один к двадцати девяти)[200].[201] «Сколько самолетов у нас в резерве?» — спросил премьер-министр новозеландского вице-маршала Кита Парка. «Ни одного», — ответил вице-маршал. По стандартам 1944—1945 годов потери были незначительные — за один день битвы над Марианскими островами в 1945 году японцы лишились четырехсот самолетов, — но для немцев в 1940 году они были неприемлемыми.

После 15 сентября — этот день теперь отмечается как День «Битвы за Англию» — моральный дух люфтваффе стал неуклонно падать. Галланд писал:

«Неспособность добиться сколько-нибудь заметных успехов, постоянная чехарда с приказами, обнаруживающая отсутствие ясных целей, очевидное непонимание командованием складывающейся ситуации — все это деморализовало нас, пилотов-истребителей, испытывавших физическое и психологическое перенапряжение. Мы жаловались на руководство, на пилотов бомбардировщиков, на «штуки», мы были недовольны собой. Мы видели, как наши товарищи, наши испытанные братья по оружию один за другим выбывают из наших рядов».

На встрече в Каринхалле Геринг спросил Галланда: чего ему больше всего не хватает в бою? Ас-орденоносец, который вскоре получит и дубовые листья к своему Рыцарскому кресту за сороковой по счету сбитый самолет противника (над эстуарием Темзы 24 сентября), ответил: «Экипировки «спит-файров» для всей моей группы». Рейхсмаршал встал, топнул ногой и, чуть ли не рыча от гнева, вышел из комнаты.

Хотя «штуки» Ю-87 и обладали бомбовой мощью, равноценной удару 5-тонного грузовика в каменную стену на скорости шестьдесят миль в час, их было недостаточно для того, чтобы поставить на колени такой город, как Лондон, столицу Британской империи. «Штука» оказывала эффективную поддержку наземным войскам, но в других операциях из-за сравнительно малой скорости и маневренности она становилась легкой мишенью для «харрикейнов» и «спитфайров». Претензии товарищей Галланда к «штукам» объясняются тем, что у Германии не было дальних бомбардировщиков, а «хейнкель» Хе-177 появился только в конце 1942 года. Самый большой немецкий бомбардировщик, использовавшийся в «Битве за Англию», имел бомбовую нагрузку 4000 фунтов — немало для того времени, но мизер по сравнению с теми возможностями, которыми союзники располагали впоследствии: их самолеты могли сбрасывать до десяти тонн. После 7 сентября налеты на Лондон совершали авиационные крылья по пятьдесят — восемьдесят бомбардировщиков, сопровождаемых истребителями, которые могли находиться над Лондоном не более пятнадцати минут. Галланд привел и другой фактор, сыгравший свою роль в «спасении страны в критический для нее час», — храбрость британских летчиков. Правда, за все время «Битвы за Англию» крестом Виктории был награжден лишь один пилот — вследствие жесткого правила, требовавшего засвидетельствования исключительно отважных поступков. Вот как, например, описывала «Лондон газетт» подвиги капитана авиации Дж. Б. Николсона:

«Во время боя у Саутгемптона 16 августа 1940 года в самолет капитана авиации Николсона попали четыре пушечных снаряда. Два из них ранили пилота, а от взрыва третьего загорелась система подачи топлива. Готовясь покинуть самолет из-за пламени, охватившего кабину, Ииколсон заметил вражеский истребитель. Он пошел в атаку и подбил врага. Продолжая оставаться в горящей кабине, капитан получил тяжелые ожоги рук, лица, шеи и ног. Капитан Ииколсон всегда проявлял смелость в воздушном бою, и этот героический эпизод еще раз доказывает, что он обладает решимостью и мужеством самого высокого порядка, позволившими ему продолжать схватку с противником, несмотря на ранения и пожар в самолете. Он проявил исключительную отвагу и пренебрежение собственной жизнью».

Газета не упоминает еще одну деталь: капитана Николсона ранили дробью из ружья ополченцы местной обороны, приняв его за вражеского парашютиста. К сожалению, отважный летчик пропал без вести, когда «либерейтор», на котором он находился в качестве пассажира, потерпел катастрофу над Бенгальским заливом 2 мая 1945 года.

Британия не была одинока в войне с нацистской Германией еще и потому, что бок о бок с ее летчиками сражались и иностранцы. Из 2917 пилотов истребительной авиации во время «Битвы за Англию» 578, или каждый пятый, не являлись британцами. Среди них было 145 поляков, 126 новозеландцев, 97 канадцев, 88 чехов, 33 австралийца, 29 бельгийцев, 25 южноафриканцев, 13 французов, 10 ирландцев, 8 американцев, три родезийца и один уроженец Ямайки[204]. Наиболее успешной — в смысле боевой статистики — оказалась 303-я эскадрилья, состоявшая из поляков. Чехи и поляки проявили себя как самые лютые истребители вражеских самолетов. Их фанатизм объяснялся двумя причинами: во-первых, дома у них хозяйничали немцы, а во-вторых, Британия стала для них, как говорили поляки, Wyspa ostatniej nadziei — островом последней надежды. В результате политики нейтралитета американские добровольцы подвергали себя риску лишиться американского гражданства по закону о гражданстве 1907 года, попасть на несколько лет в тюрьму и заплатить штраф 10 000 долларов. Тем не менее восемь американцев пошли на этот риск, и только один из них, Джон Хавиленд из 151-й эскадрильи, научившийся летать в Ноттингемском университете и принявший бой после двадцати четырех часов тренировочных полетов на истребителе, пережил войну[205].

Через два дня после того, как британцы отделали люфтваффе 15 сентября, Гитлер, уже отсрочивший операцию «Морской лев» до 27 сентября, отложил ее до дальнейших «особых указаний». Последний дневной налет на Лондон немцы совершили 30 сентября. 31 октября впервые не было потеряно ни одного самолета ни с той, ни с другой стороны. Можно считать, что в этот день «Битва за Англию» практически закончилась. В понедельник, 4 ноября, впервые с июля молчали сирены. Британия могла чувствовать себя в безопасности. Но к этому времени четверть миллиона человек остались без крова, 16 000 домов были полностью разрушены, 60 000 были непригодны для проживания и 130 000 нуждались в восстановлении. Тем не менее моральный дух нации, хотя и был подорван в большей мере, чем могла признать подвластная официальной и самостийной цензуре пресса, но не сломлен, и в стране продолжалась обычная жизнь. Правительственные плакаты призывали: «Сохраняем спокойствие. Так держать!»

Блиц обошелся британцам немалой кровью: 43 000 убитых и 51 000 раненых, — но после сентября 1940 года страна была вне смертельной опасности, по крайней мере на какое-то время[206]. Конечно, об этом знали лишь те, кто имел доступ к расшифрованным немецким документам, и поскольку правительство хотело, чтобы народ сохранял бдительность, то население не могло избавиться от ощущения тревоги до тех пор, пока Гитлер не прекратил кампанию бомбардировок за месяц до вторжения в Россию. С мая 1940 года немцы потеряли 1733 самолета, британские ВВС — 915. Цифры, безусловно, не столь ошеломляющие в сравнении с потерями, которые немецкая авиация понесет позднее в России, а японцы — на Дальнем Востоке, но достаточные для того, чтобы признать поражение в «Битве за Англию» (к ним надо приплюсовать еще 147 Me-109 и 82 Ме-110, сбитых ранее во Франции). Это было первое сражение, выигранное союзниками в войне с Германией. Гитлеровская директива № 16, требовавшая «уничтожить английскую метрополию как базу, с которой могут продолжаться военные действия против Германии», осталась невыполненной, и Британия действительно станет «базой» для борьбы с гитлеризмом.

Естественно, премьер-министр высоко оценил героизм молодых летчиков, обеспечивших победу в «Битве за Англию», удостоив самой дорогой наградой — своим бессмертным изречением. Вернувшись с командного пункта ВВС в Аксбридже, где он наблюдал за боем авиационной группы №11, Черчилль сказал генерал-майору Гастингсу «Пагу» Исмею: «Никогда еще в истории человеческих конфликтов так много людей не были обязаны столь многим столь немногим». Через пять дней он повторил эту сентенцию в палате общин, добавив: «Мы отдаем наши сердца пилотам-истребителям, чью отвагу мы видим изо дня в день»[207]. Его слова о героизме «немногих» навсегда остались в памяти британцев.

5

Черчилль хорошо понимал, что для выживания Британии необходимо сделать более дееспособным «внутренний фронт», и правительство произвело радикальные изменения в обществе, ассоциирующиеся обычно с чрезвычайным положением. Еще при Чемберлене была создана необходимая правовая основа: в апреле 1939 года была введена воинская повинность, а в августе парламент принял Закон о чрезвычайных полномочиях. В мае 1940 года Черчилль дополнил его подразделом 18В(1А), дающим ему право без суда и следствия на время войны интернировать фашистов, что равносильно введению в стране военного положения. Ему не нравились чрезвычайные меры, и он назвал отмену Хабеас корпус в высшей степени «гнусным актом», взяв тем не менее на себя полномочия, приближавшие Британию к временам Оливера Кромвеля.

В 1939 году Британия все еще импортировала 70 процентов продовольствия, поэтому лозунг «Копай для победы!» имел прямое отношение не только к фермерам, но и к морякам торгового флота (за годы войны их погибло 30 589). С того времени пахотной земли стало больше на 43 процента, около семи миллионов акров лугов и пастбищ пошли под плуг. Введя нормирование продуктов, фактически запретив расточительство и увеличив число земельных наделов до 1,7 миллиона, Британия смогла сократить продовольственный импорт до минимума. К концу войны страна обеспечивала за счет собственного производства до 50 процентов потребностей в сахаре и практически полностью удовлетворяла нужды населения в этом продукте[208].

Правительство Чемберлена почти ничего не сделало для подготовки британской экономики к войне. К маю 1940 года более миллиона британцев оставались без работы, а трудовые ресурсы выросли лишь на 11 процентов, и главным образом за счет притока женщин во все отрасли, кроме тяжелой промышленности. Восемьдесят тысяч женщин, вступив в Женскую земледельческую армию, занялись сельским хозяйством, садоводством и огородничеством, еще 160 000 представительниц слабого пола заменили мужчин на транспорте. «В продолжение всего периода воздушных налетов, — говорил Черчилль в палате общин в декабре 1943 года, — интенсивным бомбардировкам подвергались главные артерии страны, железные дороги со всеми их тупиками и запасными путями. Несмотря на бомбардировки, перевозки не прекращались, и поток вооружений и боеприпасов не иссякал. Все это был о достигнуто и кровью, и потом»[209]. Стоит добавить, что «кровь и пот» проливали и женщины.

Мобилизация трудовых ресурсов в таких масштабах возможна только в условиях тотальной войны, и она произвела революционные изменения в британском обществе. К июню 1944 года из шестнадцати миллионов женщин в возрасте от четырнадцати до пятидесяти девяти лет семь миллионов сто тысяч работали на войну. Они служили во вспомогательных войсках, в отрядах гражданской обороны, трудились на предприятиях, производивших боеприпасы и другое военное имущество. Один миллион шестьсот сорок четыре тысячи женщин заняли рабочие места мужчин в некоторых, «особо важных отраслях», высвободив их для фронта и тяжелой промышленности. Занятость мужчин в возрасте от четырнадцати до шестидесяти четырех лет к концу 1944 года была еще выше: 93,6 процента от общей численности 15,9 миллиона[210]. Один миллион семьсот пятьдесят тысяч мужчин служили в отрядах местной обороны, еще столько же были вовлечены в гражданскую оборону, многие поступили в пожарные команды. Несмотря на патриотический энтузиазм, служба в интересах национальной безопасности не была уж совсем добровольной. В декабре 1941 года, например, правительство ввело обязательный набор женщин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет во вспомогательные рода вооруженных сил, на заводы и в сельское хозяйство. И они не получали равное жалованье или зарплату за равный труд.

Государство играло главную роль в эвакуации населения и в первые месяцы войны, и в период блица, и во время запусков «летающих бомб» «Фау-1» и ракет «Фау-2». В 1939—1944 годах более миллиона детей были вывезены из городов в сельскую местность, где в течение нескольких лет жили с совершенно незнакомыми людьми. Долгие разлуки с родителями, тоска по дому, скука, вши, писание в постель на нервной почве — трагическая судьба сложилась у многих британских детей в годы войны.

Запомнились британцам обязательное ношение противогазов, затемнения, крики стражей противоздушной обороны «Гасите свет!», ночные бдения на станциях метро, в бомбоубежищах, в подвалах и самодельных укрытиях на огородах. Не могли они забыть и нормирование продуктов: ограничения на масло, сахар, бекон и ветчину были введены в январе 1940 года, а на следующий год уже нормировались почти все продукты, кроме хлеба (конечно, некоторые люди и в годы военного нормирования ели лучше, чем во время Великой депрессии). Нормировались бензин, одежда, мыло и вода для мытья. Народ собирал металлолом для авиастроения. Для тех, кто всегда жил экономно и скромно, война стала, можно сказать, бедой; для тех же, кто привык к роскоши, дорогой косметике и колготкам, она сделалась настоящим бедствием.

Если первой жертвой всякой войны традиционно считается правда, то вторыми после нее страдают финансы. Военные расходы поставили экономику Британии на грань банкротства. Черчилль не жалел средств на национальную оборону, несмотря на предупреждения канцлера казначейства сэра Кингсли Вуда, скончавшегося в сентябре 1943 года, а затем и сэра Джона Андерсона. Подоходный налог вырос с семи шиллингов шести пенсов до десяти шиллингов, то есть с 37,5 до 50 процентов, и многие британцы покупали государственные сберегательные сертификаты по патриотическим низким процентным ставкам. Занятость во всех производительных отраслях экономики (то есть без учета вооруженных сил, здравоохранения, системы образования и других подобных сфер человеческой деятельности) за годы войны сократилась на 1,6 миллиона человек[211].[212] Поскольку больше половины производительных сил тратилось на вооружения, экспорт упал до такого уровня, что в 1945 году образовался отрицательный торговый баланс в размере 1,04 миллиарда фунтов стерлингов (перед войной он составлял всего лишь 387 миллионов фунтов). Выбытие из производительной сферы огромного числа людей, содержание вооруженных сил, приобретение и производство вооружений и военного снаряжения и снижение налоговых поступлений привели к тому, что Британия в период между 1939 и 1945 годами была вынуждена истратить большую часть финансовых резервов и продать почти все зарубежные активы.

К концу войны внешний долг Британии увеличился в пять раз, до 3,35 миллиарда фунтов стерлингов, и страна превратилась в самого главного должника в мире. Не договорился бы экономист Джон Мейнард Кейнс, предсказавший Британии «финансовый Дюнкерк», с Соединенными Штатами в декабре 1945 года о займе в размере 3,75 миллиарда долларов, страна вполне могла стать экономически несостоятельной. «Не будь займа, — писал финансовый редактор газеты «Гардиан» Ричард Фрай, — в стране мог начаться голод, пришлось бы отложить многие программы реконструкции и восстановления (жилья, электростанций, железных дорог и т.п.), а политические последствия могли приобрести революционный характер»[213]. Правительство Черчилля сознательно шло на финансовые риски, стремясь к тому, чтобы Британия вела войну в полную силу.

6

В то время как Британия отстаивала свою независимость, другие государства, тоже не оккупированные Германией, объявляли нейтралитет. Среди них были Турция (и союзники, и страны Оси пытались втянуть ее в свой лагерь), Швейцария (обладала большой гражданской армией и легко обороняемой территорией), Португалия (не очень уверенно, но занимала сторону союзников), Ватикан (был настроен против нацистов, хотя вел себя дипломатично), Ирландия (ее могли защитить и Ла-Манш, и британские ВВС, и ВМФ) и Швеция (в июле 1940 года предоставила Германии право перемещать войска через ее границы и гарантировала поставки железной руды для германской военной промышленности). В стан нейтралов можно зачислить Испанию: ее диктатор генерал Франсиско Франко чувствовал себя обязанным Гитлеру за поддержку в гражданской войне, но предпочитал наблюдать со стороны за тем, кто возьмет верх. Гитлер в октябре 1940 года во время встречи в Гендайе на границе с Францией девять часов уговаривал каудильо объявить войну союзникам, и позднее Франко утверждал: «Я скорее вырвал бы себе три или даже четыре зуба, но не согласился бы вовлечь себя в новую войну»[214].

Черчилль сказал о нейтралах в радиовыступлении 20 января 1940 года: «Каждый из них надеется, что если хорошо накормить крокодила, то он съест его последним. Все рассчитывают на то, что шторм пройдет прежде, чем они начнут тонуть». Не всем нейтралам понравились эти слова Черчилля, но он был прав. Швейцария, имевшая под ружьем 450 000 человек и считавшая себя «неприступным редутом», объявила о нейтралитете еще в марте 1938 года. Тем не менее швейцарцы пропустили через свою территорию немецкие и итальянские грузовые составы и лишь запретили провозить войска. Они неплохо заработали на этом. Перед войной швейцарская лесозаготовительная компания, получавшая государственные субсидии, построила концлагерь Дахау. Переговоры о контракте на сумму 13 миллионов швейцарских франков вел сын главнокомандующего Анри Гисана.

Трудно сказать, сколько невинных людей погибло из-за отказа Швейцарии принимать евреев, бежавших от милиции «Виши» в 1942—1943 годах. Швейцария фактически игнорировала требования пересмотреть драконовские иммиграционные законы, вследствие которых в страну после начала войны смогли въехать только семь тысяч человек. Генрих Ротмунд, шеф полицейского департамента министерства юстиции и полиции, приказывал своим людям останавливать евреев, пытавшихся перейти границу в лесистой местности у Понтарлье-Безансона, а тех, кто оказывался на территории Швейцарии, выдворять обратно во Францию. «Происходили страшные вещи, — писал швейцарский историк. — Некоторые беженцы совершали самоубийства на глазах у швейцарских пограничников»[215].

Швейцарское правительство объясняло свой отказ впускать евреев-беженцев тем, что вместе с ними якобы могут проникать и диверсанты. Приводились и другие доводы: швейцарцы потеряют работу, поскольку иммигранты не поедут в третьи страны. Власти запретили въезд в страну любому беженцу или иммигранту, «занимающемуся профессиональной деятельностью, оплачиваемой или неоплачиваемой». Тем не менее к маю 1945 года в лагерях находилось 115000 беженцев, не считая тех, кто остановился в отелях или у друзей. За годы войны в Швейцарию прибыли или через ее территорию проехали 400 000 человек, включая, конечно, тех, кто попал затем в руки к немецким и итальянским фашистам[216].

Уступчивость шведов начала проявляться еще раньше. В начале 1940 года они решительно отказались пропустить через свою территорию британские и французские экспедиционные силы для оказания помощи Финляндии в войне с Россией. Позднее правительство Стокгольма предоставило территорию страны немцам для переброски дополнительных войск в оккупированную Норвегию. В период между июлем 1940 года и августом 1943-го по железным дорогам Швеции было перевезено не менее 140 000 немецких солдат и бесчисленное количество военных грузов, что избавило вермахт от необходимости пользоваться опасными морскими путями.

Перед вторжением немцев в Россию шведы разрешили им перебросить через свою территорию целую дивизию. В следующем году шведские суда доставили в германские порты 53 процента импортной железной руды, необходимой для производства вооружений, снова избавив немецких моряков от опасных встреч с кораблями союзников. Лишь после битвы под Сталинградом в феврале 1943 года шведы, увидев, кто может выиграть войну, пошли на уступки союзникам и заставили немцев перевозить руду на собственных судах. И только в апреле 1944 года Швеция прекратила поставлять в Германию шарикоподшипники. А после войны были найдены компоненты ракет «Фау-2» со штемпелями «Сделано в Швеции». По словам Альберта Шпеера, Гитлер намеревался построить на месте Берлина новую столицу — Германию — почти целиком из шведского гранита, который шведы обязывались доставлять ему в продолжение всей войны вместе с железной рудой и шарикоподшипниками. Победи Гитлер в войне, уже на другой день от суверенитета Швеции, Швейцарии, Ирландии и других нейтралов остались бы одни потроха. В конце января 1942 года Гитлер, отметив, что шведы и швейцарцы «всего лишь играют в солдатики», сказал приближенным в Бергхофе: «Евреи должны собрать свои пожитки и исчезнуть из Европы… Надо очистить от них и Швейцарию, и Швецию. Мы не можем позволить, чтобы у нас за спиной тлели очаги ненадежности»[217].

Самым одиозным было дезертирство Ирландии из борьбы цивилизованного мира с нацизмом. Его нельзя было объяснить ни территориальной близостью к Германии, как в случае Швейцарии и Швеции, ни притворством. Даже на завершающей стадии войны, когда Германия терпела поражение за поражением, тышох Имон де Валера все еще воздерживался от публичного осуждения и нацизма и Гитлера. (Порицая нападение Германии в 1940 году на нейтральные Нижние страны, глава правительства так и не назвал агрессора.) А о своем визите в германскую миссию в Дублине, чтобы выразить соболезнования в связи со смертью Гитлера в апреле 1945 года, де Валера впоследствии говорил: «Я поступил совершенно правильно и, по моему мнению, разумно». К тому времени уже были освобождены узники Бухенвальда и вскрылись ужасающие последствия геноцида. Общественность Великобритании и Соединенных Штатов была шокирована и возмущена действиями тышоха, о чем, конечно, умолчала подцензурная пресса Ирландии.

Нейтралитет Ирландии вызвал негодование во всей остальной части Британских островов, и не один Черчилль считал, что страна, «находясь легально в состоянии войны, пряталась за чужие спины». В 1938 году правительство Чемберлена передало Ирландии три стратегически важных атлантических порта, которые Британия удерживала по условиям англо-ирландского договора 1922 года. Когда через год началась война, Дублин не разрешил британскому флоту входить в эти порты, и в Лондоне поняли, что совершили непоправимую ошибку. Черчилль сказал военному кабинету: «Ирландия теперь с видимым удовольствием душит Англию»[218]. Ирландская шутка того времени — «и против кого же мы нейтральны?» — для него была вовсе не смешной. Нейтралитет Ирландии можно было объяснить только застарелой враждебностью к Британии, взращенной вековыми взаимными антагонизмами. Ослепленное ненавистью правительство де Валеры пренебрегло более серьезными проблемами, возникшими в 1939 году.

Потеря атлантических морских баз в южной и западной Ирландии создала большие трудности для британского флота. Конвои не могли уходить далеко в океан, как во время Первой мировой войны. Эскадренным миноносцам и корветам требовалось больше времени для заправки топливом. Буксиры не могли оказать своевременную помощь судам, терпящим бедствие. И конвои должны были идти кружным путем — из шотландских портов. «Вряд ли возможно подсчитать, сколько моряков и кораблей погибло из-за оппортунизма Ирландии, — писал Николас Монсаррат, романист, командовавший фрегатом во время «Битвы за Атлантику». — Для всех очевидно одно — последствия оказались тяжелыми и трагическими». Персонажи его повести вымышленные, но слова главного героя, командира фрегата в конвое, отражают реальную ситуацию:

«Трудно не проникнуться презрением к такой стране, как Ирландия. Это была и ее война, а шансы сохранить свободу и независимость в случае победы Германии были равны нулю. То, что Ирландия самоустранилась от конфликта, поставило всех моряков в Атлантике в тяжелое положение, создало не только угрозу для их жизни, но и привело к их гибели. Это не могло не вызывать у них вполне заслуженное чувство брезгливости… Среди людей, которых хотелось бы благодарить после войны, конечно, не может быть тех, кто стоял рядом и равнодушно смотрел, как тебе отрезают голову».

Поскольку нейтралы выбыли из войны, Британии оставалось полагаться на очаги сопротивления нацистам в оккупированных странах, и 19 июля 1940 года Черчилль подписал распоряжение о создании Управления специальных операций (УСО) для «координации диверсионных актов и саботажа за рубежом»[220]. Зародился мир секретных агентов, ночных парашютных десантов, тайников оружия, цианистого калия, поддельных документов и золотых соверенов — предмет будущих остросюжетных книг и фильмов, в которых деятельность УСО будет живописаться с таким пиететом, какого она вряд ли заслуживала.

«Солдаты регулярной армии не годятся для того, чтобы возбуждать революции, — писал лейборист Хью Далтон, назначенный шефом УСО. — Они не способны провоцировать социальный хаос и пользоваться всеми теми неджентльменскими методами борьбы, которыми владеют нацисты». Черчилль всегда интересовался нестандартными способами и средствами ведения войны, и УСО можно считать его детищем. Поручив 16 июля 1940 года Далтону возглавить Управление специальных операций, он напутствовал его: «Запалите всю Европу!»[221]. Агенты УСО должны были, используя движения Сопротивления, отвлечь как можно больше немецких дивизий вначале с Восточного, а затем с Итальянского и Западного фронтов. Но это приводило к многочисленным жертвам среди мирного населения (а нередко и к неоправданным убийствам). Подрывы коммуникаций в тылу врага были небесполезны перед днем «Д». Однако они оборачивались трагедией для местных жителей: именно на них немцы обрушивали весь свой гнев после того, как исчезали агенты УСО. Немцы без колебаний проводили массовые расстрелы заложников в отместку за нападение на них в оккупированной Европе. Они могли уничтожить целые деревни — слишком высокая цена за не всегда стратегически оправданные операции УСО. Диверсионная деятельность была действительно успешной лишь в одном: она помогала народам Европы восстановить чувство собственного достоинства и самоуважения. В особенности это касалось Франции, которая всегда считала себя (и была таковой) lagrande nation (великой нацией)[222].

Акции УСО сыграли важную роль в противостоянии амбициям Сталина. Отчасти благодаря вооружениям, доставленным агентами УСО, вождь югославских партизан маршал Иосип Броз Тито смог выстоять против русских в 1945— 1946 годах, а в Греции победили антикоммунисты. Французские коммунисты вполне могли устроить государственный переворот осенью 1944 года, если бы агенты УСО не раздали «резистантам» полмиллиона мелкого стрелкового оружия. В марте 1945 года УСО помогло королеве Вильгельмине вернуться на трон в Голландии; в Бирме британские агенты весной 1945 года убедили У Онг Сана поменять свои политические взгляды и перейти на сторону союзников. Агенты УСО провели важные операции против немецких ядерных установок «тяжелой воды» в Телемарке и Верморке, задержав создание атомной бомбы в Германии. Кроме того, наземные операции иногда давали больший эффект, чем бомбардировки. Ранцевыми зарядами, доставленными 5 ноября 1943 года агентами УСО, были полностью разрушены главные установки завода «Пежо» в Сошо у Монбельяра, производившего танковые башни. За четыре месяца до диверсии британские ВВС тоже бомбили завод, но бомбы не попали в цель, что привело к многочисленным жертвам среди гражданского населения[223].

Серьезные проблемы для УСО создавали внутренние распри в европейских движениях Сопротивления. В Греции и Югославии монархисты враждовали с коммунистами, в то время как, например, во Франции движение Сопротивления объединяло широкий политический спектр его участников — от голлистов до коммунистов-франтирёров. Сложности возникали в связи с проведением операций. Как организовать тайные диверсионные отряды, не привлекая к ним внимание? Как заручиться поддержкой местного населения, не подвергая его карательной мести нацистов? УСО постоянно конфликтовало с ВВС из-за самолетов, необходимых для забрасывания диверсантов, с министерством иностранных дел, требовавшим соблюдать суверенитет нейтралов, с войсковыми командующими по поводу стратегических целей операций, с военным кабинетом (где УСО прозвали «службой рэкета») из-за выделения финансовых и материальных средств. При этом затруднения в разрешении конфликтных ситуаций испытывал даже такой закаленный в политических схватках боец, как Далтон.

Британцы, допуская возможность мстительной расправы над мирными жителями в оккупированных странах Европы, понимали, что нечто подобное может произойти и с ними в случае вторжения Германии на их родной остров. Полковник (позднее генерал-майор) Колин Габбинз сформировал вспомогательные подразделения для продолжения борьбы с немцами после вторжения и, остерегаясь предательства при угрозе возмездия, позаботился и о том, чтобы местное население не знало о местоположении тайных убежищ. Регулярная армия тоже готовилась к нашествию нацистов. «Мы сооружали заграждения на дорогах, расчищали огневые позиции, — вспоминал Майкл Говард из Колдстримского гвардейского полка. — И мы были вооружены не дробовиками. Я обшарил всю местность в поисках узких дорог, где мы могли бы натянуть проволоку и обезглавить немецких мотоциклистов. Нам, по крайней мере мне, даже в голову не приходило, что немцы, разозлившись, могут расстрелять всю деревню. Я не думал и о том, что если немцы выиграют войну, то меня и всех молодых людей старше семнадцати лет отправят как рабов в Германию, а судьба моей матери, стопроцентной еврейки, будет еще тяжелее»[224].[225]

Провал гитлеровского плана «Морской лев» означал, что британцы избежали трагической участи стран Европейского континента. Британцам не пришлось, подобно народам оккупированной Европы, делать страшный выбор между жизнью и смертью и идти на компромиссы. В продолжение всей войны Черчилль часто апеллировал к моральному духу 1940 года — annus mirabilis, чудесного года в истории Британии; делали это и другие политики. Теперь перед британскими стратегами открывалась зияющая пропасть неизвестности. Что приготовили для них страны Оси? Скорее из-за отсутствия альтернативы, а не по каким-то иным причинам, война переместилась на побережье Северной Африки и Средиземноморья. Скоро победа в «Битве за Англию» будет казаться лишь эпизодом в длительной и непредсказуемой борьбе с фашизмом.

Глава 4

БОРЬБА ЗА СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ

сентябрь 1939 — июнь 1942

Похоже, вы единственный противник, которого я могу одолеть.

Лорд Уэйвелл за игрой в нарды с графиней Ранферли 3 мая 1941 года

1

«До Аламейна у нас не было побед, после Аламейна у нас не было поражений», — написал Черчилль в военных мемуарах. Как и в любом обобщении, в его замечании содержится зерно истины, если даже не учитывать «Битву за Англию». Однако Черчиллю следовало бы добавить — «в войне с немцами», поскольку на счету британцев было немало замечательных побед над итальянцами. Они были настолько значительными, что Гитлеру пришлось бросить в Средиземноморье войска, которые ему пригодились бы в России. Столкнувшись с угрозой поражения фашизма в Африке, Гитлер решил прийти на помощь своему идеологическому единоверцу Бенито Муссолини сначала в Африке, а потом и в Греции, хотя они и не играли ключевой роли в достижении главной стратегической цели — завоевать Россию.

Первым в череде британских командующих в длительной военной кампании «Западная пустыня» был Арчибальд Уэйвелл, являвший собой образец офицера британской армии старой школы. Предки Уэйвелла прибыли в Британию с Вильгельмом Завоевателем, и отец и дед были генералами, а сам он прекрасно учился и отличался незаурядной отвагой. Уэйвелл обладал великолепными спортивными данными (особенно в гольфе и поло), был капитаном полковой хоккейной команды, отличным стрелком, мог бы стать выдающимся лингвистом, владея урду, пушту и русским. Он участвовал в Бурской войне, в сражениях на северо-западной границе в Индии, в 1909 году поступил в колледж генштаба в Камберли, получив на экзаменах оценку 85 баллов. Уэйвелл женился на дочери полковника, ее звали Куинни. Он писал о ней с восторгом другу: «Она прекрасно охотится верхом с собаками!» К своему великому огорчению, Уэйвелл застрял в военном министерстве, когда в августе 1914 года все офицеры отправились во Францию и Фландрию. Хотя ему и удалось поучаствовать в боевых действиях, он почти всю Первую мировую войну прослужил офицером связи в армии великого князя Николая Николаевича на Кавказском театре военных действий, а затем у генерала Алленби в Палестине. Уэйвелл не только проявил себя с самой лучшей стороны, но и стал знатоком Среднего Востока: в 1937—1938 годах он командовал войсками в Палестине. Среди британских генералов Второй мировой войны он считался самым образованным и мыслящим офицером.

Как бы то ни было, Уэйвелл не сошелся характерами с Черчиллем, и два джентльмена едва переносили друг друга. Хотя Уэйвелл поддержал и создание в Северной Африке группы дальнего действия в пустыне Ральфа Багнольда, и неординарные операции Орда Уингейта в джунглях Бирмы, Черчилль считал его слишком осторожным и консервативным военачальником и хотел заменить. Когда в августе 1940 года Уэйвелл отчитывался в комитете по Среднему Востоку военного кабинета, Энтони Иден назвал его доклад «мастерским», а отрывисто-грубые вопросы Черчилля оскорбили генерала[227]. Уэйвелл остался на своем месте: в Африке сложилась слишком рискованная ситуация, и Британия, все еще находившаяся под угрозой вторжения, катастрофически теряла танки.

В середине сентября по приказу Муссолини, уже мнившего себя вторым Цезарем, 10-я армия маршала Родольфо Грациани вторглась в Египет, захватив Сиди-Баррани. Она остановилась в семидесяти пяти милях от британцев, у Мерса-Матруха, и обе армии занялись укреплением своих позиций. Для Британии в Египте наступили крайне напряженные дни. «Мы сооружали кукольные танки, кукольные орудия, — вспоминал сапер Нильской армии Боб Мэш. — С воздуха казалось, что у нас огромная сила. Мы надували резиновые танки, расставляли их на огневые позиции, вечером убирали, перевозили на три-четыре мили вперед, снова надували, устанавливали на позиции, и с воздуха казалось, что у нас множество танков. Точно так же и в зоне канала… каждая вторая зенитка была деревянная»[228].

8 декабря 1940 года друг Уэйвелла генерал-лейтенант Ричард О'Коннор, командующий армией «Западная пустыня» (имевший всего 31 000 человек, 120 орудий и 275 танков), контратаковал четырехкратно превосходящие силы противника, разбивая поочередно его укрепленные участки[229]. Операция «Компас» была поддержана флотом и ВВС. К середине февраля О'Коннор, воспользовавшись паническим состоянием духа итальянцев, очистил от них Египет, взяв в плен 38 000 солдат и офицеров. 5 января пала Бардия. 22 января 7-я бронетанковая дивизия («Крысы пустыни») овладела ключевым портом Тобрук, которому суждено переходить из рук в руки в продолжение последующих двух лет. Как всегда, важнейшую роль сыграло воздушное превосходство, особенно выигрышное в условиях пустыни, не предоставляющей возможностей для надежного укрытия. Британские летчики быстро добились господства в воздушном пространстве, вытеснив итальянскую авиацию Реджи Аэронаутика[230]. Существенную помощь О'Коннору оказал британский флот, контролировавший североафриканское побережье, поскольку большая часть приморской дороги простреливалась крупнокалиберными корабельными орудиями.

Воодушевившись успехами на севере, Уэйвелл решил заняться южным флангом. Когда Италия вступила в войну, герцог Аоста, вице-король Эфиопии (Абиссинии), ввел в Судан войска численностью 110 000 человек, захватив Кас-салу, а затем завладел Мояле на границе Кении и Берберой в Британском Сомали. Уэйвелл некоторое время выжидал, а в конце января 1941 года две армии Британского Содружества численностью 70 000 человек — в основном южноафриканцы — взяли войска Аосты в клещи и нанесли ему сокрушительное поражение.

4 апреля генерал-лейтенант сэр Алан Каннингем оккупировал Аддис-Абебу, преодолев тысячемильное расстояние бросками по 35 миль в день, взяв в плен 50 000 человек и завладев территорией 360 000 квадратных миль при минимальных потерях — 135 убитых и четверо пленных[231]. Император Эфиопии Хайле Селассие вернулся в столицу 5 мая, ровно через пять лет после того, как ее захватили итальянцы. Аоста и его огромная, но деморализованная армия капитулировали 17 мая. Красное море и Аденский залив вновь стали доступны для кораблей и судов союзников.

Тем временем на севере победу за победой одерживал О'Коннор. Он отстоял Суэцкий канал и оттеснил итальянцев по всему побережью к Бенгази. Пока 6-я дивизия преследовала стремительно отступавшего Грациани, 7-я дивизия преодолела пустыню через Мекили, перерезав Киренаикский выступ, и отсекла итальянцев. 5—7 февраля 1941 года в битве при Беда-Фомм у Сиртского залива войска Британской империи и Содружества одержали первую значительную наземную победу во Второй мировой войне. За два месяца — с 7 декабря 1940 года — экспедиционные силы «Западная пустыня» достигли успехов, которые опровергают первую часть высказывания Черчилля, приведенного ранее. Они ликвидировали девять итальянских дивизий и частично десятую, продвинулись на пятьсот миль, захватили 130 000 пленных, 380 танков и 1290 орудий, потеряв 500 человек убитыми и 1373 —ранеными. За всю кампанию силы, которыми мог распоряжаться Уэйвелл, ни разу не превышали двух дивизий, и лишь одна из них была бронетанковая. Это был африканский «Аустерлиц». Товарищ по приготовительной школе написал в рубрике «Одноклассники» журнала «Саммер филдз»: «Уэйвелл отлично воюет в Африке».

Первостепенное значение имела бронетанковая мобильность. Майкл Карвер, в будущем фельдмаршал, а пока офицер генерального штаба 2 ранга (оперативная группа) у генерал-лейтенанта Ч.У.М. Норри, вспоминал: «До этого времени никто — ни старшие, ни младшие офицеры вне зависимости от рода войск — понятия не имел о том, что такое маневренные операции по широкому фронту, когда танки сражаются с танками… Все учились на ходу, даже Королевский танковый полк должен был полагаться вначале на теорию, здравый смысл или интуицию»[232]. Конечно, сказывался и низкий боевой дух итальянцев. Подполковник Рональд Белчем из 7-й бронетанковой дивизии называл его «синтетическим, поддерживаемым неустанной пропагандой и готовым упасть при первом поражении, как плохо приклеенные обои, что, собственно, и случилось»[233]. Тем не менее Уильям «Стрейфер» Готт говорил Энтони Идену: итальянцев нельзя называть трусами, просто их толком не подготовили к боям в пустыне[234].

После сражения при Беда-Фомм Уэйвелл запретил О'Коннору брать опорный пункт стран Оси Триполи и приказал остановиться у Эль-Агейлы. Когда в октябре 1940 года Муссолини вторгся в Грецию, военный кабинет решил оказать грекам помощь. Решение было политически понятное и желательное, но в военном отношении гибельное. Уэйвеллу уже не хватало людей на Среднем Востоке, а ему надо было изыскать дополнительные войска для отправки на другую сторону Средиземного моря и ослабить свои силы, растянувшиеся от Персидского залива до Мальты и Восточной Африки. Генерал-лейтенант Генри «Джамбо» Мейтленд Уилсон действительно отправил большой контингент войск в Грецию по личному указанию Черчилля. Это была ошибка: Средиземноморский театр все еще нуждался в военной силе. Заместитель секретаря военного кабинета Лоренс Берджис заметил в апреле 1941 года: «Когда конвой танков, предназначавшихся для Египта, готовился отправиться в опасный средиземноморский путь, премьер-министр, информируя правительство о маршруте, сказал: "Если кто-то из вас мастак молиться, то сейчас для этого самое время"»[235]. Только после поражения, нанесенного итальянцам О'Коннором в Ливии, Гитлер решил поддержать там Муссолини. Немцы перебросили пятьсот самолетов из Норвегии в Сицилию и разбомбили Бенгази так, что британцы не могли больше пользоваться этим портом. После отправки войск в Грецию и на Крит от экспедиционных сил «Западная пустыня» осталась лишь одна бронетанковая дивизия, часть пехотной дивизии и одна моторизованная бригада. В марте 1941 года Гитлер послал генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля в Триполи, поручив ему возглавить 5-ю легкую и 15-ю танковую дивизии, которые начали передислокацию еще 12 февраля. В августе его войска получили статус танковой группы, а 5-я легкая дивизия стала 21-й танковой. Хотя технически только 15-я и 21-я танковые дивизии составляли Африканский корпус Роммеля, в него входили все германские силы под его командованием, включая 90-ю легкую дивизию. Формально Роммель должен был подчиняться итальянским генералам — кроме Грациани, которого убрали после поражения при Беда-Фомм, — но получал указания непосредственно от Гитлера. Успехи Роммеля во Франции еще выше подняли его авторитет в вермахте. Во время Первой мировой войны он был удостоен ордена «Пур ле Мерит» — высшей в Германии награды за воинскую доблесть. Теперь ему предстояло превратиться в героического «Лиса пустыни».

2

Когда 4 октября 1940 года Гитлер встретился с Муссолини на Бреннерском перевале, фюрер ничего не сказал дуче о том, что буквально через три дня он оккупирует Румынию[236]. Их «жесткая дружба» не отличалась доверительностью и взаимопониманием. Муссолини тоже не поставил в известность Гитлера, когда приказал генералу Себастьяно Висконти Праске вторгнуться 28 октября в Грецию десятью дивизиями из уже оккупированной Албании. Труднопроходимая местность, морозы ниже двадцати и отчаянное сопротивление греков, которыми командовал генерал Александр Папагос, вынудили итальянцев отойти обратно в Албанию. «Буйные реки, бездонная грязь и жуткий холод, — писал современный комментатор, — довершили крах итальянского наступления, политически безмозглого и в военном отношении неподготовленного»[237]. При содействии частей британских ВВС, посланных Уэйвеллом, позаботившемся о том, чтобы иметь базы для бомбардировки нефтяных промыслов Плоешти в Румынии, греки к Рождеству продвинулись так далеко в глубь Албании, что итальянского начальника штаба маршала Пьетро Бадольо отправили в отставку. Гитлер, уже решивший поддержать итальянцев в Северной Африке, теперь должен был спасать их и от греков.

Медвежью услугу оказал немцам югославский принц-регент Павел, изъявивший желание присоединиться к странам Оси и подписавший 25 марта Тройственный пакт, заключенный между Германией, Италией и Японией, что вызвало бурю негодования в Белграде. Под влиянием успехов союзников в Греции, Албании и Ливии восемнадцатилетний принц Петр II объявил себя совершеннолетним и на следующий день сверг Павла с помощью британских спецслужб. Переворот в Югославии привел в бешенство Гитлера. Еще 29 июля 1940 года он дал указание ОКХ разрабатывать планы вторжения в Советский Союз. Неожиданно для него на правом фланге, в Юго-Восточной Европе, начал формироваться враждебный блок Греции, Югославии и Британии. Фюрер незамедлительно распорядился подвергнуть Югославию «молниеносному» захвату с «беспощадной жестокостью»[238]. О том, с какой «беспощадной жестокостью» немцы вторгались в Югославию, свидетельствует такой факт: от бомб люфтваффе в один день погибло 17 000 югославов, почти столько же жертв вызвали налеты британских ВВС на Дрезден в феврале 1945 года[239].

6 апреля 1941 года на Югославию, только что обретшую свободу, успевшую мобилизовать лишь две трети из своих тридцати трех дивизий, не имевшую танков и располагавшую всего лишь тремястами самолетами, одновременно с севера, востока и юго-востока напали полмиллиона немцев, венгров, румын и болгар. Это вторжение считают «шедевром военного искусства германского штаба»[240]. Загреб пал на четвертый день, Белград — на шестой, Сараево — на девятый, и Югославия капитулировала через одиннадцать дней, 17 апреля, а король Петр и правительство бежали, едва не попав в руки к нацистам. Гитлер потерял всего 558 человек, потери югославов составили 100 000 убитых и раненых и еще 300 000 пленных. Меллентин писал: «Только сербы отнеслись к нам по-настоящему враждебно». Немцы быстро умиротворили Хорватию, предоставив ей независимость, а за ней — Словению и Боснию[241]. Позднее борьбу против немцев (и между собой) повели монархисты-четники во главе с полковником Дражей (Дроголюбом) Михайловичем и прокоммунистические партизаны, возглавляемые маршалом Тито. Тем не менее Гитлер пока мог записать на свой счет еще одну молниеносную победу — после Польши, Дании, Норвегии, Франции, Бельгии и Голландии.

Фюрер не стал медлить и с нападением на Грецию, оборону которой существенно усилил Уэйвелл, руководствуясь указаниями военного кабинета. Ретроспективно можно заметить, что экспедиция Британского Содружества в Грецию была одним из самых непростительных промахов, приведшим к распылению сил Уэйвелла и не позволившим ему эффективно сражаться ни в Греции, ни в Ливии. Британцы и греки не смогли должным образом координировать свои действия, последние хотели (патриотично, но чересчур оптимистично) сражаться и за Фракию, Македонию и Албанию, и в результате немцы быстрым танковым ударом в обход горы Олимп 23 апреля принудили греческую армию капитулировать[242]. Свастика появилась над Акрополем через четыре дня. После самоотверженной обороны австралийцами и новозеландцами Фермопил, хранивших историческую память о былых героических подвигах в защиту западной цивилизации, все-таки пришлось эвакуировать 43 000 офицеров и солдат Британского Содружества из восточных портов Пелопоннеса на остров Крит и в другие места. Естественно, большая часть тяжелых вооружений осталась в Греции. Показательны потери воюющих сторон: немцы — 4500 человек; британцы — 11 840 убитых, раненых и пленных; греки — 70 000.[243] Однако немцы на этом не остановились.

3

Командовал обороной Крита генерал-майор Бернард Фрейберг, награжденный четырьмя орденами «За боевые заслуги» и прозванный Черчиллем «Саламандрой» зато, что он был двенадцать раз ранен и всегда выходил живым из-под смертельного огня. В его распоряжении было 15 500 британских солдат и офицеров, эвакуированных из Греции (сломленных и измотанных), 12 000 человек, прибывших из Египта, 14 000 греков, немного артиллерии и 24 исправных истребителя. Этими силами он должен был отразить атаку первой волны XI воздушно-десантного корпуса генерала Курта Штудента — 11 000 отборных и отдохнувших парашютистов. Владея Критом, немцы могли угрожать Восточному Средиземноморью, бомбить Египет и Ливию и оборонять Коринфский канал, по которому транспортировалась итальянская нефть. Утром 20 мая немцы начали операцию «Меркурий» по захвату трех аэродромов на северном побережье острова. В ней участвовали 716 самолетов (в том числе 480 бомбардировщиков и 72 планера), сбросивших 7-ю воздушно-десантную дивизию генерала Александра Лёра, а на следующий день 5-ю горнострелковую дивизию. Один из аэродромов — Малеме — немцы отбили у 5-й новозеландской бригады уже 21 мая, хотя и с большими потерями. К 27 мая на Крит высадились от 20 000 до 30 000 немецких парашютистов. В боях британского флота с люфтваффе, как и у берегов Норвегии, корабли уступали самолетам: затонули три крейсера и шесть эсминцев, серьезные повреждения получили два линкора и авианосец «Формидебл», потерявший все истребители[244]. Генерал Фрейберг получил предупреждение о нападении на основе расшифровок «Ультры», но не смог в полной мере воспользоваться секретными данными из-за опасений раскрыть важный источник информации.

Когда Уэйвелл утром 26 мая встречался на борту «Уорспайта» в Александрии с главнокомандующим Средиземноморского флота сэром Эндрю Брауном Каннингемом (старшим братом генерал-лейтенанта Алана Каннингема), мнение штаба было единодушным: Фрейбергу придется капитулировать, так как флот понесет потери при эвакуации его войск и союзники утеряют контроль над Восточным Средиземноморьем. Немцы захватят Сирию, иранские и иракские нефтепромыслы и блокируют поставки нефти в Британию. Уэйвелл отметил также, что на постройку нового флота уйдет не менее трех лет. Мрачный прогноз Уэйвелла поддержали главнокомандующий австралийских сил на Среднем Востоке генерал сэр Томас Блейми, премьер-министр Новой Зеландии Питер Фрейзер и командующий британскими ВВС на Среднем Востоке маршал авиации Артур Теддер. Каннингем, выступавший последним, ответил:

«Флот всегда считал своим долгом доставлять армию через моря к местам сражений и, если армия терпит поражение, забирать ее обратно. Если мы нарушим эту традицию, то солдаты не будут больше верить морякам, не чувствуя за собой их поддержки. Вы говорите, генерал, что на постройку нового флота потребуется три года. А я скажу вам так: на закрепление в сознании людей новой традиции нужно триста лет. Если, джентльмены, вы сейчас прикажете армии на Крите сдаться немцам, то флот пойдет туда и вызволит морскую пехоту».

Черчилль тем временем телеграфировал из Лондона: «В этот решающий момент войны особенно важна победа на Крите. Держитесь изо всех сил». Уэйвелл все же приказал Фрейбергу уходить с Крита, без техники, начиная с 28 мая. В продолжение последующих четырех ночей, совпавших с годовщиной эвакуации из Дюнкерка, с острова было вывезено 16 500 солдат и офицеров. Британские моряки потеряли 2011 человек убитыми и ранеными, потери армии составили 3489 убитых и 11 835 пленных, немцы потеряли 5670 человек[246]. Однако в ходе боев было сбито 220 немецких самолетов и 150 повреждено, и немцы больше не предпринимали воздушно-десантные высадки. Не сбрасывали они десантников и на Мальту, особенно уязвимую для нападения с воздуха.

Немецкая оккупация дорого обошлась грекам. За первые восемнадцать месяцев от голода умерло не менее 40 000 человек, а за годы войны население страны сократилось на 300 000 человек[247]. Единственным средством выживания служило оливковое масло, а булка хлеба стоила два миллиона драхм. Немецкая армия использовала самые варварские методы для того, чтобы держать население в страхе. 117-я егерская дивизия в декабре 1943 года в отместку за действия партизан расстреляла всех жителей мужского пола Калавриты на севере Пелопоннеса — 696 человек.

4

24 марта 1941 года Роммель начал наступление в Ливии. Войска Уэйвелла, рассеянные по политическим мотивам на огромном пространстве — в Греции, на Крите, на востоке Африки, в Сирии, Ираке, Палестине, Эфиопии и Египте, — не смогли сдержать Африканский корпус в Киренаике. О'Коннор получил приказ отойти в случае необходимости восточнее Бенгази, но не рассчитывать на получение подкреплений до мая[248]. В первый же день пала Эль-Агейла, и Роммель отправил 21-ю танковую дивизию по пустыне через Мекили к Тобруку, который немцы безуспешно пытались отобрать у 7-й австралийской дивизии с 10 по 13 апреля. Роммель перелетал с места на место на своем «физлер-шторхе» — один раз его чуть не сбили итальянцы — и наконец 14 апреля осел под Тобруком, чтобы взять измором 7-ю австралийскую дивизию генерал-майора Дж. Д. Лаварака — осада продолжалась долгих семь с половиной месяцев. 12 мая через Средиземное море было доставлено 238 танков и 43 «харрикейна», но положение защитников города оставалось по-прежнему тяжелым.

О'Коннора, одного из самых талантливых британских командующих, немцы взяли в плен 17 апреля и отправили в Италию. «Это было для меня страшным потрясением — попасть в плен, — говорил он потом. — Никогда не думал, что это может со мной случиться, слишком самонадеянно, может быть. Мы оказались в нескольких милях в тылу нашего фронта, заехали в пустыню и, так уж получилось, нарвались на отряд немецкой разведки»[249]. Генерал совершил побег в декабре 1943 года и затем сражался в Нормандии. Но в апреле 1941 года он был крайне нужен для битв с Роммелем в пустынях.

«Открыв Средиземноморский фронт, страны Оси совершили грубейшую ошибку, — писал один известный историк, — и союзникам было бы неразумно не воспользоваться ею»[250]. В долгосрочном плане Средиземноморский театр негативно сказался на военных действиях Германии в России, что, конечно, было трудно предвидеть весной 1941 года. К примеру, 23,8 процента всей американской помощи России пойдет через Иран, а вторжение в Сицилию в 1943 году потребовало переброски эскадрилий люфтваффе из Норвегии, откуда они угрожали Мурманску. В краткосрочном плане Германия достигла внушительных побед и питала надежды на то, что так будет всегда.

Проход Хальфайя в шестидесяти пяти милях к востоку от Тобрука, прозванный «хеллфайр пасс» («проход огненного ада»), — одно из немногих мест, где подвижная техника могла подниматься по пятисотфутовым кругым склонам с прибрежной равнины на плато пустыни, и потому он имел стратегическое значение. Контратака, предпринятая Уэйвеллом 15—17 июня и имевшая целью снять блокаду Тобрука — операция «Баттлэкс» («Боевой топор»), — не удалась. Пятнадцать из восемнадцати танков «матильда» либо подорвались на минах, либо их подбили пушки танкового батальона и четыре 88-мм орудия[251]. После этого сражения Черчилль решил убрать Уэйвелла, которому, как сказал премьер-министр Энтони Идену, «недостает силы духа и упорства в преодолении трудностей — качеств, необходимых для успешного ведения боевых действий». Черчилль не скупился на нелестные слова: называл Уэйвелла и «неплохим президентом гольф-клуба», и «хорошим средним полковником», и «примерным председателем ассоциации тори»[252]. Конечно, Уэйвелла сделали козлом отпущения за ошибки, допущенные военным кабинетом и комитетом начальников штабов. Однако нельзя не учитывать, что после побед над итальянцами в конце 1940 — начале 1941 года в Сиди-Баррани, Бардии, Тобруке и Бенгази успехи Уэйвелла закончились, как только в Триполитании высадились немцы. «Из-за итальянцев я недооценил Роммеля», — говорил впоследствии с горечью и сам Уэйвелл.

Черчилля взбесил план полного вывода британских войск из Египта при «наихудшем варианте развития событий», подготовленный Уэйвеллом. «В распоряжении Уэйвелла четыреста тысяч человек, — возмущался премьер-министр. — Если они потеряют Египет, то прольется кровь. Я пошлю команды расстреливать генералов»[253]. Уэйвелл никогда даже не пытался сваливать вину на других людей. Он стоически перенес унижение и, готовясь к отъезду 22 июня 1941 года главнокомандующим в Индию, в принципе был согласен с Черчиллем в том, что на его месте нужна «новая рука и новая голова». Уэйвелла сменил генерал сэр Клод Окинлек.

Дела у британцев шли не так уж плохо весной и летом 1941 года. С апреля до августа они действовали вполне успешно в трех важных регионах — в Ираке, Сирии и в Иране, — обезопасив поставки нефти, без которой немыслима современная война. «Операции не отличались особым размахом, проводились без фанфар, — писал военный историк. — Но они имели колоссальное значение для выживания Британии»[254]. Хотя Соединенные Штаты (все еще нейтральные) и производили 83 процента мировой нефти в 1941 году, а на Средний Восток приходилось всего пять процентов, ее надо было доставлять через напичканную подлодками Атлантику и оплачивать из валютных запасов. Гораздо проще и дешевле было вывозить нефть из Ирана (8,6 миллиона тонн в год) и Ирака (4,3 миллиона тонн).

5

Ценнее любой валюты были договоренности, достигнутые Черчиллем и Рузвельтом во время встреч под кодовым названием «Ривьера», проходивших 9—12 августа 1941 года в заливе Пласеншия у поселка Ардженшия на юго-востоке Ньюфаундленда (Черчилль прибыл на линкоре «Принц Уэльский», а Рузвельт — на тяжелом крейсере «Огаста»). Эти исторические переговоры определили параметры англо-американского сотрудничества на ближайшие три года войны. Предусматривалось значительное увеличение помощи, которую Соединенные Штаты оказывали Британии до вступления в войну. Помимо того что Британия получала право закупать по ленд-лизу вооружения и другое военное имущество, Соединенные Штаты предоставили британскому флоту пятьдесят эсминцев в качестве компенсации за аренду британских военных баз в сентябре 1940 года и брали на себя охрану Западной Атлантики от немецких подводных лодок, что уже привело к столкновениям, заканчивавшимся, как правило, гибелью субмарин. Но самым главным итогом переговоров в заливе Пласеншия было установление дружеских отношений между Рузвельтом и Черчиллем, которые не виделись друг с другом со времени злосчастной встречи в 1918 году (Черчилль совершенно забыл об этом инциденте)[255].

Рузвельт и Черчилль договорились вести войну одновременно против Германии и Японии, но сначала нанести поражение Гитлеру, и это имело особое значение для Британии, испытывавшей крайнее напряжение. 12 августа они подписали документ, названный впоследствии лондонской «Дейли геральд» Атлантической хартией. В нем восемь основных англо-американских целей войны объединялись в одну совместную декларацию, провозглашавшую демократические ценности, за которые отдали свои жизни миллионы людей. К январю ее подписали еще двадцать четыре страны.

В преамбуле декларации говорилось: «После встречи мы полагаем уместным предать гласности общие принципы национальной политики двух стран, на которых зиждутся их надежды на лучшее будущее человечества». И далее: «Британия и Америка не стремятся к экспансии, территориальной или какой-либо другой, не поддерживают территориальные изменения, не санкционированные свободным волеизъявлением народов, которых они касаются; выступают за предоставление народам права самим избирать форму правления, при которой они хотели бы жить; требуют восстановления прав и самоуправления для тех, кто был насильственно лишен их». Другие пять принципов касались экономического сотрудничества, политических свобод, «свободы от страха и нищеты», свободного доступа к Мировому океану и «отказа от применения силы». Некоторые из этих принципов были чистейшей утопией, и они были нагло попраны, когда в 1945 году восточноевропейские нации попали в ненасытную советскую утробу. Однако в 1941 году они создавали идеалистическую основу патриотизма, отличавшую Вторую мировую войну от династических, торговых и территориальных войн прошлого.

6

В апреле 1941 года в результате военного переворота в Ираке к власти пришел англофоб генерал Рашид Али. Его правительство «национальной обороны» провозгласило независимость и 2 мая осадило британский гарнизон военно-воздушной базы Хаббания на Евфрате. Начальник летной школы, вице-маршал авиации Гарри Смарт, за три дня отбил нападение, а колонна, прибывшая из Трансиордании, к концу месяца захватила Багдад. Рашид Али бежал в Иран, и его сменил регент, симпатизировавший британцам. Затем наступил черед Сирии, подвластной правительству «Виши» и согласившейся снабжать Рашида Али германским оружием. Британцы при поддержке движения «Свободная Франция» 8 июня атаковали Сирию и 5 июля заключили перемирие, позволившее Британии оккупировать страну до конца войны. Соотношение сил в регионе резко изменилось 22 июня 1941 года, когда Гитлер вторгся в Россию и Черчилль объявил об альянсе с Советским Союзом. После того как иранское правительство отвергло англо-советское требование выслать немецких агентов из страны, британские и советские войска 25 августа вошли в Иран и менее чем за неделю подавили сопротивление националистов. Шаха принудили передать власть своему сыну, и 17 сентября британские и русские войска оккупировали Тегеран. С того времени и до завершения войны Ирак, Сирия и Иран находились в лагере союзников. Однако нет сомнений в том, что, окажись Египет в руках Роммеля, вряд ли Британия сохранила бы свои завоевания в регионе. Тобрук не сдавался, получая все необходимое по воздуху и морем, Роммель не мог идти дальше на восток, не взяв этот город, и Африканский корпус все долгое жаркое лето держал его в осаде в ожидании похолодания в ноябре, когда можно будет возобновить кампанию. Черчилль слал Окинлеку телеграмму за телефаммой, требуя освободить Тобрук от осады. Премьер-министр настаивал также на том, чтобы обустроить аэродромы на всем воздушном пути между Александрией и Мальтой. Окинлек был больше заинтересован в том, чтобы защитить долину Нила и нефтяные ресурсы Персидского залива. Он начнет действовать только после успешного завершения операций в Ираке, Сирии и Иране. 4 июля Окинлек телеграфировал Черчиллю: «Не предполагаю дальнейших наступательных действий до тех пор, пока не будет подготовлена соответствующая база»[256]. Черчилль хотел услышать от него нечто другое.

Военные действия возобновились лишь ночью в понедельник 17 ноября операцией «Крусейдер», самым крупномасштабным танковым наступлением британцев. Они серьезно рисковали. По словам Майкла Карвера, некоторые танки Окинлека были настолько немощные, что их приходилось подвозить к местам боев[257]. 8-я армия Британского Содружества, сформированная в сентябре 1941 года из экспедиционных сил «Западная пустыня» и подкреплений, была усилена до двух корпусов, и нападение застало Роммеля врасплох. Британцы атаковали из Мерса-Матруха, в танковом сражении в пустыне при Сиди-Резехе 19—22 ноября немцы их остановили, атака из Тобрука тоже захлебнулась. На этом этапе войны немецкие танки были просто-напросто лучше британских, что с неохотой признавал и комитет начальников штабов. 1 декабря начальником имперского генерального штаба стал генерал Алан Брук. Он писал «дорогому Оку, по-птичьему крючковатому Окинлеку: «Один из существенных дефектов наших танков, требующий незамедлительного исправления, заключается в их недостаточной огневой мощи. Мы делаем все возможное для того, чтобы получить "шестифунтовки" как можно скорее… Я обещаю вам, что у нас обязательно будут "шестифунтовки"»[258]. В марте Черчилль поручил провести расследование и доложить о том, как можно противостоять немецким танкам, стрелявшим снарядами 4,5 фунта. В комитете по обороне военного кабинета Брук сообщил о двух основных проблемах в крейсерских танках: в приводе ремня охлаждения и в смазочной системе, — и все необходимые запчасти уже отправлены[259].

Роммель предпринял контрнаступление, даже послал часть своих сил широким фланговым маневром в сторону Египта, но Окинлек выдержал атаку, и в воскресенье 7 декабря Африканский корпус отошел к западу от Тобрука, сняв блокаду города. Это было знаменательное событие, хотя его затмило нападение на Пёрл-Харбор, произошедшее в тот же день. 8-я армия, которой уже командовал генерал Ритчи, к концу года оттеснила Роммеля через всю Киренаику к Эль-Агейле. Подобно тому как события в Югославии отвлекли часть войск Уэйвелла, из-за вступления в войну Японии и Окинлек лишился двух отборных австралийских дивизий, 7-й и 9-й, которые правительство Австралии отозвало для защиты своей страны.

В январе 1942 года Африканский корпус и 8-я армия заняли позиции у Эль-Агейлы. Страны Оси с начала операции «Крусейдер» потеряли 24 500 человек убитыми и ранеными и 36 500 — пленными (в основном итальянцев); потери Британского Содружества составили 18 000 солдат и офицеров. Роммель пошел в наступление 21 января, захватив Бенгази и большое количество складского военного имущества, но между 4 февраля и 28 мая фронт постепенно стабилизировался у Газалы. Британцы заминировали сорокамильную линию Газала — Бир-Хакейм. Они превосходили силы Роммеля: 125 000 человек, 740 танков и 700 самолетов против 113 000 человек, 570 танков и 500 самолетов. Но первым, как всегда, должен был ударить Роммель[260].

Сражения в пустыне, отчасти по причине того, что у немцев было меньше возможностей для расправ с местным населением, отличались большим «джентльменством», чем в Европе и особенно на Восточном фронте. Доходило до курьезов. В феврале 1942 года бывший командующий 21-й танковой дивизией Африканского корпуса генерал-лейтенант Иоганн фон Равенштейн, взятый в плен новозеландцами в ноябре, выражая генерал-майору Джону Кемпбеллу восхищение его 7-й бронетанковой дивизией, написал: «Немецкие товарищи поздравляют вас от всего сердца с присуждением вам креста Виктории. Пока война, ваш враг, но с глубоким уважением, фон Равенштейн»[261].

Действительно, 28 мая Роммель атаковал линию Газалы, после чего на три недели завязались тяжелые бои. Карвер подсчитал, что с 27 мая до 1 июля он спал по два с половиной часа в сутки[262]. 31 мая итальянцы прорвались через минные поля, несмотря на бомбардировки британской авиации. 13 июня немецкие танки захватили стратегический перекресток, прозванный Найтсбридж. Роммель теперь угрожал тылу 8-й армии. После того как войска «Свободной Франции» в ночь на 10 июня оставили Бир-Хакейм, Ритчи пришлось отойти к Хальфайе на египетской границе и обречь Тобрук на новую осаду. Но на этот раз, когда британцы 20 июня дошли до Хальфайи, на другой день Тобрук пал под наземными и воздушными ударами Африканского корпуса Роммеля. Это было одно из самых тяжелых поражений британского оружия во Второй мировой войне. Черчилль в это время пребывал в Вашингтоне, совещаясь с Рузвельтом, сообщившим ему новость из Тобрука, и генералом Маршаллом, а по возвращении ему предстояло малоприятное объяснение с палатой общин. Он выиграл дебаты, но оставалось неясным, как долго он продержится на посту, если поражения будут продолжаться и дальше. Иногда забывают, что, несмотря на впечатляющее лидерство во Второй мировой войне, неудачи в Греции, на Крите, в Сингапуре и в Тобруке создавали для премьер-министра серьезные политические проблемы вплоть до середины 1942 года.

Хотя британские ВВС владели воздушным пространством, используя, как и в «Битве за Англию», фактор близости аэродромов к фронту, чего была лишена германская авиация, штабные офицеры Роммеля уже размечали, в каких каирских отелях будут жить, а в каких разместят свои офисы. Но прежде чем предаться отдыху, осмотру пирамид и загару под египетским солнцем, немцам надо было миновать маленькую железнодорожную станцию в шестидесяти милях западнее Александрии, затерявшуюся в безбрежной пустыне и называвшейся Эль-Аламейн. Она располагалась на самой короткой оборонительной линии, протянувшейся от моря до Каттарской впадины в глубь материка всего лишь на сорок миль и перекрывавшей Роммелю возможность южного флангового маневра. И здесь же проходила последняя линия обороны британцев перед Суэцким каналом.

На рубеже Аламейна генерал Окинлек создал отличные оборонительные позиции, и Роммелю не следовало атаковать их, но 1 июля он пошел в наступление, считая, что британцы деморализованы после недавнего поражения, и стремясь поскорее попасть в Каир. Войска Африканского корпуса были измотаны и растянуты, и после контратаки Окинлека, предпринятой 2 июля, весь месяц стороны безуспешно пытались побороть друг друга. К началу августа на фронте установилось затишье, Роммель занялся минированием — верный признак настроя на оборону, а британцы — подвозом военного снаряжения. В первой половине августа Окин-лека, которому, по мнению и Черчилля и Брука, не хватало наступательного духа, сменил генерал сэр Гарольд Александер, а командующим 8-й армией стал генерал-лейтенант Бернард Монтгомери. Британцы готовились ко второй, осенней фазе битвы при Аламейне. Роммель мог этого и не знать, но взятие Тобрука было его практически последней большой победой.

«Если говорить о землях в Европе, — писал Гитлер в «Майн кампф», имея в виду территории, необходимые для расширения жизненного пространства Германии, — то мы должны думать прежде всего о России и ее вассальных приграничных государствах»[263]. Он занял Югославию и Грецию в апреле и мае 1941 года, и они не были русскими вассалами. Фюрер протянул руку помощи в Северной Африке своему незадачливому младшему партнеру, оставив на западе непокоренной Британию. Гитлер тратил время и силы в Юго-Восточной Европе и Средиземноморье, предав забвению важнейший принцип стратегической концентрации. Это не имело особого значения в 1941 году, но пагубно сказалось на следующей кампании, которая затмила все, что происходило на театрах Второй мировой войны прежде и во всех войнах прошлого и настоящего.

Глава 5

«ВЫШИБАЯ ДВЕРЬ»

июнь — декабрь 1941

Я всегда ненавидел снег, Борман, я всегда его ненавидел. Теперь я знаю почему. Это было дурное предчувствие.

Адольф Гитлер — Мартину Борману 19 февраля 1942 года

1

19 мая 1940 года, когда победа над Бельгией и Голландией была практически обеспечена, Гитлер получил презент — 92-страничный очерк жизни и военной теории генерала, графа фон Шлиффена, написанный в 1921 году Гуго Рох-сом. Подарил ее фюреру верный слуга, попечитель хлебосольства и придворный шут в рейхсканцелярии Артур «Вилли» Канненберг[265]. Если Гитлер и испытывал к кому-либо дружеские чувства, то Канненберг, очевидно, был одним из тех людей. Подарок был удачный и своевременный. Именно Шлиффен, начальник германского генштаба в 1891 — 1906 годах, разработал план военной кампании на два фронта, включающий стремительный бросок через Бельгию и мощный обхватывающий маневр правого фланга, завершающийся взятием Парижа. Он умер в 1913 году, за год до того, как его план начал реализовываться, и, как говорят, уходя из жизни, генерал сказал: «Сохраняйте силу на правом фланге!» Его преемник Хельмут фон Мольтке-младший нарушил завет военного теоретика: в результате Германия четыре года вела окопную войну на западе, в которой довелось поучаствовать и Гитлеру, и в конце концов проиграла войну на два фронта.

Гуго Рохс стремился и исследовать военную стратегию, и показать «характер немецкой нации», веря в то, что прусский аристократ воплощает в себе трудолюбие, скромность и добропорядочность — Шлиффен, например, протестовал против бомбардировок мирного населения во время франко-прусской войны, — но не эти идеи интересовали Гитлера в подарке Канненберга[266]. По многочисленным пометкам можно заключить, что прежде всего волновало немецкого вождя. Он оставил тридцать два карандашных замечания на полях двадцати страниц четвертой главы «План войны на два фронта по Шлиффену»: в ней ясно указывается на то, что для Германии опасно вести одновременно две войны — на востоке и на западе. Однако профессиональный подхалим Канненберг выделил совсем другие строки:

«Повторю еще раз. Пока Шлиффен стоял во главе генерального штаба, оборона рейха находилась в надежных руках. Шлиффен был убежден: он и его армия равноценны любой коалиции. Совершенно верно!.. Шлиффен обладал редчайшим даром верить в победу, проистекавшим из непокорной и неодолимой силы духа, свойственной истинному вождю — фюреру, который, подобно силам природы, сокрушает все препятствия и любые противодействия».

Автор не совсем прав. Почему «Совершенно верно!», если Германия проиграла войну на два фронта? Сомнительно и замечание насчет «равноценности любой коалиции». Но Гитлер, очевидно, принял к сведению ультрапатриотические заклинания Рохса, в том числе и о роли фюрера, и это отчасти объясняет, почему он повторил ошибки кайзера и Гинденбурга, развязав войну на два фронта, и последовал примеру шведского короля Карла XII и Наполеона, напав на Россию. Гитлер гордился своими историческими познаниями, однако история, похоже, его ничему не научила.

Судя по карандашным пометкам на полях четвертой главы книги о Шлиффене, Гитлер обратил внимание и на такое утверждение Рохса: «После того как будет разрешена проблема Франции, уничтожена английская армия и Германия победоносно укоренится на Сене, все остальное, по Шлиффену, устроится само собой». По мнению Рохса, Шлиффензнал, что российскую армию надо рассматривать «как еще одного врага» и сражаться в случае необходимости «против русских орд»[268]. Поскольку Гитлер скорее всего аннотировал книгу до 29 июля 1940 года, когда он приказал Кейтелю готовить план вторжения в Россию, его карандашные пометки свидетельствуют о том, что фюрер задумал нападение на Советский Союз еще раньше, впервые сделав недвусмысленные намеки на такую перспективу шестнадцать лет назад в «Майн кампф». По крайней мере можно утверждать, что идея вторжения в СССР приобрела четкие очертания в 1940 году под влиянием образа некоего вождя, способного «сокрушать все препятствия и любые противодействия» преимущественно силой воли, которая, подобно силам природы, делает фюрера и его армию «равноценными любой коалиции». Как бы несуразно это ни звучало, похоже, так оно и было.

Напав на Советский Союз, не поставив прежде на колени Великобританию, Гитлер совершил очередную грубейшую ошибку. Естественно, он недооценил способность русских людей спокойно переносить мучительные испытания. Но его действия вызывались и глубокой озабоченностью своей смертностью. «Я хорошо знаю, что не дотяну до среднего возраста обыкновенного человека, — признавался фюрер в кругу избранных, объясняя, почему он «не пропивает и не прокуривает жизнь»[269]. Поздним вечером 17 октября 1941 года в разговоре с рейхсминистром Фрицем Тодтом и гауляйтером Фрицем Заукелем о европеизации степей Гитлер сказал: «Я не увижу всего этого, но через двадцать лет Украина станет родным домом для еще двадцати миллионов человек, помимо коренных жителей»[270]. Гитлер был убежден: никто, кроме него, не решит задачу расширения Lebensraum, но знал, что жизнь его будет коротка, и потому стремился ускорить приближение заветной цели. «Мне повезло, что я занялся политикой в тридцать лет, — говорил он в конце 1941 года приближенным. — В сорок три года я стал канцлером рейха, а сейчас мне пятьдесят два… С возрастом оптимизм иссякает. Пружины слабеют. После неудач 1923 года («пивного путча» и заточения в Ландсберге) у меня было только одно желание — вернуться в седло. Сегодня я на это не способен. Осознание своей неспособности деморализует»[271].

Отчасти ощущение уходящей энергии побудило Гитлера начать Мировую войну чуть ли не сразу после того, как ему исполнилось пятьдесят лет (в апреле 1939 года), а затем напасть и на СССР.

Конечно, свою роль сыграли и три главных стержня его политико-идеологического кредо. Как отмечал Йен Кершоу, фюрер руководствовался тремя основными и неизменными догмами: Германия должна доминировать в Европе, раздвинуть Lebensraum и свести счеты с евреями[272]. Этим постулатам Гитлер оставался верен с двадцатых годов и до конца своих дней. Все они могли быть реализованы только завоеванием России, и ни один из них не мог быть воплощен в жизнь по отдельности.

Можно привести и другие мотивы. 1 февраля 1941 года Гитлер вызвал к себе Федора фон Бока, получившего звание фельдмаршала во время массового награждения высокими чинами 19 июля 1940 года, и принял его «чрезвычайно радушно». Судя по дневниковой записи фон Бока, фюрер сказал ему: «Джентльмены в Англии не столь глупы. Они скоро поймут, что продолжать войну бессмысленно, если мы повергнем Россию». Бок спросил: «Возможно ли принудить русских к миру?» Гитлер ответил: «Если оккупация Украины, падение Ленинграда и Москвы не заставят их подписать мир, то мы пойдем дальше, по крайней мере до Екатеринбурга»[273]. Поскольку Екатеринбург, с двадцатых годов называвшийся Свердловском, находится в 880 милях к востоку от Москвы на Урале, то нет никаких сомнений в том, что Гитлер был уверен в легкой, скорой и полной победе. Затем он добавил со странной улыбкой: «Я полагаю, что мы пройдем по России как ураган». Сказав это, фюрер убрал свою непонятную ухмылку.

Расчет фюрера был прост. Дефицит рабочей силы в Германии (занятость мужчин в 1939—1944 годах сократилась с 25,4 до 13,5 миллиона) можно восполнить трудом рабов (к сентябрю 1944 года покоренные страны поставят 7,5 миллиона человек) и бывших солдат, демобилизованных после завоевания России[274]. Нефть Баку обеспечит топливом немецкие танки, грузовики, самолеты и корабли, а Украина накормит весь рейх.

В 1941 году Советский Союз имел больше солдат и танков, чем весь остальной мир, и почти равное количество самолетов. Конечно, Гитлеру это было хорошо известно. Когда Гальдер заметил, что у русских десять тысяч танков, Гитлер четверть часа бурчал и по памяти называл ежегодное производство танков в СССР за последние двадцать лет[275]. В соответствии с представлением Гитлера об арийской высшей расе немцы настолько превосходили славян, что их численность для него не имела никакого значения. По этой же причине, очевидно, он не посчитал нужным использовать визит в Берлин в апреле 1941 года министра иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуоки для того, чтобы вынудить Советский Союз сражаться на два фронта. Гитлер мог поделиться своими планами с Токио и предложить японцам определенные территории на востоке в обмен на согласие напасть на Россию одновременно с немцами, но он не сделал ни того ни другого, хотя и понимал, что затевает величайшую военную кампанию в своей жизни. Отвлечение русских дивизий от Ленинграда, Москвы и Сталинграда для защиты Сибири и Дальнего Востока от японцев было бы бесценным подспорьем для Гитлера в 1942 и 1943 годах. Если бы Япония захватила Сибирь — в стратегическом отношении это не было невозможным, — то Россия лишилась бы огромных топливных ресурсов[276]. Япония входила в Ось, и с Японией Гитлер собирался через восемь месяцев воевать против Америки. «То, что Гитлер не заручился поддержкой Японии в войне с Советским Союзом, — писал биограф Рузвельта Конрад Блэк, — следует считать одним из его самых серьезных промахов»[277].

Еще один промах Гитлер допустил, вторгшись в Россию 22 июня: дни потом становились все короче, а фактор дневного времени был исключительно важен для преодоления безбрежных пространств России, прежде чем осенняя распутица и снега заблокируют всякое движение. Вторжение первоначально планировалось на 15 мая, но эта дата так и не была утверждена. Когда Гальдер сообщил Гитлеру о готовности транспорта, фюрер назначил нападение на 22 июня: более ранние сроки казались неприемлемыми из-за на редкость сырой весны. Вторжение в Грецию намечалось в увязке с нападением на Россию и не могло повлиять на перенос сроков «Барбароссы». Скорее, он был вызван темпами поражения Греции и необходимостью переоснастить танки после трудных дорог Балкан. Бытует мнение, будто Гитлер выиграл бы войну с Россией до прихода зимы, если бы не передвинул сроки наступления с 15 мая на 22 июня, но его биограф Йен Кершоу считает такой взгляд «упрошенным»[278]. Стояла слишком сырая погода, не позволявшая начать вторжение раньше: тяжелым танкам и грузовикам пришлось бы идти по непролазной грязи. Погода в 1941 году явно не симпатизировала Гитлеру. Нередко высказывается и другое суждение: Гитлеру не следовало впутываться в кампанию на Балканах, в Греции и на Крите в апреле и мае 1941 года, эти действия лишь оттянули вторжение в Россию. Однако все выглядит иначе: именно из-за того, что не мог пойти в Россию до июня, Гитлер начал кампанию на юге Европы и в Средиземноморье.

По крайней мере нельзя сказать, что Гитлер был одинок в желании «свести счеты с большевиками». На последнем перед вторжением военном совещании 14 июня с генералами ни один из них не выразил возражений против потенциально самоубийственной войны на два фронта, в какой все они без исключения имели несчастье участвовать и потерпеть поражение четверть века назад. Возможно, они думали, что уже поздно даже пытаться переубеждать фюрера; может быть, генералы по карьеристским соображениям не хотели показаться слабодушными и закрывали глаза на очевидные риски и ловушки. Но факт остается фактом: никто не высказал ни единого слова сомнений или критики, даже руководители вермахта Браухич и Гальдер[279]. «Все генералы ОКВ и ОКХ, с кем я разговаривал после совещания, — вспоминал Хайнц Гудериан, — демонстрировали непоколебимый оптимизм без малейших признаков нерешительности или колебаний»[280]. Сам Гудериан утверждает, будто его посещали мысли о том, что Гитлер втягивает Германию в гибельную для нее войну на два фронта, к которой страна была подготовлена даже в меньшей степени, чем к войне 1914 года[281]. Генерал Понтер Блюментрит отметил в письме (до сих пор не опубликовано) в 1965 году: «Не добившись мира на западе, Гитлер проиграл всю войну уже тогда, когда в 1941 году напал на Россию»[282]. Он не говорил об этом Гитлеру, если даже и думал таким образом.

«Я пытался отвратить Гитлера от войны на два фронта, — утверждал и начальник вооружений люфтваффе Эрхард Мильх в Нюрнберге. — Полагаю, то же самое делал Геринг. Мне это не удалось»[283]. В действительности Геринг придерживался другого мнения. В мае 1946 года он говорил психиатру: «Фюрер был гением. Планы операций против Польши и Франции создавал он. План вторжения в Россию гениален. Но он плохо исполнен. Кампания в России могла завершиться в 1941 году, и успешно»[284]. Когда Герингу сказали, что Рундштедт назвал план нападения на Россию «глупым», бывший рейхсмаршалл поморщился и ответил: «Все армейские генералы вдруг стали умнее Гитлера. Когда он был у власти, они прислушивались к каждому его слову и были рады получить у него совет»[285]. Справедливое замечание.

Еще одним человеком, кто мог бы предупредить Гитлера о рискованности вторгаться в крупнейшую страну мира с населением 194 миллиона человек (в Германии до войны насчитывалось 79 миллионов), был начальник штаба ОКВ Вильгельм Кейтель. Когда в Нюрнберге его спросили, почему он не выступил против планов Гитлера, Кейтель ответил: фюрер опасался, что Россия отрежет Германию от румынской нефти (Германия ежемесячно получала из Румынии 150 000 тонн нефти, почти половину того объема, который требовался рейху для войны; 100 000 тонн поглощали люфтваффе). «Нападение на Россию было безрассудным, — согласился Кейтель, — но я верил в Гитлера. Сам же я очень мало знал о реальном положении дел. Я не тактик, и мне ничего не было известно о военных и экономических возможностях России. Как я мог все это знать?»[286]. Ответ, конечно, несерьезный. Некто другой, а именно Кейтель, должен был поинтересоваться военной и экономической мощью России, прежде чем нападать на нее: как начальник штаба ОКВ он был одним из трех главных военных стратегов Гитлера. Кейтель утверждал, будто он не раз советовал фюреру поставить на его место более способного тактика: «Но он сказал, что эти вопросы входят в его обязанности как верховного главнокомандующего»[287].

Гитлера вполне устраивал на посту начальника штаба человек, не уверенный в своих стратегических и тактических способностях. В отличие от Рузвельта, у которого штаб армии возглавлял Джордж Маршалл, и Черчилля, назначившего сэра Алана Брука начальником имперского генерального штаба, Гитлер не терпел советников, знавших больше, чем он, о военной стратегии и способных вмешиваться в его планы. «Я всегда хотел быть сельским джентльменом, лесничим, — говорил Кейтель после войны. — Видите, в какую передрягу я попал только из-за того, что оказался слаб и плыл по течению? Я не создан для того, чтобы быть фельдмаршалом». Кейтель признавал также: когда ему предложили занять место Бломберга, он «не чувствовал себя готовым брать на себя такую ответственность». «Это случилось неожиданно для меня, и у меня даже не было времени для того, чтобы хорошенько подумать. События развивались слишком быстро. Вот как все вышло»[288].

Помимо «передряг», Кейтеля ждала петля за все зверства, которые он санкционировал. Человек-ноль Кейтель всегда и безусловно подчинялся Гитлеру: «Я прошел через многие младшие ступени, служа в штабе, но со мной рядом всегда находились профессиональные солдаты, подобные мне. Поэтому все, что говорил мне Гитлер, я воспринимал как приказ офицера… Но этот старший офицер был политик, и его взгляды могли не совпадать с моими убеждениями»[289]. Однако Кейтель не мог постоять ни за себя, ни за армию, и за тридцать шесть лет службы в нем выработался инстинкт послушания, превратившийся в раболепие в процессе триумфального завоевания Гитлером Рейнской области, Австрии, Судет, Праги, Польши и Франции.

Пример Кейтеля иллюстрирует то, как Гитлер подмял под себя офицерский корпус, который, несмотря на унизительное поражение в 1918 году, все еще гордился великим наследием Пруссии и своим местом в германском обществе. Другое объяснение того, почему генералы не возразили против операции «Барбаросса», приводит Лиддел Гарт. Историк, беседовавший со многими из них после войны, писал: «Подобно другим специалистам, они были наивны за рамками своей профессии. Гитлер мог развеять их сомнения по поводу авантюры в России посредством политической «информации», аргументирующей необходимость операции и доказывающей, что внутренняя слабость России лишает ее военной силы»[290]. Гитлер был мастер дезинформации, и на этот раз он применил ее против собственных генералов.

Гитлеру в его окружении не хватало человека, который предупредил бы его об опасностях вторжения в Россию. Сам же он, по словам Рундштедта, считал: «Надо лишь вышибить дверь, и вся прогнившая структура разом рухнет». Заявление, прямо скажем, поразительно самонадеянное. В Центральном музее Вооруженных Сил РФ в Москве любой может посмотреть на две тонны Железных крестов, которыми Гитлер собирался наградить тех, кто захватит город. Фюрер был убежден в том, что вследствие расправ над генералитетом в тридцатых годах, врожденной неэффективности и жестокости коммунистической системы и поражений Красной Армии в Финляндии Советский Союз моментально развалится. Но не учел одного: непокорности русского солдата-фронтовика, который, несмотря на отвратительное командование, неадекватную подготовку и плохое вооружение, уже в первый год войны изменил ход истории своим мужеством и стойкостью[291]. Солдат Красной Армии фаталистически верил в то, что должен жертвовать жизнью ради Родины-матери, а политкомиссары, имевшиеся в каждой части, прекрасно владели техникой воспитания холопства, традиционной черты русского образа жизни. Его предки отдавали жизнь за Романовых, теперь он проливал кровь за большевиков: «Сталинизм — это тот же царизм, только с пролетарским лицом»[292].

Даже если бы Гитлера окружали добросовестные помощники, никто и ничто не отвратило бы его от нападения на Россию: настолько глубоко вошла эта навязчивая идея в нацистскую ДНК. Гитлер вторгся в Россию, веря в то, что в этом и состоит его предназначение. «Мы, национал-социалисты, — писал он в «Майн кампф», — должны неотступно добиваться одной цели в нашей внешней политике — обеспечить германский народ территориями, которые ему приуготовлены на этой земле»[293]. О каких территориях идет речь, Гитлер разъясняет на следующих страницах, рассуждая о «восточной политике в смысле приобретения земель для нашего немецкого народа». И он имеет в виду не только Польшу. Далее Гитлер пишет о том, что Германия будет «купаться в богатствах», если завладеет зерном Украины, сырьевыми ресурсами Урала и лесами Сибири. Ему было недостаточно четырнадцати европейских стран, которые он оккупировал или полонил к 1941 году: «Большинство из нас сегодня признает необходимость расквитаться с Францией… Она должна обеспечить надежный тыл для наращивания жизненного пространства для нашего народа в Европе»[294].

Имея тыл, фюрер надеялся, что легко «вышибет дверь» и справится с Россией. На совещании в Бергхофе 22 августа 1939 года Гитлер говорил: «Мы сокрушим Советский Союз». 29 июля 1940 года в Бад-Рейхенхалле Йодль сообщил штабу ОКБ о «горячем желании» фюрера незамедлительно спланировать вторжение. Фюрерская директива № 18 от 12 ноября 1940 года недвусмысленно указывает на то, что переговоры с Молотовым, проходившие в тот же день в Берлине, были лишь «дымовой завесой» готовящейся агрессии: «Независимо от результатов дискуссий все приготовления к движению на восток, о которых я распорядился устно, должны быть продолжены». Цели были обозначены фюрерской директивой № 21 от 18 декабря: «Вооруженным силам Германии надлежит быть готовыми еще до завершения войны с Англией нанести поражение Советской России молниеносной кампанией Fall Barbarossa (операцией «Барбаросса»)»[295].

Удержать Гитлера от нападения на Россию мог лишь один инцидент, угрожавший раскрыть план операции «Барбаросса», — бесшабашный полет его заместителя Рудольфа Гесса в Соединенное Королевство вечером в субботу, 10 мая 1941 года. Гесса, ближайшего помощника Гитлера в двадцатые — тридцатые годы, постепенно затмили различные соперники в иерархии рейха; особенно это стало очевидным с началом военных действий. Убежденный нацист с первых дней зарождения партии Гитлера, посчитав, что Британия и Германия не должны воевать друг с другом, решил договориться о мире между двумя англосаксонскими расами. Пятичасовой перелет на «мессершмитте» Ме-110 со сбрасываемым дополнительным топливным баком был сам по себе дерзким предприятием смелого или тронувшегося умом человека. Однако впечатляющее свершение летного и навигационного мастерства закончилось полным крахом. Сначала, приземлившись с парашютом у деревни Иглсхем в Ренфрушире (Шотландия), он сломал лодыжку. Затем надо было найти влиятельного человека, с кем вести мирные переговоры. Гесс прилетел в Шотландию, рассчитывая на соучастие герцога Гамильтона: ему казалось, что герцог вхож во власть и они вроде бы встречались на Олимпийских играх в 1936 году (доморощенный дипломат ошибался). Его изловили, с ним вели беседы лорд Бивербрук и лорд Саймон, и Гесс сразу же понял, что у правительства Черчилля нет никаких намерений разговаривать с Германией о мире.

У Гесса обнаружилась потеря памяти, то ли действительная, то ли мнимая, появились другие психические расстройства, в том числе паранойя, сопровождавшая его до конца жизни. Гитлер был взбешен «предательством» своего заместителя, нацистская пропаганда объявила его душевнобольным, но он не выдал секреты операции «Барбаросса». До завершения войны Гесс просидел в лондонском Тауэре, а в Нюрнберге его приговорили к пожизненному заключению, обвинив в преступлениях против мира. Он избежал обвинений в совершении военных преступлений и, соответственно, смертной казни, вовремя улетев в Шотландию. Москва настаивала на его повешении, но Гесс содержался в тюрьме Шпандау, где и наложил на себя руки в 1987 году в возрасте девяноста двух лет.

Барбаросса — «рыжая борода» — прозвище жестокого, отважного и честолюбивого завоевателя XII столетия из династии Гогенштауфенов Фридриха I — возможно, самого известного императора «Священной Римской империи». Гитлер, вероятно, не обратил внимания на неуместность кодового названия своей операции против России, поскольку после поражения в битве с Ломбардской лигой при Леньяно в 1176 году Фридрих стал покладистым и милосердным. Фридрих I действительно предпринял в 1190 году Третий крестовый поход против Саладина и ислама, и Гитлер, очевидно, следовал его примеру, готовя нападение на Сталина и его большевизм, запамятовав, однако, что императора утопили — скорее всего его же подданные. Выбор кодового названия, да и идею самой военной кампании против России могло подсказать местоположение сельской резиденции Гитлера Бергхоф в деревне Оберзальцберг возле Берхтесга-дена в Баварских Альпах. Здесь бытовала легенда о том, что под вершиной одной из гор Унтерсберг спит император Барбаросса и ждет часа, когда его призовут для спасения Германии. Эти места Гитлеру полюбились давно. Впервые он оказался здесь еще до «пивного путча» в 1923 году, когда приезжал инкогнито, называя себя «герром Вольфом», к своему политическому соратнику Дитриху Эккарту. И впоследствии Гитлер часто появлялся в окрестностях Берхтесгадена, останавливаясь на постоялых дворах, а в 1927 году купил дом, ставший местом сборищ нацистских вожаков. Вскоре по соседству на склонах построили свои шале, желая иметь постоянный доступ к вождю, секретарь нацистской партии Мартин Борман, Геринг и Альберт Шпеер. За годы войны нацисты соорудили здесь девять тысяч футов бетонных бункеров, выселив из своих домов четыреста местных жителей. «Да, меня многое связывает с Оберзальцбергом, — говорил Гитлер приближенным в январе 1942 года. — Так много идей зародилось и реализовалось здесь. Я провел там лучшие дни в своей жизни. Там задумывались и вызревали все мои великие проекты. Там я отдыхал, там собирались мои лучшие друзья!» Бергхоф никак нельзя было назвать шедевром архитектуры, что бы ни говорил о своем жилище сам фюрер. Историк Норман Стоун описывает его как убежище одного из злодеев Яна Флеминга: «Громоздкие плиты из красного мрамора; на стенах краденые картины; широченный толстый ковер; гигантский костер за решеткой камина; необъятные кресла, расставленные так, чтобы собеседникам приходилось кричать друг другу в полумраке, прорезаемом искрами от взрывов каминного пламени»[296].

Из Бергхофа Гитлер мог рассматривать свой любимый Зальцбург и горные склоны. На пятидесятилетие в апреле 1939 года нацистская партия подарила ему «Орлиное гнездо», великолепное каменное здание высотой 6000 футов, сросшееся с горой, откуда открывался захватывающий вид на весь регион. Однако эти красоты не настраивали Гитлера на мирный лад. Они вызывали в нем совсем иные чувства. Именно в Оберзальцберге Гитлер вынашивал самые ужасающие замыслы, в том числе и расчленение Чехословакии. Йозеф Геббельс, часто навещавший Гитлера, жаловался, что фюрер слишком много времени проводит в Оберзальцберге, но с удовлетворением отмечал, что «горное уединение» вдохновляло вождя на новые фанатические свершения. Во время пребывания в этом «уединении» в конце марта 1933 года Гитлеру и пришла в голову идея объявить по всему рейху бойкот евреям — коммерсантам, адвокатам, врачам. Очарование горного ландшафта действовало на Гитлера совсем не так, как на обычных людей. Оно ужесточало его и разжигало властолюбие.

2

Нападая на Россию, Гитлер хотел лишить Британию надежд на то, чтобы приобрести союзников, и тем самым вынудить ее подписать мир. Франц Гальдер отметил в дневнике 13 июля 1940 года: «Фюрер недоумевает по поводу упорного нежелания Британии пойти на заключение мира. Он усматривает причину (как и мы) в том, что Британия возлагает надежды на Россию, и рассчитывает силой заставить ее согласиться на мир»[297]. Через две недели в Бергхофе Гитлер говорил генералам: «После того как мы разобьем Россию, Британия избавится от последних иллюзий. Германия станет владычицей Европы и Балкан. Наше решение: разгром России — важнейшая часть этой борьбы»[298]. По выражению одного историка, Гитлер хотел «завоевать Лондон покорением Москвы», как бы парадоксально это ни звучало в географическом отношении[299]. Вряд ли стоит удивляться тому, что Гитлер решил вторгнуться в огромную Россию для того, чтобы изолировать крошечную Британию, если вспомнить его расовые убеждения. Он сражался и проиграл британцам на Западном фронте и искренне восхищался успехами Британской империи, особенно в Индии. Гитлер относил их англосаксонское происхождение к арийскому, считая британцев достойными соперниками и естественными союзниками, гораздо более ценными, чем, например, смуглые средиземноморские и в расовом отношении слабые французы (поражение Пруссии в 1806 году он педантично приписывал корсиканцу). Русские славяне продержатся всего лишь шесть недель, говорил он генералам 14 июня 1941 года, несмотря на их численное превосходство и возможное сопротивление. Решение Гитлера повергнуть Россию, для того чтобы нанести поражение Британии, может служить классическим примером попыток надевать штаны через голову. Но оно объяснимо как с точки зрения его расовых теорий, так и в свете поражения люфтваффе в «Битве за Англию». В 1812 году Наполеон вторгся в Россию отчасти для того, чтобы навязать континентальную блокаду упорствовавшему царю и задушить экономически Британию. Гитлер пошел по тому же пути, наступая на те же грабли.

Немцы не впервые начинали Drang nach Osten (поход на восток). В Первую мировую войну они в марте 1918 года заключили с большевиками выгодный для себя Брест-Литовский мир, позволивший им установить господство в Польше, Белоруссии, на Украине и в Прибалтике. Гитлер тоже собирался пройти по этим регионам, где евреев проживало больше, чем на Святой земле, и нападение на Советский Союз нацеливалось в том числе и на то, чтобы «навсегда покончить с засильем евреев»[300]. Он боролся с коммунистами в двадцатые годы еще будучи уличным оратором и политическим агитатором в Мюнхене и верил в сионистско-большевистский заговор. Теперь у него появился шанс одним ударом расквитаться и с теми, и с другими. И он намеревался сделать это очень быстро: директива № 21 предусматривала «оперативное завершение наземных операций»[301].

Красная Армия (одна из самых слабых в Европе) не угрожала вооруженным силам Германии (самым лучшим). Хотя Кейтель и утверждал, что Гитлер опасался нападения Сталина, и русские войска располагались слишком близко к границам Германии, если они на самом деле выполняли лишь оборонительные задачи, но явной угрозы не существовало, и сомнительно, чтобы Гитлер проявлял действительное, а не мнимое, беспокойство. По крайней мере сам Сталин в то время меньше всего думал о таком варианте развития событий. Из Советского Союза в Германию продолжали поступать и нефть и зерно в объемах, оговоренных пактом 1939 года; в ночь 21 июня, когда немцы перешли границу, вторгаясь в Россию, в обратном направлении ее пересекали составы, груженные и тем и другим. С октября 1939 года русские предоставили для ремонта и заправки немецких подводных лодок свою военно-морскую базу в Иоканьге, а летом 1940 года разрешили немецкому крейсеру «Комет» пройти Северным морским путем вдоль всего арктического побережья в Тихий океан, где он потопил семь судов союзников[302].

Перед Гитлером тогда открывались еще более заманчивые перспективы, которые очень нравились Гальдеру, Браухичу и Редеру Он мог нанести удары по британским аванпостам в Средиземноморье, в Северной Африке и на Среднем Востоке. Несмотря на потери в Греции и на Крите, парашютно-десантные войска Карла Штудента должны были высадиться и захватить Мальту. После вторжения в Северную Африку более крупных сил, чем четыре дивизии, которые Роммель получил для Африканского корпуса в 1942 году, Средиземное море превратилось бы во внутреннее озеро стран Оси. Лишь малой толикой того, что Германия вбросила в операцию «Барбаросса», она ликвидировала бы британское присутствие в Ливии, Египте, на Гибралтаре, в Ираке, Палестине и в Иране, перерезала бы поставки нефти в Британию и прямой морской путь через Суэцкий канал в Индию. Странам Оси было бы намного легче материально обеспечивать военную кампанию на Среднем Востоке через Италию и Сицилию, чем Британии и ее союзникам — вокруг мыса Доброй Надежды. Однако Гитлер в июле 1940 года принял решение весной следующего года начать вторжение в Россию и, не отказываясь от интеллектуальных бесед на тему средиземноморской стратегии — больше из уважения к адмиралу Редеру, — никогда не подвергал сомнению свой план нападения на Россию. Он отверг средиземноморский вариант и нанесение сокрушительного удара по предполагаемым расовым родственникам ради удовлетворения непреодолимого желания повергнуть своих политических и расовых супостатов.

16 июня 1941 года, за шесть дней до вторжения в Россию, Гитлер долго и задушевно разговаривал в имперской канцелярии с министром пропаганды Геббельсом, вошедшим к нему, чтобы никто не видел, с черного хода. О чем же они беседовали с глазу на глаз? Германия не должна повторить печальный опыт Наполеона[303]. Греция стоила «очень дорого». У Германии и России примерно по 180—200 дивизий, хотя они «совершенно неравноценны» в отношении личного состава и вооружений. Операция «Барбаросса» займет всего лишь четыре месяца — Геббельс считал, что гораздо меньше, — и большевизм рухнет как карточный домик. Они не ставили никаких географических пределов: «Мы будем сражаться до тех пор, пока полностью не уничтожим военный потенциал России». Японцы, хотя их и не предупредили, «поддержат нас», поскольку они не смогут напасть на Америку, пока у них за спиной «боеспособная Россия». Мощный упреждающий удар «позволит нам избежать войны на два фронта». После победы над Россией сразу же начнется полномасштабная подводная война с Британией, и «мы пустим Британию на дно». Люфтваффе в полной мере покажут, на что способны. Но «вторжение — перспектива сложная и трудная независимо от обстоятельств, и мы должны попытаться выиграть войну другими методами». Собеседники обсудили мельчайшие детали операции, в том числе сброс плакатов и листовок над Россией. Результат операции — полный успех: «Большевизм будет растоптан, и Англия лишится последнего потенциального союзника на европейском материке». Гитлер сказал Геббельсу, что речь идет о войне, которую они ждали всю жизнь: «И когда мы победим, кто будет спрашивать нас, какие методы мы использовали? В любом случае нам уже есть за что отвечать, и мы обязаны победить, иначе вся наша нация, и мы в первую очередь, все, что нам дорого, — будет искоренено. Поэтому—за работу!»[304]. Они даже обдумали план, как привлечь на поддержку войны с атеистами-большевиками христиан-епископов, надеясь найти сторонников и в церковной среде. По крайней мере, с ними был солидарен парижский кардинал-архиепископ Альфред Анри Мари Бодрийяр, заявивший на службе 30 июля 1941 года: «Война Гитлера преследует благородную цель защитить европейскую культуру».

Ответственность за гибельное для Германии решение напасть на Россию должен разделить с Гитлером его министр экономики Вальтер Функ. Именно он убеждал фюрера в том, что в условиях британской морской блокады континента европейская Groraumwirtschaft Германии (сфера экономического господства) целиком зависит от поставок продовольствия и сырья из Советского Союза, которые пока гарантируются германско-советским пактом, но они не бесконечны, не говоря уже о том, что их необходимо срочно и значительно увеличить. Все факторы — экономические, стратегические, идеологические, расовые — переплетались и указывали на необходимость вторжения в Россию, кроме одного — логики реальной действительности. В директиве № 21 упоминается «необозримость» русских земель. Первоначально Гитлер планировал захватить лишь европейскую часть России — «до линии Волга — Архангельск», а индустриальный Урал ликвидировать бомбами люфтваффе[305]. Он и его штаб должны были задуматься над «необозримостью» русских степей, но, похоже, им это и в голову не приходило.

Удержание инициативы играло ключевую роль в военных успехах Гитлера вплоть до июня 1941 года. Ему это удавалось и следующие четыре месяца, пока его войска не были остановлены под Москвой в октябре. Годами он выигрывал, пользуясь нерешительностью и слабостью противника, и ему везло. Ставки становились все выше, но инстинкт игрока заставлял его идти дальше. Страсть к авантюре охватила этого трезвенника, и он говорил 1 февраля Федору фон Боку: «Когда мы начнем операцию «Барбаросса», весь мир затаит дыхание от волнения»[306]. С четырьмя миллионами солдат, закаленных в победах в Польше, Скандинавии, во Франции и на Балканах шансы игрока на успех, казалось, не были уж столь плохи, как выяснилось потом.

К лету 1940 года гениальность фюрера как «самого выдающегося полководца в истории» стала неотъемлемой частью нацистской идеологии, и она заключалась, в том числе, в его способности принимать решения, не тратя много времени на изучение карт, чтение докладов и штабные совещания. Но, похоже, вряд ли он действовал бы как-то иначе, если бы и со всей серьезностью вникал в существо проблем. Гитлер опасался — возможно, чересчур ввиду сильной изоляционистской оппозиции президенту Рузвельту, — что Соединенные Штаты вступят в войну на стороне Британии уже в 1942 году, и, следовательно, исходил из того, что ему надо спешить. Следовало усилить «крепость Европу», на полную мощь запустить ее производительные силы, прежде чем против Германии будут брошены ресурсы Америки.

Наглядное представление о том, как Гитлер собирался вторгнуться в Россию, дает выдержка из его директивы № 21 от 16 декабря 1940 года, которая была разослана всем наиболее важным лицам в рейхе и скрупулезно исполнена через шесть месяцев:

«Концентрации русских войск в Западной России надлежит уничтожить дерзкими ударами, выдвигая глубокие танковые клинья и не допуская отступление частей, способных вести боевые действия в необозримых просторах русских земель…

В самом начале операции мощными ударами следует предотвратить эффективное вмешательство Военно-воздушных сил России… На флангах нашей операции мы ожидаем активное участие в войне против Советского Союза Румынии и Финляндии… В зоне операций, разделенной Припятскими болотами на южный и северный сектора, главный удар наносится севернее этого региона. Сюда направляются две группы армий. Южной группе из этих двух групп армий (группе армий «Центр») ставится задача ликвидировать вражеские войска в Белоруссии наступлением особо мощных танковых и моторизованных подразделений из района вокруг и севернее Варшавы. Необходимо создать возможности для поворота мощных подвижных частей на север для того, чтобы при взаимодействии с группой армий «Север», наступающей из Восточной Пруссии в направлении Ленинграда, уничтожить вражеские силы в Прибалтике. Только после выполнения этой первоочередной задачи и последующей оккупации Ленинграда и Кронштадта должны начаться наступательные операции по захвату Москвы, важного центра коммуникаций и военной промышленности. И лишь в случае неожиданно быстрого коллапса русского сопротивления возможно одновременное выполнение обеих поставленных задач…

Группе армий к югу от Припятских болот концентрическими ударами и при взаимодействии с сильными флангами надлежит полностью уничтожить русские силы на Украине западнее Днепра… После завершения сражений севернее и южнее Припятских болот в рамках операций преследования мы должны: на юге — быстро захватить ценный в экономическом отношении Донецкий бассейн; на севере — стремительно выйти к Москве. Захват этого города означает решающий политический и экономический успех, не говоря уже о ликвидации важнейшего железнодорожного узла».[308]

Таким образом, согласно директиве № 21, немцы начинали новую операцию блицкрига, молниеносными танковыми прорывами отрезая и окружая огромные массы советских войск, которым ничего не оставалось, кроме как сдаваться в плен и обрекать себя на рабство или верную смерть. Однако в данном случае затевалась не двухмесячная серия сражений на пространстве максимум триста миль, а крупномасштабное пятимесячное наступление по фронту 1800 миль на страну, в которой населения было больше, чем во всех вассальных государствах германского рейха, и вдвое больше, чем в самой Германии.

Нельзя не обратить внимание на то, что в директиве не предусматривался прямой бросок на Москву, ключевую роль в операции играл захват Ленинграда, особое значение придавалось экономическим и индустриальным факторам, а Сталинград даже не упоминался. Гитлер говорил тогда Гальдеру, что взятие Москвы для него «не было уж столь важным»[309]. Не случайно генералы впоследствии осуждали фюрера за недостаточную концентрацию усилий для завоевания столицы России.

Любому западному интервенту путь в глубь России преграждают Припятские болота — двести миль топей, поросших камышом и деревьями, и их надо огибать с севера или юга. Железные дороги на севере, ведущие к Москве и Ленинграду, не соединены с южными рельсовыми путями, проложенными по Украине к российским сельскохозяйственным и промышленным районам и центрам по производству вооружений. Поэтому вторжение осуществлялось по трем направлениям. Группа армий «Север», которой командовал фельдмаршал Риттер фон Лееб, должна была пройти через Прибалтику, соединиться с финнами и захватить Ленинград. Группе армий «Центр» фельдмаршала фон Бока, самой мощной — пятьдесят дивизий, в том числе девять танковых и шесть моторизованных, — ставилась задача взять Минск, Смоленск, а затем и Москву. Группе армий «Юг» фельдмаршала Герда фон Рундштедта предстояло овладеть Киевом, зерновыми районами Украины и нефтяными промыслами Кавказа, обеспечивавшими основные потребности в топливе советского военно-промышленного комплекса.

3

С того времени, когда немцы, применяя блицкриг, захватили Польшу, прошло чуть более двадцати месяцев, а после оккупации Франции — всего лишь тринадцать месяцев, но Красная Армия не переформировала свои тридцать девять бронетанковых дивизий в самостоятельные корпуса и бригады, а рассредоточила их по пехотным дивизиям. Ее ничему не научили новые методы ведения войны, используемые Гитлером. Русские генералы должны были обладать более богатым опытом боевых действий, чем их иностранные коллеги. Они уже сражались с белогвардейцами во время Гражданской войны, с поляками в 1920—1921 годах, с японцами в 1938—1939 годах и с финнами в Зимней войне. В 1918—1920 годах, например, в Красную Армию было призвано 6,7 миллиона человек[310]. Такие генералы, как Жуков, Рокоссовский, Буденный, Конев, Ворошилов и Тимошенко, безусловно, имели немалый боевой опыт, но они остерегались принимать смелые решения, боясь гнева Сталина, если решения окажутся неудачными. В личном плане они были жесткими людьми — Жуков бил своих офицеров и присутствовал на расстрелах обвиняемых в трусости и дезертирстве, — но им была далеко не безразлична собственная жизнь[311]. Так или иначе, русские стратеги и командующие в начале войны были слабее военачальников Гитлера.

Вследствие того что Советский Союз занял Восточную Польшу вплоть до Буга и аннексировал Бессарабию и Прибалтийские государства, Красная Армия выдвинулась слишком далеко вперед ко времени начала операции «Барбаросса», создав благоприятные условия для реализации планов Гитлера, сформулированных в директиве № 21. В середине мая 1941 года 170 дивизий, то есть 70 процентов всех войск Красной Армии, были дислоцированы за пределами границ 1939 года[312]. Это как нельзя лучше устраивало Гитлера. Мало того, Красная Армия занималась не учениями, а сооружала фортификации, вскоре оказавшиеся бесполезными, строила и рельсовые пути, которыми затем воспользовались немцы. Оборонительная «линия Сталина» протяженностью девяносто миль впечатляла, как и «линия Мажино», но она не была единым целым[313].

Трудно объяснить странную дислокацию советских войск, особенно в свете того, что секретность «Барбароссы» была самой никудышной из всех операций Второй мировой войны, и Сталин за восемь месяцев получил не меньше восьмидесяти предупреждений о намерениях Гитлера[314]. Они поступали и от шпионов вроде Рихарда Зорге в германском посольстве в Токио, назвавшего 22 июня днем начала вторжения, и от контрразведчиков в Берлине, Вашингтоне и столицах Восточной Европы, и даже от британского посла сэра Стаффорда Криппса. Предупреждал русских о нападении и посол Германии в Москве антифашист граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург. Тем не менее Сталин был уверен в том, что немцы всего лишь нагнетают напряженность, а Черчилль — коварный поджигатель войны — распространяет дезинформацию — английская провокация, — с тем чтобы спровоцировать конфликт на востоке и спасти Британию от неминуемого поражения. Проблему Черчилля — как передать Сталину сведения, полученные перехватом шифровок «Энигмы», и не раскрыть источник — разрешил заместитель директора британской разведки СИС (МИ-16) Клод Дэнси. Британцам удалось внедриться в советскую шпионскую сеть «Люци» в Швейцарии, которая сообщила в московский центр о том, что вторжение ожидается ориентировочно 22 июня[315].

За день до вторжения службы НКВД зафиксировали тридцать девять «нарушений воздушного пространства» германскими самолетами-разведчиками. Наконец высшее командование выпустило предупреждение о нападении, но до многих частей оно не дошло или дошло, когда уже было поздно. Напрашивается вывод: или материалист Сталин не поверил в нападение, потому что не хотел в это поверить, или шеф военной разведки генерал Филипп Голиков не пожелал докладывать жестокому и непредсказуемому деспоту информацию, которую тот не хотел слышать. Никогда еще не проявлялась с такой силой «групповая глухота самосознания». «Нас обстреливают, — сообщал командир одного подразделения ранним утром 22 июня. — Что нам делать?» Ответ наглядно иллюстрирует как неподготовленность Красной Армии к нападению, так и бюрократизм ее командования: «Вы, должно быть, спятили! И почему не закодировали запрос?»[316].

Удивительно и то, что Гитлер начал операцию «Барбаросса», воспользовавшись всеми преимуществами фактора внезапности: как-никак на Советский Союз по всей западной границе от Финляндии до Черного моря одновременно напали войска общей численностью более четырех миллионов человек (более трех миллионов немцев и почти миллион иностранных солдат и офицеров). Гитлер бросил против Красной Армии 180 дивизий, 8000 танков (двадцать бронетанковых дивизий), 7000 полевых орудий и 3200 самолетов. К этому надо добавить бесчисленное количество военного снаряжения и имущества, захваченного нетронутым во Франции, и 600 000 лошадей[317]. Красная Армия могла противопоставить 158 дивизий, 6000 самолетов и 10 000 танков. Правда, большая часть советской авиации к 1941 году устарела и лишь немногие танки имели радиосвязь.

4

Начав наступление в 3.15 в воскресенье 22 июня 1941 года, за час до рассвета, вермахт, застав противника врасплох, обеспечил себе тактическое преимущество и начал стремительно продвигаться в глубь советской территории. В первое же утро было уничтожено 1200 советских самолетов, стоявших на земле крылом к крылу. За первый день операции «Барбаросса» люфтваффе вывели из строя больше самолетов, чем за все время «Битвы за Англию». На второй день застрелился командующий русской бомбардировочной авиацией генерал-лейтенант Иван Копец[318] — неплохой финал офицерской карьеры в условиях сталинского режима. К концу первой недели войны Красная Армия потеряла 90 процентов своих новейших механизированных войск[319].

И после нападения на Советский Союз Сталин не мог примириться с этим фактом. В 3.30 Жуков позвонил Сталину и сообщил о вторжении, но в телефонной трубке раздавалось лишь тяжелое дыхание. Жуков спросил: «Вы меня поняли?» Сталин продолжал молчать. Политбюро собралось в 4.30. Лицо Сталина побелело. Он до сих пор не понимал: почему Гитлер объявил войну?[320] Первые его приказы были нелепы: атаковать немцев по всему фронту, но не нарушать территориальную неприкосновенность Германии до особых распоряжений[321]. Более рациональной и жизненно необходимой была мобилизация всех мужчин, родившихся в 1905—1918 годах, и 800 000 женщин в народное ополчение. В кратчайший срок под ружье встали пять миллионов человек, и к декабрю появилось двести новых дивизий по 11 000 солдат в каждой, считавшихся боеспособными. Из пятидесяти-шестидесятилетних граждан были сформированы ополченческие резервные дивизии, оказавшиеся впоследствии крайне полезными.

Не имея обмундирования, практически без оружия и техники, добровольцы и ополченцы рыли окопы и траншеи, противотанковые рвы, сооружали доты и пулеметные гнезда, работая по двенадцать часов и, как правило, под бомбами. Дивизии ополченцев обычно были плохо вооружены — например, на семь тысяч солдат и офицеров 18-й Ленинградской ополченческой дивизии[322] приходилось триста винтовок, сто револьверов и двадцать один пулемет, не считая гранат и «коктейлей Молотова» (иными словами, лишь шесть процентов личного состава имели хоть какое-то оружие)[323].

Через неделю после нападения немцев, глубокой ночью в воскресенье, 29 июня, Сталина поразило нечто похожее на психическое расстройство, если он, конечно, не испытывал членов Политбюро на верность подобно своему кумиру Ивану Грозному, который однажды уехал в Александровскую слободу, чтобы проверить лояльность бояр. «Прострация» Сталина, по выражению Молотова, во время которой он не мог ни раздеться, ни уснуть, а блуждал вокруг дачи в Кунцеве под Москвой, длилась недолго, что всех порадовало, поскольку государственный аппарат охватил паралич: все боялись сделать что-нибудь не так и без его ведома[324]. Когда наконец на дачу приехала делегация Политбюро, ему показалось, что его арестуют. Однако Сталину предложили возглавить Государственный комитет обороны (ставку)[325], который должен был взять на себя функции и партии, и правительства. 1 июля Сталин дал согласие, а через два дня впервые выступил по радио с обращением к народу, заявив: «Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом… Вперед, за нашу победу!»[326]. 10 июля он стал Верховным главнокомандующим. К этому времени немцы за восемнадцать дней преодолели четыреста миль, и Советский Союз потерял 4800 танков, 9480 орудий и 1777 самолетов[327].

На севере к 26 июня немцы создали плацдармы на Двине, а 14 июля перешли Лугу. Группа армий «Центр» 29 июня взяла в огромные клещи Минск, захватив под Белостоком и Городищем 290 000 красноармейцев, 2500 танков и 1400 полевых орудий. Разрушая с воздуха линии коммуникаций и снабжения продовольствием и боеприпасами, окружая с тыла большие контингенты немоторизованной пехоты, немцы вызывали панику среди русского офицерства, приводившую к самоубийствам, самострелам и сдаче в плен[328].

Вследствие сообщений о немецких парашютистах — и достоверных, и мнимых — участились случаи самостийной расправы со своими же военнослужащими. Генерал Дмитрий Павлов, командующий Западным фронтом, безуспешно пытавшийся связаться с 10-й армией, сбросил на парашютах двух адъютантов, и их расстреляли как шпионов, потому что они не знали пароля, который был изменен накануне[329]. Сам Павлов не намного их пережил. Сталин вскоре отдал его под военный трибунал, и его тоже расстреляли за поражения на фронте.

К концу августа Россия, подобно Польше и Франции, была практически повержена. Больше половины европейской территории и почти половина населения, промышленного и сельскохозяйственного производства оказались во вражеских руках. К счастью, никто не сообщил русскому солдату о том, что Россия почти проиграла войну, и он так и не узнал правду, которая была известна генеральным штабам Британии, Америки, Японии, Германии и некоторым генералам в русской ставке. В конце июля после ожесточенного сопротивления пал Смоленск, отдав немцам 100 000 пленных, 2000 танков и 1900 орудий. Теперь между немцами и Москвой не было значительных городских преград, и с 21 июля немецкая авиация начала бомбить советскую столицу. Панику, охватившую город, подавлял шеф безопасности Лаврентий Берия, сооружая заграждения на выездах из Москвы и расстреливая тех, кто пытался бежать (хотя забальзамированное тело Ленина и звезды с кремлевских башен были тайно вывезены для сохранности в Сибирь)[330].

В Москве работникам физического труда по карточкам выдавали вдень по 800 граммов хлеба, работникам умственного труда — по 600, а всем остальным — по 400 (доноры крови получали чуть больше). Нормы мяса составляли, соответственно, 2,2 килограмма, 1,2 килограмма и 600 граммов на месяц. Все, кто терял продуктовую карточку — или ее крали, — обрекали себя на голодную смерть. Номенклатура — когорта людей, занимавших особое место в обществе благодаря вхождению во власть или заслугам, — пользовалась привилегиями, как это повелось с 1917 года. В условиях, когда зачастую стирается грань между жизнью и смертью, система нормирования продуктов питания, помимо неэффективности и коррумпированности, служила властям инструментом управления человеком, предоставляя возможность решать — кому жить, а кому умирать.

Сражение под Смоленском не закончилось после его захвата Гудерианом 15 июля. В начале сентября Тимошенко и Жуков предприняли контратаки, которые последний не без оснований квалифицировал как «великую победу». Им удалось сдержать дальнейшее продвижение немцев, по крайней мере на какое-то время. По мнению некоторых историков, Смоленская битва, замедлившая движение немецких войск к Москве, дала первый сигнал грядущего разворота войны в обратном направлении. Смоленское сражение длилось шестьдесят три дня, фронт боев растянулся на 390 миль, советские войска отступили на 150 миль, «невосполнимые» потери составили 309 959 человек из 579 400. Если к этой жуткой цифре прибавить 159 625 заболевших и раненых, то уровень понесенных потерь вырастет до ошеломляющих 80 процентов[331]. В Музее обороны Москвы хранятся документальные свидетельства, подтверждающие, что во многих школах только три процента юношей — выпускников 1941 года вернулись живыми с войны. В определенном смысле масштабы жертв не имели особого значения для русских штабов, поскольку потери быстро восполнялись, в то время как немцам делать это было значительно труднее. Один историк Восточного фронта писал: «За первые шесть недель войны — то есть до 31 июля — три германские группы армий потеряли 213 301 человека убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести. Невосполнимые потери Советов к 30 сентября были в десять раз больше — 2 129 677 человек. Но в отличие от немцев это их, похоже, мало тревожило»[332].

1-я танковая группа Рундштедта прорвала оборону советской 5-й армии, приблизившись 11 июля к Киеву на расстояние десяти миль, но не смогла взять город. Быстрое продвижение немецких войск растянуло линии коммуникаций и материально-технического обеспечения, что создало серьезные проблемы для вермахта, усугублявшиеся к тому же действиями партизан в тылу Партизанские отряды, поначалу неорганизованные и неуправляемые, со временем превратились в грозную, хорошо вооруженную силу. Русские особенно почитают мученицу Зою Космодемьянскую, восемнадцатилетнюю девушку, повешенную немцами за поджог конюшни в деревне Петрищево. Ее пытали, но она не выдала партизан, крикнув перед смертью: «Всех не перевешаете, нас двести миллионов!»[333].

Гитлер сравнивал войну с партизанами с борьбой со вшами в окопах. «Завшивевший солдат, — говорил он, — должен сначала прикончить паразитов». Он надеялся, что партизан и подпольщиков в городах жандармерия «вырвет с корнем»: «Бандитов надо отлавливать по отдельности, как рыбу. Если британцы смогли справиться с кочевниками в северо-западных провинциях Индии, то мы должны сделать то же самое здесь»[334]. 22 июля 1941 года Гитлер сказал хорватскому министру обороны маршалу Славко Кватернику: не ему, а Сталину уготована судьба Наполеона[335]. Безусловно, его преследовал призрак императора, маячивший в русских степях. Геббельс отметил проблему Бонапарта для операции «Барбаросса» в марте 1941 года: «Реализация плана связана с определенными трудностями психологического порядка. Ассоциации с Наполеоном и т.д. Но мы их быстро преодолеем антибольшевизмом»[336]. По мнению Йодля, Гитлер выбирал путь вторжения в Россию, «инстинктивно боясь пойти той же дорогой, по которой шел Наполеон; упоминание Москвы вызывало в нем etwas Unheimliches (дурные предчувствия)».

5

Размах операции «Барбаросса» не сравним ни с одной из военных кампаний, имевших место в истории. Один исследователь писал:

«За один день немцы уничтожили четверть всей советской авиации. За четыре месяца они оккупировали 600 000 квадратных миль территории России, взяли в плен три миллиона красноармейцев, убили бесчисленное множество евреев и мирных граждан других национальностей, остановившись в шестидесяти пяти милях от Москвы. Но в последующие четыре месяца вермахт потерял 200 000 солдат и офицеров убитыми, 726 000 ранеными, 400 000 пленными и 113 000 — обмороженными».

Поразительное количество самолетов — 43 100 из 88 300 — за годы войны русские потеряли не в боях, а в результате неадекватной подготовки пилотов, недисциплинированности экипажей, поспешного ввода в строй новых типов истребителей и бомбардировщиков, безалаберного отношения к технике во время учений, производственных дефектов[338]. Таким образом, половину своей авиации русские угробили по собственной вине, другую половину разбомбили или сбили немцы.

Не везло русским и с танками, пока они не сосредоточились на производстве превосходного Т-34. КВ-1 с броней 75—95 мм (сконструирован в 1939 году и назван инициалами Клима Ворошилова) был недосягаем для снарядов большинства немецких танков, но уязвим для ударов с воздуха, как и почти все танки Второй мировой войны. К тому же он уступал немецким танкам в маневренности, и экипажам нередко приходилось самим его подрывать. КВ-1 имел 76-мм пушку, три 7,62-мм пулемета, экипаж из пяти человек и двигался со скоростью 35 километров в час. В равной мере тихоходным был и КВ-2: 52-тонный монстр с 75-мм броней, тремя пулеметами, 152-мм гаубицей и экипажем из шести человек. К сожалению, русские изготовили всего около тысячи таких «тяжеловесов». Более легким и соответственно более быстрым был 46-тонный ИС-2 (названный в честь Иосифа Сталина), несмотря на броню 90—120 мм и 122-мм пушку. Самоходные орудия напоминали танки, но они были дешевле, поскольку не имели подвижных башен. Самоходка СУ-152 стреляла 49-килограммовыми снарядами (одна гильза весила двадцать килограммов), которые сносили башни «тигров» и «пантер» на пятнадцать ярдов, и ее по достоинству прозвали «зверобоем». Жозеф Котин конструировал ее в январе 1943 меньше одного месяца, после того как Сталин в своей по обыкновению угрожающей манере объяснил, насколько необходимо такое орудие Красной Армии.

Нехватку оружия Сталин компенсировал угрозами. 28 июля 1941 года[339] он подписал известный приказ № 227 «Ни шагу назад». Все, кто отступал без особого на то распоряжения или сдавался в плен, объявлялись «изменниками Родины», а их ближайшие члены семьи отправлялись в исправительно-трудовые лагеря. Не избежал этой участи и сын Сталина, капитан Яков Джугашвили, командир артиллерийской батареи гаубичного полка 14-й танковой дивизии, захваченный немцами под Витебском в середине июля: его жена провела в заточении два года[340]. (В 1943 году Якова застрелили на периметре концлагеря для военнопленных при попытке к бегству, реальной или инсценированной для того, чтобы покончить с собой.)

После отступления советских войск из оккупированной Польши, Украины и Прибалтийских государств обнаружились ужасающие факты садистского насилия органами НКВД над людьми, совершенного перед приходом немцев. Ричард Оувери пишет: «Когда советские войска ушли и двери тюрем открылись, перед глазами очевидцев предстало жуткое зрелище: повсюду зверски изуродованные тела заключенных. Сотни узников были замучены до смерти, а не убиты, как обычно, выстрелами в спину или в голову. В одном случае на Украине энкавэдэшники динамитом взорвали две камеры, переполненные заключенными-женщинами. В другой тюрьме полы были усеяны вырванными языками, ушами, глазами»[341]. В Львове органы НКВД расстреляли четыре тысячи человек, в том числе почти всех заключенных городской тюрьмы, которая затем была сожжена.

Стоит ли удивляться тому, что во многих селах западной России, Украины и Прибалтики немецких интервентов встречали «хлебом-солью»[342], а Бок в докладе Гитлеру 4 августа 1941 года, не кривя душой, мог говорить об «участливом и дружественном населении»[343]. Немцы разрешили заново открыть православные храмы в кинотеатрах и центрах атеистической пропаганды, и Бок отмечал в дневнике:

«Местные жители с радостью шли в церковь, приходили даже из дальних деревень, мыли полы, украшали стены цветами. Они несли с собой изображения Христа и иконы, которые многие годы прятали от властей. Люди, не только старики, но и молодежь, заполняли храмы, целовали святыни, в том числе и кресты на армейских (немецких) капелланах, и молились нередко до самого вечера. Таким народом управлять не трудно».

Если бы германская армия действительно и только лишь поощряла антисоветизм и антибольшевизм, то операция «Барбаросса» могла закончиться совершенно иначе. Однако нацистам этого было мало. Захваченные территории должны были стать частью «жизненного пространства» немцев и, следовательно, подлежали этнической чистке, что порождало недовольство местного населения и способствовало нарастанию партизанского движения.

«Айнзатцгруппы», специальные карательные отряды СС, следовавшие за вермахтом, сжигали целые деревни и превращали в рабов славянских «Untermenschen» (недочеловеков), делая непримиримыми врагами тех, кого не успели застрелить. Нацистская идеология не только не содействовала, а, напротив, затрудняла проведение военной кампании. Историк германской империи в Европе отмечал: «Грубый «реализм» Гитлера серьезно подвел его, лишив немцев возможности использовать национализм как эффективное средство политической войны»[345]. Еще в сентябре 1941 года абвер предложил ОКБ бросить против русских войск украинскую армию, но идея военной разведки была с презрением отвергнута. Когда в июне 1943 года снова зашел разговор на эту тему, Гитлер сказал Кейтелю: «Нелепо думать, что как только мы создадим украинское государство, то сразу все пойдет замечательно и мы получим миллион солдат. Мы ничего не получим — ни одного человека. Это плод больного воображения, как и раньше. И мы не добьемся главной цели нашей войны». Фюрер имел в виду, конечно, завоевание «жизненного пространства» и порабощение славян[346]. Вместо того чтобы взращивать славянский национализм, Гитлер его похоронил.

Однако большевистский режим был настолько жесток, что многие русские поддержали бы антикоммунистические, националистические марионеточные государства, если бы Гитлер пошел по этому пути, а не полагался на такую же систему прямого управления, какую он ввел в генерал-губернаторстве Польши и во Франции. Ленинизм, коллективизация, атеизм, Гражданская война, репрессии, Гулаг породили ненависть к большевизму, и ею было бы глупо не воспользоваться. Национальный вопрос в Советском Союзе был разрешен так, что русские оказались в более выигрышном положении, чем остальные 119 народностей, и это особенно раздражало гордых украинцев (несколько миллионов украинцев были намеренно доведены до голодной смерти в двадцатых годах). Несмотря на то что многие из этих народностей почти столетие входили в состав Великороссии, им удалось сохранить свой язык, культуру, идентичность.

Хотя вначале немцы и пытались выступать в роли освободителей народов, особенно Прибалтики, Украины, Армении, Грузии и крымских татар, делали они это только лишь в пропагандистских целях, а в действительности повели себя как завоеватели. Правда, в отдельных случаях они предоставляли некоторую автономию — например, Локотскому округу самоуправления (Брянская область), где хозяйничала беспощадная РОНА Бронислава Каминского (Русская освободительная народная армия), и казакам — они были великолепными воинами. Казаки даже имели свои автономные министерства просвещения, сельского хозяйства и здравоохранения[347]. На Украине немецкий 49-й горный корпус поручил местным администраторам охрану своих общин, что позволило высвободить войска для фронта. Нацистам следовало бы также пообещать крестьянам южной России провести деколлективизацию и пробудить надежды 1917 года на то, чтобы владеть собственной землей, обрабатывать ее и продавать плоды своего труда.

Могло быть полезным для немцев и нормальное или по крайней мере сносное обращение с советскими военнопленными, а их было немало — более 2 миллионов в ноябре 1941 года и 3,6 миллиона в марте 1942-го. Тем не менее нацисты оказались не способны даже притворяться освободителями или гуманистами. Программа Lebensraum была нацелена на аннексию, геноцид, массовое истребление и порабощение славян, а не на освобождение их от сталинизма, невзирая на все преимущества, которые оно могло бы принести в военном отношении. В конце концов, нацисты могли бы, пусть и цинично, дать народам, живущим в сталинском Гулаге, какую-то автономию до окончательной победы над большевизмом и лишь затем приступить к реализации идеи «жизненного пространства» и искоренению «недочеловеков». Но они и этого не сделали. У них возникали новые проблемы: миллионы военнопленных, которых хоть и скверно, но надо кормить, обостряющаяся нехватка продовольствия на востоке. Надо было обеспечить едой четыре миллиона солдат, уже находившихся в России, а они, согласно правилам ОКБ, должны были питаться только продуктами, выращенными на оккупированных землях, которые русские старательно выжигали: все это предвещало массовый голод в западных районах России и на Украине, даже если бы рейх относился менее сурово к своим новым подданным.

В общей сложности 3,3 миллиона военнопленных Красной Армии было суждено погибнуть в германском заточении (из 5,7 миллиона, захваченных в годы войны). Умерщвление русских голодом даже планировалось немцами. Центральное экономическое бюро вермахта заявляло 2 мая 1941 года: «Все войска, участвующие в операции «Барбаросса», должны питаться за счет России… Десятки миллионов человек, без сомнения, умрут от голода, когда мы заберем в стране все, что нам необходимо»[348]. Главный идеолог нацизма Альфред Розенберг, выступая 20 июня 1941 года, накануне вторжения в Россию, перед чиновниками, которым предстояло работать в новом министерстве по делам оккупированных восточных территорий (комиссариаты «Остланд» и «Украина»), заявил: «Дефицит продовольствия для немецкого народа восполнят районы юга России и Северного Кавказа. Мы не берем на себя ответственность за обеспечение едой русского населения… из этих мест, производящих избыток продуктов»[349]. На деле все было значительно хуже. «Задача русской военной кампании заключается в том, чтобы урезать славянское население на тридцать миллионов человек», — сообщил Гиммлер коллегам на вечеринке, устроенной перед нападением на Россию[350]. Если учесть, что Россия потеряла в войне двадцать семь миллионов своих граждан, то Гиммлер, можно сказать, почти достиг поставленной цели. Гитлеровская концепция Volkstumkampf (борьбы народов) имела в виду политику геноцида на востоке или по крайней мере этническую чистку (как называлась эта политика позднее) районов, необходимых для заселения арийскими фермерами-солдатами-колонизаторами. Если и можно говорить о победе Гитлера, то в смысле сокращения численности славян он ее, безусловно, одержал.

6

Поход на Киев в июле 1941 года следует считать одним из примеров сомнительных проектов Гитлера: вместо того чтобы сконцентрироваться на взятии Москвы, он нацелился на украинскую столицу. Советская 5-я армия отходила, но все еще была в состоянии угрожать северному флангу немецкого наступления в Украине. ОКВ приняло решение: после того как Красная Армия будет разбита под Смоленском, 2-я танковая группа Гудериана и 2-я армия из группы армий «Центр», прекратив наступление на Москву, развернутся и пойдут в южном направлении за Припятскими болотами. Они должны нанести поражение советской 5-й армии и взять Киев при взаимодействии с 1-й танковой группой Клейста, которая уже вела бои в этом регионе. Бок и Гудериан выступили против изменения первоначального плана, опасаясь — и вполне резонно, как стало ясно потом, — что будет утерян темп наступления на Москву, но Гитлер не внял их доводам. Франц Гальдер записал в дневнике 11 августа 1941 года:

«Становится все очевиднее, что мы недооценили русского колосса… В начале воины мы исходили из того, что у противника 200 дивизий. Теперь мы видим 360. Эти дивизии, конечно, вооружены и снаряжены не по нашим стандартам, и в тактическом плане они нам уступают. Но они есть, и если мы разобьем дюжину, то на их месте сразу появляется другая дюжина. На их стороне время, и они находятся ближе к своим ресурсам, тогда как мы удаляемся все дальше и дальше от наших ресурсов».

В действительности русские имели больше чем 360 дивизий. Некоторые историки насчитали 600.[352]

Командующий группой армий «Центр» Федор фон Бок рассказал в военных мемуарах о том, как появилось роковое решение Гитлера не направлять все усилия в августе и сентябре на захват Москвы. Впервые о намерениях фюрера стало известно от его главного армейского адъютанта Рудольфа Шмундта, прибывшего в ставку Бока в Ново-Борисове 28 июля, после того как Бок отобедал с генералом фон Клюге.

Он сообщил: главное для фюрера — захватить Ленинград и сырьевые ресурсы Донецкого бассейна. Москва его не интересует. Необходимо ликвидировать группировку противника в Гомеле, чтобы расчистить путь для дальнейших операций. Бок выразил недоумение: «Это расходится с директивой военного командования»[353]. На самом деле, в директиве № 21 задача была сформулирована не очень четко: в ней в равной мере приоритетными считались и «быстрый захват ценного в экономическом отношении Донецкого бассейна», и «стремительный выход к Москве».

Через неделю, 4 августа, в Ново-Борисов прибыл сам Гитлер и заявил, что главной задачей является овладение Крымом, иначе полуостров станет плацдармом, с которого советская авиация будет наносить удары по румынским нефтяным промыслам. Он поздравил Бока с «беспрецедентными успехами», но командующий сделал вывод: фюрер еще не пришел к окончательному решению по поводу дальнейших действий[354]. Хайнц Гудериан (2-я танковая группа) и Герман Гот (3-я танковая группа) объяснили, что после ускоренного продвижения необходимо некоторое время для отдыха экипажей и ремонта техники. Гитлер с ними согласился. Затем фюрер заговорил о «штурме на восток». Бок приветствовал ход мыслей вождя, пообещав, что «мы, без сомнения, одолеем русских». Похоже, в начале августа все еще не исключалась возможность массированного наступления на Москву. Оно замышлялось как величайшее Entscheidungsschlacht (решающее сражение), совсем по Клаузевицу.

Прусский военный теоретик начала XIX века Карл фон Клаузевиц считался гуру в германском верховном главнокомандовании, но вряд ли кто из генералов читал его труды. Клейст после войны говорил Лидделу Гарту: «Наше поколение пренебрегало поучениями Клаузевица. Его любили цитировать, но книг никто досконально не изучал. К нему относились как к военному философу, а не наставнику». По мнению Клейста, больше интереса вызывали теоретические работы Шлиффена (что касается Гитлера, то он был совершенно прав). Известное высказывание Клаузевица «война есть продолжение политики другими средствами» нацистские современники Клейста понимали по-своему: «мир есть продолжение войны»[355]. Естественно, никто не обратил внимания на пророческие предупреждения Клаузевица об опасностях вторжения в Россию, предупреждения человека, наблюдавшего из России позорное отступление Наполеона. В своем magnum opus «О войне», глава «Внутренняя связь явлений войны», Клаузевиц писал:

«При абсолютном облике войны… война является неделимым целым, части которого (отдельные успехи) имеют цену лишь в их отношении к этому целому. Завоевание Москвы и половины России (в 1812 году) представляло интерес для Бонапарта лишь в том случае, если бы оно привело его к намеченному им миру. Но оно являлось лишь частью его плана кампании, и недоставало еще другой — разгрома русской армии. Если представить себе осуществление этого разгрома плюс прочие успехи, то надо считать достижение этого мира обеспеченным, насколько вообще обеспечение возможно в вопросах этого рода. Выполнить эту вторую часть плана Бонапарту не удалось, ибо он упустил подходящий для разгрома момент; в конечном счете все успехи по первой части плана оказались не просто бесполезными, но и гибельными».

Это очень важное заявление Клаузевица, но в 1941 — 1942 годах генералы Гитлера, в том числе и Клейст, его либо не знали, либо игнорировали.

У Гитлера имелись серьезные сомнения по поводу приоритетности похода на Москву среди других еще более важных — для него — целей. «Современная война — это прежде всего война экономическая, — считал фюрер. — И потребности войны экономической должны быть приоритетными»[357]. Стремление завладеть зерном Украины, нефтью Кавказа, углем Донбасса и лишить этих ресурсов Сталина и вынудило его, совершая непростительную ошибку, направить силы на юг, к Киеву, а не на первоочередное завоевание Москвы. Сторонники Клаузевица в германском Генеральном штабе хотели нанести поражение главным силам противника и поскорее захватить Москву, однако возобладала стратегия Гитлера, основанная на его экономических предпочтениях. Рассредоточив свои силы для одновременного решения двух разнонаправленных задач, фюрер утратил все шансы на покорение советской столицы. Тогда он, конечно, этого и не предполагал, веря в то, что ему удастся добиться и того и другого до прихода зимы. Однако Москва, а не Киев, была административным, политическим, промышленным и транспортным центром страны, игравшим к тому же главную роль в поддержании морального духа нации.

21 августа Гитлер отправил Боку новую директиву:

«Предложения армии относительно продолжения операций… не совпадают с моими планами. Приказываю следующее… Первоочередной задачей, которую необходимо выполнить до наступления зимы, является не оккупация Москвы, а завоевание Крыма, промышленного и угольного Донецкого бассейна, блокирование поставок нефти для России с Кавказа, а на севере — окружение Ленинграда и соединение с финнами».

По мнению Гальдера, эта директива оказала решающее влияние на исход всей кампании. На следующий день, 22 августа, позвонили из ОКВ и передали детали операции: «Согласно указаниям фюрера, крупные компоненты 2-й армии и группы Гудериана должны повернуть на юг, с тем чтобы перехватить противника, отступающего на восток под ударами пограничных флангов групп армий "Юг" и "Центр", и облегчить переход через Днепр группы армий "Юг"». Бок незамедлительно позвонил Браухичу, выразив сомнения в разумности такого решения. Однако, похоже, он недостаточно ясно изложил свое мнение, поскольку в тот же день кто-то еще пытался переубедить Браухича, и тот сказал: «Бок вовсе не против операции». Бок звонил и Гальдеру, назвав новый план неудачным:

«Ставится под вопрос наступление на восток. Директива объявляет несущественным захват Москвы! Я готов повергнуть врага, который стоит передо мной! Разворот на юг имеет второстепенное значение — если даже это и масштабное предприятие. Оно погубит главную операцию, а именно ликвидацию русских вооруженных сил до наступления зимы».

В тот же вечер директива поступила к Боку в неизменном виде, и командующий сказал Гальдеру: «Мы плохо кончим»[359].

Гудериан полетел к Гитлеру, чтобы переговорить с ним лично. Его встретил Браухич со словами: «Все решено, ворчать поздно и бессмысленно». Гудериан тем не менее попытался объяснить фюреру «всю серьезность ситуации». Когда же Гитлер указал ему на то, насколько важна для исхода войны операция на юге, Гудериан, как вспоминаете неудовольствием Бок, отступил, заверив фюрера в «возможности оперативного выдвижения XXIV танкового корпуса и других бронетанковых сил». Можно понять возмущение Бока, хотевшего войти в историю генералом, взявшим Москву, однако лишенного не только такой заманчивой перспективы, но и вынужденного отдать значительную часть сил своей группы армий. 24 августа он писал об ОКВ: «Они, очевидно, ни при каких обстоятельствах не желают воспользоваться возможностью нанести решающее поражение русским до прихода зимы!»[360]. А попозже добавил: «Моя цель, о которой я все время мечтал — уничтожить главные силы противника, — загублена».

В оправдание Гитлера надо заметить, что ни Гальдер, ни Браухич, в принципе поддержавший Бока, не выступили со всей твердостью против отвлечения соединений Гудериана и кастрации ударной передовой силы группы армий «Центр» на решающем этапе войны. «В нашем узком кругу, — вспоминал Кейтель, — фюрер часто отпускал шуточки по адресу Гальдера и называл его "малышом"»[361]. А Бок утешался дневниковыми записями: «Не моя вина, если после всех успехов кампания на востоке перейдет в унылые оборонительные сражения»[362]. Бока уволили в декабре 1941 года, в марте 1942-го вернули и снова выгнали в июле. Он вместе с семьей погиб под бомбами за четыре дня до окончания войны в Европе.

Последующие события подтвердили, что Гитлеру следовало бы приказать группе армий «Центр» продолжить наступление на Москву в августе 1941 года. Так считали большинство старших офицеров вне ОКВ, да и в самом ОКВ, исключая Кейтеля и Йодля. «Гитлер принял самое сакраментальное решение в своей жизни, — писал один историк, — проигнорировав профессиональное мнение почти всех немецких генералов, имевших возможность его выразить»[363]. Совещательная система союзников, несмотря на то что дебаты поглощали много времени, была намного полезнее для выработки общей стратегии, чем диктаторские методы фюрера.

Смоленский «котел» был ликвидирован к 5 августа. А когда германская 2-я армия и 2-я танковая группа, повернув на юг, вышли за Киев и соединились с 1-й танковой группой, наступавшей на север из Кременчуга, они к 17 сентября у Гомеля уничтожили советские 5-ю и 37-ю армии общей численностью полмиллиона человек. Эта операция, создавшая предпосылки для завоевания Донецкого промышленного бассейна, считается «самой успешной на Восточном фронте за все годы войны»[364]. Впечатляющие победы блицкрига достигались при эффективной поддержке люфтваффе и на большой скорости по земле, еще не размякшей от дождей, хотя и обходились немалыми жертвами вследствие упорного сопротивления и стойкости русского солдата.

Падение Киева, сопровождавшееся пленением 665 000 советских солдат и офицеров (по немецким данным), позволило ОКВ вновь сконцентрировать усилия на завоевании Москвы. Гитлер рассчитывал на то, чтобы загнать Красную Армию и советское правительство за Урал и заставить Советский Союз выйти из войны. Люфтваффе тогда запрет русские войска в сибирской глухомани, откуда они смогут лишь вести ограниченные пограничные бои, а германский Рейх займет весь европейский материк. Британии придется согласиться на условия Гитлера, и рейх будет готовиться к исторической борьбе с Соединенными Штатами, к войне, которую Германия не может проиграть, поскольку, как фюрер неоднократно говорил в Бергхофе, эта страна насквозь прогнила вследствие засилья евреев и негров. Страшно подумать, но этот бред мог вполне реализоваться, если бы Москва действительно пала в октябре 1941 года: 16 октября из столицы должен был уйти личный поезд Сталина.

На Москву наступала чудовищная сила. С юга через Орел, Брянск и Тулу шла танковая группа Гудериана. Главный удар готовила группа армий «Центр»: 2-я армия выдвигалась через Калугу, а 4-я танковая группа Гёпнера направлялась через Юхнов из Рославля, 3-ю танковую группу Гота, которая следовала через Вязьму и Бородино (еще одно напоминание о Наполеоне). На севере 9-я армия пробивалась к Калинину. В общей сложности вермахт выставил сорок четыре пехотные дивизии, восемь моторизованных дивизий и четырнадцать танковых дивизий. Операция начиналась 30 сентября (для Гудериана) и 2 октября (для всех остальных)[365]. «Сегодня, — провозгласил Гитлер, — начинается последнее величайшее сражение года!» Вермахт, как всегда, стремился отрезать крупные контингента русских войск. К 7 октября Гот и Гёпнер окружили под Вязьмой в том числе и русскую 32-ю армию, а Гудериан и 2-я армия у Брянска взяли в клещи 3-ю армию. Обе попавшие в капкан армии были уничтожены, соответственно, 14 и 20 октября. Со временем русские научились отходить и не попадать в капканы, но они не могли отступать за Москву и сдать немцам город. Вместо этого к западу от столицы они создали три мощные оборонительные линии и изо всех сил пытались сдержать немцев и сбавить темпы истребления своих войск.

7

Тем временем на севере России группа армий «Север» 16 августа достигла Новгорода, а 1 сентября подошла к Ленинграду настолько близко, что могла бомбить город. Финны с энтузиазмом поддержали немцев, надеясь отомстить русским за поражение в Зимней войне, захватили Виипури и значительную часть Карельского перешейка, осадив Ленинград с северо-запада. К 15 сентября второй самый большой город Советского Союза был полностью отрезан, и немцы решили взять его измором, а не штурмом. Это было рациональное решение: уже в ноябре 1941 года от голода умерли 11 000 жителей Ленинграда (от бомб и снарядов за первые три месяца осады погибло 12 500 человек). Ленинградцы выдержали 900-дневную блокаду, хотя и потеряли за три года более миллиона человек (в среднем по 1100 вдень). Это была самая жестокая осада в истории: в Ленинфаде погибло мирных жителей больше, чем британских и американских солдат и граждан за все годы Второй мировой войны.

12 сентября продовольственный комиссар Ленинграда Д.В. Павлов ввел нормы питания для детей и неработающих граждан: треть фунта хлеба в день (на 25 процентов из съедобной целлюлозы), один фунт мяса, полтора фунта крупы и три четверти фунта подсолнечного масла в месяц. Этот мизерный рацион за время блокады несколько раз урезался. 20 ноября войска на передовых получали 500 граммов хлеба вдень, заводские рабочие — 250, все остальные жители города — 125 (два ломтя). «Люди собирали и варили ветки, — писал историк блокады, — прессовали и ели торф, жмых и костную муку. В хлеб добавлялись опилки. Прогнившее зерно доставалось из затонувших барж и выскребалось в трюмах. Очень скоро хлеб на десять процентов состоял из жмыха, который очищали от ядов»[366]. Блокадники ели домашних животных, кожаную обувь, насекомых, еловую кору и клей, который, как думали, делался из картофельной муки, лабораторных морских свинок, белых мышей и кроликов, предназначавшихся для вивисекции. «Сегодня так просто и легко умирать, — писала в дневнике блокадница Елена Скрябина. — Тебе вдруг все становится безразлично. Ты ложишься в кровать и уже не можешь подняться»[367]. Но желание жить было настолько сильно, что некоторые шли на крайности. За годы блокады были арестованы 226 человек, обвиненных в каннибализме. «Человеческое мясо продается на рынках, — сообщалось в секретном докладе НКВД. — На кладбищах тела складываются как туши животных, без гробов»[368].

Во время редких контратак русским удавалось раздобыть какие-то продукты, но это не улучшало общее катастрофическое положение с питанием в городе. В октябре немцы сбросили на Ленинград 991 фугасную и 31 398 зажигательных бомб, выпустили по городу 7500 снарядов; в ноябре — 7500 бомб и 11 230 снарядов; в декабре — 2000 бомб и 6000 снарядов. В Рождество 1941 года, хотя в город и прибыла колонна грузовиков с продуктами, проехавшая по льду Ладожского озера, в Ленинграде от голода умерли 3700 человек. (Водители, несмотря на мороз, держали дверцы грузовиков открытыми на случай, если их подобьют немцы или машины провалятся под лед.) Корабли Балтийского флота, запертые льдом и немцами в заливе, участвовали в противоздушной обороне города. Весной 1942 года, когда снег начал таять, на улицах санитары подобрали тысячи замерзших трупов.

8

Проливные дожди в среду, 8 октября 1941 года, означали смену погоды, которая в конечном итоге поставила крест на амбициях Гитлера. Русские называют этот сезон распутицей (когда дороги превращаются в непролазную грязь). Распутица затормозила продвижение немцев к Калинину, Калуге и Туле, ключевым городам на пути в Москву. Оборонительная линия на Вязьме не смогла сдержать вермахт, оборона у Можайска оказалась посильнее, и к 30 октября немцы остановились, не дойдя до Москвы 45—75 миль. Впоследствии Рундштедт так оценивал перспективы операции «Барбаросса»:

«Задолго до зимы шансы на успех наступления значительно уменьшились из-за постоянных задержек, вызванных размытыми и грязными дорогами. Черноземье Украины превращалось в месиво грязи за десять минут дождя. Приходилось ждать, пока она просохнет. Мы теряли время. Сказывалась и нехватка железных дорог для снабжения наших передовых войск. Другой серьезной проблемой для нас было то, что русские, отступая, постоянно получали подкрепления с тыла. Как только мы выводили из строя одну преграду, на нашем пути вставала другая».

С понижением температуры дороги затвердели, и у немцев появилась возможность затянуть потуже кольцо вокруг Москвы. К этому времени, однако, двукратное наземное и трехкратное воздушное преимущество немцев испарилось, поскольку Советское государство бросило на оборону все, что имело. 7 ноября, вдень годовщины большевистской революции, Сталин выступил с зажигательной речью, в которой упомянул Александра Невского, Михаила Кутузова, Ленина и помощь, обещанную британцами и американцами. (Когда выступление пересняли для пропаганды, наблюдательные русские отметили, что изо рта Сталина не идет пар, как это могло быть, если бы он действительно говорил на Красной площади в морозный ноябрьский день.)

Сравнительно не так уж много зданий было разрушено в Москве немецкими бомбами за годы войны — около трех процентов. Воздушное пространство над столицей достойно защитили зенитные батареи, истребители Ильюшина[370] и «аэрокобры», аэростатные заграждения. До 1943 года пилоты Красного воздушного флота хладнокровно таранили самолеты противника. 37-мм зенитные пушки АЗП-39, стоявшие вокруг Москвы, весили 2100 килограммов, выпускали по сто восемьдесят 730-граммовых снарядов в минуту, летевших со скоростью 908 ярдов в секунду на высоту 19 500 футов, причем точность попадания гарантировалась до 9000 футов. Самоходные ракетные установки БМ-13 «катюша», наводившие страх на немцев, впервые были применены под Москвой[371]. Они монтировались на грузовиках (нередко на американских «студебекерах»). Реактивные снаряды калибром 132 мм и длиной 1410 см весили 42,5 килограмма (4,9 килограмма весила взрывчатка) и летели на расстояние 8,5 мили. Это было действительно грозное оружие, несмотря на ласковое имя, обрушивавшее на противника с ревом и завыванием залпы из шестнадцати огненных ракет. Немцы испытывали большие трудности в попытках завладеть образцами этих устрашающих дальнобойных реактивных минометов: каждая установка была заминирована зарядами тротила, и экипажи были обязаны взрывать их при угрозе захвата. Русские, похоже, готовились подорвать и Москву, если бы в нее вошли немецкие войска. В 2005 году во время переделки гостиницы «Москва» недалеко от Кремля было найдено более одной тонны тротила, заложенного НКВД в 1941 году[372].

Очередное массированное наступление на Москву началось 15 ноября: подразделения 3-й танковой группы к 27 ноября подошли к городу на расстояние девятнадцати миль, остановившись у канала имени Москвы. 25 ноября Гудериан добрался до Каширы, но дальше пробиться не смог. Немцам, конечно, не везло с погодой, но они, кроме того, не направили достаточно сил для решающего штурма советской столицы. К тому же вермахт уже потерял 750 000 человек (почти 200 000 убитых), в том числе 8000 офицеров. Без преувеличения можно сказать, что именно тогда решался исход Второй мировой войны. Однако 5 декабря 3-я и 2-я танковые группы были вынуждены отойти и занять оборону на линиях Истра — Клин и Дон — Улла. Смогли бы немцы взять Москву, если бы Гитлер не отослал 2-ю танковую группу Гудериана и 2-ю армию между 23 августа и 30 сентября за 250 миль от решающего сражения на юг? На этот вопрос ответить трудно, но такой вариант был вполне реален.

В тот же день, когда Гудериан наконец пошел на север, к Москве — то есть 30 сентября 1941 года, — 1-я танковая группа генерала Пауля фон Клейста в группе армий «Юг» пересекла реки Днепр и Самару в направлении Ростова-на-Дону. Часть сил была брошена к Азовскому морю для захвата Бердянска. Это позволило окружить советскую 18-ю армию (100 000 человек), несмотря на такую же распутицу, какая помешала немцам под Москвой. 24 октября вермахт взял Харьков, а 20 ноября — Ростов. 29 ноября наскоро переформированная советская 37-я армия уже угрожала запереть немцев в Ростове, и Рундштедт приказал группе армий «Юг» отойти к рекам Миус и Донец. Гитлер попытался аннулировать его приказ, но Рундштедт телеграфировал: «Это безумие — удерживать позиции. Во-первых, войска не в состоянии это сделать, а во-вторых, если они не отступят, то их уничтожат. Отмените свое распоряжение или ищите другого командующего»[373]. На следующий день Гитлер уволил Рундштедта, у которого случился сердечный приступ, но тут же простил, разобравшись в реальном положении дел, и наградил его приличной суммой денег. Рундштедт, смутившись, принял вознаграждение, однако никогда к нему даже не прикоснулся[374].

К субботе, 6 декабря, вермахт уже оборонялся по всему фронту от Ростова и Азовского моря на юге (большая часть Крыма находилась в руках немцев), Изюма и Ельца (занимали немцы), Тулы и Москвы (занимали русские), Калинина (занимали немцы) и до Ленинграда (занимали русские). В этот день Жуков, перебросивший из Сибири 22 дивизии, начал зимнее наступление. Во время этого контрнаступления мир впервые увидел то, чего не случалось за все два годы войны, — как немцы толпами сдаются в плен.

Кейтель впоследствии перенес дату, когда фортуна повернулась к немцам спиной, на 11 декабря, объясняя это тем, что «погода резко переменилась, и после слякоти и грязи на нас обрушился адский холод, который оказался гибельным для наших войск, не имевших настоящей зимней одежды»[375]. Транспортная система сразу же начала давать сбои: «в немецких паровозах замерзала вода». Кейтель тем не менее считал правильным нежелание Гитлера одобрить отступление: «Он прекрасно понимал, что отвод войск даже на несколько миль будет означать потерю тяжелых вооружений. Танки, артиллерию, противотанковые орудия, грузовики трудно возместить. Решение может быть только одно: стоять и сражаться». Когда один генерал обратился к Гитлеру за разрешением отступить хотя бы на тридцать миль, фюрер спросил: «Разве выдумаете, что там будет теплее, или вы надеетесь, что если вермахт будет отступать и дальше, то русские остановятся у границ рейха?» Впоследствии у Гитлера будет еще больше поводов для мрачной иронии. В конце года Кейтель отметил в дневнике: «Мы в полном унынии встретили Рождество в ставке фюрера»[376].

В тот же день, который Кейтель посчитал поворотным в судьбе Германии — четверг, 11 декабря, — Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, сделав еще один безумный шаг, последствия которого мы осветим в следующей главе. Первым результатом этого решения стало значительное увеличение поставок на Восточный фронт вооружений и разного рода военного снаряжения. Русские получали из Америки не только танки, самолеты, грузовики, боеприпасы и военное имущество. Американцы не забыли послать им и такие необходимые на войне предметы, как пилы (15 000 штук) и скальпели (20 000)[377].

Вопреки расхожему стереотипу Наполеона побили не генералы Январь и Февраль: его Великая армия потерпела поражение еще в первую неделю декабря. Но через сто тридцать лет именно эти два генерала ополчились против Гитлера. Люфтваффе и «ваффен-СС» обеспечили своих людей зимней одеждой, а вермахт этого не сделал. Сказалась тевтонская самоуверенность. Кроме того, смазка русских винтовок Мосина и автоматов ППШ никогда не замерзала, чего нельзя было сказать о немецких «шмайссерах». «Глубоко заблуждается тот, кто думает, что можно в точности выполнить составленный заранее план военной операции, — писал Хельмут фон Мольтке-старший. — При первом же столкновении с противником создается новая ситуация, соответствующая его результатам». Это замечание справедливо в отношении всех военных кампаний, но особенно верно оно оказалось при проведении операции «Барбаросса». ОКХ должно было учесть вероятность суровой зимы в России — этого требовали и элементарный здравый смысл, и логическое мышление, которым главнокомандование сухопутных сил обязано было обладать. Русские говорят: «Не бывает плохой погоды, бывает плохая одежда». Германская интендантская служба самонадеянно не поставила в войска необходимое количество шерстяных шапок, перчаток, шинелей и прочих теплых вещей, и внезапно возникшую потребность в них не могло удовлетворить изъятие этих предметов у поляков и русских. 20 декабря 1941 года Геббельс обратился по радио с воззванием к немцам, призывая их посылать теплые вещи на фронт: «Никто сегодня не может спать спокойно, если даже один наш солдат пострадает из-за русской зимы только потому, что он плохо одет». Министр пропаганды, очевидно, забыл, что в Германии уже два года нормировалась выдача одежды и ее не хватало всем, не только солдатам.

По отдельным ремаркам, которые Гитлер изрекал за обеденным столом в Берхтесгадене, можно догадаться, почему он фактически пренебрег здоровьем своих солдат. «Нельзя доверять прогнозам погоды, — говорил фюрер Борману 14 октября 1941 года. — Метеорологов надо убрать из армии». Гитлер соглашался с тем, что в люфтваффе неплохая метеослужба, но в войсках она, по его мнению, была никудышной. Считая себя экспертом в метеорологии, как и во всех областях знания, этот «энциклопедист» разглагольствовал:

«Прогнозирование погоды не наука, которую следовало бы изучать. Нам нужны люди, обладающие шестым чувством, живущие в природе и с природой, и неважно, знают они или не знают, что такое изотермы и изобары. Как правило, такие люди не приспособлены к тому, чтобы носить военную форму. У кого-то из них горб на спине, кто-то кривоногий или хромой, а кто-то паралитик. Ясно, что они не годятся ни для какой службы».

В домах этих «живых барометров», как называл их фюрер — они вовсе не походили на представителей высшей расы, — надо бесплатно установить телефоны, и они должны предсказывать для рейха погоду и получать моральное удовлетворение оттого, что «вся нация полагается на их знания». Эти люди «могут понимать полет мошек и ласточек, читать знамения, осязать ветер, и они разбираются в динамике небес. В таких делах замешаны силы стихий, неподвластные законам математики».

И даже комедии.

Гитлер гордился тем, что не боялся холода. 12 августа 1942 года он похвалялся:

«Для меня всегда было мукой надевать длинные брюки. Даже при температуре минус десять градусов я ходил в коротких кожаных штанах. В них ощущаешь необыкновенную свободу. Мне было очень тяжело расставаться с шортами… До минус пяти градусов я вообще не замечаю холода. Сегодня довольно много молодых людей круглый год носят шорты. В будущем у меня будет целая горная бригада СС в коротких кожаных штанах!».

Если Гитлер действительно полагал, что вермахт может выдержать минусовые температуры без зимней одежды, то крупно просчитался. В целом немцы неплохо подготовились к операции «Барбаросса». Они даже отпечатали немецко-русский разговорник. Они могли, например, спрашивать русских: «Где председатель колхоза?», «А ты коммунист?» (на последний вопрос было нежелательно давать утвердительный ответ). Что же касается нормальной солдатской одежды для проведения зимней кампании в одной из самых холодных стран мира, то ее явно было недостаточно, а та, что имелась в наличии, совсем не согревала. И такая несуразная ситуация сложилась по одной причине: Гитлер был уверен в том, что военная кампания в России завершится через три месяца или к концу сентября 1941 года, то есть до прихода зимы.

Последствия самонадеянности Гитлера были жуткие. Итальянский журналист Курцио Малапарте, сидя в варшавском кафе «Европейский», наблюдал в окно за немцами, возвращавшимися с Восточного фронта, о чем потом написал в повести «Капут»:

«Вдруг я с ужасом заметил, что у них глаза без век. Я уже раньше видел солдат с одними глазными яблоками: мне они встретились несколько дней назад на станции в Минске, когда я ехал из Смоленска. Морозная зима тогда творила страшные вещи. Тысячи и тысячи солдат теряли конечности, тысячи и тысячи солдат лишались ушей, носов, пальцев, половых органов. Многие оставались совсем без волос… И многие отмораживали веки. Они отваливались как кусочки омертвевшей кожи… Этим солдатам было уготовано умопомешательство».

Такова была судьба многих солдат вермахта. Не случайно Рейнхард Шпици, личный секретарь Риббентропа, озаглавил свою книгу «Как мы профукали рейх» («How We Squandered the Reich»). Одно дело — потерпеть поражение от противника в бою — это начало случаться с немцами в крупных масштабах примерно через год, — другое дело — страдать из-за разгильдяйства собственного руководства и генерального штаба.

Черчилль по случаю второй годовщины премьерства не преминул посмеяться над Гитлером: «В России, знаете ли, бывает зима. Температура падает очень низко. Снегопады, морозы и все такое прочее. Гитлер забыл об этом. Он, наверное, плохо учился в школе. Мы все знаем о морозах в России еще со школы. А он не знал или забыл»[381]. Но если бы даже Гитлеру ничего не рассказывали о России в школе, то у него, как мы знаем, имелась обширная библиотека, в которой было немало книг о Наполеоне, его военной кампании и генералах — с карандашными пометками[382]. Гитлер лишь один раз упомянул Бонапарта на фюрерских военных совещаниях, когда ругал вермахт за нежелание продвигать по службе молодых офицеров. «Наполеон стал первым консулом в возрасте двадцати семи лет, — говорил он. — И я не понимаю, почему тридцатилетний офицер не может быть генералом или генерал-лейтенантом. Это нелепо». Тем не менее известно, что Гитлер много думал о своем предшественнике в роли покорителя России[383].

Когда Гитлер захватил Париж, он первым делом побывал у гробницы Наполеона в Доме инвалидов, приказал перевезти останки римского короля из Вены и перезахоронить рядом с отцом. Геббельс сказал тогда, что фюрер совершил поступок, достойный благодарности (неизвестно чьей)[384]. В Бергхофе же, в домашней обстановке, Гитлер часто вспоминал «уникального военного гения, корсиканца Наполеона». Он любил порассуждать о лидерских качествах Бонапарта, укорял его за недостаточную агрессивность по отношению к Британии, полагал, что Наполеону не надо было надевать на себя императорскую корону. Однако после встречи с хорватским министром иностранных дел в июле 1941 года Гитлер старался избегать параллелей между его нападением на Россию и походом Наполеона, как и вторжением шведского короля Карла XII, закончившегося таким же крахом под Полтавой в 1709 году[385]. 19 июля 1942 года он сказал с раздражением в Бергхофе: «Когда мы столкнулись с трудностями в зимней кампании на востоке, некоторые недоумки сразу же стали указывать на то, что Наполеон, как и мы, начал кампанию в России 22 июня. Слава Богу, я могу опровергнуть эту чушь авторитетными мнениями историков, а они заявляют, что Наполеон пошел в Россию не ранее 23 июня»[386]. Историки фюрера были правы: армия Наполеона начала переправляться через Неман в 22.00 24 июня 1812 года[387]. Однако неназванные «недоумки» обратили внимание на важное обстоятельство — сходство двух военных кампаний. Они могли бы добавить еще и то, что Наполеон в отличие от Гитлера взял Москву — в эпоху, когда еще не было ни моторизованных, ни танковых дивизий.

9

19 декабря 1941 года Гитлер принял на себя командование вермахтом, забрав его у Браухича, на которого легла вся ответственность за то, что не удалось захватить Москву, хотя он и возражал против ослабления группы армий «Центр», а фюрер с ним не согласился. Как бы то ни было, теперь, когда Гитлер взялся командовать и сухопутными силами, вся вина за промахи ложилась на него, а не на клевретов. «Любой может руководить операцией на войне, — говорил фюрер. — Задача главнокомандующего заключается в том, чтобы воспитывать армию в духе национал-социализма. Я не знаю ни одного армейского генерала, который мог бы делать это так, как надо, потому и решил взять на себя командование армией»[388]. Операциями на Восточном фронте отныне заведовало исключительно ОКХ, главное командование сухопутных войск в Цоссене под Берлином, а остальными театрами войны руководило ОКВ, управлявшее всеми вооруженными силами Германии. Это приводило к соперничеству двух организаций: они боролись за ресурсы, вместо того чтобы взаимодействовать, как прежде. Гитлеру всегда нравилось устраивать «петушиные бои» между государственными учреждениями и государственными начальниками — например, стравливать управление по четырехлетнему плану и министерство экономики или Геринга и Гиммлера. Иногда противоборство поощряло творческую инициативу, но чаще наносило вред. Особенно опасной политика «разделять и властвовать» стала в военное время. 20 декабря 1941 года Гитлер издал приказ группе армий «Центр» «стоять насмерть», впервые признав, что гипотетическая возможность отступления может превратиться в реальность[389]. Подобно Наполеону он преуспел только в том, что ранил и разозлил русского медведя, не сумев убить.

Рядовому немецкому солдату становилось неуютно от одной мысли о той самой «необозримости» русской земли, о которой говорилось в директиве № 21. Реки были настолько широкие, что снаряд обычного артиллерийского орудия мог долететь только до противоположного берега. Погода могла моментально перемениться с невыносимой жары на пронизывающий холод и ледяной ветер, продувавший насквозь бесконечные русские степи. Страшная удаленность от дома наводила тоску на всех, кроме фанатичных штурмовиков. Немцы пока побеждали, но чем дальше уходили в глубь необъятной России, тем больше несли потерь. «Если так будет продолжаться, — сказал один командующий танками, — то мы победим не их, а себя»[390].

У русских, помимо расстояний и численности, имелись и некоторые технические преимущества. Реактивный миномет «катюша» был взят на вооружение 15 июля 1940 года[391]. В том же году появился превосходный Т-34, который Гудериан считал «лучшей боевой машиной» вплоть до 1943 года. Он был почти так же хорош, как Pnz. Mark IV, хотя другие русские танки устарели и уступали германским (и захваченным французским) машинам, несмотря на то что управление артиллерийско-технического обеспечения игнорировало распоряжение Гитлера поставить на Pnz. III 50-мм пушку. Нередко советские танкисты шли в бой, потренировавшись всего несколько часов. (Во время операции «Барбаросса» три четверти русских офицеров командовали своими подразделениями менее года[392].) Русская кавалерийская лошадь, которую называли «лохматой сибирской пони», спокойно переносила тридцатиградусные морозы. Русская полевая артиллерия в целом превосходила немецкие орудия. Кроме того, советские командующие уже давно применяли тактику тесного взаимодействия пехоты с танками. Она помогла им прорвать «линию Маннергейма», а Жуков, пользуясь ею, сокрушил японцев в битве на Халхин-Голе в 1939 году. У русских еще не было возможности использовать эту тактику против немцев — они отступали. Но в декабре ситуация изменилась.

Русским помогала и их привычка к жестокому обращению. За шесть месяцев советское правительство эвакуировало на восток 2593 промышленных предприятия, использовав для этого полтора миллиона грузовиков и железнодорожных вагонов, и перевезло в обратном направлении два с половиной миллиона солдат. По масштабам и чрезвычайной важности эту операцию окрестили «экономическим Сталинградом». Новые индустриальные центры создавались настолько быстро, что не успевали давать им названия: город под Куйбышевым в пятистах милях к востоку от Москвы так и оставался Безымянным. Только при тоталитаризме возможно было за короткий срок переместить на восток огромный сектор промышленного производства с оборудованием, продовольствием и заключенными, эвакуировать двадцать пять миллионов человек и ввести восемнадцатичасовой рабочий день с одним выходным днем в месяц. Станки за Уралом начинали гудеть еще до того, как появлялись стены и крыши новых заводов и фабрик. Перед директорами ставились задачи, от выполнения которых зависели и выживание нации, и их собственная жизнь. Условия труда были невыносимые. На одной фабрике 8000 женщин ютились в норах, вырытых в земле. На военные рельсы переводилось любое предприятие, способное производить вооружения, боеприпасы или боевое снаряжение. Завод, выпускавший бутылки для шампанского, начал изготавливать «коктейли Молотова»[393]. (Русские делали два вида зажигательных бутылок с самовоспламеняющейся жидкостью: К-1 с запалом и К-С, взрывавшиеся при соприкосновении с твердой поверхностью; обе создавали пламя до 1500 градусов по Цельсию.)

Один из парадоксов Второй мировой войны заключается в том, что, в то время как на Западе она велась в защиту цивилизации и демократии, главным победителем в ней стал диктатор, способный быть таким же вурдалаком и исчадием ада, как Гитлер. «Красный террор» не прекратился после нападения немцев. В июне — октябре 1941 года НКВД арестовал 26 000 человек, десять тысяч арестованных были расстреляны[394]. В 1942 году в Гулаге содержалось четыре миллиона заключенных. За время войны свои же офицеры и солдаты застрелили 135 000 красноармейцев — численность двенадцати дивизий, — в том числе и тех, кто попал в плен, сдавшись немцам, а потом был освобожден. Смертной казни подлежали паникеры, трусы, пьяницы, дезертиры, «антисоветчики», все, кто засыпал на посту, терял оружие, отказывался идти через минное поле, уничтожал партийный членский билет (хотя его наличие при пленении означало получить пулю от немцев).

В соответствии с приказом Сталина «Ни шагу назад» «заочно» были приговорены к смертной казни несколько генералов. В одном случае приговор был исполнен только в 1950 году: генерал Павел Понеделин, сидевший в тюрьме, по наивности решил напомнить Сталину о своем существовании и невиновности. Маршал Жуков приказывал открывать пулеметный огонь по отступающим солдатам и даже хотел расстреливать членов семей тех, кто сдавался в плен, но ставка не одобрила его инициативу. Около 400 000 солдат и офицеров служили в карательных батальонах, сформированных для того, чтобы создать в Красной Армии атмосферу абсолютного повиновения. Если бы власти позволили хоть малейшее неподчинение, то вряд ли разумный человек согласился бы пройти через ад Великой Отечественной войны, особенно ради режима, который многие (пусть и негласно) ненавидели. «Скорее всего, — писал Макс Гастингс, — только беспощадная диктатура Сталина и такой приученный к жестокости народ, как русские, могли одолеть Гитлера. История их борьбы не для слабодушных».

В 1941 году Сталин приказал переселить этнических немцев из Приволжского, Ростовского и Московского регионов (более полумиллиона человек) в колхозы на восток — в Казахстан и еще дальше, чтобы они не вышли встречать своих дальних одноплеменников. В это же время в Британии проходили забастовки с требованием повысить зарплату и улучшить условия труда — даже на авиационных заводах. Такая ситуация была совершенно немыслима (хотя и легко разрешима) в России[395]. Западные союзники были слишком мягкотелые для того, чтобы выиграть войну. Лишь тоталитарное государство могло сломать хребет другому тоталитарному государству.

Конечно, Британия в одиночку вряд ли «одолела» бы Гитлера, если бы немцы высадились на островах или в Соединенных Штатах, но нет сомнений в том, что британцы сражались бы с не меньшей самоотверженностью и даже самоубийственной смелостью, чем русские. Черчилль планировал в случае вторжения выступить по радио с обращением «ты всегда можешь одного взять с собой» и призвать: «Час пробил. Бей гуннов!»[396]. 1 750 000 солдат и офицеров войск местной обороны готовы были отстоять страну любой ценой.

Глава

6 ЯПОНСКИЙ ТАЙФУН

декабрь 1941 — май 1942

По ту сторону моря тела в воде,

По ту сторону гор тела на полях,

Я умру за императора,

Я никогда не поверну назад.

Из японского военного марша «Умы юкуба»

1

В 6.45 в воскресенье, 7 декабря 1941 года, лейтенант Уильям Аутербридж, капитан американского эсминца «Уорд», заметил в море, как ему показалось, рубку сверхмалой подводной лодки, идущей на скорости восемь узлов к гавани Пёрл-Харбор, военно-морской базе Тихоокеанского флота на гавайском острове Оаху. Он приказал обстрелять ее из четырехдюймовых орудий и сбросить глубинные бомбы. После этого капитан сообщил об инциденте на берег. Командование базы должно было встревожиться, но ничего подобного не случилось. Вскоре рядовые Джозеф Локкард и Джордж Эллиотт, операторы радиолокационной станции в Кахуку-Пойнт на северной оконечности острова Оаху, доложили в штаб лейтенанту Кермиту Тайлеру о том, что на экранах появилась большая группа самолетов, направляющихся к Пёрл-Харбору. «Не волнуйтесь», — сказал им Тайлер, решив, что на базу летит эскадрилья бомбардировщиков Б-17 «летающая крепость», которые должны были прибыть этим утром из Калифорнии.

Однако Локкард и Эллиотт увидели на экранах радаров ударную группу японских военно-воздушных сил: сорок девять бомбардировщиков, сорок торпедоносцев, пятьдесят один пикирующий бомбардировщик и сорок три истребителя. Они шли на высоте десять тысяч футов, пробиваясь через облака, и их вел капитан-лейтенант Мицуо Футида, японский пилот-ас, имевший на своем счету три тысячи часов боевых вылетов. Именно ему поручил возглавить нападение на Пёрл-Харбор командующий 1-м воздушным флотом Японии вице-адмирал Тюити Нагумо. Когда соединение из 183 боевых самолетов приблизилось к северному побережью Оаху, облака рассеялись, и Футида и Нагумо могли воочию убедиться: само Провидение благословляет то, что сейчас должно произойти[398]. В небе ни одного вражеского истребителя, с земли не бьют зенитки, а перед глазами гавань, заполненная кораблями: восемь линкоров, два тяжелых крейсера, шесть легких крейсеров, тридцать эсминцев — в общей сложности восемьдесят два корабля, — а на взлетных полосах выстроились крылом к крылу сотни самолетов. Фукида послал Нагумо обусловленный сигнал победы: «Тора! Тора! Тора!» («Тигр! Тиф! Тигр!»).

2

Судьба Пёрл-Харбора определилась 13 апреля 1941 года, когда Япония подписала с Советским Союзом договор о нейтралитете, избавивший обе страны от перспективы воевать на два фронта. Япония уже вела агрессивную войну с Китаем с сентября 1931 года, и администрация Рузвельта была озабочена тем, что Страна восходящего солнца силой подчинит себе весь Дальний Восток. 24 июля 1941 года Америка и Британия заморозили японские активы в знак протеста против расширения оккупации Французского Индокитая на юг, что японцы пытались делать с сентября 1940 года. Рузвельт рассчитывал на разумную реакцию, но правительство в Токио, где доминировали милитаристы и националисты, игнорировало предупредительные меры американского президента. Вашингтон тогда отозвал лицензии на поставку в Японию нефти и нефтепродуктов, фактически введя эмбарго, а Япония в то время экспортировала из Соединенных Штатов 75 процентов потребляемой нефти. Это никак не отразилось на поведении японцев: они обратились к альтернативным источникам энергоресурсов в Юго-Восточной Азии, прежде всего в Голландской Ост-Индии и Бирме. Американцы не считали себя обязанными ни морально, ни в правовом отношении продавать авиационный бензин и другие нефтепродукты стране, которая использует их для империалистических завоеваний. И Япония не имела никакого права нападать на Соединенные Штаты из-за нефтяного эмбарго. (Эмбарго, кстати, было введено без ведома президента, хотя он и не отменил уже принятое решение[399].)

Соединенные Штаты прибегли к классической политике «кнута и пряника». Государственный секретарь Корделл Холл часами вел дипломатические переговоры с послом Китисабуро Номурой, а Рузвельт 17 августа публично пригрозил: если Япония и дальше будет продолжать утверждать свое господство в Азии, то Америка выступит в защиту своих интересов в этом регионе[400]. Подтверждая, что угроза не мифическая, а реальная, американцы перебазировали Тихоокеанский флот из Калифорнии в Пёрл-Харбор: явная демонстрация поддержки националистов Гоминьдана, воевавших с японцами под руководством генералиссимуса Чан Кайши. Одновременно тридцать пять бомбардировщиков Б-17 перелетели на Филиппины, американский протекторат с конца XIX века: отсюда они могли бомбить японские острова.

К несчастью, администрация Рузвельта — и прежде всего заместитель госсекретаря Дин Ачесон — недооценили гордыню императора Хирохито: он воспринял меры сдерживания как провокационные. Несмотря на то что японцы уже десять лет воевали с Китаем, американские государственные деятели практически не знали эту страну. Многие политики и старшие офицеры искренне полагали, будто раскосые глаза не позволят японским пилотам совершать дальние перелеты. По мнению одного историка, расовые стереотипы мешали и «американским лидерам»: они были уверены в том, что японцы просто-напросто не способны на такие «подвиги», как бомбежка Пёрл-Харбора, находившегося на расстоянии 3400 миль от их островов[401]. «Никто из нас не должен опасаться того, что японский флот может нанести неожиданный удар по нашим тихоокеанским владениям, — заявлял в 1922 году тогдашний военно-морской министр Джозефус Даньелз. — Радио исключает внезапность нападения». И такой самонадеянностью отличались не только американцы. В апреле 1941 года начальник штаба британских военно-воздушных сил сэр Чарлз Портал сказал министру иностранных дел Энтони Идену, что, по его мнению, воздушный флотЯпонии «слабее итальянской авиации»[402].

Надежды на мир заметно поубавились, когда 17 октября премьер-министром в Токио стал генерал-лейтенант Хидэки Тодзио по прозвищу Бритва, возглавивший милитаристское правительство, за которым стояли начальники штабов армии и флота. За три недели имперский генштаб разработал план и нападения на Пёрл-Харбор, и вторжения на Филиппины, в Малайю, Голландскую Ост-Индию, Таиланд, Бирму и западные районы Тихого океана, обозначив периметр японских интересов и назвав его в частном порядке Южной ресурсной зоной, а для общественности — Великим регионом общего процветания стран Восточной Азии. Вторая фаза операции предусматривала оборону этого региона от контрудара союзников: она планировалась таким образом, чтобы противник остерегался атаковать, опасаясь больших потерь. На третьем этапе намечалось разрушить линии коммуникаций союзников до такой степени, что они будут вынуждены на века согласиться с господством Японии на Дальнем Востоке[403]. Предлагались и такие дерзновенные идеи, как вторжение в Австралию и захват Индии с последующим соединением с германским рейхом на Среднем Востоке. Планы создания Южной ресурсной зоны по размаху были не менее амбициозными, чем гитлеровская программа завоевания «жизненного пространства» для немцев, и также основывались на достижении быстрой, в стиле блицкрига, победы посредством внезапного нападения и нейтрализации Тихоокеанского флота Америки. Это была рискованная затея, и в августе 1941 года военно-морской штаб ее чуть ли не отверг, но главнокомандующий Объединенного флота Японии адмирал Исоруку Ямамото пригрозил уйти в отставку, если не будет предпринято нападение на Пёрл-Харбор, дающее реальный шанс прославить страну самураев. Через три дня после появления в кабинете премьер-министра Тодзио операция была утверждена.

Однако у плана атаки имелись серьезные изъяны. В мелководной гавани Оаху американские корабли скорее сели бы дно, а не затонули, как это случилось бы в открытом море, и их нетрудно было бы поднять. По сообщениям агентуры, в Пёрл-Харборе не стояли танкеры и вспомогательные суда, необходимые для нападения на Японию, следовательно, японцы не могли ссылаться на то, что атаковали американскую базу в целях самообороны. Внезапность удара исключала возможность того, что Соединенные Штаты признают последующие японские завоевания. Контр-адмирал Ониси Такидзиро предупреждал: гордые американцы никогда не пойдут на компромиссы, если Япония нападет на Пёрл-Харбор без объявления войны[404]. Прецеденты уже были: гибель лайнера «Мэн» в 1898 году и «Лузитании» — в 1915-м. Так или иначе, военно-морской штаб и правительство Тодзио, не желая терять главнокомандующего, согласились с аргументами Ямамото.

Противостоящие военно-морские силы в Тихом океане в декабре 1941 года были почти равные за исключением авианосцев. Если бы японцы одержали в Пёрл-Харборе полную победу, то имели бы достаточно времени для того, чтобы взять под свой контроль Южную ресурсную зону и вытеснить американцев. Расклад сил был таков: у японцев имелось 11 линкоров и линейных крейсеров и столько же у союзников; у японцев — 18 тяжелых крейсеров (то есть с 8-дюймовыми орудиями), у союзников — 13; у японцев — 23 легких крейсера (с 6-дюймовыми орудиями), у союзников — 21; у японцев — 129 эсминцев, у союзников — 100; у японцев — 67 подводных лодок, у союзников — 69. Американские стратеги все четко рассчитали и не учли лишь разницу в количестве авианосцев: одиннадцать японских против трех американских[405]. (В Атлантике находились еще четыре американских авианосца — «Рейнджер», «Хорнет», «Уосп» и «Йорктаун».) Если бы три авианосца — «Лексингтон», «Энтерпрайз» и «Саратога» — и сопровождавшие их тяжелые крейсера утром 7 декабря стояли в гавани Пёрл-Харбора, то история Второй мировой войны могла сложиться совершенно иначе. К счастью, адмирал Хасбанд Ким-мель, командующий Тихоокеанским флотом, отправил эти корабли с дополнительными истребителями на запад для защиты атоллов Мидуэй и Уэйк. Это было его единственное разумное решение, но исключительно важное.

У Киммеля имелись все основания для того, чтобы со дня на день ожидать начала войны, однако не было сколь-нибудь очевидных признаков, которые указывали бы на то, что первым подвергнется нападению именно Пёрл-Хабор. 24 ноября Вашингтон предупредил: «Вероятность положительного исхода переговоров с Японией сомнительна… не исключена агрессия в любом направлении, включая атаки на Филиппины или Гуам». Через три дня он получил еще более тревожную телеграмму: «Настоящее сообщение следует считать предупреждением об угрозе войны. Агрессивные действия Японии ожидаются в ближайшие дни. Примите надлежащие меры для обороны»[406]. Тем не менее и сейчас находятся люди, пытающиеся представить и адмирала Хасбанда Киммеля, и командующего армией на Гавайях генерал-лейтенанта Уолтера Шорта, незамедлительно снятых со своих постов, «козлами отпущения», политическими жертвами администрации Рузвельта. Безусловно, они проявили преступную халатность и благодушие.

В какой-то степени их может извинить лишь тщательная скрытность подготовки нападения на Пёрл-Харбор. Флагманский корабль вице-адмирала Тюити Нагумо «Акаги» отошел от острова Итуруп на Курилах 26 ноября 1941 года (25 ноября по вашингтонскому времени). Его 1-й воздушный флот состоял из шести авианосцев, двух крейсеров, двух линкоров, восьми вспомогательных кораблей и охранения из эскадренных миноносцев[407]. Они шли внутри атмосферного фронта окклюзии, сопровождаемого сильными ливнями, не подавая радиосигналов и минуя обычные торговые пути. Все это позволяло огромной флотилии преодолеть немалое расстояние незамеченной.

Японцы предусмотрели и другие меры для того, чтобы усыпить бдительность союзников. 15 ноября в Вашингтон приехал специальный посланник Сабуро Курусу для переговоров о требованиях Америки к Японии вывести войска из Французского Индокитая и признать Чан Кайши. Японцы даже посылали радиосигналы призрачному флоту, якобы стоявшему во Внутреннем море между островами Хонсю и Сикоку. Отправился в двенадцатидневный круиз до Сан-Франциско роскошный лайнер «Тацута Мару» с заданием развернуться и возвратиться в Иокогаму в полночь перед нападением на Пёрл-Хабор. Американские армейские связисты взломали японский шифр «Перпл», используя процесс «Мэджик», аналогичный британскому методу «Ультра» в тридцатых годах, но в данном случае это не помогло обнаружить японские корабли-фантомы: в эфире они хранили гробовое молчание. Еще до того как Номура и Курусу запросили встречу с Холлом, приуроченную ко времени нападения на Пёрл-Харбор, американцы из перехваченных шифровок знали, что японцы собираются прервать переговоры[408]. Однако Вашингтон даже не предполагал, что его ожидает нечто похуже. В администрации думали, что японцы нанесут удар по британским и голландским владениям в Юго-Восточной Азии и, возможно, по Филиппинам, американскому протекторату.

Когда до северного мыса Оаху оставалось 275 миль, флотилия Нагумо начала операцию, разработанную капитаном 3 ранга Минору Гэндой, служившим на «Акаги». Летчик-истребитель досконально изучил действия британской палубной авиации против итальянских кораблей на базе Таранто в 1940 году, а японские шпионы на Оаху раздобыли карты с кодированной координатной сеткой всех военных объектов на острове. Он предложил использовать на мелководье торпеды со специальными стабилизаторами и сбрасывать на корабли не бомбы, а бронебойные снаряды, также снабженные стабилизаторами[409]. (Поскольку бухта Пёрл-Харбора была неглубокой, американцы не поставили для защиты кораблей противоторпедные сети.) Согласно плану операции, первая волна японского воздушного флота должна была ударить по американским кораблям и самолетам с запада в 7.55, вторая — с востока в 8.45, а третья — разрушить нефтяные резервуары, доки и судоремонтные мастерские, полностью ликвидировать морскую базу и вынудить американский флот вернуться к берегам Калифорнии.

7 декабря в 6.00 (по гавайскому времени) поднялась в воздух первая волна самолетов Мицуо Футиды. Американцы так и не заметили, как они долетели до Оаху: Киммель сконцентрировал воздушную разведку в юго-западном секторе, обращенном к японским Маршалловым островам, а не на северных подступах. В воздухе в то утро находились только три американских патрульных самолета, и ни один из них не прикрывал северное направление. Семь линейных кораблей стояли в ряд на якорях в гавани, выстроившись вдоль острова Форд, восьмой линкор — «Пенсильвания» — находился в сухом доке, и все словно ждали, когда на них обрушатся японские торпедоносцы «Кейт» и истребители «Мицубиси» А6М2 «Зеро-Сен». Американское авиационное командование, опасаясь диверсий, расположило самолеты тесными группами в надежде на то, что их будет легче охранять, и они тоже представляли собой отличную мишень для японских бомбардировщиков. У зенитных батарей не имелось готовых боеприпасов, а ключами от ящиков со снарядами распоряжался дежурный офицер. На кораблях отсутствовала четверть пулеметных расчетов, а возле главных 5-дюймовых орудий вообще не оказалось людей. Треть капитанов отдыхали на берегу[410]. Как-никак было воскресное утро.

К десяти все было кончено. Из восьми линкоров три затонули (то есть легли на дно), «Оклахома» перевернулась, остальные получили тяжелые повреждения. Затонули три легких крейсера, три эсминца, японцы потопили и повредили много других судов, но не пострадала ни одна подводная лодка[411]. Из 250 самолетов палубной авиации уцелели только 54, военно-воздушные силы потеряли 166 боевых машин из 231. На базе погибли 2403 военнослужащих и гражданских лиц, 1178 были ранены[412]. Японцы потеряли около ста человек, двадцать девять самолетов и все пять сверхмалых подлодок, из которых лишь одна смогла проникнуть в гавань.

Но то, что стало для Америки трагедией, могло вылиться в настоящую катастрофу. Поскольку в гавани не оказалось авианосцев, Тюити Нагумо ожидал контрудара и не послал третью волну бомбардировщиков для уничтожения нефтяных хранилищ, верфи и доков, необходимых американцам для восстановления флота. Одно дело — вывести из строя Пёрл-Хабор на шесть месяцев, совсем другое — разрушить базу до основания. Хотя японцы и торжествовали, Нагумо, Гэнда (ставший командующим японскими ВВС в 1959—1962 годах) и Футида (после войны стал протестантским пастором, а в 1966 году — гражданином США) знали, что они не достигли своей цели. Все корабли за исключением двух после ремонта снова вышли в море. (Над «Аризоной», покоящейся на дне, воздвигнут мемориал.) Ямамото, поняв, что его план до конца не выполнен, писал с грустью: «Военный человек вряд ли может гордиться тем, что побил «спящего врага», хотя стыдно указывать на это и тому, кого побили. Я не стал бы давать поспешных оценок, пока противник не предпринял ответные действия, а он, разъяренный и гневный, без сомнения, скоро нанесет мощный контрудар»[413].

Полная внезапность нападения дала повод для разного рода инсинуаций и обвинений, в том числе и администрации Рузвельта (и даже правительства Черчилля). Например, совершенно голословно утверждалось, будто Киммель и Шорт намеренно не были предупреждены об атаке, чтобы втянуть Соединенные Штаты в войну. Это полнейшая чушь. Рузвельт действительно хотел спровоцировать Германию на конфликт, но вовсе не собирался воевать на два фронта и, более того, намеревался перебросить часть Тихоокеанского флота в Атлантику[414]. Рузвельт любил моряков, в годы Первой мировой войны был заместителем военно-морского министра, и, помимо всего прочего, намеренное сокрытие информации о нападении требовало согласия по крайней мере военного министра Генри Л. Стимсона, военно-морского министра Фрэнка Нокса, начальника штаба армии Джорджа К. Маршалла и начальника штаба флота Гарольда Старка. «Нелепо даже предполагать, что корабли сознательно подставили под удар, когда можно было бы по тревоге увести их в открытое море, — отмечал один из биографов Рузвельта. — И безрезультатная атака японцев послужила бы достаточным казус белли»[415]. Безответственность Киммеля очевидна для всех. Известно, что Черчилль послал Рузвельту доклад о налете на Таранто, президент направил его Старку, тот — Киммелю, а Киммель не обратил на него никакого внимания.

Пёрл-Харбор, конечно, стал казус белли, поводом к войне. Вербовочные пункты работали и по ночам, принимая добровольцев, профсоюзные лидеры запретили забастовки, а в понедельник, 8 декабря, конгресс подавляющим большинством голосов — 470 к одному (не согласилась лишь пацифистка Жанетт Ранкин) — принял резолюцию, одобряющую войну с Японией. Перед конгрессменами выступил Рузвельт, призвав нацию к единству: «Вчера, 7 декабря 1941 года — эту дату мы запомним как день позора, — Соединенные Штаты Америки подверглись внезапному и подлому нападению военно-морских и военно-воздушных сил имперской Японии». Признав гибель «очень многих американцев», президент сообщил также, что японцы атаковали Малайю, Гонконг, Гуам, Филиппины, атоллы Уэйк и Мидуэй. «Трудно сказать, сколько времени потребуется на то, чтобы дать отпор злостной агрессии, но я уверен: американский народ, собрав воедино всю свою праведную силу, одержит безусловную победу»[416]. Речь Рузвельта состояла всего лишь из двадцати пяти предложений, но она так часто прерывалась аплодисментами, что президент произносил ее десять минут.

Спустя три дня, 11 декабря 1941 года, выступая в рейхстаге, Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, хотя Германия и не обязывалась прийти на помощь Японии по условиям Тройственного пакта, подписанного 27 сентября 1940 года. Теперь можно говорить, что Гитлер поступил опрометчиво, развязав еще одну самоубийственную войну менее чем через шесть месяцев после нападения на Советский Союз. Фюрер должен был понимать: Америка недоступна для вторжения, обладает огромной территорией и гигантскими производительными силами, и ее вмешательство в Первую мировую войну в 1917—1918 годах фактически определило судьбу Германии. «Ни моряки, ни я сам даже не предполагали, что Япония планирует нападение на Пёрл-Харбор, — говорил адмирал Редер в Нюрнберге. — Мы узнали об этом постфактум»[417]. Он был совершенно прав, хотя союзники, наверно, не должны так обращаться друг с другом. Гитлер, вместо того чтобы выразить японцам порицание, возрадовался, восприняв их зверский налет на американцев как имитацию собственной беспощадности и лестный комплимент в свой адрес.

К 1943 году американцы за два дня собирали столько же самолетов, сколько они потеряли в Пёрл-Харборе. В 1944 году Германия произвела 40 000 боевых машин, а Соединенные Штаты — 98 000, убедительно продемонстрировав свое превосходство и доказав политическую слепоту Гитлера[418]. Выступая 8 декабря 1941 года перед конгрессом, Рузвельт не упомянул Германию и Италию, поскольку президент не мог рассчитывать на то, что его поддержат, если он включит в число врагов Америки и союзников Японии: в стране все еще пользовались влиянием изоляционистские организации, в том числе движение «Америка ферст» («Америка прежде всего»). Гитлер разрешил проблему американского президента. Фюрер полагал, что он сделал явным то, что де-факто происходило между двумя странами уже более года: немецкие подводные лодки топили американские корабли, а те пускали на дно субмарины Германии. Теперь и Соединенные Штаты могли активизировать свою помощь Британии и Советскому Союзу, хотя руки американцев и были связаны в Тихом океане. Гитлер давно считал неизбежной войну с Америкой и лишь выжидал удобного момента для того, чтобы спровоцировать ее и вынудить Соединенные Штаты воевать на два фронта[419]. Через неделю германские войска были остановлены под Москвой, русские впервые начали брать немцев в плен, и теперь ясно, когда были посеяны зерна поражения Германии во Второй мировой войне.

Берлинский корреспондент агентства Юнайтед Пресс Интернэшнл Фридрих Экснер в конце тридцатых годов отмечал, что Бломберг, будучи военным министром, «дал Гитлеру 400 книг, монографий и памфлетов о Соединенных Штатах и американских вооруженных силах, которые в большинстве своем фюрер прочел»[420]. Это было не самое удачное время для изучения военного потенциала Америки: его почти не существовало, а в общественном мнении господствовали изоляционистские настроения. Если Гитлер почерпнул свои представления о военной хилости Соединенных Штатов только из этих монографий — в 1939 году американская армия насчитывала сто тысяч человек, — то его должны были поправить. К 1945 году генерал Джордж К. Маршалл и адмирал Эрнест Дж. Кинг одели в армейскую и флотскую форму 14,9 миллиона американцев. А в 1952 году презираемая Гитлером армия взорвет его любимый Бергхоф[421]. «Вступление Соединенных Штатов в войну не будет иметь никакого значения для Германии, — говорил Гитлер Молотову в Берлине 12 ноября 1940 года. — Они не будут представлять для нас угрозы десятилетиями, по крайней мере до 1970 или 1980 года, но никак не в 1945 году». Это было одно из самых невероятных заблуждений в истории человечества.

Гитлер практически ничего существенного не выиграл оттого, что объявил войну Соединенным Штатам. Страны Оси в продолжение всей Второй мировой войны так и не научились координировать свои действия. Если бы Япония напала на СССР с востока одновременно с немцами, то вынудила бы Сталина сражаться на два фронта и захватила богатейшие минеральные и нефтяные ресурсы Сибири. И если бы японцы согласовывали свои операции в Восточной Индии и на Цейлоне с наступлением немцев в Египте, Иране и Ираке еще до начала «Барбароссы», то Британская империя столкнулась бы с серьезной угрозой в Северной Индии. Гитлер исключил дипломатов из военной сферы, жаловался психиатру в Нюрнберге министр иностранных дел рейха Иоахим фон Риббентроп. По его словам, он неоднократно и безуспешно отговаривал фюрера от вторжения в Норвегию. «То же самое и с Россией, — рассказывал бывший министр. — Я узнал о нападении за двадцать четыре часа до начала операции»[422]. Страны Оси не доверяли друг другу и, по сути, вели две самостоятельных войны, в то время как союзники сражались на двух флангах одной, общей войны.

Одна из фундаментальных ошибок Гитлера — может быть, вторая по тяжести после непродуманного вторжения в Россию — состоит в том, что он недооценил промышленный потенциал Соединенных Штатов. Это тем более удивительно, поскольку фюрер немало внимания уделил американскому капитализму в продолжении «Майн кампф», произведении, известном под названием «Вторая книга», но тогда еще не опубликованном. «Масштабы американского внутреннего рынка, его покупательной способности и насыщенности сырьевыми ресурсами, — писал он в 1928 году, — гарантируют американской автомобильной промышленности объемы продаж, позволяющие внедрять такие производственные технологии, которые немыслимы в Европе. В результате американская автомобильная индустрия располагает огромными экспортными возможностями. Вопрос стоит о глобальной моторизации всего мира, значение которой колоссально»[423]. Похоже, Гитлер прекрасно осознавал мощь американского промышленного производства в 1928 году. Несмотря на Великую депрессию, к 1941 году оно стало еще совершеннее.

Конечно, советникам Гитлера было известно об угрозах американского военно-промышленного комплекса еще до того, как Гитлер объявил войну Соединенным Штатам. Эрнст Удет, начальник технического управления люфтваффе, застрелился 17 ноября 1941 года, когда понял, что его предупреждения об успехах англо-американских авиационных программ постоянно игнорируются. Генерал Фридрих Фромм, начальник центрального административного управления вермахта, предлагал еще в ноябре 1941 года заключить мир. Генерал Георг Томас, начальник управления военной промышленности и вооружений ОКВ, к январю 1942 года стал диссидентом и антифашистом. Фриц Тодт, имперский министр вооружений и боеприпасов, говорил Гитлеру в ноябре 1941 года о том, что война с Россией проигрышна.

Адмирал Вильгельм Канарис, шеф абвера, был настроен не менее пессимистично, но выражал свое мнение более дипломатично. Стальной магнат Вальтер «Панцер» Рохланд, как и Тодт, полагал, что в войне с Россией победа невозможна. Министр экономики Вальтер Функ на дне рождения Геринга рассуждал о «бедствии, которое свалилось на страну». По словам историка экономических проблем Германии, «большинство нацистских лидеров осознавали исключительную важность экономики Соединенных Штатов»[424]. Однако они не сумели донести свои ощущения до Гитлера или сделали это недостаточно настойчиво за исключением Тодта, погибшего через два месяца в авиакатастрофе (возможно, случайное совпадение), и Удета, который всегда выражал свои взгляды решительно и твердо. Утверждениям в Нюрнберге, будто кое-кто пытался отговорить Гитлера от объявления войны Соединенным Штатам, вряд ли можно верить. Похоже, фюрер, прежде чем принимать решение, зондировал мнение некоторых соратников.

Министр иностранных дел рейха Риббентроп, в частности, пишет в мемуарах о том, что война Америке была объявлена «вопреки моим возражениям». Однако факты свидетельствуют об обратном. Когда его итальянский коллега Галеаццо Чиано, зять Муссолини, позвонил ему среди ночи и сообщил о налете на Пёрл-Харбор, Риббентроп «обрадовался». «Он был так счастлив, что я не мог не поздравить его», — вспоминал Чиано, недоумевая, чем восторгался нацистский дипломат. На Нюрнбергском процессе Риббентроп заявлял, будто нападение на Пёрл-Харбор его шокировало: «Мы никогда не считали, что конфликт Японии с Соединенными Штатами принесет нам пользу»[425]. Он всегда с пренебрежением отзывался об Америке. Американское вооружение — это «старое железо», говорил Риббентроп японскому министру иностранных дел Ёсукэ Мацуоке, называл внешнюю политику Рузвельта в беседе с Чиано «величайшим в мировой истории блефом», убеждал японского посла Хироси Осиму в том, что Германия с легкостью отразит любое вторжение американцев, а адмирала Дарлана заверял: американцы заблуждаются, если думают, что «смогут воевать в Европе»[426]. Выставляя себя экспертом по Америке, поскольку в юности прожил там четыре года, Риббентроп похвалялся перед делегацией итальянцев в 1942 году: «Я знаю американцев, я знаю их страну. У них нет культуры, нет музыки. Это страна без армии. Этот народ никогда не сможет сражаться в воздухе. Разве такая еврейская страна сможет когда-нибудь стать нацией бойцов и воздушных асов?»[427]. Риббентроп уверял Гитлера, что Британия не будет воевать в 1939 году. В самом деле, вся его карьера зиждилась на том, чтобы говорить Гитлеру то, что тот хотел услышать; скорее всего он и посоветовал фюреру объявить войну презренным Соединенным Штатам[428]. Хотя вряд ли была нужда в его консультациях: Гитлер не последовал бы рекомендациям ни Риббентропа, ни кого-либо еще по такой архиважной проблеме.

То, как Рузвельт перевел американскую экономику на военные рельсы, можно сравнить лишь с его программой «Нового курса», принятой после инаугурации в 1933 году. Авторитарное управление экономикой осуществлялось сонмом регулирующих органов, и в Америке появилась строго организованная система государственного капитализма. Если немцам и японцам интересно было узнать, почему они потерпели поражение, им следовало бы ознакомиться с мерами экстренного преобразования прежде рыночной экономики Соединенных Штатов. Налогообложение ограничило максимальный размер заработной платы на уровне 25 000 долларов; американцы заморозили цены на товары, предметы потребления и сельскохозяйственную продукцию; в соответствии с Чрезвычайным законом о контроле цен они фиксировались управлением ценового администрирования. Контролировались заработки и арендная плата; повсеместно вводилось нормирование; ужимался потребительский кредит; пресекались любые попытки наживы на войне. Производство синтетического каучука к 1945 году выросло настолько, что Соединенные Штаты выпускали его больше, чем все страны мира вырабатывали натурального каучука до 1939 года[429].

В январе 1942 года Рузвельт представил конгрессу 59-миллиардный бюджет, в котором 52 миллиарда долларов направлялись на военные расходы. Тогда же в США запретили продажу новых автомобилей и пассажирских грузовиков (вот почему не существует американской легковой машины модели 1942 года). Чрезвычайными полномочиями было наделено управление экономической стабилизации, которое возглавлял Джеймс Ф. Берне. Пятипроцентным налогом «Победы» облагались все доходы свыше двенадцати долларов в неделю. Освобождение от налогов строго лимитировалось, и число американцев, заполнявших налоговые декларации, только за один год выросло в шесть раз — с семи миллионов в 1941 году до сорока двух миллионов в 1942-м: политически такое просто немыслимо ни при каких других обстоятельствах[430]. Рузвельт задал американскому промышленному и военному производству такие темпы роста, за которыми не могли угнаться ни Германия, ни Япония. К концу войны Соединенные Штаты поставили союзникам 37 000 танков, 800 000 грузовиков, два миллиона винтовок и 43 000 самолетов, из-за чего даже пришлось сократить время на подготовку американских пилотов[431].

Конечно, американские вооружения не всегда превосходили германские и японские. Американский военный историк Виктор Дэвис Хансон писал:

«Наши истребители «уайлдкэт» уступали японским «зеро», а устаревшие «Брустер F2A Буффало» по достоинству называли «летающими гробами». Бомбардировщики «Дуглас TBD Девестейтор» были не менее опасными, и летчики над атоллом Мидуэй с опаской сбрасывали ненадежные торпеды. Сконструированные в США танки «ли», «грант», «стюарт» и даже прославленный «шерман» не шли ни в какое сравнение с современными немецкими моделями, имевшими лучшее вооружение и броню. Кроме превосходной винтовки «М-1», трудно найти другое американское оружие, которое было бы сопоставимо с аналогичными образцами, применявшимися вермахтом, по крайней мере до 1944 года. Мы никогда не смогли создать орудие, сравнимое со скорострельной, убийственной немецкой 88-мм зениткой. Наши противотанковые орудия всех калибров не соответствовали принятым стандартам. Наши пулеметы и минометы в большинстве своем были надежны, но времен Первой мировой войны».

Тем не менее по объемам производства вооружений с Соединенными Штатами не могла сравниться ни одна из стран Оси.

Бомбардировка Пёрл-Харбора возродила англо-американский альянс, и Черчилль выполнил свое обещание, данное 10 ноября на обеде у лорд-мэра, объявить войну Японии «через час после нападения». Однако по-настоящему западный союз сплотило объявление Гитлером войны Соединенным Штатам. Две нации соперничали и подковыривали друг друга в двадцатые и тридцатые годы. Авиатор Чарлз А. Линдберг записал в дневнике такую историю. Капитан Смит однажды спросил бывшего американского военного атташе в Лондоне подполковника Говарда Дэвидсона, как англичане относятся к американцам. «Примерно так, как мы относимся к богатым неграм», — ответил Дэвидсон[433].

После 1941 года военное сотрудничество двух великих держав приняло необычайный размах. Они поделили Мировой океан на зоны патрулирования, военно-воздушные силы по очереди бомбили Германию, на земле британские и американские войска проводили совместные операции в Северной Африке в ноябре 1942 года, а затем в Италии, Нормандии и, наконец, в Германии. Более разумная дипломатия Гитлера могла бы предотвратить образование альянса, который в последующие три года выгнал его армии из Африки, Средиземноморья и Франции.

В своих мемуарах, опубликованных в 1950 году, Черчилль не скупится на эмоции, когда пишет в главе «Великий союз» о нападении японцев на Пёрл-Харбор:

«Надеюсь, американцы не подумают обо мне плохо, если я скажу, что обрадовался, когда узнал, что Соединенные Штаты теперь с нами. Я не мог предугадать, как будут развиваться события. Я не претендую на то, что тогда правильно оценивал военную мощь Японии. Но я знал одно: Соединенные Штаты вступили в войну, всерьез и до конца. И мы победили!.. Судьба Гитлера была решена. Судьба Муссолини была решена. Что касается японцев, то мы их сотрем в порошок».

Администрация Рузвельта интернировала почти всех японцев, проживавших в стране: мера паническая и недемократичная, за что последующие администрации извинились и выплатили компенсации. Конечно, эту суровую акцию следует рассматривать в историческом контексте. В соответствии с Чрезвычайным указом № 9066 были интернированы 100 500 японцев, из них 69 процентов имели американское гражданство, а 31 процент, то есть 30 500 человек, не были американцами. Весной 1942 года имперская Япония представляла серьезную угрозу на Тихом океане и Дальнем Востоке. Ни одна страна не позволила бы нерезидентам той же национальности, что и потенциальный агрессор, проживать в районах, по которым может быть нанесен удар, а такими районами в США считались (верно или неверно — другой вопрос) Гавайи и Калифорния. Аналогично поступило с немцами и итальянцами британское правительство, с такой же поспешностью и с таким же игнорированием прав человека. Американская и британская разведки знали о том, что японские граждане на острове Оаху через свое консульство в Гонолулу обеспечили Токио детальными сведениями о базе Тихоокеанского флота, и одного этого было достаточно для того, чтобы выразить недоверие тысячам ничего не подозревавших людей. Когда их освободили из лагерей, обнесенных колючей проволокой, каждому заключенному вручили двадцать пять долларов. Интернирование японцев вряд ли можно отнести к числу выдающихся свершений администрации Рузвельта.

3

В долгосрочном плане Япония допустила непоправимую ошибку, спровоцировав американцев на войну, пока же японские войска расползлись по всей Азии, захватив за полгода одну шестую часть территории мира и нанеся двухвековой Британской империи смертельный удар. В действиях японских вооруженных сил нетрудно увидеть аналогию с операцией «Барбаросса». Внезапное массированное наступление обеспечивало им первоначальные впечатляющие успехи до тех пор, пока не начали сказываться другие факторы: в России — погода, численность населения, моральный дух простого солдата Красной Армии; у союзников — превосходство в технологии и военном производстве. Подобно тому как Сталин не мог понять настроение другого диктатора, администрация Рузвельта недооценила психологию японцев, их намерения и реальные возможности.

С тем чтобы обеспечить неприкосновенность линий коммуникаций, японцы разработали двухфазовую стратегию покорения Юго-Восточной Азии. В первую очередь они нацелились на захват Гонконга, Гуама и атолла Уэйк с последующей высадкой войск на американские Филиппины и британскую Малайю. После нейтрализации Филиппин и Малайи предстояло овладеть Голландской Ост-Индией и Бирмой. Между 7 декабря 1941 года и апрелем 1942-го шесть авианосцев 1-го воздушного флота, атаковавших Пёрл-Харбор, совершили нападения на Рабаул, Дарвин, Коломбо и Тринкомали, пройдя одну треть земной окружности и не потеряв ни одного корабля[435].

Бесплодный и безводный атолл Уэйк японцы атаковали одновременно с Пёрл-Харбором, хотя налет датируется 8 декабря вследствие разницы во временных поясах. Первую атаку американцы героически отбили, но вторую — она началась 11 декабря — не смогли, и 23 декабря остров был взят; к этому дню японцы захватили также Гуам и острова Гилберта. Буквально через несколько часов после налета на Пёрл-Харбор японская 38-я дивизия вторглась в колонию британской короны Гонконг. Оттесненные 17 декабря на остров пятнадцать тысяч австралийцев, индусов, канадцев и британцев держались до Рождества.

Японцы, нарушив нейтралитет Таиланда, 8 декабря оккупировали Бангкок, с тем чтобы создать плацдарм для нападения на Бирму во второй фазе операции. В тот же день на севере Малайи и на перешейке Кра в южном Таиланде высадилась японская 25-я армия генерал-лейтенанта Томоюки Ямаситы, состоявшая из трех дивизий и танковой группы. Перед Ямаситой стояла задача захватить остров-крепость Сингапур, который называли Гибралтаром востока. Сингапур, почти вдвое больше британского острова Уайт, служил Королевскому флоту и верфью, и казармой, и коммуникационным центром. В двадцатые годы в его фортификационные сооружения британцы вложили 60 миллионов фунтов стерлингов, и он казался «неприступными воротами Британской империи, запертыми на двойные замки, сбить которые, как предполагалось, не могла ни одна недружественная страна вроде Японии»[436]. Конечно, так можно было думать о подступах с моря: их защищали тяжелые орудия, упрятанные в глубокие бункеры. Однако пушки, закрепленные в бетоне, нельзя было развернуть в сторону материка, откуда, как вскоре выяснилось, и пришли японцы. Комплексом «линии Мажино» страдали не только французы.

Британский военный истеблишмент традиционно исключал возможность нападения на Сингапур с севера, считая, что пятьсот миль густых джунглей и каучуковых плантаций центральной Малайи непроходимы для танков. «Полагаю, вы зададите перцу маленьким человечкам», — говорил будто бы британский губернатор Сингапура британскому командующему в Малайе генерал-лейтенанту Артуру Пер-сивалю[437]. У Персиваля, кроме того, было больше артиллерии, снарядов и войск, чем у Ямаситы, а 2 декабря в гавани Сингапура появилась морская группа «Z» адмирала сэра Томаса Филлипса, состоявшая из линкора «Принц Уэльский», линейного крейсера «Рипалс» и эскорта эсминцев. Хотя немало кораблей уже было потоплено вражеской авиацией у Норвегии и Крита, линкору «Принц Уэльский» пока удавалось избежать этой участи: он имел 40 автоматических зениток[438]. На аэродромах острова базировалось всего лишь 180 самолетов, многие из них устарели, и все же считалось, что Персиваль сможет держаться достаточно долго. Но, как говорится, чему быть, того не миновать. «Поражение, — писал один историк, — коллективное творчество»[439]. Японцы завладели инициативой сразу же, как только высадились 8 декабря в Кота-Бару на северо-западе Малайи и двинулись на юг, а Персиваль не мог их остановить. Интервенты чувствовали себя в джунглях прекрасно и к тому же с радостью вступали в рукопашные схватки. Трудно объяснить, почему им легко давались боевые действия в джунглях, которых нет ни в Китае, ни в самой Японии. Однако они явно были подготовлены к такой войне лучше, чем войска Британского Содружества. «Джунгли подставили британцев, — комментировал историк. — Они имели дело с джунглями восемьдесят лет, но так и не поняли их особенностей»[440]. Джунгли скрывали фланговые передвижения и затрудняли видимость, создавая более благоприятные условия для наступления, а не для обороны. Очень часто подразделения Содружества оказывались в окружении прежде, чем они это осознавали. Персиваль скоро понял также, что танки, которых у него почти не имелось, вполне могут идти по джунглям и каучуковым плантациям, а британцам, конечно же, не хватало противотанковых вооружений[441]. Буквально через шесть недель японцы уже видели остров Сингапур.

Японская авиация, действуя сначала из южного Индокитая, а затем с захваченных аэродромов на севере Малайи, быстро завладела воздушным превосходством. Британская разведка давала неверную информацию, которая еще больше сбивала с толку бездарных командующих двумя индийскими дивизиями, одной австралийской дивизией и несколькими отдельными британскими соединениями меньшего формата. «Организация обороны, — отмечал военный аналитик, — полностью находилась в британских руках, но осуществлялась настолько противоречиво, запутанно и нелогично, что годилась, если бы не ее трагические последствия, разве только для оперетты Гилберта и Салливана»[442]. В докладе военного кабинета и последующих исторических оценках назван десяток причин, приведших к падению Сингапура: недооценка сил противника; неграмотное руководство операциями; неадекватная подготовка войск; раздробленность дивизий; введение подкреплений в бой по частям; разобщенная структура командования; бедность стратегического мышления; чрезмерная занятость Средиземноморьем и Атлантикой; слабое воздушное прикрытие. Вследствие последнего обстоятельства Королевский флот понес самые тяжелые и неприятные морские утраты. 10 декабря 1941 года японцы потопили 35 000-тонный линкор «Принц Уэльский» и 26 500-тонный линейный крейсер «Рипалс» вместе с 840 моряками.

На группу кораблей «Z», двигавшуюся на юг в Южно-Китайском море вдоль побережья Малайи без воздушного прикрытия и без воздушной разведки, внезапно из южного Индокитая напали восемьдесят восемь японских самолетов. Не прошло и двух часов, как оба британских линейных корабля, обеспечивавшие военные действия союзников в Тихом океане, оказались на дне. «Я едва мог различить очертания «Принца Уэльского», охваченного дымом и огнем, — вспоминал один из уцелевших моряков. — Вот от самолета отделилась торпеда… Она взрывается у носовой части корабля. Через пару секунд раздаются взрывы посередине и на корме»[443]. Черчилль в мемуарах рассказывает о том, как поразило его трагическое известие, которое сообщил ему по телефону первый лорд адмиралтейства сэр Дадли Паунд:

«За всю воину я не испытал такого шока. Читатель поймет, сколько усилий, надежд и планов было связано с этими кораблями. Я вертелся с боку на бок в постели, а страшная весть не выходила из головы. В Индийском и Тихом океанах не оставалось больше крупных британских и американских кораблей за исключением тех, которые сохранились после Пёрл-Харбора и сейчас спешили в Калифорнию. На всем огромном океанском просторе господствовали японцы, а мы чувствовали себя немощными и незащищенными».

Упадок морального духа союзных войск был тоже не менее шокирующим. Весь январь они отступали, и «линию Джохор», располагавшуюся в двадцати пяти милях от Сингапура, японцы прорвали 15 января. Ширина пролива Джохор всего лишь одна миля, а оборона северного берега острова была поставлена из рук вон плохо. 31 января остатки войск Содружества, побитые и измотанные, перешли с материка на остров, взорвав за собой часть дамбы. Они не разрушили ее так, чтобы по ней нельзя было пройти, и это лишний раз доказывает, что британцы не подготовились к осаде Сингапура.

Без малейшего промедления 8 февраля японцы атаковали северное побережье острова, переправившись через пролив на бронированных судах — еще одно свидетельство отличной работы японских штабистов, — и восстановили дамбу, пустив по ней танки. Контратаки подавлялись японскими пикирующими бомбардировщиками. Австралийцев из 8-й дивизии потом обвиняли в том, что они дезертировали, напивались, мародерствовали и пытались найти лодки, чтобы сбежать с острова. «Действительно, имели место отдельные случаи проявления трусости, — отмечалось в одном авторитетном заключении. — Однако все эти разговоры по большей части клевета»[445]. Тем не менее «клевету» распространяли и британские офицеры, несмотря даже на то, что половину потерь в сингапурской кампании японцы понесли в последнюю неделю, когда им противостояли главным образом австралийцы. В официальных рапортах военной полиции 8-й австралийской дивизии фиксируются: 9 февраля — «панические настроения»; спустя два дня — «отстающие»; 12 февраля — «угрюмость» в войсках; 13-го — «нежелание возвращаться на передовые позиции»; 14-го — «всякого рода отговорки, с тем чтобы не идти на передовую». 15 февраля военная полиция отметила «шокирующее состояние морального духа, многочисленные попытки укрыться и не возвращаться на передовые линии», хотя то же самое можно было сказать о британских и индийских солдатах[446]. «В отдельных частях не присутствует боевой дух, который следовало бы ожидать от подданных Британской империи, — говорилось в сопроводительном письме Персиваля к приказу командования от 11 февраля 1941 года. — Мы навечно опозорим себя, если потерпим поражение от армии ловких гангстеров, во много раз уступающей нам в численности»[447]. Японцы не были «гангстерами», им не хватало транспортных средств и артиллерийской поддержки, но они отличались здравым умом и действовали стремительно и смело. Они хорошо освоили главный принцип ведения современной войны: блицкриг плюс храбрость. 10 февраля Черчилль телеграфировал Уэйвеллу, назначенному главнокомандующим союзных сил в регионе, о том, что защитники Сингапура, значительно превосходящие по численности японские войска, должны разгромить их, если вести как следует бои:

«Сейчас не следует думать о том, чтобы спасти войска или уберечь население. Битву следует вести до конца, чего бы это ни стоило. 18-я дивизия имеет возможность добиться того, чтобы ее имя вошло в историю. Командиры и старшие офицеры должны умереть вместе со своими солдатами. На карту поставлена честь Британской империи и английской армии. Я полагаю, что вы не проявите снисхождения к какой бы то ни было слабости. Когда русские так дерутся и когда американцы так упорно держатся на Лусоне (на Филиппинах), вопрос стоит о репутации нашей страны и нашей расы. Рассчитываем, что все силы будут введены в бой с противником и борьба будет доведена до конца».

Честь расы и реальность не первый раз вступают в противоречие. Гитлер оказался не единственным лидером, требовавшим от войск во Второй мировой войне «стоять насмерть», хотя у Черчилля это был самый жесткий из всех приказов.

По трагическому стечению обстоятельств подкрепления, прибывавшие в гавань Сингапура, сразу же попадали в окружение и плен, в то время как были крайне необходимы для защиты Индии, Бирмы и Австралии. Склады с военным имуществом и снаряжением тоже были захвачены японцами прежде, чем союзники смогли их уничтожить[450]. Среди 130 000 человек, сдавшихся в плен 15 февраля, находилось множество местных рекрутов и беженцев с севера, не горевших особым желанием сражаться. Малайцы тем временем заключили мир с японцами, пообещавшими им независимость и свободу в рамках Великого региона общего процветания стран Восточной Азии. Это случилось незадолго до того, как кемпейтай, японская военная полиция, начала казнить на пляжах малайских китайцев, которым японцы не доверяли. А о нелюбви индийцев к британцам свидетельствует один красноречивый факт: из 55 000 индийцев, взятых в плен японцами в Сингапуре, 40 000 изъявили желание сражаться в прояпонской Индийской национальной армии Субхаса Чандры Боса[451].

«Отступление феноменальное, — писал командующий австралийскими войсками генерал Гордон Беннетт на пути в Сингапур. — За 55 дней 550 миль; мы бежим от япошек, которые едут за нами на краденых велосипедах и без артиллерии. Это была война дозорных отрядов. Дело в том, что они высылали патрули вне зон нашей обороны и поджидали нас на дорогах. Боясь, что нас окружают, мы отступали… Никогда я еще не чувствовал себя так скверно. Не нахожу слов»[452]. За всю кампанию японцы потеряли 9824 человека. По всему миру разошлась фотография Персиваля и других британских офицеров, идущих в шортах, длинных носках, с закатанными рукавами и стальными шлемами на голове сдаваться генералу Ямасите: их сопровождают два японских офицера, у одного через плечо перекинут белый флаг, у другого в руках поникший «Юнион Джек». Действительно, все поведение войск Содружества напоминало этот сникший символ Соединенного Королевства. Персиваль не разгадал блеф генерала Ямаситы, который оторвался от линий снабжения и вряд ли выдержал бы решительный контрудар вдвое превосходящих сил союзников, но войска были настолько деморализованы, что их разворот в обратную сторону совершенно исключался. (Если бы они знали, что их ожидает, то, возможно, хотя бы попробовали это сделать.) Конечно, не только британцы проявили слабость. Австралийский историк писал: «Беннетт и (бригадир Д.С.) Максуэлл продемонстрировали свою полную несостоятельность. Австралия и другие доминионы любят критиковать роль британского генералитета в обеих мировых войнах, но сами так и не произвели на свет лучшего командующего»[453].

Потери Персиваля составили всего 7500 человек, однако, капитулировав перед гораздо меньшими силами генерала Ямаситы, он утратил уважение японцев, посчитавших и его самого, и его солдат трусами. Возможно, японцы отнеслись бы к ним с презрением и в том случае, если бы они продержались подольше. Жизни миллиона островитян оказались под угрозой, когда японцы захватили резервуары с водой. В планах кампании, которые японский генштаб начал разрабатывать только в январе 1941 года, довольно низко оценивались оборонительные качества острова-крепости. По расчетам германского генерального штаба, для захвата Сингапура требовалось пять с половиной дивизий и восемнадцать месяцев, Ямасита взял его двумя дивизиями и менее чем за два месяца. 10 февраля в Лондоне Черчилль, признавая вероятность падения Сингапура, говорил военному кабинету: «Для нас наступили тяжелые времена — Сокрушительные удары — Но нас не сломить — Никакого уныния и упадничества… Затянем туже ремни — Достанем домашние припасы — Армия дома должна крепить свои силы»[454]. И все же Сингапур не стал вторым Ленинградом.

Кривоногий и близорукий, в представлении западного человека, карлик-азиат вдруг превратился в грозного и непобедимого супермена. Конечно, расовые стереотипы неверны и недолговечны, но новый миф еще больше укрепили дальнейшие события на Филиппинах и в Малайе, хотя 130-тысячное воинство генерала Дугласа Макартура сражалось жестче и отважнее, чем армия Персиваля. Колонии, американские, британские, голландские, португальские и австралийские, не были подготовлены к тому, чтобы вести современную войну против мощной индустриальной державы, имевшей к тому же десятилетний опыт боевых действий. Они привыкли полагаться на силу метрополий и обходиться минимальными военными расходами и мизерными бюджетами и даже кичились своим зависимым положением. В то же время протяженность и ненадежность линий коммуникаций с метрополиями, множество открытых пляжей и борьба местных националистов за независимость делали эти страны уязвимыми для агрессии. Их в любой момент могла поглотить мощная милитаристская нация, насчитывавшая семьдесят три миллиона человек и уже располагавшая базами на Формозе (теперьТайвань) и в Индокитае. Хотя, конечно, у этого колосса — Японской империи — имелся один серьезный изъян, который самым курьезным образом проявился в ноябре 1943 года на совещании генерала Тодзио с премьер-министрами марионеточных государств, входивших в так называемый Великий регион общего процветания стран Восточной Азии. Премьеры по очереди восхваляли свободу, обещанную Японией, от западных империалистов, но им всем пришлось изъясняться на одном и том же языке — английском[455].

4

8 декабря, в день нападения Японии на Филиппины, в распоряжении генерала Макартура, харизматичного командующего, бывшего начальника штаба, имелось девяносто истребителей, тридцать пять бомбардировщиков Б-17 «летающая крепость», около сотни танков и армия, более многочисленная, но состоявшая в основном из необученных и плохо вооруженных филиппинцев, многие из которых сбежали в свои барриос (деревни), как только появились японцы. Макартур планировал встретить японцев на пляжах северного Лусона и бухты Лингаен, но они опередили его, разбомбив военно-воздушную базу Кларк-Филд (находилась севернее Манилы). Известия о налете на Пёрл-Харбор поступили на Кларк-Филд в 2.30, японцы уже атаковали другие базы на Филиппинах, и командующий американскими ВВС генерал Генри «Хэп» Арнольд по телефону предупредил генерал-майора Льюиса X. Бреретона, командующего Дальневосточными военно-воздушными силами США, об угрозе нападения. Однако американские самолеты 8 декабря в 12.15 все еще находились на земле, когда в небе появились 108 японских двухмоторных бомбардировщиков и 34 истребителя, прилетевших с Формозы. Американские пилоты стояли в очереди в столовой, когда началась бомбежка. Японцы одним ударом уничтожили восемнадцать бомбардировщиков Б-17 и пятьдесят шесть истребителей, потеряв только семь своих самолетов[456].[457] Потом говорили, что виной всему была неразбериха в командовании. Так или иначе, на восьмой день кампании у генерала Макартура осталось всего лишь пятьдесят самолетов, и он лишился воздушного превосходства, что уже превратилось в пагубную традицию, неоднократно повторялось и приводило к поражениям во Второй мировой войне. Макартур, поняв, что не сможет удержать Манилу, 23 декабря отступил в джунгли, горы и болота Батаанского полуострова, а затем и на остров Коррехидор, где еще сохранились фортификационные сооружения XVII века (он перегораживал вход в Манильскую бухту). Здесь 22 400 американских солдат и регулярные филиппинские войска должны были дать отпор японской армии численностью 200 000 человек.

Не имея достаточной воздушной поддержки, адмирал Томас Ч. Харт отвел американский Азиатский флот в Яванское море, где он воссоединился с союзниками. Первоначально планировалось, что Макартур продержится на Филиппинах до тех пор, пока к нему на помощь не придет Тихоокеанский флот. После разгрома Пёрл-Харбора рухнул и этот план. Захватив аэродромы, Япония смогла значительно нарастить силы вторжения, высадившиеся 10 и 22 декабря. Генерал Макартур, заблокированный японским флотом на Батаане и Коррехидоре, уже уступал японцам по численности войск в соотношении один к четырем, и президент Рузвельт лично ему приказал уйти с Филиппин, что он и сделал, едва не погибнув. 11 марта его торпедный катер проскользнул чуть ли не под бортом японского линкора[458]. «Я ушел, — сказал он, прибыв в Австралию, — но я вернусь».

Батаан капитулировал 9 апреля. Японцы взяли в плен 78 000 голодных и изможденных американских и филиппинских солдат и офицеров, заставив их совершить злосчастный 65-мильный «батаанский марш смерти» к месту заключения. Двухтысячный гарнизон Коррехидора держался еще двадцать семь дней, несмотря на непрекращающиеся воздушные налеты: командный пункт и госпиталь, упрятанные в пещеры, японцы бомбили пятьдесят три раза. «Последний кавалерийский полк американской армии забил своих боевых коней, чтобы накормить голодных солдат, — писал историк. — Так закончилась эра конницы — не звоном сабель, а стуком кухонных ножей»[459]. Голод, малярия и нехватка пресной воды вынудили гарнизон 6 мая капитулировать. Защищая Филиппины, Соединенные Штаты потеряли две тысячи американцев убитыми и ранеными и 11 500 пленными; потери японцев составили 4000 человек. Японцы зверски расправлялись с филиппинцами, которые в отличие от других колониальных народов Азии проявили верность метрополии. «Использование пленных, как военнослужащих, так и гражданских лиц, для отработки штыковых ударов и множество других варварских актов, — констатировал историк, — самым отвратительным образом показали истинное лицо бусидо — японского воина»[460].

Оккупировав Малайю и Филиппины и лишив союзников баз для контрнаступления, японцы теперь могли приступить к реализации второй фазы своей стратегии. К середине февраля они захватили Суматру и богатый нефтью Борнео; в конце месяца пал Тимор. Яву защищала союзная флотилия под командованием голландского адмирала Карела Доормана, находившегося на флагманском корабле «Де Рейтер». В его эскадре было пять крейсеров и десять эсминцев. Не имея тактического замысла и не обеспечив взаимодействие и связь между кораблями, Доорман все-таки атаковал более современную, быстроходную и маневренную эскадру японского контр-адмирала Такэо Такаги, состоявшую из четырех крейсеров и тринадцати эсминцев[461]. Бой, завязавшийся 27 февраля в Яванском море, длился семь часов и вошел в историю как самое крупное после Ютландской битвы (1916) морское сражение. В ходе этой схватки, которая эпизодически возобновлялась еще двое суток, союзники потерпели сокрушительное поражение, потеряв все крейсеры и сумев оттянуть высадку японцев лишь на один день. Японцы тогда одержали последнюю значительную морскую победу во Второй мировой войне. Этого, конечно, в то время никто не знал, и 8 марта голландцы, британцы, американцы и австралийцы, защищавшие Яву, капитулировали; в тот же день японцы высадились на северо-восточном побережье Новой Гвинеи и захватили Рангун в Бирме. Двумя днями раньше пала Батавия, столица Голландской Ост-Индии (ныне Индонезия), не оказав практически никакого сопротивления, и около 100 000 пленных голландцев своих ходом отправились в заточение[462]. Так же легко японцы завладели островами Адмиралтейства, Северными Соломоновыми островами и 23 января 1942 года взяли Рабаул, великолепную военно-морскую базу в архипелаге Бисмарка, обеспечив себе южный пояс безопасности и создав возможности для нападения на Австралию.

Надо сказать, стратегические императивы Лондона и Канберры не совпадали. Еще перед войной австралийский премьер-министр сэр Роберт Мензис говорил: «То, что Великобритания называет Дальним Востоком, для нас является ближним севером». Хотя никто из австралийских политиков не выступил против объявления войны Германии в сентябре 1939 года, многим из них не нравились попытки Британии играть роль старшей сестры. Кстати, Новая Зеландия, не подвергшаяся агрессии, призвала в армию людей в пропорциональном отношении к численности населения больше, чем какая-либо другая союзная страна за исключением России и Британии.

5

Японцы, воевавшие с Китаем с 1937 года, все это время планировали вторжение в Бирму и осуществили его так же решительно и споро, как и в других странах. Завоевание Бирмы штабистам в Токио представлялось крайне важным со всех точек зрения: японцы бы создали плацдарм для возможного вторжения в Индию, обезопасили Малайю от налетов дальней авиации противника и перекрыли Бирманскую дорогу союзников в Китай, обрезав наземные коммуникации китайского генералиссимуса Чан Кайши с внешним миром. Бирма, которую в 1886 году аннексировал отец Черчилля лорд Рандолф, будучи министром по делам Индии, была богата нефтью и минеральными ресурсами и, кроме того, могла стать базой для подготовки контрнаступления союзников.

Две дивизии, входившие в 15-ю армию генерал-лейтенанта Сёдзиро Ииды, высадились на юге Бирмы в Виктории еще 11 декабря 1941 года. Но лишь после захвата Малайи и Филиппин японцы смогли направить в Бирму еще две дивизии, танковые, зенитные, артиллерийские и авиационные подразделения и начать теснить 17-ю индийскую дивизию («Блэк кэт») генерал-лейтенанта Томаса Хаттона, отдельные британские части и бирманские войска местной обороны. Японцам с энтузиазмом помогали бирманские националисты, которыми командовал У Онг Сан (отец Онга Сан Су Кия); они разрушали британские линии коммуникаций, наивно надеясь на то, что Токио предоставит Бирме подлинную независимость. К концу января 1942 года Сёдзиро Иида выбил войска Хаттона из Тавоя и Моулмейна, а в сражении на реке Ситтанг 18—23 февраля нанес ему окончательное поражение, вынудив отступить и бросить всю тяжелую технику. Как и в Малайе, британцы, боясь джунглей, держались возле дорог и открытых мест, и японцы легко обходили их с флангов.

Во время сражения на реке Ситтанг Хаттона сменил генерал сэр Гарольд Александер, у которого одним из корпусов командовал генерал-майор Уильям Слим. (Через полгода Александер был переведен на Средний Восток.) Генерал Слим уже воевал на Галлипольском полуострове, был ранен в боях, командуя гуркхами, награжден «Военным крестом», был снова ранен в Месопотамии и закончил Первую мировую войну майором индийской армии. Закаленный в сражениях солдат, он не был столь тщеславен и заносчив, как Макартур, Монтгомери или Паттон, но ничем не уступал им в стратегии и тактике. Бирма изобиловала горами, джунглями и широкими реками, но для Слима они были привычны. На этот раз ему пришлось вместе с Александером руководить не боями, а долгим и утомительным отступлением на север Бирмы. 6 марта они покинули Рангун, где японцам досталось на складах 100 000 тонн военного имущества. В середине марта в Бирму вошли 5-я и 6-я китайские армии, чтобы прикрыть отход британцев и защитить Бирманскую дорогу. Начальник штаба у Чан Кайши, жесткий и неприветливый англофоб, американский генерал Джозеф «Уксусный Джо» Стилуэлл, с 10 до 19 апреля сражался с японцами у деревни Енанджаун, но одолеть их не смог, и вскоре японцы прорвались на плато Шан, обратив китайцев в бегство. Из 95 000 китайцев ушла невредимой только одна дивизия[463]. 1 мая пал Мандалай; в тот же день японцы взяли Лашо, конечную станцию на Бирманской дороге.

К концу мая британские, индийские и бирманские войска потеряли 29 000 человек из 42 000. Остальные 13 000 солдат и офицеров добрались до Импхала в индийской провинции Ассам, пройдя от реки Ситтанг 600 миль, — самое тяжелое отступление в британской военной истории. «Солдаты выглядели как огородные пугала, — говорил о своих войсках генерал Слим. — Но они оставались солдатами». Он долго не мог забыть и другое, действительно жуткое зрелище: как четырехлетняя девочка в Импхале пыталась из ложечки накормить мертвую мать, держа в руках пустую банку из-под молока.

Еще продолжались арьергардные и эпизодические бои, но Бирма на 80 процентов уже была захвачена японцами, которые потеряли в сражениях всего 4597 человек. Китай теперь был отрезан, и все необходимое доставлялось в провинцию Юньнань на расстоянии 550 миль в основном американскими пилотами. Каждый раз им приходилось перелетать хребты Гималаев высотой до 16 000 футов, прозванные «бугром». Этот смертоубийственный маршрут еще назывался «алюминиевой тропой»: так много самолетов разбилось на пути в Китай. Тем не менее по этому воздушному мосту к 1945 году было доставлено 650 000 тонн различных грузов.

По словам Джорджа Макдональда Фрейзера, сражавшегося в 17-й индийской дивизии («Блэк кэт») во время осады Мейтхилы и в битве при Пяобуэ (Пьёбве), попасть в действующую армию в Бирме означало «вытянуть самый несчастливый билет в лотерее военной службы»[464]. И не только из-за особого характера противника, но и по многим другим причинам. Солдаты повседневно имели шанс заболеть малярией, тифом, дизентерией или встретиться с пятнадцатидюймовыми многоножками, пауками размером с тарелку, отвратительными пиявками, и, конечно, их мучили язвы на руках и ногах, подаренные джунглями, и непривычный климат. Бирманская кампания закончилась, как только в мае начались муссоны. А что такое бирманский муссон, красноречиво описал Фрейзер в военных мемуарах:

«Сначала крупной дробью падают первые капли, которые становятся все тяжелее и тяжелее. Потом Всевышний будто разом открывает все шлюзы и заслонки и направляет сверху миллион шлангов и брандспойтов, обрушивая на нас ревущий потоп… Земля покрывается бурлящим слоем воды, вспенивающейся, словно по ней хлещет картечь. В один момент вы промокаете насквозь и чуть ли не тонете, костер залит, в котелке вода до краев, а вокруг барахтаются и матерятся солдаты, пытаясь выловить из потоков воды, бегущих под ногами, винтовки и снаряжение».

Тем не менее, подобно тому, как погода спасла русских осенью 1941 года под Москвой, муссоны помогли британцам на индийско-бирманской границе весной 1942 года.

6

«В каком ужасном мире мы живем, — писала Клементина Черчилль мужу 19 декабря 1941 года. — Европу поработили нацистские свиньи, а на Дальнем Востоке хозяйничают желтые японские гниды»[466]. Если игнорировать лексику, которая, кстати, была не так уж необычна для того времени, то нельзя не признать, что немцы и японцы заняли тогда на земном шаре господствующее положение. За шесть месяцев японцы завладели огромной территорией размером около 32 миллионов квадратных миль. Они стали обладателями 70 процентов мировой добычи олова и почти всего натурального каучука, вынудив Соединенные Штаты начать производство его синтетического заменителя для автомобильной промышленности[467]. Оккупированная Голландская Ост-Индия давала японцам в год нефти больше (7,9 миллиона тонн), чем ее добывалось в Калифорнии и Иране, вместе взятых. Япония получала ежегодно 1,4 миллиона тонн угля из Суматры и Борнео, 1,1 миллиона тройских унций золота из Филиппин — больше, чем его добывалось на Аляске и в любом другом штате, кроме Калифорнии — а также марганец, хром и полмиллиарда тонн железной руды. В Страну восходящего солнца поступало олово из Таиланда, нефть, серебро, свинец, никель и медь — из Бирмы. Японцы не медлили с разработкой месторождений, используя на добыче природных ресурсов рабский труд. Существенно подрос и моральный дух нации. Триумфы Японии после Пёрл-Харбора, по словам биографа Макартура, были «не менее впечатляющими»[468]. Но японцы, как и Гитлер, обманывали себя, если думали, что американцы не отобьют у них Филиппины, поскольку уже обещали предоставить этой стране независимость в 1946 году.

На встречах в Вашингтоне в декабре 1941 года и в январе 1942-го Рузвельт и Черчилль подтвердили свое намерение придерживаться принципа Germany First (Германия прежде всего), согласованного в августе на совещании в Ньюфаундленде. Пусть Япония подождет, когда придет и ее время. Японцы почувствовали, что им уготовано, когда 18 апреля 1942 года шестнадцать бомбардировщиков Б-25 поднялись с авианосца «Хорнет», пролетели 800 миль и сбросили свой смертоносный груз на Токио, Иокогаму, Иокосуку, Кобе и Нагою, создав повод для награждения командующего, подполковника Джимми Дулиттла, орденом Почета и присвоения ему звания бригадного генерала. Размер нанесенного ущерба по сравнению с тем, что обрушится в недалеком будущем на Японию, был минимальный, хотя японцы обезглавили двух американских пилотов, захваченных в плен. Но Соединенные Штаты сделали серьезную заявку на возмездие.

Когда Соединенные Штаты вступили в войну, их армия по численности занимала семнадцатое место в мире, насчитывая всего 269 023 офицера и солдата. В Румынии было больше войск, чем в Америке. Соединенные Штаты могли выставить всего пять полноценных дивизий, в то время как Германия имела 136.[469] Великая депрессия тяжело отразилась на физическом здоровье американского сильного пола. В армию могли взять любого психически нормального мужчину ростом выше пяти футов, весом не менее 105 фунтов, имеющего двенадцать или больше своих зубов, без плоскостопия, венерических болезней и грыжи. Однако не менее 40 процентов граждан не соответствовали этим минимальным стандартам[470]. Администрация Рузвельта начала перевооружение страны в 1940 году, запросив у конгресса оборонный бюджет в размере 9 миллиардов долларов. Нападение на Пёрл-Харбор ускорило наращивание производства вооружений, позволившее обеспечить им Британию, Россию, Китай и другие страны и в конечном счете выиграть войну.

К концу Второй мировой войны Соединенные Штаты построили 296 000 самолетов общей стоимостью 44 миллиарда долларов, произвели 351 миллион метрических тонн авиационных бомб, 88 000 десантных судов, 12,5 миллиона винтовок и 86 333 танка. Американские верфи спустили на воду 147 авианосцев и 952 других военных корабля водоизмещением 14 миллионов тонн, 5200 торговых судов водоизмещением 39 миллионов тонн. Расходы на производство вооружений, боеприпасов и военного имущества с мая 1940 года до июля 1945 года составили 180 миллиардов долларов, что в двадцать раз превышает оборонный бюджет 1940 года[471]. Таков был финансовый и экономический вклад Соединенных Штатов в победу, не говоря уже о 14,9 миллиона мужчин и женщин, мобилизованных в армию, военно-воздушные силы и военно-морской флот. Если подытожить, весьма упрощенно, вклад трех великих держав — членов Великого союза — во Вторую мировую войну, то можно сказать так: Британия вложила свой опыт, Россия — кровь, а Соединенные Штаты — деньги и оружие.

Часть II

ПЕРЕЛОМ

Люди скорее простят правительству ошибки — которые, между прочим, они чаще всего не замечают, — нежели любые проявления колебаний и неуверенности… Как бы мы ни жили, что бы мы ни делали и ни затевали, мы неизбежно подвергаемся опасности совершить ошибку. И представьте себе, что станет с человеком и обществом, если те, кому дана власть, из-за боязни допустить ошибку не будут принимать решения, которые всем нужны?

Адольф Гитлер, 15 мая 1942 года, «Застольные беседы Гитлера»

Глава 7

ВЕЧНЫЙ ПОЗОР ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

1939-1945

Занимается новая заря, и кажется, что предательское солнце поднимается только для того, чтобы помогать нашим врагам уничтожать нас.

Примо Леей. Человек ли это? 1946 год

1

Историки давно и горячо обсуждают эту проблему, но до сих пор не установлено, когда именно Гитлер приказал Генриху Гиммлеру избавляться от евреев в Европе индустриальным методом: в Vernichtungslager—лагерях массового убийства людей. На самом деле это не столь уж важно. Гитлер всегда, как отмечал Йен Кершоу был ярым и убежденным сторонником «идеологического императива», требовавшего уничтожения евреев. С недвусмысленной угрозой в их адрес он выступил еще до начала войны, 30 января 1939 года, в рейхстаге:

«Всю жизнь я был пророком, за что меня часто высмеивали. Сегодня я еще раз буду таковым. Если международные евреи-финансисты в Европе и за ее пределами снова ввергнут народы в мировую войну, то ее результатом станет не большевизация земли и победа еврейства, а искоренение еврейской расы в Европе!».

Конечно, не мифический еврейско-большевистский заговор, а сам Гитлер, напав на Польшу, развязал мировую войну, однако угроза фюрера не исчезла, а превратилась в реальность. Он неоднократно повторял ее в публичных выступлениях и в деталях развивал идею ликвидации еврейской расы в частных разговорах с гауляйтерами и рейхскомиссарами. О применении отравляющих газов против евреев Гитлер упоминал еще в «Майн кампф». Он писал: миллионы жизней были бы спасены на фронте, если бы «ядовитыми газами подышали двенадцать или пятнадцать тысяч иудейских развратителей людей»[474].

Гитлер и Гиммлер не испытывали недостатка в желающих делать за них грязную работу. Конечно, антисемитизм был распространен не только в Германии, но именно здесь он принял особенно злостный характер. Нельзя сказать, что антисемитизм был ярко выражен среди организованного рабочего класса в бисмарковской и веймарской Германии: он пустил глубокие корни в остальных слоях германского общества. В 1879 году появилась «Лига антисемитов», а откровенный мошенник и шантажист (и директор народной школы) Герман Альвардт избирался в рейхстаг в восьмидесятых годах только благодаря яростным нападкам на евреев, которые тогда составляли лишь один процент населения[475]. «Одомашнивание» антисемитизма, по выражению одного историка, происходило в восьмидесятые—девяностые годы, когда стали популярны новеллисты вроде Юлиуса Лангбе-на, употреблявшего по отношению к евреям только такие слова, как «отрава», «чума», «хищники», «паразиты». Кози-ма, вдова Рихарда Вагнера, дожившая до 1930 года, организовала вокруг себя в Байрёйте кружок антисемитов. Англичанин Хьюстон Стюарт Чемберлен на стыке веков развил концепцию истории Германии как непрестанной борьбы между арийской и еврейской расами. Удивительно, что в условиях пропаганды ненависти и враждебности к евреям прошло полстолетия, прежде чем Гитлер включил насилие над евреями в свою политическую платформу.

Ненависть к евреям воспитали в Гитлере и среда обитания в Вене, и политические памфлеты, которые он читал, зарабатывая на жизнь надомным художником. «Гитлер не мог не поддаться влиянию повседневного антисемитизма, проповедовавшегося газетами, раздававшимися в «Мужском доме» (общежитии, где ночевал Гитлер), и дешевыми книжонками, которые, по его же признанию, он прочитывал не без интереса, — писал один исследователь. — А увлечение Вагнером, чьи оперы он мог слушать сотни раз, лишь подкрепляло политические взгляды»[476]. Антисемитизм в Германии стал чуть ли не повальным явлением после поражения в 1918 году, особенно среди мелких лавочников, коммерсантов, ремесленников и фермеров. Гитлер воспользовался им с присущей ему ловкостью и изуверством.

Массовая ликвидация lebensunwertes Leben (недостойных существования) началась не с евреев, а с эвтаназии — умерщвления психически и физически неполноценных людей, в результате которой погибло 212 000 немцев и 80 000 граждан других национальностей. Душевнобольных убивали в переоборудованных душевых, и это вдохновило нацистов на Аушвиц. Верно, около тысячи евреев было загублено в немецких концлагерях после погрома «Хрустальной ночи» 9 ноября 1938 года, но лишь в 1939 году нацисты раскрыли свои истинные планы в отношении еврейской расы Европы. К счастью, более половины еврейского населения Германии к тому времени успело эмигрировать: 102 200 человек уехали в США, 63 500 — в Аргентину, 52 000 — в Британию, 33 400 — в Палестину, 26 000 — в Южную Африку, 8600 — в Австралию[477]. К сожалению, многие отправились в Польшу, Францию и Нидерланды, где их тоже настиг нацизм.

Недобрую память о себе оставили гетто, которые немцы создавали на оккупированных территориях в расчете на то, что евреи сами вымрут из-за скученности, болезней, недоедания и голода. В Варшаве нацисты согнали в гетто, занимавшее всего два с половиной процента городской площади, более трети населения, то есть около 338 000 человек. В рейхе насчитывалось 300 гетто и 437 исправительно-трудовых лагерей, и уйти из них означало вынести себе смертный приговор. Управляли ими Judenrate, юденраты, советы евреев-старейшин, полагавшие по наивной простоте, что они лучше немцев позаботятся о сородичах. В варшавском гетто в 1941 году каждый месяц умирали 5500 евреев[478].

Еще более грандиозные гетто для евреев Европы Гитлер собирался организовать на Мадагаскаре, которым владело правительство «Виши», в Уганде (колония Британии) и в Сибири после победы на Восточном фронте. Главным «достоинством» этих мест была малопригодность и даже опасность для жизни — на Мадагаскаре, например, людей косила желтая лихорадка. В феврале 1941 года Борман поинтересовался у Гитлера, как доставлять евреев на Мадагаскар. Фюрер предложил воспользоваться услугами организации Роберта Лея «Сила через радость», у которой имелись океанские круизные лайнеры. Поразмыслив, Гитлер отверг свою же идею, выразив опасения за судьбу немецких моряков, которых могут потопить подлодки союзников (его, конечно, не трогала судьба пассажиров)[479]. Хотя евреям, если бы даже они и добрались до Мадагаскара, все равно была уготована верная гибель[480].

Вместо депортации нацисты, исполняя с начала 1941 года распоряжение о проведении «особой акции НПЗ», послали специальные «отряды смерти» СС в концлагеря для уничтожения евреев и других граждан, «недостойных жизни», взяв на вооружение методы Sonderbehandlung, «особого обращения» с евреями, заимствованные у гестапо[481]. Эта практика приняла общеевропейский характер, когда в рамках операции «Барбаросса» вместе с вермахтом в Россию отправились айнзатцгруппы СС для ликвидации «нежелательных элементов», главным образом евреев, комиссаров Красной Армии и всех подозреваемых в пособничестве партизанам. Количество убитых ими людей многократно превышало их численность. Во всех четырех группах было около трех тысяч человек, включая клерков, переводчиков, телеграфистов, радистов и секретарш[482]. К концу июля 1941 года число карателей Гиммлера увеличилось десятикратно, когда к оргии массовых убийств присоединились командный штаб бригад СС, батальоны немецкой полиции и вспомогательные прибалтийские и украинские подразделения. В общей сложности сорок тысяч карателей за шесть месяцев различными способами уничтожили до миллиона человек[483]. Убийцы не испытывали ни угрызений совести, ни жалости к своим жертвам. Напротив, они фотографировали казни и развешивали снимки на стенах в столовых эсэсовских казарм, предлагая сделать копии[484].

В 1964 году бывший эсэсовец рассказал в германском местном суде о том, как все это делала айнзатцкоманда № 8 в России двадцать три года назад:

«Иногда жертв укладывали лицом вниз по краям траншеи, чтобы потом их легче было сбрасывать на дно. В последующем их заставляли ложиться лицом вниз в траншее и убивали выстрелами в затылок. Во время расстрелов в Белостоке, Новгороде и Барановичах трупы более или менее засыпали песком и мелом, прежде чем положить на них другую партию. В дальнейших операциях это делалось все реже и реже, поэтому очередной партии приходилось ложиться на тех, кого уже убили. Но даже и в тех случаях, когда трупы засыпали песком и мелом, жертвы видели их, так как из песка высовывались части тел».

Где-то между серединой июля и серединой октября 1941 года, когда полным ходом шла операция «Барбаросса», сопровождавшаяся массовым истреблением еврейского населения в России, Гитлер принял решение убивать каждого еврея, до которого могут добраться нацисты, независимо от того, какую пользу он мог бы принести рейху. Точную дату установить невозможно, поскольку нацисты старались уничтожать документальные свидетельства холокоста, хотя это им не всегда удавалось, а сами нацистские вожаки без стеснения делали расистские заявления. 4 октября 1943 года Гиммлер, например, наставлял старших офицеров СС: убийство евреев — «самая славная страница в нашей истории». Бесполезно искать документ, который бы подтверждал, что Гитлер лично санкционировал холокост. Тем не менее существует множество косвенных доказательств, что его инициатором был не только Гиммлер, но и Гитлер.

В октябре 1941 года нацисты запретили эмиграцию евреев из Европы и приступили к их депортации из рейха. Спустя месяц для умерщвления евреев были использованы газовые автомобили в Лодзи и затем в Хелмно. Эсэсовцы с 1939 года уже задушили в газовых фургонах 70 000 пациентов психиатрических лечебниц. Этот метод они переняли у Сталина: в тридцатые годы его подручные использовали для убийств специально оснащенные для этой цели грузовики, припаркованные под Москвой, пуская в них угарный газ от выхлопов автомобильных моторов[485]. Рейнхард Гейдрих снабдил мобильными газовыми камерами отряды СС, маскируя их под мебельные фургоны. Один из химиков, участвовавших в разработке смертельной технологии, Теодор Лейдиг, поделился своими впечатлениями о том, как она действовала, в 1959 году:

«Мне сказали, что люди, которых заведут в грузовик, русские и их все равно бы расстреляли. Тех, кто наверху, всегда интересовало, как лучше всего их убивать… Мы имели возможность посмотреть в глазок или в оконце. Внутри ярко горел свет. Потом они открыли грузовик. Некоторые тела падали сами, другие извлекались заключенными. Мы, специалисты, подтверждали: тела имели розовато-красный оттенок, характерный при такой смерти (от угарного газа)».

Этот процесс все же был неудобный, трудоемкий и неэффективный. И ближе к концу 1941 года эсэсовцы стали применять для умерщвления русских военнопленных и недееспособных, по их мнению, людей газом «циклон Б». В октябре 1941 года германская армия в Сербии также начала расстреливать евреев под предлогом борьбы с партизанами.

12 декабря 1941 года, на другой день после объявления войны Соединенным Штатам, Гитлер выступал перед функционерами нацистской партии. «Что касается евреев, — записал Геббельс, — то фюрер решительно настроен провести полную чистку». А Гитлер говорил: «Идет мировая война, и истребление евреев должно стать ее закономерным и необходимым следствием». Спустя шесть дней после встречи с фюрером Гиммлер сделал пометку: «Еврейский вопрос. Подлежат искоренению как партизаны»[486]. Нацисты переходили от эпизодического убийства евреев и депортации их на восток и в гетто к политике «окончательного решения» проблемы, для чего требовались специально приспособленные для этой цели лагеря. В мае 1942 года открылся Собибор возле Люблина, а в июне началось сооружение Треблинки на северо-востоке Польши.

Нацисты истребили почти два миллиона польских евреев менее чем за два года — с начала 1942-го до конца 1943-го. Для этого им были нужны подразделения вроде полицейского батальона резервистов 101: только он депортировал на верную смерть или просто расстрелял 83 000 человек[487]. В него входили в основном люди среднего возраста, респектабельные граждане Гамбурга, представители среднего и рабочего класса, а не идейные приверженцы нацизма. Они стали убийцами не по политическим мотивам, а в силу обыденных причин: давления обстоятельств, естественной склонности к повиновению и ложного чувства товарищества. В шестидесятые годы были опрошены по меньшей мере двести десять бывших вояк батальона 101, и можно сделать заключение, что они вступили в его ряды не по идеологическим соображениям: только четверть опрошенных были членами нацистской партии, а многие пошли в него, стремясь избежать реальных боевых действий. Они представляли широкий спектр германского общества, и никого из них не принуждали убивать евреев и не наказали бы за отказ. Только сравнительно небольшая часть немцев одобряла то, что «происходит на востоке», хотя и остальные никак не выражали своего неодобрения. Большинство было индифферентно и не желало ничего знать. Когда же рекрутам батальона 101 сказали о том, что им предстоит делать, подавляющее большинство (80—90 процентов) согласилось без особых возражений. Преодолев первоначальную брезгливость, отмечал историк Кристофер Браунинг, они стали «примерными и беспощадными палачами»[488].

Лишь 12 из 500 членов батальона 101, то есть 2,4 процента, отказались участвовать 13 июля 1942 года в расстреле 1500 евреев, разбитых на партии по 40 человек, в лесу возле польской деревни Юзефув в пятидесяти милях к юго-востоку от Люблина. Расстрел продолжался семнадцать часов с перекурами и перерывами на еду. За это время, возможно, еще человек сорок пять увернулись от неприятного занятия, ссылаясь на недомогание или какие-либо иные причины. Остальные 85 процентов хладнокровно стреляли в женщин и детей в упор, хотя знали, что им ничего не будет, если они откажутся от расправы. Некоторые потом оправдывались тем, что их отказ никак не повлиял бы на судьбу обреченных жертв. Другие говорили, будто бы им не нравилось убивать младенцев и маленьких детей, но они это делали, точно так же как и расстреливали увешанных наградами ветеранов Первой мировой войны, умолявших пощадить их, бывших товарищей по оружию. Немцев «смущало», что матери не бросали своих детей и их приходилось убивать вместе. «Меня успокаивало то, что дети все равно не выжили бы без матери», — объяснял тридцатипятилетний рабочий из Бремерхавена.

Иногда палачи испытывали физическое, но не моральное отвращение. «Поначалу мы стреляли как придется, — вспоминал один из них. — Если целиться слишком высоко, то взрывается весь череп. Из-за этого на вас летят мозги и осколки костей. Потом мы стали класть на шею острие штыка». Их поражало, что евреи, ожидавшие своей очереди, сохраняли «невероятное», «непостижимое» спокойствие, хотя выстрелы очень убедительно демонстрировали, что им грозит[489]. Наверное, есть немало психологических моментов, которые делали нормальных людей убийцами, и фанатичный антисемитизм в данном случае, вероятно, сыграл свою роль. Не замыкались в границах одной лишь нацистской Германии и другие возможные причины: огрубление человека во время войны, социальное разделение, карьеризм, рутина, склонность к конформизму или, наоборот, к суперменству.

Неверно, как иногда утверждают, будто нацисты перешли на индустриально-массовые методы истребления евреев из-за неудач на Восточном фронте и вступления в войну Соединенных Штатов после Пёрл-Харбора. Одно с другим никак не связано. Немцы постоянно искали новые способы более массового и эффективного уничтожения евреев, и применение газа «циклон Б» стало лишь завершающим этапом процесса импровизации. В условиях Fuhrerstaat (диктатуры) служебная карьера зависела от удовлетворения желаний фюрера. Гитлер, проявляя благоразумие, не ставил свою подпись на документах, касавшихся ликвидации евреев, и ограничивался устными указаниями, но подданные прекрасно знали, что его могут обрадовать только самые жесткие меры в отношении евреев. Имя Гитлера стоит на многих его директивах и Fuhrerbefehlen (приказах), однако преступный характер холокоста был настолько очевиден, что он старался уйти от личной ответственности. Ему удалось сделать это до такой степени, что апологеты действительно пытаются доказать, будто сам Гитлер непричастен к холокосту. Тем не менее из-за энтузиазма в проведении политики геноцида по отношению к евреям не пострадала карьера ни одного высшего чиновника рейха. Напротив, такие деятели, какобергруппенфюрер (генерал-лейтенант) Рейнхард Гейдрих, процветали благодаря оголтелому антисемитизму.

В середине августа 1941 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и Гейдрих письменно распорядились активизировать массовые убийства евреев в Восточной Европе, начиная с Литвы[490]. Женщин, детей, стариков для расстрела обычно выстраивали на краю котлована, выкопанного ими же или русскими военнопленными. В Понарах под Вильно были убиты 55 000 человек, в Форте IX у Ковно — 10 000, в овраге Бабий Яр на окраине Киева — 33 771, в Рамбуле под Ригой — 38 000, в Каунасе — 30 000. В общей сложности айнзатцгруппы расстреляли 1,3 миллиона человек до того, как нацисты пустили в ход более индустриальные методы убийства людей. Нам известны эти жуткие цифры, потому что палачи отсылали подробные отчеты о казнях, которые, кстати, докладывались и Гитлеру, упоминавшему их в разговорах со своими помощниками. 25 октября 1941 года, например, за обедом с Гиммлером и Гейдрихом фюрер сказал: «Не говорите мне, что мы не можем их послать в болота… Неплохо, если впереди нас будет идти страх из-за того, что мы уничтожаем еврейство». Возможно, он имел в виду утопление эсэсовцами тысяч евреев — женщин и детей — в Припятских болотах.

Вермахт и знал о деятельности айнзатцгрупп, и помогал им, что бы ни говорили о своей невиновности его представители после войны, введя в заблуждение некоторых известных западных историков, включая капитана сэра Бэзила Лиддела Гарта. После Бабьего Яра фельдмаршал Вальтер фон Рейхенау издал приказ, поздравляя всех с «тяжелым, но справедливым наказанием евреев-недочеловеков». В таком же духе выражался и Рундштедт в своей директиве старшим офицерам. В равной мере скомпрометировали себя причастностью к геноциду фельдмаршал фон Лееб, фельдмаршал Манштейн, требовавший «навсегда искоренить еврейско-большевистскую систему», и генерал Гепнер, приказывавший «тотально ликвидировать врага», под которым он подразумевал евреев и большевиков. За немцами тянется длинный след недоброго и деспотического отношения к «нежелательным элементам» на оккупированных территориях, кто бы они ни были, франтирёры во время Франко-прусской войны, племя гереро в 1904—1908 годах или бельгийцы в Первой мировой войне. В 1940 году они расстреляли 3000 черных африканских солдат, сдавшихся в плен после капитуляции Франции[491].

Бессистемные, почти принародные расстрелы людей, совершаемые айнзатцгруппами, не удовлетворяли нацистов: тратились боеприпасы, случались побеги, некоторых эсэсовцев тошнило. Гиммлер и нацистская верхушка нуждались в более совершенных методах. И такая технология была испытана 3 сентября 1941 года в подвале блока 11 Освенцима, вошедшего в историю под немецким названием Аушвиц (расположен в шестидесяти пяти милях к западу от Кракова). Здесь двести пятьдесят заключенных, в основном поляков, были отравлены кристаллическим цианистым газом «циклон Б», который раньше применялся для дезинсекции одежды и помещений. Хотя нацисты продолжали использовать на востоке газовые автомобили, массовые расстрелы и другие простейшие способы убийства человека, «циклон Б» стал главным средством, если выражаться словами Гейдриха, «окончательного решения» еврейского вопроса в Европе. В библиотеке Гитлера имелось пособие издания 1931 года об отравляющих газах, в котором повествовалось и о коммерческом «циклоне Б»[492].

С помощью газа Zyklon (циклонический) В (Blausaure — синильная кислота) комендант лагеря Аушвиц Рудольф Хёсс намеревался избавиться от «кровавой бойни», под которой он понимал убийство органами СС евреев и заключенных в индивидуальном порядке. Хёсс вступил в нацистскую партию очень рано — в ноябре 1922 года, номер его членского билета — 3240.[493] Как писал один исследователь Аушвица, «циклон Б» значительно ускорил процесс массовых убийств»[494]. В комплексе лагерей Аушвиц-Биркенау (Освенцим-Бжезинка) было загублено 1,1 миллиона человек, 90 процентов — евреи. Аушвиц считался главным лагерем, где находилось 30 000 заключенных, хотя в соседнем Биркенау, занимавшем площадь 425 акров, больше, чем Гайд-парк, содержалось, работало и умерло около 100 000 человек. Над входом в Аушвиц железными буквами темнел лозунг «Arbeit Macht Frei» («Труд освобождает») — еще одна циничная нацистская ложь: ни один заключенный не был освобожден немцами за всю историю лагеря.

Евреев отлавливали по всей оккупированной Европе и отвозили на поездах в Аушвиц или в другой из пяти «лагерей смерти». Им обычно разрешали брать с собой пятнадцать — двадцать килограммов личных вещей и говорили, что их поселят «где-то на востоке». Делалось это с тем, чтобы они не пытались сопротивляться или бежать. Во время долгих переездов — обычно в грузовых машинах для скота, из Греции, например, надо было ехать одиннадцать дней — им не давали ни есть, ни пить, ни сходить в туалет.

По прибытии в Бикернау начинался Selektion — эсэсовцы отбирали здоровых мужчин и женщин, их было обычно не более пятнадцати процентов, для лагерных работ. Остальные — немощные, больные, старики, дети, матери с детьми — отправлялись в газовые камеры. В Биркенау было умерщвлено 230 000 детей, почти все они погибли в течение часа после их доставки в лагерь. Те же, кто проходил отбор по здоровью, в среднем выживали от шести месяцев до года, женщины — четыре месяца. Заключенные умирали не только в газовых камерах, но и от истощения, голода, болезней — в лагерях свирепствовали брюшной тиф, скарлатина, дифтерия, туберкулез, — побоев, пыток, в результате самоубийств и медицинских экспериментов. Освальд «Папа» Кадук — прозвище Папа он получил из-за «особой любви» к детям — давал им надувные шары, прежде чем сделать {abspritzen) в сердце инъекции фенола — десять уколов в минуту[495].

Когда заключенных вели в газовые камеры, им говорили, что сейчас они примут душ. В газовых камерах действительно на потолках были укреплены ложные душевые лейки. Жертвам говорили также, чтобы они поторапливались, иначе остынет кофе, который ждет их в прихожей[496]. В раздевалке им даже подавали вешалки для одежды, и, как только нагие люди толпой набивались в газовую камеру, за ними внезапно захлопывалась тяжелая железная дверь. Через отверстия в потолке на них тут же сыпались зеленые шарики «циклона Б», и через пятнадцать — тридцать минут — свидетельства разнятся — все были мертвы.

«Отсюда уходят только через дымовые трубы», — сказали Примо Леви, когда его привезли в Аушвиц. «Как это?» — недоумевал он. «Но скоро все мы узнали, что это значит», — написал потом итальянский химик[497]. Газовыми камерами заведовали Sonderkommandos, особые команды, набранные из заключенных. Они выполняли самую грязную работу, готовили и чистили газовые камеры и крематории. Эсэсовские Sanitater, санитары, лишь вбрасывали в камеры гранулы газа «циклон Б» и закрывали герметичные двери с резиновыми уплотнителями. Рабочие зондеркоманд успокаивали жертвы в раздевалках, говоря им, нередко на идиш, что они только примут душ и потом вернутся обратно к своим делам и семьям, уводили смутьянов и излишне непослушных, нервных и напуганных людей на задворки крематория, где их эсэсовцы пристреливали из пистолетов с глушителями. На членов зондеркоманд возлагалось множество омерзительных обязанностей. Они помогали старикам раздеться, провожали к газовым камерам и самых неповоротливых заталкивали в душегубки с помощью резиновых дубинок. Пока шел процесс умерщвления, они рылись в личных вещах, искали ценности, украшения, зашитые в одежду, еду — все, что могло пригодиться нацистам; сжигали ненужные предметы вроде альбомов с фотографиями, книг, молитвенников, свитков Торы, детских игрушек. Когда двери открывались, они вытаскивали жертвы из камер, сбривали волосы, осматривали рты в поисках золотых монет, клешами выдирали золотые коронки, срывали иногда вместе с пальцами кольца, снимали серьги, отстегивали протезы и складывали тела на подъемники штабелями по пятнадцать—двадцать трупов. Затем они очищали камеры от человеческих экскрементов и обрызгивали их духами, отобранными у женщин, чтобы у следующей партии не возникло никаких подозрений. Наверху зондеркоманда сжигала трупы в печах крематория, разбивала деревянными колотушками несгоревшие черепа и кости и отвозила огромные массы пепла на тачках в пруд, располагавшийся между двумя крематориями, или на грузовике в Солу, приток Вислы[498]. Обычно в одной газовой камере — а в комплексе Аушвиц-Беркенау круглые сутки действовало шесть камер — бригада из десяти эсэсовцев и двадцати служителей зондеркоманды за девяносто минут умерщвляла две тысячи евреев[499]. Многие эсэсовцы вызывались поработать сверхурочно за дополнительные порции мяса и алкоголя. За двадцать четыре часа в Аушвице иногда удавалось отобрать, задушить газом, кремировать и убрать пепел двадцати тысяч человек.

«В большинстве они знали, что их ждет смерть, — говорил бывший узник, служивший в зондеркоманде, Иосиф Закар о евреях, которых он водил в газовые камеры. — Они это чувствовали. Они боялись, элементарно и открыто боялись. Им было страшно. Матери прижимали к себе детей… Они были в ужасном состоянии… Некоторые рыдали от страха и стыда. Они были очень, очень напуганы. Дети вели себя как дети — хватали родителей за руки, прижимались к ним. Что они могли знать? Они ничего не знали»[500]. Жертвам говорили, чтобы они запомнили номера вешалок, на которых оставили свою одежду в раздевалке — коридоре размером пятьдесят на восемьдесят футов, с бетонным полом и деревянными скамьями. Им опять же лгали, создавая видимость, будто они должны лишь помыться и пройти обработку от вшей.

Оказавшись в камере, они были обречены на быструю или медленную, но верную смерть. Рудольф Хёсс успел написать мемуары между арестом в марте 1946 года и повешением в апреле 1947 года на собственной же виселице в Аушвице. Не кривя душой, он мог с полным основанием констатировать гораздо большую эффективность газа «циклон Б» по сравнению с угарным газом:

«Опыт показывает, что препарат синильной кислоты, называемый «циклоном Б», вызывает смерть быстрее и надежнее, особенно если в помещении сухо и оно до отказа заполнено людьми и обеспечено достаточно большими впускными отверстиями для газа. Я не знаю такого случая, чтобы, например, в Аушвице через полчаса после впуска газа, когда обычно открываются двери, оставался в живых хотя бы один человек».

Невозможно представить, что должен испытать человек за эти тридцать минут. В новейших газовых камерах крематориев II и III Аушвица гранулы опускались в контейнерах по Drahtnetzeinschiebvorrichtungen (впускным колоннам из проволочной сетки), и газ распространялся более-менее равномерно. В других газовых камерах он скапливался внизу и поднимался вверх, и те, кто был посильнее, подминали под себя слабых, стараясь взобраться повыше и спастись от удушья. «В страхе люди карабкались друг на друга, надеясь выжить, — вспоминал Закар. — Иногда на телах почти вся кожа была содрана под воздействием то ли газа, то ли ног»[502]. Жертвы бились в двери и стены, их вопли и рыдания были слышны тем, кто находился снаружи. Когда служители зондеркоманд входили в камеру, перед ними открывалось жуткое зрелище. Один историк представил ее таким образом: «Бафовые растрескавшиеся тела, выпученные, вываливавшиеся из орбит глаза, разинутые рты с пугающей реалистичностью свидетельствовали о муках, которые испытывали люди в последние минуты жизни»[503].

Охранник из Аушвица Отто Молль рассказывал в Нюрнберге о том, что матери иногда прятали младенцев среди одежды в раздевалках: «Узники, сортируя вещи, находили детей и бросали их в газовую камеру». Его спрашивали и о быстродействии газа «циклон Б». «Газ впускался через отверстие, — хладнокровно отвечал он. — Минуты через полторы после того, как впускался газ — конечно, я могу говорить только приблизительно, так как мы не засекали время и нам это было неинтересно, — да, минуты через полторы, мы не слышали никакого шума, то есть из газовой камеры не раздавалось никаких звуков». Вопрос: «А какие звуки вы слышали до этого?» Ответ: «Люди плакали и визжали»[504]. Имеются и другие свидетельства, подтверждающие, что смерть наступала довольно быстро.

Иногда члены зондеркоманд находили среди трупов, извлеченных из газовых камер, близких родственников или друзей. Хёсс, чьи показания следует воспринимать через призму его антисемитизма, утверждал, что один заключенный из зондеркоманды вилами забросил в печь тело своей жены и потом преспокойно сел обедать с коллегами. (Известен и другой случай: узник зондеркоманды ввел в газовую камеру мать и остался там вместе с ней.) Заключенные Аушвица относились к служителям зондеркоманд, таким же узникам, как и они, с презрением, считая их прихвостнями нацистов, «продавшими души дьяволу»[505]. Примо Леви писал, что им приходилось существовать «на грани предательства». Конечно, они облегчали жизнь нацистам, которым пришлось бы самим возиться с трупами, если бы не было зондеркоманд. Хотя, конечно, они всегда могли найти добровольцев в украинских, прибалтийских и белорусских вспомогательных подразделениях.

И все же нельзя забывать о том, что у членов зондеркоманд не оставалось никакого выбора, кроме самоубийства. Они, как могли, помогали другим заключенным — приносили, например, еду. И они же однажды восстали против немцев. 7 октября 1944 года зондеркоманда крематория IV, поняв, что ей угрожает «селекция», то есть отправка в газовую камеру, напала на эсэсовцев с камнями, топорами и железными прутьями. «Восстание» было подавлено за одну ночь, никто из бунтовщиков не смог убежать, но они успели убить трех эсэсовцев, ранить двенадцать и взорвать крематорий ручными гранатами, которые им принесли узницы-женщины. Во время мятежа погибло двести пятьдесят заключенных и еще двести были казнены на следующий день. Женщин-евреек Эстер Вайкблум, Регину Сафирштайн, Алу Гертнер и Розу Роботу нацисты спустя неделю повесили, подвергнув жестоким пыткам[506]. Восстания в Собиборе, Треблинке и Аушвице — в шести лагерях уничтожения — были подняты узниками зондеркоманд: только они обладали достаточной физической силой для борьбы. Они же дали миру свидетельства геноцида, зарывая их в жестяных банках возле крематория, которые впоследствии были найдены и опубликованы[507]. Один из заключенных, Залман Градовский, позднее писал: «Почему я не стенаю и не плачу, а сижу как холодный, онемевший истукан, лишенный всяких эмоций?» И сам же себе отвечал: «Постоянное присутствие смерти, единственная наша реальность, угнетает, отупляет и заглушает наши чувства»[508].

Выжили восемьдесят членов зондеркоманд, и опросы показали, что они превратились в бездушных роботов только из-за желания остаться в живых и донести людям свидетельства о зверствах нацистов. Апатия, ощущение беспомощности и алкоголь помогали этим существам преодолевать «внутренние моральные затруднения» и становиться «послушными орудиями массового уничтожения»[509]. Удивительно, но они редко совершали самоубийства. «Зная, что произойдет с жертвами, — писал один историк, — они не помогли освободиться ни одному еврею». Узники зондеркоманд не спасали даже младенцев, которых матери отдавали им в руки, уходя в «душевые» и надеясь на то, что им сохранят жизнь[510].

Поскольку члены зондеркоманд являлись Geheimstrager (носителями секретов), они должны были жить отдельно и все вместе и не имели права покидать свои рабочие места. Им оставалось рассчитывать лишь на то, что война закончится прежде, чем они сами попадут в газовые камеры. Естественно, имея доступ к узлам и сверткам, брошенным жертвами в раздевалках, они жили лучше, чем другие заключенные, что вполне устраивало и нацистов, довольных тем, что им не приходится заниматься столь малоприятными делами. Им разрешалось ходить в гражданских костюмах, а не в лагерных одеяниях. Они спали на матрацах в комнатах над крематорием, располагали временем для отдыха, и их, если не считать ежедневных перекличек, почти не тревожили эсэсовцы. «Мы никогда и ни в чем не испытывали недостатка, — вспоминал Закар, — ни в одежде, ни в еде, ни во сне»[511]. Их еще отличало и то, что, помимо номера, вытатуированного на руке, на куртке обозначался красный крест. Другие заключенные тоже имели свои знаки. Евреи носили желтые звезды Давида, остальным узникам присваивались нашивки разного цвета. Фиолетовым цветом обозначались Свидетели Иеговы, розовым — гомосексуалисты, зеленым — уголовники, черным — цыгане, красным — политические заключенные; советские военнопленные носили буквы «SU». Номера татуировались на руках, а иногда на ногах с 1943 года.

Садизм эсэсовцев и их прихлебателей не знал никаких мыслимых и немыслимых пределов. Особенно изощрялся в издевательствах над заключенными в Собиборе штабной унтер-офицер СС Пауль Грот. Один из шестидесяти четырех узников, уцелевших в лагере, Моше Шкларек, рассказал впоследствии о «самой излюбленной шутке» эсэсовца. Грот хватал еврея, давал ему бутылку вина и килограммовую сардельку, заставляя его поглотить и то и другое за несколько минут. Когда несчастный, исполнив приказ, шатаясь, падал навзничь, эсэсовец, ухмыляясь, требовал от него открыть рот и начинал в него мочиться[512]. Как на любой фабрике, на «фабрике смерти» была налажена посменная, конвейерная, монотонная работа во главе с мастерами (их называли капо), обеспечивавшими наибольшую производительность и эффективность. Эсэсовцы инструктировали зондеркоманды ничего не говорить заключенным об истинном назначении «душевых», и жертвы шли на смерть, ничего не ведая о том, что их ждет. Но члены зондеркоманд и сами предпочитали держать язык за зубами, не желая пугать своих подопечных. «Я избегал смотреть им в глаза, — вспоминал Закар. — Я всегда старался избегать их вопрошающих взглядов, чтобы они ничего не заподозрили»[513]. Закар признавал, что он, как и его сотоварищи, стал «роботом, машиной», но все же отрицал, что у них не было «никаких чувств»: «Мы еле сдерживали слезы, даже плакали. У нас не было времени на раздумья. Думать сложно и тяжело. Мы гнали от себя любые мысли». Закар спасся, смешавшись с другими заключенными, когда Красная Армия подходила к Аушвицу в январе 1945 года.

2

Тех, кто выдерживал «селекцию» на платформе железнодорожной станции (на «трапе», как говорили заключенные), ожидала целая серия проверок. Узников осматривали в бараках на предмет пригодности к физическому труду, и признанных слабыми по совершенно произвольным стандартам сразу же отправляли в газовые камеры. Следующая «селекция» проводилась в лагерном госпитале, где эсэсовские медики выбраковывали «безнадежно больных». Историк Гидеон Грег обозначил семь сфер лагерной жизни, где заключенных подвергали беспощадной процедуре «селекции», от которой отвертеться было практически невозможно. Офицеры, проводившие «селекцию», ходили с тростью, которая могла служить и оружием, но они тыкали ею в узников, чтобы не дотрагиваться до них руками. «Многие пытались избежать выбраковки, — вспоминал ПримоЛеви, — но редко кому это удавалось. Немцы всегда и во всем отличались прилежностью и аккуратностью»[514].[515] Когда Леви — лагерный (Hqftling) номер 174517 — в первый же день, испытывая жажду, протянул руку в окошко и сорвал сосульку, охранник отобрал ее. «Почему?» — спросил Леви. «Hier ist kein warum» («Здесь вопросов не задают»), — ответил немец. И дело тут не в строгости режима. Эсэсовец не хотел, чтобы Леви утолил жажду. Нацистам не нужны были крепкие и здоровые заключенные. Им были нужны немощные, еще лучше умирающие жертвы, поскольку для «селекции» поступали все новые и новые кандидаты. Услышав, как сосед молится и благодарит Бога зато, что его «не отобрали», Леви подумал: «Разве Кун не понимает, что он будет следующим? Разве он не видит, что всю эту мерзость не исправят ни молитвы, ни мольбы, ни покаяния и побороть ее не в силах ни один человек? Если бы я был Богом, то плюнул бы на молитвы Куна»[516].

Экскурсия по Аушвицу-Биркенау сегодня потрясает не меньше, чем документальный фильм, книга или академическое исследование. Только по приставной лестнице можно подняться на гору обуви, снятой с жертв лагеря. (В 2004 году чистили 43 000 пар ботинок и туфель, и в одной из них нашли венгерские деньги, чудом уцелевшие и не замеченные зондеркомандой.) Здесь выставлены груды кисточек для бритья, зубных щеток, гребней, расчесок, очков, детских распашонок, протезов, около миллиона предметов женской и мужской одежды. Личные вещи евреев в большинстве своем были экспроприированы и использованы нацистами. То, что выставлено в музее, охранники бросили, убегая от русских войск в январе 1945 года. Под стеклом хранятся семь тонн человеческих волос, которые нацисты тоже не успели употребить для матрацев и других изделий германской текстильной промышленности. Многие тысячи чемоданов разных размеров и фасонов сложены штабелями, и каждый из них аккуратно помечен именем и датой рождения владельца. Например: «Клемент Хедвиг, 8/10/1898». Когда из Аушвица на железнодорожную станцию отвозили детские коляски, по пять штук в ряд, то на это потребовался целый час[517]. В январе 1943 года Гиммлер письменно инструктировал обергруппенфюрера Освальда Поля, чтобы он скрупулезно вел учет «материальных ценностей и вещей, взятых у евреев, то есть у евреев-эмигрантов». Его интересовали даже стеклышки от часов: «На складах в Варшаве их может быть сотни тысяч или миллионы, и их надо в практических целях раздать германским часовщикам»[518]. В практических целях Гиммлер и сохранил жизнь (по крайней мере на какое-то время) пятерым евреям-ювелирам, владевшим искусством изготовления самой высшей награды рейха — Рыцарского креста с дубовыми листьями и бриллиантами, — которой были удостоены всего двадцать семь человек[519].

14 сентября 1942 года Альберт Шпеер ассигновал 13,7 миллиона рейхсмарок на строительство лагерей уничтожения в Биркенау[520]. К 1943 году вступили в строй четыре газовые камеры под номерами от I до IV, и они действовали на полную мощность весной 1944 года, когда на уничтожение прибыли 437 000 венгерских евреев, умерщвленных за несколько недель. Около дюжины немецких фирм участвовало в сооружении камер и крематориев, а оберинженер Курт Прюфер, представлявший эрфуртскую компанию «Топф и сыновья», был настолько горд системой кремации, что набрался наглости и запатентовал ее[521]. «Пламя из труб поднималось на тридцать футов, — вспоминал француз Поль Стейнберг, — и по ночам его было видно на расстоянии нескольких лье. Зловоние от горевшей человеческой плоти чувствовалось даже в Буне» (производство синтетических масел, располагавшееся в трех с половиной милях). Когда крематории были перегружены или находились на профилактике, тела сжигались в открытых котлованах. Хёсс свидетельствовал: «Надо было постоянно поддерживать пламя. Излишний жир удалялся, гора горящих трупов переворачивалась, чтобы создавалась тяга, не дававшая огню погаснуть»[522]. В конце войны удалось спасти только 7500 человек, оставшихся в живых. Среди них было 600 подростков и детей, в основном беспризорников, не знавших своего имени и происхождения.

В Аушвице в лагерный барак, предназначавшийся прежде для сорока двух лошадей, помещалось от четырехсот до восьмисот человек. Помимо надзирателей, узникам не давали покоя вши и блохи. Крыс было меньше, заключенные ими нередко питались. Для наказания голодом и удушьем в тюремном лагере 11 использовался так называемый «стоячий карцер» размером пять на пять футов. В него ставили четырех «штрафников», оставляя их в таком положении на десять дней. Многие не выдерживали пытки. Католический священник из Варшавы отец Максимилиан Кольбе, добровольно заменивший другого поляка, Францишека Гаёвни-чека, у которого была семья — жена и дети, — выстоял до конца. Когда его через две недели выпустили, он все еще был жив. Нацисты его добили, сделав смертельную инъекцию[523]. Священника канонизировали в 1982 году.

Виктор Франкл с октября 1944 года до освобождения в апреле 1945-го содержался в Тюркгейме, филиале Дахау, куда его перевели из Аушвица. Впоследствии он писал:

«Мне никогда не забыть, как однажды ночью меня разбудили стоны соседа по нарам. Он ворочался и безумно вскрикивал, ему снилось что-то ужасное. Я всегда жалел людей, бредящих во сне, и решил его растормошить. Я протянул руку, чтобы встряхнуть соседа, но тут же передумал делать это. Мне вдруг пришло в голову, что никакой самый жуткий сон не может быть страшнее той реальности, в которой мы оказались и в которую я собирался его вернуть».

Это была чистейшая правда. Примо Леви тоже писал: «Мы каждый день просыпались, похолодев и трясясь от ужаса, разбуженные полным злости голосом, кричавшим что-то на непонятном языке».

Даже самый стойкий человек может согнуться в борьбе за существование. «Выжить мог только тот, кто был способен потерять последние угрызения совести, борясь за жизнь, — вспоминал Франкл. — Такие люди были готовы использовать любые средства, грубую физическую силу, своровать, предать друга для того, чтобы спастись самому. Лучшие из нас оттуда не вернулись»[525]. Примо Леви, один из тех, кто выжил в Аушвице, объяснил, почему в лагере не было смысла в том, чтобы помогать более слабым: «Мы одинаково чувствовали, что наша жизнь может оборваться в любой момент и от нас останется горстка пепла, которую выкинут в поле, а наши имена вычеркнут из всех списков»[526]. Леви иллюстрирует свой печальный моральный вывод примером из лагерной жизни. На верхней полке в лагерном лазарете тяжело дышал и хрипел пациент. Леви поинтересовался: «Что с тобой?»

«Он услышал меня, попытался подняться и свалился, свесив ко мне голову и руки, глаза его побелели. Заключенный на нижней полке вытянул руки, чтобы подхватить его, и понял, что он мертв. Никто не знал, кто он и как его звать».

Человеческое достоинство или все, что считается его проявлением, сохранить было не менее трудно, да и бессмысленно. Франкл вспоминал:

«Новичков обычно посылали чистить отхожее место и выгребные ямы. Если заключенный гримасничал или утирался, когда ему на лицо попадало жидкое дерьмо, то сразу же получал удар кулаком от капо. Так постепенно отмирали нормальные человеческие реакции и отношения».

Еще один бывший заключенный Аушвица, Эли Визель, будущий нобелевский лауреат, говорил в 1983 году: «Аушвиц невозможно представить даже умозрительно, тем более понять. Он подвластен только памяти. Мертвых и живых разделяет пропасть, которую не в состоянии постичь ни один талант»[529].

3

На заре холокоста у нацистов не было четкой программы действий в отношении людей, от которых они хотели избавиться. Первоначально Гитлер собирался сослать евреев на юго-восток Польши, но потом этот район был включен в «жизненное пространство» для этнических немцев. Некоторые эксперты выражали опасения: когда евреи начнут вымирать от голода, немцы могут заразиться от них болезнями. Поэтому нацисты больше полагались на импровизацию, а не на план, по крайней мере до конференции, которую они провели на вилле у озера Ванзее в Берлине в январе 1942 года. Нельзя сказать, что именно тогда было положено начало холокосту: массовые убийства в Аушвице-Биркенау уже шли полным ходом с осени. Не было совещание и только лишь организационным: на нем не присутствовали железнодорожники и транспортники. Нацистское сборище, конечно, обсуждало проблему Mischlinge («мишлинга») — смешанных браков: «евреев наполовину» (подлежавших обследованию) и «евреев на четверть» (рекомендовавшихся, «если повезет», для стерилизации)[530]. Главный итог конференции — назначение тридцатисемилетнего Рейнхарда Гейдриха, начальника полиции безопасности и СД, координатором всего процесса геноцида и формирование коллективной ответственности. После этого совещания ни одно министерство и департамент не имели права ссылаться на незнание того, что геноцид стал государственной политикой рейха, несмотря на все эвфемизмы, использованные в разосланном повсеместно документе, известном как «Ванзейский протокол». На самом совещании его участники даже и не пытались избегать неподобающих слов и определений. Адольф Эйхман написал в мемуарах в 1961 году: «Все говорили откровенно, без каких-либо эвфемизмов». Историк Марк Розман охарактеризовал «Ванзейский протокол» как «самое показательное и программное заявление нацистов относительно политики геноцида»[531].

Нацисты включили «в процесс окончательного решения еврейского вопроса в Европе» около 11 миллионов евреев. В «протоколе» перечисляются все страны, где проживали евреи: от Украины (2 994 684 человека) до Албании (200 человек). В список попала и Ирландия (4000 евреев): этот факт достаточно красноречиво указывал на то, что случилось бы с претензиями Ирландии на независимость, если бы Германия смогла действительно оккупировать Британские острова. В «протоколе» подробно разъясняется, кого именно следует объявлять евреем. В параграфе 6 раздела IV «Браки между лицами смешанной крови первой степени и лицами смешанной крови второй степени»[532] говорится: «Оба родителя подлежат депортации или отправке в гетто для престарелых вне зависимости оттого, есть ли у них дети, поскольку у таких детей, как правило, еврейская кровь выражена сильнее, чем у лиц смешанной крови второй степени»[533].

Именно после Ванзейского совещания, называвшегося тогда еще конференцией «статс-секретарей», развернулась быстрая индустриализация геноцида. Судя по записям, которые вел Эйхман, в нем принимали участие двадцать семь человек, но три четверти времени заняли выступления Гейдриха. Закончив обсуждения, высшие чиновники рейха пили бренди и курили сигары. По словам Розмана, «у озера Ванзее геноцид стал официальной политикой нацистского государства». Если до Ванзее погибла десятая часть еврейских жертв Гитлера, то в течение следующих двенадцати месяцев — еще пятьдесят процентов. В 1961 году Эйхман свидетельствовал: «Все не только выражали полное согласие (с Гейдрихом), но и старались превзойти друг друга, проявляя совсем не показной энтузиазм в окончательном решении еврейского вопроса». Экспертов особенно волновало то, как реализовывать намеченную программу с минимальным ущербом для военных операций. Эти бюрократы виновны в геноциде не меньше, чем эсэсовские санитары, вбрасывавшие гранулы «циклона Б» в газовые камеры. Нравственные принципы отсутствовали и у операторов газовых камер, и у высокопоставленных чиновников рейха, несмотря на то что многие из «статс-секретарей» были людьми образованными, имевшими ученые степени, и они вряд ли могли оправдывать свое поведение массовым озверением германского общества. Холокост не мог осуществляться без добровольной поддержки со стороны ученых и специалистов разных областей: медиков, демографов, статистиков, социологов, с увлечением углубившихся в «радикальный социальный эксперимент», образовав вокруг него исключительный моральный вакуум. Образовалась аморальная каста технократов, готовивших научные обоснования для «упорядочения населения», «перемещения дармоедов» и «устранения неполноценных людей»[534]. Все эти усилия сформировались в один Generalplan-Ost, генеральный план «Ост», предназначенный для порабощения Восточной Европы, занятой, с точки зрения гитлеровского «поселенца-фермера-воина», холопской рабочей массой.

Хотя Гитлер любил непрестанно рассуждать о двухтысячелетней европейской цивилизации и культуре, которой якобы угрожают евреи (ее, можно сказать, fons et origo, источник и основа), она была ему глубоко чужда. Геббельс записал в дневнике 29 декабря 1939 года:

«Фюрер — человек глубоко религиозный, но не терпящий христианство. Для него христианство — это симптом упадка человечества. Верно. Оно служит рассадником (Ablagerung) еврейской расы. И той другое не имеет никакого отношения к животному миру и подлежит уничтожению. Фюрер — убежденный вегетарианец, принципиально… Он ни во что не ставит homo sapiens. Человек не должен чувствовать свое превосходство над животными. У него нет для этого никаких оснований».

Судьбами Европы, таким образом, управляла личность, не любившая человека и в тесном кругу соратников утверждавшая, что и христианство и еврейство должны быть уничтожены, поскольку они неуважительно относятся к животным. Те христиане, которые предпочитали не замечать холокоста и даже молчаливо его поддерживали, обвиняя евреев в коллективной ответственности за смерть Христа — хотя он и был распят европейцами, то есть римлянами, — очевидно, не понимали простой истины: если бы все-таки победил Гитлер, то христианство подверглось бы самым жестоким гонениям со времен Древнего Рима. (Что касается особой любви Гитлера к животным, то он погубил по меньшей мере полмиллиона лошадей только в операции «Барбаросса».)

Во время посещения Аушвица 17 июля 1942 года Гиммлер инструктировал офицеров СС, что отныне повсеместное искоренение евреев является официальной политикой рейха. Через два дня он приказал уничтожить всех евреев в Польше, довести до изнеможения тех, кто пока «пригоден для работы», а затем умертвить и их в газовых камерах. «Оккупированные восточные территории Европы уже очищены от евреев, — написал Гиммлер 28 июля 1942 года. — Фюрер возложил эту очень трудную миссию на меня». У него, конечно, имелся деятельный и пламенный помощник в лице Рейнхарда Гейдриха: Гитлер, хваля, называл его «человеком с железным сердцем», жертвы боялись его «ледяного взгляда». У благолепного блондина, умного и фанатичного, были все шансы стать преемником Гитлера, если бы Германия выиграла войну и он сам уцелел.

Гейдрих родился в Галле в семье музыкантов, превосходно играл на скрипке, занимался спортом и хорошо учился. Тем не менее одаренный музыкант, вступив в бандитскую фашистскую организацию «Фрайкор» («Добровольческий корпус»), втянулся в уличные потасовки. В 1922 году восемнадцатилетний юноша встретился с адмиралом Вильгельмом Канарисом, будущим шефом контрразведки, и при его содействии пошел служить в военно-морской флот, где к 1930 году дорос до начальника службы связи. Военно-морская карьера внезапно оборвалась из-за скандала: он отказался жениться на дочери стального магната, уже понесшей от него ребенка, обручившись с Линой фон Остен. В феврале его с позором уволили за поведение, недостойное германского офицера. Однако Гейдрих с помощью Лины добился аудиенции у Генриха Гиммлера, уже два года возглавлявшего СС. На Гиммлера произвело впечатление ледяное спокойствие Гейдриха, и он предложил ему создать службу разведки и безопасности СС — Sicherheitsdienst — СД, которая вскоре поразила всех своей беспощадной жестокостью.

В июле 1934 года Гейдрих сыграл ключевую роль в резне «Ночи длинных ножей», чем обратил на себя восторженное внимание и Гитлера и Геббельса. В 1939 году СД, гестапо и крипо (криминальная полиция) были объединены в Reichssicherheitshauptamt — главное управление имперской безопасности (РСХА), и его первым начальником стал Гейдрих. Гитлер поручил ему инсценировать «приграничный инцидент» в Глейвице, давший предлог для вторжения в Польшу. С началом войны Гейдрих предпринял массовые облавы в оккупированной Польше и депортацию полураздетых людей в середине морозной зимы. После нападения на Россию в июне 1941 года Гейдриху присвоили звание обергруппенфюрера, тогда же он сформировал карательные «айнзатц-группы».

В проведении политики геноцида по отношению к евреям «вешателю» Гейдриху, так его прозвали, ревностно помогали Адольф Эйхман и Одило Глобочник, а 31 июля 1941 года он получил от Геринга письменные указания разработать программу окончательного решения еврейского вопроса. Это был его звездный час: ему надо было доказать фюреру, что не Гиммлер, которого Гейдрих презирал за «слабость», а только он может быть главным организатором и исполнителем программы истребления евреев. В сентябре 1941 года Гитлер назначил Гейдриха имперским протектором Богемии и Моравии, диктатором оккупированных чешских территорий. Он управлял чехами привычными методами: наводя страх арестами и пытками и отправляя сотни тысяч людей в концентрационные лагеря, уже превращавшиеся в «фабрики смерти». Не прошло много времени, как его стали называть «мясником Праги».

В среду 27 мая 1942 года группа борцов Сопротивления, обученная и заброшенная британцами на парашютах в Чехословакию — Йозеф Вальчик, Адольф Опалка, Ян Кубиш и Йозеф Габчик, — напала на темно-зеленый «мерседес» Гейдриха в конце Кирхмайерштрассе в Праге. Автомат Габчика заклинило, но Кубиш успел бросить гранату, которая разворотила корпус автомобиля. Чешский анестезиолог насчитал несколько серьезных ранений: пробита селезенка, металлический осколок вонзился в ребро, конский волос от обивки застрял над диафрагмой[536]. Гейдрих боролся за жизнь семь дней и двенадцать часов и умер от заражения крови.

8 июня в Берлине состоялись государственные похороны, городской симфонический оркестр играл траурный марш «Gotterdammerung» («Сумерки богов») из оперы Вагнера, Гитлер возложил лавровый венок, хотя в душе и проклинал Гейдриха за «глупую выходку — принародную езду по улицам Праги»[537]. Чешских десантников предали, но немцы не смогли взять их живыми: они погибли, сражаясь. Биограф Гейдриха писал: «Гестапо устроило идентификацию тел самым изуверским способом. Трупы были обезглавлены, головы посажены на колья, и родственников заставляли осматривать эту жуткую экспозицию»[538]. Гейдрих гордился бы выдумкой своих подданных.

Утром 10 июня 1942 года подразделения СД и полевой полиции вермахта окружили шахтерскую деревню Лидице под Прагой и согнали на площади всех жителей. Нацисты расстреляли 173 человека — мужчин и подростков старше пятнадцати лет; 198 женщин и 98 детей были отправлены в лагеря смерти, а деревня сожжена. Немцы оставили в живых только тринадцать детей, потому что у них оказались белокурые волосы. Их отправили в Германию, чтобы воспитать арийцами. В другой деревне — Лежаки — нацисты убили семнадцать мужчин, шестнадцать женщин и четырнадцать детей. В официальном заявлении нацисты предупредили, что в Лидице чехам «преподан урок повиновения и смирения».

4

В 6.00 понедельника, 19 апреля 1943 года, в Варшавское гетто вошли 850 солдат «ваффен-СС», чтобы «эвакуировать» (то есть депортировать) остававшихся там евреев и ликвидировать его в соответствии с указаниями Гиммлера. До них в гетто уже появились украинские, латвийские и литовские вспомогательные отряды, евреи понимали, что вслед за ними придут немцы, и Zydowska Organizacja Bojowa (ЖОБ), или Еврейская боевая организация, заблаговременно заняла в городе позиции, чтобы устроить эсэсовцам достойную встречу. Восстание гетто для немцев было полной неожиданностью. В первый же день они потеряли двенадцать человек, когда бойцы ЖОБ забросали их гранатами и «коктейлями Молотова» И подожгли танк. Настолько дерзким и яростным было возмездие, что немцы сменили шефа СС в Варшаве, поставив во главе эсэсовцев генерала Юргена Штропа. «Евреи и бандиты нападают на нас из-за каждого угла, — докладывал Штроп, — и тут же скрываются в подвалах и подземных ходах»[539]. Уличные бои и рукопашные схватки продолжались почти четыре недели. Немцы бросили против повстанцев все силы: отряды СС и полиции, вермахта, украинских и прибалтийских пособников, даже еврейскую полицию гетто.

Подпольщики, уступавшие карателям и численностью и вооружениями, сражались с упорством и отвагой смертников. «Евреи и бандиты предпочитают сгореть заживо, но не попасть к нам в руки, — докладывал Штроп 27 апреля обергруппенфюреру СС Крюгеру в Краков. — Они с проклятиями и бранью в адрес Германии и фюрера выбрасываются из окон и балконов пылающих зданий»[540]. 8 мая предводитель восстания Мордехай Анелевич и его соратники, окруженные в бункере дома 18 на улице Мила, отказавшись выйти из подземелья, покончили жизнь самоубийством. Спустя восемь дней, в 8.15 вечера субботы, 16 мая, Штроп, демонстрируя победу над повстанцами, взорвал Варшавскую синагогу. Жертвами карателей пали 55 065 евреев и поляков («бандитов»), сражавшихся вместе с ними. Штроп потерял всего шестнадцать человек убитыми и восемьдесят четыре ранеными, но восстание в гетто Варшавы подало сигнал и подняло на борьбу евреев в Львове, Ченстохове и Белостоке. 2 августа взбунтовалась Треблинка, а через двенадцать дней — Собибор. Восстание против всесильного и вооруженного до зубов врага было обречено на провал, но оно помогло еврейскому народу сохранить чувства гордости и самоуважения.

В марте 1944 года началась депортация в Аушвиц венгерских евреев. За восемь недель оберштурмбанфюрер СС (подполковник) Адольф Эйхман отправил в лагерь 437 000 человек. Позднее он похвалялся перед приятелем, что «будет прыгать от радости в могиле, зная, что приложил руку к уничтожению четырех миллионов евреев»[541]. После того как его обвинили в Израиле в геноциде, Эйхман записал в дневнике (1961):

«Я видел, как действует адская машина смерти, вращая свои убийственные колеса подобно часовому механизму. Я видел тех, кто управлял ею, поддерживал ее в рабочем состоянии. Я видел, как они заводили механизм. Я наблюдал за секундной стрелкой, за тем, как она мерно отсчитывала жизни и смерти. Это была величайшая и грандиознейшая пляска смерти, и я ее видел».

Эйхмана судили и казнили, но он оказался лишь одним из немногих человекоубийц, которых настигла Божья кара. Точная численность охранников СС в лагерях (Lagerschutzen) неизвестна. В 1944 году на 110 000 узников Аушвица приходилось 3500 эсэсовцев. Газовые камеры и крематории обслуживали около 800 заключенных зондеркоманд. Из 7000 надзирателей-мужчин и двухсот надзирателей-женщин, «трудившихся» в разное время в Аушвице за годы войны, подверглись судебному преследованию только восемьсот. Остальные растворились в мирной жизни, многим удалось исчезнуть вместе с награбленным добром. При приближении русских войск эсэсовцы эвакуировали узников Аушвица, заставив их идти «маршем смерти» на запад более пятидесяти миль, несмотря на морозы. Тех, кто не мог двигаться, эсэсовцы пристреливали. За время «марша смерти» погибло около 15 000 заключенных. Злосчастие евреев не закончилось после освобождения из лагерей. В польских деревнях, например, иногда убивали евреев, возвращавшихся, чтобы предъявить права на собственность. Так случилось в Едвабне.

5

Мы всегда будем спрашивать себя: следовало ли союзникам разбомбить Аушвиц? Безусловно, они имели возможность сделать это летом 1944 года, когда американские и британские ВВС доставляли из Италии вооружения для польской Армии Крайовой во время Варшавского восстания. Тем не менее они приняли решение не бомбить лагерь, хотя и знали, что там систематически истребляют и евреев и поляков с 1942 года. Не исключено, что крематорий и газовые камеры, не обозначенные на карте, уцелели бы, но по крайней мере можно было бы разрушить подъездные пути к лагерю. Перед днем «Д» в числе главных целей бомбардировочных операций были французские железные дороги, узлы, депо, запасные подъездные пути, сортировочные станции. В докладе американского комитета по делам беженцев за 10— 15 июля 1944 года рассматривалась возможность сброса оружия заключенным и даже высадка парашютного десанта, однако эти намерения так и не были реализованы[543].

Безусловно, во время бомбардировок могли погибнуть заключенные, и это вселяло опасения. Тогда считалось, что помочь евреям можно только скорейшим завершением войны, а для этого военно-воздушные силы Британии и Соединенных Штатов должны бомбить прежде всего военные и промышленные объекты. «При всей гуманности предлагаемой вами операции, мы исходим из того, что реальное освобождение жертвам принесет поражение стран Оси», — так ответило 26 июня 1944 года американское военное министерство еврейским организациям, настаивавшим на бомбардировке железной дороги Кошице — Пресков, ведущей из Венгрии к Аушвицу[544]. Тогда для спасения тех евреев, которых еще не вывезли в концлагерь, оставалось пятнадцать дней: депортация закончилась 9 июля 1944 года, а на подготовку операции — воздушную разведку, планирование, анализ погодных условий — требовалось гораздо больше времени. Возможно, военные учитывали и то, что ветка Кошице — Пресков была лишь одной из семи железных дорог, выходящих на маршрут Львов — Аушвиц. (Нацисты и выбрали Аушвиц, потому что он был узловым пунктом железнодорожной сети Восточной и Юго-Восточной Европы.) «Если бы даже союзники и разбомбили эту ветку, — писал историк, изучавший различные варианты спасения венгерских евреев, — то нацисты воспользовались бы другой железной дорогой»[545]. В разделе холокоста (современного Музея «Документы Оберзальцберга») над входом посетителей встречает надпись: «Alle Wegefuhren nach Auschwitz» («Все дороги ведут в Аушвиц»).

В любом случае союзный комитет начальников штабов вряд ли уделил бы серьезное внимание бомбардировкам Аушвица, поскольку был поглощен развитием наступления после высадки войск в Нормандии, Кан держался до 9 июля. Тем не менее заключенные не переставали надеяться на то, что над ними появятся американские или британские самолеты, хотя и понимали, что многие из них погибнут под бомбами. Они ликовали, когда воздушному нападению подвергся соседний завод компании «ИГ фарбен» (во время налета погибли сорок евреев и пятнадцать эсесовцев). Американский комитет по делам военных беженцев официально призвал к бомбардировке Аушвица только 8 ноября 1944 года. Он ссылался на то, что в ходе воздушного налета британцев на тюрьму в Амьене в феврале удалось бежать 258 заключенным (но и погибли сто человек). Как бы то ни было, предложение поступило запоздало. 28 ноября нацисты отправили в газовую камеру последнюю партию узников. К тому же осенняя непогода не благоприятствовала дальним, в сотни миль, полетам и точному бомбометанию, возможному лишь в условиях хорошей видимости. Уже после войны высказывалось мнение, что по Аушвицу могли нанести удар скоростные бомбардировщики «Де Хэвиленд DH-98 Москито». Эксперт историко-исследовательского центра военно-воздушных сил США д-р Джеймс Китченс опроверг практическую осуществимость такого рейда: «Совершенно немыслимо, — указывал он, — преодолеть через Альпы шестьсот двадцать миль в полном радиомолчании и на малых высотах, пробить противоздушную оборону немцев, сохранить строй и взаимодействие и иметь достаточно топлива для того, что скоординированно и точно поразить пять целей (газовые камеры и крематорий) и вернуться обратно»[546].

Бомбометание не отличалось высокой точностью: лишь 34 процента американских бомб падало в пределах тысячи футов от целей. Зная это, легко представить, что могло случиться во время налета на лагерь: газовые камеры уцелели бы, а тысячи узников в соседних бараках — погибли. Именно поэтому некоторые еврейские группы в Британии и США выступали против бомбардировки концлагерей[547]. Решение не бомбить «фабрику смерти» нельзя назвать ни военным, ни нравственным преступлением, ни даже недомыслием, о чем иногда и заводятся сегодня разговоры. За последние три десятилетия не раз публиковались аэрофотоснимки Аушвица, сделанные летчиками 25 августа 1944 года, и на увеличенных изображениях отчетливо видны расположения газовых камер, крематория и даже узники, выстроившиеся в очередь на уничтожение. Снимки дали повод для домыслов, будто бы союзники сравнительно легко могли разрушить объекты смертоубийства. Однако эти отпечатки впервые были сделаны в 1978 году. Во время войны еще не имелось технических устройств для увеличения снимков до такой степени, чтобы можно было различить группу людей. Ведущий специалист в области аэрофоторазведки, полковник Рой М. Стэнли, утверждал: «Анализфотоотпечатка 1978 года содержит понимание и представление об объектах на земле, недоступное для дешифровщиков образца 1945 года»[548].

Можно напомнить, какой ценой обошлись британцам воздушные сбросы оружия для поддержки Варшавского восстания. За шесть недель до середины августа 1944 года британские летчики совершили двадцать два рейда: из 181 самолета не вернулся 21. Британский Форин оффис возражал — и это запротоколировано одним из его чиновников — против операции в Польше, ссылаясь на то, что Британия «потеряет людей и самолеты без особой надобности»[549]. Британские дипломаты оставили немало записей, которых следовало бы стыдиться. Чего стоит, например, пометка, сделанная в сентябре 1944 года Армином Дью по поводу обращения Красной Армии с румынскими евреями: «По-моему, министерство уделяет непропорционально много времени этим причитающим евреям»[550]. И это не единственный случай.

Заместитель военного министра США Джон Макклой отверг призыв к бомбардировке газовых камер и крематория на том основании, что это «отвлечет значительную часть наших военно-воздушных сил, необходимых для успешного проведения решающих операция на других участках, не говоря уже о нецелесообразности использования наших ресурсов для осуществления операции сомнительной эффективности». Макклой привел еще один аргумент: такая акция «спровоцирует немцев на еще более жесткие карательные действия»[551]. Тем не менее 20 августа 1944 года американская 15-я воздушная армия бомбила завод синтетических масел и резины в Моновице, вылетев из Фоджи в Южной Италии. Американцы потеряли лишь одну «летающую крепость» из ста двадцати семи. Химическому предприятию был нанесен серьезный ущерб, и его бомбардировка воодушевила узников Аушвица-Биркенау. Один из них, Ари Хассенберг, вспоминал впоследствии: «Мы все воспрянули духом. Мы поняли, что о нас думают, что нас готовятся освободить и нам удастся бежать. Не все, но некоторые из нас вырвутся отсюда, некоторые из нас выживут. Мы радовались бомбам, потому что они убивали немцев»[552].

Казалось бы, нацистам, проигрывавшим войну, рациональнее было бы транспортные, технические, человеческие ресурсы, вовлеченные в холокост, направить на военные нужды и евреев не уничтожать, а заставить работать и приносить пользу. Но у нацистов была своя логика. Ухудшающаяся ситуация на Восточном фронте побуждала их к интенсификации холокоста. Как считает Сол Фридлендер, «Гитлер, искореняя евреев, хотел развалить основу альянса союзников: в его больном воображении евреи служили связующим звеном между капитализмом и большевизмом»[553]. Кроме того, ускоренной ликвидации еврейской угрозы за линиями фронта требовала и надвигавшееся вторжение союзников в «Крепость Европа».

Выступая во Дворце спорта 18 февраля 1943 года — спустя несколько дней после капитуляции фельдмаршала Паулюса под Сталинградом, возможно, самого крупного поражения Германии за всю войну, — Геббельс допустил характерную фрейдистскую оговорку. Обрушившись на некие «еврейские истребительные команды» (придуманный аналог «айнзатцгруппам»), якобы следующие за наступающими русскими дивизиями, Геббельс заявил огромной и послушной толпе: «Германию не испугать, и мы дадим им своевременный и решительный отпор. Если понадобится, то мы их полностью и окончательно уничто… устраним», — поправился министр пропаганды (Ausrottung… Ausschaltung). Толпа аплодировала и скандировала, смеясь: «Долой евреев!»[554]. Говорил Геббельс под гигантским лозунгом: «Totaler Krieg = Kurzester Krieg» («Тотальная война = Самая быстрая война»). Речь транслировалась по радио, ее слушали десятки миллионов немцев, о ней узнал весь мир.

Гитлер не высказывался о взаимосвязи холокоста и положения на Восточном фронте, и нам остается лишь догадываться о ходе его мыслей. Объяснение иррациональному усилению геноцида с приближением поражения в войне, видимо, следует искать в его извращенной психике. Несмотря на военный крах, полагал Гитлер, он войдет в историю как триумфатор, очистивший Европу от еврейской расы. Это будет его главное наследие, которое он оставит германскому Volk (народу). К утверждению мира Judenfrei (без евреев) он стремился даже больше, чем к победе. Гитлер знал, что германские евреи отважно сражались за кайзера в Первой мировой войне, и многие их них получили Железные кресты и стали видными военачальниками. Он и сам удостоился Железного креста 1-го класса благодаря усилиям полкового начальника штаба, еврея, второго лейтенанта Гуго Гутмана. Гитлер завязал было с антисемитизмом, придя к власти в 1933 году. Он мог бы применить в войне талант миллионов самых способных и образованных европейцев, в том числе и физиков-ядерщиков. Консервативный немецкий националист, возможно, так бы и поступил. Но не фанатичный нацист Гитлер.

Глава 8 ПЯТЬ МИНУТ У МИДУЭЯ

июнь 1942 — октябрь 1944

Пять минут! Кто мог подумать, что за это время изменится весь ход сражения?

Капитан 1 ранга Мицуо Футида и капитан 2 ранга Масатакэ Окумия, японский императорский флот, 1955.

1

Если исключить битвы за Бирму, то можно сказать, что весь последующий этап войны союзников с Японией состоял в основном из сражений авианосцев. Они решали, удержит ли Япония огромную империю, образовавшуюся за шесть месяцев после Пёрл-Харбора. Продвижение японцев в Индию в мае 1942 года приостановили муссоны, но роковой удар им нанесла утрата в июне четырех авианосцев в боях у Мидуэя (американцы потеряли один). После этого сражения японцы уже не могли, отставая, и весьма значительно, от американцев в строительстве авианосцев, с прежней молниеносностью продолжать покорение Восточной и Юго-Восточной Азии. Капитан 1 ранга Мицуо Футида и капитан 2 ранга Масатакэ Окумия озаглавили книгу о Мидуэе, изданную в 1955 году, «Сражение, загубившее Японию» («The Battle that Doomed Japan»), и это не было преувеличением.

В морском бою, произошедшем 7—8 мая 1942 года в Коралловом море северо-восточнее Куинсленда, японцы потеряли легкий авианосец «Сёхо», перевернувшийся после того, как по нему ударили тринадцать бомб, семь торпед и на него рухнул сбитый пикирующий бомбардировщик. Американцы тогда лишились авианосца «Лексингтон». Он затонул через два часа после того, как ретировался последний японский самолет. Корабль взорвался от искры генератора, воспламенившей топливные цистерны, подбитые японцами. Эвакуация проходила организованно, спаслись 2735 моряков, более 90 процентов команды. Получили серьезные повреждения два японских тяжелых авианосца — «Сёкаку» и «Дзуйкаку», и японцам пришлось отказаться от планов захвата Порт-Морсби в Папуа-Новой Гвинее, откуда они могли угрожать Австралии. (Лейтенант Джеймс Пауэре был посмертно удостоен ордена Почета, высшей награды американского конгресса: он сбросил бомбы на палубу «Сёкаку» с высоты трехсот футов. Пикирующие бомбардировщики «донтлесс» превратили палубу «Сёкаку» в месиво, и японские самолеты не могли на нее садиться. Поскольку на «Дзуйкаку» не хватало места для авиации двух авианосцев, моряки сбрасывали самолеты в море, чтобы принять возвращавшиеся истребители и бомбардировщики.) В сражении американцы потеряли 564 моряка и пилота и 66 самолетов, японцы соответственно — 1074 и 77.[557] К счастью, американский авианосец «Йорктаун» был лишь поврежден, но не затонул, как думал адмирал Исоруку Ямамото, командующий японским Объединенным флотом. Поэтому он не ожидал, что вторжение на атолл Мидуэй встретит мощный воздушный отпор, и стянул 165 военных кораблей — такой армады Тихий океан еще не видел. Завладев Мидуэем, японцы могли бы бомбить Пёрл-Харбор, а захватив и Алеутские острова, создали бы защитный фланг Южной ресурсной зоны.

Ключевую роль в победе американцев сыграли данные разведки: своевременная и точная информация, которую получал от дешифровщиков адмирал Честер У. Нимиц, главнокомандующий Тихоокеанского флота, и сбивчивые, недостоверные донесения, поступавшие к адмиралам Ямамото и Нагумо от японских офицеров, не владевших техникой «чтения» сигналов противника. Японцы не смогли воспользоваться и той мизерной информацией, которая попадала им в руки: отчасти из-за необходимости сохранять радиомолчание, отчасти из-за того, что радиопередатчик у Нагумо был слабее, чем у Ямамото[558]. Нимиц знал, что у Нагумо после боя в Коралловом море осталось четыре действующих авианосца, один в ходе сражения был поврежден, а другой — лишился всех самолетов. Ямамото же не знал, что контр-адмирал Фрэнк «Джек» Флетчер имеет три авианосца — «Энтерпрайз», «Хорнет» и «Йорктаун», — которые к концу мая выдвинулись в район севернее Мидуэя. (По расчетам, на восстановление «Йорктауна» после боя в Коралловом море требовалось три месяца, но его отремонтировали за сорок восемь часов — еще одно свидетельство профессионализма американских инженеров и рабочих.) В определенном смысле атолл Мидуэй можно было считать четвертым, непотопляемым, авианосцем: на нем базировалось сто девять самолетов.

Ямамото разбил силы вторжения на три соединения, и это была ошибка, так как эскадры шли далеко друг от друга и не могли взаимодействовать. Помимо 1-го воздушного флота Нагумо и главных сил самого Ямамото в составе одного авианосца, четырех крейсеров, семи линкоров, двенадцати эскадренных миноносцев и восемнадцати подводных лодок, в операции участвовали корабли соединения вторжения на остров Мидуэй, имевшие на борту войска численностью 51 000 человек. Ямамото преследовал две цели: захватить Мидуэй и втянуть Тихоокеанский флот американцев в морское сражение, которое они не смогут выиграть. 1-й воздушный флот Нагумо подошел к атоллу под покровом сплошной облачности, не позволявшей авиаразведке Мидуэя обнаружить эскадру противника, и на рассвете Нагумо нанес первый удар, подняв в воздух 108 из 201 самолета. Нападение было успешным, взлетно-посадочную полосу японцы не бомбили, планируя воспользоваться ею после захвата острова. На остальных резервных девяноста трех самолетах спешно подвешивались торпеды — на случай появления американского флота (ожидалось пятьдесят кораблей). Этот, по выражению Футиды и Окумии, «фантастический просчет» стал роковым для японцев[559].

В 7.00 контр-адмирал Реймонд Спрюэнс, командующий ударной авианосной группой, в которую входили «Энтерпрайз» и «Хорнет», наконец обнаружил флотилию Нагумо и отправил в атаку 116 самолетов с расстояния 175 миль. (Как и в Коралловом море, корабли вступали в бой, не видя друг друга в этом новом типе морских сражений, которые теперь вели в основном авианосцы.) Примерно тогда же Нагумо приказал заменить торпеды на резервных девяноста трех самолетах зажигательными и осколочными бомбами: из района Мидуэя ему сообщили о необходимости выслать вторую волну бомбардировщиков, и у него не было никаких сведений об американском флоте, который, как он полагал, должен был идти на север, чтобы отразить отвлекающее нападение японцев на Алеутские острова. На переоснащение авиагруппы требовался час времени, но уже через пятнадцать минут разведывательный самолет запеленговал на северо-востоке десять американских кораблей. Пережив mauvais quart d'heure (неприятную минуту), Нагумо распорядился снова вооружить резервную авиагруппу торпедами. «Приказ, контрприказ, кавардак»[560]. Тем временем первая волна бомбардировщиков и торпедоносцев возвращалась с Мидуэя. Наступал поворотный момент в войне на Тихом океане. Половина самолетов вооружена бомбами для удара по Мидуэю, другая половина снаряжена торпедами для атаки на американские авианосцы, и Нагумо принимает фатальное решение посадить вначале самолеты первой волны, а не поднять в воздух резервные самолеты, стоявшие со смертоносным грузом на полетных палубах.

Летные экипажи все еще возились у своих машин, заменяя осколочные и зажигательные бомбы торпедами, и в 9.05 Нагумо развернул свою флотилию на девяносто градусов, направив ее курсом на восток-северо-восток, чтобы встретить американскую оперативную группу кораблей. Это позволило ему уйти на какое-то время от удара американских пикирующих бомбардировщиков и истребителей, взлетевших с авианосца «Хорнет» в 7.00. Половина самолетов «Йорктауна», находившегося восточнее, поднялась в воздух в 7.30. Пятнадцать торпедоносцев-бомбардировщиков с «Хорнета», заметив соединение Нагумо, сразу же пошли в атаку. Много писалось о фанатичной отваге японских камикадзе, но надо было обладать не меньшим мужеством, чтобы пробиться без охранения сквозь огонь зениток и истребителей «зеке», взлетевших с кораблей Нагумо. Из пятнадцати вернулся лишь один самолет: понеся столь значительные потери, американские торпедоносцы не поразили ни одной цели. Безрезультатно, но с потерями, закончились и рейды торпедоносцев «Энтерпрайза» (прозванного «большим Э») и «Йорктауна». В 10.24 атака была прекращена. В воздухе осталось только восемь торпедоносцев-бомбардировщиков «девастейтор» из сорока одного. «Приблизительно сто секунд японцы радовались тому, что выиграли сражение у Мидуэя, — писал историк американского военно-морского флота контр-адмирал Сэмюэл Элиот Морисон, — и войну»[561].

В 10.26, прежде чем истребители «зеке» смогли набрать высоту после расправы с «девастейторами», над четырьмя авианосцами Нагумо появилось тридцать семь пикирующих бомбардировщиков, прилетевших с «Энтерпрайза». Облачность скрыла приближение американских самолетов, но под ней была превосходная видимость. Японские истребители не успели набрать высоту, увлекшись сбиванием американских торпедоносцев, на что Футида заметил: «Успех американских пикирующих бомбардировщиков обеспечило жертвоприношение торпедоносцев»[562]. Вскоре после атаки пикирующих бомбардировщиков «Энтерпрайза» прибыли самолеты с «Хорнета» и «Йорктауна». Внизу экипажи все еще суетились с заменой бомб на торпеды, и нападение застало их в самый неподходящий момент, когда на палубе скопилось множество боевых средств, не говоря уже о самолетах, топливных баках и цистернах. Когда пикирующие бомбардировщики «Энтерпрайза» приступили к бойне, на флагманском корабле Нагумо «Акаги» истребители «зеро» только готовились к взлету[563]. Герой Пёрл-Харбора Мицуо Футида, не летавший в бою у Мидуэя после удаления аппендицита (а позднее его еще и ранили), вспоминал:

«Как только первый истребитель «зеро», набрав скорость, со свистом оторвался с палубы, раздался крик впередсмотрящего: «Хеллдайверс!» («Пикирующие бомбардировщики!») Я посмотрел вверх и увидел три черных самолета, гирями низвергающиеся на наш корабль. Наши пулеметчики открыли огонь, но было поздно. Тучные силуэты американских пикирующих бомбардировщиков «донтлесс» быстро увеличивались, и затем от крыльев вдруг начали отплывать жуткие черные предметы. Бомбы! Они падают на меня!».

«Акаги» получил два прямых попадания: в кормовой край среднего подъемника и в левый борт полетной палубы. В этом не было бы большой беды, если бы палуба не была заполнена крылом к крылу горящими самолетами с грузом взрывающихся торпед. «Вся ангарная зона, — писал Футида, — превратилась в пылающий ад, и огонь подбирался все ближе к мостику». В 10.46 Нагумо, виновника одного из самых неудачных решений в истории войн, с трудом уговорили перенести свой флаг на легкий крейсер «Нагара». А на горящем авианосце «Акаги» безостановочно работали ручные помпы, и моряки пытались спасти и корабль, и себя:

«Пожарные команды в противогазах бесстрашно боролись с огнем. Однако взрывы, раздававшиеся наверху, проникали вниз, убивая людей и сводя на нет их отчаянные усилия. Перешагивая через тела павших товарищей, в борьбу вступала новая команда только для того, чтобы погибнуть при очередном взрыве».

Из дантового ада машинного отделения не спасся ни один человек. Команда покинула корабль в 18.00. На нем остался только капитан Таидзиро Аоки, привязавший себя к якорю, чтобы «дождаться конца»[566].

«Мы были застигнуты врасплох, в самом уязвимом положении, какое только можно вообразить, — писали Футида и Окумия. — Палубы забиты самолетами, нагруженными вооружениями и топливом для атаки»[567]. Так или иначе, в 19.25 погрузился в пучину океана «Kara», унося с собой восемьсот моряков. В 21.13 затонул «Сорю» вместе с капитаном Рюсаку Янагимото, певшем национальный гимн Японии «Кимигайо»: авианосец получил три попадания за три минуты от тринадцати американских самолетов. Нагумо отправил четвертый авианосец «Хирю» на северо-восток и послал сорок самолетов бомбить «Йорктаун». Оборону американцев прорвали только семь самолетов, и им удалось сбросить на авианосец три бомбы. Затем в «Йорктаун» попали три торпеды, выпущенные японскими самолетами, возвращавшимися с Мидуэя. Накренившийся авианосец взяли на буксир и повели в Пёрл-Харбор, Флетчер пересел на крейсер «Астория», и оперативное командование взял на себя Спрюэнс[568]. «Хирю» не ушел от возмездия: в 17.00 его потопили четырьмя попаданиями двадцать четыре самолета, поднявшиеся с «Энтерпрайза» и «Иорктауна». На пути в Пёрл-Харбор «Йорктаун» и сопровождавший его эскадренный миноносец были торпедированы японской подводной лодкой «И-168». Оба корабля затонули.

Сражение у атолла Мидуэй, расположенного на полпути из Японии в Америку, произошло почти в середине Второй мировой войны (в тридцать третьем из семидесяти одного месяца) и погубило японский трехфазовый план захвата Азии в середине исполнения его второй фазы. Северное соединение отвлекающим ударом овладело крошечными островами Атту и Кыска в группе Алеутских островов, но благодаря союзным дешифровщикам, разгадавшим замысел противника, японцы не смогли оттянуть американские силы от Мидуэя. Американцы вписали в историю одно из величайших и решающих морских сражений, потеряв в нем один авианосец, один эскадренный миноносец, 132 самолета и 307 человек убитыми и ранеными. Японцы понесли гораздо более значительные потери: четыре авианосца, тяжелый крейсер, 275 самолетов и 3500 человек, в том числе многих выдающихся пилотов[569]. После Мидуэя у японцев все еще оставалось пять действующих авианосцев и шесть либо строились, либо находились в ремонте. Однако американцы, имея три авианосца, строили еще тринадцать новых авианосных кораблей. «До конца 1943 года, — писал историк войны в Тихом океане, — в распоряжении Тихоокеанского флота Соединенных Штатов никогда не было более четырех авианосцев. Впоследствии американские авианосные силы постоянно нарастали, а японские — сокращались»[570]. Соединенные Штаты теперь могли атаковать японскую Южную ресурсную зону по всему периметру, когда и где им вздумается. «Сражение у Мидуэя радикально изменило Тихоокеанскую войну, — сделал вывод адмирал Нимиц. — Мы теперь могли делать все, что угодно»[571].

Британцы тоже были довольны победой американского флота у Мидуэя. Вести об исходе сражения начали поступать в Лондон 8 июня, и Черчилль заявил военному кабинету (запись его помощника в секретариате):

«Потери в море напугали японцев — военно-морской флот является в Японии политической силой — возможно, он будет вести себя более сдержанно и осмотрительно — не исключены рейды подводных лодок — если говорить о воздействии всего этого на японцев — они могут пойти на завоевание Китая и Чан Кайши. Я не думаю, что они попытаются взять Индию или Австралию. Это даст нам два или три месяца передышки. Мы должны прийти на помощь Китаю — будет катастрофа, если Китай выйдет из войны и там появится новое правительство. Генеральному штабу следует подумать над тем, как атаковать линии коммуникаций в Бирме. Если потери авианосцев подтвердятся, надо рассмотреть все последствия ослабления сил противника. Если Япония проявит твердоло-бость, у нас будет шанс вцепиться ей в хвост».

Победа у Мидуэя позволила американцам 7 августа 1942 года высадить войска на Гуадалканал в южной части Соломоновых островов и начать первую после Пёрл-Харбора наземную наступательную операцию. Японцы уже строили на острове аэродром, с которого они могли препятствовать воздушному сообщению между Соединенными Штатами и Австралией. Узнав об этом, американское командование направило туда 1-ю дивизию корпуса морской пехоты под командованием генерал-майора Александера А. Вандергрифта (18 700 человек). Морские пехотинцы десантировались и на Гуадалканале, и на соседних островах Тулаги и Гавуту. Гарнизон Гуадалканала, застигнутый врасплох, бежал в джунгли, но 1500 защитников Тулаги оказали упорное сопротивление: почти все они были убиты, американцы в бою потеряли сто пятьдесят человек[573]. 8 августа морские пехотинцы захватили аэродром, назвав его Хендерсон-Филд в память о пилоте, погибшем в сражении за Мидуэй, и заняли круговую оборону по периметру две на четыре мили. Этот пятачок земли впоследствии стал местом таких же ожесточенных боев, как и на других полях битв, вошедших в американскую историю.

В то время пока пехотинцы завозили на берег вооружения и технику для операции «Кактус», внезапному ночному нападению из Рабаула подверглось их морское охранение (известно как «бой у острова Саво»). Японцы, вооруженные новыми жидкостно-кислородными торпедами «лонг-лэнс» («длинное копье»), которые могли нести тысячефунтовые боеголовки со скоростью 37 узлов на расстояние до двадцати пяти миль, проскользнули мимо дозора капитана Говарда Д. Боуда — он в это время спал в каюте «Чикаго» — и атаковали крейсера австралийского контр-адмирала Виктора Кратчли, который находился на острове Гуадалканал. Пошли на дно четыре крейсера — американские «Винсеннес», «Астория», «Куинси» и австралийский «Канберра»: их, как и «Чикаго», осветили ракетами японские самолеты. (Капитан Боуд, не выдержав угрызений совести, застрелился, доказав, что не только японцы способны на харакири[574].)

В бою погибло более тысячи союзных моряков, и остатки флотилии Кратчли вынуждены были покинуть пределы острова Гуадалканал, откуда Флетчер уже вывел авианосцы «Саратога», «Уосп» и «Энтерпрайз», потеряв двадцать два истребителя из девяноста восьми. Это означало, что у японцев, базировавшихся в Рабауле, появилась возможность послать подкрепления на Гуадалканал и выбить оттуда американцев. Они день и ночь забрасывали снарядами с моря и бомбили из Рабаула крохотный плацдарм Хендерсон-Филд, однажды — в воскресенье — морские пехотинцы выдержали семь воздушных налетов. Воздушные силы операции «Кактус», состоявшие из девятнадцати истребителей и двенадцати торпедоносцев-бомбардировщиков 23-й морской авиагруппы, несмотря на отважные действия пилотов, не могли обеспечить адекватную оборону острова. 17 августа из Рабаула прибыли войска 17-й армии генерал-лейтенанта Харюо-си Хякутакэ численностью 50 000 человек. Контр-адмирал Райдзо Танака начал регулярно отправлять десанты, оружие и боеприпасы через пролив Слот между Рабаулом и Гуадалканалом; эти шестимесячные, как правило, ночные вылазки американские морские пехотинцы прозвали «токийскими экспрессами».

Вместо того чтобы предпринять одновременное массированное наступление, Хякутакэ предпочитал атаковать Хендерсон-Филд порциями, штурмы японцев морские пехотинцы отбивали и даже шли в контратаки. В бою у реки Тенару (в действительности на реке Илу) 18 августа полковник Кийоно Итики потерял почти всех своих десантников, а их было 917. Сам Итики сжег полковое знамя и сделал себе харакири. В сражении на хребте, находившемся в одной миле к юго-западу от аэродрома и получившем название «Кровавого», японцы пробились к взлетно-посадочной полосе на расстояние тысячи ярдов. С криками «банзай!» («тысяча лет!») и «ты умрешь — морская пехота!» из джунглей выскочили около двух тысяч японских солдат и смяли правый фланг двух батальонов подполковника Мерритта А. «Красного Майка» Эдсона. Трое японцев даже проникли в бункер Вандергрифта, где их прикончили его клерки. Эдсон удостоился ордена Почета американского конгресса за отвагу, проявленную в этом бою: американцы тогда потеряли 143 пехотинца убитыми и 117 ранеными, но и убили 600 и ранили 500 японцев.

Морские пехотинцы получили подкрепления по воздуху 20 августа. К Хякутакэ они поступали и в сентябре, и в октябре «токийскими экспрессами», однако 23—25 октября все его атаки были успешно отбиты, он потерял две тысячи человек, американцы насчитали триста погибших и раненых. После этих боев Вандергрифт решил, что может раздвинуть периметр обороны и перейти в наступление[575]. Американцев мучила малярия, но японцы страдали и от малярии, и от голода, и после того как американский флот 15 ноября одержал победу в четырехдневном бою у острова — последнем из семи морских сражений за шесть месяцев кампании, — им оставалось надеяться лишь на то, что к берегу приплывут ящики с продуктами, упавшие с какого-нибудь проходящего эсминца.

8 декабря — ровно через год и один день после Пёрл-Хабора — на помощь Вандергрифту, «герою Гуадалканала», и его морским пехотинцам пришли войска регулярной армии генерал-майора Александера М. Патча. Они оттеснили японцев к мысу Эсперанс на восточной оконечности острова, откуда Хякутакэ и его тринадцать тысяч солдат ночью 9 февраля 1943 года забрала транспортная группа Танаки[576]. Им повезло. Японцам, не успевшим сбежать, пришлось грабить местные деревни, чтобы выжить. Островитяне жестоко мстили: многие годы отрубленные японские головы украшали жилища аборигенов[577]. В наземной кампании японцы потеряли 600 самолетов и 25 000 человек убитыми; потери американцев составили 1490 погибших и 4804 раненых. С обеих сторон затонуло двадцать четыре корабля, хотя по тоннажу ущерб японцев оказался намного больше.

Первая ступенька на «Соломоновой стремянке» была преодолена, теперь американцы могли продвигаться дальше на север. Сражение у атолла Мидуэй развеяло миф о непобедимости японского императорского флота, так и битва за Гуадалканал доказала, что не так уж сильна и японская императорская армия. В войне с Японией погибли 103 000 американцев и 30 000 британцев, индийцев, австралийцев и других граждан Британского Содружества. Гуадалканал стал первым этапом на Via Dolorosa — пути страданий, крестного пути союзников. Будут и другие: Кваджалейн, Тарава, Сайпан, Гуам, Лусон, Иводзима, Окинава, — и все эти названия американцы впишут в историю своей кровью[578].

2

Продвижение войск Содружества в Индию в мае 1942 года остановили муссоны; не увенчались успехом и попытки захватить Араканское побережье и Акьяб, и британцы решили в 1943 году прибегнуть к стратегии глубоких тыловых операций дальнего действия. Идея тыловых сражений в джунглях принадлежит одному из самых ярких, самобытных и прославленных командиров Второй мировой войны — волевому и чуждому условностей бригадиру (потом генерал-майору) Орду Уингейту. Черчилль говорил о нем, сравнивая со своим другом Лоуренсом Аравийским: «Этот гениальный избранник природы вполне может стать избранником судьбы».

Его чиндиты — британцы, индийцы, гуркхи 77-й индийской бригады — сражались в Северной Бирме глубоко в тылу за передовыми линиями японцев. Они несли тяжелые потери, им иногда приходилось оставлять раненых на поле боя, и это давало и продолжает давать повод историкам подвергать сомнению эффективность методов Уингейта[579]. До сих пор нет единого мнения и относительно происхождения названия бойцов Уингейта — «чиндиты». Одни считают, что он заимствовал его из бирманского языка («чинте» — «лев»), плохо расслышав слово, другие видят источник в бирманской и индусской мифологии. Так или иначе, чиндиты приобрели огромную популярность в Британии благодаря своей необычайной отваге и стойкости.

Уингейт мог быть бесцеремонным и даже бессовестным. Он, пользуясь расположением премьер-министра, обращался через голову старших офицеров непосредственно к Черчиллю, и нажил себе немало врагов в 14-й армии, когда добился преобразования своей бригады в дивизию. Действительно, он был оригинал из оригиналов. 31 августа 1940 года, обедая в военном министерстве, Уингейт, нисколько не опасаясь испортить аппетит соседу по столу, заявил генерал-майору Джону Кеннеди, начальнику оперативного управления, что в джунглях привык есть мясо сваренного питона, которое ничем не хуже цыпленка. Тем не менее Кеннеди потом отметил: «Его люди были на удивление крепки физически. Он наставлял их: они должны быть сильными, если не хотят попасть в руки к японцам. Это был необычайный человек, превосходный рассказчик, и, кстати, неплохо писал»[580]. Что еще говорили об этой незаурядной личности? Психопат, пытавшийся в каирском отеле в 1941 году перерезать себе горло, впав в депрессию после кампании в Эфиопии. Нудист, часто появлявшийся в лагере в одном тропическом шлеме и с ритуальной буддистской метелкой в руке. Грязнуля, никогда не мывшийся и чистивший тело жесткой щеткой. Любитель при всех жевать сырую луковицу. «Невротический индивидуалист-диссидент», «сумасбродный, неряшливо одетый эготист».

Уингейт родился в Индии, когда его отцу исполнился пятьдесят один год. Вырос ярым нонконформистом, в Чартерхаусе демонстративно не ходил в часовню. В Королевскую военную академию Вулиджа в 1921 году его приняли шестьдесят третьим из шестидесяти девяти кандидатов. Учился далеко не блестяще: закончил академию пятьдесят девятым из семидесяти выпускников. Идею дальних тыловых рейдов за реку Чиндуин ему подсказал опыт партизанской войны в Палестине и Эфиопии. «В армии, чтобы вас заметили, надо делать экстраординарные вещи», — говорил он. И за свою короткую жизнь ему это удавалось множество раз. Сражаясь с итальянцами в Эфиопии и Судане или с арабскими террористами в Палестине, Уингейт вел себя как истый сионист или японский самурай и нередко ссорился с британским высшим командованием, которое, в свою очередь, не доверяло его нестандартным методам. В Судане и Палестине он дубасил своих солдат, что совсем не способствовало воинской дружбе. Тем не менее, как отметил писатель Уилфред Тесиджер, служивший под его началом, только Уингейт мог нанести поражение сорокатысячному войску итальянцев двумя батальонами эфиопов и суданцев.

Чиндиты осуществили два крупных рейда в 1943 и 1944 годах. Уингейт нещадно тренировал бойцов: в шесть утра отработка штыковых ударов, затем рукопашные схватки, обучение выживанию в джунглях, обращению с компасом и картами, два часа послеобеденного отдыха и снова занятия, сооружение отхожих мест, расчистка мачете проходов в джунглях. Чиндиты учились взрывать мосты, аэродромы, устраивать засады. Бригадир Майкл Калверт, один из ближайших помощников Уингейта, впоследствии так говорил об этих учениях: «Большинство европейцев понятия не имеют о том, что может выдержать человеческое тело. Первыми слабеют дух и воля. Солдаты прежде даже не представляли себе, на что способны. В учениях они узнают то, что могут и что не могут сделать или перенести. Если вы задень прошли тридцать миль, значит, способны преодолеть двадцать пять миль за один бросок»[581].

Во время первой вылазки, операции «Лонгклот» («Бельевая ткань»), чиндиты Уингейта переправились через реку Чиндуин в северный район Бирмы, оккупированный японцами. Перевозя снаряжение на мулах и принимая воздушные сбросы, они прошли пятьсот миль, нападая на японские гарнизоны и подрывая их железнодорожные коммуникации. Уингейт приказывал бойцам:

«Мы отправляемся в бой. Учения закончились, и мы идем на врага, чтобы проверить себя и наши методы борьбы… В сражении не всегда побеждает самый сильный и самый быстрый. Мы не можем рассчитывать на то, что принесем победу в войне. Но мы хорошо понимаем, что должны идти вперед и со всей решимостью делать то, что приблизит конец войны. Осознавая суетность усилий и смятенность устремлений человека, обратимся же к Господу и попросим Его принять наши деяния и направить нас так, чтобы, завершив их, мы увидели их плоды и остались довольны ими».

18 февраля чиндиты обрезали в нескольких местах железную дорогу Мандалай — Мьичина, парализовав ее на четыре недели. Японцам пришлось снять войска с других операций, в том числе против Китая, чтобы бросить их против диверсантов Уингейта. 6 марта чиндиты взорвали три железнодорожных моста в районе Бонджаун. 15 марта два отряда под командованием Калверта и майора Бернарда Фергюссона (позднее лорд Баллантрэ) перешли реку Иравади с намерением уничтожить стратегический железнодорожный виадук Гоктейк. На восточном берегу из-за недостатка естественных укрытий действовать было намного труднее, чем в джунглях на западной стороне. Хотя чиндиты и получали время от времени по воздуху продукты и снаряжение, питание было скудным, а они должны были постоянно перемещаться на большие расстояния. Непрерывно возникали кровавые стычки с японцами и, как правило, против значительно превосходящих сил. К 26 марта из трех тысяч бойцов в живых осталось две тысячи сто, и шестьсот из них были настолько истощены, что еле держались на ногах. Японцы выдвинули против них три дивизии. Чиндиты отходили на север, к Индии, и во второй половине апреля 1943 года перебрались обратно через реку Чиндуин. Но прежде чем вернуться, они устроили засаду, уничтожив около сотни японцев и потеряв лишь одного чиндита.

Два длительных глубоких рейда по тыловым позициям противника, совершенные в тяжелейших условиях бирманских джунглей, вошли в число выдающихся подвигов Второй мировой войны. 30 марта 1943 года Фергюссон в дневнике так описал состояние, в котором находилась его группа к концу первой экспедиции:

«В отряде осталось девять офицеров и сто девять других бойцов у из них три офицера и двое других бойцов ранены. Все ослаблены и истощены от голода в разной степени остроты. Обратился ко всем: А) Мы выйдем отсюда только при соблюдении абсолютной дисциплины. Пристрелю любого, кто сворует что-нибудь у товарища или в деревне или будет ныть и жаловаться. Б) Выгоню из отряда любого, кто потеряет оружие или снаряжение и не даст мне приемлемых объяснений. В) Наш шанс выжить — в абсолютном доверии и безусловном повиновении. Г) Никаких отстающих».

Заснувший часовой мог пробудиться от порки.

Некоторые раненые и просто обессилевшие солдаты уже были не в состоянии пройти последние восемьдесят миль. Сержант Тони Обри из 8-й колонны на всю жизнь запомнил одного такого бойца, у которого искалеченная нога не позволяла двигаться, и он «принял решение остаться в джунглях»: «Он лег, его товарищи, измученные, как и он, пытались нести его. Но он отказался и попросил не трогать его и дать ему столько гранат, сколько мы можем выделить. Мы дали ему гранаты и ушли. Больше мы ничего не могли для него сделать».

Отстающие, конечно, были. «Сначала мы тревожились, — вспоминал Обри. — Спрашивали друг друга: «Как там такой-то?» Но спустя некоторое время мы забывали о нем. Он становился деталью ландшафта. Может быть, это звучит негуманно, но, вы знаете, это было не так. Мы слишком устали, чтобы волноваться о ком-то»[584]. Сам Уингейт дошел до реки в тех же вельветовых штанах, в которых отправлялся в рейд, превратившихся в лохмотья, а по ногам его стекала кровь. Переплыв Чиндуин, уже в лагере он сказал прессе, что «доволен результатами». «Полный успех!» — заявил Уингейт.

Из трех тысяч солдат и офицеров, переправившихся через Чиндуин 13 февраля, вернулись обратно в Индию в начале июня 1942. Чиндиты потеряли почти всех мулов и большую часть снаряжения. Японцы убили четыреста пятьдесят чиндитов, других взяли в плен, сто двадцать бирманцев остались в джунглях. 17-й батальон Королевского Ливерпульского полка лишился трети личного состава. Сам Фергюссон был не очень высокого мнения о достижениях экспедиции:

«После возвращения нас чересчур разрекламировали. Мы действительно подорвали несколько участков железной дороги, на восстановление которых не требуется много времени. Мы собрали чуток полезной разведывательной информации, отвлекли японцев от некоторых незначительных операций, может быть, и от некоторых крупных. Мы уничтожили несколько сотен врагов из восьмидесяти миллионов. Конечно, важно то, что мы доказали реальность поддерживать боеспособность войск воздушными сбросами».

Не менее важно и другое: трехмесячная экспедиция доказала, что союзные войска способны сражаться и выживать в джунглях так же, как и японские армии. И это имело огромное психологическое значение, как и то, что она развеяла миф о несокрушимости японского супермена. Тем не менее рейд обошелся дорогой ценой, и многие генералы регулярной армии подвергли сомнению целесообразность налетов чиндитов на японские твердыни Пинбон, Монгмит и Мьянянг. Поэтому, наверно, Черчилль на конференцию в Квебеке в августе 1943 года взял с собой и Уингейта, помимо командира авиакрыла устрашающих бомбардировщиков «дамбастер» Гая Гибсона. Уингейт убедил и Черчилля, и Рузвельта в том, что легкие пехотные бригады, адекватно снабжаемые по воздуху, способны вести в тылу врага длительные боевые действия, перерезая линии коммуникаций, сея панику и разрушения, отвлекая войска противника с передовых позиций и постоянно вороша, как выразился главный чин-дит, «осиное гнездо». В Квебеке и было решено отправить весной вторую экспедицию чиндитов, усиленную в три раза.

5 марта 1944 года три бригады чиндитов численностью девять тысяч человек (и около тысячи мулов) начали операцию «Терзди» («Четверг»), войдя в Бирму в трех разных местах (часть бойцов была заброшена в тыл японцев на планерах). На этот раз перед чиндитами ставились гораздо более существенные задачи: отсечь японскую армию в Верхней Бирме, продвигавшуюся к равнине Импхала, и перерезать коммуникации японских войск, сражавшихся против китайцев, которыми командовал американский генерал-лейтенант Джозеф «Уксусный Джо» Стилуэлл, начальник штаба у Чан Кайши. Четвертая бригада чиндитов еще в феврале отправилась из Нага-Хиллз изматывающим маршрутом через Чиндуин по крутым, до шести тысячи футов, горным кряжам.

Через десять дней 77-я бригада Калверта взяла Мавлу, перерезав японские пути сообщения, и заняла опорные позиции, получая средства поддержки по воздуху. 16-я бригада Фергюссона после изнурительного месячного марша из Ледо не смогла захватить японскую материально-техническую базу в Индо. Тем не менее Уингейт в боевом приказе 13 марта 1944 года заявил:

«Первая наша задана выполнена. Мы застигли врага врасплох. Наши отряды проникли в самое нутро противника. Настало время пожинать плоды нашего вторжения. Враг отвечает насилием. А мы ответим ему завоеванием территории Северной Бирмы. Возблагодарим же Господа за успехи, которыми он нас удостоил, и пойдем вперед, вонзив мен в ребра врага, и вышвырнем его с нашей земли. Сейчас не время считать потери, когда достигнуты такие успехи. Мы должны делать историю. Каждый, кто участвует в этих свершениях, потом с гордостью скажет: "И я был там"».

Уингейт в возрасте сорока одного года погиб в авиакатастрофе под Импхалом 24 марта. Возможно, британские авиаторы предупреждали его об опасности лететь в ураганный ливень. «Он умер так, как и жил, — написано в одном из повествований о подвигах Уингейта, — пренебрегая советами посторонних». По другим свидетельствам, погодные и летные условия не были уж столь предательскими. Как и жизнь, так и его смерть окружены загадками и кривотолками.

9 апреля чиндиты получили подкрепление, но ничто не могло изменить жуткую среду, в которой им приходилось воевать. Вот лишь небольшой перечень их повседневных злосчастий, составленный на основе воспоминаний уцелевших участников боев в джунглях: ливневые дожди, моментально превращавшие окопы в грязевые ямы Пашендаля; диарея, малярия и масса других тропических болезней; каверзные мины-ловушки и постоянный страх наступить на них; минометный и снайперский обстрел; раздражающе неточные карты; отвратительные связь и разведка, вынуждающая больше полагаться на деревенские слухи, а не на достоверные данные; всегда больные и невероятно упрямые мулы; вши; мерзкая еда и вода[587]. Ко всему этому надо добавить изматывающую борьбу с зарослями (на то, чтобы прорубить узкий проход в сотню ярдов, уходил целый час) и острую жалость к раненым и слабым, которых приходилось оставлять позади.

Эти беды испытывали не только чиндиты, но и все, кто служил в Бирме. Джордж Макдональд Фрейзер в своих мемуарах описал, как проходило прощание с двумя бойцами его группы, погибшими в очередной стычке с японцами:

«Никто не выражал скорби, не предавался грустным воспоминаниям или восхвалениям, всяким голливудским причитаниям и надуманным философским размышлениям. И это нельзя было назвать бессердечием или равнодушием по отношению к двум нашим товарищам, которые еще утром были живы, а теперь от них остались лишь имена для военного мемориала. А что можно было сказать? Смерть — быт войны. Кто-то уже погиб, кто-то погибнет завтра. То, что случилось, уже в прошлом. Имеет значение то, что происходит сейчас. Для тех, кто жив, жизнь все еще продолжается. Как бы горестно ни было, нет никакого смысла в том, чтобы говорить об этом, тяготить себя печальными мыслями, тем более делать из этого (для формы) некий спектакль. Лучше и для души, и для тела забыть о плохом и думать о завтрашнем дне».

То же самое, наверное, испытывали и немецкие, русские, американские и японские солдаты. Война есть война, и судьба человека на войне за столетия не претерпела особых изменений. Чиндиты, возможно, не знали о том, что их отважные партизанские действия американский командующий в Китае генерал Стилуэлл называл показухой, пустой тратой времени и сил. Не знал этого и Майк Калверт, уже бригадир, взявший 27 июня Могаун 77-й особой бригадой чиндитов и двумя китайскими батальонами. После сражения за Могаун, длившегося целый месяц, от бригады Калверта, насчитывавшей вначале 800 штыков, осталось 230 человек, от 1-го батальона Ланкаширских фузилеров и 1-го батальона Королевского Ливерпульского полка — 110, от 1-го батальона Южно-Стаффордширского полка — 180. Но они захватили стратегический железнодорожный мост, отрезав японскую 18-ю дивизию, сражавшуюся против Стилуэлла.

Можно привести не один пример стойкости и мужества чиндитов. Капитан Джим Блейкер из 3-го батальона 9-го стрелкового гуркхского полка пять часов брал высоту 2171 у Камаинга и, добравшись почти до вершины, попал под шквальный минометный и пулеметный огонь, заставивший его небольшой отряд отступить в джунгли. «Вперед, рота «Си»!» — скомандовал капитан, ринулся по склону и упал, скошенный пулеметной очередью. Умирая, Блейкер, успел дать последнюю команду: «Взять высоту!»[589]. Гуркхи действительно овладели высотой, но не смогли похоронить капитана и его погибших товарищей. Спустя три месяца похоронная команда регулярной армии нашла их скелеты, проросшие бамбуком. К этому времени Блейкер уже был посмертно награжден крестом Виктории.

Операции чиндитов стоили немалых человеческих жертв. Но если их не мог по достоинству оценить американский генерал, то можно процитировать слова другого генерала — японского. Генерал-лейтенант Реня Мутагути, командовавший в 1943 году японской 15-й армией в Северной Бирме, заявлял: «Вторжение чиндитов не нарушило наших планов нападения (на Индию), но они серьезно повлияли на наши операции, оттянув на себя всю 53-ю дивизию и частично 15-ю дивизию, один полк которой мог изменить в нашу пользу ход (предстоявшей) битвы за Кохиму». К сожалению, автор «Официальной истории» генерал-майор С.У. Керби, разделявший презрительное отношение высшего командования к Уингейту, использовал лишь первую часть высказывания Мутагути — до первой запятой.

Чиндиты ушли из Бирмы 27 августа 1944 года. Половина вернувшихся бойцов попали в госпиталь на лечение. После поправки и отдыха они начали готовиться к новой, третьей по счету, экспедиции, однако в феврале 1945 года их формирование было распущено. Чиндиты оставили в истории пример исключительных человеческих свершений, необычайных даже для Второй мировой войны.

3

В западных исследованиях зачастую сводится к минимуму или просто игнорируется участие в войне Китая, хотя за время мирового конфликта погибло пятнадцать миллионов китайцев, то есть тридцать процентов жертв войны приходится на эту нацию. Именно Китай принял на себя и сдерживал пятьдесят процентов японской военной мощи, и на семьдесят процентов войну Китая с японцами вели войска Гоминьдана под командованием генералиссимуса Чан Кайши, находившегося в Нанкине. К коммунистам Мао Цзэдуна японцы, по словам Макса Гастингса, относились как к «мелкому раздражителю»[590]. То, что пережили китайцы, трудно себе представить. Во время голода, спровоцированного японцами, они «ели муравьев, коренья и ил». В сентябре 1937 года после падения Нанкина японская армия истребила около двухсот тысяч мирных жителей и изнасиловала двести тысяч женщин. Китайцы выстояли, продолжали воевать, и Япония была вынуждена держать в Китае войска, которые могла бы перебросить для вторжения в Индию или Австралию.

Китай воевал с Японией с 1937 года, и за два года после падения Нанкина, столицы Чан Кайши, японцы захватили значительную часть восточного побережья страны, включая многие крупные промышленные центры. Россия прекратила помогать Гоминьдану после подписания с Японией в апреле 1941 года пакта о нейтралитете. Японцы практически полностью контролировали воздушное пространство, а коммунисты угрожали Чан Кайши так же, как и японская армия. Националисты сражались из последних сил, пока к ним не стала поступать после Пёрл-Харбора американская помощь. Однако с падением Бирмы в 1942 году оборвался наземный путь снабжения, и все необходимое для китайцев надо было доставлять по воздуху через «горб» Гималаев. В ноябре 1942 года в Северной Африке союзники начали операцию «Торч», и американцы бросили туда свои самолеты, которые помогали Чан Кайши. Вообще китайцы, которых японцы к 1943 году зажали в провинции Юньнань, похоже, занимали последнее место в списке получателей помощи от союзников.

Как и на любом театре войны, решающую роль играла авиация, в данном случае китайское оперативное соединение 14-й воздушной армии США, которым командовал генерал-майор Кларенс Л. Ченнолт. Имея прямой доступ к Рузвельту, что позволяло ему выигрывать бюрократические баталии с генералом Стилуэллом, Ченнолт многого добился в Китае, несмотря на ограниченные ресурсы. В конце войны Чан Кайши уступал коммунистам, но за четыре года он оказал союзникам бесценную помощь (почти ничего не получив взамен), сковывая более миллиона японских солдат в продолжение четырех лет. Китайцы не нанесли поражение Японии. Однако, оставаясь на поле мировой битвы, Китай, вынуждая Японию тратить в огромной стране ресурсы и силы, внес свой вклад в общую победу над фашизмом.

4

В январе 1944 года имперский штаб в Токио утвердил операцию «У-Го» — вторжение японских войск в Индию под командованием генерал-лейтенанта Мутагути. Японцы хотели упредить продвижение генерала Слима в Бирму, перекрыть наземные пути в Китай и, используя индийскую национальную армию Субхаса Чандры Боса, спровоцировать восстание против британского господства в Индии. В марте 1944 года в Бирме находилось 316 700 японских солдат. Осуществление операции было возложено на 33, 15 и 31-ю дивизии и индийскую национальную армию общей численностью более ста тысяч человек[591]. Не имея достаточной воздушной поддержки и материально-технического обеспечения, Мутагути рассчитывал внезапным ударом вначале завладеть огромными запасами вооружений, боеприпасов и продовольствия в Импхале, столице провинции Манипур. Отсюда он планировал пойти через деревню Кохима и взять Димапур на железной дороге Калькутта — Ледо, где скопилась целая свалка материальных ценностей и провианта протяженностью одиннадцать миль. Димапур открывал прямой путь в Британскую Индию, и, кроме того, без его колоссальных складских запасов Слим не смог бы отвоевать Бирму.

Попытки британцев взять в декабре 1942 года Акьяб и в марте 1944-го Донбайк провалились, а операция чиндитов «Бельевая ткань», несмотря на все ее психологическое значение, не могла изменить военную ситуацию в Бирме. В сентябре 1943 года было образовано Юго-Восточноазиатское командование (СЕАК) во главе с адмиралом лордом Луисом Маунтбэттеном, а в октябре сформировалась 14-я армия Слима, состоявшая из британцев, индийцев, бирманцев, китайцев, чинов, гуркхов, качинов, каренов, нагов, а также подразделений из Британской Восточной Африки и Британской Западной Африки. По плану в 1944 году XV корпус генерал-лейтенанта Филипа Кристисона должен был захватить Акьяб, Северное оперативное соединение Стилуэлла — овладеть Мьиткьиной, а Центральная группа генерал-лейтенанта Джеффри Скунса — занятьТиддим. Но прежде предстояло пресечь операцию «У-Го».

Слим ожидал нападения, но не предполагал, что оно произойдет так скоро и с такой стремительностью и мощью. Японская армия атаковала Аракан в феврале 1944 года, ее остановили 5-я и 7-я дивизии, переброшенные по воздуху в Импхал 19 марта. Они прибыли вовремя, поскольку японцы уже находились в тридцати милях от города. 7 марта началась операция «У-Го»: 33-я дивизия ударила на юге, через неделю 15-я дивизия переправилась через Чиндуин в центре, а 31-я дивизия генерал-лейтенанта Сато Котуку пошла в наступление на севере. Слим приказал 17-й и 20-й дивизиям держать периметр Импхала, а 5-й и 23-й дивизиям — Импхальскую равнину.

Слим рассчитывал на то, что из-за труднопроходимых джунглей и крутых хребтов, до восьми тысяч футов, гор Нага японцы попытаются взять Кохиму одним полком. Однако 5 апреля здесь появилась вся 31-я дивизия, пройдя за двадцать дней по джунглям и узким ущельям сто шестьдесят миль с мулами, тащившими вооружение и боеприпасы, и животными, предназначавшимися для еды. Кохима преграждала путь и на Импхал, располагавшийся в восьмидесяти милях к югу, и на Димапур, открывавший дорогу в Британскую Индию. И здесь не могла не разгореться, по словам Комптона Макензи, «одна из самых кровавых битв в современной истории»[592].

5 апреля в 17.00 полковник Хью Ричарде, командовавший 1-м Ассамским полком (часть его арьергардных отрядов находилась в Кохиме), получил от туземцев информацию о том, что со стороны Импхала продвигаются японские войска. Действительно, к деревне приближался со своим 58-м пехотным полком генерал-майор Сигесабуро Миядзаки, держа на плече любимую обезьянку Тиби. Японцы уже перерезали дорогу между Кохимой и Импхалом[593]. Кохима располагалась на высоте 5000 футов над уровнем моря, и ее окружали с трех сторон — с запада, севера и востока — отвесные горы высотой 8000— 10 000 футов, «море горных вершин и кряжей, опутанных вьючными тропами»[594]. Ричард уже месяц занимался усилением фортификаций, борясь пока с квартирмейстером в Димапуре, который не хотел давать даже колючую проволоку, ссылаясь на то, что ее запрещено использовать в Нага-Хиллз.

Деревню, прилепившуюся к гребню горы и вскоре окруженную шестью тысячами японцев, должны были защищать пятьсот солдат 4-го батальона Королевского Западно-Кентского полка подполковника Джона «Дании» Лаверти, несколько взводов Ассамских стрелков и Шерского полка, небольшой отряд из 1-го ассамского полка и горстка рекрутов из Королевской Непальской армии, в общем, около тысячи бойцов[595]. В деревне обитало полторы тысячи аборигенов, и это создавало проблему: войска Британского Содружества, оборонявшие треугольник размерами 700 на 900 и на 1100 ярдов, обеспечивались провиантом и боеприпасами, но потребление воды пришлось ограничивать, поскольку японцы перекрыли ее подачу. Несмотря на явное численное превосходство, Сато не верил в успех операции «У-Го». Накануне атаки, поднимая бокал шампанского со своими дивизионными офицерами, он сказал им: «Позвольте, господа, быть с вами предельно откровенным. Если не случится чуда, то все вы здесь почти наверняка лишитесь жизни. И не только от пуль врага. Вам надо быть готовыми к тому, чтобы принять смерть от голода в этих бескрайних горах»[596]. У японцев, похоже, были свои способы подбадривать друг друга перед боем.

А дальше на защитников деревни обрушился настоящий кошмар, напоминавший Рорк-Дрифт, осаду заставы англичан в Зулусской войне. Японцы, занявшие позиции над Кохимой, каждый день, начиная с 6 апреля, как только наступали сумерки, обстреливали деревню и затем шли в атаку, перераставшую в рукопашную схватку. Две недели не прекращались бои, все мало-мальски значимые объекты превратились в ристалища, где происходили самые кровавые столкновения: госпиталь, Гаррисон-Хилл, Куки-Пикет, полевой продовольственный склад и его пекарни, Кохимский клуб, продовольственный магазин, даже бунгало окружного комиссара. Воду и боеприпасы сбрасывали на парашютах, и они иногда приземлялись на позициях японцев, что приводило в отчаяние защитников Кохимы[597].

Герои были с обеих сторон, но вряд ли кто превзошел отвагой девятнадцатилетнего младшего капрала Джона Хармана из роты «Ди» 4-го Королевского Западно-Кентского полка. Он практически в одиночку очистил от неприятеля жизненно важные пекарни и помог уничтожить сорок четыре японца (посмертно награжден крестом Виктории)[598]. Рукопашные схватки, свирепые и беспощадные, возникали повсюду, и, казалось, уже ничто не могло остановить кровавую битву уставших, грязных и оборванных людей, бьющихся среди гниющих трупов. Когда кольцо окружения замкнулось, стало невозможно выносить раненых, и они снова и снова попадали под пули, ожидая помощи от забегавшихся санитаров[599].

Расстояние между противниками иногда сокращалось до пятнадцати ярдов, как это часто случалось в годы Первой мировой войны. Один раз бой разгорелся на теннисном корте окружного комиссара Чарлза Поси между развалинами Кохимского клуба и его разрушенным бунгало[600]. «Там, где в мирное время европейцы безмятежно подбрасывали мячи, — писал Луис Аллен, служивший в разведке в Юго-Восточной Азии, — теперь со свистом летали гранаты».

161-я бригада 5-й Индийской дивизии, дислоцированная в Джотсаме, вела контрбатарейный огонь по японским артиллерийским позициям, обстреливавшим Кохиму, но Сато перекрыл дорогу в Забзе, находившейся в тридцати шести милях от Димапура, и защитники деревни не могли рассчитывать на подкрепления. Самый опасный момент наступил ночью 17 апреля, когда японцы атаковали Куки-Пикет между Гаррисон-Хиллом и складом, угрожая рассечь периметр обороны надвое. Ричарде использовал все резервы и фаталистически ждал, что на рассвете японцы нанесут coup de grace (последний смертельный удар). Но, как утверждается в индийской «Официальной истории» войны, «завершающего убийственного удара так и не последовало»[601]. Японцы, обессилевшие и голодные не меньше защитников Кохимы, не смогли подняться в атаку.

А в воскресенье, 18 апреля 1944 года, 161-й бригаде XXXIII Индийского корпуса генерал-лейтенанта сэра Монтегю Стопфорда удалось ввести из Димапура в Кохиму Пенджабский батальон и танковый отряд, которые деблокировали госпиталь и западнокентские позиции перед Куки-Пи-кетом и бунгало Поси. «Почти все здания лежали в руинах, — описывал разрушенную деревню Аллен. — Уцелевшие стены изрешечены пулями и осколками снарядов. Листья на деревьях облетели, а с голых ветвей свисали парашюты»[602].

Пенджабцы занимали позиции, готовясь к наступлению на японцев, окопавшихся на склонах, а к ним выходили из укрытий «бородатые чумазые пехотинцы с кривыми улыбками и налитыми кровью глазами давно не спавших и не мывшихся людей»[603]. За две недели — с 5 по 20 апреля 1944 года — они потеряли триста бойцов, в том числе трех британских бригадиров, но выстояли.

Потом, когда началось наступление, надо было, вспоминал майор Джеффри Уайт из Дорсетского полка, «выдвинуть средний танк на теннисный корт и поставить орудие так, чтобы выбить дух из японцев, зарывшихся в землю, и поддержать атаку нашей пехоты»[604]. А японцы умели окапываться на террасах с такой тщательностью, что их практически невозможно было поразить с воздуха. Следующие два месяца 58-й полк Миядзаки отходил под ударами союзных войск, цепляясь за каждую террасу, за каждую гряду, и продержался дольше всех в дивизии, прикрывая отступление японцев. Командир, выжив, занял высокий пост в японской армии.

Тем временем 3-е соединение тактической авиации британских ВВС, начиная с 12 апреля, когда Мутагути перекрыл Кохимскую дорогу, непрестанно подбрасывало все необходимое осажденному Импхалу. За восемьдесят восемь дней блокады британские летчики доставили в город миллион галлонов бензина, четырнадцать миллионов фунтов продовольствия, двенадцать тысяч солдат и офицеров, вывезли тринадцать тысяч раненых. Как и прежде, первостепенную роль играло воздушное превосходство. Японское наступление захлебнулось из-за недостаточной воздушной поддержки и плохого снабжения, и 15-я армия Мутагути стала распадаться. Весь его план основывался на том, что японцы захватят склады союзников, но мертвая хватка 5-й и 23-й дивизий Слима лишила их этой перспективы. Сато начал отступление из Кохимы 31 мая, когда уже на убыль пошли муссоны. Мутагути винил Сато в том, что он слишком много сил бросил на Кохиму и не отправил хотя бы один полк в Импхал. Когда Сато появился в штабе Мутагути, тот вручил ему револьвер и белый платок, но генерал с возмущением отверг недвусмысленный намек командующего. Негодуя, он заявил, что спас сотни людей от бессмысленной гибели. Тем не менее его обвинили в «преднамеренном предательстве»[605].

Впервые японцы без боя покинули свои позиции 17 июня на хребте Мао Сонгсан, и через пять дней открылась дорога Импхал — Димапур. Численность некоторых подразделений катастрофически сократилась из-за потерь, болезней и побегов. От 15-й дивизии генерал-лейтенанта Масафуми Ямаути, например, осталось только полтора батальона. (Ямаути утешался сочинением стихов хайку.) «На дорогах месиво грязи, — писал майор Фудзивара Иваити, обучавший индийскую национальную армию, — реки вышли из берегов, невозможно не только ехать, но и идти… Почти все офицеры и солдаты переболели малярией. Свирепствует амебная дизентерия, почти у каждого бери-бери (авитаминоз)»[606]. Для Слима настало время начинать операцию возмездия за «У-Го». Войска Содружества потеряли у Импхала 12 603 человека (японцы — 54 879 человек, в том числе 13 376 убитыми). По некоторым данным, за всю кампанию «У-Го» погибло 65 000 японских солдат и офицеров[607]. Японцы отступали организованно, хотя переправлялись через Чиндуин под бомбами британской авиации и лишились всех танков и орудий, потеряв также 17 000 мулов и вьючных пони.

«У-Го», как считается, закончилась «крупнейшим поражением Японии за всю ее историю». Мутагути отправили в отставку, уволили, за исключением одного офицера, и весь штаб 15-й армии. Премьер-министр Хидэки Тодзио ушел в отставку 18 июля 1944 года. Если учесть, что ему сообщили о сражении за Мидуэй только через шесть недель, то вряд ли он был столь могущественным диктатором, каким его представляет западная мифология. Вся власть принадлежала высшему военному совету. Но он, конечно, был больше, чем «козел отпущения»: не случайно его казнили в 1948 году[608]. Бирма теперь была доступна для ее освобождения от японцев, и британская армия 19 ноября перешла через Чиндуин. «Последствия побед в Импхале и Кохиме, — написал историк, — превзошли все другие британские достижения на Дальнем Востоке, имевшие место после декабря 1941 года»[609]. Без излишнего пафоса можно сказать, что Британская империя спасла Индию от опустошительного японского режима, разорявшего Маньчжурию и Китай с 1931 года, а через десять лет распространившего свою мародерскую политику на страны Южной ресурсной зоны. Адольф Гитлер писал в «Майн кампф»: «Тот, кто думает, что Британия отпустит Индию, не пролив ни капли своей крови, проявляет прискорбное непонимание как уроков Первой мировой войны, так и настырности англосаксов»[610]. Через три года британцы ушли из Индии, не пытаясь удерживать ее силой оружия.

5

Жестокое обращение японской императорской армии с военнопленными-европейцами всегда следует рассматривать в общем контексте преступлений японской военщины против человечества, таких как бойня в Нанкине[611].[612]

В 1941 — 1945 годах погибло 6,2 процента заключенных из стран Британского Содружества. За это же время умерло 23 процента голландских узников, 41,6 процента американских пленных и 77 процентов (230 000 из 300 000) индонезийских невольников[613]. Педро Лопес, филиппинский юрисконсульт на трибунале по военным преступлениям, состоявшемся в Японии после войны, говорил о преднамеренном и документально доказанном убийстве японцами в 1942—1945 годах 131 000 филиппинцев (на самом деле их в несколько раз больше) и «многих сотнях людей, замученных в застенках»[614].

Сегодня нет недостатка в литературе об «ужасе на востоке»: лагере смерти Канчанабури на реке Квай, экспериментах с сибирской язвой «отряда 731»[615], тюрьме Чанги в Сингапуре, Батаанском марше смерти, «станциях комфорта»[616] из корейских женщин и многих других беспрецедентных изуверствах в истории насилия человека над человеком[617]. Патологическим садизмом особенно отличались японские моряки и морские пехотинцы. Истязания и умерщвление пленников были для них привычной и стандартной процедурой. Типичен в данном случае пример нападения японцев на голландское грузовое судно «Тьисалак», приведенный на Токийском трибунале по военным преступлениям[618]. Они торпедировали 5787-тонный корабль, шедший из Мельбурна в Австралии в Коломбо на Цейлоне, 26 марта 1944 года. Капитан, приказавший команде покинуть судно, конечно, не знал о том, что ровно год назад командиры японских подводных лодок получили наставление следующего содержания: «Без колебаний потопляйте вражеские корабли и грузовые суда. Полностью уничтожайте команды вражеских кораблей». То, что произошло потом, иллюстрирует официальную политику японского адмиралтейства.

Японская подлодка «И-8» всплыла на поверхность, и ее командир Тацуносукэ Ариидзуми приказал подойти к трем спасательным шлюпкам, в которых находились моряки сухогруза, и открыть по ним огонь из пулеметов. Уцелевших членов команды, среди которых были китайцы, индийцы и европейцы, заставили подняться на палубу субмарины, разоружили и связали им руки. Затем японцы начали обезглавливать европейцев, одного за другим. «Они подходили со спины, разворачивали парня лицом к себе и отсекали голову саблей — вжик! — вспоминал радист судна. — Одному парню они отрубили голову лишь наполовину, и он в агонии бился на палубе. Они отсекали головы одним ударом и, смеясь, сбрасывали тела в море»[619]. Еще один спасшийся британский моряк, двадцатилетний Блирс, подтвердил свидетельства радиста: «Да, они развлекались, а один японец снимал все это на кинопленку». Когда его вели на расправу, он видел, что его ждут два японских офицера: один держал в руке саблю, а другой — кувалду. Блирс успел высвободить одну руку, спрыгнуть в море и доплыть до плота, оставшегося от «Тьисалака», в то время как японцы стреляли по нему, охотясь как на утку. Он тогда даже не думал об акулах, собравшихся на кровавое пиршество. Уцелевшие двадцать два моряка были связаны веревкой на палубе, и подлодка «И-8» погрузилась в воду, «унося в морскую пучину плененных и беспомощных людей». Каким-то чудом спасся индиец по имени Дханга, донесший до нас вместе с двумя британцами свидетельства об этом чудовищном преступлении японского флота[620].

Японцы привычно топили спасательные шлюпки и расстреливали барахтающихся в море людей. В марте 1943 года японская подводная лодка «И-26» торпедировала американское судно «Ричард Хоуви», направлявшееся из Бомбея к Суэцкому каналу, — всплыв на поверхность, открыла по шлюпкам и плотам огонь из 20-мм зенитки, а затем протаранила их. Лейтенант Гарри Гауди хорошо запомнил, как «японцы, стоявшие на палубе, хохотали и соревновались друг с другом в стрельбе по живым мишеням». И они тоже снимали эту «забаву» на кинопленку[621].

Аналогичная участь постигла в июле 1944 года американское судно «Жан Николет», шедшее из Калифорнии в Калькутту. Семнадцатилетнего стюарда кают-компании Уильяма Массера японцы затащили на субмарину, только что потопившую его корабль, и приволокли за руки и ноги на нос лодки, где его поджидали два японских моряка. Один из них внезапно ударил юношу по голове стальной трубой. Столпившиеся вокруг японцы дружно засмеялись, глядя на то, как корчится от боли и страха стюард. Тот же японец вынул пистолет, демонстративно прицелился в голову Уильяма и нажал курок. От близкого выстрела голова молодого человека разлетелась вдребезги. Японцы хладнокровно столкнули его тело в море, как «мешок с отбросами»[622]. У девятнадцатилетнего матроса Ричарда Кина отобрали все, что представляло какую-либо ценность, спасательный жилет и связали ему руки за спиной. Затем один японец проткнул его штыком, а другой ударил прикладом винтовки по голове. И его тело тоже вышвырнули за борт. Оставшимся американским пленным морякам командир лодки грозно заявил: «Мы показали вам, что американцы — слабаки. Вам надо понять, что миром будет править Япония!» Потом японцы выстроились в две шеренги, заставив американцев идти сквозь строй, избивая их металлическими прутьями, цепями, прикладами и нанося им удары штыками и ножами. Тех, кто доходил до конца шеренг, встречал огромных размеров японец, который всаживал в израненных и окровавленных американцев штык и сбрасывал их в море, как скотник вилами откидывает в сторону навоз[623].

Удивительно, но двум американским морякам каким-то образом удалось выжить в этой бойне. Помощник механика Пайл, получив удар саблей, успел перевалиться через борт в море. Матрос Батлер после «ударов в живот, железной трубой и саблей по голове» тоже сумел высвободить руки и спрыгнуть за борт. Связав тридцать моряков веревкой, японцы закрыли люки, и лодка начала погружение. Еще один американец, спрятавший перочинный нож, смог освободить несколько своих товарищей, прежде чем субмарина ушла под воду. Все остальные американские моряки утонули.

Не меньше ошеломляют зверства, учиненные в столице Филиппин в феврале 1945 года семнадцатитысячным японским Манильским морским оборонным соединением (МНДФ). Взбешенный тем, что американцы снова захватывают острова, вице-адмирал Денсити Окути допускал любой произвол в отношении местного населения, которое, как он считал (и не без оснований), симпатизировало Западу. В одном случае двадцать филиппинских девушек были насильно увезены в офицерский клуб, называвшийся «Кофе Пот», а потом в отель «Бей Вью», где узниц заперли в комнатах и четыре дня насиловали японские офицеры и солдаты[624]. В письменном приказе высшего командования МНДФ того времени говорилось: «Убивая филиппинцев, собирайте их в одном месте как можно теснее, чтобы экономить боеприпасы и усилия». Уорент-офицер Ямагути писал в дневнике: «Наша цель — истребление». Мирных жителей, спасавшихся в Немецком клубе в Маниле, японские моряки сожгли заживо, окружив здание, облив бензином выходы и устроив пожар. Один историк так описывал эту страшную картину:

«Те, кто пытался бежать, натыкались на штыки или падали под пулями. Женщин, вырывавшихся из огня, японцы затаскивали в соседние развалины и там насиловали целыми бандами. Некоторые были с детьми на руках, так японцы убивали детей штыками, прежде чем надругаться над матерью. После изнасилования японские вояки обычно отрезали штыками у женщин груди, нередко поливали их волосы бензином и поджигали».

И такие зверства происходили по всему городу.

7 февраля 1945 года американские военные обнаружили в Маниле изувеченные трупы сорока пяти филиппинцев на углу улиц Хуан Луна и Морионес. Треть из них принадлежала женщинам, а другая треть — детям, в том числе младенцам. Все они были застрелены или заколоты штыками и обезглавлены, а большинство женщин — всех возрастов — были изнасилованы. От надругательства и смерти не спасала и беременность: «Нередко японские солдаты вырезали утробы своих жертв, прежде чем убить их»[626]. В другом случае у выживших молодых женщин были отрезаны соски на грудях, а у двухлетнего мальчика — отрублены обе руки. Пятилетние дети после освобождения демонстрировали рубцы от штыков и жуткие ожоги, оставленные японскими моряками только по той причине, что им хотелось причинить своим жертвам боль.

Японские морские пехотинцы учинили массовую бойню и в госпитале Филиппинского Красного Креста в Маниле. Его директор Модеста Фаролан свидетельствовала: «Оттуда, где мы находились, мы могли слышать холодящие душу крики детей, рыдания умирающих матерей, девушек». Выйдя из укрытия, Фаролан увидела страшное зрелище: «Тела изнасилованных женщин были исполосованы штыками от паха до горла и оставлены истекать кровью под палящим солнцем. Видно было, что японцы хватали детей за ноги и разбивали им головы об стену, а младенцев подбрасывали в воздух и прокалывали штыками. У беременных женщин из утробы были вырезаны уже сформировавшиеся, но еще не родившиеся плоды»[627].

И зверская расправа над обитателями госпиталя Красного Креста не была исключением. Японский флот намеренно нападал на суда с хорошо различимыми знаками Красного Креста, и японцы особенно жестоко обращались с санитарами и врачами, попадавшими им в руки, как это было, например, в Гонконге на Рождество в 1941 году (возможно, потому, что медики поднимали раненых на ноги). Японцы перед началом войны обещали следовать требования Женевской конвенции о статусе нонкомбатантов, с 1907 года защищавшей и Международный Красный Крест[628]. После Пёрл-Харбора японцы постоянно игнорировали эту конвенцию, бомбили, торпедировали и обстреливали суда Красного Креста слишком часто, чтобы можно было считать нападения случайными или ошибочными.

Иногда японцы проявляли исключительную изобретательность в организации массовых убийств. В феврале 1945 года японские моряки согнали в манильский колледж Святого Павла двести пятьдесят изголодавшихся и страдавших от жажды жителей, сказав им, что в одном из зданий под тремя канделябрами для них приготовлена еда и питье. После этого японцы ушли. Пленники ринулись к столам, но не успели сделать и глотка, как над ними взорвались мины-ловушки, спрятанные в канделябрах. Японцы добивали их ручными гранатами.

Японцы не щадили и религиозные учреждения. По свидетельству отца-настоятеля католического колледжа Ла Салле они устроили в школе настоящую резню, сопровождавшуюся изнасилованием жертв: «Внизу лестницы скопилась груда тел. Мертвых они бросали на еще живых. Не все умирали сразу, некоторые агонизировали час, а то и два. Моряки затем ушли, и мы слышали, как снаружи они пьют и веселятся. Потом они вернулись, посмеиваясь, и продолжили издеваться над нами». Японцы даже насиловали раненых и истекающих кровью женщин и девочек. На Токийском военном трибунале предстало множество и других фактов зверского насилия над людьми, настолько гнусных, что о них невозможно говорить и писать без омерзения. Моряки японского императорского флота проявляли такой же садизм и бесчеловечность, как и их сухопутные пособники.

Глава 9 В ПОЛНОЧЬ НА «ОГОРОДАХ ДЬЯВОЛА»

июль 1942 — май 1943

Роммель, Роммель, Роммель! Важнее всего сейчас побить Роммеля.

Уинстон Черчилль — бригадиру Йену Джейкобсу, август 1942 года

1

Генерала сэра Клода Окинлека незаслуженно отстранили от командования в Северной Африке в августе 1942 года. Ок не дал танковой армии Роммеля прорвать оборону на гряде Рувесайт во время первого сражения при Эль-Аламейне в июле, взяв в плен семь тысяч человек, и подготовил на осень полномасштабное контрнаступление. Однако он предупредил высшее командование в Лондоне о том, что оно начнется не раньше сентября. Черчилль и Брук посетили Каир, и осмотрительность Окинлека была вознаграждена тем, что ему предложили командовать силами на Среднем Востоке. Генерал воспринял это как очевидное понижение в должности и отказался. Через год его назначили главнокомандующим в Индию, и ему больше не пришлось участвовать в реальных боевых действиях. На Ближнем Востоке все операции возглавил генерал сэр Гарольд Александер, а генерал-лейтенанта Уильяма «Стрейфера» Готта поставили во главе самой большой 8-й армии, которая за свое непродолжительное существование уже потеряла 80 000 солдат и офицеров[630]. В мае 1941 года тогда еще бригадир Готт предпринял первую попытку выручить Тобрук танками (операция «Бревити»). Готт добирался из пустыни в Каир на встречу с Черчиллем на тихоходном пассажирском самолете «Бристоль Бомбей» без какого-либо сопровождения. Лайнер обстреляли шесть «мессершмиттов» Me-109 из «ягдгешвадер-27» (27-й эскадрильи истребительной авиации люфтваффе), и он, объятый пламенем, совершил вынужденную посадку. На борту находился двадцать один пассажир, выжили четверо, но среди тех, кто спасся, Готта не оказалось. Его пост занял протеже Брука, пятидесятипятилетний генерал-лейтенант Бернард Монтгомери, принявший командование 8-й армией на хребте Рувесайт в 11.00 четверга, 13 августа 1942 года.

Трудно разбираться в ходе мыслей генералов, тем более через семь десятилетий. Однако даже тогда более интересного кандидата на кушетку психиатра, чем Монтгомери, вряд ли можно было бы найти. Четвертый ребенок викария, ставшего потом англиканским епископом Тасмании, порвал все отношения с матерью до такой степени, что пренебрег ее похоронами[631]. Не продемонстрировав особых академических успехов в школе Сент-Пол (одна из самых престижных средних мужских школ), Монтгомери поступил в Королевское военное училище в Сандхерсте, где отличился тем, что поджег фалды однокурсника, попавшего после этого с ожогами в больницу[632]. Служил на Северо-Западном пог-раничье в Индии, в Уорвикширском полку. Неплохо показал себя в Первую мировую войну: поднял солдат в атаку под Ипром и взял в плен одного немца, ударив его ногой в пах. Однажды для него даже вырыли могилу возле лазарета: у медиков не было надежд, что он выживет после ранений. Монтгомери не только встал на ноги, но и завоевал орден «За боевые заслуги», закончив войну с почетным званием подполковника. В 1927 году он женился, у него родился сын, но в 1938 году жена умерла от заражения крови после укуса какого-то насекомого и ампутации ноги, и Монтгомери замкнулся в себе, посвятив себя целиком военному поприщу. Он даже стал абсолютным трезвенником, что никак не укладывалось в традиции британской армии. Профессор военной истории в Оксфорде писал о нем:

«Сила Монтгомери заключалась в учениях, тщательной подготовке и методах боевых действий. Он умело интегрировал артиллерию в сражения, ведущиеся всеми родами войск, и прекрасно знал, как использовать в битве огневую мощь, особенности местности и маневр. Он говорил солдатам: им предназначено убивать и быть готовыми к тому, что их тоже могут убить. Он говорил об этом прямо и откровенно».

Дисциплинированный, целеустремленный, легко адаптирующийся к новым обстоятельствам, не терпящий некомпетентности, умевший во всех деталях планировать свои действия и трезво оценивать возможности противника и в то же время чрезвычайно вспыльчивый, эгоистичный и своевольный, Монтгомери считался самым способным после герцога Веллингтона британским полевым командиром. Это о нем сказал один историк: «О генералах судят не по их светским манерам». Монтгомери был тщеславен, но у него для этого имелись все основания.

Монтгомери образцово вел себя во время отступления из Дюнкерка, и хотя был причастен к первоначальному планированию трагической высадки в Дьепе в августе 1942 года, по крайней мере предлагал потом отказаться от операции. Еще до прибытия в Западную пустыню Монтгомери решил, что будет сражаться с Роммелем иначе, чем его предшественники Алан Каннингем, Нейл Ритчи и Клод Окинлек. Он не будет гоняться за ним по побережью Северной Африки между Египтом и Тунисом, а навяжет Африканскому корпусу решающую битву в стиле Клаузевица и сломает немцам хребет. Вечером в первый же день командования 8-й армией Монтгомери говорил офицерам:

«Как я понимаю у Роммель может напасть в любой момент. Прекрасно. Пусть нападает. Лучше, если он это сделает не раньше чем через неделю. У меня будет время для изучения обстановки. Если он даст нам две недели на подготовку, то мы будем в отличной форме. После этого Роммель может нападать, когда ему заблагорассудится, и я надеюсь, что он пойдет в атаку… Тем временем мы подготовим наше мощное наступление, и оно будет началом кампании, которая навсегда выгонит Роммеля из Африки… Он определенно нам досаждает. Посему мы зададим ему хорошую трепку и покончим с ним».

Тогда эти слова могли показаться бравадой малозначительного, но заносчивого генерала, собравшегося положить на лопатки гиганта военной стратегии, не проигравшего еще ни одного крупного сражения. Тем не менее через девять месяцев Африканский корпус, потерявший за 1942 год 5250 единиц тяжелой техники, сложил оружие в Тунисе[635].

Трудности войны в песках хорошо представлены в британском пропагандистском фильме «Победа в пустыне»: палящее солнце днем и ледяные ночи; умывание в кружке воды; многодневные песчаные бури; москиты, мухи и скорпионы и ландшафт, настолько однообразный и бескрайний, что потеряться в нем без компаса можно так же, как в море. А о местных обитателях один дивизионный хронист писал: «Они крали бы и воздух из автомобильных шин, если бы могли его унести»[636].

Роммель пошел в наступление на гряде Алам-эль-Хальфа через семнадцать дней после речи Монтгомери — 30 августа, уничтожив шестьдесят семь британских танков и потеряв своих сорок девять. Но за двадцать четыре часа британские минные поля, авиация и артиллерия сковали продвижение немцев, и они продвинулись в восточном направлении настолько, насколько смогли. Их потери были почти вдвое больше, чем у 8-й армии: 3000 и 1750 человек соответственно. Сам Роммель едва избежал гибели, когда британская авиация бомбила его Kampfstaffel (командный пункт).

После этого обе армии долгое время стояли друг против друга у отдаленной железнодорожной станции Эль-Аламейн, занимаясь укреплением оборонительных позиций и материально-техническим обеспечением. Здесь и создавался потенциал для победы Монтгомери. Люфтваффе не могли обеспечить должную защиту Бенгази и Тобрука от бомбежек союзников, и грузы для войск стран Оси поступали в Триполи через Неаполь и Сицилию. Если в 1941 году им требовалось в среднем 4884 тонны моторного топлива в месяц, то в 1942 году потребности Африканского корпуса в горючем выросли до 5776 тонн в месяц: протяженность езды от Триполи до Эль-Аламейна в оба конца составляла две тысячи миль, а немецкие грузовики поглощали по литру бензина на каждые две мили[637]. Британские самолеты бомбили грузовики по всей единственной дороге, по которой можно было хоть как-то передвигаться, и Фридрих фон Меллентин с огорчением отмечал: «Запасы горючего почти закончились, а бронетанковая дивизия без бензина не многим лучше, чем груда металлолома»[638]. Один из дивизионных командиров Африканского корпуса, генерал Ганс Крамер, говорил: «Мы проиграли сражение под Эль-Аламейном еще до того, когда оно началось. У нас не оказалось бензина»[639].

Самолеты и подводные лодки, базировавшиеся на Мальте, постоянно крушили линии коммуникаций стран Оси, и на «непотопляемый авианосец» союзников теперь падало немецких бомб больше, чем где-либо еще. В апреле 1942 года остров был награжден крестом Георгия за мужество и стойкость, проявленные под почти непрекращающимися воздушными налетами. (В 1940—1947 годах вручено всего лишь сто шесть таких орденов. Еще один коллективный орденоносец — Королевские констебли Ольстера, 1999 год.) Проблему для острова создал чересчур религиозный губернатор Мальты генерал-лейтенант сэр Уильям Добби, запретив гарнизону работать по воскресеньям. Как считает военный историк Джон Киган, вследствие этого распоряжения два из немногих судов, прорвавших блокаду Оси, были потоплены противником вместе с грузом на стоянках (данный факт не упоминается в автобиографии губернатора «На действительной службе с Христом» («On Active Service with Christ»).

Линии обеспечения Роммеля протянулись более чем на тысячу миль, однако у Монтгомери они были еще протяженнее. Подкрепления и технику союзникам приходилось доставлять в основном морским путем вокруг мыса Доброй Надежды, подвергаясь нападениям немецких подводных лодок, или не менее опасным маршрутом по воздуху через Центральную Африку и долину Нила. В фильме «Победа в пустыне» коммуникации союзников названы самыми длинными в истории войн. В то же время благодаря близости нефти Среднего Востока наземные и воздушные силы Содружества в Египте за двенадцать месяцев после августа 1941 года смогли получить 342 000 тонн нефтепродуктов[641]. В тыловом обеспечении все-таки возникали и трудности — к примеру, для танков «шерман», «крусейдер», «фант» и «стюарт» требовались различные виды горючего. Еще в августе 1942 года Черчилль говорил о британской армии в Африке как о «воинстве побитых и унылых горемык». К октябрю свежие подкрепления и странный, но харизматичный командующий полностью изменили это представление.

Некоторые считают, что Роммелю не следовало ввязываться в сражение у Эль-Аламейна, находившегося всего лишь в шестидесяти милях от Александрии, а надо было отойти по линиям коммуникаций в Ливию, когда стало очевидным, что из-за вмешательства британской авиации и флота он будет значительно отставать от противника в материально-техническом обеспечении своих войск. Однако в июле заместитель Йодля генерал Варлимонт предупредил штаб Роммеля о необходимости любой ценой удержаться под Эль-Аламейном. Он объяснил, что Клейст планирует через Кавказ вторгнуться в Персию и Ирак и для этого исключительно важно, чтобы союзники были поглощены обороной Египта и не посылали войска в другие районы Среднего Востока[642]. Кроме того, победы в Египте домогался и сам Роммель. В Александрии располагался штаб командования Королевского Средиземноморского флота. Суэцкий канал открывал путь в Индию. Каир был крупнейшим городом Африки и центром Британской империи в этом регионе, а дельта Нила позволяла проникнуть в Иран, Ирак и остальные нефтеносные страны Среднего Востока. За три года вермахт, несмотря на нехватку людей, техники и топлива, добился столь поразительных успехов, что ему было нелегко отказаться от завоеваний.

Временное затишье после сражения при Алам-эль-Хальфе Бернард Монтгомери — а генерала, имевшего привычку экстравагантно одеваться и носить берет с кокардами, уже полюбили в армии и называли ласково Монти — использовал для учений. Из его штаба во все концы отправлялись приказы по тыловому и техническому обеспечению, физической подготовке, моральному состоянию войск, организованности и дисциплине. Многие подкрепления еще не бывали в боях в пустыне, и Монтгомери особое внимание обращал на эту часть обучения новоприбывших. Промедление вызывало недовольство Черчилля, требовавшего безотлагательных действий. Гарольд Александер пытался успокоить Даунинг-стрит, послав обещание отправить кодовое сообщение «Зип» сразу же, как только начнется решающее наступление[643]. То, что Александер выгораживал Монтгомери, наверняка раздражало премьер-министра, но поступал он совершенно правильно. Александер, любивший отплясывать чечетку на полковых представлениях, отличался особенным хладнокровием. В его штабной столовой, которую министр-резидент в Северо-Западной Африке Гарольд Макмиллан сравнивал с профессорской столовой Оксфорда, офицеры говорили не о войне, а о Велизарии[644], классической и готической архитектуре и о том, как лучше всего охотиться на фазанов[645].

В середине сентября Монтгомери предпринял две десантно-диверсионные операции против Тобрука («Агримент») и Бенгази («Бигами»). Операция «Агримент» сорвалась в самом начале в бою у дорожного заграждения: британцы потеряли 750 человек, мало толку было и от крейсера «Ковентри» и двух эскадренных миноносцев. Замысел операции «Бигами» казался заманчивым, но ее вряд ли стоило предпринимать. Группа дальнего действия уничтожила двадцать пять вражеских самолетов в Барсе, и в этом заключался весь реальный успех. Немцы ввели в район сосредоточения части второго эшелона, сковав первоклассные войска, необходимые для предстоящего главного сражения[646]. Тем временем Роммель приболел — желудок, печень, синусит, горло, высокое давление — и 23 сентября улетел в Германию в отпуск и на лечение, передав полномочия ветерану Восточного фронта, тучному и нездоровому генералу Георгу Штумме. Таким образом, Роммеля не было в Африке, когда в пятницу, 23 октября 1942 года, в 21.40 Монтгомери начал операцию «Лайтфут» — первую фазу второго сражения при Эль-Аламейне.

2

Как мы уже знаем, Окинлек, отступив с боями на четыреста миль, занял оборонительные позиции у Эль-Аламейна, избрав это место, поскольку здесь находится самая узкая горловина, всего сорок миль, между Средиземным морем на севере и непроходимыми солончаками Каттарской впадины размерами с Ольстер на юге. Однако это природное обстоятельство было выгодно и Роммелю, когда его вынудили всего лишь численным преимуществом перейти к обороне. Кто бы ни пошел в наступление, сражение в таких условиях превращается в затяжные бои на истощение, как на Западном фронте во времена Первой мировой войны, а не в маневренные битвы в стиле блицкрига, свойственные Второй мировой войне.

План Монтгомери состоял в следующем: XIII корпус генерал-лейтенанта Брайана Хоррокса должен был нанести отвлекающий удар на юге, а 1-й и 10-й бронетанковым дивизиям X корпуса генерал-лейтенанта Герберта Ламсдена предстояло воспользоваться фронтальными атаками XXX корпуса генерал-лейтенанта Оливера Лиза в направлении кряжей Митейрия и Кидни на севере, прорваться через оборону противника, атаковать фланги и расширить участок прорыва с тыла.

Передовые линии Оси защищали минные поля глубиной от пяти до девяти тысяч футов. В них было заложено полмиллиона мин, и немцы прозвали их «огородами дьявола»[647]. На противотанковых дисковых минах подрывалась техника (и верблюды), но по ним могли пройти пехотинцы, однако «прыгающие» мины подскакивали на уровень диафрагмы, когда на них наступала нога человека, и взрывались, разбрасывая триста шестьдесят шарикоподшипников. Они зарывались в песок, и их было невозможно заметить даже днем. Расчищали минные поля для пехоты саперы, по обыкновению тыча перед собой штыком и, как правило, под огнем артиллерии, минометов, пулеметов, автоматов или простых винтовок. Нельзя не отдать должное хладнокровному мужеству саперов, обезвредивших бесчисленное количество мин и неразорвавшихся бомб под Эль-Аламейном.

23 октября под командованием фон Штумме находилось 50 000 немецких и 54 000 итальянских солдат, у Монтгомери имелось 195 000 солдат, в основном из стран Британского Содружества. Соотношение сил, безусловно, складывалось не в пользу Роммеля: 8-я армия — восемьдесят пять пехотных батальонов, Африканский корпус — семьдесят один (только тридцать один из них состоял из немцев); противотанковые орудия: 1451 и 800; тяжелые и средние полевые орудия: 908 и 500, в том числе 370 капризных итальянских пушек времен Первой мировой войны[648]. Если не считать британские легкие танки, немецкие танки «Марк II» и итальянскую бронетехнику, которую Роммель называл «ветошью», то союзники имели перевес в численности средних танков в соотношении четыре к одному: 910 против 234.[649] Поразительное неравенство создалось в результате того, что союзники успешно препятствовали войскам Оси получать подкрепления людьми и техникой, наладив в то же время массовые поступления подкреплений для своих сил через Аденский залив.

Итальянские летчики, танкисты, артиллеристы и, в особенности, парашютисты отличались достаточно высоким моральным духом, чего нельзя было сказать о пехотинцах, составлявших в 1942 году основную часть итальянского воинского контингента за рубежом общей численностью 1,2 миллиона человек. Как это уже стало ясно в начале войны, итальянцы неплохо сражались, если ими командовали умелые офицеры и если их адекватно готовили, вооружали и кормили, однако такие условия стали редкостью на последней стадии войны в пустыне. Некоторые итальянские подразделения, как, например, небольшая, но целиком состоявшая из добровольцев дивизия десантников-парашютистов «Фольгоре» («Молния») или танковая дивизия «Ариете», вели себя более чем достойно в сражениях. Роммель говорил о танкистах «Ариете»: «Мы всегда требовали от них практически невозможное, и они делали это». Однако некоторые итальянские пехотные формирования не могли переносить длительные обстрелы и бомбежки и начинали задумываться о сдаче в плен. Нехватка еды тоже негативно влияла на итальянцев, а под Эль-Аламейном эта проблема касалась всех. «Свежее мясо появлялось лишь в тех редких случаях, — писал один историк Эль-Аламейна, — когда какой-нибудь верблюд сдуру забредал в «огороды дьявола», подрывался на мине или подходил к передовой достаточно близко, чтобы его можно было подстрелить»[650]. Вдобавок ко всему итальянские танки были слишком легки и ненадежны, во время движения радиосвязь почти не работала, а артиллерия на расстоянии свыше пяти миль обычно промахивалась[651].

«Перед нами отважный и искусный противник, — говорил Черчилль о Роммеле в палате общин 27 января 1942 года. — И, должен сказать, несмотря на войну, великий генерал»[652]. (Черчилль в 1900 году хвалил и буров за воинскую доблесть.) Роммель поднимал боевой дух итальянской пехоты тем, что располагал ее поближе к отборным немецким частям. К примеру, итальянская дивизия «Болонья» размещалась рядом с элитной бригадой парашютистов генерала Германа Рамке, а дивизия «Тренто» перемешивалась с 164-й (Саксонской) легкой дивизией. Так же поступал перед сражением и герцог Веллингтон, помещая закаленные в битвах британские полки среди бельгийских и голландских подразделений сомнительной боеготовности.

Исключительное значение для предстоящего сражения имело воздушное превосходство. Союзники добились его еще перед битвой у Алам-эль-Хальфы, а ко времени второго сражения при Эль-Аламейне оно превратилось в почти полное господство в воздухе. Монтгомери подключил штаб вице-маршала авиации Артура Конингема к собственному штабному командованию, и хотя впоследствии отзывался о Конингеме не слишком лестно, оба командующих в то время отлично ладили друг с другом. «Дезерт эр форс» (ДАФ — военно-воздушные силы в пустыне) могли выставить 530 самолетов, а люфтваффе — 350, но воздушное соединение союзников обладало еще одним несомненным преимуществом: за время сражения оно совершило 11 600 вылетов, а люфтваффе — всего лишь 3100.[653] Тогда ДАФ состояли из девятнадцати британских, девяти южноафриканских, семи американских и двух австралийских эскадрилий, и некоторые из них уже получили «спитфайры», начавшие поступать в Африку с марта. К сентябрю 1942 года в Африке появились и 1500 американских самолетов, хотя Соединенные Штаты пока еще не участвовали в наземных операциях. Таким образом, перед вторым сражением при Эль-Аламейне соотношение сил в воздухе было пять к одному в пользу союзников[654].

Ко времени второго сражения при Эль-Аламейне в полной мере начала сказываться производительная мощь Америки, разгневанной и пробудившейся после Пёрл-Харбора. В период между декабрем 1941 года и сентябрем 1942-го англо-американский альянс отправил на Средневосточный театр войны 2370 одномоторных истребителей, за это же время все немецкое производство составило лишь 1340 машин, и только четверть их выпуска могла поступить в этот регион[655]. Гитлер очень скоро почувствовал последствия объявления войны Соединенным Штатам. «Тот, кому приходится сражаться даже самыми современными видами оружия с противником, обладающим полным господством в воздухе, — писал Роммель, — уподобляется дикарю, борющемуся против современных европейских армий, испытывающему те же трудности и имеющему такие же шансы на успех… Скоро мы столкнемся с абсолютным воздушным господством Королевских военно-воздушных сил». Прошли те времена, когда «мессершмитты» Me-109 господствовали в небе Ливии и безнаказанно сбивали «томагавки» и «харрикейны». Роммель признал необходимость «строить нашу оборону так, чтобы свести до минимума эффект британского воздушного превосходства»: «Мы не можем более полагаться лишь на наши моторизованные силы и их мобильность… Мы должны уметь воевать и на полевых позициях»[656]. Роммель по привычке пишет о РАФ (Королевских ВВС), а не о ДАФ и о «британском», а не «союзном» воздушном превосходстве. Но победу при Эль-Аламейне в конечном счете одержали не только британцы, а представители всей Британской империи, действовавшей по-прежнему в одиночку (несмотря на американские самолеты и танки «шерман»). XXX корпус Оливера Лиза, например, состоял из 51-й шотландской дивизии генерал-майора Дугласа Уимберли, 9-й австралийской дивизии генерал-майора Лесли «Минга Беспощадного» Морсхеда, 2-й новозеландской дивизии генерал-майора Бернарда Фрейберга, 1-й южноафриканской дивизии генерал-майора Дэна Пинаара и 4-й индийской дивизии генерал-майора Франсиса Тьюкера. Лучшего представительства империи не придумать. Отсутствовали лишь канадцы, и только потому, что 3400 канадцев бессмысленно погибли при высадке в Дьепе двумя месяцами раньше.

Южнее хребта Рувесайт генерал Хоррокс командовал позициями, которые занимали в основном британцы: 50-я дивизия уроженцев севера Англии генерал-майора Джона «Кратера» Николлса, 44-я дивизия (графств вокруг Лондона) генерал-майора Гектора Хьюза и 7-я бронетанковая дивизия генерал-майора Джона Хардинга, прозванная «Крысами пустыни» из-за того, что на танках были изображены африканские тушканчики. Но там же располагались и два соединения, не имевшие никакого отношения к Британскому Содружеству или империи: бригада «Свободной Греции», окопавшаяся на самом хребте, и бригада «Свободной Франции» генерала Мари Пьера Кёнига, заполнившая промежуток между 44-й дивизией и Каттарской впадиной. Многонациональный состав войск опровергает расхожее представление о сражении при Эль-Аламейне как о битве британцев с немцами. Роммель, например, всегда отмечал новозеландцев как лучших бойцов 8-й армии.

По плану Монтгомери, именно войскам Содружества — Австралии, Новой Зеландии и Южной Африки — вместе с 51-й шотландской дивизией предстояло прорвать за первые два дня оборону Оси и открыть проходы в минных полях для 1-й бронетанковой дивизии генерал-майора Реймонда Бриггзаи 10-й бронетанковой дивизии генерал-майора Алека Гейтхауса. Монтгомери наметил «шверпункт» не на прибрежной дороге на северном фланге и не у Каттарской впадины на южном крыле, как это обычно делалось последние два года почти во всех сражениях, а в самом центре предстоящей битвы. Как и в других своих замыслах — навязать Роммелю решающее сражение и перейти к военным действиям на истощение, — и в данном случае Монтгомери поступил нестандартно и дальновидно. Майкл Карвер, воевавший с ним в Западной пустыне, позднее писал: «Его намерения могли дорого обойтись, и они, хотя казались прозаическими, гарантировали победу, а тогда победа была важнее всего. 8-я армия располагала ресурсами для того, чтобы выиграть такое сражение, в то время как Танковая армия (Роммеля) их не имела. Сам Монтгомери обладал решимостью, волей и жесткостью, всеми качествами, необходимыми для победы в сражении»[657].

Аламейнский успех Монтгомери нисколько не умаляется его двукратным превосходством в артиллерии и численности войск и четырехкратным преимуществом по танкам. Со времен Наполеона среди военных специалистов прочно утвердилось мнение: для того чтобы добиться победы, нападающий должен иметь трехкратное превосходство над противником. Один из офицеров Монтгомери, военный историк Питер Янг указывал: «Если британский генерал сумел провести свою армию через рубеж атаки, пользуясь численным преимуществом, то он достоин только похвалы, а не порицания!»[658].

Монтгомери прекрасно усвоил уроки и Первой, и Второй мировых войн. Командующий рассчитывал на то, что после огненного «стопроцентного кутежа», как он назвал массированную артподготовку и атаку корпуса Лиза, начнется «перемалывание» противника, в процессе которого войска Оси, особенно итальянцы, будут деморализованы и сломаются под ударами танков Ламсдена с тыла и флангов. Британские противотанковые орудия и танки, прорвавшись по коридорам плацдарма, «раздавят» неизбежные контратаки «брони» противника[659]. (В военной истории — и в истории вообще — непозволительно употреблять слово «неизбежно», исключая описание немецких молниеносных и напористых контратак в ответ на успехи союзников.) Монтгомери считал, что немецкие движущиеся «панцири» будут более уязвимы для поражения и самолетами, и противотанковыми орудиями, и танками. В отличие от прежних командующих он не только не опасался, а ждал ответной реакции Оси, или по крайней мере так заявлял для поднятия боевого настроя. «Мы выбьем дух из врага, — говорил Монтгомери дивизионным командирам, — и судьба «панцирной» армии будет предопределена. Она не избежит уничтожения». Предвидя двенадцатидневную «собачью драку», Монтгомери был уверен в полной победе[660].

3

В пятницу, 23 октября 1942 года, ровно в 21.40 артиллерия 8-й армии открыла ураганный огонь по позициям войск Оси, сопровождавшийся налетами бомбардировщиков «веллингтон» и «Галифакс». В артобстреле участвовало в общей сложности 882 орудия и шесть тысяч артиллеристов. Каждое полевое орудие выпустило в среднем 102 снаряда вдень, а за время сражения на позиции Оси упало около миллиона снарядов[661]. В Каире Александер передал в Лондон кодовое слово «Зип», успокоив нетерпеливого премьер-министра. Через полчаса интенсивного обстрела артиллерийских позиций Оси орудия союзников перенесли огонь на передовую линию противника, чтобы подготовить ее для наступления пехоты при полнолунии. «Казалось, будто звезды в ночном небе вздрогнули, когда на нас внезапно и с ревом обрушился слепящий огонь тысячи орудий, — вспоминал второй лейтенант Хайнц Вернер Шмидт, служивший на резервной противотанковой батарее. — Земля затряслась от Каттарской низины до Средиземного моря. Я с трудом сдерживал дрожь в руках»[662]. Канонада была слышна в Александрии, то есть на расстоянии шестидесяти миль. Она продолжалась пять часов, в три ночи прекратилась, а в семь утра орудия ударили вновь. Тем временем саперы расчистили проходы в минных полях, и пехотинцы под марш волынщиков «Хайленд ладди» пошли в атаку занимать объекты на кодовом рубеже «Оксалик лайн». К восьми утра корпус Лиза завладел половиной намеченных объектов, потеряв почти 2500 человек, подорвавшихся главным образом на минах-ловушках. (Надо сказать, не только специалисты стран Оси умели мастерить такие мины. Эксперты американского управления стратегических служб с успехом использовали в Тунисе взрывчатку под видом помета мулов.)

Ползущий огневой вал сдерживал минометный, пулеметный и снайперский обстрел противника. Тем не менее X корпус Ламсдена не смог до конца выполнить свою задачу и обеспечить защиту пехоты от контратаки. К хребту Митейрия прорвалась только 8-я бронетанковая бригада, остальные танки застряли в гигантской пробке в узких проходах, проделанных в минных полях. «После расчистки коридора, — отмечалось в одной истории сражения, — сразу же возникал затор. Какой-нибудь грузовик подрывался на не замеченной саперами мине, узкий проход блокировался на несколько часов, сводя на нет все численное превосходство»[663]. И конечно же, создавая отличные мишени для самолетов люфтваффе. Разъяренный Монтгомери вызвал на ковер Ламсдена и пригрозил заменить командующих дивизиями более достойными людьми, а если понадобится, то и убрать его самого. Взбучка дала результат: его дивизии помогли пехоте, которая к тому времени отбивалась от парашютистов итальянской дивизии «Фольгоре» и бригады Рамке.

Некоторым образом Монтгомери благоприятствовала сумятица в германском военном руководстве сражением. Роммель пребывал в Германии, когда началась битва, его деятельный начальник штаба Фриц Байерлайн находился в отпуске, тучный Георг Штумме умер от сердечного приступа в первый же день боя, и Африканский корпус возглавил генерал Вильгельм фон Тома. Только в воскресенье, 25 октября, Африканский корпус получил сообщение: «Я снова принимаю командование армией. Роммель». (Многие подразделения не получили эту поднимающую настроение новость, поскольку бомбардировки повредили телефонную связь.) Роммель быстро понял, что атаки на южном фланге являются отвлекающими, и перебросил 21-ю танковую дивизию на север, к хребту Кидни. Нехватка топлива была настолько острой, что Роммель рисковал: если Монтгомери блефовал, то дивизия не смогла бы вернуться обратно. 26 и 28 октября самолеты ДАФ потопили два итальянских танкера — «Прозерпина» и «Луизиана» — в гавани Тобрука вместе с драгоценным грузом.

25 октября Монтгомери отказался от намерения прорвать оборону Оси 10-й и 7-й бронетанковыми дивизиями, приказав 9-й австралийской дивизии начать «перемалывание» противника на севере и отправив 1-ю бронетанковую дивизию в район хребта Кидни. В ту ночь австралийцы добились некоторых успехов, но действия 1-й бронетанковой дивизии оставляли желать лучшего. На следующий день войска Оси предприняли массированные атаки на кряж Кидни, так и не добившись большого прогресса. 7-я моторизованная бригада (в нее входили также 2-й батальон стрелковой бригады и 2-й батальон Королевского стрелкового корпуса) стойко удерживали позиции на севере и юге хребта, прозванные в шутку Бекасом и Вальдшнепом. Три дивизии противника — 15-я и 21-я танковые и «Литторио» — в течение дня и ночи не смогли выбить защитников хребта: только на Бекасе они потеряли тридцать три танка, пять самоходных орудий и много другой техники. Подполковник Виктор Тернер, командовавший батальоном стрелковой бригады, получил за эти бои крест Виктории, повторив подвиг брата, посмертно удостоенного такой же награды после битвы при Лоосе в Первой мировой войне. Бойцы его батальона заслужили орден «За боевые заслуги», медаль «За безупречную службу», «Военный крест» и семь «Военных медалей», которыми награждается рядовой и сержантский состав за храбрость. В одном историческом описании сражения при Эль-Аламейне отмечается, что именно в битве за Бекас решился его исход, поскольку она убедила Роммеля в том, что хребет Кидни является «шверпунктом» союзников, в то время как Монтгомери все свое внимание уже обратил на другой район, севернее гряды, стремясь найти верный маршрут для прорыва танков через оборону Оси. Британский командующий знал, что прибрежное шоссе и железная дорога на севере являются единственными путями и для снабжения войск Роммеля, и для их отступления.

На севере 9-я австралийская дивизия понесла тяжелые потери — более тысячи человек (вдвое меньше, чем 51-я шотландская дивизия, но вдвое больше, чем весь X корпус). Однако ей удалось создать то, что на военном языке называется «выступом» («thumb»): прорваться через железную дорогу в сторону моря и отсечь 90-ю легкую дивизию графа Теодора фон Шпонека и 164-ю Саксонскую дивизию, прижав их к морю[664]. Это был несомненный успех, и для его нейтрализации Роммель должен был снять танковые подкрепления из района хребта Кидни. Он не мог этого не сделать, хотя ему и пришлось расходовать дефицитное горючее и подставлять танки под удары самолетов ДАФ (самое уязвимое место у танков — крыша). Позднее Роммель писал о нервозном состоянии, в котором он тогда находился:

«В ту ночь я почти не спал, поднялся около трех часов утра (29 октября) и ходил взад-вперед, раздумывая над возможным ходом сражения и решениями, которые мне надо принимать. Мне казалось, что мы вряд ли долго выдержим атаки такой силы, на которую теперь были способны британцы и которую они могли наращивать и дальше. Для меня было очевидно, что мне не следует дожидаться решающего прорыва, а лучше отойти на запад до того, как он произойдет».

Тем не менее Роммель решил еще раз попытаться, используя «вязкую прочность оборонительных рубежей, вынудить противника прекратить натиск». В случае провала он отдаст приказ отступать к городу Фука, несмотря на то что это может привести к большим потерям немоторизованной пехоты, ведущей ближние бои и не имеющей средств для быстрого отхода. Тем временем Лиз отправил австралийцам шестифунтовые (57-мм) противотанковые орудия Королевской артиллерии. Выделять что-либо еще из резервов не представлялось возможным. Из тридцати танков «валентайн», посланных на помощь австралийцам, уцелели только восемь. Немалую пользу могли бы принести танки «шерман» с 75-мм пушками и башнями, поворачивающимися на все 360 градусов, а также «гранты», но их не послали.

Вместо этого Монтгомери отвел часть тяжелых танков с юга, прекратил прибрежное наступление и 29 октября закончил проведение операции «Лайтфут». В Лондоне его решение вызвало крайне негативную реакцию. Энтони Иден убеждал Черчилля, что Монтгомери остановился на полпути к победе. Премьер-министр отозвал Брука с совещания комитета начальников штабов и, укоряя его за то, что «его Монтгомери ведет себя несмело и сражается вполсилы», спросил: «Разве у нас нет хотя бы одного генерала, который мог бы выиграть хотя бы одно сражение?» Брук, как мог, защищал своего протеже, его поддержал южноафриканский премьер, фельдмаршал Ян Кристиан Сматс. В частном порядке Брук все же признавал, что у него появились «сомнения и тревога по поводу дальнейшего развития событий»:

«Но я должен был скрывать свои чувства. Возвратившись в кабинет, я долго не мог успокоиться, мучаясь от отчаяния и одиночества… Может быть, я ошибаюсь и Монти действительно выбился из сил? Такие моменты горестного одиночества особенно тяжелы, когда не с кем поделиться своими тревогами».

Однако «выбившийся из сил» командующий 8-й армией, закончив операцию «Лайтфут» и прибрежное наступление, в ночь 1 ноября начал операцию «Суперчардж» во главе с Фрейбергом. Монтгомери взял по одной бригаде из 44, 50 и 51-й дивизий для нанесения удара к югу от хребта Кидни, нацеленного главным образом против итальянской пехоты. После прорыва в брешь должны пойти 39 «фантов», 113 «шерманов», 119 «крусейдеров» 1-й бронетанковой дивизии, пересечь Рахманскую дорогу, идущую с севера на юг, и завязать бои с 15-й и 21-й танковыми дивизиями противника на ее западной стороне. В 15-й дивизии остался только пятьдесят один танк, а в 21-й — сорок четыре. Ко времени операции «Суперчардж» оборона Оси почти полностью лишилась бронетанковых и моторизованных резервов, а бронетанковая дивизия «Ариете» генерала Франческо Арены и моторизованная дивизия «Триесте» генерала Франческо Ла Ферла отбивались от XXX корпуса Лиза. Наступила пора решительных действий.

Операция «Суперчардж» началась после короткой артподготовки в 1.05 2 ноября. К 6.15 Даремская бригада 50-й пехотной дивизии, шотландские батальоны Сифорта и Камерона и батальон маори из 2-й новозеландской дивизии овладели всеми намеченными объектами, расчистив четырехмильную брешь в обороне Оси за пределы хребта Кидни и почти до самой Рахманской дороги. Затем в брешь пошла 9-я бронетанковая бригада, состоявшая из 3-го гусарского полка[667], Королевского Уилтширского йоменского полка и Уорвикширского йоменского полка. Когда командир 3-го гусарского полка подполковник сэр Питер Фаркар сказал Монтгомери, что операция «Суперчардж» не что иное, как «самоубийство», Монтгомери не стал возражать, ответив: «Если надо, я соглашусь на стопроцентные потери в живой силе и танках ради прорыва». Фаркар, один из шести баронетов, трижды раненных и награжденных орденом «За боевые заслуги», спокойно воспринял заявление командующего, фактически приказывавшего, по его мнению, всем стать «камикадзе». Позже баронет вспоминал: «Эти слова он больше не произносил»[668]. Вообще-то, подобно Веллингтону, Монтгомери берег солдат, его даже осуждали за чрезмерную осторожность. «Потери в войне неизбежны, — говорил командующий. — Но ненужные потери непростительны»[669].

Роммель сосредоточил моторизованные и бронетанковые части против австралийцев на севере и помешал действиям Морсхеда у побережья, но его маневр развалил «корсет», в котором немцы держали итальянцев, и создал благоприятные возможности для союзников в итальянском секторе возле хребта Кидни. В 1958 году Монтгомери писал о стремлении Роммеля сковать наступление противника на побережье, чтобы не лишиться дороги: «Он сконцентрировал своих немцев на севере, предоставив итальянцам удерживать южный фланг. И мы нанесли мощный удар на стыке между немцами и итальянцами, в значительной мере сместив его на итальянский сектор»[670]. Монтгомери имел еще одно преимущество: он читал не только письма своего оппонента, но и шифровки «Ультры» и знал, что немцам не хватает и войск, и боеприпасов, и провианта, и, самое главное, горючего. Роммель хотел «вынудить противника остановить натиск», но этому не суждено было случиться. Роммель не совершил ошибок в сражении под Эль-Аламейном, кроме одной: в него не надо было ввязываться. Немцы все еще продолжали контратаковать и организовывать новые оборонительные рубежи. Тем не менее уже 2 ноября генерал Тома убеждал Роммеля: из-за воздушных налетов, нехватки топлива и отсутствия резервов отход к городу Фука неизбежен. Надо готовиться к отступлению.

Круглосуточные бомбардировки уже не прекращались десять дней, а артобстрел в секторе у Рахманской дороги под кодовым названием «Скинфлинт» был настолько интенсивным, что песок пустыни, по воспоминаниям Карвера, превратился в пыль, в которую пехотинцы «проваливались до колен»: «Невозможно было понять, кто и где находиться, где начало и где конец минного поля. От взрывов снарядов поднимались облака пыли, такие же густые, как дымовые завесы. Дальше пятидесяти ярдов мы уже ничего не видели»[671]. Из 187 танков, остававшихся у войск Оси, все, кроме 32, были итальянские, с пушками, которые не могли поражать «шерманы» союзников.

2 ноября неплохой прорыв совершила 9-я бронетанковая бригада Джона Карри, пользуясь темнотой: ночные танковые атаки были редки, и нападающие застали противника врасплох. Однако, как отмечается в одной истории сражения, «наступавшие колонны подвел рассвет»: «Он поднялся у них за спиной до того, как они миновали огневой рубеж противотанковых орудий, и силуэты танков были видны как на полигоне»[672]. Уцелели только 19 из 90 танков, бригада потеряла 270 человек, но уничтожила у Рахманской дороги 35 противотанковых орудий противника. Когда 2-я бронетанковая бригада соединилась с остатками 9-й бригады в противостоянии с 15-й и 21-й танковыми дивизиями Оси, возле холма под названием Телль-эль-Аккакир разгорелось самое крупное танковое сражение африканской войны. Если бы Тома, перенесший сюда свой командный пункт, выиграл эту битву, то не исключено, что войска Оси удерживали бы оборонительные рубежи, уменьшая шансы Монтгомери на успех.

Во время войны и особенно в России немцы обычно уничтожали больше танков, чем их противник, но недостаточно для полной победы. К концу битвы при Аккакире у войск Оси сохранилось только пять боеспособных танков, а у союзников — пятьсот, и Роммелю ничего не оставалось, как отдать приказ об отступлении, чтобы «вывести остатки своей армии» (об этом сразу же стало известно дешифровщикам в Блетчли-Парке). Оно должно было начаться 3 ноября в 13.30.

Однако Гитлер с ним не согласился и выпустил срочный Fuhrerbefehl (фюрерский приказ):

«Германский народ и я лично с твердой верой в надежность вашего руководства и мужество немецко-итальянских войск, сражающихся под вашим командованием, следим за героической борьбой в Египте. В вашем положении не может быть никаких иных мыслей, кроме как о том, чтобы стоять, не сдавать ни пяди земли и бросить в бой каждое орудие, каждого человека. Все возможное было сделано для того, чтобы послать вам средства для продолжения борьбы. Ресурсы вашего противника, несмотря на превосходство, тоже должны быть на исходе. В истории не раз сильные духом одолевали более многочисленные батальоны. Вы должны показать своим войскам, что у них нет другого пути, кроме как к победе или смерти. Адольф Гитлер».

Роммеля ошеломил этот безапелляционный приказ «стоять насмерть». «Фюрер, должно быть, спятил», — сказал он одному штабному офицеру[674]. Позже Роммель писал: «Он требовал невозможного. Даже самый стойкий и преданный солдат может погибнуть под бомбой». Хотя приказ официально был отменен 4 ноября, Африканский корпус начал отвод войск еще накануне вечером. По воспоминаниям Карвера, он не заметил каких-либо признаков исполнения фюрерского распоряжения[675]. Спустя пять дней, 9 ноября, Роммель написал: «Мужество, не оправданное военной необходимостью, — глупость, а принуждаемое командиром — безответственность». Его раздражала «привычка ставки фюрера подчинять интересы военных кампаний интересам пропаганды»[676]. На «безответственные» приказы Гитлера «стоять насмерть» еще в ноябре 1941 года обратил внимание Рундштедт в Ростове, но они вошли в систему в продолжение всей войны, и ставка рассылала их командующим как конфетти, не позволяя им отводить войска для сосредоточения, перегруппировки и улучшения своих оборонительных позиций. Показательно, что Роммель не понес наказания за игнорирование приказа. Любимцу рейха, недавно произведенному в фельдмаршалы, простили его непослушание. Лишь после того как обнаружилась политическая нелояльность Роммеля, когда он выступил за то, чтобы армия арестовала Гитлера, его заставили покончить жизнь самоубийством — 14 октября 1944 года. Его смерть объяснили прежними ранами и устроили ему государственные похороны. Роммель отступил к городу Фука 4 ноября. К этому времени 7-я бронетанковая дивизия обошла его с южного фланга, и солдаты, особенно итальянские пехотинцы, начали массово сдаваться в плен. В тот вечер Монтгомери принимал у себя в палатке и угощал ужином плененного генерала фон Тома — сюжет из войн далекого прошлого. После «собачьей драки», которая действительно длилась двенадцать дней, как и предполагал командующий, Африканский корпус ретировался, забрав с собой столько техники, сколько позволяли угнать запасы горючего. Отступление проходило организованно, хотя немало людей, не имевших транспорта, либо сами сдались, либо их взяли в плен, в том числе 20 000 итальянцев и 10 000 немцев — 29 процентов армии Роммеля (среди них было девять генералов). В отличие от сражений в Европе продолжать борьбу в пустыне было бессмысленно: единственной альтернативой перспективе провести остаток войны в лагере для военнопленных была голодная смерть в песках.

Высказывалось и высказывается мнение о том, будто в сражении под Эль-Аламейном вообще не было необходимости: Роммелю-де все равно пришлось бы отступать после англо-американской высадки в Северо-Западной Африке в следующем месяце. Вместо того чтобы настойчиво атаковать укрепленные позиции, 8-й армии следовало бы готовиться к преследованию и уничтожению отступающих войск Оси[677]. Однако подобные рассуждения не учитывают того, что Британскому Содружеству была крайне необходима реальная, крупная, наземная и поднимающая моральный дух победа над немцами. Она был нужна и для того, чтобы возродить веру в свою военную силу после трех лет поражений и развеять миф о непобедимости Роммеля. Все это было достигнуто в сражении при Эль-Аламейне. И более того: Африканский корпус потерпел сокрушительное поражение, Роммель отступал, и угроза Каиру исчезла.

8-я армия потеряла в боях 13 560 человек, восемь процентов личного состава, войска Оси потеряли 20 000 человек убитыми и ранеными, или 19 процентов своей первоначальной численности[678]. Потери пока были «самыми большими для британской армии»[679]. Но их понесли и войска Содружества: пятая часть потерь пришлась на австралийцев; из 16 000 новозеландцев 3000 были убиты и 5000 получили ранения. Роммель оставил на поле боя около тысячи орудий и 450 танков, еще 75 танков он потерял во время отступления.

По оценке Карвера, после ухода из Мерса-Матруха 8 ноября у Африканского корпуса «оставалось не более двадцати танков». Мальта теперь тоже была в безопасности, по крайней мере после того, как союзники вскоре завладели военно-воздушной базой Оси в Мартубе. В воскресенье, 15 ноября 1942 года, по всей Британии по распоряжению Черчилля звонили церковные колокола, празднуя победу — впервые за последние тридцать месяцев.

Медлительное и осторожное поведение Монтгомери после Эль-Аламейна — он потратил девять дней на взятие Тобрука — тоже вызывало критику. Однако его можно было понять: он не хотел зарываться, имея перед собой такого коварного противника, как Роммель. Сильные дожди в Фуке, начавшиеся после 5 ноября, помешали 2-й новозеландской дивизии отрезать отступление войск Африканского корпуса к Триполи. «Только дождь, ливший 6 и 7 ноября, спас их от полного уничтожения, — писал впоследствии Монтгомери. — Но четыре отборные немецкие дивизии и восемь итальянских дивизий перестали существовать как боеспособные формирования»[680]. На 5 ноября Монтгомери имел в пятнадцать раз больше танков, чем Роммель, и до конца года его превосходство измерялось соотношением сил десять к одному и даже тринадцать к одному, однако британский командующий опасался подвергать риску свою победу[681]. «Войска Оси в Африке были обречены, — писал он позднее, — при условии, если мы не совершим ошибок»[682].

Союзники потеряли не менее пятисот танков, но только 150 из них не подлежали восстановлению. Тот факт, что Роммель три месяца воздерживался от боев (до столкновения на «линии Марет» за сотни миль к западу), свидетельствует о серьезности поражения, понесенного при Эль-Аламейне. Британская империя выиграла первую наземную битву в войне с Германией, но это было и последнее сражение, которое она проводила только силами самой империи. В тот день, когда Роммель оставил Мерса-Матрух, далеко на западе, в Марокко и Алжире, высадились англо-американские войска, начав операцию «Торч». С этого момента союзники будут сражаться под объединенным командованием, во главе которого будет стоять чаще всего не британец, а американец.

4

Победа Монтгомери при Эль-Аламейне должна была бы подтолкнуть власти «Виши» в Африке на сотрудничество с союзниками во время вторжения в Марокко и Алжир в воскресенье, 8 ноября (кодовое название «Торч»). Это была самая грандиозная морская высадка со времен Ксеркса, переправившегося через Геллеспонт в 480 году до нашей эры, затмившая по численности войск и Галлипольскую экспедицию 1915 года (Дарданелльская операция). (Многие опасались повторить ее печальную судьбу.) Тем не менее за три дня боев французы потеряли три тысячи человек и союзники — 2225. Стоит ли удивляться тому, что командующий операций «Торч» Дуайт Д. Эйзенхауэр написал: «Я понял, что меня доводят до белого каления эти лягушатники»[683]. Операция «Торч» была предпринята вследствие того, что британцы отказывались снова возвращаться на Европейский континент на северо-востоке Франции, откуда их бесцеремонно выгнали в июне 1940 года, до тех пор пока русские хорошенько не поколотят немцев на Восточном фронте, Германия не будет основательно разбомблена, Средний Восток станет безопасным регионом и будет гарантированно выиграна «Битва за Атлантику». Планы генерала Маршалла, разработанные в апреле 1942 года относительно скорейшего возвращения во Францию — отправкой девяти дивизий под кодовым названием «Следжхаммер» или вторжением сорока восьми дивизий под кодовым названием «Раундап», — были отвергнуты генералом Бруком как слишком рискованные (с марта 1942 года он возглавлял и британский комитет начальников штабов, и имперский генеральный штаб). «Планы чреваты серьезными опасностями, — отметил он в дневнике. — Перспективы добиться успеха мизерные и основаны на массе неизвестностей. Шансы на провал велики и основаны на массе убедительных военно-тактических фактов»[684].

Генерал Джордж К. Маршалл, деликатный пенсильванец, и генерал сэр Алан Брук, жесткий уроженец Ольстера, были главными кормчими военной стратегии союзников помимо Рузвельта и Черчилля. Их взгляды на то, как должна вестись война с немцами, фундаментально различались. Маршалл настаивал на скорейшем силовом форсировании Ла-Манша, Брук же предпочитал до начала военной кампании на северо-западе Франции нанести поражение немцам в Северной Африке, на Сицилии и в Италии. Споры по этому поводу постоянно возникали на совещаниях англо-американского Объединенного комитета начальников штабов в продолжение 1942—1944 годов. Несмотря на разногласия, следует признать, что совещательный метод выработки стратегических решений при демократическом контроле со стороны избранных лидеров государства был намного разумнее и эффективнее вождизма Гитлера. Маршалл и Брук всегда сохраняли уважительное отношение друг к другу.

Президент Рузвельт считал исключительно важным нанести немцам наземный удар в 1942 году и желательно до промежуточных выборов в конгресс. Ему надо было выиграть политическую борьбу с американскими стратегами, отдававшими приоритет Тихоокеанскому театру войны. 25 июля 1942 года под нажимом Черчилля, приехавшего к нему в загородную резиденцию Гайд-Парк, и под влиянием падения Тобрука, произошедшего 20 июня, Рузвельт поддержал операцию «Торч», с чем пришлось согласиться и Маршаллу, несмотря на сомнения в ее практической целесообразности[685]. Маршалл опасался, что проведение крупномасштабной операции в Северной Африке на исходе 1942 года не позволит осуществить вторжение во Францию в 1943 году. Американский генерал был убежден в том, что «интермедия» в Средиземноморье затянет войну, и не раз говорил Бруку: британцы завлекают американцев «не на ту садовую дорожку»[686].

Так или иначе, Маршалл был обязан заняться осуществлением операции «Торч». Он надеялся лишь на то, что численным перевесом удастся свести к минимуму ее риски и последствия. Действительно, масштабы морского десанта впечатляли. В операции участвовали 105 000 человек (три четверти из них — американцы, и одна четверть — британцы), 300 военных кораблей и 400 других судов. Войска должны были высадиться в девяти районах Северной Африки, располагавшихся на расстоянии девятисот миль. 72 000 человек отправлялись из Британии, а оперативной группе 34 численностью 33 843 солдата и офицера под командованием генерал-лейтенанта Джорджа С. Паттона предстояло выйти из Хамптон-Роудз в штате Виргиния и пересечь Атлантический океан под угрозой нападения немецких подводных лодок. До последнего момента контр-адмирал Генри Кент Хьюитт настаивал на том, чтобы отложить выход в море на неделю, поскольку по прогнозам на рассвете 8 ноября на побережье Туниса ожидался отлив, а он хотел провести высадку войск во время прилива. Только настойчивость Паттона, всегда рвавшегося в бой, помешала перенести сроки десантирования.

Джорджа Смита Паттона американцы знали еще с тех памятных дней, когда он в ходе карательной экспедиции в Мексике в 1916 году разъезжал в автомобиле, привязав к нему три трупа «бандитов». Бывалый вояка, «старый живодер», как его называли в армии, убивал с легкостью, но и не трясся над своей жизнью. «Если мы не победим, — напутствовал он бойцов перед сражением в Тунисе, — живым отсюда никто не вернется»[687]. Паттон вдохновлял солдат и такими словами: «Хватайте этих сук за нос, отрывайте им яйца, убивайте паршивых гуннов тоннами». Однажды за ужином со своими офицерами он предложил выпить за здоровье их «очаровательных вдов»[688]. Рукояти его револьверов были сделаны из слоновой кости, он носил отполированную до блеска каску, сапоги и бриджи для верховой езды, вел себя вызывающе и даже иногда матерился. Но этот шоумен считал себя аристократом-южанином, знавшим к тому же французский язык. Его дед-тезка, командовавший бригадой конфедератов, был убит в 1864 году, и Паттон верил в то, что он уже пережил несколько реинкарнаций (каждый раз в качестве воителя). В последней инкарнации он успел сформулировать для американской армии первую доктрину танковой войны, командовал «броней» в Первой мировой войне. Вскоре после Пёрл-Харбора стал командующим 1-й американской бронетанковой дивизией, созданной в 1940 году, но уже получившей прозвище «Оулд айронсайдз» («Железнобокие»). Все офицеры в его дивизии были обязаны носить галстуки, а солдаты — туго застегивать каски. «Я буду страшно раздражать военных историков, — говорил генерал Паттон, — потому что действую, руководствуясь шестым чувством. Им этого не понять»[689].

Паттон обеспечил свою дивизию всеми необходимыми материальными средствами, взяв для проведения операции «Торч» и 6 тонн женских чулок и дамского белья (очевидно, для подкупа местных арабов и чиновников «Виши»). Среди предметов снабжения были также 750 000 бутылок с противомоскитным репеллентом, крысиный яд в расчете по 6 фунтов на роту, 60 тонн карт, 100 000 долларов золотом, 3000 единиц транспорта и новый 2,36-дюймовый (60-мм) противотанковый реактивный гранатомет М-9 (базука). Генерал не забыл привезти в отдельном ящике и 1000 медалей «Пурпурное сердце», предназначавшихся для награждения раненых[690].

Общее командование операцией «Торч» осуществлял генерал Дуайт Дейвид Эйзенхауэр из бункера, располагавшегося в тридцатимильном подземном туннеле под Гибралтарской скалой. Айк, как его все называли, отдыхавший всего лишь один день за последние одиннадцать месяцев, проведенных на стрельбище в Бисли, графство Суррей, обычно бегом преодолевал те полмили, которые отделяли бункер от входа в туннель. За всю войну никто не видел Эйзенхауэра в гневе, только один раз он стрелял в крысу в ванной комнате своей итальянской ставки, ранив ее со второй попытки[691]. Тем не менее его искренне уважали и Паттон и Монтгомери, хотя, наверное, и завидовали ему. Буйный американец расшифровал в дневнике инициалы Эйзенхауэра «ДД» как «Дивайн Дестини» (божественная, неземная судьба), а британец нередко за спиной верховного главнокомандующего выражал свое недовольство.

На самом деле, может показаться, что вследствие божественного предопределения сын незадачливого купца избрал военную карьеру только потому, что она давала бесплатное образование, а впоследствии человек, никогда не командовавший в бою подразделением больше взвода, шестнадцать лет прослуживший в звании майора, а тридцать месяцев назад носивший погоны подполковника, возглавил крупнейшую за два тысячелетия морскую высадку[692]. Однако время, проведенное в оперативном управлении военного министерства, не прошло даром. Прекрасное стратегическое чутье, поддержка со стороны Джорджа Маршалла и собственная харизматичность позволяли ему успешно справляться с конфликтами, разгоравшимися между крупнейшими полководцами на всех этапах войны на Западе: Монтгомери, Паттоном, Омаром Брэдли и Марком Кларком. Эти старшие командующие союзными силами могли дать фору склочным школьницам в мелочности и стервозности. (Гарольд Александер и Уильям Слим отличались совершенно иным темпераментом, а Дуглас Макартур находился в пяти тысячах миль от Западной Европы.) Один из биографов Паттона отмечал: генерал был «одержим желанием побить британцев на поле сражения из тщеславия и стремления доказать, что американским солдатам нет равных в мире»[693]. Однако Паттон, похоже, не особенно любил и американских соперников, например Марка Кларка, написав о нем в дневнике в сентябре 1942 года такие слова: «Видимо, он больше беспокоится о своем будущем, а не об исходе войны»[694]. Надо думать, что немецкие и русские генералы были такие же тщеславные, амбициозные, политически ангажированные и зловредные, как их британские и американские коллеги. Вряд ли искренни заверения некоторых генералов, будто они думают только о воинском долге и их не волнует ни слава, ни продвижение по службе.

Несмотря на заблаговременную подготовку на Гибралтаре, в США и Британии и рассылку документов по восьмистам адресам, союзникам удалось воспользоваться фактором внезапности вторжения. И «Виши», и абвер предполагали неизбежность такого нападения, а итальянцы даже предсказали, где оно произойдет, но в точности никто из них этого не знал. Оперативной группе Патона повезло в том, что «волчья стая» немецких подлодок ушла от берегов Марокко на перехват британского конвоя, отправившего из Сьерра-Леоне, однако двенадцать торговых судов все же были потоплены.

Союзники высаживались в трех африканских портах на девяти отдельных участках, натолкнувшись на сопротивление вишистов различной степени враждебности. В Касабланке на берегу поначалу они не встретили никакого противодействия, и это можно считать удачей, поскольку здесь были особенно опасны волны и прибой. Войска генерал-майора Ллойда Р. Фредендалла атаковали Оран по фронту пятьдесят миль, и им было оказано «нерешительное и даже робкое сопротивление»[695]. Самый жесткий отпор встретил генерал-майор Чарлз У. Райдер в Алжире, столице французской империи в Африке, наступавший по фронту двадцать миль и понесший сравнительно небольшие потери. Французский флот вел себя гораздо агрессивнее, чем армия: он не мог простить британцам потопление кораблей у Орана в июле 1940 года. Однако французы прекратили всякое сопротивление через три дня, когда стало очевидным полное превосходство союзников и в воздухе, и на море. Хотя маршал Петен и приказал продолжать борьбу против союзников, командующий вооруженными силами «Виши» в Африке адмирал Жан Луи Дарлан дал команду о прекращении огня 10 ноября, когда Патгон уже собирался взять штурмом Касабланку[696]. (Прадед Дарлана погиб от рук британцев в сражении у Трафальгара, а Черчилль называл адмирала «низменным человеком с узким кругозором и бегающими глазками».) Возможно, Петен исходил из того, что в немецких лагерях для военнопленных все еще томилось полтора миллиона французов. Но ему не удалось спасти вишистскую Францию: в том же месяце немцы вторглись в нее, и Гитлер, поздравляя Рундштедта, поблагодарил его за то, что «он предпринял своевременные и необходимые контрмеры для сохранения единства и суверенитета рейха перед лицом предательства французских вооруженных сил»[697].

Похоже, реакцией французов на операцию «Торч» остались недовольны и союзники, и страны Оси. (Поскольку во Второй мировой войне больше французов служило Оси, а не союзникам, неудивительно, что не существует официальной французской истории этого периода[698].)

К утру 11 ноября союзники завладели Касабланкой, Ораном и Алжиром. Американцы главенствовали во всем и потому, что они выделили больше войск и вооружений, и потому, что французы, как предполагалось, ненавидели их меньше, чем британцев: Томми (прозвище английского солдата) даже нашивали на рукава изображение звездно-полосатого американского флага. «Нам все равно, какой флаг сохранит жизнь, — говорил британский офицер, — хоть китайский»[699]. И после успешного завершения операции «Торч» в Уайтхолле не переставали ворчать по поводу поведения Эйзенхауэра: британцам, например, очень не понравилось, что он, перебазировав командование с Гибралтара в Алжир, увеличил число офицеров со 150 до 16 000. Однако победа в Африке именно его сделала верховным главнокомандующим союзных сил в Европе, а не Брука или Маршалла.

По приказу французского адмирала Жана Лаборда и в нарушение указаний Дарлана 27 ноября в Тулоне[700] моряки, открыв кингстоны, затопили авианосец, три линкора, семь крейсеров, двадцать девять эскадренных миноносцев и шестнадцать подводных лодок. Это был тяжелый удар для союзников, особенно ввиду неминуемых ответных действий немцев на операцию «Торч». Двухтысячное войсковое соединение высадилось в Тунисе еще 9 ноября, и скоро стало ясно, что Гитлер не намерен сдавать Северную Африку, несмотря на поражение Роммеля, понесенное за тысячу миль на востоке. В ретроспективе кажется, что Эйзенхауэру следовало бы придерживаться первоначального замысла провести высадку подальше к востоку Средиземноморья — в Боне на тунисской границе, несмотря на удаленность от воздушного прикрытия с Гибралтара. Маршалл опасался чрезмерной растянутости американских сил, авиационных ударов из Сицилии и возможного контрудара немцев через Испанию. Рузвельт сказал 30 августа Черчиллю, что «при любых обстоятельствах одна из наших высадок должна произойти в Атлантике»[701]. А это означало, что одна треть войск оперативной группы должна была десантироваться за тысячу миль к западу от Туниса, немецкой столицы в Африке и главной цели союзников, на случай если другие две трети будут потоплены на пути в Средиземноморье или отброшены на берегу. «Возобладала осторожность, а не дерзость», — написал один историк этой кампании[702]. Командующий 1-й британской армией генерал-лейтенант Кеннет Андерсон к 12 ноября добрался до Бона по суше, но взять Тунис не смог: начались зимние дожди, он оказался на самом дальнем конце протяженной линии снабжения и вел бои на слишком большом фронте — пятьдесят миль[703]. Некоторые части 1-й армии в начале декабря уже находились на расстоянии пятнадцати миль от Туниса и двадцати миль от Бизерты, однако немцы оттеснили Андерсона, потерявшего в боях более тысячи солдат и офицеров и семьдесят танков. На то, чтобы взять Тунис, ушло еще полгода.

Союзники должны были благодарить судьбу за то, что немцы не сдались в Африке к концу 1942 года, а Эйзенхауэр приказал Андерсону прекратить наступление на Тунис, хотя это и вызвало в британском высшем военном руководстве сомнения в отношении его пригодности на пост верховного главнокомандующего. Тогда солдаты американской армии, высаживавшиеся в Африке, по выражению историка Рика Аткинсона, были «отличными парнями, но не вояками». Для того чтобы нанести поражение немцам на северо-западе Франции, надо было обладать не только прекрасными личными, но и боевыми качествами, и сражения в Северной Африке немало помогли в этом. Паттон признал после взятия Касабланки: вряд ли американцы праздновали бы победу, если бы они встретились лицом к лицу с поднаторевшими в боях немцами[704]. Важно и то, что Гитлер направил в Северную Африку значительные подкрепления. В результате союзники взяли в плен, или, по выражению британцев, «в мешок», гораздо больше войск Оси, чем в том случае, если бы фюрер приказал им уйти, например, в Сицилию. Фактически Гитлер послал в Северную Африку больше людей, чем их находилось в распоряжении Роммеля на начальной стадии сражений с Монтгомери. В боях после операции «Торч» погибло 8500 немецких солдат и офицеров, потери американцев и британцев составили соответственно 10 000 и 17 000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. За время Тунисской кампании союзники взяли в плен 166 000 немцев и 64 000 итальянцев, что сопоставимо с победой русских под Сталинградом. Это сравнение, кстати, сделал не кто-нибудь, а сам Геббельс.

5

На заседании военного кабинета 16 ноября Черчилль назвал «красноречивым» описание Эйзенхауэра политической ситуации в Северной Африке, особенно в отношении присутствия там французов, которые тогда имели четыре дивизии в Марокко, три в Алжире и одну в Тунисе. Переговоры Эйзенхауэра с адмиралом Дарланом привели к прекращению огня и появлению у кормила власти в Алжире англофоба и недавнего прихлебателя немцев. Черчилль недолюбливал ни Дарлана, ни генерала Анри Жиро[705]. О первом он с презрением говорил: «Французский флот воюет, а Дарлан переговаривается». О сопернике Дарлана генерале Жиро Черчилль сказал: он 1) послал письмо П(етену), обещая вести себя хорошо; 2) затем начал маневрировать, чтобы захватить власть; 3) и теперь нанялся воевать к Э(йзенхауэру)[706]. Когда Иден заметил, что фигура Дарлана возмутит британское общественное мнение, Черчилль сначала заявил: «Он не наш главнокомандующий», — а потом добавил: «Мы не можем позволить себе дергать Эйзенхауэра в данный момент… Он наш друг — отличный малый, — нельзя с ним ссориться». Министр иностранных дел тем не менее настаивал на том, чтобы «как можно скорее» довести до сведения Вашингтона, что пост Дарлана не должен быть постоянным и «как только мы придем в Тунис, мы должны избавиться от Дарлана». Он, правда, не уточнил, в каком смысле «избавиться» — в смысле политического или физического уничтожения.

Убийство адмирала Дарлана молодым французским патриотом в Алжире на Рождество 1942 года еще больше осложнило и без того шаткую политическую ситуацию, но сделало возможным примирение между лидером «Свободной Франции» Шарлем де Голлем (его поддерживали британцы) и генералом Жиро (на его стороне были американцы). Вероятная причастность к покушению службы британской разведки предполагалась, но так и не подтвердилась, хотя стенографические записи Лоренса Берджиса высказываний Энтони Идена на совещании военного кабинета, сделанные за шесть недель до убийства, давали повод для таких подозрений. Вежливая взаимная неприязнь де Голля и Жиро друг к другу тем не менее не помешала им пожать руки (с видимой неохотой) на англо-американской конференции высшего командования в Касабланке в январе 1943 года. Рузвельт тогда провозгласил, что союзников устроит только безоговорочная капитуляция Оси, в чем уже было достигнуто согласие между американским объединенным комитетом начальников штабов и британским военным кабинетом. Рузвельта критиковали за разглашение своей позиции, что, как некоторые опасались, могло ожесточить немцев, но его заявление по крайней мере успокоило Советский Союз, боявшийся сепаратного мира между западными союзниками и Германией. Там же, в Касабланке, Рузвельт и Черчилль договорились о том, где вести дальнейшие военные действия против Германии после выдворения немцев из Африки. Союзники пришли к выводу, что немцы могут снять войска с Корсики и Сардинии, в любом случае находившиеся вдали от союзных баз в Африке. Таким образом, следующей целью становилась Сицилия. Черчилль уже говорил раньше о «стратегической слепоте» Гитлера, обусловленной его «психологической неспособностью отказаться от завоеваний», а 11 февраля заявил в палате общин:

«Примечательна готовность немцев идти на риск и заплатить любую цену за то, чтобы удержать этот тунисский огузок. Я всегда избегаю говорить то, что потом могут расценить как преувеличение, но сейчас должен заметить: во всем этом чувствуется направляющая рука, та самая направляющая рука, которая привела немцев в Сталинград и ввергла германскую армию в самую страшную катастрофу за всю ее военную историю».

«Почти весь январь 1943 года, — констатируется в истории операции «Торч», — войска Монтгомери, проявляя осторожность, шли по пятам за Роммелем к тунисской границе»[708]. Перейдя границу в начале февраля, Африканский корпус занял оборону на «линии Марет», готовясь сразиться с Монтгомери впервые после поражения при Эль-Аламейне. Одновременно он предпринял серию дерзких контрударов, получивших общее название сражения за Кассеринский перевал. Эти бои между Африканским корпусом Роммеля и II корпусом генерала Фредендалла, происходившие 14—22 февраля в районе Западного Дорсала в Тунисе, продемонстрировали исключительную способность немцев наносить сокрушительные контрудары, доказав тем самым вероятную несостоятельность планов Маршалла относительно более раннего вторжения на северо-запад Франции.

Вначале перевал защищался лишь американским 19-м инженерным батальоном, не прошедшим адекватной боевой подготовки перед отправкой за океан, пехотным батальоном из 1-й дивизии и французской батареей, состоявшей из четырех орудий, — всего около двух тысяч человек[709]. Пулеметные огневые точки были распределены бестолково, окопы вырыты неглубоко, а колючая проволока все еще в основном находилась на катушках. Пехотинцы занимали позиции главным образом у подножия перевала, а не на высотах[710]. Противотанковые мины были разбросаны как попало, а не зарыты в землю, не хватало мешков с песком и шанцевого инструмента. Джи-ай (американские солдаты) явно не понимали, что им предстоит биться с немецкими ветеранами, уже воевавшими с поляками, французами и русскими и к тому же вооруженными теперь еще и шестиствольными 75-дюймовыми (150-мм)реактивными минометами «небельверфер».

1-я бронетанковая дивизия генерал-майора Орландо Уорда была раздроблена на мелкие группы, и контратаку союзников, предпринятую без достаточной воздушной поддержки и при «отвратительном» взаимодействии между танками, артиллерией и пехотой, немцы и итальянцы успешно отбили. Союзники потеряли 6000 человек (из 30 000), немцы — 989 (201 убитый), 535 итальянцев попали в плен. Один только Фредендалл потерял 183 танка, 104 полугусеничные машины, 200 орудий, 500 грузовиков и джипов[711]. Роммель прорвался к шоссе в город Тала (хайвей 17) и почти вышел на открытую местность и прямые пути, ведущие к складам Ле-Кефа, находившимся всего в сорока милях. «Я испытывал настоящий стратегический страх, — признался впоследствии командующий французскими вооруженными силами в регионе генерал Альфонс Жюэн. — Если бы Роммель пробился дальше, то мы могли потерять всю Северную Африку»[712]. Это была, конечно, типичная галльская гиперболизация действительного положения вещей. 10-я танковая дивизия, имевшая пятьдесят танков, тридцать орудий и 2500 пехотинцев, вряд ли пробилась бы до Касабланки, но она могла изменить ситуацию в Тунисе. Получив указание во что бы то ни стало удержать город, Чарлз Данфи, командующий 26-й британской бронетанковой бригадой, отправил на передовую «всех поваров, шоферов и денщиков в Тале»[713]. В ночной темноте разгорелось танковое сражение, противники сходились на расстоянии двадцати ярдов, и к полночи Данфи потерял двадцать девять танков из имевшихся пятидесяти. Лишь появление в восемь утра 9-й американской пехотной дивизии бригадного генерала Стаффорда Ле Роя Ирвина, как написал один историк, имевшего «2200 бойцов, 48 орудий и сердце льва», вынудило Роммеля умерить свой пыл и ограничиться артиллерийской дуэлью[714].

Фельдмаршал Альберт Кессельринг, главнокомандующий на Южном театре, в который входило и Средиземноморье, побывал на перевале Кассерин, и, по его словам, Ром-мель «выглядел не лучшим образом». Он показался ему «физически изможденным и морально уставшим», превратившимся в «унылого старика». Немудрено. Роммель прекрасно понимал безысходность своего положения: припасов оставалось на четыре дня, горючего — на двести миль, а разведка сообщала о значительных подкреплениях, пришедших в Талу. Действительно, окрестности Талы стали самым крайним рубежом, до которого смогли дойти войска Оси в Северо-Западной Африке. В ночь понедельника 22 февраля 1943 года Африканский корпус повернул обратно, 21-я танковая дивизия прикрывала отход. Через три дня американцы и британцы вышли к перевалу, заставив итальянских пленных закапывать множество трупов, которые они там обнаружили.

Фредендалл за семь дней был отброшен на восемьдесят пять миль, и личный секретарь Эйзенхауэра Гарри Батчер отметил, что его «гордые и заносчивые» соотечественники чувствуют себя «побитыми и униженными, потерпев одно из самых неприятных поражений в нашей истории»[715]. Вина за неудачу на Кассерине лежала на Андерсоне, Эйзенхауэре и Фредендалле, которого вскоре заменили Паттоном, несмотря на то что наступление немцев выдохлось, а «Лис пустыни» действительно устал. Взаимодействие между британцами, французами и американцами было поставлено из рук вон плохо, по крайней мере до тех пор, пока в марте не прибыл заместитель Эйзенхауэра Гарольд Александер, возглавивший 18-ю группу армий, в которую вошли британские 1-я и 8-я армии, французский XIX корпус и американский II корпус. (Генерал Омар Нельсон Брэдли позднее так описывал появление Паттона, приехавшего принимать командование II корпусом: «Утром 7 марта на темную площадь перед школьным зданием в Джебель-Куифе, в котором располагался штаб, въехала процессия бронированных и полугусеничных машин. В первом автомобиле, как в колеснице, с видом римского воина стоял Паттон, устремив сердитый взгляд вперед и втянув подбородок в воротник двухзвездного генерала»[716].)[717].

Поражение на перевале Кассерин и унизительное зрелище 4026 союзных военнопленных, проведенных строем в Риме от Колизея, покончили с бравурными настроениями и напомнили всем участникам альянса о необходимости тесного военного взаимодействия. «Наши люди сверху донизу наконец познали, что война — это не детская забава», — сообщал Эйзенхауэр Маршаллу 24 февраля. Конечно, нельзя забывать о том, что перевал был отвоеван буквально через несколько дней после поражения. Несмотря на тысячемильное отступление, к Роммелю по-прежнему не поступали в необходимом количестве материально-технические средства. По его расчетам, для поддержания боеспособности он должен был получать ежемесячно 140 000 тонн предметов снабжения, а в начале 1943 года к нему поступала только четверть этого объема. Мало того, его запросы, посылавшиеся Кессельрингу в Рим, благодаря «Ультре» буквально через шесть часов после передачи оказывались на столе Эйзенхауэра, о чем, естественно, Роммель не знал.

К 17 марта Паттон был готов к наступлению и обратился к войскам с такими словами:

«К счастью, у нас достойный противник. Это полезно для нас, настоящих солдат, и для нашей воинской славы. Немец — испытанный в боях ветеран, уверенный в себе, храбрый и беспощадный. Мы тоже храбрые солдаты. Но мы лучше вооружены, лучше накормлены, и у нас не кровожадный Вотан, а Бог отцов наших, прославленный в веках… Если мы умрем, убивая, что ж, пусть будет так. Но, сражаясь со злостью и отвагой, мы, убивая, будем жить. Мы будем жить, чтобы возвратиться к нашим семьям, к нашим девушкам как герои-победители, как истинные воины Марса».

Паттон нанес Роммелю удар с тыла и при артиллерийской поддержке разгромил отборную 10-ю танковую дивизию у Эль-Геттара. 20 марта 8-я армия атаковала «линию Марет», но увязла в минных полях. Монтгомери вскоре взял порт Сфакс. Паттон и Монтгомери зажали Роммеля с двух сторон, и это привело к соперничеству двух командующих. Особенно ярился Паттон. «Черт побери этих британцев и тех американцев, которыми они помыкают, — писал он в дневнике. — Арабы и то лучше. Я ничего не имею против арабов»[719]. Тщеславность Монтгомери известна. Но вот что Паттон написал перед отплытием в Северную Африку: «Когда я задумываюсь о грандиозности своей миссии и представляю себя таким, какой я есть, меня берет оторопь. Но, поразмыслив, я спрашиваю себя: «А кто лучше меня?» Я не знаю таких людей»[720]. Однако гладиатор был склонен и к сентиментальности. Паттон пустил слезу на собственных похоронах, устроенных перед отбытием из Северной Африки в стиле Любительского театрального клуба в Кембридже, и возложил цветы на свою могилу

На завершающем этапе Тунисской кампании II корпус Марка Кларка (Паттон уступил ему командование, занявшись планированием вторжения в Сицилию) атаковал северный сектор обороны Оси, и особенно тяжелые бои выпали на долю американской 34-й дивизии за высоту 609. Эта дивизия была сформирована всего лишь двадцать месяцев назад из подразделений национальной гвардии в Айове и Миннесоте. Важную роль сыграли 1-я армия Андерсона и 8-я армия Монтгомери, передислоцированные Александером для того, чтобы почести за выдворение войск Оси из Северной Африки воздавались и британцам, и американцам.

Отказав Роммелю в его разумных и стратегически оправданных просьбах разрешить вывод войск из Африки, Гитлер совершил такую же ошибку, какую уже допустил под Сталинградом: своими приказами «стоять насмерть», требовавшими самоубийственных и бессмысленных сражений, он обрекал войска на полное поражение. 7 мая Брэдли взял Бизерту, и в тот же день британцы вошли в Тунис. Британцы понесли тяжелые потери в Тунисской кампании. Общие потери союзников в Тунисе составили 70 000 человек, более половины из них — британцы, и две трети британских потерь приходятся на 1-ю армию[721]. Почти все лавры забрала 8-я армия, но 1-я армия заслужила их не меньше.

Больного Роммеля увезли из Туниса в Германию еще 9 марта. 13 мая был пленен его преемник генерал Ганс Юрген фон Арним. Всего союзники взяли в плен 230 000 человек, захватили 200 танков и 1200 орудий. «Тунисская кампания завершена, — телеграфировал Александер Черчиллю. — Все побережье Северной Африки в наших руках». Спустя шесть дней Черчилль, выступая перед американским конгрессом, повторил свою издевательскую оценку «военной интуиции ефрейтора Гитлера», произнесенную им в Лондоне в феврале. Гитлер не возражал против того, чтобы его боялись и ненавидели. Черчилль хотел сделать из него посмешище. Характеризуя немецкую стратегию в Африке, премьер-министр сказал: «Нельзя было не заметить и там присутствие незримой направляющей руки. Той же самой тупой, бесчувственной силы, которая обрекла фельдмаршала фон (sic) Паулюса и его армию на гибель под Сталинградом, навлекла новую беду на наших врагов в Тунисе»[722].

Глава 10

РОДИНА-МАТЬ ОДОЛЕВАЕТ ФАТЕРЛАНД

январь 1942 — февраль 1943

Животные бегут из этого ада, не выдерживает самый твердый камень, а человек терпит.

Лейтенант немецкой 24-й танковой дивизии в Сталинграде, 1942 год

1

В первоначальных планах операции «Барбаросса» Сталинград даже не упоминался. Гитлер собирался дойти до линии «А — А», прочерченной от Архангельска на севере до Астрахани на Каспии, а Сталинград оказывался внутри периметра зоны немецкой оккупации. Летом и осенью 1942 года Ленинград и Москва все еще держались, советские войска с декабря 1941 года упорно контратаковали, и Сталинград занял прочное место в расчетах фюрера. В январе и феврале 1942 года русские добились заметных успехов по всему фронту от Финляндии до Крыма. Хотя Ленинград и Севастополь оставались под угрозой, Харьков по-прежнему был в руках немцев, но советские армии отвоевали Ростов и отогнали немцев от Москвы, заняв Калинин и Калугу и ликвидировав выступ, угрожавший столице. В марте и мае русские продвинулись на сто двадцать миль в районе Ростова и на сто пятьдесят миль ближе к Смоленску.

Вермахт ответил новым наступлением — операцией «Блау» («Синяя») с намерением добиться целей, оказавшихся недосягаемыми в 1941 году. Она началась 8 мая. В ней участвовала пятьдесят одна дивизия, среди которых было немало итальянских, румынских, венгерских и словацких формирований, а также испанских добровольцев. Они, можно сказать, воевали для Германии по «фаустовскому договору». Они существенно дополняли численность наступающих войск, но немцы не всегда могли на них положиться так, как, например, на австрийцев.

Тем не менее операция «Блау» сразу же дала результаты. 2 июля пал Севастополь, и вскоре русские оставили весь Крым. В декабре 1941 года Гитлер в наказание за неудачи под Москвой убрал фельдмаршала Федора фон Бока, командовавшего группой армий «Центр», поставив на его место Клюге, но в феврале 1942 года поручил ему возглавить группу армий «Юг». К 7 июля он взял Воронеж, а 11-я армия новоиспеченного фельдмаршала Эриха фон Манштейна овладела Керченским полуостровом, откуда она уже могла дойти до Кавказа. И тогда-то, 13 июля 1942 года, Гитлер принял сакраментальное решение за один сезон захватить и Сталинград, и Кавказ. Он снова уволил фон Бока и разделил группу армий «Юг» на две части, поручив каждой из них отдельные, но дополняющие друг друга задачи. Группа армий «Б» под командованием генерала барона Максимилиана фон Вейхса должна был расчистить долины Дона и Донца и взять Сталинград. Она таким образом обеспечивала прикрытие группе армий «А» фельдмаршала Вильгельма Листа на юге, которой ставилась задача захватить сначала Ростов, а затем весь нефтяной Кавказ. «Если мы к осени не завладеем нефтью Кавказа, — говорил Гитлер, — то не исключено, что мы не сможем выиграть войну»[724]. Когда осень наступила, вряд ли кто вспомнил эти слова.

22 июля 1942 года 4-я танковая армия, переданная пятью днями раньше из группы армий «Б» в группу армий «А», перешла Дон восточнее Ростова. Гитлер был уверен в том, что возьмет Сталинград силами одной 6-й армии, поэтому и послал танки 4-й армии на юг. Но уже через неделю, 29 июля, он дал контрприказ, поручив 4-й танковой армии наступать с юга на Сталинград. Ничто так не дезориентирует и не деморализует войска и их командование, как отмена предыдущих приказов и замена их новыми распоряжениями. «Всеведущая» власть опасна. Пауль фон Клейст, чья 1-я танковая армия возглавляла продвижение на Кавказ, считал, что Гитлер совершил роковую ошибку:

«4-я танковая армия шла слева от меня. Она могла в конце июля взять Сталинград без боя, но ее перебросили на юг, чтобы помочь мне форсировать Дон. Мне не нужна была ее помощь. Она только запрудила дороги, которые были нужны мне. Когда она через пару недель повернула на север, русские собрали достаточно сил, чтобы ее остановить».

Начальник штаба ОКХ Франц Гальдер, всегда опасавшийся чрезмерной самонадеянности Гитлера, указывал на появление русских дивизий, которых не существовало предыдущей осенью, и предупреждал, что наступление 6-й армии на Сталинград закончится катастрофой.

23 июля Гальдер записал в дневнике (хранившемся в надежном тайнике), как в ответ на его здравые соображения фюрер в припадке неистовой ярости обрушился с руганью на весь генеральный штаб:

«Это хроническое стремление принижать возможности противника приобрело немыслимые масштабы и становится определенно опасным… Такое якобы руководство выливается в сиюминутную патологически эмоциональную реакцию на текущий момент, и в нем полностью отсутствует понимание принципов военного командования и его реалий».

Гальдер говорил генерал-лейтенанту Курту Дитмару[727]: фюрер «не принимает в расчет все правила стратегии даже тогда, когда не отвергает их»[728]. Спустя неделю, 30 июля, Гальдер отметил: Йодль «с помпой провозгласил, что судьба Кавказа решится под Сталинградом, и для этого необходимо передать часть сил из A. Gp. А (группы армий «А») в A. Gp. В (группу армий «Б») по возможности южнее Дона»[729]. Передислокация сил означала, что ни одна из групп армий не сможет выполнить задачи операции «Блау», и 9 сентября Гитлер, сместив Листа, сам возглавил группу армий «А», возложив на себя обязанности, к исполнению которых был совершенно непригоден, и не только потому, что намеревался руководить военными действиями из своей ставки в Wolfschanze (Волчьем логове) в Восточной Пруссии.

Желание овладеть Сталинградом, несмотря на чрезмерный оптимизм, с практической точки зрения можно было понять. После захвата этого важнейшего индустриального центра открывалась возможность прибрать к рукам нефтяные причалы Астрахани и перекрыть для русских самую главную водную транспортную артерию. Кроме того, группа армий «А» была бы избавлена от угрозы очередного зимнего наступления советских войск, можно было бы вновь направить удары на север, а падение города, носящего имя Сталина, было бы полезно для морального духа немцев в такой же мере, в какой оно навредило бы русским. Иными словами, во взятии Сталинграда был определенный смысл. Гораздо меньше практического смысла было во внезапном решении перебросить к Ленинграду 11-ю армию Манштейна, которая была крайне нужна на юге, на случай если операция «Блау» пойдет не так, как надо.

2

В Британии и Соединенных Штатах вначале почти не верили в то, что русские выдержат операцию «Барбаросса», и опасались худшего, пока советские войска не отбросили немцев от Москвы в декабре 1941 года. К середине 1942 года западные союзники осознали, что должны помочь России, оттянув на себя часть немецких сил. На встречах с Черчиллем в Москве 12—15 августа 1942 года Сталин не скрывал своего недовольства тем, что союзники не открывают второй фронт, как называлось (не совсем правильно) крупномасштабное наступление на западе. Генерал Маршалл действительно предлагал начать такую операцию, как только она станет практически осуществимой. Но президент Рузвельт, Черчилль и Брук считали поспешное возвращение на континент самоубийственным. Черчилль соглашался лишь на проведение небольшой пробной морской высадки в Дьепе, французском порту в Ла-Манше, для разведки противодесантных возможностей противника.

Этот рейд, предпринятый 19 августа 1942 года, естественно, не отвлек немцев от Восточного фронта, но завершился сокрушительным поражением для 5100 канадских солдат и офицеров и тысячи британских коммандос и американских рейнджеров. Операцию «Джубили» («Юбилей») поддерживали 252 корабля (не больше эскадренного миноносца, и потому они не могли обеспечить надежное прикрытие с моря) и 69 эскадрилий, чье воздушное прикрытие тоже желало лучшего. Иными словами, операция была достаточно представительной для того, чтобы ее заметил немецкий береговой патруль, но недостаточно представительной для того, чтобы привести к каким-либо серьезным последствиям, даже если бы высадка прошла успешно. Лорд Маунтбэттен, начальник управления морских десантов, спланировал операцию кое-как, разведка тоже оказалась не на высоте, и «Юбилей» закончился, по сути, трагедией. За шесть часов высадки три четверти канадских десантников либо погибли, либо были ранены или захвачены в плен, получили ранения все семь комбатов. Тяжелые потери понесли коммандос и рейнджеры.

И тогда и потом некоторые историки и политики пытались оправдать неудачную высадку в Дьепе тем, что союзники извлекли из нее уроки, которые они использовали при вторжении в Нормандию в июне 1944 года. Однако Объединенный комитет начальников штабов, руководствуясь элементарным здравым смыслом, должен был понять с самого начала полную несостоятельность плана Маунтбэттена: танки не смогут преодолеть галечные пляжи и высокие борта береговой эспланады, и высадка обречена на провал без фактора внезапности и адекватной морской и воздушной поддержки.

Тем временем на востоке 6-я армия генерала Фридриха Паулюса начала наступление на Сталинград (он располагал войсками численностью 280 000 человек), и в воскресенье, 23 августа, 16-я танковая дивизия вышла к Волге севернее города. Но здесь немцам не удалось ни расширить прорыв, ни блокировать движение судов по реке: для этого у них не имелось ни флота, ни речных мин. Они принесли с собой лишь свою изуверскую идеологию. Когда солдаты вермахта (в сражении под Сталинградом не было войск СС) ворвались в больницу для душевнобольных детей, они пристрелили всех пациентов, которым было по десять — четырнадцать лет[730].

В краткосрочном плане действия группы армий «А» на Кавказе можно считать успешными. 23 июля пал Ростов, 5 августа 1-я танковая армия Клейста взяла Ставрополь, и казалось, что вот-вот немцы овладеют всем регионом. Отдельные части 1-й танковой армии дошли почти до Орджоникидзе (теперь Владикавказ), до Грозного оставалось пятьдесят миль, а до Каспия — семьдесят. Потеря Кавказа, откуда русские получали 90 процентов нефти для обеспечения топливом своих танков, самолетов, кораблей и предприятий, могла обернуться катастрофой. Чтобы отвоевать его, им пришлось бы преодолевать 1300 ярдов волжского водного пространства, а на исходе лета Сталинград, находившийся на западном берегу реки, уже был близок к тому, что им могли завладеть немцы. «Что с ними такое? — спрашивал Сталин о командующих, защищавших город. — Неужели они не понимают, что это катастрофа не только для Сталинграда? Потеряв этот город, мы лишимся главной водной артерии, а вскоре и нефти!»[731]. Действительно, от исхода сражения за Сталинград зависело очень многое.

Сталинградская битва по праву считается самым ожесточенным военным противоборством в истории человечества. Борьба шла за каждый дом, улицу, заводской цех, изматывающая и кровавая даже в большей мере, чем окопные бои Первой мировой войны. Город протянулся на двадцать пять миль по западному берегу Волги, называвшемуся правым, поскольку река несет свои воды на юг, в Каспийское море. Надо побывать в Волгограде, представлявшем тогда одно гигантское поле битвы, чтобы понять, с какими неимоверными трудностями столкнулись немцы. К северу от центра расположено три огромных предприятия — тракторный завод имени Дзержинского, завод по производству вооружений «Баррикады» и «Красный Октябрь». В центре возвышается трехсотфутовый Мамаев курган (в далеком прошлом могильник татарского великого князя Мамая[732]), а южные подходы к городу прикрывает исполинский железобетонный зерновой элеватор, который соединялся с рекой траншеями и оврагами (он оставался в руках русских бойцов в продолжение всей осады). Вермахт не мог овладеть городом, не преодолев эти устрашающие препятствия.

«Красный Октябрь» специализировался на металлургии, завод «Баррикады» выпускал тяжелые вооружения, а тракторный завод, названный именем чудовищно жестокого «железного» Феликса Дзержинского, основателя тайной полиции большевиков (его скульптура до сих пор стоит перед входом на завод), и сейчас изготавливает тракторы. В 1942 году там делали шасси для танков. Эти три кирпично-бетонных здания — каждое в полмили длиной и 500—1000 ярдов шириной — предназначались для мирного производства, а не для обороны от врага, но годились и для сдерживания вражеских армий. Три завода и их рабочие поселки были отделены друг от друга, но их связывали дороги, в 1942 году, конечно, немощеные и неасфальтированные. Как гласит русская поговорка, «у нас нет дорог, одни направления».

23 августа немцы не только вышли к Волге с северной стороны города, но и разбомбили гигантские нефтяные резервуары, вспыхнувшие неохватными факелами. Корреспондент газеты «Красная звезда» Василий Гроссман, посылавший в редакцию репортажи с фронта, писал:

«Огонь подымался на много сотен метров вверх, унося облака горячего пара, которые взрывоподобно вспыхивали высоко в небе. Масса пламени была так велика, что воздушный вихрь не успевал подавать к горящим углеродистым молекулам кислород и плотный колышущийся черный свод отделил осеннее звездное небо от горевшей земли. Жутко было смотреть снизу на эту струящуюся, жирную и черную твердь.

Нефть горела больше недели, и громадные столбы дыма были видны издалека. В один момент пылающая масса хлынула к Волге, и казалось, будто загорелась сама река. Командующий русскими войсками в городе генерал Василий Иванович Чуйков вспоминал впоследствии то, как «облака густого черного дыма» нависли над его командным пунктом и все вокруг покрылось «слоем пепла и сажи». Самолеты люфтваффе сбрасывали не только бомбы, но и куски металла, плуги, тракторные колеса, бороны, пустые железные бочки, которые, как писал Чуйков, «со свистом и шумом летели на головы наших бойцов»[734].[735]

Гроссман, интервьюировавший многих участников битвы за Сталинград, в том числе и генерала Чуйкова, в нескольких словах передал накал исторической битвы в романе «Жизнь и судьба», впервые изданном в 1964 году за рубежом: «Железный вихрь выл вокруг блиндажа, косил все живое, на миг подымавшее голову над поверхностью земли»[736].

Чуйков вступил в Красную Армию в 1918 году в возрасте восемнадцати лет. Он сражался в Гражданскую войну, в советско-польскую войну, закончил Военную академию имени М.В. Фрунзе и после 1926 года одиннадцать лет служил военным атташе в Китае, избежав таким образом тяжелые времена кровавых чисток. Ему покровительствовал Жуков, и после польских и финских кампаний 1939—1940 годов Чуйков стал командующим 62-й армией под Сталинградом. «Он был мастером уличных боев», — говорил один из штабных офицеров. Его знали как довольно резкого и даже грубого человека, способного отлупить подчиненного большой палкой, которая всегда была при нем[737]. Тем не менее именно ему удавалось держать Красную Армию на западном берегу Волги.

Бомбардировки люфтваффе, превратившие Сталинград в лунный кратер, в конечном итоге сыграли на руку его защитникам. Менее вооруженным русским солдатам было легче сражаться в развалинах и биться «за каждый кирпич», чем немцам. Город не был должным образом подготовлен к штурму. Чуйков, осматривая баррикады на городских окраинах, заметил, что их может сбить обычный грузовик. И комиссар К.А. Гуров, и начальник штаба Н.И. Крылов назвали оборонительные укрепления «смехотворными», а Чуйков сказал Гроссману, что командующие дивизиями, готовясь к защите города, больше «полагались на кровь, а не на колючую проволоку»[738].[739] И Чуйков же говорил о «Сталинградской академии уличного боя», которую, несмотря на бойцовские качества и храбрость немцев, именно русские солдаты закончили summa cum laude (с высшим отличием). Эти жестокие, кровавые схватки врукопашную на этажах, в подвалах и канализационных трубах, когда в ход пускались не только гранаты, но и приклады винтовок, штыки и даже заточенные саперные лопатки, немцы прозвали Rattenkrieg (войной крыс). Гроссман описывает случай, когда немецкий и русский отряды засели в одном доме, не зная, что они в нескольких метрах друг от друга. Немцы, расположившиеся этажом ниже, по привычке завели граммофон, и русские через дыру в полу перебили их всех огнеметом. А когда штурмовая группа из 37-й гвардейской пехотной дивизии генерал-майора В. Жолудева очищала от немцев один из домов, она действовала главным образом кинжалами и финками[740].

Немцы имели превосходство в тяжелых вооружениях, но русские успешно боролись с ними, используя длинноствольные противотанковые ружья. Тридцативосьмилетний бронебойщик Громов рассказывал Гроссману о том, как он подбивал немецкие танки:

«Когда попадаешь, сильный огонь на броне, выстрел глушит страшно, рот открывай. Я лежал; кричат: «Идут», я со второго выстрела попал. Немцы закричали страшно, слышали мы хорошо. Даже дух возрадовался. Сперва дымок, потом трескотня и пламя. Евтихов одну машину подбил. Попал в кузов, как закричат фрицы… (У Громова светло-зеленые глаза, страдающее, злое лицо.)».

Подкрепления прибывали на железнодорожную станцию на левом берегу, и их на паромах, катерах и в лодках под бомбами люфтваффе перевозили через Волгу на правый берег. На тех суденышках, которым удавалось добраться до Чуйкова, можно было насчитать пятьдесят — семьдесят пробоин от пуль и осколков, и их палубы заливала кровь[742]. Самому журналисту тоже пришлось переправляться через Волгу, и он поднимался на паром как «на эшафот», хотя и подкрепился для храбрости приличной дозой яблочного вина из местного совхоза[743].

Переправы происходили обычно с наступлением темноты, когда «штуки» не осмеливались летать. Небольшие лодки днем закапывались в песок, а вечером их отрывали и гребцы отправлялись на другой берег. На переправах дежурила 10-я стрелковая дивизия НКВД, расстреливая дезертиров и не пуская на паромы беженцев. Сталин считал, что присутствие рядом с фронтом гражданского населения заставляет солдат сражаться ожесточеннее и отважнее. Тем не менее после воздушных налетов 23 августа из Сталинграда было эвакуировано 300 000 человек, и в городе оставалось около 50 000. За время битвы избежали гибели около 10 000 жителей города, в том числе 904 ребенка, и только у 9 из них потом нашлись родители[744].

28 августа оборону Сталинграда возглавил генерал Георгий Жуков[745], командующий, с полным правом заслуживший того, чтобы его последняя биография была названа: «The Man Who Beat Hitler» («Человек, победивший Гитлера»)[746]. Сын крестьян в 1915 году был призван на фронт, а в августе 1918 года сам вступил в Красную Армию, служил в кавалерии, став одним из выдающихся военачальников. В сражении при Халхин-Голе в августе 1939 года Жуков убедительно доказал, что, даже обезглавленная, Красная Армия способна сокрушить современнее и хорошо вооруженные японские войска. Битва в Монголии избавила Жукова от необходимости участвовать в Зимней войне, которая не принесла особой славы советским генералам. После июня 1941 года Жуков помогал Ворошилову в обороне Ленинграда. Затем Сталин вызвал его в Москву для организации и проведения зимнего контрнаступления, отбросившего немцев от столицы. Вполне естественно, что на Жукова легла и ответственность за Сталинградскую кампанию[747]. Хотя Жуков немало времени проводил в ставке, его личный шофер насчитал, что генерал наездил за годы войны 50 000 миль по фронтовым дорогам и загонял до износа три самолета. Энергичный, решительный, жесткий, отважный и временами грубый — он мог ударить офицера и иногда лично присутствовал на расстрелах своих подчиненных[748], — Жуков тем не менее проявил себя блестящим военным стратегом, всегда верившим в победу. Его совершенно не волновали высокие потери. Для того чтобы выиграть эту борьбу, и был нужен командующий, по беспощадности равноценный Сталину.

Сталин в конце концов был вынужден положиться на главных военачальников. Вечно взвинченный Гитлер продолжал унижать и оскорблять своих генералов. Франц Гальдер записал в дневнике 30 августа: «Сегодня на совещании фюрер снова вылил ушат грязи на высшее военное руководство. Он обвинил его в интеллигентском самомнении, умственной беспомощности и неспособности вникнуть в существо проблем»[749]. На следующий день Гитлер заявил: «Все дело в стойкости! Враг ослабнет быстрее, чем мы… Пока враг несет потери, пусть наступает. Свалится он, а не мы. После падения (Ленинграда) у нас освободится шесть — восемь дивизий». Затем он пустился в рассуждения об уроках Первой мировой войны, важности массированных артобстрелов, боев на истощение, в которых скорее могли выиграть русские армии, а не вермахт[750]. Коренная ошибка Гитлера заключалась в том, что он больше ориентировался на состояние сил противника, а не на собственные возможности, и чаще вел не маневренную войну, а «крепостные» сражения за такие города, как Сталинград.

Понимая, какой пропагандистский урон может принести сдача Сталинграда, Сталин приказал вставке 12 сентября удержать город с его именем любой ценой[751]. Но на рассвете следующего дня 6-я армия начала мощное наступление, и 295-я пехотная дивизия прорвалась к Мамаеву кургану. К вечеру 13 сентября немецкая 71-я пехотная дивизия пробилась в центр города. 14 сентября Центральный вокзал переходил из рук в руки пять раз и еще тринадцать раз в последующие три дня[752].

Сталинградская битва окружена легендами, и в них, как и во всех историях о великих сражениях, немало преувеличений, неизбежных в рассказах ветеранов, и упущений, объясняющихся малочисленностью уцелевших участников боев. Естественно, что вокруг самой ожесточенной битвы ведутся не менее ожесточенные историографические баталии. Факты могут искажать и завистливые генералы и их политики, и противоречивые политические идеологии времен «холодной войны». Но вряд ли кто возьмет на себя смелость опровергнуть исключительное мужество, проявленное защитниками Сталинграда. В военных записках Гроссмана множество таких свидетельств — например о самоотверженной переправе через Волгу 14 сентября 13-й гвардейской стрелковой дивизии героя гражданской войны в Испании, генерала Александра Родимцева, которая, преодолев обрывистый берег реки, сразу же вступила в бой с немцами, находившимися в двухстах ярдах от кручи. После битвы от десятитысячной дивизии Родимцева осталось всего триста двадцать человек.

Гроссман так описывал переправу через Волгу:

«Пикирует, паразит!» — крикнул кто-то. Метрах в пятидесяти от баржи вдруг выгнало из воды высокий и тонкий голубовато-белый столб с рассыпчатой вершиной. Столб обвалился, обдав людей обильными брызгами, наплескав водой на дощатую палубу. И тотчас еще ближе вырос и обрушился второй столб, за ним — третий. А в это время немецкие минометчики открыли беглый огонь по начавшей переправу дивизии. Мины рвались на поверхности воды, и Волга покрывалась рваными пенными ранами, осколки застучали по бортам баржи; тихо вскрикивали раненые, так тихо, словно старались скрыть ранение от друзей, врагов, самих себя. А тут уж засвистели над водой винтовочные пули».

Особое место в истории Сталинградской битвы занимают рассказы о снайперах; самые успешные из них — например, Анатолий Чехов и Василий Зайцев — прославились на весь Советский Союз. Многочисленные полуразрушенные дома предоставляли надежные укрытия метким стрелкам с обеих сторон для охоты за живыми целями. Само собой, стали популярными снайперские дуэли и соревнования за наибольшее количество подстреленных врагов. «Я убил за восемь дней сорок фрицев», — утверждал Чехов, служивший в 13-й гвардейской стрелковой дивизии. Хотя Зайцев стал снайпером только 21 октября, его друзья доказывали, что он уже прикончил 149 фашистов, а другой снайпер, Зикан, записал на свой счет 224 убитых фрица[754]. Немцы заставляли голодных русских детей ходить к Волге с бутылками за водой в обмен на кусок хлеба, и снайперы Красной Армии продолжали стрелять». Трудно сказать, до какой степени советская пропаганда (до наглости лживая) раздувала действительные успехи снайперов, но сообщения о подвигах Зайцева и его товарищей, безусловно, поднимали моральный дух людей, и он похоронен на почетном месте на Мамаевом кургане. Среди снайперов были и женщины, Таня Чернова из 284-й Сибирской дивизии, например, имела на своем счету восемьдесят гитлеровцев, убитых за три месяца.

За время Сталинградской битвы энкавэдэшники расстреляли 13 500 русских солдат — численность полностью укомплектованной дивизии — за предательство, трусость, дезертирство, пьянство и «антисоветскую агитацию». Приговоренных к смерти людей заставляли раздеться, чтобы снова использовать обмундирование «без пугающих пулевых дырок»[755]. Сталинский приказ № 227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад» давал право армейскому командованию выделять до тысячи человек «для борьбы с трусами». В страшных условиях Сталинградской битвы более мягкое наказание могло приводить к беспорядкам и массовому дезертирству. «Из всех оправдательных причин ухода с огневой позиции принимается во внимание только одна — смерть», — говорил докладчик на собрании комсомольской организации одной из частей[756].

Хоронили погибших в бою по ночам, и залпы направлялись не в воздух, а в сторону передовых позиций немцев. Чуйков приказал, чтобы нейтральная полоса между противниками была как можно меньше: это действовало на нервы врагу и мешало люфтваффе бомбить русские позиции из опасения поразить свои траншеи. (Русские любят черный юмор, и когда они сами попадали под огонь собственной артиллерии, то шутили: «Вот и дождались открытия второго фронта, открыли»!)[757]. Передовые линии русских и немцев были настолько близки, что солдаты могли переговариваться друг с другом. «Рус, — кричал немец, намекая на ненадежность узбеков, — давай обменяем узбека на румына?» Нередко русские солдаты успевали бросить обратно еще не взорвавшиеся немецкие гранаты.

От Волги под прямым углом отходили глубокие узкие балки-овраги — они видны и сегодня. И за них шла особенно яростная борьба, поскольку они обеспечивали прикрытие и для обороны, и для нападения. «Там располагались командные пункты и минометные расчеты, — писал о балках Гроссман. — Они всегда были под огнем. В них погибло множество людей. По ним тянули телефонные провода, переносили боеприпасы». Рассказывая об очередном натиске немцев 27 сентября в своих мемуарах «Начало пути», Чуйков вспоминает, как командный пункт штаба армии непрерывно бомбила немецкая авиация, сплошной дым заслонил видимость, перестала действовать телефонная связь, погибли офицеры штаба, и он подумал тогда: «Еще один такой бой, и мы окажемся в Волге»[758]. Таких боев у него было предостаточно, и Чуйков переместил командный пункт армии, но Красная Армия смогла удержать в продолжение всей битвы по крайней мере отдельные участки правого берега Волги.

3

Немцам не удавалось сбросить русских в Волгу, и 24 сентября Гитлер снял Гальдера с поста начальника генерального штаба. «После совещания, — написал Гальдер, — прощание с фюрером. Мои нервы не выдерживают, его тоже поизносились. Мы должны расстаться. Гитлер говорил о необходимости воспитывать в генеральном штабе фанатическую веру в Идею. Он настроен на то, чтобы навязать свою волю всей армии»[759]. Гитлер назначил на место Гальдера бригадного генерала Курта Цейтцлера, имевшего репутацию человека, «грубого с подчиненными», но «уступчивого в отношениях с начальниками» и, конечно же, демонстрировавшего полное подобострастие перед Гитлером[760].

«Все лето между нами ежедневно возникали пререкания», — говорил Гальдер в Нюрнберге о своих отношениях с Гитлером. Последней каплей стали наши разногласия по поводу наступления на Кавказ и Сталинград. Я считал это ошибкой, Гитлер со мной не соглашался. Я сказал ему, что у русских будет еще один миллион человек в 1942 году и еще миллион в 1943-м. Гитлер назвал меня идиотом, сказал, что с русскими практически покончено. Когда я обратил внимание Гитлера на русский потенциал в наращивании вооружений, особенно танковых, он разъярился и набросился на меня с кулаками. Гитлер издал несколько приказов Восточному фронту, вступавших в противоречие с рекомендациями военных специалистов. Это привело к неудачам. Он обвинил армию в поражении, заявив, что она делает все это намеренно. Тогда я возмутился, застучал кулаками по столу—в общем, устроил сцену… Мое поведение можно объяснить тем, что я прослужил в штабе двадцать лет, работал со многими высшими офицерами, и мы никогда не конфликтовали и всегда ладили друге другом»[761].

Фундаментальной причиной поражения Германии на Восточном фронте следует считать постоянную вражду между ОКХ и ОКВ. Гитлер обвинял армейское руководство в снобизме, подозревал в нелояльности и презирал генералов за чрезмерную осторожность. У него не было постоянного консультативного экспертного органа типа ставки в Москве, комитета начальников штабов в Лондоне или объединенного комитета начальников штабов в Вашингтоне. Он обходился полуденными Lagevortrag (оперативными совещаниями), на которых Йодль представлял ежедневные военные оценки Варлимонта. Гитлер давал распоряжения через Йодля и Кейтеля, он им доверял, но генералы ОКХ невзлюбили их за лизоблюдство перед фюрером. Приказы не обсуждались с главнокомандующим Браухичем, он должен был их просто исполнять. Эта система почти преднамеренно исключала всякую возможность использовать лучшие умы в иерархии вермахта.

30 сентября Гитлер выступил по радио, пообещав германскому Voks (народу), что Сталинград вот-вот падет. Однако с наступлением темноты вечером того же дня 39-я гвардейская пехотная дивизия генерал-майора Степана Гурьева переправилась через Волгу, чтобы оборонять завод «Красный Октябрь»: эту операцию Гурьев не прекратил даже тогда, когда немецкие гранаты начали взрываться у входа в его командный пункт. Вот как описывал свое положение в штабе армии 1 октября Чуйков: «Чад, дым, нечем дышать. Кругом рвутся снаряды и бомбы. Грохот такой, что хоть во все горло кричи, все равно ничего не услышишь… Нередко были случаи, когда обеспечивающие наши разговоры радисты погибали с микрофоном в руках». Когда штаб фронта запрашивал, живы ли они и где находятся, штаб Чуйкова отвечал: «Сидим там, где больше всего огня и дыма»[762]. И все это происходило еще до генерального наступления Паулюса.

Три огромных завода и их поселки в октябрьские дни 1942 года стали аренами кровавых жертвоприношений. По словам Чуйкова, 308-я стрелковая дивизия полковника Л.Н. Гуртьева отбила «не меньше ста яростных атак немцев»[763]. На Тракторном заводе, располагавшемся севернее «Баррикад», в полку Маркелова после двадцати четырех часов непрерывного боя оставалось только одиннадцать человек, но они продолжали сражаться[764]. И вплоть до главного наступления Паулюса 14 октября на Тракторном заводе не прекращался ремонт танков и орудий, а бои шли за каждый цех — сортовой, калибровый, литейный, склад готовой продукции, — несколько раз переходивший из рук в руки. Целый день немцы пытались взять штурмом бани в поселке завода «Красный Октябрь», они тоже пять раз переходили из рук в руки, но русские отстояли их. Только за один день, 5 октября, Чуйков насчитал две тысячи вражеских самолетовылетов. Он относился к жутким потерям стоически. «Конечно, потери людей — тяжелое дело, но война есть война», — писал генерал[765].

На рассвете в понедельник, 14 октября 1942 года, 6-я армия вновь двинулась на штурм города — на этот раз Паулюс решил вынудить войска Чуйкова уйти с правого берега Волги. Он бросил в наступление на заводской район три полноценные пехотные дивизии и триста танков. Чуйков отправил всех женщин и раненых за Волгу, и в ночь на 15 октября многим из 3500 бойцов, раненных за день боев, приходилось ползком добираться до медпунктов, поскольку не хватало ни санитаров, ни носилок[766]. Возле одной из переправ у заводского района, называвшейся «переправой 62», уцелело единственное здание, и в нем не было ни одного кирпича, не избитого пулями и осколками снарядов и мин. Навечно оставил о себе память героизм 138-й Краснознаменной стрелковой дивизии полковника Ивана Людникова. Она сорок дней удерживала крохотный, семисотметровый, плацдарм на берегу Волги у поселка завода «Баррикады», окруженный немцами с трех сторон. Это легендарное место вошло в историю Сталинградской битвы как «остров Людникова».

«Женщины в героизме не уступали мужчинам», — писал Чуйков. Несмотря на беспрецедентную жестокость боев в Сталинграде, женщины находились рядом с мужчинами на передовых позициях. Санитарки, нередко в возрасте пятнадцати лет, выносили раненых с поля боя (вместе с оружием), женщины-хирурги делали операции в лазаретах, женщины служили телефонистками (одна из них была дважды за день погребена под завалами, но продолжала поддерживать связь), радистками, зенитчицами, матросами на судах Волжской флотилии, пилотами, которых немцы прозвали «летающими ведьмами». Женщины, как правило, сдавали донорскую кровь. Если Сталинград и был «скотобойней», то в равной мере и для мужчин, и для женщин. В годы Великой Отечественной войны на передовых позициях воевали в общей сложности 490 000 женщин и еще 300 000 женщин служили в частях, не связанных непосредственно с боями[767]. Конечно, нацистская идеология никогда не позволила бы вермахту допустить нечто подобное в немецких войсках, в то же время в России все признают важную роль женщин в достижении победы над Германией. До сорока процентов фронтовых врачей были женщины; выпускницы Центральной снайперской школы уничтожили 12 000 гитлеровцев; три полка 221-го авиационного корпуса были исключительно женскими; 33 женщины стали Героями Советского Союза[768]. В летописи Сталинградской битвы несть числа поистине героическим подвигам простых солдат и офицеров. Об одном из них, совершенном в заводском районе бойцом батальона морской пехоты матросом Михаилом Паникако, рассказал в своих мемуарах Чуйков. На окоп, в котором укрывался Паникако, двигались сразу несколько танков:

«К этому времени Паникако уже израсходовал все свои гранаты. У него оставались лишь две бутылки с горючей смесью. Он высунулся из окопа и размахнулся, целясь бутылкой в ближайший танк. В это мгновение пуля разбила бутылку, поднятую над его головой. Живым факелом вспыхнул воин. Но адская боль не замутила его сознания. Он схватил вторую бутылку. Танк был рядом. И все увидели, как горящий человек выскочил из окопа, подбежал вплотную к фашистскому танку и ударил бутылкой по решетке моторного люка. Мгновение — и огромная вспышка огня и дыма поглотила героя вместе с подожженной им фашистской машиной».

Героизм матроса Паникако увековечен на 160-футовой панораме Сталинградского военного музея в Волгограде[770]. Такие акты солдатского мужества, проявлявшиеся с обеих сторон, продолжают восхищать нас, несмотря на все пропагандистские деформации «холодной войны».

Символом Сталинградского героизма стал и Дом Павлова — четырехэтажное здание, располагавшееся в трехстах ярдах от Волги, который штурмовая группа сержанта Якова Павлова удерживала пятьдесят восемь дней, начиная с 28 сентября, отбивая атаки пулеметами и противотанковыми ружьями[771]. Сержант Павлов принял командование взводом 42-го полка, после того как в бою потерял зрение их лейтенант. Отряд Павлова, защищая один дом, вспоминал генерал Чуйков, «уничтожил вражеских солдат больше, чем немцы потеряли их при взятии Парижа»[772]. Подвиг штурмовой группы Павлова приобрел особую известность еще потому, что она была многонациональной. За дом сражались русские, украинцы, грузины, узбек, таджик, татарин, абхазец. Они олицетворяли единство и мужество общей Родины-матери. То, что осталось от Дома Павлова, потомки сохранили в качестве одного из военных мемориалов Сталинграда.

Чуйков назвал наступление немецкой 6-й армии 14 октября 1942 года «днем небывалых по жестокости боев»: «Даже те из нас, кто уже многое повидал, никогда не забуду! этих бешеных атак… Это был солнечный день, но дым, гарь и пыль сократили видимость до ста метров». Немцы двинули на Тракторный завод и «Баррикады» 180 танков. В 11.30 они сломали оборону 37-й дивизии Жолудева и атаковали 95-ю дивизию полковника В.А. Горишного, 308-ю дивизию Гуртьева и 84-ю танковую бригаду. Самого Жолудева вместе со штабом пришлось откапывать из блиндажа, рухнувшего при прямом попадании. К полуночи немцы отрезали Тракторный завод с трех сторон и вошли в цеха. Судьба Сталинграда висела на волоске.

Всю середину октября русские ожесточенно отбивали удары немцев, удерживая правый берег благодаря исключительному героизму, самопожертвованию и полному отсутствию какой-либо альтернативы, кроме смерти, ввиду того, что делали энкавэдэшники с теми, кто уходил с огневых позиций. Надо обладать незаурядным мужеством, чтобы выстоять под непрерывным обстрелом немецких шестиствольных минометов. Раненые тысячами ползли к переправам. «Нам часто приходилось перешагивать через трупы, — вспоминал Чуйков. — Все на берегу было покрыто толстым слоем гари и пыли»[773]. 16 октября немцы взяли Тракторный завод, и к концу дня 18 октября из тысячного отряда рабочих завода «Баррикады» в живых остались только пять человек. К 23 октября немцам удалось выбить русских из завода «Красный Октябрь», но ненадолго. Через восемь дней красноармейцы прорвались на сто ярдов к Новосельской улице и вернули мартеновский, калибровый, сортовой цеха, а затем и склад готовой продукции. Чуйкова с левого берега поддерживала артиллерия: двести пятьдесят 76,2-мм пушек и пятьдесят тяжелых орудий, постоянно подавлявших немцев огнем, а в середине октября к ним присоединились 203-мм и 280-мм орудия[774]. На правом берегу расчетам «катюш» приходилось заводить платформы в воду, чтобы установить под нужным углом, — так близко к берегу располагались немецкие позиции.

После войны разгорелась полемика по поводу того, какие части сражались лучше, хотя славы хватило всем. По мере возможности Чуйкову направлялись пополнения: за время битвы 62-я армия получила семь стрелковых дивизий, одну стрелковую бригаду и артиллерийскую бригаду, которые бросались в человеческую мясорубку сразу же по прибытии. Генерал Чуйков в воспоминаниях отдал должное частям Красной Армии, сражавшимся вне города. Они отвлекали на себя значительные силы немцев, «держа Паулюса за уши», как выразился Чуйков. А о вермахте генерал написал: «Какая-то неведомая сила заставляла немцев ломиться вперед, к Волге, невзирая на потери. Казалось, Гитлер готов истребить всю Германию за один Сталинград».

Царицын — название никак не связано с царями, а произошло от татарского «Сари-су» — «желтая река» — был переименован в Сталинград в 1925 году в знак признания заслуг Сталина в защите города в годы Гражданской войны. Безусловно, город имел немалое стратегическое значение для обеих сторон, однако складывается впечатление, что они вряд ли бились бы за него с таким упорством, особенно в октябре, когда у них не оставалось тактических резервов, если бы он носил свое прежнее (Царицын) или будущее (Волгоград) название. Сражение тапо а тапо шло не только на улицах Сталинграда, но и между двумя диктаторами, что, собственно, Гитлер публично признал, выступая по радио 8 ноября 1942 года из Мюнхена, где зародился национал-социализм. «Я хотел достичь Волги в определенном месте, в определенном городе, — говорил он. — Случайно этот город назван именем Сталина»[776]. Битва, таким образом, имела в большей мере символическое, нежели стратегическое значение. Гитлер также заявил, будто для него «время неважно». Но приближалась зима, как в прошлом году, когда он потерпел неудачу под Москвой. Очередное мощное наступление 6-я армия начала в 18.30 в среду, 11 ноября[777], — случайно или нет в день годовщины заключения перемирия в Первой мировой войне. Паулюс бросил против Чуйкова пять пехотных дивизий, а также 14-ю и 24-ю танковые дивизии, которые атаковали русских на трехмильном фронте между Волховстроевской улицей и оврагом Банным чуть южнее склада завода «Баррикады». «Весь день шла исключительно упорная борьба за каждый метр земли, за каждый кирпич и камень, — вспоминал Чуйков. — Бой ручными гранатами и штыками продолжался несколько часов».

Одновременно завязались бои на Мамаевом кургане. Ни одна из сторон не могла уступить эту господствующую в городе высоту, удобную для развертывания артиллерийских позиций, и она подвергалась таким массированным бомбардировкам, что изменились ее прежние очертания. Рассказывали, что из-за постоянного артиллерийского и минометного огня снег за всю зиму так и не лег на склоны кургана[778]. За гигантские водонапорные баки бои продолжались 112 дней — со второй половины сентября до 12 января 1943 года. Никто из историков не может сказать в точности, сколько раз высота переходила из рук в руки за время битвы. Как заметил Чуйков, в живых не осталось ни одного свидетеля сражений за курган, да и вряд ли кто вел счет боям. Средняя продолжительность жизни солдат в отдельные периоды битвы составляла один-два дня, а те из них, кто оставался живым на третий день, считались ветеранами. Дивизии Родимцева, Горишного и Батюка сражались неистово, пренебрегая жизнью. В один из напряженных моментов битвы оборвалась телефонная связь с командным пунктом дивизии Батюка на Мамаевом кургане, и на исправление вышел связист Титаев. Связь заработала, но его потом нашли мертвым, зажавшим зубами два конца провода[779].

Немцы вышли к Волге на фронте шестьсот ярдов и разрубили русские войска в третий раз. Однако армия Чуйкова не сдала позиций на других участках, и генерал писал: «Паулюс не реализовал свое превосходство в силах и не выполнил намеченного плана. Сбросить 62-ю армию в ледяную Волгу ему не удалось». 6-я армия Паулюса и 4-я танковая армия уже заняли три четверти города, но 62-я армия Чуйкова все еще удерживала правый берег и принимала новые подкрепления. И немцы решили перебросить в Сталинград свои войска с Дона и юга, заменив их румынской 3-й и итальянской 8-й армиями на северо-западе и итальянской румынской 4-й армией на юге от города. Русские получили шанс для того, чтобы переломить ситуацию.

На берлинском совещании с генералами в марте 1941 года относительно плана «Барбаросса», своих целей в России и средств их достижения Гитлер говорил: «Командующие должны забыть об угрызениях совести… У меня нет никаких иллюзий в отношении наших союзников! Финны будут сражаться отважно… Румыны ни на что не годятся. Может быть, их следует использовать как охранников на спокойных участках за мощными естественными преградами (реками)… Нельзя, чтобы судьба крупных немецких соединений зависела от ненадежных румынских войск»[780]. Однако фюрер не последовал даже собственному совету. В Сталинграде произошло именно то, чего он опасался. Жуков спланировал двойной охват Сталинграда с севера и юга, успешно завершившийся 23 ноября 1942 года и, несмотря на контратаку Манштейна в декабре, в январе 1943 года переросший в мертвую хватку, а в следующем месяце вынудивший немцев капитулировать. Чуйков продолжал сражаться в городе, отвлекая на себя все внимание немцев, а Жуков тем временем 19 ноября повел в наступление четыре группы армий (фронты), начав крупномасштабное наступление под кодовым названием «Уран». Проводившееся в полной секретности развертывание сил не может не впечатлять: за первые три недели ноября через Волгу и Дон были переправлены 160 000 человек, 430 танков, 6000 орудий и минометов, 14 000 автомобилей и 10 000 лошадей. В общей сложности более миллиона ста тысяч человек участвовали в операциях «Уран» (окружение Сталинграда) и «Сатурн» (более широкий охват до Ростова). Войска Воронежского, Юго-Западного и Донского фронтов (операция «Уран») наступали на севере Сталинграда, части Сталинградского фронта шли в атаку с юга, беря противника в классические клещи. Мощный артобстрел из 3500 орудий и минометов, начавшийся в 7.30 четверга, 19 ноября, немцы слышали даже на расстоянии тридцати миль. Этот день с 1944 года в России отмечается как День артиллерии в ознаменование первого в Великой Отечественной войне залпа такой мощи, какой обрушился на немцев перед атакой пехоты, начавшейся в 8.50. Немецкие минные поля были очищены саперами еще ночью.

Румыны сражались отважно, но очень скоро советские танки Т-34 и КВ-1 Юго-Западного фронта пробили семимильную брешь в линиях 3-й армии генерала Петре Думитреску, и пять дивизий оказались в капкане в излучине Дона. Русские быстро развивали каждый успех, и сообщать эти неприятные новости Гитлеру пришлось Курту Цейтцлеру, который три недели назад заверял фюрера в том, что русские «неспособны предпринять наступление с какими-либо серьезными целями»[781]. В пятницу, 20 ноября, южная клешня впилась в румынскую 4-ю армию и прорвала еще более широкую брешь — семнадцать миль, в которую хлынули IV кавалерийский и IV механизированный корпуса. Советские танковые удары были такие же стремительные и уверенные, как и немецкие натиски в начале операции «Барбаросса», и группе армий «Б» Вейхса пришлось отойти на запад. Русские сомкнули кольцо вокруг Сталинграда вечером понедельника, 23 ноября, в районе хутора Советского недалеко от Калача-на-Дону. «Обескураженные необъятными степными далями, они то и дело запускали зеленые ракеты, чтобы узнавать, где свои, а где немцы»[782]. Соединение произошло настолько быстро, что русским пришлось на следующий день повторить сцену встречи с объятиями и радостными возгласами для пропагандистского фильма[783].

В определенном смысле проиграли Сталинградскую битву не немцы. Они захватили весь город за исключением крохотного участка на правом берегу. Проиграли ее скорее румынская 3-я армия и итальянская 8-я армия, стоявшие к северу от города, и румынская 4-я армия на южной стороне, они не выдержали напора русских войск. После того как кольцо сомкнулось, в окружении оказались 275 000 человек. Клещи все еще оставались достаточно тонкими, всего несколько миль глубиной, и Гитлеру следовало бы приказать Паулюсу попытаться прорвать их. Он этого не сделал, рассчитывая на то, что Манштейн, летевший в это время с позиций под Ленинградом, перегруппирует вермахт на юге России и прорвет кольцо окружения с юго-запада, пока люфтваффе будут поддерживать Паулюса поставками продовольствия и снаряжения.

Геринг, несмотря на возражения генералов люфтваффе, пообещал Гитлеру, что сможет забрасывать в Сталинград 550 тонн грузов в день[784]. Он исходил из того, что каждый день могут подниматься в воздух 225 «юнкерсов» Ю-52, в то время как в наличии имелось всего восемьдесят исправных самолетов, которые при поддержке двух эскадрилий «хейнкелей» Хе-111 могли доставлять в город по полторы тонны каждый[785]. Понятно, что Геринг надеялся использовать самолеты и с других театров, но в любом случае не смог бы до бесконечности снабжать армию в четверть миллиона человек. Реальное положение дел было не в пользу 6-й армии. Паулюс запрашивал 750 тонн грузов в день; Геринг обещал 550; генералы люфтваффе считали возможным перевозить 350 тонн; имевшиеся самолеты могли обеспечить лишь половину этого количества до наступления плохой погоды, после чего в действительности Паулюс получал в среднем сто тонн в день[786].

Паулюсу надо было принимать срочные меры, для того чтобы вырваться из гигантского котла и встретиться с Ман-штейном, идущим к нему на помощь в северо-восточном направлении. Гитлер не разрешал это делать, да и сам Паулюс не горел желанием даже попробовать пробить окружение. «Я все-таки отдал приказ 6-й армии идти на прорыв, — говорил Манштейн в Нюрнберге в июне 1946 года, — но Паулюс сказал, что это поздно и нереально. Гитлер требовал, чтобы 6-я армия не прорывалась, а сражалась до последнего солдата. Мне кажется, что Гитлер даже угрожал смертью 6-й армии, в случае если она попытается прорываться»[787]. Спустя десять лет после войны Курт Цейтцлер, вероятно, полагая, что его никто не сможет опровергнуть, заявлял, будто он предупреждал Гитлера о том, что «потеря четверти миллиона солдат под Сталинградом приведет к краху всего Восточного фронта»[788]. Фюрера вряд ли нужно было убеждать в важности Сталинграда. 26 ноября он подбадривал войска 6-й армии и 4-й танковой армии:

«Битва за Сталинград достигла своего апогея… В это тяжелое время с вами все мои мысли и чаяния германской нации! Несмотря на обстоятельства, вы должны отстоять Сталинград, завоеванный вами и вашими генералами такой кровью! Благодаря вашей несгибаемой воле, как и весной под Харьковом, и этот русский прорыв будет ликвидирован всеми имеющимися средствами. Я делаю все, что в моей власти, для того, чтобы помочь вам в вашей героической борьбе».

В том же месяце несколько раньше Гитлер выпустил аналогичный приказ «стоять насмерть» Роммелю, сражавшемуся под Эль-Аламейном. Фюрер и дальше будет выступать с подобными посланиями, подменяющими стратегические интересы требованиями слепого подчинения его воле и новых жертв.

Сталинград был важным транспортным узлом, одним из центров оборонной индустрии и нефтепереработки. Однако вряд ли это оправдывало то упорство, с каким нацисты хотели овладеть этим городом, и те кровопролитные сражения, последствия которых — неразорвавшиеся снаряды и мины, а также кости — люди находят и по сей день каждой весной. Но не только спесь заставляла Гитлера приказывать Паулюсу не уходить из Сталинграда. Ему пришлось бы отводить группу армий «А» с Кавказа, которую должен был прикрывать Сталинград.

«Запрет на прорыв (из Сталинграда) представляется крайне опрометчивым решением Гитлера, если принять во внимание характер сил, о которых шла речь, — писал Меллентин. — В Сталинграде попала в капкан не обычная армия. 6-я армия являлась тараном вермахта в проведении решающей кампании всей войны»[790]. Так или иначе, освободительная миссия Манштейна не достигла своей цели. «Юнкерсы» 4-го воздушного флота фельдмаршала барона Вольфрама Рихтгофена — кузена аса Первой мировой войны — доставляли Паул юсу лишь мизерную часть того, что ему было необходимо: немецким самолетам постоянно мешали русские истребители, зенитчики и плохие погодные условия. В результате армия Паулюса начала вымирать. Потери, болезни, истощение, голод, а позднее и невыносимые морозы вообще лишили его всяких надежд на прорыв. (У Рихтгофена в 1944 году развилась опухоль мозга, и он в следующем году умер.)

Чуйков теперь столкнулся с новой опасностью: с 12 ноября Волга начала покрываться льдом. Сталинград расположен на краю безлесных, обдуваемых всеми ветрами степей, и здесь температура воздуха в зимнее время может упасть до минус сорока пяти градусов по Цельсию. Солдаты иногда сооружали из замерзших трупов стены, за которыми прятались от пуль. Река начала быстро замерзать в конце ноября, когда температура опустилась ниже пятнадцати градусов, но ледостав завершился лишь 17 декабря. До этого дня пройти по реке не могли даже бронекатера, и 62-й армии пришлось перейти на режим экономии до того времени, когда по льду пойдут грузовики. «Нам предстояло бороться на два фронта — и с противником, и со стихией на Волге», — вспоминал Чуйков. Боеприпасы и продукты катастрофически иссякали, и Чуйков с надеждой ожидал, когда застынет поток льдин, сталкивавшихся с отвратительным скрежетом и треском, от которого все тело покрывалось холодным мурашками, словно кто-то проводил пилой по позвоночнику[791]. Наконец на реке образовался сплошной лед, и по нему прошли 18 000 грузовиков и 20 000 единиц другого транспорта, воскресивших осажденную Красную Армию[792]. Тем временем в заводском районе не прекращались ожесточенные рукопашные схватки.

В середине декабря 6-я армия все еще рассчитывала на помощь от Манштейна. На бумаге его группа армий «Дон» выглядела внушительно: две танковые дивизии, одна пехотная дивизия, штаб Гота, румыны. 12 декабря она двинулась в направлении Сталинграда, начав операцию «Винтергевиттер» («Зимняя буря»). В тот же день после полудня Гитлер говорил Цейтцлеру в «Волчьем логове»:

«Я посмотрел на эту проблему шире, Цейтцлер. Мы ни при каких обстоятельствах не должны отдавать этот город. Мы никогда не вернем его, если потеряем… Глупо думать, что мы сможем сделать это во второй раз, что мы вернемся и вся техника будет все еще там. Они не смогут все забрать с собой. Лошади устали, и у них больше нет сил. Я не могу накормить лошадь другой лошадью. Если бы речь шла о русских, то я бы сказал: «Путь русский поедает другого русского». Но я не могу позволить, чтобы одна лошадь ела другую лошадь».

Непонятно, что именно привело Гитлера к таким выводам. Коснувшись тяжелой артиллерии в городе, особенно гаубиц, фюрер сказал:

«Мы не сможем возместить то, что там имеем. Если мы все это оставим, то нам придется отказаться от целей всей кампании. Безумие думать, что я приду туда еще раз… Мы снова туда не придем, поэтому мы не можем оттуда уйти».

Манштейн планировал, что Паулюс начнет прорыв, как только танки Гота окажутся на расстоянии двадцати миль от периметра русских сил. Однако 16 декабря Жуков предпринял операцию «Малый Сатурн» и отбросил танки Гота. И опять немцев подвели союзники, приносившие вермахту одни несчастья. Войска советского Юго-Западного фронта разгромили итальянскую 8-ю армию на Среднем Дону, открыв 60-мильную брешь и позволив русским атаковать правый фланг Манштейна в направлении Ростова. Потеря Ростова привела бы к отсечению Клейста, которого в ноябре назначили командующим группой армий «А» на Кавказе. Для того чтобы этого не случилось, пришлось ослабить танковые силы Гота, лишить его возможности подойти к Сталинграду достаточно близко и помочь 6-й армии пробиться из города.

19 декабря Манштейн приказал Паулюсу прорываться на юго-запад, но Паулюс предпочел следовать указаниям Гитлера и оставаться на месте. («Дорогой фельдмаршал, — написал Паулюс постскриптум в ответе Манштейну, — с учетом обстоятельств, надеюсь, вы извините плохое качество бумаги и мой почерк»[794].) Не слишком дюжие дивизии Манштейна все-таки приблизились к Сталинграду на расстояние тридцати пяти миль, но вся операция «Зимняя буря» захлебнулась, когда 23 декабря танки Гота остановились на реке Мышкова, натолкнувшись на ожесточенное сопротивление русских и чудовищную погоду. Кодовое название операции по иронии судьбы обернулось против немцев. Если Сталинградская битва стала поворотным этапом в войне, то блокирование танков Гота на реке Мышкова помешало предотвратить этот разворот. 28 декабря Манштейн отвел танковую группу Гота, чтобы не допустить ее окружения.

Но даже если бы Манштейн пробился до Сталинграда, то еще неизвестно, освободил бы он Паулюса. Только один раз Паулюс получил за день 180 тонн груза, три недели к нему поступало ежедневно только 120 тонн, а после Рождества снабжение сократилось до 60 тонн[795]. Можно представить, какое разочарование испытали голодные немецкие солдаты, открыв сброшенный на парашюте контейнер и обнаружив в нем килограмм молотого перца и коробку презервативов[796]. После того как русские завладели в Рождество аэродромами у станиц Морозовская и Тацинская на Дону, воздушные пути снабжения 6-й армии еще больше удлинились, сократилось количество ежедневных полетов.

Первый немец умер от голода в Kessel (котле) 21 декабря. Уже в начале декабря солдатам выдавали в день по двести граммов хлеба, после Рождества его стали давать еще меньше. В рацион входил также водянистый суп, в который, как вспоминал полковник Х.Р. Динглер, немцы «добавляли кости погибших лошадей, выкопанные из земли». Из-за нехватки топлива танки шли за пехотой, и «когда русские прорывались — а позднее они это делали постоянно, — то любые контратаки теряли темп»[797]. Армия Паулюса слабела и вряд ли смогла бы преодолеть двадцать миль, если бы даже Гот и смог пробиться к ней на помощь.

Солдаты завшивели, так как из-за холода невозможно было помыться. Дороги были усеяны трупами лошадей. Часовые засыпали на посту и не могли проснуться. Интендантство берегло бензин для прорыва, и не было топлива для того, чтобы превратить лежавший вокруг в изобилии снег в дефицитную воду. Хлеб замерзал, и его называли Eisbrot (хлебный лед). «Солдаты были слишком слабы, чтобы рыть окопы и огневые позиции, — писал историк об участи войск 6-й армии в Kessel в Рождество 1942 года. — Если их выбивали с прежних позиций, то они просто ложились на землю за наспех сделанными из снега «парапетами», онемевшие от холода и ожидания смерти. Получить ранение считалось большой удачей, хотя у изможденных товарищей не хватало сил для того, чтобы поднять раненого на носилки, а у медиков не было анестетиков, кроме преднамеренного обмораживания оперируемых конечностей»[798].

На аэродроме Питомник наблюдались жуткие сцены, когда за ранеными и нуждавшимися в помощи солдатами и офицерами прилетали «юнкерсы». Людей, прорывавшихся к самолетам без документов, расстреливали на месте. В двух случаях солдаты ухватились за хвостовые колеса и вскоре разбились. Хваленая самодисциплина вермахта потерпела полный крах на Питомнике, и отчаянное желание сбежать из ада победило эту прославленную тевтонскую добродетель. Однажды из самолета в целях безопасности (взлетная полоса была изрыта русскими снарядами) пришлось вывести двадцать человек. О том, что случилось потом, рассказал лейтенант Дитер:

«Поднялся дикий гам. Все закричали, кто-то доказывал, что он летит по приказу штаба армии, кто-то утверждал, что он из СС и везет важные партийные бумаги; другие ссылались на семейные проблемы, детей, раненных во время воздушных налетов, и так далее. Сохраняли молчание только раненые, лежавшие на носилках, но их лица тоже выражали ужас».

Молчание раненых было понятно. Их носилки поставили слишком далеко от печей лачуг-времянок по периметру аэродрома, и они уже замерзли.

На Рождество немцев наконец вышибли с Тракторного завода, а из главного административного здания завода «Красный Октябрь» их выбивали при помощи 122-мм гаубицы, которую штурмовая группа из дивизии генерал-лейтенанта В.П. Соколова пронесла на территорию по частям. После нескольких выстрелов прямой наводкой «немецкий гарнизон на заводе перестал существовать». На следующий день Паулюс получил лишь семьдесят тонн грузов, менее десяти процентов поставок, необходимых для выживания. Вильгельм Гофман из 267-го полка 94-й пехотной дивизии успел оставить в дневнике последнюю запись: «Лошадей уже всех съели. Я готов съесть кошку — говорят, у нее мясо тоже вкусное. Солдаты стали похожи на мертвецов или на обезумевших людей, ищущих, что бы сунуть в рот. Они уже не прячутся от снарядов русских, нет сил ходить, сгибаться и прятаться. Будь проклята эта война…»[800]. Тогда же Динглер и его товарищи начали задумываться над тем, что им делать, если станет еще хуже: «Мы говорили о плене. Мы даже говорили о самоубийстве. Мы говорили и о том, что надо держаться до последней пули… Нам никто ничего не навязывал. Каждый сам решал, как ему поступить»[801].

8 января 1943 года командующий Донским фронтом генерал Константин Рокоссовский сбросил листовки, предлагая немцам сдаваться и обещая им нормальное отношение, достойное питание, заботу о раненых и репатриацию в Германию после войны при условии, если они сохранят неповрежденной военную технику. Какими бы привлекательными ни казались условия сдачи в плен, немцы не приняли их. Динглер объяснял Меллентину, что они не доверяли русским и все еще надеялись на то, что им удастся вырваться из окружения. Кроме того, надо было дать время группе армий «А» для того, чтобы отойти с Кавказа. 10 января Рокоссовский нанес мощные удары по южному и западному секторам периметра (операция «Кольцо»). «Наш склеп скоро замуруют», — подумал тогда полковник Зелле, и так много немецких солдат уже совершили самоубийства, что Паулюс выпустил приказ, запрещающий суицид как бесчестье[802]. А когда русские атаковали так называемый «нос Мариновки», юго-западный выступ котла, многие солдаты не могли нажимать спусковые крючки винтовок из-за того, что у них распухли обмороженные пальцы. Солдат заставляли сражаться под угрозой расстрела и действительно расстреливали тех, кто малодушничал. Снаряды минометов отскакивали от мерзлой земли и взрывались в воздухе, приводя к еще более многочисленным жертвам[803]. Когда немцев выбили из Мариновки, они оказались в голой степи. «У пехотинцев не было ни траншей, ни окопов, — вспоминал Динглер. — Обессилевшие и отчаявшиеся, они просто лежали в снегу, пытаясь согреть обмороженные ноги и руки». Тяжелую технику выводили из строя: бросали в стволы фанаты. 23 января русские взяли аэродром Гумрак — «снежную пустыню с торчащими в ней самолетами и машинами», — лишив запертых в «кесселе» немцев последнего контакта с внешним миром. «Повсюду в снегу темнели трупы немецких солдат, — писал Динглер. — Они замерзли, потому что были не в состоянии двигаться».

В тот же день, в субботу, 23 января, Гитлер прислал Паулюсу еще один приказ «стоять насмерть»: «Складывать оружие запрещаю. 6-я армия будет держаться до последнего солдата и до последнего патрона. Своей героической стойкостью она внесет исторический вклад в защиту и спасение Западного мира»[804]. Неделей раньше фюрер присвоил Паул юсу звание фельдмаршала. Сделал он это явно для того, чтобы не допустить капитуляции: еще ни один германский фельдмаршал не складывал оружие на поле боя. Однако все в жизни происходит в первый раз. В 7.35 утра в воскресенье, 31 января, Паулюс был взят в плен в собственном бункере, и южный аппендикс «кесселя» оторвался. Подвальное помещение построенного в 1937 году универмага (Центрального универсального магазина), где устроились Паулюс и его начальник штаба генерал Артур Шмидт, было одним из немногих прибежищ, в которых немцы не страдали от обморожения. Сегодня там можно посмотреть рисунки, сделанные Паул юсом в ноябре 1942 года. Например, представляет интерес изображение красных слонов, топчущих германский флаг на пути к Сталинграду, — сюжет, далекий от демонстрации уверенности в победе.

1 февраля Гитлер на совещании в «Волчьем логове» в 12.17 говорил о 6-й армии с отвращением и сарказмом, сравнивая ее с женщиной, добровольно отдавшейся насильнику. Обращаясь к Цейтцлеру, он язвил:

«Они сами отдались врагу. Иначе вы берете себя в руки, создаете круговую оборону или же пускаете себе в лоб последнюю пулю. Если женщина, подвергшаяся насилию, находит в себе гордость, идет, закрывается в комнате и стреляется, то солдат, терпящий насилие и идущий в плен к насильнику, заслуживает лишь презрения».

Впоследствии Гитлер на себе продемонстрировал, как это делается. Трудно сказать, связано это как-то с поражением немцев под Сталинградом или не связано, но 15 января Красная Армия вновь ввела погоны в качестве знаков различия в званиях — для повышения дисциплины, морального духа, лучшего распознавания командиров в бою или по каким-то иным причинам. Некоторые усмотрели в этом наследие царизма, хотя вслух об этом никто не говорил.

Через два дня после пленения Паулюса капитулировала и северная группировка немцев в «котле». В советский плен угодили Паулюс, Шмидт, еще двадцать два генерала и 91 000 солдат, то есть все, кто оставался в живых; на 23 ноября 1942 года в «касселе» насчитывалось 275 000 (оценки разнятся) немцев, румын, итальянцев и разного рода русских антисоветских добровольцев[806]. За два года заключения в России немецких военнопленных умерло больше, чем советских военнопленных в германском заточении за четыре года. Из девяноста тысяч солдат вермахта, попавших в плен под Сталинградом, в Германию вернулись только 9626, а некоторые из них не могли возвратиться домой до 1955 года.

Между 17 июля 1942 года и 2 февраля 1943-го Советский Союз потерял в Сталинградской кампании 479 000 человек убитыми и взятыми в плен, 651 000 человек больными и ранеными, в обшей сложности 1130 тысяч человек[807]. «Сталинград стал символом стойкости, не имеющей аналогов в истории человечества», — писал Чуйков. Гиперболизация пережитого типична для ветеранов, но в данном случае он абсолютно прав. Чуйков писал свои мемуары в годы «холодной войны», и в них нельзя не заметить и горечь, и недовольство западными историками, принижающими значение его битвы. В особенности он укоряет Дж. Ф.Ч. Фуллера, Уинстона Черчилля, Омара Брэдли, Хайнца Гудериана, Курта фон Типпельскирха, достается и другим «апологетам империализма». Чуйков всячески подчеркивает большую разницу между битвами под Эль-Аламейном и под Сталинградом:

«При Эль-Аламейне британцам противостояли четыре немецкие и восемь итальянских дивизий. Более того, главные германские и итальянские силы избежали полного поражения в битве. На Волге и Дону контрударами советских армий в период между 19 ноября 1942 года и 2 февраля 1943 года были уничтожены тридцать две дивизии и три бригады, принадлежавшие Германии и ее сателлитам. Потерпели сокрушительное поражение еще шестнадцать вражеских дивизий… После битвы под Сталинградом человечество увидело зарю победы над фашизмом».

Чуйков лишь слегка преувеличивает свои успехи, но следует заметить, что защитники человечества слишком мало человечности проявили по отношению даже к собственным гражданам. Никто не знает, сколько русских — дезертиров или пленных, известных как «хиви» (от немецкого «Hilfswillige» — «добровольный помощник»), сражались вместе с немцами. Имеются данные, что за годы войны только в войсках СС служили 150 000 таких «помощников», и это, видимо, лишь «верхушка айсберга»[809]. Эта проблема после войны стала неудобной для советских властей, информация отрывочна, но, по некоторым оценкам, под Сталинградом сдались в плен или были взяты в плен около 20 000 «хиви». До сих пор неизвестно, что сделали с ними в НКВД, однако имеются свидетельства о том, что многие из них погибли в лагерях, «были забиты до смерти, а не расстреляны, в целях экономии патронов»[810]. Когда идет речь об НКВД, не грех и сгустить краски.

Под Сталинградом вермахт потерял двадцать дивизий: тринадцать пехотных, три танковые (14, 16 и 24-ю), три моторизованные и одну зенитную. К этому надо добавить две румынские дивизии, хорватский полк, вспомогательные войска и строительные части так называемой «организации Тодта». «Ликвидация этих дивизий изменила баланс сил на Восточном фронте», — сделал вывод Меллентин. С ним согласился и генерал Цейтцлер, написавший в 1956 году, что Сталинградская битва «стала переломным событием во всей войне»[811]. Историк Найджел Николсон посчитал поражение немцев под Сталинградом более серьезным, чем поражение французов в 1812 году: «По крайней мере, армия Наполеона отступала, из Сталинграда путь к отступлению был отрезан. Нечто подобное могло случиться, если бы британские экспедиционные силы были полностью уничтожены в Дюнкерке»[812]. После Сталинграда немецкие силы на юге России сократились в два раза. Мало того, полмиллиона солдат, которых Жуков бросил на освобождение Сталинграда, теперь могли быть использованы на других направлениях, в том числе и против Манштейна, который отходил, запрашивая в ОКВ разрешение на отход только после того, как отдавал соответствующий приказ. У Манштейна была такса, которая поднимала лапу при команде «Хайль Гитлер!», но сам генерал отличался более независимым нравом.

Самым глупейшим образом нацисты пытались сделать вид, будто 6-я армия не попала в плен, а погибла, сражаясь с большевиками. «Верная своему долгу биться до последнего вздоха, — провозглашалось в бюллетене ОКХ 3 февраля 1943 года, — 6-я армия под примерным руководством фельдмаршала Паулюса пала жертвой превосходящих сил противника и неблагоприятных погодных условий… Генералы, офицеры, унтер-офицеры, солдаты плечом к плечу сражались до последнего патрона… Жертвы 6-й армии не напрасны»[813]. Но правду весь мир узнал в 1944 году, когда русские провели по улицам Москвы толпы военнопленных, и нацистская пропаганда еще раз подтвердила свою лживость.

При описании Сталинградской битвы неизбежны гиперболы. Это было сражение Гога и Магога, беспощадная схватка без правил. Остаться в живых в страшные морозы зимы 1942/43 года уже было достижением. Две огромные армии бились врукопашную за каждый дом и улицу с упорством и злостью, невиданными в истории войн. С обеих сторон погибло около миллиона ста тысяч человек. Уцелело лишь несколько тысяч человек из полумиллионного довоенного населения города.

Шарль де Голль, направляясь в ноябре 1944 года в Москву на встречу со Сталиным, частным порядком назвал немцев «ип grandpeuple» за то, что они смогли дойти так далеко и столько вытерпеть[814]. С ним трудно не согласиться, особенно если учесть дикость решений германского главнокомандования и прежде всего верховного главнокомандующего. И все же в уличных боях в Сталинграде всегда брал верх русский солдат, защищавший свою Родину-мать. Победила его несгибаемая стойкость. Операция «Барбаросса», как и предвидел Гитлер, действительно заставила весь мир «затаить дыхание». После Сталинграда мир задышал свободнее.

Глава 11

«БИТВА ЗА АТЛАНТИКУ»

1939-1945

Такая уж подводная война — без границ, суровая и жестокая, война втемную, исподтишка, война над пучиной, война коварства и хитрости и в тоже время война высокотехничная, война искусных мореходов.

Уинстон Черчилль в палате общин, 26 сентября 1939 года

1

Британский политик, второй виконт Хейлсем, как-то сказал: «В современной истории я усматриваю перст Божий в том, что в кресле премьер-министра в 1940 году оказался именно Черчилль»[816]. Еще одним примером вмешательства Всевышнего во Вторую мировую войну можно считать взлом союзниками кодов немецкой шифровальной машины «Энигма», благодаря чему они получили доступ к секретной информации нацистов (операция «Ультра»). Союзники почти в продолжение всей войны имели возможность следить за коммуникациями ОКВ, ОКХ, вермахта, люфтваффе, кригсмарине, абвера, СС и рейхсбана (ведомства железных дорог), обработав в общей сложности несколько миллионов дешифровок[817]. Криптографы прочитывали любые сведения — от докладов начальника порта в Ольбии на Сардинии до распоряжений Гитлера. Благодаря разведданным «Ультры» Вторая мировая война, как выразился Майкл Говард, «напоминала игру в покер краплеными картами, если даже у противника лучшая комбинация». Исключительную важность «Ультры» американцы отметили шутливым акронимом BBR — Burn Before Reading — «сжечь не читая».

Не менее удивительные истории происходили и в длительном процессе проникновения в секреты «Энигмы». Ее замысел в 1919 году запатентовал голландец Г.А. Кох[818], и к 1929 году она поступила на вооружение германской армии и военно-морского флота, в различных модификациях. Аппарат выглядел как обычная пишущая машинка с тремя, четырьмя или пятью вращающимися дисками с двадцатью шестью зубчиками и электрическими контактами, лампочками и штекерами, как на телефонном коммутаторе. Система шифрования была настолько сложна и запутана, что немцы были уверены в ее абсолютной недоступности. Когда националисты в Испании в 1936 году закупали у немцев десять «Энигм», Антонио Сармьенто, начальник разведки у генерала Франко, в качестве главного аргумента приводил фантастическое число возможных комбинаций — 1 252 962 387 456.[819]

Техническая сторона «Энигмы» невероятно трудна для понимания. С ней связано множество специальных процедур и соответствующих терминов. Вот лишь некоторые из них: «процесс Банбурисмус» (криптоаналитический процесс); рефлектор Цезаря; коды «Долфин» (дельфин), «Порпоз» (морская свинка), «Шарк» (акула), «Тритон»; каталог «Айне» (чаще всего повторяющихся слов); «тип Херивела» (догадки, или коды в кодах); диски «Гамма»; перфокарты и коммутационная панель; «роддинг» («штыкование»); таблицы биграмм; «бомба» (электромеханическое устройство для взлома «Энигмы»); «кросс-раффинг» («перебитки»); «стрейт-крибс» (прямые подстрочники); родственный код Geheimschreiber (тайнописец)[820]. В операции по взлому «Энигмы» и родственных кодов — в том числе японского дипломатического шифра «Перпл» («Пурпур»), его материалы использовались под кодовым названием «Мэджик» — участвовали разведслужбы Польши, Франции, Британии, Австралии и Соединенных Штатов. Она началась 8 ноября 1931 года, когда Ганс Тило Шмидт, работавший в германском шифровальном бюро, предоставил французской разведке «Дезьем бюро» («Второе бюро») для фотографирования инструкции к «Энигме», вынесенные им из сейфа военного министерства. Французы передали информацию британцам, те поделились ею с поляками, но раскрыть коды не удавалось, не имея технического подобия этой машины. В декабре 1932 года польский криптограф Мариан Реевский сконструировал копию такого аппарата, и с этого момента поляки, не поставив в известность французов и британцев, уже могли прочитывать радиограммы вермахта и кригсмарине, хотя в 1937 году немецкие морские шифровальщики изменили установочный ключ, после чего в течение трех лет германский флот «молчал». В декабре 1938 года немецкие криптографы внесли и другие изменения в «Энигму» — добавили два шифровальных диска, доведя их количество до пяти, а в январе 1939 года удвоили и число гнезд на коммутационной панели. Поляки, оказавшиеся в положении глухих, в июле 1939 года сообщили французской и британской разведкам о том, что до конца 1938 года им удавалось перехватывать немецкие шифровки. Конечно, «Ультра» была не единственным источником разведданных для союзников. Полезную информацию давали военнопленные. Простейшие закодированные сообщения прослушивались на передовых линиях, а затем их расшифровывали специалисты британской службы, известной как «Департамент Уай». В Медменхеме на Темзе анализировались данные аэрофоторазведки; поставляли информацию группы Сопротивления в оккупированной Европе; британская разведка собирала сведения из своих источников, хотя многие из них были раскрыты в самом начале войны, когда в ноябре 1939 года лазутчики гестапо выкрали в Венло на голландско-германской границе двух офицеров британской разведки, капитанов Пейна и Беста. Кое-что британцы узнавали от немецких генералов, находившихся у них в заточении, подслушивая их разговоры, например, о ракетостроении. Тем не менее главным поставщиком важнейших и менее подверженных искажению материалов оставалась система «Ультра». Взломщики шифров в Блетчли-Парке были для союзников, по выражению Черчилля, «курами, которые несли золотые яйца» и, самое главное, «никогда не кудахтали». Почти все они были любителями, пришедшими из гражданской жизни, однако отдача от них была намного больше, чем от профессиональных разведчиков[821].

После оккупации Польши в сентябре 1939 года польским криптографам удалось бежать из страны и забрать с собой копию аппарата «Энигма». «Дезьем бюро» разместило их в особняке под Парижем, где они — с помощью британских и французских специалистов — начали заниматься дешифровкой немецких секретных сообщений. Вначале им требовалось на это два месяца, и раскрытые сведения устаревали. Однако 12 февраля 1940 года во время нападения на немецкую подлодку U-33 у западного побережья Шотландии были захвачены два дополнительных диска, использовавшиеся на морском варианте «Энигмы». Через пять недель в Государственной школе кодов и шифров (ГШКШ), располагавшейся в Блетчли-Парке, Букингемшир, в сорока милях к северо-западу от Лондона, появилась «бомба», электромеханическое устройство, способное производить сотни вычислений в минуту. Его создал талантливый математик из Кембриджа, эксцентричный гомосексуалист Алан Тьюринг. Среди других «героев» Блетчли можно назвать и математиков Стюарта Милнера-Барри, Альфреда Дилуина «Дилли» Нокса. Говоря современным компьютерным языком, поляки произвели на свет божий «железо», аппаратные средства, а гении Блетчли — придумали программное обеспечение для операции «Ультра».

В Блетчли находилась не просто школа, а отделение британской разведки, размещавшееся в викторианской усадьбе с великолепным особняком. В 1939 году в нем насчитывалось 150 сотрудников. К 1942 году на территории усадьбы появились домики, и штат вырос до 3500 человек, а в конце войны численность персонала уже составляла 10 000 человек. (Несколько домиков, в том числе и тех, где велись самые важные работы, можно увидеть и сегодня, как и «бомбы», прототипы современного компьютера, и захваченные у немцев «Энигмы».) В домиках 6 и 3 дешифровывались, переводились, аннотировались и передавались по назначению сообщения вермахта и люфтваффе, в домиках 4 и 8 (где всем заправляли Тьюринг, а затем шахматный чемпион Хью Александер) обрабатывалась информация кригсмарине, и доклады отправлялись в отдел военно-морской разведки адмиралтейства. В домике 4, кроме того, анализировались всплески и спады в потоке сигналов, которые также могли указывать на определенные намерения противника. Перехват шифровок германской армии стал возможен уже 4 апреля 1940 года, за пять недель до начала блицкрига Гитлера против Запада. Однако с 1 мая британцы в Блетчли и поляки во Франции в течение трех недель не могли пробить барьер «глухоты», возникший в результате того, что немцы изменили установочную процедуру[822]. В целом же им удавалось расшифровывать депеши вермахта и люфтваффе за три — шесть часов, а во время «Битвы за Атлантику» любые сигналы военно-морского флота становились известны через час после их передачи[823].

Взлом немецких кодов оказался возможным не в последнюю очередь благодаря ошибкам, промахам и несовершенству системы шифрования. Некий немецкий радист, например, каждое утро передавал одну и ту же короткую фразу: «Verlauf ruhig» («Все спокойно»), — что дало кембриджскому математику Гордону Уэлчману, работавшему в домике 6 и усовершенствовавшему в 1940 году «бомбу» Тьюринга, ключ к идентификации нескольких букв[824]. Разрастание люфтваффе накануне войны привело к тому, что в радиосвязь попало немало неподготовленных, недисциплинированных и просто нерадивых людей. Поскольку алфавит состоит только из двадцати шести букв, они не могли обозначаться как таковые при кодировании, а цифры приходилось заменять на буквенные эквиваленты. В результате возникали многочисленные повторы, значительно упрощавшие труд дешифровщиков, и «бомбы» Тьюринга и Уэлчмана смогли существенно сократить огромное количество перестановок — около 1253 триллионов, — использовавшихся в «Энигме».

Коды военно-морского варианта «Энигмы» были окончательно взломаны в начале апреля 1941 года, хотя на короткое время удалось проникнуть в них в апреле 1940 года. Существовало множество планов захвата немецких кодовых книг, включая дерзкую идею разведчика и будущего автора романов о Джеймсе Бонде Яна Флеминга устроить в Ла-Манше аварийную посадку захваченного вражеского самолета и напасть на спасательное судно[825]. Тем не менее самые важные настройки были получены при захвате у берегов Норвегии немецкого траулера «Кребс»: они и были использованы в Блетчли Тьюрингом в криптоаналитическом процессе «Банбурисмус». Все немецкие капитаны обязывались уничтожать или выбрасывать за борт кодовые книги. 9 мая 1941 года британские эсминцы «Бульдог» и «Бродвей» атаковали немецкую подлодку U-110 Юлиуса Лемпа, и младший лейтенант Дэвид Бам смог завладеть намокшими кодовыми книгами — их потом просушил лейтенант военно-морской разведки Аллон Бэкон, а в Блетчли раскрыли процедуру установки будущих настроек — «Offizier» («Офицер»). К осени 1941 года благодаря материалам «Ультры» заметно уменьшилось количество потопляемых торговых судов. Как отметил один историк, «в Блетчли-Парке напряжение борьбы с криптоаналитическими препятствиями наконец сменилось радостным ощущением собственных успехов»[826]. Но это продолжалось недолго.

Абвер постоянно следил за безопасностью «Энигмы», как и командующий подводным флотом Карл Дёниц. Однако немцы занимались лишь совершенствованием существующих настроек шифровщика, не придавая значения внедрению новой коммуникационной системы. К примеру, у них имелась аппаратура «Гехаймшрайбер», работавшая не на азбуке Морзе, а на основе телетайпных импульсов, и имевшая не пять, а десять шифровальных дисков. Эту систему в Блетчли окрестили кодовым именем «Фиш», поскольку она трудно поддавалась взлому. Тем не менее немцы ее широко не применяли. Если бы рейх взял на вооружение «Гехаймшрайбер», а не полагался только лишь на «Энигму», то история Второй мировой войны могла бы быть совершенно иной. По мнению историка британской разведки сэра Гарри Хинсли, «не будь «Ультры», высадка в Нормандии могла произойти не раньше 1946 года»[827].

Со стороны могло показаться, будто союзники мало пользовались «Ультрой»: они предпринимали все меры предосторожности для того, чтобы немцы не догадались о том, что их шифровки читаются. Тем не менее информация «Ультры» сыграла важную роль во многих решающих моментах войны — например, в битве у мыса Матапан, в потоплении «Бисмарка» и «Шарнхорста». Благодаря «Ультре» союзники узнали слабые стороны Роммеля перед сражением при Эль-Аламейне, она облегчила продвижение Монтгомери в Тунис в марте 1943 года и планирование вторжений на Сицилию и в Южную Францию, помогла установить расположение германских дивизий перед днем «Д» и заблаговременно узнать о контратаке немцев при Фалезе в августе 1944 года. (Накануне сражения у мыса Матапан в Средиземном море адмирал Каннингем сошел на берег в Александрии с клюшками для игры в гольф, зная, что об этом сразу же будет известно японскому генеральному консулу. На следующий день, 28 марта 1941 года, он потопил три итальянских эскадренных миноносца и два крейсера — об их местоположении и маршрутах движения он знал из дешифровок «Ультры».)[828]. Однако самую большую пользу материалы «Ультры» принесли во время «Битвы за Атлантику». За годы Второй мировой войны в домике 8 Блетчли-Парка было расшифровано один миллион сто двадцать тысяч сигналов кригсмарине из общего количества один миллион пятьсот пятьдесят тысяч.

2

Считается, что в «Битве за Атлантику» судьба Британии решалась так же, как «если бы танковые дивизии немцев вели бои в домашних графствах»[829].[830] В мемуарах Черчилль писал: «Во время войны по-настоящему меня пугала угроза немецких подводных лодок… Это сражение меня тревожило даже больше, чем славная битва, называющаяся «Битвой за Британию»»[831]. Британцы импортировали две трети продовольствия, 30 процентов железной руды, 80 процентов мягкой древесины и шерсти, 90 процентов меди и бокситов, 95 процентов нефтепродуктов и 100 процентов каучука и хрома[832]. Остановилось бы военное производство в Британии и начался бы массовый голод в индустриальных районах в случае полной блокады импорта подводными лодками — вопрос спорный. Скорее всего этого не случилось бы, поскольку Гитлер не понимал реального значения подводной войны, хотя в 1917 году она чуть не поставила Британию на колени. Если бы нацисты в сентябре 1939 года начали войну с тем же количеством подлодок, которое они имели в марте 1945 года — то есть 463, а не 43, — то Германия могла бы ее выиграть. Они за всю войну никогда не были способны на то, чтобы задушить британский импорт, а после вторжения в Россию вместо Среднего Востока и объявления войны Соединенным Штатам Британия могла чувствовать себя в безопасности и со стороны моря, и в смысле обеспечения импортными ресурсами. «Решающую роль в войне с Англией играет нападение на ее торговые суда в Атлантике», — считал Дёниц, для чего ему нужно было иметь триста подводных лодок, а у него в наличии в 1939 году была лишь шестая часть этого количества[833]. Когда Гитлер наконец осознал их потенциал и их производство резко возросло, то было уже поздно выигрывать «Битву за Атлантику». Если учесть, что в действии обычно находится треть подводного флота, а остальные лодки заняты на учениях или переоснащаются, то ему следовало начать массовую сборку подлодок по крайней мере в 1937 году, но он упустил эту возможность.

Черчилль не стал бы спорить с Дёницем относительно значения подводных лодок. Он писал уже после войны: «Худшим для нас были атаки немецких подлодок. Немцам надо было делать ставку именно на них»[834]. Но в начале войны Дёниц не занимал столь высокого положения, какого удостоился позднее (адмирал заканчивал войну фюрером Германии). Хотя его и называли Führerder Unterseeboote («фюрер подводных лодок»), он был втом же звании, что и командир крейсера[835]. Дёниц родился в сентябре 1891 года в Грюнау под Берлином, служил первым вахтенным офицером под началом аса-подводника Вальтера Форстмана в Первой мировой войне, затем сам командовал лодкой в Средиземном море и попал в плен, когда его субмарина, атаковавшая британский конвой, всплыла на поверхность, потеряв управление. Находясь на борту британского крейсера в Гибралтаре в качестве военнопленного, он наблюдал в ноябре 1918 года за празднованием подписания перемирия. Показав рукой на флаги союзных государств, развевавшиеся на кораблях, Дёниц спросил капитана: «Что за удовольствие от победы, достигнутой всем миром?» «Да, это очень необычно», — ответил британец с пафосом, упустив, правда, возможность объяснить пленнику, что может случиться со страной, объявляющей войну всему мировому сообществу[836].

Карл Дёниц стал поборником подводной войны задолго до того, как рейх сбросил с себя условия Версальского договора, не позволявшие иметь даже одну субмарину. По Лондонскому договору 1935 года страны, подписавшие его, включая Германию, обязались ограничить размеры подводных флотов общим водоизмещением 52 700 тонн, при этом водоизмещение одной субмарины не должно было превышать две тысячи тонн. Германия обходила эти ограничения, используя испанские и финские верфи. И все же рейх нуждался в еще большем тоннаже для подрыва британской морской торговли. Но если бы даже Дёниц имел очень серьезные рычаги влияния в военно-морском министерстве, он вряд ли преуспел бы, поскольку это не получалось и у адмирала Эриха Редера, аргументы которого в пользу субмарин не встречали поддержки фюрера. «На суше я герой, — говорил Гитлер. — В море я трус»[837].

Гитлера восхищали крупные надводные корабли: линкоры «Бисмарк» и «Тирпиц», карманные линкоры «Дойчланд», «Адмирал граф Шпее», «Адмирал Шеер», линейные крейсеры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», тяжелый крейсер «Принц Ойген». Но он плохо владел военно-морской стратегией, не понимая роли превосходства в море. Фюрер не мог оценить потенциала ускоренного и массированного строительства подводного флота, игнорируя запросы адмиралов и предпочитая направлять ресурсы в вермахт и люфтваффе. Это был один из его самых серьезных просчетов.

Религиозный привлекательный доктор Эрих Редер родился в Гамбурге в семье преподавателя иностранных языков, служил штурманом наличной яхте кайзера «Гогенцоллерн», а потом в штабе адмирала фон Хиппера, командовавшего крейсерским флотом в Первой мировой войне. Получил докторскую степень в Кильском университете, защитив диссертацию о крейсерских силах в войне, и позднее опубликовал книгу на эту тему. В 1928 году его назначили начальником штаба военно-морских сил, а в 1935 году — главнокомандующим кригсмарине. Его программа военно-морского строительства — план Z— исходила из того, что война должна начаться в 1944 году, и это не способствовало взаимопониманию с Гитлером. Война разразилась на пять лет раньше, когда германский флот еще не достиг уровня — особенно в области авианосцев и подводных лодок, — необходимого для достижения победы над Королевским флотом. В начале войны Германия имела только два современных линейных крейсера — «Шарнхорст» и «Гнейзенау», три карманных линкора, три тяжелых крейсера, шесть легких крейсеров, двадцать два эскадренных миноносца и только сорок три субмарины, и 24 сентября 1939 года Редер несколько часов потратил на то, чтобы убедить Гитлера в необходимости скорейшего наращивания подводного флота[838]. Фюрер не возражал, но так и не выделил кригсмарине необходимых средств.

К концу 1940 года после серии стычек с Королевским флотом у Германии осталось только двадцать две субмарины, а в период между началом войны и летом 1940 года немцы построили лишь двадцать новых подлодок. Тем не менее двадцать пять немецких субмарин, действовавших в Атлантике, к тому времени потопили судов общим водоизмещением 680 000 тонн[839]. 17 октября 1940 года группа из семи подлодок в районе скалы Рокалл напала на конвой SC-7, состоявший из тридцати четырех «купцов» и четырех эскортов. Немцы потопили семнадцать судов, не потеряв ни одной субмарины. Командир немецкой лодки Отто Кречмер оценил успех в четверть миллиона тонн. Гитлер наконец признал губительный потенциал подводного флота и 6 февраля 1941 года подписал директиву № 23: «Широкое применение субмарин… способно вызвать полный крах сопротивления англичан в ближайшем будущем… Поэтому целью наших дальнейших операций должна быть концентрация всех военно-воздушных и военно-морских сил на подавлении импорта противника… Потопление торговых судов важнее нападений на вражеские военные корабли»[840]. Но фюрер тогда уже был поглощен планированием операции «Барбаросса», и интенсификация подводной войны не состоялась. Если бы Гитлер вначале сосредоточился на том, чтобы вывести из войны Британию, то мог бы затем все силы рейха бросить на восток, не отвлекаясь на Африку и Средиземноморье и не беспокоясь о британской помощи России.

Морскому бомбардировщику-разведчику «кондор» («Фок-ке-Вульф-200») недоставало бронирования, но он имел дальность полета 2200 миль и мог нести бомбовый груз весом 4626 фунтов со скоростью 152 мили в час. Самолет был бы бесценным помощником подлодок в обнаружении конвоев. Когда же Дёниц попросил Геринга дать ему побольше «кондоров», то получил отказ, несмотря на директиву № 23, и ему пришлось обходиться двенадцатью «разведчиками» эскадрильи KG40. «Кондоров» явно не хватало, и, как позже отметил Дёниц, «это крайне негативно отразилось на ходе войны»[841]. Еще одним ударом для Редера и Дёница стал призыв на Восточный фронт двадцати пяти тысяч квалифицированных рабочих судоверфей. Через два года Гитлер аннулировал программу строительства крупнотоннажных кораблей, и Редер подал в отставку, уступив место Дёницу.

3

«Битва за Атлантику» — это не только взрывы торпед, бомб и снарядов, но и грозный нрав морской стихии. «Море со всех сторон то вздымалось головокружительными вершинами, то низвергалось пропастями, — вспоминал один ветеран конвоев, — не давая нам покоя ни на минуту. На вахте или не на вахте, все тело, ноги и колени были в постоянном напряжении, как у лыжника на крутых склонах»[842]. Матрос Эдвард Батлер, служивший на корабле охранения, хорошо запомнил, какой неприветливой может быть Северная Атлантика зимой, когда «на верхней палубе все покрывается льдом, и капитан приказывает скалывать его, иначе судно может перевернуться»: «Мы работали всю ночь, в кромешной темноте, сбивая ледяной панцирь»[843]. Самое впечатляющее описание превратностей службы в конвоях оставил Николас Монсаррат в автобиографической повести «Жестокое море», опубликованной в 1951 году; впоследствии на ее основе был снят блестящий фильм с участием Джека Хокинса и Денхолма Эллиотта. Это замечательная книга о конвойных буднях моряков тысячетонного корвета «Компас роуз» (восемьдесят восемь человек), спущенного на воду в 1940 году и торпедированного в 1942-м, и фрегата «Салташ», включая войну со стаями подводных лодок, мурманские конвои и день «Д». Монсаррат особенно восхищается командами танкеров: «Они жили в течение трех-четырех недель как на пороховой бочке. Они везли нефть — эту кровь войны, — ценнейший, но самый опасный груз. Торпеда, бомба или шальной пулеметный выстрел могли в одно мгновение превратить судно в пылающий факел»[844]. Монсаррат описывает и организацию конвоев. В море одновременно могли находиться пятьсот и более британских транспортов и дюжина кораблей охранения:

«Каждое судно должно быть в определенное время укомплектовано командами и загружено, невзирая на трудности железных дорог и причалов. Капитаны должны прийти на совещание и получить последние указания. Их корабли должны встретиться в определенном месте и в определенное время. Для их сопровождения необходимо выделить самолеты, и они должны быть готовы в одно время с группами охранения, что тоже требует тщательной организации и отработки маршрутов. Должны быть освобождены причалы и выделены люди для погрузки и разгрузки. Сотни заводов должны обеспечить отправку своей продукции в указанные сроки. Все может испортить какой-нибудь стрелочник, заснувший в Бирмингеме или в Клапеме. Третий помощник капитана, напившийся во вторник, а не в понедельник, может нарушить десятки тщательно составленных графиков. Лишь один воздушный налет из сотен ударов, низвергавшихся на британские порты, может ополовинить конвой, и не будет никакого смысла в том, чтобы отправлять его в Атлантику».

Британцы допустили серьезную ошибку, уделяя больше внимания борьбе с подводными лодками, а не защите конвоев, хотя весь опыт Первой мировой войны доказал, что охрана транспортов — наилучший способ обеспечить относительную безопасность морских путей. «Вместо того чтобы направить максимум кораблей для сопровождения транспортов, — сокрушался вице-адмирал сэр Питер Греттон, — Королевский флот тратил очень много сил на охоту за субмаринами в океане»[846]. В ноябре 1940 года Эдвард Фогарти Фиджен, капитан пассажирского лайнера, переоборудованного в крейсер, «Джервис-Бей», предпринял отважную, но самоубийственную атаку на карманный линкор «Адмирал Шеер». Необычайная дерзость моряков лайнера позволила конвою НХ-84, состоявшему из тридцати семи торговых судов, рассеяться в сумерках и дымовой завесе, но они были единственные, кто сопровождал конвой. («Адмирал Шеер» тем не менее потопил пять кораблей; Фиджен был посмертно награжден крестом Виктории.)

Лишь после мая 1941 года конвои эскортировались через всю Атлантику, но и тогда их защита была не всегда надежной. Британские бомбардировщики «либерейтор» имели дальность полета, достаточную для того, чтобы выискивать вражеские подлодки в Восточной Атлантике и нападать на них, пока они на поверхности. Однако бомбардировочное командование предоставило командованию береговой авиации только шесть эскадрилий, которые не могли изменить ситуацию. Воздушное прикрытие оставалось слабым, и его вовсе не было посередине Атлантики — в так называемом «океанской окне», в районе шириной несколько сот миль, — куда не могли добраться самолеты из Британии, Исландии и Канады. («Окно» закрыли в 1943 году, когда появились «либерейторы» дальнего действия.) Береговая авиация британских ВВС вступила в войну недоукомплектованная, плохо обученная и оснащенная в расчете на то, что ее главная задача будет состоять в том, чтобы следить за надводными кораблями, а не за субмаринами. Мешало делу и ненужное соперничество между адмиралтейством и авиационным министерством. Американцам потребовалось даже больше времени для того, чтобы организовать надлежащую систему конвоев. Из-за того, что американцы не гасили огни в портах Восточного побережья и после Пёрл-Харбора перевели значительную часть флота на Тихий океан, к августу 1942 года было потоплено по меньшей мере 485 судов общим водоизмещением 2,5 миллиона тонн[847].

Британцы немало понервничали за время «Битвы за Атлантику». Только в марте 1941 года немецкие субмарины потопили сорок одно судно. Правда, надо отметить, что в том же месяце удалось нейтрализовать трех лучших подводников Дёница. Британцы захватили аса Отто Кречмера, чья субмарина U-99 потопила сорок шесть судов общим водоизмещением 273 000 тонн: ее забросали глубинными бомбами, и она всплыла на поверхность. Погиб Понтер Прин, торпедировавший в Скапа-Флоу в октябре 1939 года британский линкор «Ройял оук»: его лодку U-47 потопил эскадренный миноносец «Вулверин». Погиб и Иоахим Шепке, когда его субмарину протаранил эсминец из группы охранения капитана Дональда Макинтайра. Еще больше потерь немцы понесли, когда «нейтральные» Соединенные Штаты объявили, что их флот будет защищать водное пространство между Канадой и Исландией: это дало возможность британцам усилить охрану конвоев. В сентябре 1941 года Рузвельт разрешил американским кораблям открывать огонь по немецким субмаринам, где бы они ни находились. «Что касается Атлантики, — отмечал в частном порядке начальник штаба флота адмирал Гарольд Старк, — то мы там уже фактически действуем».

После того как в мае 1941 года были взломаны коды «Энигмы», в период между июлем и декабрем 1941 года союзники столь искусно меняли маршруты, что немцы не смогли перехватить в Северной Атлантике ни один конвой[848]. Хотя за это время общие потери судов тоже были значительные — более 720 000 тонн, — эксперты подсчитали, что удалось спасти по меньшей мере 1,6 миллиона тонн. Конечно, если бы немцы начали войну с достаточным количеством субмарин, то не помогли бы никакие ухищрения со сменой маршрутов. В мае 1941 года Черчилль предупредил Рузвельта: если в следующем году будет потеряно судов водоизмещением 4,5 миллиона тонн, в то время как в США строится 3,5 миллиона тонн, а в Британии — один миллион тонн, то мы уподобимся пловцу, «плывущему против течения и не сдвигающемуся ни на йоту по отношению к берегу»[849]. И все-таки в этом же месяце с запада на восток пошли первые конвои, пересекшие всю Атлантику в сопровождении эскортов. Однако к сентябрю 1941 года в Германии начала давать плоды программа развития подводного флота, и Дёниц уже имел в строю сто пятьдесят субмарин, которые должны были обеспечить ему победу в «Битве за Атлантику».

4

Когда война начиналась, адмиралтейства и Британии, и Германии исходили из того, что решающую роль будут играть немецкие крупные военные надводные корабли. В Лондоне и Берлине считали так: если эти гигантские корабли завладеют «океанским окном», то Новый Свет не сможет, как говорил Черчилль, «спасти и освободить Старый Свет». Если же Королевский флот, канадские, а затем и американские моряки смогут потопить эти корабли, то опасность будет неизмеримо меньше. В начале войны «Граф Шпее» и «Дойчланд» уже были готовы к нападению на торговые пути, «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вышли в море в ноябре 1939 года.

Как уже говорилось в первой главе, вынужденное потопление карманного линкора «Адмирал граф Шпее» на рейде Монтевидео 17 декабря 1939 года, ставшего жертвой смелой морской операции в битве у Ла-Платы и блестящего обманного трюка британцев, развеяло миф о непобедимости мощных рейдерских кораблей Германии. Аналогичным образом дорого обошлось немцам вторжение в Норвегию в апреле 1940 года, хотя в целом и успешное: они потеряли почти половину эскадренных миноносцев. Однако после падения Франции в июне кригсмарине захватили все Атлантическое побережье страны с главными базами в Лорьяне, Бресте, Ла-Рошеле и Сен-Назере. В октябре 1940 года на просторы Атлантического океана вышел «Адмирал Шеер», а за ним спустя два месяца и тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер». Британское адмиралтейство оказалось неспособным преградить прохождение немецких рейдеров через Датский пролив между Исландией и Гренландией. «Впервые в нашей истории, — говорил вице-адмирал Понтер Лютьенс в январе 1941 года морякам «Шарнхорста» и «Гнейзенау», когда они шли между Исландией и Фарерскими островами, — линейные корабли Германии успешно прорвали британскую блокаду. Перед нами открываются новые горизонты»[850]. И он был прав: за два месяца два корабля потопили союзных судов общим водоизмещением 116 000 тонн.

И все же оба адмиралтейства ошибались, считая решающим фактором крупные линейные корабли. Очень скоро стало ясно, что наибольшую угрозу представляют подводные лодки, особенно, по выражению их командиров, в «счастливые времена» 1939—1941 годов. Субмарины шли быстрее своих жертв, развивая по ночам на поверхности скорость 17 узлов (под водой они двигались со скоростью три узла). После войны Дёниц так суммировал достоинства подлодок, помимо их более высокой маневренности, чем в годы Первой мировой войны:

«Благодаря крошечному силуэту рубки атакующую субмарину практически невозможно заметить ночью. Прогресс в коммуникациях означал, что субмарины уже не действовали в одиночку, а могли нападать группами. Это позволило нам выработать тактику «волчьих стаи», ставшую очень эффективной против конвоев».

После апреля 1941 года Дёниц взял на вооружение Rudeltaktik (тактику стада): первая лодка, обнаружившая конвой, «пасла» его, посылая сигналы штабному командованию и другим субмаринам, собирая их в стаю для ночного концентрированного торпедного удара с близкого расстояния. Монсаррат тоже описал в своей повести успешные действия немецких подлодок в 1941 году:

«Они множились и множились. Наконец субмарины начали координировать свои атаки, они охотились стаями, по пять и шесть лодок в группе, они рыскали по всему огромному району прохождения конвоя и собирались в одну стаю, как только вступали в контакт. Они могли пользоваться французскими, норвежскими и балтийскими портами, полностью оснащенными для укрытия и ремонта. Им помогала авиация дальнего действия обнаруживать и намечать цели. Их было много, они были подготовлены, имели лучшие вооружения, их подгонял успех».

В марте 1941 года союзники потеряли в Атлантике 350000 тонн судов, но в следующем месяце еще больше — 700 000 тонн. Если учесть, что в 1939 году весь торговый флот Британии исчислялся 17,5 миллиона тонн, то потеря одного миллиона тонн за два месяца была существенной[853]. Учредив 6 марта 1941 года комитет по «Битве за Атлантику» для координации деятельности соответствующих министерств и служб, Черчилль провозгласил: «Битва за Атлантику» началась… Мы должны нападать на немецкие субмарины и «фокке-вульфы» всегда и везде, где только можем. Надо охотиться за подлодками в морях, надо бомбить лодки на вервях и в доках»[854].

Но немцы перехватили инициативу, отправив в Атлантику линкор «Бисмарк» и тяжелый крейсер «Принц Ойген» в надежде задушить Британию, перерезав ее торговые пути, и заставить ее заключить мир. «Бисмарк» был спущен на воду в Гамбурге 14 февраля 1939 года внучкой «железного канцлера» Доротеей фон Лёвенфельд в присутствии Геринга, Геббельса, Гесса, Риббентропа, Гиммлера, Бормана, Кейтеля и Редера. Гитлер произнес речь. Корабль был длиной в одну шестую мили, как отметил британец Людовик Кеннеди, служивший младшим лейтенантом резерва во время операции по потоплению линкора. Он писал потом в книге «Pursuit» («Преследование»):

«Сто двадцать футов шириной, чтобы можно было разместить восемь 15-дюймовых орудий и шесть самолетов, 13-дюймовая броня на башнях и бортах. Официальное водоизмещение 35 000 тонн, чтобы соответствовать Лондонскому договору, фактически 42 000 тонны, а с полным оснащением — свыше 50 000. Еще не было такого корабля, он символизирует возрождение не только флота, но и всей германской нации… Военные корабли всегда сочетают в себе мощь и грацию. «Бисмарк», массивный и элегантный, с высоким развалом бортов и чудесными линиями корпуса, симметричными башнями, щегольской трубой, легким и плавным скольжением по воде был, безусловно, самым мощным и грациозным из всех известных кораблей и прежде, и в наши дни. Немцы смотрели на него с гордостью, нейтралы и противники восхищались им».

Можно добавить, что на линкоре стояли двенадцать котлов, четыре орудийные башни весили по тысяче тонн каждая — их окрестили Антоном, Бруно, Цезарем и Дорой, — он мог развивать скорость 29 узлов, и его команда насчитывала 2065 человек «Принц Ойген» имел восемь 8-дюймовых орудий, водоизмещение 14 000 тонн и скорость 32 узла.

Эти два корабля вышли из порта Готенхафен (сегодня польский город-порт Гдыня) в 21.30 воскресенья, 18 мая 1941 года, для выполнения операции «Rheinubung» («Рейнские учения») — прорыва в Атлантику. Из-за того, что несколько польских рабочих отравились мазутными испарениями, очищая цистерны, «Бисмарк» отправился в рейд, недополучив двести тонн топлива, о чем его капитану Эрнсту Линдеману потом пришлось сожалеть. «Бисмарк» и «Принц Ойген» старались держаться подальше от британской военно-морской базы в Скапа-Флоу и шли Датским проливом, где их после полудня в пятницу, 23 мая, засекли радары крейсеров «Норфолк» и «Саффолк», а на рассвете следующего дня они попали в поле зрения «Принца Уэльского» и «Худа». «Если и можно говорить о корабле как о воплощении военно-морской мощи Британии и ее империи, — писал Кеннеди, — то таким символом, безусловно, был «здоровяк» «Худ», как его называли и моряки, и простые британцы». Линейный крейсер был построен в 1916 году на верфях Клайдсайда, и он был даже на тридцать восемь футов больше «Бисмарка» (860 футов). Как и на «Бисмарке», на «Худе» в четырех массивных башнях помещалось восемь 15-дюймовых орудий. Он развивал скорость 32 узла, то есть шел быстрее всех кораблей такого класса, потребляя одну тонну топлива на каждые полмили. Крейсер был всем хорош за исключением бронирования верхней палубы. Его построили как раз перед Ютландским морским сражением[856], когда британские линейные крейсеры погибали вследствие того, что снаряды пробивали насквозь их палубы. Несмотря на очевидный изъян, крейсер так и не модернизировали.

«Худ» и «Принц Уэльский» открыли огонь по «Бисмарку» и «Принцу Ойгену» в 6.00 в субботу, 24 мая 1941 года, с дистанции тринадцать миль; «Норфолк» и «Саффолк» находились слишком далеко, чтобы их поддержать. Кеннеди в своих мемуарах «Pursuit: The Sinking of the Bismarck» («Преследование: потопление «Бисмарка»») так описал первые залпы: «Мертвая тишина вдруг взорвалась диким ревом, оглушительным и сбивающим с ног. Пламя и дым ослепляли, горький пороховой запах сдавливал горло. Четыре огромных снаряда весом в тонну вырвались из жерл, как ракеты, со скоростью 1600 миль»[857].

Поскольку «Норфолка» и «Саффолка» не было поблизости, весь огонь «Бисмарка» пришелся в основном на «Худ», по которому также бил из своих орудий «Принц Ойген». Два немецких корабля поменялись местами со времени последнего визуального контакта, и «Худ» по ошибке стрелял по «Принцу Ойгену», а не по «Бисмарку»: на расстоянии они выглядели одинаково, хотя и имели различное водоизмещение[858]. Не повезло с погодой: дальномеры на носовых башнях покрылись водяной пылью, и приходилось пользоваться менее точными приборами. Мало того, вести огонь могли только четыре носовые башни, поскольку британские корабли держали курс прямо на немцев, в то время как их противник использовал все тяжелые орудия.

Однако того, что случилось потом, можно было избежать независимо от дальномеров, местонахождения «Норфолка» и «Саффолка» и числа действующих орудий. Только новое бронирование верхней палубы «Худа» могло спасти этот великолепный корабль. Кеннеди рассказывал:

«Снаряд «Бисмарка» как ракета врезался в старый корабль между центром и кормой, рассек сталь и дерево, пробил палубу, которую давно следовало бы усилить, проник в чрево судна ниже ватерлинии и взорвался, детонировав погреб четырехдюймовых, а затем и погреб пятнадцатидюймовых снарядов. На виду перепуганных британцев и изумленных немцев из середины корабля взметнулся гигантский столб пламени».

Вряд ли кто из очевидцев мог забыть этот огненный фонтан. «Худ», развалившись надвое, затонул, оставив в живых только трех из 1400 человек. Капитан Джон Лич, командир «Принца Уэльского», продолжал обстреливать «Бисмарк», поразив его дважды, но после седьмого залпа, приняв несколько немецких пяти- и восьмидюймовых снарядов, был вынужден ретироваться под прикрытием дымовой завесы. Бой длился всего двадцать минут, но за это время немцы успели потопить гордость Британской империи. Однако судьба отвернулась и от Г. Лютьенса, адмирала, командующего германским флотом, вышедшего в море на «Бисмарке». Один из двух 14-дюймовых снарядов «Принца Уэльского», угодивших в «Бисмарк», пробил его топливные цистерны, и за ним потянулся заметный нефтяной след. Линкор вышел в рейс, не имея на борту полный запас топлива, и не дозаправился в пути, хотя и мог бы, и капитану надо было думать о том, как найти суда снабжения и заодно привести противника к «волчьим стаям»[860]. Тем временем «Принц Ойген» взял курс на запад, пользуясь прикрытием «Бисмарка», нападавшего на «Норфолк» и «Саффолк».

На закате 24 мая девять торпедоносцев «суордфиш» с авианосца «Викториес», пренебрегая огнем шестидесяти восьми зениток «Бисмарка», атаковали его 18-дюймовыми торпедами, попав в него лишь один раз. Линкор по-прежнему терял мазут, и Лютьенс принял решение идти в Брест. И здесь помогла «Энигма». Один офицер люфтваффе, чей сын служил на «Бисмарке», отправил из Афин запрос, пользуясь авиационным кодом, который уже был расшифрован в Блетчли, на предмет того, куда держит курс линкор, и получил ответ: «Брест». Сохранял бы «Бисмарк» радиомолчание, кто знает, возможно, он и добрался бы до порта. Линкор уже почти замел свои следы, однако в 10.30 утра 26 мая его обнаружил пилот американской морской авиации Леонард Смит с летающей лодки «Каталина», относившейся к британской береговой авиации (за семь месяцев до того, как Америка вступила в войну)[861].

К району охоты на «Бисмарк» подоспели линейный крейсер «Ринаун» и авианосец «Арк ройял» из соединения «Н», базировавшегося в Гибралтаре. Две контактные торпеды, выпущенные самолетами, поднявшимися с авианосца, попали в линкор, и одна из них взорвалась в рулевом отсеке, заклинив и правый руль, и средний винт. «Бисмарк» потерял управление и лишился возможности дойти до Бреста. И все же немецкие самолеты и субмарины, действовавшие из французских атлантических портов, все еще могли спасти линкор, если бы во вторник, 27 мая не подошли линейные корабли «Кинг Георг V» и «Родни», открывшие в 8.47 огонь с дистанции 16 000 ярдов. Добивал «Бисмарк» торпедами крейсер «Дорсетшир». В 10.36 линкор затонул, спаслись только сто десять человек[862]. Похоже, что его затопили сами моряки, открыв кингстоны. Свидетельства этого получены, когда остатки корабля были обнаружены в 1989 году на морском дне в трестах милях к юго-западу от Ирландии.

Гитлер получил наглядный урок в отношении уязвимости больших надводных рейдеров перед воздушными ударами. 19 июня 1943 года он поделился своими сомнениями по поводу первоначальных планов построить самые мощные в мире линейные корабли, которые фюрер собирался назвать именами великих поэтов-рыцарей XVI века Ульриха фон Гуттена и Гёца фон Берлихингена. «Теперь я рад тому, что выбросил эту идею из головы, — признался Гитлер. — Теперь главную роль играет «пехота моря», субмарины, корветы и эсминцы, суда такого класса». Для убедительности он привел пример Японии, располагавшей крупнейшими в мире линейными кораблями: «Очень трудно применить их в сражении. Они всегда подвержены угрозе с воздуха. Нельзя забывать «Бисмарк»!»[863].

Потопление «Бисмарка» — хотя и ценой потери «Худа» — означало поворот в «Битве за Атлантику». Началась охота за судами снабжения «Бисмарка» и «Принца Ойгена» с помощью расшифровок кода «Дельфин» морской «Энигмы»: вряд ли хотя бы одному из них удалось вернуться в порт[864]. Немцы должны были полагаться больше на подводные танкеры и другие подводные средства снабжения с гораздо меньшими скоростями и грузоподъемностью[865]. Конечно, борьба с крупными надводными кораблями продолжалась. Линейный крейсер «Шарнхорст» был потоплен 26 декабря 1943 года у норвежского Нордкапа; «Тирпиц» затонул 12 ноября 1944 года под сверхтяжелыми бомбами «Толлбой» весом 12 000 фунтов каждая, сброшенными «Ланкастерами»; «Гнейзанау» затопили сами немцы в Готенхафене (Гдыне) 28 марта 1945 года[866]; «Принц Ойген» закончил свое существование в качестве мишени для ядерных испытаний в Тихом океане. Однако ни один из этих «тяжеловесов» не представлял такой угрозы во время «Битвы за Атлантику», какая исходила от «Бисмарка».

5

«Тирпиц», практически не участвовавший в боевых действиях, тем не менее сыграл главную роль в трагедии конвоя PQ-17 в июле 1942 года. Арктические конвои начались вскоре после нападения Гитлера на Россию. 12 августа 1941 года, когда Черчилль и Рузвельт договаривались в заливе Пласеншия в Ньюфаундленде о помощи русским, в Мурманск из Британии отправился «Аргус», имея на борту сорок британских истребителей — две эскадрильи под командованием новозеландца Рамсботтома-Ишервуда. Они благополучно прибыли на советскую военно-морскую базу Полярный под Мурманском, которой предстояло в продолжение четырех лет принимать поставки союзников. Надо сказать, что летом 1941 года британским ВВС самим был необходим каждый самолет и для защиты страны, и для войны в Северной Африке.

Первые регулярные конвои, имевшие кодовые названия PQ и соответствующие номера, шли из Исландии в Мурманск и Архангельск, минуя остров Медвежий. 28 сентября в СССР ушел конвой PQ-1. Усвоенным снаряжением и сырьем, которые особенно были нужны Сталину: каучуком, медью, алюминием. Вскоре Черчилль объявил, что в Россию надо отправить все танки, собранные в сентябре. Танки были крайне необходимы в России, поскольку 2 октября нацисты начали операцию «Тайфун» — наступление на Москву Жуткая зима 1941/42 года, разбившая мечты Гитлера превратить Европейскую часть России в арийскую колонию, отразилась и на арктических конвоях. К нападениям немецких самолетов, подводных лодок и надводных кораблей добавились льды и морозные арктические шторма. Монсаррат писал: «Один матрос снял рукавицы, чтобы открыть кранец первых снарядов[867], и оставил на металле кожу со всей ладони, которая повисла наподобие кровавой перчатки, а он смотрел на нее с удивлением, как на некую вещицу в магазине. Но это еще было ничто по сравнению с тем, что испытывали бедолаги, падавшие за борт»[868]. Они замерзали в течение трех минут. В 1942 году, после трех лет войны, моряки британского флота выработали в себе, должны были выработать, по словам Монсаррата, профессиональную жестокость, бесчувственность как наилучшую гарантию эффективности своего занятия:

«Предаваться размышлениям о мерзостях войны — пустая трата времени. Ненависть или сожаление — только в отношении к делу, которым они занимаются. Равнодушные к боли и разрушениям, они принимают их как само собой разумеющиеся вещи. Они озабочены только тем, как дать отпор врагу и сохранить товарищей, но с одной-единственной целью — чтобы они поскорее вернулись в бой».

Одна из самых серьезных неудач морской войны случилась 4 июля 1942 года, через три дня после того, как конвой PQ-17 обнаружили немецкие субмарины и самолеты. Его трудно было не заметить: тридцать пять транспортов (двадцать два американских, восемь британских, два русских, два панамских, один голландский), шесть эскадренных миноносцев и пятнадцать других военных кораблей охранения. За утро торпедоносцы «хейнкель» потопили четыре торговых судна. Опасаясь подхода четырех крупных немецких кораблей, в том числе «Тирпица», адмирал сэр Дадли Паунд, первый морской лорд, приказал конвою рассеяться, несмотря на указание главнокомандующего флота метрополии адмирала сэра Джона Тови и вопреки оперативной разведке адмиралтейства. Это был смертный приговор.

Немецкие корабли действительно имели приказ перехватить конвой, но Гитлер развернул их обратно, о чем Паунд, конечно, не знал. Раздробленный конвой стал легкой добычей для немецких самолетов и подводных лодок. До Архангельска дошло только тринадцать судов. Из 156 500 тонн груза, принятого на борт в Исландии 27 июня, затонуло 99 300, потеряно 430 танков из 594 и 210 самолетов из 297. К счастью, погибли только 153 моряка. Еще одна трагедия произошла спустя три дня, когда обратный конвой QP-13 нарвался на британские минные заграждения возле Исландии: затонуло пять кораблей. Конвои несли потери и в дальнейшем, в продолжение всей войны. В сентябре 1942 года конвой PQ-18 потерял тринадцать из сорока судов, сумев, правда, нанести существенный урон и немцам: эскорты уничтожили четыре субмарины и сорок один самолет. Военный кабинет временно приостановил отправку конвоев в Россию, что вызвало, как говорил Черчилль 14 сентября, «протесты» у советского посла в Вашингтоне Максима Литвинова и «стенания» у лондонского посла Ивана Майского[870]. Лишь к концу 1943 года союзники начали побеждать в арктических дальних переходах: в ноябре и декабре три конвоя, шедших на восток, и два конвоя, двигавшихся на запад, достигли пунктов назначения без потерь.

Борьбе с подводными лодками способствовали научно-технические достижения и усовершенствования. Британский флот взял на вооружение «Асдик», гидроакустический прибор, выслеживавший субмарины: им были оборудованы сто восемьдесят кораблей. Их было недостаточно, и они не обеспечивали стопроцентную защиту, поэтому капитаны использовали и прежний метод ухода от встреч с подлодками — движение зигзагами. Повышению безопасности конвоев способствовал и многие факторы: значительное увеличение канадских эскортов, базировавшихся в Галифаксе (Новая Шотландия), появление бортовых и кормовых бомбосбрасывателей, высокочастотных радиопеленгаторов «хафф-дафф» и радаров обнаружения надводных кораблей (немцы им зачастую приписывали утечку секретных сведений, которые на самом деле давала «Ультра»). Бомбардировщики дальнего действия засекали подлодки, уничтожая те из них, которые находились в надводном положении, и закрыли «океанское окно». Мощные авиационные прожекторы высвечивали рубки и перископы субмарин. Значительную помощь в войне с подлодками оказали сантиметровые радары воздушного базирования и смена в июне 1943 года кодов британских ВМС, надолго «ослепившая» немецких дешифровщиков (хотя они все еще могли «читать» шифровки торгового флота).

Конечно же, важную и, к сожалению, недооцененную роль в победе над подводными «волчьими стаями» сыграло Содружество. Канадские военно-морские силы за время «Битвы в Атлантике» выросли в пятьдесят раз, и канадское противолодочное эскортное соединение внесло в эту борьбу почти такой же вклад, как британский флот. Канадцы, собственно, обеспечивали безопасность конвоев, шедших из Галифакса, Сиднея и Кейп-Бретона в Британию и обратно.

6

Тяжелые потери на атлантических и арктических маршрутах отчасти объясняются тем, что немецкая разведка взломала британские конвойные коды, о чем стало известно только после войны. Уже в феврале 1942 года Beobachtungdienst (радиоперехват) прослушивал 75 процентов морского шифра № 3, который использовался для управления конвоями с 1941 года[871]. Немцы свободно читали радиограммы британских ВВС, хотя могли оперативно применить лишь их десятую часть из-за того, что требовалось немало времени для их расшифровки[872]. Тем не менее, получая данные о размерах, направлении и времени отбытия конвоев, они могли составить представление обо всей операции. Если бы немцы расшифровывали информацию в реальном масштабе времени, как это дел ал Тьюринг, то получили бы такое же преимущество, какое союзникам давала «Ультра». Вместо того чтобы попытаться выявить причину эффективных действий немецких субмарин по перехвату конвоев, британское адмиралтейство приписало их успехи более совершенным гидрофонам, способным, как считалось, улавливать шум винтов на расстоянии свыше восьмидесяти миль. Британцы верили в неприступность своих военно-морских кодов так же тупо, как и немцы в «Энигму». Только в июне 1943 года морской шифр № 3 был заменен шифром № 5, который немецкая разведка так и не смогла взломать.

Самые трудные времена для союзных конвоев наступили в том же месяце, когда немецкая радиоразведка взломала морской шифр № 3. К тому же 1 февраля 1942 года ОКМ (главное командование немецкого флота) поставило на «Энигмы», обслуживавшие подлодки в Атлантике, четвертый шифровальный диск, неимоверно усложнивший расшифровку текстов. В Блетчли новый код назвали «Шарк» («Акула») и пытались взломать его при помощи четырехроторных «бомб»[873]. Прежде британцам удавалось вычислять западни и уводить конвои от опасных районов. Теперь на десять месяцев — почти на весь 1942 год — Блетчли погрузился в информационный вакуум, и «бомбы» криптоаналитиков выдавали абракадабру. Потери судов существенно возросли.

В 1940 году немецкие субмарины потопили 1345 союзных судов общим водоизмещением 4,6 миллиона тонн, потеряв 24 субмарины. В 1941 году статистика ущерба была несколько выше: 1419 судов, водоизмещением 4,7 миллиона тонн и 35 субмарин. В 1942 году союзники потеряли 1859 судов общим водоизмещением 8,3 миллиона тонн, потопив, правда, восемьдесят шесть немецких подлодок[874]. Только в ноябре 1942 года субмарины уничтожили 860 000 тонн союзных судов[875]. Церковные колокола в это время звонили в честь победы под Эль-Аламейном, но они могли с таким же звоном и бить тревогу по поводу того, что союзники впервые теряли танкеров больше, чем строили.

Однако пришло и чудотворное избавление. В 22.00 в пятницу, 30 октября 1942 года, в Средиземном море всплыла на поверхность субмарина 11-559, получив серьезные повреждения от 288 глубинных бомб четырех британских эсминцев. Капитан приказал команде затопить лодку и покинуть судно. Лейтенант Франсис Фассон, матрос Колин Грейзир и шестнадцатилетний юнга из NAAFJ[876] Томми Браун успели спрыгнуть с «Петарда» и подплыть к субмарине[877]. Они проникли в капитанскую каюту и захватили кодовые книги и другие секретные документы. Браун трижды сплавал к эсминцу, чтобы переправить уникальные материалы, прежде чем субмарина внезапно пошла ко дну, унося с собой Фассона и Грейзира. Отважные действия моряков были достойны креста Виктории, но поскольку они проявили героизм не «в личном противоборстве с врагом», то их посмертно наградили крестами Георгия, а Браун получил медаль Георгия.

Для сотрудников Блетчли наградой стало то, что они 24 ноября уже держали в руках установочные ключи к шифрам, позволившие в воскресенье, 13 декабря, вскрыть шифр «Шарк». Выяснилось, что при кодировании погодных сигналов четвертый диск ставился в нейтральное положение, и для их расшифровки было достаточно прежней трехдисковой «бомбы», а разобраться в остальных знаках уже не составляло большой проблемы[878]. Это был прорыв. «Дёниц еще не знал, — писал историк войны разведок, — но ветер переменился и теперь навсегда»[879]. (Тем временем Томми Брауна уволили из флота на основании того, что он еще не достиг совершеннолетия.)

И в дальнейшем возникали трудности с расшифровыванием кодов, когда немцы вводили те или иные изменения в «Энигму», но они уже не были столь мудреными и длительными, как прежде. Абвер узнал от пойманного агента «Дезьем бюро» о предательстве Ганса Тило Шмидта (в сентябре 1943 года покончил жизнь самоубийством), но и тогда немцы ничего не поняли и не внедрили новую систему связи. Они не поняли и то, что «Шарнхорст» был потоплен 26 декабря 1943 года отчасти благодаря тому, что британцы читали коды кригсмарине. Если бы немецкая разведка узнала о взломе «Энигмы», то это могло вылиться в трагедию для союзников. Однако взлом «Энигмы» оказался самым охраняемым секретом XX века.

7

На конференции в Касабланке в январе 1943 года Черчилль и Рузвельт уделяли ликвидации угрозы субмарин такое же приоритетное внимание, как и вторжению на Сицилию — их следующей стратегической задаче. Немцы теперь выпускали за один месяц семнадцать подлодок, и весной 1943 года Дёниц располагал четырьмястами субмаринами, хотя в действии находилась только треть подводного флота. Их было явно недостаточно, и уже в первые месяцы 1943 года стало ясно, что в «Битве за Атлантику» берут верх союзники. Начали давать плоды научно-технические достижения, новая тактика борьбы с субмаринами — подавление их группами эскортных кораблей, увеличение числа самолетов и кораблей охранения, появление дальних бомбардировщиков, что позволило закрыть «океанское окно», усовершенствование «Ультры». В 1943 году немцы потопили 812 судов общим водоизмещением 3,6 миллиона тонн, потеряв при этом 242 субмарины[880].

Береговая авиация ВВС Британии и эскортные корабли военно-морского флота теперь обеспечивали конвоям эффективную воздушную поддержку, а в апреле «Битва за Атлантику» затронула и базы Дёница в Бискайском заливе. Начиная с 1943 года бискайские порты постоянно подвергались жесточайшим бомбардировкам, невзирая на возможные последствия для гражданского населения. 11 января Черчилль говорил военному кабинету: «Для нас это имеет принципиальное значение… Военно-морской министр знает, что делает… Никто ни сомневается в опасностях войны с субмаринами… Предупредите французов, чтобы уходили. Мы не можем больше рисковать во Франции»[881]. Иден, в свою очередь, заявил: «До настоящего времени наша политика учитывала последствия жертв среди мирного населения для Французской национальной армии. В данном случае нам, возможно, придется поступиться этим правилом. Но надо их предупреждать за три или четыре дня». Начальник штаба ВВС сэр Чарлз Портал не согласился, сказав, что уведомление местного населения подвергнет риску жизни экипажей бомбардировщиков, которые окажутся под огнем зенитной артиллерии, и сведет на нет эффективность воздушных ударов. Черчилль предложил ограничиться «общим предупреждением о необходимости покинуть береговые районы» и заручиться американской поддержкой в этом вопросе. Премьер-министр не удержался оттого, чтобы не съязвить в адрес немецких моряков: «Немцы бегут, лишь завидев наши надводные корабли… такого позора еще не было в истории Германии».

Можно сказать, что первую убедительную победу в «Битве за Атлантику» в мае 1943 года одержал конвой ONS-5 Питера Греттона, который немцы четыре дня пытались уничтожить у южных берегов Исландии в условиях гиблой штормовой погоды. Конвой, состоявший из сорока судов, отправился из Лондондерри 23 апреля. Его сопровождали два эскадренных миноносца, фрегат и четыре корвета, и он шел со скоростью семь узлов, намного медленнее, чем подлодки в надводном положении. 28 апреля конвой выдержал первую атаку немецкой субмарины у берегов Исландии, после чего нападения подлодок не прекращались в продолжение десяти дней — за одну ночь на него было совершено двадцать четыре нападения. Но 6 мая, в 9.15, Дёниц приказал прекратить операцию. Всего в морском разбое участвовали пятьдесят девять субмарин, разбившихся на четыре «волчьи стаи» — «Штар», «Шпехт», «Анзель» и «Дроссель». Немцы потопили тринадцать судов, но и сами потеряли пятнадцать подводных лодок (восемь затонули, а семь получили тяжелые повреждения). «Но конвой сохранился, — вспоминал впоследствии Греттон, — и самое длительное и жестокое сражение эскортов с подлодками закончилось нашей победой»[882]. В комментарии к мемуарам Дёница военно-морской историк капитан Стивен Роскилл написал: «Битва конвоя отмечена только координатами и не получила памятного названия, но она имела такое же решающее значение, как сражения в бухте Киберон и у мыса Абукир (Нильское)»[883]. Лишь в мае 1943 года союзники потопили сорок одну субмарину, то есть тридцать процентов всего подводного флота, действовавшего в море, погубив немало и немецких моряков, в том числе Петера, младшего сына Дёница, служившего на лодке U-954.

24 мая Дёниц был вынужден вывести все субмарины из Северной Атлантики и доложить об этом Гитлеру в Берлин. «Не может быть и речи об ослаблении подводной войны, — заявил ему фюрер 5 июня на совещании в присутствии Кейтеля, Варлимонта и Карла-Йеско фон Путткамера, военно-морского адъютанта. — Атлантика — моя передовая линия обороны на западе. Если мне там придется вести оборонительные бои, то это предпочтительнее, чем обороняться на побережье Европы»[885]. Атлантика уже не была для Германии средством удушения Британии — для Гитлера теперь стало важнее не допустить вторжения где-либо на северо-западе Европы. У Дёница не было сил для того, чтобы исполнить волю фюрера, хотя он этого никогда и нигде не признавал. И 24 июня союзные суда, шедшие со скоростью пятнадцать узлов и выше, впервые за четыре года преодолели Атлантику без сопровождения. В июне же 1943 года тоже впервые в Северной Атлантике не был атакован ни один конвой.

В июне британцы внедрили и новый код для радиосвязи между берегом и морем — новый морской шифр № 5, заменивший прежний шифр, который немцы читали с 1941 года. По иронии судьбы, к тому времени, когда министр вооружений Альберт Шпеер, сменивший Фрица Тодта, погибшего в апреле 1942 года в авиакатастрофе, сократил, используя конвейерную технологию, широко применявшуюся до войны в автомобильной промышленности, время сборки субмарин с сорока двух до шестнадцати недель, не так много осталось мест, где их можно было бы использовать[886]. В сентябре 1943 года в Атлантику вернулись двадцать восемь подлодок, но они смогли за два месяца потопить только девять из 2468 судов. Несмотря на огромное число субмарин — с лета 1943 года и далее их было не менее четырехсот, хотя в действии находилась лишь третья часть, — Германия проиграла «Битву за Атлантику». Если в 1942 году потери судов исчислялись восемью миллионами тонн, то в 1943-м они составили три миллиона тонн[887]. Много, но не смертельно. В августе 1943 года гибло больше субмарин, а не транспортов. «Этому радовались и на берегу, и в море, — вспоминал Монсаррат. — Впервые за всю войну счет был в нашу пользу»[888].

В период между январем и мартом 1944 года немцы потеряли двадцать девять подлодок, потопив лишь три транспорта. Они уже не могли помешать высадке десантов вдень «Д», хотя в начале 1944 года и усовершенствовали «шноркель», воздухозаборную трубу, позволявшую дизелям работать и под водой. Аккумуляторы также могли подзаряжаться без всплытия на поверхность, и субмарины могли идти на глубине со скоростью восемь узлов[889]. И все же в августе 1944 года Дёниц не смог воспрепятствовать снабжению союзных армий на континенте, в том числе из-за того, что он потерял больше половины подлодок, действовавших в Ла-Манше.

В июне 1944 года, как раз перед высадкой в Нормандии, Тьюринг запустил свое величайшее изобретение «Колосс II» — первый в мире компьютер, способный дешифровывать и код «Фиш», и тексты «Энигмы» в реальном масштабе времени и, самое важное, отслеживать всю переписку между ОКВ и главнокомандованием Западного фронта. «К концу войны, — вспоминал Дональд Мики, имевший дело с этой уникальной машиной, — действовало девять «Колоссов» новой разработки, и мы расшифровали немецких документов общим объемом 63 миллиона знаков»[890]. Эксцентричность Тьюринга подтверждалась его привычкой разъезжать на велосипеде в противогазе и привязывать кофейную чашку цепью к батарее отопления. Но одна из сотрудниц Блетчли, сержант Женской вспомогательной службы ВВС Гуэна Уоткинз, объяснила его чудачество таким образом: «Если вашу фарфоровую чашку «позаимствовали», то вам ведь придется тогда пить жуткий кофе из эмалированной кружки. А ездить на работу на велосипеде в противогазе, когда у вас сенная лихорадка, — вовсе не такая уж плохая идея»[891]. Несмотря на эксцентричность, вклад Тьюринга в победу бесценен. И можно только сожалеть о том, что его наградили лишь орденом Британской империи, асам он в 1954 году покончил жизнь самоубийством, съев яблоко с цианидом.

* * *

Русские войска наступали вдоль Балтийского побережья, и немцам пришлось перебазировать свои субмарины в Норвегию. Хотя в марте 1945 года их уже насчитывалось 463, они уже не могли ничего изменить. В общей сложности за годы войны Германия ввела в строй 1162 подлодки, 785 было потоплено, в том числе более пятисот — британскими кораблями и самолетами. Немцы потопили 145 союзных военных кораблей и 2828 союзных и нейтральных торговых судов общим водоизмещением 14 687 231 тонна[892]. За время войны погибло 51 578 британских военных моряков и 30 248 моряков торгового флота, главным образом при нападении немецких субмарин[893]. Команды субмарин проявляли исключительное мужество: потери среди подводников — 75 процентов личного состава — самые высокие в сравнении с другими родами вооруженных сил рейха. Смертность подводников в «железных гробах», как они называли свои лодки, по мере продолжения войны лишь возрастала, что со всем драматизмом показано в немецком фильме «Дас бот». В результате массированных бомбежек судоверфей новейшая субмарина — названная немцами «супероружием» — сошла со стапелей только 3 мая 1945 года, когда Дёниц уже пытался договориться с союзниками о мире.

Конечно, «Битва за Атлантику» могла обернуться для британцев катастрофой, если бы нацисты еще до войны создали мощный подводный флот. Однако Британия вряд ли проиграла бы ее по одной простой причине: вступление в войну Соединенных Штатов означало, что, несмотря на все проблемы с шифрами, американцы могли возместить самые тяжелые потери судов. Достаточно сопоставить данные о потерях и объемы судостроения по годам:

Главными судостроителями были, естественно, американцы: в соотношении примерно пять к одному.

Более того, несмотря на потери, размеры британского торгового флота оставались примерно на одном и том же уровне в продолжение всей войны: 16—20 миллионов тонн. Это достигалось как приобретением и реквизицией судов, так и фрахтованием их у нейтральных стран. Даже в первые годы тяжелых потерь (1939—1941) британский флот фактически вырос на три четверти миллиона тонн. Показательно также процентное соотношение всех грузов, потопленных в том числе субмаринами и поступавших в порты Соединенного Королевства: 1939—1940 годы — 2,0 процента; 1941 год — 3,9 процента; 1942 год — 9,7 процента; 1943 год — 2,7 процента; 1944 год — 0,3 процента; 1945 год — 0,6 процента. Конечно, импорт значительно снизился по сравнению с довоенным уровнем в 91,8 миллиона тон, упав в 1942 году до 24,48 миллиона, но в 1944 году он снова выросло 56,9 миллиона тонн[894]. Вступление в войну Соединенных Штатов означало: какой бы жесткой и тяжелой ни была «Битва за Атлантику», выживание Британии не могло вызывать сомнений, хотя так думали далеко не все по обе стороны океана.

Глава 12

ВВЕРХ ПО «ИТАЛЬЯНСКОМУ САПОГУ»

июль 1943 — май 1945

Эта прекрасная страна испытывает сейчас все ужасы войны. Ее большую часть все еще терзают беспощадные и мстительные лапы нацистов, и не исключено, что кровавый фронт боев раскаленной кочергой пройдет от моря до моря по всему полуострову.

Уинстон Черчилль в палате общин 24 мая 1944 года

1

Решение о вторжении на Сицилию (операция «Хаски»), а не на Сардинию и Корсику, было принято в Касабланке в январе 1943 года и затем подтверждено в мае на конференции «Трайдент» в Вашингтоне. Американцы не соглашались предпринимать высадку на материковую Италию вплоть до конференции «Квадрант», состоявшейся в Квебеке в августе 1943 года, когда на острове уже шли бои. Сицилийская кампания все равно переросла в итальянскую, но промедление имело свои последствия: с острова успел эвакуироваться значительный контингент немецких войск. Более ранняя высадка на носке «итальянского сапога», в Реджо, могла это предотвратить.

Союзники планировали захватить Неаполь и аэродромы в районе Фоджи, полагая таким образом помочь русским на Восточном фронте, хотя генерал Маршалл опасался, что высадка в континентальной Италии задержит вторжение на северо-западе Франции: в этом для него по-прежнему заключалась главная стратегия борьбы с рейхом. Генерал Фридолин фон Зенгер унд Эттерлин, получивший образование в Оксфорде, со своей стороны, предполагал, что союзники высадятся на Сардинии и Корсике и обойдут Италию, но в таком случае они не смогли бы сковать как можно больше немецких сил на Апеннинском полуострове. На немецком военном кладбище под Кассино покоится прах 20 057 солдат и офицеров, захороненных по шесть в одной могиле. Это всего лишь пять процентов всех потерь, понесенных немцами в Италии.

Вторжение на южное побережье Сицилии началось на рассвете в субботу, 10 июля 1943 года, в шторм, но с использованием фактора внезапности и при мощной огневой поддержке корабельных орудий. В нем участвовал и три тысячи десантных судов, доставивших войска численностью 160 000 человек — 15-ю армейскую группу генерала Александера, в которую входили американская 7-я армия Паттона и 8-я армия Британского Содружества генерала Монтгомери. Страны Оси имели на острове войска численностью 350 000 человек, но на две трети они состояли из итальянцев. За тридцать восемь дней кампании союзники в общей сложности высадили на остров 450 000 человек. Итальянская 6-я армия сражалась в целом неплохо, а немецким дивизиям даже удалось нанести контрудар и выйти почти к берегу в районе Джелы и Ликаты, однако к 22 июля союзники овладели западной частью острова.

Поскольку немцы неделю сдерживали 8-ю армию у Катании, первой прорвалась в Мессину 17 августа американская 3-я дивизия. К этому времени с острова уже успешно были переправлены на материк немецкий контингент войск (53 545 человек), пятьдесят танков, 9185 автомобилей и 11855 тонн складского военного имущества. Позже Эйзенхауэр расценил это как серьезный стратегический промах союзников[896]. В Сицилии американцы потеряли 7319, а британцы 9353 человека, тогда как было убито, ранено и взято в плен (в основном) 132 000 итальянцев и 32 000 немцев[897]. Открылись для судоходства и Средиземное море, и Суэцкий канал — союзникам теперь не было нужды пользоваться кружным дальним путем и огибать мыс Доброй Надежды. По оценке генерала Брука, высвободилось около миллиона тоннажа судов для применения на других направлениях[898].

Высадка союзных войск в Сицилии привела и к устранению Муссолини. Большой фашистский совет выразил ему недоверие большинством голосов — девятнадцать против семи. (За недоверие дуче голосовал и его зять, министр иностранных дел граф Чиано, позднее ему и еще четырем деятелям пришлось поплатиться за это жизнью.) Казалось бы, вовсе не в духе фашизма проводить демократическое голосование, а Муссолини — принимать во внимание его результаты. Тем не менее, когда дуче поставил в известность короля о решении совета, его незамедлительно арестовали. Место Муссолини занял маршал Пьетро Бадольо, публично обещавший продолжать войну против интервентов, чтобы успокоить Гитлера, и тайно вступивший в переговоры о мире с Эйзенхауэром. Еще до завершения сицилийской кампании Гитлер послал Роммеля, командующего новой группой армий «Б», бороться за полуостров, дав ему восемь с половиной дивизий. (Когда Роммель 6 ноября отбыл во Францию, его группу армий превратили в 14-ю армию.)

В ходе сицилийской кампании двум в равной мере самовлюбленным генералам-соперникам Паттону и Монтгомери пришлось сражаться бок о бок. Когда к этим эгоцентрикам присоединились тоже далеко не простые характеры генералов Марка Кларка и Омара Брэдли, получилась взрывоопасная смесь гордынь, не сулившая союзникам ничего хорошего. Всем известно о любви к славе Паттона и Монтгомери, меньше — о том, что эта страсть была присуща и Кларку, который, по словам одного историка, был просто одержим желанием находиться в центре общественного интереса и содержал штат из пятидесяти человек, занимавшихся только пропагандой деяний как его собственных, так и его армии:

«Он ввел неукоснительное правило «три к одному»: в каждом пресс-релизе его имя должно было три раза упоминаться на первой странице и не менее одного раза — на всех остальных. Генерал также требовал, чтобы его фотографировали только с левой стороны. Его команда по связям с общественностью даже сочинила гимн 5-й армии: «Стой горой за генерала Кларка! Пой хвалу генералу Кларку!» Ему очень нравилась эта песня».

Амбициозные устремления Паттона потерпели фиаско, когда он ударил в госпитале двух солдат с диагнозом «невроз военного времени». В одном случае генерал обвинил рядового Чарлза Кула в «трусости», а в другом — обозвал рядового Пола Беннетта «желтым мерзавцем». А потом Паттон еще сказал: «Я не хочу, чтобы такие трусливые подонки околачивались в наших госпиталях. Нам, наверное, придется их пристреливать, иначе мы расплодим придурков»[900]. Паттон по настоянию Эйзенхауэра принес рядовым личные извинения — кстати, многие солдаты были с ним солидарны, — но не испытывал никаких сожалений за исключением того, что инцидент подпортил карьеру. (Следует отметить, что и в немецкой, и в русской армии таких рядовых просто-напросто расстреляли бы.) Из-за этого же инцидента Эйзенхауэру впоследствии при подготовке к вторжению во Францию пришлось назначить командующим 1-й армией не своего друга Паттона, а Омара Брэдли. Когда Брэдли пришел попрощаться к Паттону 7 сентября 1943 года в его дворец в Палермо, он нашел генерала «на грани самоубийства»: «Этот великий, гордый воин, мой бывший босс, выглядел потерянным и униженным».

Нестандартное мнение о Джордже Паттоне высказал через много лет после войны в разговоре с офицером Программы устной истории американской армии генерал Джон «Эд» Халл, правая рука Джорджа Маршалла в Пентагоне, хорошо знавший Паттона по совместной работе в планировании трех военных кампаний:

«В Паттоне совмещались две индивидуальности. В душе он был очень мягким, скромным и дружелюбным человеком, совершенно не высокомерным, а добрым и отзывчивым. Но у него было и другое лицо — история знает множество таких генералов и людей такого сорта… лицо грубости и жесткости. Не прочь выругаться, он знал все матерные слова. Но уйдя из части, где кому-то от него очень здорово досталось, мог сесть за стол и написать молитву… В общем, это была незаурядная личность, интересная и симпатичная, если знать этого человека».

Всеми силами стран Оси в Италии командовал фельдмаршал, «улыбчивый Альберт», Кессельринг, по положению стоявший выше Роммеля. На баварца, сначала артиллериста, а потом авиатора, прусские аристократы под его командованием смотрели свысока, но он не обращал на это внимания. Кессельринг просчитал, что союзники предпримут высадку в Салернском заливе, чуть южнее Неаполя: только туда могли добраться самолеты воздушной поддержки из Сицилии. И действительно, в 3.30 утра в четверг, 9 сентября 1943 года, 5-я армия сорокасемилетнего Марка Кларка высадилась в заливе, начав операцию «Аваланч» и окопавшись на четырех узких и не связанных между собой плацдармах. Они сразу же подверглись ожесточенным контрударам немецкой 10-й армии генерала Генриха фон Фитингофа, уже командовавшего танковой дивизией в Польше, танковым корпусом в Югославии и России, 15-й армией во Франции, а теперь сражавшегося с таким же упорством в Италии. «За нами в море вспыхивали взрывы снарядов, озаряя небо, — вспоминал американский журналист Джек Белден. — Над нами свистели пули, они ударялись в борт катера, градом барабанили в аппарель… Катер содрогнулся, аппарель со скрипом опустилась… Я сошел на берег… Вот я и на континенте Европы»[902].

Монтгомери высадился на кончике «итальянского сапога», почти не встретив сопротивления (операция «Бейтаун»). Немцы тем не менее главные усилия сосредоточили у Салер-но, надеясь отбросить 5-ю армию Кларка, в которую входили британский X корпус генерал-майора Ричарда Маккри-ри, располагавшийся севернее реки Селе, и американский VI корпус генерала Эрнеста Доли — южнее, в море. Если бы они преуспели, что им почти удалось 13 сентября, несмотря на ожесточенное противостояние, то это могло пагубно отразиться на планах вторжения в Нормандию. Одновременно с операцией «Аваланч» 1-я воздушно-десантная дивизия 8-й армии высадилась в Таранто. А в Берлине Геббельс читал повесть Ричарда Ллевеллина об Уэльсе «Как зелена была моя долина» издания 1939 года, записав в дневнике 20 сентября: «Очень познавательна в отношении менталитета англичан. Не думаю, что Англии грозит большевизация»[903].

Отправляясь в Салерно, 5-я армия уже знала о том, что Италия заключила перемирие и формально вышла из войны. Однако это, конечно, никак не повлияло на поведение немцев: Кессельринг заявлял, что Бадольо своим решением «развязал нам руки», и он теперь может реквизировать в Италии все, что угодно, не тратя время на утомительные переговоры с итальянцами о всякого рода компенсациях[904]. Он повел себя в Италии как хозяин. В марте 1944 года, после того как итальянские партизаны убили в Риме 32 эсэсовца, в Ардеатинских пещерах на южной окраине города с ведома Кессельринга немцы расстреляли 335 мирных жителей, заводя их в катакомбы группами по пять человек. Он объявил тотальную войну партизанам, разослав 17 июня 1944 года приказ: «Борьбу с партизанами надо вести всеми имеющимися у нас средствами и с максимальной беспощадностью. Я выступлю в защиту тех командиров, чьи действия выйдут за рамки благоразумия в выборе мер… Повсюду, где отмечается значительное скопление партизан, в данном районе следует арестовывать соответствующее число лиц мужского пола и расстреливать их в случае совершения актов насилия»[905]. Черчилль и Александер тем не менее настояли в 1947 году на замене смертной казни тюремным заключением, из которого Кессельринг освободился уже в 1952 году.

Немцы разоружили и интернировали все итальянские войска в пределах досягаемости, но значительная часть итальянского флота смогла уйти из Специи в Мальту. Адмирал сэр Эндрю Каннингем 11 сентября 1943 года сообщал в адмиралтейство: «С удовлетворением информирую ваши светлости о том, что военно-морской флот Италии стоит на якорях под дулами орудий крепости Мальта»[906]. В общей сложности в распоряжение союзников поступило пять линейных кораблей, восемь крейсеров, тридцать три эскадренных миноносца, тридцать четыре субмарины, множество других военных плавучих средств и 101 торговое судно водоизмещением 183 591 тонна. Еще 168 торговых судов были затоплены, чтобы не оказались в руках немцев. Прибыв в Специю, немцы расстреляли всех итальянских капитанов, которых они посчитали виновными в уходе флота. «Вот как поступают с недавними союзниками!» — прокомментировал Каннингем. Итальянские военно-морские силы в дальнейшем были использованы против Германии. Особенно пригодилась подводная Десятая флотилия MAC. «Хладнокровие, отвага и находчивость» ее моряков произвели впечатление и на адмирала Каннингема.

Во время высадки в Салерно Кларк действовал смело и энергично, хотя, по мнению историка сражения при Анцио, в один из моментов «проявил нерешительность, и ему не следовало грузить обратно на суда VI корпус», что сам генерал в своих мемуарах отрицает[907]. Кларку противостояли шесть дивизий, и немцы могли обстреливать десантников с высот, окружавших плацдармы высадки. Удержать их помог сброс почти в прибой трех батальонов американской 82-й воздушно-десантной дивизии, удары по немецким стратегическим позициям бомбардировщиков Северо-Западного африканского воздушного соединения, огневая поддержка 15-дюймовых корабельных орудий и стойкость 5-й армии на береговых плацдармах. «Если бы немцы прорвались к морю, — с присущей ему безмятежностью говорил Александер, — то их появление доставило бы нам некоторые излишние хлопоты»[908]. Союзникам удалось закрепиться только к 16 сентября. Через четыре дня, когда немцы отвели свои войска с юга Италии, их атаки ослабли, а спустя еще одиннадцать дней союзные войска вошли в покинутый противником Неаполь. К этому времени 5-я армия высадила на побережье 170 000 человек и 200 танков, а Монтгомери уже подходил с юга. В сражении за Салерно союзники потеряли 15 000 человек, немцы — 8000, и трудно возражать историку, отметившему «выдающуюся дальновидность, мастерство, инициативность Кессельринга и эффективную боеспособность его войск»[909]. Эти качества немцы будут демонстрировать постоянно в продолжение всей кампании по мере ее перемещения все дальше на север.

Тем временем на другой стороне Италии 1-я канадская дивизия 8-й армии 27 сентября овладела аэродромами у Фоджи и 3 октября подошла к Адриатическому морю. Отсюда, с этих равнин, генерал Аира К. Икер, командующий Средиземноморскими объединенными воздушными силами, мог взять под контроль всю Южную Европу. Уже через три недели американская 15-я воздушная армия охватывала южные районы Германии, Австрии и Балканы и, самое главное, могла бомбить румынские нефтяные промыслы в Плоешти, обеспечивавшие рейх топливом. Самолеты американского 12-го командования воздушной поддержки бомбили немецкие войска в самой Италии, вынуждая их передвигаться в основном ночью. Начиная с весны 1944 года союзники имели в Италии в десять раз больше боевых самолетов, чем люфтваффе, — 4500.[910]

В Неаполе сложилась тяжелейшая обстановка: хлебные бунты, тиф, мафия, нехватка воды, коррумпированные местные власти, проституция (пришлось срочно организовывать специальные военные венерические госпитали), беззаконие, беспорядки и общее падение нравственности. Даже папский легат ездил на машине с крадеными шинами[911]. Серьезную угрозу для дальнейших операций на севере страны создавала немецкая тактика «выжженной земли», разорявшая и без того нищее население. В город нахлынули военные специалисты союзников, полицейские и управленческие эксперты, действовавшие под эгидой Объединенной военной администрации на оккупированных территориях, но потребовался не один месяц на то, чтобы в Неаполе наладить более или менее сносные условия жизни.

Затем союзников ждал Рим: он им был нужен больше по политическим, нежели военным соображениям, все равно будет объявлен обеими сторонами демилитаризованным и открытым городом. Но идти на север надо было по дорогам, фаршированным минами «теллер», железными дисками диаметром в один фут, загруженными двенадцатью фунтами тротила, преодолевая реки с разрушенными мостами и сражаясь за каждые городок и деревню, напичканные минами-ловушками. Отвратительная осенняя погода и Апеннинские горы с пиками высотой до четырех тысяч футов, загромоздившие полуостров на 80 миль в ширину и 840 миль в длину, предоставляли Фитингофу тысячи возможностей для эффективных арьергардных действий и нередко сводили на нет воздушное превосходство союзников. Черчилль как-то сравнил Европейский континент с крокодилом, у которого «мягким подбрюшьем» служит Средиземноморье. Марк Кларк, выступая в телевизионной программе «Мир на войне», сказал по этому поводу: «Как часто мы натыкались на крепкий кулак, хрящи и суставы, а не на мягкий живот, чтобы бы нам ни говорили»[912]. Монтгомери больше пенял на погоду. «Я не думаю, что мы добьемся впечатляющих результатов, — сообщал он Бруку, — пока идут такие дожди. Вокруг нас море грязи, и ничто, имеющее колеса, не рискует съехать с дороги»[913]. Слякоть, дожди со снегом, бураны мучили войска всю зиму 1943/44 года. Свирепствовали многочисленные болезни: пневмония, дизентерия, лихорадка, желтуха, респираторные заболевания, грибковая инфекция, называвшаяся «траншейной стопой» и появлявшаяся в результате того, что солдаты днями не снимали и не просушивали мокрые носки. К концу 1943 года 5-я армия потеряла 40 000 человек в боях. К этому числу надо добавить 50 000 небоевых потерь и, возможно, 20 000 дезертиров[914].

2

Первая встреча «Большой тройки» — Рузвельта, Сталина и Черчилля — проходила в Тегеране (кодовое название «Эврика») с 28 ноября по 1 декабря 1943 года. Рузвельт лелеял иллюзорную надежду на то, что личные контакты помогут умиротворить Сталина, и намеренно пытался очаровать русского диктатора, даже принося в жертву Черчилля в качестве объекта для насмешек. Сталин настоял на том, чтобы инвалид Рузвельт прилетел на встречу с другого конца света в столицу Ирана и разместился в русской миссии на правах гостя, с тем чтобы изолировать его от Черчилля. И по настоянию Сталина же от участия в конференции был отстранен Чан Кайши: советский лидер не хотел досаждать японцам, с которыми СССР заключил пакт о ненападении. На первой же сессии Тегеранской конференции Сталин заявил о готовности объявить Японии войну после капитуляции Германии, чем, естественно, порадовал своих западных союзников.

Меньше восторга вызвало стратегическое предложение Черчилля использовать Италию как плацдарм для наступления на Германию из юго-восточной Франции и на Австрию и Венгрию через Югославию. Против плана выступил Сталин, не желавший иметь на юго-востоке Европы мощный военный контингент западных союзников, его поддержал Рузвельт, и идея Черчилля не получила одобрения, к его великому разочарованию. Сталин стремился к тому, чтобы союзники пораньше начали вторжение в Европу через Ла-Манш, и согласился на предложенную дату — 1 мая 1944 года. (Позже срок был передвинут на шесть недель из-за недостатка десантных судов после итальянской кампании.)

Обсуждение восточных границ Польши — возмещение потери земель, отошедших к СССР, за счет немецких территорий — явно противоречило положениям Атлантической хартии, осуждавшим «территориальные изменения без свободного волеизъявления народов, которых они касаются». По крайней мере, Сталин согласился с предначертаниями Организации Объединенных Наций, в том числе с предоставлением права вето Великобритании, России, Соединенным Штатам и Китаю. Союзники достигли согласия и в отношении Югославии — поддержать коммунистических партизан маршала Тито, а не монархически настроенных четников: из дешифровок «Ультры» стало ясно, что четники в одной лодке с итальянцами, а немцы боятся партизан больше, чем четников. В Тегеране, также по настоянию Сталина, было решено не разделять Германию на пять автономных стран, как того хотели Рузвельт и Черчилль. На Тегеранской конференции военное сотрудничество союзников достигло своего апогея, оно было непростым, но отличалось добрым отношением друг к другу. Несмотря на неприкрытое стремление Рузвельта обаять Сталина, Маршаллу удалось обратить его внимание на глубокую пропасть между двумя демократиями, что он с успехом использовал в будущем. Ничто не ускользало от его глаз. Каждый участник конференции «Большой тройки» уезжал из Тегерана не с пустыми руками. Каждому пришлось в чем-то и уступить. Однако, похоже, уступать был вынужден больше всех Черчилль.

3

«Наступление армии по хребту Италии, — писал Джон Харрис в своей повести «Острие меча», — напоминало атаки быка, уставшего, но горевшего желанием драться, пригнувшего голову и нападавшего, бросок за броском. Поле боя почти не менялось. Ровные места были редки и далеки друг от друга, одна река или гора сменялась другой. Они преодолевали сбоями Крети, за Крети появлялась Агри, за Агри — Селе, а после Селе — Вольтурно… Вся страна, каждая река, каждый город, каждый холм доказывали, насколько может быть бесполезной техника, если против нее ополчится сама природа. «О да, — шутили здесь, — хорошо, что немцы ушли. Но они забрали с собой и последний мост»»[915].

Кручи здесь были такие, что на них не рискнул бы взбираться и горный козел[916].

5-я армия преодолела вздувшуюся Вольтурно с разрушенными мостами в середине октября и остановилась на короткий отдых и восстановление сил. Дальше войскам предстояло идти по горным перевалам и тропам, которые могли привести в уныние самого отъявленного храбреца. Немцы, отступая, уничтожали за собой не только мосты, но и коммунальные службы, продовольственные запасы. Политика «выжженной земли» еще более ужесточилась после того, как правительство Бадольо, бежавшее из Рима и укрывшееся в Бари, 13 октября объявило Германии войну.

8-я армия, которой с 1 января 1944 года командовал протеже Монтгомери генерал Оливер Лиз, наступала с восточной стороны Апеннин, а 5-я армия Кларка — с запада, и между ними практически не было взаимодействия. Немцы большие надежды возлагали на оборонительные системы укреплений — «Бернхардт», «Барбара», «Зимнюю линию» и особенно на «линию Густава». Последняя протянулась через всю Италию от залива Гаэта в Тирренском море до Адриатики, заканчиваясь немного южнее Ортоны.

4 октября Гитлер принял решение поддержать намерения Кессельринга вести бои южнее Рима. Узнав об этом из дешифровок «Ультры», Эйзенхауэр и командующий 15-й армейской группой Гарольд Александер разработали план захвата Рима силами 5-й и 8-й армий. 8-я армия овладеет Пескарой и будет прорываться на запад, а 5-я армия будет продвигаться вверх по долине Лири при одновременной высадке десанта в Анцио, который отвлечет резервы с «линии Густава». Александер к декабрю 1943 года располагал в Италии одиннадцатью дивизиями, а Кессельринг имел девять дивизий южнее Рима и восемь резервных дивизий на севере. Армия вермахта в Италии была однородной по национальному составу, на стороне союзников сражались представители шестнадцати национальностей, в том числе поляки, новозеландцы, алжирцы, марокканцы, еврейский контингент, Бразильский экспедиционный корпус. В войсках говорили на разных языках и даже использовали различные виды вооружений и боеприпасов. Мало того, англо-американское соперничество, проявившееся в Сицилии в «гонке» к Мессине и «выигранное» Паттоном, с новой силой возобновилось в борьбе за первенство во взятии Вечного города. Британцы, измотанные боями в Северной Африке и на Сицилии, казались американцам вялыми и слишком осторожными. Американцев же сами британцы считали наивными и «зелеными». Напряженность в отношениях особенно была заметно среди старших офицеров, в меньшей степени — между солдатами. Марк Кларк не скрывал своего стремления первым войти в древний город, и начальник штаба у Александера, генерал-майор Джон Хардинг, впоследствии вспоминал: «Мягко говоря, генерал Кларк был одержим идеей первым оказаться в Риме, куда он пришел бы в любом случае»[917].

Кларк допустил грубейшую ошибку, не атаковав «линию Густава» сразу же после прорыва «Зимней линии» в середине декабря 1943 года. 5-я армия вышла к рекам Сангро, Рапидо, Гарильяно и «линии Густава» лишь в период между 5 и 15 января 1944 года. Немцы получили целый месяц для усиления (уже мощных) оборонительных укреплений «линии Густава» после сдачи гор Камино, Лунго и средневекового города Сан-Пьетро. В этом городе, сохранившемся почти в таком же виде, как в 1944 году, и сегодня можно видеть следы ожесточенных боев за каждый дом 36-й техасской дивизии национальной гвардии с немецкой 15-й танковой гренадерской дивизией. «Название Сан-Пьетро навечно вписано в историю войн», — говорилось в оперативном рапорте 143-го пехотного полка 36-й дивизии, захватившей город 18 декабря 1943 года в ходе третьего штурма.

«Мы с трудом пробирались по склонам, изрытым воронками от взрывов и усеянным неподвижными телами наших даг-бойз (пехотинцев), уже павших в кровавом и жестоком сражении… за этот невзрачный маленький городок, нависший над долиной, протянувшейся к Кассино. Солдаты назвали ее «долиной смерти», так много их здесь погибло… штурмуя вражескую крепость, опоясанную фортификациями, врытыми на склонах долины Лири».

5-я армия, продвигаясь к «линии Густава», никак не могла обойти и проигнорировать немецкий гарнизон в Сан-Пьетро: в городе располагались наблюдательные посты, направлявшие и корректировавшие огонь артиллерии по наступавшим войскам. Им надо было овладеть, так же как Камино, Лунго и великой монастырской горой Монте-Кассино.

Ожесточенные бои, не прекращавшиеся с 6 декабря, когда была покорена Камино, и до взятия 18 декабря Сан-Пьетро, слякоть, дожди с градом, короткие дни поубавили у 8-й армии желание идти на штурм «линии Густава». Кроме того, снегопады и низкая облачность лишали ее надежной воздушной поддержки. Образовавшаяся пауза дала Зенгеру месяц для окапывания, подвоза подкреплений из Рима, перегруппировки и реорганизации позиций. В душе антифашист Зенгер уже руководил отступлением немцев из Сицилии, Сардинии и Корсики и был мастером арьергардных боев. «Зимняя линия» служила лишь аванпостом, сдерживавшим противника перед «линией Густава», за которой еще есть «линия Гитлера».

Поскольку войска, не подготовленные для боев в горных условиях, не могли действовать на восточной стороне Монте-Каиро высотой 5000 футов с цепью остроконечных вершин в центре полуострова, Кассино предстояло брать с запада и юга. Город подковой опоясывает холм высотой 1700 футов, на вершине которого располагался тогда и располагается сейчас монастырь. Его основал в начале VI века святой Бенедикт, положивший начало и ордену бенедиктинцев. Кассино являлся самым укрепленным звеном в оборонительной «линии Густава», приютившимся под Монте-Каиро. «Во всем ландшафте было что-то дьявольское, пугающее своей необъятностью и мрачностью, низкой тяжелой облачностью и непрестанно моросящим дождем, размывающим очертания склонов долины», — писал Харрис[918]. К тому времени, когда союзники добрались до «линии Густава», на ней уже появились глубокие бетонные бункеры, туннели, минные поля, заграждения из колючей проволоки, противотанковые рвы, скрытие огневые позиции, масса наблюдательных артиллерийских постов и 60 000 солдат. Не случайно историк боевых действий новозеландцев в Италии Н. Филлипс написал довольно язвительно: «Если исходить только лишь из военных соображений, то ни один компетентный генерал не стал бы штурмовать Кассино в марте 1944 года. Он скривился бы от одного предположения о возможности пойти на приступ самой защищенной крепости Европы в разгар зимы силами одного корпуса и без подготовки отвлекающих операций»[919]. Тем не менее так и случилось ввиду отсутствия иных географических альтернатив и неотложной необходимости взять Рим до высадки в Нормандии.

Между Кассино и Тирренским морем протекает несколько рек. Основные из них — Гари, Гарильяно и полностью оправдывающая свое название Рапидо (Быстрая). Они тоже создавали серьезные препятствия для войск союзников. Здесь, начиная с января 1944 года, 5-я армия, проливая кровь, четыре месяца безуспешно пыталась прорвать «линию Густава». Между 17 и 21 января X корпус предпринял форсирование Гарильяно, но его остановили резервы 14-й армии, хотя больше беспокойства Зенгеру доставила 46-я дивизия. Чуть восточнее американская 36-я дивизия была отброшена от реки Рапидо с такими тяжелыми потерями, что в конгрессе потребовали провести расследование. Закончились провалом и попытки британской 46-й и американских 56-й и 36-й дивизий зацепиться на северной стороне этих трех рек. Монте-Кассино вызывает благоговейный трепет и у историков, и у туристов, тем не менее сражения к западу и к югу от этой запомнившейся всем горы были не менее важными и кровопролитными. При форсировании Вольтурно 5-я армия потеряла 26 000 человек. Если бы к медали «Итальянская звезда» («Звезда за Италию») прилагалась пряжка, то на ней скорее надо было бы указать «Гарильяно», а не «Кассино».

Наградой за форсирование рек или взятие Кассино (или за то и другое) была долина Лири, ровный и прямой путь в Рим, по которому могла быстро идти бронетехника союзников. (Когда Кассино все-таки пал 17 мая, 5-я армия через две недели оказалась в Риме.) Возможно, союзники придавали слишком большое значение броне, поскольку их танки уступали немецким машинам, несмотря на численное превосходство. Солдаты Содружества прозвали «шерманы» «ронсонами» из-за того, что они «вспыхивали как зажигалки», а немцы окрестили их «керосинками Томми»: топливный бак мог воспламениться от одного удара 88-мм снаряда в корпус. Почти до конца 1944 года немецкие танки отличались наилучшим сочетанием огневой мощи, мобильности и броневой защиты. Обзор у танков союзников был настолько ограничен, что водитель танка чувствовал себя в положении человека, везущего дом, глядя в щель почтового ящика. Если бы союзники не зациклились на долине Лири, то могли бы прорвать «линию Густава» пораньше где-нибудь в другом месте.

11 декабря 1943 года Кессельринг заверил Ватикан в том, что его войска не оккупируют аббатство Монте-Кассино, но немцы все же вывезли в Рим большинство ценностей, которые можно было передвигать (сегодня они выставлены в музее монастыря). В 9.30 во вторник, 15 февраля 1944 года, по монастырю нанесли удар 239 бомбардировщиков, сбросивших на него 500 тонн бомб, и все аббатство было превращено в руины, включая бесценные фрески. Вандализм союзников больше пригодился Геббельсу в его пропаганде, чем наступавшим войсками: вскоре они обнаружили, что во время бомбежки погибло не так уж много немцев, а развалины могут быть использованы для обороны, так же как и крепостные здания. «Я утверждаю, что бомбардировка монастыря была ошибкой, — написал Марк Кларк в автобиографии «Рассчитанный риск» («Calculated Risk») в 1951 году. — И я утверждаю это, прекрасно зная о той острой дискуссии, которая развернулась вокруг данного эпизода. Это был не только ненужный психологический просчет в сфере пропаганды, но и тактический военный промах первой величины. Он усложнил нашу миссию, сделал ее более дорогостоящей с точки зрения потерь личного состава, техники и времени»[920]. Позже Кларк отрицал свою причастность к бомбежке монастыря, однако факты подтверждают, что он лично одобрил решение Александера и Фрейберга разрушить аббатство[921]. Со своей стороны, Зенгер, отвечавший за оборону Кассино, отмечал: «Бомбардировка имела обратный эффект. Мы теперь могли без стеснения занять аббатство, тем более что руины оборонять легче, чем целые здания… Теперь Германия располагала мощным опорным пунктом на господствующей высоте, что вскоре серьезно повлияло на последующие сражения»[922]. Преимущество руин в оборонительных боях по сравнению с нетронутыми сооружениями уже проявилось в битве за Сталинград, впоследствии оно покажет себя и в Берлине. Тем не менее трудно поверить в то, что немцы стали бы «стесняться», если бы им пришлось отбиваться от атак союзников в монастыре, сражаясь за каждую комнату.

Все, кто приезжает в полностью восстановленный монастырь, сразу же обращают внимание на его уникальное расположение: он господствует на горе, которая, в свою очередь, доминирует в долине Лири. Это обстоятельство и обрекло гору на то, чтобы стать стержнем оборонительной «линии Густава», и, глядя с верхотуры холма на великолепный горный ландшафт, трудно не согласиться с выбором Кессельринга. Черчилль так и не понял, почему нельзя было обойти Кассино и почему три дивизии «сломали зубы», пытаясь прорвать фронт шириной всего три мили, и это, конечно, невозможно осознать по карте. Тактические трудности, с которыми столкнулись пехотинцы, становятся осязаемыми in situ, когда смотришь на эти переплетения рек и лощин, горные ущелья и вершины, окружающие долину Лири. Что касается монастыря Монте-Кассино, то Хардинг писал: «Разбомбить его было просто необходимо для повышения морального духа и уверенности войск. Все были убеждены в том, что немцы используют его в военных целях… Нельзя посылать войска в бой, не обеспечив их всеми возможными средствами материальной и военной поддержки, дающими им шансы на успех»[923]. Пришлось бы заплатить слишком высокую политическую цену за штурм монастыря без его предварительного сравнивания с землей, особенно в Новой Зеландии, чьи войска шли в первой волне атаки, потому Фрейберг, Кларк и Александер и приняли решение разрушить аббатство. Конечно, печально, что ради защиты цивилизации от варварства нацистов надо было уничтожить древнюю жемчужину этой самой цивилизации, но таковы последствия тотальной войны, развязанной Гитлером, и только он должен нести ответственность за трагедию мировой культуры.

К концу января французскому горному корпусу удалось значительно продвинуться между Монте-Каиро и Монте-Кассино, а американская 34-я пехотная дивизия «Красные буйволы» вышла к высоте 593 за монастырским холмом. Особенно ожесточенные бои, напоминавшие времена Первой мировой войны, развернулись за кряж Змеиная голова, к которому относилась и высота 593. Союзники пытались охватить Кассино с севера, и там погибло солдат не меньше, чем в ходе лобовых атак на монастырский холм.

4

Союзники в битве под Монте-Кассино выдержали четыре кровопролитных сражения, в которых участвовали американцы, британцы, французы, поляки, австралийцы, канадцы, индийцы, непальцы, сикхи, мальтийцы, новозеландцы. Итальянцы в основном оставались в стороне, придерживаясь принципа chesera, sera (что будет, то будет), хотя дальше на севере с немцами отважно воевали партизаны, главным образом коммунисты. «Нам не нужны ни немцы, ни американцы, — гласила одна надпись на стене. — Нам нужен мир»[924]. Сражение за Монте-Кассино часто сравнивают с битвой при Сомме. В первых боях, начавшихся 12 февраля, 5-я армия потеряла 16 000 человек, в основном 34-я дивизия. Во втором сражении, происходившем 15—18 февраля, потери несли новозеландцы, дорого обошлось и третье сражение, 15—23 марта.

Самолеты люфтваффе поднимались в воздух обычно для разведки, и то редко: таково было воздушное превосходство союзников. К концу 1943 года на всю Италию у немцев было 430 самолетов[925].

В Ватикане в это время готовились к появлению союзнических войск. Британский посол при Святом престоле сэр Дарси Осборн докладывал в Форин оффис 26 января 1944 года: «Госсекретарь-кардинал сегодня пригласил меня и сообщил о пожелании папы, чтобы в небольшом союзническом гарнизоне Рима после его оккупации не было цветных солдат. Он поспешил добавить, что Святой престол не проводит цветную грань, но надеется, что просьба по возможности будет удовлетворена»[926]. Роль папы Пия XII во Второй мировой войне до сего времени вызывает споры из-за его решения не осуждать публично преследование нацистами евреев, несмотря на то что он располагал детальной информацией о характере и масштабах гонений (как, впрочем, и в отношении преследования католической церкви в Польше). Эта позиция основывалась на убеждении папы — и примере протестантской церкви в Голландии — в том, что немцы будут жестоко наказывать церковных деятелей, выступающих в защиту евреев, лишая тем самым их возможности помогать им другими, в том числе скрытыми, тайными методами. (Сам папа спас тысячи евреев, пряча их в своих резиденциях в Риме и в Кастель-Гандольфо под Римом.) Хотя это вряд ли бы остановило или ослабило холокост, который в любом случае не поддерживали истинно верующие люди, папа мог бы привлечь внимание всего мира к тому, что творили нацисты. Тем не менее совершенно несправедливо обвинять папу Пия XII в антисемитизме, как это иногда делается, или в каких-то симпатиях к нацистам, или называть его «папой Гитлера»[927].

5

После второй битвы при Кассино в феврале 1944 года командующий обороной генерал Фридолин фон Зенгер унд Эттерлин приехал к Гитлеру в Бергхоф получать дубовые листья к Рыцарскому кресту. Награда, которой уже «удостоились сотни человек», его не радовала. Еще меньше Зенгера обрадовал внешний вид фюрера. Он показался ему «подавленным», и генерал подумал: какое же впечатление Гитлер мог произвести на других военачальников, получавших награды вместе с ним? «На фюрере были надеты желтая военная гимнастерка с белым воротом, желтый галстук и черные брюки, — жуткий наряд!» — отмечал один оксфордский стипендиат Родса:

«Его невзрачная фигура с короткой шеей выглядела еще менее представительной, чем прежде. Вся комплекция казалась обвислой, бесцветной и болезненной. Большие голубые глаза, которыми прежде многие восторгались, стали водянистыми из-за постоянного употребления стимулирующих препаратов. Его рукопожатие было мягким, левая рука безвольно висела сбоку и подрагивала. Но больше всего поражал после ставших известными всему миру истеричных речей и всплесков гнева тихий, пониженный тембр голоса, вызывавший даже сочувствие к этому унылому и слабому человеку».

Дрожание левой руки объяснялось зарождающейся болезнью Паркинсона, которая, как полагали, поразила Гитлера. Даже если принять к сведению антифашистские настроения Зенгера и то, что приведенное выше описание фюрера составлено через много лет после войны, похоже, что Гитлер заболел еще до июньской высадки союзников в Нормандии, до взрыва бомбы 20 июля и до разгрома группы армий «Ц» в России в том же месяце.

15 марта по Кассино нанесли удар пятьсот бомбардировщиков, сбросивших более 1000 тонн бомб. Две трети вылетов совершили американские военно-воздушные силы, на них приходятся и 70 процентов сброшенных бомб, однако воздушное нападение проводилось без должной координации с командующими наземными войсками, и они даже не знали, где и когда начнется и закончится бомбометание. У немцев, укрывавшихся в подземельях монастыря, всегда оставалось время для того, чтобы подготовиться к налетам. «Я облазил все холмы, — вспоминал Зенгер о боях в своем пятидесятимильном секторе у Кассино, — и у меня было полное представление об этой изрезанной ущельями гористой местности. Я мог оценивать ситуацию по изменениям в огне артиллерии и активности в воздухе»[929]. Немцам удалось избежать обхода с флангов в первом сражении у Кассино в январе и отбить высоту 593, но им пришлось уступить гору в последующих сражениях в феврале и марте. Особенно острые схватки происходили между 8-й индийской дивизией и немецкими Falls-chirmjager (парашютистами); рота гуркхов десять дней держалась на голом выступе, известном как холм Hangsman («Холм-вешатель»), прицепившись ящерицами к скале под непрекращающимся огнем артиллерии и снайперов. Посещая эти края, невольно ставишь себя на место бойцов далекого прошлого и поражаешься их невероятному мужеству.

«Боевой дух войск превзошел все мыслимые и немыслимые ожидания, — писал впоследствии Зенгер о 1-й парашютно-стрелковой дивизии, которая заменила 15 марта 90-ю танковую гренадерскую дивизию в боях против новозеландцев в самом городе. — Солдаты выбирались из подвалов и бункеров навстречу врагу и бились насмерть. Нет таких слов, которыми можно было бы описать их отвагу. Мы все были готовы к тому, что солдаты после многочасовых бомбежек и страшных потерь будут физически и морально подавлены. Но этого не случалось». Он объяснял их стойкость специальной подготовкой десантников-парашютистов к боям в сложных условиях изоляции и окружения. Командующему особенно импонировало то, что парашютисты не считали необходимым докладывать о потере небольших территорий, поскольку они были уверены в том, что «вскоре их отобьют»[930]. Зенгер красочно описал свои впечатления о посещении 3-го парашютно-десантного полка и дивизионного штаба генерала Рихарда Гейдриха, командующего 1-м парашютным корпусом. «Оглушительный грохот взрывов, свист осколков, едкие запахи сырой земли, раскаленного металла и горящего пороха» напомнили ему о сражении при Сомме. «Гитлер был прав, когда говорил мне о том, что только наша битва сравнима со сражениями Первой мировой войны», — написал Зенгер. В действительности таких битв было немало во время Второй мировой войны, особенно в России. Но фюрер не был под присягой, когда награждал дубовыми листьями своих доблестных командующих.

Уклон монастырской горы составлял пятьсот ярдов подъема на каждую тысячу ярдов горизонтали — то есть 45 градусов до самого аббатства. И другие места самых ожесточенных боев в городе, где чаще всего происходили рукопашные схватки, звучали по названиям как достопримечательности из путеводителя Баедекера: отель «Континенталь» (где в вестибюле немцы прятали танк), Замковый холм, Ботанический сад, железнодорожная станция. Противники бились в Кассино на такой близкой дистанции, что зачастую их разделяли лишь потолок или стена в одном и том же доме. Как вспоминал один ветеран, артиллеристам, прежде чем ударить по какому-то зданию, надо было вначале отозвать оттуда своих солдат[931].

«При Кассино у союзников ушло целых три месяца на то, чтобы продвинуться на пятнадцать километров», — с гордостью писал Зенгер. В начале 1944 года немцы имели в Италии двадцать три дивизии, пятнадцать из них в составе 10-й армии удерживали «линию Густава» против атак Алек-сандера, располагавшего восемнадцатью дивизиями. Для перелома ситуации союзникам надо было создать плацдарм в тылу немецкой оборонительной линии, проходившей через весь полуостров с востока на запад. В этом и заключался смысл высадки в Анцио (операция «Шингл»), для которой требовался большой флот десантных судов — прежде всего LST (танкодесантных), — из-за чего пришлось на месяц отложить высадку в Нормандии (операция «Оверлорд»).

6

В Анцио и Неттуно, маленьких портовых городах, расположенных на западном побережье Италии в тридцати милях к югу от Рима, высаживался американский VI корпус, которым командовал пятидесятитрехлетний генерал-майор Джон Лукас, почти никогда не вынимавший изо рта трубку из кукурузной кочерыжки. Американцы должны были перерезать коммуникации между Римом и Кассино, создав угрозу с северного фланга немецким позициям под Кассино, и вынудить германскую 10-ю армию ослабить прессинг в западной части «линии Густава» или совсем уйти оттуда. 81-м Оперативным соединением из 374 судов, отправившимся из Неаполя, командовал контр-адмирал Фрэнк Лаури, а британскими кораблями — контр-адмирал Томас Трубридж. Благодаря «Ультре» высадка застигла немцев — их союзники называли «тедами», сокращенно от итальянского наименования Tedeschi — врасплох, многих — в буквальном смысле без штанов. «Когда наш взвод вышел на узкую темную улочку, перед нами замелькала пара белых мясистых ягодиц, улепетывающих от нас в противоположном направлении, — вспоминал потом один американский джи-ай. — Я заорал как можно громче: «Стой!» Человек замер, поднял руки вверх и двинулся к нам… Его тонкие ножки дрожали под нависшим пухлым животом. Так я познакомился с высшей расой»[932].

За два дня высадки, начавшейся в 2.00 субботы, 22 января 1944 года, на берег сошли 50 000 союзнических солдат и 5200 единиц подвижной техники, и войска заняли плацдарм глубиной три мили. Если бы Лукас сразу же пошел дальше и занял Априлию (прозванную «Фактори»), Камполеоне и Цистерну, то смог бы перерезать железную дорогу и шоссе 7, ведущие на юг к «линии Густава». Вместо этого он стал ждать прибытия танков и тяжелой артиллерии, потеряв семьдесят два часа, превратившихся потом в четыре месяца кровопролитных боев. 23 января в этом районе находилось всего несколько тысяч немцев, а к вечеру следующего дня их уже было более 40 000. Явно Лукас не годился на роль командующего важнейшей десантной операцией. Да и сам он признавался в дневнике: «От всей затеи попахивает Галлиполи, и, похоже, тот же любитель сидит на скамейке тренера»[933]. Задуманная Черчиллем как решающий удар, который должен был обеспечить победный исход всей кампании, операция «Шингл» стала затяжной и дорогостоящей трагедией. Немцы вновь показали свою исключительную способность к нанесению контрударов. Кессельринг быстро перебросил войска с «линии Густава», из Франции, Северной Италии и с Балкан, организуя ликвидацию образовавшегося, по выражению Гитлера, «нарыва». «Ультра» заблаговременно информировала Лукаса о предпринимаемых немцами мерах, и он мог бы закрепиться и окопаться на занятом плацдарме, несмотря на огонь с Альбанских холмов и атаки 14-й армии генерала-аристократа Эбергарда Макензена. Хотя надо признать, что окапывание в январе было связано с немалыми трудностями и неприятностями. Рыть глубокие траншеи было просто невозможно из-за высокого уровня фунтовых вод. «Только пророешь узкую щель, — вспоминал ветеран высадки, — как через час она заполняется водой и чернеет от жуков, пытающихся выбраться из нее».

По преданию, в Анцио Нерон играл на лире, когда в 64 году нашей эры горел Рим. Главнокомандующий немецких сил «Юг» не был столь беззаботным, когда здесь высаживались союзники. В 4.30 22 января Кессельринг подал условный сигнал «Кейс Ричард», и войска начали быстро прибывать на место. Союзники к 1 февраля немного расширили периметр узкого и уязвимого плацдарма, но дальнейшие их атаки на Камполеоне и Чистерну были немцами отбиты. Вскоре после высадки Черчилль сказал Александеру: «Я рад, что вы стремитесь вперед, а не зарываетесь на плацдарме»[934]. Премьер поторопился. Александер и Кларк появились в Анцио в 9.00 в первый же день, однако не приказали Лукасу взять Камполеоне и Чистерну. (Когда Александер осматривал позиции противотанкового гренадерского гвардейского взвода 5-го батальона, его куртку, отороченную мехом, осыпало комьями земли от взрыва 88-мм снаряда. «Он равнодушно стряхнул их, как капли дождя, — вспоминал гвардеец, — и продолжал разговаривать с адъютантом, бледным как полотно»[935].)

«Папа» Лукас, которого солдаты называли еще «дедом-лисом», разместил штаб VI корпуса в подземелье на виа Романа в Неттуно рядом с тем местом, где сходил на берег. Он и оставался там вдали от британского сектора и даже провел учебную эвакуацию. «Медлительный и в движениях, и в манере говорить, — писал о нем историк боев при Анцио, — командующий операцией «Шингл» совершенно не обладал качествами динамичного и харизматичного лидера»[936]. По описанию британского военного корреспондента Уинфорда Вон-Томаса, Лукас с «круглым лицом и седыми усами» был скорее похож на сельского адвоката, а не на генерала. Лукаса в конце концов 23 февраля заменили порывистым и энергичным генерал-майором Лусьяном Траскоттом, постоянно носившим на шее шелковый платок из летного аварийного комплекта. И Александер и Кларк, некритично соглашавшиеся с решениями Лукаса, были подвержены, выражаясь современным языком, «старому мышлению». Они, собственно, в Анцио продублировали высадку в Салерно без учета кардинальных различий в характере двух операций, прежде всего преимуществ внезапности нападения. Александеру приходилось быть не только командующим, но и дипломатом, руководя столь многонациональным контингентом войск, но, вероятно, ему следовало бы ставить перед Кларком и Лукасом более конкретные цели и задачи, ограничивая свободу действий. Так или иначе, они поступили правильно, не предприняв сразу же после высадки атаку на Альбанские холмы, находящиеся юго-восточнее Рима, в чем их иногда обвиняют. Немцы без труда контратаками отрезали бы Лукаса, и холмы превратились бы в самый большой в Италии «лагерь для военнопленных». Полным провалом закончилась бы и его попытка прорваться на север к Риму. Лукас и сам это понимал. «Я провел бы одну ночь в Риме, а потом восемнадцать месяцев мотался по лагерям», — говорил он, нисколько не преувеличивая реальное положение дел. Дик Эванс, адъютант 1-го батальона Королевского Шропширского полка легкой пехоты придерживался такого же мнения: «Мы могли бы дойти до Рима за два дня. Потом нас бы всех перебили».

Гавани Анцио и Неттуно и армада десантных судов, занятых подвозом подкреплений и материальных средств, подверглись нещадной бомбежке, как только Кессельринг задействовал авиацию. За десять дней после высадки союзников он сумел пригнать около двухсот дальних бомбардировщиков, в том числе шестьдесят — с баз в Южной Франции. Союзным морякам пришлось иметь дело и с бомбами, и с торпедными катерами, и с новым чудовищным изобретением — радиоуправляемыми реактивными планирующими бомбами, хотя, надо сказать, торпеды, управляемые человеком, оказались совершенно неэффективными. Затонули крейсер «Спартан», эскадренные миноносцы «Янус», «Джервис», «Планкетт», минный тральщик «Привейл», военный транспорт и госпитальный корабль. Тем не менее за первую неделю на берег были доставлены 68 000 человек, 237 танков и 508 орудий — немалое достижение во взаимодействии многих союзнических служб. За это время было выгружено полмиллиона тонн различных средств материально-технического обеспечения, и Анцио стал в эти дни четвертым самым крупным портом в мире. Но за эту неделю немцы собрали внушительную силу — 71 500 человек, в том числе отборные части численностью семь тысяч человек из состава 26-й танковой дивизии, оборонявшей Цистерну.

Атака британцев на железнодорожную станцию в Кампо-леоне захлебнулась. 1 -я пехотная дивизия генерал-майора У.Р. Пенни начала ее 28 января, промедлив и потеряв драгоценное время из-за того, что попали в засаду несколько основных офицеров гренадерского гвардейского полка. Прорваться к железнодорожному полотну смог только один солдат из 2-го батальона Шервудского полка. И он, и еще двести сорок четыре солдата и офицера из его полка погибли за какие-то десять минут. Камполеоне немцы удерживали три месяца. В общей сложности с берега Анцио за время операции было вывезено 23 860 раненых американцев и 9203 британца, в боях погибло 7000 человек. Средняя продолжительность жизни офицера на передовом наблюдательном посту составляла всего шесть недель[937]. Тем, кто сражался под Анцио, пришлось столкнуться лицом к лицу со всеми ужасами Второй мировой войны. Армейский хирург Джеймс А. Росс, впоследствии ставший ректором Королевского колледжа хирургии в Эдинбурге, так описывал эвакуационную станцию в Анцио:

«Раненые лежали в два ряда, в основном британцы, но были и американцы, в намокшем, грязном обмундировании… пропитанном водой и кровью, мертвенно-бледные, дрожащие от ночных февральских холодов и стонущие от ран… Некоторые (много, слишком много) уже умирали. У них были раздроблены конечности и виднелись кишки и мозги, вываливавшиеся из огромных дыр, вырванных в их несчастных телах взрывами 88-мм снарядов, осколочных авиационных бомб и противопехотных мин».

К 7 февраля 1944 года в британском военном кабинете возникли серьезные опасения по поводу развития итальянской кампании, особенно в районе Анцио. «В битве за Италию наступает кульминация», — докладывал Черчилль. Стенографические записи секретариата свидетельствуют:

«Две недели назад мы питали большие надежды на военный успех — и теперь мы надеемся на то, что можем преуспеть в этой тяжелой борьбе… 5-я армия еще не нанесла свой удар — она еще не ввязалась в бои и в любой момент может пойти в наступление на вражеский фронт, — вражеские войска растянуты, им приходится туго. Нет никаких причин предполагать, что мы лишились возможности одержать решающую победу. Стратегические принципы операции верны и принесут свои результаты, несмотря на тактические разочарования. Попытки немцев сокрушить плацдарм провалились… Советники не встревожены… Наш фронт противостоит девятнадцати дивизиям противника. Гитлер, очевидно в пылу, послал шесть или семь дивизий. Наш долг сражаться и бросить на врага все силы. Гитлер не хочет использовать все свои силы на полуострове. Нашу битву надо подпитывать. Плохо, если мы не добьемся тактического успеха».

Затем Черчилль сказал, как следует из записей Берджиса, о том, что «Соединенные Штаты просят нас о понимании… В Соединенных Штатах могут заговорить о смещении Эйзенхауэра». Его слова можно интерпретировать так, как будто Эйзенхауэра в США могли снять, если союзники не победят в Италии. А когда министр труда Эрнест Бевин предложил направить Александеру ободряющее послание, Черчилль ответил: «Я подумаю». Почему-то он не дал согласие сразу же.

16 февраля немцы предприняли мощную контратаку — операция «Fischfang» («Рыбалка»). Макензен намеревался нанести удар по виа Анциате и сбросить союзников из Анцио в море. Соотношение сил было в пользу немцев: 125 000 человек против 100 000. И атаку Макензена поддерживали огнем 452 орудия. Но немцев встретил ураганный огонь союзной тяжелой артиллерии и корабельных орудий: только в первый день они произвели 65 000 выстрелов. Ожесточенные бои завязались 18 февраля за путепровод у Кампо-ди-Карне среди мин, воронок и грузовиков с бетоном, заблокировавших нижнюю дорогу. «Рядом с пехотинцами сражались повара, шоферы, клерки», — сообщает нам историк битвы, которая докатилась до «крайнего рубежа берегового плацдарма»»[940]. Из-за плохой видимости не летали бомбардировщики, поднимались в воздух только самолеты-разведчики, и все решало плотное взаимодействие между пехотой и артиллерией: по некоторым оценкам, за время сражения орудия союзников выпустили в пятнадцать раз больше снарядов, чем вермахт. Подсчитано, что в боях под Анцио 10 процентов потерь вермахта было вызвано действиями союзной пехоты, 15 процентов — бомбардировками и 75 процентов — артиллерией. По мнению историка из Военного училища сухопутных войск в Сандхерсте Ллойда Кларка, такое же соотношение потерь было характерно для боев на Западном фронте в Первой мировой войне[941].

Наступление Макензена, натолкнувшись на массированный огонь артиллерии и яростное сопротивление пехоты, выдохлось к вечеру 19 февраля в семи милях от Анцио. 14-я армия потеряла 5400 человек, VI корпус — 3500. Затем почти три месяца шли бои в так называемых вади — затопленных комариных болотах и притоках в верховьях реки Молетта. Эти места хорошо запомнились британской армии под названиями «Морская звезда» («Starfish»), «Кровавый ботинок» («Bloody Boot»), «Северная клешня» («North Lobster Claw»), «Южная клешня» («South Lobster Claw»), «Снарядная ферма» («ShellFarm»), «Минометная ферма» («Mortar Farm») и «О Господи, вади» («Oh God Wadi»). Хотя линия фронта оставалась почти неизменной, постоянно возникали окопные схватки и контратаки. Батальоны шесть дней находились на передовых позициях и восемь дней — вне боев. Яркие дневниковые записи о боях своего батальона в вади, окруженного с трех сторон немцами, оставил двадцатилетний младший офицер Гринховардского полка Рали Тревелян, опубликованные под заголовком «Крепость» («The Fortress»), Вот одна из них:

«Нас часто сбивало с толку то, как переплетались наши и немецкие позиции. Между нами не было ничего похожего на четкую и понятную линию фронта… Солдаты недоумевали: почему мы не прорываемся вперед и не тесним врага, — любой риск лучше нашего теперешнего странного положения. Ответ был простой: впереди такие же вади, мы прольем кровь, а останемся в таком же затруднении и лишь растянем наши линии коммуникаций».

Идти по вади опасно и сегодня без профессионального сопровождающего: там еще сохранились неразорвавшиеся снаряды и мины. Но когда попадаешь сюда, то хорошо видишь, как близко друг от друга располагались противники: между траншеями и окопами, вырытыми в человеческий рост вдоль заболоченных канав, было меньше пятидесяти ярдов. За первые же пять дней 1-й батальон Ирландского гвардейского полка потерял в вади 94 процента личного состава, а во 2-м батальоне Шервудского полка из двухсот пятидесяти солдат и офицеров остались в строю только тридцать[943]. Но немцы не могли прорваться ни здесь, ни на путепроводе.

«Я думал, что мы гоним рысь, а пока у нас в руках всего лишь выброшенный на берег кит», — говорил Черчилль начальникам штабов 31 января[944]. Действительно, операция в Анцио не достигла намеченных целей, главным образом, из-за невероятного умения немцев организовывать и наносить контрудары. Военный корреспондент Джон Сире Баркер посвятил битве под Анцио повесть «Семь шагов вниз» («Seven Steps Down»). В частности, он описывает ночную вылазку, предпринятую рейнджерами 29 февраля в Цистерну по краю одной из дренажных траншей канала Муссолини, подходящей очень близко к городу:

«Рейнджеры считали ее чуть ли не прогулочной аллеей… Восемьсот ярдов надо было преодолевать по открытой местности, но рейнджеры рассчитывали на предрассветную темноту и элемент внезапности. Однако они не учли другой существенный фактор — они имели дело с дивизией «Герман Геринг», которая приготовила для них трехстороннюю засаду. Повсюду были скрыто расставлены пулеметные гнезда, минометы, противотанковые орудия, зенитки, танки «тигр», спрятанные в фермерских амбарах, канавах и стогах сена».

Рейд закончился трагически. В 1-м и 3-м батальонах насчитывалось 767 человек: двенадцать были убиты, тридцать шесть — ранены, остальные, почти все, попали в плен.

Тем временем не VI корпус спас X корпус, зажатый на «линии Густава», а X корпус, прорвав «линию Густава» в операции «Диадема» в середине мая, создал возможности для освобождения VI корпуса, скованного под Анцио. Часть соединений 8-й армии перешла Апеннины, и союзники, получив численное превосходство три к одному, начали наступление в 23.00 11 мая 1944 года массированной артподготовкой, в которой участвовало 1500 орудий[946]. Французский корпус генерала Альфонса Жюэна, превосходно владея тактикой боевых действий в горах, обошел немцев с фланга. Продвинулся вперед и II корпус 5-й армии. 16 мая Александер мог наконец сообщить обрадованному Бруку о том, что «линия Густава» «определенно» прорвана. XIII корпус 8-й армии, преодолев жесткое сопротивление немцев, пересек реку Рапидо. Вышло так, что монастырский холм 18 мая взял польский II корпус. (Харизматичный польский командующий Владислав Андерс умер в изгнании в 1970 году, и его прах покоится рядом с товарищами по оружию на польском военном мемориальном кладбище в Лондоне.)

10-я армия отступала к линиям «Гитлера» и «Цезаря», и у Александера появилась возможность перехватить немцев силами VI корпуса в Анцио. Союзники уже упустили немцев в Сицилии и Салерно, теперь им давался третий шанс поймать «в мешок», как в Тунисе, большой контингент вермахта, устремившийся по шоссе 6 к Вальмонтоне. Однако на пресс-конференции, состоявшейся в 20.00 в понедельник, 22 мая, Кларк заявил репортерам: «Я намерен брать Рим как можно быстрее, и никто не помешает мне это сделать»[947]. Надо полагать, что он имел в виду не немцев. На следующий день Александер, получив из «Ультры» информацию о намерениях немецкого командования, приказал Кларку вырваться из «котла» под Анцио, перейти через Альбанские холмы и направить 5-ю армию на восток, с тем чтобы перехватить 10-ю армию, отступающую к северу, в районе Вальмонтоне, но его подчиненный и не думал выполнять приказание.

Конечно, прорвать периметр под Анцио было нелегко. Только 23 мая 3-я американская пехотная дивизия VI корпуса потеряла 955 человек — самые большие потери, понесенные американской дивизией в течение дня за всю войну2. Потери немцев были не менее тяжелые. К вечеру среды 24 мая VI корпус Траскотта смог значительно продвинуться в направлении Вальмонтоне, и над 10-й армией нависла реальная угроза попасть в ловушку в долине, где проходит шоссе 6. В 7.30 четверга 25 мая британские и американские войска вступили в контакт впервые за четыре месяца после высадки в Анцио, и в тот же день была взята Чистерна.

Игнорируя приказ Александера, в пятницу, 26 мая, Кларк сознательно ослабил силы Траскотта, необходимые для взятия Вальмонтоне — истинного «шверпункта», и в результате немцы смогли все время с 26 мая до 4 июня держать путь для отступления 10-й армии открытым. Кларк основную часть своей армии бросил на Рим — Кессельринг в любом случае его оставил бы — и вошел в город, почти не встретив сопротивления, 5 июня — за день до высадки в Нормандии, целые сутки наслаждаясь всеобщим вниманием, пока оно не переключилось на более важное событие. (Он долго хранил в своем кабинете дорожный знак «Roma» с пулевой пробоиной.) «Александер не давал приказов не брать Рим», — утверждал Кларк ex post facto, не оправдываясь и не скрывая своей англофобии:

«Я знаю, что Александер хотел, чтобы мы продолжали продвигаться к Вальмонтоне. Но, черт возьми, стучась в эти двери, мы уже изрядно потрепали 10-ю армию немцев сверх всяких ожиданий… Я знал, что должен взять Рим, и это сделает моя американская армия. При любых обстоятельствах я был обязан его взять до того, как этот шар загонят в лузу британцы… Мы заслужили это, вы же понимаете».

26 мая Кларк приказал Траскотту «оставить 3-ю дивизию и особую группу для блокирования шоссе 6 и начать наступление при первой возможности», а 34-ю и 45-ю дивизии снять с марша на Вальмонтоне и направить в Рим под прикрытием 36-й дивизии. Траскотт был удивлен и писал позже: «Нам следовало все силы бросить на то, чтобы закрыть зазор в Вальмонтоне и уничтожить отступавшую немецкую армию»[949]. Но тогда ему пришлось подчиниться. До конца жизни он не мог простить эту оплошность, говоря: «Удовольствие быть первым в Риме — плохая компенсация упущенных возможностей». В равной мере были раздосадованы генерал-майор Эрнест Н. Хармон, командующий 1-й американской бронетанковой дивизией, и бригадный генерал Джон У. О'Даньел, командующий 3-й дивизией. Алек-сандер узнал о решении Кларка, когда оно уже было принято и отменять его стало поздно. Командующий 15-й армейской группой вряд ли мог что-либо сделать, кроме как незамедлительно заменить Кларка Траскоттом. И он только спросил начальника штаба у Кларка, генерал-майора Альфреда М. Грюнтера: «Уверен, что командующий армией продолжит наступление на Вальмонтоне, не так ли?»[950]. Конечно, Кларк это сделал, но не с теми силами, которые были нужны для окружения Фитингхофа, и его семь дивизий смогли спокойно уйти на северо-восток от Рима.

В период между началом операции «Диадема» и падением Рима 15-я группа армий потеряла 44 000 солдат и офицеров. С этими жертвами было бы легче смириться, если бы немецкой армии не позволили относительно благополучно отойти для того, чтобы продолжить сражения в Центральной и Северной Италии, особенно на мощной оборонительной «Готской линии». Сам генерал фон Фитингоф признавал: «Если бы союзники, как в прежние дни, сконцентрировали усилия на Вальмонтоне, то ослабевшая танковая дивизия «Герман Геринг» не смогла бы сдержать их прорыв. Мы не избежали бы не только падения Рима, но и разделения обеих армий и окружения их основных сил».

В мемуарах Александер написал: он может лишь предполагать, что Марк Кларк изменил направление своего главного наступления, соблазнившись лаврами популярности, которые принесет падение Рима. Хардинг в этом смысле более категоричен: «Сдвинув ось наступления с востока на северо-восток, он упустил возможность отрезать часть немецких сил, и, я думаю, его как магнитом притягивал Рим»[951]. Мало того, Кларк фактически предупредил Александера о том, что если британцы попробуют прийти в Рим раньше американцев, то он прикажет своим войскам «стрелять по 8-й армии». А после падения Рима — вернее, после довольно организованного ухода из него немцев — американская военная полиция не пускала в город британские подразделения[952]. Как отмечал Хардинг, из-за Рима американцы и британцы, как никогда, были близки к тому, чтобы «подраться».

7

На Тегеранской конференции в ноябре 1943 года Черчилль сказал Рузвельту и Сталину: «Тот, кто возьмет Рим, завладеет всей Италией». Он был не совсем прав. Падение Рима означало лишь один из этапов в длительной и кровавой борьбе за полуостров. Если бы Рим пал осенью 1943 года, то это могло стать значительным событием в истории Второй мировой войны. Но произошло это слишком поздно, и перед высадкой в Нормандии, и зафиксировалось в хрониках как малозаметный эпизод. Вся итальянская кампания превратилась в интермедию, нужную прежде всего Черчиллю, верившему в то, что победа на Апеннинах откроет новые возможности в Югославии, Австрии и Франции, с чем были не согласны Маршалл и Объединенный комитет начальников штабов. Преследование Александером немцев, отступавших на север, к «Готской линии», создававшейся между Ла-Специей и Пезаро, называли и «топорным», и «нерешительным», а один историк включил эту «погоню» наряду с кампанией в Северной Африке в число «самых примечательных неудачных союзных операций Второй мировой войны»[953]. На самом деле, немцы смогли отвести свои войска к «Готской линии», но нельзя забывать, что на 1 июля 1944 года они уже имели, по оценке Хардинга, восемнадцать — двадцать одну дивизию против четырнадцати пехотных и четырех бронетанковых дивизий союзников. Кроме того, они располагали серией небольших фортификационных линий: «Альберт» за Перуджей и Кьюси, укрепрайоны перед Аре-цо и Сиеной, «линия Арно», защищавшая Флоренцию и Биббиену. Их надо было преодолеть до «Готской линии».

Пути к равнинам долины реки По преграждали кручи хребтов Апеннин. Немудрено, что офицеры Колдстримского гвардейского полка, в котором служил лейтенант Майкл Говард (впоследствии профессор), награжденный «Военным крестом» за Салерно, задавались вопросом: пользовались ли в генеральном штабе картами, когда составляли оперативные планы? Шансы Александера на скорый прорыв «Готской линии» существенно снизились, когда у него забрали шесть дивизий для вторжения в Южную Францию 15 августа 1944 года, в то время как Кессельринг получил подкрепления. 5-я армия пересекла Арно 2 августа, а 8-я армия 21 сентября взяла Римини. Но эпицентр Второй мировой войны уже давно переместился на северо-запад Европы: там решалась судьба Третьего рейха, а не в Северной Италии. К тому времени, когда пала Романья, 20 сентября 1944 года, 8-я армия уже год сражалась в горах, а осенняя погода и тогда была здесь такой же скверной, как и сейчас: недаром туристы планируют свои поездки в Тоскану и Умбрию на летние месяцы. И даже дойдя до северо-востока Италии, союзникам надо было преодолеть множество рек и речек для того, чтобы уничтожить двадцать немецких дивизий и не дать им скрыться в Альпах. И в декабре 1944 года Гитлер все еще был способен сосредоточить двадцать шесть дивизий для внезапного удара в Арденнах, не перебрасывая войска из Италии (правда, ему пришлось переместить из Италии в марте 1945 года Кессельринга для обороны запада Германии).

Последний этап итальянской кампании, прорыв «Готской линии» и дальнейшее преследование немцев, как считается, союзники в тактическом отношении провели «превосходно»[954]. Заслуга в этом принадлежит в большой мере Кларку, командующему 15-й группой армий, Траскотту, командующему 5-й армией, и сэру Ричарду Маккрири, принявшему в ноябре 1944 года командование 8-й армией у Оливера Лиза. Гитлер запретил Фитингофу отступать в Альпы, потребовав, как всегда, «стоять насмерть» и заставив уже деморализованные немецкие войска продолжать сражения и севернее реки По, где союзники нанесли им окончательное поражение 14—20 апреля 1945 года. Фитингоф и его группа армий «Юго-Запад» сдались Александеру, тогда уже верховному главнокомандующему на Средиземноморье, в среду 2 мая 1945 года.

Возможно, затяжная война на истощение была специально рассчитана на длительное отступление немцев, но она обошлась дорогой ценой. 5-я армия потеряла 188 746 человек, 8-я армия — 123 254, в общей сложности 312 000 человек; потери рейха составили 434 646 человек[955]. Тем не менее Кессельринг и Фитингоф, значительно уступавшие союзникам в воздухе и постоянно находившиеся в обороне, сдерживали их натиск в продолжение девятнадцати месяцев. Трудно сказать, чего еще достигли атаки союзных войск со времени падения Рима и до выхода в долину реки По, кроме отвлечения немецких дивизий с Западного фронта. Как сказано в одном историческом обзоре, «итальянская кампания союзников была необходимым звеном огромной удавки, задушившей нацистское государство»[956].

Итальянская служит примером того, как могут воевать немцы, если им не мешает стратег Гитлер. Кессельринг, Фитингоф и Зенгер практически не допустили серьезных ошибок, мастерски отводя войска на север через весь длинный полуостров. Если бы Гитлер не запретил им отступить в Альпы, то они непременно выпутались бы из трудного положения. Начиная с весны 1944 года союзники имели в Италии в десять раз больше боевых самолетов, чем люфтваффе. Если бы нацисты наладили производство самолетов и танков в количествах, достаточных для того, чтобы люфтваффе и вермахт могли противостоять союзникам и в воздухе, и на земле, то нет никаких оснований предполагать, что их вообще можно было бы выдворить из Италии. «Можно я дам вам один совет? — сказал через десять лет после войны, как всегда любезный, генерал Зенгер Майклу Говарду. — В следующий раз, вторгаясь в Италию, не начинайте снизу»[957].

12 сентября 1943 года по приказу Гитлера Муссолини был освобожден из горного отеля десантниками полковника Отто Скорцени, высадившимися на планере. «Спасение дуче вызвало переполох и дома, и за рубежом, — восторженно записал Геббельс в дневнике через два дня. — Даже на врагов его мелодраматическое избавление произвело удручающее впечатление»[958]. После встречи с Гитлером Муссолини возглавил так называемую «республику Сало», которой он управлял из Гарганьо на озере Гарда девятнадцать месяцев, то есть до краха нацистской Германии. 26 апреля 1945 года он пытался бежать через швейцарскую границу, но его, любовницу Клару Петаччи, брата Марчелло и еще пятнадцать сообщников схватили итальянские партизаны. В субботу, 28 апреля, Муссолини и Клару Петаччи расстреляли перед низкой стеной у ворот виллы за деревней Джулино-ди-Меццегра на берегу озера Комо, в одном из красивейших мест Италии. (Совсем не в духе итальянцев убивать очаровательную и аполитичную наложницу, но война есть война.) Их тела вместе с трупами других фашистов отвезли на грузовике в Милан, город, где зародился итальянский фашизм3. Затем тела дуче и его любовницы попинали ногами, поплевали и помочились на них и повесили за ноги на железной перекладине перед бензозаправкой на площади Пьяццале Лоретто, приколов бумажки с именами. Женщины, присутствовавшие при этом омерзительном спектакле, смеялись и плясали, показывая руками на Клару Петаччи, на которой не было панталон, а чулки были спущены. (Вряд ли в этом была ее вина. У нее просто не было времени для того, чтобы одеться.)

Нередко мы забываем, что за сухими цифрами статистики о потерях в каждой военной кампании стоят человеческие судьбы. На кладбище десантников, расположенном в трех милях к северу от Анцио, есть могила двадцатипятилетнего сержанта М.А.У. Роджерса из Уилтширского полка, награжденного крестом Виктории. 3 июня 1944 года он один на один пошел в атаку на немецкое пулеметное гнездо на северной стороне реки Молетта, держа в руках гранату. Сержант прополз тридцать ярдов, отвлекая на себя вражеский огонь. Взрывом фанаты ему оторвало ногу, но он поднялся во весь рост и двинулся навстречу пулеметным очередям. Немцы расстреляли его в упор. О подвиге сержанта сообщалось в «Лондон газетт»:

«Воодушевленный несгибаемым мужеством и бесстрашием сержанта, его взвод захватил казавшуюся неприступной немецкую огневую позицию».

Но никакая посмертная слава не в состоянии утешить скорбь жены, написавшей на надгробном камне: «В память о любимом муже. Хочу быть с тобой, милый. Мир праху твоему».

Часть III

ВОЗМЕЗДИЕ

Война триумфальная закончилась, началась война проигрышная. Я видел испуг в остекленевших глазах немецких офицеров и солдат… Когда немец боится, когда ужас начинает пробирать его до костей, он становится и жалким и страшным. Его вид несчастен, его жестокость темна, его храбрость молчалива и безрассудна. Вот тогда немец способен на все.

Курцио Малапарте. Капут. 1948 год

Глава 13

НАЧАЛО КОНЦА

март — август 1943

Мы до крайности недооценили русских, их страну и предательский климат. Реальность нам отомстила.

Генерал Хайнц Гудериан, июль 1943 года

1

После капитуляции Паулюса под Сталинградом в начале февраля 1943 года и до Курской битвы, начавшейся через пять месяцев, советские войска продвинулись за Донец[961].

Несмотря на численное превосходство русских сил, иногда в соотношении семь к одному, фельдмаршал Эрих фон Манштейн предпринял серию контрударов в период между 18 февраля и 20 марта, выиграл третье сражение за Харьков и занял город 14 марта, проведя одну из самых выдающихся операций Второй мировой войны[962]. В ходе зимнего наступления советские армии вернули значительную часть территорий, потерянных в предыдущем году, причинив немцам существенный урон в живой силе, около миллиона человек, но Манштейн смог его остановить.

Эрих фон Манштейн родился в 1887 году и был десятым ребенком в семье прусского аристократа, артиллерийского офицера, генерала Эдуарда фон Левински. После рождения его отдали бездетному двоюродному дяде, прусскому аристократу, пехотному генерал-лейтенанту Георгу фон Манштейну, чью фамилию он впоследствии и принял. Поскольку генералами были оба деда, дядя, а тетя вышла замуж за Пауля фон Гинденбурга, то и ему была уготована военная карьера. В возрасте тринадцати лет Манштейн поступил в кадетский корпус, а через шесть уже служил в 3-м гвардейском пехотному полку. Учебу в Берлинской военной академии прервала война. Ему довелось сражаться на обоих фронтах, и в ноябре 1914 года его тяжело ранили в Польше. До конца войны Манштейн занимал штабные должности, а в 1935 году его назначили начальником оперативного отдела генштаба сухопутных войск (ОКХ). На следующий год в звании General-major (бригадного генерала) он стал заместителем начальника генштаба генерала Людвига Бека.

После отставки генерала фон Фрича в феврале 1938 года Манштейна — он презирал нацистов, в основном на социальной почве — убрали из штаба и послали командовать 18-й пехотной дивизией. Уже в качестве начальника штаба у генерала фон Лееба он участвовал в 1938 году в оккупации Судет, а в следующем году, тоже начальником штаба, у генерала Рундштедта организовывал вторжение в Польшу, где проявил себя превосходным стратегом. К этому времени Манштейн прекратил критику нацистов (что огорчало Бека), посчитав, что генералы должны стоять в стороне от политики, и эта позиция всегда помогала ему продвигаться по службе.

Как уже говорилось во второй главе, именно Манштейн, возглавляя штаб группы армий «А» Рундштедта, в мае 1940 года осуществлял руководство операцией «Зихельшнитт», разработанной им же самим («План Манштейна») и обеспечившей скорую победу на западе: концентрированное наступление через Арденны, форсирование реки Мёз и танковые удары по идеальным для этого равнинам Северной Франции. Гитлер в знак благодарности повысил его в звании до полного генерала и наградил Рыцарским крестом. Приняв в марте 1941 года командование LVI танковым корпусом в операции «Барбаросса», Манштейн обеспечивал быстрое продвижение немецких войск к Ленинграду, делая по пятьдесят миль в день и занимая стратегически важные плацдармы. В сентябре 1941 года он заменил командующего 11-й армией в Крыму, чей самолет упал на русское минное поле, и после длительной и упорной осады захватил Севастополь 4 июля 1942 года. Гитлер позвонил «покорителю Севастополя», как он теперь его называл, и сообщил Манштейну о присвоении звания Generalfeldmarschall (генерал-фельдмаршала).

В роли командующего группой армий «Дон» Манштейн в ноябре и декабре 1942 года безуспешно пытался высвободить армию Паулюса из-под Сталинграда, тем не менее его назначили командовать группой армий «Юг». «Он был высокомерен и временами жесток на грани солдафонства, — писал британский фельдмаршал Майкл Карвер. — Однако его всегда отличали высокий интеллект, острый и быстрый ум. За холодной и сухой внешностью скрывался очень эмоциональный человек, постоянно державший в узде свои чувства… Его уважали за способность молниеносно и четко вникать в суть проблемы, за краткость и ясность приказаний, спокойные и трезвые оценки и решения»[963]. Величайший из всех военных стратегов Третьего рейха, Манштейн лучше других немецких генералов за исключением, может быть, командующих танковыми соединениями понимал и значение механизированных войск. Кейтель трижды предлагал Гитлеру поставить Манштейна на место начальника штаба ОКВ[964], и фюрер каждый раз игнорировал его совет, наверняка самый здравый из всех, что давались нацистскому вождю.

Курск располагается в трехстах пятнадцати милях к югу от Москвы, на важнейшей железнодорожной магистрали Москва — Ростов. К весне 1943 года город оказался в центре выступа шириной сто двадцать и глубиной девяносто миль, создавшегося в результате наступления русских войск и вдававшегося в тылы немецких позиций. Курск славился соловьями, и с XIX века здесь устраивались конкурсы певчих птиц. В июле 1943 года в этих местах можно было услышать только выстрелы и взрывы. Немцы захватили Курск еще 2 ноября 1941 года, после чего вермахт 15 000 человек расстрелял, 30 000 молодых людей отправил в качестве рабов в Германию, сжег и разрушил 2000 домов, опустошив весь регион. Немцы отправили в Германию даже десятки тысяч тонн местной необычайно плодородной земли — чернозема. Русские отбили город вскоре после капитуляции Паулюса.

Манштейн не смог помочь Паулюсу, но ему удалось стабилизировать фронт группы армий «Юг», а группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала фон Клюге, сменившего в декабре 1941 года Бока, удержала на северном фланге Орел. После тяжелых боев активность на передовых позициях поубавилась, противники подтягивали свежие силы, готовились к летнему наступлению. И теперь время работало против немцев. К лету 1943 года русские получили по ленд-лизу огромное количество боевой техники: 2400 танков, 3000 самолетов и 80 000 грузовиков[965]. По оценкам одного историка Восточного фронта, если в 1942 году на западную помощь приходилось пять процентов военной мощи Советского Союза, то в 1943-м и 1944-м — уже десять процентов[966]. Американцы послали русским даже 15 миллионов пар обуви.

Не в пользу немцев складывалась и ситуация на местности. Достаточно одного беглого взгляда на карту, чтобы понять, где они, вероятнее всего, могут пойти в наступление. Схема простая: ударами с севера и юга взять выступ в клещи и уничтожить крупные соединения Центрального фронта Рокоссовского и Воронежского фронта генерала Николая Ватутина. Так и случилось бы в 1941 году, когда немцы еще были способны наносить такие смертельные «нокауты». 17 февраля 1943 года Гитлер специально прилетал на три дня к Манштейну в Запорожье, чтобы воодушевить и его и себя, и находился столь близко от врага, что его вполне могли достать огнем танки Т-34.[967] Но фюрер уже был совсем не тот человек, каким его видели до Сталинграда. Гудериан записал свои впечатления через четыре дня после встречи с «верховным полководцем»: «Левая рука дрожит, спина согбенная, взгляд остановившийся, глаза по-прежнему навыкате, но потеряли свой блеск, щеки покрылись красными пятнами. Он еще больше возбужден, чем прежде, легко теряет самообладание, взрывается приступами гнева и способен принимать опрометчивые решения»[968]. Эта характеристика полностью совпадает с наблюдениями, сделанными Зенгером во время битвы у Монте-Кассино. Поскольку дальнейшие действия были совершенно очевидны для всех, то Манштейн хотел предпринять их как можно раньше, по возможности в начале марта, но Гитлер отложил Untemehmen Zitadelle (операцию «Цитадель») до того времени, когда просохнет земля. Цейтцлер созвал совещание в штабе ОКХ и на нем 11 апреля предложил план, по которому на Курский выступ должны одновременно пойти в наступление 9-я армия генерала Вальтера Моделя с севера и 4-я танковая армия Гота — с юга. Однако Гитлер, отнесший взятие Манштейном Харькова на счет новых танков «Тигр I» модели Е (фюрер говорил, что батальон «тигров» стоит дивизии обычных танков), приказал подождать, пока не появится множество этих «монстров». Тогда их собирали по двенадцать штук в неделю, и это стало главным препятствием для Манштейна.

Мешали делу и внутренние трения между ОКХ и ОКВ. Возражал против проведения операции Йодль, опасавшийся вторжения союзников на Средиземноморье. Не соглашалея и Гудериан, в то время бывший главным танковым инспектором, отвечавшим за перевооружение германской армии: он знал, что русским известно об операции и они готовятся к ней. Клюге, ненавидевший Гудериана и даже просивший в мае у фюрера разрешения вызвать танкового начальника на дуэль, всей душой поддерживал операцию «Цитадель». Одобрял операцию и Цейтцлер, считавший ее своим «детищем», по крайней мере до того дня, когда она пошла вразнос. Модель колебался. Цейтцлер парировал возражения оппонентов, как ему казалось, удачным аргументом. Если русские знают район наступления, это значит, что «он для них жизненно важен, они бросят туда значительные бронетанковые силы, которые мы уничтожим»[969]. Дни шли, и Манштейн постепенно тоже становился противником операции. Фридрих фон Меллентин совершенно прав в своей оценке временного фактора. Если бы операция началась раньше, то могла быть успешной, но в то время, когда немцы пошли наконец в наступление, «Цитадель» уже обрекла себя на провал[970].

На очередном совещании, 3 мая, против проведения операции «Цитадель» снова выступил Гудериан, его поддержал Шпеер. Им возразили Цейтцлер и Клюге, а Манштейн еще не решил, прошло ее время или нет. На фронт поступила только сотня «пантер», хотя Шпеер обещал к концу мая поставить 324. Тем не менее начало операции было назначено на 13 июня. Через неделю состоялся знаменитый разговор Гитлера и Гудериана. «Мой фюрер, почему вообще вы хотите предпринять наступление на востоке в этом году?» — спросил генерал-инспектор. «Вы правы. Когда я думаю об этом наступлении, меня тошнит», — ответил Гитлер[971]. Кейтель все-таки согласился с тем, что Германия должна овладеть Курском ради престижа. Гудериан же резонно заметил, что об этом городе практически никто и не слышал[972]. Кто-кто, а Кейтель по Сталинграду должен был понять, что престиж не очень удачный повод для проведения военной операции.

В конце апреля ставка послала в Курск Жукова для общего руководства подготовкой к битве — верный признак того, что Сталин придает ей серьезное значение. Жуков отправил в Москву предупреждение об уязвимости выступа и рекомендовал Сталину не поддаваться искушению напасть первым[973]. Жуков (кодовое имя «Константинов») писал Сталину (кодовое имя «товарищ Васильев»): «Переход наших войск в наступление в ближайшие дни с целью упреждения противника считаю нецелесообразным. Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем его танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьем основную группировку противника»[974]. Ставка согласилась с этим планом, именно так в целом сражение и проходило.

Вместе с Жуковым в Курск выезжал маршал Александр Василевский[975], и они без труда установили, что «шверпункт» германского наступления будет проходить между Белгородом и Курском, на участке Воронежского фронта генерала Ватутина. Его было решено усилить 21-й и 64-й армиями (переименованы в 6-ю и 7-ю гвардейские армии), недавно вышедшими из боев под Сталинградом, и одним из лучших советских танковых соединений — 1-й танковой армией.

Состав Центрального фронта Рокоссовского на северном крыле также был доведен до пяти общевойсковых армий. Ватутин и Рокоссовский располагали войсками численностью 1,3 миллиона человек, но Жуков еще создал полумиллионный резерв ставки под командованием генерала Ивана Конева, названный позднее Степным фронтом. В него входили пять танковых армий и несколько танковых и механизированных корпусов и пехотных дивизий[976]. По мнению одного историка Восточного фронта, эта группировка представляла собой «самую мощную резервную силу, какую русские собирали когда-либо в один кулак за всю войну»[977]. Она должна была не допустить глубокого прорыва противника, если немцам все-таки удастся отсечь Курский выступ.

Сроки наступления снова были перенесены с 13 июня на начало июля, и русские в полной мере подготовились к боям. На некоторых участках обороны артиллерийские полки по численности превосходили пехотные в соотношении пять к одному, и немцев готовы были встретить огнем более двадцати тысяч орудий, среди них — шесть тысяч 76,2-мм противотанковых пушек и 920 многоствольных реактивных установок «катюша». Особенно опасны для немецких танков были снаряды и бомбы «штурмовиков». Не только солдаты, но и почти все гражданское население Курской области занималось сооружением оборонительных линий. Всего было отрыто около трех тысяч миль траншей, на многие мили протянулись проволочные заграждения, в том числе и под напряжением, автоматические огнеметные позиции[978]. У немцев насчитывалось 2700 танков, отличавшихся более тяжелыми вооружениями и броней, в советских войсках — 3800. Танкам и тяжелым самоходным штурмовым орудиям «фердинанд» — Sturmgeschutze — и предстояло пробиваться через мощные оборонительные укрепления русских армий. Вот как описывал их оборону один историк:

«Глубина главных оборонительных зон достигала трех-че-тырех миль. Они состояли из батальонных оборонительных участков, противотанковых оборонительных участков, опор-ных пунктов, систем заграждений из трех линий траншей (до пяти в самых важных секторах), связанных между собой ходами сообщения. Вторые зоны, глубиной шесть — восемь миль, строились по такому же принципу. Тыловые зоны располагались в двадцати пяти милях от переднего края обороны,.. Вся система состояла по меньшей мере из восьми оборонительных полос общей глубиной 120—180 миль».

На каждую милю фронта приходилось по 2200 противотанковых и 2500 противопехотных мин — плотность минирования была в четыре раза больше, чем под Сталинградом, и в шесть раз больше, чем под Москвой. Подсчитано, что перед битвой на Курской дуге Красная Армия установила 503 993 противотанковых и 439 348 противопехотных мин. Лейтенант Артур Шютте, командир танка в дивизии «Великая Германия», наверное, не очень преувеличивал, когда говорил: мин было так много, что «между ними нельзя было просунуть даже медаль»[980]. Меллентин отмечал, что русские могли за два-три дня поставить 30 000 мин и нередко немцы извлекали на одном участке за день до 40 000 мин[981]. Это было трудоемкое, кропотливое и опасное занятие для саперных войск, но необходимое, хотя и не дававшее стопроцентной гарантии.

Стодневное ожидание наступления предоставило Красной Армии уйму времени для сооружения миниатюрных крепостей, разведки сил противника, измерения глубины бродов и прочности мостов, учений и организации тыла. По замечанию начальника штаба XLVIII танкового корпуса, русские успели «превратить Курский выступ в еще один Верден»[982]. Мало того, как считал Меллентин, местность в южном секторе, где должны были пойти в атаку его триста танков и шестьдесят штурмовых орудий, была малопригодна для тяжелой техники: «многочисленные лощины, небольшие перелески, разбросанные там и сям деревеньки, речки и ручьи, из которых самой неудобной казалась Пена с быстрым течением и обрывистыми берегами». Когда идешь сегодня по местам боев и проезжаешь «дорогой смерти» 4-й танковой армии, то отмечаешь: Меллентин несколько переборщил с «лощинами», которые напоминали скорее неровности поверхности. Да и сам он потом писал: «Местность, конечно, была нехороша для танков, но и не недоступна»[983]. Между Белгородом и Курском поверхность постепенно повышается, что тоже создавало определенные преимущества для обороны.

Русские впервые получили возможность столь тщательно подготовиться к сражению. «В начале войны, — говорил капитан-танкист Красной Армии, — все делалось в спешке и нам всегда не хватало времени. Теперь мы спокойно ждали битвы»[984]. Данные воздушной разведки люфтваффе, даже с поправками на русское искусство маскировки, должны были заставить Гитлера поискать другие места для наступления, особенно после того как и Манштейн засомневался в целесообразности удара на Курском направлении. Тем не менее всемогущий и «величайший полководец всех времен», как его по-прежнему называла пропаганда Геббельса, очевидно, под давлением Кейтеля, Цейтцлера и Клюге, назначил час «Ч» на 4 июля. «День празднования независимости в Америке, — сетовал впоследствии Меллентин, — и начала конца для Германии». Танковый энтузиаст и теоретик Меллентин был встревожен тем, что вермахт собирается сражаться с русскими на их условиях — так, как это уже произошло под Сталинградом, — а не на своих, как это было прежде, во времена побед 1941 года. Вместо того чтобы создавать условия для маневра, стратегического отхода и внезапных атак на спокойных участках, — писал потом Меллентин, — германское верховное командование не придумало ничего лучшего, кроме как бросить наши превосходные танковые дивизии на Курский выступ, уже ставший самой мощной крепостью мира»[985]. Это все равно что в 1940 году немцы не пошли бы в обход «линии Мажино», а начали ее штурмовать в лоб. Подобно Наполеону, которого перед Бородином совершенно не волновали судьбы его людей, многие военачальники в ОКВ — прежде всего сам Гитлер — перестали думать о жизни своих солдат. Немцы должны были всеми силами избежать после Сталинграда повторения Materialschlacht (войны на истощение), но постоянное откладывание «Цитадели» неизбежно привело их к этому исходу. Прежде Курск был окружен незащищенными степями, теперь он действительно стал цитаделью.

Весть о гибели польского премьер-министра генерала Сикорского и его офицера связи, члена парламента от тори Виктора Казалета, во время авиакатастрофы в Гибралтаре Черчилль сообщил военному кабинету 5 июля 1943 года. Чарлз Портал, британский маршал авиации, доложил: чешский пилот жив, обстоятельства пока неизвестны, но ясно одно — это «тяжелая потеря и для Польши, и для нас». Черчилль сказал: «Сейчас полякам надо попытаться поладить с русскими». Но министр-резидентна Среднем Востоке, австралийский дипломат Ричард Кейси, полагает, что генерал Андерс, отличный воин, не обладает «политическим чутьем» и, вероятно, не способен сделать это. «Я выступлю в палате общин, — добавил Черчилль, — и скажу нечто неординарное»[986]. То, что в военном кабинете посчитали гибель Сикорского «ударом», делает абсурдными предположения о том, что его смерть (и члена парламента от консерваторов) — дело рук СИС.

2

«Солдаты рейха! — говорилось в послании фюрера войскам «Цитадели», зачитанном в понедельник 5 июля 1943 года. — Сегодня вы начинаете наступление чрезвычайной важности, от которого может зависеть исход всей войны. Еще важнее то, что вы своей победой докажете всему миру бесполезность сопротивления немецким армиям»[987]. Хотя предварительные атаки были предприняты после полудня 4 июля, основное наступление началось на юге в 5.00 следующего дня и через полчаса на северном крыле. Русские уже знали от чешского дезертира из саперного батальона LII армейского корпуса о том, что войска получили пятидневный рацион шнапса и питания, и немцы лишились фактора внезапности нападения. Достаточно точными сведениями о ресурсах и планах немцев русскую ставку снабдила шпионская сеть «Люци» в Швейцарии, соответствующую информацию, полученную из дешифровок «Ультры» в Блетчли-Парке, в обтекаемой форме передал русским британский посол в Москве. Ватутин имел все возможности для того, чтобы упредить операцию «Цитадель» бомбардировками и обстрелом районов скопления немецких войск, приготовившихся к наступлению.

Удары немцев с севера и юга были почти зеркальным отражением друг друга. На севере 9-я армия Моделя двинулась из Орла в направлении Курска по фронту шириной тридцать пять миль против войск Центрального фронта Рокоссовского. На юге 4-я танковая армия Гота по фронту тридцать миль пошла в наступление на Воронежский фронт Ватутина. Жуков намеренно позволил немцам вклиниться в выступ, прежде чем ударить по их обнажившимся флангам. По всей России немецким войскам пришлось пожертвовать частью своей брони для семнадцати танковых дивизий, потребовавшихся для обеспечения пробойной силы наступления пятидесяти дивизий, и танковая армия Гота представляла собой «самую мощную ударную группировку, когда-либо создававшуюся Германией для одного командующего»[988]. Немцы, как всегда, полагались на взаимодействие пикирующих бомбардировщиков «штука», танков и пехоты — на блицкриг. На этот раз они просчитались: их противник к июлю 1943 года хорошо усвоил эту тактику, столь эффективно примененную немцами в Польше в 1939 году, во Франции — в 1940-м и в самой России — в 1941-м. Плюс ко всему был потерян один из самых существенных компонентов блицкрига — элемент внезапности.

Красная Армия научилась бороться и с танковыми формированиями. Немцам пришлось применять новую тактику Panzerkeil (танкового клина): тяжелые танки типа «тифа» и «пантеры» шли в центре, по краям выстраивались более легкие танки, например «Марк IV» (их было большинство), а позади двигалась пехота с гранатами и минометами. В ответ русские начали использовать свой метод, который немцы назвали Pakfronf. группировали до десяти орудий и концентрировали огонь на одном танке, переводя его потом на другой. Меллентин вспоминал: «Ни одно минное поле, ни один «пакфронт» невозможно было обнаружить до тех пор, пока не подрывался первый танк или не открывало огонь первое противотанковое орудие»[989]. Немцы особенно опасались минометчиков Красной Армии: самые искусные могли выбросить третий снаряд еще до того, как взрывались первые два.

Уже одни голые цифры свидетельствуют о необычайных масштабах Курской битвы. Немцы располагали живой силой в 900 000 человек, 2700 танками и самоходками, 10 000 артиллерийскими орудиями и 2600 самолетами[990]. В распоряжении Рокоссовского, Ватутина и Конева находилось 1,3 миллиона человек, 3800 танков и самоходок, 20 000 орудий и 2100 самолетов[991]. Не случайно Курскую битву назвали величайшим в истории танковым сражением. Несмотря на численное превосходство в соотношении два к одному, русскому солдату было нелегко выстоять, глядя на то, как армада немецких танков, по описанию Алана Кларка, «угрожающе выползает из укрытий и балок, где они прятались, и медленно, но неумолимо надвигается, с закрытыми люками и покачивающимися стволами, сминая волнистую желто-зеленую рябь зерновых полей долины в верховьях Донца». (Внутри танков тоже было несладко — экипажи задыхались от невыносимой жары.) Гот ввел в бой девять отборных танковых дивизий: 3-ю, «Великая Германия», 11-ю, эсэсовские «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Дас рейх», «Тотенкопф» («Мертвая голова»), 6, 19 и 7-ю — все они наступали по фронту всего тридцать миль.

«Весь фронт был охвачен огненными вихрями, — вспоминал радист «тигра» сержант Имбольден. — Мы шли прямо в пекло… Мы благодарили судьбу за то, что она дала нам сталь Круппа». Когда танки замирали, подорванные минами или подбитые красноармейцами, скрывавшимися в траншеях посреди минных полей, экипажи согласно приказу должны были оставаться на месте и прикрывать огнем наступающие войска. Фактически их приговаривали к смерти, так как русские добивали обездвиженные танки буквально через несколько минут. Танкисты из «ваффен-СС» сразу же срывали с себя знаки «мертвая голова»: с такими эмблемами немцев в плен не брали.

Длинноствольное русское 76,2-мм противотанковое орудие могло пробить броню «тигра» только прямой наводкой, но легко поражало танки «Марк IV», а под Курском в основном только и были ближние бои. Немало танков подрывалось на минах, но не меньше досаждали немцам и русские противотанковые отряды, которые больше не паниковали и не бежали назад, как в прежние дни. Константин Симонов в повести «Дни и ночи» писал, что ветераны Красной Армии на практике убедились в том, что минометный огонь одинаково опасен и при броске в атаку, и при сидении на месте. Более того, они поняли, что танки чаще убивают тех, кто от них убегает, а немецкая автоматическая винтовка[992] на расстоянии двухсот метров больше пугает, чем убивает[993].

Гот прорвал первую линию советской обороны в первый же день, однако дальше его встретил огонь со второго рубежа, который вели пристрелянные и зарытые в землю самоходные орудия. За два дня, 6 и 7 июля, количество боеспособной техники сократилась с 865 до 621[994]. Лейтенант Шютте, при взятии деревни понесший тяжелые потери от огня заранее пристрелянных орудий, говорил своему командиру: «После того как мы оттесняем Ивана, нам следует тоже уходить, дать ему возможность разбить это место в пух и прах, после чего мы можем относительно спокойно вернуться с танками обратно»[995]. Этот маневр Шютте и проделал на следующий день, потеряв, правда, несколько танков на минах из-за того, что «некогда было с ними возиться». Лейтенанту Шютте еще долго помнились «бескрайние поля помятых хлебов, усеянные подбитыми танками и мертвыми телами, быстро разлагавшимися в летнюю жару и издававшими тошнотворный запах». Их ротному командиру в ближайшем перелеске привиделось лицо снайпера. Он всадил в него всю обойму, прежде чем понял, что это голова, оторванная взрывом снаряда и повисшая на дереве[996].

За неделю непрекращающихся боев Гот прорубил в обороне Воронежского фронта лишь небольшой прямоугольник 9x15 миль, не имея никаких шансов дойти до Курска. Алан Кларк писал об ощущениях солдат «ваффеи-СС»: «Немцы лицом к лицу столкнулись с Untermensch («недочеловеком») и, к своему ужасу, обнаружили, что он так же храбр, умен и вооружен, как и они»[997]. 9 июля советские войска пошли в контрнаступление, отбрасывая вермахт и обрушив на немцев огонь такой силы, что Шютте казалось, будто «началось землетрясение». На северной стороне выступа 9-я армия Моделя смогла продвинуться только на шесть миль к Понырям, и к вечеру 11 июля русские ее остановили, предприняв на следующий день контратаку. Возникла серьезная проблема со штурмовыми орудиями «фердинанд», на которые особенно надеялся XLVII танковый корпус. Эти монстры имели очень толстую броню, но у них не было пулеметов, и они оказались совершенно беспомощными перед русскими солдатами, которые бесстрашно взбирались на них с огнеметами и через вентиляционные отверстия сжигали всех, кто находился внутри. Гудериан говорил, что «фердинанды» в борьбе с пехотой так же полезны, как «пушки в охоте на перепелов»[998]. За первые два дня боев под Курском немцы потеряли сорок из семидесяти «фердинандов», а поскольку штурмовые орудия не поразили русские пулеметные гнезда, то и пехота генерала Хельмута Вейдлинга не смогла поддержать те из них, которые успевали прорваться вперед. Это был классический пример конструкторского недомыслия, приводящего к катастрофам. Танки пришлось срочно оборудовать пулеметами, прежде чем отправлять их в следующем году в Италию для боев с союзниками при Анцио.

Наступление войск Брянского фронта генерала Маркиана Попова и Западного фронта генерала Василия Соколовского (операция «Кутузов») на Орловском выступе севернее Курской дуги вынудило Клюге отвести четыре дивизии с острия прорыва 9-й танковой армии[999] и таким образом лишить ее возможности развивать успех. Жукову за одну неделю удалось сковать Моделя на севере и замедлить продвижение Гота на юге. Он ввел в бой элитный резерв из 793 танков 5-й гвардейской танковой армии генерала Павла Ротмистрова, бросив их против XLVIII танкового корпуса и II танкового корпуса СС Хауссера, пробивавшихся через реку Донец к железнодорожной станции Прохоровка в надежде обойти Ватутина и ударить в направлении Курска. Можно сказать, что лишь в действиях армейской группы генерал-лейтенанта Вернера Кемпфа и его двух танковых корпусов содержался хоть какой-то элемент внезапности во всей операции «Цитадель»[1000]. По словам историка этой операции, «успех в Прохоровке позволил бы окружить и уничтожить две мощные советские группировки на южной половине выступа и открыть новую дорогу на Курск в обход укрепленного района Обояни на востоке»[1001].

Однако к Прохоровке не менее стремительно продвигался и Ротмистров. Вот его описание двухсотмильного марша к фронту:

«Уже в восемь утра наступала жара, и облака пыли вздымались к небу. К полудню пыль сгущалась в тучи, оседая толстыми слоями на придорожных кустах, зерновых полях, танках и грузовиках. Сквозь серую пелену пыли еле-еле проглядывал темно-красный диск солнца. Нескончаемым потоком по дороге шли танки, самоходные орудия, тягачи (тащившие пушки), бронированные автомобили, грузовые машины. Лица солдат были черны от пыли и копоти. Пекло невыносимо. Солдаты изнывали от жажды, их гимнастерки, намокшие от пота, прилипали к телу».

Дальше будет еще жарче.

Восьмичасовое танковое сражение, происходившее под Прохоровкой в понедельник, 12 июля 1943 года, стало для 4-й танковой армии, как написал Меллентин, «дорогой смерти». Армия начинала операцию «Цитадель», имея 916 единиц боеспособной техники, а к 11 июля у нее осталось 530. Аналогичные потери понес II танковый корпус СО. количество машин сократилось с 470 до 250. Сколько танков участвовало в битве под Прохоровкой? Этот вопрос до сих пор спорный вследствие многих причин: разнятся источники, оценки географических рамок сражения, сказывается влияние политических и пропагандистских интересов. Обычно считается, что 600 советских танков сражались против 250 немецких[1003]. Если включить части, располагавшиеся поблизости Прохоровки и Яковлева, и учесть, что не все они принимали участие в боях в этот день, то цифры возрастут до 900 (в том числе сто «тигров») с немецкой стороны и почти 900 — с советской. В таком случае под Прохоровкой действительно имела место крупнейшая танковая битва в истории[1004]. Надо принимать во внимание и другие факторы. Немцы уже неделю вели бои и испытывали технические трудности с «пантерами», которые имели скверную привычку выходить из строя. Русские же ввели в бой свежие силы и, помимо танков Т-34/76, применили самоходные орудия СУ-85 с 85-мм снарядами, пробивавшими броню. И самое важное: для их монтажа использовались шасси тех же танков Т-34. При единой базовой танковой ходовой части у русских не было проблем с запасными деталями, в то время как немцам приходилось иметь дело с пятью разными моделями: «Марк III», «Марк IV», «пантера», «фердинанд», «тигр», — что создавало головную боль в их техническом обеспечении. Многие «пантеры» под Курском шли в атаку, «извергая пламя», а другие останавливались из-за проблем с трансмиссией[1005]. Во время сражения из-за поломок в 4-й танковой армии вышли из строя 160 танков. Немало, если учесть, что в Германии производилось в месяц всего 330, а не обещанная Шпеером Гитлеру тысяча танков. Куда подевалось разрекламированное тевтонское чудо военной индустриализации?

Густые облака пыли заволокли двадцатимильное поле битвы под Прохоровкой, где лоб в лоб сошлись в бою сотни немецких и русских танков и самоходных штурмовых орудий. «На нас надвигалась, казалось, нескончаемая масса вражеской брони, — вспоминал унтер-офицер Имбольден. — Никогда прежде я не ощущал с такой силой ошеломляющую мощь русского наступления. Тучи пыли затрудняли действия люфтваффе, и самолеты практически ничем не могли нам помочь. Очень скоро танки Т-34 обошли нас и, как крысы, расползлись по всему полю»[1006]. Танкам Т-34 и «KB» было просто необходимо подойти как можно ближе к более тяжелым немецким монстрам, чтобы поразить их броню, и нередко случалось, что русские намеренно шли на таран[1007]. «Сходясь на близком расстоянии, машины вступали в единоборство, — писал Джон Эриксон. — Вблизи было легче пробить лобовую и бортовую броню, после чего взрывались боеприпасы, отбрасывая башни и взметая языки пламени»[1008].

Люфтваффе действительно не смогли в должной мере поддержать танки в этой ожесточенной и суматошной схватке машин. Один историк, анализируя обстоятельства всей кампании, отметил, что в ней немцы «лишились превосходства и в воздухе, и на земле»[1009]. Отвага русских летчиков иногда граничила с безумием. 6 июля лейтенант Алексей Горовец на американском истребителе «аэрокобра» ввязался в бой против двадцати немецких самолетов и, прежде чем погибнуть, сбил восемь или девять вражеских машин[1010]. На месте его гибели установлен мемориал — бронзовый бюст. В июле и августе 1943 года немцы потеряли на Восточном фронте 702 самолета — такой урон они уже не могли перенести.

В Курском сражении русские впервые поднимали в воздух больше самолетов, чем люфтваффе, что также свидетельствовало о серьезных переменах на Восточном фронте. 2-я и 17-я воздушные армии совершили в южном секторе Курского выступа 19 263 самолето-вылета, и в воздух взлетали гораздо более крупные формирования, чем прежде. Один автор назвал главу своей книги «Новый профессионализм», и во многих отношениях этот заголовок отражает то, насколько советские вооруженные силы усвоили уроки 1941 года[1011]. В битве под Прохоровкой II танковый корпус СС (дивизии «Лейбштандарт», «Тотенкопф» и «Дас рейх») нанес советским танковым войскам более значительный урон — потери составили свыше пятидесяти процентов личного состава, но это уже ничего не меняло[1012]. К концу дня русские лишились четырехсот танков, немцы — трехсот (включая семьдесят «тигров»)[1013]. То, что позднее русская пропаганда назвала «Прохоровским побоищем», фактически коснулось обеих сторон. Однако пирровы победы рейху уже были ни к чему. Немцы удерживали поле битвы, пока не получили приказ отходить. Но операция «Цитадель» явно выдохлась, и «отсечение» Курского выступа не получилось. 3, 17 и 19-я танковые дивизии начинали бои, имея 450 танков, а теперь в них едва насчитывалось 100.[1014] Подобно боксеру, выигравшему бой по очкам, но не способному выдержать следующий поединок, вермахт после Прохоровки уже не мог больше предпринимать крупные наступления.

Гитлер 13 июля вызвал Манштейна и Клюге в Растенбург, приказав прекратить операцию «Цитадель». Двумя днями раньше союзники высадились в Сицилии, и часть II танкового корпуса СС, включая «Лейбштандарт Адольф Гитлер», перебрасывалась в Италию. Манштейн не стал возражать, он уже считал: «Мы оказались в положении человека, схватившего за уши волка и боявшегося его отпустить»[1015]. Клюге, обладавший, по словам Лиддела Гарта, достаточным мужеством для откровенного разговора с Гитлером, тоже воздержался оттого, чтобы выразить свое мнение, опасаясь оказаться в немилости[1016]. В этом отношении он мало чем отличался от других немецких генералов, хорошо знавших, что всегда найдутся желающие занять их место.

К 23 июля группа армий «Юг», ослабленная после передачи Клюге дивизии «Великая Германия», была вынуждена отойти на рубежи, с которых начиналась операция «Цитадель»[1017]. 3 августа войска Степного фронта Конева заняли позиции, удерживавшиеся героическими, но уже измотанными частями Воронежского фронта. До 17 августа продолжались беспорядочные тактические бои; немцы отошли к «линии Хаген» на Орловском выступе; на юге советские войска, развивая наступление, 23 августа снова взяли Харькор, и Манштейн, оставив город вопреки приказам Гитлера, отступил к Днепру[1018]. Русские и немецкие войска четыре раза сражались за Харьков, и одно это свидетельствует о совершенно ином характере войны на Восточном фронте. В последнем сражении войска Воронежского и Степного фронтов потеряли 250 000 человек[1019]. По сравнению с такими жертвами потери союзников в Сицилии кажутся ничтожными.

В войне людей и машин русские превосходили немцев в поставках на поля битв и того и другого. За годы войны немецкие, венгерские, итальянские и чешские заводы (а также Франция, сдавшая свою технику) поставили на фронт 53 187 танков и самоходных орудий всех типов. Советский Союз в 1941 — 1945 годах произвел только танков Т-34 в количестве 58 681 единица. К этому надо добавить 3500 танков ИС-2 (с 122-мм пушками, имевшими дальность прицельной стрельбы два с половиной километра), 3500 артиллерийско-самоходных установок СУ-100 и различные варианты танков КВ.

К 1943 году русские наладили массовое производство превосходных 122-мм гаубиц М-30, а их стандартная ручная граната была не хуже немецкой М-24, которая не претерпела никаких существенных изменений с 1924 года.

Новый стиль войны, проявившийся под Курском, особенно во взаимодействии различных родов вооруженных сил, позволил русским снизить потери до приемлемого уровня (хотя они все еще были намного больше, чем у немцев). На Россию стали смотреть другими глазами, и она сама почувствовала вкус к победам. Процент потерь под Курском был вдвое меньше, чем в битве под Москвой в 1941 году, а в 1944-м снизился еще на четверть. «Воссоздание на руинах 1941 года практически новых вооруженных сил, — писал Ричард Оувери, — следует считать самым выдающимся событием всей войны»[1020]. Советские войска научились противостоять блицкригу, концентрировать свои силы, применять новую технику наступательных операций и развивать успех. Они все еще теряли людей больше, чем немцы, но смогли сократить потери до соотношения три к двум, и эта пропорция сохранялась до конца войны. В результате поражение Германии было предрешено, теперь «весь вопрос был лишь в том, сколько на это потребуется времени и крови»[1021]. Если у немцев этих ресурсов оставалось не так много, то у русских их было предостаточно.

По некоторым оценкам, за два месяца сражений под Курском немцы потеряли полмиллиона человек убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести, а также 3000 танков, 1000 орудий, 5000 автомобилей и 1400 самолетов[1022]. Советские потери были значительно больше, три четверти миллиона человек, но отступление немцев из Прохоровки означало поражение, и, кроме того, масштабы населения и военного производства гарантировали Советскому Союзу восполнение потерь, чего нельзя было сказать о рейхе. Конев с полным основанием мог заявить, что Курская битва стала «лебединой песней германских вооруженных сил»[1023].

У немцев серьезные проблемы возникли с доставкой на фронт вооружений, боеприпасов, военного имущества. К концу 1942 года обрели силу партизаны — до этого ставка почти не обращала на них внимания, — к ним были заброшены кадровые офицеры, минеры, саперы с заданиями подрывать линии коммуникаций германских войск. Между немецкими заводами и фронтовыми позициями пролегали тысячи миль железных дорог, и у партизан не было недостатка в возможностях нарушать пути подвоза техники и материалов. Они переделали русские пулеметы так, чтобы можно было использовать захваченные немецкие боеприпасы, придумали, как приваривать стальные болванки к рельсам, чтобы пускать под откос поезда (образцы сегодня выставлены в Музее вооруженных сил в Москве). Только в июне 1943 года, действуя против группы армий «Центр», партизаны подорвали сорок четыре железнодорожных моста, повредили 298 локомотивов и 1233 вагона, 746 раз нарушали железнодорожное сообщение[1024]. Партизанские диверсии существенно затрудняли подвоз подкреплений и материальных средств на фронт перед Курской битвой, а впоследствии они приобрели еще более масштабный характер, несмотря на расправы немцев с местным населением. В то же время русские войска без труда получали все необходимое и для обороны, и для наступления. В 1943 году в Советском Союзе было выпущено 24 000 танков — вдвое больше, чем в Германии, и огневая мощь, обрушившаяся летом на немцев под Курском, наглядно продемонстрировала неисчерпаемые способности русских и к выживанию, и к восстановлению потерь[1025]. У них было в наличии 3800 танков, когда немцы пошли в наступление 5 июля. 13 июля, когда наступление захлебнулось, оставалось только 1500 танков, но к 3 августа в этом секторе их снова уже было 2750.

Исход Курской битвы вдохновлял русских в той же мере, в какой он приводил в уныние немцев. Жуков и ставка в совершенстве провели контрнаступление. Миф о непобедимости немцев был разбит под Сталинградом, но под Курском русские повернули вспять мощный удар пятидесяти дивизий. Мир увидел, что немцы могут проиграть войну, а русские, несмотря на потерю опытных боевых командующих, овладели тактикой достижения победы в этой войне. Опыт Жукова, избежавшего излишнего затягивания контрнаступления после Курска, чтобы не вызвать встречного контрнаступления, до сих пор изучается в военных колледжах. «Три великих сражения — Курское, Орловское и Харьковское, — проведенных всего за два месяца, — писал Черчилль, — стали предвестниками полного поражения германской армии на Восточном фронте». Германия лишилась инициативы на этом самом важном фронте Второй мировой войны, и немцам уже больше не удастся ее вернуть. Умные немцы, да и не очень умные, как Кейтель, не могли не признать, что войну на востоке им уже не выиграть.

Пилоны Зала Славы в Музее Великой Отечественной войны в Москве испещрены именами Героев Советского Союза, награжденных медалью «Красная Звезда»[1026], — 11 695. Слухи о том, как поступают немцы с военнопленными, доходили до Красной Армии, их муссировала советская пропаганда, и русский солдат, вполне понятно, не хотел сдаваться в плен ни при каких обстоятельствах. Еще один пример того, как вредил нацистам их фанатизм.

Невозможно не испытывать волнения, когда посещаешь поле битвы под Прохоровкой — крайнее поле, до которого смогли дойти немецкие танки в последнем мощном наступлении на Восточном фронте, — финишная черта нацистской агрессии, после которой рейх заставили перейти в оборону. В этих степях закончились мечты Гитлера о покорении мира. Его армии были отброшены от Москвы, им нанесли сокрушительное поражение под Сталинградом, но здесь, под Прохоровкой, было положено начало концу нацизма. Каждые двадцать минут колокол на высокой звоннице, возвышающейся над зерновыми полями, отбивает шесть ударов. Они звучат в память о погибших солдатах и офицерах. В ОКВ рассчитывали на то, что под Курском для немцев наступит поворотный момент. История распорядилась иначе.

Глава 14

ЖЕСТОКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ

1939-1945

Воздушные налеты на Берлин создавали незабываемое зрелище, и я должен был постоянно напоминать себе об их жестокости, чтобы не плениться красотой всполохов, озаряющих небо. Огни светящих бомб на парашютах, вспышки взрывов, окутанные облаками дыма, мерное движение лучей прожекторов, восторг при виде самолета, попавшего в луч прожектора и пытающегося вырваться из него, короткий всплеск факела… Безусловно, картина светопреставления захватывает дух.

Альберт Шпеер. Третий рейх изнутри. 1970 год

1

Помимо решения применить против Японии ядерное оружие, вызывали и вызывают неоднозначную реакцию и стратегические, вернее сказать, устрашающие ковровые бомбардировки союзниками немецких городов и гражданского населения. Большинство людей на Западе оправдывали их как легитимное средство борьбы с сатанинской силой, развязавшей тотальную войну. Однако находились и оппоненты, особенно после завершения боевых действий, считавшие такие бомбардировки морально неприемлемыми и ставившие их в разряд военных преступлений. В настоящей главе мы попытаемся разобраться в том, насколько они стратегически оправдывали себя, были ли необходимы вообще и существовала ли какая-либо альтернатива[1028].

В двадцатые и тридцатые годы энтузиасты бомбардировочной авиации и в Германии, и в Великобритании, и в Соединенных Штатах твердо верили в то, что войну можно выиграть только лишь бомбардировками. Флот, по их мнению, должен осуществлять морскую блокаду а сухопутные войска — зачищать и оккупировать уже подготовленные авиацией территории. «Каждому человеку необходимо понять, что никакая сила на земле не убережет его от бомбы, — доказывал в ноябре 1932 года в палате общин Стэнли Болдуин, бывший и будущий британский премьер-министр, а тогда лорд председатель совета. — Что бы ему ни говорили, от бомбы нет спасения»[1029]. Лорд Стэнли делал это заявление до появления радаров, «спитфайров» и массового производства 4,5-дюймовых зенитных орудий, и действительно в то время многие думали, что воздушные бомбардировки могут привести к массовой гибели людей и разрушению цивилизации.

Бомбардировки самолетами люфтваффе Варшавы в сентябре 1939 года, Роттердама и Лувена в мае 1940 года ясно показали, что Германия не намерена следовать «цивилизованным» нормам ведения войны и нападать только лишь на военные объекты и только лишь в дневное время. Это подтвердили и последующие налеты на Ковентри (15 ноября 1940 года), Белград (в апреле 1941 года, когда погибли 17 000 человек), Халл и курортный город Бат (за три ночных рейда в апреле 1942 года погибли более четырехсот человек). Генерал люфтваффе Вернер Баумбах отмечал позднее: «Гитлер хотел «стереть с лица земли» английские города, и пропаганда придумала слово «ковентризация» для определения степени разрушений, угрожавших Германии»[1030]. Если нацисты взяли на вооружение варварские методы войны, надо ли было союзникам следовать их примеру?

Бомбардировочное командование британских ВВС было создано в 1936 году, базировалось в Хай-Уикомбе (Бакингемшир) и состояло из тридцати трех эскадрилий, имевших 488 самолетов. Их дальность действия не позволяла добраться даже до Рура, ближайшего к Британии германского промышленного района, на который стоило тратить время и усилия, а бомбовая нагрузка была столь мала, что самолеты вряд ли могли нанести достаточно серьезный ущерб, если бы они и были способны достичь своих целей. Ричард Оувери писал:

«На самолетах не имелось бомбардировочных прицелов; мощность бомб редко превышала 250 фунтов; в Британии лишь несколько баз могли обслуживать такого типа машины; не хватало аэронавигационных карт для полетов над северо-западной Европой. На испытаниях выявилась огромная неточность бомбометания, несмотря на то что оно происходило днем у с высоты несколько тысяч футов и без помех со стороны противника».

С такими силами вряд ли можно было поставить Третий рейх на колени. Из-за нехватки средств аэронавигации, обозначения и наведения на цель, вследствие малой мощности носителей бомбардировочное командование на первых порах сосредоточивалось на ударах по городам. После налета на Берлин, во время которого бомбы упали в основном на близлежащие фермы, жители города шутили: «Похоже, они собираются уморить нас голодом».

Понеся тяжелые потери — иногда до 50 процентов — в ходе дневных налетов главным образом на прибрежные цели, в частности, на Гелиголанд и Вильгельмсхавен, бомбардировочное командование переключилось на ночные полеты в ущерб точности бомбометания. Пилоты не были адекватно подготовлены для ночных бомбардировок, аэронавигационные средства оставались примитивными, однако после победы в «Битве за Англию» осенью 1940 года истребители уступили место бомбардировщикам. К тому времени Чемберлена, чье правительство боялось бомбить в Германии Шварцвальд, чтобы «не повредить частную собственность»[1032], сменил более воинственный Черчилль. Бомбардировки Германии — ночные и не очень эффективные — поднимали моральный дух британцев: наконец война пришла и в дом к немцам. Помимо всего прочего, бомбардировочное наступление на Германию доказывало, что Британия воюет и намерена продолжать войну.

Хотя Британия подвергала бомбардировкам военные производственные мощности Германии, на них приходится не более тридцати процентов бомбардировочных операций. Основные усилия направлялись на разрушение многонаселенных промышленных районов, с тем чтобы лишить рабочих жилья, дезорганизовать производство и деморализовать людей. Главнокомандующий бомбардировщиков, главный маршал авиации сэр Артур «Бомбер», «Берт» или «Бутч» Харрис, вступивший в должность в феврале 1942 года, был твердо убежден в том, что только так можно выиграть войну. Один историк писал по этому поводу: «За четыре года Британия обеспечила себя четырехмоторными тяжелыми бомбардировщиками… и не создала практически никаких других средств для ведения войны… Британия была не готова к вторжению в хорошо защищенную Европу. Она воевала в Африке. Ей угрожали на Дальнем Востоке. И в этих условиях она могла хоть как-то продемонстрировать свое участие в войне на континенте только стратегией разрушения немецких городов»[1033]. В отличие от американцев Харрис пренебрегал бомбардировками отдельных военных производств, таких, как шарикоподшипниковые и химические заводы, считая их малоэффективными: он полагал, что немцы всегда смогут компенсировать ущерб за счет запасов, альтернативных технологий или импорта. В начале войны, когда бомбы редко попадали в цель, он, возможно, и был прав, но в дальнейшем, с появлением новых технических средств, его позиция должна была вызывать сомнение. Однако никто его так и не поправил.

Конечно, разрушение жилья негативно сказывалось на промышленном производстве Германии. Согласно одному исследованию, зачастую «после налета рабочие не появлялись в цехах, они либо оставались со своими семьями, либо физически не могли прибыть на завод»: «Многие уезжали из города в деревни к родственникам, где было меньше проблем с едой»[1034]. На заводе «БМВ» в Мюнхене, например, летом 1944 года отсутствовало около 20 процентов рабочих, а на заводе «Форд» в Кёльне — четверть[1035]. В 1939 году Геринг говорил авиаторам люфтваффе: «Ни один вражеский бомбардировщик не появится в небе Рура. Если это случится, то я не Геринг. Называйте тогда меня Мейером». (Они, естественно, этого не делали, по крайней мере в его присутствии.)

Прицельное бомбометание мало чем отличалось от бомбометания по площадям и, наоборот, в силу того что в Германии заводы по производству вооружений, шарикоподшипников, синтетических масел и резины, верфи подводных лодок, железнодорожные сортировочные станции и другие подобные объекты располагались в застроенных районах, рядом со школами, больницами и жилыми домами рабочих. Как говорил на послевоенном семинаре один офицер американских ВВС: «Британские летчики вели прицельное бомбометание по площадям, а американские — по площадям бомбили цели»3. О неразличимости двух подходов к бомбардировкам писал и историк Ноубл Франкленд. Для обозначения и освещения целей использовались разноцветные зажигательные бомбы, тем не менее, как показывали фотосъемки, в первые два с половиной года войны отклонение от целей в ночное время измерялось тысячами ярдов. Новейшая техника ночного фотографирования и аэрофоторазведки, проводившейся после налетов, помогала фиксировать промахи, но проблему не решала.

Самого Харриса постоянно поносили. Политик-лейборист Ричард Кроссман сравнивал его с главнокомандующим времен Первой мировой войны сэром Дугласом Хейгом. Через полвека после окончания Второй мировой войны, в 1994 году, в Лондоне демонстранты яростно протестовали, когда королева-мать открывала его статую возле церкви Святого Клемента Датского. В марте 1948 года командующий британскими ВВС маршал лорд Портал, непосредственный и единственный начальник Харриса, говорил корреспонденту Би-би-си Честеру Уилмоту: «Его беда (не для печати) — то, что он был хамом и мог, не колеблясь, обойти вас, чтобы получить свое». Портал рассказывал, будто между ним и Харрисом возникали «ссоры», в которых побеждал, естественно, Портал, так как он был «ближе к премьер-министру». Портал называл Харриса «искателем славы», «смутьяном», «неуправляемым» и даже (что не совсем верно) своим «злейшим врагом». Портала выводило из себя, когда Харрис звонил ему утром и говорил: «Ночью мы послали на Мюнхен восемьсот бомбардировщиков, а сегодня в «Таймс» о нас всего два дюйма, а о береговой авиации — четыре. Если так будет и дальше, то у наших летчиков упадет боевой дух»[1036].

Безусловно, Харрис был жестким командующим. Однако профессор Р.В. Джонс, наверное, прав, спрашивая: «Кто еще смог бы выдержать то, что пало на его плечи?»[1037]. Харрис не любил эвфемизмы и говорил прямо: «Бейте, убивайте бошей!» После войны его демонизировали и обвиняли во всех смертных грехах, но в принципе он был мягкосердечным человеком и любящим отцом. Обожавший своего бультерьера Растуса, Харрис и во время войны был популярен как среди летчиков, так и среди простых британцев. Он был человеком целеустремленным, знавшим, как сократить войны, реалистом, презиравшим ханжеские комментарии по поводу ночных бомбардировок его авиации. Харрис был и остр на язык. Он язвительно спрашивал чиновников: «Что еще вы сделаете сегодня, чтобы помешать нам воевать?» А когда главный маршал авиации, сэр Траффорд Ли-Мэллори, перед днем «Д» сказал, что ему очень не хотелось бы войти в историю убийцей тысяч французов, Харрис сухо ответил: «А с чего это вы решили, что войдете в историю?»[1038]. Конечно же, Харрис не испытывал ни малейших сожалений в отношении того, что его авиация вытворяла в Германии. Он говорил прессе в 1942 году: «Они посеяли ветер, пусть теперь пожинают бурю. Сейчас много любителей разглагольствовать о том, что войну нельзя выиграть бомбардировками. Я отвечаю — никто еще не пытался сделать это. Поживем — увидим»[1039]. Ясно одно: его никак нельзя назвать монстром. Через два дня после победы он писал Порталу: «Я искренне сожалею о том, что временами был капризен и раздражителен. Я переживал за своих летчиков и принимал близко к сердцу бесчеловечность войны»[1040].

К концу 1941 года британские бомбардировщики сбросили на военные объекты Германии 45 000 тонн бомб, хотя и без особых успехов. Делалось это главным образом из-за желания помочь русским. И Черчилль, и Рузвельт чувствовали себя виноватыми перед Советским Союзом, понимая недостаточность западной помощи, а Сталин всячески поощрял такие настроения. Если Британское Содружество сражалось при Эль-Аламейне против 12 дивизий стран Оси, то на Восточном фронте русским войскам противостояли 186 дивизий Третьего рейха. Откладывание открытия так называемого Второго фронта на северо-западе Франции побуждало союзников к тому, чтобы отвлечь как можно больше немецких сил на других театрах войны, и бомбардировочное наступление таким образом подменяло трудное возвращение во Францию наземных войск. Подобно арктическим конвоям, бомбардировочное наступление служило своего рода «обезболивающей терапией». Вообще можно сказать, что помощь России была главным смыслом всех военных усилий западных союзников.

Британская бомбардировочная авиация несла жуткие потери. Приняв командование, Харрис приказал провести в марте и апреле 1942 года бомбардировки портов Любек и Росток. Во время этих рейдов британцы потеряли двадцать четыре самолета, но в целом только за апрель — 150. За годы Второй мировой войны погибли 55 573 пилота бомбардировочного командования (четверть всех безвозвратных потерь Британии): 47 268 — в боях и 8305 — во время учебных и других небоевых действий. Примерно столько же погибло британских офицеров в Первой мировой войне или американских солдат во Вьетнаме. За время войны из 199 091 бомбардировщика, отправлявшегося в рейд, не вернулось 6440 (или 3,2 процента)[1041]. Можно лишь восхищаться героизмом людей, совершавших многочасовые полеты в тесных, темных, негерметизированных и промерзших кабинах под огнем зениток и истребителей. Выходя на цель, они зачастую не могли дать отпор противнику, поскольку самолет должен был находиться в устойчивом положении для точного бомбометания. Американские ВВС потеряли 26 000 пилотов, или 12,4 процента экипажей бомбардировщиков.

Небо Германии защищало 50 000 зенитных орудий. Из-за соседства с высокооктановым топливом и тоннами взрывчатки любые взрывы в воздухе, столкновения и аварийные посадки заканчивались, как правило, трагически. Истребители могли внезапно появиться откуда угодно, они летали быстрее, чем бомбардировщики, и легко находили свои жертвы в лучах прожекторов или в сиянии светящих бомб. Пилот британского «авро ланкастера» Сирил Марч, летевший бомбить Белен, рассказывал впоследствии о том, как над ними «неожиданно вспыхнула гирлянда огней, озаривших все небо как днем»: «Они протянулись на несколько миль в два ряда. Мы знали, что их сбросили истребители, но не видели самолетов и не понимали, где они — за огнями, над ними или под ними. Наши глаза, наверное, были похожи на блюдца. Это было все равно что идти голым по ярко освещенной улице»[1042].

Пилот тяжелого бомбардировщика мог оторваться от истребителя, нападавшего сзади, только одним способом: сделать на скорости 300 миль в час головокружительный пикирующий разворот и резко пойти в другом направлении: «Это было серьезное аэродинамическое испытание для «тяжеловеса», которого заставляли крутиться в небе, но в случае успеха он имел возможность сбросить с хвоста маленького назойливого преследователя и скрыться в темноте вне пределов досягаемости бортового радара истребителя»[1043].

Пули пробивали топливные баки, и это тоже приводило к катастрофе. На земле пилотов, «пиратов», по определению Гитлера, нередко ожидало «линчевание»: немцы думали, что парашюты пригодятся в хозяйстве. При возвращении на базу иногда гибли стрелки, зажатые в пластиковых гондолах, размещавшихся под фюзеляжами, если вследствие механических или электрических неполадок не срабатывала система опускания шасси[1044]. Подвиг и смерть всегда рядом. Девятнадцать пилотов бомбардировщиков были награждены крестами Виктории.

О том, сколько времени экипажи находились в воздухе, можно судить по журналу полетов кормового стрелка «авро ланкастера», двадцатидвухлетнего Брюса Уайлли, служившего в 57-й эскадрилье, базировавшейся в Ист-Керби (Линкольншир). Первой его операцией была бомбардировка Дрездена 13 февраля 1945 года, которая заняла у него десять часов пятнадцать минут. Следующей ночью он бомбил Розиц (девять часов пятьдесят минут), затем, 19 февраля, — Белен (восемь часов двадцать пять минут), на следующую ночь — Миттланд (шесть часов пятьдесят минут), а 24 февраля Уайлли участвовал в дневном налете на Ладберген — четыре часа пятьдесят минут[1045]. За одиннадцать дней «хвостовой Чарли», как называли пилоты кормовых стрелков, попавший в авиацию совершенно случайно, принял участие в пяти боевых операциях и налетал в общей сложности более сорока часов. С учетом шестнадцати часов дневных и шести часов ночных тренировочных полетов, которые Уайлли совершил с 3 февраля 1945 года, выходит, что он находился в воздухе в среднем около трех часов в день, почти всегда (две трети времени) подвергая себя смертельной опасности. Уайлли и 125 000 других членов экипажей бомбардировочного командования (44,4 процента погибли) были настоящими героями.

В 1942 году менее половины бомбардировочных экипажей остались живыми после тридцати вылетов, которые требовалось совершить за время первого боевого дежурства; после второго боевого дежурства уцелел только один из пяти. В 1943 году шансов погибнуть было еще больше: после первого боевого дежурства выживал один из шести экипажей, после второго — один из сорока. Экипажи подбирались по симпатиям, и авиаторов, базировавшихся в Восточной Англии и Линкольншире, связывали тесные узы дружбы. Редко случалось, чтобы кто-то из них не поднимался в воздух, сославшись на технические неполадки, или сбрасывал бомбы на пригороды, не долетев до цели (таких ловкачей называли «фриндж-мерчантс» — «торгашами»).

Тяжелые потери бомбардировщиков вынудили Черчилля 21 сентября 1942 года призвать военный кабинет к введению цензуры. После того как Портал доложил о ходе воздушной войны, премьер-министр, согласно протокольным записям, заметил: «Мы продолжаем оглашать потери бомбардировочной авиации. Очень выгодно немцам. Конечно, мы делаем это давно, но поскольку создаем удобства врагу, то с такой-то и такой-то даты делать этого больше не будем»[1046]. Черчилль не возражал против того, чтобы данные о потерях командование ВВС сообщало палате общин на закрытых заседаниях, он не одобрял лишь публичную огласку результатов каждого рейда. Однако возобладала традиционная британская приверженность к свободе слова, прессы и независимости Би-би-си. Военный кабинет решил положиться на здравомыслие и самодисциплину соответствующих организаций. В основном эта политика оправдала себя, средства массовой информации не предавали гласности сведения, которые могли быть использованы врагом в своих интересах.

Противники бомбардировочного наступления находились и в британском верховном командовании. Они были недовольны и высокими потерями, и тем, что бомбардировки отвлекали огромные ресурсы, которые можно было бы с большей пользой использовать в других операциях — при поддержке боевых действий на море и на суше.

15 февраля 1942 года — в день, когда пал Сингапур, — начальник оперативного управления военного министерства генерал-майор Джон Кеннеди рекомендовал прекратить бомбардировки Германии и послать самолеты для «усиления воздушного прикрытия» на Цейлоне, в Бирме, Австралии, Новой Зеландии, Индии и на Восточном Средиземноморье. Он считал так: бомбардировочная кампания в Германии неэффективна и… «нам не по силам»[1047]. Спустя месяц, 12 марта, на заседании комитета по обороне при военном кабинете под председательством Черчилля состоялось обсуждение вопросов финансирования. «Министерство авиации намерено продолжать бомбардировки, а другие рода вооруженных сил, прежде всего армия, так и будут влачить жалкое существование», — суммировал его итоги Кеннеди. Показательно, что ни Кеннеди, ни Брук, ни кто-либо еще в высшем командовании не подвергали сомнению бомбардировки германских городов с моральной точки зрения. Брука больше заботило то, что отвлечение ресурсов (особенно стали), финансовых и материальных средств, рабочей силы на бомбардировочную кампанию в Германии ущемляло интересы других отраслей военной промышленности, в частности, танкостроения. Брук и его сторонники доказывали: если уж нельзя ограничить производство бомбардировщиков, то их следовало бы чаще использовать и в борьбе с немецкими подводными лодками в Атлантике, и против Роммеля в Северной Африке, а не только в Германии. По крайней мере уже треть немецких судов в европейских водах потоплена минами, поставленными с самолетов.

Первые два тяжелых четырехмоторных бомбардировщика, использовавшихся в начале войны — «шорт стирлинг» и «авро Манчестер», — оказались посредственными машинами. Они уступали даже довоенному среднему двухмоторному самолету «виккерс веллингтон» — главному участнику «налета тысячи бомбардировщиков» на Кёльн ночью в субботу 30 мая 1942 года. Неплохо послужил «хэндли-пейдж Галифакс», однако во второй половине 1942 года британские ВВС взяли на вооружение «авро ланкастер», имевший значительно большую дальность полета и бомбовую нагрузку. К концу войны шестьдесят из восьмидесяти эскадрилий бомбардировочного командования состояли из таких гигантов. За девяносто минут 1046 бомбардировщиков, включая учебные экипажи, сбросили на Кёльн 1445 тонн фугасных и 915 тонн зажигательных бомб, разрушив тридцать шесть заводов, убив пятьсот и ранив пять тысяч мирных жителей и оставив без крова 45 000 человек[1048]. Из рейда не вернулись только сорок самолетов. Операцию посчитали чрезвычайно успешной, и о налете с восторгом писала пресса. «Таймс» с простительной неточностью протрубила: «Сильнейший воздушный удар за всю войну. 2000 тонн бомб за 40 минут». Плакаты сообщали: «Британские бомбардировщики теперь атакуют Германию тысячами!» Бомбардировочная кампания стала очень популярной в народе. Черчилль тоже был доволен. 1 июня премьер-министр информировал военный кабинет о том, что он поздравил Портала и Харриса, сказав: «1137 бомбардировщиков уже вылетели с этого острова, и почти столько же отправятся сегодня ночью. Убедительная демонстрация воздушной мощи. Соединенным Штатам непременно понравится. Ударьте еще сильнее в начале следующего месяца»2. На двенадцатый день после налета на Кёльн Харриса произвели в рыцари.

Утром после бомбардировки Кёльна Альберт Шпеер и шеф авиационных вооружений фельдмаршал Эрхард Мильх встретились с Германом Герингом в его замке Фельденштейн во Франконии. Они слышали, как Геринг разговаривал по телефону с гауляйтером города Йозефом Гроэ и внушал ему: «Доклад вашего комиссара полиции — мерзкая ложь! Я, как рейхсмаршал, говорю вам, что приведенные им сведения завышены! Как вы смеете докладывать фюреру подобные фантазии?!» Геринг кричал: «Зажигательные бомбы?

Превышено многократно! Вообще все вранье!» Рейхсмаршал потребовал подготовить новый доклад, согласовать с ним и только тогда направить Гитлеру. Затем Геринг, знавший истинное положение дел не хуже Шпеера и Мильха, провел их по замку, рассказывая о том, какую «замечательную цитадель» он собирается здесь соорудить. «Прежде всего он намечал построить надежное бомбоубежище, — вспоминал Шпеер. — У него уже был готов проект».[1049] Геринг, конечно же, не хотел, чтобы его поместье постигла участь Кёльна.

Американская 8-я воздушная армия начала дневные бомбардировки 17 августа 1942 года с налета двенадцати 1200-сильных «летающих крепостей» Б-17 на железнодорожный узел Руен. Рейдом руководил бригадный генерал Аира Икер, летевший на «янки дудле», и в нем участвовал майор Пол У. Тиббетс, впоследствии сбросивший с Б-29 атомную бомбу на Хиросиму. В дневное время бомбардировщики могли лететь в более тесном строю и защищать друг друга. Американские дневные и британские ночные бомбардировки держали немцев в нервном напряжении и в страхе круглые сутки. Легче было поражать цели во Франции, чем в более отдаленной Германии, поскольку бомбардировщики могли идти в сопровождении истребителей. Несмотря на постоянно совершенствовавшуюся огневую защиту — во время налетов на Берлин в марте 1944 года на Б-17Г уже стояли тринадцать пулеметов калибра 0,5 дюйма (12,7 мм), — «летающие крепости» были уязвимы для немецких истребителей. Однако Б-17Г мог лететь со скоростью 287 миль в час на высоте 25 000 футов и нести три тонны бомб на расстояние до двух тысяч миль. Его стрелки надевали электрически обогреваемые ботинки и перчатки и противозенитные «фартуки» из марганцевой стали.

2

Несмотря на серьезные разногласия по поводу приоритетности целей, союзники в январе 1943 года на конференции в Касабланке утвердили операцию с кодовым названием «Пойнтбланк» («В упор») — общий план действий бомбардировочной авиации по эффективному подавлению военного потенциала Германии, известный как «Объединенное бомбардировочное наступление».[1050] Они определили следующую очередность целей: укрытия для немецких подводных лодок; предприятия авиационной промышленности; железные и автомобильные дороги; нефтеперерабатывающие заводы; Берлин; промышленность Северной Италии; военные корабли в гаванях. Генерал Аира Икер, в декабре 1942 года принявший командование 8-й воздушной армией у генерала Карла «Туи» Спаатса, полагал, что теперь и британские ВВС будут заниматься прицельным бомбометанием, однако Портал и Харрис по-прежнему продолжали вести ночные бомбардировки Рура, Берлина и других крупных городов Германии. Директива не отличалась ясностью формулировок, но без бомбардировок городов Объединенный комитет начальников штабов вряд ли смог бы выполнить задачу «нарастающего уничтожения и разрушения военной, индустриальной и экономической системы Германии, подрыва морального духа немецкого народа до той степени, когда окончательно ослабнет его способность к вооруженному сопротивлению»[1051]. Естественно, этого нельзя было достичь точечными ударами по шарикоподшипниковым заводам и нефтеперерабатывающим предприятиям, доказывали Портал и Харрис. Комитет начальников штабов поставил цель и обозначил средства ее достижения, и он также несет ответственность за бомбардировки городов, хотя в этом обычно винят одного Харриса.

После Касабланки регулярным воздушным ударам подвергались верфи субмарин в Лорьяне и Бресте без особого ущерба для мощных железобетонных укрытий. В мае 1943 года Дёниц ретировался из Атлантики, и значимость баз подводных лодок в списке приоритетов еще больше понизилась. На конференции «Трайдент» в Вашингтоне план «Пойнтбланк» был пересмотрен: союзники решили сконцентрироваться на уничтожении истребительного флота люфтваффе в воздухе, на земле и в процессе производства как «важнейшей составляющей нашей программы ликвидации источников военного потенциала противника»[1052]. Возможно, в комитете начальников штабов и присутствовало желание сосредоточиться на точечном бомбометании — и такие бомбардировки проводились в том же году с аэродромов Фоджи в Италии, — но никто не ограничивал свободу действий Харриса, и он продолжал бомбардировки по площадям, считая, что только они и могут обеспечить победу в войне. Если бы высшее командование — Черчилль, Брук или Портал, нередко выражавшие недовольство Харрисом, — действительно хотело перейти на прицельные бомбардировки, то могло бы просто-напросто приказать ему изменить свою тактику и даже прогнать его в случае отказа. Однако этого не случилось.

Бомбардировочное командование осуществило ряд прицельных ударов — например по базе ракетостроения в Пенемюнде в августе 1943 года и по «Тирпицу» в сентябре — ноябре 1944-го. В ночь воскресенья, 16 мая 1943 года, 617-я эскадрилья подполковника авиации Гая Гибсона разрушила дамбы Мёне и Эдер в Руре, сбросив с невероятной точностью и с высоты всего лишь шестьдесят футов над водой специальные прыгающие и крутящиеся бомбы. Актер, писатель и драматург Стивен Фрай говорил об этом рейде:

«Сначала были тренировки, тренировки, тренировки (никто не знал, для чего). Потом расчеты: глиссады планирования, девиация магнитного компаса, точки счисления пути, расход топлива и т.д. и т.п. Это были не просто отчаянные смельчаки; у них были хорошие мозги. «Ланкастеры» поднимались группами ночью, летели сотни миль над самой землей, сбрасывали с четко обозначенной высоты огромные бомбы, вращавшиеся со скоростью 500 оборотов в минуту, и шли к следующей цели. Чтобы справиться с такой миссией, надо было обладать исключительным мужеством, силой воли и твердостью характера».

Рейд «дамбастеров» дорого обошелся британцам. Они потеряли восемь бомбардировщиков и пятьдесят три человека. Черчилль сказал Харрису: «Эта операция продемонстрировала пламенную отвагу и доблесть ваших воздушных экипажей, весь личный состав, находящийся под вашим командованием, проявил высокое чувство долга».

В результате бомбардировок Рура и Гамбурга неожиданно, в том числе и для союзников, в Германии прекратилось наращивание производства вооружений: с февраля 1942 года оно ежемесячно увеличивалось в среднем на 5,5 процента, а с мая 1943 года и до февраля 1944-го прирост составлял ноль процентов[1054]. Ведущий эксперт по экономике нацистской Германии отмечал: «Следствием англо-американских бомбардировок стало то, что целых шесть месяцев 1943 года экономическое чудо Шпеера в области производства вооружений топталось на месте. Германию поразил серьезный моральный кризис»[1055]. Нацистская экономика продолжала выпускать продукции в 1944 году столько же, сколько в мае 1943 года и даже чуть больше. Однако экономическое чудо Шпеера, заключавшееся в том, что производство вооружений в период между февралем 1942 года и маем 1943-го увеличилось более чем в два раза, приказало долго жить, и нацисты навсегда лишились высоких темпов роста.

С марта 1943 года по апрель 1944-го производство на заводе Круппа в Руре упало на двадцать процентов — меньше, чем тогда утверждала британская пропаганда, но тем не менее существенно[1056]. Пострадали в той или иной мере и другие предприятия. В Эссене было разрушено или серьезно повреждено 88 процентов жилья и погибло семь тысяч человек, но, как показали послевоенные исследования, производство все же не прекращалось благодаря самоотверженности немцев вплоть до марта 1945 года. В конце января 1945 года Альберт Шпеер мог подвести огорчительные итоги: вследствие бомбардировок в 1944 году танков произведено на 35 процентов меньше, чем планировалось и требовалось для Германии, самолетов — на 31 процент, грузовиков — на 42 процента[1057]. В определенном смысле эти результаты вполне оправдывали программу объединенного бомбардировочного наступления союзников: мы уже знаем, на что способны вермахт и люфтваффе, имея в достатке танки и самолеты.

Критики стратегических бомбардировок обычно указывают на то, что они не привели к значительному сокращению реального военного производства в Германии, и этот вывод основан на неверной предпосылке. Бомбардировочная кампания должна была сковать темпы наращивания военного производства, которое позволило бы Германии продлить или даже выиграть войну; эта задача, как показано на графике 1, была успешно выполнена. И точечные бомбардировки, и бомбардировки по площадям были нужны для того, чтобы задушить экономическое чудо Шпеера, что и было сделано, хотя в 1944 году британским ВВС пришлось больше заниматься заводами люфтваффе и бомбить их с более высокой точностью, чем в 1940 году. Вследствие бомбардировочного наступления в 1944 году общее промышленное производство в Германии упало всего лишь на десять процентов. Результат малоутешительный ввиду жертв, понесенных союзниками, затрат на строительство 21 000 бомбардировщиков, уничтоженных противником, и гибели 720 000 граждан Германии, Италии и Франции[1058]. И все же бомбардировочная кампания отняла у Британии только 7 процентов ее средств и усилий, вложенных в войну. То есть в чисто военном отношении она себя оправдала.

В конце июля — начале августа 1943 года за десять дней было совершено четыре воздушных налета на Гамбург (операция «Гоморра»): погибло около тридцати — пятидесяти тысяч человек[1059]. 27 июля из-за аэронавигационной ошибки 787 самолетов британских ВВС сбросили бомбы в двух милях от намеченной цели — городского центра — на жилой гостонаселенный рабочий район. Тысячи полосок алюминиевой фольги, рассеянных в воздухе (кодовое название «Уиндоу»), ослепляли радары, защитив бомбардировщики от немецких истребителей и зенитной артиллерии. В Гамбурге стояла необычайная жара, и взрывы фугасных и зажигательных бомб создали огненный смерч, раскалившийся до 1600 градусов Цельсия и превращавший в пепел все, что встречалось на его пути. Говорили, будто зарево пожаров, не стихавших сорок восемь часов, было видно за сто двадцать миль.

Уцелевшие из 1,8 миллиона жителей города бежали из огненного кошмара, сея повсюду панику. «Гамбург вселил в меня страх перед Всевышним», — вспоминал Шпеер. Он предупреждал Гитлера: налеты такой силы могут обрушиться по крайней мере на шесть других крупных городов Германии, и тогда производство вооружений окончательно остановится. Фюрер сказал в ответ: «Вы все наладите»[1060]. Геббельс был озабочен не меньше Шпеера и писал в дневнике:

«Самые тяжелые последствия и для населения, и для производства вооружений. Этот налет разрушил все иллюзии насчет возможностей противника продолжать воздушные операции. К сожалению, нам удалось сбить всего лишь несколько самолетов — двенадцать, как мне сообщили… Это настоящая катастрофа… Полагают, что надо найти жилье для 150 000 или 200 000 человек. На данный момент я не представляю, как мы решим эту проблему».

Совершить еще шесть налетов оказалось не по силам союзникам, уже испытывавшим перенапряжение. 17 августа 1943 года 376 самолетов 8-й воздушной армии, вылетевших бомбить подшипниковые заводы Швайнфурта, были атакованы у Франкфурта тремястами истребителями. Немцы сбили двадцать одну «летающую крепость» еще до того, как воздушная армада приблизилась к Швайнфурту. За время налета американцы потеряли шестьдесят бомбардировщиков Б-17 (16 процентов), еще 120 самолетов были повреждены и в основном не подлежали восстановлению. 32 процента потерь были вызваны ракетами «воздух-воздух», впервые примененными немцами[1062]. 14 октября американцы, проявляя отвагу, граничившую с глупостью, решили повторить налет на Швайнфурт, отправив в рейд до трехсот бомбардировщиков. Они подверглись еще более жестокой расправе. Ракеты, бомбы, падавшие сверху зенитки и истребители уничтожили еще шестьдесят бомбардировщиков (20 процентов) и повредили 138 машин (46 процентов). Американским ВВС пришлось на время отказаться от дневных бомбардировок—до появления дальних истребителей, которые могли бы сопровождать и защищать бомбардировщики от немецких самолетов. Как бы то ни было, производство подшипников в Германии, по оценке Шпеера, упало на 38 процентов после первого рейда и на 67 — после второго удара, хотя это снижение за две недели было компенсировано применением других типов подшипников (не шариковых, а скользящих) и закупкой их у шведов и швейцарцев, всегда готовых помочь и хорошо оплачиваемых.

К концу 1943 года американцы сделали дальний истребитель, начав его массовое производство (всего было выпущено 15 500 таких машин): одноместный «мустанг» П-51Б, способный лететь со скоростью 437 миль в час и сопровождать бомбардировщики до Берлина и обратно и поражать все, чем тогда располагали люфтваффе. Большую дальность полета обеспечивали сбрасываемые дополнительные топливные баки, а последняя версия истребителя, П-51Х, могла развивать скорость до 487 миль в час. Британские ВВС начали применять «мустанги» еще до вступления Америки в войну, однако перелом в воздушной войне наступил лишь в 1944 году, когда появились усовершенствованные версии истребителей (самая узнаваемая из них модель Д с «пузырьковым» плексигласовым фонарем кабины пилота). После того как «мустанги» стали господствовать в небе Германии, сбивая «мессершмитты», бомбардировщики союзников начали активнее нападать на заводы люфтваффе и нефтеперерабатывающие предприятия.

Появление американских суперистребителей послужило поводом для серьезной перепалки между Герингом и командующим истребительной авиацией генералом Адольфом Галландом. Воздушный ас имел неосторожность сообщить Гитлеру о том, что «мустанги» способны вести бомбардировщики в глубь территории Германии намного дальше, чем прежде, и Геринг устроил ему выволочку: «Это чушь, Галланд! Откуда у вас такие фантазии? Чистейшая выдумка!» Галланд ответил: «Это факт, герр рейхсмаршал! Американские истребители были сбиты над Ахеном. В этом нет никаких сомнений!» «Это неправда, — возмутился Геринг. — Такого просто быть не может». Когда Галланд предложил осмотреть обломки самолетов, Геринг заявил, что они скорее всего долго планировали, прежде чем разбиться. Галланд на это заметил, что им было бы разумнее планировать не в глубь территории рейха, а за его пределы. Герингу ничего не оставалось, кроме как закончить спор: «Я официально заявляю, что американских истребителей не было над Ахеном». «Приказ есть приказ, сэр!» — ответил Галланд[1063].

«Мустанг» мог встретиться в воздухе с очень грозным соперником, если бы Гитлер вовремя одобрил производство двухмоторного «мессершмитта» Ме-262, который был способен, по мнению специалистов, «вернуть немцам небо над Германией»[1064]. Высокоскоростной реактивный самолет давал Германии возможность «изгнать бомбардировщики союзников из воздушного пространства страны». Истребитель Ме-262 Гитлеру показали на аэродроме в Инстербурге (Черняховскё) после налетов на Берлин в конце ноября 1943 года. На демонстрации самолета присутствовали Геринг, Мильх, Шпеер, конструктор и изготовитель новой машины Вилли Мессершмитт, Галланд и адъютант фюрера в люфтваффе Николаус фон Белов. (Белов оставался правоверным нацистом до самой смерти в 1983 году. Его воспоминания о работе и отношениях с Гитлером в период между 1937 и 1945 годами служат бесценным и надежным источником информации для историков[1065]. Выходец из прусской юнкерской военной семьи был типичным представителем зверинца betes-noires, окружавшего Гитлера. Он сам и его жена Мария любили фюрера, а Мария еще была близкой подругой его наперсницы Евы Браун.) По воспоминаниям Белова, в Инстербурге Гитлер «подозвал Мессершмитта и спросил: «Можно ли этот самолет построить как бомбардировщик?» Конструктор подтвердил, сообщив, что он тогда сможет нести две бомбы по 250 килограммов. Заметив, что «это будет скоростной бомбардировщик», Гитлер приказал сделать из самолета бомбардировщик. Фюреру он был нужен для ударов по Лондону и южным портовым городам Британии при вторжении на остров, а не для защиты Германии от бомбардировочного наступления союзников. На переделки и создание бомбардировщика ушло немало времени, а бомбовая нагрузка значительно снизила скоростные качества самолета. Гитлер видел в нем новую «штуку», а не потенциально новейший тип боевого самолета.

В результате авиационная промышленность Германии распылила свои средства на отдельные производства, Ме-262 появился лишь в марте 1944 года и в столь небольших количествах, которые уже не могли ничего изменить. Бомбардировки нефтеперерабатывающих заводов и объектов люфтваффе привели к тому, что в рейхе не было горючего даже для учебных полетов, а многие новые модели самолетов были уничтожены еще на земле. Аналогичная участь постигла проект боевого самолета «арадо-234»[1067], способного развивать скорость до 500 миль в час: немцы успели построить только двести машин до того, как Красная Армия захватила завод, куда они перевели сборку самолета с запада, боясь англо-американских бомбардировок[1068].

Альберт Шпеер своими глазами видел последствия бомбардировок Берлина, случившихся к концу 1943 года, когда после налета объезжал заводские кварталы города. Дома все еще горели, над ними на 20 000 футов поднимались облака дыма, и вокруг «нависла зловещая темень, как глубокой ночью». Когда он попытался рассказать об этом Гитлеру, тот перебивал его, задавая случайные вопросы например о том, сколько в следующем месяце будет выпущено танков[1069]. К концу года союзники сбросили на Германию в общей сложности 200 000 тонн бомб[1070]. По крайней мере им удалось сбить темпы наращивания самолетостроения, что показано на графике 2.

В нацистском недолгом эксперименте многое связано с городом Нюрнбергом. В тридцатых годах здесь проходили главные нацистские сборища, принимались пресловутые антисемитские законы о гражданстве и расе, затем город подвергся жесточайшим бомбардировкам союзников, и, наконец, в нем заседал Международный военный трибунал, осудивший главных нацистских преступников[1071]. В ночь 30 марта 1944 года 795 самолетов союзных военно-воздушных сил превратили в руины центральные кварталы Нюрнберга. Правда, налет обошелся ценой тяжелых потерь главным образом среди канадских экипажей: немцы сбили девяносто четыре бомбардировщика, семьдесят один самолет получил серьезные повреждения. После этого рейда союзники временно приостановили ночные бомбардировки Германии, что им пришлось бы сделать в любом случае ввиду предстоявшего вторжения в Нормандию.

Немцы умели создавать помехи для работы союзной радионавигационной системы «Джи» со времени ее внедрения в марте 1942 года. Однако с ноября 1942 года уже действовала более совершенная система «Обоу» («Гобой»): со станции из Британии передавался луч радара, наводивший лидирующий бомбардировщик «патфайндер» («следопыт») на цель. А к концу 1943 года появились бортовые радары Н2Х, выводившие бомбардировщики американских ВВС на цели в любую погоду. Еще в июле 1942 года были созданы эскадрильи «патфайндеров», самолетов, опознающих и обозначаюших цели (позднее назывались группой № 8), corps d'elite бомбардировочного командования. В экипажи подбирались самые опытные воздушные асы, имевшие на своем счету не менее сорока пяти боевых вылетов, и храбрейшие из храбрых вели самолеты, возглавлявшие нападение. Они определяли, насколько точно сброшены визуальные маркировочные бомбы и нужна ли дополнительная иллюминация. Они же указывали, ориентиры какого цвета могут служить точками прицеливания для бомбометания, а какие следует пропустить, и поэтому им приходилось более часа кружить над целями[1072].

Бомбардировки Германии являлись частью общей стратегии ведения войны на континенте, но, по мнению некоторых историков, «перекашивали» ее. В числе главных задач, которые союзники решали, высаживаясь в материковой Италии, помимо взятия Рима, сковывания восемнадцати немецких дивизий и начала наземной военной кампании на континенте перед днем «Д», был и захват аэродромов Фоджи на востоке полуострова. Отсюда бомбить южные районы Европы было легче, чем из Англии и Сицилии. 28 сентября 1943 года генерал Джордж Маршалл писал президенту Рузвельту: «Фоджа пала как нельзя вовремя, когда стала необходима для того, чтобы дополнить наше бомбардировочное наступление, крушащее Германию с баз из Соединенного Королевства. На севере Европы начинается зима, и теперь наши тяжелые бомбардировщики смогут наносить удары с дюжины или около того аэродромов Фоджи (тринадцати) по промышленным центрам не только Германии, но и Австрии, Венгрии и Румынии. Для наших бомбардировщиков, действующих из Англии, этот воздушный «второй фронт» будет большим подспорьем»[1073].

Конечно, между ВВС Британии и США время от времени возникали разногласия, хотя и не столь острые, чтобы могли повлиять на проведение операций. Об одном из таких конфликтов Траффорд Ли-Мэллори 1 ноября 1943 года сообщал Чарлзу Порталу из Вашингтона, докладывая о беседе за ленчем с начальником штаба американских ВВС Генри «Хэпом» Арнольдом (депеша была написана на бумаге американского штаба). Вначале британец выразил недоумение по поводу того, что разговор о чрезвычайно секретных делах происходил в присутствии двух официантов-негров, а затем посетовал: Арнольд не понимает, почему британские ВВС, имея бесспорное воздушное превосходство, не уничтожили люфтваффе во Франции. «Я проявил выдержку, — писал Ли-Мэллори, — и попытался спокойно разъяснить генералу Арнольду то, как мы проводим наши воздушные операции и как действует немецкая авиация». Арнольд утверждал, будто «наши данные безнадежно неточны», «нашим «спитфайрам» не хватает дальности полета», а нам самим «недостает дальновидности в конструировании истребителей» и мы «плетемся в хвосте развития событий на войне». «Я сделал все, что мог, стараясь его разубедить», — докладывал Ли-Мэллори[1074].

На следующий день маршал авиации сэр Уильям Уэлш писал Порталу из вашингтонской миссии британского Объединенного комитета начальников штабов: «Уверен, непонимание между нами и американцами коренится в том, что они думают, будто мы их «перехитрили» и не хотим признавать величия их страны». Ближайший советник Рузвельта Гарри Гопкинс, говоря об Арнольде на обеде с Уэлшем, объяснял британцу: «Он далеко не настоящий штабной офицер, не стратег и не способен вести дела с комитетом начальников штабов, но прирожденный лидер, превосходный воин и, помимо всего прочего, имеет за собой огромную силу — весь военно-воздушный флот». Гопкинс убеждал британца: «Арнольд нападает на британские ВВС», потому что «у нас в руках все важнейшие командные посты — в Соединенном Королевстве, на Средиземноморье и в Индии, он намерен отобрать у нас хотя бы один из них, и это было бы естественно, поскольку Америка создает величайшие в мире военно-воздушные силы и ее авиационная промышленность превзошла наше производство». «Все эти мысли не выходят у него из головы», — заключил Гопкинс. Уэлш ответил: бомбардировочная авиация британских ВВС всего лишь на 45 процентов превосходит 8-ю воздушную армию, но в сентябре сбросила бомб на 237 процентов больше[1075]. Понятно, что подобные трения неизбежны в любом крупном международном военном противостоянии, однако они никак не свидетельствовали о принципиальных расхождениях между ВВС Британии и Соединенных Штатов, а то, что одни из них занимались ночными, а другие — дневными бомбардировками, способствовало разрешению многих оперативных проблем.

Американцы начали дневные налеты на Берлин 6 марта 1944 года, и теперь город подвергался бомбардировкам почти двадцать четыре часа в сутки. Сильная противовоздушная оборона немцев вызывала немалые потери: во время ночного налета 24 марта 1944 года бомбардировочное командование потеряло каждый десятый самолет, и многие бомбардировщики получили серьезные повреждения, с трудом вернувшись на базы. Бытует мнение, будто решение приступить к бомбардировкам целей в преддверии дня «Д» было вызвано не только необходимостью готовить вторжение, но и поражением бомбардировочного командования в попытках разрушить Берлин. Какова бы ни была истинная причина, возможно, верны обе точки зрения, но с середины 1944 года значительные бомбардировочные силы были переключены с немецких городов на поддержку высадки в Нормандии, в особенности на подавление железных и автомобильных дорог, по которым немцы могли перебрасывать войска. Эта операция получила малопонятное кодовое наименование «Транспортный план». После войны главный маршал авиации Теддер опубликовал книгу «Воздушное превосходство в войне» («Air Superiority in War»), в которой графически показал, как возрастали бомбардировки Германии (см. график 3).

15 мая 1944 года в школе Святого Павла (Сент-Полз Скул) в Хаммерсмите состоялось обсуждение планов вторжения во Францию, операции «Оверлорд», в котором участвовала вся военная союзная верхушка. Как потом вспоминал первый морской лорд, начальник штаба военно-морских сил адмирал сэр Эндрю Каннингем, сидевший между Черчиллем и адмиралом Старком, «Бомбер» Харрис был крайне недоволен тем, что операция «Оверлорд» губит самый верный путь к достижению победы над Германией, то есть бомбардировки»[1076]. Харрис ополчился и против научного советника Черчилля Солли Цуккермана, предлагавшего отложить на три месяца бомбардировки по площадям, назвав его «цивильным профессором, в мирное время увлекавшимся изучением сексуальных отклонений человекообразных обезьян»[1077].

По оценкам, массированные бомбардировки объектов на северо-западе Франции, многие из которых находились далеко за пределами Нормандии, привели к гибели от 80 000 до 160 000 мирных жителей (в основном французов). После совещания военного кабинета 3 апреля 1944 года Каннингем записал: «Много стенаний по поводу детей с оторванными ногами и ослепших старух, и ни слова о наших молодых парнях, которым надо выходить на враждебный берег. Конечно же, предполагается заблаговременно давать предупреждения»[1078]. Через десять дней эта же проблема поднималась на заседании комитета по обороне, и Каннингем отметил в дневнике: «Ожидаемые жертвы значительно преувеличены. По-видимому, убивать по 1100 французов в неделю — это нормально. Тем не менее я согласен с ВВС в том, что требуется более разумный и эффективный подход»[1079].

30 мая, менее чем за неделю до высадки, Энтони Идеи доложил военному кабинету о нарастании среди французов и бельгийцев тревоги в связи с подготовительными бомбардировками. Портал сообщил военному кабинету о том, что британские ВВС «выполнили задачи на 95 процентов, американцы — на пятьдесят». Черуэлл[1080] рассказал о том, что швейцарские газеты, относившиеся к Британии до сего времени с симпатией, переполнены гневным осуждением. «Я не думаю, что мы правы», — заявил Черчилль, и это редчайшее признание было зафиксировано в одном из стенографических отчетов[1081]. Эти его слова свидетельствуют о том, что Черчилль начал дистанцироваться от «крайностей», в которых потом будут обвинять бомбардировочное командование. Обычно его не очень волновали выступления швейцарской прессы, но, похоже, он испытывал моральные неудобства. 30 ноября 1944 года — по случайности в день своего семидесятилетия — Черчилль прервал доклад Портала о бомбардировке Флиссингена, сказав: «Восемьсот — девятьсот жертв среди немцев и двадцать тысяч среди голландцев — это ужасно!»[1082]. Есть и другие свидетельства его неоднозначного отношения к бомбардировкам. Еще 27 июня 1943 года Черчилль, просматривая вместе с австралийским представителем в военном кабинете фильм Ричарда Кейси о бомбардировках Германии, неестественно выпрямился и воскликнул (обращаясь к Кейси): «Разве мы звери? Не слишком ли далеко мы зашли?» Возможно, вопрос прозвучал риторически, и Кейси ответил: «Не мы это начали. Теперь либо они нас, либо мы их»[1083].

После дня «Д» американцы попытались еще больше сосредоточиться на бомбардировках немецких заводов по производству синтетического топлива, дополнив бомбардировщики Б-17 самолетами «либерейтор» Б-24. Харрису это не понравилось, хотя к тому времени люфтваффе еле существовали, имея в своем распоряжении всего лишь 10 000 тонн высокооктанового горючего в месяц при потребности 160 000 тонн[1084]. Возобладала позиция Харриса, и в период с октября 1944 года и до окончания войны более 40 процентов из 344 000 тонн бомб, сброшенных британскими ВВС на Германию, поразили города, а не военные объекты, несмотря на то что союзники имели полное воздушное превосходство и британцы снова могли бомбить цели и в дневное время. Между Порталом и Харрисом то и дело возникали ссоры. Портал хотел, чтобы бомбардировочное командование концентрировало свои усилия на нефтяных, нефтеперерабатывающих и транспортных объектах, Харрис по-прежнему считал их второстепенными целями. Однако их спор касался эффективности бомбардировочного наступления на Германию и нисколько не затрагивал его моральную сторону: она не интересовала ни того ни другого. Портал даже не задумывался над тем, чтобы приказать Харрису изменить тактику, тушуясь, очевидно, перед популярностью своего зама. Мощь бомбардировочного командования постоянно росла. Несмотря на потери, тридцать три эскадрильи в начале войны к ее завершению превратились в девяносто пять. Непропорционально большое участие в воздушной войне принимала Канада: в 1944 году вся бомбардировочная группа № 6 состояла из канадских эскадрилий, четырнадцати, и они совершили 25 353 боевых вылета, сбросив 86 503 тонны бомб и мин и потеряв наименьший процент четырехмоторных самолетов среди других эскадрилий бомбардировочного командования. В целом каждый четвертый участник операций бомбардировочного командования был представителем заокеанских доминионов. Погиб 15 661 австралиец, канадец, новозеландец и южноафриканец.

Начиная с февраля 1945 года, у немцев нарушилась переброска войск с запада на восток, после того как русские попросили западных союзников бомбить узловые пункты транспортной системы Германии, включая Берлин, Кемниц, Лейпциг и Дрезден. В результате ночного налета 3 февраля погибло 25 000 берлинцев, но самые яростные споры до сих пор ведутся вокруг бомбардировки Дрездена, произошедшей через десять дней. 4—11 февраля 1945 года состоялась известная Ялтинская конференция. Одновременно начальники штабов встречались в Юсуповском дворце в Кореизе, в шести милях от Ливадийского дворца, где останавливался ФДР и где проходили пленарные заседания. Британская делегация размещалась в Воронцовском дворце странного — то ли мавританского, то ли шотландского баронского — стиля, возвышавшемся над Черным морем в Алупке, в двенадцати милях от Ливадии[1085]. На следующий же день после открытия конференции заместитель начальника генштаба Алексей Антонов и маршал авиации Сергей Худяков подняли вопрос о бомбардировках германских линий коммуникаций и подвоза, прежде всего через Берлин, Лейпциг и Дрезден. Сделано было это на заседании комитета начальников штабов в Юсуповском дворце, на котором председательствовал Алан Брук. Как вспоминал впоследствии Хью Ланги, переводчик британского комитета начальников штабов, это было настоятельное требование «лишить Гитлера возможности перебрасывать дивизии с запада для усиления своих войск в Силезии и блокирования русского наступления на Берлин», что и реализовалось буквально через пару дней после завершения конференции в бомбардировке Дрездена[1086]. (Спустя сорок лет в годы «холодной войны» это не помешало советским представителям осуждать бомбардировки как англо-американское военное преступление против человечности, пока им не было указано на то, что бомбардировки осуществлялись как раз по их просьбе[1087].) Тогда же бомбардировка Дрездена не казалась уж слишком большой проблемой.

Первый налет на Дрезден начался вскоре после десяти вечера во вторник, 13 февраля 1945 года. В нем участвовали триста «Ланкастеров», прилетевших из Суиндерби и других близлежащих аэродромов и почти на всем пути преодолевавших сплошную облачность. Затем через несколько часов на город обрушили бомбы еще пятьсот «ланкастеров». Утром по Дрездену ударили триста бомбардировщиков «либерейтор» и «летающих крепостей» ВВС США: именно этот налет вызывает больше всего споров — возможно, и безосновательно. Критики утверждают, что слишком много людей погибло от налета, маловажного или даже вообще не имевшего никакого стратегического и военного значения. Безусловно, бомбардировка чудесного средневекового городского центра, во многом деревянного, вызвала ужасающие разрушения, однако в этой архитектурной жемчужине Южной Германии — «Флоренции на Эльбе» — было сосредоточено и немало военных производств[1088].

4500 тонн бомб превратили в руины 30 квадратных миль городской территории; среди погибших было множество детей, женщин, стариков и беженцев от Красной Армии, уже находившейся в 60 милях от города. «Они… задохнулись, сгорели, изжарились или сварились заживо», — писал военный историк Аллан Маллинсон[1089]. «Сварились» — вовсе не преувеличение. Штабелями складывались трупы людей, извлеченные из гигантского противопожарного резервуара с водой, где они пытались укрыться от огня и попали в кипяток. Американский новеллист Курт Воннегут находился в Дрездене в качестве военнопленного, и ему приходилось откапывать трупы из развалин. Его роман «Бойня номер пять» вряд ли можно назвать исключительно автобиографическим, поскольку главного героя похищают инопланетяне и он путешествует во времени. Тем не менее Билли Пилигрим помнит, как он был очарован архитектурным обликом города до налета. Над окнами красовались веселые купидоны в гирляндах. Проказливые фавны и нагие нимфы поглядывали на Билли с карнизов, украшенных фестонами. Каменные обезьянки резвились среди свитков, морских раковин и бамбука[1090]. Когда же Пилигрим и немецкие стражи появились в полдень после бомбежки, «небо почернело от дыма»: «Солнце превратилось в крошечную злую булавочную головку. Дрезден напоминал лунный пейзаж, сплошь одни минералы. Камни обжигали. Вокруг все были мертвы». Пилигрим увидел нечто похожее на маленькие обугленные поленья. Это были трупы людей, попавших в огненный смерч. От домов остались куски расплавленного стекла и зола. Откапывая трупы из руин, Пилигрим отмечал: вначале они совсем не пахли и напоминали восковые фигуры, затем тела начинали гнить, становились водянистыми и издавали запах роз и горчичного газа. Потом вообще прекратили извлекать и собирать тела. Солдаты кремировали их на месте огнеметами. Они подходили и просто направляли на них пламя[1091].

Воннегут утверждает, что во время бомбежек Дрездена погибло около 130 000 человек. Эти данные он заимствовал из книги историка Дэвида Ирвинга «Разрушение Дрездена», изданной в 1964 году, и они уже давно опровергнуты. Реальное число погибших — около 20 000. К такому заключению пришла специальная комиссия, состоявшая из тринадцати известных немецких историков и возглавлявшаяся уважаемым Рольфом-Дитером Мюллером[1092]. Комиссия также признала не соответствующими действительности утверждения как нацистов, так и послевоенных неонацистов о том, будто тела могли полностью сгорать и исчезать при высоких температурах.

В феврале 1945 года союзники действительно умели создавать огненные бури, даже в холодную погоду, значительно отличавшиеся от пожаров в Гамбурге в июле и августе 1943 года. Сбрасывались огромные «воздушные мины», выбивавшие двери и окна, с тем чтобы потоки воздуха подпитывали пожары, вызываемые зажигательными бомбами. Фугасные бомбы разрушали здания и заставляли укрываться пожарные команды. «Люди погибали не только от огня, но и вследствие того, что огненные бури вытягивали из воздуха кислород», — отмечал один автор[1093]. В Дрездене плохо работали сирены воздушной тревоги, а пожарных, прибывавших после первого налета, настигал второй удар.

Тем не менее нападение на Дрезден нельзя относить к числу военных преступлений, как это пытались делать ранее член парламента от лейбористов Ричард Стоукс и епископ Джордж Белл, а позднее и ряд других деятелей. Ведущий историк налета Фредерик Тейлор совершенно верно указывает на то, что Дрезден «по всем стандартам военного времени был закономерной военной целью». Дрезден как узловой коммуникационный и железнодорожный центр, а его промышленность, до войны специализировавшаяся на изготовлении фарфора, фотоаппаратов и пишущих машинок, переориентировалась на производство военной продукции, в том числе оптики, электроники и средств связи, всегда подвергался опасности бомбардировок, особенно с того времени, когда бомбардировщики стали сопровождаться дальними истребителями. «Почему считается нормой убивать человека с оружием в руках и преступлением убивать того, кто делает это оружие?» — задается вопросом историк Би-би-си[1094].

И не вина союзников в том, что нацистские власти Дрездена, прежде всего гауляйтер Мартин Мучман, не обеспечили адекватную защиту населения от воздушного налета. В городе не имелось надежных бомбоубежищ и укрытий, не работали сирены и практически не действовали (да их и не было) зенитки. Когда в конце войны Мучман попал в руки к союзникам, он признал, что в городе не осуществлялась программа строительства бомбоубежищ, поскольку он лично полагал, что «с Дрезденом ничего не случится». Тем не менее гауляйтер догадался соорудить два глубоких железобетонных укрытия для себя, семьи и своих старших чиновников «на всякий непредвиденный случай»[1095]. Мучман должен был помнить и то, что еще в октябре во время налета 30 американских бомбардировщиков погибли 270 человек. Но немцы уверовали в то, что Дрезден, расположенный далеко на востоке, недостижим для союзников, а русские почти полностью передоверили им бомбардировки Германии. Остается лишь гадать, почему Мучман решил, что Дрезден, единственный из крупных городов страны, должен был непременно избежать бомбардировок, тогда как сами же немцы включили его в число «военных оборонительных районов».

Обладая тонким политическим инстинктом, Черчилль не мог не понимать, что объединенное бомбардировочное наступление в будущем вызовет критику, которая коснется и его методов ведения войны. 28 марта 1945 года он написал комитету начальников штабов:

«Как мне представляется, наступило время, когда мы должны пересмотреть наш подход к бомбардировкам городов Германии, исходя лишь из того, чтобы устрашать население, хотя и под иными предлогами. В противном случае в наших руках окажется полностью разрушенная страна. Мы не сможем, например, вывозить из Германии строительные материалы, поскольку они потребуются самим немцам. Разрушение Дрездена ставит под сомнение бомбардировки союзников… Считаю необходимым больше внимания уделять прицельным бомбардировкам военных объектов… а не увлекаться актами устрашения и огульного крушения, какими бы впечатляющими они ни были».

Эта записка произвела в коридорах Уайтхолла «эффект удара молнии». Харрис, испытывавший опасения по поводу проведения операции на столь большом удалении от баз, тем не менее оправдывал разрушение города, поставлявшего мейсенский фарфор: «Эмоции, разгоревшиеся вокруг Дрездена, с легкостью разъяснит психиатр. Город ассоциируется с германскими оркестрами и дрезденскими пастушками. В действительности город стал средоточием производства средств ведения войны, активным центром государственного управления и важным транспортным узлом. Теперь там ничего этого нет»[1097]. После войны высказывалась и такая точка зрения: в налете на Дрезден не было никакой необходимости, поскольку до наступления мира оставалось всего десять недель. Однако и в последние месяцы войны вряд ли можно было игнорировать угрозы, исходившие от нацизма: сведения о новом «секретном оружии», последнем «баварском редуте», ополченских отрядах фанатичных молодых «оборотней» Гитлера, пропагандистскую обработку населения в духе борьбы за каждую пядь «фатерланда». Никто не знал, как далеко может зайти фанатизм нацистов и как долго продлится война.

3

Бомбардировочный блиц против Лондона и других британских городов в 1940—1941 годах, имевший целью сломать моральных дух британцев, был менее кровавым и продолжительным, чем воздушное возмездие, которое Германия получила в 1940—1945 годах. За время войны на Германию союзниками было сброшено 955 044 тонны бомб. Это, безусловно, деморализовало людей, способствовало распространению пораженческих настроений, усилившихся после дня «Д», хотя они и скрывались из-за опасений подвергнуться аресту. Немцы все больше осознавали, что Германия не только не выигрывает войну, но и терпит поражение[1098].

Объединенное бомбардировочное наступление, помимо замораживания темпов роста военного производства, оправдывает еще одно обстоятельство: Гитлер был вынужден бросить на оборону Германии огромное количество истребителей, которые он мог использовать в других местах, прежде всего на ключевом Восточном фронте. Перед смертью в лондонском отеле в 1981 году Альберт Шпеер признался историку Норману Стоуну: вследствие бомбардировочной кампании союзников «так много истребителей патрулировали небо над Германией, что их не хватало для Восточного фронта»[1099]. И он совершенно прав: к весне 1943 года, когда немцам предстояла ожесточенная Курская битва и они остро наждались в вооружениях, не менее 70 процентов истребительной авиации Германии находилось на Западе[1100]. Бомбардировочная кампания заставила немцев снять с наступательных операций треть зенитных орудий и перевести в противовоздушную оборону два миллиона человек, использовать на эти цели 20 процентов боеприпасов, не говоря уже о затратах на сооружение бомбоубежищ и командных пунктов ПВО, ремонтные и восстановительные работы[1101]. «Воздушная мощь немцев на Восточном фронте неуклонно снижалась в 1943 и 1944 годах, — отмечал Ричард Оувери. — Свыше двух третей немецких истребителей были заняты противоборством с бомбардировщиками союзников. К концу 1943 года противовоздушную оборону обеспечивали 55 000 зенитных орудий, включая три четверти знаменитых 88-мм пушек, которые на Восточном фронте с успехом использовались и как противотанковые орудия»[1102]. У люфтваффе теперь было меньше бомбардировщиков: в 1944 году на них приходилось лишь 18 процентов авиастроения, тогда как в 1942-м — 50 процентов, хотя именно бомбардировщики обеспечивали Гитлеру победы на Восточном фронте в 1941 — 1942 годах, громя русские аэродромы, промышленные и военные объекты.

В своей автобиографической книге «Третий рейх изнутри», изданной в 1969 году, Шпеер отрицает то, что бомбардировки союзников негативно повлияли на состояние морального духа немцев, утверждая, будто 9-процентную потерю производственных мощностей в 1943 году можно было компенсировать «дополнительными усилиями». Однако он признает: «стволы десяти тысяч зенитных орудий, нацеленные в небо, конечно, могли быть применены в России и против наземных объектов»[1103]. В 1941 — 1943 годах в Германии выпускалось больше 88-мм и других крупнокалиберных снарядов не для борьбы станками, а для иных, не связанных с танками целей; треть оптической и половина электронной промышленности занимались производством орудийных прицелов, радаров и средств связи для противоздушной обороны, лишая войска на передовых позициях переносных раций и артиллерийских звукометрических станций, которыми уже располагали армии союзников[1104].

В операции возмездия за блиц немцев погибло в десять раз больше, около 600 000, чем британцев во время блица, почти по библейской притче о Давиде и царе Сауле (Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч). (Лишились жизни также 120 000 французов и итальянцев.) Люфтваффе разбомбили четыреста акров городской территории Лондона, ВВС Британии и Соединенных Штатов превратили в руины 6247 акров Берлина. Тотальная война не предусматривала того, что сегодня называется «пропорциональным», или «симметричным», ответом. За годы Второй мировой войны колоссальный материальный ущерб был нанесен по меньшей мере шестидесяти крупным промышленным городам Германии. То, что сегодня Германия выглядит как образцовая демократическая и миролюбивая страна, отчасти объясняется и страшным возмездием, которое ей пришлось испытать. Если бы Вторая мировая война не привела к столь большим жертвам в самой Германии, чего не случилось во время Первой мировой войны, то могло произойти и новое возрождение реваншизма. Немцы познали, что такое Армагеддон, и у них появилось отвращение к зарубежным военным авантюрам. Это может иногда раздражать лишь стратегов в НАТО, но вполне устраивает народы всего мира.

Глава 15 ВЫСАДКА В НОРМАНДИИ

июнь — август 1944

Друг мой, это действительно самое грандиозное из всего, что мы когда-либо предпринимали.

Уинстон Черчилль — Франклину Рузвельту. 23 октября 1943 года

1

«Что для вас самое ценное?» — спросил солдата накануне дня «Д» генерал Монтгомери. «Моя винтовка, сэр!» — ответил солдат. «Нет, это не так, — сказал Монти. — Ваша жизнь, и я должен сохранить ее для вас»[1106]. Безусловно, крупномасштабная морская высадка на укрепленное побережье северо-запада Европы была связана с огромным риском, но союзники сделали все возможное и невозможное для того, чтобы потери свести к минимуму, подготовив сокрушительные силы вторжения. Слишком многое зависело от исхода операции. В случае поражения в Нормандии в июне 1944 года Соединенные Штаты почти наверняка отказались бы от стратегии «Германия прежде всего» и обратили бы все свое внимание на Тихоокеанский театр войны. История морских десантов украшена не розами, а шипами. Достаточно вспомнить Дакар, Дьеп, Салерно и Анцио. Успеху операции «Торч» помог прилив, и проводилась она не против немцев. Никто и, конечно же, Черчилль в первую очередь, не мог забыть Галлиполи.

Тем не менее в Нормандии все должно было получиться. Высадка, вначале ее планировали офицеры генерал-лейтенанта сэра Фредерика Моргана при КОССАК — располагавшейся в Лондоне организации начальника штаба главнокомандующего экспедиционных сил союзников, обеспечивалась полным господством в воздухе и на море. Бомбардировки и воздушные налеты должны были парализовать все попытки немцев организовать контрнаступление, и на континент высаживалась поистине огромная сила — двадцать пять дивизий к концу июня, а затем еще четырнадцать, не говоря уже о колоссальном количестве военной техники, вооружений, боеприпасов и материалов. Однако те, кто планировал операцию, надеялись и на удачу. «Да поможет нам Бог, — записал накануне в дневнике командующий всеми военно-морскими силами адмирал сэр Бертрам Рамсей. — Верю, что так и будет»[1107]. Гитлер же в директиве № 51 от 3 ноября 1943 года указывал:

«Опасность на Востоке сохраняется, но еще большая угроза исходит с Запада — англосаксонская высадка. На Востоке, когда события развиваются по наихудшему сценарию, огромные пространства позволяют оставлять территории даже в значительных масштабах и избежать смертельного удара. На Западе все иначе!.. Там надо ждать нападения, там — если нас не вводят в заблуждение — произойдут решающие десантные битвы».

Эти битвы, говорил фюрер на совещаниях начиная с лета 1943 года, будут решающими не только для исхода вторжения союзников, но и всей войны. «Мы должны быть всегда начеку, как пауки, расставившие свои сети, — заявлял он еще 20 мая 1943 года. — Слава Богу, у меня хорошее чутье на такие вещи и я могу предвидеть ход событий»[1109]. Немцы уже потратили колоссальные средства за предыдущие восемнадцать месяцев на сооружение фортификаций во Франции, известных как «Атлантический вал». За два года два миллиона невольников уложили в различные бункеры и укрепления 18 миллионов тонн бетона (многие из них можно видеть и сегодня). Прибрежные воды и пляжи были усеяны минами, в полях выросли столбы, сделанные из стволов деревьев и предназначавшиеся для планеров, прозванные «спаржей Роммеля». В январе 1944 года Гитлер назначил его командующим группой армий «Б», поручив оборонять Францию от вторжения. В этом качестве он не мог не вступить в конфликте Рундштедтом, главнокомандующим на Западе, имевшим иные взгляды на оборону Франции: Роммель настаивал на том, чтобы вести оборонительные бои на побережье.

Единственным человеком, нисколько не сомневавшимся в том, что союзники высадятся именно в Нормандии, был Гитлер. «Следите за Нормандией», — неоднократно наставлял он Рундштедта. Об этих предписаниях фюрера и Рундштедт, и его начальник штаба генерал Понтер Блюментрит рассказывали историку Бэзилу Лидделу Гарту после войны[1110]. Как вспоминал Блюментрит, предупреждения насчет Нормандии его штаб постоянно получал с марта 1944 года, и все они начинались словами: «Фюрер опасается…» Никто не знал, каким образом Гитлер пришел к такому выводу. «Похоже, не раз осмеянная «интуиция» Гитлера была не очень далека от точнейших расчетов самых способных полководцев»[1111].

Военная хитрость, мистификация противника относительно намерений, возможностей и вероятных действий, стара, как сама военная теория. Еще древнекитайский стратег и философ Сунь-цзы учил: «Война есть путь обмана». Конечно, мистификации союзников нередко сводились к пустословию и распространению всякого вздора. Однако никто не возьмется отрицать триумфа операций «Фортитьюд-север» и «Фортитьюд-юг», вынудивших Гитлера держать сотни тысяч солдат в Норвегии, Голландии, Бельгии и в районе Па-де-Кале, а не перебрасывать их в Нормандию, где и следовало ожидать вторжения с весны 1942 года, когда появились первые наметки этих планов. Они по праву вошли в число самых успешных обманных мероприятий по дезориентации противника в истории войн[1112]. Над Па-де-Кале союзники провели вдвое больше разведывательных полетов и упреждающих бомбардировочных ударов, чем в Нормандии. На другой стороне пролива напротив Кале была дислоцирована целая фиктивная армейская группировка — американская 1-я группа армий (ФУСАГ) под командованием генерала Паттона, которую даже посетил король Георг VI. Здесь были установлены макеты танков, сделанные из резины декораторами киностудии «Шеппертон», оборудованы ложные командные пункты, на берегу дымились полевые кухни, у берега на волнах покачивались ненастоящие десантные суда, на аэродромах горели закамуфлированные огни[1113]. Естественно, немцы не могли поверить в то, что Паттон, прославленный генерал, мог командовать кукольной армией (наверное, он и сам этому удивлялся). (Его опала из-за рукоприкладства вскоре закончилась.)

Еще в мае 1944 года абвер считал, что в Британии дислоцировано семьдесят девять дивизий; на самом деле их было сорок семь. В эстуарии Темзы союзники сосредоточили армаду макетных десантных судов и танков, из Восточной Англии шел нескончаемый поток ложных радиограмм. Перед высадкой в Нормандии на Гибралтар был отправлен актер, исполнявший роль Монтгомери и снабженный в том числе носовыми платками цвета хаки с монограммой БЛМ. Предварительно он изучил повадки генерала, с интересом обнаружив, что и сам Монти был неплохим артистом. (Правда, наблюдательный агент Оси на Гибралтаре мог заметить, что на руке дублера Монти отсутствует средний палец.) В день «Д» над Па-де-Кале был сброшены «чаффы» (кодовое название «Уиндоу»), противорадиолокационные отражатели, создававшие на немецких радарах впечатление массированного нападения. Все эти уловки, по сути, сохранили десятки тысяч жизней.

Абвер должен был предполагать, что союзникам потребуется большой порт для материально-технического обеспечения высадки, в том числе и горючим. Но союзники обошлись искусственными причалами «Малберри»: их доставили из Девона и затопили в море возле двух участков вторжения в Нормандии. «На сооружение этих «портов» потребовалось 600 000 тонн бетона (можно было построить две тысячи двухэтажных домов) и полтора миллиона ярдов стальной опалубки, — подсчитал Мартин Гилберт. — Их строили в восьми сухих доках 20 000 человек»[1114]. Для перекачки бензина по дну Ла-Манша был проложен резиновый шланг от острова Уайт до Шербура протяженностью восемьдесят миль (кодовое название ПЛУТО, трубопровод под океаном). В общей сложности по нему пройдет 172 миллиона галлонов горючего.

Подготовка операции велась в условиях строжайшей секретности, что держало в напряжении не только абвер, но и британскую контрразведку. 1 июня «Дейли телеграф» напечатала кроссворд, в котором была и такая странная задача: «И у Британии, и у него в руках трезубец». Ответ на этот вопрос знает каждый школьник, поскольку аллегория Британии — женщина, держащая в руках трезубец, а бог моря Нептун тоже всегда изображается с трезубцем. Но и военно-морской части операции «Оверлорд» было присвоено кодовое название «Нептун». Начиная со 2 мая, в газете появлялись и другие ответы на кроссворды: «Юта» и «Омаха» (кодовые названия участков высадки американских войск), а также «Оверлорд» и «Малберри». Выяснилось, что родственник составителя кроссвордов Леонарда Доу, пятидесятичетырехлетнего директора школы на улице Странд, эвакуированной в Эффингем в Суррее, служил в адмиралтействе, и МИ-5, ведомству государственной безопасности и контрразведки, пришлось немало потрудиться, прежде чем прийти к выводу, что кодовые названия случайно совпали с ответами на кроссворды. «Они вывернули меня наизнанку», — говорил Доу в интервью Би-би-си в 1958 году. Тем не менее некоторые его ученики утверждали впоследствии, будто эти слова они услышали на канадской военной базе, располагавшейся неподалеку.

«Наступили иные времена! — заявил Эйзенхауэр в приказе, испещренном восклицательными знаками и разосланном во вторник, 6 июня 1944, года во все войска верховным командованием союзными экспедиционными силами. — Свободолюбивые народы мира побеждают! Я знаю вашу отвагу, верность долгу и умение сражаться. Нам нужна только победа! Удачи всем! Да благословит нас Всевышний на эту великую и благородную борьбу»[1115]. Конечно, успеху высадки в Нормандии, помимо фактора внезапности, способствовала ее необычайная масштабность. Хотя в первый день — день «Д» («Д» означает всего лишь «день») — на берег сошло меньше войск, чем во время операции «Хаски» на Сицилии, это было самое крупное в истории воздушно-морское десантирование. В нем участвовали 6939 судов, в том числе 1200 военных кораблей и около 4000 тысяч десятитонных деревянных десантно-высадочных средств, развивавших скорость не более восьми узлов, 11 500 самолетов и два миллиона человек. В первый день в море вышли 5000 судов, включая 5 линкоров, 23 крейсера, 79 эскадренных миноносцев, 38 фрегатов и резерв из 118 эсминцев[1116]. И в первый же день авиация совершила 13 000 самолетовылетов, на французскую землю сошли 154 000 десантников (70 500 американцев и 83 115 британцев и канадцев), 24 000 десантников были сброшены на парашютах или доставлены на планерах[1117].

Верховное командование союзников долго не могло определиться со сроками вторжения. Более ранние сроки операции исключались по многим причинам: на перевозку через Атлантику только одной танковой дивизии требовалось сорок пять транспортных, грузовых и эскортных судов; угроза нападения немецких подводных лодок сохранялась вплоть до середины 1943 года; с сентября по февраль переброска десантов через Ла-Манш практически невозможна. Сценарии вторжения постоянно пересматривались со времени первых совещаний объединенного штаба по планированию в сентябре 1941 года, когда ими еще занимался одно-звездный американский генерал из оперативного управления военного министерства США по имени Дуайт Д. Эйзенхауэр. В декабре 1943 года Эйзенхауэра назначили верховным главнокомандующим союзных экспедиционных сил в Западной Европе, и вскоре он прибыл в Лондон обустраивать штаб-квартиру и руководить подготовкой к вторжению вместе с Монтгомери в роли командующего сухопутными войсками. На этот пост рассматривались кандидатуры Маршалла и Брука, но оба отказались: первый просто не захотел, а второй вообще не одобрял операцию, хотя и считал, что ее должен возглавлять американец.

Планы вторжения в Нормандию подвергались дотошному критическому разбору Джорджем Маршаллом, Аланом Бруком, Франклином Рузвельтом и Уинстоном Черчиллем. Причем Черчилля и Брука нередко посещало предчувствие беды[1118]. Черчиллю мерещились трупы, запрудившие Ла-Манш, а Брук записал в дневнике 5 июня 1944 года, в день, когда по идее уже должна была начаться высадка: «Операция меня чрезвычайно тревожит. В лучшем случае не оправдаются ожидания тех, кто не понимает всех ее трудностей. В худшем — произойдет самая страшная катастрофа за всю войну. Молю Бога, чтобы все обошлось»[1119]. Вечером Черчилль, ложась спать, сказал жене Клементине: «Ты представляешь себе, что утром, когда проснешься, уже погибнут двадцать тысяч человек?»[1120].

Отчасти сомнениями Черчилля и Брука в успехе морского десанта через пролив можно объяснить то, что Британия считала преждевременным возвращаться на континент и вела кампании в Северной Африке, на Средиземноморье и в Италии, стремясь ослабить и рассеять немецкие силы, в то время как вермахт терял их и на Восточном фронте. Однако к июню 1944 года стало ясно, что Россия вот-вот нанесет немцам поражение, и западные союзники уже не могли больше медлить с нападением на рейх с запада. Британия к тому времени накопила колоссальное количество материально-технических средств для проведения операции, занимавших 57 миллионов квадратных футов складской площади, включая полмиллиона тонн боеприпасов (в основном все это было доставлено из Соединенных Штатов в рамках операции «Болеро», начавшейся вскоре после вступления Америки в войну).

Свои коррективы в планы вторжения внесли Эйзенхауэр (как только прибыл в Лондон) и Монтгомери. Эйзенхауэр по обыкновению не афишировал свою деятельность, чего нельзя сказать о Монтгомери. Британский генерал жаловался вице-маршалу авиации Гарри Бродхерсту в письме от 31 января 1944 года (не опубликовано):

«Чертовски занят с первого дня, как сюда приехал. Весь план — сплошная чушь, и его надо менять; очень напоминает хаски. Я стал чем-то вроде «анфан террибль», который носится вокруг, раскидывает вещи и собирает всю грязь!! Все это не имеет для меня никакого значения, если мы выиграем войну. Я укроюсь в своем саду и буду наслаждаться закатом жизни, когда все закончится».

Главным сектором вторжения остались пляжи полуострова Котантен, но численность первого эшелона была увеличена с трех до пяти дивизий, а фронт расширен с 25 до 40 миль. Монтгомери также сдвинул дату вторжения с 1 мая на первую неделю июня, с тем чтобы дать время десантным судам вернуться из Анцио в Италии, а бомбардировщикам — разрушить побольше железных дорог, шоссе, мостов и туннелей, по которым немцы могли предпринять контратаки.

«Наступят лучшие дни, и люди будут с гордостью говорить о наших деяниях», — заявлял Монтгомери в приказе войскам. Он разделил 21-ю группу армий на две армии. Американская 1-я армия Брэдли в составе американского VII корпуса Джозефа Коллинза и американского V корпуса Леонарда Джероу должна была штурмовать западные пляжи «Юта» и «Омаха». 2-й армии Майлза Демпси в составе британского XXX корпуса Дж. Бакналла и англо-канадского I корпуса Джона Крокера предстояло с боем брать береговые участки «Гоулд», «Джуно» и «Суорд». Британская 6-я воздушно-десантная дивизия выбрасывалась на восточном фланге вторжения, с тем чтобы предотвратить контратаки немцев и подавить батареи на возвышенности возле устья реки Орн. Две американские воздушно-десантные дивизии, 82-я и 101-я, десантировались на западном фланге за участком «Юта»: они должны были овладеть дорогами через болота, преднамеренно затопленные немцами. Снаряжение парашютистов было даже потяжелее, чем у пехоты. Помимо обмундирования, каждый десантник имел при себе основной и запасной парашюты, камуфляжную каску, комплект боевой формы, ботинки, перчатки, спасательный жилет, пистолет «кольт» калибра 45 (11,43 мм), автоматическую винтовку Браунинга с патронами, ножи, санитарную сумку, одеяло, смену носков и нижнего белья. Капрал Дэн Хартингтон из роты «Си» 1-го канадского парашютного батальона вспоминал:

«Мы были навьючены по макушку гранатами, бомбами Гаммона, гибкими торпедами «бангалор», двухдюймовыми минометными снарядами, оружием и флягами. Наши лица и руки были вымазаны углем, камуфляжные сетки на касках мы перевязали пеньковым тряпьем и все свободные места в нашей сбруе заполнили сигаретами и пластичной взрывчаткой».

После захвата береговых плацдармов войскам, прежде всего американской 3-й армии Паттона и канадской 1-й армии генерал-лейтенанта Генри Крерара, предстояло выдвинуться в глубь Нормандии. По плану 21-я группа армий должна была овладеть территорией от Луары до Сены, взять Шербур и Брест, освободить всю Францию и вторгнуться в Германию. Операция осуществлялась при убийственной воздушной поддержке, которую координировал заместитель Эйзенхауэра, главный маршал авиации сэр Артур Теддер. Бесспорное господство в воздухе стало одним из ключевых факторов достижения победы. В день «Д» люфтваффе совершили 309 самолетовылетов, а союзная авиация — 13 668. «Перед нами происходило что-то невероятное, — вспоминал капитан-лейтенанте крейсера «Глазго» Кромуэлл Ллойд-Дейвис. — Ла-Манш напоминал площадь Пиккадилли — так много в море скопилось кораблей, и нас удивляло, что немцы ничего не знают об этом. Но за все время мы не видели ни одного немецкого самолета»[1124]. Действительно, до пляжей смогло добраться лишь около дюжины немецких истребителей-бомбардировщиков, и они едва успели провести по одной атаке, как их заставили ретироваться. Аналогичным образом практически не представлял угрозы вторжению и военно-морской флот Германии, чего вряд ли можно было бы избежать до 24 мая 1943 года, когда Дёниц вывел подводные лодки из атлантических портов. Ко дню «Д» кригсмарине уже были не способны серьезно помешать вторжению морской армады. Немецкие субмарины ни разу не напали на союзные суда, а надводные немецкие корабли в это время охраняли Па-де-Кале. 4 июля из Бреста вышли четыре немецких эсминца, но их либо потопили, либо вынудили вернуться обратно. Флот британской метрополии закрыл все пути кораблям из скандинавских и балтийских портов. Операцией «Бравадо» был заминирован Кильский канал[1125]. Через дымовую завесу союзников как-то из Гавра прорвались три немецких торпедных катера под командованием лейтенанта Генриха Хоффмана. Они выпустили восемнадцать торпед и потопили норвежский эскортный эсминец.

Серьезным препятствием была нехватка десантных судов. Их оказалось настолько мало, что операцию «Энвил», вторжение на юге Франции, намечавшееся одновременно с высадкой в Нормандии, пришлось перенести на 15 августа: к этому времени немцы уже в значительной мере вывели оттуда свои войска. Напрашивается вопрос: почему Федеральная морская комиссия Соединенных Штатов, менее чем за неделю построившая транспортный корабль «Либерти» водоизмещением 10 500 тонн (всего было спущено на воду 2700), не удосужилась подготовить к высадке достаточное количество базовых деревянных десятитонных плавучих средств? Маршалл предположил заговор военных моряков в департаменте судостроения. В конечном итоге высадка в Нормандии была обеспечена необходимым количеством десантных судов. Правда, сделать это удалось за счет отказа от отвлекающей операции, которая была бы стратегически полезна в начале июня, но к середине августа во многом потеряла свою актуальность[1126].

Метеорология в сороковых годах находилась еще в зачаточном состоянии, погода в Ла-Манше была непредсказуемой, и Эйзенхауэр перенес начало вторжения с понедельника, 5 июня, на вторник, 6 июня, прислушавшись к совету своего главного синоптика, двадцатидевятилетнего Джеймса Стагга, сугубо гражданского человека. Ему в спешном порядке было присвоено звание полковника авиации, с тем чтобы он мог на равных разговаривать со старшими офицерами. Облачность и сильный ветер могли сорвать важнейшую воздушную часть операции. Позднее Стагг вспоминал: моряки хотели, чтобы была хорошая видимость для обстрела береговой обороны и ветер не более трех или четырех баллов, летчикам требовалась особая облачность на определенной высоте. «Когда я попытался учесть все эти пожелания, то понял, что им придется ждать сто двадцать — сто пятьдесят лет», — съехидничал Стагг[1127].

Если бы операция «Оверлорд» 6 июня не началась, то из-за топлива, положения луны, приливов и течений вторжение, возможно, пришлось бы отложить еще недели на две со всеми неизбежными последствиями для состояния морального духа войск и сохранности секретов. К счастью, Стагг 5 июня в 4.15 смог сообщить о приближении фронта благоприятной погоды. Наскоро написав прошение об отставке в случае поражения («вся ответственность лежит только на мне»), Эйзенхауэр дал команду начинать операцию, напутствовав штаб словами, прозвучавшими без особого энтузиазма: «Уповая на Бога, надеюсь, что все делаю так, как надо»[1128].

Конечно, кратчайший путь для вторжения пролегал через Па-де-Кале, и здесь истребители могли бы лучше всего обеспечивать воздушное прикрытие с аэродромов Кента. Так считал и абвер, получая информацию от агентов, действовавших в Соединенном Королевстве под руководством антифашиста-каталонца Хуана Пухоля Гарсии, жившего в Хендоне. Союзники присвоили ему кодовое имя Гарбо, наградив орденом Британской империи, а немцы называли его Арабелем, наградив Железным крестом. На него работали двадцать четыре «шпиона», внедренные немцами и успешно перевербованные МИ-5. Среди них были как реальные, так и фиктивные агенты: Желатин, Гамлет, Метеор, Брут (Роман Гарби-Чернявский), Паутина (Иб Риис), Жук (ПетурТомсен), Бронкс (Эльвира Шодуар), Трайсикл, Художник, Чудак, Тейт, Кефаль, Марионетка и Сокровище[1129]. Они регулярно докладывали абверу о деятельности несуществующей 1-й американской группы армий (ФУСАГ), и шпионская сеть Гарбо (это кодовое имя он получил еще в знак признания актерских способностей) пользовалась полным доверием немцев[1130]. Тем временем «Ультра» изучила группировку войск противника и структуру командования во Франции, а отряды Сопротивления разрушили наземные линии коммуникаций, вынудив немцев пользоваться радиосвязью. Лишь через неделю после высадки в Нормандии немцы начали понимать, что имеют дело не с ложным, отвлекающим маневром, а с реальным вторжением на континент. Тем не менее вплоть до 26 июня полмиллиона солдат 15-й армии продолжали оставаться в районе Па-де-Кале в ожидании нападения, которого так и не произошло.

2

В день «Д» в 00.16 штаб-сержант Джим Уоллуэрк посадил свой планер «хорса» в пятидесяти ярдах от дорожного моста «Пегас» через канал Кан и в пятистах ярдах от моста через реку Орн. Эти мосты имели первостепенное стратегическое значение: по ним немцы могли пойти в контрнаступление с востока, а союзники — прорываться на равнины за Каном. «»Хорса», похоже, задел за верхушки деревьев, — вспоминал один из десантников, — и рухнул на землю с таким треском, что у нас потемнело в глазах»[1131]. Через минуту, в 00.17, приземлился второй планер, а за ним, в 00.18, — третий. Пилоты преодолели пять миль при лунном свете, пользуясь лишь секундомером и фонариком, но сели в точности там, где указывали бойцы французского Сопротивления — за проволочными заграждениями.

Девяносто десантников из роты «Ди» 2-го батальона Оксфордширского и Букингемширского полка легкой пехоты, которыми командовал майор Джон Говард, захватили мост быстро и без проблем: немцы были застигнуты врасплох. Они удерживали мост до прибытия коммандос лорда Лова-та, появившихся на канале в 13.00 под звуки волынки Билла Миллина, дувшего в трубки «что есть мочи»[1132]. Меньше повезло десантникам 82-й и 101-й американских воздушно-десантных дивизий: некоторые отряды приземлились на расстоянии тридцати пяти миль от намеченных целей. Однако большой разброс десантирования и преднамеренное сбрасывание на парашютах манекенов привели немецкую разведку в полное замешательство: она решила, что в тылу высадилось не менее ста тысяч человек, в то время как десантников на самом деле было в четыре раза меньше. Основная масса парашютистов приземлилась в намеченных точках, отрезав участки морской высадки с тыла и заблокировав пути для неминуемых немецких контратак.

Французское Сопротивление было заблаговременно информировано о предстоящем вторжении. 1 июня радио Би-би-си передало первую строчку стихотворения Поля Верлена «Осенняя песня»: «Lessang lots longs des violons de Vautomne» («Заунывный плач осени скрипок»). Абвер под пытками вызнал у лидера маки содержание второй строки: «Blessent топ coeurd'une langeur monotone» («Сердце мне ранит усталой истомой»). И когда эти слова прозвучали по радио 5 июня в 23.15, командующий немецкой 15-й армией в районе Па-де-Кале привел свои войска в состояние боевой готовности, но никто не предупредил немецкую 7-ю армию в Нормандии. А в штабе группы армий «Б» в Ла-Рош-Гюйоне расценили радиопередачу как дезинформацию, решив, что союзники не могут сообщать о вторжении по Би-би-си[1133].

Начальник штаба 7-й армии около пяти утра доложил в группу армий «Б» о том, что наступление идет полным ходом, но Роммель в это время находился в Германии и отмечал день рождения жены Люции. Он смог вернуться в Ла-Рош-Гюйон только к шести вечера. Его начальник штаба генерал-лейтенант Ганс Шпейдель приказал 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» атаковать Кан, однако 4500 бомбардировщиков союзников успешно сокрушили попытку контрнаступления. Роммель впоследствии вспоминал:

«Любое передвижение самых незначительных формирований — выдвижение артиллерии на позиции, выстраивание танковых колонн и т.д. — незамедлительно подавлялось с воздуха с самыми катастрофическими последствиями. Днем и войска, и командование должны спасаться в лесу или в других укрытиях, предоставляемых местностью, от непрерывного огня. Его вели по меньшей мере 640 (корабельных) орудий. Огонь был настолько мощным, что в районе артиллерийского обстрела исключалось проведение любых операций — пехоты или танков».

После войны Шпейдель, цитируя Роммеля, говорил:

«Подразделения, не имевшие контакта с противником в момент вторжения, и в дальнейшем не смогут вступить в боевые действия из-за огромного воздушного превосходства противника…

Если мы не остановим и не сбросим войска союзников с материка в первые сорок восемь часов, то вторжение можно считать состоявшимся, а войну проигранной вследствие нехватки стратегических резервов и самолетов люфтваффе на Западе».

Гитлера в Берхтесгадене не решились будить плохими вестями из Нормандии — накануне он до трех часов ночи сидел с Геббельсом и предавался воспоминаниям о «добрых старых временах», о том, сколько «прекрасных дней» им довелось провести вместе, — но это уже не имело никакого значения. Даже на послеобеденном совещании в ОКВ все еще не были уверены: нападение это или отвлекающий маневр? Колебался и Рундштедт. Когда наконец к местам высадки, находившимся за сто миль, отправились две танковые дивизии, было потеряно драгоценное время[1136]. И в этом не было вины адъютантов, не разбудивших Гитлера. Операция союзников по дезориентации немецкого командования — и ОКВ, и ОКХ — оказалась чрезвычайно успешной, сыграли свою роль и разногласия между Рундштедтом и Роммелем относительно ответных действий. Рундштедт считал, что невозможно воспрепятствовать высадке союзников и поэтому следует контратаками сбросить их обратно в море. Роммель же исходил из того, что надо не допустить выход войск на берег, и говорил штабу: «Все решат первые двадцать четыре часа»[1137]. В день «Д» на Западе находилось пятьдесят девять немецких дивизий, в том числе восемь в Голландии и Бельгии. Более половины из них были учебными или обеспечивали береговую оборону. Из двадцати семи полевых дивизий только десять были бронетанковыми, три из них дислоцировались на юге и одна под Антверпеном. Шесть дивизий, четыре из них — береговой обороны, располагались в двухсотмильном секторе Нормандского побережья к западу от Сены, как раз в районе вторжения союзников. «Такая диспозиция войск предназначалась скорее для "береговой охраны", а не для "береговой обороны"», — говорил впоследствии Блюментрит.

Ровно в 5.50 на береговые фортификационные сооружения и деревеньки обрушился массированный огонь корабельной артиллерии. В 6.30, час «Ч», американцы начали высаживаться на «Юте» и «Омахе», а через час к своим трем участкам подошли десантные суда с британцами и канадцами. Переход через пролив занимал в отдельных случаях несколько часов. Десантники опасались, что немцы могут применить газ, и их обмундирование было обработано средствами противохимической защиты, отвратительно пахнувшими и вызывавшими рвоту, как и морская качка.

На «Юте» высадились 23 000 американских пехотинцев. Они потеряли лишь двести десять человек убитыми и ранеными только благодаря тому, что десантные суда 4-й дивизии пристали к берегу в двух тысячах ярдов южнее намеченного пляжа, и там немецкая оборона оказалась слабее, чем предполагалось. Вместе с пехотой на берег сошли двадцать восемь из тридцати двух плавающих танков ДД («дуплекс драйв»)[1138] «шерман». Солдаты 709-й дивизии, оборонявшие берег, сдавались американцам толпами: отступление им преградили парашютисты 101-й воздушно-десантной дивизии, заблокировавшие основные четыре выхода с пляжей.

На «Омахе», где на берег выходили две трети американских десантников, сложилась совершенно другая ситуация. Многоопытная 1-я пехотная дивизия (называвшаяся «Биг ред уан» по особому плечевому знаку) и еще не нюхавшая пороха 29-я дивизия понесли потерь в десять раз больше, чем 4-я дивизия на «Юте»[1139].

Несмотря на все приготовления и анализ туристских фотоснимков, пляж на «Омахе» оказался крайне опасным для высадки. Но после того как было принято решение о расширении плацдарма для операции «Оверлорд», его никак нельзя было миновать, поскольку он находился между «Ютой» и англо-канадскими участками. Крутые обрывы и скалы на «Омахе» поднимались над дюнами местами на высоту более 150 футов; вдающийся изгиб береговой линии позволял немцам обстреливать его перекрестным огнем; подводные рифы и песчаные отмели препятствовали прохождению десантных судов; корабельная артиллерия не смогла полностью подавить хорошо укрепленные и скрытые фортификации (их можно увидеть и сегодня); кровавые преграды создавали противопехотные мины, проволочные заграждения и противотанковые «ежи». Американцы натолкнулись на убийственно точный огонь немецкой артиллерии, стрелков полка 716-й пехотной дивизии и подразделений отборной 352-й пехотной дивизии. «Ультра» предупредила, что на «Омахе» сосредоточено не четыре, а восемь батальонов, но уже было поздно только из-за этого вносить в план какие-либо коррективы. По мнению историка операции «Оверлорд» Макса Гастингса, «огонь этих батальонов был самым сильным и концентрированным на всем протяжении морского десантирования». В результате высадка на «Омахе» могла закончиться полной катастрофой[1140].

«Не веря своим глазам, мы вдруг увидели десантные суда, — вспоминал Франц Гоккель из 726-го пехотного полка 716-й дивизии. — На нас градом полетели снаряды, взрывая фонтаны песка и обломков»[1141]. В фильме «Спасти рядового Райана» дается, пожалуй, самое реалистическое представление о чудовищности первых минут выхода американцев на берег «Омахи». Но могло быть еще хуже, окажись Роммель прав в своем предположении, что союзники появятся при высоком приливе: именно на этот случай были установлены и пристреляны все орудия. Высадка же началась при низком приливе, с тем чтобы лучше видеть подводные препятствия[1142], хотя это тоже имело свои негативные стороны. Сержант-связист Джеймс Беллоуз из 1-го батальона Хэмпширского полка вспоминал, как он выходил на участке «Суорд»: «Многие из тех, кто выпрыгивал за борт, сразу же попадали под судно. Самоходная баржа становилась легче, наезжала на берег и подминала под себя людей»[1143].

Шесть тысяч ярдов пляжа «Омаха» мгновенно превратились в грохочущий огненный ад. Американцам, которым в среднем было по двадцать с половиной лет, тогда как британцам — по двадцать четыре, а канадцам — по двадцать девять, приходилось бросаться в воду навстречу пулеметному и минометному огню в полном 68-фунтовом снаряжении: гранаты, тротиловые шашки, два патронташа, противогаз, фляга с водой, солдатский рацион, ранец и прочие необходимые вещи. Многие тонули, если под ногами не оказывалось дна.

Успеху британцев способствовало то, что их пляжи были частично очищены от немецких смертоносных «сюрпризов» специальной бронетехникой, которую прозвали «фанниз Хобарта» — «потешками», «чудиками», «игрушками» генерал-майора сэра Перси Хобарта, командующего 79-й бронетанковой дивизией, применявшей немало его изобретений, в том числе и цепные тралы, детонировавшие мины. Однако все эти технические ухищрения не могли предотвратить потери на море. Десантные суда выгружались с базовых транспортных кораблей обычно на расстоянии одиннадцати с половиной миль от берега, и бурное море поглотило десять десантных барж и двадцать шесть артиллерийских орудий. «Я еще никогда не видел таких волн, — вспоминал сержант Рой Стивенз. — Они монотонно поднимались и падали вниз, покрывая все море белыми гребешками и вызывая рвоту»[1144]. За три часа перехода редкий солдат не испытал морскую болезнь. Британцы перегружались на десантные суда на расстоянии шести с половиной миль и добрались до берега с меньшими потерями. Двадцать семь из двадцати девяти плавающих танков ДД, спущенных на воду на расстоянии шести тысяч ярдов от суши, затонули, когда волны накрыли их брезентовые экраны, и это в значительной мере лишило американцев огневой поддержки во время высадки на «Омахе». «Подойдя к берегу, мы видели только горящие танки, джипы, брошенную технику и трупы», — вспоминал рядовой британских ВВС Норман Филлипс[1145].

Зримое представление о том, что испытывали десантники в первые минуты высадки на берег, дает официальный рапорт о действиях роты «Эйбл» 116-го пехотного полка 29-й дивизии, сходившей на пляж «Омаха» 6 июня в 6.36:

«Аппарели опустились, и солдаты один за другим прыгали в волны, — кто-то сразу вставал на ноги, а кого-то вода накрывала с головой. Немцы, укрывавшиеся на скалах, ждали этого момента, чтобы открыть стрельбу. С обоих концов пляжа на десантников обрушился шквальный минометный и пулеметный огонь… Первые из них не успевают пройти и пяти ярдов, как их разрывает на куски… Раненые тонут под тяжестью намокшего снаряжения… Прибой обагрился кровью… Те, кто смог пробиться сквозь рой пуль, возвращаются обратно в воду, ища в ней спасение. Головы задраны вверх, чтобы дышать; ползком, бросками, вместе с волной снова на берег — только так удавалось уцелеть и прорваться на пляж… Через семь минут рота «Эйбл» парализована и обезглавлена».

Только в 13.30, по прошествии семи часов с начала высадки, Джероу смог сообщить Омару Брэдли, следившему за ходом операции в бинокль с борта корабля: «Войска закрепились на берегу и продвигаются вверх по склонам за пляжи». При штурме участка «Омаха» погибло 2 000 американцев, но к наступлению ночи на берег сошло в общей сложности 34 000 десантников, в том числе два батальона рейнджеров, подавивших немецкую береговую батарею на мысе Пуант-дю-О, до которой они добрались, преодолевая скалу по веревочным лестницам[1147]. Рейнджерам 5-го батальона пришлось даже воспользоваться противогазами, чтобы преодолеть дымовую завесу, возникшую, когда на склоне внезапно загорелся подлесок.

Над пляжами «Гоулд», «Джуно» и «Суорд» не возвышались крутые скалы, и у корабельной артиллерии было больше времени для обстрела немецких оборонительных фортификаций. Однако ближе к вечеру часть 21-й танковой дивизии чуть было не прорвалась к берегу между участками «Джуно» и «Суорд»: лишь мощный заградительный огонь корабельных орудий заставил немецки етанки повернуть обратно. Британцы потеряли три тысячи человек, но канадцы, потерявшие 1074 человека, в первый же день пробились в глубь материка, а их 9-я бригада почти дошла до Кана: до окрестностей города оставалось всего три мили.

В 16.00 Гитлер, все еще веривший в то, что союзники предприняли в Нормандии отвлекающую операцию, разрешил Рундштедту отправить к побережью две танковые дивизии в дополнение к 12-й СС и 21-й танковым дивизиям, которые уже вели бои. Могли они что-либо изменить? Вот мнение историка Герхарда Вайнберга:

«Подкреплений, посылавшихся к фронту вторжения порциями, постоянно недоставало; к тому же их изматывали союзная авиация, отряды французского Сопротивления и диверсионные команды. Немецкие бронетанковые дивизии, прибывавшие с опозданием и в час по чайной ложке, не могли остановить наступление и вязли в позиционных боях из-за нехватки пехотных дивизий».

Воздушное превосходство союзников не позволяло немецким танкам действовать в полную силу днем. В то же время пять бронетанковых дивизий продолжали оставаться в резерве во Франции и не менее девятнадцати дивизий 15-й армии держались в ста двадцати милях к северу от места вторжения в ожидании нападения через Па-де-Кале. Рундштедт и Роммель уже поняли, что действительным «шверпунктом» является Нормандия, но фюрер все еще сомневался в этом.

В день «Д» союзники потеряли 9000 человек, более половины — убитыми, что нетипично для сражений. Погибли 2500 американцев, 1641 британец, 359 канадцев, тридцать семь норвежцев, девятнадцать бойцов «Свободной Франции», тринадцать австралийцев, два новозеландца и один бельгиец — всего 4572 человека. Главный маршал авиации Теддер предполагал, что воздушно-десантные войска потеряют 80 процентов личного состава. Потери составили 15 процентов — много, но меньше, чем ожидалось[1149]. О понесенных жертвах напоминает американское кладбище в Коллевиль-сюр-Мере над пляжем «Омаха».

В Нормандии немцам катастрофически не хватало подкреплений — следствие продуманных, хотя и не всегда согласованных действий союзников по дезориентации противника. «7-я армия ввела в бои практически все крупные соединения, дислоцированные на Котантене, — отмечается в одном историческом исследовании. — На переброску частей из Бретани и других мест требовалось время»[1150]. Однако времени на отражение наступления почти не оставалось. Если немцам не удастся сразу же сбросить союзные войска обратно в Ла-Манш, то к ним придут пополнения с причалов искусственного порта «Малберри» у Арроманша (второй порт возле «Омахи» был поврежден сильным штормом 19 июня и почти не действовал). Так и случилось: к 1 июля войска союзников превысили один миллион человек, они получили 150 000 единиц подвижной техники и 500 000 тонн военного имущества и материально-технических средств[1151].

Немцы действительно попытались предпринять контрнаступление, но оно было успешно подавлено авиацией союзников. Атакующие танки особенно уязвимы для ударов с воздуха. Бомбардировочная кампания против заводов люфтваффе и беспощадная война с немецкими истребителями полностью оправдали себя. Немцы собирались строить подземные авиационные заводы, но, видимо, не посчитали нужным вложить в это дело необходимые средства.

Вести о дне «Д» принесли оккупированной Европе надежды на освобождение. «Вторжение началось! — записала в дневнике еврейская девочка Анна Франк, прятавшаяся от фашистов в тайнике дома в Амстердаме (ей еще не исполнилось пятнадцати лет). — Какое душевное потрясение для всех в Secret Annexe[1152]! Придет ли долгожданное освобождение, о котором так много говорят и которое кажется волшебной сказкой? Увидим ли мы победу уже в этом году, 1944-м? Мы еще не знаем этого, но в нас зародилась надежда, она придает нам мужество и делает нас сильными». Анна Франк не дожила до победы. Ее семью выдали гестапо в августе 1944 года, и она погибла в концлагере Берген-Бельзен в начале марта 1945 года.

3

Прорвавшись на равнины, союзные войска оказались среди bocages — высоких, широких и густых зарослей — живых изгородей, создававших для немцев отличные условия для обороны (некоторые из них были посажены еще викингами). Попытки Монтгомери взять Карантан 13 июня и Кан 18 июня не увенчались успехом. Шербур пал 27 июня: после пятидневных сражений им завладел американский корпус генерал-майора Дж. Лотона Коллинза, но немцы разрушили порт и союзники не могли им воспользоваться до 7 августа. Кан, который Монтгомери считал «ключевым» для исхода вторжения, держался до 13 июля, а когда британцы его все-таки захватили, от города остались одни руины. (Это не помешало лондонской «Ивнинг ньюс» объявить, что Кан пал в день «Д»+1.) Бэзил Лиддел Гарт заметил иронически: операция «Оверлорд» осуществлялась «по плану», но не укладывалась «в график»[1153].

Генерал Понтер Блюментрит, начальник штаба у Рундштедта, писал в 1965 году: немецкий солдат «гибнет из-за глупой политики и дилетантского руководства Гитлера». По его мнению, немцы сдали Нормандию вследствие того, что Гитлер «приказал всеми силами удерживать побережье», а это «сделать нереально на пространстве в две тысячи километров» в условиях «безусловного господства союзников в воздухе», их «материально-технического превосходства» и «ослабленного за пять лет военно-экономического потенциала Германии». Блюментрит считал Рундштедта «рыцарем», «джентльменом» и «сеньором», обладавшим гораздо более широкими взглядами на проблемы, нежели Гитлер и Роммель. Рундштедт хотел отказаться от всей Франции южнее Луары и вести маневренные танковые сражения за Париж. Гитлер и Роммель настояли на том, чтобы «сосредоточиться на обороне берега и бросить туда все танковые корпуса»[1154].

Но нацисты сдали Нормандию не только по этой причине. Крушить автомобильные и рельсовые пути, мосты и коммуникации союзникам активно помогали французские партизаны — маки, парализуя передвижение немецких танков. Немцы свирепо мстили за диверсионные акты. Особенно в этом преуспела 2-я танковая дивизия СС «Дас рейх», раздосадованная потерями и срывами сроков передислокации из Монтобана на юге Франции в Нормандию. Она начала переброску танковых частей 8 июня, и на то, чтобы преодолеть 450 миль, ей потребовалось три недели (в обычных условиях она прошла бы это расстояние за несколько дней). Мстя за убийство сорока немецких солдат, «Дас рейх» устроила бойню в городке Тюль в Коррезе. «Это было 9 июня 1944 года, — вспоминала жительница города. — Когда я пришла из магазина домой, то ужаснулась, увидев мужа и сына повешенными на балконе. Эсэсовцы в тот день убили сто человек, Они заставляли женщин и детей смотреть на то, как они вздергивают свои жертвы на балконы и фонарные столбы возле домов»[1155].

Еще более страшная расправа произошла на следующее утро в деревне Орадур-сюр-Глан, где подразделение майора Адольфа Дикмана убило 642 человека, в том числе 190 школьников. Мужчин немцы расстреливали, женщин и детей заживо сожгли в церкви, а деревню спалили. Сообщалось, будто немцы сожгли в печи младенца, и Макс Гастингс не склонен полностью отвергать эту «дьявольскую выдумку». Деревня существует и сегодня, напоминая о том, каким изувером может быть человек по отношению к другому человеку. Гастингс тем не менее отметил: «Нельзя забывать о том, что Орадур — случай жуткий, но исключительный в войне на Западе, тогда как на Востоке такие расправы проводились повседневно, повсеместно и в национальном масштабе, начиная с 1941 года». Один из офицеров Дикмана — Ostkampfer (ветеран Восточного фронта), — делясь своими размышлениями по поводу Орадура с офицером из эсэсовской дивизии «Мертвая голова», сказал: «Для нас, герр Мюллер, это было как плюнуть и растереть»[1156].

4

«По натуре я человек не жестокий, — говорил Гитлер гостям за обедом 20 августа 1942 года. — Я поступаю так, как велит мне рассудок. Я рисковал жизнью тысячу раз, и тем, что еще жив, я обязан своей счастливой звезде»[1157]. Ангел-хранитель, оберегавший Гитлера, похоже, особенно поусердствовал во второй половине дня в четверг, 20 июля 1944 года. Гитлер любил вспоминать: «Тем, что я уцелел во время двух действительно опасных попыток убить меня, я обязан не полиции, а счастливой случайности». Один раз, 9 ноября 1939 года, он ушел из пивного бара в Мюнхене за десять минут до взрыва самодельной бомбы; в другой раз швейцарец выслеживал его три месяца в Бергхофе[1158]. Конечно, Гитлер соблюдал все предосторожности. «Насколько это было возможно, — говорил он, — я уезжал неожиданно и не предупреждал полицию». И офицеру по безопасности, штандартенфюреру СС Гансу Раттенхуберу, и личному шоферу Эриху Кемпке было строжайше наказано никому, невзирая на ранги, не сообщать о том, «куда и когда я уезжаю, когда, куда и откуда возвращаюсь». Тем не менее Гитлер мог чувствовать себя в безопасности только в своей ставке, в сосновых борах Восточной Пруссии (теперь эти места польские), называвшейся Wolfschanze («Волчье логово») по его давней нацисткой партийной кличке Волк.

«Здесь, в «Вольфшанце», — признавался Гитлер собеседникам вечером 26 ноября 1942 года, — я чувствую себя узником этих бункеров, и моя душа заперта»[1159]. Потому, может быть, и сегодня, когда посещаешь эти развалины, в них иногда вдруг раздается зловещее эхо. Йодлю «Вольфшанце» казался чем-то вроде «монастыря и концлагеря». Ставку обслуживали две тысячи человек, и здесь Гитлер провел восемьсот из 2067 дней своей войны. Бетонные стены Führer-bunker, личного бункера фюрера, где Гитлер ходил взад-вперед и «вынашивал идеи», были толщиной шесть футов, и он был оборудован вентиляцией, электрическим обогревом, горячим и холодным водоснабжением, кондиционированием воздуха. В «Волчьем логове» имелись два аэродрома, электростанция, железнодорожная станция, гаражи, узел связи, сауны, кинозалы, кафе-кондитерские.

Через многие годы после войны Дёниц заявлял: «Успешное англо-американское вторжение в Нормандию в июле (sic) 1944 года стало следствием поражения нашего подводного флота, и теперь мы понимали, что у нас нет никаких шансов выиграть войну. Но что мы могли сделать?»[1160]. Не сверх меры лояльный Дёниц, конечно, а некоторые другие старшие офицеры в высшем германском командовании знали, что делать: избавиться от Гитлера. Латентная враждебность в отношениях между Гитлером и генералами присутствовала почти постоянно за исключением довольно краткого периода взаимного обожания, связанного с легкими победами начала войны. «Генштаб остается последней масонской ложей, которую я еще не ликвидировал», — сорвалось как-то с языка фюрера. В другой раз он выразился еще яснее: «Эти господа с малиновыми лампасами на штанах иногда кажутся мне еще более мерзкими, чем евреи»[1161]. Неудача под Москвой дала новую пищу для взаимных антипатий, а когда стало очевидно, что Германия терпит поражение, самые отважные из генералов решили, что пора действовать. О демократии никто и не думал, большинство заговорщиков хотели лишь убрать ефрейтора, некомпетентного и мешавшего договориться о мире, который, объективно говоря, только и мог уберечь Германию от советской оккупации.

И в четверг, 20 июля 1944 года, в 12.42 в одном из строений «Волчьего логова», где Гитлер проводил совещание, взорвалась двухфунтовая бомба, принесенная швабским аристократом, героем войны, полковником, графом Клаусом фон Штауффенбергом. Она находилась всего в шести футах от фюрера, внимательно изучавшего на карте данные воздушной разведки. Штауффенберг использовал британские взрыватели, не издававшие предательского шипения. Это было одно из семнадцати покушений на Гитлера, но не привело к нужному результату вследствие ряда случайных факторов: совещание было перенесено из бункера в наземное помещение; портфель с бомбой переставили под стол, положив его за массивную дубовую ножку; Штауффенберг успел зарядить не две, как планировалось, а только одну бомбу. «Свиньи!» — промелькнуло в голове фюрера. Можно сказать, что ему опять повезло, хотя не обошлось и без шока и мелких ранений: взрыв повредил ему барабанные перепонки, левый локоть, оставил не меньше сотни заноз в обоих бедрах, порезы на лбу и лице, распорол брюки, воспламенил волосы и часть одежды. «Поверьте мне, — говорил он потом за обедом секретарше Кристе Шредер, — для Германии это переломный момент. Теперь все пойдет по-другому. Я рад, что Schweinhunde (собачьи свиньи) сняли маски»[1162]. В тот же день в 14.30 Гитлер, Гиммлер, Кейтель, Геринг, Риббентроп и Борман встречали на железнодорожной станции Муссолини, фюрер приветствовал дуче левой рукой. Ефрейтор вдруг вспомнил, как однорукий полковник в спешке уходил из комнаты без желтого кожаного портфеля, обрывки которого были обнаружены среди руин. Его армейский адъютант, генерал Рудольф Шмундт получил тяжелые ожоги, ослеп и 1 октября умер от ран. «Не ждите от меня, что я буду осушать ваши слезы, — сказал Гитлер фрау Шмундт. — Вы должны утешать меня»[1163]. Помещение оперативного штаба, где взорвалась бомба, не сохранилось; на том месте поставлен мемориальный камень в память о Штауффенберге. (21 июля в час ночи его расстреляли, потом эсэсовцы откопали его останки, и где они теперь — неизвестно.)

Черчилль назвал заговорщиков «отважнейшими среди лучших». Но их было не так много, и в большинстве своем это были упертые националисты, а не демократы-идеалисты, какими их изображает Голливуд[1164]. 5764 человека были арестованы в 1944 году за соучастие в заговоре и, наверное, почти столько же — в 1945-м. Тем не менее реально участвовали в организации покушения не более ста человек, знавших, по крайней мере, о том, что именно готовится. Среди них были такие фигуры, как фельдмаршал фон Вицлебен, генерал Эрих Гёпнер, генерал Фридрих Ольбрихт, фельдмаршал Понтер фон Клюге[1165]. Выдумка то, что заговорщиков повесили на струнах от фортепьяно; их повесили на скотобойных крюках в берлинской тюрьме Плётцензее, а отснятый фильм отправили Гитлеру в «Вольфшанце», который он с наслаждением не раз смотрел.

Трудно сказать, кого еще представляли заговорщики, кроме самих себя. Идеи графа Хельмута фон Мольтке относительно послевоенной демократии касались только лишь выборов местных советов. Клаус фон Штауффенберг и Карл Гёрделер[1166] хотели возвратить Германию к границам 1939 года, включавшим демилитаризованные Рейнскую область и Судеты. (Штауффенберга при всем желании не назовешь демократом. Он презирал тех, кто доказывал, что «все люди равны», считал «естественной» иерархию, противился присягать «мелкому буржуа» Гитлеру и относился к нему с классовым пренебрежением. Находясь в Польше в 1939 году в роли штабного офицера, граф видел в поляках «сброд евреев и полукровок», с которым можно иметь дело только «при помощи кнута». Он даже венчался в стальном шлеме[1167].) И другие заговорщики, как, например, Ульрих фон Хассель[1168], признавали Германию только в имперских границах 1914 года, а в них оказывался и северо-запад Польши, из-за которой, собственно, и ввязались в войну Британия и Франция.

Сомнительны были и расчеты заговорщиков на мир с Британией: она уже не могла единолично принимать такие решения. Война велась альянсом Британии, России и Соединенных Штатов, президент Рузвельт еще в январе 1943 года выдвинул требование безоговорочной капитуляции Германии, и для Лондона было бы безумием пойти на переговоры с немцами за спиной союзников. Один из старших дипломатов в германском департаменте Форин оффиса, сэр Фрэнк Роберте, написал в автобиографии: «Если бы у Сталина создалось впечатление, будто мы контактируем с немецкими генералами, стремящимися уберечь Германию от России, то это могло бы побудить его попытаться снова договориться с Гитлером»[1169].

Британскую позицию некоторым образом выразил сэр Дарси Осборн[1170] в разговоре с папой Пием XII. Когда его святейшество сообщил о том, что группы Сопротивления в Германии «заявляют о своих намерениях или желаниях осуществить смену правительства», британец ответил: «Почему бы им не оставить все как есть?» В любом случае маловероятно, чтобы союзники могли оказать заговорщикам реальную помощь. В материально-техническом содействии не было особой необходимости, а моральная поддержка не принесла бы практической пользы. Любые обещания в отношении устройства Германии после Гитлера были бы условными и зависящими от обстоятельств; Британия уже познала пруссачество в 1914—1918 годах и вряд ли смогла бы поверить в какие-либо посулы насчет демократии. Для британцев прусский милитаризм был так же непривлекателен, как и нацизм, и они вряд ли могли отличить немецких национал-консерваторов от национал-социалистов. Не случайно Идеи сказал как-то, что «у заговорщиков имелись свои мотивы, но они явно не исходили из желания помочь нашему делу».

В этом ключе становится понятным и спонтанное заявление несменяемого заместителя министра иностранных дел сэра Алека Кадогана: «Как обычно, немецкая армия хочет, чтобы мы спасли ее от нацистского режима». Гёрделер, обещая устранить Гитлера в декабре 1938 года, попросил взамен Данциг, колониальные уступки и беспроцентный кредит в размере 500 миллионов фунтов стерлингов. Кадоган записал в дневнике иронически: «Мы поставляем товар, а Германия дает нам IOU»[1171].[1172] Министре ним согласился. Невиллу Чемберлену в Германии мерещились «гитлеровские якобиты», а лорд Галифакс жаловался: «Немцы хотят, чтобы мы делали для них их же революции».

Убийство Гитлера могло способствовать созданию идеалистической Dolchstosslegende (легенды о предательском ударе в спину) после завершения войны в 1945 году или в случае ее продолжения вермахтом. В 1918 году вина за поражение в Первой мировой войне возлагалась на домашних капиталистов, евреев, социалистов, аристократов и разного рода предателей. Так и новые мифологи могли доказывать, что клика аристократов, либералов, космополитов и христиан, действовавшая в сговоре с британской разведкой, убила Гитлера в то время, когда он уже был готов применить секретное оружие, которое уничтожило бы армии союзников. Можно не сомневаться в том, что подобная легенда многие годы служила бы поводом для возрождения реваншизма.

Союзникам необходимо было выиграть войну. Но, с другой стороны, ее должен был проиграть безусловно и персонально сам Гитлер. Его самоубийству в бункере следовало вписать последнюю страницу в страшную историю нацизма, с тем чтобы открылась первая глава в истории новой, благочестивой и миролюбивой, Германии[1173]. Если бы генералы все-таки убили Гитлера в 1944 году — с британской помощью или без оной — и если бы таким образом был достигнут компромиссный мир, то современные немцы и сегодня задавались бы вопросом: а не могли фюрер выиграть войну? Всегда нашлись бы ворчуны, заявляя, что фюреру не дали совершить очередной искусный маневр, делать которые он был большой мастак. И еще: если бы союзники не оккупировали Германию по просьбе правительства, сформированного после Гитлера, в рамках мирного урегулирования, то неизвестно, вскрылись бы и стали бы достоянием гласности все факты о холокосте.

Можно сомневаться и в том, что убийство Гитлера летом 1944 года могло ускорить завершение войны. Как писал историк Петер Хоффман, «Геринг объединил бы всю нацию, апеллируя к volkisch и национал-социалистическим идеалам и поклявшись следовать заветам фюрера и удвоить силы для того, чтобы сокрушить врагов». Если бы место фюрера занял Геринг — или скорее всего Гиммлер, контролировавший СС, — и не сделал тех стратегических ошибок, которые допустил Гитлер в последние месяцы войны, то нацистская Германия могла еще продолжать сражения. До июня 1944 года Германия нанесла союзникам гораздо более значительный урон. Мир, достигнутый в результате переговоров, избавил бы немцев от новых жертв, спас бы миллионы жизней в Европе и ускорил бы завершение войны с Японией на Дальнем Востоке, хотя и позволил бы немцам выйти сухими из воды. Но перемирие, достигнутое на основе ложного допущения, будто война была развязана и велась по воле одного человека, а не при одобрении и поддержке немецкого народа, вряд ли привело бы к установлению в Европе столь длительного и прочного мира, в условиях которого мы сегодня живем.

5

24 июля 1944 года Черчилль выступил в военном кабинете с предупреждением о том, что на нас «в любую минуту могут полететь ракеты». Он имел в виду немецкое «чудо-оружие», сверхзвуковую баллистическую ракету «Фау-2». Ее «напарница» — летающая бомба «Фау-1» — терроризировала Южную Англию уже полтора месяца, несмотря на то, что бомбардировщики разрушили пятьдесят восемь из девяноста двух пусковых установок. После доклада Брука о ходе кампании в Нормандии Черчилль рассказал о своей трехдневной поездке в Шербур, Арроманш и Кан: «Побывал во многих войсках — никогда еще не видел таких образцовых солдат — отлично выглядящих солдат — не хватает только хорошей погоды. Долго разговаривал с (Монтгомери) — у него канарейки — две собаки — шесть ручных кроликов — любят играть с собаками — жуткая бомбежка Кана… прекрасно провели разминирование гавани Шербура»[1174]. Пока премьер-министр рассказывал о зверинце Монти, адмирал Каннингем записывал в дневнике: «ПМ переполнен впечатлениями от поездки во Францию и склонен больше говорить, чем слушать»[1175]. Побывал бы он на совещаниях у Гитлера. Черчилль все-таки умел слушать других и принимать советы, даже если они ему не нравились. После покушения Гитлер вообще почти перестал верить в правдивость докладов своих генералов, подозревая их если не в соучастии, то в симпатиях к заговорщикам.

К 24 июля союзники потеряли во Франции 122 000 человек убитыми, ранеными и попавшими в плен, немцы — 114 000 (в том числе 41 000 — пленными). На место Рундштедта фюрер назначил решительного и энергичного Понтера фон Клюге, который к лету 1944 года успел подлечиться после автокатастрофы в России. Он же 17 июля временно подменил и Роммеля, тяжело раненного в голову: его автомобиль обстреляли с воздуха. Операция «Оверлорд» завершилась, начинался второй этап вторжения — операция «Кобра»: прорыв с береговых плацдармов на юг и восток центральной Франции. Британская 2-я и канадская 1-я армии должны были сковать главные немецкие силы восточнее Кана, а 1-я американская армия Омара Брэдли и 3-я американская армия Паттона — продвигаться в глубь страны.

Наступление началось ковровой бомбардировкой Сен-Ло и близлежащих районов: тяжелые бомбардировщики Спаатса сбросили 4200 тонн взрывчатки. (Из-за недолета под бомбами погибли пятьсот американцев, в том числе генерал-лейтенант Лесли Дж. Макнэр, занимавшийся комплектованием полевой армии; его тело распознали только по трем звездочкам на воротнике.) Хотя Гитлер 27 июля и выделил фон Клюге дополнительные дивизии из 15-й армии, американцы прорвались через бреши в немецкой обороне, созданные бомбардировками, и к концу месяца VII корпус Коллинза взял Авранш. Это позволило американским войскам развить наступление в западном направлении в Бретань и на восток к Ле-Ману, следуя главному принципу Паттона: «о флангах должен беспокоиться противник, а не мы»[1176]. Гитлер потребовал от Клюге контратаковать Мортен и Авранш, но наступление 8 августа захлебнулось под ударами британских ВВС. Огромный контингент немецких войск оказался под угрозой окружения американцами с юго-запада и британцами и канадцами — с севера. Союзники почти замкнули клещи вокруг района шириной восемнадцать и глубиной десять миль, известного теперь как «фалезско-аржантанский котел»; оставался лишь узкий коридор — «фалезский проход». Союзники не закрыли горловину: видимо, не хватило взаимопонимания, да и личные отношения между Монтгомери, Брэдли и Паттоном могли быть получше. 16 августа Клюге приказал войскам отходить, предупредив Йодля в ОКВ: «Неосуществимые надежды губительны. Их не может реализовать никакая сила в мире, никакие приказы»[1177]. Под Фалезом танковая группа «Запад», состоявшая из 7-й и 5-й танковых армий, потеряла убитыми, ранеными и пленными 50 000 человек, потери союзников составили 29 000 человек[1178]. Эйзенхауэр, побывавший в «котле» через сорок восемь часов после сражения, назвал поле битвы «одним из самых кровавых» во Второй мировой войне: «Невозможно было пройти по дорогам и полям, заваленным разбитой техникой и трупами». То, что предстало его глазам, «мог описать только Данте»: «Буквально сотнями ярдов надо было переступать через мертвые и разлагающиеся тела»[1179]. Союзные истребители-бомбардировщики делали по 3000 самолетовылетов в день, и из «котла» смогли вырваться лишь перемолотые остатки прежде грозных немецких 5-й танковой армии, 7-й полевой армии и танковой группы «Эбербах».

Все же из Фалезского «мешка» выбрались 20 000 немецких солдат и офицеров вместе со своими 88-мм орудиями. Это не реабилитировало фон Клюге, и его 17 августа сменил фельдмаршал Модель. После войны Брэдли и Монтгомери обменялись взаимными обвинениями в излишней осторожности, проявленной под Фалезом. Как бы то ни было, после поражения, нанесенного фон Клюге, союзники быстро продвинулись к Сене и 23—25 августа освободили Париж. В числе тридцати девяти дивизий, участвовавших во вторжении в Нормандию, была и одна французская, 2-я бронетанковая, которой командовал генерал Леклерк (настоящее имя виконт Жак Филипп де Отклок). Под Фалезом она отважно сражалась в составе американской 5-й армии, и ее удостоили чести первой войти в Париж, хотя это и не вызвало особой признательности со стороны лидера «Свободной Франции» генерала де Голля.

В 1956 году де Голль совершал тихоокеанский круиз вместе с женой, и в группе сопровождения был журналист из агентства Франс Пресс Жан Мориак, сын католика-романиста, нобелевского лауреата Франсуа Мориака. Когда Мориак-сын спросил, знает ли он самую лучшую песню Шарля Трене «Douce France» («Сладкая Франция»), де Голль резко ответил: «Сладкая Франция? Нет в ней ничего сладкого!»[1180]. Однако де Голль никогда не скупился на красноречие, мужественно и решительно защищая свою страну даже тогда, когда ему приходилось делать это практически в одиночку. Англосаксы могли видеть в нем монстра неблагодарности и непокорности, но для него важнее всего было отстоять достоинство и самоуважение своей нации. Сам Черчилль никогда не говорил, что для него самым тяжелым был Лотарингский крест[1181], за него это сказал его офицер связи при де Голле генерал Луис Спирс, знавший де Голля лучше всех среди британцев[1182]. И Спирс искренне боготворил де Голля, несмотря на то, что француз временами и раздражал его.

Примеров неблагодарности де Голля по отношению к британцам — множество. «Вы думаете, что я заинтересован в том, чтобы Англия выиграла войну? — сказал он однажды Спирсу. — Вовсе нет. Я заинтересован только в том, чтобы победила Франция». Спирс заметил: «Но это одно и то же». И де Голль ответил: «Никак нет, по крайней мере в моем понимании». Когда канадский офицер изъявил желание перед днем «Д» вступить в организацию «Свободная Франция», но признался, что симпатизирует британцам, де Голль гневно сказал: «Я ненавижу англичан и британцев, понимаете вы это, я ненавижу англичан и американцев. Идите прочь!»[1183]. В 1940—1944 годах де Голль, можно сказать, «ел из рук Британии». Он вступил на землю Франции 14 июня, больше чем через неделю после дня «Д», нанес однодневный визит в Байё, затем отправился в Алжир и вернулся во Францию только 20 августа. За это время 3-я армия Паттона в конце июля прорвалась из Авранша и прошла всю Бретань. Союзникам отважно и эффективно помогали партизанские отряды французского Сопротивления — «резистанты» (resistants) и «макизары» (maquisards), действовавшие отдельно от «Свободной Франции» де Голля. Они сыграли большую роль в сковывании немецких танковых сил. Де Голль же мало чем мог помочь, находясь в Северной Африке.

Надо отдать должное немецкому коменданту Парижа генералу Дитриху фон Хольтицу, принявшему историческое решение сохранить французскую столицу. «Париж должен быть разрушен до основания, — приказывал фюрер. — Не должно остаться ни одного собора или монумента». Для полного уничтожения германское верховное командование предназначило семьдесят объектов — мостов, заводов и национальных архитектурных шедевров, включая Эйфелеву башню, Триумфальную арку и собор Парижской Богоматери. Гитлер постоянно интересовался: «Горит ли Париж?» Хольтиц сознательно не исполнял приказы фюрера, и в результате столица Франции избежала ожесточенных боев, которые немцы вели примерно в то же время в Варшаве, когда погибло более двухсот тысяч поляков, а город превратился в руины. Хольтиц предпочел сдаться в плен регулярным союзным войскам, заявив шведскому дипломату, который обо всем договаривался с союзниками: он не желает остаться в истории «человеком, разрушившим Париж».

Освобождая Париж, генерал Леклерк потерял 76 человек, хотя на улицах погибло 1600 парижан, в том числе 600 мирных граждан, не имевших никакого отношения к восстанию. Сегодня по всему городу отмечены места, где пали солдаты и «резистанты», и французы чтят их отвагу и самопожертвование. Хотя всем известно, что Леклерк освобождал Париж по той простой причине, что Эйзенхауэр именно для этой цели снял его 2-ю бронетанковую дивизию с более важных сражений, которые вели британские, американские и канадские войска и на севере, и на юге Франции против отборных немецких дивизий. Исходя из политических и престижных соображений, де Голль упросил Эйзенхауэра разрешить, чтобы первыми в Париж вошли французские части. Верховный главнокомандующий сдержал слово, приказав 22 августа Леклерку идти в Париж. Де Голль наставлял Леклерка, чтобы его танки непременно опередили американцев, а Эйзенхауэр, не желая лишать де Голля лучей славы, воздерживался от визита в город до 27 августа.

Есть доля правды в том, что для союзников Париж, как и ранее Рим, не был главной стратегической целью, а его взятие имело в большей мере политическое значение. Историк оккупации Франции Йен Аусби писал: «Плотность населения и сосредоточие культурных памятников исключали воздушные налеты и артиллерийские обстрелы. На вооруженный захват города требовалось время, и он мог привести к многочисленным жертвам, в то время как кампания уже выбилась из графика и вызвала большие потери. Кроме того, Париж не играл никакой существенной тактической роли». Для Омара Брэдли Париж вообще был «некоей точкой на карте».

Первые танки Леклерка (предоставленные американцами «шерманы») покатились по улице Риволи в 9.30 в пятницу, 25 августа. В документе о капитуляции, подписанном Леклерком и Хольтицем, Британия и Соединенные Штаты даже не упоминались. Германские войска сдавались только французам. Аналогичным образом, когда де Голль приехал в Париж и выступил с речью в «Отель де Виль», он заявил: «Париж освобожден французским народом, при помощи армий Франции, при помощи и поддержке всей Франции, Франции сражающейся, истинной, Франции на века». Он тоже не упомянул союзников. На следующее утро, в субботу, 26 августа 1944 года, де Голль возглавлял парадное шествие от Триумфальной арки к Елисейским Полям на благодарственную службу в соборе Парижской Богоматери. Когда лидер национального совета французского Сопротивления Жорж Бидо ненароком выступил вперед, де Голль прошипел: «Чуть-чуть назад, пожалуйста»[1184]. Все лавры принадлежат только ему.

Глава 16

НА ЗАПАДНЫХ РУБЕЖАХ

август 1944 — март 1945

Герр Гитлер говорил, что при взрыве бомбы 20 июля его спасло провидение. Я думаю, что с чисто военной точки зрения мы можем с ним согласиться. Для союзников было бы тяжело на завершающем этапе борьбы лишиться такого военного гения, как ефрейтор Шикльгрубер, вносящего столь значительный вклад в нашу победу.

Уинстон Черчилль в палате общин, 28 сентября 1944 года

1

После дня «Д» и до капитуляции Германии западные союзники воевали в Европе еще одиннадцать месяцев, наталкиваясь временами на фанатичное сопротивление немцев, а в Арденнах отбивая жесточайшее контрнаступление. Здравомыслящие немцы тем не менее понимали, что после разгрома группы армий «Центр» на Востоке и падения Парижа на Западе война, по сути, проиграна. Это продемонстрировали и генералы, организовавшие покушение на Гитлера, чего они и не пытались делать, когда положение на фронтах их устраивало. Бросить Фалезский «котел» фельдмаршала фон Клюге заставило вторжение союзников на юге Франции, начавшееся 15 августа 1944 года высадкой войск численностью 86 000 человек только лишь в первый день (операция «Энвил»). Разговоры о секретном сверхоружии могли еще как-то воздействовать на простых солдат, но старший офицерский корпус знал истинное положение дел. Степень веры в вооруженных силах Германии в Гитлера и победу была тем меньше, чем выше звание было у немецкого офицера. Исключение составляли закоренелые нацисты-генералы, такие как Вальтер Модель, Фердинанд Шёрнер и Лотар Рендулич.

Ссылки нацистов на то, что они продолжали сражаться, пытаясь спасти своих жен и дочерей от советских варваров, имели хоть какой-то смысл в пределах Восточного фронта. Но они с неменьшей ожесточенностью сражались и на Западе после завершения операции «Оверлорд», и Макс Гастингс находит объяснение этому факту в том, что немецкие генералы — офицеры СС, прусские аристократы, кадровые вояки и обыкновенные функционеры — «перестали задумываться о своем будущем и рутинно исполняли привычные обязанности»[1186]. Исполнять приказы всегда легче и безопаснее, чем действовать самостоятельно. Об этом им напомнило и неудавшееся покушение на фюрера: оно бросило на них тень подозрения и показало одновременно жизнестойкость Гитлера. К тому же все они осознавали, что так или иначе причастны к преступлениям нацистского режима.

Британская разведка располагала собственными доказательствами оппортунизма немецких генералов, полученными от них же самих, и потворства преступлениям против человечности, особенно на Восточном фронте. В период между 1942 и 1945 годами одно из подразделений Секретной разведывательной службы (СИС) — МИ-19 — подслушало и записало 64 427 разговоров между пленными немецкими генералами и другими старшими офицерами, о чем они даже не догадывались. Эти беседы давали представление о том, что действительно думали высшие военачальники Германии о войне, Гитлере, нацизме и друг о друге. И главное, откровения военнопленных опровергали утверждения генералов вермахта, будто они ничего не знали об издевательствах нацистов над евреями, славянами, цыганами и другими «недочеловеками», сваливая все на СС.

Объединенный следственно-допросный центр (Combined Services Detailed Interrogation Centre) располагался в Трент-Парке, великолепной усадьбе семейства Сассун недалеко от Кокфостерс на севере Лондона. Здесь содержались немецкие старшие офицеры, попадавшие в плен к союзникам. Среди них были, например, генерал Вильгельм фон Тома, захваченный в Эль-Аламейне, генерал Ганс Юрген фон Ар-ним, изловленный в Тунисе, и генерал Дитрих фон Хольтиц, сдавшийся в Париже. В центре работали сотни стенографисток, расшифровщиков, переводчиков, звукооператоров помимо подставных лиц и провокаторов, которые должны были разжигать дискуссии[1187].

Высокопоставленным военнопленным для встреч было предоставлено двенадцать комнат, оборудованных подслушивающими устройствами. Командующие люфтваффе коротали время с генералами вермахта; им передавались газетные и радиосообщения о положении на фронтах; к ним иногда заходил лорд Аберфалди, агент следственно-допросного центра, выдававший себя за уполномоченного благотворительной организации и поднимавший какую-нибудь тему, особенно интересовавшую британскую разведку. О необычайном успехе операции свидетельствуют и огромное количество записей, и откровенный характер записанных бесед. Британская разведка, конечно, надеялась вызнать в первую очередь оперативные секреты, которые трудно получить в ходе официальных допросов. Однако чаще ей приходилось фиксировать свидетельства нацистских зверств, прежде всего на Восточном фронте. Большинство генералов, содержавшихся в Трент-Парке, были взяты в плен в Северной Африке, Италии и Франции, однако им было известно все, что происходило в Третьем рейхе и на оккупированных территориях.

Через следственно-допросный центр и его два филиала прошли 10 191 немецкий военнопленный и 567 итальянцев. Разговоры записывались на грампластинки, некоторые из них после распечатки умещались на половине страницы, одна беседа заняла двадцать одну страницу, и, развязывая язык, офицеры невольно выдавали себя. Даже Хольтиц, которого считали «хорошим немцем», после того как он игнорировал приказ Гитлера разрушить Париж, оказался замешанным в убийствах евреев в Крыму[1188]. Отдельные генералы вели себя вполне достойно, хотя и не геройски. В январе

1943 года Вильгельм фон Тома, до пленения в Африке командовавший танковой дивизией в России, говорил ярому нацисту генералу Людвигу Крювелю: «Я стыдился быть офицером». Он рассказывал о том, как однажды обратил внимание Франца Гальдера на бесчинства немцев, и тот ответил: «Это проблема политическая и ко мне не имеет никакого отношения». Тогда Тома направил письменный доклад главнокомандующему сухопутных войск Вальтеру фон Браухичу, и генерал сказал ему: «Вы хотите, чтобы я дал этому ход? Послушайте, если я пойду с этим выше, то всякое может случиться». Тома не соглашался с тем, будто Гитлер ничего не ведал о происходившим с невинными людьми, и говорил: «Конечно, он все знал. Втайне даже восторгался. Понятно, что никто не мог возразить. Боялись, что арестуют или побьют»[1189]. Вряд ли Тома и иже с ним задумывались над тем, что можно было просто-напросто уйти в отставку, и никто бы не наказал их за это.

В Трент-Парке постоянно заходил разговор об обращении нацистов с поляками, русскими и евреями. В декабре 1944 года (лишь один из множества примеров) генерал-лейтенант Генрих Киттель, бывший командующий 462-й народно-гренадерской дивизией, сказал генерал-майору Паулю фон Фельберту, бывшему начальнику Feldkommandantur 560 (военной комендатуры): «Что я испытал! В Латвии, под Двинском[1190], эсэсовцы расстреливали евреев. Собралось около пятнадцати эсэсовцев и, может быть, шестьдесят латышей, а они, знаете ли, самые жестокосердные люди в мире. Однажды ранним утром в воскресенье я, лежа в постели, услышал, как раздались один за другим два залпа, а потом отдельные выстрелы». Расследуя затем инцидент, Киттель узнал: «Раздетых догола мужчин, женщин и детей сначала пересчитали. Всю одежду сложили в одну кучу. Двадцать женщин — обнаженных — выстроили на краю траншеи, открыли огонь, и они попадали вниз». «А кто стрелял?» — спросил Фельберт. «Они стояли лицом к траншее, двадцать латышей подошли сзади и стреляли в затылок, и они падали вниз как кегли»[1191].

Киттель издал приказ, запрещавший проводить экзекуции «там, где их может увидеть народ». «Если вы расстреливаете людей в лесу или в каком-либо другом месте подальше от посторонних глаз, — наставлял он эсэсовцев, — это ваши проблемы. Но я категорически запрещаю делать это здесь. Мы берем воду из родников, а вы засоряете землю трупами». «А что с детьми?» — спросил Фельберт. Киттель, «очень взволнованный», ответил: «Они хватали трехлетних детей за волосы, поднимали кверху, стреляли в них из пистолета и бросали в траншею. Я сам это видел. Все видели». Другой военачальник, генерал-лейтенант Ганс Шефер, командующий 244-й пехотной дивизией, не удержался и тоже спросил Киттеля: «Они плакали? Эти люди знали, что их ожидает?» «Они прекрасно все понимали, — отвечал Киттель. — Но их охватила апатия. Я человек не слишком эмоциональный, но от таких вещей меня тошнит». Тем не менее позднее он же говорил: «Если всех евреев в мире уничтожить одновременно, то не останется ни одного обвинителя». Его же слова: «Все эти евреи — паразиты востока». «А как поступали с молодыми хорошенькими девушками? — спросил Фельберт, когда разговор переключился на концлагеря. — Их брали в гарем?» «Меня это не интересовало, — отвечал Киттель. — Я заметил только, что они стали вести себя благоразумнее… Женщины — это вообще отдельная темная история. Вы даже не представляете, какие происходили мерзости и глупости»[1192]. В другой раз в тот же день Киттель говорил Шеферу об Аушвице: «В Верхней Силезии убийство людей вошло в систему Их умерщвляли газом. И никто не делал из этого большого секрета». В следующий раз он сказал: «Мне надо держать язык за зубами и не распространяться о том, что мне известно». Киттель и не подозревал, что все его слова записываются, расшифровываются и переводятся.

В феврале генерал-майор Иоганнес Брун, командующий 533-й народно-гренадерской дивизией, обсуждая с Фельбертом проблему холокоста, заявил: «После всего, что я прочитал о фюрере, должен заметить, что ему все было известно». «Конечно, он все знал, — согласился Фельберт. — За все он в ответе. Он говорил об этом с Гиммлером». «Да, — продолжал Брун, — этот человек даже не поморщится, если убьют ваших родственников». «Ему абсолютно наплевать», — добавил Фельберт. Они, понятно, воспринимали холокост под углом возмездия, которое обрушат союзники на фатерланд. В марте 1945 года Брун, один из немногих немецких генералов, кому эти разговоры пошли на пользу, признал: Германия не заслуживает победы, после того как «мы в полном сознании погубили столько человеческих жизней, ослепленные иллюзиями и жаждой крови». Генерал-лейтенант Фриц фон Бройх, в свою очередь, сказал: «Мы стреляли в женщин как в скот. Я видел огромный карьер, где расстреляли десять тысяч мужчин, женщин и детей. Они все еще лежали там. Мы приехали специально, чтобы посмотреть. Мне еще не приходилось видеть ничего более изуверского». Тогда Хольтиц вдруг вспомнил о том, как в Крыму дежурный офицер на аэродроме, откуда он вылетал в Берлин, сказал: «Господи, мне не следовало бы об этом говорить, но знайте, что они уже несколько дней расстреливают евреев». По словам Хольтица, только в Севастополе было убито 36 000 евреев[1193].

Обсуждая 13 марта 1945 года газацию и массовые расстрелы людей с генералом Бернхардом Рамке, генерал фаф Эдвин фон Роткирх унд Трах говорил: «Они сами роют себе могилы. Потом появляется команда с пистолетами-пулеметами «томми», и начинается расстрел. Многие еще живы, когда на них насыпается слой земли. Затем специальные «упаковщики» трамбуют тела, потому что их слишком много. Все это делает СС. Я знал одного эсэсовца, и он предложил мне: «Не хотите поснимать? Они расстреливают обычно по утрам, но если вам надо, то у нас еще остались люди и мы можем расстрелять их после обеда». Спустя три дня полковник Фридрих фон дер Хейдте рассказывал полковнику Эберхарду Вильдермуту о концлагере Терезианштадт в Чехословакии: «Там загубили полмиллиона человек, это точно. Насколько я знаю, туда были отправлены все евреи из Баварии. Тем не менее лагерь никогда не был заполнен. Они душили газом и душевнобольных». «Да, это так, — подтвердил Вильдермут. — Я знаю об этом от брата, он работает доктором в лечебнице в Нюрнберге. Они понимали, куда их забирают»[1194]. Но раздавались и другие голоса. «Мы должны неукоснительно исполнять приказы, — рассуждал генерал-лейтенант Фердинанд Хейм. — Мы обязаны делать это, дабы не ослаблять оборону».

Обитатели Трент-Парка разделились на два лагеря: на истых нацистов, по-прежнему приветствовавших друг друга салютом «Хайль Гитлер!», и антифашистов, или по крайней мере не нацистов. На фанатиков, похоже, никак не влияло то, что нацизм терпит поражение. «Чихал я на эту Страстную пятницу! — кичился генерал-майор Вильгельм Уллершпергер, попавший в плен в Арденнах. — Подумаешь, они годы назад повесили какого-то паршивого еврея!» Генерал-майор Вальтер Брунс вспоминая о расстреле тысяч евреев в Риге, рассказывал: «Какой цинизм! Расстреливая людей, команды, уставая, сменялись каждый час. Они делали это с отвращением, но не отказывали себе в удовольствии отпустить какую-нибудь скабрезность. «Взгляни, что за прелесть!» Я и сейчас вижу эту красивую еврейку в одной огненной сорочке. Все эти разговоры о расовой чистоте. В Риге они спали с ними, а потом расстреливали, чтобы они молчали». А полковник Эрвин Йостинг из люфтваффе рассказал другую историю. Некий лейтенант предложил его австрийскому приятелю: «Нет желания посмотреть на потрясающее шоу? Там тьму евреев убивают!» Действительно, целый сарай наполнили женщинами и детьми, облили бензином и подожгли. «Представляете, как они вопили!»[1195].

Конечно, на процессе в Нюрнберге, а затем в своих автобиографиях, опубликованных в пятидесятых и шестидесятых годах, генералы обвиняли во всем Гитлера и приводили один и тот же набивший оскомину аргумент: они исполняли приказы. «Если вы получаете боевой приказ, вы обязаны повиноваться, — объяснял в июне 1946 года Клейст психиатру американской армии Леону Голденсону. — Между военными и политическими директивами огромная разница. Никому не возбраняется саботировать политическое указание, невыполнение военного приказа рассматривается как измена»[1196]. Такую же мысль проводил в беседе с психиатром и Кессельринг: «Исполнение приказа — первейший долг воина. Иначе он не воин…» На примере обитателей Трент-Парка напрашивается вывод: генералы вермахта, уже проигрывая войну, продолжали неистово сражаться не только в силу воинского долга исполнять приказы, но и в надежде избежать возмездия Фемиды.

2

С 1 сентября 1944 года Эйзенхауэр взял на себя управление всеми наземными силами, к немалой досаде Монтгомери. Эйзенхауэр планировал широкое наступление на Германию, а Монтгомери хотел совершить «узкий прорыв» в сердце рейха во главе со своей 21-й группой армий. В пику британцу Паттон предложил, чтобы наступление возглавляла его 3-я армия, заявив с неизменным бахвальством: «это его наилучшая стратегическая (sic) идея»[1197]. Через двадцать лет после войны генерал Понтер Блюментрит, с декабря 1944 года командовавший 15-й армией, признавал: «Мы глубоко уважали генерала Паттона! Мы считали его американским Гудерианом, храбрейшим и блестящим танковым командиром»[1198]. Омар Брэдли, со своей стороны, полагал, что в центре операции должен быть его рывок к Франкфурту. Печально, но получается, что эти командующие руководствовались не стратегическими соображениями, а эгоистическими интересами, и Эйзенхауэру было не так просто примирять их и заставлять действовать по его планам. Ему удавалось добиваться единства среди союзников, и в этом тоже проявлялось его величайшее стратегическое искусство, которое оспаривали и Брук, и Монтгомери.

План Монтгомери грешил многими изъянами. Требовалось фланговое прикрытие от по-прежнему сильной немецкой 15-й армии. Самый прямой путь для снабжения наступающих войск пролегал через эстуарий Шельды, но он находился в руках немцев и после падения Антверпена в сентябре. Идея прорыва по северным равнинам к Берлину выглядела заманчивой, однако ее реализация была связана с большим риском: здесь немцы могли оказать серьезное сопротивление, и, кроме того, надо было форсировать две водные преграды — Везер и Эльбу. На военном кладбище у Беклингена между Берген-Бельзеном и Солтау покоится прах 1500 британцев — свидетельство ожесточенных боев, проходивших между Везером и Эльбой в апреле 1945 года. Помимо всего прочего план Монтгомери принижал роль американских войск, особенно 3-й армии Паттона, сводя ее к фланговой поддержке. Дабы сохранить единство союзников, Эйзенхауэру приходилось думать и том, как поровну распределить лавры от грядущей победы. Скорее всего Монтгомери и прельстила возможность отвести Паттону вспомогательную тактическую роль. В любом случае Эйзенхауэр мягко отверг его идею, назвав ее позднее «карандашным наброском» прорыва в Германию[1199].

Верховный главнокомандующий предпочел вести наступление на рейх «широким фронтом», используя «всю нашу мощь, всю нашу мобильность для полного уничтожения наземных сил противника»[1200]. Однако ввиду ракетной угрозы для Британии, которую можно было ликвидировать только захватом всех пусковых установок, и по ряду других причин основное внимание все же уделялось продвижению 21-й группы армий через Бельгию в обход Арденн с севера и далее в Рур: это позволяло также овладеть важнейшим индустриальным центром Германии и лишить Гитлера средств для продолжения войны.

Эйзенхауэр разделил 12-ю группу армий, которой с августа командовал Брэдли, и большую часть 1-й армии генерал-лейтенанта Кортни Ходжеса направил на поддержку наступления Монтгомери с северной стороны Арденн. 3-я армия Паттона выдвигалась на Саар, а с юга ее прикрывала 6-я группа армий генерал-лейтенанта Джейкоба Деверса: она уже успела подойти после высадки в Южной Франции. К 30 августа Паттон форсировал Марну и вскоре угрожал Мецу и «линии Зигфрида», но ему пришлось остановиться из-за нехватки бензина. Горючее доставляли из Шербура, находившегося на расстоянии четырехсот миль, а у Паттона оставалось только 32 000 галлонов бензина, когда для продолжения наступления ему требовалось 400 000 галлонов. «Простой» приводил генерала в бешенство. Паттон прославился своим горячим нравом и прямотой. «Я хочу, чтобы вы раз и навсегда поняли простую истину, — наставлял он солдат. — Ни один ублюдок не выиграет войну, умирая за свою страну Ее можно выиграть, заставляя другого ублюдка умирать за свою страну… Благодарите Бога за то, что через тридцать лет, когда вы будете сидеть возле камина с внуком на коленях, вам не придется, отвечая на его вопрос: «А что ты делал на войне?», говорить: «Выгребал г… но в Луизиане»[1201]. А вдове второго лейтенанта Нила Н. Клоудира, убитого выстрелом в сердце под Морвилем 16 ноября, когда он вел свой взвод на штурм немецкого дота, Паттон писал: «Я знаю, что ничем не могу помочь вам в вашем горе. Я скажу лишь, что все мы должны рано или поздно умереть. Пусть же вас утешит хотя бы то, что ваш муж принял геройскую смерть, исполняя долг человека и солдата»[1202].

3 сентября канадцы из 21-й группы армий взяли Брюссель, а на следующий день пал Антверпен. Но Антверпен был практически бесполезен для союзников, пока река Шельда оставалась в руках немцев. Союзники — особенно канадская 1 -я армия Крерара — дорого заплатили за то, чтобы очистить ее берега от немецких войск, потеряв 13 000 человек. Антверпен был недоступен для союзных судов вплоть до 28 ноября 1944 года. До этого дня снабжение 21-й группы армий в основном осуществлялось через Нормандию — до абсурда дальний путь. (Дюнкерк был освобожден лишь 9 мая 1945 года.) Черчилль придавал важное значение Антверпену еще во время Первой мировой войны, посетив порт в качестве первого лорда адмиралтейства в 1914 году. Тем более трудно понять, почему и он, и Брук, и Монтгомери с Эйзенхауэром недооценили стратегически выгодное положение Антверпена при планировании наступления из Франции в 1944 году.

Очистить эстуарий Шельды от немцев было непросто. Вот как Джон Киган описал будни взвода Питера Уайта из 4-го батальона Собственного Королевского Величества Шотландского полка 52-й южно-шотландской дивизии в устье Шельды в конце 1944 года:

«Утром встаешь с чувством, что прожил еще один день бега от смерти. Проглатываешь кусок скользкого консервированного бекона, заедая его сухарем и запивая чаем с привкусом хлорки. Бредешь по размокшим полям, где с каждым шагом замираешь в ожидании взрыва мины. Часами лежишь в ледяной воде, дрожа от холода и взрывов снарядов. Поднимаешься, когда стемнеет, и ищешь сухой бугорок, где можно прикорнуть на ночь, пожевав тушенки с затвердевшим печеньем».

Черчилль не спешил освобождать и Нормандские острова, но для этого у него имелись определенные основания. 26 ноября на заседании военного кабинета он вдруг заговорил о «еде». Напомнив, что на Нормандских островах находятся 28 000 немцев, которым «некуда бежать», премьер сказал: «А если они попадут к нам, то их же надо будет кормить»[1204].

Нехватку продуктов питания испытывала вся оккупированная Европа и в особенности Голландия. Там вследствие остановки транспорта, разрушения основных дамб, наводнений и общей дезорганизации создалась угроза массового голода. 12 марта 1945 года Черчилль сообщил военному кабинету о случаях, когда «ослабевшим людям питание вводят внутривенно». Узнав о том, что американцы рассчитывают на британские продовольственные запасы в спасении Голландии, Черчилль разразился гневной тирадой (до сих пор не опубликованной):

«Соединенные Штаты зарятся на наши продовольственные запасы, которые мы накапливали годами, отказывая себе во всем. Мне это не нравится, хотя, конечно, в чрезвычайных обстоятельствах мы должны использовать наши резервы… Но надо твердо сказать, что американский солдат ест в пять раз больше, чем наш. Граждане Америки сейчас едят так, как никогда прежде. Наши жертвы несопоставимы, и пусть они сначала ужмутся сами, прежде чем апеллировать к нам.

В сентябре 1944 года — через два месяца после увольнения — Рундштедт снова стал главнокомандующим на Западе, и занимал этот пост до марта 1945 года, когда Гитлер прогнал его в третий раз после того, как фельдмаршал предложил фюреру вести переговоры о мире. Deralte Herr (старому господину), как его прозвали, исполнилось шестьдесят восемь лет. Видя, как дивизия «Гитлерюгенд» 4 сентября отступает за реку Мёз возле Ивуара, Рундштедт сказал то, что думали тогда многие немецкие офицеры, правда, не осмелившиеся говорить об этом вслух: «Жаль этих прекрасных преданных молодых людей, приносящих себя в жертву в совершенно безнадежной ситуации»[1206]. Через неделю, 11 сентября, союзники впервые ступили на немецкую землю — американские войска перешли границу у Трира, хотя Гитлер все еще располагал армиями численностью десять миллионов человек, рассеянных, правда, по всей Европе. Его «Западный вал» («линия Зигфрида») казался неприступным, восстановление Рундштедта на посту главнокомандующего благотворно повлияло на моральный дух солдат и офицеров вермахта. (Фельдмаршал Модель оставался командовать группой армий «Б», а Роммель и Клюге покончили жизнь самоубийством, после того как их заподозрили в косвенной причастности к заговору.) Тем временем Черчилль продолжал высмеивать Гитлера в палате общин:

«Мы не должны забывать о том, сколь многим мы обязаны глупостям — невероятным глупостям, — совершаемым немцами. Я не люблю сравнивать Гитлера с Наполеоном. Не надо оскорблять великого императора и воина, сопоставляя его с жалким любителем митингов и мясником. Но все же они похожи в одном: обоим свойственно страстно цепляться за каждый клочок территории, на которую их заносит зыбкая волна везения».

Черчилль провел и другую параллель между двумя «стратегами». Подобно Наполеону Гитлер «успешно раскидал свои армии по всей Европе и с фанатичным упорством, начиная со Сталинграда и Туниса и до настоящего момента, лишал себя возможности сконцентрировать силы для решающего сражения». Однако, пока палата общин потешалась над глупостью Гитлера, фюрер занимался именно тем, что планировал концентрацию войск для решающего сражения в Арденнах, которое вновь удивило мир — правда, в последний раз.

3

Монтгомери предложил использовать 1-ю британскую и американские 82-ю и 101-ю воздушно-десантные дивизии для захвата мостов через реки Масс (Мёз), Вааль (Рейн) и Недер Рийн (Нижний Рейн), с тем чтобы помочь наземным войскам окружить Рур, но его смелый план в середине сентября 1944 года потерпел неудачу у голландских городов Эйндховен, Неймеген и Арнем. Несмотря на весь героизм, ошибки, допущенные при планировании операции — особенно генерал-лейтенантом Ф.А.М. «Боем» Браунингом, — обрекли ее на провал. Это был крупнейший в истории сброс воздушного десанта. Однако 1-я воздушно-десантная дивизия не учла в должной мере предупреждения разведки о том, что две танковые дивизии под Арнемом получили пополнения, и не обеспечила себя достаточным количеством противотанковых вооружений[1208]. Операция «Маркет», сброс воздушных десантов в пятницу 17 сентября, прошла более или менее успешно. Но британская 2-я армия генерала Демпси и XXX корпус, дойдя 18 сентября до Эйндховена и 19-го — до Неймегена (операция «Гарден»), не смогли преодолеть ожесточенное сопротивление немцев, чтобы вовремя помочь десантникам под Арнемом. Приказы Монтгомери «наступать стремительно и жестко, не обращая внимания на фланги», видимо, не очень действовали на Демпси[1209]. XXX корпус потерял 1500 человек, но это в пять раз меньше потерь, понесенных британцами и поляками под Арнемом, испытывавшими на Нижнем Рейне нехватку боеприпасов и попавшими под убийственный огонь танков, минометов и артиллерии. Неблагоприятные погодные условия не позволяли направлять подкрепления по воздуху, и 25 сентября от 1-й воздушно-десантной дивизии и польской отдельной парашютной бригады, насчитывавших 11 920 человек, осталось только 3910. Они успели отступить на южную сторону реки, остальные были либо убиты и ранены, либо попали в плен[1210]. 1-я воздушно-десантная дивизия потеряла вдвое больше людей, чем 82-я и 101-я дивизии. Но это было последнее поражение британцев.

Операция «Маркет-Гарден» поглотила скудные ресурсы союзников, в том числе и горючее, как раз в то время, когда Паттон приближался к Рейну, не встречая непреодолимого противодействия. Нехватка средств и проблемы со снабжением вынудила союзников остановиться. Немцы использовали передышку, полученную благодаря временной победе в Голландии, для усиления «линии Зигфрида». В период между концом сентября и серединой ноября войска Эйзенхауэра отбивали контратаки немцев в Вогезах, на Мозеле и Шельде, у Меца и Ахена. Надеясь форсировать Рейн до наступления зимы, а она выдалась необычайно суровой, Эйзенхауэр 16 ноября предпринял наступление при самой мощной за всю войну воздушной поддержке: в ходе операции «Куин» 2807 самолетов сбросили 10 097 тонн бомб. Но и тогда американские 1-я и 9-я армии смогли продвинуться лишь на несколько миль, так и не преодолев даже реку Рёр.

Надежды на то, чтобы закончить войну уже в 1944 году, а в начале кампании многим они не казались уж столь несбыточными — адмирал Рамсей даже заключил пари с Монтгомери на пять фунтов стерлингов, — рухнули перед рассветом в субботу 16 декабря, когда фельдмаршал фон Рундштедт нанес самый мощный внезапный удар за всю войну — после Пёрл-Харбора. Он бросил в наступление (операция «Хербстнебель» — «Осенний туман») семнадцать дивизий — пять танковых и двенадцать мотопехотных — в последней отчаянной попытке прорваться к реке Мёз, а затем к Ла-Маншу. И не осенний туман, а зимняя изморось, снег и дождь помешали союзникам своевременно обнаружить готовящееся нападение. Не помогла и «Ультра»: радиосвязь была категорически запрещена, все приказы командующим передавались посыльными.

16 декабря неожиданно для союзников из лесов и с гор Арденн двинулись в наступление три армии численностью 200 000 человек. Рундштедт и Модель были настроены против этой операции, считая ее слишком тяжелой для вермахта, но Гитлер рассчитывал на то, что ему удастся разъединить силы союзников, вернуть Антверпен, дойти до Ла-Манша и повторить победы 1940 года. «В начале наступления боевой дух войск был на удивление высокий, — вспоминал позднее Рундштедт. — Солдаты действительно верили в победу. Чего нельзя было сказать о старших командирах, знавших реальное положение дел»[1211]. А самый высший военачальник, конечно, был убежден в том, что наступление в Арденнах станет наконец долгожданным Entscheidungsschlacht (решающим сражением) по всем канонам, предписанным Клаузевицем.

Разногласия между немецкими командующими были намного серьезнее и сложнее, чем это пытались представить уже после войны Рундштедт и другие полководцы Германии. Гудериана больше беспокоило предстоящее зимнее наступление Красной Армии на востоке, и он думал не о победах на Западе, а об усилении Восточного фронта, особенно в Венгрии. Рундштедта, Моделя и Мантойффеля и других генералов на западе устраивало ограниченное наступление в Арденнах, с тем чтобы расстроить единство союзных сил, оптимизировать Западный фронт и уберечь Рур. Гитлер же намеревался бросить все оставшиеся резервы Германии на захват Антверпена и разгром армий Эйзенхауэра на западе. Как всегда, фюрер избрал самый экстремальный и рискованный вариант и заставил всех подчиниться своей воле.

Холмистые и покрытые густыми лесами бельгийские и люксембургские районы Арденн были слабо защищены от нападения. Эйзенхауэра вряд ли можно было винить в этом. От Брэдли он получил разведданные о том, что «нападение немцев возможно лишь в отдаленной перспективе, а Монтгомери 15 декабря подтверждал: «противник не способен в настоящее время провести крупные наступательные операции»[1212]. И даже 17 декабря, когда немцы уже наступали, генерал-майор Кеннет Стронг, заместитель начальника штаба верховного командования союзными экспедиционными силами по разведке, сообщал в еженедельной сводке № 39: «О результатах следует судить не по территории, захваченной противником, а по числу дивизий, которые ему удастся отвлечь с важных участков фронта»[1213]. Арденны малопригодны для бронетехники, и основные бои должны были происходить севернее и южнее горного массива. Вермахт перебрасывал войска в ночное время, и внезапность нападения была практически полной. Четверо немецких военнопленных предупреждали о крупном предрождественском наступлении, но разведка союзников им не поверила. Шестидесятимильный фронт между Моншау на севере и Эхтернахом на юге обороняли лишь шесть американских дивизий численностью 83 000 человек, в основном дивизии VIII корпуса генерал-майора Троя Миддлтона. Иными словами, оборону держали главным образом необстрелянные подразделения вроде 106-й дивизии, еще не нюхавшие пороха, и уже изрядно потрепанные в боях 4-я и 28-я дивизии, пытавшиеся восстановить свои силы.

Немцы шли в атаку по колено в снегу, пользуясь освещением прожекторов, лучи которых отражались от облаков, создавая искусственную иллюминацию. В тыл к американцам проникли тридцать два немецких солдата, говоривших по-английски и переодетых в американскую форму. Провокаторами, пытавшимися посеять панику, руководил австриец, полковник Отто Скорцени. На севере и в центре атаки возглавляли два лучших немецких генерала — генерал-полковник СС Йозеф «Зепп» Дитрих и генерал танковых войск барон Хассо-Эккард фон Мантойффель. С юга фланговое прикрытие обеспечивала 7-я армия. Но и семнадцати дивизий уже было недостаточно для того, чтобы вытеснить несметные полчища союзников, успевшие высадиться на северо-западе Европы после дня «Д». «Он не мог осознать, что 1939 и 1940 годы давно миновали», — говорил впоследствии Мантойффель о своем фюрере[1214].

Немцы разгромили 106-ю и 28-ю дивизии американцев — некоторые части бежали в тыл, — но V корпус на севере и 4-я дивизия на юге выстояли. Образовался немецкий клин глубиной пятьдесят пять и шириной сорок миль (отсюда и историческое название сражения — «Битва за выступ»). 6-я танковая армия СС не смогла одолеть сопротивление 2-й и 99-й дивизий V корпуса Джероу на севере, пробиваясь к колоссальному полевому складу горючего у города Спа, но так и не дойдя до него. Немцы, однако, успели совершить самое гнусное злодеяние против американских войск на Западном фронте. В поле под Мальмеди они расстреляли из пулеметов восемьдесят шесть военнопленных (накануне эсэсовцы убили еще пятнадцать человек). Эсэсовский генерал Вильгельм Монке, руководивший казнью, избежал наказания, хотя и был уличен в причастности к двум другим массовым расстрелам[1215].

В центре 5-я танковая армия Мантойффеля окружила 106-ю дивизию возле Сент-Вита, взяв в плен 19 декабря восемь тысяч солдат и офицеров — столько американцев не сдавалось в плен со времен Гражданской войны. 7-я бронетанковая дивизия удерживала Сент-Витдо 21 декабря, когда Мантойффель все-таки взял город. Несмотря на внезапность нападения и раздробленность, разрозненные и окруженные войска держались стойко и достаточно долго для того, чтобы «Осенний туман» начал давать сбои, позволяя Эйзенхауэру организовывать мощное контрнаступление. Уже на второй день были присланы подкрепления — 60 000 человек и 11 000 единиц техники, а в последующие восемь дней Эйзенхауэр направил еще 180 000 человек[1216]. 20 декабря Эйзенхауэр передал 21-й группе армий Монтгомери 1-ю американскую армию Брэдли и 9-ю американскую армию: одну — на четыре недели, а другую — до форсирования Рейна. Этот тактический маневр Эйзенхауэра вызвал прилив радости у немцев. «Генерал Эйзенхауэр признал, что великое германское наступление страшнее, чем его собственное! — кричали они в громкоговорители, обращаясь к солдатам 31-го американского пехотного полка. — Не желаете ли помереть к Рождеству?»

К этому времени вновь начала давать информацию «Ультра», подтвердив, что главная цель немцев — река Мёз, и верховный главнокомандующий мог планировать дальнейшие действия, предупреждающие развал фронта на две части. Теперь 3-й армии Паттона на юге предстояло разбить 7-ю армию генерала танковых войск Эриха Бранденбергера. «Сэр, это Паттон говорит, — заявлял генерал Всевышнему в капелле фонда Пескатора в Люксембурге 23 декабря. — Ты сейчас должен решать, на чью сторону встать. Ты должен прийти на помощь мне, чтобы я мог предать смерти всю германскую армию, сделав подарок ко дню рождения князя Мира»[1217]. По Божьему или человеческому промыслу, но 101-я воздушно-десантная дивизия появилась в городе Бастонь всего лишь на несколько часов раньше немцев. 20 декабря здесь попали в окружение 18 000 американцев, и командующий 47-го танкового корпуса генерал Генрих фон Люттвиц предложил сдаться бригадному генералу Энтони Маколиффу, ветерану «Оверлорда» и «Маркет-Гардена», временно командовавшему дивизией десантников. Американец сказал лишь одно слово: «Натс»![1218]. Но немцы его отлично поняли. В Рождество немцы начали наступление на Бастонь, и американцы держали город до прихода с юга 3-й армии Паттона. «Славно убивать немцев в такую великолепную рождественскую погоду, — шутил Паттон. — Чудно только, когда подумаешь, чей это день рождения».

22 и 23 декабря Паттон развернул 3-ю армию на 90 градусов: она шла на Саар, а теперь двинулась на север по узким обледенелым дорогам к южному флангу выступа. «Брэд, — сказал он своему командующему, — краут[1219] засунул голову в мясорубку, а крутить ее теперь буду я»[1220]. Брэдли признал в послевоенных мемуарах, что Паттон совершил тогда «один из самых блистательных маневров, какие когда-либо удавались командующим на той или другой стороне фронтов Второй мировой войны»[1221]. Менее блистательно была организована у Паттона телефонная и радиосвязь, что позволяло Моделю быть в курсе американских намерений и планов.

Десантники выдержали натиск немцев, прорвавших в Рождество оборонительный периметр Бастони, и в день рождественских подарков 4-я бронетанковая дивизия Паттона сняла осаду. К этому времени 5-я танковая армия Мантойффеля начала испытывать острую нехватку горючего, и хотя его 2-й танковой дивизии оставалось дойти всего пять миль до Динана на реке Мёз, Дитрих не поддержал Мантойффеля резервной мотопехотой, сославшись на то, что «это не предусмотрено приказами Гитлера, а у него имеются инструкции исполнять только его указания»[1222]. Действительно, вопреки рекомендациям Моделя фюрер настоял на том, чтобы именно Дитрих, которого один историк назвал «эсэсовским любимчиком Гитлера», нанес решающий удар, хотя он ни на йоту не продвинулся дальше Мантойффеля[1223]. Немцы упускали и время. Небо прояснилось, и союзники нещадно трепали немецкие танковые колонны с воздуха: за первые четыре дня летной погоды они совершили 15 000 самолетовылетов. Рундштедт впоследствии в беседах с интервьюерами союзников выделил три фактора, способствовавших, по его мнению, поражению немцев: «Во-первых, неслыханное превосходство ваших военно-воздушных сил, которое исключало любое передвижение войск в дневное время. Во-вторых, нехватка моторного топлива — дизельного и бензинового, из-за чего не могли идти танки и подниматься в воздух самолеты люфтваффе. В-третьих, систематическое разрушение железнодорожных путей: невозможно было провести через Рейн даже один железнодорожный состав»[1224]. Хотя «Битва за выступ» была наземной, в ней свою роль сыграли все три фактора.

К 8 января 1945 года великое германское наступление выдохлось. 16 января соединились 1-я и 3-я американские армии, а 22-го немцы получили приказ отходить. К 28 января в обороне союзников уже не было никакого выступа, огромный выступ вырастал на другой стороне — у немцев. «Я категорически возражаю против того, чтобы эту дурацкую операцию называли «наступлением Рундштедта», — требовал Рундштедт после войны. — Это полнейший абсурд. Я не имел к ней никакого отношения. Мне навязали ее приказом, со всеми деталями. Гитлер даже написал на плане собственноручно: "Никаких изменений"»[1225]. Рундштедт предположил, что операцию следовало бы назвать именем Гитлера. В любом случае она вошла в историю под другим именем[1226].

«Я восхищен храбростью солдата Америки; мне не найти лучших братьев по оружию, — заявлял Монтгомери на пресс-конференции 7 января 1945 года в Зонховене. — Я старался и сам ощущать себя почти американским солдатом, чтобы ненароком не досадить каким-либо образом американцам»[1227]. Он не упомянул коллег-генералов, и пресс-конференция мало способствовала уменьшению напряженности в англо-американском высшем командовании. Паттон и Монтгомери с давних пор питали друг к другу неприязнь. Паттон называл Монти «маленьким самоуверенным английским вонючкой», а Монти считал Паттона «матерщинником и фанатиком войны». Соединенные Штаты в военном отношении нагнали Британию по всем статьям. Монтгомери было трудно согласиться с этим фактом, и в нем нарастал антиамериканизм, по мере того как превосходство Соединенных Штатов становилось все более очевидным. И как только верховное главнокомандование 7 января отменило цензуру, действовавшую три недели, Монтгомери сразу же устроил пресс-конференцию для избранной группы военных корреспондентов. Он вел себя непорядочно, в том числе, по мнению британцев, допуская неуместные и даже злобные выпады. «Генерал Эйзенхауэр вверил мне командование всем северным фронтом, — похвалялся Монти. — Я задействовал все имевшиеся силы британской группы армий. Британские войска сражались с обеих сторон американских сил, перенесших тяжелый удар. Такова общая картина». Монти с деланой непринужденностью говорил о «восхитительной храбрости» среднего американского джи-ай, проявившейся в одном «интересном небольшом сражении», и не оставил никаких сомнений в том, что именно он, «хлестко» вступив в битву, спас американских генералов от поражения.

Брэдли сказал Эйзенхауэру, что Монтгомери «перешел все границы», «потерял рассудок» и он не желает больше служить с этим человеком, предпочитая вернуться в Соединенные Штаты. Паттон сделал верховному главнокомандующему примерно такое же заявление. Затем Брэдли тоже начал общаться с прессой и на пару с Паттоном распространил среди американских журналистов информацию, наносящую ущерб репутации Монтгомери. Бывший редактор Ралф Ингерсолл, один из многочисленных пресс-секретарей Брэдли, рассказывал, например: Брэдли, Ходжес и генерал-лейтенант Уильям Симпсон из 9-й армии составляли и реализовывали свои планы, обсуждая их только между собой. «Они были вынуждены не посвящать в собственные планы британцев, — говорил пресс-секретарь, — и обходить штаб Эйзенхауэра, наполовину состоящий из британцев»[1228]. Отношения между британскими и американскими генералами в 1943—1945 годах действительно были необычными, то есть необычайно отвратительными.

Конечно, Монтгомери мог бы по достоинству оценить успех Паттона, смявшего противника на южном фланге наступления немцев в Арденнах, но и сам Паттон был человеком не очень, мягко говоря, объективным. Обратной стороной его ярого американизма был антисемитизм: его вера в сионистско-большевистский заговор нисколько не уменьшилась после освобождения концентрационных лагерей. В конце службы он находился под наблюдением психиатра, а его телефонные разговоры прослушивались. Он умер во сне 21 декабря 1945 года, через двенадцать дней после аварии, сломав шею во время столкновения с грузовиком у Мангейма: ни один из автомобилей не превышал скорость. «Бог войны, которому поклонялся Паттон, сыграл с ним злую шутку», — написал один из рецензентов его биографии. Да и сам Паттон предсказывал себе «адскую смерть»[1229]. Возможно, Всевышнему не понравилось нахальство Паттона, потребовавшего от него принять решение — на чью сторону встать в борьбе цивилизации против варварства.

В «Битве за выступ» немцы потеряли 98 024 человека, в том числе 12 000 убитыми, 700 танков и штурмовых орудий, 1600 боевых самолетов. Потери союзников (в основном американцев) составили 80 987 человек (10 276 убитых), но несколько больше танков и противотанковых орудий[1230]. Огромная разница была в том, что союзники могли восполнить потери, а немцы уже не имели такой возможности. Отпор германского наступления в Арденнах оказал вдохновляющее воздействие на моральный дух союзных войск. «Терпит поражение не только авантюра немцев в Арденнах, — говорил британский танкист, участвовавший в битве, — но и вся их безумная затея завладеть миром»[1231]. Вопрос — когда наступит конец этой авантюре? 6 февраля генерал-лейтенант Брайан Хоррокс заключил пари с Монтгомери на десять фунтов стерлингов, пообещав, что немцы прекратят войну к 1 мая 1945 года. Он ошибся на одну неделю. И Рундштедт, и Модель предупреждали Гитлера: наступление лишь ослабит способности рейха противостоять русским на Восточном фронте, не дав каких-либо новых преимуществ на Западе. Тем не менее фюрер решил сыграть в рулетку, как это делал не раз и прежде. Надежды многих немцев на то, что им удастся сдержать Красную Армию, были принесены в жертву ради наступления на Западе против противника, гораздо менее злобного и хищного, чем тот, который надвигался на их родину с Востока. «Битва в Арденнах стала возможной только из-за безрассудного каприза Гитлера, — писал Макс Гастингс, — подогреваемого Йодлем, убеждавшим фюрера в том, что натиск на Западе нарушит англо-американские планы наступательных операций»[1232]. Да, так и случилось, но в ущерб обороне Германии. И кроме того, после Арденн Гитлер уже был не способен предпринимать крупные наступления.

Вызывает удивление то, что на Гитлера мог повлиять военный чиновник, считавший фюрера непререкаемым авторитетом. Йодль всю войну занимал пост начальника штаба оперативного руководства вооруженными силами и, обещая гауляйтерам в Мюнхене в ноябре 1943 года несомненную победу, наставлял их: «Мое глубочайшее убеждение в этом основано на том, что во главе Германии стоит человек, которого сама судьба предназначила и наделила всеми качествами и устремлениями, необходимыми для того, чтобы вести наш народ в светлое будущее»[1233]. Ему под стать был и начальник штаба О KB Вильгельм Кейтель. В Нюрнберге Геринг говорил Леону Голденсону: Кейтеля не стоило бы судить, поскольку он был всего л ишь «маленьким человечком», хотя и считался фельдмаршалом, и делал только то, что приказывал Гитлер[1234]. Британский историк германского верховного главнокомандования Джон Уилер-Беннетт писал о нем: «Много амбиций и ноль способностей; предан, но бесхарактерен; есть определенная немецкая врожденная практичность и обаяние, но нет ни интеллекта, ни личности»[1235]. В нем лизоблюдства было даже больше, чем в Йодле. Гитлер говорил о нем: «предан как собака». И конечно, Кейтель заслуженно понес наказание в Нюрнберге. Он председательствовал на так называемом суде чести[1236], приговорившем участников июльского заговора к смерти, и он же подписал приказ, предписывавший расстреливать советских комиссаров, взятых в плен. Кейтель подписывал и пресловутую директиву «Nacht und Nebel» («Мрак и туман»), в соответствии с которой были тайно схвачены и казнены восемь тысяч гражданских лиц — не немцев. Он науськивал немцев линчевать летчиков союзных военно-воздушных сил, и он же приказал 16 декабря 1942 года войскам на востоке и на Балканах «рассматривать как преступление против германского народа любые проявления симпатии к партизанам»[1237]. Кейтель ненавидел свою кличку Лакайтель (производная от слова Lackai — лакей).

«Почему же генералы, считавшие меня приспособленцем и профаном, ничего не сделали для того, чтобы избавиться от меня? — писал позже Кейтель. — Разве это был так трудно? Нет, вовсе нет. Дело в том, что никто не хотел занять мое место. Все понимали, что им придется сеять такие же разрушения». В этих словах есть некоторая доля истины. Клейст говорил: «На посту первостепенной важности Гитлеру был нужен слабый генерал, которым он мог полностью управлять». Другие генералы вряд ли смирились бы с таким положением. «Если бы я оказался на месте Кейтеля под непосредственным началом Гитлера, то не продержался бы и двух недель», — признавался впоследствии Клейст[1238]. Тем не менее можно предположить: прояви Кейтель и Йодль побольше твердости, как это делал Гудериан, кто знает, может быть, им и удалось бы внести какие-то коррективы в стратегию Гитлера. Однако Кейтелю это было не дано. В мае 1946 года он объяснял психиатру в Нюрнберге: «Неверно проявлять исполнительность только тогда, когда дела идут хорошо. Гораздо труднее быть хорошим, исполнительным солдатом, когда все плохо. В тяжелые времена исполнительность и преданность — добродетели»[1239]. Вокруг Гитлера всегда было много услужливых и верных лакеев, а он больше всего нуждался в конструктивной критике и здравых советах.

К концу 1942 года Гитлер решил, что каждое его слово, произнесенное на военных совещаниях, должно быть записано и сохранено для потомков. Он поручил делать это шестерым (затем восьмерым) парламентским стенографисткам, оставшимся без дела, после того как рейхстаг превратился в один из винтиков нацистской машины. Если бы немцы выиграли войну, то стенографические отчеты могли стать своего рода Священным Писанием для нацизма. Эти дословные, непричесанные записи — неплохое сырье для историков — показывают, каким расчетливым, ревностным и дотошным был диктатор, обладавший и феноменальной памятью, и даже умением слушать других. По крайней мере три четверти времени на совещаниях занимали ответы на въедливые замечания и вопросы фюрера таких деятелей рейха, как Рундштедт, Роммель, Гудериан, Кейтель и Йодль, Цейтцлер, Дёниц, Геринги Геббельс.

Стенографические записи начинаются 1 декабря 1942 года, Сталинградская битва полностью упущена, и заканчиваются 27 апреля 1945 года, за три дня до самоубийства Гитлера. Они дают представление о настроениях в высшем командовании во время отступления и в преддверии неминуемого поражения, но из замечаний Гитлера трудно понять, когда он осознал неизбежность поражения и собственной гибели. Скорее всего осознание краха пришло к нему на исходе «Битвы за выступ» в конце 1944 года. 10 января 1945 года он обсуждал с Герингом проблему новых секретных вооружений:

«Гитлер. Говорят у если бы Ганнибал… имел не семь или тринадцать, а пятьдесят или двести пятьдесят слонов после Альп, то их было бы более чем достаточно для завоевания Италии.

Геринг. Но у нас теперь есть реактивные истребители, мы начали их выпускать. Их будет масса, и у нас будет преимущество…

Гитлер. «Фау-1» не помогут выиграть войну, к сожалению.

Геринг. …Появится скоро и бомбардировщик, если только…

Гитлер. Все это фантазии!

Геринг. Не согласен!

Гитлер. Геринг, фантазии!»

Обращение к давно знакомому человеку не по имени, а по фамилии — уже свидетельство серьезности положения. Гитлер знал, что их ожидает.

На фюрерских конференциях обычно собиралось до двадцати пяти человек, но Гитлер выбирал двух-трех собеседников. В ответах на его въедливые вопросы не было явного угодничества. Калибр орудий, нефтяные месторождения, пластиковые и металлические мины, подготовка водителей танков, стратегия окружения противника — ничто не ускользало от его внимания. «Можем ли мы обеспечить Западный фронт огнеметами? — спрашивал он накануне дня «Д». — Огнеметы особенно эффективны в обороне. Это страшное оружие». Он брался за телефон, приказывал кому-то на другом конце провода утроить производство огнеметов и, закрывая совещание, говорил: «Спасибо, все свободны. Хайль!» Иногда фюрер шутил: «Принято полагаться на порядочность других. Такие уж мы порядочные». Обычно же атмосфера на совещаниях была сугубо деловая. Холокост в присутствии стенографисток, конечно, не упоминался. Не записывались его восторги в адрес любимой овчарки Блонди и бесконечные вопросы «который час?». Гитлер никогда не носил часы. Бессвязность в его речи появилась только тогда, когда Красная Армия уже приближалась к его бункеру и фюрер начал впадать в ностальгию по прежним временам и предаваться обвинениям в предательстве (вовсе не беспочвенным) или оптимистическим иллюзиям.

После одного из таких совещаний в феврале 1945 года Альберт Шпеер попытался объяснить Дёницу, что война проиграна, показывая на карте «бесчисленные прорывы и окружения». Но Дёниц ответил «с необычайной резкостью»: он здесь представляет военно-морской флот, а остальное его не интересует. «Фюрер должен знать, что ему делать», — сказал адмирал[1241]. Шпеер считал: он вместе Герингом, Кейтелем, Йодлем, Дёницем и Гудерианом должны предъявить Гитлеру ультиматум и потребовать от него разъяснений относительно планов прекращения войны[1242]. Но этого так и не произошло. Они, по крайней мере половина перечисленных лиц, понимали, что их ждет веревка. Когда Шпеер завел с Герингом разговор на тему краха, то рейхсмаршал с готовностью подтвердил, что рейх обречен, но лично его «связывают с Гитлером давние узы многолетней совместной деятельности и борьбы, и он не может их разорвать».

Гитлер тоже понимал, что конец близок. 2 марта 1945 года, не соглашаясь с предложением Рундштедта перебросить часть войск на юг из сектора 21-й группы армий, фюрер сказал ему: «Это значит передвинуть катастрофу с одного места на другое»[1243]. Когда через пять дней танкисты бригадного генерала Уильяма М. Хоуга из 9-й танковой дивизии Ходжеса американской 1-й армии захватили совершенно неповрежденный железнодорожный мост Людендорфа через Рейн у Ремагена и Эйзенхауэр завладел плацдармом на восточном берегу реки, то Гитлер ответил на это тем, что уволил Рундштедта и поставил на его место Кессельринга. Но что мог сделать новый главнокомандующий? Американцы уже хлынули по мосту, а Паттон, перешедший на другую сторону реки 22 марта, телеграфировал Брэдли: «Ради Бога, передайте всему миру, что мы здесь… Пусть весь мир знает, что 3-я армия пришла раньше Монти»[1244]. За прохождением по мосту войск Монтгомери наблюдали Черчилль и Брук: он переправился на следующий день и за сорок восемь часов занял плацдарм глубиной шесть миль (операция «Пландер»). Когда 325 000 человек из группы армий «Б» в Руре попали в окружение и капитулировали, фельдмаршал Вальтер Модель распустил войска и скрылся в лесу. 21 апреля он застрелился, наслушавшись по радио оптимистических бредней Геббельса по случаю дня рождения Гитлера и узнав, что фельдмаршала собираются обвинить в гибели 577 000 человек в концлагерях Латвии.

Чуть раньше Черчилль предложил, чтобы «Большая тройка» выступила с совместным заявлением, потребовала от Германии прекратить сопротивление и предупредила: «Если немцы продолжат оказывать сопротивление и во время посевных работ, то в Германии следующей зимой наступит голод… но мы не возьмем на себя ответственность и не будем кормить Германию»[1245]. По своему обыкновению, Черчилль призывал к чрезвычайным мерам, и его инициатива, как и другие проекты такого рода, не была поддержана. Фанатичные подразделения все еще с остервенением отбивались от союзников — правда, почему-то не было камикадзе из батальонов «Вервольф», которыми всех стращала пропаганда Геббельса, — но исход войны на Западе был совершенно очевиден для здравомыслящих немцев. Лишь самые неисправимые оптимисты среди подданных Гитлера продолжали верить в чудодейственность нового оружия, хотя в четверг, 29 марта 1945 года, через шесть дней после того, как 2-я армия Монтгомери и американская 9-я армия перешли Рейн, зенитчики в Суффолке сбили последнюю летающую бомбу «Фау-1». Немцы называли эти крылатые самолеты-снаряды Vergeltsungswaffe-Ein («Оружие возмездия-1»), а британцы, которых они должны были убивать, калечить и устрашать, прозвали их «дудлбагз» и «жужжащими бомбами».

Снаряд «Фау-1», запущенный в производство накануне Рождества в 1943 году и вселивший в Гитлера новые надежды, был действительно жутким оружием. Он летал при помощи пульсирующего воздушно-реактивного двигателя, работавшего на бензине и сжатом воздухе, имел длину двадцать пять футов четыре дюйма, 16-футовые крылья и весил 4750 фунтов. В боеголовке содержалось 1874 фунта аматола, чудовищной смеси тротила и аммонийной селитры. Самолет-снаряд запускался со 125-футовых катапульт, установленных по всей оккупированной Франции от Ваттена до Уппевиля. Он развивал скорость 360 миль в час, чем значительно уступал своей не менее дьявольской «сестре» — баллистической ракете «Фау-2» (известной немцам как «А-4»). «Англичан можно остановить, только разрушив их города, — говорил Гитлер на фюрерской конференции в июле 1943 года. — И ничем иным… Они остановятся, если разрушить их города. Это совершенно ясно. Я могу выиграть войну, если у противника будет больше разрушений, чем у нас, — наводя на него ужас. Так было всегда, так мы будем делать и сейчас, особенно с воздуха»[1246]. Люфтваффе уже не могли прикрывать свои бомбардировщики в Англии из-за вездесущих британских истребителей, и запуски «Фау-1» демонстрировали скорее не силу, а слабость и безысходность Гитлера.

Максимальная дальность полета «Фау-1» не превышала ста тридцати миль, и ударам «оружия возмездия» подвергались в основном Лондон и юго-восточные районы Англии. Самолет-снаряд вел на цель автопилот по заданному на компасе курсу: установленный в носу снаряда лопастной анемометр отсчитывал расстояние. При выходе на цель отклонялись рули высоты, расположенные на крыльях, и снаряд начинал пикирование, а двигатель отключался. «Фау-1» наводил страх уже своим гулом, который вдруг обрывался, а это означало, что вот-вот на головы свалится бомба. Пока самолет-снаряд издавал гул, он находился где-то высоко, а когда наступала тишина, надо было ждать взрыва. По оценкам, около 80 процентов летающих бомб упало в радиусе восьми миль от цели.

В период между 13 июня 1944 года и 29 марта 1945-го по Британии было выпущено не менее 13 000 крылатых снарядов «Фау-1». Они летели на высоте 3500—4000 футов, и их было трудно поразить и тяжелыми и легкими зенитными орудиями: бороться с ними приходилось военно-воздушным силам. Истребители либо расстреливали крылатые бомбы, либо сбивали, слегка задевая за крылья. Надо было обладать невероятным мужеством, чтобы подойти так близко к летящему снаряду, несущему тонну взрывчатки. Против «Фау-1» использовались и аэростаты заграждения со свисающими железными цепями.

«Мне было одиннадцать или двенадцать, когда на наш дом чуть не упала летающая бомба, — вспоминал Томас Смит, живший последние два года войны в Рассел-Гарденс на севере Лондона с матерью и восемью братьями и сестрами. — Это случилось в 6.30 в пятницу, 13 октября 1944 года. Мы еще лежали в постели, когда услышали гул летящего снаряда. Нам стало страшно. Я обычно спал в одной кровати вместе с четырьмя братьями, и мы забились под одеяла». Отец Томаса находился в Европе, служил в британской армии, которая в это время крушила ракетные пусковые площадки на севере Франции после высадки в Нормандии. (Тем не менее воздушные удары продолжались: после разрушения наземных установок самолеты-снаряды запускались с модернизированных бомбардировщиков «хейнкель» Хе-111.) «Бомба промахнулась и упала в ста двадцати ярдах от дома, — вспоминал Томас. — От взрыва обрушились крыша и потолок, вылетели стекла из окон. Но мама все-таки отправила меня в школу». Многое пришлось пережить поколению Томаса. Но его семье все-таки повезло. Жертвами «оружия возмездия» Гитлера стали 24 000 британцев, из них 5475 погибли. Атаки самолетов-снарядов были страшны еще тем, что могли последовать в любое время суток, не давая жителям юга Англии ни минуты покоя. Если бомбардировщики люфтваффе нападали ночью, прячась от британских истребителей, то летающие бомбы могли упасть с неба когда угодно. В июле и августе 1944 года иногда за один день самолетами-снарядами разрушалось 10 000 домов. К августу из районов юго-востока Англии было эвакуировано 1,5 миллиона детей.

«Фау-1» обладал огромной разрушительной силой: одна летающая бомба могла разворотить четверть квадратной мили территории. Правда, британцы довольно быстро научились противостоять этой новой угрозе. В период между июнем и сентябрем 1944 года было уничтожено 3912 крылатых бомб как зенитками и истребителями, так и аэростатами заграждения. Очень скоро стало ясно, что Гитлер понапрасну надеялся на то, что ему удастся при помощи «Фау-1» сломить моральный дух британцев и вынудить их правительство пойти на заключение мира. Однако он готовил еще более смертоносное оружие — «Фау-2», разработанное в исследовательском центре Пенемюнде в Померании и основанное на принципах ракетно-космической технологии. Это была сверхзвуковая баллистическая ракета, и ее гул можно было услышать только после взрыва. Бесполезны были и воздушные сирены, и любые другие средства предупреждения. Их нельзя было и перехватить истребителями, поскольку летели они со скоростью 3600 миль в час (около 1600—1700 метров в секунду), в десять раз быстрее «спитфайров».

13-тонный аппарат с гироскопической системой управления поднимался на высоту 100 000 футов и летел на расстояние 220 миль. Вначале планировалось снаряжать его отравляющим газом, но стандартным оснащением стала боеголовка с тонной взрывчатки. Огромную скорость обеспечивала смесь спирта и жидкого кислорода, сгоравшая при 2700 градусах Цельсия. Гигантская «сигара» высотой сорок шесть и диаметром пять футов запускалась вертикально с передвижной установки, которая сразу же перемещалась в другое место. В отличие от «Фау-1» она не нуждалась в стационарных платформах, подвергавшихся бомбардировкам союзников. (И «Фау-2», и «Фау-1» можно сегодня увидеть в Британском военном музее в Ламбете, Лондон.)

Массовое производство «Фау-2» началось осенью 1944 года, и Гитлер надеялся разрушить Лондон и поставить британцев на колени прежде, чем союзники смогут войти в Германию и разгромить Третий рейх. Но ракеты поступили на вооружение слишком поздно, и в этом была ошибка самого фюрера. Если бы Гитлер уделил ей первостепенное внимание в 1942 году, то ее массовое производство могло начаться еще в 1943-м, а не в 1944 году[1247]. Конечно, ракетостроение должно было идти параллельно с наращиванием других вооружений — самолетов, танков, подводных лодок. Слишком высок был процент неудачных пусков, да и сами ракеты были технически несовершенны. Однако и эта проблема могла быть вовремя разрешена, если бы фюрер пораньше поддержал весь проект.

Первая ракета «Фау-2» упала на Британию в 18.40 8 сентября 1944 года, буквально через пять минут после запуска с пригородной дороги под Гаагой. Боеголовка весом в одну тонну взорвалась на Стейвли-роуд в Чизике, на западе Лондона, убив троих и ранив четверых человек. На том месте, где стояли шесть домов, образовался кратер. Поначалу власти, опасаясь паники, скрыли истинную причину катастрофы, объяснив ее «взрывом газа», но позднее им пришлось признать существование новой угрозы.

За пять месяцев по Британии было выпущено 1359 ракет, погибли 2754 человека, получили ранения 6523. Немецкая пропаганда объявила о «превращении Лондона в руины», но 10 ноября 1944 года Черчилль заверил палату общин: «Разрушения и жертвы пока невелики, и не надо преувеличивать опасность». Тем не менее только от удара одной ракеты по универмагу «Вулвортс» в Нью-Кросс на юго-востоке Лондона 25 ноября погибли сто шестьдесят и получили ранения двести человек. 29 декабря четыре ракеты, упавшие в Кройдоне графства Суррей, разрушили две тысячи домов. Девочка, пережившая этот взрыв, вспоминала:

«С неба падали какие-то обломки и куски человеческих тел. В сточной канаве лежала голова лошади. Я видела искореженную детскую коляску и ручонку ребенка в шерстяном рукаве. У паба стоял раздавленный автобус, в нем сидели люди, покрытые пылью, мертвые. Там, где был «Вулвортс», не осталось ничего, кроме огромной ямы, окутанной облаками пыли. Вместо здания груды рваного камня и кирпичей, а из-под них раздаются крики людей».

За восемьдесят дней 2300 летающих бомб «Фау-1» разрушили 25 000 домов и убили 5475 британцев. От ракет «Фау-2» пострадал и Антверпен: число жертв составило более 30 000 человек. Немцы даже собирались наносить ракетные удары и по Америке — с модернизированных подводных лодок. Последняя ракета «Фау-2», упавшая на Британию, как и первая, была запущена из района Гааги. Она взорвалась в Уайтчепеле в 19.21 27 марта 1945 года, убив 134 человека. От них не было защиты, они проникали и в глубокие убежища. «Оружие возмездия» убивало и тех, кто его производил. По некоторым оценкам, при изготовлении ракет погибло около двадцати тысяч узников концлагерей. Условия рабского труда на этих заводах были жуткие: недоедание, голод, болезни, производственные травмы и несчастные случаи.

Более десяти тысяч ракет и крылатых снарядов «фау» и 24 000 жертв только в Британии, не считая погибших в Голландии и Бельгии. Но «оружие возмездия» уже не могло изменить баланс сил, если бы даже вызвало вдесятеро больше разрушений и жертв, потому что Гитлер воспользовался им только после дня «Д». К этому времени американцы, британцы и канадцы уже высадились в Нормандии, и они не пошли бы ни на какие договоренности с Гитлером независимо от масштабов ракетной кампании. Результаты применения «чудо-оружия» не оправдали вложенных в него средств и усилий. Оно оказалось очередным блефом фюрера.

Глава 17

НА ВОСТОЧНЫХ РУБЕЖАХ

август 1943 — май 1945

Мы сражаемся не за Гитлера, не за национал-социализм, не за Третий рейх и даже не за своих невест, матерей и наши семьи, изнемогающие в городах от бомб. Мы сражаемся из-за элементарного страха. Мы деремся за себя, чтобы не подохнуть в норах, забитых грязью и снегом. Мы деремся как загнанные крысы.

Ветеран дивизии «Великая Германия», 1945 год

1

Несмотря на все победы союзников над немцами после высадки в Нормандии 6 июня 1944 года, форсирование Рейна в марте 1945 года, задержавшееся из-за катастрофы под Арнемом в середине сентября, и разгром вермахта в Арденнах зимой, война с Германией была выиграна на Восточном фронте. С начала операции «Барбаросса» и до декабря 1944 года немцы потеряли там 2,4 миллиона человек убитыми, а в сражениях с западными союзниками — двести две тысячи[1249]. И жертвы были неравные: со дня «Д» и до дня победы в Европе, 8 мая 1945 года, русские потеряли свыше двух миллионов человек — втрое больше, чем британцы, американцы, канадцы и французы. Могли ли демократии пойти на такие жертвы? Или, что представляется более вероятным, все дело в НКВД и в терроре, заставлявшем советских людей воевать?

Потерпев сокрушительное поражение под Сталинградом, когда русские захватили в январе 1943 года всю 6-ю армию Паулюса, и понеся через шесть месяцев неприемлемые потери под Курском (хотя и меньшие в сравнении с противником), вермахт продолжал отступать под ударами советских войск, приближая самоубийство Гитлера 30 апреля и капитуляцию Германии в мае 1945 года. В ходе крупномасштабных летних наступательных операций 1943 года Красная Армия вернула Орел, Харьков, Таганрог и Смоленск, отбросив немцев к Днепру и отрезав 17-ю армию на Крымском полуострове. Фельдмаршал Эрих фон Манштейн и румынский диктатор маршал Йон Антонеску предлагали Гитлеру вывести немецкие и румынские войска с полуострова, с тем чтобы использовать их в обороне Румынии и Болгарии, но фюрер, как всегда, ответил отказом, потеряв в результате обе страны и целую армейскую группировку в Крыму. Гитлер вынашивал идею превратить Крым в сугубо арийскую колонию и не желал отказываться от своей мечты даже тогда, когда военная необходимость требовала хотя бы на какое-то время отложить ее осуществление.

Николаус фон Белов писал по этому поводу: «Гитлер раньше своих военных советников и гораздо отчетливее предвидел угрожающее развитие событий на Восточном фронте, но упорно не хотел прислушиваться к мнению командующих армиями, настаивавших на отводе войск. Крым надо было удержать любой ценой, и аргументы Манштейна не имели для него никакого значения»[1250]. Германия лишилась четверти миллиона штыков. Это уже не могло отразиться на исходе войны, если не считать того, что, как отметил один историк, «огромный контингент немецких солдат оказался в плену, а не погиб в боях»[1251]. Тем не менее, по сути, была допущена серьезная стратегическая ошибка. Как и в решении держать немецкие войска на Керченском полуострове для того, чтобы когда-нибудь захватить Кавказ, Гитлер все еще надеялся предпринять новое наступление на юге Советского Союза, хотя возможностей для этого уже не существовало.

Для немецких солдат в долгом и мучительном отступлении после Курска главным стало выживание, а не победа. Русский же солдат освобождал свои города и села, приходя в ужас от зверств, которые нацисты творили на оккупированных территориях. Типичный пример: в Орле, были разрушены все мосты и половина зданий и выжили только 30 000 из 114 000 человек, населявших этот город до войны; остальные либо умерли от голода и болезней, либо были расстреляны или угнаны в Германию на положении рабов[1252]. Невозможно без содрогания даже писать о том, что в анатомо-медицинском институте в Данциге было найдено восемьдесят человеческих голов и восемьдесят два обезглавленных тела: здесь изготавливали мыло и кожу из трупов русских, польских, еврейских и узбекских заключенных. «Сырье» поставлял близлежащий концлагерь в Штуттхофе. Здесь только за шесть недель от тифа умерло 16 000 узников, и производство мыла шло полным ходом, когда институт посетили министры образования и здравоохранения[1253]. Неудивительно, что души солдат Красной Армии каменели, и они жаждали наказать всех немцев — без разбора, — тем более что сила теперь была на их стороне. Виновен или невиновен — о таких понятиях старались не думать; они наказывали не столько конкретного немца или немку, сколько их сыновей, мужей, отцов. Чувства жалости и сострадания были позабыты.

«Продуманное поэтапное отступление могло изматывать русские войска и создавать возможности для контрударов, — писал Курт фон Типпельскирх, оценивая ситуацию, сложившуюся на фронтах после Курской битвы. — Главная причина поражения Германии заключается в том, что мы понапрасну тратили наши силы и оказывали сопротивление противнику не вовремя и не там, где нужно»[1254]. Манштейн старался как мог сдерживать натиск русских на юге, организуя мобильную оборону, но Гитлер, не понимая его замыслов и по-прежнему приказывая «стоять насмерть», сковывал линии обороны, как это случилось под Харьковом, когда 3 августа 1943 года советские войска прорвали немецкие рубежи[1255].

Манштейну пришлось семь раз разговаривать с Гитлером, часто лицом к лицу после долгих перелетов, чтобы добиться у него разрешения отступить к Днепру[1256]. Игнорируя распоряжения, он все-таки сдал Харьков 23 августа, поставив интересы солдат и нации выше устремлений фюрера и ОКВ. Манштейн был не одинок в своих сомнениях. Генерал-майор Фридрих фон Меллентин, начальник штаба 48-й танковой дивизии, отходившей к Днепру, впоследствии писал: «Германское верховное командование не соглашалось на отвод войск, когда для этого еще были благоприятные условия. Оно принимало решение либо слишком поздно, либо когда противник уже принудил наши армии к отступлению и оно шло полным ходом»[1257].

При достатке времени вермахт превосходно организовывал стратегический отвод войск. Основательно готовились дороги, мосты и речные переправы. Маскировались районы сосредоточения; просчитывались потребности в транспорте и количество самодвижущейся техники; отбиралась техника на уничтожение; в тылу определялись места расположения командных пунктов, штабов, медицинских и ветеринарных постов; демонтировались телефонные линии; организовывались снабжение, питание и контроль за дорожным движением; создавались дорожные заграждения, минные поля и участки подрыва; наносились на карты новые оборонительные линии. (Проблемы, естественно, приумножились, когда вермахт вытеснили на территорию Германии: не только войска, но и миллионы запаниковавших мирных граждан стремились убежать от Красной Армии.) Вермахт профессионально владел тактикой «выжженной земли», в чем особенно преуспела группа армий «Юг», отступая в сентябре-октябре к Днепру, за что в 1949 году Манштейн и был осужден на восемнадцать лет тюремного заключения. (Он просидел всего пять лет.) «Русские просторы благоприятствуют организованному отходу войск, — отмечал Меллентин. — Если войска дисциплинированные и хорошо обученные, то стратегическое отступление может служить отличным средством для того, чтобы вывести противника из равновесия и перехватить инициативу». Как бы то ни было, Гитлер если и разрешал вермахту отступать, что случалось крайне редко, то на подготовку к отводу войск уже почти не оставалось времени.

Кубанский плацдарм на Таманском полуострове немцы оставили в октябре 1943 года, лишая себя заодно Кавказа и Азовского моря. «Уже к концу 1943 года, не позже, стало совершенно ясно, что война проиграна, — писал генерал Гальдер. — Возможно ли было отразить вторжение и таким образом обеспечить основу для заключения приемлемого мира? Оставалась ли у «крепости Германия» надежда на то, чтобы сломать врага у своих стен? Нет! Надо было раз и навсегда выкинуть из головы такие фантазии»[1258]. И он был прав. Выступив против четырех великих держав, Германия обрекла себя на неминуемое поражение. Однако понадобилось еще полтора года кровопролитных сражений для того, чтобы покончить с войной. И повинен в этом был вермахт с его настырностью и умением не только толково воевать, но и беспрекословно повиноваться приказам. Если бы Гитлер передал принятие решений своим лучшим военным стратегам и назначил Манштейна верховным главнокомандующим на Восточном фронте, то поражение Германии могло затянуться и жертв было бы гораздо больше с обеих сторон.

Почти всю войну русские несли более тяжелые потери, чем немцы, но не столь высокие, чтобы их нельзя было восполнить. Генералы Красной Армии бросали войска в наступление, не обращая внимания на жертвы, чего не могли позволить себе немецкие генералы из-за недостатка резервов. «Русские в пять раз превосходили нас, несчастных, хотя и храбрых немцев, и численностью живой силы, и в боевой технике, — жаловался Клейст из тюремной камеры в Нюрнберге в июне 1946 года. — Моим непосредственным командиром был сам Гитлер. К сожалению, его советы в те критические моменты были никчемные»[1259]. Оправдывая Гитлера, Алан Кларк указывал, что фюрер, начиная с декабря 1943 года, стремился расколоть коалицию союзников, исходя из «очевидной несовместимости их целей и невозможности подобного альянса». По мнению историка, «в таком контексте совершенно объяснимо его желание удерживать каждую пядь территории на востоке»[1260]. Тем не менее Сталин уже с ноября 1941 года постоянно акцентировал внимание своих союзников на том, что Гитлер будет использовать страх перед коммунизмом для подрыва великого альянса против нацистской Германии. Советское информационное бюро (Сов-информбюро) с июня 1942 года громогласно пропагандировало союз России с западными державами, и имеется множество свидетельств того, что это находило отклик в Британии и Соединенных Штатах[1261]. Если бы Гитлер лучше представлял себе истинную природу альянса, то понял бы, что стремление союзников избавиться и от него самого, и от его «нового порядка» преобладает над взаимными подозрениями и антипатиями. Думать иначе — бред, как и его заявление в «Майн кампф»: «Любой альянс, не ставящий целью войну, бессмыслен и бесполезен».

Клейст прав во многих оценках своего верховного командующего, но вряд ли можно согласиться с его утверждением, будто немцы уступали русским в боевой технике, если, конечно, он не имел в виду только лишь количественные показатели. Гудериан, написавший в 1936 году книгу «Achtung Panzer!» («Внимание, танки!»), считал, что для полноценной атаки нужны два вида танков: один — для борьбы с танками, другой — против пехоты. Пятиместный Pz. Ill, выпускавшийся с 1936 года, применялся против других танков, но его 37-мм пушка пасовала перед британскими «матильдами» в Африке, из-за чего Роммель использовал против них 88-мм зенитные орудия. В 1940 году Гитлер приказал начать выпуск 350-сильных танков Pz. III с 50-мм пушками, но производители понизили калибр до 47 мм. Именно эти танки и Sturmgeschutze (самоходные штурмовые орудия) участвовали в операции «Барбаросса» наряду станками Pz. I и Pz. II. К 1944 году различными производителями было выпущено около шести тысяч танков Pz. III. Двенадцать тысяч танков Pz. IV были оснащены 75-мм пушками; в советских войсках считалось, что они «хороши для плохой европейской погоды, но не для плохой русской погоды»[1262]. В 1942 году немцы начали выпускать Pz. VI «тигры», а в 1943-м — Pz. V «пантеры».

На русских танках и самоходках стояли дизеля, в немецких войсках только один огромный «маус» использовал дизельное топливо, на всех остальных танках двигатели работали на бензине: горючее дорогостоящее, огнеопасное и быстро расходуемое. Тем не менее Германия, хотя и располагала аналогичной технологией — «мессершмитты» летали на дизельном топливе[1263], — почему-то предпочитала в танках использовать бензин. Pz. V «пантера» был более тяжелой копией русского танка Т-34 с наклонной броней, обеспечивавшей рикошет снаряда. Эта машина поступила на фронт, под Курск, в ноябре 1942 года, но у нее выявился ряд проблем, связанных главным образом с электрикой и гидравликой. Ее экипаж состоял из пяти человек, она весила 45,5 тонны, развивала скорость до 46 миль в час, имела лобовую броню 110 мм (с циммеритовым покрытием против магнитных мин и гранат), 75-мм пушку с длиной ствола 70 калибров и двигатель «даймлер-бенц», такой же, как на Т-34. Всего было выпущено 6400 Pz. V «пантера», и они, вместе с Pz. VI, известными как «Тигры I», представляли собой поистине грозное оружие.

В «Тигре I» помещались пять человек, он весил 58,9 тонны, имел 88-мм пушку и крейсерскую скорость 24 мили в час. В бронетанковом музее в Кубинке под Москвой экспонируется «тигр», по которому с дистанции более трехсот ярдов стрелял Т-34: на лобовой броне видна только двухдюймовая вмятина. Т-34 не представлял угрозы «тиграм» за исключением редких случаев попадания прямой наводкой, стрельбы по гусеницам или в промежуток между башней и корпусом.

Самым тяжелым танком Второй мировой войны был 68-тонный «Тигр II»: пять членов экипажа, максимальная скорость 22 мили в час, 150-мм броня (180 мм спереди), 88-мм пушка. К январю 1944 года немцы выпустили 487 танков Pz. V/В — «Тигров II», или «королевских тигров», — на шасси Pz. V «пантеры». Однако они унаследовали многие проблемы «пантер». 88-мм пушки стояли и на артиллерийских штурмовых самоходках «элефант» и «фердинанд» (названа по имени Фердинанда Порше), впервые также примененных под Курском. Русским повезло, что немцы изготовили только девяносто экземпляров. «Пантерам» и «тиграм» Красная Армия противопоставила сверхтяжелый КВ-85, аналог КВ-1, но с 85-мм пушкой[1264]. Он мог поражать немецкие средние танки «Марк III» и Pz. IV, но «тигры» и «пантеры» ему были по силам.

На встрече с генералом фон Тома 23 декабря 1940 года Гальдер узнал, что «в ОКХ располагают отрывочной информацией о русских танках», но убеждены в том, что они «уступают нашей технике и в броне, и в скорости»: «Максимальная толщина брони 30 мм. Противотанковая 4,4-см пушка Эрхарда пробивает наши танки с дистанции триста метров, дальность действительного огня — пятьсот метров, за пределами восьмисот метров — безопасная дистанция. Оптические прицелы никудышные, тусклые, с ограниченным обзором. Радиосвязь отвратительная»[1265]. Однако эта характеристика была неверна в отношении нового танка Т-34. Если «спитфайры» и «харрикейны» спасли Британию в 1940 году, то же самое сделали для России «тридцатьчетверки» под Курском и в последующих битвах. Первые танки были изготовлены еще в 1938 году, и их было легко собирать, потому что конструкторы создали такой сварочный аппарат, которым могли пользовать женщины и дети. Со временем количество запасных частей было уменьшено с 6000 до 4500 единиц. До 1943 года Т-34/76, стандартный средний советский танк, мог поразить немецкий танк 76-мм пушкой с дистанции 250 ярдов и сбоку, тогда как «тигр» мог уничтожить Т-34 с расстояния более одной мили. («Т» означает всего лишь «танк». Сейчас русские уже выпускают танки Т-90.)

После Курской битвы и тяжелых потерь русские начали ставить на танки Т-34 85-мм пушки, что существенно повысило их эффективность: 76-мм орудие пробивало с дистанции 600 ярдов только 50-мм броню, а 85-мм пушка с такого же расстояния могла пробить 90 мм. В танке использовались те же запасные части, шасси и 500-сильный двигатель, но у Т-34/85 по обе стороны имелось пять прорезиненных катков и увеличенная башня, что позволяло добавить в экипаж еще одного человека и освободить командира от дополнительных обязанностей заряжающего. Скорострельность танка повысилась до шести — восьми выстрелов в минуту. Размеры обеих моделей были примерно одинаковые, однако все танки Т-34/85 имели радиосвязь, в то время как на прежних моделях она предусматривалась только для командирских танков. Бортовая броня Т-34/85 была толщиной 45 мм, а лобовая — 90 мм, из-за чего он весил тридцать две тонны, на три с половиной тонны больше, чем Т-34/76, но благодаря мощному двигателю его скорость снизилась незначительно — всего лишь до 21,4 мили в час. На последней модели также стояли два 7,62-мм пулемета, и запаса дизельного топлива 690 литров (включая внешние баки) хватало на 235 миль. Боекомплект состоял из семидесяти четырех снарядов (девяносто два на танке Т-34/76), 2500 патронов и десяти фанат[1266]. Когда Красная Армия начала получать эти танки в достаточном количестве, Сталин наконец приобрел оружие, позволяющее одерживать в 1944 году победу за победой.

Недостаточное бронирование крыш — даже у «тигров» она была толщиной всего 18 мм — делало танки уязвимыми для ударов с воздуха и в стесненных городских условиях, из окон и чердаков, что немцы испытали в Сталинграде, а русские — в Берлине (впоследствии и в Грозном). Снаряды 20-мм пушек ШАК[1267] советских истребителей легко пробивали крыши танков, хотя для этого им приходилось лететь чуть ли не по вертикали. После того как люфтваффе во второй половине 1943 года вынудили уйти из неба Белоруссии, немецкие танки лишились воздушного прикрытия. И все же в танковых поединках немецкие машины оставались лучшими в мире. Если бы Гитлер начал воевать попозже, в 1943-м или в 1944 году, и если бы танкостроительные и авиастроительные предприятия были лучше защищены от бомбардировок союзников, прежде всего истребителями Ме-262, то у вермахта было бы больше шансов выиграть войну.

2

В период между 22 и 30 октября русские войска форсировали Днепр в нескольких местах по трехсотмильному фронту от Припятских болот до Запорожья. 6 ноября пал Киев и создалась угроза северному флангу группы армий «Юг» на излучине реки.

Дважды, 27 и 28 декабря, Манштейн просил Гитлера разрешить оставить излучину, с тем чтобы сократить линию оборону на 125 миль, но получил отказ. «Я до сих пор ругаю себя за то, что раньше соглашался на отступления», — ответил фюрер[1268]. Ко 2 января 1944 года русские войска продвинулись севернее Киева и были близки к тому, чтобы перейти довоенные границы Польши.

Еще дальше к северу 15 января 1944 года Красная Армия предприняла наступление с целью освобождения Ленинграда. Войска Ленинградского фронта генерала Л.А. Говорова и Волховского фронта генерала К.А. Мерецкова, воспользовавшись морозами, сковавшими Финский залив, озера и болота, атаковали оба фланга германской 18-й армии. Город, переживший самую кровавую в истории блокаду, длившуюся девятьсот дней и унесшую миллион сто тысяч жизней, и выдержавший удары 150 000 снарядов и 100 000 бомб, был освобожден в понедельник, 17 января 1944 года. Через два дня советские войска освободили Новгород, и немцы продолжали стремительно отступать. Когда генерал Георг фон Кюхлер отвел группу армий «Север» с передовых позиций, Гитлер заменил его Моделем, которому удалось уговорить фюрера согласиться со стратегией «Schild und Schwert» («Щита и меча»), допускавшей временные отходы войск для последующего перехода в контрнаступление. Тем не менее к 1 марта Красная Армия вышла на линию Нарва — Псков — Полоцк. (Говоров в июне напал на Финляндию, которая в сентябре приняла условия Советов, обещав больше не помогать военной экономике Германии.)

Модель смог повлиять на Гитлера (чего не удавалось другим генералам) по той простой причине, что фюрер ему симпатизировал и нисколько не сомневался в его личной преданности. Модель даже осмеливался спорить с ним, но только лишь по военным делам и вне ставки фюрера. Кроме того, Модель, постоянно находясь на передовых линиях, пользовался такой популярностью в войсках, какой не имели «придворные» генералы.

В январе 1944 года Гитлер создал для ОКХ еще одну проблему, связанную, конечно, с острой нехваткой человеческих ресурсов. С начала войны и вплоть до последних месяцев 1943 года стандартная немецкая пехотная дивизия состояла из трех полков, насчитывавших девять стрелковых батальонов. В каждом полку было по двенадцать стрелковых рот и рот тяжелого оружия, гаубичная и противотанковая роты; кроме того, в каждой дивизии имелся отдельный противотанковый разведывательный батальон. Общая численность средней дивизии составляла до 17 000 человек. В октябре 1943 года дивизии были реорганизованы таким образом, что в каждом полку оставалось по два батальона, и общая численность сократилась до 13 656 человек. Тем не менее через три месяца Гитлер попросил ОКХ довести численность дивизий до 11 000 человек без ущерба для их огневой и боевой мощи. Командование сухопутных сил, понимая невозможность столь кардинального сокращения, предложило компромиссный вариант: 12 769 человек. Дивизия «стандарта 1944 года» отличалась существенным преобладанием боевых частей по сравнению со вспомогательными подразделениями — до 80 процентов, но уменьшение численности обслуживающего персонала не могло не сказаться на ее эффективности. Германия продолжала терять солдат, и реорганизация дивизий лишь предвещала ее грядущий коллапс.

29 января 1944 года на Манштейна пошли в наступление войска 1-го Украинского фронта Жукова и 2-го Украинского фронта Конева, двух лучших русских генералов (Ватутина убили украинские партизаны-националисты). В ходе ожесточенного сражения, получившего название Корсуньского[1269] и длившегося три недели, но практически неизвестного на Западе, были отрезаны два немецких корпуса, оказавшихся в «котле»; Манштейн вызволил их ценой огромных потерь — 100 000 человек[1270]. Русские войска продолжали идти вперед, форсировав Буг и Днестр. Их превосходство и в живой силе, и в технике было таково, что Красная Армия могла сковать немецкие войска по всему фронту, выждать, когда откроются бреши, и снова атаковать. Но и в этом кровопролитном, хотя и проигрышном, сражении немцы наносили противнику такие контрудары, какие мог, наверное, выдержать только русский солдат. Если бы русский солдат попытался бежать с передовой, как это иногда делали его западные собратья в «Битве за выступ»[1271], то его бы пристрелили энкавэдэшники. «Кто, как не мы, одолеет немцев?» — говорил Константин Мамердов[1272], фронтовик[1273]. Вопрос, конечно, риторический. Ответ очевиден: никто, только русские.

В марте группу армий «Юг» постигла серия неудач, хотя в том не было вины Манштейна. Он делал все, что мог, в тяжелейших условиях. 4 марта северный фланг его войск смял Жуков, сумевший за последующие три дня преодолеть сто миль и выйти к железной дороге Варшава — Одесса. 28 марта пал город Николаев на реке Буг. Через два дня, 30 марта, Гитлер уволил Манштейна, лучшего, по мнению Лиддела Гарта и многих других историков, военного стратега не только в Германии. «Всю советско-германскую войну в 1942— 1944 годах в принципе можно рассматривать как дуэль между Манштейном и Жуковым, — считает известный историк сражений армий двух стран Джон Эриксон. — Сначала Сталинград, потом Курск, затем снова поединок Манштейна и Жукова в январе — марте 1944 года в Восточной Украине… Перед нами двое поразительных, выдающихся стратегических мыслителей, стратегических дизайнеров сражений, стратегических командующих высшей категории»[1274]. Однако у Сталина хватило ума держаться за Жукова. Гитлер же лишился незаурядного человека, который должен был бы стать главнокомандующим всего Восточного фронта, на создании этого поста он всегда настаивал, но в итоге оказался в бессрочном резерве. «Я постоянно конфликтовал с Гитлером по поводу стиля руководства, приняв командование группой армий, с первого и до последнего дня», — говорил Манштейн в Нюрнберге, обвиняя во всем Гиммлера и Геринга. Но о самом фюрере он тем не менее отзывался по-прежнему с некоторым уважением: «Это была неординарная личность. Он обладал невероятно острым умом и необычайной силой воли»[1275].

Командование группой армий «Юг», с апреля 1944 года называвшейся группой армий «Северная Украина», Манштейн передал Моделю, который совсем недавно — с января — стал командующим группой армий «Север», но уже получил звание фельдмаршала: в возрасте пятидесяти трех лет он был самым молодым фельдмаршалом в Германии после Роммеля. В тот же день, когда уволил Манштейна, Гитлер убрал с поста командующего группой армий «Южная Украина» Клейста, которого войска Конева и 2-го Украинского фронта генерала Родиона Малиновского заставили ретироваться в Румынию. Его место занял жестокий, грубый и непопулярный в армии Фердинанд Шёрнер. Клейст впоследствии так высказывался о складе ума Гитлера: «Это компетенция скорее психиатров, а не генералов». Тем не менее в Нюрнберге он гнул одну и ту же линию: «Я был всего лишь солдатом, и не мое дело заниматься психоанализом. Он был главой государства, и для меня этого было достаточно»[1276]. Клейст утверждал, будто еще в декабре 1943 года предлагал Гитлеру оставить пост верховного главнокомандующего, а 29 марта 1944 года между ними произошла «серьезная ссора» и, «когда фюрер закричал на меня, я закричал на него вдвое громче». Так это было или не так, но Клейст отметил в характере фюрера еще одну интересную деталь, на которую обращали внимание и другие деятели в его окружении, а именно: «Проговорив с ним два часа, вы приходите к убеждению, что вам удалось его убедить в чем-то, но он опять начинает все сначала, словно вы еще не сказали ни слова»[1277]. Такая самоуверенность и эгоцентризм, возможно, и были полезны Гитлеру, когда он становился фюрером, но сослужили плохую службу и его стране, и ему самому в мировой войне, которую его противники вели более успешно на основе коллегиальности, а не диктатуры.

Классическим примером разрушительного характера такой самонадеянности является концепция «укрепленных районов», сформулированная Гитлером 8 марта 1944 года. В соответствии с его приказом, войска должны не отступать (даже если сохраняют линию обороны), а защищаться в занятых ими городах и поселках при поддержке люфтваффе до тех пор, пока к ним не придут на помощь:

«Укрепленным районам предназначается исполнять функции крепостей прошлого. Командующие немецкими армиями могут таким образом позволить войскам оказаться в окружении, с тем чтобы отвлечь на себя как можно больше сил противника. В таком случае они также сыграют свою роль в создании предпосылок для успешных контрнаступлений… Комендантами укрепленных районов необходимо назначать самых жестких и стойких людей, по возможности в ранге генералов».

Эта стратегия, конечно, была вынужденной, и она, кроме того, запрещала войскам в случае краха всего фронта покидать непригодные для обороны участки и сохранять костяк армии. Такие методы, возможно, оправдывали себя в Средневековье, но в современной войне они оборачивались окружением больших контингентов войск, что русские в полной мере испытали на себе в начале операции «Барбаросса» три года назад. Инициатива фюрера была лишь на руку советским стратегам.

В апреле 1944 года, когда у люфтваффе на Восточном фронте оставалось только пятьсот боевых самолетов (и тринадцать тысяч у советских военно-воздушных сил), генерал Ф. Толбухин очистил от немцев Крым, а 19 мая пал Севастополь, где вермахт потерял почти сто тысяч человек[1279]. Еще в январе русские войска достигли Днепра, а к апрелю форсировали Днестр и Прут, вошли в Румынию и Польшу, угрожая границам Венгрии. 10 апреля была освобождена Одесса. Весной 1944 года, и особенно после дня «Д», Гитлер окончательно утерял способность влиять на события на Восточном фронте, требуя от командующих лишь одного: «стоять насмерть». «Его изрядно поредевшие армии старались изо всех сил удерживать фронт протяженностью 1650 миль, — писал Макс Гастингс. — В центре на дивизию, насчитывавшую в среднем две тысячи человек, приходилось шестнадцать миль фронта. В период между июлем 1943 года и маем 1944-го Германия потеряла в России сорок одну дивизию, почти миллион человек между июлем и октябрем 1943 года, 341 950 человек между мартом и маем 1944 года»[1280]. И это была лишь прелюдия катастрофы, обрушившейся на группу армий «Центр» с началом операции «Багратион», которая относится к числу самых решающих военных кампаний в истории.

Мощнейшее русское наступление, приуроченное к тому времени, когда рейх все свое внимание обратит на Нормандию, началось в четверг 22 июня 1944 года, в день третьей годовщины «Барбароссы». Кодовое название операции придумал сам Сталин в память о своем земляке — грузине, великом маршале Петре Багратионе, герое войны 1812 года. Наступление поддерживал ураганный огонь артиллерии: на каждой миле 350-мильного фронта между Смоленском, Минском и Варшавой стояло по четыреста орудий. Операцией «Багратион» Сталин намеревался сокрушить группу армий «Центр» и открыть путь на Берлин. Войска 3-го и 2-го Русского[1281] и 1-го Белорусского фронтов обладали практически полным превосходством в воздухе: значительная часть люфтваффе была переброшена на запад для отражения натиска союзников и ударов их бомбардировочной авиации. Рокоссовский очень удачно использовал фактор внезапности: 24 июня танки и орудия его 1-го Белорусского фронта неожиданно вышли из северных топей Припятских болот, считавшихся непроходимыми для тяжелой техники: советские инженерно-саперные части проложили по ним деревянные мостки[1282].

За несколько дней была выведена из строя почти вся 3-я танковая армия. В растянутой немецкой обороне образовалась брешь в двести пятьдесят миль шириной и сто миль глубиной, и уже 25 июня русские вернули Витебск, а 3 июля — Минск, окружив и взяв в плен 300 000 солдат и офицеров. Гитлеровские «укрепленные районы» — Могилев, Бобруйск и другие — советские войска просто обходили, оставляя их на попечение резервных частей, подобно тому как американцы захватывали острова в Тихом океане. К 3 июля русские продвинулись на двести миль от первоначальных позиций наступления. Группа армий «Центр» перестала существовать, и между группами армий «Юг» и «Север» открылся огромный зазор. Для Германии операция «Багратион» закончилась трагедией, которую многие считают «одной из самых тяжелых в истории войн»[1283]. Ее стратегическое значение трудно переоценить. «Даже после высадки союзников в Нормандии, — писал Макс Гастингс, — немцы несли в четыре раза больше потерь в России, чем на Западе»[1284].

Тем не менее, несмотря на изнурительные бои, недостаток вооружений, слабую воздушную поддержку и численное превосходство русских войск, группа армий «Центр» могла уцелеть, если бы ей не мешали алогичные тактические соображения Гитлера вроде концепции «укрепленных районов». Посещал бы фюрер почаще фронтовые позиции, он сам убедился бы в том, насколько губителен для немецкой обороны его приказ №11, требовавший «в случае прорыва удерживать укрепленные пункты в глубине сражений», что еще больше изматывало передовые линии немцев и предоставляло противнику возможности для новых прорывов.

По распоряжению фюрера группа армий «Центр» фельдмаршала Эрнста Буша (1,2 миллиона человек) была передана фельдмаршалу Вальтеру Моделю (уже прозванному «пожарным Гитлера»), продолжавшему командовать и группой армий «Северная Украина», но и он уже не мог остановить натиск русских войск. К 10 июля в окружении оказались двадцать пять из тридцати трех дивизий группы армий «Центр», и лишь немногим частям удалось выбраться из «мешка». Операция «Багратион» не случайно началась в день третьей годовщины «Барбароссы»: уничтожение группы армий «Центр» во многом повторило судьбу русских армий на начальной стадии «Барбароссы», когда их «укрепленные пункты» молниеносными захватами брали в клещи мобильные немецкие механизированные войска. Операция «Багратион» длилась шестьдесят восемь дней, и каждый день немцы теряли в среднем 11 000 человек. Русские нанесли вермахту удар в «солнечное сплетение», завладев Белоруссией и открыв пути в Восточную Пруссию и Прибалтику. Для России 1944 год стал annus mirabilis, как для британцев 1940-й. За время операции «Багратион», по советским данным, немцы потеряли 381 000 человек убитыми, 384 000 ранеными и 158 000 пленными. Русские войска уничтожили или захватили две тысячи танков, 10 000 орудий и 57 000 грузовых и других автомобилей[1285]. Как бы ни восхвалялось поражение, нанесенное немцам союзниками в Фалезском «котле», победа русских над группой армий «Центр» была вдесятеро грандиознее, хотя о ней на Западе известно, пожалуй, только военным историкам.

14 июля 1944 года русские начали наступление южнее Припятских болот, овладев 27 июля Львовом. Немцы, таким образом, вернулись туда, откуда двинулись в Россию три года назад. В результате наступательных операций с севера и юга Припятских болот Красная Армия перешла довоенные границы Польши, заняла Каунас, Минск, Белосток, Люблин и в августе форсировала Буг. Советские войска остановились на Висле перед Варшавой: Моделю удалось сковать 1-й Белорусский фронт Рокоссовского на рубеже к востоку от польской столицы. Нередко утверждается, будто русские остановились 7 августа на Висле по политическим мотивам, желая якобы дать немцам время на то, чтобы разгромить Варшавское восстание. Однако у них для этого имелись серьезные причины: с 22 июня они преодолели 450 миль и до предела растянули свои линии коммуникаций и снабжения.

Вскоре в Москве на Садовом кольце был устроен показательный «парад» 57 000 немецких военнопленных, включая двадцать пять генералов, шедших впереди колонны. Военный корреспондент Александр Верт сообщал тогда:

«Москвичи поглядывали молча, спокойно, не свистели и не улюлюкали, только подростки иногда выкрикивали: «Эй, посмотри на этих уродов!», а большинство людей тихо переговаривались друг с другом. Я слышал, как маленькая девочка, сидевшая на плечах матери, сказала: «Мама, это те дяди, которые убили папу?» А мать обняла ребенка и заплакала. Так немцы наконец появились в Москве. Когда парад закончился, русские дворники продезинфицировали улицы».

Черчилль не преминул воспользоваться поражением группы армий «Центр» для того, чтобы еще раз посмеяться над Гитлером в палате общин. 2 августа, в день десятой годовщины смерти Гинденбурга и восхождения во власть Адольфа, он сказал: «Очень может быть, что русским помогла стратегия герра Гитлера — вернее, ефрейтора Гитлера. Даже военные кретины не могут не видеть ошибки в его действиях…»[1287].

Правда, накануне у Гитлера был повод и для ликования, пусть и недолгого. 1 августа, когда Красная Армия подошла к границе Восточной Пруссии на расстояние пятнадцати миль, Модель, уступавший русским практически во всем, сокрушил 2-ю танковую армию и отбросил на тридцать миль[1288]. Абвер перехватил следующий разговор, происходивший по радиосвязи между безымянными красными командирами во время «ураганного огня» немецких штурмовых орудий:

«А. Держитесь!

Б. Мне конец,

Л. К вам идут подкрепления.

Б. К черту подкрепления. Меня отрезали. Они меня здесь уже не найдут.

Л. В последний раз. Я запрещаю вам говорить так открыто. Лучше, если вы перестреляете своих людей, а не немцы.

Б. Товарищ номер пятьдесят четвертый. Может быть, вам будет понятнее, если я скажу, что мне некого расстреливать, кроме радиста».

Крошечная, в масштабах всей операции, победа Моделя тем не менее заслужила похвалу Гитлера и почетное звание «спасителя Восточного фронта»[1290]. 31 августа Гитлер говорил на фюрерском совещании: «Трудно представить более тяжелый кризис, чем тот, который мы пережили в этом году на Восточном фронте. Когда пришел фельдмаршал Модель, от группы армий «Центр» оставалась только дыра»[1291]. Однако фюрер, вместо того чтобы облечь фельдмаршала новыми полномочиями и, возможно, назначить командующим всем фронтом, отправил его на Западный фронт. Гитлер затем произвел и другие перестановки в рядах командующих армиями.

3

Приближение Красной Армии вдохновило Армию Крайову поднять восстание, которое началось в Варшаве в 17.00 во вторник, 1 августа 1944 года, под руководством несгибаемых генералов-патриотов Тадеуша Бур-Коморовского и Антония Хрусцеля. Поляки хотели захватить власть в столице и добиться суверенитета страны до прихода русских, справедливо полагая, что им, так же как и нацистам, польская независимость не нужна. Таким образом, восстание было направлено в военном отношении против немцев, а в политическом — против России, и это прекрасно понимал Сталин[1292]. В результате оно закончилось для поляков так же трагически, как и восстание польских евреев в Варшавском гетто в апреле 1943 года. Эсэсовцы подавили его за шестьдесят три дня, и эта кровавая расправа отражена в документальном фильме, который сегодня показывают в Музее Варшавского восстания. Когда оно начиналось, только 14 процентов бойцов Армии Крайовой располагало хоть каким-то оружием, имея на всех 108 пулеметов, 844 автомата и 1386 винтовок[1293].

26 августа Черчилль встретился с польским главнокомандующим генералом Владиславом Андерсом в его штабе в Италии. Андерс уже побывал на Лубянке и не питал никаких иллюзий в отношении России. «Заявления Сталина о свободной и сильной Польше, — сказал генерал Черчиллю, — наглая ложь». Поведав британскому премьеру о Катыни и о том, что творили Советы в Польше в 1939 году, Андерс воскликнул: «У нас жены и дети в Варшаве, и им лучше погибнуть, но не жить под большевиками!» Судя по записям его адъютанта, князя, поручика Евгения Любо-мирского, Черчилль ответил: «Я хорошо вас понимаю. Но вы должны доверять нам. Мы вас не оставим, и с Польшей все будет в порядке»[1294]. Видимо, он говорил то, что чувствовал тогда, однако Черчилль вряд ли имел право давать такие обещания в то время, когда Красная Армия, 6,7 миллиона штыков, была готова одним маршем пройти через всю Польшу.

Мужество и стойкость, проявленные поляками во время восстания, поразительны. Когда немцы отрезали подачу воды в город, они вручную копали колодцы. 1 сентября тысяча пятьсот бойцов должны были отступить с позиций в Старе Място (Старом городе), и они могли уйти только по канализации, куда можно было попасть лишь через единственный люк — на площади Красинских. «Достаточно было взорваться паре химических бомб, как началась бы паника и никто не вышел бы живым из туннелей, — вспоминал Бур-Коморовский. — И как можно было скрытно провести тысячу пятьсот человек через один люк, находившийся всего в двухстах двадцати ярдах от врага?»[1295]. Тем не менее он решился на этот отчаянный шаг, потому что «нам нечего было терять». Оставив Старый город немцам, в подземелье спустился весь отряд, забрав с собой раненых, пятьсот беженцев и около ста военнопленных.

«Медленно, очень медленно двигалась очередь, — писал в мемуарах Бур-Коморовский. — Каждый держался рукой за впередиидущего. Человеческий серпантин растянулся на полторы мили. Нельзя было остановиться ни на секунду, за тобой идут другие. Люди шли с трудом, воды почти не осталось, ноги погружались до икр в какую-то слизь. Солдаты не спали уже несколько дней и ели только картофельные хлопья. Винтовки висели на шеях, стучали по стенам туннеля и казались невыносимо тяжелыми… Последний боец спустился в люк перед рассветом».

Когда наутро на Старый город обрушились «штуки», артиллерия и танки, в нем уже не было солдат Бур-Коморовского.

В отместку «ваффен-СС» разрушили почти весь город (83 процента зданий). Тем не менее, когда Красный Крест организовал в начале сентября эвакуацию, только десятая часть миллионного населения Варшавы согласилась уехать из города. Армия Крайова имела лишь недельный запас боеприпасов, но сражалась больше девяти недель, до 5 октября. Поскольку Сталина вполне устраивала ликвидация в Польше любой оппозиции будущему коммунистическому режиму, он не разрешил самолетам американских и британских военно-воздушных сил садиться на территориях, контролируемых советскими войсками, что серьезно мешало союзникам сбрасывать полякам продовольствие и оружие, хотя такие попытки все равно предпринимались. До капитуляции Бур-Коморовский потерял 15 200 человек убитыми и 7000 ранеными. Потери немцев тоже были большие: по некоторым оценкам, 17 000 убитых[1297]. Гиммлер отправил в концлагеря 153 810 поляков, включая женщин и детей, откуда лишь немногие вернулись живыми[1298].

Подавив восстание в начале октября, войска СС ушли из города, и только в середине января в дымящихся руинах Варшавы появились части Красной Армии. Поляки вели поистине героическую борьбу, которую иногда незаслуженно обходят вниманием американские и британские историки Второй мировой войны. В то же время историк Польши Норман Дэвис, например, сопоставляя восстание поляков и сражение союзников при Арнеме, отметил, что в Варшаве в боях участвовало вдвое больше солдат, оно вызвало в пять раз больше потерь и продолжалось в десять раз дольше. «Мало того, решалась судьба столицы союзников, — писал Дэвис. — И втрое больше мирных жителей было убито, чем за все время лондонского блица»[1299].

27 декабря 1944 года Сталин пожаловался Рузвельту на то, что западные союзники поддерживают польских демократов, создавших, по его определению, «сеть преступников и террористов, действующих против советских солдат и офицеров на территории Польши»: «Мы не можем мириться с положением, когда террористы, науськиваемые польскими эмигрантами, убивают в Польше солдат и офицеров Красной Армии, ведут преступную борьбу против советских войск, освобождающих Польшу, и помогают нашим врагам, чьими пособниками они, по сути, и являются». Квалификация польских демократов как пособников нацистов в достаточной мере показывает то, какую позицию Сталин занимал по отношению к Польше за два месяца до Ялтинской конференции, на которой Рузвельт и Черчилль приняли за чистую монету его обещания дать Польше право на самоопределение[1300]. Конечно, Сталин воевал не за демократию. Ричард Оувери назвал «величайшим парадоксом Второй мировой войны» то, что демократия была «спасена усилиями коммунизма»[1301]. Сталин вел войну за Октябрьскую революцию и «матушку-Россию», потеряв в общей сложности двадцать семь миллионов человек. Но прежде чем проникнуться симпатией к СССР, полезно вспомнить, какие чудовищные ошибки совершили его руководители (это, конечно, не относится к многострадальному русскому народу). Пакт с нацистами, размещение войск чересчур близко к новым границам, нежелание прислушаться к многочисленным предупреждениям о «Барбароссе» — и в этих, и в массе других кардинальных просчетов вина Сталина и его политбюро. Гитлер заслужил репутацию человека, которому нельзя доверять, задолго до подписания советско-германского пакта в августе 1939 года. Тем не менее Александр Солженицын указывал: «Никому не доверять — в этом был весь Иосиф Сталин. Всю жизнь он доверял только одному человеку, и этим человеком был Адольф Гитлер»[1302].

4

Пока эсэсовцы расправлялись с поляками в Варшаве, маршал А. Василевский 20 августа 1944 года начал очищать от немцев Балканы: войска 2-го и 3-го Украинских фронтов перешли Прут и атаковали группу армий «Южная Украина» в Румынии. Гитлер во что бы то ни стало хотел удержать румынские нефтяные промыслы, без которых его танкам и самолетам пришлось бы пользоваться синтетическим топливом, и не мог позволить себе отвести 6-ю армию (ей вернули прежнее название): в результате двадцать дивизий оказались 23 августа в гигантском «мешке», зажатые между реками Днепр и Прут. В тот же день капитулировала Румыния и, поменяв ориентацию, вскоре объявила войну Германии. Русские взяли в плен около ста тысяч немецких солдат и офицеров, огромное количество техники и вооружений, и 31 августа Красная Армия вошла в Бухарест. За десять дней она преодолела 250 миль и тем не менее, не теряя темпа, за шесть дней проделала еще 200 миль к границе Югославии, а к 24 сентября была уже вблизи Будапешта.

25 августа Модель был отправлен на запад на замену Клюге, став одновременно и командующим группой армий «Б», и главнокомандующим на Западе: вдень «Д» эти посты занимали Роммель и Рундштедт. За один календарный год «пожарный» Гитлера успел покомандовать тремя группами армий на Востоке, очень недолго — группой армий «Северная Украина» и позанимать два руководящих поста на Западе. Пертурбации Моделя являют собой показательный пример того, как Гитлер перетасовывал командующих, не позволяя им вникать в дела сверх меры. Через месяц фюрер заменил Моделя Рундштедтом, вернув его из немилости, хотя Модель остался командовать группой армий «Б» и в этом качестве восемьдесят пять дней защищал эстуарий Шельды, нанес поражение британцам и полякам под Арнемом и возглавлял наступление в Арденнах.

В меньшей степени капризам фюрера была подвержена и карьера Рундштедта. Первый раз он попал в немилость еще в октябре 1938 года, когда во время перевооружения вермахта выступил в поддержку генералов, не разделявших идеи нацизма. В июне 1939 года Гитлер назначил его командующим группой армий «Юг», а 19 июля 1940 года он был в числе двенадцати генералов, произведенных в фельдмаршалы. В декабре 1941 года фюрер снова уволил Рундштедта, когда тот отказался выполнять под Ростовом приказ «стоять насмерть». Спустя четыре месяца он получил назначение главнокомандующим на Западе, но 6 июля 1944 года Гитлер опять его убрал с поста, когда фельдмаршал попытался убедить фюрера следовать более гибкой и маневренной оборонной стратегии, а не биться во Франции за каждый город и деревню. В сентябре его восстановили, но в марте 1945 года снова отправили в отставку, когда Рундштедт посоветовал кому-то из старших офицеров в ставке Гитлера: «Договаривайтесь о мире, болваны!» Четырехкратное увольнение Рундштедта, конечно, случай исключительный. Гудериана отправляли в отставку два раза — в декабре 1941 года и в марте 1945-го. К тому же перетряска ведущих командующих на Восточном фронте дополнялась переименованием и перекраиванием армейских групп.

Болгария, до сего времени находившаяся в состоянии войны только с Британией и Францией, 5 сентября 1944 года вдруг приняла самоубийственное решение[1303] объявить войну Советскому Союзу и буквально через двадцать четыре часа сдалась, когда русские перешли Дунай. 8 сентября она уже присоединилась к союзникам. Еще южнее войска 3-го Украинского фронта маршала Толбухина при содействии партизан маршала Тито уверенно продвигались к Белграду, овладев городом 20 октября. «И как всегда, освободители наталкивались на уже ставшие привычными последствия нацистских зверств: более двухсот массовых захоронений, заполненных убитыми словаками»[1304].

Гитлер настоял на том, чтобы группа армий «Ф» как можно дольше оставалась в Греции, и она не могла оказать помощь в защите Югославии. Фельдмаршал Максимилиан Вейхс, командующий немецкими силами в Юго-Восточной Европе, не желая, чтобы его войска попали в окружение, отвел их на запад через Сараево, в то время как русские 24 ноября перешли Дунай и к Рождеству взяли в клещи Будапешт. Венгерская столица стойко, но бесперспективно держалась до середины февраля 1945 года. Осаждавшие город войска Красной Армии возмещали свою злость на женщинах: массовые надругательства над ними, собственно, происходили по всей Восточной Европе, под конец коснувшись и Германии.

В период между 10 октября и Рождеством 1944 года были освобождены от Гитлера Прибалтийские государства Эстония, Латвия и Литва, с тем чтобы потом на сорок четыре года попасть под иго Сталина[1305].

Гудериан, назначенный в июне начальником штаба ОКХ, хотел отвести двадцать закаленных дивизий группы армий «Север», мощнейшую маневренную ударную силу, с запада Латвии для усиления немецких частей, испытывавших трудности в защите Восточной Пруссии, однако Гитлер ему запретил. Когда войска 1-го Прибалтийского фронта вышли к Балтийскому морю и взяли Мемель, группа армий «Север» попала в окружение, не имея возможности отойти в Восточную Пруссию. Гитлер создал свой излюбленный «укрепленный район» из всей западной части Латвии. В сентябре — ноябре 1944 года 16-я и 18-я армии отступили в прибалтийские анклавы Мемеля и Курляндии, но Гитлер не разрешил их эвакуировать, ссылаясь на то, что Балтийское побережье ему необходимо для ввоза шведской железной руды и испытаний нового поколения субмарин, способных неопределенно долго находиться под водой, не поддающихся обнаружению и более быстроходных, чем конвои союзников. Фюрер теперь надеялся выиграть войну, лишив англо-американские армии на континенте морских путей снабжения. Позднее он согласился на эвакуацию нескольких дивизий, но по-прежнему требовал удерживать Курляндский плацдарм. В результате плацдарм превратился в «Курляндский котел», который Красная Армия рассматривала как гигантский лагерь для военнопленных, содержавшийся самими же немцами, и не настаивала на его капитуляции до конца войны[1306]. (Новые подводные лодки так и не появились в достаточном количестве.) 1944 год заканчивался, и в Советском Союзе его по праву назвали «годом десяти побед», которые Красная Армия одерживала, начиная с освобождения Ленинграда в январе.

12 января 1945 года русские войска начали массированное наступление по всему фронту от Балтийского моря на севере до Карпатских гор на юге против остатков нового германского Центрального фронта, состоявшего из семидесяти дивизий группы армий «Центр» и группы армий «А». В этой грандиозной наступательной операции, спланированной Сталиным и его ставкой, но главным образом Жуковым, участвовали войска (с юга на север) 1-го Украинского фронта Конева, 1-го Белорусского фронта Жукова, 2-го Белорусского фронта Рокоссовского, 3-го Белорусского фронта Ивана Черняховского, 1-го Прибалтийского фронта Ивана Баграмяна и 2-го Прибалтийского фронта Андрея Еременко — всего двести дивизий[1307]. Не выдерживая мощный натиск превосходящих сил противника, немцы, оказывая жесткое сопротивление, отступили сразу почти на триста миль, сдав 17 января Варшаву и оставив гарнизоны в Торне, Познани и Бреслау безо всяких надежд на спасение.

В живописном городе Бреслау и его окрестностях в Нижней Силезии нашли убежище около миллиона немцев. Он не был крепостью в обычном понимании этого слова, несмотря на планы и попытки создать в радиусе десяти миль кольцо оборонительных сооружений. 20 и 21 января 1945 года улицы города оглашались призывами, передававшимися по репродукторам: «Женщинам и детям предписывается уходить из города пешком и двигаться в направлении Опперау и Канта!» Это означало не что иное, как замерзание в трехфутовых сугробах при двадцати градусных морозах. «Первыми умирали дети», — писал историк 77-дневной обороны Бреслау[1308]. Несмотря на все ужасы блокады — погибло 26 процентов пожарных команд города, — табачная фабрика «Авиатик» умудрялась выпускать 600 000 сигарет в день, что, видимо, повышало моральный дух. Боеприпасы и продукты сбрасывали самолеты люфтваффе, хотя грузы чаще всего попадали в Одер или на русские позиции. Известный звериной жестокостью гауляйтер Нижней Силезии Карл Ханке, расстрелявший мэра Бреслау по подозрению в пораженчестве, устроил свой бункер в подвалах университетской библиотеки. Он даже хотел взорвать все здание библиотеки, чтобы обеспечить себе еще более надежное укрытие, но побоялся сильного пожара: в ней все-таки хранилось 550 000 книг[1309]. Бреслау капитулировал лишь 6 мая 1945 года: войска побросали оружие в Одер и переоделись в гражданскую одежду. Осада стоила городу 28 600 жизней, Бреслау потерял 22 процента своего населения, насчитывавшего 130000 жителей и солдат. За несколько дней до капитуляции Ханке — Гитлер назначил его в завещании преемником Гиммлера на посту рейхсфюрера СС — переоделся в форму унтер-офицера и улетел на «физлер-шторхе» с посадочной полосы на Кайзерштрассе.

5

Жуков вышел на Одер 31 января 1945 года, а через две недели к рубежу Одер — Нейссе подошли войска Конева, остановившись лишь из-за растянутости линий коммуникаций и снабжения. «Тыл — это кандалы для танков», — любил говорить Гудериан. Тыловые линии долгое время служили на пользу советским войскам, теперь они их частенько связывали. Но еще больше вредили стратегическим интересам германских армий самонадеянные распоряжения Гитлера. Гудериан вспоминал после войны о том, как фюрер отверг его совет отвести костяк вермахта в Польше с Hauptkamflinie (передовой линии) на двенадцать миль назад, к новой Grosskampflinie (оборонительной линии) за пределы досягаемости русской артиллерии[1310]. Фюрер распорядился создать Grosskampflinie всего лишь в двух милях от фронта, подставляя войска под удар советских орудий и лишая немцев надежд на подготовку классического контрнаступления. «Это полностью противоречило традиционной германской военной доктрине», — писал историк кампании[1311]. Интересно, как Гитлер доказывал Гудериану свое право принимать все решения: «Вам нет нужды учить меня. Я командую вермахтом пять лет, и у меня больше практического опыта, чем у любого господина в генеральном штабе. Я изучал Клаузевица и Мольтке и знаком со всеми трудами Шлиффена. Мне известно больше, чем вам!»[1312].

Через несколько дней после начала советского наступления на востоке между Гудерианом и Гитлером произошла серьезная стычка из-за отказа фюрера эвакуировать войска из Курляндии, где их русские прижали к морю. По воспоминаниям Шпеера, знаменательное событие случилось в огромном кабинете фюрера в рейхсканцелярии, за массивным столом из кроваво-красного австрийского мрамора, испещренного бежевыми и белыми полосками. Когда Гитлер в своей обычной безапелляционной манере отказался дать разрешение на эвакуацию войск, что он всегда делал, когда речь заходила об отступлении, начальник штаба ОКХ взорвался и напал на фюрера, как выразился Шпеер, в «стиле, беспрецедентном в наших кругах». Шпееру даже показалось, что Гудериан слишком много выпил на встрече с японским послом Хироси Осимой. Как бы то ни было, Гудериан, стоя напротив Гитлера с «горящими глазами и вздыбленными волосами», кричал ему в лицо: «Мы просто обязаны спасти этих людей, пока у нас еще есть время!» Гитлер тоже встал, отвечая: «Вы будете там сражаться. Мы не можем уйти оттуда!» «Бессмысленные жертвы! — продолжал Гудериан. — Нельзя терять ни минуты. Надо немедленно эвакуировать солдат!» По словам Шпеера, Гитлер был явно ошарашен агрессией Гудериана, в большей мере тоном, а не доводами. Фюрер, естественно, настоял на своем решении, но Шпеер сделал вывод: «Это было ново. Наступали иные времена»[1313].

В январе 1945 года, когда русские войска подходили к рубежу Висла — Одер и готовы были взять Варшаву, гестапо, арестовав трех старших офицеров штаба Гудериана — полковника и двух подполковников, — допросило их на предмет доверия к указаниям ОКВ. Только после личного вмешательства Гудериана гестаповцы освободили подполковников, хотя полковника все-таки отправили в концлагерь. «Вся проблема, — писал один аналитик, — заключалась в фюрерской системе беспрекословного повиновения и исполнения приказов, вступавшей в противоречие с методами генерального штаба, основывавшимися на взаимном доверии и обмене мнениями. Она проистекала из классового самосознания Гитлера и его подозрительного отношения к генштабу, укоренившегося после неудавшегося путча»[1314].

27 января 1945 года на фюрерском совещании, начавшемся в 16.20 и длившемся два с половиной часа, Гитлер излагал свои взгляды по самому широкому спектру проблем, вставших перед нацистами. Он говорил обо всем: о погоде, политических и кадровых вопросах, положении группы армий «Юг» в Венгрии, группы армий «Центр» в Силезии, группы армий «Висла» в Померании, группы армий «Курляндия», в целом на Восточном фронте, на западе, на севере, в морях, на Балканах, о нефтепромыслах в районе озера Балатон в Венгрии, продвижении союзников в Италии, обеспеченности боеприпасами[1315]. На нем присутствовали Геринг, Кейтель, Йодль, Гудериан, еще пять генералов и четырнадцать государственных чиновников. Гудериан, выслушав длинную речь фюрера, сказал: «Главная проблема для нас сейчас — топливо». «Меня это тоже беспокоит, Гудериан», — ответил Гитлер. Показывая на район вокруг озера Балатон, где расположены нефтепромыслы, фюрер добавил: «Если здесь произойдет что-то непредвиденное, то все кончено. Это для нас самое опасное место. Мы можем заниматься импровизациями где угодно, но не здесь. Я не могу изобретать горючее»[1316]. Надо сказать, Гитлер не переставал говорить о важности Балкан с их месторождениями меди, бокситов, хромовой руды и нефти с середины 1943 года[1317]. В итоге 6-я танковая армия, пополненная и восстановленная после боев в Арденнах, была переброшена в Венгрию, где она и оставалась до конца.

Для обороны Венгрии потребовалось задействовать семь из восемнадцати танковых дивизий, которыми Гитлер пока еще располагал на Восточном фронте. В январе 1945 года, когда «Битва за выступ» была уже фактически проиграна, у Гитлера на востоке оставалось 4800 танков и 1500 боевых самолетов против сталинских 14 000 танков и 15 000 самолетов[1318]. Январское наступление Красной Армии за месяц добралось до низовьев Одера, остановившись в сорока четырех милях от пригородов Берлина. Это было эпохальное достижение, и близость советских войск к столице Германии позволяла Сталину говорить громче и увереннее на Ялтинской конференции в Крыму, созывавшейся для обсуждения послевоенного устройства Европы и подключения Советского Союза к войне с Японией.

6

Франклин Рузвельт и Сталин встречались только два раза — в Тегеране в ноябре 1943 года и на Ялтинской конференции в феврале 1945-го, — но поддерживали регулярную переписку. Первое письмо Рузвельт отправил вскоре после вторжения Гитлера в Советский Союз в июне 1941 года, а последнее — триста четвертое — 11 апреля 1945 года, накануне своей смерти. В общем, надо признать, альянс держался главным образом благодаря Рузвельту. Теперь, когда Красная Армия оккупировала Польшу, а советские дивизии находились всего в сорока четырех милях от Берлина, и Рузвельт, и Черчилль мало что могли сделать для обеспечения политических свобод в Восточной Европе, и они оба это хорошо понимали. Безусловно, Рузвельт прилагал все усилия, включая неприкрытую лесть, для того чтобы Сталин проявил здравомыслие в решении послевоенных проблем, в том числе и в отношении создания действенной Организации Объединенных Наций. Но даже исключительное аристократическое обаяние американского президента было бессильно перед убийственным упрямством сына грузинского сапожника-пьяницы.

Обращаясь к конгрессу в марте 1945 года, Рузвельт сообщил, что Ялта «покончила с системой односторонних действий, замкнутых альянсов, сфер влияния, баланса сил и прочих средств достижения целей, веками использовавшихся и всегда заканчивавшихся крахом». Он, конечно, дал весьма идеалистическую, если не наивную, трактовку результатов Ялтинской конференции. Возможно, Рузвельт искренне верил в то, что говорил. Гораздо более реалистичной была позиция Черчилля. В октябре 1944 года он, например, взял с собой в Москву заранее подготовленный перечень «пропорциональных интересов» в пяти восточноевропейских странах (по его собственному определению, «греховный документ»). Степень влияния Британии и России Черчилль распределил таким образом: в Греции — 90 процентов влияния оказывает Британия («в согласии с Соединенными Штатами»), 10 процентов — Россия; в Югославии и Венгрии — пятьдесят на пятьдесят; в Румынии — на 90 процентов влияет Россия, на 10 — Британия; в Болгарии — 75 процентов влияния принадлежит России и 25 процентов — «всем остальным». Сталин подписал документ одним махом, попросив Черчилля неукоснительно соблюдать договоренности[1319].

Несмотря на все свое обаяние, Рузвельт мог в случае необходимости проявить и жесткость по отношению к маршалу. 4 апреля 1945 года он написал Сталину: «Меня удивили содержащиеся в вашем послании от 3 апреля утверждения о договоренностях между фельдмаршалами Александером и Кессельрингом в Берне, «позволяющих англо-американским войскам продвигаться на восток в обмен на смягчение условий мира для немцев»». Заявив, что никаких переговоров на этот счет не велось, Рузвельт продолжал: «Честно говоря, у меня не может не возникнуть чувство горькой обиды по поводу того, как подло ваши информаторы, кто бы они ни были, искажают мои действия и действия моих доверенных подчиненных»[1320]. (Тем не менее представители Александера и Кессельринга действительно встречались в Берне, а 12 апреля британский военный кабинет провел совещание, на котором первым вопросом обсуждались предложения из Берна в отношении британских военнопленных[1321]. Понятно, что Сталин нервничал, опасаясь, как бы англо-американские союзники не заключили сделки за его спиной.) Через две недели Рузвельт умер, и все тяготы войны легли на плечи Гарри С. Трумэна. Однако любые надежды немцев, и Геббельса прежде всего, на какие-либо перемены в американской политике должны были испариться, когда стало ясно, что Трумэн будет прислушиваться к советам того же самого человека, который направлял американскую военную стратегию с 1939 года, — генерала Джорджа Маршалла.

К середине марта 1945 года Гитлер нашел нового виновника грядущей победы еврейско-большевистских орд. Им оказался сам немецкий Volk (народ). Похоже, в это время фюрер уже предвкушал возмездие, которое должна была получить арийская раса от русских, считая, что именно ее слабость стала причиной катастрофы, а не его стратегические ошибки. По свидетельству Альберта Шпеера, Гитлер дошел до последней степени нигилистического отчаяния, заявив 18 марта:

«Если будет проиграна война, то погибнет и Volk. Это неизбежно. Не стоит думать о сохранении основ для продолжения его примитивного существования. Напротив, лучше уничтожить все это самим. Ведь Volk окажется в положении слабой нации, а будущее окажется в руках более сильных наций востока. Те, кто выживет после этой битвы, будут неполноценными, так как лучшие погибнут».

По Гитлеру, одно лишь выживание служит доказательством неполноценности человека, того, что он «недочеловек», и полное уничтожение Германии предпочтительнее ее покорения Сталиным. Можно сомневаться в том, насколько верно Шпеер истолковал слова Гитлера в отношении русских, которых он сам называл «варварами» и «примитивами», однако нет никаких сомнений в подлинности приказа фюрера гауляйтерам, рейхскомиссарам и командующим, который он издал на следующий день, 19 марта, под названием «Ликвидации на территории рейха»: «Подлежат уничтожению средства военного транспорта, коммуникации, промышленные предприятия, склады, все ценное на территории рейха, что может быть использовано врагом незамедлительно или в обозримом будущем для продолжения войны»[1323].

Так случилось, что Шпеер не исполнил приказ, а нацистские чиновники выполняли его бессистемно, в зависимости от степени фанатизма. Если бы указание Гитлера было реализовано как положено, то немцы вряд ли пережили бы зиму 1945/46 года. «Я думаю, что последние месяцы Гитлер существовал под воздействием идеологии Вагнера, выраженной в «Gotterdammerung» («Сумерки богов»), — говорил Вальтер Функ психиатру в Нюрнберге в мае 1946 года. — Все должно рухнуть и превратиться в руины вместе с Гитлером»[1324]. Трудно сказать, чем руководствовался Шпеер, игнорируя приказ фюрера. По крайней мере, он не заслуживает признательности той армии рабов, которая в нечеловеческих условиях производила для Германии вооружения под его командованием. «Нацистская система пронизана садизмом и патологией, и ее неотъемлемой частью был военно-промышленный комплекс, — писал Алан Кларк. — Все эти «тигры», «пантеры», «небельверферы», «золотурны» (противотанковые ружья), «шмайссеры» делали на заводах Круппа и «Даймлер-Бенц» невольники, работавшие по восемнадцать часов в день, ютившиеся по шесть человек в «собачьих конурах» и умиравшие от голода и холода под плетками охранников»[1325]. Заместителя Шпеера — Фрица Заукеля повесили в Нюрнберге, а необычайно любезному и послушному бюргеру жизнь сохранили[1326].

Казалось бы, после разгрома группы армий «Центр» летом 1944 года уже все поняли, каким будет исход войны. Тем не менее, и это представляется неординарным явлением, вермахт продолжал дисциплинированно и эффективно сражаться вплоть до весны 1945 года. За первые пять месяцев 1945 года погибло 400 000 немцев — совершенно бессмысленно, поскольку шансов на победу у Германии практически не было[1327]. Заново сформированная группа армий «Центр» под командованием генерала Шёрнера в апреле вела бои у города Кюстрина на Одере. Даже в мае с удивительным упорством и стойкостью все еще воевали 203 000 солдат и офицеров, представлявших остатки группы армий «Север», переименованной в группу армий «Курляндия», и оказывали сопротивление до тех пор, пока их всех не увели на десять лет в заключение восстанавливать инфраструктуру Советского Союза, которую немцы разрушили за годы войны. В Курске, Волгограде, в других городах и сегодня можно видеть результаты их труда.

6-я танковая армия сдерживала продвижение русских войск в Австрию, пока в марте 1945 года не закончилось горючее, и 13 апреля в Вену вошли части 2-го Украинского фронта Малиновского. Ставка Гитлера начала лгать своим генералам: командующий группой армий «Юг» (название восстановлено в сентябре) генерал Лотар Рендулич 6 апреля получил приказ удерживать Вену, которая уже была в руках русских, любой ценой. Ему было рекомендовано говорить войскам: «Когда все плохо и вы не знаете, что делать, бейте себя в грудь и повторяйте: «Я национал-социалист и могу сдвигать горы!»»[1328]. Понимая, что это вряд ли подействует, Рендулич поинтересовался в ОКБ: на что рассчитывать — на продолжение или завершение войны? Ему ответили: «Война будет закончена политическими средствами»[1329]. Рендулич не поверил и сдался в мае возле Вены. (Рендулич тоже может служить примером того, как Гитлер тасовал старших офицеров. За пять месяцев 1945 года он в январе командовал группой армий «Север» в Восточной Пруссии, затем группой армий «Центр», в марте — группой армий «Курляндия», а в апреле — группой армий «Юг» в Австрии.)

На севере немецкие войска тоже оказались в непростом положении из-за того, что Гитлер не разрешил Гудериану спасать группу армий «Центр» в Восточной Пруссии и группу армий «Курляндия» (бывшая группа армий «Север») в Латвии. Тем не менее, когда Жуков и Рокоссовский в феврале 1945 года поймали в «котел» более полумиллиона немцев, кригсмарине провели — правда, ценой больших жертв — грандиозную эвакуацию войск, более масштабную, чем в Дюнкерке в 1940 году. Моряки вывезли в Германию четыре дивизии и полтора миллиона беженцев из балтийских портов Данциг (Гданьск), Готенхафен (Гдыня), Кенигсберг (Калининград), Пиллау (Балтийск) и Кольберг (Колобжег). Под непрекращающимися воздушными атаками немцы потеряли все крупные корабли, кроме крейсеров «Принц Ой-ген» и «Нюрнберг», но эту операцию можно считать одним из выдающихся свершений германских ВМС. Как ни странно, советский Военно-морской флот за всю войну ничем особенным себя не проявил. Правда, подводная лодка «С-13» 31 января 1945 года потопила в Балтийском море немецкий лайнер «Вильгельм Густлофф», отправив на дно около девяти тысяч человек — почти половина из них были дети — самая большая человеческая трагедия, когда-либо происходившая в истории на одном судне.

Возглавив генеральное наступление на Берлин, маршал Жуков передал 1-й Белорусский фронт Василию Соколовскому, и 22 апреля 1945 года войска двух фронтов — 1-го Белорусского и 1-го Украинского Ивана Конева — подошли к Берлину, взяв город в кольцо. В среду, 25 апреля, части американской 1-й армии, британской 12-й группы армий Брэдли и 1-го Украинского фронта встретились в Торгау на Эльбе. Демаркационные границы союзники согласовали еще до Ялтинской конференции, а на ней лишь утвердили их, и на долю русских армий выпало бремя брать Берлин. Первой атаковать город могла, конечно, и американская 9-я армия Симпсона: она уже 11 апреля была на Эльбе, в шестидесяти милях от Берлина, за одиннадцать дней до того, как к нему подошли русские войска. Американцы за десять дней прошагали 120 миль, поскольку немцы не оказывали на Западе такого же жесткого сопротивления, как на Востоке[1330]. После войны высказывались различные мнения, а Монтгомери и Паттон просто сетовали по поводу того, что Берлин брали русские, а не западные армии. Так или иначе, британцам, американцам, канадцам и французам не пришлось приносить столь огромные жертвы в последнем, решающем сражении (хотя если бы им все-таки довелось сражаться в городе, то потерь наверняка было бы меньше).

По оценкам Брэдли, доведенным до сведения Эйзенхауэра, при взятии Берлина западные союзники могли потерять 100 000 человек — «слишком дорогая плата за престиж»[1331]. Оценка, безусловно, завышена. Конев впоследствии говорил, что в битве за Берлин Красная Армия потеряла восемьсот танков. Считается, что потери русских составили 78 291 убитым и 274 184 ранеными, хотя эти цифры, вероятно, были бы иными, если бы русские поменьше стреляли друг в друга, а Сталин не спешил поскорее захватить Берлин, невзирая на жертвы[1332]. (Эти данные учитывают также и все бои от Балтики до чешской границы, за Одер и Нейссе[1333].)

Спешка Сталина объяснялась очень просто: его главный шпион Лаврентий Берия обнаружил, что в Институте физики кайзера Вильгельма, располагавшемся в Далеме, в юго-западном пригороде Берлина, проводились ядерные исследования, и русские хотели завладеть программой исследований, учеными, оборудованием, тяжелой водой и тоннами окиси урана[1334]. Не случайно Сталин всячески поощрял соперничество между Жуковым и Коневым: они действительно соревновались за то, чтобы их войска первыми заняли юго-запад Берлина.

Берлинцы любят черный юмор, и в рождественские дни 1944 года они желали друг другу: «Будьте благоразумны — дарите гробы!» Или: «Радуйтесь, пока война. Мир будет еще ужаснее!» Страшно было под постоянными бомбежками союзной авиации, еще страшнее было думать о приближающихся русских полчищах: границы рейха от Балтики до Адриатики осадили армии численностью 6,7 миллиона человек, и все они рвались к Берлину. У Сталина теперь было значительно больше сил, чем у Гитлера при вторжении в Россию в 1941 году, — необычайный успех Советского Союза, достигнутый, правда, не без помощи Соединенных Штатов. Американцы поставили Красной Армии по ленд-лизу свыше пяти тысяч самолетов, семь тысяч танков, множество грузовиков, пять миллионов пар обуви, баснословное количество продовольствия, военного имущества, оружия и боеприпасов. Общий объем поставок оценивается в десять миллиардов долларов, и они составили 7 процентов отечественного производства, позволяя Советскому Союзу сосредоточиться на тех отраслях военной экономики, в развитии которых больше всего преуспели советские ученые и промышленники. (Долг был погашен в 1990 году[1335].)

И, желая друг другу здоровья в Новом году, далеко не все берлинцы чокались бокалами шампанского. По иронии судьбы, самому либеральному и не нацистскому городу Германии предстояло подвергнуться жесточайшим разрушениям по той причине, что его выдающийся резидент 20 ноября 1944 года вернулся из логова «Вольфшанце» и с 16 января постоянно находился в бункере под старой рейхсканцелярией на Вильгельмштрассе. Здесь он предавался фантазиям о неизбежном военном противоборстве союзников, любил передвигать на карте призрачные армии и делать заявления о грядущей победе[1336]. Это, наверное, отчасти объяснялось неадекватностью коммуникационного центра. В отличие от великолепно оборудованной ставки в «Вольфшанце» берлинский бункер был оснащен телефонным коммутатором для одного оператора, радиопередатчиком и радиотелефоном, действовавшим только при поднятом аэростате[1337]. Его офицеры определяли расположение советских войск телефонными звонками по справочнику, ориентируясь на ответы на русском языке. Бункер под зданием новой имперской канцелярии был намного роскошнее, но фюрер избрал более безопасное подземелье под старой канцелярией: оно располагалось на глубине пятьдесят футов.

«И солдатам, и полевым командирам импонирует, если генерал поддерживаете ними постоянный контакт, а не полагается лишь на доклады штабных офицеров, — писал Уэйвелл в книге «Генералы и генералитет» («Generals and Generalship») в 1941 году. — Чем больше генерал проводит времени в войсках, а не в штабе, тем лучше». Конечно, Гитлер был главой государства, а не генералом. Тем не менее последние два с половиной года, а точнее, после Сталинграда, он почти не появлялся и перед народом. Всю информацию фюрер получал от штаба или от генералов, которые, как правило, должны были являться к нему на доклад. (Черчилль и Брук регулярно летали на встречи с союзными командующими.) В отличие от Черчилля Гитлер избегал мест бомбежек или проезжал мимо них на «мерседесе» с опущенными занавесками. Последний раз на публике Гитлера видели вдень его 56-летия, 20 апреля 1945 года, когда он приветствовал бойцов «Гитлерюгенда», отличившихся в бою. Арниму Леману запомнились лишь болезненный взгляд и слабый голос фюрера, обходившего шеренги, дергавшего подростков за уши и говорившего им, какие они храбрые. Анализ кинопленки с использованием современной компьютерной техники распознавания речи показал, что Гитлер с трудом выговаривал: «Молодец!», «Отлично!», «Смелый мальчик!»

7

«У меня такое впечатление, что нам предстоит очень тяжелая битва», — сказал Сталин, открывая последнее совещание перед взятием Берлина. И он был прав, хотя для штурма в его распоряжении имелось два с половиной миллиона солдат, 6250 танков и 7500 самолетов. Завершающее грандиозное наступление началось в понедельник, 16 апреля 1945 года, огнем 22 000 орудий и минометов, обрушивших на ослепленных прожекторами немцев такое количество снарядов, для перевозки которых потребовалось бы 2450 грузовых вагонов[1338]. Русским артиллеристам приходилось постоянно открывать рты, чтобы уберечь барабанные перепонки. Через шесть дней Красная Армия уже вошла в Берлин, но здесь она завязла в уличных боях: городская теснота и развалины в большей мере помогали немцам. Сотни советских танков были уничтожены с близкой дистанции реактивными противотанковыми гранатометами. 9-я армия генерала Теодора Буссе на юге и 11-я армия генерала Феликса Штейнера на севере безуспешно пытались отстоять город, в котором уже не было ни газа, ни света, ни воды и не работала канализация. Штейнер уже получил выговор от Гитлера, когда, уступая русским в численности войск один к десяти, не смог организовать контрнаступление, с тем чтобы не допустить окружения Берлина.

Последний приказ, подписанный Гитлером в бункере, был передан фельдмаршалу Фердинанду Шёрнеру в 4.50 24 апреля. В нем (оригинал находится в частных руках) говорилось:

«Я остаюсь в Берлине, чтобы с честью принять участие в решающем для Германии сражении и подать пример другим. В таком случае я послужу Германии наилучшим образом. Все должны приложить максимум усилий для того, чтобы выиграть сражение за Берлин. Вам надлежит прийти на помощь и пробиться к северу как можно скорее. С добрыми пожеланиями. Ваш Адольф Гитлер».

Подпись, сделанная красным карандашом, с учетом обстоятельств выглядит на удивление нормальной. Четырьмя днями ранее, в день рождения Гитлера, Шёрнер, которого фюрер ценил как настоящего «политического бойца», инструктировал своих офицеров в штабе, располагавшемся в чешском отеле «Масариков дум» возле Кёниггреца, на предмет того, как следует выполнять заветы вождя. Гитлер в завещании назначил Шёрнера, известного тем, что в его войсках больше всего расстреляли солдат за проявление трусости, новым командующим вермахта. Однако он через девять дней дезертировал из своей группы армий и, переодевшись в гражданское платье, сбежал на маленьком самолете и сдался американцам. Его передали России, где он и просидел в заключении до 1954 года. За последний год войны в немецких войсках на Восточном фронте было вынесено 30 000 смертных приговоров за трусость две трети из них были приведены в исполнение.

Красная Армия давно уже расстреливала любого захваченного в форме СС. Тем не менее эсэсовцы, даже избавившись от обмундирования, не могли скрыться от наказания, так как у них на левой руке в дюйме от подмышки была вытатуирована группа крови[1340]. Джон Эриксон предполагает, что именно поэтому многие эсэсовские формирования «сражались особенно яростно в последние дни битвы за Берлин, хотя военная полиция, как всегда, проявляла бдительность, вешала и расстреливала каждого, кого подозревала в дезертирстве»[1341]. Пораженческие настроения тоже считались тягчайшим преступлением, достойным смертной казни. Заподозренных в пораженчестве после импровизированного судилища в СС или гестапо вешали на фонарных столбах, прикрепив на шеях плакаты с надписями: «Меня повесили, потому что я оказался трусом и не защищал столицу рейха», или «Я дезертир, и мне не дано право жить», или «Такая смерть ждет всех предателей»[1342]. Считается, что в Берлине таким способом было умерщвлено около десяти тысяч человек. Примерно столько же погибло женщин (чаще всего совершавших самоубийства), изнасилованных красноармейцами[1343].

Страх заставлял немцев сражаться с упорством, невероятным в безнадежных ситуациях. Но как и при Монте-Кассино или под Сталинградом, в Берлине развалины, остающиеся после бомбежек и артобстрелов, создавали дополнительные возможности для действий его защитников, а их набралось ни много ни мало, а 85 000. Помимо контингентов вермахта, «ваффен-СС» и гестапо, город отстаивали иностранные добровольцы (прежде всего французские фашисты) и батальоны Volkssturm (народного ополчения), состоявшие из лиц старше сорока пяти и четырнадцатилетних юнцов, многие из которых не могли увидеть врага из-под шлемов, напоминавших ведерки для угля.

Пьянствуя и грабя в Восточной Пруссии, Силезии, повсюду в рейхе, русские солдаты мстили немцам за свои разрушенные города и села, которые они прошли за последние двадцать месяцев. «Красная Армия с ненавистью смотрела на опрятность ферм и городков Восточной Пруссии, фарфор в сервантах, чистоту в домах, аккуратно огороженные поля и упитанный скот»[1344]. Женщины Германии тоже должны были заплатить за четырехлетнее унижение вермахтом Советской Родины-матери. «Подверглись изнасилованию, — писал историк падения Берлина Энтони Бивор, — по меньшей мере два миллиона немок, многие из них неоднократно»[1345]. Только в Берлине за несколько дней до капитуляции было изнасиловано 90 000 женщин[1346]. Как шутил один ветеран Красной Армии, он со своими товарищами насиловали немок «колхозом».

Но страдали не только немки. Красноармейцы насиловали полячек, евреек, освобожденных из концлагерей, даже советских женщин-военнопленных, нередко группами по десять-двенадцать солдат. Приказ № 227, объявлявший всех, кто сдавался немцам, предателями, не только разрешал, но и поощрял групповое изнасилование женщин, побывавших в плену[1347].[1348] Не имели значения ни возраст, ни наличие желания, никакие другие критерии. В Далеме, например, без разбора насиловались «монахини, девочки, старухи, беременные женщины, только что разродившиеся матери». Существует множество неопровержимых свидетельств. Красная Армия, столь героически сражавшаяся на фронтах, насиловала немок в порядке вознаграждения при попустительстве со стороны старших офицеров и самого Сталина. Надругательство над женщинами чаще всего прощалось, к нему относились снисходительно, как к естественному праву завоевателя. «Разве так уж плохо развлечься с женщиной после стольких кошмаров? — говорил Сталин маршалу Тито в апреле 1945 года. — Вы думаете, что Красная Армия идеальна? Она не идеальна и не может быть… Важно то, что она бьет немцев»[1349]. Массовые изнасилования не только приносили сексуальное удовлетворение, но и служили средством унижения и мщения Германии. Если солдаты вермахта посеяли ветер операцией «Барбаросса», то их матерям, сестрам и дочерям пришлось пожинать бурю. Однако, надо думать, Красная Армия свирепствовала бы в Германии не меньше, если бы даже и не завидовала и не жаждала мщения. Когда войска Красная Армия в августе 1945 года вошла в Маньчжурию, они насиловала одинаково и японок, и не японок, хотя Советский Союз не находился в состоянии войны с Японией и японские войска не вторгались на его территорию[1350].

Конечно, не только Красная Армия воевала на сексуальных фронтах. Известно, что американская армия в ходе боевых действий в Северной Африке и Западной Европе изнасиловала в 1942—1945 годах около 14 000 женщин. Проводились расследования, аресты, выносились приговоры, но никто не был казнен — по крайней мере за изнасилование немок. Похоже, наказания назначались, исходя из расовых соображений. Чернокожих военнослужащих в американской армии в Европе было всего 8,5 процента, но среди казненных за изнасилование их 79 процентов. Русских солдат вообще не наказывали за такие проступки[1351]. Как бы то ни было, 14 000 случаев изнасилования не идут ни в какое сравнение с двумя миллионами[1352].

8

Число русских, погибших за годы Великой Отечественной войны, долгое время являлось политической проблемой и составляло государственную тайну вплоть до падения Берлинской стены. Вместо того чтобы преувеличить данные о потерях, дабы вызвать сочувствие на Западе, как этого можно было бы ожидать от человека, привыкшего к пропагандистским манипуляциям, Сталин преуменьшал их, желая скрыть послевоенную слабость страны и собственное пренебрежение человеческими жизнями, особенно проявившееся на ранних стадиях противоборства[1353]. В 1946 году он назвал цифру семь миллионов погибших. В шестидесятых годах Никита Хрущев в рамках программы десталинизации говорил о «более двадцати миллионах». Комиссия Генштаба, проведя в 1988—1989 годах расследование, сообщила такие сведения: «безвозвратные потери» Красной Армии, то есть число погибших на поле боя, умерших от ран, болезней, несчастных случаев, убитых в лагерях для военнопленных и расстрелянных за трусость составило 8 688 400 человек. А так называемые «медицинские» потери исчислялись восемнадцатью миллионами человек — раненых, заболевших, обмороженных и т.д. Но ведущий эксперт по войне в России Джон Эриксон подверг сомнению «подлинность, объективность, методологию и интерпретацию» и этих данных[1354]. Более достоверными выглядят оценки генерала Г.Ф. Кривошеева, сделанные им в 1997 году. В 1941 — 1945 годах Советский Союз мобилизовал в общей сложности 34 476 000 человек, включая тех, кто уже находился на воинской службе в июне 1941 года. Из них погибло 11 444 000 человек[1355]. Безусловно, вряд ли велся учет погибавших в жутком хаосе июня 1941 года. Эвакуация и перемещение огромных масс населения, дезорганизация местных военных комиссариатов и органов власти, распространение партизанской активности — все это означает, что сделать правильные выводы вообще практически невозможно. Ричард Оувери приводит собственные данные: одиннадцать миллионов боевых и шестнадцать миллионов гражданских потерь. Его оценка — Советский Союз потерял двадцать семь миллионов человек, — пожалуй, ближе всего к истине, но никак не пятьдесят миллионов, как утверждается иногда некоторыми авторами (в таком случае советские жертвы превышали бы потери всего остального мира).

Какое же наказание заслуживали эти преступления? Что делать с военными преступниками Германии? Эти вопросы британский военный кабинет специально обсуждал на совещании 12 апреля 1945 года, созванном в 15.30. Протокольные записи, которые вел помощник секретаря кабинета Норман Брук (до сих пор неопубликованные), стали доступны только в 2008 году, и из них следует, например, что лейборист, министр авиационной промышленности сэр Стаффорд Криппс не согласился с предложением министра иностранных дел Энтони Идена провести судебный процесс и заявил: «Это смешает политические и юридические подходы к принятию решений в ущерб и тем и другим». Криппс доказывал: союзники либо подставят себя под критику за то, что не обеспечили Гитлеру подлинное судебное разбирательство, либо дадут ему возможность для пропагандистских разглагольствований, и в результате «не будет ни надлежащего суда, ни политического действия, а получится нечто среднее в наихудшем исполнении». Он настаивал на казни главных нацистов без суда и следствия. Военный министр П. Дж. Григг рассуждал об «огромном числе, сотнях тысяч военных преступников», оказавшихся в руках британцев. Черчилль предложил «судить сначала гестапо, как организацию, а затем отдельных нацистов», но «не обвинять их всех поголовно». Лорд-канцлер лорд Саймон сообщил: специальный помощник Рузвельта Сэмюэл Розенман дал ясно понять, что Соединенные Штаты «против наказаний без суда». Черчилль поспешил добавить: «Сталин тоже настаивает на суде». Однако в Черчилле вдруг заговорил историк, и он выдвинул идею прибегнуть к «Биллю о лишении прав состояния» («Billof Attainder»), который позволил в 1640 году казнить советника короля Карла I графа Страффорда без суда.

Министр внутренних дел Герберт Моррисон тоже выступил против проведения «показного суда», сказав, что надо принимать политическое решение и открыто заявить, что «мы предадим их смерти». Черчилль согласился, добавив: «Суд будет фарсом». Касаясь формулировки обвинений, прав ответчиков и роли барристеров, премьер-министр сказал: «Если мы допустим беспристрастный судебный процесс, то сразу же возникнет масса осложнений. Я согласен с министром внутренних дел в том, что мы должны объявить их вне закона. Однако нам следует договориться с союзниками… Я против суда, даже если американцы будут на нем настаивать. Надо казнить главных виновников как преступников, объявленных вне закона, если никто из союзников не пожелает взять их к себе»[1357]. Фельдмаршал Сматс заметил, что внесудебное предание смерти Гитлера может «создать опасный прецедент» и необходим «государственный акт, который бы легализовал его казнь». Черчилль, в свою очередь, сказал: разрешить Гитлеру выступать с юридическими обоснованиями против своей казни значит «подвергнуть осмеянию всю юриспруденцию», а Моррисон добавил: «И сделать из него в Германии мученика».

Тогда лорд Саймон напомнил, что и американцы, и русские настаивают на суде: «Нам поэтому следует найти компромиссное решение или действовать самостоятельно». Реализация второй части его рекомендаций тогда вообще была немыслима, тем не менее он предложил опубликовать документ с изложением британских обвинений в адрес Гитлера и казнить его, «не оставляя времени для ответа». Прецедентом может служить объявление союзниками 13 марта 1815 года Наполеона человеком вне закона, что произошло, напомнил Саймон, за три месяца до битвы при Ватерлоо, а не после нее. Затем Черчилль снова сказал: «Мы не согласимся на проведение суда, который будет лишь пародией на суд». А министр авиации сэр Арчибальд Синклер спросил: «Если Гитлер солдат, разве мы можем его щадить?» Черчилль завершил совещание, предложив, чтобы Саймон связался с американскими и русскими представителями, согласовал с ними список главных преступников и договорился о том, чтобы расстреливать их при захвате на поле боя[1358]. Его предложение не было принято, вместо этого завязался длительный процесс суда над главными уцелевшими нацистами в рамках Международного военного трибунала в Нюрнберге, который, несмотря на все недостатки, вынес справедливые приговоры.

9

Обстоятельства, вся жуткая атмосфера смерти Гитлера поистине сатанинские. Какая-то дьявольщина присутствовала и в его бракосочетании с наперсницей, совершенном перед самоубийством[1359]. «Мне повезло, что я не женился, — говорил Гитлер 25 января 1942 года. — Для меня женитьба стала бы бедствием… Я ничего не получил бы, кроме угрюмого лица заброшенной жены, или мне пришлось бы забросить свои дела»[1360]. Ева Браун думала точно так же, заявив с придыханием берлинскому корреспонденту «Дейли телеграф»: «Очень жаль, что Гитлер стал рейхсканцлером, — иначе он женился бы на мне»[1361]. Сочетал их браком в воскресенье, 29 апреля 1945 года, некий помощник инспектора из Берлинского округа Панков Вальтер Вагнер[1362]. В соответствии с нацистским брачным законодательством Вагнер спросил: принадлежат ли они к арийской расе[1363]? Оба ответили утвердительно. Ставя подпись в метрической книге, Ева начала с буквы «Б», но ее тут же поправили, напомнив, что теперь первая буква ее фамилии «Г»[1364]. Во многих отношениях это был брак по расчету. Еву беспокоило то, что подумают о ней люди, если Гитлер на ней не женится: теперь, как и требовала буржуазная сентиментальность, у нее был мужчина. Перед бракосочетанием жених продиктовал своей секретарше Траудль (Гертруде) Юнге последнюю волю и завещание — тошнотворный образчик антисемитизма и самолюбования. Юнге присутствовала на церемонии, и ей тогда подумалось: «За что они поднимут бокалы с шампанским? Что их ждет?»

Испробовав капсулу с цианидом на любимой овчарке Блонди (полагая, очевидно, что ей тоже не стоит жить в другой Германии), Гитлер застрелил новобрачную[1365], а потом себя. Это произошло в 15.30 в понедельник, 30 апреля 1945 года. Охрана в бункере догадалась о том, что Гитлер мертв, по сигаретному дыму в вентиляции: он фанатически не терпел курение и курящих[1366]. На следующий день Черчиллю доложили: германское официальное радио передает, что Гитлер умер, «до последнего вздоха сражаясь против большевизма». Премьер-министр сказал лишь: «Что ж, он поступил совершенно правильно, умерев таким способом». Лорд Бивербрук, ужинавший с Черчиллем, высказал предположение, что сообщение скорее всего неверно[1367]. Но «Тайме» 1 мая подтвердила факт смерти Гитлера, сообщив также о том, что американцы вошли в небольшой австрийский приграничный город Браунау, где пятьдесят шесть лет назад родился теперь уже покойный фюрер.

Наверное, только такие закаленные в боях части, как войска 1-го Белорусского фронта Жукова, могли штурмовать столицу рейха, отбивая у рассвирепевших немцев улицу за улицей до самого рейхстага и рейхсканцелярии. Василий Иванович Чуйков, герой Сталинградской битвы, командующий 8-й гвардейской армией, сражавшейся в центре Берлина, вспоминал впоследствии о первой попытке немецкого командования договориться об условиях капитуляции, предпринятой в день Первомая. «Наконец в 3.50 в дверь постучали, и вошел немецкий генерал с Железным крестом на шее и нацистской свастикой на рукаве», — писал он в мемуарах[1368]. Действительно, генерал Ганс Кребс, которого Гитлер только что назначил начальником генерального штаба ОКХ вместо Гудериана, являл собой образец нацистского пехотного генерала. «Среднего роста, крепкого телосложения, бритая голова, на лице шрамы, — описывал его Чуйков. — Он поднял правую руку традиционным нацистским жестом, а в левой руке протянул мне молитвенник». Через переводчика, хотя, как выяснилось позже, он свободно владел русским языком (Кребс три срока служил военным атташе в Москве и даже удостоился объятий Сталина), генерал сказал: «Я буду говорить об исключительно секретном деле. Вы первый иностранец, которому я сообщаю эту информацию. 30 апреля Гитлер покинул нас по собственной воле, покончив жизнь самоубийством». Чуйков вспоминает, что Кребс сделал паузу, ожидая «бешеный интерес к этой сенсационной новости». Однако Чуйков хладнокровно ответил: «Нам это известно». В действительности он ничего не знал, но с самого начала настроил себя на то, чтобы «спокойно относиться к любым неожиданностям, не показывать ни малейших признаков удивления и не делать скороспелых выводов». Кребс предлагал переговоры о капитуляции с новым правительством в составе Дёница (президент) и Геббельса (канцлер), и Чуйков, руководствуясь указаниями Жукова и ставки, ответил категорическим отказом, потребовав безоговорочной капитуляции. Кребс отбыл на доклад к Геббельсу, но перед уходом сказал Чуйкову: «Первомай — большой праздник для вас?» И Чуйков ответил: «А как же нам не праздновать сегодня? Конец войне, и русские в Берлине»[1369]. После того как Кребс передал ответ Чуйкова Геббельсу, оба наложили на себя руки. Их тела были сложены рядом с трупами господина и госпожи Гитлер. (Труп Геббельса русские распознали по особому ботинку на косолапой ступне.) На следующий день, 2 мая, капитулировал Берлин, а через пять дней сдались все немецкие войска теперь уже не существующего рейха.

Знаменитый снимок красного флага, развевающегося над рейхстагом, сделал «лейкой» двадцативосьмилетний украинский еврей Евгений Халдей. На самом деле это не флаг, а одна из трех красных скатертей, которые фотограф позаимствовал у «славного малого» Гриши в магазине. «Он просил меня их вернуть», — вспоминал Халдей. Накануне перед вылетом в Берлин они с портным, другом отца, всю ночь вырезали серпы и молоты и нашивали их на полотна, чтобы они были похожи на советские флаги. Получается, что в тот знаменательный день над разрушенным и поверженным Берлином развевалась обыкновенная скатерка. «Что это значит — ты оставил ее на рейхстаге? — сокрушался Гриша, когда Халдей рассказал ему всю историю. — Ты же меня подвел!» Фоторедактор в ТАСС, разбирая отпечатки, заметил на руках молодого солдата, «парня из Дагестана», поддерживавшего товарища, размахивавшего флагом, двое часов — явный признак мародерства — и заставил Халдея вымарать ненужную деталь из снимка[1370]. Хотя подозрительный и завистливый Сталин и понизил Жукова после войны, но ему удалось избежать печальной участи 135 056 солдат и офицеров, безвинно осужденных военными трибуналами за «контрреволюционную деятельность». Полтора миллиона солдат, сдавшихся немцам, были отправлены в Гулаг и трудовые батальоны на Крайнем Севере и в Сибири.

24 июня 1945 года на Красной площади состоялся грандиозный парад победы: более двухсот захваченных нацистских штандартов были брошены у мавзолея Ленина, фактически к ногам Сталина, стоявшего наверху. Зрелище затмило Древний Рим: перед новым всемогущим завоевателем мира, как скошенные, валились вражеские знамена — их сегодня можно увидеть в Музее Великой Отечественной войны. Не было никаких сомнений в том, кто, несмотря на потери, приобрел больше всего территорий во Второй мировой войне. Британию победа обрекла на грань банкротства, на национальное истощение и обнищание, на многие годы аскетизма. Величайшая со времен Древнего Рима Британская империя, за которую довелось сражаться и Черчиллю, разваливалась: через два года после окончания войны с Японией получила независимость Индия. Ничего хорошего на ближайшее время не ожидало и Францию. Не принесла война никаких территориальных приобретений Соединенным Штатам, хотя они к этому и не стремились. Лишь Советский Союз, искореженный и израненный, но нарастивший необычайную военную силу, не только восстановил довоенные границы, но, взял под свой контроль Латвию, Эстонию, Литву, Польшу, Венгрию, Чехословакию, Болгарию, Румынию, восточную половину Германии, значительную часть Австрии, включая Вену. Практически превратились в сателлитов Югославия и Финляндия, могла стать таковой и Греция в случае успешного коммунистического восстания.

Когда Сталин во время Потсдамской конференции в июле 1945 года посетил гробницу прусского короля Фридриха Великого, кто-то заметил ему, что еще ни одному русскому царю не удавалось продвинуть так далеко на запад Российскую империю. «Александр 1 проехал на коне по Парижу», — сухо ответил он.

Германия, нация, развязавшая за семьдесят пять лет, с 1864 года, пять агрессивных войн, должна была как-то избавляться от воинственности. Для этого ей, видимо, пришлось пережить ад 1945 года. Надо было проиграть последние акты жуткой трагедии. Геббельс должен был прочитать Гитлеру в бункере «Фридриха Великого» Томаса Карлейля, когда Красная Армия уже подходила к Берлину. Надо было повесить в Нюрнберге Иоахима Риббентропа, Эрнста Кальтенбруннера, преемника Гейдриха, пропагандиста Юлиуса Штрейхера, Альфреда Розенберга и еще шестерых нацистов. И Гитлер сам должен был поставить точку в кровавой истории нацизма, пустив себе пулю в лоб. «Масштабы опустошения, разрухи, человеческих несчастий, обрушившихся на Германию в 1945 году, неописуемы», — отмечал историк германской военной экономики[1371]. Погибло или пропало без вести около сорока процентов мужчин, родившихся в 1920— 1925 годах. В лагерях для военнопленных оказались одиннадцать миллионов солдат вермахта — в России многим из них суждено было оставаться в заключении двенадцать лет. 14 160 000 этнических немцев лишились своих жилищ в Восточной и Центральной Европе, около 1710 000 человек погибли в процессе изгнания. В некоторых крупных городах было разрушено более половины жилого фонда; население, до осени 1944 года не испытывавшее нехватки продуктов питания, голодало2. Все это вряд ли волновало бы Гитлера, уже считавшего нацию недостойной его. Он ведь предупреждал в радиообращении 24 февраля 1945 года: «Провидение не щадит слабые народы; оно дает право на существование только сильным и способным нациям».

Останки Гитлера, Евы Браун и семьи Геббельса (Йозеф и Магда умертвили своих шестерых детей) фактически были уничтожены лишь в ночь 4 апреля 1970 года. Тела были захоронены в феврале 1946 года на базе «Смерша» (военной контрразведки) в Магдебурге, в Восточной Германии, переданной через двадцать четыре года местным властям под строительство. Опасаясь, что полусгнившие «черепа, большеберцовые кости, ребра, позвонки и прочие детали скелетов» могут заинтересовать неонацистов, Юрий Андропов, председатель Комитета государственной безопасности СССР, приказал собрать их, смешать с углем, сжечь, растолочь в пыль и выбросить в реку[1372]. Его задание было выполнено, останки действительно сожгли, а золу собрали в брезентовый рюкзак. «Мы поднялись на ближайший холм, — рассказывал много лет спустя русскому телевизионному каналу НТВ Владимир Гуменюк, исполнявший поручение вместе с двумя товарищами. — У нас не ушло на это много времени. Я вытряхнул рюкзак, ветер подхватил облачко коричневой золы, и через секунду оно исчезло»[1373].

Глава 18

СТРАНА «ЗАХОДЯЩЕГО» СОЛНЦА

октябрь 1944 — сентябрь 1945

Диванный стратег, видя, что кампания подходит к концу, сказал бы: осталось лишь поработать шваброй. Но если швабра у вас в руках, то все выглядит совершенно иначе. От руки последнего японца в последнем бункере в последний день войны можно погибнуть так же, как во время самой тяжелой битвы в разгар кампании, и его ни обойти, ни объехать.

Джордж Макдональд Фрейзер, автобиографическая повесть «Расквартированывбезопаснойзоне», 1992 год

1

Крах Японии, произошедший через четыре месяца после самоубийства Гитлера, подтвердил правильность выбора «Германия прежде всего», сделанного союзниками после Пёрл-Харбора. Если бы они сосредоточили усилия на Тихом океане, как того добивались американские моряки, униженные в Пёрл-Харборе, то у Гитлера было бы значительно больше времени и средств для того, чтобы нанести поражение Советскому Союзу и стать полновластным хозяином Европейского континента. Американские генералы и адмиралы постоянно конфликтовали по поводу приоритетности этих двух театров войны. Только благодаря твердой позиции генерала Маршалла, поддержанной президентом Рузвельтом и британцами, Соединенные Штаты во главу угла поставили Европу.

Тем не менее американские вооруженные силы продолжали воевать и в Юго-Восточной Азии, не позволяя японцам застолбить свою новую империю. Используя огромное воздушное превосходство, они фактически сокрушили японскую армию, флот и авиацию еще до завершающего ядерного удара. Во время нападения на Формозу, начавшегося 12 октября 1944 года, 38-е оперативное соединение совершило 2300 самолетовылетов, но японцы смогли поднять в воздух лишь несколько самолетов, и почти все они были сбиты. Вскоре к острову Лейте на Филиппинах 7-й флот адмирала Томаса Кинкейда доставил 6-ю армию генерала Уолтера Крюгера, и за один день на берег десантировались 130 000 человек — почти столько же, сколько в день «Д». Генерал Макартур выполнил свое обещание, данное филиппинцам 11 марта 1942 года: «Я вернусь».

Продвигаясь к Японии, американцы применяли тактику «айленд-хоппинг» (буквально: «перескакивание через острова»), как это было с Палау в октябре 1944 года: не вступали в бои с японцами, уже отрезанными и неспособными наносить контрудары, сберегая силы для нападения на острова, откуда те еще могли организовать контратаки. Контрнаступление, предпринятое японцами в заливе Лейте в конце октября 1944 года с участием авианосцев из Японии и ударной группы из Брунея, превратилось в крупнейшее в истории морское сражение. В бою сошлись 216 кораблей американского флота (и два австралийских корабля) — 143 668 моряков и летчиков и 64 японских корабля — 42 800 моряков и пилотов. Это была последняя битва линкоров. Американцы одержали в ней убедительную победу и после четырех сражений, происходивших в продолжение трех дней, впервые после Пёрл-Харбора утвердили свое полное господство в Тихом океане. Они потопили четыре японских авианосца, три линкора, шесть тяжелых и четыре легких крейсера, подводную лодку, и практически ни одно японское судно не избежало того или иного повреждения. Японцы потеряли 10 500 моряков и пилотов, 500 самолетов. Адмирал Уильям Холси недосчитался одного легкого авианосца, двух эскадренных миноносцев и двухсот самолетов, потеряв 2800 человек убитыми и около тысячи ранеными[1375]. Затем 5 ноября вице-адмирал Джон Маккейн, командующий авианосным 38-м оперативным соединением 3-го флота, атаковал Лусон: японцы потеряли еще четыреста самолетов и авианосец; американцы потеряли двадцать пять самолетов, и тяжелые повреждения получил авианосец «Лексингтон», подвергнувшийся нападению японских летчиков-камикадзе. То, что японцы начали широко использовать пилотов-камикадзе именно на этой стадии войны, свидетельствует не столько об их фанатизме, сколько о безысходности. (Вскоре они стали применять и кайтэны — торпеды, управляемые человеком.) Джона Маккейна можно назвать самым успешным командующим авианосными силами: его пилоты за один день потопили сорок девять японских кораблей, а за последние пять недель войны (после 10 июля 1945 года) уничтожили не менее трех тысяч японских самолетов[1376].

Тяжелый урон был причинен императорскому флоту в середине ноября 1944 года: 11 ноября потоплены четыре эсминца, минный тральщик и четыре транспорта, имевших на борту 10 000 человек; 13 ноября — крейсер и четыре эсминца; 17 ноября — авианосец «Дзюнё»; 19 ноября пошли на дно еще несколько кораблей. Однако японские моряки продолжали сражаться, и предстояли затяжные и кровопролитные бои на суше за Филиппины. Стоицизм японцев граничил с безумием, но им можно и восхищаться. В конце ноября тридцать пять бомбардировщиков Б-29 совершили ночной налет на Токио, положив начало систематическому разрушению японских городов. (В середине февраля 1945 года палубная авиация 38-го оперативного соединения произведет 2700 самолетовылетов на Токио и Иокогаму, потеряв лишь 88 самолетов, то есть три процента от общего числа.) Не имея союзников и никаких шансов на победу, японцы тем не менее не прекращали борьбу, проявляя прежнее упорство и верность императору, которая, очевидно, и играла решающую роль. Какие бы ни были мотивы, но за время войны погибло более полутора миллиона японских солдат и офицеров и 300 000 мирных жителей[1377].

Бомбардировки Хиросимы и Нагасаки не засчитаны как военные преступления, однако они все же совершались союзниками в отношении японцев. Один такой факт приводит в своей автобиофафической книге Джордж Макдональд Фрейзер, служивший в 17-й индийской дивизии («Блэк кэт») и участвовавший в боях за Мейтхилу и Пяобуэ в Бирме: индийцы забросали камнями от двадцати до пятидесяти раненых японцев. «Для нас было бы неуместно и даже бесчестно обвинять наших товарищей по оружию, индийских солдат, с которыми мы стали как братья», — вспоминал Фрейзер[1378]. Американским морским пехотинцам чаще приходилось сталкиваться со зверствами японцев. Можно представить, что они чувствовали при виде своих мертвых друзей с отрезанными пенисами во рту. Надругательства такого сорта не могли не побуждать к ответным действиям. Однако, как полагает военный историк Виктор Дэвис Хансон, если у американцев случаи изуверства считались отклонением от нормы, то у японцев они были нормой[1379].

13 декабря 1944 года тяжелый крейсер «Нашвилл» на пути к Минданао на Филиппинах подвергся воздушному нападению и получил серьезные повреждения. Но это не помешало успешной десантной операции на мысе Сан-Агустин на северо-западе Лусона, в которой участвовало тринадцать авианосцев, восемь линкоров, крейсеры и эскадренные миноносцы. 9 января 1945 года американцы завоевали морские плацдармы и в заливе Лингаен острова Лусон.

В то время как американцы вели морские сражения, британско-индийская армия генерала сэра Уильяма Слима освобождала от японцев Бирму. Высадка на острове Акьяб 3 января 1945 года прошла без особых осложнений, XXX11I корпус направился к реке Иравади, а IV корпус продвигался западнее Чиндуина. 23 января британцы форсировали Иравади — местами втрое шире Рейна, — и Слим, чтобы ввести противника в заблуждение, пошел в направлении Мандалая, имея конечной целью Рангун на юге. Через четыре дня была разблокирована Бирманская дорога в Китай. 17-я индийская дивизия смогла взять Мейтхилу только в начале марта, но после захвата этого города японские силы на севере оказались полностью отрезанными. И сама 17-я дивизия — из всех британских соединений дольше всех сражавшаяся во Второй мировой войне: три года — чуть не попала в окружение в Мейтхиле, но ее выручали по воздуху. О темпах отступления японцев можно судить по продвижению британцев: если на преодоление ста миль от Иравади до Пяобуэ у 14-й армии ушло два месяца, то остальные 260 миль до Рангуна она прошла за двенадцать дней.

20 марта Мандалай сдался 19-й индийской дивизии, не в последнюю очередь благодаря ловкой стратегии генерала Слима. По описанию одного ветерана, «дядя Билл» был «крупный, тяжелого сложения, мрачный и упрямый человек с подбородком бульдога»: «Он носил залихватскую шляпу гуркхов, которая никак не сочеталась с карабином и мятыми штанами… Говорил резко, грубовато, никаких жестов и изящных манер, скорее их полное отсутствие»[1380]. Увидев британского солдата на джипе, украшенном черепом, принадлежавшем якобы японцу, Слим набросился на него, приказав убрать трофей, а потом мягко сказал: «Это может быть один из наших парней, убитых при отходе». Все операции Слима: шестисотмильное организованное отступление из Бирмы в 1942 году, отражение натиска японцев у Импхала в апреле — июне 1944 года и последующая наступательная кампания в Бирме — шедевры военного искусства. В бесконечной дискуссии по поводу того, кого следует считать лучшим боевым генералом в союзных армиях: Паттона, Брэдли, Монтгомери или Макартура, реже упоминается имя непритязательного, но исключительно способного Уильяма Слима, а зря. Рангун пал 3 мая, британцы теперь могли заняться Малайей.

На небольшом, но стратегически важном острове Ивод-зима американцы высадились 19 февраля 1945 года, и здесь японцы еще раз доказали, что не намерены сдаваться только потому, что война ими фактически проиграна. Иводзима была нужна американцам как база для эскортных истребителей и место, куда могли садиться бомбардировщики, получившие повреждения во время налетов на Японию. Остров защищала двадцать одна тысяча японцев, они спокойно позволили тридцати тысячам американских морских пехотинцев сойти на берег и лишь затем открыли по ним ураганный огонь. Американцы овладели островом лишь 26 марта после самых ожесточенных за всю войну на Тихом океане рукопашных схваток и атак японских смертников «на земле, в воздухе и на море». Англо-американская комиссия Летбриджа, изучавшая средства и тактику борьбы с японцами, даже рекомендовала применять иприт и фосген для «выкуривания» их из подземелий. Предложение поддержали и начальник штаба Джордж Маршалл, и главнокомандующий генерал Дуглас Макартур, но президент Рузвельт его категорически отверг.

К концу сражения за Иводзиму из всего гарнизона уцелело для сдачи в плен только двести двенадцать японцев — один процент. Потери 3, 4 и 5-й дивизий морских пехотинцев составили: 6891 убитый и 18 070 раненых. Конечно, потери тяжелые. Однако благодаря тому, что американцы завладели островом, были спасены жизни 24 761 летчика: на Иводзиму, имевшую единственную в регионе действующую взлетно-посадочную полосу, пригодную для такого класса самолетов, совершил аварийную посадку 2251 бомбардировщик Б-29.[1381]

Еще больше крови японцы пролили на Окинаве, где американцы высадились через пять дней после захвата Иводзимы. Окинава — крупнейший остров в архипелаге Рюкю, расположенный между Формозой и Кюсю, самым южным японским островом. Он соответственно рассматривался как последний трамплин для нападения на Японию, и его японцы готовы были защищать до последнего вздоха. Вторжение на Окинаву началось на Пасху, 1 апреля 1945 года: 1300 союзных судов при мощной огневой поддержке высадили 60 000 десантников, передовую группу 10-й армии генерал-лейтенанта Саймона Боливара Бакнера, насчитывавшую 180 000 человек (не считая резервы в Новой Каледонии), в составе XXIV корпуса и III корпуса морской пехоты. Высадка прошла успешно, и десантники за три дня закрепились на береговых плацдармах, но очистить остров от японцев и прорвать оборонительные линии Матинато и Сюри в горных хребтах оказалось крайне сложно. К тому же его противник, генерал-лейтенант Мицуру Усидзима, командующий 32-й армией, располагал войсками численностью 130 000 человек, превосходно вооруженными и окопавшимися и на земле, и под землей.

Морской пехотинец Э.Б. «Молот» Следж, рядовой роты «К» 3-го батальона 5-го полка 1-й дивизии морской пехоты, оставил содержательные воспоминания о боях на Окинаве, опубликованные под заглавием «Со старшим поколением» («With the Old Breed»). Вот как он описывал обычную атаку, каких было множество:

«Секундная стрелка, тикая, медленно двигалась к 9.00. Наша артиллерия и корабельные орудия усилили огонь. Дождь лил как из ведра. Японцы открыли ответный огонь… Снаряды со свистом и воем пролетали над нами, наши «чушки» взрывались перед хребтом, японские — на наших позициях или позади. Неимоверный грохот сотрясал все вокруг. Дождь превратился в водопад, мы еле держались на ногах, скользя в окопной грязи и судорожно доставая боеприпасы. Я посмотрел на часы. Уже 9.00. Я сглотнул и помолился за моих приятелей».

Атака сорвалась, роту Следжа встретил ураганный пулеметный огонь, и она отступила: «Солдаты выглядели так, как будто вырвались из преисподней. Они валились в грязь вместе со своими «М-1», «браунингами» и «томми», чтобы отдышаться, прежде чем вернуться за хребет в прежние окопы. А дождь хлестал еще яростнее». Предыдущей осенью рота «К» уже потеряла сто пятьдесят человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести на острове Пелелиу, на Окинаве предстояли еще более тяжелые бои.

7 апреля у берегов Окинавы камикадзе потопили два эскадренных миноносца, два транспорта с боеприпасами и нанесли повреждения двадцати четырем кораблям, потеряв 383 самолета. Через пять дней камикадзе вновь атаковали американский флот и за сорок восемь часов потопили двадцать один корабль, повредили двадцать три и вывели из строя сорок три судна, принеся в жертву три тысячи жизней[1383]. Тогда же невосполнимую утрату понес и императорский флот Японии: 7 апреля, в 16.23, после ударов американской авиации погрузился на дно линкор «Ямато» вместе с командой из 2488 человек — самый большой линейный корабль в мире, имевший водоизмещение 72 000 тонн и девять 18,1-дюймовых орудий[1384]. В том же сражении японцы потеряли крейсер, четыре эскадренных миноносца и в общей сложности 3655 человек (у американцев погибло 84 моряка и летчика).

Игнорируя жертвы, японцы продолжали сражаться на Лусоне, в Бирме, на Борнео и, конечно, на Окинаве, где ни огнеметы, ни тяжелая бронетехника не могли заставить их отказаться от контратак. «Многие недооценивали японца, — писал Джордж Макдональд Фрейзер, нисколько не заботясь о политкорректности. — В нем видели нелюдя, пытающего пленных, насилующего женщин-узниц и отрабатывающего штыковые удары на мирных жителях. Но во всей истории войн еще не было более отважного солдата»[1385]. Капитуляция Германии, похоже, никак не повлияла на поведение Японии, хотя теперь ей предстояло бороться в одиночку против объединенных сил союзников. (Сталин обещал в Ялте объявить войну Японии через три месяца после победы в Европе и сдержал свое слово.) В то время как немцы к концу 1944 года сдавались в плен по пятьдесят тысяч человек в месяц, японцы стояли насмерть, дрались до последнего бойца. «В девяноста девяти случаях из ста, — отмечал генерал-майор Дуглас Грейси, командующий 20-й индийской дивизией в Бирме, — японцы плену предпочитали смерть в бою или самоубийство. Война в сравнении с Европой была еще более тотальной. Японец ничем не уступал самому фанатичному нацисту-юнцу, и к нему следовало и относиться соответственно[1386].

Последнее значительное морское сражение произошло в Малаккаском проливе 15 мая 1945 года: пять эсминцев британского флота торпедами потопили японский крейсер «Хагуро». Япония более не располагала военно-морскими силами, достаточными для защиты своих островов, но правительство по-прежнему не проявляло намерений прекратить войну[1387].

Стратегическое воздушное подавление Японии было таким же беспощадным, как и в Германии. Во время воздушного налета на Токио 10 марта 1945 года 334 бомбардировщика Б-29 сровняли с землей 16 квадратных миль территории города, убив 83 000, ранив 100 000 и оставив без крова 1,5 миллиона человек. Считается, что это была самая разрушительная в истории бомбардировочная операция, сопоставимая с атомными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки, хотя и не вызвавшая аналогичного морального негодования[1388]. Последние три месяца войны американская авиация, используя истребители «мустанг» П-51, сопровождавшие Б-29, практически полностью контролировала небо над Токио и безнаказанно совершала воздушные налеты. Бомбардировки наводили ужас и деморализовали людей, однако правительство не предпринимало мер для прекращения войны, несмотря на то что все здравомыслящие японцы (включая, как говорят, и императора Хирохито) считали ее самоубийственной и безнадежной. Военная клика, господствовавшая в правительстве, отвергала капитуляцию как бесчестный и позорный акт.

К окончанию войны была разрушена почти половина жилых районов Токио, чему в немалой мере способствовало и то, что многие дома были построены из бумаги и дерева. Только в ночь 23 мая 500 американских бомбардировщиков, летевших на очень низких высотах, сбросили на город не менее 750 000 зажигательных бомб и почти столько же на следующий день. Тем не менее реакция Японии — по крайней мере ее правительства — оставалась прежней: продолжать войну, — и послушному населению ничего не оставалось, как повиноваться решению властей. Лишь 22 июня 1945 года японцы прекратили сопротивление на Окинаве, острове протяженностью шестьдесят и шириной восемь миль, то есть почти через три месяца после того, как на нем высадились американцы. Накануне победы на наблюдательном посту был смертельно ранен от взрыва снаряда Бакнер, самый старший командующий в списке союзных офицеров, погибших в войне. Через четыре дня сделал себе харакири генерал-лейтенант Усидзима — когда американцы захватили его командный пункт. В общей сложности на Окинаве погибло 107 500 японцев, еще 20 000 были похоронены в пещерах, и в плен сдались только 7400 человек. 10-я американская армия насчитала 7373 убитых и 32 056 раненых, моряки — 5000 убитых и 4600 раненых; всего в битве за один тихоокеанский остров американцы потеряли почти 50 000 человек[1389]. Соотношение потерь в воздухе было примерно такое же: 8000 японских и 783 американских самолета палубной авиации[1390]. Ни флот, ни авиация Японии теперь не располагали силами для того, чтобы воспрепятствовать вторжению в страну, но японская армия убедительно показала, что если оно и произойдет, то будет чрезвычайно кровопролитным для обеих сторон.

Разгромив императорский флот и заминировав с бомбардировщиков Б-29 входы в японские порты, американцы еще больше усилили блокаду Японии, начатую в 1943 году: голод рано или поздно должен был заставить капитулировать перенаселенную страну. За время войны американские подводные лодки потопили 4,8 миллиона тонн японских торговых судов, или 56 процентов всего торгового флота, не считая 201 военный корабль общим водоизмещением 540 000 тонн[1391]. Правда, американцы при этом потеряли пятьдесят две субмарины, и потери подводников в процентном отношении были выше, чем в других видах вооруженных сил, и даже выше, чем среди пилотов-бомбардировщиков 8-й воздушной армии[1392].

По оценке штаба оперативного планирования в Пентагоне, генерала Макартура, адмирала Нимица и генерала Маршалла, летом 1945 года сложилась довольно затруднительная ситуация. По всем признакам Япония потерпела поражение, однако не только не собиралась капитулировать, но и демонстрировала готовность защищать свою священную землю с таким же упорством, с каким японцы сражались на Сайпане, Лусоне, Пелелиу, Иводзиме и Окинаве. Мало кто сомневался в том, что и операция «Олимпик», нанесение удара по Кюсю в ноябре 1945 года, и операция «Коронет», морская высадка на Хонсю в марте 1946 года, приведут к страшным жертвам, какими бы успешными ни были предварительные действия бомбардировщиков Б-29 20-й воздушной армии и палубной авиации оперативного соединения авианосцев. Оценки масштабов вероятных потерь различались; предполагалось, что они за несколько месяцев, а может быть, и лет, составят 250 000 человек. «Если бы война затянулась хотя бы на несколько недель, — писал Макс Гастингс, — то унесла бы жизней, в том числе и в Японии, больше, чем бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки»[1393].

30 декабря 1944 года генерал Лесли Гровс, возглавлявший проект «Манхэттен», сообщил о том, что к 1 августа 1945 года будут готовы две атомные бомбы. Появилась реальная возможность закончить войну без кровопролитного вторжения в Японию. Этого оружия еще не существовало, оно появилось в результате научных изысканий, и, как предполагалось, сама технологическая новизна даст сторонникам мира в Токио — а таковых не могло не быть в Японии — аргументы в пользу прекращения военных действий. «Войны начинают по желанию, — писал Никколо Макиавелли в «Государе», — но не по желанию заканчивают».

В своей речи о «звездном часе» 18 июня 1940 года Уинстон Черчилль предупреждал о пришествии нового Средневековья, еще более зловещего и затяжного, в случае победы нацистов с их «извращенным научным мышлением». Нацисты действительно превращали науку в идеологический инструмент, но тогда все пытались использовать ее в целях достижения победы. Генерал-лейтенант сэр Йен Джейкоб, военный секретарь кабинета министров Черчилля, как-то сказал, что союзники выиграли войну главным образом благодаря тому, что «наши немецкие ученые были лучше, чем их немецкие ученые», и он был прав, особенно в отношении ядерных исследований и разработок. Ядерная программа Вернера Гейзенберга, трудившегося для Гитлера, слава Богу, отставала от исследований в рамках проекта «Манхэттен», проводившихся в Лос-Аламосе в Нью-Мексико. Поскольку Гитлер был правоверным нацистом, он и не смог привлечь для создания атомной бомбы лучшие умы мира. В период между 1901 и 1932 годами в Германии появилось двадцать пять нобелевских лауреатов в области физики и химии, в Соединенных Штатах — всего пять. Затем пришел нацизм. За пятьдесят лет после войны в Германии Нобелевскую премию получили тринадцать человек, в США — шестьдесят семь. Можно составить немалый список ученых, бежавших от фашизма — не все они евреи — и внесших свой вклад в создание атомной бомбы, работая в Лос-Аламосе и других центрах. Среди них: Альберт Эйнштейн, Лео Сциллард и Ханс Бете (уехали из Германии после прихода к власти Гитлера в 1933 году); Эдвард Теллер и Юджин Вигнер (бежали из Венгрии в 1935 и 1937 годах); Эмилио Сегре и Энрико Ферми (покинули Италию в 1938 году); Станислав Улам (уехал из Польши в 1939-м); Нильс Бор (бежал из Дании в 1943-м). Преследуя людей, которые могли дать ему в руки бомбу, Гитлер лишал себя возможности предотвратить собственное падение.

Несмотря на «утечку мозгов», ученые Гитлера все-таки преуспели в ряде неядерных областей техники. Они разработали бесконтактные взрыватели, синтетическое топливо и эрзац-резину, баллистические ракеты, водородные топливные элементы для подводных лодок, благодаря которым они двигались почти бесшумно. Рабле писал: «Наука без совести — это руины души». Очень часто ученые Гитлера — например ракетный конструктор Вернер фон Браун — пренебрегали теми страданиями, которые выпадали на долю людей, работавших для них: десятки тысяч невольников возводили сооружения для запуска его ракет в нечеловеческих условиях. (После войны Браун возглавил космическую программу президента Кеннеди; карьеру конструктора спасло то, что его по приказанию Гиммлера, пожелавшего завладеть одним из его проектов, арестовали эсэсовцы.)

Когда в августе 1939 года Альберт Эйнштейн информировал президента Рузвельта о невероятном потенциале урана, Рузвельт ответил: «Надо действовать». В работу над бомбой были вложены огромные материальные и людские ресурсы, она создавалась в тесном сотрудничестве талантливых американских, британских, канадских и европейских ученых-антифашистов — датский физик Нильс Бор мог играть в шахматы без шахматной доски. Общими усилиями были собраны две атомные бомбы — «Малыш» и «Толстяк» (якобы в честь Рузвельта и Черчилля, хотя остается лишь догадываться, каким образом Рузвельт превратился в «малыша»). Ученые, открыв секрет высвобождения колоссальной ядерной энергии, нашли способ ее применения ее в военных целях. Президент Трумэн прекрасно знал, что в результате взрыва бомбы в Японии погибнут десятки тысяч мирных жителей, но надеялся таким образом положить конец войне.

2

«Малыш» весом восемь тысяч фунтов и «ростом» девять футов девять дюймов был сброшен над Хиросимой, находящейся в пятистах милях от Токио, с высоты 31 600 футов в

8.15 в воскресенье, 6 августа 1945 года (по местному времени). Его доставил с острова Тиниан в Марианском архипелаге подполковник Пол У. Тиббетс-младший, командир 509-го смешанного авиаполка американских военно-воздушных сил, на бомбардировщике Б-29 «Энола Гэй», названном именем матери пилота. Через сорок семь секунд смертоносная бомба взорвалась на высоте 1885 футов над центром города, в котором тогда проживало четверть миллиона человек: температура нагрева за одну десятитысячную долю секунды достигла 300 000 градусов по Цельсию. В радиусе двух тысяч ярдов от эпицентра взрыва мгновенно исчезли здания, полностью были разрушены строения на площади пять квадратных миль, или 63 процента 76 000 зданий города[1394]. Над Хиросимой поднялось гигантское грибовидное облако, взметнувшееся на высоту 50 000 футов. Взрыв погубил 140 000 человек: 118 661 жителя города, 20 000 военнослужащих точное количество умерших от радиации человек неизвестно.

То, что осталось от Хиросимы, скорее напоминало Аид, царство мертвых. Преподобный Киёси Танимото, пастор методистской церкви в Хиросиме, рассказал корреспонденту журнала «Нью-йоркер» о том, как он пытался перевезти в госпиталь еще живых жертв ядерного взрыва. Журналист написал:

«Он подогнал лодку к берегу и сказал им, чтобы они заходили. Они не двигались, и пастор понял, что у них нет сил, чтобы подняться. Он нагнулся и взял женщину за руку, но почувствовал, как кожа сползает с руки большими лоскутами словно перчатка. Ему стало плохо, и он присел, чтобы прийти в себя. Потом пастор вошел в воду и, в общем-то несильный маленький человек, начал переносить мужчин и женщин, абсолютно обнаженных, в лодку. Спины и грудь у них были склизкие и липкие, и его особенно пугали ожоги, которые он видел в продолжение всего дня: поначалу желтые, потом быстро красневшие и набухавшие, с отслаивающейся кожей, к вечеру загнивающей и дурно пахнущей… И он без конца говорил себе: "Ведь это же человеческие существа"».

Некоторые потом заявляли, что следовало бы предупредить о разрушительной силе атомных бомб или еще лучше продемонстрировать ее в пустыне или на атолле. Генерал Маршалл объяснял: «Делать это было нецелесообразно. Предупреждать — значит, лишиться фактора внезапности. Достичь шока можно только внезапностью»[1396]. В наличии имелось только две бомбы, и использовать одну из них впустую было бы неразумно. Президент Трумэн вскоре выступил с радиообращением, сообщив, что бомбы атомные и в мире еще не было ничего подобного. «Мощность бомбы измеряется двадцатью тысячами тоннами тротила (двадцатью килотоннами), — информировал он слушателей, в том числе и японское правительство. —- Это более чем в две тысячи раз превышает мощность взрыва самой большой в истории войн британской бомбы «Гранд слам» (22 000 фунтов)»[1397]. (Долгое время слова Трумэна принимались на веру и считалось, что на Нагасаки была сброшена примерно такая же бомба. Однако в 1970 году британский ядерщик лорд Пенни доказал, что в действительности мощность взрыва в Хиросиме составляла двенадцать килотонн, а в Нагасаки — около двадцати двух[1398].)

Касаясь нравственной стороны атомной бомбардировки Хиросимы, Джордж Макдональд Фрейзер выразил в своей книге мнение, которое разделяли тогда большинство британцев и американцев — и военных, и сугубо гражданских:

«Для нашего поколения Ковентри, лондонский блиц, Клайдбанк, Ливерпуль и Плимут были не просто словами. Наша страна подверглась беспощадным ударам с воздуха, да и Германия тоже; мы видели ужасы «Берген-Белзена» и морозный кошмар русского фронта; наше высшее образование частично заключалось и в изучении техники убийств и разрушений; нам не грозило лишиться сна из-за того, что подошел черед и Японии. Зная, какая это была война, почему и с кем мы воевали, мы, вероятно, имели право думать, что она понесла справедливое наказание. И даже это по значимости казалось второстепенным в сравнении с тем, что наконец закончилась война».

Почти закончилась. И после Хиросимы японское правительство решило продолжать войну, рассчитывая на то, что у американцев всего лишь одна бомба и японцы смогут защитить острова от вторжения и позора оккупации[1400]. Через три дня над Нагасаки взорвался «Толстяк», убив 73 884 и искалечив 74 909 человек с аналогичными долговременными психологическими и медико-физиологическими последствиями для населения[1401]. (Бомбардировка могла сорваться; пилот Б-29 майор Чарлз «Чак» Суини чуть не выскочил со взлетной полосы на Тиниане с пятитонной бомбой, и ее взрыв мог уничтожить почти весь остров[1402].)

8 августа в тихоокеанскую войну вступила Россия, и, не имея сил для эффективного противостояния с Советским Союзом и не зная, что у американцев больше нет атомных бомб, Япония 14 августа капитулировала. Император Хирохито, обращаясь к нации по радио на следующий день, заявил, что «война приобрела неблагоприятный для Японии характер, особенно с появлением новой изуверской бомбы»[1403]. (Группа молодых офицеров ворвалась во дворец в попытке помешать императору выступить с таким заявлением[1404].) Через две недели, в воскресенье 2 сентября, спустя шесть лет и один день после вторжения немцев в Польшу, капитуляцию Японии приняли генерал Дуглас Макартур, адмиралы Честер Нимиц и сэр Брюс Фрейзер, а также представители других союзных государств. С японской стороны акт о капитуляции подписали одноногий министр иностранных дел Мамору Сигэмицу и начальник штаба армии генерал Ёсидзиро Умэдзу. Церемония проходила на борту американского линкора «Миссури», стоявшего в Токийском заливе. (Линкор был избран для подписания акта о капитуляции Японии, поскольку был флагманским кораблем Нимица и принимал участие в операциях по захвату Иводзимы и Окинавы. То, что он носил название родного штата президента Трумэна, — простое совпадение, и это не имело к данному историческому событию никакого отношения.) Макартур завершил церемонию такими словами: «Да восторжествует мир во всем мире, и пусть же Всевышний сохранит его на века».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Так или иначе, мы здесь, — продолжал Локарт, — мы сражаемся; и если мы с придыханием не говорим, что мы «сражаемся за демократию» или «стремимся покончить с нацизмом», то именно это мы и делаем, и в этом весь смысл войны.

Николас Монсаррат. Жестокое море. 1951 год

Никогда нельзя забывать о том, что война — это не вычерчивание на картах красных и синих стрел, кружочков и прямоугольников, а судьба измученного и истощенного человека со стертыми ногами и ноющей спиной, не понимающего, куда его занесло.

Джордж Макдональд Фрейзер. Расквартированы в безопасной зоне. 1992 год

Есть между ними такие, которые оставили по себе имя для возвещения хвалы их, — и есть такие, о которых не осталось памяти, которые исчезли, как будто не существовали…

Екклесиаст («Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова»), 44:9

«Эта война, — говорил Гитлер в рейхстаге в 1942 году, — один из тех катаклизмов, потрясающих весь мир и возвещающих наступление новой эры»[1407]. В определенном смысле он оказался прав. Германия не превратилась в «тысячелетний рейх», а стала миролюбивой, законопослушной, демократией, так же как и Италия. Польша и Россия теперь — гордые, независимые славянские страны. Франция возродилась и играет ведущую роль в Европе. Еврейский народ не только сохранился, но приумножился и имеет собственную национальную государственность. Соединенные Штаты, которые Гитлер ненавидел, считая, что ими правят негры и евреи, стали величайшей мировой державой, а во время написания этой книги американцы избрали своим президентом чернокожего человека. Китай теперь — могущественное независимое государство, и Япония — нейтральная, демократическая и антимилитаристская страна. Британская империя ушла в прошлое, но в мире сохранилось и процветает Британское Содружество. Надежды Гитлера на создание пангерманской экономической зоны для жизнеобеспечения арийской расы не осуществились, как и планы завоевания Lebensraum. Война Гитлера действительно была «одним из тех катаклизмов, возвещающих наступление новой эры», но не той, о которой мечтал фюрер.

Вторая мировая война длилась 2174 дня, обошлась в 1,5 триллиона долларов и погубила более 50 миллионов человек[1408]. Это значит, что в продолжение шести лет каждый день погибали 23 000 человек, или шесть человек каждую минуту[1409]. На мемориальном кладбище Содружества под Анцио в Италии тянутся ровные ряды ухоженных могил, где покоится прах тех, кто погиб здесь в боях с нацистами. Семьям погибших было разрешено дополнить формальное перечисление на надгробиях имен, званий, номеров, возрастов, частей и дат гибели собственными трогательными надписями. Вот лишь некоторые из них. Надгробный камень двадцатисемилетнего капрала Шервудского полка Дж. Дж. Гриффина, убитого 21 марта 1944 года: «Пусть же солнце, погасшее для тебя в этой жизни, найдешь ты в Божьем царствии небесном». На могильном камне артиллериста А.У. Дж. Джонсона, погибшего на следующий день: «В память о нашем любимом сыне. Ты всегда в наших сердцах. Мать, Джойс и Деннис». Посмертное посвящение двадцатидвухлетнему младшему капралу Североланкаширского полка «Лойал» Р. Гору, убитому 24 февраля 1944 года: «Тебя нет, но память о тебе жива. Папа, мама, брат Герберт и сестра Энни». Рядовому Восточнокентского полка «Баффс» Дж. Р. Гейнзу, погибшему 31 мая 1944 года в возрасте тридцати лет: «Дорогому мужу и папе вечная память и любовь. Его жена и дочка Рита». Прошло почти семьдесят лет с той кровавой поры, но и сейчас горло сдавливает ненависть к Гитлеру и нацистам только за то, что они не дали маленькой девочке Рите расти с отцом, Энни и Герберта лишили брата, а миссис Джонсон — девятнадцатилетнего сына. Загубив пятьдесят миллионов жизней, Вторая мировая война действительно вошла в историю как самая чудовищная глобальная человеческая трагедия.

Утром в субботу, 31 августа 1946 года, на 216-й день Нюрнбергского процесса, Йодль держал речь перед судьями, апеллируя главным образом к потомкам. Зная, что его ждет виселица, бывший начальник штаба оперативного руководства ОКВ хотел произвести впечатление не только на председателя суда и членов Международного военного трибунала, но и на «будущих историков». Выступая от имени германского верховного командования — по его словам, «высших военных руководителей и их помощников», — Йодль представил дело таким образом, будто они оказались в безысходном положении:

«Пришлось выполнять невыполнимые задачи, а именно вести войну вопреки своему желанию и под руководством верховного главнокомандующего, который им не доверял и которому они доверяли лишь в ограниченной степени, и пользоваться методами, зачастую идущими вразрез с принципами военного руководства и традиционными, проверенными решениями».

Более того:

«Войска и полицейские силы не находились в их полном подчинении, а разведка частично работала и на врага. Все это происходило при полном и ясном понимании того, что война решает судьбу их возлюбленного отечества — погибнет оно или будет жить. Они служили не дьяволу и не преступнику, а своему народу и своему отечеству».

Насколько прав был Йодль? Действительно, лишь немногие в верховном командовании желали войны с Британией и Францией в 1939 году, хотя и были не прочь повоевать в Польше, что и привело к конфликту вследствие тех гарантий, которые британцы дали полякам в апреле 1939 года. Верно и то, что Гитлер не доверял генералам: они же, пусть и не все, хотели убить его 20 июля 1944 года. «Методы», как дипломатично назвал Йодль бесчинства, творившиеся нацистскими офицерами, особенно на Восточном фронте, нарушали все мыслимые и немыслимые каноны войны. Неубедительны и ссылки Йодля на «насилие» партизан, тем более его попытки свалить на союзников вину за гибель под бомбами «сотен тысяч женщин и детей». Любой немецкий генерал прекрасно знал, что война на востоке не обычный военный конфликт, а покорение и истребление целых народов. Об этом свидетельствуют многие как устные, так и письменные приказы, и не только концепция Lebensraum.

Безусловно, фрагментарный характер государственной власти — когда СС и другие подобные институты могли действовать совершенно отдельно от вермахта — раздражал генералов. Верно и то, что адмирал Вильгельм Канарис, шеф абвера, считал Гитлера «полоумным» и к концу войны вошел в контакт с союзниками, но его организация не оказывала «систематическую помощь врагу», что бы ни утверждал Йодль[1411]. Если бы Йодль знал истинную подоплеку превосходства разведки союзников — о системе «Ультра», расшифровывавшей коды «Энигмы, — то, конечно, использовал бы и этот аргумент в защите германского верховного командования. Все доводы Йодля сомнительны. Германские генералы действительно служили «дьяволу» и «преступнику», как, впрочем, и «народу» и «отечеству».

Наверно, есть немало причин, которые могли бы объяснить, почему кадровые офицеры столь рьяно и даже с энтузиазмом служили нацистам. Их отцы и деды расстреливали французских «франтирёров» во время Франко-прусской войны, измывались над бельгийцами и французами в годы Первой мировой войны, и, похоже, пресловутое прусское воинское благородство было всего лишь мифом. Вряд ли может быть оправданием клятва в верности Гитлеру. Ими двигали скорее иные побуждения. Это и личные амбиции, и отсутствие альтернативы, и профессиональная гордость, и определенное чувство патриотизма, и осознание причастности к совершаемым преступлениям, и желание защитить своих близких от большевистской мести, и надежды на мифическую победу, а в отдельных случаях даже вера в нацизм. Но больше всего, вероятно, они подчинялись чувству солидарности со своими солдатами и братьями-офицерами.

Кстати, с теми немецкими генералами, которые осмеливались пререкаться или не повиноваться фюреру, ничего страшного не случалось, если они, конечно, не были замешаны в организации заговора. Их увольняли, временно отправляли в отставку, понижали в должности, но не уничтожали, как это делал Сталин.

21 февраля 1945 года Альберт Шпеер написал Отто Тираку, нацистскому министру юстиции, о своей готовности выступить свидетелем по делу генерала Фридриха Фромма и подтвердить, что командующий резервной армией «занимал пассивную позицию» в отношении бомбового заговора и его единственная вина состоит в том, что он не предупредил власти[1412]. В Советской России на такое мог решиться только самоубийца. (Ходатайство Шпеера не помогло. Фромма расстреляли в марте 1945 года.) Никто не был казнен за отказ расстрелять еврея, так и немецкие генералы, вступая в конфликт с Гитлером по поводу военных принципов, рисковали должностями и званиями, а не своими жизнями. Чаше всего они возвращались обратно из немилости, как это трижды случилось с Рундштедтом. Они, возможно, и были «вынуждены исполнять приказы», но только не из-за страха лишиться жизни.

На Нюрнбергском процессе обвиняемые, естественно, пытались отмежеваться от Гитлера и нацизма. От человека, опасающегося за свою жизнь, бессмысленно ждать откровенности. Вальтер Функ настойчиво утверждал, будто он выступал против политики «выжженной земли». Риббентроп ссылался на свою деятельность во благо англо-германской дружбы, заявляя, что он убеждал Гитлера в необходимости обращаться с военнопленными «в соответствии с нормами Женевской конвенции». Геринг говорил: «Я никогда не был антисемитом. В моей жизни не было никакого антисемитизма. Я помог очень многим евреям, когда они обращались ко мне». По словам Геринга, он «не имел представления о зверствах, чинимых против евреев, и жестоком отношении к заключенным в концлагерях». Комендант концлагеря Аушвиц (Освенцим) Рудольф Хёсс заявлял: «Я думал, что поступаю правильно; я подчинялся приказам, а теперь я понимаю, что в этом не было необходимости и все это ошибка. Но… Лично я никого не убил. Я был лишь директором ликвидационной программы в Аушвице. Гитлер отдавал приказы через Гиммлера, а указания в отношении транспортов я получал от Эйхмана». Йозеф «Зепп» Дитрих договорился до того, что на Восточном фронте «мы не расстреливали русских военнопленных». Альфред Розенберг, рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий, требовал принять к сведению закон об аграрных реформах, принятый в феврале 1942 года и якобы облегчивший положение крестьян. Альберт Шпеер доказывал, что его архитекторская деятельность не носила «политического характера» (хотя он с 1942 года был и министром вооружений). Эрхард Мильх жаловался на отсутствие в нацистской Германии свободы прессы, утверждая, что он «всегда был против национал-социализма». «Я никого не убивал», — провозглашал Эрнст Кальтенбруннер и был прав: убивали его айнзатцгруппы. Вильгельм Кейтель заверял, что он «никогда не был в близких отношениях с фюрером», хотя виделся с ним почти ежедневно в продолжение шести лет. По словам Карла Дёница, он «ничего не знал о планах наступательной войны», командуя в то же время подводным флотом. Ганс Фриче, директор радиослужбы Геббельса, ничтоже сумняшеся утверждал: «Я познакомился с Муссолини и Гитлером в 1923—1925 годах и старался держаться от этих людей подальше». Пауль фон Клейст, как и Геринг, тоже записался в «друзья» евреев: «Я могу сказать лишь одно — в числе моих лучших приятелей были и евреи». Юлиус Штрейхер, со своей стороны, был совершенно убежден в правильности своего предложения переселить евреев на Мадагаскар и надеялся, что это обстоятельство поможет ему на процессе. Ялмар Шахт повествовал о том, как он «ополчился против Гитлера, узнав о его негодных намерениях», оставаясь тем не менее нацистским министром до 1943 года. Если верить Артуру Зейсс-Инкварту, обвинявшемуся в депортации населения, массовых убийствах и расстрелах заложников в Польше, то он «старался не допускать нарушения положений международного права». Он же заявлял: «Развязывание войны без ее объявления вовсе не означает, что это агрессия»[1413].

К показаниям ответчиков следовало относиться с чрезвычайной осторожностью. Чего стоило, например, утверждение Дёница о том, что «после победы Германии национал-социализм скорее всего рухнул бы»[1414]. Нет ничего необычного в том, что подсудимые обвиняли во всем Гитлера, Геббельса, Гиммлера, Бормана, Гейдриха и Лея, которые были мертвы ко времени начала процесса. Без сомнения, некоторые нацисты, как, например, Юлиус Штрейхер, заявлявший, что «Иисуса Христа родила еврейская шлюха», полностью соответствовали своему назначению[1415]. В большинстве своем ответчики единодушно утверждали, будто им ничего не было известно о холокосте, и если бы они знали о том, что Гитлер планирует войну, то непременно ушли бы в отставку, а после того, как война началась, делать это было неуместно по моральным и патриотическим соображениям. Возможно, кое-кто из приближенных фюрера и был с ним не согласен — Клейст даже якобы кричал на него, — факт остается фактом: практически никто из них добровольно не подал в отставку даже тогда, когда в поражении уже не было никаких сомнений.

Как на Нюрнбергском процессе подсудимые пытались возложить на мертвого фюрера всю ответственность за преступления, совершенные нацистским режимом против человечности, так и после войны немецкие генералы в многочисленных мемуарах, опубликованных в пятидесятых и шестидесятых годах, обвиняли в поражениях на фронтах Гитлера и его ближайших подручных Кейтеля и Йодля. И автобиографическая книга Манштейна «Утерянные победы», и мемуары Гудериана «Танковый лидер» справедливо критиковались за самодовольство, высокомерие и самооправдание авторов[1416].[1417] Общий характер этого наполовину военно-исторического и наполовину автобиографического жанра отразил в 1965 году генерал Понтер Блюментрит, изгнанный из генштаба в сентябре 1944 года, несмотря на непричастность к бомбовому заговору:

«Гитлер, с точки зрения военного человека, никакой не гений. Он был дилетантом, любившим копаться в деталях и стремившимся удержать все, «упрямо и твердолобо удержать все, что завоевал». Конечно, у него возникали неплохие военные идеи. Иногда он даже оказывался прав! Тем не менее он оставался непрофессионалом и действовал, руководствуясь чувствами или интуицией, но не разумом. Он не понимал разницы между реальным и нереальным».

Сталин как-то в разговоре с Гарри Гопкинсом назвал Гитлера «очень способным человеком», но в немецкой генеральской литературе, опубликованной после войны, трудно найти такую оценку фюрера[1419]. Некоторые предполагают, что в основе критики Францем Гальдером и Вальтером Варлимонтом стратегии Гитлера лежит «зависть профессионалов к успешному любителю», а мемуары генералов служат им своего род алиби, потому они и показывают «некомпетентного ефрейтора, вторгающегося в военные дела, в которых он ничего не смыслит, и мешающего им выиграть войну»[1420].

После войны немецкие генералы много разглагольствовали о «долге и чести», но лишь очень маленькая генеральская группа действительно попыталась избавиться от Гитлера при помощи двухфунтовой бомбы, остальные же, большинство, служили ему с поразительной преданностью. И заговорщики вроде графа фон Штауффенберга хотели лишь убрать никчемного стратега, а не дать немцам демократию, равенство и мир. В личном плане у генералов имелись свои причины для того, чтобы сражаться до последнего патрона. Манштейн отдавал приказы о массовых убийствах мирных граждан, евреев и военнопленных. Рундштедт заседал в «суде чести». Гудериан брал денежные подачки от Гитлера и с удовольствием принял от него великолепное поместье в Польше. Немцы прозвали функционеров нацистской партии «золотыми фазанами», и больше всего «позолоты» было, конечно, на генералах вермахта. «Они не могли не знать о том, что происходит вокруг, — писал Дэвид Чезерани, касаясь того факта, что генералы фюрера игнорировали Женевскую конвенцию, особенно на Восточном фронте. — Гитлер постоянно информировал партийных соратников, министров и военных деятелей о своих расовых принципах и целях. Иногда кто-то возражал… но большинство соглашалось. К 1939 году успехи Гитлера, рост его популярности, а также стиль руководства привели к тому, что в стране не осталось альтернативных центров власти, способных или хотя бы желающих его остановить»[1421].

Немецкие генералы в большинстве своем развратились, морально деградировали, стали оппортунистами и вовсе не походили на доблестных рыцарей, какими пытались себя изобразить. О том, кем они были на самом деле, можно составить некоторое представление по их частным беседам в Трент-Парке, в которых они откровенничали, не предполагая, что их подслушивают и записывают (глава 16). Все это, конечно, не означает, что они наводят тень на плетень, жалуясь на назойливое вмешательство в их дела дилетанта фюрера, подстрекаемого Кейтелем и Йодлем. Хотя генералы и выгораживают себя и частенько лгут по поводу степени лизоблюдства, нельзя сказать, что их анализ уже совсем неверен. Вся стратегия стран Оси так или иначе опиралась на Гитлера: из 650 основных директив, выпущенных за годы войны, все за исключением семидесяти двух были подписаны им или выпущены от его имени[1422].

Говорят, что ожидание виселицы способствует умственной деятельности, и ее призрак не мог не воздействовать и на Адольфа Гитлера, как, впрочем, и на любого другого человека. Но фюрер должен был корить себя не столько за неудачное руководство войсками в последние десять месяцев войны, сколько за идиотские решения, принятые раньше, когда он, можно сказать, еще был в здравом уме. Они имели столь ужасные последствия, что Гитлер должен был совершить самоубийство из-за допущенных ошибок, а не из-за страха натерпеться унижений от русских перед казнью.

И война должна была начаться не в 1939 году, а тремя или четырьмя годами позже, как он и обещал командующим вермахтом, люфтваффе и кригсмарине. Если бы Гитлер начал войну с тем же количеством подлодок, с каким ее заканчивал — то есть располагал 463 субмаринами, а не двадцатью шестью, как в 1939 году — то Германия могла иметь шансы на то, чтобы задушить Британию. Ему надо было бы своевременно употребить все силы и на строительство подводных лодок Вальтера (вооруженных самонаводящимися торпедами и приводимых в движение перекисью водорода), а также субмарин со шноркелями.

Если бы заводы люфтваффе были вынесены из крупных промышленных зон или размещены под землей и если бы Гитлер раньше начал производство реактивных самолетов «мессершмитт» Ме-262, способных изгнать американские «мустанги» из неба Германии, то воздушная война могла принять совсем другой оборот. Ме-262 был взят на вооружение как истребитель только в октябре 1944 года, когда уже вряд ли что можно было изменить. Он, конечно, был громоздок, неуклюж и потреблял слишком много горючего, но все эти недостатки можно было поправить, если бы фюрер не настоял на его бомбардировочном исполнении вопреки мнению генерала Галланда. Крах бомбардировочной кампании союзников позволил бы Гитлеру высвободить значительную часть истребительной авиации для Восточного фронта, а не держать 70 процентов истребителей на охране западного воздушного пространства.

В ноябре 1939 года Гитлер приостановил ракетную программу на полигоне Пенемюнде, посчитав ее бесполезной после победы в Польше. Она была возобновлена в сентябре 1941 года и стала приоритетной только в июле 1943 года, когда Шпеер напугал фюрера бомбежкой Гамбурга, предупредив: еще шесть таких ударов, и от рейха ничего не останется. (Гитлер так и не посетил Гамбург и даже отказался принять делегацию из города.) Ракетную программу надо было либо продолжать, либо вообще не возобновлять, поскольку она отвлекла огромные ресурсы на оружие, запущенное в массовое производство слишком поздно и уже не способное коренным образом изменить ситуацию.

В мае 1940 года Гитлеру следовало поддержать тех генералов, которые хотели отменить приказ Рундштедта, остановившего танки и войска перед Дюнкерком, захватить британские экспедиционные силы и не дать им уйти с континента. Военный девиз «L'audace, L'audace, toujours L'audace» («Смелей, смелей, всегда смелей»), приписываемый Фридриху Великому[1423], вполне применим и к Гитлеру, по крайней мере в период между «пивным путчем» 1923 года и поражением под Сталинградом, которое он потерпел двадцать лет спустя. Он был игрок и всю жизнь играл, делая большие ставки, но на встрече с Рундштедтом в «Мезон-Блерон» проявил чрезмерную осторожность, за что и поплатился. После того как Геринг не выполнил обещание уничтожить британский экспедиционный корпус в Дюнкерке в 1940 году, его надо было перевести на менее значительную должность. Однако он продолжал командовать люфтваффе. Геринг не смог остановить и бомбежки Берлина в 1940 году, хотя и грозился сделать это. Затем он не справился с задачей обеспечить всем необходимым войска, окруженные под Сталинградом. Рейхсмаршал проявлял исключительную верность Гитлеру почти до самого конца, и эта личная преданность нациста была для фюрера важнее профессионализма командующего военно-воздушными силами. Фюрер уже потерял одного заместителя — улетевшего в Шотландию Рудольфа Гесса; лишиться второго зама было бы непростительной беспечностью. Гитлеру вообще было свойственно держать при себе профанов — вроде шефа разведки в люфтваффе полковника «Беппо» Шмида, дававшего неоправданно оптимистические сведения о численности самолетов в британских ВВС, что отчасти и способствовало поражению немцев в «Битве за Англию», хотя и делал он это из благих побуждений, представляя данные, которые хотело видеть его командование.

Гитлер извлек неверные уроки из Зимней войны русских с финнами — о слабости Красной Армии, не подумав о том, что она могла натолкнуться на отчаянное и упорное сопротивление финских войск, которым к тому же помогали необычайно суровая зима, леса, озера и плохие дороги. Несмотря на убедительный пример Финляндии, фюрер, вторгаясь в Россию, не подготовил свои войска к зиме. Обычно этот недочет объясняют тем, что Гитлер собирался закончить кампанию в России за четыре месяца. Аргумент сомнительный: 22 октября сезон грязи и дождей переходит в сезон морозов и снегопадов. В апреле 1941 года он отложил вторжение в Россию на шесть недель, решив вначале оккупировать менее значительную Югославию, где правительство симпатизировало союзникам, подрывая его престиж, но не создавая существенной угрозы его южному флангу. Однако и в ходе этой успешной кампании — Югославия пала быстрее, чем Франция, а за ней последовали Греция и Крит — Гитлер сделал неверные выводы в отношении применения воздушно-десантных войск. Потери парашютистов Карла Штудента при высадке на Крите были достаточно серьезные — четыре тысячи из двадцати двух тысяч, — и Гитлер заявил командующему: «Время парашютных войск закончилось»[1424]. В нападениях на Сен-Назер и Дьеп воздушные десанты не участвовали, и фюрер, заключив, что союзники отказались от них, не использовал воздушно-десантные части во время атак на Мальту, Гибралтар, Кипр и Суэц, игнорируя настойчивые требования Штудента. Гитлер превратил воздушных десантников в элитные пехотные подразделения и крайне удивился, увидев в день «Д», что воздушно-десантный компонент вооруженных сил, который первыми успешно применили страны Оси, союзники довели до совершенства.

В июне 1941 года Гитлер начал операцию «Барбаросса», совершая величайшую ошибку в развязанной им войне. Если Африканский корпус Роммеля, состоявший из двенадцати дивизий, смог захватить Тобрук и к октябрю 1942 года подойти к Александрии на расстояние шестидесяти миль, то немцам потребовалась бы лишь малая часть той силы, которую они бросили против России, для того, чтобы вымести британские войска из Египта, Палестины, Ирана и Ирака. Взятие Каира открыло бы дорогу к практически незащищенным нефтяным промыслам Ирана и Ирака, позволило бы выгнать королевский флот из Александрии, главной военно-морской базы британцев в Средиземноморье, закрыть для союзников Суэцкий канал и создать предпосылки для нападения на Индию с северо-запада, в то время как японцы атакуют ее с северо-востока. Закрепившись на Среднем Востоке, немцы отрезали бы Британию от источников нефти и создали бы угрозу не только Британской Индии с запада, но и Советскому Союзу и Кавказу с юга. Если бы даже Британия продолжала сражаться из метрополии Соединенного Королевства, Канады и Индии, то немцы по крайней мере, избавились бы от британской угрозы на южном фланге.

Для вторжения в Россию Гитлер тогда в любое время мог бы послать группу армий «Юг» из Ирака в Астрахань, находившуюся в нескольких сотнях миль, и ему не пришлось бы преодолевать тысячи миль, как в 1941 и 1942 годах. Если учесть, что Сталин не допускал даже мысли о нападении Гитлера в 1941 году — несмотря на восемьдесят или около того предупреждений разведки, поступавших из самых разных мест, о грядущей агрессии, — то Советский Союз вряд ли был бы готов к войне в 1942-м или в 1943 году лучше, чем в 1941-м. Группе армий «Юг» было бы легче захватить Кавказ с юга, а не с запада. Пройдя между Каспийским и Черным морями и завладев Кавказом и Южной Россией, немцы отрезали бы Советский Союз от главного источника несибирской нефти[1425], а, как отмечал Меллентин в связи с Эль-Аламейном, бронетанковая техника без горючего — не более чем груда металлолома.

Союзникам чрезвычайно повезло в том, что страны Оси не координировали свои действия, не обменивались даже информацией об основных технических средствах — например о противотанковых вооружениях. Министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока в июле 1941 года ушел в отставку, так и не добившись, чтобы его страна напала на Россию с востока одновременно с вторжением немцев на западе. Гитлер испытывал невероятные трудности под Сталинградом, и ему была крайне необходима поддержка японцев, но они уже сами сдавали свои позиции, завоеванные предыдущей весной, когда под их контролем находилось двадцать миллионов квадратных миль земной поверхности. Тесное военное взаимодействие между Берлином, Римом и Токио должно было быть нацелено на то, чтобы Япония напала не на американцев, а на русских, и тогда, когда к этому была бы готова Германия. Японии для ее военной машины была нужна нефть, и ее она могла получать в Сибири, а не в Голландской Ост-Индии[1426].

Гитлер же не проявлял ни малейшего интереса к участию Японии в операции «Барбаросса», а японские лидеры не информировали его о предстоящем нападении на Пёрл-Харбор, точно так же как Муссолини не предупредил Гитлера о нападении на Грецию, а Гитлер ничего не сказал Муссолини о вторжении в Югославию.

Гитлеру следовало не обращать внимания на провокации Франклина Рузвельта, особенно в Атлантике: фюрер ведь знал, что президент не имеет политических полномочий для объявления войны Германии, испытывающей чувства дружбы и симпатии к Соединенным Штатам. Если бы Гитлер не объявил войну Соединенным Штатам после Пёрл-Харбора — на нем не лежало никаких договорных обязательств делать это (они все равно для него ничего не значили), — то Рузвельт вряд ли смог бы вмешаться в войну в Северной Африке в 1942 году. Тем не менее фюрер безо всякой необходимости объявил войну далеким и неприступным Соединенным Штатам, дав Рузвельту повод для поддержки политики «Германия прежде всего». Это была его вторая величайшая ошибка в жизни, совершенная через шесть месяцев после первой. Однако и она не вызвала у немецких генералов сколь-нибудь серьезной оппозиции, не говоря уже об адмиралах, воспринявших с энтузиазмом этот самоубийственный шаг. После Пёрл-Харбора Гитлер должен был распустить Тройственный союз, который ему мало что дал, и уволить Риббентропа с его нелепыми оценками возможностей и намерений Америки (глава 6). Британия нейтрализована или вообще выбита из войны, Америка поглощена борьбой с Японией на Тихом океане, вот тогда Гитлер и мог начать операцию «Барбаросса», воюя на один, а не на два фронта, что традиционно гарантирует поражение.

Относясь презрительно к славянам, нацисты соответственно не могли проводить и более разумную политику по отношению к местному населению в ходе операции «Барбаросса». Немцам следовало бы отложить на время реализацию идеи «жизненного пространства» и этнические чистки — заняться ими уже после победы — и сделать своими союзниками народы, подвластные великороссам и недовольные большевистскими угнетателями. Надо было разрешить Украине, Белоруссии, Прибалтийским государствам, Крыму, республикам Кавказа и другим пользоваться как можно более широкой автономией, совместимой с германской гегемонией в Европе, наподобие той, которая была предоставлена вишистской Франции. Политика «голодомора», проводившаяся Москвой в отношении Украины в двадцатых и тридцатых годах, породила непреходящую ненависть к центральному советскому правительству. Первоначальная доброжелательная встреча вермахта в 1941 году показала, что многие националисты воспользовались бы возможностью иметь ограниченную независимость в составе рейха.

Операциями на Восточном фронте должен был с самого начала руководить один-единственный верховный главнокомандующий — Эрих фон Манштейн (возможны и другие варианты), но никак не Гитлер, поставивший себя на место Вальтера фон Браухича в декабре 1941 года. Фюрер все меньше и меньше прислушивался к своим старшим генералам. (Он даже признался в этом секретарше Кристе Шредер. Когда она спросила его, можно ли перефразировать предложение, которое он продиктовал, Гитлер, не сердясь и не раздражаясь, ответил: «Только вам я позволяю поправлять меня!»)[1427]. Фюрер больше доверял находчивым и изобретательным эсэсовцам. Он перекраивал планы и тасовал армейские кадры, а ему нужен был один умный стратег, который бы организовал единый мощный прорыв. Такой командующий скорее всего пренебрег бы Киевской операцией, отвлекшей в августе 1941 года слишком много танковых сил из группы армий «Центр» на захват второстепенной украинской столицы, а не главного русского города.

Как только стало ясно, что русские не собираются складывать оружие и даже контратакуют (со времени контрнаступления Жукова 6 декабря 1941 года и далее), Гитлер начал отдавать приказы «стоять насмерть», подменяя стратегические решения своей волей и «готовностью солдат отдавать за него жизни». «Великим генерала делает солдатская кровь», — говорили в XVIII веке. Некоторые, как генерал Вильгельм Кейтель и историк Алан Кларк, полагали, что в таких приказах была определенная военная логика в условиях плохой погоды, когда отступающие войска могли преодолевать не более трех-четырех миль в час и им приходилось оставлять тяжелую технику. Возможно, в определенных обстоятельствах так и надо было делать, но для Гитлера скоро стало навязчивой идеей удерживать любой ценой даже самую незначительную завоеванную им территорию. В этом проявилась и окопная психология ефрейтора Первой мировой войны, никогда не учившегося в штабных колледжах, и мышление закостенелого идеолога, привыкшего демонстрировать «силу духа», и азарт профессионального игрока, которому впервые за двадцать лет перестало везти.

В отличие от Фридриха фон Меллентина (глава 10) Гитлер был неспособен расценить отступление как временную географическую передислокацию войск и увидеть в нем стратегический потенциал для подготовки контрудара. Оно для фюрера имело исключительно пропагандистское, политическое и моральное значение. Гитлер всегда считал себя революционером, и военное отступление для него было равносильно отходу от политической линии, а этого не могли позволить ни его идеологическое кредо, ни исторический момент. Гитлер не допускал даже тактически оправданных отступлений, считая, что они подрывают дух того движения вперед, которому он посвятил свою политическую деятельность. По выражению Нормана Стоуна, Гитлер, как плохой пианист, «до самого гнусного конца назойливо и упорно выбивал одну и ту же неверную ноту»[1428]. Позиция Гитлера выглядит особенно нелепой ввиду того, что в организации контрударов вермахт был еще более силен, чем в наступлении. Это убедительно продемонстрировали: Ром-мель на перевале Кассерин; Манштейн, взявший Харьков после поражения немцев под Сталинградом; Фитингоф при Анцио; Зенгер под Кассино; Модель под Варшавой и Мантойффель, почти дошедший до реки Мёз во время Арденнской операции.

Гитлер умудрился убрать из кригемарине лучшего после Тирпица морского стратега гросс-адмирала Эриха Редера[1429]. В феврале 1942 года фюрер, уверовав в то, что союзники вот-вот вторгнутся в Норвегию, приказал Редеру вывести из Бреста корабли «Принц Ойген», «Шарнхорст» и «Гнейзанау», пригрозив в случае отказа передать корабельные орудия береговой артиллерии. Никакой серьезной угрозы Норвегии со стороны союзников тогда не существовало. Корабли успешно прошли через Ла-Манш, но от них не было особой пользы, они больше пригодились бы для рейдов в Атлантику из Бреста. Гитлер признавался, что он был «зайцем в море», но не давал Редеру стать «львом», а к тому времени, когда Дёниц возглавил военно-морской флот, немцы лишились практически всех важных атлантических портов.

В своем обращении 15 марта 1942 года в связи с Днем поминовения[1430] Гитлер пообещал радиослушателям к лету разгромить Красную Армию, поручившись в том, что сделать ему было не дано. С 13 июля, когда он переориентировал группу армий «Б» на Сталинград, начались несуразные передислокации войск — наглядный пример тому чехарда с 4-й танковой армией Гота (глава 10), — всегда означающие головную боль для любого штаба. В результате замедлился темп продвижения к Сталинграду, вообще не стоившему тех сил, которые были брошены на него (да и вряд ли этот город притягивал так обоих диктаторов, не будь он переименован в 1925 году).

Отношения Гитлера с генералами начали портиться только тогда, когда дела у них пошли скверно, то есть с сентября 1942 года, в дни битвы под Сталинградом. Немецкие генералы не меньше Гитлера повинны в фетишизации этого сражения, лишив себя возможности провести организованный отвод войск, единственного шанса спасти 6-ю армию Паулюса. 24 сентября 1942 года Гитлер, как мы уже рассказывали в главе 10, прогнал генерала Франца Гальдера за критику вмешательства фюрера в дела на Восточном фронте, заменив его более послушным генералом Куртом Цейтцлером. Потом он уволил фельдмаршала Вильгельма Листа, взяв на себя руководство группой армий «Б», в связи с чем даже покинул «Волчье логово» и посетил штаб командования группы армий. Давать советы диктатору, чье слово — закон, трудно и рискованно, но, избавляясь от тех, кто все же осмеливался, Гитлер совершал ошибку. В ОКВ уже были двое лизоблюдов — Кейтель и Йодль, меньше всего полезны были фюреру угодники на Восточном фронте в конце 1942 года.

Получив от Роммеля известия — во время сражения при Эль-Аламейне — о том, что его танки неспособны помешать прорыву Монтгомери, Гитлер тоже приказал «стоять насмерть». Роммель решил пренебречь приказом фюрера, засомневавшись в здравости его ума. Тем не менее вся Сталинградская битва велась под дамокловым мечом нацистского менталитета Гитлера, для которого интересы нации были выше человеческой жизни.

Разногласия Гитлера с генералами, особенно с Манштейном, — по поводу отвода 17-й армии с плацдарма в Керченском проливе в конце 1942 — начале 1943 года — отражали несовпадение их взглядов на стратегию дальнейших действий. Гитлер хотел сохранить плацдарм, с тем чтобы использовать его для захвата Кавказа, когда ему снова начнет везти. Генералы уже списали со счетов богатый нефтью регион и намеревались использовать сохраненную 17-ю армию для того, чтобы залатать растущие дыры на Украинском фронте. Если Кавказ не удалось взять в 1941 и 1942 годах, то вряд ли он сдастся и в 1943-м, но отвоевать Керченский полуостров будет непросто. Аналогичным образом Гитлер хотел оставить в Крыму значительные немецкие и румынские силы, а не эвакуировать их, когда это еще было возможно: он надеялся восстановить с ними наземную связь даже после того, как ее оборвет Красная Армия.

В стратегических расчетах Гитлера имелся определенный смысл. Крым русские могли использовать для бомбардировок нефтяных промыслов в Румынии, Турция могла присоединиться к союзникам. Но дело тут не в чрезмерном оптимизме фюрера и реализме его генералов[1431]. Их противоречия проистекали скорее из прозрений различного свойства. Для Гитлера было важно во что бы то ни стало выиграть войну, поскольку поражение означало для него гарантированную смерть. Постепенный отвод войск, заканчивающийся неминуемым поражением, мог означать для генералов, даже замешанных в военных преступлениях, вроде Манштейна, лишь более длительные сроки тюремного заключения. Их ставки были совершенно разные. (Несмотря на довольно большие сроки, к которым их приговорили в Нюрнберге, Кессельринг просидел только пять лет, Манштейн и Лист — четыре года, Гудериан, Блюментрит и Мильх — три, Цейтцлер — восемнадцать месяцев.)

Естественно, при выборе решений между генералами очень часто возникали разногласия, но последнее слово всегда оставалось за Гитлером. И очень часто Гитлер поддерживал ту сторону, которая предлагала неверное решение, однако редко кто осмеливался указать ему на это. В сентябре 1942 года Йодль напомнил фюреру об ошибке, допущенной в отношении протяженности фронта, порученного Листу на Кавказе, и Гитлер подверг его обструкции. Фюрер игнорировал его за обедом, демонстративно не пожимал ему руку, даже собирался снять с поста начальника штаба оперативного руководства ОКВ, чего, конечно, не случилось. «Диктатору, — говорил потом Йодль Варлимонту, — никогда не следует напоминать о его ошибках, этого требует психологическая целесообразность сохранять в нем уверенность в себе, которая является источником его диктаторской воли»[1432]. Поскольку Гитлер служил главным и единственным источником престижа и власти, ни Кейтель, ни Йодль не были заинтересованы в том, чтобы подрывать его уверенность в себе. В результате Гитлер не учился на своих ошибках и продолжал повторять их после Сталинграда еще два с половиной года. Ничего подобного даже представить себе было невозможно в западном альянсе: генералы Брук и Маршалл свободно указывали на ошибки, допущенные Черчиллем и Рузвельтом, а те — им.

В 1943 году Гитлер сто дней — с марта до июля — тянул с началом операции «Цитадель» под Курском отчасти из-за обещания Шпеера поставить на фронт большое количество новых танков «пантера». Потеря фактора внезапности нападения, игравшего ключевую роль в лучшие времена блицкрига, имела катастрофические последствия. Русские знали, когда и откуда следует ждать удара, и успели к нему неплохо подготовиться.

Гитлера вряд ли можно винить в том, что он проспал день «Д», но фюрер серьезно помешал Рунштедту в обороне Нормандии в июне 1944 года. В этом отношении он тоже оказал немалую услугу союзникам. Его компромиссное решение между планами Рундштедта сосредоточить главные силы в глубине материка и намерениями Роммеля сражаться на берегу оказалось самым худшим: оно запутало ответные действия, раздробило и внесло сумятицу в командование операциями. Даже в середине июля Гитлер все еще был убежден в том, что главный удар союзники нанесут в Па-де-Кале, и не разрешал перебросить сконцентрированные там мощные силы на юг. Он по своей глупости стал жертвой дезинформационных кампаний союзников «Фортитьюд-север» и «Фортитьюд-юг».

17 июня 1944 года на встрече с Роммелем и Рундштедтом фюрер обвинил немецкие войска во Франции в слабости и трусости, запретив им отступать и пообещав выиграть войну при помощи новых секретных вооружений. В то же время он сам же и препятствовал их своевременному появлению, затормозив программу создания реактивных истребителей и то запуская, то останавливая разработку крылатых бомб «Фау-1» и ракет «Фау-2».

Постоянные перетряски генералитета, увольнения и возвращения генералов дезорганизовывали верховное командование и деморализовывали солдат, снижали их веру в командующих. Уволив Манштейна, которому он должен был поручить управление всем Восточным фронтом, Гитлер совершил одну из своих самых грубейших ошибок, хотя и послушание еще не гарантировало благосклонность фюрера. 28 июня 1944 года он снял фельдмаршала Эрнста Буша с поста командующего группой армий «Центр», заменив его Моделем. Через неделю фюрер заменил Рундштедта фельдмаршалом фон Клюге, еще полностью не оправившимся после автокатастрофы. 10 июля Гитлер запретил группе армий «Север» помочь Моделю в его попытках не пустить русских в Прибалтику, а 5 сентября фюрер снова назначил Рундштедта главнокомандующим на Западе — всего через несколько недель после того, как он заменил его на фон Клюге. Некоторым фельдмаршалам удалось покомандовать всеми армейскими группами в России лишь несколько месяцев. У человека с якобы «несгибаемой волей» настроение менялось как у барышни.

Взрыв бомбы 20 июля посеял недоверие Гитлера к генералам, но и укрепил его веру в свою неуязвимость и исключительность — адская комбинация самонадеянности. К Рождеству 1944 года в ходе Арденнского наступления немцы отвоевали четыреста квадратных миль, но было ясно, что дальше они не пройдут и Антверпен не падет. Гитлер тем не менее запланировал в Новом году наступление в Эльзасе, которое, конечно, не состоялось. Запретив Моделю отойти из района Хоуффализе, фюрер лишил немецкую армию возможности упрочить свои позиции дальше к востоку. В итоге американская 1-я армия вступила на территорию фатерланда у Сент-Вита.

В марте 1945 года Гитлер снова снял Рундштедта с поста главнокомандующего на Западе, после того как американский III корпус успешно перешел Рейн по мосту Людендорфа у Ремагена. 12 марта фюрер посетил Восточный фронт. В замке города Фрейенвальде на Одере он предупредил командующих о том, что «сейчас дорог каждый день и каждый час», так как вот-вот будет запущено новое секретное оружие, не уточнив, правда, какое именно[1433]. Возможно, ему нечего было сказать: последняя ракета «Фау-2» взлетела через две недели, — или он имел в виду усовершенствованные субмарины, которые еще не были готовы выйти в море. (А скорее всего это был очередной блеф.) Правда, тогда он действительно приготовил «секретное оружие» — против самих немцев, проигрывающих войну и тем самым предающих фюрера. 19 марта Гитлер отдал приказ уничтожить все заводы и продовольственные склады в прифронтовых зонах, который, к счастью, игнорировал Альберт Шпеер и другие здравомыслящие генералы, кроме фанатичных нацистов. Спустя девять дней фюрер уволил своего лучшего полевого командующего — Хайнца Гудериана, заменив его никчемным Гансом Кребсом. Как тут не вспомнить Хинкеля, «великого диктатора» Чарли Чаплина. К концу войны Гитлер все больше выдвигал ярых нацистов вроде Кребса, Шёрнера и Рендулича, а не способных генералов.

Если бы Гитлер не был национал-социалистом, возможно, и не развязал бы Вторую мировую войну и даже, возможно, выиграл бы ее. Победа союзников вовсе не была неизбежной. «Праздно и сентиментально думать, что в истине заключена какая-то присущая только ей и несвойственная заблуждению сила, способная восторжествовать над застенками и плахами», — писал Джон Стюарт Милль в эссе «О свободе». Многие из самых худших заблуждений Гитлера вызывались его идеологическими убеждениями, а не военными обстоятельствами. Клейст говорил после войны Лидделу Гарту: «Нацисты заставили нас переиначить изречение Клаузевица и считать мир продолжением войны». Нетрудно представить себе другой сценарий Второй мировой войны, в котором комитет начальников штабов Гитлера не допускает ошибок фюрера, но читать его, наверное, было бы страшно.

Конечно, сегодня, по прошествии многих десятилетий, легко рассуждать о различных вариантах развития и исхода войны и потешаться над промахами Гитлера, которые в тех условиях — особенно при отсутствии здравых и критических советов — могли казаться наилучшими решениями. Он не располагал информацией и разведданными, которые доступны нам, и не мог знать, о чем думает его противник (мы же теперь знаем о планах и намерениях всех сторон). Тем не менее даже Сталин прислушивался к мнению ставки, если оно, конечно, не подрывало его авторитет. Общую военную стратегию Германии после 1939 года должен был направлять комитет начальников штабов, имеющий определенную независимость от Гитлера и Геринга и объединяющий таких талантливых генералов, как Манштейн, Гальдер, Браухич, Рундштедт, Гудериан, Штудент, Зенгер, Фитингоф, Бок и Кессельринг, а за военно-морские дела следовало отвечать исключительно Редеру и Дёницу. Гитлеру оставалось бы только совершать поездки на фронт, посещать раненых и места бомбежек, угрожать нейтральным странам, выступать с речами, поднимающими моральный дух, и предпринимать дипломатические меры для того, чтобы предотвратить вступление в войну Соединенных Штатов.

Трудно сказать, совершили бы генералы такие же или другие, но менее губительные ошибки. Возможно, 79 миллионов немцев никак не могли покорить 193 миллиона русских, и они были обречены проиграть войну при любых обстоятельствах. Кто знает, что было бы, если бы Гитлер играл меньшую, а генералы — большую роль в стратегии после «Барбароссы». Не исключено, что война затянулась бы и вызвала еще больше жертв. Поражение Германии обусловлено самой политической природой гитлеризма, его неприятием отступлений и фанатичной верой в фюрера. Гитлеризм побеждал дома в борьбе с наследием Версаля в двадцатых годах и на международной арене — в тридцатых. Дерзость, непредсказуемость, тактика блицкрига помогали Гитлеру добиваться своих целей вплоть до конца 1941 года. Но их уже было недостаточно, когда он встретился с объединенной воздушной силой союзников и броневой мощью России. «Поражение Германии было вызвано главным образом и только лишь превосходством союзной авиации», — заявлял Альберт Кессельринг. Такого же мнения придерживались и другие немецкие генералы, в том числе Блюмент-рит[1434]. Они были, конечно, не правы. Смертельный удар нацизму нанесли русские войска на земле. Однако альянс этих двух факторов поставил пределы блицкригу нацизма, заставив его попятиться назад. И захлебнулся он, как показано в главе 10, в зерновых полях у деревни Прохоровка.

В любом случае Гитлер лишил себя шансов на победу уже тем, что объявил в декабре 1941 году войну Соединенным Штатам: американцы рано или поздно создали бы в Нью-Мексико атомную бомбу. Соединенные Штаты были недосягаемы, и независимо от того, как долго продлилась бы война, победу все равно должны были одержать союзники. Даже если бы высадка в Нормандии закончилась неудачей, а это вполне могло случиться, то союзникам пришлось бы добиваться победы тем же способом, каким американцы поставили на колени Японию. Немецкие города превращались бы в пепел до тех пор, пока нацисты — или их преемники — не сложили бы оружие.

На исход войны, безусловно, повлияли достижения человеческого интеллекта — расшифровка кодов в Блетчли-Парке и на Дальнем Востоке и создание атомной бомбы в Лос-Аламосе. Союзники победили и в битве умов. «Приятно осознавать, — писал Джон Киган, — что наши мозги оказались толковее, чем у них». Хотя нам пришлось воспользоваться и их мозгами[1435].

Несопоставимы были и потенциалы противоборствующих сторон. В декабре 1941 года население Германии составляло 79 миллионов человек, Японии — 73 миллиона, Италии — 45 миллионов, Румынии — 13,6 миллиона, Венгрии — 9,1 миллиона. В СССР насчитывалось 193 миллиона человек, в США — 132 миллиона, в Великобритании — 48 миллионов, в Канаде — 11,5 миллиона, в Австралии — 7,1 миллиона, в Новой Зеландии — 1,6 миллиона. К этому надо добавить многомиллионное население Индии и Китая, внесших значительный вклад в победу союзников, и условно Франции, вклад которой в победу оставлял желать лучшего[1436]. После того как Италия перешла в другой лагерь, суммарная численность населения с обеих сторон была такова: 175 миллионов человек против 438 миллионов. Кроме того, союзники с 1941 года контролировали две трети природных ресурсов мира и, соответственно, производство стали, добычу нефти и угля, и это тоже служило гарантией победы. Тем не менее Германия капитулировала лишь в мае 1945 года, а для окончательного усмирения Японии через три месяца понадобились две атомных бомбы. Эти две нации продержались так долго только благодаря невероятной стойкости духа и высочайшей боеспособности войск, особенно германских. Вплоть до конца 1944 года примерно в тех же военных условиях британцы и американцы несли на двадцать-пятьдесят процентов больше потерь, чем немцы, а потери русских войск были еще значительнее[1437]. Немцы потерпели поражение из-за своего фюрера и общего материального и экономического превосходства союзников, но факт остается фактом: они были лучшими солдатами в продолжение всей Второй мировой войны за исключением ее последних месяцев, когда им не хватало ни техники, ни горючего, ни подкреплений, ни воздушной поддержки.

Вторжение в Россию всегда было сопряжено с проблемами тыловой поддержки. На ранних этапах операции «Барбаросса» немцы брали верх почти при каждом столкновении вне зависимости от численности русских войск. Трудности возникали, когда пехота отставала от танков, особенно в осеннюю слякоть 1941 года. Если бы немцы попытались взять и Ленинград и Москву в 1942 году, то русские могли выставить против них пятьсот дивизий. Единственно разумным решением было наступать на Москву, главный политический, административный и коммуникационный центр России. Если бы немецкая ударная группа в сентябре 1941 года прорвалась за Москву — то есть дальше на восток, — то советская столица могла пасть, хотя это означало бы тяжелые уличные бои, какие велись в Сталинграде. В отличие от Сталинграда, снабжавшегося с другого берега Волги, Москва была бы лишена такой возможности, если бы Гудериан и Гот окружили ее с востока.

Падение Москвы вызвало бы не только разложение морального духа в России, но и сковало бы русские резервы и материально-техническую поддержку других городов. Поражению немцев способствовали в основном огромные расстояния, транспортные и тыловые проблемы (усугублявшиеся партизанами), грязь, снег и неисчерпаемые человеческие ресурсы России, расходовавшиеся с чудовищной небрежностью. И все же — разреши Гитлер Федору фон Боку в августе 1941 года бросить на Москву все силы группы армий «Центр», дальнейшие события могли развиваться по другому сценарию. В Москве вполне мог произойти политический кризис, согласись Сталин уехать за Урал на специальном поезде, который уже ждал его 16 октября 1941 года. Берия в частном порядке предлагал ему оставить столицу, хотя и не выступил официально с этой инициативой в ставке. Поскольку Япония не напала на Россию с востока, то Гитлер скорее всего ограничился бы заключением с послесталинским режимом мира, позволявшего русским контролировать всю территорию за Уралом, — более жесткого варианта Брест-Литовских соглашений, подписанных большевиками с кайзером в 1918 году. В действительности все вышло иначе. Решающую роль сыграла исключительная способность Советского Союза мобилизоваться, наладить, несмотря на потерю почти половины своей тяжелой промышленности, производство огромного количества танков Т-34 и поставить под ружье 25 миллионов человек (русским помогло и то, что люфтваффе 70 процентов самолетов должны были держать на западе для борьбы с британскими и американскими военно-воздушными силами).

Надо полагать, у германского рейха было бы больше шансов на успех, если бы на фюрерских конференциях возобладали мнения профессионалов: Браухича — по поводу Дюнкерка, Галланда— во время «Битвы за Англию», Манштейна — в битве под Сталинградом, Роммеля — перед сражением за Эль-Аламейн, Гудериана — под Курском и многих других генералов в отношении многих других операций. Но Гитлер не мог отдать войну на откуп генералам. Сверхчеловек, всевидящий, всемогущий и всезнающий, любящий военную историю и способный по памяти воспроизвести уйму деталей и фактов, психологически и эмоционально не мог позволить себе оставаться на задворках мировой войны, не в пример королям Георгу VI и Виктору Эммануилу III. К счастью, нацистская идеология, посеявшая смерть, погубила и саму себя. Германский националист-экспансионист (вроде Бисмарка или Мольтке), но не нацист, вероятно, тоже не смог бы разгромить Россию, а лишь еще больше затянул войну и загубил еще больше людей.

Разбирая просчеты Гитлера, нельзя забывать о том, что генералы, и не только Кейтель и Йодль, соглашались с фюрером и вооружали его аргументами. И дело тут не только в отношениях между Гитлером и верховным командованием, как это пытались представить послевоенные историки-полководцы Манштейн, Гудериан и Блюментрит. Неверно было бы думать, что генералы всегда были правы, а фюрер всегда был не прав. Гитлер же обдумывал и одобрял операции по разгрому Польши, Норвегии, Франции, Югославии, Греции и Крита. Не следует забывать и о том, что никто из генералов не выступил против концепции операции «Барбаросса», строившейся на чрезмерно оптимистичных оценках разведки. А фюрерская директива № 21, предписывавшая вооруженным силам Германии еще до завершения войны с Англией быть готовыми разгромить Советскую Россию одним молниеносным ударом и гарантировавшая войну на два фронта, была принята еще 18 декабря 1940 года, за шесть месяцев до начала русской кампании. Манштейн первоначально тоже считал, что Паулюсу надо держаться в Сталинграде. Клюге был против того, чтобы главное наступление вести на Москву, и Бок в целом поддерживал общую стратегию Гитлера в России. То, что генералы чаще всего помалкивали, объясняется просто: несмотря на всех их Железные и Рыцарские кресты, они были трусами, каких немало развелось в нацистской Германии. Эти жаждущие чинов профессионалы понимали, что пререканиями с фюрером ничего не добьешься.

Немецкие генералы относились друг к другу с презрением, но это еще не значит, что они не могли вести войну рациональнее, будь во главе штаба более уважаемый и менее угодливый человек, чем Вильгельм Кейтель. Как и в любой армии, играли свою роль личные амбиции и конфликты. Взаимные антипатии между Цейтцлером, Манштейном, Клюге и Гудерианом перед Курской битвой, описанные выше, лишь один из примеров дрязг, раздиравших германское высшее командование. Единство среди генералов вообще вещь немыслимая. Соперниками были не только Жуков, Конев и Рокоссовский, но и Паттон, Монтгомери и Брэдли. Отставка одного генерала всегда означает возможность выдвинуться другому.

Алан Кларк отмечал: «Нет никаких свидетельств того, что Гитлер когда-либо менял свое мнение по вопросам стратегии под влиянием функционеров в партии или старших офицеров в армии»[1438]. Если Гитлер и генералы и соглашались в чем-то, то почти всегда генералы соглашались с ним, а не наоборот. Германия фактически проиграла войну уже в Курской битве, и нам повезло, что Гитлер крайне редко прислушивался к своим лучшим генералам и стремился избавляться от них, иначе война затянулась бы до 1946 года и даже дольше. В этом смысле уничижительные ремарки Черчилля по поводу «военной гениальности» и «великого мастерства» ефрейтора Гитлера были абсолютно к месту. Надо сказать, что западные союзники решали военные проблемы на коллегиальной основе: комитеты начальников штабов и США и Великобритании вырабатывали общую стратегию совместно и с учетом мнений политиков. Естественно, возникали споры между политиками и штабами, между американцами и британцами, но традиции джентльменства, открытость обсуждений (в соответствующих параметрах безопасности), отсутствие страха перед диктатором, давние обычаи сводить разные мнения воедино превращали конфликты в творческие дебаты и давали лучший результат[1439]. Даже в ставке, где исключалось любое из указанных положений, Сталин допускал определенную свободу дискуссий по военным вопросам, если они не затрагивали политику, которая была исключительно его сферой. Катастрофические поражения 1941 года оказали на него отрезвляющее влияние, и он понял, что и ему, и России не обойтись без таких людей, как Жуков, Конев и Рокоссовский. Гитлер же уповал только на свое всеведение, игнорируя мнение советников даже тогда, когда судьба нацизма висела на волоске.

Силы и возможности основных союзников были различны, но каждый из них внес свой вклад в победу. Без объединения этих сил победа могла прийти намного позже, к концу сороковых годов, или вообще была бы недостижимой. Британцы отвергли мирные намеки Гитлера в 1940 году, выиграл и «Битву за Англию», взломали код «Энигмы», обеспечивали морские пути во время «Битвы за Атлантику» и разбомбили немецкие заводы до такой степени, что загубили «экономическое чудо» Шпеера. Они превратили свою страну в своего рода «непотопляемый авианосец» (наподобие Мидуэя и Мальты), с которого стало возможным вдень «Д» осуществить высадку и освободить Западную Европу. Британцы же вынудили Германию воевать на два фронта, если даже Западный фронт большую часть войны проходил в Средиземноморье.

Для британской армии война сложилась менее удачно, чем для военно-морского флота и военно-воздушных сил, особенно вначале. Причин множество: отвратительная тактика действий во Франции и Малайе; отвратительная стратегия во время поражений в Греции и на Крите; отвратительное техническое оснащение на ранних этапах кампаний в Северной Африке; отвратительная разведка перед Дьепом и Арнемом; отвратительная погода в Италии. Британская армия по-настоящему отличилась — с помощью великолепных контингентов стран Содружества — в битве при Эль-Аламейне, когда Британская империя одержала над немцами первую крупную наземную победу в войне, оказавшуюся для нее и последней. Со дня «Д» в Европе и, конечно же, в 1944—1945 годах в Бирме британская армия сражалась в целом неплохо, но к тому времени она уже воевала пять лет. Трудно оспаривать вывод, сделанный сэром Аланом Бруком о том, что лучшие британские солдаты погибли в Первой мировой войне (хотя непонятно, почему сохранили боеспособность немцы). Соединенное Королевство потеряло в боевых действиях 379 762 человека убитыми, 571 822 — ранеными, не на поле боя погибло около 65 000 мирных граждан[1440]. На каждого убитого американца приходится шесть погибших японцев, одиннадцать немцев и девяносто два русских, на одного британца — четыре японца, семь немцев и шестьдесят русских[1441]. По поводу такого соотношения потерь надо не укорять, а поздравлять Рузвельта, Черчилля, Маршалла и Брука: они закончили войну с относительно минимальными, если так можно говорить, жертвами для своих соотечественников.

В войне с Германией кровь проливали в основном русские, и не случайно из пяти немцев, погибших в бою — то есть в буквальном смысле на поле боя, а не в результате бомбежек или какими-то иными путями, — четверо были убиты на Восточном фронте. Это главная статистика Второй мировой войны. Общие потери России измеряются страшными двадцатью семью миллионами солдат, офицеров и простых граждан, хотя нельзя забывать, что в этом повинен и сам Сталин. Многие миллионы русских людей могли не погибнуть, если бы он не подписал советско-нацистский пакт, если бы не доверял столь беспредельно Гитлеру, если бы не уничтожил лучших офицеров Красной Армии в 1937—1938 годах, если бы не развязал войну с Финляндией, если бы не завел так далеко на запад свои войска после вторжения в Западную Украину и Западную Белоруссию, если бы не запрещал стратегический отход войск, когда началась операция «Барбаросса», и так далее и так далее. Да, русские пролили много крови. Но если оценивать вклад в победу над Гитлером в более широком плане — учесть, например, морские сражения и воздушные бои над Германией, — то станет ясно, что рейх не мог использовать даже шестидесяти процентов своих вооружений против России, в том числе и в решающие месяцы конца 1941 года[1442].

Вклад американцев в войну измерялся не столько кровью — 292 100 погибших, 571 822 раненых и незначительные потери среди гражданского населения[1443], — сколько производством и поставками вооружений, общим финансированием военных действий, численностью войск и успехами операций, проводившихся зачастую в местах, которые не устраивали американских стратегов. Соединенные Штаты потратили на войну 350 миллиардов долларов, даже больше, чем Германия, и почти столько же, сколько Советский Союз и Великобритания, вместе взятые. В США было мобилизовано 14,9 миллиона человек, тогда как в Германии — 12,9 миллиона, а в Японии — 7,4 миллиона. На американцев легло основное бремя войны в Тихоокеанском бассейне, они предоставили две трети сил для операции «Оверлорд» и последующих боевых действий на Западе. Американская 8-я воздушная армия неустанно бомбила Германию, и американцы же обеспечили русских ботинками, грузовиками и вооружениями, с помощью которых они выстояли и в итоге одолели немцев. Историки-националисты любят выставлять свои страны в качестве главных победителей и принижать роль других государств, но победа во Второй мировой войне достигнута общими усилиями всех трех основных партнеров в боях и триумфах.

В апреле 1943 года Черчилль рекомендовал военному кабинету «популяризировать» формулу «Британское Содружество и империя» вместо прежнего названия «Британская империя и Содружество», переставив два слова, но сохранив понятие «империя»[1444]. Черчилль действительно сражался за империю, в которую к 1945 году не верил уже почти никто из серьезных британских государственных деятелей. Сталин боролся за выживание в равной мере обреченной системы, прежде чем начать «холодную войну», которую этой системе тоже предстояло проиграть. Лишь Рузвельт воевал за будущее, которое со временем наступило — с «мягкой» гегемонией Америки, военными базами по всему миру, неограниченным доступом к мировым рынкам и доктриной «панамериканизма», действующей и поныне. Черчилль в день победы в Европе 8 мая 1945 года крикнул ликующей толпе в Лондоне: «Это ваша победа!» — и толпа в ответ проскандировала: «Нет, она ваша!» И премьер-министр, и лондонцы ошибались. Это была, как оказалось, победа уже покойного Рузвельта.

Миру повезло, что Адольфу Гитлеру пришлось иметь дело с людьми такого калибра, как Рузвельт, Черчилль и даже Сталин со всеми его просчетами и ошибками. Если бы Германия сохранила все оккупированные к лету 1941 года территории и не напала на Россию, то располагала бы таким же населением, как в Соединенных Штатах, хотя не более шестидесяти процентов подданных такого рейха владели бы немецким языком как родным, по крайней мере в первом поколении. Используя огромные массы трудолюбивых и образованных европейцев в реализации своих амбиций, Гитлер мог создать самую грозную мировую сверхдержаву. Человечество избежало этой участи: Гитлер, прежде всего убежденный нацист — вторжение в Россию вызывалось скорее идеологическими, а не военными императивами, — был слишком нетерпелив для того, чтобы потратить годы на консолидацию успехов 1940 года. В плане личных качеств Гитлер мог запугивать и надувать робких и наивных людей вроде Шушнига, Гахи, Чемберлена и Даладье, но у него оказалась кишка тонка, когда он столкнулся с Франклином Рузвельтом, Уинстоном Черчиллем и Иосифом Сталиным.

Три державы стали союзниками и в силу обстоятельств, и по взаимному согласию. Для русских вопрос стоял о выживании, и только лишь после поражения немцев под Сталинградом в январе 1943 года и под Курском в июле они начал и диктовать свою волю на полях сражений, окончательно и убедительно взяв верх над немцами в 1944 году. Разгром группы армий «Центр» в ходе наступательной операции «Багратион» летом этого года имел решающее значение для исхода войны и совершенно затмил операцию западных союзников «Оверлорд». Продвижения на Восточном фронте по-прежнему давались дорогой ценой, и даже в 1945 году, в отличие от боев на западе, немцы наносили русским значительно больше потерь, чем они — вермахту.

Не было альтернатив и у американцев, после того как японцы напали на них 7 декабря 1941 года, а Гитлер через четыре дня объявил войну Соединенным Штатам. Теоретически они могли ограничиться Тихоокеанским регионом, но генерал Джордж Маршалл здраво рассудил: гораздо легче нанести поражение Японии после капитуляции Германии, а не наоборот. Стратегию, в соответствии с которой американцы вступили в бои с немцами сначала в Северной Африке, затем в Сицилии и Италии, а потом уже на северо-западе Франции, Объединенному комитету начальников штабов навязали британцы, наложившие вето на любые попытки форсировать Ла-Манш до 1 мая 1944 года (с учетом оперативной обстановки срок вторжения был перенесен на 6 июня). Конфликты между американцами и британцами по поводу начала операции «Оверлорд» возникали постоянно, но те и другие прекрасно понимали, что без согласия британцев не могло быть и речи о более ранних сроках.

И это было действительно так. Когда в феврале 1942 года немцы поставили четвертый диск на машину «Энигма», союзные моряки около года не могли следить за передвижениями кораблей кригсмарине в ходе «Битвы за Атлантику». «Волчьи стаи» немецких подводных лодок не позволили бы обеспечить морскую высадку на северо-западе Европы. «Битва за Атлантику» была выиграна лишь в мае 1943 года — к этому времени четверть миллиона немцев капитулировали в Тунисе и уже планировалось вторжение на Сицилию.

Маршалл мог сколько угодно жаловаться на Брука и Черчилля, но и во время конференции в Касабланке в январе 1943 года еще рано было говорить о направлении десантов через Ла-Манш — по крайней мере до тех пор, пока на юге Англии не будут собраны крупные силы вторжения. За Африкой последовала Сицилия, затем Италия. Не было лишь особой необходимости в длительной и дорогостоящей кампании к северу от Рима, после того как началась операция «Оверлорд», не говоря уже о надуманном вторжении на юге Франции в середине августа.

Высадка в Нормандии привела бы к катастрофе без обеспечения воздушного превосходства и массированных бомбардировок, которые были немыслимы до появления в достаточных количествах истребителей «мустанг» в начале 1944 года. Надо было построить искусственные порты «Малберри» и подводный бензопровод «ПЛУТО», а его можно было проложить не раньше 1944 года. Требовалось время и на созревание дезинформационных операций разведки «Фортитьюд-север» и «Фортитьюд-юг», которые удалось успешно подготовить тоже в этом году. Кроме того, русские должны были в достаточной мере обескровить вермахт, что тоже произошло лишь к 1944 году. (И никакое вторжение через Ла-Манш было невозможно в непредсказуемую сентябрьскую погоду.) В случае провала — а он мог случиться и 6 июня 1944 года вследствие продуманного танкового удара — освобождение Европы могло затянуться на годы, по крайней мере с запада. Если бы союзники не освободили Западную Европу в середине сороковых годов, она оказалась бы под игом такой же тирании, в которую попали и находились до 1989 года страны Восточной Европы.

Союзные армии должны были привыкнуть к серьезным кровопролитиям, поражениям и победам, прежде чем сойтись в открытом бою с основными силами вермахта, а не с довольно слабым Африканским корпусом, который тем не менее жестко сражался под Тобруком, на перевале Кассерин и в других стычках. Операция, подобная Арденнекому наступлению, но предпринятая в 1942-м или в 1943 году, могла сокрушить союзников, особенно при тех запасах горючего и той воздушной поддержке, которыми тогда немцы располагали. Довольно долго действия союзников носили ответный характер, им чаще всего приходилось реагировать на форс-мажорные обстоятельства, создаваемые «железным» фюрером. Отчасти по этой причине в настоящей книге много места уделяется его образу мыслей, поведению и колоссальным, грубейшим просчетам.

Антисемитизм Гитлера, приведший к холокосту, занимал центральное место в его нацистском мировоззрении, но не только не помогал ему выигрывать войну, а, напротив, гарантировал неминуемое поражение. Рейх потратил немало средств на то, чтобы «освободить» Европу от евреев. Помимо морального ущерба для Германии, который для Гитлера, конечно, ничего не значил, политика холокоста была ошибочна и в военном отношении. «Окончательное решение» еврейского вопроса занимало железнодорожные составы, отвлекало войска СС и, кроме всего прочего, лишало Германию миллионов потенциально хороших рабочих и потенциально неплохих солдат. Немецкие евреи храбро сражались за кайзера — сам Гитлер получил Железный крест 1-го класса благодаря усилиям еврея, полкового штабиста, — и их надо было посылать в народное ополчение, а не в газовые камеры. В период между 1939 и 1944 годами трудовые ресурсы Германии уменьшились с тридцати девяти до двадцати девяти миллионов человек — на 26 процентов, — тогда как Гитлеру была нужна рабочая сила для наращивания военного производства[1445].

На производстве не хватало талантливых, образованных и трудолюбивых людей, а Гитлер уничтожил шесть миллионов европейских евреев — на такие самоубийственные меры действительно способен лишь фанатичный нацистский маньяк. По идеологическим мотивам вермахт не призывал женщин, в то время как в Красной Армии служили от одного до полутора миллионов представительниц слабого пола, чье положение в войсках отличалось только тем, что им выдавали на сто граммов больше мыла, чем мужчинам.

И все же у Гитлера оставалась одна возможность если не выиграть войну, то по крайней мере завести в тупик. Еще в июне 1942 года немецкий физик Вернер Гейзенберг доложил фюреру о том, что есть такое вещество, как уран, малое количество которого —- «не больше ананаса» — может уничтожить целый город[1446]. Но к этому времени ученые — и евреи, и не евреи, — умевшие обращаться с атомом, уже эмигрировали и трудились в Нью-Мексико, а не у Гейзенберга в Институте кайзера Вильгельма в Далеме. Нацизм Гитлера лишил его последней, хотя тоже призрачной, надежды на победу. Об императоре Наполеоне III говорили, что он сам себя создал и сам же себя погубил. Аналогичным образом Гитлер поднялся благодаря упорству, силе воли, импульсивности и политической философии и политике, которая, как казалось, хотя и ошибочно, вселяла в немцев в тридцатых годах новые надежды. Однако все это и привело его к краху в следующем десятилетии.

Вечером 4 февраля 1942 года Адольф Гитлер принимал у себя в Бергхофе Генриха Гиммлера, и разговор зашел о Шекспире. Возможно, фюрер имел в виду «Гамлета» или «Короля Лира», когда сказал Гиммлеру:

«Никто из наших великих писателей, к сожалению, не брал темы из истории Германской империи. Наш Шиллер не нашел ничего лучшего, как прославить швейцарского лучника! У англичан есть Шекспир. История дала им Шекспира. Что касается его героев, то они либо имбецилы, либо безумцы».

При анализе поражения Гитлера обычно представляют его или стратегическим имбецилом — «ефрейтором Гитлером», — или умалишенным, но этих характеристик явно недостаточно. Он проиграл войну по той же самой причине, по которой ее начал. Потому что он был нацистом.

АББРЕВИАТУРЫ

ALAB — Papers of Field Marshal Lord Alan Brooke at the Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London. — Документы фельдмаршала лорда Алана Брука в Центре военных архивов Лиддела Гарта в Королевском колледже, Лондон.

BRGS — Laurence Burgis Papers at Churchill Archives Centre, Churchill College, Cambridge. —Документы Лоренса Берджиса в Архивном центре Черчилля, Черчилль-колледж, Кембридж.

СНАМ — Neville Chamberlain Papers at Birmingham University. — Документы Невилла Чемберлена в Бирмингемском университете.

CHUR and CHAR — Sir Winston Churchill Papers at Churchill Archives Centre, Churchill College, Cambridge. — Документы сэра Уинстона Черчилля в Архивном центре Черчилля, Черчилль-колледж, Кембридж.

Cunningham — Papers of Admiral Lord Cunningham at the British Library — Документы адмирала лорда Каннингема в Британской библиотеке.

Ian Sayer Archive — Private collection of Mr Ian Sayer. — Частная коллекция Йена Сейера.

KENN — Papers of Major-General Sir John Kennedy at the Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London. — Документы генерал-майора сэра Джона Кеннеди в Центре военных архивов Лиддела Гарта, Королевский колледж, Лондон.

LH — Papers of Captain Basil Liddell Hart at the Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London. — Документы капитана Базила Лиддела Гарта в Центре военных архивов Лиддела Гарта, Королевский колледж, Лондон.

MARS — George С. Marshall Papers at the George С Marshall Foundation, Lexington, Virginia. — Документы Джорджа К. Маршалла в Фонде Джорджа К. Маршалла в Лексингтоне, Виргиния.

MHI — US Army Military History Institute, Carlisle, Pennsylvania. — Военно-исторический институт вооруженных сил США, Карлайл, Пенсильвания.

NA — British National Archives at Kew, of which CAB denotes Cabinet Papers, FO Foreign Office papers and PREM premiers' papers. — Британский национальный архив в Кью. CAB — документы кабинета (правительства); FO — документы Форин оффиса (министерства иностранных дел); PREM — документы премьер-министра.

Portal — Papers of Sir Charles Portal at Christ Church, Oxford. — Документы сэра Чарлза Портала в Крайст-Черче, Оксфорд.

TLS — Times Literary Supplement. — «Литературное приложение «Тайме»».

Wyllie Archive — Papers of the late Mr Bruce Wyllie, in private hands. — Документы покойного Брюса Уайлли, в частных руках.

БИБЛИОГРАФИЯ

Совершенно немыслимо составить исчерпывающе полную библиографию по истории Второй мировой войны, поэтому здесь приводятся только те источники, которые я использовал в процессе двадцатилетних исследований и при написании настоящей книги. Мне довелось изучить множество научно-исторической и популярной литературы. К сожалению, не все издания отражены в этой книге, но они также могут представить интерес для читателя. Я с удовольствием их перечислю: The Battle for Greenland, The Camouflage Story, IBM and the Holocaust, Commissioned Bargees: The Story of the Landing Craft, Operation Big Ben, Agent Zigzag, Adolf Hitler's Holiday Snaps, The Phantom Major, Operation Keelhaul, I Was Monty's Double, The Hitler Kiss, Winston Churchill's Toyshop, The Faustian Bargain: The Art World in Nazi Germany.

Архивы и частные собрания

General Sir Ronald Adam (Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London)

Field Marshal Lord Alan Brooke (Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London)

General H.H. Arnold (Library of Congress, Washington DC)

Mrs Joan Bright Astley (by kind permission of the late Mrs Astley)

Lord Avon (Birmingham University Archives)

Lord Beaverbrook (Parliamentary Archives, Palace of Westminster)

General Omar N. Bradley (Military History Institute, Carlisle, Pennsylvania)

Lawrence Burgis (Churchill Archives Centre, Cambridge University)

Sir Alexander Cadogan (Churchill Archives Centre, Cambridge University)

Neville Chamberlain (Birmingham University Archives)

Sir Winston Churchill (Churchill Archives Centre, Cambridge University)

General Mark W. Clark (Military History Institute, Carlisle, Pennsylvania)

Admiral of the Fleet Lord Cunningham (British Library)

General Jacob L. Devers (Military History Institute, Carlisle, Pennsylvania)

Field Marshal Sir John Dill (Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London)

Lord Halifax (Churchill Archives Centre, Cambridge University)

Harry L. Hopkins (Franklin D. Roosevelt Presidential Library, Hyde Park)

General Lord Ismay (Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London)

Lieutenant-General Sir Ian Jacob (Churchill Archives Centre, Cambridge University, and private collection by kind permission of the late Sir Ian Jacob)

Major-Genera! Sir John Kennedy (Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London)

Admiral Ernest J. King (Library of Congress, Washington DC)

Admiral William D. Leahy (Library of Congress, Washington DC)

Sir Basil Liddell Hart (Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London)

General George С Marshall (George C. Marshall Foundation, Lexington, Virginia)

Henry Morgenthau (Franklin D. Roosevelt Presidential Library, Hyde Park)

Marshal of the RAF Lord Portal (Christ Church, Oxford University)

Admiral of the Fleet Sir Dudley Pound (Churchill Archives Centre, Cambridge University)

General Matthew B. Ridgway (Military History Institute, Carlisle, Pennsylvania)

Franklin D. Roosevelt (Franklin D. Roosevelt Presidential Library, Hyde Park)

Ian Sayer (private collection)

General Lucian K. Truscott (George C. Marshal Foundation, Lexington, Virginia)

General Albert C. Wedemeyer (Military History Institute, Carlisle, Pennsylvania)

R.W.W. Wilmot (Liddell Hart Centre for Military Archives, King's College, London)

Bruce Wyllie (private collection)

Список использованной литературы

Adams, Jack, The Doomed Expedition: The Norwegian Campaign of 1940 1989 eds Addison, Paul, and Crang, Jeremy A., The Burning Blue: A New History of the Battle of Britain 2000

—, Firestorm: The Bombing of Dresden 19452006

Agawa, Hiroyuki, The Reluctant Admiral: Yamamoto and the Imperial Navy 2000

Aldrich, Richard, Intelligence and the War against japan 2000

Allen, Louis, Burma: The Longest War 1984

—, Singapore 1941—42 1993

Allen, W.E.D., The Russian Campaigns of1944-45 2001

Alperovitz, Gar, The Decision to Use the Atomic Bomb 1995

Aly, Gotz, and Heim, Susanne, Architects of Annihilation: Aushwitz and the Logic of Destruction 2002

Ambrose, Stephen, D-Day 1994

Amery, Julian, Approach March 1973

Anders, W, An Army in Exile 1949

Andrews, Allen, The Air Marshals 1970

Ansel, Walter, Hitler Confronts England 1960

Arthur, Max, Forgotten Voices of the Second World War 2004

—, Lest We Forget: Forgotten Voices from 1914—19452007

—, Dambusters 2008

Ash, Bernard, Someone Had Blundered: The Story of the Repulse and the Prince of Wales 1960

—, Norway 19401964

Astley, Joan Bright, The Inner Circle 1971

Atkin, Ronald, Pillar of Fire: Dunkirk 1940 1990

Atkinson, Rick, An Army at Dawn: The War in North Africa 1942—1943 2004

Axell, Albert, Stalin fs War through the Eyes of his Commanders 1997

—, Zhukov: The Man Who Beat Hitler 2003

Axell, Albert, and Hideaki, Kase, Kamikaze: Japan's Suicide Gods 2002

Badoglio, Pietro, Italy in the Second World War 1976

Bagby, Wesley M., The Eagle-Dragon Alliance: America's Relations with China in World War II1992

Bailey, Roderick, The Wildest Province: SOE in the Land of the Eagle 2008

Baldwin, Hanson, Battles Lost and Won: Great Campaigns of World War II1966

Banham, Tony, Not the Slightest Chance: The Defence of Hong Kong 19412003

Barber, John, and Harrison, Mark, The Soviet Home Front 1941-19451991

Barber, Noel, The Week France Fell 1976

—, Sinister Twilight: The Fall and Rise Again of Singapore 1968

Barker, A.J., The March on Delhi, 1963

—, Eritrea 1941, 1966

—, Dunkirk: The Great Escape 1977

Barnett, Correlli, The Audit of War, 1986

—, Engage the Enemy More Closely: The Royal Navy in the Second World War 1991

—, The Desert Generals 1983

ed. Barnett, Correlli, Hitler's Generals, 2003

Barr, Niall, Pendulum of War: The Three Battles of ElAlamein 2004

eds. Bartoszewski, Wladyslaw Т., and Polonsky, Antony, The Jews in Warsaw 1991

Bartov, Omer, The Eastern Front 1941—45: German Troops and the Barbarisation of Warfare 1985

Bassani, Giorgio, The Garden of the Finzi-Cortinis 2004

Bastable, Jonathan, Voices from Stalingrad 2006

Bateson, Charles, The War with Japan 1968

Battaglia, Roberto, The Story of the Italian Resistance 1957

Batsford, B.T., The Battle for Normandy 1965

Bayly, Christopher, and Harper, Tim, Forgotten Armies: The Fall of British Asia 1941-19452004

Beaufre, Andre, 1940: The Fall of France 1967

Beck, Philip, Oradour: Village of the Dead 1979

Beesley, P., Very Special Intelligence 1977

Beevor, Antony, Stalingrad 1998

—, Crete: The Battle and the Resistance 1991

—, Berlin: The Downfall 19452002

eds. Beevor, Antony, and Vinogradova, Luba, A Writer at War: Vasily Grossman with the Red Army 1941—1945 2006

Beevor, J.G., SOE 1981

Behrendt, Hans-Otto, Rommel's Intelligence in the Desert Campaign 1985

Behrens, C.B.A., Merchant Shipping and the Demands of War 1955

Bekker, Cajus, The Luftwaffe War Diaries 1967

—, Hitler's Naval War 1974

Below, Nicolaus von, At Hitler's Side: The Memoirs of Hitler's Luftwaffe Adjutant 1937—19452001

Bell, P.M.H., A Certain Eventuality: Britain and the Fall of France 1974

Bellamy, Chris, Absolute War: Soviet Russia in the Second World War 2007

Bennett, C.C.T., Pathfinder 1958

Bennett, G.H., and Bennett, R., Survivors: British Merchant Seamen in the Second World War 1999

Bennett, H. Gordon, Why Singapore Fell 1945

Bennett, Ralph, Ultra in the West: The Normandy Campaign 1979

—, ULTRA and Mediterranean Strategy /941—45 1989

—, Behind the Battle: ULTRA in the War against Germany 1994

Bergot, Erwan, TheAfrika Korps 1976

Berkhoff, Karel C, Life and Death in Ukraine under Nazi Rule 2004

Bess, Michael, Choices under Fire: Moral Dimensions of World War II2006

Best, Geoffrey, Churchill and War, 2005

Bethell, Nicholas, The War Hitler Won 1972

Biddiscombe, Perry, Werewolf! The History of the National Socialist Guerrilla Movement 1944—1946 1998

Bidwell, Shelford, The Chindit War 1979

Bierman, John, and Smith, Colin, Alamein 2002

Bishop, Patrick, Fighter Boys 2003

—, Bomber Boys: Fighting Back 1940-1945 2007

Black, Conrad, Franklin Delano Roosevelt: Champion of Freedom, 2003

Black, Jeremy, The Holocaust 2008

Blair, Clay, Hitler's U-Boat War: The Hunters 1939-1942, 1997

—, Hitler's U-Boat War: The Hunted 1942-1945, 1998

ed. Bland, Larry I., The Tapers of George Catlett Marshall vols 111, IV and V 1996-2003

—, George С. Marshall: Interviews and Reminiscences for Forrest C. Pogue Lexington 1996

ed. Blatt, Joel, The French Defeat of 1940 1998

Blaxland, Gregory, Alexander's Generals: The Italian Campaign 1944-451979

Bloch, Michael, Ribbentrop 1992

Blumenson, Martin, Anzio: The Gamble that Failed 1963

—, Rommels Last Victory: The Battle of Kasserine Pass 1968

—, The Patton Papers 1940-1945?

Bodleian Library, German Invasion Plans for the British Isles 19402007

Boeselager, Philipp von, Valkyrie: The Plot to Kill Hitler 2009

Bohlmer, Rudolf, Monte Cassino 1964

Bois, Eli J., Truth on the Tragedy of France 1941

Boldt, Gerhard, Hitler's Last Days 1973

Bond, Brian, France and Belgium 1939—1940 1975 ed.

Bond, Brian, Chief of Staff: The Diaries of Lt-Gen. Sir Henry Pownall 2 vols 1972 and 1974 eds.

Bond, Brian, and Taylor, Michael, The Battle of France and Flanders 19402001

Bonn, Keith E., When the Odds Were Even: The Vosges Mountains Campaign, October 1944 — january 1945. 1994

Bor-Komorowski, T, The Secret Army 1950

Bourke, Joanna, The Second World War 2001

Bowen, Wayne, Spain during World War II 2006 Bowl by, Alex, The Recollections of Rifleman Bow/ by 1999

Bowyer, Chaz, Air War over Europe 1939—1945 1981

Boyd, Douglas, Voices from the Dark Years: The Truth about Occupied France 1940—19452007

Bradford, Ernie, Siege: Malta 1940-1943 1985 Bradford, Sarah, King George vi 1989

Bradley, James, Flyboys: The Final Secret of the Air War in the Pacific 2004

Bradley, Omar N., A Soldier's Story of the Allied Campaigns from Tunis to the Elbe 1951

Braithwaite, Roderic, Moscow 19412006

Brendon, Piers, Winston Churchill 2001

Brett-James, A., Ball of Fire: The Fifth Indian Division in the Second World War 1951

Brickhill, Paul, The Dambusters 1951

—, Reach For the Sky 2000

Bridgeman, Robert, Memoirs 2007

Brooks, Thomas R., The War North of Rome June 1944 — May 19451996

Broome, Jack, Convoy Is to Scatter 1972

Brown, David, Tirpitv The Floating Fortress 1977

Brown, Louis, A Radar History of World War II1999

Browning, Christopher R., Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland 1998

Bruce, Colin John, War on the Ground 1995

—, Invaders: British and American Experience of Seaborne Landings 1939-1945 1999

Bruce, George, The Warsaw Uprising 1972

Bryant, Arthur, The Turn of the Tide 1957

Buckingham, William F.,Arnhem 1944: A Reappraisal 2002

Budiansky, Stephen, Battle of Wits: The Complete Story of Codebreaking in World War II2000

Bullock, Alan, Hitler: A Study in Tyranny 1952

—, Hitler and Stalin: Parallel Lives 1991

Bungay, Stephen, The Most Dangerous Enemy: A History of the Battle of Britain 2000

—.Alamein 2002

eds. Burdick, Charles, and Jacobsen, Hans-Adolf, The Haider War Diary 1939-1942 1988

Burleigh, Michael, Ethics and Extermination: Reflections on NaziGenocide 1997

—, The Third Reich 2000

Butcher, Harry C, Three Years with Eisenhower 1946

Butler, Ewan, The Story of Dunkirk 1955

Butler, J. KM., Grand Strategy vol. II 1957, ed. Butler, Susan, My Dear Mr Stalin: The Complete Correspondence between Franklin D. Roosevelt and Joseph V. Stalin 2005

Calder, Angus, The Myth of the Blitz 1991

Calil, Carmen, Bad Faith 2006

Callaghan, Raymond A., The Worst Disaster: The Fall of Singapore 1977

—, Burma 1942-1945 1978

Calvert, Michael, Prisoners of Hope 1971

—, The Chindits?

Calvocoressi, Peter, Top Secret Ultra 1980

Calvocoressi, Peter, and Wint, Guy, Total War 1972

Campbell, Arthur, The Siege: A Story from Kohima 1956

Carew, Tim, The Longest Retreat: The Burma Campaign 1942 1969

Carrell, Paul, Hitler Moves East [date]

—, Stalingrad: The Defeat of the German Sixth Army [date]

—, Scorched Earth: The Russian-German War 1943—1944 [date]

Carroll, Joseph Т., Ireland in the War Years 1975

Carruthers, Bob, and Erickson, John, The Russian Front 1941-1945 1999 Carver, Michael, ElAlamein 1962

—, Tobruk 1964

—, Dilemmas of the Desert War 1940—1942 1986

—, The War in Italy 1943-1945200]

Casey, Lord, Personal Experience 1939—1946 1962

Casey, Steven, Cautious Crusade: Franklin D. Roosevelt, American Public Opinion, and the War against Nazi Germany 2001

Cashman, Sean Dennis, America, Roosevelt and World War II 1989

Chamberlin, E.R., Life in Wartime Britain 1972

Chang, Iris, The Rape of Nanking 2007

Chandler, David, The Campaigns of  Napoleon 1998

Chaney, Otto Preston, Zhukov 1972

Chant, Christopher, The Encyclopedia of Codenames of World War II \9S6

Chapman, Guy, Wliy France Collapsed 1968

Chapman, F. Spencer, The Jungle Is Neutral 1949

Chinnock, Frank W, Nagasaki: The Forgotten Bomb 1970

Chuikov, Vasili I., The Beginning of the Road 1963

—, The End of the Third Reich 1967

Churchill, Winston S, Into Battle 1941

—, The Find of the Beginning 1943

—, Onwards to Victory 1944

—, The Dawn of Liberation 1945

—, Victory 1946

—, Secret Session Speeches 1946

—, The Second World War vol. i: Their Finest Hour 1949

—, The Second World War vol. in: The Grand Alliance 1950

—, The Second World War vol. iv: The Hinge of Fate 1951

—, The Second World War vol. v: Closing the Ring 1952

—, The Second World War vol. vi: Triumph and Tragedy 1954

Ciechanowski, Jan M., The Warsaw Rising of 1944 1974

Clark, Alan, Barbarossa 1995

Clark, Lloyd, Anzio 2006

Clark, Mark, Calculated Risk 1951

Claus, H., The Sorrow of Belgium 1990

Coast, John, Railroad of Death 1946

Cobb, Richard, French and Germans, Germans and French 1983

Coggins, J., The Campaign for Guadalcanal New York 1972

Cole, Robert, Britain and the War of  Words in Neutral Europe 1939-45. 1990

Collier, Basil, A Short History of the Second World War 1967

—, The Battle of the V-Weapons 1944-1945 1976

—, The Battle of Britain 1962

Collier, Richard, Eagle Day: The Battle of Britain 1966

Colville, John, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939-1955. 1985

Colvin, Ian, Not Ordinary Men: The Battle of Kohima Reassessed 1994

—, Zhukov: The Conqueror of Berlin 2004

Committee for the Compilation of Materials on Damage Caused by the Atomic Bombs in Hiroshima and Nagasaki, The Physical, Medical, and Social Effects of the Atomic Bombs 1981

Connelly, Mark, Reaching for the Stars: A New History of Bomber Command in World War II 2001

Conway, Martin, Collaboration in Belgium 1993

Cookridge, E.H., Inside SOE 1966

Cooper, Alfred Duff, Operation Heartbreak 1950

—, Old Men Forget \ 954

Cooper, Artemis, Cairo in the War 1939—1945 1989

Cornish, Nicolas, Images of Kursk 2002

Cornwall, John, Hitler's Scientists 2003

Corrigan, Gordon, Blood, Sweat and Arrogance and the Myth of Churchill's War 2006

Cowling, Maurice, The Impact of Hitler: British Politics and British Policy, 1933—1940 Cambridge 1975

Coyle, Harold, Sword Point 1988

Creveld, Martin van, Hitler's Strategy: The Balkans Clue 1973

—, Supplying War \911

Crook, David, Spitfire Pilot 200$

Cross, Robin, Citadel: The Battle of Kursk 1993

Cruickshank, Charles, The German Occupation of the Channel Islands 1975

Cull, Nicholas, Selling War: The British Propaganda Campaign against American «Neutrality» in World War II1995

Cunningham, Viscount, A Sailor's Odyssey 1951

Dahl, Hans Frederick, Quisling 1999

D'Albas, Andrieu, Death of a Navy: The Tleets of the Mikado in the Second World War 1957

Dallin, A., German Rule in Russia New York 1957

Dalton, Hugh, The Fateful Years: Memoirs 1931-1945 1957

eds. Danchev, Alex, and Todman, Dan, War Diaries 1939— 1945: Field Marshal Lord Alanbrooke 2001

Davidson, Edward, and Manning, David, Chronology of World War Two 1999

Davies, Norman, Rising '44: The Battle for Warsaw 2004

—, Europe at War 2006

Davies, Peter, Dangerous Liaisons: Collaboration and World War Two 2004

Daws, Gavan, Prisoners of the Japanese 1994

Deakin, F.W., The Brutal Friendship: Mussolini, Hitler and the Fall of Italian Fascism 1962

ed. Deakin, William, and others, British Political and Military Strategy in Central, Eastern and Southern Europe in 1944 1988

ed. Dear, I.C.B., The Oxford Companion to the Second World War 1995

Dederichs, Mario R., Heydrich: The Face of Evil 2006

De Gaulle, Charles, The Call to Honour 1940-1942 1955

—, Unity 1942-1944X959

—, Salvation 1944-1946 1960

De Groot, Gerard J., The Bomb 2005

De Guingand, Francis, Operation Victory 1947

Deichman, Paul, Spearhead for Blitzkrieg: Luftwaffe Operations in Support of the Army 1939-1945 1996

Deighton, Len, Fighter 2008

Dclaforce, Patrick, The Battle of the Bulge 2004

Dcrry, Т.К., The Campaign in Norway 1952

D'Este, Carlo, Decision in Normandy 1983

—, Bitter Victory: The Battle for Sicily 1988

—, Fatal Decision: Anzio and the Battle for Rome 1991

—, A Genius for War: A Fife of George S. Patton 1995

—, Eisenhower 2002

—, Warlord: A Life of Winston Churchill at War 2008

eds. Deutsch, Harold, and Showalter, Dennis, What If? Strategic Alternatives of  World War II1997

Diest, Wilhelm, and others, Germany and the Second World War 1 vols 1990-2006

Dobinson, Colin, AA Command: Britain's Anti-Aircraft Defences of World War II2001

Dobson, Alan P., US Wartime Aid to Britain 1940—46 1986

ed. Doenecke, Justus, In Danger Undaunted: The Anti-Interventionist Movement of1940—411990

Domarus, Max, The Essential Hitler: Speeches and Commentary 2007

—, Hitler: Speeches and Proclamations 1932—1945 vol. Ill 1990

Dombrddy, L6rdnd, Army and Politics in Hungary 1938—1944 2005

Dorrian, James, Storming St Nazaire 1998

Douglas, Roy, New Alliances 1940—411982

Douglas-Hamilton, James, Motive for a Mission: The Story behind Hess's Flight to Britain 1971

Duffy, Christopher, Red Storm on the Reich: The Soviet March on Germany 1945 1991

Dugan, James, and Stewart, Carroll, Ploesti: The Great Ground-Air Battle of   August 1943. 1963

Dupuy, R. Ernest, and Dupuy, Trevor N., The Collins Encyclopedia of Military History 4th edn 1994

Dupuy, Trevor N., A Genius for War: The German Army and General Staff1807-19451977

eds. Eberle, Henrik, and Uhl, Matthias, The Hitler Book 2005

Edwards, Bernard, Donitzandthe Wolf Packs 1996

Edwards, Robert, White Death: Russia's War on Finland 1939-40. 2006

Ehrlich, Blake, The French Resistance 1940—1945 1966

Ehrman, John, Grand Strategy vols V and VI 1956

Eisenhower, Dwight D., Crusade in Europe 1946

—, D Day to VE Day 1944—45: General Eisenhower's Report on the Invasion of Europe 2000

Eisenhower, John, The Bitter Woods: The Dramatic Story of Hitler's Surprise Ardennes Offensive 1969

Ellis, John, Cassino: The Hollow Victory 1984

—, Brute Force: Allied Strategy and Tactics in the Second World War 1990

—, The World War II Data Book 2003

Elstob, Peter, Hitler's Last Offensive 1971

Erickson, John, The Road to Stalingrad 1983

—, The Soviet High Command 2001

—, The Road to Berlin 1983

Erickson, John, and Dilks, David, Barbarossa: The Axis and the Allies 1994

Erskine, Ralph, and Smith, Michael, Action This Day 2001

Eubank, Keith, Summit at Teheran 1985

Evans, Geoffrey, Imphal 1962

—, Slim as Military Commander 1969

Evans, Mark Llewellyn, Great World War II Battles in the Arctic 1999

Evans, Richard J., The Third Reich at War 2008

Falls, Cyril, The Second World War 1948

Farrell, Brian, The Basis and Making of British Grand Strategy 1940-1943: Was There a Plan? 2 vols 1998

—, The Defence and Fall of Singapore 2005

Farrell, Nicholas, Mussolini 2003

Feast, Sean, Master Bombers: The Experience of a Pathfinder Squadron at War 1944-1945 2008

Felton, Mark, Slaughter at Sea: The Story of Japan's Naval War Crimes 2007 Fenby, Jonathan, Alliance 2006

Ferguson, Niall, The War of the World 2006

Fergusson, Bernard, Trumpet in the Hall

—, Beyond the Chindwin?

Fest, Joachim, Speer 2001

—, Inside Hitler's Bunker 2004

Fischer, Bernd J., Albania at War 1939-1945 1999

Fitzgibbon, Constantine, The Blitz 1957

Follain, John, Mussolini's Island: The Battle for Sicily 2005

Foot, M.R.D., Resistance 1976

—, SOE: An Outline History of the Special Operations Executive [date]

ed. Foot, M.R.D., Holland at War against Hitler 1990

Fort, Adrian, Prof: The Life of Lord Lindemann 2003

—, Archibald Wavell 2008

Frankl, Viktor E., Man's Search for Meaning 2004

Fraser, General Sir David, Knights's Cross: A Life of Field Marshal Erwin Rommel 1993

—,Alanbrooke 1997

Fraser, George MacDonald, Quartered Safe Out Here 1992

eds. Freidin, Seymour, and Richardson, William, The Fatal Decisions 1956

Friedlander, Saul, The Years of Extermination: Nazi Germany and the Jews 1939-1945. 2007

Friedrich, Jorg, The Fire: The Bombing of Germany 1940— 19452006

Fuchida, Mitsuo, and Okumiya, Masatake, Midway: The Battle that Doomed Japan 1955

Fuller, J.F.C, The Second World War 1939-45 1948

Fussell, Paul, The Boys^1 Crusade: American GIs in Europe 2003

Gailcy, Harry A., The War in the Pacific 1997

Galante, Pierre, Operation Valkyrie: The German Generals^7 Plot against Hitler 1981

Galland, Adolf, The Tirst and the Last: The German Fighter Force in World War //1955

Garfield, Simon, Private Battles: How the War Almost Defeated Us 2006

Garlinski, Josef, Poland in the Second World War 1985

Garret, Stephen A., Ethics and Airpower 1993

Gelb, Norman, Scramble: A Narrative History of the Battle of Britain 1985

ed. Gerbet, Klaus, General-feldmarschall Fedor von Bock: The War Dairy 19451996

Gilbert, Adrian, POW: Allied Prisoners in Europe 1939—1945 2006

Gilbert, Martin, Winston S. Churchill'vol. VI: Finest Hour 1983

—, Winston S. Churchill\ol VII: /to^/fo Victory 1986

—, The Holocaust

—, Churchill: A Life 1991

—, 77je Righteous: The Unsung Heroes of the Holocaust 2002

—, Churchill at War 2003

—, Churchill and America 2005

—, The Routledge Atlas of the Second World War 2008

Gildea, Robert, Marianne in Chains: In Search of the German Occupation 19452002

Glantz, David M., Soviet Military Deception in the Second World War 1989

—, From the Don to the Dnieper: Soviet Offensive Operations December 1942 — August 1943 1991

—, Kharkov 1942 1998

Glantz, David M., and House, Jonathan M, When Titans Clashed: How the Red Army Stopped Hitler 2000

—, The Battle of Kursk 1999

Goldensohn, Leon, The Nuremberg Interviews, ed. Robert Gellately 2004

Goldhagen, Daniel Jonah, Hitler's Willing Executioners 1996

Gooderson, Ian, Air Power at the Battlefront: Allied Close Air Support in Europe 1943—45 1998

ed. Gorlitz, Walter, The Memoirs of Tield Marshal Keitel 1961

Gorodetsky, Gabriel, Grand Delusion: Stalin and the German Invasion of Russia 1999

Grant, Reg, World War II: Europe 2004

Graves, Charles, The Home Guard of Britain 1943

Grayling, A. C, Among the Dead Cities: Was the Allied Bombing of Civilians in WWII a Necessity or a Crime? 2006

Greenwood, Alexander, Auchinleck n.d.

Gregor, Neil, Haunted City: Nuremberg and the Nazi Past 2009

Greif, G., We Wept without Tears: Testimonies of the Jewish Sonderkommando from Auschwitz?

Gretton, Vice-Admiral Sir Peter, Convoy Escort Commander 1964

Griffiths, Richard, Marshal Petain 1970

Grigg, John, 1943: The Victory that Never Was 1999

Gross, Jan Tomasz, Polish Society under German Occupation 1979

—, Neighbours: The Destruction of the Jewish Community in jedwabne, Poland 2003

Grossman, Vasily, Life and Fate 2006

Grunberger, Richard, A Social History of the Third Reich 1991 Guderian, General Heinz, Panzer Leader 1950

eds. Gutman, Israel, and Berenbaum, Michael, Anatomy of the Auschwitz Death Camp Bloomington 1998

Gwyer, J.M.A., Grand Strategy vol. ill, part I 1964

Hamilton, Nigel, Monty: The Making of a General 1887—1941 1981

—, Monty: Master of the Battlefield 1942—44 1983

—, Monty: The Field-Marshal 1986

Hancock, Eleanor, The National Socialist Leadership and Total War 1941-5 1991

Harriman, W. Averell, Special Envoy to Churchill and Stalin 1941-1946 1975

Harris, Arthur, Bomber Offensive 1947

Harris, John, Swordpoint: A Novel of Cassino 1980

Harrison, Tom, Living through the Blitz 1976

Hart, S., The German Soldier in World War II2000

Hartcup, Guy, The Challenge of War: Scientific and Engineering Contributions to World War Two 1970

ed. Hart-Davis, DufT, King's Counsellor: The Diaries of Sir Alan Lascelles 2006

Harvey, Maurice, Scandinavian Misadventure 1990

Harvey, Robert, American Shogun: MacArthur, Hirohito and the American Duel with Japan 2006

Hasegawa, Tsuyoshi, Racing the Enemy: Stalin, Truman, and the Surrender of Japan 2005

Hastings, Max, Bomber Command 1979

—, Overlord: D-Day and the Battle for Normandy 1984

—, On the Offensive 1995

—.Armageddon: The Battle for Germany 1944—452004

—, Warriors 2005

—, Nemesis: The Battle for Japan 1944-452007

Haswell, Jock, The Intelligence and Deception of the D-Day Landings 1979

Haupt, Werner, Army Group North 1941—1945 1997

—, Army Group Center 1941-1945 1997

—, Army Group South 1941-1945 1998

Hayward, Joel S.A., Stopped at Stalingrad: The Luftwaffe and Hitler's Defeat in the East 1942-1943 1998

eds. Heiber, Helmut, and Glantz, David M., Hitler and his Generals: Military Conferences 1942—1945 2002

Heller, Joseph, Catch-22 1994

Henderson, Michael, See You after the Duration: The Story of British Evacuees to North America in World War 112004

Hersey, John, Hiroshima 1946

Hesketh, Roger, Fortitude: The D-Day Deception Campaign 1999

Hickey, Des, and Smith, Gus, Operation Avalanche: The Salerno Landings 1943 1983

Higham, Robin, Diary of a Disaster: British Aid to Greece 1940-1941 1986

Hinsley, F.H., Hitler's Strategy 1951

—, British Intelligence in the Second World War 1993

eds. Hinsley, F.H., and Stripp, Alan, Codebreakers: The Inside Story of Bletchley Park 1993

eds. Hirschfield, Gerhard, and Marsh, Patrick, Collaboration in France 1989

Hitchcock, William I., Liberation: The Bitter Road to Freedom 1944-1945200$

H MSO, The Battle of the Atlantic 1946 —, D Day to VE Day: General Eisenhower's Report on the Invasion of Europe 2000

—, What Britain Has Done 2007 Hoess, Rudolf, Commandant of Auschwitz 1961 Hogg, Ian V, German Secret Weapons of the Second World War 1999

Holland, James, Fortress Malta: An Island under Siege 2003 —, Together We Stand: Turning the Tide in the West: North Africa 1942-19432005

—, Italy  Sorrow: A Year of War 1944-45. 2000

Holmes, Richard, The World at War 2001

—, World War II: The Definitive Visual Guide 2009 Home, Alistair, To Lose a Battle: France 1940 1969 Horner, David, High Command: Australia and Allied Strategy 1939-451982

Horrocks, Sir Brian, Corps Commander 1978 Hough, Richard, and Richards, Denis, The Battle of Britain 1989

Howard, John, and Bates, Peggy, The Pegasus Diaries: The Private Papers of Major John Howard 2006

Howard, Michael, Grand Strategy vol. IV 1972

—, The Mediterranean Strategy in the Second World War 1968 eds.

Howard, Michael, and Paret, Peter, Carl von Clausewitz: On War 1989

ed. Howarth, Stephen, Men of War: Great Naval Leaders of World War Two 1992

ed. Howarth, Stephen, and Law, Derek, The Battle of the Atlantic 1939-1945 1994

Hudson, Miles, Soldier, Poet, Rebel: The Extraordinary Life of Charles Hudson   2007

Hughes, Matthew, and Mann, Chris, Inside Hitler's Germany 2002

Imperial War Museum, The Black Book 1989

Irving, David, Hitler's War 1939-1942 1977

—, Hitler's War 1942-1945 1977

ed. Isby, David C, Fighting the Breakout: The German Army in Normandy from «Cobra» to the Falaise Gap 2004

Ismay, Lord, The Memoirs of Lord Ismay 1960

Jablonsky, David, Churchill and Hitler 1994

Jackson, Ashley, The British Empire and the Second World War 2006

Jackson, Julian, France: The Dark Years 1940—19442001

Jackson, Robert, The Fall of France 1972

eds. Jacobsen, Hans-Adolf, and Rohwer, Jurgen, Decisive Battles of World War II: The German View 1965

Jeffreys, Kevin, The Churchill Coalition and Wartime Politics 1940-19451991

Jenkins, Roy, Roosevelt 2003

Jones, Michael, Leningrad: State of Siege 2008

Jones, Nigel, Countdown to Valkyrie: The July Plot to Assassinate Hitler 2009

Jones, Robert Huhn, The Roads to Russia: United States Lend-Lease to the Soviet Union 1969

Jones, R.V., Most Secret War 1978

Junge, Traudl, Until the Final Hour 2003

Kakehashi, Kumiko, Letters from Iwo Jima 2007

Kaufmann, J.E., and Kaufmann, H.W., Hitler's Blitzkrieg Campaign 1993

Keegan, Six Armies in Normandy 1982

—, The Second World War 1989

ed. Keegan, John, Churchill's Generals 1991

Kennedy, John, The Business of  War 1957

Kennedy, Ludovic, Pursuit: The Sinking of the Bismarck 2001

Kersaudy, Francois, Churchill and De Gaulle 1982

—, Norway 1940X990

Kershaw, Alex, The Few 2007

Kershaw, Ian, Hitler: 1889-1936 Hubris 1998

—, Hitler: 1936-1945: Nemesis 2000

—, Fateful Choices: Ten Decisions that Changed the World 1940-19412007

—, Hitler, the Germans, and the Final Solution 2008

Kershaw, Robert, Never Surrender 2009

Kesselring, Albert, Kesselring: A Soldier's Record 1954

Kieser, Egbert, Hitler on the Doorstep: Operation «Sea Lion»: The German Plan to Invade Britain 1997

ed. Kimball, Warren, Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence 3 vols 1984

Kitchen, Martin, British Policy towards the Soviet Union during the Second World War 1986

Kitson, Simon, The Hunt for Nazi Spies: Fighting Espionage in Vichy France 2008

Kolinsky, Martin, Britain's War in the Middle East: Strategy and Diplomacy 1936—42 1999

Konev, I., Year of Victory 1969

ed. Krivosheev, G.F., Soviet Casualties and Combat Losses in the Twentieth Century 1993

eds. Kulkov, E.N., Shukman, Harold, and Rzheshevskii, Oleg Aleksandrovich, Stalin and the Russo-Finnish War 1939—1940 2002

Lacouture, Jean, De Gaulle: The Rebel 1890-1944 1990

—, De Gaulle: The Ruler 1945-19701

Lamb, Richard, Churchill as War Leader 2003

Lambourne, Nicola, War Damage in Western Europe: The Destruction of Historic Monuments during the Second World War 2001

Lampe, David, The Last Ditch: Britain's Secret Resistance and the Nazi Invasion Plan 2007

ed. Langworth, Richard M., Churchill by Himself: The Life, Times and Opinions of Winston Churchill in his Own Words 2008

Laqueur, Walter, The Terrible Secret: An Investigation into the Suppression of Information about Hitler's «Final Solution» 1980

ed. Laqueur, Walter, The Second World War 1982

Latimer, Jon, Burma: The Forgotten War 2004

—, Alamein 2002

Lavery, Brian, Churchill Goes to War 2007

Leach, Barry A., German Strategy against Russia 1939—1941 1973

Leahy, William D., / Was There 1950

Leighton, Richard M., and Coakley, Robert W, Global Logistics and Strategy 1940—1943 1955

Le Tissier, Tony, The Battle of Berlin 1945 1988

—, Zhukov at the Oder 1996

ed. Leutze, James, The London Observer: The Journal of Gen-era! Raymond E. Lee 1940—1941 1972

Levi, Primo, If This Is a Man 1987

Levine, Joshua, Forgotten Voices of the Blitz and the Battle of Britain 2006

Lewin, Ronald, ULTRA Goes to War 1988

—, The American Magic New York 1982

Lewis, Bruce, Aircrew: The Story of the Men Who Flew the Bombers 2000

Lewis, Norman, Naples '44 1983

Liddell Hart, Basil, The Current of War 1941

—, The Other Side of the Hill: Germany's Generals 1951

—, The History of the Second World War 1970

ed. Liddell Hart, Basil, The Rommel Papers 1933

Lilley, J. Robert, Taken by Torce: Rape and American GIs during World War Two 2008

Lindbergh, Charles A., The Wartime Journals of Charles A. Lindbergh New York 1970

Linklater, Eric, The Campaign in Germany 1951

Littlejohn, David, The Patriotic Traitors: A History of Collaboration in German-Occupied Europe 1940—45 1972.

ed. Lochner, Louis P., TheGoebbels Diaries 1948

Lombard-Hobson, Sam, A Sailor's War 1983

Longden, Sean, To the Victor the Spoils: D-Day to VE-Day 2004

—, Hitler's British Slaves 2005

—, Dunkirk: The Men They Left Behind 2008

Longmate, Norman, If Britain Had Ealien 1988

Lord, Walter, The Miracle of Dunkirk 1982

Loringhovcn, Bcrnd Frcytag von, In the Bunker with Hitler 2005

eds. Love, Robert W., and Major, John, The Year of D-Day:

The 1944 Diary of Admiral Sir Bertram Ramsay 1994

Lowe, Keith, Inferno: The Devastation of Hamburg 1943 Lower, Wfendy, Nazi-Empire Building and the Holocaust in Ukraine 2005

Lucas, James, Last Days of the Reich 1986

—, Battle Group'.: German Kampfgruppen Action of  World War

Two 1993 Lukacs, John, The Last European War 1976

—, Five Days in London: May 1940 1999

Lukas, Richard C, The Forgotten Holocaust: The Poles under German Occupation 1939—1944 1986

Lyman, Robert, First Victory: Britain's Forgotten Struggle in the Middle East 19412006

MacArthur, Brian, Surviving the Sword: Prisoners of the Japanese 1942-1945 2№

McCarthy, Peter, and Syron, Mike, Panzerkrieg 2003

Mac Donald, Charles В., The Battle of the Bulge 1984

Macdonald, John, Great Battles of World War 111986

Mackenzie, S.P., The Home Guard 1995

Mackenzie, William, The Secret History of SOE 2000

Mackiewicz, Joseph, The Katyn Wood Murders 1951

McKinstry, Leo, Spitfire: Portrait of a Legend 2001

Macksey, Kenneth, The Partisans of Europe in World War II 1975

—, Guderian: Panzer General 1992 Mack Smith, Denis, Mussolini 1981

ed. Macleod, Colonel Roderick, The Ironside Diaries 1937— 19401962

Macmillan, Harold, The Blast of War 1967

—, War Diaries 1984

Majdalany, Fred, Cassino: Portrait of a Battle?

Malaparte, Curzio, Kaputt 1964

Maney, Patrick J., The Roosevelt Presence 1992

Manstein, Erich von, Lost Victories 2004

Manvell, Roger, and Fraenkel, Heinrich, Goring 2005

—, Heinrich Himmler 2007

ed. Mark, Bcr, The Scrolls of Auschwitz!

Marnham, Patrick, The Death of Jean Moulin 2000

Masters, John, The Road Past Mandalay?

Matloff, Maurice, and Snell, E., Strategic Planning for Coalition Warfare 1943—44 Washington DC 1959

Maugham, Barton, Tobruk and El Alamein 1966

Maurois, Andre, Why France Fell 1940

Mayle, Paul D., Eureka Summit: Agreement in Principle and the Big Three at Tehran 1943

Mazower, Mark, Inside Hitler's Greece 1941—44 1993

—, Hitler's Empire: Nazi Rule in Occupied Europe 2008

Meacham, Jon, Franklin and Winston 2003

Mee, Charles L., Meeting at Potsdam 1975

Megargee, Geoffrey P., Inside Hitler's High Command 2000

Mellenthin, FW. von, Panzer Battles 1939—1945 1955

Metelmann, Henry, Through Hell for Hitler 1990

Michael, H., The Shadow War 1972

Michel, Henri, The Second World War 1975

Miller, Donald L., Eighth Air Force 2007

Milward, Alan S., The German Economy at War 1965

—, War, Economy and Society 1939—45 1977

Ministry of Information, What Britain Has Done 2007

Mohammad, Fadhl Ali, Memories of World War II in Libya Benghazi 2005

Monsarrat, Nicholas, HM Frigate 1946

—, The Cruel Sea 2002

Montague Browne, Anthony, Long Sunset 1995

Montgomery, Viscount, The Memoirs of Field-Marshal the Viscount Montgomery of El Alamein 1958

Moorehead, Alan, The Desert War 2009

—, Eclipse 2000

Moran, Lord, Winston Churchill: The Struggle for Survival 1966

Mordal, Jacques, Dieppe: Dawn of Decision 1963

Moreman, T.R., The Jungle, the Japanese and the British Commonwealth 1941-45. 2005

Morison, Samuel Eliot, American Contributions 1958

ed. Morley, James, The Fateful Choice: Japan's Advance into Southeast Asia 1980

Morris. Eric, Curregidur: The Nightmare in the Philippines 1982

Mosier, John, The Blitzkrieg Myth 2003

Moseley, Ray, Mussolini: The Tast 600 Days of II Duce 2004

Mosley, Leonard, Backs to the Wall 1971

Moss, W. Stanley, III Met by Moonlight 1950

Moulron, J.L., The Norwegian Campaign of 1940 1966

—, Battle for Antwerp 1978

ed. Muggeridge, Malcolm, Ciano's Diary 1939—1943 1947

Miillenheim-Rechberg, Burkhard von, Battleship Bismarck 1990

Murphy, David E., What Stalin Knew: The Enigma of Bar-barossa 2005

Murray, Willamson, and Millett, Allan R., A War to be Won: Fighting the Second World War 2000

Murrow, Edward R., This Is London 1941

Neave, Airey, They Have their Exits 1953

Neillands, Robin, The Bomber War 2001

—, The Dieppe Raid 2005

ed. Neitzel, Sonke, Tapping Hitler's Generals: Transcripts of Secret Conversations 1942—452001

Newark, Tim, The Mafia at War 2007

Nichol, John, and Rennell, Tony, Tail-End Charlies: The Last Battles of the Bomber War 1944—45 2004

ed. Nicholas, H.G., Washington Despatches 1941—45 1981

ed. Nicolson, Nigel, Harold Nicolson: Diaries and Letters 1939-19451967

Nicolson, Nigel, Alex: The Life of Field Marshal Earl Alexander of Tunis 1973

Noel, Gerard, Piusxii: The Hound of Hitler 2008

ed. North, John, The Alexander Memoirs 1940—1945 1962

Okumiya, Matasake, and Horikoshi, Jiro, Zero! The Story of the Japanese Navy Air Force 1937—1945 1957

Ousby, Ian, Occupation: The Ordeal of France 1940—1944 1997

Overy, Richard, Why the Allies Won 1995

—, Russia's War 1997

—, The Battle 2000

—, Interrogations: Inside the Minds of the Nazi Elite 2002

—, The Dictators: Hitler'sGermany and Stalinfs Russia 2005

Pabst, Helmut, The Outermost Frontier: A German Soldier in the Russian Campaign 1986

Pack, Stanley, The Battle for Crete 1973

—, Operation Husky: The Allied Invasion of Sicily 1977

Padfield, Peter, Donitz: The Last Fuhrer 1984

—, War beneath the Sea: Submarine Conflict 1939-1945 1995

Paine, Lauran, The Abwehr: German Military Intelligence in World War Two 1984

Panter-Downes, Mollie, London War Notes 1939—1945 1972 Papagos, Alexander, The Battle of Greece 1940—1941 1949

Paris, Edmond, Genocide in Satellite Croatia 1941—1945 1981

Parker, Matthew, Monte Cassino 2003

Parker, R.A.C. The Second World War 200\

Parkinson, Roger, Blood, Toil, Tears and Sweat: The War History from Dunkirk to Alamein, Based on the War Cabinet Papers of 1940 to 1942. 1973

ed. P&rrish, Michael, Battle for Moscow: The 1942 Soviet General Staff Study 1989

ed. P&rrish, Thomas, The Simon and Schuster Encyclopedia of World War II New York, 1978

Patton, George S., War as I Knew It 1947

Paxton, Robert O., Vichy France 1972

Payne, Stanley G., Franco and Hitler 2008

ed. Penrose, Jane, The D-Day Companion 2004

Perret, Geoffrey, Winged Victory: The Army Air Forces in World War II1993

Phillips, C.E. Lucas, Cockleshell Heroes 1956

Phillips, N.C. TheSangrotoCassino, vol. I of The Official History of New Zealand in the Second World War Wellington 1957

Pickersgill, J.W.,and Forster, D.F., The McKenzie King Record 2 vols 1960 and 1968 Piekalkiewicz, Janus, Cassino 1980

Pimlott, Ben, Hugh Dalton 1985

ed. Pimlott, Ben, The Second World War Diary of Hugh Dalton, 1986

Pink, M. Alderton, The Letters of Horace Walpole 1938

Pitt, Barrie, The Crucible of War: Western Desert 1941, 1980

Pitt, Barrie, and Pitt, Frances, The Chronological Atlas of  World War II, 1989

Pleshakov, Constantine, Stalin's Folly: The Secret History of the German Invasion of Russia, 2005

Pocock, Tom, 1945: The Dawn Came Up Like Thunder 1983 Pogue, Forrest C, The Supreme Command Washington DC, 1954

—, George С Marshall: Ordeal and Hope 1939—42 1965

—, George C. Marshall: Organizer of Victory 1943—45 1973

Polish Cultural Foundation, The Crime of Katyn 1965

Ponting, Clive, 1940: Myth and Reality 1990

Pope, Dudley, Battle of the River Plate 1956

Pope-Hennessy, James, History under Fire 1941

Porch, Douglas, Hitler's Mediterranean Gamble 2004

Prange, Gordon W, Miracle at Midway 1982

ed. Prasad, В., Official History of the Indian Armed Forces in the Second World War: The Reconquest of Burma vol. 11954?

Preston, Paul, Franco 1994

Price, Arthur, The Spitfire Story 1995

Probert, Henry, Bomber Harris: His Life and Times 2001

Pulleston, W.D., The Influence of Sea Power in World War II 1947

Raczynski, Count Edward, In Allied London 1962

Ranfurly, Hermione, Countess of, To War with Whitaker: The Wartime Diaries of the Countess of Ranfurly 1939—1945 1994

Rauss, Erhard, and Natzmer, Oldwigvon, The Anvil of War: German Generalship in Defense on the Eastern Front 1994

Rawlings, Leo, And the Dawn Came Up Like Thunder 1972

Ray, John, The Battle of Britain 1994

—, The Night Blitz 1940-1941 1996

Read, Anthony, The DeviVs Disciples: The Lives and Times of Hitler's Inner Circle 2003

Read, Anthony, and Fisher, David, The Deadly Embrace: Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact 1939-1941 1988

Rees, Laurence, The Nazis: A Warning from History 1999

—, Horror in the East 2001

—, Auschwitz 2005

—, Their Darkest Hour: People Tested to the Extreme in World War II2007

—, World War Two behind Closed Doors: Stalin, the Nazis and the West 2008

Reitlinger, G., The Final Solution 1953

Reynolds, David, Rich Relations: The American Occupation of Britain 1942-1945 1995

—, World War to Cold War 2006

ed. Reynolds, David, and Kimball, Warren, Allies at War 1994

Rhodes, Richard, Masters of Death: The SS Einsatzgruppen and the Invention of the Holocaust 2002

Richardson, Charles, From Churchill's Secret Circle to the BBC: The Biography of Sir Ian Jacob 1991

Ridley, Jasper, Mussolini 1997

Ritchie, Charles, The Siren Years 1974

Roberts, Andrew, «The Holy Fox»: A Life of Lord Halifax 1992.

—, Masters and Commanders: How Roosevelt, Churchill, Marshall and Alanbrooke Won the War in the West 2008

ed. Roberts, Andrew, The Art of War vol. //2009

Roberts, Frank, Dealing with Dictators 1991

Roberts, Geoffrey, Stalin's Wars 2006

Roberts, Walter E., Tito, Mihailovic and the Allies 1941—1945 1987

Rohwer, Jurgen, The Critical Convoy Battles of March 1943 1977

eds. Rogers, Duncan, and Williams, Sarah, On the Bloody Road to Berlin: Frontline Accounts from the North- West Europe and the Eastern Front 1944—45 2005

Rolf, David, Prisoners of the Reich: Germany's Captives 1939— 1945 mi

Rollings, Charles, Prisoner of War: Voices from Captivity during the Second World War 2007

Rooney, David, Stilwellthe Patriot 2005

Roseman, Mark, The Villa, the Lake, the Meeting: Wannsee and the Final Solution 2002

Roskill, Stephen, The Navy at War 1939-1945 1960

—, Churchill and the Admirals 1977

Ross, J. A., Memoirs of an Army Surgeon 1948

ed. Ross, Stephen Т., American War Plans 1938—45 1991

ed. Rotundo, Louis C, Battle for Stalingrad: The 1943 Soviet General Staff Study 1989

Royle, Trevor, Orde Wingate 1995

—, Patton 2005

Rubinstein, William D., The Myth of Rescue: Why the Democracies Could Not Save More Jews from the Nazis 1997

Russell, Lord, The Scourge of the Swastika: A Short History of Nazi War Crimes 1954

—, The Knights of Bushido: A Short History of Japanese War Crimes 2005

Rutherford, Phillip Т., Prelude to the Final Solution: The Nazi Program for Deporting Ethnic Poles 1939—1941 2007

Ryback, Timothy W, Hitler's Private Library 2009

Sainsbury, Keith, The North African Landings 1942 1976 —, The Turning Point: The Moscow, Cairo and Teheran Conferences 1986

Salisbury, Harrison O., The Unknown War 1978 Sanders, Paul, The British Channel Islands under German Occupation 1940-19452005

Sandys, Celia, Chasing Churchill 2003 Saunders, Anthony, Hitler's Atlantic Wall 2001 Sayer, Ian, and Botting, Douglas, Hitler's Last General: The Case against Wilhelm Mohnke 1989

ed. Sayer, Ian, The Allgemeine SS 1984 Scheiderbauer, Armin, Adventures in my Youth: A German Soldier on the Eastern Front 2003

Schmidt, Heinz Werner, With Rommel in the Desert 1951 Schmidt, Paul, Hitler's Interpreter 1950 Schofield, Victoria, Wavell: Soldier and Statesman 2006 Schroeder, Christa, He Was my Chief: The Memoirs of Adolf Hitler's Secretary 2009

Schulman, M., Defeat in the West 1973 Schulte, Theo J., The German Army and Nazi Policies in Occupied Russia 1989

Schwarz, Urs, The Eye of the Hurricane: Switzerland in World War Two 1980

Seaton, Albert, The Russo-German War 1941—45 1971

Sebag Montefiore, Hugh, Enigma: The Battle for the Code 2000

—, Dunkirk: Fight to the Last Man 2006

Sebag Montefiore, Simon, Stalin: The Court of the Red Tsar 2003

ed. Self, Robert, The Neville Chamberlain Diary Letters vol. IV 2005

Sereny, Gitta, Speer: The Battle with Truth 1995 Service, Robert, Stalin 2004

Sherwood, Robert E., The White House Papers of Harry L. Hopkins 2 vols 1949

Shirer, William L., The Collapse of the Third Republic 1970

—, The Rise and Fall of the Third Reich 1990

Short, Neil, Hitler's Siegfried Line 2002

Times Literary Supplement, Essays and Reviews 1963 1964

«Poland, John, The Last 100 Days 1966

—, Infamy: Pearl Harbor and its Aftermath 1982

Tomasevich, Jozo, TheChetniks 1975

Tooze, The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the German Economy 2006

Townsend, Peter, Duel of Eagles 2000

Trevelyan, Raleigh, The Fortress 1956

—, Rome'44. 2004

Trevor-Roper, Hugh, The Last Days of Hitler 1947

ed. Trevor-Roper, Hugh, Hitler's War Directives 1939—45 1964

—, Hitler's Table Talk 2000

Truman, Harry S., Year of Decisions 1955

ed. Tsouras, Peter G., The Green hi II Dictionary of Military Quotations 2000

Ungvary, Krisztian, Battle for Budapest 2003

Van der Vat, Dan, The Pacific Campaign 1992

Vassiltchikov, Marie, The Berlin Diaries 1985

Vaughan-Thomas, Wynford, 1961

Verney, Peter, Anzio 1944: An Unexpected Fury

Vinen, Richard, The Unfree French: Life under the Occupation 2006

eds. Vinogradov, V.K., Pogonyi, J.F., and Teptzov, N.V, Hitler's Death 2005

Volkogonov, Dmitri, Stalin: Triumph and Tragedy 1991

Vonnegut, Kurt, Slaughterhouse Five 2000

Warlimont, Walter, Inside Hitler's Headquarters 1964

Warren, Alan, Singapore 19422002

Watkins, Gwen, Cracking the Luftwaffe Codes 2006

Wavell, Lord, Generals and Generalship 1941

Webster, C, and Frankland, N., The Strategic Air Offensive against Germany 4 vols 1961

Webster, Donovan, The Burma Road 2004

Weinberg, Gerhard L., A World at Arms: A Global History of World War 7wo 1995

ed. Weinberg, Gerhard L., Hitler's Second Book: The Unpublished Sequel to Mein Kampf by Adolf  Hitler 2003

Weintraub, Stanley, Eleven Days in December: Christmas at the Bulge 19442006

Weitz, John, Joachim von Ribbentrop 1992

Welchman, Gordon, The Hut Six Story: Breaking the Enigma Codes 1982

West, Nigel, Secret War: The Story of SOE 1992

Wheal, Flizabeth-Anne, and Pope, Stephen, Dictionary of the Second World War 200Ъ

Wheeler-Bennct, John, The Nemesis of Power: The German Army in Politics 1918-1945 1964

White, Peter, With the Jocks: A Soldier's Struggle for Europe 1944-45. 2001 Williams, Andrew, D-Day to Berlin 2004

Williams, Charles, The Last Great Frenchman: A Life of General de Gaulle 1993

—, Retain 2005

Williams, Peter and Wallace, David, Unit 731: The Japanese Army's Secret of Secrets 1989

Wilmot, Chester, The Struggle for Europe 1952

Willmott, H.P, The Great Crusade: The History of the Second World War 1989

Wilson, Theodore, The hirst Summit: Roosevelt and Churchill at Placentia Bay 1941 1991

Winn, Godfrey, PQ171947

Winton, John, Cunningham 1998

Winterbotham, Fred, The ULTRA Secret 1974

Woodman, Richard, The Arctic Convoys 1947—1945 1994

Wragg, David, Sink the French: The French Navy and the Fall of France 19402007

ed. Wright, Michael, The World at Arms 1989

ed. Wylie, Neville, European Neutrals and Non-Belligerents during the Second World War 2002

Wyman, David S., The Abandonment of the Jews: America and the Holocaust New York 1984

Young, Donald J., The Battle of Bataan 1992

Young, John M., Britain's Sea War: A Diary of Ship Losses 1941-19451989

Young, Peter, World War 1939-45 1966

ed. Young, Peter, Decisive Battles of the Second World War 1967

Zamoyski, Adam, The Forgotten Few: The Polish Air Force in the Second World War 1995

Ziegler, Philip, Mountbatten 1985

Статьи

Davies, Norman, «The Warsaw Uprising» Everyone's War No. 13 Spring 2008

Dilks, David, «Great Britain, the Commonwealth and the Wider World 1939-45», University of Hull 1988

Goda, Norman J.W., «Black Marks: Hitler's Bribery of his Senior Officials during the Second World War» Journal of Modern History lxxii No. 2 2000

Gough, Barry, «Prince of Wales and Repulse: Churchill's «Veiled Threat» Reconsidered» Finest Hour CXXXIX Summer 2008

Greene, Graham, «The Lieutenant Died Last» in his The Last Word 1990

Hanson, Victor Davis, «In Whr: Resolution» Claremont Review of Books Winter 2007

Harvey, A.D., «The Russian Air Force versus the Luftwaffe», Military Books Review November 2007

Heitmann, Jan, «Incident at Mosty», After the Battle No. 79

Hodgson, Charles, «Convoy to Murmansk: The Battle of North Cape Remembered», Nautical Magazine cclv No. 4 April 1996

Kitchens, Dr James H., «The Bombing of Auschwitz Re-Ex-amined» Journal of Military History Iviii No. 2 April 1994

Looseley, Rhiannon, «Paradise after Hell» History Today June 2006

Overy, R.J., «Hitler and Air Strategy» Journal of Contemporary History XV No. 3 1980

—, «The Nazis and the Jews in Occupied Western Europe 1940— 1944» Journal of Modern History liv 1982

Penney, Lord, Samuels, D.E.J., and Scorgie, G. C, «The Nuclear Explosive Yields at Hiroshima and Nagasaki», Philosophical Transactions of the Royal Society of London cclxvi No. 1177 June 1970

Whiting, Charles, «The Man Who Invaded Poland a Week Too Early» World War II Investigator \ No. 1 April 1988

ИЛЛЮСТРАЦИИ

1. Откровенный разговор. Генерал Вернер фон Бломберг, имперский министр обороны, и новый канцлер Германии Адольф Гитлер в Ульме, сентябрь 1933 года. Пакт, заключенный между ними в апреле следующего года на борту «карманного» линкора «Дойчланд», упрочил власть Гитлера и позволил ему начать подготовку к войне.

2. Пакт о ненападении между нацистами и Советами был подписан в Кремле в два часа ночи четверга 24 августа 1939 года. Его подписали два господина, стоящие рядом с Иосифом Сталиным: германский министр иностранных дел Иоахим Риббентроп (слева) и его российский коллега В.М. Молотов (справа). Готовил документ начальник правового управления имперского министерства иностранных дел Фридрих Гауе (крайний слева). Гитлер получил дипломатическую инициативу, Сталин совершил свою самую большую ошибку.

3. Итальянский диктатор Бенито Муссолини, Гитлер, генерал-майор Альфред Йодль и фельдмаршал Вильгельм Кейтель на совещании в ставке фюрера «Вольфшанце», Восточная Пруссия, 25 августа 1941 года, спустя три дня после того, как Гитлер перенацелил наступление с Москвы на Киев.

4. Рейхсмаршал Герман Геринг, Кейтель и рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер совещаются с Гитлером, 10 апреля 1942 года.

5. Прямодушный фельдмаршал Герд фон Рундштедт. За откровенность Гитлер четырежды изгонял его и снова назначал на командные должности. 18 апреля 1944 года Рундштедт инспектировал фортификации «Атлантического вала» как главнокомандующий на Западе.

6. Фельдмаршал Эрих фон Манштейн, автор оперативного плана «Зихельшнитт», обеспечившего падение Франции, Крыма и Харькова, величайший военный стратег. Но и ему не удалось спасти от поражения армию Паулюса в Сталинграде.

7. Самый талантливый немецкий танковый командующий генерал Хайнц Гудериан, декабрь 1940 года.

8. Фельдмаршал Вальтер Модель объезжает немецкие и венгерские войска перед контрнаступлением на русский Южный фронт. Гитлер посылал его так часто находить выход из тяжелых ситуаций, что Моделя прозвали «пожарным» фюрера.

9. «Юнкерс» Ю-87 «штука» пикирует на французский танк, демонстрируя, как на практике действует тактика «блицкрига», Северная Франция, 1940 год.

10. Беженцы на улицах Парижа, июнь 1940 года.

11. Операция «Динамо»: союзные войска выстроились в очередь на эвакуацию из Дюнкерка, конец мая 1940 года. Экспедиционным силам повезло: их ожидало, по выражению Черчилля, «чудесное избавление» от гибели или немецкого плена.

12. Экспедиционным силам пришлось оставить во Франции огромное количество подвижной техники, вооружений, боеприпасов, складского военного имущества. Снимок сделан 27 мая 1940 года.

13. Воздушный бой: инверсионные следы от британских и немецких самолетов в небе над Кентом 3 сентября 1940 года. «В нарастающей горячке боя, — вспоминал один из британских асов, — наши сердца бились все быстрее и наши действия становились все неистовее, но мало-помалу переутомление отупляло чувства и душа немела, не думалось ни о жизни, ни о смерти. Оставалось только одно острое до боли желание: схватить врага в когти и низвергнуть его на землю».

14. Команда: «На взлет!» Пилоты 87-й эскадрильи бегут к своим «харрикейнам».

15. Гитлер и Геббельс у камина в альпийском уединении Бергхоф, 1940 год.

16. Операция «Барбаросса»: вермахт в Украине, лето 1941 года. Среди военной техники виден и реквизированный автобус.

17. Операция «Тайфун»: немецкое наступление на Москву захлебнулось в грязи в октябре 1941 года. Штурмовое орудие пришлось оставить на месте.

18. К концу 1941 года изможденные, замершие и деморализованные немецкие солдаты сами шли в плен к русским войскам, хорошо подготовившимся к зиме.

19. Пикирующие бомбардировщики «Дуглас Донтлесс» американских ВМС атакуют японский флот в сражении у атолла Мидуэй. Внизу горит японский корабль.

20. Пожар на американском авианосце «Йорктаун» после налета японских пикирующих бомбардировщиков «Аичи» Д34 «Вэл» у атолла Мидуэй около 13.30 4 июня 1942 года.

21. Генералы сэр Клод Окинлек и сэр Арчибальд Уэйвелл в Египте, 1941 год. Черчилль заменил сначала Уэйвелла, а потом и Окинлека на посту главнокомандующего в Северной Африке, желая иметь там более инициативного военачальника.

22. Генерал сэр Гарольд Александер обращается к солдатам и офицерам 18-й группы армий в Тунисе, начало 1943 года.

23. Генерал Эрвин Роммель, «Лис пустыни», после захвата Тобрука, почти всего гарнизона и складского военного имущества, июнь 1942 года.

24. Сражение при Эль-Аламейне. Солдаты 9-й австралийской дивизии испытывают захваченное итальянское противотанковое 47-мм орудие «Бреда» на пляже в северном секторе.

25. Холокост: евреи из Подкарпатской Руси проходят «селекцию». Колонна слева предназначена для принудительных работ, разрозненную толпу людей справа ожидает газация. После выгрузки на рампу концлагеря Аушвиц-Биркенау, конец мая 1944 года.

26. Груда трупов, обнаруженная американской 7-й армией в концлагере Дахау 1 мая 1945 года.

27. В Сталинграде многие месяцы не прекращались ожесточенные рукопашные схватки за каждый заводской цех, за каждый дом.

28. Русские артиллеристы в цехе завода «Красный Октябрь», Сталинград, начало 1943 года.

29. Конференция в Касабланке в январе 1943 года. За президентом Рузвельтом и Черчиллем стоят члены Объединенного комитета начальников штабов (слева — направо): адмирал Эрнест Дж. Кинг, генерал Джордж К. Маршалл, адмирал сэр Дадли Паунд, главный маршал авиации сэр Чарльз Портал, генерал сэр Алан Брук, фельдмаршал сэр Джон Дилл, вице-адмирал лорд Луис Маунтбэттен и генерал Генри «Хэп» Арнольд.

30. Генерал Шарль де Голль (в центре), самопровозглашенный спаситель Франции, 30 мая 1943 года прибывает в Алжир. Его встречает почетный караул. На следующий день он и генерал Анри Жиро (слева), скрывая взаимную неприязнь, совместно возглавят Комитет национального освобождения.

31. «Битва за Атлантику». Эскадренный миноносец в одиночку (позади, справа) сопровождает большую группу торговых судов во время перехода через океан в июне 1943 года.

32. Командир немецкой субмарины у перископа.

33. Курская битва, июль 1943 года. Отборная 3-я танковая дивизия СС «Тотенкопф» («Мертвая голова») выдвигается на рубежи величайшего в истории танкового сражения. Ее путь впоследствии назвали «дорогой смерти» 4-й танковой армии.

34. Русские солдаты в атаке обходят горящий советский танк Т-34/76.

35. Генерал сэр Уильям Слим осматривает трофейную японскую саблю, Бирма, 1944 год.

36. Генерал-майор Орд Уингейт. Слим говорил о нем: «Странный, легко возбудимый и поддающийся настроению человек, но у него горячее сердце, он воспламеняет других людей».

37. Генерал Томоюки Ямасита, жестокий, но блистательный завоеватель Малайи.

38. Генерал Джордж С. Паттон-младший, жесткий, грубый, а временами на удивление чуткий и сентиментальный

39. Генерал Марк Кларк (слева на переднем сиденье) 5 июня 1944 года въехал в Рим победителем, правда, в ущерб общей стратегии.

40. День «Д». Волынщик Билл Миллин из 1-й десантно-диверсионной бригады британской 2-й армии готовится к выходу на участке «Суорд» 6 июня в 8.40. Командир десантников бригадир лорд Ловат (ордена «За боевые заслуги», «Военный крест») идет к берегу справа от своей команды.

41. Самый длинный день. Американские солдаты укрываются от огня за противотанковыми заграждениями, участок высадки «Омаха».

42. Муссолини прощается с Гитлером, Герингом и Риббентропом. Прошло два дня после взрыва бомбы 20 июля 1944 года, заложенной полковником фон Штауффенбергом в ставке «Вольфшанце» (Восточная Пруссия). Правая рука Гитлера слегка повреждена, поэтому он протягивает дуче левую руку.

43. Генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр, верховный главнокомандующий союзными экспедиционными силами, неизвестный американский офицер и генерал Монтгомери. Айка» любили в армии, но он мог быть и строг к своим подчиненным.

44. Русская пехота поднимается в атаку, Белоруссия, операция «Багратион». В результате крупномасштабного наступления, начавшегося 22 июня 1944 года, немцы потеряли 381 000 человек убитыми, 158 000 пленных, и группа армий «Центр» перестала существовать.

45. Арденнское наступление. Американские солдаты с трудом пробираются в заснеженном лесу под Амонинес в Бельгии во время германского контрнаступления в декабре 1944 года («Битва за выступ»).

46. После союзной бомбардировки Дрездена, в ночь с 13 на 14 февраля 1945 года.

47. Фельдмаршал сэр Алан Брук, начальник имперского генерального штаба (за пушкой), генерал сэр Майлз Демпси, командующий 2-й армией, и по обыкновению жизнерадостный Уинстон Черчилль переправляются через Рейн на амфибии 25 марта 1945 года.

48. Солдаты Красной Армии на танке Т-34/85 спешат в Берлин, апрель 1945 года.

49. Маршал Георгий Жуков, «человек, победивший Гитлера», въезжает в Берлин, май 1945 года.

50. Маршал Иван Конев, суровый крестьянский воин, фанатичный коммунист, ставший одним из величайших командующих Второй мировой войны.

51. Нагасаки после взрыва атомной бомбы, сброшенной 9 августа 1945 года. В эпицентре взрыва был мост.

52. Министр иностранных дел Японии Мамору Сигэмицу и генерал Ёсидзиро Умэдзу, начальник генерального штаба армии при подписании акта о капитуляции на борту американского линкора «Миссури» 2 сентября 1945 года, спустя шесть лет и один день после начала Второй мировой войны.

КАРТЫ И СХЕМЫ

1

Kershaw, Hitler: Hubris, p. 500.

2

Man Sayer Archive.

3

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, p. 339.

4

Stackelberg and Winkle, Nazi Germany Sourcebook, p. 176.

5

Kershaw, Hitler: Hubris, pp. 547—548.

6

Domarus, Essential Hitler, p. 604.

7

Ibid., pp. 605-614.

8

Kershaw, Hitler: Hubris, pp. 52—54.

9

Liddell Hart, Other Side, p. 13.

10

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 158.

11

Kershaw, Hitler: Nemesis, p. 58.

12

Так у автора. Дословно означает «присоединение», «подключение». В исторической литературе понимается как насильственное присоединение Австрии к Германии. — Здесь и далее примеч. пер.

13

ed. Self, Neville Chamberlain Diary Letters, p. 348.

14

Cowling, The Impact of Hitler, p. 197.

15

Hansard, vol. 339.

16

Liddell Hart, Other Side, pp. 11 — 12.

17

Liddell Hart, Other Side, p. 14.

18

«Все "измы" стали "уозмами"». Каламбур с использованием глагола be (быть) в настоящем и прошедшем времени.

19

«Германия, Германия превыше всего…»

20

Manvell and Fraenkel, Goring, p. 228.

21

Jablonsky, Churchill and Hitler, p. 131.

22

Heitmann, Incident at Mosty, pp. 47—54; Whiting, Man Who Invaded Poland, pp. 2—8.

23

Неitmann, Incident at Mostу, p. 52.

24

Mellenthin, Panzer Battles, p. 4.

25

Michel, Second World War, p. 32.

26

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 100.

27

Письмо Аллана Маллинсона от 18/12/2009.

28

Нюрнбергские материалы Кейтеля из частной коллекции Йена Сейера (Ian Sayer Archive).

29

Calvocoressi and Wint, Total War. p. 100.

30

Mellenthin, Panzer Battles, p. 3; Michel, Second World War, p. 33.

31

Howard, Captain Professor, p. 89.

32

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 101.

33

Braithwaite, Moscow 1941, p. 49.

34

ed. Cameron Watt, Mein Kampf, p. 603.

35

Gilbert, Second World War, p. 30.

36

Ibid., p. 2.

37

Nicholas Stargardt, TLS, 10/10/2008, p. 9.

38

ed. Sayer, Allgemeine SS, p. 1.

39

Ibid., pp. 1-47.

40

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 103.

41

ed. Dear, Oxford Companion, p. 374.

42

Willmott, Great Crusade, p. 67.

43

Edwards, White Death, p. 157.

44

Edwards, White Death, p. 161.

45

Ibid., p. 185.

46

Clark, Barbarossa, p. 60; Braithwaite, Moscow 1941, p. 49.

47

О very, Russia's War, p. 49.

48

Braithwaite, Moscow 1941, p. 43.

49

ed. Dear, Oxford Companion, p. 375.

50

ed. Nicolson, Harold Nicolson, p. 32.

51

Шварцвальд — курортный горный массив на юго-западе Германии.

52

Spears, Prelude ещ Dunkirk, p. 32.

53

Так в русском оригинале (OCR)

54

Liddell Hart, Second World War, p. 56.

55

Moulton, Norwegian Campaign, p. 123.

56

Michel, Second World War, p. 76.

57

Liddell Hart, Second World War, p. 59.

58

Michel, Second World War, p. 75.

59

Michel, Second World War, p. 72.

60

Ash, Norway, p. 133.

61

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 109.

62

Ash, Norway, p. 113.

63

Dahl, Quisling, passim.

64

Adams, Doomed Expedition, p. 168.

65

Ibid., p. 171.

66

Willmott, Great Crusade, p. 80; Adams, Doomed Expedition, p. 176.

67

ed. Smith, Hostage to Fortune, p. 476.

68

ed. Langworth, Churchill by Himself, p. 56.

69

Bond, France and Belgium, pp. 63 ff.

70

Sebag Montefiore, Dunkirk, p. 32.

71

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 98.

72

Clark, Barbarossa, p. xx.

73

Ryback, Hitler's Private Library, pp. 169—172.

74

Ibid., Appendix A, p.

75

Ibid. ,р. 179.

76

eds. Heiber and Glantz, Hitler and his Generals, pp. 39, 86, 89—90, 109, 137-138, 151, 189, 305, 317, 320, 818 nn. 298 and 299.

77

BRGS 2/21.

78

Allan Mallinson, Literary Review, 7/2008, pp. 16—17.

79

Mellenthin, Panzer Battles, p. 22.

80

Beaufre, 1940, р. 214.

81

Mellenthin, Panzer Battles, p. 11.

82

Willmott, Great Crusade, p. 82.

83

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 202.

84

Sebag Montefiore, Dunkirk, p. 59.

85

Kaufmann and Kaufmann, Hitler's Blitzkrieg, p. 173.

86

Bond, France and Belgium, p. 97.

87

Mellenthin, Panzer Battles, p. 24.

88

Holmes, World at War, p. 110.

89

Beaufre, 1940, p. 183.

90

McCarthy and Syron, Panzerkrieg, p. 83.

91

Liddell Hart, Second World War, p. 66.

92

Howard, Captain Professor, p. 43.

93

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 202.

94

Beaufre, 1940, p. 215.

95

Max Hastings, Night and Day, 18/1/2004, p. 14.

96

Mellenthin, Panzer Battles, p. 18.

97

Kershaw, Hitler: Nemesis, pp. 295—296.

98

Liddell Hart, Other Side, p. 139.

99

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 342.

100

Liddell Hart, Other Side, p. 140.

101

Finest Hour, No. 136, Autumn 2006, p. 51.

102

Holmes, World at Warypp. 107-108.

103

ed. Barnett, Hitler's Generals, p. 191.

104

Below, At Hitler's Side, p. 61.

105

Ian Sayer Archive; Sayerand Botting, Hitler's Last General, pp. 22—23.

106

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 342.

107

Atkin, Pillar of Fire, pp. 152—153; Sebag Montefiore, Dunkirk, pp. 292-302,345-361.

108

Sayerand Botting, Hitler's Last General, passim.

109

Barker, Dunkirk, p. 108.

110

Bridegeman, Memoirs, p. 183.

111

Kaufmann and Kaufmann, Hitler's Blitzkrieg, p. 259.

112

Barker, Dunkirk, p. 108.

113

Atkin, Pillar of Fire, p. 87.

114

Levine, Forgotten Voices, p. 27.

115

Longden, Dunkirk, p. 10.

116

Atkinson, Army at Dawn, p. 376.

117

KENN 4/2/4, p. 266.

118

Roberts, Holy Fox, pp. 21—24.

119

Chapman, Why France Collapsed, p. 237.

120

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 126.

121

Davidson and Manning, Chronology, p. 38.

122

David Pryce-Jones in eds Hirschfield and Marsh, Collaboration in France, p. 12.

123

Spears, Fall of France, p. 139.

124

Holmes, World at War, p. 97.

125

Willmott, Great Crusade, p. 102; Calvocoressi and Wint, Total War, p. 232.

126

Looseley, Paradise after Hell. pp. 33—38.

127

Alan Judd, Sunday Times, 12/10/1997, книжное обозрение, р. 5.

128

Holmes, World at War, p. 102.

129

eds. Hirschfield and Marsh, Collaboration in France, p. 17.

130

Man Sayer Archive.

131

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 158.

132

LiddeIl Hart, Other Side, p. 15.

133

Судебный процесс по ложному обвинению офицера французского генштаба Альфреда Дрейфуса, еврея, в шпионаже в пользу Германии. Разбирательство тянулось с 1894 до 1906 г. и закончилось его оправданием.

134

Holmes, World at War, p. 97.

135

Beaufre, 1940, р. 214; Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1083.

136

Holmes, World at War, p. 97.

137

Holmes, World at War, p. 98.

138

К EN N4/2/4, 1/6/1942.

139

Kitson, Hunt for Nazi Spies, passim.

140

eds. Hirschfield and Marsh, Collaboration in France, p. 12.

141

David Ргусе-Jones, Literary Review, 4/2001, p. 22.

142

ed. Hirschfield and Marsh, Collaboration in France, p. 13.

143

Alan Judd, Sunday Times, 12/10/2007, книжное обозрение, р. 5.

144

Ian Ousby, Occupation, p. 109.

145

7XS, 31/8/2001, p. 9.

146

eds. Hirschfield and Marsh, Collaboration in France, p. 13.

147

eds. Hirschfield and Marsh, Collaboration in France, p. 14.

148

Alan Judd, Sunday Times, 12/10/1997, p. 5.

149

Marnham, The Death of Jean Moulin, passim.

150

Sunday Times, 18/1/1999.

151

Robert О. Paxton, TLS, 1/5/1998, р. 11.

152

The Economist 15/4/2006, p. 91.

153

Conway, Collaboration in Belgium, p. 287.

154

Ibid., p. 286.

155

David Cesarani, Guardian, 13/1/2008.

156

Bess, Choices under Fire, p. 323.

157

Hudson, Soldier, Poet, Rebel, pp. 178—180.

158

Colville, Fringes of Power, p. 141.

159

Leighton and Coakley, Global Logistics, pp. 33—34.

160

Hitler, Mein Kampf, p. 601.

161

Liddell Hart, Other Side, p. 41.

162

Ibid.,рр. 142, 160.

163

Зикс Франц в 1941 — 1942 гг. руководил террористическими операциями в оккупированных центральных областях Советского Союза. В 1945 г. его арестовали американцы, а в апреле 1948 г. Американский военный трибунал в Нюрнберге приговорил его к двадцати годам тюремного заключения. В 1952 г. был освобожден. Потом работал в компаниях «Маннесман» и «Порше — Дизель ГмбХ» (Энциклопедия Третьего рейха. М.: ЛОКИД-Пресс; РИПОЛ классик, 2005).

164

Holmes, World at War, p. 133.

165

Ray, Battle of Britain, p. 41.

166

Ibid.,р.40.

167

Deighton, Fighter, p. xix.

168

Ray, Battle of Britain, p. 43.

169

Dupuyand Dupuy, Encyclopedia, p. 1166; ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 81.

170

Ray, Battle of Britain, p. 29.

171

Domarus, Speeches and Proclamations, p. 2072.

172

ed. Young, Decisive Battles, pp. 57—59.

173

Holmes, World at War, p. 134.

174

Ray, Battle of Britain, p. 29.

175

Kershaw, The Few, p. 65.

176

Bridgeman, Memoirs, p. 184.

177

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 290.

178

Richard Overy, Literary Review, 11/2006, p. 46; McKinstry, Spitfire, passim.

179

Kershaw, The Few, pp. 67, 253, n. 57.

180

Townsend, Duel of Eagles, pp. 361—362.

181

Ray, Battle of Britain, p. 46.

182

Price, Spitfire Story, pp. 192—193.

183

Price, Spitfire Story, pp. 192—193; Ray, Battle of Britain, p. 105.

184

Ray, Battle of Britain, p. 82.

185

McKinstry, Spitfire, p. 195.

186

Man Sayer Archive.

187

Ray, Battle of Britain, p. 93.

188

Nigel Jones, Sunday Telegraph, книжное обозрение, 23/9/2007, p. 53.

189

Holmes, World at War, pp. 133-134.

190

ed. Leutze, London Observer, p. 51.

191

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 256.

192

Ray, Blitz, p. 264.

193

Mallinson, The Times, 7/2/2004, книжное обозрение, р. 13.

194

Holmes, World at War, p. 132.

195

Harrison, Living through the Blitz, p. ? (Так у автора.)

196

Speer, Inside the Third Reich, p. 284.

197

Holmes, World at War, p. 111.

198

Holmes, World at War, p. 111.

199

Bradford, King George VI, p. 320.

200

Overy, Why the Allies Won, p. 109.

201

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1166.

202

ed. Young, Decisive Battles, p. 61.

203

London Gazette, 15/11/1940.

204

Kershaw, The Fewy p. 76.

205

Kershaw, The Few.

206

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1167.

207

Churchill, Into Battle, p. 259.

208

Ministry of Information, What Britain Has Done, p. 110.

209

Ministry of Information, What Britain Has Done, p. 113.

210

Ibid., p. 110.

211

Holmes, World War II, p. 92.

212

Barnett, Audit of War, p. 260.

213

Roberts, Holy Fox, pp. 296—297.

214

Preston, Franco, p. 399.

215

Schwarz, Eye of the Hurricane, p. 125.

216

Ibid., p. 127.

217

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 260.

218

BRGS 1/2.

219

Monsarrat, Cruel Sea, pp. 160—161.

220

Cookridge, Inside SOEy p. 3.

221

Dalton, Fateful Years, p. 366.

222

ed. Laqueur, Second World War, pp. 250—251.

223

Foot, SOE, pp. 219-220.

224

Dalton, Fateful Years, passim.

225

Howard, Captain Professor, p. 45.

226

Ranfurly, To War with Whittaker, p. 91.

227

Schofield, Wavell, p. 150.

228

Holmes, World at War, p. 150.

229

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1168.

230

Carver, Dilemmas, p. 16.

231

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1173.

232

Carver, Dilemmas, p. 13.

233

Holmes, World at War, p. 153.

234

Ibid.,р. 155.

235

BRGS 1/2.

236

Willmott, Great Crusade, p. 114.

237

Ibid., p. 116.

238

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 47.

239

Atkinson, Army at Dawn, p. 7.

240

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1176.

241

Mellenthin, Panzer Battles, p. 28.

242

Mazower, Hitler's Greece, passim.

243

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1173.

244

Michel, Second World War, p. 193.

245

Winton, Cunningham, p. 211.

246

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1173.

247

Mazower, Hitler's Greece, p. xiii.

248

Carver, Dilemmas, p. 19.

249

Holmes, World at War, p. 162.

250

Porch, Hitler's Mediterranean Gamble, p. 662.

251

Carver, Dilemmas, p. 24.

252

Schofield, Wavell, p. 152.

253

Aldrich, Intelligence, p. 59.

254

Lyman, First Victory, p. 2.

255

Roberts, Masters and Commanders, p. 9.

256

Carver, Dilemmas, p. 28.

257

Ibid.,р.32.

258

ALAB6/2/12/7A.

259

NA CAB 69/4/38.

260

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1185.

261

Daily Telegraph, 12/6/2007, p. 23.

262

Carver, Dilemmas, p. 132.

263

ed. Cameron Watt, Mein Kampf, p. 598.

264

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 319.

265

Kershaw, Hitler: Nemesis, p. 31.

266

Ryback, Hitler's Private Library, pp. 164—165.

267

Ibid., p. 180.

268

Ryback, Hitler's Private Library, pp. 183—184.

269

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 681.

270

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 68.

271

Ibid.,р. 170.

272

Kershaw, Hitler, the Germans, p. 90.

273

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, pp. 197—198.

274

ed. Wright, World at Arms, p. 174.

275

Ryback, Hitler's Private Library, p. 179.

276

Накануне и в годы войны открыты и введены в разработку месторождения Волго-Уральского нефтегазоносного региона. Западно-Сибирский нефтегазоносный бассейн, один из крупнейших в мире, открыт в пятидесятых — шестидесятых годах XX века.

277

Black, Roosevelt, p. 645.

278

Kershaw, Hitler: Hubris, p. 368.

279

Kershaw, Hitler: Nemesis, p. 384.

280

Clark, Barbarossa, p. 48.

281

ed. Young, Atlas, p. 82.

282

Man Sayer Archive.

283

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 360.

284

Ibid.,р. 111.

285

Ibid.

286

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 160.

287

Ibid., p. 159.

288

Ibid.,р. 164.

289

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 165.

290

Liddell Hart, Other Side, p. 15.

291

Clark, Barbarossa, p. 20.

292

Antony Beevor, Literary Review, 8/1998, p. 7.

293

ed. Cameron Watt, Mein Kampf, p. 596.

294

ed. Cameron Watt, Mein Kampf, p. 597.

295

Guderian, Panzer Leader, Appendix XXII, p. 513.

296

Stone, Hitler, pp. 86—87.

297

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, 13/7/1940.

298

Ibid., 31/7/1940.

299

Kershaw, Fateful Choices, p. 70.

300

Ibid.,р.66.

301

Domarus, Speeches and Proclamations, p. 2157.

302

Rees, World War Two, pp. 66-69, 74-77.

303

Kershaw, Hitler: Nemesis, p. 385.

304

ed. Taylor, Goebbels Diaries, pp. 414—415.

305

Domarus, Speeches and Proclamations, p. 2157.

306

ed. Gerbct, Von BockWar Diary, pp. 197—198.

307

Изложение директивы дано в переводе с английского языка.

308

Domarus, Speeches and Proclamations, pp. 2157—21579.

309

ed. Young, Atlas, p. 190.

310

Предисловие Джона Эриксона к изданию: ed. Krivosheev, Soviet Casualties, p. ix.

311

Braithwaite, Moscow I941, p. 45.

312

Clark, Barbarossa, p. 67.

313

Ibid.,p. 57.

314

Beevor, Stalingrad, p. 3; Murphy, What Stalin Knew, passim; Pleshakov, Stalin's Folly, passim.

315

Read and Fisher, Deadly Embrace, pp. 608—609.

316

Erickson, Soviet High Command, p. 587.

317

Beevor, Stalingrad, pp. 12—13.

318

Копец Иван Иванович — летчик-истребитель, генерал-майор, командующий военно-воздушными силами Западного особого военного округа.

319

Glantzand House, Titans, p. 51.

320

Bullock, Hitler and Stalin, p. 797.

321

Service, Stalin, p. 411.

322

Очевидно, имеется в виду 18-я ополченческая дивизия Ленинградского района Москвы.

323

Braithwaite, Moscow 1941, p. 119.

324

Sebag Montefiore, Stalin, pp. 330—334.

325

Ставка Главного командования (с 8 августа ставка Верховного главнокомандования) была создана во главе со Сталиным 23 июня 1941 г.

326

«Правда», 3 июля 1941 г.

327

Glantz, Barbarossa, p. 40.

328

Braithwaite, Moscow 194/, p. 86.

329

Braithwaite, Moscow 1941, p. 86.

330

Service, Stalin, p. 417; Braithwaite, Moscow 1941, p. 94.

331

Bellamy, Absolute War, p. 248.

332

Bellamy, Absolute War, p. 248.

333

Gilbert, Second World War, p. 265.

334

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, p. 280.

335

Kershaw, Hitler: Nemesis, pp. 453, 470.

336

ed. Taylor, Goebbels Diaries, p. 286.

337

Atkinson, Army at Dawn, p. 8.

338

Предисловие Джона Эриксона к изданию: ed. Krivosheev, SovietCasualties, p. xii.

339

Приказ № 227 был издан в 1942 г.

340

Volkogonov, Stalin, p. 430; Overy, Russia's War, p. 106.

341

О very, Russia's War, p. 108.

342

Service, Stalin, p. 418.

343

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, pp. 197—198.

344

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, pp. 272—273.

345

Mazower, Hitler's Empire, pp. 588—589.

346

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, p. 158.

347

Данные приводятся по: Samuel J. Newland in eds Deutsch and Showalter, What If?, p. 64.

348

Nuremberg Trial Files, xxxi, p. 84, Document 2718-PS.

349

AIy and Heim, Architects of Annihilation, p. 242.

350

Rees, Auschwitz, pp. 53—54.

351

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 506.

352

Tooze, Wages of Destruction, p. 488.

353

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, pp. 265—266.

354

Ibid., p. 272.

355

Liddell Hart, Other Side, p. 203.

356

eds. Howard and Paret, Clausewitz: On War, p. 582. (Клаузевиц К. О войне. — М.: Военное издательство Народного комиссариата обороны Союза ССР, 1941, т. II, наброски к восьмой части «План войны», с. 300-301).

357

TLS, Essays and Reviews 1963, p. 203.

358

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, pp. 289-290; ed. Young, Atlas, p. 83.

359

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, p. 289.

360

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, p. 292.

361

ed. Gorlitz, Keitel Memoirs, p. 165.

362

ed. Gerbet, Von Bock War Diary, p. 293.

363

Stolfi, Hitler's Panzers, p. 201.

364

Tooze, Wages of Destruction, p. 490.

365

ed. Young, Atlas, p. 90.

366

Salisbury, Unknown War, p. 93.

367

Ibid.,р.94.

368

Jones, Leningrad, p. 194.

369

Liddell Hart, Other Side, p. 184.

370

Речь идет скорее всего об истребителе И-16 ОКБ Н.Н. Поликарпова.

371

Впервые «катюши» были применены в июле 1941 г. в Смоленской области и в Белоруссии.

372

Информация предоставлена Олегом Александровым, 10/6/2008.

373

Shirer, Rise and Fall, p. 861.

374

ed. Dear, Oxford Companion, p. 971.

375

ed. Gorlitz, Keitel Memoirs, p. 166.

376

ed. Gorlitz, Keitel Memoirs, p. 168.

377

Atkinson, Army at Dawn, p. 10.

378

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 62.

379

Ibid.,р.629.

380

Malaparte, Kaputt, p. 215.

381

Churchill, End of the Beginning, p. 102.

382

Ryback, Hitler's Private Library, Appendix A, p. 235.

383

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, p. 459.

384

ed. Taylor, Goebbels Diaries, p. 207.

385

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, pp. 383, 402, 482, 706.

386

Ibid.,р.583.

387

Chandler, Campaigns of Napoleon, p. 770.

388

Le Tissier, Zhukov on the Oder, p. 20.

389

Kershaw, Hitler: Nemesis, p. 453.

390

Glantz and House, Titans, p. 60.

391

Постановление о серийном производстве «катюш» было подписано летом 1941 г.

392

Braithwaite, Moscow 1941, p. 53.

393

Информация предоставлена Олегом Александровым, 10/6/2008.

394

Braithwaite, Moscow 1941, p. 151.

395

Roberts, Eminent Churchillians, pp. 256—258.

396

Colville, Fringes of Power, p. 344.

397

Calvocoressi and Wint, Total War, pp. 738—739.

398

ed. Dear, Oxford Companion, p. 871.

399

Black, Roosevelt, pp. 646—647.

400

Jenkins, Roosevelt, p. 128.

401

Maney, Roosevelt Presence, p. 139.

402

Weinberg, World at Arms, p. 261.

403

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1232.

404

Weinberg, World at Arms, p. 259.

405

Dupuyand Dupuy, Encyclopedia, p. 1233.

406

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 487.

407

ed. Dear, Oxford Companion, p. 870.

408

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1233.

409

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 487.

410

ed. Dear, Oxford Companion, p. 870.

411

, Great Crusade, p. 169.

412

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1233; ed Dear, Oxford Companion, p. 872.

413

Agawa, Reluctant Admiral.

414

Jenkins, Roosevelt, p. 128.

415

Ibid., p. 129.

416

Black, Roosevelt, pp. 691—692.

417

Из показаний адмирала Редера: Ian Sayer Archive.

418

Willmott, Great Crusade, p. 169.

419

Kershaw, Fateful Choices, pp. 382IT.

420

Ryback, Hitler's Private Library, pp. 169—172.

421

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1309.

422

Goldensohn, Nuremberg Interviews, pp. 345—346.

423

ed. Weinberg, Second Book, p. 107.

424

Tooze, Wages of Destruction, pp. 506—507, 668.

425

Bloch, Ribbentrop, p. 346.

426

Bloch, Ribbentrop, p. 345.

427

Ibid.

428

Donald Cameron Watt, Sunday Telegraph, 11/10/1992.

429

Black, Roosevelt, pp. 728-729.

430

Ibid. p. 729.

431

Atkinson, Army at Dawn, p. 7.

432

Hanson, ‘In War: Resolution', passim.

433

Lindbergh, Wartime Journals, p. 232.

434

Churchill, Grand Alliance, Chapter 12.

435

Michel, Second World War, p. 336.

436

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 720.

437

Ministry of Information, What Britain Has Done, p. xv.

438

Michel, Second World War, p. 339.

439

Warren, Singapore 1942, p. ? (Так у автора.)

440

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 723.

441

Weinberg, World at War, p. 316.

442

Weinberg, World at War, p. 316.

443

ed. Mercer, Chronicle, p. 252.

444

Gough, 'Prince of Wales and Repulse', p. 40.

445

Farrell, Defence and Fall, p. 358.

446

Farrell, Defence and Fall, pp. 360—361.

447

Ibid.,р. 356.

448

Warren, Singapore 1942, p. 243; Farrell, Defence and Fall, p. 355.

449

Черчилль У. Вторая мировая война. — М.: Воениздат, 1991.

450

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 724.

451

Gary Sheffield, TLS, 12/4/2002, p. 27.

452

Farrell, Defence and Fall, p. 312.

453

Warren, Singapore 1942, p. ? (Так у автора.)

454

BRGS2/11.

455

Weinberg, World at Arms, p. 498.

456

Weinberg, World at Arms, p. 313.

457

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1237; ed. Parrish, Simon & Schuster. p. 129.

458

Calvocoressi and Wint, Total War, p. 717.

459

Atkinson, Army at Dawn, p. 10.

460

Weinberg, World at Arms, p. 322.

461

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1251.

462

Weinberg, World at Arms, p. 317.

463

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1242.

464

Fraser, Quartered Safe, p. 106.

465

Fraser, Quartered Safe, p. 232.

466

ed. Soames, Speaking for Themselves, p. 459.

467

Michel, Second World War p. 345.

468

Harvey, American Shogun, p. 240.

469

Royle, Patton, p. 75.

470

Atkinson, Army at Dawn, p. 9.

471

ed. Dear, Oxford Companion, pp. 1182—1183.

472

Levi, If This Is a Man, p. 22.

473

Kershaw, Hitler, the Germans, p. 104.

474

ed. Cameron Watt, Mein Kampf, p. 620.

475

Evans, Comingofthe Third Reich, pp. 22—27.

476

Evans, Comingofthe Third Reich, p. 164.

477

Black, Holocaust, p. 24.

478

Black, Holocaust, p. 24.

479

Burleigh, Third Reich, p. 593.

480

Rees, Auschwitz, p. 36.

481

eds. Gutman and Berenbaum, Anatomy, p. 302.

482

Rhodes, Masters of Death, pp. 12—13.

483

Rees, Auschwitz, p. 62.

484

Black, Holocaust, p. 44.

485

Braithwaite, Moscow 194L p. 48.

486

Peter Longerich, ВВС History. 2/2002, р. 36.

487

David Cesarani, Literary Review, 8/2001, p. 40.

488

Browning, Ordinary Men, passim.

489

Browning, Ordinary Men, p. 64.

490

Black, Holocaust, pp. 43—44.

491

Black, Holocaust, p. 40.

492

Ryback, Hitlers Private Library, p. xiv.

493

Rees, Auschwitz, p. 22.

494

Ibid. ,р. 72.

495

Manvell and Fraenkel, Heinrich Himmler, p. 252.

496

Gilbert, Holocaust, p. 678.

497

Levi, If This Is a Man, p. 35.

498

Greif, Wept without Tears, pp. 11 — 16, 110, 113—17; Friedlander, Years of Extermination, pp. 503—504.

499

Greif, Wept without Tears, p. 97.

500

Ibid.

501

Hoess, Commandant of Auschwitz, pp. 222—223.

502

Greif, Wept without Tears, p. 97.

503

Ibid.,рр. 11-16.

504

Overy, Interrogations, p. 397.

505

Greif, Weptmthout Tears, pp. 60—61, 11—16.

506

Steinbacher, Auschwitz, pp. 120—121.

507

ed. Mark, Scrolls of Auschwitz, p. ? (так у автора); Greif, Wept without Tears, p. 341 n. 108.

508

Greif, Wept without Tears, p. 34.

509

Ibid., pp. 66-68.

510

Ibid., p. 108.

511

Greif, Wept without Tears, p. 106.

512

Gilbert, Holocaust, p. 326.

513

Greif, Wept without Tears, p. 109.

514

Greif, Wept without Tears, p. 109.

515

Levi, If This Is a Man, p. 131.

516

Ibid.,р. 35.

517

Rees, Auschwitz, p. 18.

518

Friedlander, Years of Extermination, p. 500.

519

Manvell and Fraenkel, Heinrich Himmler. p. 251.

520

Friedlander, Years of Extermination, p. 502.

521

Friedlander, Years of Extermination, p. 502.

522

Ibid., p. 616.

523

Gilbert, Righteous. Гилберт рассказывает и о других, как отмечено в подзаголовке, «неизвестных героях холокоста».

524

Frankl, Man's Search for Meaning, p. 41.

525

Ibid., p. 19.

526

Levi, If This Is a Man, p. 95.

527

Ibid., p. 175.

528

Frankl, Man's Search for Meaning, p. 33.

529

Greif. Wept without Tears, p. vii.

530

Согласно «Ванзейскому протоколу», стерилизации (не принудительной) подлежали так называемые лица смешанной крови первой степени (у автора — «евреи наполовину»). Лица смешанной крови второй степени (у автора — «евреи на четверть») за некоторыми исключениями считались лицами германской крови, что требовало установления.

531

Roseman, Villa, p. 2.

532

Первая степень: один из родителей — еврей; вторая степень: бабушка или дедушка — евреи.

533

Ibid.,рр. 116-117.

534

Roger Moorhouse, ВВС History, 9/2003, p. 53.

535

ed. Taylor, Goebbels Diaries, p. 77.

536

Dederichs, Heydrich, p. 144.

537

ed. Trevor Roper, Hitler's Table Talk, p. 512.

538

Dederichs, Heydrich, p. 154.

539

eds. Bartoszewski and Polonsky, Jews in Warsaw, p. 338.

540

eds. Bartoszewski and Polonsky, Jews in Warsaw, p. 342.

541

David Cesarani, BBC History, 2/2002, p. 38.

542

Запись от 6 сентября 1961 года, Guardian, 6/3/2000.

543

Rubinstein, Myth of Rescue, pp. 160—161, 163.

544

Ibid.,р. 161.

545

Ibid.,р. 163.

546

Kitchens, 'Bombing of Auschwitz', pp. 259—261.

547

Rubinstein, Myth of Rescue, p. 177.

548

Stanley, World War II Photo Intelligence, p. 348.

549

Gilbert, Auschwitz and the Allies, p. 305.

550

NA FO 371/42817 WR 993, 1/9/1944.

551

Gilbert, Auschwitz and the Allies, p. 303.

552

Ibid., p. 308.

553

Friedlander, Years of Extermination, p. 472.

554

Ibid.

555

Fuchida and Okumiya, Midway, p. 177.

556

В русском переводе книга вышла в 1958 году: Футида М., Окумия М. Сражение у атолла Мидуэй. — М: Воениздат, 1958.

557

ed. Wright, World at Arms, pp. 162—163.

558

Prange, Miracle at Midway, p. 145.

559

ed. Young, Decisive Battles, p. 152.

560

Ibid., p. 153.

561

ed. Young, Decisive Battles, p. 152.

562

ed. Young, Decisive Battles, p. 156.

563

По свидетельству Мицуо Футиды, американские бомбардировщики опередили японцев на пять минут. Это обстоятельство и отмечено автором в заглавии «Пять минуту Мидуэя».

564

Fuchida and Okumiya, Midway, p. 177.

565

Fuchida and Okumiya, Midway; p. 181.

566

Футида далее отмечает, что капитана убедили покинуть тонущий корабль, и он перебрался на один из эскадренных миноносцев.

567

ed. Young, Decisive Battles, p. 156.

568

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1256.

569

Ibid., p. 1255.

570

Hastings, Nemesis, p. 26.

571

Prange, Miracle at Midway, p. 395.

572

BRGS2/12.

573

ed. Dear, Oxford Companion, p. 515.

574

ed. Wright, World at Arms, p. 346.

575

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 251.

576

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1250.

577

ed. Wright, World at Arms, p. 350.

578

Hastings, Nemesis, p. xviii.

579

См. дискуссию в TLS — «Литературном приложении «Таймс», разгоревшуюся после публикации 16.06.1995 рецензии Джона Кигана на жизнеописание Уингейта, сделанное Тревором Ройлом.

580

KEN N4/2/5.

581

Calvert, Prisoners of Hope, p. 12.

582

Allen, Burma, p. 127.

583

Allen, Burma, p. 138, n. 3.

584

Allen, Burma, p. 143.

585

Fergusson, Beyond the Chindwin, p. 240.

586

Sykes, Wingate, p. 522.

587

О превратностях войны в джунглях см. также: Calvert, Prisoners of Норе и Chindits; Fergusson, Beyond the Chindwin; Masters, Road Past Mandalay; Rhodes James, Chindit.

588

Fraser, Quartered Safe, p. 130.

589

Masters, Road Past Mandalay, p. 278.

590

Hastings, Nemesis, p. ? (Так у автора.)

591

Allen, Burma, p. 662.

592

Mackenzie, All over the Place, p. 77.

593

ed. Dear, Oxford Companion, p. 176.

594

Allen,Burma, p. 228.

595

Мнения о численности защитников Кохимы расходятся. О других оценках см.: Allen, Burma, p. 234, п. 1; cd. Dear, Oxford Companion, pp. 653—654.

596

Allen, Burma, p. 232.

597

Ibid., p. 237.

598

Campbell, Siege, p. 81.

599

Allen, Burma, p. 236.

600

Swinson, Kohima, p. 151.

601

ed. Prasad, Reconquest of Burma, p. 279.

602

, Burma, p. 238.

603

Brett-James, Ball of Fire, p. 320.

604

Swinson, Kohima, p. 151.

605

ed. Dear, Oxford Companion, p. 654.

606

A lien, Burma, p. 74.

607

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1278; ed. Dear, Oxford Companion, p. 177.

608

Хидэки Тодзио был приговорен к смертной казни через повешение как военный преступник 12 ноября 1948 г. и казнен 23 декабря.

609

Allen, Burma, p. 74.

610

ed. Cameron Watt, Mein Kampf, p. 601.

611

Оккупировав в декабре 1937 г. Нанкин, японцы зверски убили, по разным данным, от двухсот до трехсот тысяч мирных жителей.

612

Данные о числе жертв различны. См. например: Chang, Rape of Nanking, passim.

613

Ferguson, War of the World, p. 497.

614

Harvey, American Shogun, p. 236.

615

Речь идет о работах над созданием бактериологического оружия в Маньчжурии и его испытаниях на живых людях.

616

Принудительные бордели для японских солдат, создававшиеся на оккупированных территориях.

617

См., в частности: Rees, Horror in the East; Williams and Wallace, Unit 731; MacArthur, Surviving the Sword; Ferguson, War of the World; Rawlings, And the Dawn.

618

Felton, Slaughter at Sea, pp. 124—136, 145.

619

Felton, Slaughter at Sea, p. 132.

620

Ibid., pp. 124-136.

621

Felton, Slaughter at Sea , pp. 140—144.

622

Ibid.,р. 148.

623

Felton, Slaughter at Sea, p. 151.

624

Ibid., p. 172.

625

Felton, Slaughter at Sea, pp. 173—174.

626

Ibid., p. 174.

627

Felt on, Slaughter at Sea, p. 176.

628

Трудно сказать, какую конвенцию имеет в виду автор: возможно, Гаагскую конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны от18 октября 1907 г. Женевская конвенция о защите гражданского населения во время войны была принята 12 августа 1949 г.

629

Richardson, From Churchill's Secret Circle, p. 123.

630

ed. Young, Decisive Battles, p. 165.

631

Bierman and Smith, Alamein, p. 223n.

632

Hamilton, Monty: The Making of a General, p. 48.

633

Hew Strachan, TLS 12/10/2001, p. 26.

634

Bierman and Smith, Alamein, p. 232.

635

Elis, Brute Force, p. 261.

636

M.R.D. Foot Spectator 5/4/2003, p. 40.

637

Ellis, Brute Force, р. 260.

638

Mellenthin, Panzer Battles, pp. 139—140.

639

Schulman, Defeat in the West, p. 115.

640

John Keegan, Sunday Telegraph, 5/10/2002, p. A4; Bierman and Smith, Alamein, p. 339.

641

Ellis, Brute Force, p. 260.

642

Mellenthin, Panzer Battles, p. 141.

643

Bierman and Smith, Alamein, p. 232.

644

Полководец Византийской империи VI в., сподвижник императора Юстиниана.

645

Atkinson, Army at Dawn, pp. 376—377.

646

Chant, Code Names, p. 4.

647

ed. Dear, Oxford Companion, p. 326; ed. Young, Decisive Battles, p. 167.

648

ed. Dear, Oxford Companion, p. 326; Ellis, Brute Force, pp. 260—264; Bierman and Smith, Alamein, p. 256.

649

Ellis, Brute Force, p. 262.

650

Bierman and Smith, Alamein, p. 265.

651

Mellenthin, Panzer Battles, p. 142.

652

Churchill, Grand Alliance, pp. 176-177.

653

ed. Dear, Oxford Companion, p. 326.

654

Ellis, Brute Force, p. 266.

655

Ellis, Brute Force, p. 267.

656

ed. Liddell Hart, Rommel Papers, pp. 285—286.

657

Carver, El Alamein, p. 201.

658

ed. Young, Decisive Battles, p. 166.

659

ed. Dear, Oxford Companion, p. 326.

660

Keegan, Second World War, p. 336.

661

Ellis, Brute Force, p. 264.

662

Schmidt, With Rommel, p. 175.

663

Bierman and Smith, Alamein, p. 282.

664

Bierman and Smith, Alamein, p. 312.

665

ed. Liddell Hart, Rommel Papers, p. 312.

666

eds. Danchev and Tod man, War Diaries, p. 336.

667

Традиционное название, сохранившееся за отдельными бронетанковыми частями в Великобритании.

668

Bierman and Smith, Alamein, p. 311.

669

Alistair Home in ed. Roberts, Art of War, p. 340.

670

Montgomery, Memoirs, pp. 138—139.

671

Bierman and Smith, Alamein, p. 311.

672

Ibid., p. 325.

673

ed. Tsouras, Greenhill Dictionary, p. 246.

674

Irving, Hitler's War, p. 328.

675

Carver, El Alamein, p. 204.

676

ed. Liddell Hart, Rommel Papers, p. ? (Так у автора.)

677

Allan Mallinson, Spectator, 3/8/2002, p. 36.

678

Carver, El Alamein, p. 195.

679

Keegan, Second World War, p. 337.

680

ed. Young, Decisive Battles, p. 182.

681

Ellis, Brute Force, p. 264.

682

Montgomery, Memoirs, p. 139.

683

Hew Strachan, Daily Telegraph, 5/4/2003.

684

eds. Danchev and Todman, War Diaries, p. 250.

685

Roberts, Masters and Commanders, passim.

686

eds. Danchev and Todman, War Diaries, p. 407.

687

Royle, Patton, p. 95.

688

Atkinson, Army at Dawn, p. 36.

689

Royle, Patton, p. 34.

690

Atkinson, Army at Dawn, pp. 33—34.

691

D'Este, Eisenhower, p. 468.

692

Atkinson, Army at Dawn, p. 59.

693

Royle, Patton, p. 29.

694

Atkinson, Army at Dawn, p. 44.

695

Sainsbury, North African Landings, pp. 149—150.

696

Ibid., p. 154.

697

Man Sayer Archive.

698

Max Hastings, Sunday Telegraph, 2/2/2003, p. 14.

699

Atkinson, Army at Dawn, p. 57.

700

27 ноября 1942 г. немцы начали операцию «Антон» по захвату Тулона и французского флота. Суда были затоплены, чтобы не допустить их захвата немцами.

701

ed. Kimball, Complete Correspondence II, p. 584.

702

Atkinson, Army at Dawn, p. 28.

703

Sainsbury, North African Landings, p. 158.

704

Royle, Patton, p. 83.

705

Дарлан возглавлял французскую администрацию, а Жиро — французские вооруженные силы в Северной Африке.

706

BRGS2/13.

707

ed. Langworth, Churchill by Himself, p. 347.

708

Sainsbury, North African Landings, p. 162.

709

Atkinson, Army at Dawn, pp. 368—369.

710

Ibid.,p. 368.

711

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 329; Max Hastings, Sunday Telegraph, 2/2/2003, p. 14; Atkinson, Army at Dawn, p. 389; Dupuy and Dupuy,Encyclopedia, p. 1197; Sainsbury, North African Landings, p. 164.

712

Atkinson, Army at Dawn, p. 383.

713

Ibid.,p. 384.

714

Ibid., p. 385.

715

Butcher, Three Years, p. 231.

716

Генерал-майор американской армии.

717

Bradley, Soldier's Story, p. 43.

718

Blumenson, Patton Papers, pp. 187—190.

719

D'Este, Genius for War, p. 484.

720

M.R.D. Foot, Spectator, 5/4/2003, p. 40.

721

Hew Strachan, Daily Telegraph, 5/4/2003; Atkinson, Army at Dawn, p. 3.

722

Churchill, Onwards to Victory, p. 99.

723

Bellamy, Absolute War, p. 526.

724

Clark, Barbarossa, p. 316.

725

Carruthers and Erickson, Russian Front, p. 99.

726

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 645.

727

Командующий пехотной дивизией; с 1942 г. после тяжелого ранения — радиокомментатор вермахта.

728

Liddell Hart, Other Side, p. 51.

729

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 649.

730

Музей Паулюса в Волгограде.

731

eds. Beevor and Vinogradova, Writer at War, p. 123. Когда начальник Генштаба A.M. Василевский, вернувшийся из Сталинграда, докладывал обстановку, сложившуюся после прорыва в пригороды одного из немецких танковых соединений, Сталин перебил его и зло сказал: «Они что, не понимают там, что если мы сдадим Сталинград, то юг страны будет отрезан от центра и мы едва ли сможем его защитить? Там понимают или нет, что это катастрофа не только Сталинграда?! Потерять главную водную дорогу, а вскоре и нефть?!» Цитируется по изданию: Волкогонов Д.А. Сталин: Политический портрет. В двух книгах. — М.: Новости, 1996. Книга 2, с. 320.

732

Так у автора.

733

Grossman, Life and Fate, p. 23. Выдержка дается по изданию: Гроссман B.C. Жизнь и судьба. М.: Советский писатель, 1990.

734

Chuikov, Beginning of the Road, p. 154.

735

3десь и далее выдержки даются по книгам В.И. Чуйкова: Начало пути. М.: Воениздат, 1959; От Сталинграда до Берлина. М.: Советская Россия, 1985. Чуйков В.И. От Сталинграда до Берлина. — М.: Воениздат, 1980.

736

Grossman, Life and Fate, p. 19 (Гроссман В.С. Жизнь и судьба. М.: Советский писатель, 1990).

737

Bellamy, Absolute War, p. 514.

738

широко использует военные записки корреспондента «Красной звезды» Василия Гроссмана, переведенные и изданные на английском языке А. Бивором и Л. Виноградовой в Лондоне. Выдержки здесь и далее даются в переводе с английского языка, а отдельные цитаты по изданию: Гроссман B.C. Годы войны. М.: Правда, 1989 (Записные книжки).

739

eds. Beevorand Vinogradova, Writer at War, p. 145.

740

Chuikov, Beginning of the Road, p. 173. Чуйков В.И. Начало пути. M.: Воениздат, 1959.

741

eds. Beevor and Vinogradova, Writer at War, p. 139. Гроссман B.C. Годы войны. М.: Правда, 1989 (Записные книжки).

742

Grossman, Life and Fate, p. 39. Гроссман B.C. Жизнь и судьба. М.: Советский писатель, 1990.

743

eds. Beevor and Vinogradova, Writer at War, p. 135. Гроссман B.C. Годы войны. М.: Правда, 1989 (Записные книжки).

744

Bellamy, Absolute War, p. 515; M.R.D. Foot, The Times, 16/4/1998.

745

Г.К. Жуков не командовал обороной Сталинграда; оперативно-стратегическую оборону города осуществлял Сталинградский фронт (командующий — С.К. Тимошенко, с 23 июля — В.Н. Гордов).

746

Axell, Zhukov, p. ? (Так у автора.) Книга Альберта Акселя «Маршал Жуков. Человек, победивший Гитлера» вышла на русском языке (М.: Олма-Пресс, 2005).

747

Г.К. Жуков как представитель ставки ВГК координировал удары армий Сталинградского фронта в Междуречье Волги и Дона в первой половине сентября 1942 г.

748

Замечание не подтверждено документально и остается целиком и полностью на совести автора.

749

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 664.

750

Ibid.,р.667.

751

ed. Dear, Oxford Companion, p. 1057.

752

Bellamy, Absolute War, p. 515.

753

eds. Beevor and Vinogradova, Writer at War, p. 139. Гроссман В.Годы войны. М.: Правда, 1989 (Сталинградская битва, 20 сентября1942 года).

754

Bellamy. Absolute War, pp. 523—524.

755

eds. Beevorand Vinogradova, Writer at War, p. 141.

756

Chuikov, Beginning of the Road, p. 175. Чуйков В.И. Начало пути. M.: Воениздат, 1959.

757

eds. Beevorand Vinogradova, Writer at War. p. 163. Гроссман B.C. Годы войны. М: Правда, 1989 (Записные книжки).

758

Chuikov, Beginning of the Road, p. 152.

759

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 670.

760

Ibid.,р.671.

761

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 294.

762

Chuikov, Beginning of the Road, pp. 167—169. Чуйков В.И. Начало пути. М.: Воениздат, 1959.

763

Ibid., p. 165.

764

eds. Beevorand Vinogradova, Writer at War, p. 177.

765

Chuikov, Beginning of the Road, pp. 171 —172, 240.

766

eds. Beevorand Vinogradova, Writer at War, p. 175.

767

Предисловие Джона Эриксона к изданию: ed. Krivosheev, SovietCasualties, p. ix; Braithwaite, Moscow 1941, pp. 111—113.

768

Braithwaite, Moscow 1941, pp. 111 — 113. По другим данным, в годыВеликой Отечественной войны Звездой Героя Советского Союзабыли награждены 87 женщин.

769

Chuikov, Beginning of the Road, p. 159.

770

Государственный музей-панорама «Сталинградская битва».

771

Beevor, Stalingrad, p. 198.

772

Chuikov, Beginning of the Road, p. 158.

773

Chuikov, Beginning of the Road, p. 158.

774

Bellamy, Absolute War, p. 517.

775

Один на один.

776

Далее Гитлер говорил следующее: «Но я стремился туда не по этой причине… Я шел туда потому, что это весьма важный пункт. Через него осуществлялись перевозки тридцати миллионов тонн грузов, из которых почти девять миллионов тонн нефти. Туда стекалась с Украины и Кубани пшеница для отправки на север. Туда доставлялась марганцевая руда…» Выдержка приводится по мемуарам В.И. Чуйкова. От Сталинграда до Берлина. М.: Советская Россия, 1985, с. 271.

777

По мемуарам В.И. Чуйкова, наступление 6-й армии Паулюса началось в 6.30. Чуйков В.И. От Сталинграда до Берлина. — М.: Воениздат, 1980, с. 262.

778

Ibid., pp. 511-512.

779

Chuikov, Beginning of the Road, p. 211. Чуйков В.И. Начало пути. M.: Воениздат, 1959.

780

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 345.

781

Bellamy, Absolute War, p. 533.

782

Bellamy, Absolute War, p. 533.

783

Thames TV, The World at War, Part Two, Disc I.

784

ed. Dear, Oxford Companion, p. 1059.

785

Clark, Barbarossa, p. 321.

786

Bellamy, Absolute War, p. 536.

787

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. ? 14/6/46 (Так у автора.)

788

eds. Freidin and Richardson, Fatal Decisions, p. 165.

789

Ian Sayer Archive.

790

Mellenthin, Panzer Battles, p. 183.

791

Chuikov, Beginning of the Road, pp. 207, 236.

792

eds. Beevorand Vinogradova, Writer at War, p. 198.

793

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, pp. 27—28.

794

Manstein, Lost Victories, Appendix 1, p. 554.

795

Clark, Barbarossa, p. 321; Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1192; несколько большие объемы поставок Паулюсу дает Меллентин: Mellenthin, Panzer Battles, p. 184.

796

ThamesTV, The World at War, Part Two, Disc 1.

797

Mellenthin, Panzer Battles, p. 185.

798

Clark, Barbarossay p. 321.

799

Clark, Barbarossa, pp. 321—322.

800

Chuikov, Beginning of the Road, p. 254. Чуйков В.И. Начало пути. М.: Воениздат, 1959.

801

Mellenthin, Panzer Battles, p. 194.

802

Clark, Barbarossa, p. 323.

803

Beevor, Stalingrad, p. 354. Бивор Э. Сталинград. Смоленск: Русич, 1999.

804

ed. Tsouras, Greenhill Dictionary, p. 464.

805

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, p. 59.

806

Историки придерживаются различных мнений в отношении численности немецких войск, оказавшихся в Сталинградском «котле»: Beevor, Stalingrad, Appendix В; Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1202; Bellamy, Absolute War, p. 550; Mellenthin, Panzer Battles, p. 183; ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 600.

807

Bellamy, Absolute War, p. 550.

808

Chuikov, Beginning of the Road, p. 359.

809

Предисловие Джона Эриксона к изданию: ed. Krivosheev, Soviet Casualties, p. ix.

810

Beevor, Stalingrad, pp. 184, 384-385.

811

eds. Freidin and Reichardson, Fatal Decisions, p. 165.

812

Nigel Nicolson, Spectator, 2/5/1998, p. 34.

813

Domarus, Essential Hitler, pp. 767—768.

814

Lacouture, De Gaulle: The Ruler, p. 47.

815

ed. Langworth, Churchill by Himself, p. 304.

816

BBC, Desert Island Discs, 28/3/1988.

817

Bennett, Behind the Battle, pp. 75, 241—242.

818

Изобретателем «Энигмы» считается немецкий инженер АртурШребиус, создавший аппарат на основе шифровального диска ГугоКоха.

819

The Times, 24/10/2008, p. 47.

820

О действии «Энигмы» и технике взлома кодов см.: Budiansky, Battle of Wits; Sebag Montefiore, Enigma.

821

Lewin, ULTRA Goes to War, p. 14.

822

Sebag Montefiore, Enigma, pp. 296—297.

823

Bennett, Behind the Battle, p. xix n. I.

824

Budiansky, Battle of Wits, p. 207.

825

Sebag Montefiore, Enigma, p. 297.

826

Budiansky, Battle of Wits, p. 207; ed. Hinsley, II, p. 174.

827

Sebag Montefiore, Enigma, p. 359.

828

Bennett, Behind the Battle, pp. 75, 241—242.

829

Графства вокруг Лондона (Кент, Мидлсекс, Суррей, Эссекс).

830

Ellis, Brute Force, p. 133.

831

Churchill, Their Finest Hour, p. 529.

832

Ellis, Brute Force,p. 133.

833

Ibid., p. 134; ed. Young, Decisive Battles, p. 223.

834

Churchill, Hinge of Fate, p. 107.

835

ed. Showell, Fuehrer Conferences, p. viii.

836

Padfield, War beneath the Sea, p. 10.

837

Kennedy, Pursuit, p. 22.

838

ed. Dear, Oxford Companion, p. 905.

839

Evans, Third Reich at War, p. 480.

840

ed. Trevor-Roper, Hitler's War Directives, pp. 102—103.

841

Ellis, Brute Force, p. 143.

842

Kennedy, Pursuit', p. 54.

843

Holmes, World at War, pp. 88—89.

844

Monsarrat, Cruel Sea, p. 259.

845

Ibid., p. 277.

846

ed. Young, Decisive Battles, p. 223.

847

Evans, Third Reich at War, p. 481; более высокие данные о потеряхсудов приводятся в издании: ed. Young, Decisive Battles, p. 223.

848

Ellis, Brute Force, pp. 146—147.

849

Bennett, Behind the Battle, p. 180.

850

Kennedy, Pursuit, p. 24.

851

Holmes, World at War, pp. 88-89.

852

Monsarrat, Cruel Sea, pp. 139—140.

853

Ministry of Information, What Britain Has Done, p. 51.

854

Churchill, Grand Alliance, p. 107.

855

Kennedy, Pursuit, pp. 24—25.

856

Линейный крейсер «Худ» был спущен на воду 22 августа 1918 г., а его строительство началось в сентябре 1916 г. Корабль назван именем контр-адмирала Горацио Худа, погибшего в Ютландском морском сражении 31 мая — 1 июня 1916 г.

857

Kennedy, Pursuit, p. 85.

858

Wheal and Pope, Dictionary, p. 58.

859

Kennedy, Pursuit, p. 86.

860

Wheal and Pope, Dictionary, p. 58.

861

Bennett, Behind the Battle, p. 66.

862

На борту находились 2200 офицеров и матросов.

863

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 708.

864

Bennett, Behind the Battle, p. 66.

865

Ibid.,р. 181.

866

Линейный крейсер «Гнейзанау», так и не восстановленный после бомбежки в 1942 г. и стоявший в Гдыне с 1943 г., был затоплен с целью преграждения фарватера во время наступления советских войск.

867

Металлический ящик, стоявший на палубе возле орудия. В нем хранились снаряды для первых выстрелов, производимых до подачи боеприпасов из погребов.

868

Monsarrat, Cruel Sea, p. 369.

869

Monsarrat, Cruel Sea, p. 369.

870

NA, протоколы совещаний военного кабинета (WM, 42), 124-е заседание, р. 148.

871

Bennett, Behind the Battle, p. 174.

872

Ellis, Brute Force, p. I47n.

873

Bennett, Behind the Battle, p. 184.

874

Holmes, World at War, pp. 168, 229.

875

Evans, Third Reich at War, p. 481.

876

Военно-торговая служба ВМС, ВВС и сухопутных войск — Navy, Army and Air Force Institute.

877

Budiansky, Battle of Wits, pp. 284—286.

878

Bennett, Behind the Battle, p. 194.

879

Budiansky, Battle of Wits, pp. 285—286.

880

Holmes, World at War, pp. 168, 229.

881

BRGS2/15.

882

ed. Young, Decisive Battles, p. 238.

883

Ibid., p. 239.

884

ed. Showell, Fuehrer Conferences, p. 331; ed. Young, Decisive Battles, p. 224.

885

ed. Showell, Fuehrer Conferences, p. 334.

886

Evans, Third Reich at War, pp. 327—328.

887

Bennett, Behind the Battle, p. 197.

888

Monserrat, Cruel Sea, p. 259.

889

Padfield, War beneath the Sea, p. 374.

890

Donald Michie, Spectator, 25/2/2006, p. 39.

891

Watkins, Cracking the Luftwaffe Codes, p. 19.

892

Holmes, World at War, pp. 167, 229-230; Ellis, Brute Force, p. 144; Bennett, Behind the Battle, p. 182.

893

ed. Young, Decisive Battles, p. 224.

894

ed. Young, Decisive Battles, p. 158.

895

Churchill, Dawn of Liberation, p. 86.

896

Clark, Anzio, p. 13.

897

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1199.

898

Bryant, Turn of the Tide, p. 26.

899

Clark, Anzioy p. 26.

900

D'Este, Genius for War, pp. 532—535.

901

MHI Hull Papers SOOHP, pp. 58-59.

902

Clark, Anzio, p. 23.

903

ed. Lochner, Goebbels Diaries, p. 371.

904

Kesselring, A Soldiers Record, pp. 229—230; Porch, Hitler's Mediterranean Gamble, p. 507.

905

Moseley, Mussolini, p. 131.

906

Winton, Cunningham, pp. 328—329.

907

Clark, Anzio, p. 24.

908

Ibid.

909

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1200.

910

Clark, Anzio, p. 230.

911

Porch, Hitler's Mediterranean Gamble, p. 518.

912

Holmes, World at War, p. 442.

913

ed. Dear, Oxford Companion, p. 574.

914

Clark, Anzio, p. 41.

915

Harris, Swordpoint, p. 15.

916

Porch, Hitler's Mediterranean Gamble, p. 507.

917

Holmes, World at War, p. 457.

918

Harris, Swordpoint, p. 12.

919

Phillips, Sangro to Cassino, p. ? (Так у автора.)

920

Clark, Calculated Risk, p. ? (Так у автора.)

921

Majdalany, Cassino, p. ? (Так у автора.)

922

ed. Young, Decisive Battles, p. 254.

923

Holmes, World at War, p. 448.

924

Clark, Ладо, р. 212.

925

Ibid.,р.50.

926

NAFO 371/43869/21.

927

Noel, Pius XII, passim.

928

ed. Young, Decisive Battles, p. 250.

929

Ibid.

930

ed. Young, Decisive Battles, pp. 261—263.

931

ed. Young, Decisive Battles, p. 250.

932

Clark, Anzioy p. 96.

933

Clark, Anzio, p. 76.

934

Churchill, Closing the Ring, p. 426.

935

Clark, Anzio, p. 76.

936

Ibid., p. 70.

937

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1207; Clark, Anzio, pp. xxiii,188.

938

Ross, Memoirs, p. 209.

939

BRGS2/19.

940

Clark, Anzio, р. 183.

941

Ibid., р. 219.

942

Trevelyan, Fortress, p. 65.

943

Clark, Anzio, p. 208.

944

Churchill, Closing the Ring, p. 432.

945

Barker, Seven Steps Down, p. 72.

946

ed. Parrish, Simon & Schuster, pp. 310—311; Clark, Anzio. p. 274.

947

Clark, Anzio, p. 281. 2Ibid.,р.287.

948

D'Este, Fatal Decision, p. 371.

949

Truscott, Command Missions, p. 375.

950

Trevelyan, Rome, 44, p. 303.

951

Holmes, World at War, p. 457.

952

Clark, Anzio, p. 317; Trevelyan, Rome'44, p. 316.

953

ed. Dear, Oxford Companion, p. 578.

954

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1223.

955

ed. Dear, Oxford Companion, pp. 579—580.

956

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 313.

957

Howard, Captain Professor, p. 155.

958

ed. Loch пег, Goebbels Diaries, p. 361. Stafford, Endgame 1945, pp. 189-191.

959

London Gazette, 8/8/I944.

960

Cornish, Images of Kursk, p. 7.

961

Имеется в виду Северский Донец.

962

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1202.

963

ed. Barnett, Hitler's Generals, p. 222.

964

Ibid.,р.221.

965

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1202.

966

Bellamy, Absolute Wav, p. 444.

967

Clark, Barbarossa, p. 338.

968

Keegan, Second World War, p. 458.

969

Clark, Barbarossa, p. 362.

970

Mellenthin, Panzer Battles, p. 212.

971

Guderian, Panzer Leader, p. 309.

972

Clark, Barbarossa, p. 364.

973

18 апреля Г.К. Жуков по поручению ставки вылетел на Северо-Кавказский фронт и вернулся в первой половине мая. Доклад И.В. Сталину он отправил 8 апреля 1943 г. после ознакомления с положением на Воронежском фронте в конце марта — начале апреля.

974

Цит. по изданию: Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 3-х томах. Т. З.М.: Изд-во «Новости» (АПН), 1990, с. 15.

975

Начальник Генерального штаба.

976

В состав Степного фронта были включены 5-я гвардейская общевойсковая армия генерала А.С. Жадова, 27, 53 и 47-я общевойсковые армии, 5-я гвардейская танковая армия, 1-й гвардейский механизированный корпус, 4-й гвардейский танковый и 10-й танковый корпуса, 3, 5 и 7-й кавалерийские корпуса. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 3-х томах. Т. 3. — М.: Изд-во «Новости» (АПН), 1990, с. 38.

977

Clark, Barbarossa, p. 365.

978

Carruthers and Erickson, Russian Front, p. 137.

979

Clark, Barbarossa, p. 365.

980

Hart, German Soldier, p. 138.

981

Mellenthin, Panzer Battles, p. 226.

982

Mellenthin, Panzer Battles, p. 213.

983

Ibid., p. 214.

984

Clark, Barbarossa, p. 367.

985

Mellenthin, Panzer Battles, p. 213.

986

BRGS 2/17.

987

Clark, Barbarossa, p. 370.

988

Clark, Barbarossa, p. 367.

989

Mellenthin, Panzer Battles, p. 226.

990

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 350; eds Becvor and Vinogradova, Writer at War, p. 228.

991

ed. Dear, Oxford Companion, p. 660.

992

Автоматическая винтовка появилась у немцев в 1944 г.

993

Simonov, Days and Nights, p. 5.

994

Cross, Citadel, p. 193.

995

Hart, German Soldier, p. 138.

996

Hart, German Soldier, p. 139.

997

Clark, Barbarossa, p. 368.

998

Guderian, Panzer Leader, p. 311.

999

Речь идет о 9-й полевой армии под командованием В. Моделя.

1000

ed. Dear, Oxford Companion, p. 660.

1001

Cross, Citadel p. 204.

1002

Cross, Citadel, p. 195.

1003

Ibid., p. 205; ed. Dear, Oxford Companion, p. 660. См. также: Glantzand House, Battle of Kursk, Appendix D; Bellamy, Absolute War, p. 583.

1004

Keegan, Second World War, p. 469. цит. Джон Эриксон.

1005

Carruthers and Erickson, Russian Front, p. 135.

1006

Clark, Barbarossa, p. 376.

1007

eds. Beevorand Vinogradova, Writer at War, p. 231.

1008

Keegan, Second World War, p. 469, цит. Джон Эриксон.

1009

Young, Atlas, p. 204.

1010

Gilbert, Second World War, p. 442 (восемь самолетов); Bellamy, Absolute War, p. 581 (девять самолетов).

1011

Bellamy, Absolute War, p. ? (Так у автора.)

1012

ed. Dear, Oxford Companion, p. 660; eds Beevor and Vinogradova,Writer at War, p. 231.

1013

Bellamy, Absolute War, p. 583; Keegan, Second World War, p. 469, цитируется Джон Эриксон; Gilbert, Second World War, p. 442.

1014

Gilbert, Second World War, p. 471.

1015

Mellenthin, Panzer Battles, p. 229.

1016

Liddell Hart, Other Side, p. 74.

1017

Mellenthin, Panzer Battles, p. 225.

1018

Keegan, Second World War, pp. 454; eds Beevor and Vinogradova, Writer at War, p. 242.

1019

Glantzand House, Battle of Kursk, p. 252.

1020

Overy, Russia's War, p. 257.

1021

Glantz and House, Battle of Kursk, p. 280.

1022

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1203; Bellamy, Absolute War, p. 594.

1023

Mellenthin, Panzer Battles, p. 225.

1024

Bellamy, Absolute War, p. 587.

1025

Keegan, Second World War, p. 466.

1026

Медаль «Золотая Звезда».

1027

Speer, Inside the Third Reich, p. 288.

1028

О критике бомбардировок германских городов см.: Hastings, Bomber Command; Friedrich, Fire; Grayling, Among the Dead Cities. Оправдание: Bishop, Bomber Boys; Miller, Eighth Air Force; Webster and Frank Iand, Strategic Air Offensive.

1029

Hansard, 10/11/1932.

1030

Lewis, Aircrew, p. 14.

1031

Overy, Why the Allies Won, p. 107.

1032

Roberts, Holy Fox, p. 177.

1033

Donald Cameron Watt, Literary Review, 12/2001, p. 34.

1034

Neil Gregor, ВВС History, 4/2001, p. 7; Historical Journal, XLIII, no. 4.

1035

Overy, Why the Allies Won, p. 133. 3 Bishop, Bomber Boys, p. 385.

1036

LH 15/15/26.

1037

Alex Danchev, TLS, 28/12/2001, p. 7.

1038

Probert, Bomber Harris, p. 291.

1039

History Today, 3/2005, p. 51.

1040

Portal BoxAFilell.

1041

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 74.

1042

Bishop, Bomber Boys, p. 169.

1043

Ibid., р. 167.

1044

Miller, Eighth Air Force, illustration no. 29.

1045

Wyllie Archive.

1046

BRGS.

1047

KEN N4/2/4.

1048

History Today, 3/2005, p. 50. 2BRGS2/12.

1049

Speer, Inside the Third Reich, p. 279.

1050

Overy, Why the Allies Won, pp. 117-118.

1051

Websterand Frankland, Strategic Air Offensive, IV, pp. 273—283.

1052

Chant, Codenames, p. 191.

1053

Arthur, Dambusters, p. xi.

1054

Tooze, Wages of Destruction, p. 600.

1055

Ibid., p. 671.

1056

Bishop, Bomber Boys, p. 371.

1057

Overy, Why the Allies Won, p. 131.

1058

Overy, Why the Allies Won, p. 121.

1059

Lowe, Inferno, passim; Wheal and Pope, Dictionary, p. 448; ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 606; World at War.

1060

Speer, Inside the Third Reich, p. 284.

1061

ed. Lochner, Goebbels Diaries, p. 320.

1062

Miller, Eighth Air Force, pp. 192-208.

1063

Speer, Inside the Third Reich, p. 290.

1064

Gerhard L. Weinberg in eds Deutsch and Showalter, What If?, p. 206.

1065

Below, At Hitler's Side, passim.

1066

Отвратительных личностей.

1067

Первый в мире реактивный бомбардировщик.

1068

Gerhard L. Weinberg in eds Deutsch and Showalter, What If?, p. 207.

1069

Speer, Hitler, pp. 288—289.

1070

Overy, Why the Allies Won, p. 5; Wheal and Pope, Dictionary, p. 448.

1071

Gregor, Haunted City, passim.

1072

Feast, Master Bombers, passim.

1073

MARS Pentagon Papers Box 81/2.

1074

Portal Box A File IV.

1075

Portal Box A Filel V.

1076

Cunningham Add Mss 52577/20.

1077

Probert, Bomber Harris, p. 291.

1078

Cunningham Add Mss 52577/2.

1079

Cunningham Add Mss 52577/6.

1080

Лорд Черуэлл, советник Черчилля по науке, прежде оксфордский профессор физики Ф.А. Линдеман.

1081

BRGS2/21.

1082

BRGS2/22.

1083

Gilbert, Second World War, p. 440.

1084

Wheal and Pope, Dictionary, p. 448.

1085

Lunghi, Troubled Triumvirate, p. 14.

1086

Lunghi, Troubled Triumvirate, p. 14.

1087

Решение бомбить Дрезден было принято союзниками коллективно.

1088

Taylor, Dresden, passim.

1089

The Times, 7/2/2004, книжное обозрение, р. 13.

1090

Vonnegut, Slaughterhouse Five, p. 109.

1091

Ibid., p. 157.

1092

Daily Telegraph, 3/I0/2008, p. 17.

1093

Simon HefTer, Literary Review, 2/2004, p. 28.

1094

Robin Neillands, ВВС History, 2/2003, p. 45.

1095

Taylor, Dresden, p. 4.

1096

Portal File 6/14.

1097

Probert, Bomber Harris, p. 322.

1098

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 74.

1099

Norman Stone, Literary Review, 10/2008, p. 18.

1100

Overy, Why the Allies Won, pp. 117-118.

1101

Ibid., p. 131.

1102

Ibid.,p. 129.

1103

Speer, Inside the Third Reich, p. 278.

1104

Speer, Inside the Third Reich, p. 279.

1105

ed. Kimball, Complete Correspondence, II, p. 557.

1106

Alistair Home, History Today, 1/2002, p. 57.

1107

eds. Love and Major, Bertram Ramsay, p. 83.

1108

Below, At Hitler's Side, p. 184.

1109

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, p. 139.

1110

Liddell Hart; Other Side, p. 246.

1111

Ibid.

1112

Hesketh, Fortitude, p. x.

1113

Overy, How the Allies Won, p. 151.

1114

Gilbert, D-Day, p. 81.

1115

Stafford, Ten Days to D-Day, pp. 332—323.

1116

Ellis, Brute Force, p. 360.

1117

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 297.

1118

О вызревании плана см.: Roberts, Masters and Commanders, passim.

1119

eds. Danchev and Todman, War Diaries, p. 554.

1120

Gilbert, Churchill: A Life, p. 776.

1121

Maggs Brothers, Autograph Letters and Documents, p. 1427.

1122

Удлиненные заряды для проделывания проходов в проволочных заграждениях и минных полях.

1123

Arthur, Forgotten Voices, p. 115.

1124

Ibid.,р. 116.

1125

Ellis, Brute Force, p. 360.

1126

Имеется в виду операция «Энвил», ставившая цель отвлечьгерманские войска с севера Франции.

1127

Holmes, World at War, p. 463.

1128

D'Este, Eisenhower, p. 527.

1129

Hesketh, Fortitude, pp. 186—188.

1130

Nicholas Rankin, TLS, 23/1/2004, p. 12.

1131

Howard and Bates, Pegasus Diaries, p. 119.

1132

Ibid., p. 136.

1133

ed. Penrose, D-Day Companion, p. 225.

1134

ed. Liddell Hart, Rommel Papers, pp. 476—477.

1135

MHI German Report series, Foreign Military Studies, MSS B-720.

1136

Kershaw, Hitler: Nemesis, pp. 639—640.

1137

Liddell Hart, Other Side, p. 248.

1138

Танки «двойного способа передвижения», способные передвигаться и по суше, и по воде.

1139

Hastings, Overlord, p. 88.

1140

Ibid., p. 89.

1141

ed. Penrose, D-Day Companion, p. 223.

1142

Gilbert, D-Day, p. 85.

1143

Arthur, Forgotten Voices, p. 117.

1144

Gilbert, D-Day, p. 145.

1145

Hastings, Overlord, p. 95.

1146

Gilbert, D-Day, pp. 146—147.

1147

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 303; Gilbert, D-Day, p. 148.

1148

Weinberg, World at Arms, p. 688.

1149

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 304.

1150

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 304.

1151

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1211.

1152

«Тайное убежище» в задней части дома, где укрывались Анна Франк с сестрой и родителями от гестапо.

1153

Liddell Hart, Second World War, p. 568.

1154

Ian Sayer Archive.

1155

Gilbert, Second World War, p. 536.

1156

Hastings, Das Reich section in On the Offensive, p. 247.

1157

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 639.

1158

Ibid., pp. 451-455.

1159

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 340.

1160

Holmes, World at War, pp. 167, 241.

1161

TLS, Essays and Reviews 1963, p. 197.

1162

Irving, Hitlers War, pp. 662—664.

1163

Ian Sayer Archive.

1164

Красноречивый пример — фильм 2009 г. «Валькирия» с ТомомКрузом.

1165

Hastings, Armageddon, p. 201.

1166

Один из лидеров антигитлеровской оппозиции, бывший обер-бургомистр Лейпцига, затем советник концерна «Бош АГ».

1167

Roger Moorhouse, History Today, 1/2009, p. 3.

1168

Дипломат, участник германского движения Сопротивления.

1169

Roberts, Dealing with Dictators, p. 51.

1170

Британский посланник при Ватикане.

1171

I owe you («Я вам должен») — форма долговой расписки.

1172

ed. Dilks, Cadogan Diary, p. 129.

1173

Противоположное мнение: Joachim Fest, Plotting Hitler's Death; Patricia Meehan (The Unnecessary War, 1992); Klemens von Klemperer (German Resistance against Hitler: The Search for Allies Abroad, 1993).

1174

BRGS2/21.

1175

Cunningham Add Mss 52577/50.

1176

Royle, Pattonyp. 136.

1177

Williams, D-Day to Berlin, p. 200.

1178

Royle, Patton, pp. 139—141: Dupuyand Dupuy, Encyclopedia, p. 1212.

1179

Gilbert, D-Day,p. 180.

1180

Tobias Gray, History Today, 8/2008, p. 6.

1181

В 1940—1944 гг. символ свободной Франции, впоследствии партийный символ голлистов.

1182

ed. Langhorne, Churchill by Himself, p. 572.

1183

Egremont, Under Two Flags, p. 180.

1184

Lacouture, De Gaulle: The Rebel, p. 578.

1185

Churchill, Dawn of Liberation, p. 189.

1186

Hastings, Armageddon, p. 200.

1187

Предисловие Йена Кершоу к изданию: ed. Neitzel, Tapping Hitler's Generals, pp. 7—11.

1188

ed. Neitzel, Tapping Hitler's Generals, passim.

1189

Ibid., p.169.

1190

Название города Даугавпилс в 1893—1917 гг.

1191

ed. Neitzel, Tapping Hitler's Generals, passim, p. 205.

1192

ed. Neitzel, Tapping Hitler's Generals, passim, p. 207.

1193

ed. Neitzel, Tapping Hitler's Generals, passim, p. 219.

1194

Ibid., p. 222.

1195

ed. Neitzel, Tapping Hitler's Generals, passim, p. 228.

1196

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 347.

1197

Royle, Patton, p. 151.

1198

Ian Sayer Archive.

1199

Royle, Patton, p. 150.

1200

Eisenhower, Crusade in Europe, pp. 225—229.

1201

D'Este, Genius for War, pp. 602-603.

1202

Ian Sayer Archive.

1203

White, With the Jocks, p. viii.

1204

BRGS2/22.

1205

NA, заседание военного кабинета WM (45) 29.

1206

Gilbert, Second World War, p. 585.

1207

Churchill, Dawn of Liberation, pp. 188—189.

1208

Middlebrook, Arnhem, p. 443.

1209

Ibid., p. 444.

1210

Ibid. p. 439; ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 680; Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1215.

1211

Grant, World War II: Europe, p. 44.

1212

Hamilton, Monty: The Field Marshal, p. 181.

1213

Личный экземпляр генерала Стронга: Ian Sayer Archive.

1214

eds. Freidin and Richardson, Fatal Decisions, p. 225.

1215

Sayerand Botting, Hitler's Last General, p. 347.

1216

ed. Parrish, Simon & Schuster, pp. 88—89.

1217

Weintraub, Eleven Days, p. xiii.

1218

Да пошел ты!

1219

Фриц — прозвище немцев в годы Второй мировой войны.

1220

Royle, Pattonyp. 166.

1221

Bradley, General's Life, p. 367.

1222

Royle, Patton,p. 169.

1223

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1218.

1224

Delaforce, Battle of the Bulge, p. ? (Так у автора.)

1225

Jablonsky, Churchill and Hitler, p. 194.

1226

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 167.

1227

Whiting, Field Marshal's Revenge, p. ix.

1228

Whiting, Field Marshal's Revenge, p. 222.

1229

Andrew Taylor, 7XS2005; Royle, Patron, p. 196.

1230

Weintraub, Eleven Days, p. 177; ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 91;Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1218.

1231

Ibid.

1232

Hastings, Armageddon, p. 263.

1233

Davidson, Trial of the Germans, p. ? (Так у автора.)

1234

Goldensohn, Nuremberg Interviews. p. 131.

1235

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, pp. 429—430.

1236

Председателем суда чести, определявшим степень вины офицеров в заговоре, был Рундштедт; Кейтель участвовал в заседаниях и санкционировал тысячи арестов.

1237

Gilbert, Second World War, p. 386.

1238

Goldensohn, Nuremberg Interviews, 12/6/1946.

1239

Ibid. p. 166.

1240

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, pp. 615—616.

1241

Speer, Inside the Third Reich, p. 426.

1242

Ibid.

1243

Hastings, Armageddon, p. 421.

1244

Weintraub, Eleven Days, p. 178.

1245

BRGS 2/23.

1246

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, p. 188.

1247

eds. Deutsch and Showalter, What If?, PP- 204—206.

1248

Beevor, Berlin, p. 11.

1249

Hastings, Armageddon, p. 111.

1250

Below, At Hitler's Side, p. 184.

1251

Gerhard L. Weinberg in eds Deutsch and Showalter, What If?, p. 215.

1252

Carruthers and Erickson, Russian Front, p. 151.

1253

Beevor, Berlin, pp. 94—95.

1254

Carruthersand Erickson, Russian Front, p. 151.

1255

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1204.

1256

Clark, Barbarossa, p. 372.

1257

Mellenthin, Panzer Battles, p. 236.

1258

Bullock, Hitler, p. 657.

1259

Goldensohn, Nuremberg Interviews, pp. 345—346.

1260

Clark, Barbarossa, p. 374.

1261

Roberts, Stalin's Wars, p. 165.

1262

Информация предоставлена подполковником Александром Куликовым, 8.06.2008.

1263

Ошибка автора. «Мессершмитты» летали на авиационном бензине.

1264

КВ-85 в Курской битве не участвовали.

1265

eds. Burdick and Jacobsen, Haider War Diary, p. 309.

1266

Из интервью с подполковником Александром Куликовым, 8/6/2008.

1267

ШВАК (Шпитальный — Владимиров, авиационная, крупнокалиберная); по именам конструкторов Шпитального Б.Г. и Владимирова С.В.

1268

Mellenthin, Panzer Battles, p. 266n.

1269

Корсунь-Шевченковская операция 24 января — 17 февраля 1944 г.

1270

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1220.

1271

Арденнское сражение в декабре 1944-го — январе 1945 г., последнее контрнаступление немцев на Западном фронте.

1272

Видимо, речь идет о журналисте К.А. Мамедове, разведчике, прошедшем всю войну с 1942 г.

1273

Hastings, Armageddon, p. 111.

1274

Carruthersand Erickson, Russian Front, p. 130.

1275

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 356.

1276

Ibid., pp. 346-347.

1277

Ibid.,p. 347.

1278

Carruthers and Erickson, Russian Front, pp. 158—159.

1279

Edward Harrison, Spectator, 29/11/2008, p. 52.

1280

Hastings, Das Reich section in On the Offensive, p. 23.

1281

B Белорусской наступательной операции («Багратион») участвовали войска 1-го Прибалтийского, 3-го, 2-го и 1-го Белорусского фронтов.

1282

Overy, Russia's War, p. 292.

1283

Carruthersand Erickson, Russian Front, p. 158.

1284

Hastings, Das Reich section in On the Offensive, p. 23.

1285

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1220.

1286

Carruthersand Erickson, Russian Front, p. 156.

1287

Churchill, Dawn ofLiberation, pp. 155—156.

1288

Поражение советской 2-й танковой армии произошло не у границ Восточной Пруссии, а под Варшавой.

1289

Mellenthin, Panzer Battles, p. 283.

1290

ed. Dear, Oxford Companion, p. 755.

1291

Mellenthin, Panzer Battles, p. 281.

1292

ed. Dear, Oxford Companion, p. 1261.

1293

Ibid.

1294

Rees, World War Twoy pp. 295-296.

1295

Bor-Komorowski, Secret Army, pp. 316—317.

1296

Bor-Komorowski, Secret Army, pp. 316—317.

1297

ed. Dear, Oxford Companion, p. 1261.

1298

Haupt, Army Group Center, p. 212.

1299

Davies, 'Warsaw Uprising', p. 21.

1300

Butler, My Dear Mr Stalin, p. 280.

1301

Overy, Why the Allies Won, p. 3.

1302

Перевод цитаты с английского текста.

1303

Это СССР объявил войну Болгарии.

1304

Carruthers and Erickson, Russian Front, p. 160.

1305

Так у автора.

1306

Hastings, Armageddon, p. 133.

1307

Carruthersand Erickson, Russian Front, p. 171.

1308

Duffy, Red Storm, p. 252.

1309

Duffy, Red Storm, p. 261.

1310

Guderian, Panzer Leader, p. 377.

1311

Hastings, Armageddon, p. 276.

1312

Guderian, Panzer Leader, pp. 277, 305—306.

1313

Speer, Inside the Third Reich, pp. 420—421.

1314

Le Tissier, Zhukov on the Oder, p. 21.

1315

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, pp. 618—667.

1316

eds. Heiberand Glantz, Hitler and his Generals, p. 651.

1317

Ibid., p. 140.

1318

Hastings, Armageddon, p. 277.

1319

Grilbert, Churchill: A Life, p. 796.

1320

Butler, My Dear Mr Stalin, p. 314.

1321

NA, протоколы заседаний военного кабинета WM (45) 43.

1322

Domarus, Essential Hitler, p. 369.

1323

Ibid.

1324

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. 98.

1325

Clark, Barbarossa, p. 359.

1326

Sereny, Speer, passim.

1327

Douglas Porch, TLS. 14/1/2005, p. 23.

1328

Toland, Last 100 Days, p. 5.

1329

Carruthersand Erickson, Russian Front, pp. 174—175.

1330

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1228.

1331

Eisenhower, Crusade in Europe, pp. 399—402; Wilmot, Struggle forEurope, pp. 689—695.

1332

Beevor, Berlin, p. 324; Max Egremont, Literary Review, 5/2002, p. 4; Alan Judd, Sunday Telegraph, 27/4/2002, p. A3.

1333

Antony Beevor, Sunday Telegraph Review, 10/10/2004, p. 11.

1334

Beevor, Berlin, pp. 139, 324—325.

1335

ed. Dear, Oxford Companion p. 681.

1336

Le Tissier, Zhukov on the Oder, p. 19.

1337

Guderian, Panzer Leader, pp. 323—326.

1338

Carruthers and Erickson, Russian Front, p. 178.

1339

Ian Sayer Archive.

1340

ed. Sayer, Allgemeine SS, p. 43.

1341

Carruthers and Erickson, Russian Front, p. 180.

1342

Le Tissier, Battle of Berlin, p. 107.

1343

Alan Judd, Sunday Telegraph, 27/4/2002, p. A3.

1344

Max Egremont, Literary Review, 5/2002, p. 4.

1345

Beevor, Berlin, p. 410.

1346

Carruthersand Erickson, Russian Front, p. 181.

1347

Simon Sebag Montefiore, Spectator, 20/4/2002, p. 34.

1348

В приказе № 227 об этом нет ни слова.

1349

Roberts, Stalin's Wars, p. 264.

1350

Chris Bunting, letter to TLS, 10/2/2006, p. 17; Kuramoto, Manchurian Legacy, passim.

1351

С января по март 1945 г. было осуждено 1800 офицеров Красной Армии за преступления против мирного населения.

1352

Lilley, Taken by Force, passim; John Latimer, TLS4 18/4/2008.

1353

Предисловие Джона Эриксона к изданию: ed. Krivosheev, SovietCasualties, p. vii.

1354

Ibid., p. ix.

1355

Ibid.

1356

Парламентский закон о лишении прав состояния с конфискацией имущества по приговору к смертной казни или в силу объявления вне закона.

1357

NA, протоколы заседаний военного кабинета WM (45) 43.

1358

NA, протоколы заседаний военного кабинета WM (45) 43.

1359

См.: Kershaw, Hitler Nemesis; Trevor-Roper, Last Days of Hitler; Beevor, Berlin; Stone, Hitler; Toland, Last WO Days; Boldt, Hitler's Last Days; O'Donnell, Berlin Bunker

1360

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 246.

1361

Domarus, Speeches and Proclanations, p. 1388.

1362

Norman Stone, Literary Review, 10/2008, p. 18.

1363

Kershaw, Hitler: Nemesis, p. 821.

1364

Junge, Until the Final Hour, p. 184.

1365

Ева Браун приняла яд.

1366

Norman Stone, Literary Review, 10/2008, p. 18.

1367

Colrille, Fringes of Power, p. 596.

1368

Chuikov, End of the Third Reich, p. 217.

1369

Chuikov, End of the Third Reich, p. 241.

1370

Sunday Times, 19/3/1995, p. 21.

1371

Tooze, Wages of Destruction, p. 672. 2 Ibid.

1372

eds. Vinogradov and Others, Hitler's Death, p. ? (Так у автора.)

1373

Bernard Besserglick, letter to TLSy 28/10/2005, p. 17.

1374

Fraser, Quartered Safe, p. 201.

1375

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1291.

1376

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 380.

1377

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1291.

1378

Fraser, Quartered Safe, pp. 283—285.

1379

Из предисловия Виктора Дэвиса Хансона к: Sledge, With the Old Breed, p. xxiii.

1380

Fraser, Quartered Safe, pp. 52—53.

1381

Dupuyand Dupuy, Encyclopedia, p. 1303.

1382

Sledge, With the Old Breed, p. 233.

1383

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1305.

1384

ed. Parrish, Simon & Schuster, p. 380.

1385

Fraser, Quartered Safe, p. 141.

1386

Hastings, Nemesis, p. 11.

1387

Davidson and Manning, Chronology, p. 249.

1388

De Groot, Bomb, p. 71; Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1306.

1389

Из предисловия Виктора Дэвиса Ханеона к: Sledge, With the Old Breed, p. xxi.

1390

Dupuyand Dupuy, Encyclopedia, p. 1306.

1391

Ibid.,p. 1307.

1392

Hastings, Nemesis, p. 291.

1393

Hastings, Nemesis, pp. 514—519.

1394

ed. Dear, Oxford Companion, p. 531.

1395

Hersey, Hiroshima, pp. 65—66.

1396

Hastings, Nemesis, p. ? (Так у автора.)

1397

Hersey, Hiroshima, p. 70.

1398

Penney and Others, 'Nuclear Explosive Yields1, pp. 357—424.

1399

Fraser, Quartered Safe, p. 323.

1400

Hasegawa; Racing the Enemy, passim.

1401

De Groot, Bomb, p. 101; ed. Dear, Oxford Companion, p. 773.

1402

Chinnock, Nagasaki, pp. 9—10.

1403

Hastings, Nemesis, p. 560.

1404

Warren I. Cohen, TLS, 19/8/2005, p. 30.

1405

Monsarat, Cruel Sea, p. 156.

1406

Fraser, Quartered Safe, p. xiii.

1407

ed. Tsouras, Greenhill Dictionary, p. 518.

1408

Gilbert, Second World War, p. 1; Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1309.

1409

См. также: Atkinson, Army at Dawn, p. 5.

1410

Нюрнбергские документы: Ian Sayer Archive.

1411

ed. Dear, Oxford Companion, pp. 189—190.

1412

Ian Sayer Archive.

1413

Goldensohn, Nuremberg Interviews, passim; нюрнбергские документы: Ian Sayer Archive.

1414

Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. I.

1415

Ibid.,р.253.

1416

Последние издания на русском языке: Манштейн Э. Утерянныепобеды. Воспоминания фельдмаршала. М.: ACT, 2007; Гудериан Г.Воспоминания немецкого генерала. Танковые войска Германии во Второй мировой войне. 1939—1945. М.: Центрполиграф, 2008.

1417

Max Egremont, Literary Review, 5/2002, p. 4.

1418

Man Sayer Archive.

1419

Hastings, Armageddon, p. 130.

1420

Nicholas Stargardt, TLS, 10/10/2008, p. 9; TLS, Essays and Reviews1963, pp. 197-205.

1421

David Cesarani, Literary Review, 10/2000, p. 33.

1422

Niall Ferguson, Financial Times, 13/9/2008, раздел искусств, р. 17.

1423

Изречение принадлежит видному деятелю Французской революции Жоржу Дантону. В полном варианте оно звучит так: «De L'audace, encore de L'audace, toujours de L'audace» («Смелей, еще смелей, всегда смелей»).

1424

Liddell Hart, Other Side, p. 168.

1425

В 1941 — 1945 гг. СССР не располагал никакой другой нефтью, кроме кавказской.

1426

Западно-Сибирский нефтегазоносный бассейн открыт после войны, в пятидесятых — шестидесятых годах прошлого столетия.

1427

Schroeder, He Was my Chief, p. 19.

1428

Norman Stone, Literary Review, 10/2008, p. 18.

1429

В январе 1943 г. командующий военно-морскими силами Редер подал в отставку в ответ на приказ Гитлера расформировать надводный флот. Фюрер назначил его главным инспектором флота.

1430

Национальный день траура в память о погибших в Первой мировой войне.

1431

eds. Deutsch and Showalter, What lf\ p. 214.

1432

Liddell Hart, Other Side, pp. 228—230; Warlimont, Inside Hitler's Headquarters, pp. 256—257.

1433

Davidson and Manning, Chronology, p. 238.

1434

Nichol and Rennell, Tail-End Charlies, p. ? (Так у автора.)

1435

John Keegan, Daily Telegraph, 18/11/2000.

1436

ed. Wright, World at Arms, p. 174.

1437

Dupuy, Genius for War, pp. 253—255.

1438

Clark, Barbarossa, p. 41.

1439

Roberts, Masters and Commanders, passim.

1440

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1309.

1441

Dupuy and Dupuy, Encyclopedia, p. 1309.

1442

AdamTooze, TLS, 16/11/2007, p. 12.

1443

Потери США составили 405 399 убитых и 652 000 раненых.

1444

NA, протоколы заседаний военного кабинета WM (43), 49-е заседание, р. 141.

1445

Jon Latimer, Sunday Telegraph, 21/6/2008, книжное обозрение, р. 30.

1446

Grigg, 1943, р. 232.

1447

ed. Trevor-Roper, Hitler's Table Talk, p. 291.

Content

Эндрю Робертс
СМЕРЧ ВОЙНЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРЕЛЮДИЯ

Часть I НАПАДЕНИЕ

Глава 1 ЧЕТЫРЕ ВТОРЖЕНИЯ сентябрь 1939 — апрель 1940

1

2

3

4

Глава 2 ФЮРЕР-ИМПЕРАТОР май — июнь 1940

1

2

3

4

5

6

7

Глава 3 ОСТРОВ ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДЫ июнь 1940 — июнь 1941

1

2

3

4

5

6

Глава 4 БОРЬБА ЗА СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ сентябрь 1939 — июнь 1942

1

2

3

4

5

6

Глава 5 «ВЫШИБАЯ ДВЕРЬ» июнь — декабрь 1941

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 6 ЯПОНСКИЙ ТАЙФУН декабрь 1941 — май 1942

1

2

3

4

5

6

Часть II ПЕРЕЛОМ

Глава 7 ВЕЧНЫЙ ПОЗОР ЧЕЛОВЕЧЕСТВА 1939-1945

1

2

3

4

5

Глава 8 ПЯТЬ МИНУТ У МИДУЭЯ июнь 1942 — октябрь 1944

1

2

3

4

5

Глава 9 В ПОЛНОЧЬ НА «ОГОРОДАХ ДЬЯВОЛА» июль 1942 — май 1943

1

2

3

4

5

Глава 10 РОДИНА-МАТЬ ОДОЛЕВАЕТ ФАТЕРЛАНД январь 1942 — февраль 1943

1

2

3

Глава 11 «БИТВА ЗА АТЛАНТИКУ» 1939-1945

1

2

3

4

5

6

7

Глава 12 ВВЕРХ ПО «ИТАЛЬЯНСКОМУ САПОГУ» июль 1943 — май 1945

1

2

3

4

5

6

7

Часть III ВОЗМЕЗДИЕ

Глава 13 НАЧАЛО КОНЦА март — август 1943

1

2

Глава 14 ЖЕСТОКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ 1939-1945

1

2

3

4

5

Глава 16 НА ЗАПАДНЫХ РУБЕЖАХ август 1944 — март 1945

1

2

3

Глава 17 НА ВОСТОЧНЫХ РУБЕЖАХ август 1943 — май 1945

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 18 СТРАНА «ЗАХОДЯЩЕГО» СОЛНЦА октябрь 1944 — сентябрь 1945

1

2

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

АББРЕВИАТУРЫ

БИБЛИОГРАФИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

КАРТЫ И СХЕМЫ

1