Белва Плейн

БЕССМЕРТНИК

Моему мужу, спутнику всей жизни

Род проходит, и род приходит,

а земля пребывает во веки.

Екклесиаст

Книга первая

ТЕРНИСТЫЕ ПУТИ

1

Вначале было тепло. Теплая кухня. Стол, черная чугунная плита и выцветшие обои в красный цветочек. Девочка лежит в кроватке, в тепле, а мать неспешно и уверенно ходит от стола к плите, от плиты к столу. Она напевает, и тихий голос ее чуть подрагивает; песенка, хоть и детская, не баюкает и не смешит, девочке слышится в ней печаль.

— Не пой, — командует она.

Мать удивленно смолкает.

— Представляешь, — рассказывает она потом мужу. — Анне не нравится мой голос! Она сегодня не позволила мне петь.

Отец смеется и наклоняется над кроваткой, берет Анну на руки. У него песочно-рыжая борода и серо-голубые глаза. Отец нетороплив и ласков, особенно когда обнимает маму; девочке тогда хорошо и спокойно.

— Поцелуй маму! — велит она.

Родители снова смеются, и девочка понимает: она сказала что-то смешное и они ее любят.

Длились похожие друг на друга дни и годы. Мама сновала от стола к плите, от плиты к столу. В мастерской, что примыкала к кухне с улицы, папа тачал ботинки и выделывал из кожи конскую упряжь. На широкой кровати в задней комнате мама рожала на свет детей. Анна запомнила, как родилась двойня, два мальчика, рыжие, как она и папа.

По пятницам на стол стелили льняную скатерть, давали к чаю сахар и белый хлеб. Папа приводил из синагоги нищих; они были грязные и дурно пахли. Их угощали самым вкусным: сливовым повидлом и куриной грудкой. В комнате царил полумрак. Дрожащий свет от единственной свечки пронизывал мамину руку, когда она колдовала над праздничной трапезой, и мерцал на жемчужных капельках-сережках. В мамином лице и словах, казалось, сияла высокая и прекрасная тайна.

И девочка думала, что мир незыблем и останется таким навсегда. Она не могла представить, что кто-то где-то живет иначе. В местечке была всего одна улица — летом пыльная, зимой топкая или обледенелая; потом улица превращалась в дорогу, доходила до реки и, перебравшись через мост, тянулась мимо других, точно таких же еврейских местечек. Дома цеплялись друг за дружку вдоль улицы или лепились вокруг деревянной синагоги, базара и школы. Все тут тебя знали и называли по имени.

А те, кто не знали тебя — чужие, — жили за рекой, напротив, где над деревьями торчал острый шпиль костела. Дальше, на лугах, пасся скот, а еще дальше ветер колыхал пшеницу, и колосья то клонились до самой земли, то снова вставали сплошной золотой стеной. На другой берег отправлялся по утрам разносчик молока и возвращался с двумя тяжелыми деревянными ведрами на коромысле. Местечковые за реку ходили редко. Да и зачем, если ты не молочник и не торговец? Иногда, впрочем, мама брала девочку с собой на тот берег — купить овощей или яиц.

Дни были отмерены и поделены папиной молитвой: утренней, дневной, вечерней; а еще — уходом и приходом братьев. Они ходили в школу в черных костюмчиках и в фуражках с козырьком. Недели тоже отмерялись строго: от субботы до субботы. Год длился от зимы до зимы, тихой, с бесшумно падающим снегом и голосами, которые звонко и далеко разносились в стылом недвижном воздухе. Потом снег превращался в дождь, и сирени стояли в саду, вымокшие насквозь, и белые и лиловые цветочки летели с веток в грязь. А потом ненадолго наступало лето. И снова — холода.

Душным жарким вечером Анна сидит на ступенях крыльца и смотрит на звезды. Из чего, интересно, они сделаны? Она слышала, что вроде бы из огня. И Земля тоже сделана из огня, и, если взглянуть на Землю со стороны, она сверкает, как звезда. Неужели правда?

Папа не знает, его не занимают такие вещи. Его вообще не интересует то, чего нет в Торе. Мама вздыхает и говорит, что тоже не знает. Хорошо бы женщины могли получать образование и узнавать обо всем на свете. Мама слышала: где-то далеко жена раввина открыла школу для девочек. Там, наверно, и про звезды учат, и на других языках разговаривать, и еще многому другому. Но Анне в такую школу не попасть — слишком дорого. Да и к чему все эти знания здесь, в местечке, какая польза от них для жизни?

— Хотя, — добавляет мама, — не во всем надо искать пользу. Некоторые вещи просто красивы, прекрасны сами по себе. — Мамин взгляд устремлен вдаль, во тьму. — Может, и жизнь со временем изменится, кто знает?..

Анна об этом не задумывается. Звезды мерцают, искрятся. Воздух — точно шелк. На горизонте сбиваются в стадо облака, ветер приносит глоток прохлады. В доме напротив со стуком закрывают на ночь ставни: клик-клак. Анна встает и идет на кухню.

Порой она слышит обрывки родительских разговоров; разговаривают они каждый вечер, вполголоса или шепотом; обрывки складываются постепенно во что-то понятное. Родители говорят об Америке. Анна уже видела карту и знает: если ехать много дней по земле, где они живут — она называется Европой, — то в конце концов упрешься в океан. Океан — это много воды. Океан еще шире той земли, которую ты проехал. По нему надо плыть на корабле много дней. От воображаемого путешествия замирает сердце.

У многих местечковых родственники уехали в Америку. В Нью-Йорке живет мамина троюродная сестра, Руфь, ее увезли туда еще до рождения Анны. Почта приносит письма, похожие на сказки: в Америке все люди равны, и это очень хорошо, потому что никто не делит народ на бедных и богатых. Там настоящая справедливость, ты ничем не лучше и не хуже другого. А еще в Америке можно стать очень-очень богатым, носить золотые браслеты и есть на золоте и серебре.

Папа с мамой давно уже ведут разговор об отъезде, но их всегда что-то останавливает. Сначала у бабушки случился удар. В Америку ее, обезножевшую, лежачую, не впустили бы, а уехать и оставить ее одну было нельзя. Потом бабушка умерла, но родились близнецы, Эли и Дан. А следом за ними Рахиль. А после Циля. И папе теперь надо накопить побольше денег. Так что придется еще год-другой подождать.

Анна понимает: они не уедут никогда. Просто родителям надо перед сном поговорить об Америке — как о проржавевшей кастрюле, о соседях, деньгах и детях. По привычке. Да, они останутся здесь навсегда. И когда-нибудь, еще очень нескоро, Анна вырастет, станет невестой, как Красотка Лея — та, что живет сразу за мостом и помогает своему отцу ходить за курами. Анна тоже будет невестой, а потом ее, в белой фате, под расшитым покрывалом, поведут в синагогу, и кругом будут петь скрипки. А после она станет матерью и будет лежать на кровати, как мама, с новорожденным младенцем. Но жизнь останется прежней, и папа с мамой будут всегда — не постаревшие, а такие, как сейчас.

И дом их тоже вечен, их надежный, уютный дом. И Рахиль будет так же шевелиться рядом во сне. И старый пес звякнет цепью, вылезая из конуры. И ветер заколышет занавеску, и летние ночи будут пахнуть сеном и сосновыми иглами, и будут цвести у калитки мамины желтые розы. Ночные птицы… Кваканье лягушек… Я существую, я живу здесь, я засыпаю…

2

Когда Анна рассказывала или просто вспоминала историю Красотки Леи, речь ее — и слова, и ритм — сразу делалась, как у двенадцатилетней девочки, которой она и была в ту страшную пору.

«Мама послала меня на ферму, за яйцами. Мы с Красоткой Леей стояли у крыльца и пересчитывали яйца. Потом я попросилась зайти в хлев, теленочка посмотреть новорожденного. В хлеву я и была, когда они появились, трое, верхом на пахотных лошадях, ворвались во двор чуть не галопом.

Красотка Лея, видно, решила, что они тоже за яйцами, — улыбкой их встретила. Они спрыгнули с лошадей, один схватил ее за плечи. Они смеялись, но были злые… То есть я не поняла, какие они были, но Красотка Лея вскрикнула, и я поскорее залезла по лестнице на чердак и спряталась.

Они затащили ее в хлев, заперли дверь. Ох, как же она кричала! Они были пьяные, ругались по-польски, а глаза — точно щелочки на плоских лицах. Они задрали ей юбку — так, что лицо закрылось. Ой, сейчас они ее раздавят, раздавят! Нельзя смотреть, я знала, что нельзя смотреть, но не смотреть тоже не могла.

Как бык с коровой, ну — точно. Мы тогда шли с мамой и увидели, и мама сказала: „Не смотри“, а я спросила: „Почему?“, и она ответила: „Ты слишком мала, не поймешь. И испугаешься“.

Но бык с коровой меня нисколько не напугали. Они занимались каким-то простым, обычным делом. А тут — тут было ужасно. Сначала Лея извивалась и брыкалась, потом ее крики из-под юбки превратились в плач, она умоляла оставить ее, скулила, попискивала, точно щенок или котенок. Двое держали ей руки, а третий лег на нее сверху. Потом они менялись, пока все трое на ней не побывали. Под конец она уже не шевелилась и не плакала. Я подумала: „Боже, они ее убили!“

Они ушли, дверь оставили нараспашку. Во дворе кудахтали куры. На Красотку Лею упал свет снаружи. Она так и лежала, с юбкой на лице, голые ноги раскинуты, и меж них липкая кровь. Я еще долго просидела на чердаке, потом спустилась. Дотронуться до Леи я боялась, но все же заставила себя подойти и опустить ей юбку. Она дышала, но была без сознания. Подбородок у нее был разодран, черные косы разметались и спутались. Я подумала: когда она придет в себя, она захочет умереть.

Потом я вышла на улицу, и меня стошнило в траву. А после я взяла корзинку с яйцами и пошла домой».

Так Анне это и запомнилось — надолго, навсегда. И так, годы спустя, представлялись ей мужчина с женщиной, хотя она мечтала забыть и представлять их совсем иначе.

Вечером, перемыв посуду, мама сказала:

— Пойдем, Анна, посидим немного на крылечке.

Однако на улице уже висел синий сумрак. За деревьями шевелились тени, кто-то приближался, кто-то скакал по дороге, все ближе, ближе…

— Я не хочу на улицу, — сказала Анна.

— Хорошо, попросим папу забрать малышей на улицу и поговорим здесь.

Мама легла с ней рядом на кровать, взяла за руку; ладонь у мамы была горячая и шершавая.

— Послушай меня, — сказала мама тихонько. — Я отдала бы все на свете, лишь бы тебе не привелось сегодня увидеть то, что ты увидела. Этот ужас, отвратительный ужас! — Мама вся дрожала. У нее и рука дрожала, и голос. — Мир бывает иногда очень страшен, а люди — хуже зверей. И все-таки, Анна, запомни: хороших людей намного больше. А о сегодняшнем постарайся забыть как можно скорее.

— Их накажут?

— Во-первых, нельзя доказать, кто именно это сделал. Ведь их никто не видел.

— Я видела. И запомнила лица. Особенно того, низенького, толстого. Он всегда носит красную рубашку и напивается в шинке у Крона.

Мама села на кровати:

— Послушай, Анна. Ты слушаешь? Так вот: никогда, никогда и никому не говори, что ты это видела! Поняла? Никому. Иначе с тобой случится беда! И с папой, и со мной, с нами со всеми… Никогда, слышишь, никогда!..

Девочка испугалась:

— Да, я поняла. Но значит, с такими людьми ничего не сделаешь?

— Ничего.

— Тогда как мы можем знать, что это не случится снова? Даже с тобой?

Мама молчала. А девочка ждала ответа.

— Мы можем быть уверены, что такого больше не будет? — спросила она опять.

— Нет, Анна, думаю, что нет.

— Значит, им все всегда сойдет с рук? Даже если они нас убьют?

— Да. И ты уже достаточно взрослая, чтобы это знать.

Девочка заплакала. Мать обняла ее, прижала к себе.

Так они и лежали, когда вошел папа. Лицо у него было какое-то смятое, в морщинах. Он остановился на пороге.

— Все, я решил. Нельзя больше откладывать. К весне наскребем денег, продадим мебель, серьги твои, подсвечники серебряные, что твоя мать оставила. Продадим и поедем. Мы должны уехать в Америку!

— Но нас семеро.

— Да хоть семнадцать, все равно надо ехать. Здесь жить нельзя! Я хочу хоть раз заснуть ночью без страха, хоть раз в жизни. А потом и умереть можно.

Значит, им всегда страшно — здесь, в нашем надежном доме? И маме, которая так спокойно и споро управляется с детьми и хозяйством? И папе, который вечно мурлычет себе под нос и улыбается, а его сильные руки забивают гвоздики и режут кожу?.. Значит, они всегда боялись… А я не знала.

Зима 1906 года выдалась небывало теплой. Короткие снегопады оставляли на земле лужи и грязную жижу. Дул влажный теплый ветер, люди потели в тяжелых пальто, чихали, мучились ознобами. В конце февраля зарядили дожди, с темного набрякшего неба косо спускались бесконечные мокрые нити. Единственная в местечке улица превратилась в непролазную топь; речушка, что мирно струилась внизу под откосом, вышла из берегов и залила все дворы.

Болезнь пришла с реки — сначала в те дома, что стояли ближе к берегу. В середине марта там умерли старик и младенец. На другой стороне умерла целая крестьянская семья. Каждый новый день приносил слухи о новых больных и новых смертях. Болезнь бушевала по всей округе, и к северу, и к югу. Люди, жившие на отшибе, в пяти километрах от местечка и деревни, приносили своих мертвых сюда — хоронить. Зараза походила на картофельную паршу, что в иной год ползет по полям медленно и неумолимо, не пропуская ни единого ряда. Податься было некуда, спастись негде. И никто не знал, что делать. Только ждать.

Говорили, что болезнь — из-за наводнения, зараза попала в питьевую воду. В деревне ксендз сказал, что болезнь послана людям за грехи. Сменяли друг друга погребальные мессы, часами не смолкали церковные колокола, вызванивая печально и приглушенно в неиссякающих потоках дождя. Едва дождь прекращался, к кладбищу одна за другой тянулись похоронные процессии: ксендз, служки со свечами и хоругвями, священная реликвия в коробке со стеклянной крышкой. Покачивалась на носилках статуя Пресвятой Девы; женщины плакали.

В доме у Анны жили с закрытыми ставнями.

— Если болезнь не отступит, — говорил отец, — они начнут винить нас.

— Даже не знаешь, чего больше бояться — их или холеры, — обреченно отозвалась мама.

— А в Америке, — сказала Анна, — холеры нет, и никто никого не боится.

— К лету мы будем в Америке, — твердо сказал папа.

Может, они и уехали бы в тот год. Кто знает?

Мать и отец умерли в конце марта, проболев всего два дня. С ними вместе умерли Циля и Рахиль. Анна и близнецы даже не заболели.

Они остались живы — рыжеволосая кудрявая девочка и десятилетние мальчишки; они проводили на кладбище четыре гроба, отстояли на пронизывающем до костей ветру, пока читалась длинная молитва, услышали стук комьев земли о крышки гробов. «Скорее же, скорее, — мысленно торопила Анна. — Очень холодно». А потом подумала: «Я их забуду… Нет! Надо закрыть глаза, представить их лица, голоса, вспомнить, как они произносили мое имя. И сохранить в памяти».

Они — на кухне своего дома, своего бывшего дома. Кто-то его проветрил, продезинфицировал. Кто-то принес супу. В кухне тесно: собрались все соседи и соседки в черных накидках и шалях.

— Таки что будет с этими детьми?

— У них никого нет! Нельзя жениться людям, у которых нет родственников.

— Верно…

— Что ж, делать нечего. Придется общине им помочь.

А кто эта «община», которая поможет? Да конечно же он, самый богатый, от него — все милости, ему — весь почет. Вот он выступает вперед, Мейер Крон, хозяин шинка, торговец и ростовщик. Высокий, рябой человек в крестьянских сапогах и шапке, с всклокоченной седой бородой. Голос у него тоже какой-то всклокоченный, но говорит он веско, с расстановкой.

— Так кто заберет детей? Ты, Абрам? Ты, Йосл? У тебя места хватит!

— Мейер, сам знаешь, я всегда делаю, что могу. Одного бы я принял, но не троих.

Мейер Крон хмурится. Морщины у него на лбу такие глубокие — прямо весь лоб в складочку.

— Мы не разделяем семьи! — рявкает он оглушительно. — Так кто готов взять троих сирот? Я вас спрашиваю?

Все молчат. Ноги у Анны слабеют, подкашиваются, точно в них растаяли суставы.

— А-а, — говорит Мейер, — я знаю, что вы думаете! Вы думаете: Мейер богач, пускай сам берет. — Он разводит непомерно длинными руками. — Кто я, по-вашему? Ротшильд, да? Я и так половину общины кормлю. «Мейер, школе нужна новая печь», «Мейер, такой-растакой сломал ногу, и его семья голодает», и так без конца! Давай, Мейер, давай!

Покашливанье, пошаркиванье ног. Соседи сказали Эли, что он теперь мужчина, и мальчик изо всех сил старается не плакать.

— Хорошо, — говорит Мейер Крон. — Ладно, — вздыхает он. — Мои дети выросли и упорхнули. Дома, видит Бог, места много. Для близнецов есть комната, а Анна может спать на одной кровати со служанкой. — Голос его становится тише, мягче. — Ну, Анна, что скажешь? А ты, Эли? Кто из вас Эли и как зовут второго? Вечно я забываю. — Он кладет руки на худенькие мальчишечьи плечи. — Ну, пошли домой, — говорит он.

Мейер Крон хороший, порядочный человек. Но Анна идет точно нагишом, точно все смотрят на нее, на ее округлившуюся грудь, на ее тело, ее тайну. Точно с нее сорвали одежду, осрамили. Как Красотку Лею.

У Кронов в доме достаток. Два этажа, деревянные полы. В зале ковер. У тети Розы есть меховая пелерина. Дом убирает служанка, а тетя Роза только стоит за стойкой в лавке: обслуживает покупателей или перемеривает ткани. Еще она иногда помогает мужу в шинке, а он ей — в лавке.

Анна у них на подхвате и работает поэтому не покладая рук. Под вечер она валится от усталости. Но выглядит хорошо. И ростом пошла в мать: высокая, ладная. С ярко-рыжими, пышными волосами. В доме у Кронов всех кормят досыта.

— Сколько тебе лет? — спрашивает как-то дядя Мейер. Анна помогает ему сворачивать ткань в тяжеленные рулоны с металлическим штырем в середине и укладывать их обратно на полки.

— Шестнадцать.

— Как время летит! Выросла ты в моем доме, расцвела. Хорошая, работящая девушка. Пора тебе мужа подыскать.

Анна молчит, но дядю Мейера это нисколько не смущает. Он говорит свое, не важно — слушают его или нет; такая уж манера.

— Да, давно пора тебя пристроить. Но мне же вечно некогда! Люди думают: Мейер Крон богач, о чем ему волноваться? Господи, да я целыми ночами заснуть не могу, голова от забот пухнет, столько дел сразу…

Он всегда жалуется и всегда, даже пребывая в самом лучшем настроении, говорит о людях со скрытой обидой. Анна знает: на самом деле это не обида, а все тот же постоянный страх. Когда растешь в чужом доме, приучаешься подлаживаться под хозяйские настроения, чуять их заранее, разбираться в причинах — явных и скрытых. Да, дядя Мейер боится, еще больше, чем боялся папа, потому что он на виду, он в местечке лицо заметное. Когда в волость присылают нового начальника полиции, задабривать его идет Мейер, он покупает спокойную жизнь для всей общины. А свой покой ему приходится покупать отдельно: он одаривает крестьян, чтобы не устроили в шинке погром, чтобы не разграбили лавку во время праздничных гулянок. Мужичонка, что приходит с заискивающей улыбкой просить денег в долг и, разумеется, тут же их получает, вполне может вернуться и спустить ростовщика с лестницы в его же собственном доме или натравить на него свору цепных собак…

— Да и о братьях твоих пора подумать. Что с ними станется? Погоди-ка, сколько им теперь лет?

— Четырнадцать.

— Надо же, четырнадцать! Что с ними делать? Чем они заработают на жизнь? — И дядя Мейер начинает рассуждать вслух: — У Розы в Вене есть дядя. Он перебрался туда очень давно, может, слышала? Мехами торгует. И сын его, кстати, приедет нынешней весной в наши края — лисьи шкурки скупать. Так-так, это идея…

Анне кажется, что он и сам похож на лиса, этот тощий, пронырливый молодой человек из Вены. Глазки как угольки, городской костюм сидит, точно шкура на звере. А говорит так много и быстро, что примолк даже дядя Мейер. Эли и Дан пооткрывали рты.

— …а в Опере мраморные ступени и золоченая резьба по всем стенам. Здание огромное: таких домов, как этот, в нем штук тридцать уместится, половина вашей улицы.

— Ты мне рассказываешь! — не утерпел дядя Мейер. — По-твоему, я не видел больших домов? Да я в Варшаве такого повидал!

— В Варшаве? И вы хотите сравнить ее с Веной? Я же говорю о культурной стране! Стране, где евреи пишут пьесы и преподают в университете, где никто не боится, что мужики с перепою пожелают развлечься и устроить вам маленький погром.

— Вы хотите сказать, что евреи в Вене такие же люди, как все остальные? — спрашивает Дан.

— Ну, они, конечно, не танцуют на балах при дворе Франца-Иосифа, но не они же одни! Зато у них есть все: красивые дома, кареты; они владеют крупными магазинами, торгуют фарфором, турецкими коврами, модной одеждой. Вы бы посмотрели, в каком магазине я работаю! Мы как раз недавно купили второе помещение, еще больше первого. Если усердно трудиться и вовремя шевелить мозгами, непременно пойдешь в гору и твои дети и внуки станут большими людьми.

Молодой, похожий на лиса торговец роняет семена, которые дают быстрые всходы.

— Весной, наверное, поеду в Париж, — невзначай произносит он. — Или я повторяюсь?

— Нет, нет. Вы об этом не рассказывали, — говорит Дан.

— Мы заключили с тамошними концернами сделку на продажу мехов, и хозяин хочет кое-что обсудить. Ну и, конечно, в Париже новейшие моды, свежие идеи для привлечения розничных покупателей. Хозяин обещал взять меня с собой.

Кошка часто-часто чешет за ухом; чайник на плите выкипает; в воздухе висят непроизнесенные вопросы.

— Сюда я больше не приеду. У нас появились новые поставщики. В Литве.

— Другими словами, если ты забираешь мальчиков, то прямо сейчас? — подытоживает дядя Мейер.

— Только так.

Дан смотрит на Анну. В его глазах мольба и отчаянное желание. Да, пускай едут, здесь их ничего хорошего не ждет. Дядя Мейер ничего не может для них сделать. И кем они станут? Носильщиками — с лямками и ремнями вокруг пояса? Будут таскать мешки по улицам Люблина? Не лучше ли научиться в Вене чистому ремеслу, выйти в люди, жить в достатке, держаться, как этот меховщик, уверенно и свободно?

До свидания, Эли. До свидания, Дан. Курносые носики, грязные личики. Никто, кроме меня, вас не различает. А это так просто: у Эли на одной ноздре родинка, а у Дана щербинка на переднем зубе.

— Я заберу вас в Америку, — говорит Анна. — Приеду туда, заработаю денег и пришлю вам на дорогу. В Америке будет лучше.

— Нет, это мы заработаем денег и пришлем тебе. Нас двое, и мы мужчины. И ты вернешься к нам из Америки. Если прежде уедешь.

Из Америки не возвращаются.

Через пару недель после их отъезда тетя Роза говорит:

— Анна, у меня для тебя новость. Дядя Мейер подыскал очень порядочного молодого человека.

— Но я уезжаю в Америку.

— Глупости. Ехать одной, неведомо куда, в шестнадцать лет?

— Я не боюсь, — произносит Анна не очень искренне. Может, все-таки… Ведь здесь как-никак ее дом, родина. Здесь, по крайней мере, знаешь, чего бояться. И все же — Америка… Анне она почему-то представляется тропическим островом, который поднимается из океанских вод и манит, сияющий, серебристо-зеленый, в конце долгого плавания. Она знает, конечно, что на самом деле Америка совсем иная, но так уж ей мечтается.

— Я буду скучать, — робко признается тетя Роза. — Ты мне стала как дочка. Родных дочерей я не вижу, повыходили замуж, разъехались. — И добавляет просительно: — Ты только разок посмотри на него. Может, передумаешь?

Он приглашен на ужин в пятницу, маленький тихий человек из соседнего местечка. Свой хлеб он зарабатывает мелочной торговлей: ходит по фермам с табаком, нитками и всякой всячиной в большом мешке. Лицо у него угреватое, изо рта пахнет чесноком, улыбка добрая и печальная. Анне он отвратителен. Ей даже стыдно, что приличный, честный человек вызывает у нее такое отвращение.

Она вспоминает Красотку Лею и мужчин, которые делали с ней это. Но сейчас перед ней не пьяница, не насильник! С ним будет совсем иначе! Все равно — противно.

— Послушай, Анна, — говорит тетя Роза, — давай смотреть правде в глаза. Ты круглая сирота без гроша за душой. Кого ты ждешь? Ученого? Купца? Принца? Ох уж эти глупые браки по любви, — вздыхает она. — За них страдают и расплачиваются дети. Твой отец был красавец, знал ремесло. Женись он на девушке из зажиточной семьи, открыл бы свое дело, глядишь — и детям бы что-нибудь в наследство оставил.

— Мои родители любили друг друга! Вы даже не представляете, как счастливо мы жили!

— Конечно, я ничего плохого про них и не говорю. Твоя мать была умница и благочестивая еврейка. Я знала ее прекрасно. Ей бы еще… Ну да ладно, чего говорить, когда родители детей голыми да босыми оставили. Ничего, детка, могло быть и хуже. Благодари Бога, что уродилась хорошенькой, не то пришлось бы идти за какого-нибудь старика вдовца и нянчить его детей. А тебе нашли молодого, незлого. Ты думаешь, мы не выясняли? Мы бы не отдали тебя за человека, который будет дурно обращаться с женой.

— Тетя Роза, я не могу…

Тетя Роза всплескивает руками. Лицо ее покрывается сеточкой горестных морщин.

— Ой, как же рассердится дядя Мейер! Ведь он столько для тебя сделал! Анна, Анна, кого ты ждешь? Чего ты хочешь?

Чего она хочет? Увидеть мир, весь мир, а не только это забытое Богом местечко; хочет быть свободной, слушать музыку, хочет надеть новое розовое платье. Иметь свой дом и чтобы не надо было за все благодарить. Спасибо за угол, за чужой кров, который спасает от холода и дождя. Спасибо за пищу, только я всегда стыжусь попросить добавки. Спасибо за эту толстую, нелепую, уродливую, бурую шаль, которую вы давно сносили и теперь отдали мне. Спасибо.

У Анны есть четыре серебряных подсвечника — от каждой бабушки по паре. Два она сохранит — они еще теплые от маминых рук. Два других продаст: вырученных денег хватит, чтобы добраться до Америки. Анна уедет.

Тарантас берет пассажиров на вершине холма, чтобы лошади заодно отдохнули после подъема. Внизу, в излучине реки, как на ладони лежит местечко. Вон деревянная крыша синагоги. Вон базар: у прилавков, как всегда, суета, из птичьего ряда доносятся кудахтанье и хлопанье крыльев. Все заняты делом, все живут так изо дня в день, из года в год.

— Эй, поторапливайся, — говорит кучер. — Садись скорее. Впереди долгий путь.

Тарантас со скрипом катит по верхней дороге, вдоль реки. Вот последние окраинные домики, деревянный забор, за ним купы сирени. Через месяц зацветут мамины желтые розы, куст будет стоять, точно в праздничном уборе.

Дорога сворачивает в низину, бежит по плоским полям; над темной свежевспаханной землей курится парок, молодая зелень сверкает в лучах весеннего солнца. Местечко скрылось, стерлось, едва свернула дорога. Прошлое осталось за холмом. Дорога ведет вперед.

Пыль, мухи, грязь постоялых дворов. Граница: охранники, документы, допрос с пристрастием. Неужели не пропустят? Потом Германия: аккуратные вокзальчики, на платформах продают конфеты и фрукты. Не растратить бы чересчур много из заветного узелка, где она прячет деньги и серебряные подсвечники. В Гамбург им помогают попасть люди из эмиграционной службы, немецкие евреи в добротных костюмах и белых рубашках с галстуками. Они приносят еду, оформляют бумаги, перепаковывают коробки, сундуки и перины. И очень торопятся побыстрее погрузить чужаков на корабль и выдворить их из Германии.

Атлантика — вроде барьера меж двух миров шириною в десять дней. Одиноко, скорбно сигналят пароходы в плотном молочно-сером тумане. Завывает ветер; вздымается, словно дышит, грудь моря; скрежещет машина в трюме; скрипит деревянная обшивка. Рвотно содрогается пустой желудок; ее качает, мотает на верхней полке; ослабевшие, обессилевшие пальцы устали цепляться за край. Вокруг неумолчное гуденье голосов: смеются, спорят, жалуются по-еврейски, по-немецки, по-польски, по-литовски, по-венгерски. Кража: бедняки крадут у бедняков. Вон та женщина потеряла золотое распятие! Не спускай глаз с узелка с подсвечниками!.. Рождается ребенок, мать воет от боли. Умирает старик, вдова воет от горя.

И вдруг все кончается. За бортом — широкая спокойная река. С палубы виден берег: дома, деревья. Они все ближе. Ветер колышет листья, посверкивает их серебристая изнанка. Воздух свежий, терпкий и слегка вяжет рот, как недозрелая ягода. Над кораблем реют чайки, кружатся, круто взмывают вверх, камнем падают вниз.

Америка.

3

В доме на улице Хестер пять этажей. Мамина троюродная сестра Руфь живет на самом верхнем с мужем, Солли Левинсоном, четырьмя детьми и шестью квартирантами. Анна станет седьмой.

— У тебя нет места, — смятенно сказала она. — Ты очень добра, но я боюсь стеснить…

Руфь откинула волосы с потного лба.

— А где, интересно, ты найдешь дом, чтоб никого не стеснить? Лучше уж оставайся, здесь ты, по крайней мере, родственница. Да и, сказать по правде, никакая это не доброта — нам деньги нужны. Мы ведь за всю квартиру двенадцать долларов в месяц отдаем, да за газовое освещение, да за уголь для плиты… С тебя будем брать по пятьдесят центов в неделю. Немного ведь, правда?

Как же тут воняет! Вонь проникала с улицы через входную дверь и, взбираясь по лестнице, впитывала все запахи нижних этажей: чад от лука, шипевшего в жиру на сковородках; смрад засоренной уборной; отвратный пар из-под утюгов; ядовитый табачный дух из квартиры на первом этаже — тамошние жильцы промышляли скруткой сигар. Анна сглотнула, с трудом подавив тошноту. Нет, отказываться нельзя. Да и откажись она — куда пойдет?

А Руфь продолжала уговаривать. Прекрасные темные глаза ее глядели встревоженно, под ними темнели глубокие, неистребимые круги.

— Мы с Солли спим прямо на кухне: по вечерам, как закончим шить, отодвигаем машинки к стене и раскладываем на полу матрац. Женщины-жилички спят в лучшей комнате, с окном, никто им там не мешает. А мужчины в задней комнате, где вытяжная шахта. Ну, чем плохо? Ты шить-то умеешь?

— Только белье чинить. Ну и юбку самую простую, пожалуй, сошью. У меня не было времени учиться, ведь я помогала в лавке.

— Ничего, научишься. Солли отведет тебя завтра на фабрику, ему так и так работу нести.

В углу — груда черных мешков с пиджаками и брюками. Сверху на мешках спят два бледных кучерявых ребенка.

— Поможешь Солли донести мешки, он познакомит тебя с хозяином. На фабрике тебя в два счета научат строчить штаны. На отделке, если рука набита, можно по тридцать центов в день зарабатывать.

Анна положила на пол свои узелки, развязала шаль, и ярко-рыжие волосы рассыпались по плечам.

— Что же мне никто не написал, какая ты красавица! Девочка моя, бедная… — Руфь протянула к ней руки, по локоть черные от линючей брючной ткани. — Анна, не бойся, я о тебе позабочусь, ты тут не будешь одна. Может, и не о такой жизни ты мечтала, но ведь это только начало. Привыкнешь.

Самым худшим оказались не вонь и не теснота — их еще можно было как-то переносить, — а шум. Чуткая на ухо Анна поминутно вздрагивала, точно от кулачных ударов. С улицы доносился гнусавый голос старьевщика: «Жакеты, пятьдесят центов, жакеты, пятьдесят центов». Грохотали по мостовой телеги и фургоны. Лязгали вдалеке вагоны наземки. Да еще непрерывное, до самой полуночи, тарахтенье швейных машинок. Неужели им не суждено выспаться, неужели вся жизнь пройдет в ожесточенном труде?

Иногда, в особенно душные ночи, Анна и Руфь спускались посидеть на ступенях. Заснуть в помещении было невозможно, а спать — как некоторые — на пожарной лестнице они боялись, потому что женщина из дома напротив вот так и скатилась во сне на землю и разбилась насмерть. Ночные облака розовели от сполохов фабричных труб, работавших без остановки и днем и ночью; звезд на таком небе не было видно вовсе. А в Польше в летние ночи звезды помигивали яркие, близкие, они висели прямо над кронами деревьев.

— Очень ты тихая, — сказала Руфь. — Тревожишься о чем-нибудь? О братьях?

— Да, я скучаю. Но у них все хорошо. Хозяин отвел им целую комнату, и Вена им очень нравится, красивый город.

— Здесь-то, видит Бог, красоты никакой.

— Да уж.

— Но здесь у нас есть будущее. Я пока в это верю.

— Я тоже верю. Иначе бы не приехала.

— Знаешь… Неправильно, что ты гнешь спину от зари до зари. В твоем возрасте и жизнь должна быть, не только работа. Надо знакомиться с мужчинами. Это я виновата: ты здесь уже четыре месяца, а я ничего для тебя не сделала. Попрошу Солли подыскать что-нибудь, хоть танцкласс. Здесь их очень много, вполне приличных.

— Если у меня вдруг выкроится свободный час, я лучше пойду в вечернюю школу. А то так и не выучу английский, времени нет.

— Тоже неплохая идея. Подучишься, станешь машинисткой — глядишь, и мужа получше найдешь. Зарабатывают машинистки немного, но должность престижная. Только… — В голосе Руфи зазвучало сомнение. — Только, может, туда иммигрантов не берут? Ладно, попытка не пытка.

— Я в школу хочу не за тем, чтоб мужа найти. Просто хочу чему-нибудь научиться.

— Вся в мать. Я ее хорошо помню. — Руфь вздохнула. — Я бы тоже хотела поучиться. Но попробуй прокорми детей, а тут еще один… — Она снова вздохнула и положила руку на вздымающийся под фартуком живот.

Всего десять лет назад Руфи было столько же, сколько сейчас Анне. Неужели замужество не приносит женщине ничего, кроме тягот? Руфь такая усталая, смирившаяся с судьбой. Но мама такой не была. Или была? Что могла знать Анна о матери? Мамы не стало, когда ей было всего двенадцать лет.

Руфь понизила голос:

— Жаловаться, конечно, последнее дело, но пробиться трудно, очень трудно. Как люди пробиваются, не представляю! Некоторым деньги сами в руки плывут. Но это не про моего бедного Солли.

В одном из окон колыхнулся свет: видно, кто-то зажег керосиновую лампу. Желтая полоса легла на ступени.

— Со мной вместе сюда приехала девушка, Ханна Фогель, твоя мать ее знала. Она вышла замуж за человека, с которым познакомилась на пароходе. Он ступил на берег без единого цента в кармане, но парень был толковый. Завел какие-то связи, перебрался в Чикаго. Открыл там галантерею. Теперь, я слыхала, у него уже сеть магазинов. А мой Солли… — Руфь вдруг оживилась: — Да, Солли-то подружился с управляющим. Никогда ведь не знаешь наперед: может, он решит открыть свою фабрику и возьмет Солли в дело?

Анна представила Солли, вечно скрюченного в углу за швейной машинкой. Тощий человечек с робкой и острой, как у крота, мордочкой. Бедная Руфь, на что она надеется? Бедный усталый Солли. Им не пробиться никогда. Люди, приехавшие в Америку за двадцать лет до Руфи и Солли, по-прежнему живут на этих улицах. Здешние старики — худющие, с темными, скорбными, изумительными глазами — кажутся Анне более хрупкими и беззащитными, чем местечковые старцы; они торгуют вразнос всем подряд: ношеной одеждой, курами, шляпами, рыбой, очками… Их старухи жены — толстые, бесформенные. Вернее, и формой, и цветом они напоминают картошку. Их дряблая кожа позабыла о солнце.

Где же розовое платье? Где свобода и музыка?

И все-таки чудес кругом немало. Ночью на улицах светло, почти как днем. А дома, в Польше, идешь по улице с фонарем — и то спотыкаешься. В пустом магазине, который сдается внаем в конце улицы, установили синематографический аппарат: бросишь монету, заглянешь в дырочку и увидишь движущуюся картинку — индейцы нападают на поезд. Бросишь другую — и красавица по имени Айрин Касл заскользит, закружится в танце с высоким стройным кавалером.

Анна бродила по городу бесцельно, просто ходила и смотрела. Под эстакадой на Второй авеню работницы роняли жгучие слезы около хренорезок. Бродяг Анна обходила опасливо: они спали прямо во дворах, поближе к теплым вытяжным трубам пекарен. Она шла мимо синагог, пристроившихся в нижних этажах доходных домов на улице Баярд. Миновав пять, десять, двадцать перекрестков, она оказывалась в районах, где люди и дома выглядели совсем иначе, где звучала чужая непонятная речь. В итальянских кварталах ребятишки так и шныряли под ногами, шустрые, пронырливые, не то что чахлые, печальные дети с улицы Хестер. Мороженщик с маленькой тележкой чуть не насильно совал прохожим свои розовые и желтые приторно-сладкие шарики. Шарманщик с серьгами в ушах, обмотанный пестрым шелковым платком, крутил ручку шарманки, и в ясном утреннем воздухе разносился щемящиймотив; на плече у шарманщика сидела любопытная обезьянка в красном пиджачке. Анна наблюдала, вслушивалась в мелодичную, похожую на пение итальянскую речь. Потом начинались ирландские улицы. Кабаки с неизменной арфой и трилистником на вывесках. Женщины в лохмотьях, удивительно красивые, с мягкими нежными лицами.

А вот улица Мотт, узкоглазые чудные торговцы предлагают арбузные семечки и сахарный тростник. За приоткрытыми дверями подвалов китайцы играют в карты. Косички у них свисают чуть не до пола. Зато китайских женщин и детей ей не случилось увидеть ни разу. Как же так? Где они?

Миры. Что ни квартал, то новый, совсем чужой мир. Откуда, из каких неведомых краев приехали сюда люди? Китайские, ирландские деревни — какие они? Похожи ли на родное местечко? Каково жилось всем этим иммигрантам? Ведом ли, знаком ли им наш страх? Может, они не столь уж другие? Может, они похожи на меня?

4

Ее звали мисс Мери Торн. Она стояла перед классом: тоненькая, подтянутая, в темной саржевой юбке и крахмальной блузке; справа от нее висела карта Соединенных Штатов, а слева — портреты Вашингтона и Линкольна. Анне казалось, что учительница очень на них похожа. Все американцы высокие, стройные, с вытянутыми лицами.

Вечерней школе отвели класс, где днем, должно быть, занимались десятилетние дети. Парты низенькие, колени не просунешь; приходилось сидеть боком. Лампочка под потолком слепила, жара от раскаленных радиаторов стояла нестерпимая; учеников клонило в сон, многие зевали, ерзали. Но Анна просиживала весь урок не шелохнувшись. Смотрела во все глаза. Слушала, впитывала. Мисс Мери Торн изливала знания щедро, не скупясь.

В конце зимы учительница подозвала Анну после занятий:

— Анна, вы сделали очень большие успехи. Даже не верится, что вы никогда прежде не изучали английский. Я думаю перевести вас в более продвинутую группу.

— Спасибо, мисс, — сказала Анна. Гордая и смущенная похвалой, она взглянула на мисс Торн, не зная, вежливо ли попрощаться первой, можно ли ей уйти.

Учительница смотрела на Анну. Многие не выдерживали ее взгляда — лицо мисс Торн было почти всегда строго и неприступно. Но не сейчас. Сейчас глаза ее, увеличенные стеклами забавных очков, что цеплялись за переносицу без оправы, смотрели мягко и доброжелательно.

— Анна, скажите, что вы намерены делать в жизни? Вы задумывались о будущем? Я спрашиваю, потому что вы не похожи на остальных. У меня ведь много учеников, есть с кем сравнить… И не так уж часто попадаются люди, столь явно отличные от прочих.

— Я не знаю, что я могла бы делать, — медленно проговорила Анна. — Мне кажется, я просто хочу узнавать все больше и больше. Я пока ничего не знаю, а хочу знать все.

Мисс Торн улыбнулась:

— Все? Не чересчур ли?

— Нет, конечно, всего не узнаешь. Но мне иногда кажется, будто между мною и миром какой-то полог, занавес. И я хочу отдернуть его, чтобы видеть яснее. Я ничего не знаю о прошлом и о том, как устроен мир сейчас. Ведь мало знать окрестные улицы и местечко в Польше, откуда я родом.

— Вас там чему-нибудь учили?

— Женщина, учительница, приходила домой к одной из девочек, и мы там учились считать, писать и читать. На идише.

— Не на иврите? Ах да, древнееврейский только для мальчиков, верно? Священный язык.

— Да, только для мальчиков.

— Ну а здесь, как вы знаете, все устроено иначе. Девочек обучают наравне с мальчиками.

— Я знаю. Это хорошо.

— Конечно. Так вот, Анна. — Учительница встала и стремительно прошла к полке с книгами. — Получить обширные знания — дело нехитрое. Секрет тут один: надо читать. Просто читать. Более того, если читать, читать и читать, можно даже не ходить в школу, можно обучать себя самостоятельно! Только никому об этом не говорите, а то школу придется закрыть. Во-первых, вы должны каждый день прочитывать газету — «Таймс» или «Джеральд». «Джорнал» не покупайте, это дешевое бульварное чтиво. А еще я составлю для вас список книг, длинный список, его хватит на годы. Мы расстанемся, а список еще долго будет помогать вам вместо меня. Для начала узнайте побольше о вашей новой родине, о ее истории. Это — книга об индейцах, удивительная поэма, называется она «Песнь о Гайавате». Написал ее один из лучших наших поэтов, мистер Генри Уодсворт Лонгфелло. Когда одолеете — вернете и расскажете, что вы думаете об этой книге. А я дам вам следующую.

Над камином висело круглое зеркало в золоченой раме. Все в нем отражалось причудливо и странно: она сама с вышитой салфеткой на коленях, с цветастой чашкой в руках; столик, на нем чайник, блюдо с пирогом; мисс Торн — с другой стороны стола. Все уплощенное, смещенное. Даже мисс Торн казалась в зеркале растянутой вширь.

— Это кривое зеркало, линза, — пояснила мисс Торн, проследив взгляд Анны. — Я в нем большого смысла не вижу. Но впрочем, это не мой дом.

— Не ваш?

— Моего племянника. Семья у него маленькая — жена и ребенок, — а дом достаточно велик. И когда я переехала из Бостона, они пригласили меня здесь поселиться. Мне тут живется очень славно.

— А в Бостоне вы тоже работали в школе? — робко спросила Анна.

— Да, я преподаю с тех пор, как сама окончила школу. В Нью-Йорк я переехала, поскольку мне предложили стать помощницей директрисы в частной школе для девочек. Там я и провожу весь день. А по вечерам обучаю английскому новых американских граждан, таких, как вы.

— А девочек чему вы учите? Ведь они уже умеют говорить по-английски?

— Я преподаю латынь и древнегреческий.

— А что такое ла… Ох, простите, я задаю слишком много вопросов.

— Отнюдь. Не смущайтесь, Анна. Не задавая вопросов, ничего не узнаешь. Спрашивайте.

— Я хотела узнать, что такое латынь. И древнегреческий.

— Давным-давно, около двух тысяч лет назад и даже раньше, в Европе существовали две могучие державы, где говорили на этих языках. Теперь языки эти не разговорные, их еще называют «мертвыми», но законы, идеи, которые оставили нам говорившие на них народы, живы и поныне. К тому же и латынь, и древнегреческий — прародители английского. Понятно?

Анна кивнула:

— Понятно. По-моему, девочки в вашей школе счастливицы. Учат такие интересные вещи.

— Жаль, не все они это понимают. Им бы вашу жажду знаний. Поэтому мне и нравится преподавать в вечерней школе. Многие из вас хотят учиться, и я чувствую, что приношу настоящую пользу.

В гостях у мисс Торн Анна чуть осмелела. Учительница была здесь совсем другая, в классе кафедра отделяла ее и возвышала над всеми. Анна задала новый вопрос:

— Скажите, разве люди говорят на одном языке по-разному? Вот вы, например, говорите иначе. Потому что жили в Бостоне, да?

— Что значит «иначе»?

— Ну, просто я замечаю, что некоторые слова у вас звучат не так. Слово «парк», допустим, вы произносите иначе, чем здешние американцы.

— У вас изумительный языковой слух! Да, действительно бостонцы звучат несколько иначе. Выходцы с Юга и со Среднего Запада тоже звучат по-своему.

— Понятно. А ответьте, пожалуйста, еще на один вопрос…

— Если смогу.

— Просто я никогда не пила чай из таких чашек… Что надо делать с ложечкой, когда я размешаю сахар?

— Положить на блюдце.

— Глупый, наверное, вопрос. Я и сама могла бы сообразить. Но мне так хочется делать все, как положено, по-американски.

— Нет, Анна, вопрос не глупый. Запомните, пожалуйста: в какое бы общество вы ни попали — а я надеюсь, что у вас большое будущее, — никогда не смущайтесь. Хорошие манеры — воплощение здравого смысла, и сводятся они к двум простейшим правилам: надо быть опрятным и думать об удобстве окружающих. Я уверена, что у вас не возникнет с этим ни малейших затруднений.

— Тогда можно я возьму еще кусочек пирога? Очень вкусно.

— Конечно, пожалуйста. А после чая я дам вам список литературы, который я наконец составила. Потому-то я и пригласила вас сюда: в школе то и дело отвлекают, а здесь мы все спокойно обсудим.

Список был длинный, строчки и буковки ровные, подтянутые, как сама мисс Торн. Анна пробежала глазами первые названия.

Готорн: «Дом о семи фронтонах».

Харди: «Возвращение на родину».

Диккенс: «Дэвид Копперфилд», «Холодный дом».

Теккерей: «Ярмарка тщеславия».

Генри Джеймс: «Бостонцы», «Вашингтон-сквер».

— Вашингтон-сквер? Это же тут, совсем рядом, да? — воскликнула Анна.

— Правильно. Прежде чем Генри Джеймс перебрался в Англию, он жил неподалеку отсюда. Мои родственники по отцовской линии были с ним хорошо знакомы. А семья моей матери родом из Бостона.

— Настоящие американцы, — пробормотала Анна.

— Ничем не лучше вас. Просто приехали сюда несколько раньше. И вы станете самой настоящей американкой, Анна, не сомневайтесь. Тем и особенна эта страна, тем и хороша.

— Жаль, что у меня так мало времени для чтения, — обеспокоенно сказала Анна. — Когда еще я все это прочту…

— Ничего, время найдется. Хотя бы по воскресеньям.

— По воскресеньям я работаю.

Мисс Торн удивленно вздернула брови, и Анна поспешила объяснить:

— Я сегодня взяла выходной, потому что вы меня пригласили, это такая честь, мне так хотелось прийти… Но обычно в это время я работаю.

— Дома? Там, где живете?

— Да. Мы шьем, — кивнула Анна.

— Скажите, там, вероятно, нет и места, чтоб почитать без помех, в уединении?

— Остаться одной? Что вы! Только на крыльце, если погода теплая. Но там тоже шумно. А в холод и вовсе негде. И письмо-то братьям не напишешь. Когда все вокруг говорят, я не могу собраться с мыслями и не знаю, о чем писать.

— Увы… А в этом доме столько пустых комнат… Как жаль, что не всегда можно поступать так, как хочется. Одно, впрочем, я точно сделаю: моя племянница примерно вашего роста и размера, и я спрошу, нет ли у нее для вас добротного старого пальто. Пальто удобнее и лучше, чем ваша шаль. И, скажем так, выглядит по-американски. А еще я подарю вам некоторые книги из этого списка — у меня есть парные, — и с них начнется ваша будущая библиотека. Я принесу их в школу, вам ведь трудно сюда вырваться.

Анна накинула на плечи шаль, и они вышли в просторную прихожую. Напротив, сквозь раскрытую дверь, виднелась комната, заполненная книгами от пола до потолка. Маленький мальчик играл гаммы на большом черном рояле.

— Анна, вы не обиделись, что я предложила вам пальто?

— Что вы! Я рада, мне очень нужно пальто!

— Когда-нибудь вы и сами станете человеком дающим, я уверена!

— Я буду отдавать с радостью, мисс Торн… Если этот день когда-нибудь настанет.

— Непременно настанет. И я непременно напомню вам о нашем разговоре. Пути наши к тому времени, надеюсь, не разойдутся.

На это надежды мало, мисс Торн. Пути наши разойдутся. Но я буду помнить о вас всегда. Всю жизнь.

5

— Наверное, ты и есть Анна, — послышался над головой мужской голос.

Она сидела на ступеньках с книгой. «Кругом первобытный лес. Перешептываются сосны, шуршит болиголов…»

Анна нехотя оторвалась от чтения и вернулась на притихшую субботнюю улицу, по которой бесшумно двигались старики в черных одеждах. Взглянула вверх.

— Можно присесть? — спросил он тихонько.

— Конечно. Садитесь. — Она подвинулась, искоса разглядывая незнакомца. «Умеренный, средний», — определила она для себя. Среднего роста и возраста. Молодой, но уже — не молодой; глаза, волосы, костюм — тоже средние, без примет. Черты лица правильные, ничем не выдающиеся.

— Я — Джозеф. Джозеф Фридман, родственник Солли.

Джозеф, а не Иосиф. Американец, родился в Нью-Йорке. Анна о нем слышала, он работает маляром, на отделке жилых домов. И встречу эту наверняка подстроила Руфь. Неймется ей, ну точь-в-точь тетя Роза! Не успокоится, пока не подыщет тебе мужчину — все равно какого: кривого, косого, тупого, — лишь бы ходил в штанах. Нет, разумеется, этот не косой и не кривой, но мне так хотелось почитать. И о замужестве я пока не думаю.

— Руфь попросила меня прийти, познакомиться с тобой. Я, честно сказать, идти не хотел, устал уже от бесконечных знакомств. Меня ведь пытаются женить на каждой девушке, которая сходит с парохода. Впрочем, на этот раз — не буду кривить душой — я рад, что пришел.

Анна посмотрела на молодого человека повнимательней. Что кроется за такой непривычной откровенностью? В лице его не было превосходства, самодовольства, он глядел прямо и просто.

— Мне так неловко, — сказала она. — Я ничего не знала. Зачем только Руфь…

— Не оправдывайся. Естественно, ты в этом заговоре не замешана. Хочешь немного прогуляться?

— Пойдемте, — сказала она.

Он положил ее руку себе на согнутый локоть. Ногти у него чистые, воротничок свежий. Это, во всяком случае, Анне понравилось. Что бы там люди ни говорили, быть чистым и аккуратным бедняку не так-то просто.

Они начали встречаться каждую субботу. В полуденную жару шли по теневой стороне улицы. Могли пройти молча два, три квартала. Джозеф оказался человеком сдержанным, немногословным, лишь изредка разговорится — не остановишь. Но она слушала с интересом: он умел очень живо описывать людей и события.

— Вот улица Ладлоу, в этом доме я родился. Мы жили тут, пока отец держал портняжную мастерскую. Но потом он совсем ослеп, иголку разглядеть не мог, и мы переехали туда, где мама живет и по сей день. Две тесные комнатки за бакалейным магазином. Что за жизнь! Магазин открыт до полуночи, шесть дней в неделю. Продавали все подряд: хлеб, банки с соленьями и маринадами, печенье, содовую воду. Мама за перегородкой резала салат. Такая маленькая, худенькая, с такой покорной улыбкой. Я вспоминаю детство и сразу вижу эту улыбку. И чему было улыбаться? Идиотизм какой-то!

— Ну, может, ее не тяготила нелегкая жизнь? Ее радовали дети…

— Ребенок. Я у них один. Когда я родился, обоим перевалило за сорок.

— А твой отец — какой он был?

— У него было высокое давление. И все его расстраивало. Видно, жизнь измотала его еще прежде, чем родители попали в Америку. Но почему ты меня не прервешь? Надоел, наверно, говорю без умолку.

— Я люблю слушать про людей. Расскажи еще.

— Нечего рассказывать. Ты же сама здесь живешь. И знаешь, каково на этих улицах — да-да, именно на улицах, я все детство провел на улице, потому что в нашем доме и приткнуться было негде. Мы были очень бедны, вот и весь сказ.

— Похоже, вы жили даже беднее, чем мы в Польше.

— Не знаю, как жили вы в Польше, но помню, как ел на ужин кусок хлеба с соленым огурцом. Иногда, конечно, выпадали дни и получше, но нечасто. А потом мы купили магазин.

— И все же, — начала Анна задумчиво, — мне кажется, что беды тебя не согнули. По натуре ты все-таки оптимист.

— Да. Потому что я верю.

— В себя?

— И в себя тоже. Но главное — верить в Бога.

— Ты настолько религиозен?

Он кивнул, серьезно и значительно:

— Да, я верю. Верю, что на все, что происходит, есть своя причина. Хотя нам она не всегда ведома. Я считаю, мы должны принимать все — и хорошее, и плохое. Мы — каждый из нас — должны выполнить свое предназначение, прожить, как задумано Богом. И слушать не хочу все эти новомодные философии, этих бездельников, которые протирают штаны по кафешкам и рассуждают, как спасти мир. Все уж давно ясно, решено раз и навсегда на горе Синай. В это я верю твердо.

— Тогда почему в мире до сих пор столько бед и несправедливости?

— Очень просто. Потому что люди ведут неправедную жизнь. Очень просто. Анна, надеюсь, ты не атеистка?

— Что ты, конечно, нет! Но о религии я знаю очень мало. И не вполне ее понимаю.

— Ну, женщинам не обязательно разбираться. Ты и без того честная, добрая и хорошая. И очень умная. Я восхищен твоим упорством: ты все время учишься, читаешь так много книг.

— А ты… совсем не читаешь?

— Нет времени. Встаю до свету, раньше пяти утра. А за день намашешься кистью, задравши голову на лесах, — вечером никакая наука в голову не лезет. Хотя, честно сказать, я никогда не отличался особым прилежанием. Только по арифметике хорошо шел. Я насчет цифр здорово соображаю. Даже на бухгалтера когда-то подумывал выучиться.

— Раздумал?

— Надо было работать, — ответил он коротко. — Послушай, на Западном Бродвее есть неплохое местечко, можем там поужинать. Подают суп, рагу и пирог — всего за тринадцать центов. Неплохо, да еще с кружкой пива, а? Пойдем?

— Пойдем. Но пива я не пью. Можешь мое выпить, если захочешь.

Руфь сказала:

— Одно в этой стране точно хорошо: не надо копить деньги на свадьбу. Не то что дома. Свахи, конечно, и здесь промышляют, но современные люди к ним не обращаются. Понравились друг дружке — и поженились. Вы оба работаете, деньги на жизнь есть… — Анна промолчала. — Ну, расскажи мне, как у вас там — с Джо?

— Он Джозеф. Никто не называет его Джо.

— Почему?

— Не знаю. Но ему подходит имя Джозеф. В нем больше достоинства.

— Ну ладно, Джозеф так Джозеф. Так расскажи, как у вас дела?

— Нечего рассказывать.

— Как нечего?

— Ну… Мне он нравится. Но нет… — Анна подыскивала точное слово. — Понимаешь, нет огня…

Руфь всплеснула руками. Одновременно вздернулись ее брови и уголки глаз.

— Тогда зачем ты тратишь на него время?

— Он мой друг. Без друзей очень одиноко.

Руфь поглядела на нее с недоумением. «С таким же успехом можно говорить по-китайски», — подумала Анна.

— Ты знаешь, большинство здешних жителей никогда даже не бывали к северу от Четырнадцатой улицы, — сказал однажды Джозеф.

— Я, например.

— Погоди, я тебе кое-что покажу.

Сиденья из тростника скользкие, прохладные; весенний ветерок подгоняет трамвай, а он катит все быстрее и быстрее по Лексингтон-авеню. Требовательно и властно звенит звонок. Когда вагон притормаживает на перекрестках, видны фасады домов на отходящих вбок улицах — ровные строгие ряды аристократических особняков с кадками вечнозеленых растений у парадных входов. Кажется, что до улицы Хестер отсюда тысячи миль.

— Мы сойдем на Мюррей-Хилл и пройдемся пешком до Пятой, — сказал Джозеф.

Тихие улицы; тень — свет — снова тень; изредка протарахтит экипаж; лошади лоснятся, помахивают заплетенными в косицы хвостами.

— На катанье едут, в Центральный парк, — пояснил Джозеф.

Анна удивлена: откуда он так хорошо знает жизнь и обычаи этой части города?

Вот перед одним из домов останавливается автомобиль. На заднем сиденье — дама в огромной шляпе с подколотой черной вуалькой. Водитель, в форме, в кожаных сапогах, выскакивает из машины и, обежав ее, помогает даме выйти. Под мышками у нее одинаковые, рыже-палевые собачонки. Дверь дома распахивается, и на пороге возникает девушка в бело-синем платье в полоску, в белом передничке с кружевной оборкой и таком же чепце. Дама передает ей собак и входит в дом. Девушка скрывается следом.

— Ну, нравится? — спросил Джозеф.

— Очень! Здесь так хорошо, — с жаром ответила Анна. — Я и не думала…

— Это еще ерунда. Вот, погоди, выйдем на Пятую авеню. Там будет на что посмотреть.

Сверкает солнце. Молодая зелень в парке, на углу Пятьдесят девятой улицы, отливает золотом.

— Это отель «Плаза», — сказал Джозеф. — А на другой стороне — знаменитый отель «Нидерланд».

Из гостиницы под навес выходит девушка в чудесном бледно-розово-палевом, точно внутренность персика, пальто, с фиалками на воротнике. С ней молодой человек в соломенной шляпе.

— Такие шляпы называются «канотье», — поясняет Джозеф.

Пара быстро пересекает улицу и устремляется куда-то по делам. Анна и Джозеф идут следом, им все равно, куда идти. Но тут свистит полицейский, машины рвутся вперед, и Джозеф с Анной вынуждены задержаться посреди улицы, на небольшом островке, где генерал Шерман, в полторы натуральных величины, сидит верхом на лошади.

— Кому-то памятник, да? — кивнул на него Джозеф.

Анна прочитала надпись на камне.

— Это тот самый генерал-северянин, который спалил все дома в Джорджии во время Гражданской войны.

Джозеф поразился:

— Я о нем и не слышал! Про Гражданскую войну я, конечно, знаю, но откуда у тебя столько всего в голове?

— Из истории. У меня есть книга об американской истории, — сказала Анна с гордостью.

Джозеф покачал головой:

— Удивительный ты все-таки человек, Анна.

За генералом Шерманом огромный дом из кирпича и белого камня, с чугунной оградой и воротами.

— Это особняк Вандербильтов. Вернее, один из них.

— Не отель?

— Нет, частный дом. На одну семью.

Анна решила, что он шутит.

— На одну семью? Не может быть! Здесь же сто комнат!

— А живет одна семья.

— Но почему они так богаты?

— Эта семья нажила капитал на строительстве железных дорог. Дальше и вправо, и влево стоят десятки таких особняков. Нефтяные деньги, стальные, медные. А у некоторых просто очень много земли. Ты и сама живешь на их земле — большинство домов в нашей части города принадлежат живущим здесь людям. Наша квартплата идет им в карман.

Анна представила себе дом-муравейник на улице Хестер:

— Ты считаешь, это справедливо?

— Может, и нет. А может, и да. Не знаю. Если у них хватило мозгов, чтобы это заработать, может, они и заслуживают такого богатства. Но что бы я ни думал, мир устроен так, а не иначе, и пока не придумают новый, я постараюсь приноровиться к этому.

Анна промолчала. А голос Джозефа вдруг зазвенел от волнения:

— Когда-нибудь, Анна, я тоже буду так жить. Ну, не во дворце, но в одном из особняков в этой части города, на тихой улице. Так оно и будет, помяни мое слово!

— Но как? Как ты этого добьешься?

— Трудом. И буду скупать землю. Земля — залог любого богатства, надо владеть землей. Иногда цена ее понижается, но ненадолго, вскоре она снова лезет вверх. Эта страна растет, развивается, здесь надо владеть землей, тогда обязательно разбогатеешь.

— Но откуда ты возьмешь деньги на землю?

— В том-то и вопрос! Я теперь коплю на дом, небольшой дом, буду сдавать квартиры. Но деньги копятся медленно, ох как медленно… — На мгновение он умолк, а потом сказал упрямо: — И все-таки у меня получится. Я буду когда-нибудь жить здесь, в лепешку расшибусь, а буду!

Его ожесточенная горячность встревожила Анну. Прежде он никогда так с нею не говорил. Он показался ей вдруг рассерженным, озлобленным и каким-то очень большим, огромным, хотя он вовсе не крупный мужчина. И голос у него чересчур громкий. Вот сейчас на шум распахнутся окна во всех домах и станут выглядывать люди! Но особняки были по-прежнему безмолвны…

Она тихонько сказала:

— Тебя слишком заботят деньги…

— Слишком? Так, по-твоему? Послушай, что я скажу тебе, Анна! Если у тебя нет денег, миру на тебя наплевать. Ты ничто. И умрешь, как мой отец, в конуре за бакалейной лавкой. Или будешь гнить всю жизнь, как Руфь и Солли. Хочешь гнить вместе с ними?

— Нет, конечно. — Она вздрогнула при одной лишь мысли об этом. И все же что-то в его рассуждениях не сходилось. — Великие писатели, художники — у них не было денег. Но мир их помнит и чтит. А ты рисуешь все таким уродливым, жестоким…

Джозеф взял ее голову обеими руками, повернул к себе. Взгляд его вдруг смягчился.

— Тебе словно пятнадцать лет, Анна, — ласково сказал он.

Она надумала это душной ночью, когда чад горелого жира недвижно висел в комнате и казался особенно нестерпимым. Шея сзади, под волосами, взмокла от пота; Анна мечтала об одном — искупаться в прохладной воде. Но где? Кругом люди… Она обтиралась губкой из мисочки с водой, а женщины входили, выходили… Некоторые были ей отвратительны, всегда неопрятные, грязные. Та, что спала с ней вместе, плакала и скулила в подушку. Пятилетний ребенок Руфи беспокойно метался на постели, у него был жар. Разве в такой комнате заснешь?

Ей вспомнилось, как горничная сходила с крыльца, по бокам которого стояли кадки с бессмертниками. На пароходе посреди Атлантики крестьянские девушки рассказывали о чистой сытой работе, которая ждет их в Америке — в таких вот аккуратных особняках. В таком доме она сможет спокойно спать, сможет расставить на полке книги, которые подарила ей мисс Торн; и даже — вдруг удастся? — накопит денег и купит у букинистов еще книг. Ведь ей не придется платить за жилье и еду. Она будет жить в приличном доме, в приличном месте, ходить по красивым улицам. Она лежала без сна и все думала, думала. И приняла решение.

— Руфь говорит: нельзя идти в служанки и я сошла с ума, — сказала она Джозефу несколько дней спустя.

— Почему? Это честный труд. Анна, делай, как нравится тебе, а не другим.

6

Так, значит, выглядят изнутри эти дома. Снаружи они похожи на тихие, умиротворенные лица с глазами-окнами и опущенными веками-шторами. А внутри все полы устланы бархатными коврами, идешь — шагов не слышно. Картины в золоченых рамах. Свежесрезанные розы, кремовые и нежно-розовые, хотя на улице уже сентябрь. Лестница: один марш, другой, все выше и выше. Анна шла следом за миссис Вернер.

— Семья у нас маленькая. Дочь замужем, живет в Кливленде. Так что в доме только мы с мистером Вернером и наш сын, мистер Пол. Это его комната. — Она открыла дверь, и Анна увидела ряды полок с тесно стоящими книгами, в углу — сапоги для верховой езды, а над камином — синее знамя с надписью «За Бога, Отечество и Йель».

— Все мужчины в нашей семье по традиции учатся в Йельском университете. Сын вернется из Европы только на следующей неделе, но пыль здесь все равно надо вытирать каждый день. А ваша комната наверху. — Они поднялись еще на марш. Перила блестели здесь не так ярко, ковра на ступенях не было. — Эта комната для портнихи, она живет тут по две-три недели весной и осенью, готовит к сезону мой гардероб. Дальше комната кухарки, а за ней — ваша.

Две последние комнаты были совершенно одинаковы: аккуратно застеленная кровать, комод с зеркалом, стул с прямой спинкой. Только у кухарки висело на стене огромное деревянное распятие. Неужели, неужели это возможно — целая комната для одного человека? Такая комната! С электрическим освещением! Даже раковина отдельная, высокая белая раковина, с когтистыми звериными лапами вместо опор.

— Устроит вас работа в моем доме?

— Да, да! Конечно!

— Хорошо. Получать будете пятнадцать долларов в месяц. Обычно я плачу двадцать, но у вас нет опыта, вас надо учить. Все понятно?

— Да.

— Анна, говорить следует: «Да, миссис Вернер».

— Да, миссис Вернер.

— Вы хотите приступить к работе сегодня?

— Да, да! Да, миссис Вернер.

— Тогда можете съездить домой за вещами. Так, сейчас одиннадцать… Машина мне до двух не понадобится. Куин вас отвезет.

— На автомобиле?

— Да. Ведь тащиться на трамвае через весь город с тяжелыми вещами неудобно.

— У меня немного вещей, они не тяжелые. Только одежда и подсвечники.

— Подсвечники?

— Да, мамины. Они очень ценные.

— Ну, тогда, конечно, привезите. — Дама улыбнулась — едва заметно и вполне доброжелательно.

Как же везде чисто! И сама она наконец чистая. Она начала с ванны, чистой белой ванны, заполненной горячей-горячей водой. Анна там чуть не заснула. Постель с чистым, накрахмаленным бельем — она будет спать здесь одна! Можно повернуться как хочешь, можно раскинуть руки, ноги, хоть на всю ширину.

Ей припомнился весь сегодняшний день. Поездка на машине — все закрыто, занавешено, похоже на комнатку, стены которой обтянуты нежнейшим, песочного цвета шелком. На сиденье ковер из серого меха, на нем выткана большая буква «В». Шофер Куин сидит снаружи, у него только дверца, а крыши нет. Он не сказал ей ни слова. Не очень-то ему, наверно, понравилась улица Хестер, где все глазели на машину как на диковину, где машине не пробраться среди фургончиков и тележек. Едва затормозили, дети облепили машину, точно мухи, и Куин очень рассердился. Но все же помог погрузить узлы и коробки.

Жаль, Джозеф не видел этой машины. Руфь снова сказала, что я спятила, раз иду в служанки и теряю свою свободу. Как-то я не вижу, чтобы сама Руфь была очень свободна. А останься я там, на улице Хестер, превращусь в такую же заезженную клячу. Но я привыкла к Руфи, буду скучать.

— Почему к вам обращаются «миссис», а ко мне просто по имени? — спросила Анна у кухарки на следующее утро.

— Кухаркам всегда говорят «миссис», — ответила миссис Монахан. — Между прочим, ты у нас первая горничная-еврейка. Хотя сами хозяева — евреи.

Анна поразилась:

— Вернеры — евреи?

— А кто ж еще? Большие люди, важные. Я у них уже семь лет работаю. Невестка отговаривала меня идти к евреям, но я пошла и ни разу не пожалела. Самые настоящие благородные господа.

— Я очень рада, — сдержанно сказала Анна.

— Выспалась-то хорошо? А то на новом месте, бывает, не спится.

Кухарка разворошила уголь в плите, и он, еле тлевший, разгорелся весело и жарко. Из-под крышки сковородки заструился аппетитный парок.

— Что там? — спросила Анна.

— Там-то? Бекон, разумеется, свиная грудинка… Чему ты удивляешься?

— Но вы сказали, что хозяева — евреи?! Разве им можно есть свинину?

— Чего не знаю, того не знаю. Сама у них и спроси. Хозяин всегда ест по утрам бекон и яйца. А она выпьет чашечку чая да съест поджаренный хлебец с джемом, прямо в спальне. Я научу тебя расставлять завтрак на подносе, будешь относить ей без четверти восемь. Утром только успевай поворачиваться: и тебе, и мне дела хватит.

— Я не могу есть свинину, — сказала Анна. Рот ее заполнила тошнотная слюна.

— Не можешь, не ешь, — отозвалась миссис Монахан, и лицо ее осветила догадка. — Религия твоя, что ли, не позволяет? Нельзя вам?

— Нельзя.

— А почему? — Миссис Монахан перевернула кусочки бекона на сковородке.

— Не знаю. Но это запрещено. Это дурно.

Миссис Монахан сочувственно кивнула:

— Скоро подойдет посыльный от мясника, за заказом на обед. Хозяевам я приготовлю утку, а себе, поскольку сегодня пятница, закажу рыбу.

— А почему надо есть рыбу, раз пятница?

— Ну как же? Господь-то наш умер в пятницу.

Анна хотела поточнее выяснить связь между рыбой и смертью Господа, но тут донесся звон колокольчика, и миссис Монахан заторопилась:

— Боже, чего это она сегодня в такую рань?! Так, достань-ка чашку и блюдце, вон те, фарфоровые, белые с синим. И положи на поднос «Нью-Йорк таймс». Ох, теперь разносчик льда на мою голову! Пойди, милочка, открой! Скажи — пятьдесят фунтов. Поняла? Вот умница…

Изучить жизнь и порядки в этом доме оказалось совсем несложно. Открой дверь, прими у хозяйки плащ, у хозяина — шляпу и трость. На стол подай слева, а грязную посуду убери справа. Поаккуратнее с фарфором и хрусталем, чтоб краешки не отбились. Полей цветы; следи, чтоб капли не попали на стол — дерево от воды белеет. В пять часов накрой к чаю — помнишь, как у мисс Торн? К тому времени миссис Вернер возвращается из магазинов, приводит подруг; их меха пахнут свежим морозцем, а духи сладостно кружат голову. Учись пользоваться телефоном: покрути ручку аппарата, висящего на стенке, скажи девушке на станции нужный номер, а когда соединят, говори так, чтоб рот был поближе к трубке. Все запиши: кто звонил, что передал, — для этого возле телефона лежит пачка отрывных листков.

А вечером, закончив все дела, можешь подняться в свою комнату, в свою собственную комнату, где на комоде, перед зеркалом, стоят в рядочек твои книги. Можешь лечь и почитать, дочитать «Монастырь и любовь» Чарльза Рида — какая удивительная, чудесная история!.. И в довершение можешь съесть апельсин или гроздь винограда.

— Лучше уж съешь, пока не испортились, — говорит миссис Монахан.

— Что и говорить, — рассуждала миссис Монахан, опершись локтями на кухонный стол, — у богачей свои причуды. Хозяину от родителей достался дом в горах, в Адирондаке, большой такой, бревенчатый, похож на хижину Линкольна, только больше. Из окон видны лес, озеро и — ни души кругом, на сто миль. Аж дрожь пробирает. Озолоти меня — не стала бы в такой глуши жить. Отсюда целую ночь ехать надо, в спальном вагоне. Ну, ехать, конечно, весело, целое приключение. Племяннику моему, Джимми, на пользу пошло. Он в тот год ногу сломал, и хозяева взяли его и сестренку его младшую, Агнессу, с собой — на все лето. Джимми-то мой и мистер Пол в аккурат одногодки. Они там хорошо пожили, весело. Детьми еще были, с тех пор много лет прошло. Джимми теперь в гараже работает, а мистер Пол у отца, в банке. Ты знаешь, что у них свой банк? Куин говорит — шикарное место. Где-то на Уолл-стрит. Мистер Пол тебе наверняка понравится, приятный человек, легкий, он всем нравится. Говорят, очень умный, но держится просто, и не скажешь, что умен. Вот только книжки все время покупает. В доме от них уже не повернешься, скоро дышать нечем будет.

Да, здесь целая книжная сокровищница. Анна всегда старалась убирать эту комнату подольше. Есть книги старые, антикварные, с пожелтевшими страницами и меленькими буквами. Есть альбомы по искусству: мраморные дворцы с колоннами, арки; портреты женщин с младенцами; другие женщины, обнаженные, в небрежно наброшенных, почти прозрачных накидках; даже крест с висящим на нем распятым человеком — лицо мирное, покойное, а из рук и ног, из-под гвоздей, течет кровь. Эти страницы Анна перелистывала очень быстро.

Кто же владеет всем этим богатством?

Он приехал в середине сентября, ворвался в дом, одолев крыльцо в два прыжка. За ним спешил Куин с чемоданами; на чемоданах болтались бирки: «Лузитания. Первый класс».

Встретив мистера Пола в прихожей вместе со всеми, Анна вдруг поняла, что ожидала увидеть его совсем не таким, что безотчетно, даже не задумываясь, считала его похожим на родителей — неспешных, скупо роняющих слова, ступающих неслышными шагами.

А он шел по дому, словно по лугу: размашисто и широко, так что просторная прихожая сразу оказалась узкой и тесной. Голубые глаза — неожиданные на смуглом лице — сияли так, будто он только что весело смеялся. Он привез всем подарки и хотел раздать их сейчас же, без промедленья.

— Духи? — Миссис Монахан оторопела. — Куда, по-вашему, мне, старухе, надушенной ходить?

— В церковь, миссис Монахан, — решительно ответил мистер Пол. А голубые глаза лукаво искрятся: до чего славная у нас старуха! — Добавить к молитвам цветочного аромата совсем не грех. Даже Пресвятая Дева цветами не брезговала.

— Ох и болтун…

— А второй флакон для Агнессы. Она ведь еще не ушла в монастырь?

— Еще нет и, верно, не уйдет, зря родители надеются. У них, у бедных, разобьется сердце…

— Ничего с ними не случится, миссис Монахан. — Лицо его и голос сделались очень серьезными. — Пускай Агнесса выбирает свою судьбу сама. Это ее право, и приносить себя в жертву она не обязана.

В ту ночь Анна долго не могла уснуть. Ей мешал гулкий стук собственного сердца. Она ворочалась, ложилась то на правый бок, то на левый, то на спину, но стук был все слышнее, а мир полнился красотой и чудесными, острыми и сладостными волнениями… Но этот мир далек, он — вне ее жизни, она все пропустит, проведет всю жизнь в труде и умрет, так ничего и не узнав!

— Ну, понравился тебе мистер Пол? — спросила наутро миссис Монахан.

7

Вьюн — сорняк, оплетающий все и вся, — растет по ночам, незаметно. И утром выглядит точно так, как накануне. Но в один прекрасный день ты вдруг видишь, что он опутал ствол чуть не до кроны. И когда успел? Должно быть, ты просто не замечала, а он все стремился вверх, цепляясь за любой сучок и выступ; и вот уже, упрямый, сильный, прилепился к стволу накрепко, слился с ним, не оторвешь…

Как же смешны, как стыдны эти неотступные мысли о Поле Вернере! Когда успели они завладеть ею? Она ведь ничегошеньки о нем не знает! Да ей и дела нет! Но в один прекрасный день он появляется — незнакомец, не ведающий, что она, Анна, существует на свете, — и берет в плен ее душу. Глупость какая-то!..

По утрам Пол с отцом, в черных костюмах и твердых круглых шляпах-котелках, уходили на службу, а она прибирала его спальню: вешала в шкаф халат, расставляла на подзеркальнике флаконы, раскладывала расчески и щетки. Руки ее дрожали. Она не могла без трепета прикасаться к этим вещам, вдыхать их запах: шампунь, лосьон для бритья, табак, которым он набивает трубку. Порой она слышала этажом ниже его голос. Он стучался к отцу в кабинет: «Папа! Пора». И целый день потом, за любой работой и даже за обедом с миссис Монахан, слышала она этот голос.

Миссис Монахан любила посудачить о хозяевах. Да и понятно — уже много лет они составляли весь смысл ее жизни. Она рассказывала Анне, как приезжали в гости их парижские родственники. Как праздновали свадьбу дочери в отеле «Плаза». «Ты бы видела эти подарки! Битком набитый фургон отправили в Кливленд! А здесь, в доме, мы устраивали обед для подружек невесты. Их было ни больше ни меньше двенадцать душ, и все получили от невесты по золотому браслету на память! Мороженое заказывали у „Шерри“ — в форме свадебных колоколов и сердечек. Красота и вкуснота — пальчики оближешь!»

Миссис Монахан с радостью болтала и о Поле. Анне ничего не стоило направить разговор в нужное русло. Но она стыдилась — не миссис Монахан, а самой себя.

Едва взглянув в зеркало, Анна заливалась пунцовой краской. Зеркал же в доме было полно. По десять раз на дню встречала она свое отражение — в чепце и фартучке; чепец ей, откровенно говоря, очень шел, он обрамлял белой кружевной оборкой ее медно-рыжие волосы, которые она теперь зачесывала кверху и закалывала шпильками: косы-то носить уже вроде не пристало. Порой Анне казалось, что она вполне привлекательна, но чаще собственный вид — в чепце и фартучке — представлялся ей чрезвычайно нелепым и глупым. Точно жалкая обезьянка на плече у шарманщика: им почему-то всегда надевают чепчики. И в ней занималась глухая ярость. Он на такую даже не посмотрит! Да и с какой стати?! Он и в самом деле не смотрел, разве что за завтраком и за ужином. Только ужинал он чаще всего не дома. И она старалась не думать о роскошных ресторанах и особняках, где он бывает, о девушках, которых встречает, но девушки вставали перед глазами — в изысканных одеждах, в шляпках с перьями. Такие изредка приходят с визитами вместе с матерями. А по утрам он говорит ей с улыбкой: «Здравствуйте, Анна». Точно так же он здоровается с миссис Монахан. А на что ты рассчитываешь, глупая? Его отец всегда произносит что-нибудь о погоде, дает Анне любезные советы, вроде: «Не забудьте наушники, Анна, если соберетесь выходить, а то уши отморозите». Зима в тот год выдалась стылая, серая от быстро слежавшегося и не желавшего таять снега.

Но сын Вернеров не говорит ей ничего.

Если же Анне самой приходится к нему обращаться, ей кажется: он все знает, все видит, все написано у нее на лице. Она произносит, что велено («Звонил мистер такой-то, сказал: перезвонит в девять»), и звучит это, как сообщение чрезвычайной важности, а ответ («Говоришь, мистер такой-то? Перезвонит в девять?») гудит потом в голове гулко, как набатный колокол.

Отчего же одно живое существо тянется к другому? Так сильно, так неудержимо? Отчего?

— Ты сама не своя. — Джозеф прервал тишину, которая длилась уже несколько минут. Они ужинали на кухне вдвоем, у миссис Монахан был выходной: воскресенье. Миссис Вернер столкнулась с Джозефом однажды в задней, непарадной прихожей и, заметив, что он «весьма приятный молодой человек», позволила Анне приглашать его в дом. — Тебя что-то тревожит? Тебе здесь плохо?

— Честно сказать, мне тут не очень нравится.

— Но работа, ты говорила, легкая!

— Да, работа легкая.

— Тогда в чем дело?

— Даже не знаю.

— Что-то ты скрытничаешь, Анна. — Джозеф смотрел на нее встревоженно.

В чем дело, она знала прекрасно и чувствовала себя виноватой. К счастью, Джозефу ее мысли не прочитать; он блеклый, бесцветный, в нем нет сочных, ярких красок.

— Ты такой хороший, — сказала она. — Такой хороший. А обо мне не волнуйся, со мной все хорошо.

— Я, кажется, понял, что тебя гложет! — Он просиял. — Ты тревожишься за братьев. Скучаешь. Верно?

— Да, конечно, скучаю. Но у них все прекрасно. Дан пишет, что хозяин обещал взять их в Париж, когда сам поедет по делам.

Джозеф пожал плечами:

— Это действительно прекрасно. Но я не понимаю, почему они сидят в Европе вместо того, чтобы ехать сюда.

— Я как-то слышала — мистер Пол говорил по телефону, — что, если б ему было суждено родиться снова, он выбрал бы Францию или север Италии. Он говорит, озеро Комо — самое красивое место на свете.

— Пустозвон! Чего ж он тут-то торчит? Ехал бы. Соединенные Штаты и без него проживут.

— Сердиться и ругаться вовсе не обязательно.

— Прости. Но подобные разговоры мне не по нутру. Этой страной надо гордиться, ее надо ценить. Особенно таким, как он. У них такая жизнь, такие дома!

— Ничего против этой страны мистер Пол не имеет, я уверена. — Она вдруг поймала себя на том, что оживилась, голос ее зазвенел, окреп. — Просто он живет так с самого детства и принимает это как должное. Ведь привычное не замечаешь.

— Еще бы! Когда тебе приносят огромное состояние прямо в колыбельку, можно уже ничего не замечать.

— Джозеф, ты завидуешь, вот и все.

— Конечно, завидую! — Он наклонился вперед, напряженный, словно туго сжатая пружина. — Я тебе так скажу: когда-нибудь и мои дети смогут принимать хорошую жизнь как должное. Но, надеюсь, они этого делать не станут. Надеюсь, они будут хоть чуть-чуть благодарны отцу и стране за свое благоденствие. Главное, чтобы в сердце жила благодарность, а занимаются пускай чем угодно, хоть кур разводят. — Он вздохнул. — С деньгами можно себе позволить. Деньги — это положение, уровень, а уровень — это деньги. Америка ценит деньги, в этом она ничем не отличается от других стран, потому как природа человеческая повсюду одинакова, ты уж поверь.

— Верю, — равнодушно отозвалась она, вовсе не желая выслушивать его взгляды на мир.

— Анна, ты вправду в порядке?

— Да, — сказала она нетерпеливо. — Зачем снова спрашивать?

— Ты ведь скажешь, если что неладно? Если ты заболела, если с тобой беда?

— Скажу, честное слово, скажу. — Анна встала и, сняв чайник с плиты, принялась наливать чай.

Вчера она, по обыкновению, читала перед сном и наткнулась в книге на незнакомое слово. Открыла словарь. «Одержимый — тот, кого преследует навязчивая идея, страсть, от которой нельзя освободиться». И вот сейчас она наливала Джозефу чай, угощала булочками, смахивала со стола крошки, двигаясь по кухне, точно во сне, и думала: «Я одержимая».

Анна еще убирала в комнате, когда Пол неожиданно вернулся домой. Время было неурочное — суббота, утренний, дополуденный час.

— Простите, — смутилась она. — Я сейчас закончу, я не знала.

— Ничего-ничего. Откуда вам было знать, что я вдруг вернусь. Вы интересуетесь живописью?

На письменном столе остался лежать раскрытый альбом.

— Простите! Я не успела…

— Погодите, не закрывайте! Кого же вы смотрели? Моне?

— Вот это… — в замешательстве пробормотала она. Фруктовый сад, окруженный низкой оградой. Женщина в летнем платье. Солнечный свет, но не знойный — прохладный. Хрупкий и прохладный.

— Это, да? Правда, чудо? Я тоже очень люблю эту картину. Скажите, вы часто смотрите альбомы?

Зачем таиться? Скажу правду — будь что будет. Он молод и совсем не суров, не то что мать. Может, не рассердится?

— Часто, а эту картину особенно. Каждый день.

— Надо же! А почему именно эту?

— Я смотрю — и мне так хорошо, радостно. Оттого, что есть на земле такое место.

— Что ж, это объяснение. По крайней мере, не хуже всякого другого. Анна, может, вы хотите взять этот альбом на время? Не стесняйтесь! И вообще, берите любую книгу, какая понравится.

— Спасибо! Спасибо большое! — От волнения у нее затряслись руки, и она поскорее — хотя он наверняка заметил — спрятала их за спину.

— Благодарить тут не за что. На то и библиотека, чтоб ею пользоваться. Вот, возьмите, возьмите прямо сейчас.

— Ой, я еще не подмела… Но может, мне пока прервать уборку?

— Нет-нет, продолжайте, вы мне нисколько не мешаете. Я буду писать письмо.

Он сел за стол. А она принялась катать по полу механический веник. На улице, у соседей, выбивали ковры, развешанные на бельевой веревке. Бац! Бац! От каждого удара шарахались и взмывали ввысь ласточки; в подмерзшем, пронизанном солнцем воздухе долго оседали пылинки.

— Как поживает ваш кавалер?

Она ошарашенно молчала.

— Так как ваш кавалер?

— Мой кто?

— Ну, ваш молодой человек. Мама сказала, что за вами ухаживает очень милый молодой человек. Или это секрет? Может быть, я вторгся, сказал что-то лишнее?

— Нет, нет. Просто… он не… Он просто друг. Ведь совсем без друзей тяжело. И одиноко.

— Еще бы. — Он отложил перо. — Вы часто с ним видитесь?

— Только по воскресеньям. В мой выходной он работает.

— А когда у вас выходной?

Он даже не заметил, по каким дням ее нет в доме!

— По средам.

— И что же вы делаете в выходной?

— Иногда навещаю родственников — троюродную тетю. Иногда гуляю в парке или иду в музей.

— В музей?! В какой же?

— Естествознания. Или изящных искусств. Мне там даже больше нравится.

— Что именно?

— Ну, он ведь огромный, я еще не во всех залах побывала. Мне египетские вещицы понравились, из пирамид. А на прошлой неделе я наткнулась на «Иглу Клеопатры». Она позади музея, я ее раньше не замечала…

Он покачал головой:

— Анна, до чего же странно устроена жизнь. Вот мы с вами живем под одной крышей столько месяцев и до сегодняшнего дня друг другу слова не сказали.

— Если рассудить, ничего тут странного нет.

— Потому что мои родители здесь хозяева, а вы здесь служите? Да?

Она кивнула.

— Ведь это искусственные барьеры, надуманные! И глупые! Но ничего, старые порядки потихоньку меняются. Люди дружат теперь с кем хотят, необязательно выбирать из узкого круга родительских друзей и знакомых. Так ведь гораздо лучше, верно?

— Конечно, лучше!

— Анна, расскажите что-нибудь о себе.

— Я не знаю… Что вы хотите услышать?

— Чем занимались ваши родители, какой у вас был дом, почему вы оттуда уехали…

— Но я сейчас не могу. Надо идти вниз. У меня же работа…

— Тогда в следующую субботу, утром, да? Или в другое время — когда сможем. Договорились?

Они находили время: улучали минуту-другую то в субботу, возле книг и альбомов, то в коридоре после ужина — в любой день. Он стоял тогда на пороге своей комнаты, а она останавливалась у лестницы, позабыв, куда и зачем шла. Она рассказала о родном местечке в далекой Польше. Он рассказал о летнем доме в Адирондаке. Она рассказала об отце. Он рассказал о Йеле. Беседы напоминали игру, перекидывание мяча через сетку. И ей не хватало дыхания — будто и вправду играет в мяч. Потом Анна целый день напевала, ходила и напевала, ей даже приходилось себя одергивать. А еще она часто смеялась. И знала об этом.

Однажды, в середине весны, он сказал:

— Попросите вашего друга не приходить в воскресенье. Я хочу пригласить вас на чай.

— Но… разве можно? По-моему, нам не…

— Что «по-вашему»? Что «не»? Я хочу наконец сесть и поговорить с вами по-человечески.

Анна заколебалась. Ее обуял неизъяснимый страх.

— Знать никто не будет, если вас это волнует. Хотя скрывать тут совершенно нечего. Я не предлагаю ничего дурного.

Они сидели на золоченых стульях, за столиком, отгороженным от соседних пальмами в кадках. Официант привез на тележке блюдо с пирожными. Скрипки играли вальс.

— Анна, вы очень хороши. Особенно в этой шляпке.

Он все-таки настоял и купил ей шляпку. Она отказывалась, но он все равно купил — чудесную соломенную шляпку, украшенную маками и пшеничными колосками.

— Я не могу принять такой подарок, — протестовала она. — Это неприлично.

— К черту приличия! К черту глупые условности! Есть я — человек с кучей лишних денег. И есть вы — девушка, у которой не хватает денег на красивую весеннюю шляпку! Так почему мне не доставить самому себе удовольствие и не купить вам эту шляпку?

— Когда вы говорите, все так просто, — сказала Анна.

— Все и есть просто. Держите шляпку и непременно наденьте, когда пойдем на чай.

И вот она сидит, чужая всему и всем в огромном, напоенном ароматом духов зале, и смотрит, как приходят и уходят люди — высокие, изящные, плоть от плоти этого зала, этого мира…

— Я много думал о вас, Анна. Вы так молоды, но успели совершить так много настоящих поступков…

— Каких? По-моему, я ровным счетом ничего не сделала в жизни.

— Вы взяли жизнь в свои руки! Приехали сюда, совсем одна, через полсвета, выучили чужой язык…

— Я как-то не задумывалась…

— А меня всегда водили за ручку. Понимаете? Я родился в том же доме, где живу и по сей день; меня определили в школу, в университет, потом — в отцовское, вернее, дедово дело. Все решалось за меня. Поэтому я до сих пор плохо представляю, как устроен мир.

— Точно так же я думаю о себе, — засмеялась Анна.

— Анна, вы такая хорошенькая! Особенно когда смеетесь. Знаете, во всем городе нет таких красивых девушек, как вы!

— Ну что вы! Хотя бы здесь, вокруг — такие красавицы! Вон та, посмотрите, в желтом платье, и вон та, в дверях…

— Лучше вас никого нет. Вы не такая, как они. Вы умеете удивляться. Вы живая, настоящая. А здесь почти все носят маски. И ничему не удивляются — устали.

Устали? Как же так? Ста лет не хватит, чтобы увидеть все, что хочется! А потом снова захочется — еще и еще!

Оркестр заиграл новый танец, веселый и чарующий.

— Как мне нравится звучанье скрипок! — воскликнула она.

— Анна, вы ведь не были в опере?

— Нет, никогда.

— У мамы есть билет на завтра, на утро, но мы едем на похороны моей двоюродной бабушки Джулии. Я попрошу маму отдать вам билет.

Музыка спрашивает — настойчиво, неотступно. Где? И сама же отвечает — здесь. Спрашивает — когда? И отвечает — сейчас!

Все внимание Анны устремлено на сцену. Тучные дамы, сидящие перед ней, осмелились шептаться! В гневе она не задумываясь трогает одну из них за плечо:

— Мадам, прошу вас, потише!

Они пристыженно замолкают, Анна откидывается в кресле. Звуки набухают, вздымаются, а над ними парит ангельский голос Изольды. В этой лучезарной песне и горе, и желание, и счастье. Тристан отзывается, и вот уже два голоса, точно сияющие пучки света, сплетаются, сливаются воедино.

В этой музыке все: любовные мечтанья неискушенной девочки и женская страсть. Цветы, солнце, звезды, восторг и смерть.

Я постигла, я поняла!..

Она застывает, сцепив руки до белизны.

Конец. Буря позади, волны накатывают присмиревшие, стихающие. Последние тишайшие аккорды.

У Анны в глазах слезы; она не может найти платок. Слезы текут по щекам и шее за воротник. Падает тяжелый занавес, и появляются удивительные существа, которые изображали Тристана и Изольду, они кланяются, улыбаются. Зрители хлопают сидя, потом встают. Юноши с задних рядов кричат: «Браво! Браво!» Люди засовывают руки в рукава плащей. А Анна все сидит, не в силах вернуться из Корнуолла — от летнего моря, от умирающего Тристана, от…

Дама в соседнем кресле смотрит на нее с любопытством:

— Вам понравилось?

— Простите… Вы что-то спросили?

— Я спросила, понравилось ли вам.

— Это… Это божественно! Это чудо! Я никогда не думала, что бывает…

— Да, очень хороший спектакль, — соглашается дама и удаляется, любезно кивнув на прощание.

Вечером мистер и миссис Вернер отправляются с соболезнованиями к ближайшим родственникам умершей; миссис Монахан идет в подвал — погладить выходную кофточку. Анна поднимается в свою комнату, а он ждет этажом ниже, возле своей. Иначе и быть не могло.

Они подались, прильнули друг к другу. Сзади стена, теплая и крепкая, ноги совсем не держат. Его руки тоже теплые, крепкие, а губы — мягкие, нежные. Они ласкают шею, лицо. Находят ее губы и сливаются с ними на долгом, похожем на стон, вздохе.

Ее глаза закрыты; мерцающая темнота колышется, кружится.

— Анна, ты чудо! Ты даже не представляешь, как ты прекрасна.

Она открывает глаза и снова зажмуривается — от света. Он бережно ведет ее к ступеням. В душе торжествующий ужас: он идет с ней наверх!

— Нам… Тебе пора, — говорит он тихонько и скрывается за своей дверью.

Она долго разглядывает себя в зеркале. Без ночной сорочки. У музейных статуй грудь, как у нее. В доме у Руфи ей часто доводилось видеть голых женщин; у некоторых не грудь, а набитые, бесформенные мешки; у других тоже мешки, только обвислые, пустые; у некоторых груди нет вовсе. Она вынимает шпильки, и волосы рассыпаются по лицу и плечам. Теплые волосы на обнаженных плечах. В голове звучит музыка, изумительная, сладостная песня Изольды. Он не целовал бы ее так, если б не любил. Вот теперь в ее жизни действительно что-то переменится. Грядет удивительная, самая чудесная перемена. И очень скоро.

С улицы, от соседей, где тянутся от забора до забора бельевые веревки, доносится горестный, одинокий зов, потерянный плач ребенка. Анна вздрагивает. Коты орут, успокаивает она себя, выключает свет и, улыбнувшись темноте, тут же засыпает.

8

Поутру миссис Монахан сказала:

— Вечером ждем гостей. Племянница моя, Агнесса, придет мне помочь. Мадам говорит: простой, мол, семейный ужин. Но меню одно чего стоит! Черепаховый суп, мусс из омаров, молодой барашек. Она велела тебе идти наверх, на стол с ней накрывать.

Столовая сияла белизной кружевных салфеток, сверкала хрусталем рюмок и бокалов, мерцала серебром блюд и канделябров. Шоколадные конфеты в серебряных вазочках, розы в серебряных вазах.

— Здесь есть вещи, которым почти двести лет, — промолвила миссис Вернер. — Вот этот кофейник принадлежал моей прапрапрабабушке из семейства Мендоса. Вот, видите, вензель — большое «М»?

— Они привезли эти вещи из Европы?

— Нет, это серебро американского производства. Мои предки переселились сюда из Португалии намного раньше, чем сделан кофейник. Три века назад.

— Не то что я… — сказала Анна.

— Пусть вас это не печалит. Стечение обстоятельств, историческая случайность. А люди повсюду одинаковы. — Редкая улыбка осветила обыкновенно бесстрастное лицо миссис Вернер.

«В ней есть что-то схожее с мамой, — подумала Анна. — Прежде я не замечала. Что-то надежное, сильное. Мне бы хотелось ее обнять. Какое счастье — снова обрести маму. Интересно, она что-нибудь знает?»

Миссис Вернер была очень красива в темно-красном шелковом платье. И плечи у нее ослепительно гладкие и белые для старой женщины — а ведь ей уже за сорок. Гости расселись. Похоже, и вправду одна семья: родители, бабка и две дочери, примерно одного возраста с Анной. Белокожие, веснушчатые, горбинка на носу придавала их лицам горделивую стать.

— Я бы предпочла поехать в Европу, — сказала одна из сестер. На ней было платье из голубого батиста; длинные жемчужные серьги болтались, точно кисточки.

— И все же месяц в Белых горах — не так плохо, — заметила ее бабка. — А из Европы лично я обычно возвращаюсь без сил, это не отдых.

Анна бесшумно двигалась вокруг стола, подавала кушанья на серебряных блюдах, наливала прохладительный напиток из серебряного кувшина. Осторожнее, не пролей! Воротник у бабки из валансьенского кружева. Миссис Монахан объясняла, чем отличается это плетение от других. Хорошо, что он на меня не смотрит. Увидимся ли мы потом, когда уйдут гости?

Анна кружила вокруг стола; разговор перепархивал через стол, и она слышала обрывки, отдельные фразы.

— Кайзер сошел с ума, вы меня не переубедили…

— Я слыхала, они продают дом в Рамсоне…

— Подоходный налог просто непосилен. Ваш Вильсон сущий радикал…

— …купила у Мильгрима такую парчу на платье…

— Анна, пригласите сюда миссис Монахан и Агнессу, — шепотом велел мистер Вернер.

Она не расслышала, и хозяин повторил свою просьбу.

— И принесите шампанское, — добавил он.

Наполнив шампанским три пустых бокала, он передал их Агнессе, миссис Монахан и Анне. Затем он поднял свой бокал; все притихли.

— Не знаю, как выразить, до чего мы счастливы. Прошу поэтому просто выпить за этот счастливейший в нашей жизни день. За будущее нашего сына Пола и Мариан, которая скоро станет нашей дочерью.

Тост произнесен, бокалы встретились над столом, слышен хрустальный перезвон. Мистер Вернер встал и расцеловал девушку в голубом в обе щеки. Она что-то сказала — мило, спокойно; все засмеялись. Смех гулкий, отрывистый, словно вылетают пробки от шампанского.

— Теперь-то я могу признаться, что мы надеялись на этот союз с самого вашего детства, — сказала миссис Вернер.

— Такое счастье для обеих семей, — отозвался кто-то.

А миссис Монахан сказала:

— Вот и еще одна свадьба в доме — с Божьей помощью!

Только он молчал. Нет, наверное, он что-то говорил, но она не слышала. Перед глазами поплыл туман, все кругом стало далеким, нереальным…

В буфетной миссис Монахан зашептала:

— Анна! Что стоишь? Надо обнести пирогом второй раз!

— Пирогом? — Анна прислонилась к буфету.

— Вон тот пирог, с орехами, возьми на столике. Да что с тобой такое?

— Не знаю. Тошнит.

— Иисус, Дева Мария и Иосиф! Да ты вся позеленела! Не вздумай запачкать мне кухню! Агнесса, сними с нее передник и марш в столовую. Давай, милая, пошевеливайся. А ты, Анна, ступай наверх, я тобой позже займусь. Что же ты съела-то? Надо же, время выбрала!

— Анна, вам сегодня лучше? — В голосе миссис Вернер тревога. — Миссис Монахан сказала, что вы хотите уволиться? Я даже не поверила…

Анна приподняла голову с подушки:

— Я знаю, нехорошо просить расчет без предупреждения. Но я нездорова.

— Позвольте мы пригласим врача?

— Нет, нет, я поеду к тете, к родственникам. Они вызовут врача.

Миссис Вернер тихонько кашлянула. Кашель ее читался ясно: все это ерунда, мы с вами обе прекрасно знаем причину вашей болезни. Или иначе: ума не приложу, что на вас нашло, но я допытаюсь, будьте уверены.

— Анна, вы ничего не хотите мне сказать?

— Нет. Со мной все хорошо. Все будет хорошо. — Только бы не расплакаться. Только бы не расплакаться. Он целовал меня в губы. Он говорил, что я красивая. И я в самом деле красивая, намного красивее той…

— Ну, я, право, ничего не понимаю. — Миссис Вернер ухватилась за спинку кровати. Бриллианты звякнули. — Скажите, что у вас на душе, доверьтесь мне! Я ведь по возрасту гожусь вам в матери!

— Но вы мне не мать, — сказала Анна. Стечение обстоятельств, историческая случайность, да? А люди, не правда ли, повсюду одинаковы?

— Что ж, раз вы решили, я не вправе удерживать вас силой. Когда соберетесь, Куин отвезет вас на машине. — Миссис Вернер задержалась у двери. — Анна, если вы когда-нибудь захотите вернуться, мы будем очень рады. И если у вас возникнут трудности, непременно заходите, мы сделаем для вас все, что сможем.

— Спасибо, миссис Вернер. Но я не вернусь.

Несколько недель спустя, влажным душным вечером, Анна и Джозеф разговаривали, сидя на ступеньках крыльца. Солнце уже закатилось. Мальчишки доигрывали в мяч при последнем сумеречном свете. Матери пронзительно кричали: «Бен-н-и-и! Лу-и-и!» И одного за другим зазывали в дом. Клячи торговцев понуро, едва переставляя усталые ноги с расшатавшимися подковами, брели в конюшни на улице Деланси. Жизнь улицы понемногу замирала.

Они говорили о том о сем, умолкали, снова говорили. Потом Джозеф сказал Анне, что любит ее. Спросил, согласна ли она стать его женой. И Анна ответила, что согласна.

9

Он ее боготворил. Боготворение вершили его глаза и руки. Приподнявшись на локте в новой, широкой супружеской постели, он смотрел на нее — долго-долго.

— Бело-розовая, — произнес он и намотал на запястье ее живую и непокорную рыжую прядь. Засмеялся и, точно сам себе не веря, покачал головой. — Самая лучшая. И голос твой, и даже как ты английские слова выговариваешь. Лучше всех.

— Мне никогда не избавиться от акцента, Джозеф. Я тут не своя, пришлая.

— И читала ты больше всех. И вообще — ты умнее всех, кого я знаю.

— Все равно — пришлая, — повторила она.

— Была б у тебя возможность учиться, хоть крошечная возможность, из тебя вышел бы высокообразованный человек: учитель, а может, даже доктор или адвокат. Тебе все по плечу.

Она вздохнула и вытянула вверх руку с широким золотым кольцом, на котором по указанию Джозефа выгравировали: «А. от Дж. 16 мая 1913».

— Я — жена, — громко сказала она.

— И каково?

Она ответила не сразу. Взгляд ее скользнул за дверь. Джозеф мысленно отправился следом: в свежевыкрашенную желтую кухоньку, в гостиную с новым гладким линолеумом. Он приготовил для нее чистый, уютный дом. Жаль, окна вровень с улицей и приходится держать их зашторенными целый день. А отодвинешь штору — прямо перед глазами двигаются ноги. Высунешься — видны Гудзон и поросшие лесом скалы, которые тут почему-то называют Палисадами, веет свежий речной ветер. А ночью — спальня, отгороженный от мира мирок; и кровать — корабль на тихих волнах тьмы.

— Каково тебе быть женой? — снова спросил Джозеф.

На этот раз Анна повернулась, положила свою ладонь на его и сказала:

— Хорошо и спокойно.

Она потянулась и зевнула, прикрыв рот рукой. Часы на комоде у Джозефа глухо пробили десять.

— До чего же помпезная, безвкусная вещь! — воскликнула Анна.

— Что, часы? Очень красивая вещь, не знаю, что ты против нее имеешь? Просто тебе не нравятся люди, которые эти часы подарили.

Однажды, через несколько месяцев после свадьбы, в доме появился рассыльный из магазина Тиффани.

«Он был такой ошарашенный, — рассказывала Анна Джозефу вечером. — Видно, никогда не носил покупок в нашу округу».

В свертке оказались позолоченные каминные часы во французском стиле. Сперва Джозеф поставил их на стол в кухне и осторожно завел. За прозрачными боковинками крутились зубчатые колесики, одни медленно, другие быстро.

«Я знал, что Вернеры сделают нам подарок, — сказал Джозеф. — Они присылали к Руфи шофера — справиться о твоем здоровье. Она и выложила, что мы поженились, и адрес наш дала. А тебе велела не говорить, чтоб получился сюрприз. Ну, ты рада? Почему ты такая мрачная?»

«Я не рада».

— Не понимаю, — сказал он сейчас, в темноте спальни. — Что тебе в этих людях не по нраву? Даже на тебя не похоже, ты такой добрый человек.

— Прости. Нет, конечно, с их стороны очень мило прислать нам подарок. Но для нашего дома эти часы чересчур роскошны. Их и поставить-то некуда.

— Верно. Но когда-нибудь мы заживем лучше. Наш дом будет достоин этих часов и твоих серебряных подсвечников.

— Джозеф, не работай так много, не изматывай себя. Мы и так прекрасно живем.

— Где? В подвале на Вашингтон-Хайтс?

— Я никогда не жила лучше!

— А у Вернеров?

— Я там не жила. Это не мой дом.

— У тебя должен быть не хуже. Я так хочу. И увидишь — тебе понравится, Анна. Наверняка понравится.

— Уже одиннадцатый час. — Анна вернула Джозефа с небес на землю. — А вставать тебе в пять.

Тихо дышит спящая Анна. Вот она шевельнула ногой; зашуршала простыня. За окном, в нескольких футах от его головы торопливо простучали каблуки. Позолоченные часы сказали свое «Бом!» одиннадцать раз. А ему совсем не хочется спать. Только мысли несутся — одна за другой, отчетливые, ясные, точно вырезанные по стеклу тонкой иглой.

Его снедает тревога. Она снедает его всегда, сколько он себя помнит. И родители его жили в постоянной тревоге. И все люди, все соседи по улице Ладлоу и дальше — до самой Ист-Ривер, — все они жили в тревоге. Их тревожило настоящее и будущее. И даже прошлое. Прошлое сопровождало их повсюду, прошлого не избыть.

Сам он старой родины, естественно, никогда не видел, но знал ее вдоль и поперек. Она составляла пейзаж его жизни наравне с улицей Ладлоу, пятиэтажками, толпами бедняков и тележками торговцев. Он знал местечко в русской Польше, дедушкину кобылу, обледенелые сугробы, скользкую жижу; баню; кантора, который по праздникам приезжал из Люблина; извечную селедку с картошкой на тарелках; младшую сестру матери, умершую в родах; бабушкиного двоюродного брата, который уехал в Йоханнесбург и нажил огромное состояние торговлей бриллиантами. Он знал это, как знал и ужас, объемлющий душу, едва разнесется по улице стук копыт и свист нагаек; знал, как часто и судорожно дышится в тишине, за закрытыми ставнями и запертыми дверями; знал, как враз вспыхивает крыша, как вздыхает зола на пепелище перед рассветом.

Окончательно его будущие родители решились ехать после погрома, когда сожгли дом дяди Семена. Странная была пара, бездетная, а значит, и бесцельно, бессмысленно протекала их жизнь. Кому нужна жизнь, если нет детей, если некого кормить и учить, чтоб им потом жилось лучше и легче? В том-то весь и смысл, а? Но у них детей не было, и мать его постарела раньше срока. Не растолстела, как старухи, что всю жизнь рожали и кормили, а высохла и пожухла, как неплодоносное дерево. Она торговала на базаре и была щедра, не скупилась на довески. Отец портняжил — сутулый человек с вечно красными глазами и набрякшими веками. За работой он вздыхал, сам не замечая, что вздыхает. Потом отодвигал машинку и шел в синагогу. Помолившись, шел домой. Мастерская, синагога, дом — вечный, неизменный треугольник. На что таким людям Америка? Куда они едут?

Но тот пожар словно перекинулся на его душу.

— Вошел твой отец, — рассказывала мама. — Тишина в местечке мертвая. Тогда сожгли пять домов, наш не тронули, но все равно ужасно, когда у соседей такое горе. Женщины плакали, а мужчины просто стояли, смотрели, как догорает. И вот вошел твой отец и сказал: «Катя, мы едем в Америку». Так и сказал, и обсуждать тут было нечего.

— А ты хотела ехать? Или боялась? — обычно спрашивал Джозеф.

— Все произошло так быстро, я даже задуматься не успела. Купили билеты, я попрощалась с сестрами — и мы уже в Касл-Гарден.

— Мам, а потом что было?

— Потом? — Она вздергивала брови дугой, и морщины скрывались под челкой выцветшего, коробом стоявшего парика. — Как видишь, мы открыли швейную мастерскую. Ели, жили. Жизнь как жизнь, только в тесноте, без травы, без деревьев… — В ее голосе проскальзывало сожаление. — Но и без погромов, смертей и пожаров.

— И все? — настойчиво спрашивал Джозеф, нетерпеливо ожидая продолжения. Оно-то и было для него самым главным во всем рассказе.

Мать ему подыгрывала:

— Конечно, все! Чего ж тебе еще?

— Значит, с вами ничегошеньки не случилось после переезда в Америку?

Мать озадаченно сдвигала брови:

— Ах да! Кое-что случилось! Как приехали, через два года, чуть больше, родился ты.

Джозеф старался не улыбнуться, но уголки губ сами ползли к ушам. Совсем маленьким, лет семи-восьми, он обожал эту часть рассказа. Позже, когда в разговорах упоминали о его рождении, он хмурился, внутренне съеживался, старался сменить тему или попросту выходил из комнаты. Было что-то постыдно смешное в том, что у стариков рождается вдруг первый, нежданный уже ребенок. Ни у кого из друзей не было родителей, которые больше похожи на бабушку с дедушкой. У других мальчишек стройные, стремительные в движениях отцы и матери, которые кричат и бегают не хуже своих детей.

Его отец, тяжеловесный, медлительный, сидел с утра до вечера за швейной машинкой. Встав, не мог разогнуться и неуклюже, с пыхтеньем и шарканьем, шел в задние комнаты, где они ели и спали, или на двор, в уборную. По субботам он, так же шаркая, добирался до синагоги, возвращался домой, ел, укладывался в кухне на раскладушку и спал до самого вечера.

— Тсс! Отец спит! — с укором говорила мама, если Джозеф нечаянно хлопал дверью. И благоговейно прикладывала палец к губам.

Ночью отец спал не на раскладушке, а на кровати, с мамой. Неужели они?.. Нет, об этом думать нельзя, это — не про родителей. Да отца и представить нельзя за таким занятием. Он слишком тихий… Иногда, впрочем, он впадал в настоящую ярость, и всегда из-за мелочей. Лицо его становилось багровым, выступали вены на шее и висках. Мама говорила, что когда-нибудь он вот так же доведет себя до смерти. В точности это и произошло. Только много позже.

В доме висел запах сонной одури и нищеты. Здесь не было жизни, не было будущего. Все, что могло произойти, уже произошло. Джозеф старался проводить здесь как можно меньше времени.

— Что, опять уходишь? — качал головой отец. — Вечно тебя нет дома.

— Макс, у мальчика должны быть приятели, — защищала его мать. — Мы же знаем, что он не в дурной компании. Он ходит играть к Баумгартенам и к твоему Солли.

Солли Левинсон доводился отцу не то троюродным, не то четвероюродным братом и был всего пятью годами старше Джозефа. Джозеф хорошо помнил, каким Солли приехал из Европы и как быстро промелькнул для него тот первый, единственный год, когда он ходил в школу и не работал на фабрике. Английский давался ему на диво легко, казалось — он ловит слова на лету. Смышленый двенадцатилетний мальчик, немного робкий, а может, просто мягкий и чересчур стеснительный. Как же изменили его пятеро детей и пятнадцать лет подшивания брюк! Превратился из яркой бабочки в унылую гусеницу. Нелепо, грустно и — несправедливо, думал Джозеф, вспоминая, как Солли учил его нырять в Ист-Ривер, как играл с ним в мяч — ловкий паренек с настоящей деревенской хваткой и сноровкой. Он умел бегать, плавать, умел двигаться! В нем был задор! И — все погасло.

Так или иначе, Джозеф охотно навещал Солли. Остальное время он жил на улице.

Отец ворчал. Улица опасна, сын, того и гляди, попадет под дурное влияние. Родители вели разговоры и при нем, но чаще он слышал их голоса из-за занавески, что служила дверью меж кухней, где спал он, и комнаткой, где спали родители.

— Дурное влияние, — повторял отец. Его мучили вечные страхи, неизбывная тревога. Джозеф знал: отец боится, что он займется политикой, станет социалистом или еще кем-нибудь похуже. Такие парни сбивались в шумные стайки, дразнили верующих, заступив им дорогу к синагоге; даже курили в шабат. Бородатые старики в котелках презрительно отворачивались.

— Джозеф хороший мальчик, — отвечала мама. — Не волнуйся за него, Макс.

— Покажи мне мать, которая скажет, что ее сын плохой мальчик!

— Макс, опомнись! Разве он делает что-нибудь дурное?

— Нет, конечно, ничего. — Родители умолкали. А потом он слышал: — Жаль, что мы не можем дать ему больше…

А сколько раз не слышал?

Теперь-то Джозеф понимал все — и о них, и о жизни, что их окружала, но впервые истина приоткрылась еще тогда, в детстве. Отцу, как и многим другим отцам, было стыдно, что семья влачит в Америке еще более жалкое существование, чем в Европе. Стыдно, что так и не заговорил по-английски и вынужден объясняться с газовщиком или слесарем через восьмилетнего сына. Стыдно, что их пища так скудна, особенно под конец месяца, когда надо во что бы то ни стало выкроить деньги для домохозяина. Стыдно жить в постоянном шуме, в толчее огромного людского муравейника, среди нескончаемых скандалов. Наверху, у Манделей, склоки переходили в драки, потом под истошные женские крики мистер Мандель хлопал дверью и исчезал на много дней, а миссис Мандель ругалась и горько плакала. Неужели порядочная, достойная семья должна терпеть таких соседей? Но деться было некуда.

А еще папа стыдился грязи. Он ее ненавидел. Именно от него унаследовал Джозеф педантичную любовь к чистоте и порядку. Но как надо было стараться! Ведь кругом совсем мало чистоты и никакого порядка!

Раз в неделю они ходили в баню, папа и Джозеф. Мальчик ждал банного дня с ужасом: его отвращали вонючий пар, нагота мужчин. До чего же уродливы старческие тела! Но с другой стороны, только там, в жарком пару, да по пути туда и оттуда длиною пять кварталов он по-настоящему разговаривал с отцом.

Впрочем, порой эти разговоры сводились к нудным отцовским наставлениям:

— Джозеф, надо всегда быть хорошим, всегда поступать хорошо. Любой человек отличит, что хорошо, что дурно, любой помнит свои прегрешения: где слукавил, где рассудил не по правде. Он может уверять и других, и себя самого, что вины за собой не знает. Но это не так. Поступай хорошо, и жизнь тебя вознаградит.

— Но, папа, она ведь и злых людей вознаграждает. Разве нет?

— Нет. Так иногда кажется — на первый взгляд. А на поверку выходит, что никакая это не награда.

— А как же царь? Он ведь жестокий, а живет во дворце!

— Царь! Он еще всей жизни не прожил!

Пока Джозеф с сомнением обдумывал невнятное пророчество, отец продолжал:

— Человек расплачивается за любую ошибку, за любое содеянное им зло. Может, не сразу, но платить приходится непременно. — Отец умолкал, а потом неожиданно спрашивал: — Хочешь банан? У меня монетка в кармане завалялась, купи на углу пару. Один тебе, другой маме.

— А тебе, пап?

— Я не люблю бананы, — врал отец.

Когда Джозефу было десять лет, зрение у отца совсем испортилось. Сперва он отставлял газету подальше от глаз, на всю длину руки. А потом и вовсе перестал читать — не мог. А мама читать не умела. Там, на старой родине, девочкам необязательно было учиться, хотя некоторые, конечно, учились. Теперь Джозеф каждый вечер читал вслух: отец хотел знать, что творится в мире. Читать на идише было трудно, Джозеф то и дело спотыкался и знал, что отец недоволен.

Почти слепой, Макс Фридман упорно не оставлял свое ремесло, гнулся за машинкой все ниже и ниже, едва не утыкаясь носом в ткань, при неверном желтом свете газовых ламп: на окно падала тень от пожарной лестницы и в мастерской было темно даже в полдень. Когда же отец признался самому себе, что работать больше не сможет, мастерскую закрыли, и мать — хоть вслух этого никто не произносил — стала кормилицей семьи.

Их лавка представляла собой квадратное помещение, покупатели попадали сюда прямо с улицы. Напротив двери тянулся прилавок, сбоку стоял высокий холодильный шкаф коричневого цвета. Жили они в двух задних комнатенках, разделенных темно-зеленой занавеской, — совершенно так же, как в швейне, что осталась неподалеку, в двух кварталах от магазина. Стол был накрыт той же, некогда синей, а теперь серой с потеками клеенкой. Здесь они ели, здесь же мама делала картофельный салат и шинковала капусту — на продажу. Готовые салаты отправлялись в коричневый холодильник, к молоку и бутылкам с содовой водой. Хлеб лежал на прилавке; кофе, сахар и специи выстраивались на полке; печенье и конфеты хранились в коробках — на полу, а рядом в пузатых бочонках плавали в пенистом рассоле помидоры, огурцы и перец. Когда входил покупатель, звякал колокольчик. Летом этот механизм не действовал, потому что на сетчатой двери лопнула пружина. Чинить папа ничего не умел, и дверь болталась открытая. С потолка свисали желтые клейкие спиральки, и на них налипали огромные мухи, омерзительные, черные, со слизистым мокрым нутром, вскормленные конским навозом на зловонных улицах… Странно, что отец, такой чистюля, не обращает на мух никакого внимания, думал Джозеф. Лишь много позже он понял, что отец их попросту не видел.

Мама стояла за прилавком с шести утра до десяти вечера. Нет, покупателей было не так много, но никогда не знаешь, когда им вздумается прийти. Иногда колокольчик звякал и после десяти вечера.

— Ой, миссис Фридман, я увидела — у вас свет горит — и решила: может, не спите! У нас кофе кончился.

И говорить нечего, такая лавка — удобство для соседей: покупай в неурочный час все, что позабыл купить днем в больших магазинах или у разносчиков, которые уже накрыли свои тележки брезентом и замкнули колеса на цепь. Небольшое удобство. Скромный доход. Убогая жизнь. «Макс Фридман» — значилось на вывеске. А писать-то надо было: «Катя Фридман». Даже в десять лет Джозеф ощущал трагедию семьи.

Сохранилась фотография: Джозеф на ступенях магазина. Первая фотография, не считая младенческой, голышом на лохматой шкуре в ателье у фотографа. На этой ему двенадцать лет. Серьезный мальчик в бриджах, фуражке, сапогах и длинных черных чулках.

— До чего ж ты глубокомысленный! — засмеялась Анна, разглядывая фотографию. — Точно тебе поручили судьбу всего земного шара.

Нет, конечно, не всего. Но груз ему достался изрядный. Как раз в тот год он в одночасье превратился из ребенка в совершенно взрослого человека.

Вульф Харрис появился в лавке днем, когда Джозеф уже вернулся из школы и помогал матери. Вульф доводился Солли дальним родственником по другой, не фридмановской линии. Парню было восемнадцать лет, и имя Вульф, на идише — волк, подходило к его внешности как нельзя лучше: удлиненный тонкий нос и широкая пасть, всегда растянутая в презрительной ухмылке.

— Эй, клоп, заработать хочешь? Мистеру Дойлу нужен мальчишка на посылках.

— Дойлу? — Папа приподнялся со своего привычного места возле плиты и вышел к прилавку. — Зачем это мистеру Дойлу понадобился мой сын?

— Значит, понадобился. Нужен надежный, смышленый парень: чтоб все относил вовремя и чтоб ничего не пропадало. Будешь приходить каждый день после школы — получишь полтора доллара в неделю.

Полтора доллара! А что Дойлу полтора доллара?! Дойл — богач, Дойл обретается в Таммани-Холле, а они контролируют весь Нью-Йорк. Дойл — это власть, правительство, сила. Никто в точности не знает, чем он занимается, но зато все знают, что к нему можно обратиться с любой просьбой. Дойл — человек без предрассудков. Поразительная все-таки страна Америка! Правительству тут совершенно не важно, китаец ты, венгр или еврей. Деньги на похороны? Пожалуйста. Тонну угля? Извольте. В семье беда? Дойл обо всем позаботится. И главное, ничем ты ему за это не обязан! Только зачеркни на выборах ту клеточку, которую велит мистер Дойл.

Папа ушел в задние комнаты, пошушукался там с матерью, вышел.

— Передай мистеру Дойлу, — сказал он Вульфу, — что мой сын будет счастлив у него работать и мы с матерью ему очень благодарны.

У Дойла была внушительных размеров, шикарно обставленная контора возле Таммани-Холла, на Четырнадцатой улице. Каждый день после уроков Джозеф открывал парадную дверь и шел по коридору мимо девушек, барабанивших на пишущих машинках. Коридор упирался в дверь кабинета. Джозеф стучал, его впускали. Дойл был лыс, с кирпично-красным лицом. Галстук заколот булавкой, на пальце — кольцо, натуральный, по словам Вульфа, сапфир, стоивший «целое состояние». Дойл любил шутить. То предложит Джозефу сигару, то монетку даст: «Поди в кабачок Туи, пропусти кружечку пива». Пошутив, он непременно угощал мальчика яблоком или шоколадкой, а уж потом отправлял с поручениями.

Дойл имел множество всякой собственности. Например, дома на улице, где жил Джозеф. Иногда Джозеф передавал бумаги водопроводчикам, лудильщикам и другим мастерам, которые обслуживали эти обширные владения. Иногда он относил письма в бары и пивнушки или забирал оттуда толстые конверты, похоже — во всяком случае, на ощупь, — с деньгами. Он научился входить в питейные заведения без робости. Войдя, сразу спрашивал хозяина. Тот обыкновенно стоял за стойкой, в окружении блестящих бутылок с яркими этикетками, под фотографией голой женщины. Увидев такую картинку впервые, Джозеф изумленно вытаращился. А завсегдатаи бара, приметив, на что он смотрит, стали потешаться почем зря. Большинства их шуток мальчик не понял и оттого почувствовал себя неуютно и беспомощно. Ну и ладно, думал он про себя, смейтесь сколько влезет. А я получу полтора доллара! Полтора доллара за гулянье по городу с конвертиками!

Однажды мистеру Дойлу вздумалось поглядеть на его почерк. Положив перед Джозефом чистый лист, он сказал:

— Пиши! Что угодно, все равно…

Джозеф аккуратно вывел:

Джозеф Фридман, улица Ладлоу, Нью-Йорк,

Соединенные Штаты Америки,

Западное полушарие, Земля, Вселенная.

Дойл тут же забрал листок.

— Так, так, очень неплохо, — пробормотал он. — А как у тебя с арифметикой?

— Хорошо. Она мне легко дается.

— Ты подумай, какой молодец! А хочешь заняться арифметикой и чистописанием для меня? Как, не возражаешь?

Джозеф озадаченно молчал, и Дойл продолжил:

— Дело-то простое, вот смотри, объясню. Видишь эти два гроссбуха? Новенькие, чистенькие. Мне нужно, чтобы ты переписал сюда кое-что. Вот, например, такой список: тут фамилии, тут долла… цифры. Что за фамилии, что за цифры — не твое дело, тебе это знать необязательно. Просто списывай подряд, и все. А потом во второй гроссбух — фамилии те же, а цифры вот отсюда. Понял? Сможешь?

— Конечно смогу, сэр. Это просто.

— Только пиши очень аккуратно. Не торопись. А то ошибок наделаешь.

— Что вы, сэр! Не наделаю.

— Отлично. Это и будет отныне твоей работой. Сядешь один, вон там, в соседней комнате, чтобы тебя не отвлекали. Как закончишь, отдашь гроссбухи лично мне в руки. И еще одно… Джозеф, ты ведь хороший, религиозный мальчик, да? Ты исправно ходишь в синагогу, никогда не врешь, верно?

— Нет, сэр, то есть да, сэр… Я не вру.

— Ты ведь знаешь, что Бог наказывает за дурные поступки?

— Да, и папа так же говорит.

— Ну, вот видишь. Значит, я могу рассчитывать, что, дав слово, ты его сдержишь. Запомни! Никогда никому не рассказывай о том, что пишешь. Даже не упоминай эти гроссбухи. Пускай это останется между нами. Государственное дело, понимаешь?

Дойл был доволен его работой. Так говорил Вульф. А оказавшись как-то по делам на улице Ладлоу, Дойл зашел в магазин, к родителям Джозефа.

— Ваш сын — очень сообразительный мальчик. И на него можно положиться. Редкий мальчик! Другие наобещают: приду, поработаю, — а сами заиграются, забегаются и забудут. Целыми днями бьют баклуши!

— Джозеф хороший сын, — сказал папа.

— Куда вы его прочите? На кого хотите выучить?

Отец пожал плечами:

— Не знаю. Мал он еще. В школу пускай ходит. Потом может поступить в колледж. Только у нас нет денег.

— Из него выйдет первоклассный бухгалтер. А деньги на ученье для такого смышленого паренька всегда найдутся. Когда придет время, я о нем позабочусь. Он, пожалуй, и Нью-Йоркский университет у нас окончит! За мной, как за каменной стеной!

— Мало ли, что он тут наболтал, — сказала мама вечером. — Может, все это пустое, чтоб родителей ублажить. Знает ведь, что родителям приятно, когда сына хвалят.

Но Вульф говорил совершенно обратное:

— Он тебя очень ценит. И свое слово сдержит, увидишь. Раз хочет выучить тебя на бухгалтера, значит — выучит. У него сказано — сделано. И денег всегда сколько надо даст.

Джозефу было любопытно, что делает для Дойла сам Вульф. Вокруг хозяина крутилось великое множество народу, и не разберешь, в чем состоит их работа. Некоторые были связаны с полицией и пожарным управлением, другие имели отношение к строительной инспекции или адвокатским конторам, третьи занимались недвижимостью Дойла или предвыборной кампанией. Короче, начнешь разбираться — еще больше запутаешься. Вульф жил вдвоем со старшим братом, был всегда очень прилично одет, и у него водились деньги. Но спросить напрямую, как он их зарабатывает, Джозефу даже в голову не приходило. Вульф держал дистанцию. А может, и не держал, просто чувствовалось в нем этакое: «Не подступись!»

У Джозефа был лучший друг, Бенджи Баумгартен. Они ходили вместе в школу и из школы, в синагогу и из синагоги, сидели за одной партой и доверяли друг другу мальчишеские тайны. Бенджи давно интересовался Вульфом, Дойлом и работой Джозефа.

— Что ты там делаешь? — спросил он однажды особенно настойчиво.

— Бумаги разношу. И пишу кое-что.

— Что за бумаги? И что ты пишешь?

— Деловая переписка. Секретная, — важно ответил Джозеф.

— Идиот! Еще бы не секретная! Небось тайные делишки с правительством или с самим президентом!

Бенджи, конечно, завидует. И Джозеф свысока, но терпеливо объяснил другу:

— Понимаешь, я бы с радостью рассказал, но я дал слово. Ты же не хочешь, чтобы я нарушил клятву?

— Нет…

Они сидели на ступеньках, ведущих в подвал дома одиннадцать, пустого дома неподалеку от родительского магазина. Из обреченного на слом здания все жители уже выехали; теперь его — об этом знала вся округа — облюбовали бродяги, они спасались в цокольном этаже от зимних морозов.

Друзья нарочно уединились в заброшенном доме: Бенджи притащил жевательного табака — они намеревались попробовать его впервые в жизни.

— Слушай, там ведь табличка висела: «Не входить! Карается законом», — шепнул Бенджи. — А вдруг нас застукают?

— Ерунда. Кстати, если хочешь знать, владелец этого дома — мистер Дойл. Ну, во всяком случае, совладелец. Он не рассердится. — Джозеф преисполнился гордости.

Они сидели под лестницей и жевали, чувствуя подступающую тошноту и боясь в этом признаться, как вдруг скрипнула наружная дверь и в подъезд проник свет уходящего дня. В проеме возник Вульф Харрис с канистрой в руках.

Мальчики вжались в стену и затаились. В канистре была какая-то жидкость, Вульф выплескивал понемногу там и сям, бродя меж пустых коробок, пачек старых газет и сломанных детских колясок. Когда канистра опустела, он тихо скрылся, притворив за собой дверь. По лестнице поползли керосиновые пары.

— Как думаешь, зачем он это сделал? — прошептал Бенджи. — Вот пойду сейчас, догоню и спрошу.

— Заткнись!

— Почему это?!

— Потому. Вульф велел вообще никогда его не окликать, пока он сам тебя не окликнет, первым. Не заговаривать с ним на улице, особенно если он не один.

— Вот интересно! Почему?

— Я не спрашивал.

— Ты его боишься?

— Немножко.

— Еще бы. Он ведь жестокий, этот Вульф. Однажды — я сам видел — он избил одного парня до полусмерти, нос ему сломал. Кровь хлестала как из ведра.

— Ты мне никогда не рассказывал!

— А теперь вот рассказал. Так оно и было.

— Верю.

— Почему ты работаешь на Дойла?

— При чем тут Дойл?

— Ни при чем. Просто я спросил.

— Работаю, потому что нам нужны деньги, идиот ты этакий! — Джозеф решил не упоминать про свое бухгалтерское будущее. Бенджи ему друг, но такими мыслями и с другом делиться не след.

— Я как вижу Вульфа — сразу мурашки по коже, — сказал вдруг Бенджи.

— Да заткнись ты, наконец!

Джозефу стало не по себе. Рот свело от едкого табачного сока.

— Я иду домой, — сказал он.

Пожарные сирены разбудили их среди ночи: сирены и шум толпы за окнами. Джозеф с родителями наспех оделись и тоже вышли на улицу. Горел дом одиннадцать. Ветер, дувший с Ист-Ривер, раскручивал по небу ленты густого дыма. Внутри здания что-то трещало, взрывалось; огонь переползал с первого этажа на второй, на третий. В окнах третьего этажа виднелись лица, руки — протянутые, молящие о помощи.

— Бог мой! В доме полно бродяг! — воскликнула мама. — Им оттуда не выбраться!

Не выбраться. В преддверии холодов бывшие жильцы наглухо заклеили и заколотили окна.

— Боже мой… — повторил папа. — Бедняги.

Полыхало всю ночь. Казалось, пламя прогрело стылый зимний воздух по всей улице. Но вода из пожарных шлангов все же замерзала на тротуарах. Лошади, тянувшие бочки, ржали, косились на огонь и били могучими копытами о землю. К утру пожар стих. От здания остались одни лишь наружные стены, обуглившиеся, неузнаваемые. Погибли по меньшей мере семь человек. К пепелищу стягивались все новые и новые толпы. Глазели сочувственно и скорбно.

Джозеф притих. Все уроки напролет он думал об одном: кому рассказать первому — отцу или мистеру Дойлу? Сначала отцу? Или прямиком — к Дойлу? Он очень хотел обсудить это с Бенджи, но друг в то утро в школу не пришел.

Бенджи перехватил его в три часа дня по дороге домой.

— Джозеф, я ходил сегодня к твоему боссу.

— К мистеру Дойлу?

— Я рассказал ему, кто поджег. Рассказал про Вульфа и про керосин.

— А сказал, что мы видели Вульфа вместе? — ревниво спросил Джозеф.

— Ой, прости, забыл. Если честно — хотел, чтоб меня одного похвалили.

Что ж, ему некого винить, кроме себя. Как это он не додумался прогулять уроки и сбегать к мистеру Дойлу? Вульфа бы тут же арестовали, и героем дня стал бы он, Джозеф, а не Бенджи. У-у, тугодум! Медлительный, точно папа. И старомодный. Всем позволяю себя обскакать. Тугодум.

— Послушай, — задумчиво сказал Бенджи, — я чего-то не понимаю. Вульф-то с Дойлом вроде друзья, не разлей вода. Зачем же Вульфу понадобилось сжигать дом Дойла? Не знаешь?

— Иди ты к черту! — Расстроенный Джозеф, не дослушав, помчался домой.

Наутро он сидел за завтраком угрюмый и молчаливый, ворочал мозгами, злился на Бенджи, а пуще — на себя самого, как вдруг у занавески, что отделяла магазин от кухоньки, появилась миссис Баумгартен.

— Простите, что беспокою так рано, но, может, вы знаете, где Бенджи? Он не ночевал дома.

— Я его вчера днем видел, после уроков, — сказал Джозеф.

Миссис Баумгартен всхлипнула:

— Что же с ним случилось?..

Мама принялась ее утешать:

— Ну что вы волнуетесь? Он, наверно, заночевал у товарища, а вас не предупредил.

— У какого товарища? Зачем ему было где-то ночевать?

— Да не волнуйтесь, ничего с ним не случилось, я уверена.

Случилось. Бенджи выловили в реке в субботу днем. Полицейские пришли в синагогу и пригласили кого-нибудь в участок — опознать тело. Отец кричал, чтобы Джозеф не ходил, но он притворился, будто не слышит, и все равно пошел, вместе со всеми. Потом уж он пожалел, что не послушался отца. Бенджи убили пешней для льда, а рыбы, пока он плавал, отъели ему пол-лица.

Джозеф медленно брел домой. Люди за его спиной перешептывались, приставали с вопросами. Но он не мог отвечать. Просто шел и шел — мимо сгоревшего здания, домой… Говорят, владелец уже получил страховку… И Джозеф, которому минувшим летом исполнилось всего двенадцать лет, вдруг понял — все, с начала до конца. Он прошел за прилавок, отдернул занавеску и уселся на свою койку возле плиты. Он ощущал себя древним старцем. Жизнь познана до самого дна. И суть ее в том, что люди способны на все. Ради денег готовы убивать друг друга.

Он заплакал. Мать и отец подошли и сели рядом, по бокам. Обняли его за плечи и просто сидели, ничего не говоря. Они считали, что он плачет по убитому другу, и, конечно, так оно и было, но одновременно он плакал по чему-то большему — по папиной сохранившейся и своей потерянной невинности, по всему замаранному, испоганенному, затоптанному…

С Вульфом он никогда больше не разговаривал и старался не попадаться ему на глаза. Особого труда это не составляло, поскольку Вульф нечасто заглядывал теперь в бедняцкие кварталы. Кто-то видел его в шикарном костюме. Поговаривали, что вращается он исключительно среди миллионеров и бриллиантовых королей, обедает «У Ректора». Другой мир.

Дойла он тоже больше не видел, только раз, когда, потея от страха, сообщил ему, что должен помогать матери в магазине и поэтому бросает работу. Долгое время Джозеф все пытался мысленно примирить доброту Дойла, несомненную доброту, со всем остальным… Ради чего он добр? Ради власти над людьми? Ради голосов на выборах? Джозеф не признавал смешанных красок. Есть черное и есть белое. В серое он не верил. «Ты все упрощаешь, — сказал ему годы спустя за кружкой пива один ученый малый, выходец из России, ставший в Америке газетчиком. — В жизни все не так просто». Может, и верно, но Джозеф любил простоту и ясность. Тогда он чувствовал себя уверенно. Черное и белое. Добро и зло. Потому-то религия и была ему всегда великой поддержкой. Она устанавливала правила игры, отмечала вехи на дороге. Единственно верной дороге. Тут уж не ошибешься.

Два года кряду отец добивался ответа: отчего Джозеф не желает больше работать у мистера Дойла? У этого человека такие возможности! Но он не хотел объяснять, не мог. Впрочем, окажись у отца побольше времени, он бы, наверно, докопался, заставил бы сына сказать правду. Но времени ему не хватило. Он умер внезапно, упал и умер, поругавшись с разносчиком, который оставил молоко киснуть на солнце. «Довел себя до удара из-за нескольких бутылок молока», — говорила потом мама, скорбно качая головой. Но Джозеф знал, что дело не в молоке. С таким же успехом это мог быть кривой гвоздь, недоданная сдача или грязное пятно. Все равно отец стоял бы, бессильно потрясая кулаками, покуда не вспухнут на висках вены, покуда не вылезут из орбит глаза, слепые глаза, едва различающие свет дня. Злобный свет дня. Отцовский горький гнев был неизбежен, оттого что мир не оправдал его ожиданий, не сдержал своих обещаний… Джозеф понимал отца. Ему не исполнилось еще и пятнадцати лет.

— Твой отец хотел, чтобы ты поступил в колледж, — сказала мама.

Он помогал ей развешивать белье на крыше. Вокруг, куда ни глянь, кочковатая прерия: крыши доходных домов с сетями бельевых веревок, грибочками дымоходов и вытяжек, козырьками карнизов. Дальше к востоку поблескивала река, высились заводские трубы и арки Бруклинского моста. Еще дальше к северу, невидимая отсюда, тянулась Пятая авеню, с особняками, банками, церквями. Он побывал там лишь однажды, но помнил ее до сих пор. Это тоже Нью-Йорк. Настоящий Нью-Йорк.

— Я, мам, в ученые не гожусь, — сказал он.

Но она надеялась и заговаривала об этом снова и снова. Она вообще всегда старалась настоять на своем, давила несильно, но неустанно. Поступи в клуб, где всякие разговоры, дебаты, это модно, надо создать себе имя. Объявлен общегородской конкурс, ты можешь победить. Сын миссис Цигель ходит по вечерам в юридическую школу. Ты же умный мальчик, кем ты станешь? Так и проторчишь всю жизнь в бакалейной лавке? Что, мы для этого ехали в Америку?

Ему хотелось ответить: в Америку вы ехали не ради меня, вы даже не знали, что я появлюсь на свет… Но вместо этого он говорил:

— У нас же все равно нет денег. Без моего заработка не проживем.

Окончив школу, он сразу нашел место у подрядчика, знатока малярного дела. И теперь, спустя два года, Джозеф был уже умелым маляром, да и к другим специальностям отделочников присматривался, работая рука об руку со слесарями и плотниками.

— Ты можешь учиться по вечерам. С магазином я управлюсь. Иди в юридическую школу, сынок.

— Мама, я не хочу быть юристом.

— Но сын миссис Цигель…

— Да, и оба сына Ризнеров стали врачами, и Мой Меерсон преподает в старших классах… Но я не Цигель, не Меерсон и не Ризнер. Я — Джозеф Фридман.

Мать наклонилась за бельевой корзинкой. Он поднял пустую корзинку и понес сам. Мама очень постарела, особенно после папиной смерти, каждый день ей давался словно с трудом. У него защемило сердце. Зачем он ответил ей так резко, так жестко?

— Ну и кем, скажите на милость, желает быть Джозеф Фридман?

— Джозеф Фридман желает зарабатывать деньги и заботиться о матери, чтобы она могла наконец бросить магазин.

Она улыбнулась. Едва заметно и печально.

— Не так просто зарабатывать деньги без профессии.

— А вот тут ты не права. — И он с жаром принялся объяснять: — Мой хозяин, мистер Блок, начинал простым маляром, а теперь! Ты бы на него посмотрела! Все банки, имеющие недвижимость в Нижнем Ист-Сайде, заказывают отделку только ему. Ну, почти все. А сам он живет с семьей в приличной части города, на Риверсайд-драйв. И добился этого упорной работой и практической сметкой. Он, кстати, еще не старый…

— Так что? Ты хочешь стать подрядчиком?

— Мама, я знаю, ты будешь ужасно гордиться, если я стану врачом, адвокатом или кем-нибудь в этом роде. Я и сам таких людей очень уважаю. Но эта дорога не для меня, вот и все. Давай лучше так: я заработаю много денег и врачами станут мои сыновья. Будешь гордиться ими.

— Я до твоих сыновей не доживу.

— Мама!

— Прости. Но не все в жизни упирается в деньги. Человек должен гордиться своим трудом, должен сполна использовать все, что отпущено ему Богом. Если он зарабатывает при этом много денег — прекрасно, деньги еще никому не мешали, но…

И так без конца. Деньги нужны позарез, но делай вид, что это не важно; лезь из кожи вон, чтобы их заработать, и одновременно притворяйся, что трудишься вовсе не ради денег. Ну уж нет, мне лицемерить некогда. Пускай так роскошествуют мои дети. А я позабочусь, чтоб у них было для этого вдоволь денег.

— Мне представилась возможность поработать в центральных кварталах, — осторожно начал он. Уже неделю не решался Джозеф подступить к матери с этой новостью. — У мистера Блока появились там связи. На Вашингтон-Хайтс. С ним еще один парень работает, Малоун, они задумали сколотить бригаду для тамошних заказчиков. Но мне придется перебраться за реку, отсюда не наездишься.

Мать не поднимала глаз. Он знал, что она готова, давно уже готова к неизбежному расставанию. Наконец она тихонько спросила:

— Ты хочешь уехать?

— Да. То есть одну тебя оставлять я не хочу, но — такая возможность! Ты не поверишь — он предлагает пятнадцать долларов в неделю! Впрочем, он знает, кому платит, я ведь душу вкладываю — работаю чисто, без халтуры, получше многих.

— Ты не умеешь иначе.

— Я буду навещать тебя каждую неделю и отдавать половину заработанных денег. Чем скорее ты покончишь с магазином, тем лучше.

— Мне тут неплохо. А как еще прикажешь заполнить пустые дни?

— Так ты не против, ты меня отпускаешь?

— Конечно, переезжай. Переезжай и будь счастлив. Одно только… Джозеф!

— Что, мама?

— Ты не забудешь Бога? Там, в городе, живут ведь в основном иноверцы, да? Ты не утратишь нашу веру?

— Мама, евреев там тоже хватает. Комнату я, разумеется, сниму у еврейских хозяев. А веру мы в душе носим, есть она у человека — значит, всегда с ним. Волноваться тебе нечего.

Она сжала его руку.

— Я знаю. За тебя можно не волноваться.

Она держит магазин и по сей день. Он аккуратно, раз в неделю, отсылает ей деньги, навещая, оставляет еще, но не видит признаков, чтобы мать эти деньги тратила. Носит она дешевые ситцевые платьица, купленные у уличного торговца, а в синагогу ходит в черном платье, которое он помнит с самого детства. Он подозревает, что она копит его деньги и намерена потом, после смерти, вернуть все до последнего цента.

При мысли о матери Джозефа охватывала непомерная, бездонная печаль. Ей шестьдесят три, но выглядит она много старше. Не единожды он уговаривал ее продать магазин и перебраться на Вашингтон-Хайтс. Но она отказывалась. В ее жизни был уже один великий переезд, через океан; и теперь, пустив на улице Ладлоу робкие, слабые, но все-таки корни, она не могла сдвинуться с места.

В ее жизни оставалась только одна забота: женить сына. Однажды, примерно через год после того, как Джозеф покинул родительский кров, он, придя к матери, застал на кухне гостя, бородатого человечка средних лет в мятом черном костюме. На столе возле него лежал черный портфель.

— Мой сын Джозеф, — представила мать. — Раввин Иезельсон.

А, сводник! Джозеф стоял неподвижно, объятый гневом, без всякого желания здороваться и знакомиться.

— Твоя мама говорит, что ты хотел бы жениться…

— Вот как?

— Раввин Иезельсон проходил мимо, мы случайно встретились, разговорились, — поспешно пояснила мать, умоляюще глядя на Джозефа. — Я упомянула, что у меня есть сын, — так, к слову пришлось, а он спросил: знает ли ваш сын хороших девушек, хочет ли познакомиться? Ну, сын, говорю, знает много разных девушек, конечно, знает, он же среди людей живет, но если у вас есть на примете хорошие девушки, он, возможно, не откажется… В конце концов, чем больше, тем лучше! — закончила она с натужным смешком.

Деловито вытащив из портфеля папку, раввин Иезельсон извлек оттуда полдюжины фотографий и разложил на столе.

— Нам с тобой надо поговорить, все останется между нами. Расскажи, какие девушки тебе по душе. Ну, допустим, ты хочешь урожденную американку, вроде тебя самого, или недавно из Европы, со старой родины? Тебе нужна, конечно, религиозная девушка; в вашей семье, я знаю, крепкие устои, — бормотал он. — Нет, пожалуй, не эта… — Он отложил одну фотографию в сторону. — Это очень достойная, порядочная женщина, но слишком высокая, на голову выше всех молодых людей. Ты ведь не захочешь глядеть на жену снизу вверх, верно? Погоди-ка, вот девушка из прекрасной семьи…

— Не надо, я не буду смотреть, — твердо сказал Джозеф и прибавил, чтобы утешить смущенную мать: — Как-нибудь в другой раз. Я не ждал сегодня. Я не готов.

Раввин Иезельсон замахал руками:

— Ничего страшного. Ровным счетом ничего. Ты только скажи, какую девушку тебе подыскать. А потом мы назначим новую встречу, никакой спешки, когда тебе будет угодно…

— Видите ли, — проговорил Джозеф с отчаяньем, — у меня уже есть девушка. Так что спасибо большое, но в ваших услугах я не нуждаюсь. Спасибо.

Раввин Иезельсон повернулся к матери.

— Что же вы мне не сказали? — Он с упреком покачал головой. — Сколько лишних хлопот!

— Но я не знала! — воскликнула мать. — Джозеф, ты мне ничего не говорил! Почему ты скрываешь?

— Да я и сам не знал. Вот только что понял, — ответил он.

И они уставились на него, словно на идиота, словно он спятил или бредит наяву.

Анна. Анна, бело-розовая. Цветок на тонком стебельке. Высокий цветок, что качается в саду. Он никогда не видел настоящего сада, но почему-то знал, чувствовал влажную, пронизанную солнцем прохладу. Прежде он не думал, что готов к женитьбе, к семейной жизни. Вообще-то он собирался жениться позже, годам к тридцати, крепко встав на ноги. Но теперь неожиданно для самого себя понял, что готов. Понял почти сразу, как увидел ее на крылечке, с ученой английской книжкой в руках. Без году неделя в Америке и — поди ж ты — читает!

Ее голос, маленькие ножки в детских ботиночках, сладковатый запах волос, чудесный смех. И как забавно и серьезно она рассуждает. Приехала из глухой польской деревушки, а чего только не знает! И про парижских художников, и про английских писателей, и про немецких композиторов. Как только в голове помещается? Светлая, гордая головка! Вот кому Анна бы понравилась, так это папе! Он бы оценил! Джозеф даже улыбнулся. Папа не имел бы ни малейшего представления, о чем говорит эта девочка, он понял бы еще меньше моего. Но качество! О, папа отличал качество с первого взгляда.

Она снова пошевелилась рядом с ним на кровати, пробормотала что-то во сне. Интересно, что ей снится? Дай Бог, чтоб не боль и не горе. Он знает о ней так мало… Джозеф лежал в темноте и думал о том, как же они, муж и жена, в сущности, далеки. Неужели у всех так? Всегда? Нет, не может быть. Когда-нибудь эта разобщенность кончится. Если он будет ей нужен так же остро, как она ему. Тогда они и вправду станут близки… Он знал, что ее любовь, ее нужда в нем не столь уж сильны. Но они женаты недавно, всего несколько месяцев. Он готов терпеть, ждать. Родится ребенок — и сблизит их. Да, ребенок наверняка поможет! А вдруг он уже есть, там, в ее чреве? Ведь утоление могучего, необоримого желания, что бросает людей друг к другу, и ведет к зачатию? Как океанский вал, обрушившись на благодатную землю, непременно должен породить новую жизнь. В том-то и смысл, верно?

Тело его становилось невесомым. Мысли туманились. Он успел подумать: засыпаю, засыпаю… И поплыл куда-то в мерцающем тумане, меж колышащихся причудливых многоцветных пятен: красных овалов, сиреневых спиралей, округлых кремовых колонн и колечек серебристого дыма. И опустился занавес, темный занавес сна, и из зеленоватых сумерек посыпались золотые кружочки конфетти. Нет, это монетки, золотые монетки. Он подставил раскрытую ладонь. Не твердые, не тяжелые; это не металл, а ласковые капли дождя, они падут на рыжие пряди Анны, на седины матери, отца… Нет, нет, к отцу они опоздали. Опоздают и к маме. Но над Анной теплый, чудесный золотой дождь должен идти всегда! Над Анной…

К полуночи он уснул.

10

В раздевалке они деликатно повернулись спинами друг к другу и, не оборачиваясь, облачились в купальные костюмы, в черные юбочки из тафты, пляжные туфли и завязали под подбородком ленты соломенных шляпок — накрепко, чтоб не сдул морской ветерок. Купальный костюм Анна надела впервые в жизни; юбочка едва доходила до колен, и Анне стыдно было показаться на людях с голыми, в одних чулках, ногами. Но Руфи она в этом ни за что бы не призналась — та бывала на пляже много раз и держалась очень уверенно.

— Я же говорила, костюм сидит великолепно! — наконец обернувшись, сказала Руфь. — Живот почти незаметен, а ведь тебе скоро рожать! Я дохаживаю последние недели необъятная, точно слониха. Пойдем-ка, выберем удобное местечко, пока не нахлынули толпы. На пляж стоит приезжать пораньше, — болтала она.

Они вышли из раздевалки и, с трудом выпрастывая ноги из вязкого песка, двинулись к мужьям.

Солли с Джозефом уже расстелили одеяла. Гарри и Ирвин, большие мальчики девяти и десяти лет, по-отцовски курносые, в полосатых, бордово-белых костюмах, плескались в воде. Малышки, орудуя ведерками и совками, прилежно делали куличики.

— А, вот и вы! — воскликнул Джозеф. По выражению его лица Анна поняла, что выглядит и вправду очень хорошо. Никто, кроме нее, не заметил его прищура и чуть вздернутой брови. Всего за несколько месяцев они создали свой тайный, «супружеский» язык; она думала, что на это потребуется куда больше времени.

— Наконец-то я вижу океан! — сказала она. — Когда мы плыли, он казался ужасно мрачным и сердитым.

Здесь океан был ласковым и безмятежно прекрасным, ряд за рядом он выкатывал на берег кипучую пену и потом с тихим вздохом слизывал ее обратно.

— Мы пойдем окунемся, — объявил Солли.

— Можно и мне с вами? — взмолилась Анна.

Джозеф нахмурился:

— Нет-нет. Еще, упаси Боже, оступишься, упадешь. Нет. Я тебя сюда в следующем году привезу, честное слово!

Одеяла мужчины расстелили возле волнореза, и Руфь удобно прислонилась к камню и подтянула в тень корзинку со снедью.

— Хорошо, правда? Погоди, вечером еще фейерверк будет. Жаль, что летом так мало праздников! Мы и тридцатого мая приезжаем, на День поминовения, но тогда в воду не сунешься, холодная. Нет, ты посмотри, что мои мальчики вытворяют! Им же вода в уши попадет! Знаешь, я тоже, пожалуй, окунусь. Не скучай.

Анна легла на спину, придерживая руками живот. Ребенок зашевелился, слабо ткнулся в ее ладони. От теплого бремени и теплого солнца по телу разливалась ленивая истома. Каким он будет, этот ребенок? Как же не терпится на него посмотреть! Каким он будет? Будет ли счастлив с ними, полюбит ли? Иногда ведь родители душу в детей вкладывают, а они все равно вырастают чужими. На кого он будет похож? Может, на кого-нибудь из их родителей? Или на далеких, давно умерших предков, о которых они и не слыхивали?

До чего желанный этот ребенок! Как ждут его появления на свет и отец, и мать! Как гордится Джозеф ее выросшим животом, натянутой как на барабане молочно-белой кожей. Муж пребывает теперь в постоянном беспокойстве.

«Не смей целыми днями стряпать и убирать! С меня довольно и пары яиц на ужин. Ты совершенно не отдыхаешь, вечно хлопочешь, бегаешь! — А мгновение спустя он с тем же пылом говорит почти обратное: — Завтра непременно сходи на длинную прогулку. Ты слишком мало двигаешься. Доктор Арндт сказал, что физические упражнения очень облегчают роды».

Анна изумлена: «Ты говорил с доктором?»

«Ну, я зашел к нему, хотел сам убедиться, что с тобой все в порядке».

Да, Джозеф всегда обо всем заботится. Он — строитель, созидатель, аккуратный, бережливый, неспешный. Он принял их брак на свои плечи и будет строить семью — по камешку, по кирпичику, — прочную и незыблемую. В его душе нет места предательству. Он знает, что говорит, и умеет отвечать за свои слова и поступки. Он безмерно надежен. Лежа на кровати возле него, Анна ощущает эту надежность, безопасность. И нежность.

А ей и не нужно ничего, кроме нежности. То, другое, та бешеная сила, тот порыв, когда он проникает все глубже и глубже, стремясь перелиться в нее целиком, ей неведомы и не нужны. Она понимает, что им движет нечто могучее, но ее тело не откликается на этот зов. Для нее самое важное в любви — ласка и нежность. Так, вероятно, устроены все женщины, а остальное они исполняют ради мужа. И чтобы иметь детей. Нет, разумеется, она ни с кем это не обсуждала, никогда. Будь у нее сестра… Впрочем, ее сестра знала бы о таких вещах не больше нее самой.

Однажды, еще у Руфи, Анна строчила брюки и случайно подслушала разговор двух женщин. Они тихонько жаловались друг другу, что к вечеру до смерти устают, а мужья, хоть и работают до седьмого пота, не устают настолько, чтобы им расхотелось…

И все же приятно знать, что ты, твое тело так необходимы мужу. А что он шепчет по ночам — стыдно вспомнить! Но, как видно, таковы все мужчины. Значит, и стыдиться тут нечего. Все хорошо, все правильно.

— Анна, ты очень похожа на свою мать, — сказала Руфь.

Анна открыла глаза. Руфь стояла над ней, запахнувшись в огромное полотенце.

— Правда?

— Я видела ее не так-то часто, но многое врезалось в память. Она отличалась от всех вокруг, выделялась…

— Чем?

— Она не разговаривала на всякие житейские темы. Мне вообще всегда казалось, что ей бы жить не в местечке, а в Варшаве или, может быть, в Вильно, где есть школы. Но она не жаловалась, при мне, во всяком случае.

— А еще что-нибудь ты помнишь?

— Нет, пожалуй. Я ведь уехала совсем ребенком.

А я помню кладбище, сбивающий с ног ветер, помню, как старалась запомнить их лица и знала, что забуду. А теперь вот и вправду забыла. И ни единая живая душа по эту сторону океана не представляет, как я жила прежде, до того, как четыре года назад приехала в Америку. Моя судьба разъята на две половинки, и главная осталась там, за океаном… Нет, там ее нет, она только в моей душе.

— Плохо, когда семья разбросана по всему свету. У твоих детей тут не будет близких родственников, кроме матери Джозефа, — снова заговорила Руфь.

— Ей уже шестьдесят четыре года.

— Да? Я бы дала ей даже больше, совсем старухой выглядит.

— Ей выпала тяжелая жизнь. Мы хотели взять ее сегодня с собой, она никогда не бывала на море. Представляешь, за столько лет! Но она и слушать не хочет.

— А что будет, когда она окончательно одряхлеет или заболеет и придется продать магазин? — спросила вдруг Руфь. — Джозеф, наверное, захочет, чтоб она жила с вами?

— Не знаю. Мы никогда об этом не говорили, — в замешательстве ответила Анна.

Эта угрюмая, пахнущая чем-то кислым старуха в ее доме? И тут же Анну захлестнула волна жалости и стыда. Бедная, бедная! Быть старой, немощной в чужом доме, у чужой женщины, у молодой хозяйки, которая терпит тебя из милости! Ужасно…

— Если это случится и Джозеф захочет взять ее в дом — что ж, конечно, я приму ее, — сказала она тихонько.

— У тебя золотое сердце, Анна. Я так рада за вас обоих и рада, что зазвала Джозефа с тобой познакомиться.

— А я тебе даже спасибо не сказала… — растерянно улыбнулась Анна.

— Ай, кому нужно твое спасибо? Я не затем старалась. Но он меня поблагодарил. Он в тебя по уши влюбился, с первого дня. Только считал, что он тебе не нравится, потому не заговаривал о женитьбе. Знаешь, — шепнула Руфь со смешком, — он считал, что ты в кого-то влюблена. Но я ему сразу сказала: нет, ничего подобного. Между прочим, окажись на месте Джозефа кто другой, я бы разубеждать не стала — мужчинам полезно поревновать и помучиться. Но Джозеф не такой, он… — Руфь подыскивала слово, — честный. Да, он очень честный.

— Да, — сказала Анна. — Верно. — Она сидела не шелохнувшись, вполуха слушала без умолку болтавшую Руфь и блаженствовала в щедрых, неиссякаемых потоках солнечного тепла и света. Как же хорошо!.. У кромки воды Джозеф играл с мальчиками в мяч. И сам выглядел совершенным мальчишкой, ловким и счастливым. Голос его звенел. А она и не знала, что он умеет играть… Таким и должен быть настоящий мужчина, так и должен жить. Таким, наверно, и хотел создать его Бог, свободным и бестревожным, чтоб радовался жизни вместе с прочими Божьими тварями.

Да, но разве это возможно? Кто и чем будет расплачиваться за такое счастье? А расплачиваться надо всегда. Сегодняшний праздник обошелся им не так дешево: и за проезд заплати, и за еду. «В поте лица твоего будешь есть хлеб», — говорил в таких случаях Джозеф. Он любил цитировать Тору. Казалось, он находит там ответ на любой вопрос.

Вскоре мужчины уселись возле жен.

— Анна, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Джозеф.

— Изумительно.

— Ты скажи, когда устанешь.

— Устанешь! Я уже устала — от безделья! — И Анна достала из корзинки вязанье — длинное прямоугольное кружево снежной белизны.

— Солли, посмотри, какая работа! — восторженно воскликнула Руфь. — Что ты вяжешь?

Анна вдруг смутилась:

— Накидку для коляски. Под ней будет атласная подкладка, голубая или розовая, как уж Бог даст…

Руфь восхищенно покачивала головой:

— Все-то ты умеешь, Анна! И все у тебя продумано: и стряпня, и рукоделье…

— Расскажи ей про коляску! — прервал Джозеф и принялся рассказывать сам: — Мы неделю назад купили на Бродвее коляску. Белая, плетеная, верх откидывается — хочешь тебе солнце, хочешь тень!

— Первый ребенок — какое же счастье… — сказала Руфь. — На него еще хватает времени… Вера! Джун! Не кидайтесь песком! Сесилечка же еще маленькая! Как вам не стыдно!

— А спорим, вы не знаете, что такое песок! — с важным видом заявил Гарри.

— Песок? Ну, это то, что под ногами на пляже… — удивленно сказала его мать.

— Ха! Вот и неправильно! Песок — это камень, рассыпавшийся за миллионы лет на миллионы песчинок! Я так и знал, что никто не ответит!

Анна зачерпнула горсть песка. Мелкий, сухой, он протек меж пальцев, оставив на коже поблескивающие частички. Да, они похожи на камни, на сверкающие осколки утесов.

— Возле моего сына можно пополнить образование! — гордо сказал Солли и, уже тише, только для Джозефа и Анны: — Учителя говорят, он первый по всем предметам. Все хочет знать, все вмиг запоминает. С одного раза. — И совсем тихо и совсем грустно добавил: — Мне позарез надо пробиться, выйти в люди. Подкопить денег, открыть свое дело… — Теперь он обращался к одному только Джозефу: — Некоторые ведь пробиваются. И как им удается — ума не приложу. Хозяин мой начинал точно так же… А я все на месте топчусь…

— Пятеро детей, — мягко сказал Джозеф. — Это не шутка.

— Да, конечно, дай им Бог здоровья. И мне так хочется сделать для них побольше! — Он застыл, глядя в морскую даль, словно оттуда явится ему ответ — как пробиться в этой жизни. Потом вскочил. — По-моему, на свежем воздухе все нагуляли аппетит! Как насчет спасения голодающих? А, Руфь?

— Сейчас, сейчас! — Руфь торопливо развернула бумажные пакеты, вытащила из корзинки кусок солонины, сухую колбасу, маринованные огурчики, соленые помидорчики, капусту, крутые яйца и две длинные буханки черного хлеба.

— На сладкое арбуз! — довольно сказала она. — Положи-ка его пока назад, в тень.

— А здесь печенье. — Анна достала коробочку, перевязанную лентой с бантом. — Я вчера испекла, двух сортов.

— И каждому из детей по апельсину, — добавила Руфь. — Мальчики, не набрасывайтесь так, не хватайте, никто у вас не отнимет. Вера, убери ноги с одеяла, песок в еду попадет.

Анна улыбнулась про себя: не зря Джозеф жалуется, что Руфь слишком много болтает.

— Эй, Солли, не ешь так быстро! Ох этот муж, подавится он когда-нибудь, упаси Господи, на моих глазах. И мальчики такие же, кусками глотают. А Сесилечке, наоборот, что ни дашь, все силком приходится в рот заталкивать. Птичка и то больше склюет. Джозеф, не стесняйся, бери больше, у нас полно еды. И жене своей вели, чтоб ела, а то она забывает, что должна есть за двоих!

Анна встретилась взглядом с Джозефом и с трудом подавила улыбку. В глазах его явственно читалось: «Пойми меня правильно, я очень люблю Руфь, она — соль земли. Но, доведись мне с ней жить, я бы точно спятил. У нее же рот не закрывается: и мелет, и мелет, и мелет!..»

Солли погладил набитый живот.

— Настоящий пир, — сказал он со вздохом и, вспомнив, что он заботливый хозяин, обратился к Анне: — Ну как, ты довольна, что выбралась на пляж?

— Еще бы! Только представьте, мы на самом краю континента! И если б можно было заглянуть за океан, прямо перед нами открылась бы…

— Польша! — закончила Руфь. — Глаза б мои на нее не глядели!

— Нет, не Польша. Португалия. А за ней Испания. Я бы хотела туда когда-нибудь попасть. Мисс Торн бывала в Испании, ее отец служил там консулом. Она говорит, что это необыкновенно красивая страна.

— Увольте! Не хочу видеть Европу, ни единого клочка ее земли! Меня ее красоты не прельщают. Особенно сейчас. — Солли покачал головой. — В Европе, если хотите знать мое мнение, сейчас делать нечего.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джозеф.

— Скоро будет война, — серьезно ответил Солли.

— Вечно тебе мерещится самое худшее! — воскликнула Руфь. — Как язык-то поворачивается?!

— Будет война, помяните мое слово. Я как прочел на той неделе, что какой-то серб укокошил в Сараеве эрцгерцога Фердинанда, сразу сказал — войны не миновать.

— А кто он, этот эрцгерцог? — спросила Анна.

— Наследник австрийского трона. Значит, Австрия объявит войну Сербии, Германия начнет помогать Австрии, потом вступят Франция с Россией — и вот вам, пожалуйста!

Джозеф взял еще кусок арбуза.

— Что ж, война так война, пускай воюют за океаном, — рассудительно сказал он. — Нас война не коснется.

Анна сидела с опущенной головой; страх накатывал, точно волны на берег.

— Ой, — поняла вдруг Руфь, — Анна же боится за братьев. Им придется воевать за Австрию!

— Какой смысл в мрачных разговорах? Нам все равно ни в чем не разобраться, — твердо сказал Джозеф. — Никто не знает наперед, что будет, как будет… Я вообще думаю, они там все полюбовно уладят. Война никому не нужна. А мы тут тревожимся, голову ломаем и портим себе праздник.

— Ты прав, — извиняющимся голосом сказал Солли. — Ты совершенно прав, Джозеф. Нельзя портить такой день. Пойдем-ка лучше искупаемся.

— Завтра опять ждите жару, — предсказал вернувшийся из воды Джозеф, глядя, как огненно-красное солнце клонится к закату.

— Дневную жару я как-то переношу, а вот ночью совершенно погибаю, — признался Солли. — На пожарной лестнице — это не сон.

Они сложили одеяла, подхватили корзинки.

— Так, девочки идут со мной, — скомандовала Руфь, — Гарри, Ирвин, вы пойдете с папой в мужскую раздевалку, там переоденетесь. Встречаемся у выхода.

За дорожкой, отделявшей пляж от города, начиналась Серф-авеню, здесь сновали люди, бурлила вечерняя жизнь. Потемневшее небо перерезали полосы: светло-серые на фоне угольно-серых, почти черных, а поверх пробивались румяно-розовые закатные разводы. Огоньки саней на русских горках медленно ползли вверх, на миг замирали на гребне и ухали вниз, точно в пропасть; чертово колесо зависло над головой, словно гигантская паутина, кабинки раскачивались и разноцветно помигивали. Откуда-то издалека наплывали голоса труб и саксофонов, но тут же уносились прочь вместе с переменчивым ветром. Совсем рядом позвякивала цепная карусель. Анна зачарованно остановилась.

— Прямо глаза разбегаются! — воскликнула она. — С чего же начнем? Мы успеем все посмотреть?

— Попробуем, — сказал Джозеф. — Давай на «Улицы Каира»? Я был в прошлом году — идешь прямо как по настоящей египетской улице, и ослики есть, и на верблюде покататься разрешают. Ах да, ты не можешь… Ну, ничего, в этом году просто посмотришь, а через год покатаешься.

Анну, в отличие от утомленных детей, охватил настоящий детский восторг. Ей все хотелось услышать, на все взглянуть. Какие яркие краски, огни, музыка! Все крутится, кружится, как в игрушечной трубочке… ну, как ее?.. а-а, в калейдоскопе: кладешь туда простенькую вещицу, камешки или пару булавок, начинаешь вертеть, и перед глазами мелькают чудесные, невиданные узоры…

А потом совсем стемнело и наступило время фейерверка. Жаль, не успели на представление уродцев. Но Анна уже видела их на фотографиях — и двуглавого теленка, и ужасную бородатую женщину — и втайне радовалась, что не надо смотреть их живьем. Зато они нашли сидячие места и в расцвеченное огнями небо глядели со всеми удобствами. Незабываемое зрелище! Взлетали красные, белые, синие ракеты; выкатывались звезды — одна выше другой, — а потом осыпались на землю золотыми брызгами. И под конец — пушечная пальба, такая, что земля под ногами заходила ходуном. Последний оглушительный залп! Тишина. Оркестр тут же грянул «Звездно-полосатый флаг», и все встали. Анна, гордая, что знает гимн до слова, пела со всеми.

И вот этот чудесный, чудесный праздничный день позади. Толпа медленно несла их к трамвайной остановке, на Кони-Айленд-авеню. К счастью, Солли знал кратчайший путь, и они влезли в трамвай одними из первых. Впрочем, мальчикам мест все равно не досталось. Им пришлось стоять всю дорогу, прислонясь к Солли и Джозефу, каждый из которых держал на руках по спящей девочке. Младшую взяла Руфь, а Анна поставила себе на колени обе корзинки. Люди теснились в проходах, даже висели на подножках. Кондукторы с трудом пробирались по вагону, потные и сердитые. Обижаться на них было грех: они мотались целый день взад-вперед в душном трамвае, в то время как их нынешние пассажиры блаженствовали на пляже. Ехали через Бруклин к мосту; в вагоне с каждой минутой делалось все жарче, морской ветерок сюда уже не долетал, и воздух был напитан липкой влагой. Разговоры и смешки тоже стихли, люди ехали молча. Устали праздновать, думала Анна. Вспомнили о завтрашних буднях. Так вот и увядает радость — проедешься в битком набитом, раскаленном трамвае, вернешься мыслью к своим заботам… И все же — нет, праздник был! И память о нем осталась.

Расставшись с Левинсонами, они пересели на бродвейский маршрут. Народу здесь оказалось значительно меньше, и было не так душно.

— Удачно, что успели на последний трамвай, — сказал Джозеф. — И так-то вернемся домой за полночь. Ты довольна?

— Очень!

— Положи голову мне на плечо. Разбужу, когда доедем.

Но она не уснула. Вагоновожатый гнал сквозь тьму по Бродвею, тренькал звонок, вагон отчаянно раскачивало. Она чувствовала щекой через рубашку горячее плечо Джозефа. «Наверно, обгорел», — подумала она. Масло какао они забыли, так и осталось на комоде. Приедем — попробую помазать, может, еще не поздно? У него такая нежная кожа.

Мой друг. Мой единственный на всем свете друг. Теперь я понимаю, что такое иметь мужа. Мужа, а не сказочного принца! Нельзя, чтобы девушка так непростительно мало знала о жизни! Я не позволю своей дочери вырасти глупой, пустой мечтательницей. Тристан и Изольда. Детские сказки.

И все же, все же… Неужели все неправда? Тихий свет, что разгорается до звука, до звучащего голоса, до щемящей тоски, мучительное касание, сладкая боль… Все неправда? Мне девятнадцать лет, мне давно пора знать. Отчего я не устаю думать об этом?

Джозеф наклонился, дотронулся губами до ее волос, шепнул:

— Мы дома.

Он помог ей спуститься с высокой трамвайной подножки. Они свернули за угол, и в лицо пахнуло ветром с Гудзона. Каблуки слаженно выстукивали: тук-тук, цок-цок, плоские мужские каблуки и тонкие женские, тук-тук, цок-цок, по спящей улице.

11

Мальчик Морис родился на широкой родительской кровати 29 июля 1914 года. Родился семи фунтов весом, с копной густых светлых волос.

— Всего за три часа! Первенец за три часа! — восклицал доктор Арндт. — Вы хоть понимаете, как вам повезло?! Да вам надо каждый год рожать!

За окном на улице надрывался шустрый газетчик:

— Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!

— Что там случилось? — спросила Анна.

Джозеф вышел и вскоре вернулся с «Нью-Йорк трибьюн».

— «Австрия объявляет войну, — прочитал он. — Вводит в Сербию огромную армию; Россия выдвигает к границам восемьдесят тысяч солдат». Солли был прав. Война.

— Очередная бессмысленная бойня. За что? Кому это нужно? — заворчал доктор.

— В эту бойню попадут Эли и Дан, — проговорила Анна. Перед глазами вдруг встала давно забытая картина: мама лежит на кровати, с ней новорожденные близнецы, рядом какая-то женщина — не то соседка, не то повитуха. Анна схватила ребенка. — С ним ничего не случится! Я никому его не отдам!

— Он ваш, только ваш, — тихонько, успокаивающе сказал доктор.

Для Анны вехами войны стали достижения сына. Она запомнит, что «Лузитания» затонула в тот день, когда, уцепившись за ее пальцы, он сделал первый в жизни шаг. В десять месяцев! Когда русские отбросили австрийцев в заснеженные Карпаты и она поминутно плакала, дрожа за жизнь Эли и Дана, младенческий лепет Мори превращался в первые слова. Когда же в войну вступили Соединенные Штаты и повсюду развесили плакаты с изображением кровавой руки: «Это след гунна! Нет варварству! Крепите узы свободы!» — Мори было уже почти три года — подвижный, смышленый, приветливый, веселый мальчик.

Она изучала лицо, которое так жаждала увидеть, пока сын рос во чреве, и приглядывалась: чьи же черты проступят из округлой младенческой неопределенности. Нос прямой. Глаза миндалевидные, голубые. Подбородок разделен вертикальной складкой. На кого же ты похож, сын? На себя самого, только на себя самого. Другого такого не было и не будет.

Каждой клеткой ощущала она, что рождение сына полностью изменило ее жизнь, ее саму. Она больше не воспринимала себя девочкой; с его появления в ней минула целая эпоха. Душа ее стала щедрее: с новым чувством помогала она слепому перейти улицу, иначе читала о юношах, гибнущих в Европе. Но одновременно произошло и обратное: все, кроме сына, значило для нее теперь ничтожно мало, ей ни до чего не было дела, главное — он жив и здоров.

Ночью она часто слышала, как Джозеф, выбравшись из кровати, крадется на цыпочках к колыбели. Она знала: он проверяет дыхание ребенка. Ни один младенец на свете не был так желанен! Никого не кормили, не купали, не одевали с такой заботой, ни с кем не играли с такой любовью.

— Может, он будет врачом… — говорил Джозеф.

— Адвокатом тоже неплохо.

Они умели посмеяться над своей наивностью, над родительским тщеславием. Но честолюбивых надежд не оставляли.

Кто-то сказал ей, что дети воспринимают звучание, музыку слов много раньше, чем их смысл. И она начала читать Мори книги очень рано. Выбирала в основном стихи, спокойные и ритмичные: Стивенсона или Юджина Филда.

— Спи, голубок мой, спи, ясноглазый, крылышки тихо сложи…

Возле дома, на скамейке, с утра до вечера сидели мамаши с колясками: все заметят, все обсудят и непременно дадут совет.

— Пора тебе другого рожать, — говорили они Анне. — А то этого вконец испортишь. И тебе, и ему пользы мало.

Ну, разумеется, она хотела еще детей. И уж конечно Джозеф мечтал о большой семье. Но ничего не получалось. А впрочем… К чему торопиться? Эти годы с Мори, несколько сотен дней из долгой жизни, были так безмятежны, так чудесны — хотелось, чтоб они длились и длились. Джозеф уходил на работу до свету, возвращался затемно, и они целый день проводили вдвоем, Анна и Мори.

Ох, Мори, любимый мой, чудесный мальчик!

Землю еще окутывала ночная тьма, свет фонаря еще пробивался из-за шторы в окно спальни. Скоро пять. Сейчас, через минуточку Анна встанет, надо сделать Джозефу завтрак. До чего же тяжело выбираться из постели зимним утром… Ага, вода уже не льется, скоро он выйдет из ванной. Развесит мокрые полотенца, протрет ванну — чтоб нигде ни капельки, ни пятнышка — и выйдет.

Его одежда готова с вечера, сложена на стуле. Все в жизни он делает методично и тщательно. Ведет список деловых звонков и встреч, без задержек оплачивает счета, точно знает, кто и сколько ему должен. Ни единой минуты не теряет зря, никогда не опаздывает, все всегда делает в срок.

Джозеф вышел из ванной и, остановившись перед зеркалом, принялся расчесывать волосы на аккуратнейший прямой пробор — волосок к волоску. Чистый, выстиранный Анной рабочий комбинезон лежит вместе с шапочкой в бумажном пакете около двери. На работу он всегда ходит в костюме, даром что маляр. Нет, простого труда он не стыдится, наоборот — гордится своим мастерством и сноровкой. Но безусловно, считает этот этап в жизни промежуточным, временным. Сам себе Джозеф представляется человеком, который ходит на службу в белой рубашке с галстуком.

Анне всегда казалось, что Джозеф ясен и прост. Да так оно и было, она понимала его с первой встречи. Но в последнее время он ее беспокоит. Уж очень стал молчалив. Да, разумеется, болтливостью муж и прежде не отличался. Но теперь — прямо слова не вытянешь. Иногда он засыпает после ужина, сидя за столом, и Анне приходится будить его, чтобы разделся и лег в постель. Впрочем, чему ж тут удивляться, он ведь целый день на ногах…

Само по себе молчание было для нее даже благом: когда, как не вечером, почитаешь в тишине и покое? Но в молчании мужа ей чуялась скрытая причина. Она-то и беспокоила Анну.

За завтраком он сказал:

— Я прочитал ночью письмо от твоих братьев. Проснулся в час, а потом что-то не спалось…

— Хорошо, что они часто пишут.

После окончания войны от братьев стали поступать добрые вести. Дан вышел из четырех лет сражений без единой царапины. Эли отделался перебитой рукой — шрапнель попала. Локоть теперь не сгибается, но зато ее брат награжден медалью за отвагу и изрядно продвинулся на фирме, перепрыгнув, после гибели трех своих начальников, сразу через три ступени служебной лестницы.

— Как ни дико это звучит, война — если не погибнешь — может принести человеку большую пользу, — сказала Анна.

— Да уж… — Джозеф горестно вздохнул. — Солли-то как процветает!

И впрямь, кто бы мог подумать, что Солли вдруг пойдет в гору? Его хозяин сколотил капиталец на производстве штанов для армии, расширил дело и перевел Солли в филиал — сначала помощником мастера, а потом и мастером.

Левинсоны переехали в отличную — куда лучшую, чем у Джозефа с Анной, — квартиру на углу Бродвея и Девяносто восьмой улицы. Целых пять комнат!

— Я за них очень рада, — искренне сказала Анна. — Столько детей, их так тяжело растить. Хорошо, что им улыбнулась удача. Руфь шепнула мне по секрету, что Солли, на пару с кем-то, собирается открыть свое дело. Ему в конце концов удалось накопить тысячу-другую.

— Проклятая штука — удача!

— Ты что, завидуешь Солли?

— А ты как думала?! Он достойный человек — ты знаешь, я всегда его любил и ценил, — но, видит Бог, он не семи пядей во лбу! Самый обыкновенный трудяга — и на тебе! Обскакал меня, обскакал вчистую! Что, я не вправе завидовать?

— Джозеф, мы прекрасно живем, — сказала Анна, но попытка утешить разъярила его еще больше.

— Прекрасно?! — Он хлопнул рукой по столу. — Мне двадцать восемь лет! Не успеешь оглянуться — тридцать! А я ничего не достиг! Я ноль, понимаешь, ноль! И живу в трущобе.

— Это не трущоба! Здесь живут приличные, уважаемые люди.

— Очень уважаемые! Продавцы, шоферы автобусов, почтальоны, несчастные заезженные клячи, которые перебиваются с хлеба на воду. Вроде меня. — Он встал и заметался по кухне из угла в угол. — А что будем делать, когда я постарею и не смогу работать по десять-двенадцать часов в сутки? Что тогда? Цены-то растут прямо на глазах! И мы с каждым годом будем жить все хуже и хуже.

Про цены он говорил чистую правду. С каждым послевоенным днем жизнь становилась дороже. А Джозеф не зарабатывал ни центом больше. Это тоже была чистая правда.

— Анна, мне страшно. Я смотрю в будущее, и мне страшно — впервые в жизни.

На висках у него тонкие венки. Одна набухла и подрагивает, подпрыгивает при каждом его слове. Анна не замечала ее прежде. А руки у него забрызганы краской. В пятнышках, как у старика. Он выглядит много старше своих двадцати восьми лет, подумала Анна. И ей тоже стало вдруг страшно.

Однажды Джозеф влетел домой возбужденный и сразу, с места в карьер, выложил новость:

— Знаешь, что сказал сегодня водопроводчик Малоун? Здесь, неподалеку, можно купить дом, совсем за бесценок! Владелец прогорел, потерял на какой-то афере кучу денег, и, ко всему прочему, его дети больны астмой. Один чуть не умер зимой. Они поэтому срочно переезжают и хотят продать дом побыстрее. — Джозеф ходил взад-вперед по комнате. — Малоун и еще один парень предлагают мне войти с ними в долю. Нужно внести две тысячи. Где мне взять две тысячи?!

Еда на тарелке осталась нетронутой. Машинально взятая газета тут же выпала из рук.

— Твой журнал пришел, лежит на столе, — сказала Анна.

Он всегда прочитывал «Сатердей ивнинг» до последней строчки. Этот субботний журнал да еще вечерняя газета и составляли все его чтение. На утреннюю газету у него не хватало времени.

Он полистал журнал без всякого интереса и тут же отложил, всецело поглощенный одной заботой: где раздобыть две тысячи долларов. Ничего-то у него не получится, с жалостью подумала Анна и села штопать сыну штаны. Тишина висела гнетущая. Анна понимала, что надо бы разрядить обстановку, но не знала как.

Наконец Джозеф произнес:

— Анна, я кое-что придумал.

— Что же?

— Когда ты жила у Вернеров, они ведь были добры к тебе, правда? Может, если ты попросишь, они дадут нам в долг?

— Что ты, конечно, нет!

— Почему? Я верну с процентами. Они же богатые люди! Может, они даже обрадуются, что есть возможность сделать доброе дело! Я слыхал, у богачей так бывает.

Анна ослабела от ужаса. О чем он ее просит?

— Ну позвони! Попытка не пытка!

— Джозеф, пожалуйста, не надо! Я готова сделать для тебя что угодно, только не это.

— Но я не прошу тебя ни о чем дурном! Ты что, слишком гордая? Не можешь взять денег в долг?

— Джозеф, не кричи, разбудишь Мори.

Спать легли молча. Она видела, что муж очень рассержен. Сердился он редко, и Анне было страшно.

— Джозеф, не заставляй меня, — прошептала она и тихонько погладила его плечо.

Он отодвинулся, отвернулся и притворился, что засыпает.

Утром он снова завел вчерашний разговор:

— Сколько я, черт возьми, мог бы сделать, достань я эти деньги! Мы с Малоуном отремонтируем дом собственными руками, повысим плату за аренду, а потом продадим! Это же начало! То самое начало, которого я ждал столько лет! И все уплывет из рук! Другого случая может не быть!

Он меня доконает, подумала Анна.

— Я бы сам пошел, но я их толком не знаю. А тебе они поверят.

На третий день она сдалась.

— Хватит, замолчи, Бога ради! Завтра я позвоню миссис Вернер.

Субботним утром она поднималась по ступеням знакомого дома на Семьдесят шестой улице. День выдался не по-мартовски теплым, но все же не настолько, чтобы потеть. А она чувствовала на спине, меж лопаток, капельки пота. Эта женщина… Она скажет: «Вы чудесно выглядите, Анна. У вас родился мальчик? Как славно!» Потом выпишет чек — неужели выпишет? — и протянет мне с милой, полной достоинства улыбкой.

Она позвонила. И представила, как по дому раскатился перезвон колокольчика. Минуту спустя дверь открыл Пол Вернер. В пальто, с каким-то свертком в руке.

— Анна, — сказал он. — Анна!..

— Ваша мама назначила мне встречу.

— Но мама уехала в Лонг-Бранч, на неделю. Там сейчас вся семья.

— Она велела мне прийти сегодня в десять.

— Сегодня? Давай посмотрим у нее на столе. Может, она оставила записку? — И, видя, что Анна не двигается с места, он позвал: — Пойдем же наверх, Анна.

Комната миссис Вернер ничуть не изменилась. Канапе, обтянутое тканью с цветочным рисунком, на нем корзиночка с вышиванием. На письменном столе новая фотография: портрет ребенка, явно сделанный профессионалом. Чей ребенок? Его?

Он посмотрел бумаги.

— Ничего нет. А, погоди, вот ее календарь… Анна, вы договорились на следующую субботу! Ты пришла на неделю раньше.

Бог мой, какой же я выгляжу дурой! А деньги Джозефу нужны к среде.

— Анна, бедняжка, как нескладно получилось. Все уехали на неделю к кузине Бланш. Там большое семейное торжество. И миссис Монахан поехала, и Дейзи. Дейзи — новая горничная, она пришла после тебя.

Оказывается, она забыла его голос. Низкий, густой, словно виолончель.

— Анна, может быть, я могу помочь? О чем ты хотела поговорить с мамой?

— Я хотела просить ее одолжить нам денег.

— Вот как? У вас неприятности? Садись же, расскажи, что случилось.

— Но я вас задерживаю. Вы же в пальто, вы собирались уходить.

— Значит, я сниму пальто. Я заскочил домой на минутку, за этим свертком. На дневной поезд я вполне успею.

Она рассказала историю Джозефа, рассказала о его мечте. Рассказ получился коротким. В доме было очень тихо. Это дом-крепость, надежная и неприступная, отгороженная от любых невзгод. И неприступность ее незаметна, смягчена коврами, шелками, подушками…

На его лицо она не глядела. Сидела, опустив глаза, и видела только длинные ноги — нога на ногу — и блеск начищенных ботинок из мягчайшей кожи. О, эти длинные стройные ноги никогда не состарятся: им пришпоривать лошадь в парке, им бегать на теннисном корте… А у Джозефа уже варикозные вены. Доктор говорит: от стоячей работы.

— Я не хотела ни о чем просить! — воскликнула она вдруг почти зло. — С какой стати вы дадите две тысячи совершенно незнакомому человеку?!

Он улыбнулся. Неужели глаза могут так сиять? Ни у кого больше нет таких живых и глубоких глаз.

— Ты права. Но я дам твоему мужу эти деньги. По той простой причине, что я хочу их дать.

— Хотите?

— Да. Ты очень храбрый, мужественный человек. Я хочу сделать это для тебя.

Он достал из кармана чековую книжку, взял ручку. Как же просто, как небрежно можно жить, как легко властвовать над чужой жизнью!

— Как зовут твоего мужа?

— Джозеф. Джозеф Фридман.

— Так, две тысячи долларов. Отдай ему, пускай подпишет вот здесь. И отправь на мое имя. Или нет, лучше сюда, на мамино имя. Я уверен, она бы тебе тоже не отказала.

— Я даже не знаю, как благодарить…

— Да никак не надо.

— Мой муж будет так рад. Он, мне кажется, и не надеялся. Просто цеплялся за последнюю соломинку… Но нам больше не у кого попросить, мы никого не знаем.

— Да-да, конечно.

— Он очень хороший человек. Очень честный, порядочный человек, поверьте! — Чего это она разболталась?.. — Ой, я глупости говорю, да? Какая женщина скажет, что ее муж нехороший и непорядочный?

Он засмеялся:

— Ну, во всяком случае, такую женщину встретишь нечасто. Надеюсь, эти деньги вам помогут.

Поднимаясь по лестнице, Анна расстегнула жакет. Теперь она заметила, что взгляд его скользнул к вороту ее блузки, спустился по кружевной вставке меж грудей. Надо встать, поблагодарить еще раз, повернуться к двери. Но она не шевельнулась.

— Анна, расскажи про своего мальчика.

— Ему четыре года.

— Похож на тебя?

— Не знаю.

— Рыжий?

— Нет, совсем светлый. Но может быть, с возрастом потемнеет.

— А ты стала еще красивее. Ты об этом знаешь?

— Да?..

Руки безвольно лежали на коленях — не поднять. И когда он опустился возле нее на колени, когда повернул к себе ее голову, ее рот — сил уже не было…

Девять жемчужных пуговок на блузке. Нижние юбки — из тафты и муслина, с голубой кружевной вставкой. Корсет. Нательная сорочка…

Его голос доносился откуда-то издалека, словно из другой комнаты. И обрастал по дороге гулким эхом. Глаза ее были закрыты, руки и ноги тяжелы — густой вязкий мед… Он перенес ее на канапе…

— Хорошая моя, ты совсем замерзла, — сказал он нежно и, потянувшись, накинул на них обоих пикейное покрывало. Они лежали в блаженном тепле. Его губы касались ее шеи, она слышала и одновременно чувствовала его частое, прерывистое еще дыхание. И подумала: сон.

Она открыла глаза. Серебристо-розовый, бледный, как бы предвечерний свет окутывал комнату предвечерним покоем.

Нежность, нежное касание. Она снова закрыла глаза. Его пальцы бережно выбирали из ее волос заколки и гребни. Наконец освобожденные волосы рассыпались по плечам, упали на лицо. Двумя пальцами он отвел их за уши.

— Чудо, — прошептал он. — Чудо.

Он не торопился. Он не был голоден, не искал быстрого удовлетворения, чтобы тут же провалиться в сон. Она осязала его всей кожей, всей кровью, вместе с которой он с каждым ударом сердца проникал в самые глубины ее женской плоти. Он был жарким шепотом в ее ушах…

Никогда, никогда прежде!

В ней нарастала волна — могучая, как океанский прилив. Она поднималась, чуть опадала и — поднималась опять, еще выше. В голове мелькнула какая-то мысль, тень мысли. Ей показалось, она шепчет — а может, и правда прошептала: «Пожалуйста», — но его губы нашли ее губы и смыли, стерли слово, от него не осталось и следа. Прилив набухал, волна накатывала за волной. И уже ничто, ничто в мире не могло остановить всесокрушающие необоримые валы.

Она проснулась резко, как от толчка. На улице под окнами скулила и скрипела шарманка, «Са-анта-а Лю-ю-чи-ия…» — всхлипнула она напоследок и смолкла. Тишина. Зато застучало, забухало, точно колокол, сердце. Сколько же она здесь пробыла?

Снизу донеслись шаги. Видно, он вышел, не стал ее будить. Ее одежда уже не разбросана на полу, он все поднял, сложил на стуле.

Она медленно оделась. В комнате было очень холодно. Ее колотила дрожь. Дрожащими пальцами она подобрала гребни и заколки, собрала волосы в пучок. Взглянула в зеркало: одна щека красная, на ней след от…

Она вдруг ослабела, снова присела на край канапе и тут же вскочила как ужаленная. Для супружеской кровати нехороша, гожусь только для этой… Жалкая, унизительная кушеточка с цветочным узором, на тебе можно дремать после обеда, можно почитывать книжку, изредка запуская руку в коробку с шоколадками. А она здесь…

Но он не виноват, он ни в чем не виноват. Ты ведь гордишься собственной честностью? Тогда будь справедлива и признай: он не виноват. Женился на другой? О, это совсем иная история…

Как же сумбурны, как путаны мысли. Как гнусно, отвратительно, как…

Пол стоял внизу, у лестницы, она пролетела мимо, не останавливаясь, — к двери.

— Подожди! — закричал он, увидев выражение ее лица. — Анна, ты на меня сердишься?

— Сержусь? Нет. — Только смертельно напугана.

— Анна… Я хочу сказать… Ты самая удивительная, самая великолепная женщина. И еще… Если ты думаешь — короче, я уважаю тебя больше любой женщины из тех, кого я знаю.

— Уважаете меня? После…

— Да! Да! Ты не должна себя казнить. Это было чудесно! Чудесно и естественно. Запомни!

— Естественно! — Голос ее дрогнул. — У меня ребенок, муж…

Он попытался взять ее за руки, но она отшатнулась. Рот ее кривился; готовые хлынуть слезы горели в уголках глаз.

— Ты не причинила им никакого вреда, — мягко сказал Пол.

— О, Боже…

— Ну не надо, ты не должна казниться. И плакать не должна. Анна, я же думал о тебе, помнил о тебе все эти годы. Я так хотел тебя. Когда ты жила здесь, в доме, ты была девочка, ребенок, я не смел до тебя дотронуться…

Нет, это бред, наваждение, ночной кошмар. То, что случилось наверху, не случилось, а привиделось!

— И ты хотела… хотела быть со мной, — совсем тихо сказал Пол. — Я знаю, Анна, дорогая, неужели этого надо стыдиться?

Стыд. Я, Анна Фридман, жена Джозефа, мать Мори. Я это сделала. Четырнадцатого марта, в полдень, я это сделала.

Тошнота прихлынула, заклокотала в горле.

— Я должна идти! Мне надо, надо идти! — Она дергала задвижку, никак не могла справиться с замком.

— Я не отпущу тебя такую! Подожди, сядь на минутку, давай поговорим. Ну, пожалуйста! Прости меня, пожалуйста!..

Она ослепла, оглохла от ужаса.

— Нет, нет! Выпустите! — Замок поддался. Дверь распахнулась. Она оттолкнула его и выскочила на улицу.

Обычная весенняя нью-йоркская улица. Стайка мальчишек играет на тротуаре в камешки. Со стуком приближается фургончик; торговец громко выкрикивает названия и цены своих товаров: спаржа, ревень, тюльпаны в горшках. Но ей надо бежать, бежать без оглядки. Она чувствует за спиной чью-то страшную тень, словно в темной прихожей пустого заброшенного дома. Она должна бежать — на край света. Или домой.

Она побежала домой.

Джозеф с Мори ушли гулять. Наверняка на реку — смотреть военные корабли, которые встали там на якорь. Возле кораблей вьются маленькие юркие лодки. По палубам снуют матросы.

В ванной она сорвала с себя всю одежду. Пустила горячую-горячую воду, почти кипяток; залезла в старенькую, щербатую ванну. Стыд. Я хотела, чтоб он носил меня на руках, обнимал. Хотела чувствовать. Он прав: я хотела. Я его не виню. Он бы не дотронулся до меня, если б не знал, что я все позволю.

Кожа горела. Грязь, мерзость. Она взяла щетку и стала тереть себя изо всех сил. На нежной тыльной стороне рук выступила кровь. Хорошо бы утонуть. Соскользнуть на дно, лицом в воду, и все решат, что я потеряла сознание.

Открылась входная дверь. Джозеф и Мори.

— Анна! — окликнул Джозеф у двери в ванную.

Она вышла, завязывая на поясе купальный халат.

— Я получила чек. Возьми на бюро. Можешь позвонить мистеру Малоуну.

— Дали! — выдохнул он удивленно, словно не веря своим ушам. Губы его дрогнули. Но он не заплакал, а воскликнул: — Ты получила чек! Ты получила! Анна, теперь все изменится, все! Вот увидишь! — И тут же закидал ее вопросами: — А как ты ее попросила? Что она сказала? Обо мне она расспрашивала?

— Ее не было дома. Чек выписал сын.

— Анна, было очень тяжело? Скажи честно! Да, конечно, тебе было неловко просить. Но какие добрые, какие порядочные люди! Поверили нам! Ты знаешь, я, честно сказать, не рассчитывал.

— Да. Очень добрые люди.

Он взглянул на нее внимательно:

— С тобой что-то не так? Ты не рада?

— Живот схватило. Съела в городе бутерброд. Видно, масло попалось несвежее.

— Бедняжка! Иди, ложись. Я накормлю Мори и поиграю с ним, чтоб тебя не беспокоил.

Едва он вышел из спальни, Анна тут же вернулась в ванную и снова залезла под горячую струю. Грязь, мерзость. Я опоганена.

Я сойду с ума?

Несколько дней спустя, за завтраком, Джозеф снова долго и пристально всматривался в Анну. Потом с недоумением сказал:

— Я купил дом, думал, ты порадуешься. Ты рада?

— Рада. Очень.

Он погладил под столом ее руку:

— Послушай, ты не потому грустишь, что… что я не ласкаю тебя ночью? Я знаю, мы не были вместе уже несколько недель, но, когда волнуешься, не до того, правда? Виноваты мои заботы, с тобой это никак не связано.

Она зарделась. Ладони стали мокрыми. Боже мой, Боже мой…

— Я тебя смутил, да? Но мы не должны стесняться друг друга, мы муж и жена, это естественно…

— На этот раз вы совсем не так счастливы, — заметил доктор Арндт.

— На этот раз я совсем не так хорошо себя чувствую.

— Все беременности протекают по-разному. Носите с собой в сумке сладкое печеньице и ешьте почаще. Месяца через два все пройдет.

Мудрый, по-отечески заботливый доктор Арндт.

Джозеф купил новехонький «форд», модель Т, за триста шестьдесят долларов.

— Иначе нигде не поспею, надо крутиться, — объяснил он. — Мы с Малоуном должны отремонтировать и продать дом очень быстро. И вперед! На большой рынок недвижимости. Мы скоро так развернемся, вот увидишь! Малоуну я доверяю как самому себе. Честный и умный человек. Мы с ним все делаем вместе.

— Я рада.

— События всегда идут косяком, ты замечала? И плохие, и хорошие. Теперь вот и дом купили, и ребенок еще один будет. Заживем!

— Да.

— А с сентября я уже смогу частями отдавать долг. Я так прикинул: отдам мистеру Вернеру тысячу в первую же выплату. А вообще, как думаешь, может, мне пойти, поблагодарить его лично? Ведь он оказал услугу совершенно незнакомому человеку.

Анна похолодела.

— Такие люди, как он, всегда очень заняты. Достаточно написать письмо.

— Ты считаешь? Ладно, ты, наверно, права. Анна, тебе сегодня по-прежнему плохо?

— Да, ужасно тошнит.

— Может, сходишь к другому врачу?

— Нет-нет, это скоро пройдет.

С кем же поговорить, поделиться?.. Будь мама жива… Но разве я бы осмелилась рассказать матери такое? Боже упаси. Тогда кому? Раввину? С его женой мы, вместе с другими женщинами, ходим по утрам к мяснику и молочнику, она толкает перед собой коляску с очередным младенцем. Доктору Арндту? Он придет принимать роды, а Джозеф будет ждать в соседней комнате. Нет, никому не расскажешь.

Однажды к ней забежала Руфь. Решили прогуляться до реки: впереди Мори на трехколесном велосипеде, сзади они. Руфь болтала без умолку, перечисляя успехи своих детей. Гарри перескочил через класс, учится по-прежнему лучше всех. У Ирвина деловая голова, пойдет по стопам отца, будет помогать ему на фабрике. Но в семье непременно должны быть девочки, это такая радость, и как же хорошо, что они поступили в школу уже в городе, в приличном месте! Только Сесилечка слишком много весит: ест конфеты целыми днями — не остановишь…

Тяжелый влажный воздух давил точно ноша. Анна дышала с трудом.

— Ой, да ты еле идешь! — заметила вдруг Руфь.

— Нет-нет, все нормально. Послушай, Руфь, ты ведь всякое видела в жизни, я расскажу тебе сейчас одну очень печальную историю… Здесь, неподалеку живет девушка — кумушки судачат о ней с утра до вечера, — ну, в общем, у нее был роман, связь… Мне ее так жаль. Понимаешь, она замужем, и она думает… она знает, что отец ее ребенка — не муж… Представляешь, какой ужас!

— И ты ее жалеешь?! По-моему, она просто шлюха!

— Ну да, конечно, она совершила страшный грех… Но все-таки таких женщин можно пожалеть… Она, бедняжка, сделала ошибку, одну-единственную, а теперь… Я даже не знаю, чем ее утешить…

— Утешить?! Мой тебе совет, держись от нее подальше. Нам такие подруги ни к чему.

— Да она никакая не подруга… Но что с ней станется?

— Это совершенно не твоя забота! Что посеешь, то и пожнешь — пускай сама расхлебывает. Верно?

— Да, пожалуй, ты права.

Новое существо во чреве подрастало, шевелилось. Я должна любить его, мечтать о его появлении, равнодушно думала Анна. Но заставить себя не могла. Бедное, бедное дитя, оно живет во мне, кормится мною, а я его не хочу. Ночь напролет Анна лежала без сна. Пальцы Джозефа разжались — уснул; засыпая, он всегда держал ее за руку. Если б можно было рассказать ему, выплакаться, если б он мог помочь!

Если бы… Но нет, признаваться нельзя. Порой слова правды едва не срывались, и Анна в страхе сжимала губы еще крепче. Слова эти имели свой вкус. И форму, и цвет — кроваво-красные в черной кромешной тьме. Даже звук имели они: тот, которым прорежут, вспорют тишину комнаты.

Ужас пробегал по телу живой и колкий; волоски на руках в ознобе вставали дыбом.

Джозеф говорил:

— Интересно, как воспримет ребенка Мори? Мори, кого ты хочешь — братишку или сестренку? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Туг, на углу, квартира освобождается. Пять комнат на втором этаже. Пора нам из этой ямы выбираться. А через годик-другой вообще заживем! Может, и на Вест-Энд-авеню переедем. Чем черт не шутит! По крайней мере, есть за что бороться, а? — Он подкидывал Мори повыше, ловил и, усадив к себе на плечо, спрашивал: — Как, сынок? Хочешь жить на Вест-Энд-авеню? Понравится тебе там?

Господи, он не видит, как мне плохо! Я же задыхаюсь, погибаю…

Анна сняла с полки сборник стихов. В нем три раздела: «Утешение. Мужество. Страдание». Прочитала «Invictus» Хенли — напыщенная галиматья! И дальше — до Киплинга и Шекспира. Утешения не было. Мужества тоже не прибавилось. Все надо искать в самой себе. Она отложила книгу.

Однажды в субботу днем сказала:

— Я хочу присмотреть себе шляпку. Побудь с Мори, ладно?

— Конечно. Но ты-то куда? Того и гляди дождь пойдет.

— Возьму зонтик. — Надо во что бы то ни стало вырваться из дома. Ночью ей снился нож, длинный, зловеще кривой нож. Кто-то приближался к ней во сне с занесенным для удара ножом. Но кто возьмет на себя труд ее убить? Нет, она должна сама, сама…

По всей ширине Бродвея — машины, катят и катят нескончаемым потоком в потоках дождя. Надо просто шагнуть под троллейбус, вот сейчас, когда он едет с горки, просто сойти на мостовую — и все. Очень просто… А Мори? Как же он? Мой родной, мой мальчик?

Она пошатнулась под порывом ветра. Сердце стучало громко и гулко. Семимесячный плод оттягивал чрево тяжким бременем. Нет, мужества нет. Ни капли. Сейчас упаду. Споткнусь, упаду и выкрикну правду — всю, до последнего слова… Я больше не могу, я схожу с ума…

Ветер плескал ей в лицо пригоршни маслянистого дождя, струйки стекали за воротник, мокрая шерсть липла к шее. Новый порыв ветра, новый натиск обезумевшего ливня. Небеса потемнели, сомкнулись. Люди, чертыхаясь, рванули в арки, под козырьки подъездов и карнизы — лишь бы укрыться. Под ногами оказались широкие плоские ступени: почта или школа? По ступеням бежали люди. И Анна поднялась следом — куда-то, где сухо и тихо.

Церковь. Впервые в жизни она попала в церковь.

По стенам, с трех сторон, статуи и картины. Молодой, полный жизни и сил человек с яркими соломенно-желтыми волосами извивается на кресте. Женская фигура из бледно-голубого гипса: должно быть, Мария, они зовут ее Матерью Божьей. Анна закрыла глаза. Шляпку я так и не купила, Джозеф удивится, что я шаталась целый день под дождем, да еще без толку.

Зазвучал орган. Смолкнул. Снова зазвучал. Кто-то упражняется. Музыка курилась, точно дым, взмывала вверх за золоченым алтарем и оседала клубами по углам. Анна села, уткнулась лбом в спинку передней скамьи и заплакала.

Боже, услышь меня. Я пошла бы в синагогу, но она теперь закрыта. Нет, не пошла бы — вдруг кто увидит? Боже, я не знаю даже толком, верю ли я. Джозеф, тот верит по-настоящему — вот бы и мне так… Но все-таки, Боже, услышь меня и подскажи, что делать. Мне двадцать четыре года. Только двадцать четыре. Впереди еще столько лет, у меня нет сил их прожить.

Чей-то голос:

— Дочь моя, у вас горе?

Подняла глаза: молодой священник в длинной черной сутане, вместо пояса — металлическая цепь. Никогда прежде она не видела священника так близко. Дома, в местечке, они, завидев священника, переходили на другую сторону улицы.

— Я не католичка, — сказала она. — Просто там дождь…

— Это не важно. Сидите, сколько хотите. Но быть может, вы хотите поговорить?

Живой человек, с хорошим добрым лицом. И она никогда больше его не увидит.

— Да, у меня горе. Я хотела бы умереть.

— У каждого в жизни бывает такой день. — Священник присел на переднюю скамью.

С чего же начать?

— Муж мне верит, — прошептала она. До чего ж глупое начало. — Он говорит, что может доверять на всем свете только мне одной. — Священник молча ждал продолжения. — Он говорит, что знает: я никогда ему не солгу. Никогда…

— А вы солгали?

— Хуже. Намного хуже. — Она отвернулась, не смея взглянуть на священника. Нет, на статуи и картины тоже нельзя. Лучше на пол и на свои руки на коленях. — Но как же, как я вам-то скажу? Вы подумаете, что я… Вы не захотите слушать… Вы такого не слышали…

— Я слышал все.

Нет, такого — никогда. Я не могу произнести это вслух. Не могу. Но и в себе носить не могу. Не выдержу больше.

— Это связано с ребенком, которого вы ждете? Верно?

Она не ответила.

— Ребенок не от мужа?

— Да, — прошептала она. — Господи, лучше бы я умерла!

— Вы не вправе произносить такие слова. Только Богу известно, что лучше, Он решает сам.

— Но я не заслужила, мне нельзя жить!

— Жизнь заслужил всяк живущий. И ребенок ваш, еще не рожденный, тоже.

— Если б я могла искупить вину! Понести наказание…

— Вы что же, думаете, что останетесь безнаказанны? Вам предстоит искупать вину каждый день, до конца жизни.

Орган, было смолкший, заиграл вновь. Тихая музыка курилась туманной дымкой.

— Я искала в себе мужество сказать Джозефу правду. Но нет, я не могу.

— Зачем говорить ему правду?

— Чтобы быть честной. Чтобы очиститься.

— Какой ценой? Лишив его покоя?

— Вы думаете?

— А вы сами задумайтесь, хоть на миг.

Но думать нет сил. Все как в тумане, а ясно проступает только одно — лицо сына. Он сидит на кухне, на полу, и ест яблоко.

— Быть может, вы любите того, другого человека?

— Нет. Я люблю мужа. — Как легко это сказалось. И это правда. Правда, хотя… Все, все: покой, самая жизнь, уважение к себе, а главное, Мори, сокровище мое, Мори — на одной чаше весов, а на другой — краткое, ни с чем не сравнимое блаженство.

— Так, значит, мне с этим жить?! Всю жизнь?

— Живут же слепые. Живут калеки. Люди рождены, чтобы жить. — Священник вздохнул. — Люди очень мужественны. Диву даешься, откуда они порой черпают силы.

— Мое мужество и силы кончились.

Голос священника ровный, бесстрастный: ни упрека в нем, ни сочувствия.

— Вы обретете их снова. И возблагодарите Бога за то, что Он помог вам.

— Хорошо бы…

— Черные дни скоро минут.

— Хорошо бы…

Может, он прав? Ведь он видит столько судеб. Наверно, и такое с кем-нибудь прежде случалось.

Ее собеседник встал:

— Вам легче?

— Чуть-чуть, — честно ответила она. Бремя действительно стало чуть полегче, словно она переложила часть на плечи священника.

— Вы сможете теперь пойти домой?

— Наверно, смогу. Попробую. Спасибо вам, — прошептала она.

Он поднял руку к ее губам. И полы черной сутаны заколыхались, обметая проход.

Роды были тяжелые. Мори забрала соседка; Руфь пришла помочь врачу.

— Странно, что на этот раз так долго, — заметила она. — Обычно вторые роды быстрее и легче первых.

Джозеф внимательно разглядывал крошечное существо, лежавшее на кровати возле Анны.

— Бедная девочка. Измучилась не меньше матери.

Анна испуганно приподнялась:

— Что такое? Что с ней?

— Успокойся, все хорошо. Доктор Арндт сказал: прекрасная девочка. Я только добавлю: худышка и оттого на вид слабенькая!

Да, она некрасива. Вот Мори сразу родился красивым. А у девочки реденькие черные волосенки и обезьянье личико. И глядит встревоженно. Господи, что за ерунда, о чем я?

— И как это вы имени до сих пор не придумали! — возмущенно сказала Руфь.

— Я решил, пускай Анна сама выбирает, — отозвался Джозеф. — Мори назвали в честь моего отца, теперь, значит, ее очередь.

— Мою маму звали Аделя, — сказала Анна.

— Ты ведь не назовешь ее Аделей, слишком старомодно. Значит, надо, чтоб имя просто начиналось на «а», — заключила Руфь.

До чего же я устала… Какая, в конце концов, разница, как назвать ребенка…

— Айлин, — предложила Руфь. — Ах, нет, лучше — Айрис. Великолепное имя. Недавно в газете печатали роман с продолжением — об английской графине, леди Айрис Ашбертон.

— Айрис, — проговорила Анна. — А теперь переложите ее в колыбель, я, пожалуй, посплю.

Вскоре после Нового года она шла с коляской из бакалейной лавки. Рядом, держась за ее руку, вприпрыжку бежал Мори. Вдруг навстречу — священник в черной сутане. Поравнявшись с ними, он остановился.

— Мальчик или девочка? — спросил он.

Анну бросило в жар. Вспомнил! В церкви было темно, но он ее вспомнил.

— Девочка. Айрис.

— Что ж. Храни тебя Господь, Айрис, — сказал он и быстро пошел дальше.

Храни нас всех Господь. Девочка в коляске беспокойно зашевелила губами — проголодалась.

— Хочу есть, — сказал Мори.

— Мы почти дома. Сейчас накормлю.

И накормлю, и оберегу вас обоих, не жалея сил. Откуда же берутся они, эти силы? Будто вода в пересохшей было реке. Тело налилось вдруг новой энергией: можно, можно теперь одолеть крутизну. Что же еще? Ах да, не скрипеть зубами. Не буду. Мне уже лучше. Храни нас всех Господь.

12

Город разрастался, расползался вширь. Его длинные ноги доставали до Бруклина и Квинса, перекидывались мостами в Бронкс и тянулись дальше — до самого Вестчестера. А длинные свои руки город устремил к небу: ренессансные особняки миллионеров на Пятой авеню рушились под ударами чугунной бабы, уступая место небоскребам. В тех, что уцелели, поселялись музеи или разнообразные благотворительные организации.

Воздух полнился звенящим перестуком молотков: сталь о сталь. Над улицами плыли башенные краны, точно длинношеие динозавры с маленькими головками. Неумолчно долбили стальные деревья неутомимые дятлы-молотки: десять тысяч заклепок за день расплющивали с одного удара их стальные носы. По огромным скелетам будущих зданий ползали букашки-рабочие — сорок этажей, шестьдесят, восемьдесят. Все выше, выше. Все росло как на дрожжах: небоскребы, курсы акций, капиталы предпринимателей.

То были годы президента Хардинга и его политики «нормализации», хотя нормальными их никак не назовешь, наоборот, их уникальность очевидна: прежде страна такого взлета не знала, повторился же он лишь четверть века спустя, после следующей великой войны.

Люди, чей доход в 1918 году исчислялся парой сотен долларов, через несколько лет считали его в десятках, а то и сотнях тысяч. Требовались лишь осмотрительность, трудолюбие и — удача. Строительный бизнес процветал. Дома продавались прежде, чем возводились под крышу. Земля дорожала — вдвое, втрое и снова вдвое. У кого хватало ума и чутья — вырывались вперед. Отчего бы, к примеру, не застроить пустоши Лонг-Айленда аккуратными домиками на две семьи или шестиэтажными многоквартирными домами? Надежный, крепкий доход! А продашь — чистая прибыль!

Не так уж это, конечно, и легко. Легко бывает только на словах. Когда начинаешь с нуля, приходится работать по восемнадцать часов в сутки, по крохам завоевывая успех. По восемнадцать часов в сутки — годами! Чтобы этот успех не упустить. Один раз упустишь — пиши пропало, другого шанса тебе никто не даст.

Маляр и слесарь-водопроводчик начали с небольшого, заложенного-перезаложенного доходного дома на Вашингтон-Хайтс. Они отдались ему целиком, положили на него все силы и все деньги, до последнего цента, отложив немного на скупой прокорм семей. Купили новые плиты, ванны и раковины; отциклевали полы; отремонтировали все — от чердака до подвала. Выкрасили все стены в квартирах и коридорах. Отдраили медные ручки на дверях и окнах, законопатили и замазали щели. Даже купили два вечнозеленых деревца в кадках и поставили у входа.

Ни один дом в квартале — да что там, на много кварталов вокруг! — не мог сравниться с их домом.

Жильцы не верили своим глазам: жить в такой чистоте им еще не доводилось. На дверях повесили табличку: «Все сдано».

А потом они подняли квартирную плату. Однажды утром позвонил брокер. Его клиент скупает доходные дома — в хорошем состоянии, не нуждающиеся в ремонте. И они продали дом — и года не прошло после покупки. Прибыль составила двадцать процентов.

В банке, где лежала закладная, они прямиком отправились в отдел недвижимости. «Ну, видите, на что мы способны? Есть у вас в закладе другой дом? Давайте! Мы и из него конфетку сделаем».

К концу 1920 года они владели двумя домами на Вашингтон-Хайтс. Ни тот, ни другой не купил себе за это время и пары ботинок, не сходил в гости или в синематограф. Каждый полученный цент тут же вкладывался в дело. Они купили в Бруклине три пригодных для застройки пустыря. И тут привалила удача: синдикат, владевший землей по соседству, захотел выкупить их участки для строительства огромного отеля. Они назвали свою цену, и синдикат — хочешь не хочешь — выложил денежки.

Они познакомились с электромонтером и семьей каменщиков, отцом и сыновьями. А что, если объединить усилия и заняться строительством? У каменщика был знакомый адвокат, а у клиентов адвоката — свободные, готовые к вложению деньги. Купили участки и построили для начала домики на две семьи: разумней начинать с малого. Вставать приходилось затемно, в четыре утра: до Бруклина путь неблизкий.

Дома были проданы еще прежде, чем достроены. И сразу новый проект: сосед, зубной врач, предложил землю на Лонг-Айленде. Он сам с удовольствием войдет в долю. Участок баснословно дешевый! Ну не баснословно, ну не дешевый, но цена вполне умеренная. У них уже появилась уверенность в своих силах, и они выстроили целую улицу: семьдесят пять домиков на две семьи да еще магазины.

Осмотрительность, настойчивость и упорный, до седьмого пота, труд. По камешку, по кирпичику. Покупай, строй, продавай, вкладывай снова, наращивай. Сперва медленно, очень-очень медленно. Потом все быстрее, смелее. Покупай верхний этаж над салоном, в районе самых престижных модисток и шляпниц. Гараж на Второй авеню. Крупные синдикаты, крупные закладные. Прочные доходы, прочная репутация. Так это было.

Ну и, конечно, счастливые времена.

Счастливые для юристов и брокеров, для оптовиков, торговавших тканью, мехом и драгоценностями. Иммигранты и дети иммигрантов перебирались из клоповников в северные районы, в скромные, но респектабельные кварталы Бронкса или на Вашингтон-Хайтс. Большинство удовольствовались средним достатком и положением в обществе. Некоторые, посметливей и поудачливей, продолжали наращивать капитал. Когда вдоль Вест-Энд-авеню выросли величественные дома-крепости, с лифтами и швейцарами в ливреях, эти семьи переехали сюда из Бронкса и с Вашингтон-Хайтс. Переехали: с новехонькими персидскими коврами и столовым серебром — верными спутниками новоиспеченных богачей. Переехали — решительные, хваткие, честолюбивые.

В доме на Вест-Энд-авеню было шестнадцать этажей, по две квартиры на каждом. Джозеф и Анна сняли квартиру с окнами на реку: огромная прихожая — холл — и девять просторных комнат на одиннадцатом этаже. Двери из холла вели в гостиную, с окном во всю стену, за которым виднелось одно лишь небо; в обитую деревом библиотеку, заставленную коробками с книгами — Анна еще не успела их разобрать; в красивую столовую, где стояли длинный стол и десять стульев с ручной вышивкой на спинках и сиденьях, а китайская ширма прикрывала дверь в кухню.

— Какая красота! — восхищенно ахала Руфь. — И ты так быстро все обставила, обустроила. Когда только успела?

— Я бы с радостью потратила побольше времени, — вздохнула Анна. — Мне не все нравится, но — что сделано, то сделано.

— Не все нравится?! Анна, да ты в уме? Такая роскошь!

— Джозеф хотел, чтобы я закончила побыстрее. Сама знаешь, какой он аккуратист. Терпеть не может беспорядка. Говорит, что жил в нем всю жизнь, но больше не потерпит и часа. Поэтому он попросил миссис Маркс, жену его адвоката, отвести меня в нужные магазины, и вот — пожалуйста…

— Роскошная обстановка, — твердо повторила Руфь. — Даже рояль купили!

— Это Джозеф сюрприз нам устроил.

— Ну и правильно. В доме должен стоять рояль, даже если никто не играет. Рояль облагораживает пространство, верно?

— Айрис будет играть. Мори тоже, если захочет: заставлять его, сама знаешь, бесполезно. Зато Айрис будет учиться, только бы папу порадовать.

— Серьезная маленькая дама, — улыбнулась Руфь. — Маленький мудрец.

— Хочешь посмотреть ее комнату?

Комната Айрис выдержана в бело-розовых тонах. Полки с книжками, белая кроватка под белым пологом, на столике в углу кукольный домик.

— Кукольный домик! — всплеснула руками Руфь.

— Да, ей Джозеф подарил на день рождения. Она, конечно, еще мала, но его не удержишь: покупает для нее все подряд.

— Мужчины все такие, для дочерей наизнанку вывернутся. Моя Джун взяла моду дерзить, от подружек понабралась, так я ей спуску не даю, а Солли слова поперек не скажет, наоборот — выгораживает.

— А здесь комната Мори. Он помогал мне ее обставить. Большой ведь мальчик уже… Он принял этот переезд очень близко к сердцу. — Анна любовно оглядывала солдатиков-шотландцев, разбросанные по полу вагончики, флаг у стены, между окон: «За Бога, Отечество и Йель».

— А это что? — спросила Руфь.

— Ну, просто мне нравится. И я хочу, чтобы он учился в Йеле.

— Мои сыновья учатся в Нью-Йоркском университете, и, на наш взгляд, этого вполне достаточно.

Ох, Руфь так обидчива. Ей, наверно, кажется, что Анна кичится успехами семьи.

— Разумеется, достаточно. Какая разница, где учиться, — поспешно сказала Анна. И робко добавила: — Мистер Маркс, адвокат Джозефа, посоветовал нам отдать Мори в школу, где учатся его дети.

— В частную?

— Понимаешь, мне бы и в голову не пришло, но Джозеф встречается с разными людьми, строителями, архитекторами и вечно приходит домой с такими идеями!.. Что с ним поделаешь? В конце концов, это его деньги, пусть тратит, на что хочет.

— В частную школу… — повторила Руфь.

— Да. И Айрис с осени пойдет в садик при этой школе. Удобнее все-таки, чтобы они были в одном месте, правда? — Анна чувствовала, будто извиняется за что-то, и сама на себя рассердилась. За что, собственно, извиняться? Руфь, конечно, немного завидует, но это вполне естественно.

— Ой, и радио у вас есть! У нас пока нет. Ну как, нравится тебе?

— Да я не успеваю послушать: то Мори хватает наушники, то Джозеф. Но вообще это самое настоящее чудо!

— Я читала, что в будущем году выпустят новую модель без наушников, вся семья сможет слушать радио одновременно. Джозеф наверняка купит. Он, как я погляжу, денег не жалеет.

— Руфь, ты помнишь, где мы жили, с чего начинали? Ты никогда не задаешь себе вопроса: как это случилось? Мне иногда кажется, я нашей нынешней жизни не заслужила.

— Как это случилось? Да мы работали оба как ишаки, как волы, и Солли, и я. За все отбатрачили, за все, что имеем… До вас нам, конечно, далеко, — тут же добавила Руфь, — но дела идут неплохо. У Солли очень умный компаньон и перспективы хорошие.

— А мне порой, кажется, будто все это сон, — медленно проговорила Анна.

— Явь, самая настоящая явь. Скоро убедишься, когда начнешь подметать эту громадину. По-моему, одной тебе с такой квартиркой не справиться, придется хоть раз в неделю вызывать уборщицу.

— Мне будут помогать две девушки, Джозеф уже звонил в агентство. Они придут завтра…

— Целых две? Сколько раз в неделю?

— Ну, ведь за кухней есть еще две комнаты. Так что девушки будут жить у нас. Они очень милые, — без остановки говорила Анна, боясь многозначительного молчания Руфи. — Две сестры, ирландки. Элен и Маргарита.

— Подумать только! — воскликнула наконец Руфь. — Ведь ты сама когда-то была прислугой!

«Ей не удастся меня разозлить, — подумала Анна. — Зря старается».

— Да, была, — спокойно сказала она. — И ступила на эту землю с узелком и двумя подсвечниками! Кстати, о подсвечниках — распакую-ка я их, пока кто-нибудь не наступил ненароком.

Она отыскала среди не разобранных еще коробок, стоявших возле двери в столовую, ту самую, нужную, и извлекла оттуда тяжелые вычурные серебряные подсвечники старинной работы. Стерла пыль и бережно поставила на стол.

Чего только не повидали на своем веку эти подсвечники! Анна глядела на них задумчиво и долго, потом перевела взгляд на английский фарфор, французский хрусталь, на все дорогостоящие, хрупкие, блестящие и сверкающие предметы, что принадлежат ей теперь. И, несмотря на торжество и радость, где-то подспудно в душе родилась уверенность — тревожная, виноватая, горькая. И твердая. Уверенность, что это ненадолго.

13

Она не спит, а родителям и невдомек. Думают: сделала уроки — в четвертом классе задают не так уж много — и легла спать. Они не знают, как трудно она засыпает. Иногда вылезает из постели и подолгу стоит у окна. Окно выходит на угол, и видно из него далеко: и на запад, где за рекой моргают сигнальные огни на гребне Палисадов, и на юго-восток — вдоль Вест-Энд-авеню, по которой бесшумно проносятся редкие в этот поздний час машины. Она смотрит на все это и мечтает, чтобы поскорее наступила пятница и можно было целых два дня не ходить в школу; мечтает, чтобы суббота выдалась дождливой и мама не отправила ее дышать свежим воздухом, а оставила среди книг, в уюте и покое комнаты; мечтает, чтобы в воскресенье дождя, наоборот, не было и они с папой не пропустили непременную утреннюю прогулку вокруг водохранилища.

На этой прогулке папа принадлежит только ей. Мама по воскресеньям встает попозже, Мори тоже, если, конечно, не сговорился идти с друзьями на каток или еще куда-нибудь. А папа никогда не спит дольше обычного.

«Привычка, наработанная годами, — говорит он. — Всю жизнь я вставал в пять утра. Это теперь я роскошествую и встаю в шесть».

В половине девятого они уже в Центральном парке. По другую сторону водохранилища громоздятся утесы Пятой авеню. Ветер гонит по воде мелкую рябь. Мимо них, отдуваясь, трусят бегуны в серых, облегающих свитерах. Иногда они перегоняют папу с Айрис дважды, хотя те идут довольно быстро.

«Я люблю гулять с моей девочкой», — говорит папа.

Айрис тоже любит быть с ним. И часто думает: хорошо бы мама с Мори куда-нибудь делись. Умерли? Неужели она смеет так думать? Но тогда за столом по вечерам будут только она и папа, и в библиотеке после ужина они будут разговаривать вдвоем. Ей стыдно за такие мысли. Об этом нельзя думать, нельзя.

Она выглядывает в коридор. Из-под двери напротив выбивается полоска света: Мори всегда занимается допоздна. Что ж поделаешь, он ведь учит латынь и алгебру! Чтобы попасть в Йель, надо очень хорошо учиться. Айрис тоже получает хорошие отметки, но для нее это не так важно. Девушке, женщине — по словам папы — получить образование надо, а применять его не надо. Разумеется, папа очень рад, что она изучает разные науки, умеет размышлять. Значит, она станет хорошей женой, хорошей матерью, достойным человеком. Но делать ей ничего не придется, ведь только мальчики кончают школу и колледж для того, чтобы поступить на службу. Мама как-то сказала, что настанут другие времена и женщины будут работать наравне с мужчинами. Но папа поднял ее на смех. Вот еще выдумала — работать! Он же прекрасно может содержать семью!

Сна ни в одном глазу. Она озябла. Надела теплый халат и босиком — ворсинки ковра так приятно щекочут ступни — прокралась по коридору в укромный уголок возле прихожей. Из библиотеки, где сидят родители, ее не видно. Зато тут слышны их голоса. Эти голоса успокаивают, ей непременно надо их слышать, особенно когда на душе тревожно. А тревожится Айрис часто, больше всего — из-за зловредной придиры-математички. Математика — единственный предмет, который дается Айрис с трудом, она и в школу поэтому боится ходить.

Иногда родители не разговаривают вовсе. Мама, как водится, что-то изучает. Штудирует Шекспира или курс по истории искусств, который ей прислали из музея.

Папа просматривает рулоны голубовато-сиреневой бумаги, называется она — синька. Он разворачивает рулоны на столе между окнами. Что-то произносит — конечно, о своей работе. А мама, в ответ, что взяла абонемент в Филармонию на дневные концерты, будет ходить с миссис Давидсон каждую пятницу. Папа говорит, что это очень хорошо, он знает, как она любит музыку, и жаль, что сам он музыки не понимает и не чувствует. Но лучше уж не прикидываться, а честно в этом признаться.

Порой они говорят об интересном. У миссис Малоун выкидыш; мама считает, что это плохо, но семеро детей, в конце концов, вполне достаточно. У мамы скоро будет норковая шуба, папа непременно хочет купить ей шубу и даже присмотрел уже — у меховщика, что живет этажом ниже Солли. А Мори получит на день рождения новый велосипед. То-то он опять удивится, что Айрис все узнает заранее.

Ее, конечно, могут застукать, но она не слишком боится. Папа не рассердится. Он никогда на нее не сердится. Мама в общем-то тоже, но она наверняка встанет и скажет твердо: «Маленьким девочкам в это время положено спать. К тому же хорошие люди чужих разговоров не подслушивают. Пойдем, Айрис». И уложит ее в постель. Да, папа и мама все-таки очень разные…

Сегодня вечером они говорят о ней. Она стоит, затаив дыхание, слышит их голоса и стук собственного сердца.

— Я хочу, чтобы она поехала в этот лагерь, в штат Мэн. Ей пойдет на пользу: и воздух свежий, и столько детей вокруг.

— Джозеф, она не выдержит!

— Но Мори так любит лагерь. Ждет не дождется, чтобы лето поскорей настало.

— Ну, Мори — это Мори, ему все нипочем. Айрис там будет плохо.

Мама права. Все, что Айрис слышала о лагере, подтверждает: там будет плохо. Привычное так далеко: родной дом, книги, комната, а ты в палате с пятью девчонками, от которых пощады не жди… Ни за что!

В прошлом году у нее была подруга, Эми, маленькая тихая девочка, вроде самой Айрис. Они ходили друг к дружке в гости «с ночевкой» — с субботы на воскресенье. Писали вместе стихи. Подруги — водой не разольешь. Летом Эми уехала в лагерь, а Айрис — на Лонг-Бич, с родителями. Как же ждала она встречи с Эми!

«Я за лето написала много новых стихов», — поделилась она с Эми в первый учебный день.

«Глупости все это, — презрительно и громко, чтобы все слышали, сказала Эми. — Я это стихоплетство давно переросла».

И обиженная, оскорбленная до глубины души Айрис вдруг поняла, что Эми переменилась, стала, как «те», как все. На переменках она теперь проходит мимо Айрис не здороваясь. И дружит с Марси. У Марси длинные косы, мальчишки очень любят их дергать. Эми и Марси специально смеются погромче, чтобы они подошли и спросили: «Чего веселитесь?» Эти тупицы всегда ловятся на удочку, не понимают, что девчонки просто хотят привлечь их внимание.

— Странно, — говорит меж тем папа. — Двое детей, и такие разные! Одно воспитание, одни родители, и такие разные дети!

Да, верно. Мори заседает в совете школы, играет в баскетбол. Пока в младшей группе, но скоро, уже на следующий год, его возьмут в сборную, которая будет отстаивать честь школы на соревнованиях с другими частными школами. Все всегда удивляются, узнав, что Айрис доводится Мори сестрой. Только взрослые умело скрывают удивление, а ребята в школе — нет.

«Не может быть! Ты — сестра Мори Фридмана?!» — говорят они.

Однажды девочка из ее класса подошла к Мори после баскетбольной игры и спросила в лоб: «Ты правда ее брат? Она не врет?»

«Правда. — Мори был очень удивлен. — Конечно, брат, кто же еще?»

— Мори похож на моих братьев, — говорит мама. — Особенно на Эли. Очень, очень похож.

У мамы на туалетном столике стоят увеличенные фотокарточки ее родных, которые живут в Европе. Дядя Дан с круглолицей женой, вокруг полдюжины ребятишек. Дядя Эли с женой стоят на лыжах около какого-то домика в горах, с крыши свисают сосульки. Рядом их дочка, тоже на лыжах. Ее зовут Лизл. Они с Айрис одногодки. У Лизл длинные белокурые волосы — такие светлые, даже не верится, что настоящие. От Лизл и ее родителей исходят сияние и радость, точно от солнца. Айрис любит сравнивать людей с разными предметами. В ее голове вечно роятся сравнения. Вот, например, Элен и Маргарита похожи на кукурузные початки: длинные, тощие, с большими желтыми зубами.

Интересно, у других бывают такие мысли? И вообще, есть на земле кто-нибудь, кто думает и чувствует, как я?

Голоса родителей становятся тише. Она вытягивает шею: не пропустить бы важное.

— Считается, что он первоклассный детский врач. Он смотрел ее очень внимательно.

— Ну и что он сказал?

— Ничего особенного. Вполне здорова. Бледненькая, худенькая, но ничем не больна. Слишком нервная, но это мы и без врача знаем.

— Она такая впечатлительная! Представляешь, что она спросила меня в прошлое воскресенье, когда мы гуляли? «Папа, — говорит, — ты когда-нибудь задумывался, что весь ты сделан из праха других людей, которые умерли сотни лет назад? Как ты считаешь, ты бы им понравился?» Анна, представляешь? Девятилетний ребенок!

— Да, она думающая девочка. Необычная.

— Знаешь, когда ей было несколько недель от роду, я то и дело заходил взглянуть на нее. Тянуло, понимаешь? Она была такая беспомощная… Мори таким не был. Он был крепкий, здоровый, есть требовал. А она!.. Я, бывало, постою, пойду к двери и — не могу уйти, возвращаюсь к кроватке. Я, помнится, еще тогда думал, что жить этой девочке будет нелегко.

Мама молчит. Во всяком случае, Айрис ее голоса не слышит.

И снова папин голос:

— Анна! Я так ее люблю, больше жизни! Но почему она не похожа на тебя? Будь она, как ты, люди бы к ней потянулись, потеплели.

— Руфь на днях сказала, что Айрис из тех гадких утят, что выправляются с годами. По-моему, она права.

— Она и вправду некрасива?

— Ну, о своем ребенке судить трудно. Но красавицей ее, безусловно, не назовешь.

Некрасива. Некрасива. Все равно что: ты неизлечимо больна. Ты никогда не встанешь с постели. Все равно что: тебе осталось жить месяц. Ты скоро умрешь. Вот, значит, в чем дело. Вот что думают обо мне люди.

Папа вдруг встрепенулся:

— Анна! Умерла миссис Вернер! Тут объявление в газете! «О безвременной потере скорбят муж Хорас, сын Пол и дочь Эвелин Джонас, проживающая в Кливленде».

— Я не знала.

— Надо проглядывать некрологи. Ей было всего шестьдесят! Рановато… Чем, интересно, она болела?

— Понятия не имею.

Вернер. У Айрис прекрасная память на имена и фамилии — раз услышав, она их не забывает. Этих Вернеров они с мамой встретили совсем недавно, на прошлой неделе, когда ездили покупать Айрис плащ. И седая дама, миссис Вернер, сказала маме, что тяжело больна! Почему же мама говорит неправду?

Они как раз выходили из магазина, и эта дама остановила маму: «Простите, ведь вы — Анна?» — «Да, я Анна. Здравствуйте, миссис Вернер». — «Пол, ты, разумеется, помнишь Анну?» — спросила дама.

Мужчина, очень высокий и очень похожий на даму — сразу видно, что сын, — чуть наклонил голову, произнес: «Разумеется», но больше не сказал ни слова.

Айрис очень понравилась дама, особенно — как она похвалила маму: «Вы всегда были красивы, а сейчас еще больше похорошели».

У мамы на щеках вдруг выступили красные пятна — такого Айрис прежде не видела. И повела мама себя не очень-то вежливо. Ее, Айрис, она учит благодарить за комплименты, а сама промолчала.

Потом миссис Вернер спросила: «Это ваша дочь?»

«Да, это Айрис», — сказала мама.

Айрис поздоровалась со всеми за руку и дважды сказала: «Очень приятно». Дама улыбнулась, а мужчина нет, только посмотрел на нее долго и пристально.

«Я вижу, жизнь ваша сложилась удачно, вы разбогатели». — Дама сказала это тихо и очень по-доброму.

«Да», — коротко ответила мама. Айрис опять удивилась. Обычно мама, встретив кого-нибудь на улице, говорит часами, не остановишь.

У дамы были очень красивые седые волосы, почти серебряные. И шуба, как у мамы. Глаза очень темные, почти черные, и круги под глазами черные. Она была явно нездорова.

«Мы переехали, сняли квартиру. У меня сердце пошаливает, совсем не могу ходить по лестницам. Но вы, Анна, чудесно выглядите и нисколько не постарели».

«Что вы… — отозвалась мама. — Постарела. На целую вечность!»

«Ну, по вашему лицу, во всяком случае, не скажешь. Анна, заходите как-нибудь в гости, я буду рада. Мы живем на углу Семьдесят восьмой улицы и Пятой авеню. И сын неподалеку от нас, через два квартала, очень удобно».

Когда они распрощались, мама произнесла — не для Айрис, а так, себе под нос: «Пятая авеню! Еще бы! Вест-Сайд теперь уже не для них».

Айрис все прекрасно запомнила.

— Похороны в среду, в одиннадцать, — продолжает папа. — Я постараюсь пойти с тобой. Ну а если не смогу, пойдешь одна.

— Я никуда не пойду, — говорит мама очень спокойно.

Айрис слышит шелест газеты.

— Не пойдешь? Ты шутишь?

— Вовсе нет. Я не виделась с этой женщиной много лет. Я для нее была никто и ничто, зачем мне идти на похороны?

— Зачем вообще люди ходят на похороны? Как иначе выразить уважение к покойному? Я тебе поражаюсь!

Мама молчит.

— Кстати, — продолжает папа, — они в свое время были очень добры и оказали нам немалую услугу. Может, ты забыла? Существует же, в конце концов, человеческая благодарность?

— Благодарность? Ты берешь заем в банке, возвращаешь его с процентами и обязан вдобавок испытывать благодарность? — По голосу слышно, что мама рассердилась.

— Анна! Но люди — это не банк! Я тебя не понимаю.

— А где написано, что ты должен все понимать?

Совсем не похоже на маму! Она же всегда твердит:

«Мужчина — глава семьи; помни об этом, когда выйдешь замуж; не спорь и не перечь!» Или: «В браке равенства нет, женщина всегда должна уступать, тогда в доме будут лад и согласие».

Дверь в комнату Мори со стуком распахивается, он вылетает в коридор.

— Ах ты, поганка! — кричит он и с размаху бьет ее по спине кулаком.

На шум выбегают родители.

— Что случилось? Что ты делаешь?

— Эта поганка стояла тут, подслушивала! Не вздумай и мои разговоры подслушивать! А то от тебя мокрого места не останется, паразитка!

— Мори, что за слова! — говорит папа. — Айрис, иди-ка сюда. Что происходит? Ты что же, и впрямь подслушивала?

— Нет, я случайно. Я шла в кухню за яблоком.

— Верьте больше! — снова взрывается Мори.

Мама укоризненно качает головой:

— Мори, иди, пожалуйста, к себе, мы сами разберемся. Айрис, я хочу знать, что именно ты услышала?

Ее так и подмывает выпалить: «Я услышала, что я некрасива. И сказала об этом ты! А тетя Руфь сказала, что с годами я выправлюсь! Она всегда лезет не в свое дело. И я вас ненавижу — и ее, и тебя!» Но Айрис гордячка, она ни за что так не скажет.

Мама встревоженно хмурится. И Айрис вдруг понимает, что именно надо сейчас сказать. Искусно, с умыслом подбирает слова:

— Ты сказала папе, будто не видела эту даму много лет. А ты видела!

— Ты о ком? — спрашивает папа.

— О миссис Вернер. Мы ее видели в городе на прошлой неделе. Вместе с сыном.

— Анна, это правда?

— Да, мы столкнулись с ними на Пятой авеню, — говорит мама со вздохом. — Мимолетная встреча, я не придала ей значения.

— Легче скрыть, чем рассказать?! Не понимаю почему?

— Джозеф! Сейчас не время… — Айрис знает, что она имеет в виду: «Не при ребенке».

— Что ж… — говорит папа. — Айрис, пора спать. Иди ложись. Мама тебе сейчас принесет теплого молока.

— Нет, папа! Ты принеси, — требует Айрис.

Папа держит стакан, Айрис отпивает горячее молоко по глоточку.

— Как, девочка, лучше? Я вижу: тебя что-то расстроило. Ну, скажи папе, что с тобой?

Ее глаза наполняются слезами. Она шепчет:

— У меня нет друзей. Ребята меня не любят.

— Безмозглые обормоты! Но раз они не понимают, чего ты стоишь, это их беда. Ты же у нас самая лучшая, самая умная! Ты моя маленькая королева и, когда вырастешь, будешь ими вертеть-крутить почем зря. Они у нас еще попляшут!

— Я некрасивая.

— Кто сказал? Пускай повторит, глядя мне в глаза!

— А у Марси толстые косы с лентами.

— Ну и что? Терпеть не могу косы. Твои волосы намного красивее.

— Папа, это неправда.

— Солнышко, это чистая правда! Послушай, — говорит он, отнимая от ее губ пустой стакан, — на следующей неделе День благодарения, в школу тебе не идти. Хочешь, свожу тебя в кино? С утра пойдем ко мне на работу, а потом, до кино, заглянем в магазин и купим тебе новое платье. У мамы вечером будут гости, и я приведу тебя к ним прямо в новом платье. Поглядим тогда, кто красив, а кто некрасив.

— Я хочу к тебе на работу и хочу в кино. А к гостям не хочу.

— Ну и ладно, ну и позабудь про них вовсе. — Он наклоняется, целует ее. — Как, заснешь теперь? Выключить свет?

Айрис кивает, он дергает шнур выключателя. Но ей по-прежнему не спится. Она еще долго лежит в темноте, а мысли бегут, бегут…

Папа часто водит их на работу во время каникул. Мори в синем костюме, в синей же, модной шапке; Айрис в драповом пальто с бобровым воротником. Папа гордится детьми, гордится даже пластинкой, которую Айрис носит на зубах, чтобы ровно росли. Папа усаживается в кабинете за массивный стол красного дерева. В кабинете напротив, у мистера Малоуна, точно такой же стол.

Мистер Малоун толстый и веселый, всегда шутит. И держит в верхнем ящике коробку с шоколадками. Малоуны им как родственники: когда маме вырезали аппендицит, миссис Малоун навещала ее в больнице каждый день. И живут они по соседству, только квартира у них куда больше, поскольку детей очень много. Все они — и сыновья, и дочки — высокие, крепкие, румяные; в их компании Айрис чувствует себя совсем маленькой худышкой, чувствует, как торчат у нее лопатки, словно оттопыренные крылышки у птенца. Малоуны любят Мори. Его вообще все любят. В гостях у Малоунов он ходит по всей квартире, разглядывает марки в альбомах и бейсбольные наклейки, ребята тайком от взрослых угощают его в кладовке пирогом. Айрис сидит с родителями, пока миссис Малоун не попросит одну из дочек, почти ровесницу Айрис: «Мавис, будь добра, покажи гостье свою комнату, поиграйте в кукольный домик». Айрис знает, что Мавис неохота ее развлекать, а значит, сейчас пристало отказаться, сказав при этом что-нибудь приятное, уместное, но в голову ей ничего не приходит.

И она уходит с Мавис. Мама остается в гостиной. У нее-то для каждого припасено доброе слово, она со всеми находит общий язык: и с сестрой миссис Малоун, католической монашкой, и дома — с Элен и Маргаритой, и в магазине — с полоумной продавщицей. Ей все всегда улыбаются. Папа говорит, что голос у нее, точно колокольчик, он это сразу заметил, как с ней познакомился. «Другие-то женщины кто подвизгивает, кто подвывает, как шавки беспородные. Голос, он не всем дан», — говорит он.

Папа очень любит маму, это каждому видно. Всегда говорит, какая она умница, как вкусно готовит — не то что Маргарита, которой за это деньги платят. А как он гордился мамиными волосами! Три дня ходил будто в воду опущенный, когда мама постриглась.

Да, он любит маму. И вечно о ней говорит: «Слушайся маму, Айрис. Твоя мама знает, что хорошо, а что дурно».

Но сегодня вечером он на маму рассердился. И они ссорятся теперь — там, у себя в спальне; Айрис все слышит. Ну и хорошо. Очень даже хорошо. Пускай он на нее сердится!

— Ничего не понимаю! — восклицает папа. — На кого все-таки у тебя зуб: на мать или на сына? Стоит о них заговорить, ты прямо цепенеешь.

— Вовсе нет! — Айрис никогда прежде не слышала, чтобы мама кричала.

— Да что спорить, когда я прав? Понять бы только, что они тебе сделали, что там творилось, в этом доме, раз ты до сих пор успокоиться не можешь. Скрываешь, что их встретила, не желаешь идти на похороны… Ничего не понимаю.

Дверь в спальню захлопывается. Говорят они по-прежнему громко, но слов уже не разобрать. Потом дверь снова отворяется, Айрис слышит папин голос:

— Похоже, это просто глупое зазнайство. Мы преуспели в жизни, и ты не хочешь вспоминать о прошлом.

— Оставь меня в покое! — кричит мама.

Тишина.

Проходит много времени; дверь в комнату Айрис приоткрывается. Полоска света все шире, шире. Мама входит, останавливается возле кровати.

— Айрис?

Она не отзывается.

— Айрис, ты не спишь. Я вижу.

— Ну, не сплю… А что?

Мама присаживается на край кровати и берет Айрис за руку: сжимает ее безответную ладонь.

— Ничего. Просто захотелось зайти и подержать тебя за руку, пока ты не уснешь.

Мама на нее не смотрит, но Айрис успевает заметить, что глаза у нее какие-то не такие: красные, с распухшими веками.

— Мама, ты плакала?

— Нет.

— Я же вижу. Это потому, что я рассказала про ту даму с сыном?

— Какую даму? С каким сыном?

Опять притворяется!

— Сама знаешь! — сердито говорит Айрис. — Про даму, которая умерла.

— Нет, не потому. — Мама совсем отворачивается.

В Айрис вдруг просыпается какое-то новое, не испытанное доселе чувство. Ей жаль маму!

— Я нарочно рассказала, — говорит она. — Чтобы папа на тебя рассердился.

— Я знаю.

— Я плохая?

— Нет. Такое у всех бывает — когда хочется обидеть, сделать другому плохо.

На языке у нее вертится: «Прости. Я не могу любить тебя так, как люблю папу». Вместо этого она говорит:

— Папа хочет купить мне новое платье, чтобы я вышла в нем к твоим гостям. А я не хочу к гостям.

Вечно он выставляет ее напоказ. Она стоит на пороге одна, а гости — благоухающие дамы в перстнях и браслетах — рассаживаются в гостиной и разглядывают ее со всех сторон.

— Не хочу к гостям, — повторяет Айрис. — Неужели мне обязательно к ним выходить?

— Нет, — отвечает мама. — Необязательно.

— Честное слово? Даже если папа будет заставлять?

— Честное слово.

— Потому что я ненавижу гостей! Ненавижу!

— Я знаю, — говорит мама.

Она с облегчением вздыхает:

— Теперь я и вправду хочу спать.

— Вот и хорошо. — Мама встает и тихо прикрывает за собой дверь.

В ту пору она не могла еще понять то, что поняла много позже: отец в своей слепой любви, сам того не подозревая, лгал ей. Лгал, потому что никакая она не королева и королевой ей не бывать. Лгал, потому что никем вертеть-крутить она не будет и никто у нее не попляшет. С каким стыдом вспомнит потом Айрис эти обещания, полные любви!

Мама же не будила в ней напрасных надежд. И вообще, маме подчас бывало трудно говорить с ней, и Айрис это чувствовала, обижалась, злилась и в злобе своей доходила чуть ли не до ненависти к матери. И все-таки ощущала нерасторжимую связь с ней: как палец принадлежит руке, рука — телу… Разумеется, она поняла это не в девять лет, а много, много позже.

А может, и в девять. Только выразить не могла, облечь в слова. Но что-то она тогда определенно понимала.

14

От папиного глаза не укрыться — ни дома, ни в школе, нигде. Ему до всего есть дело. Мори порой кажется, что папа вездесущ, его дух витает над ними, даже когда сам он на работе. Некоторые из друзей Мори не любят своих отцов, даже откровенно их ненавидят. Другие говорят, что отцам на них наплевать. У Мори с папой все наоборот. Папу интересует все: его друзья, его зубы, его манеры. Он научил Мори завязывать галстук. Показал, как пожимать руку. «У мужчины должно быть твердое, крепкое рукопожатие, тогда люди поймут, что на него можно положиться».

Папа водит Мори к своему парикмахеру, потому что прежний «портил ему голову». Мори с папой часами сражаются в шашки, а еще папа обещал научить его играть в карты, хотя мама против. Но Мори знает: папа все равно научит. Иногда они борются — в гостиной, на полу. Этого мама тоже не одобряет. Ростом Мори почти с папу, но папа почему-то всегда побеждает. Мускулы у него железные. «Я же всю жизнь работал руками», — говорит папа. Теперь он каждое утро делает зарядку. Однажды Мори с папой переходили улицу, и рядом упал прохожий — большой, грузный мужчина. Папа перенес его на тротуар один, без всякой помощи.

И все-таки Мори тяготится папиным вниманием. Хорошо бы его оставили в покое. Айрис, эта глупая пискля, может выцыганить у папы что угодно. А Мори — нет. Он обязан «держать марку». Любимое папино выражение. И еще одно, от которого Мори трясет: «Надо соответствовать».

В то утро Мори был в ярости. Опять тащиться с папой к бабушке. В дом престарелых!

— Тьфу ты! — воскликнул он в сердцах. — Неужели обязательно? Меня ждут, мы договорились идти на каток!

— Нет, ты поедешь к бабушке. Непременно, — твердо сказала мама. — Ты не был у нее много месяцев, она о тебе спрашивала. — Мама дала ему галстук, пиджак, вынула из стенного шкафа хорошее пальто из верблюжьей шерсти. Она заторопилась и заторопила его: — Быстрее, папа уже оделся. Ты же знаешь, он не любит ждать.

Мори с трудом втиснул руки в рукава.

— Весь праздничный день псу под хвост. Ну когда еще, по-твоему, родится Вашингтон, чтоб я мог покататься на коньках в свое удовольствие?!

Он знает, что мама с радостью разрешила бы ему не ехать. На ее лице отразилось сочувствие, но она бодро сказала:

— Поезжай, поезжай. Ты не так плохо проведешь день. — И подтолкнула его к двери. Там уже ждал папа. — Погодите-ка, — вдруг спохватилась мама и, сбегав на кухню, сунула Мори в руки жестяную коробку с нарисованными цветами. — Я испекла для бабушки печенье. Их там наверняка такой вкуснотой не кормят.

Потом мама поцеловала отца. Она высокая, с отцом одного роста, тянуться не надо. По утрам она ходит в широких свободных платьях: голубых, желтых, бледно-зеленых — матовых, словно конфетная начинка. И вообще ее одежда пахнет конфетами, леденцами. А папа весь в темном, только белоснежный воротничок сияет. Он носит темные костюмы, густо-синие или густо-серые, почти черные, темный котелок и черные туфли.

Утро выдалось морозным; холодом повеяло, едва они ступили за порог квартиры. Не успели выйти на улицу, ветер чуть не сбил их с ног и швырнул к машине. Шофер держал дверцу открытой.

— Тим, мы едем в Дом, — сказал папа.

— Так точно, сэр. Понятно, мистер Фридман. — Тим, по обыкновению, дотронулся до фуражки, спросил, хорош ли морозец, и, обойдя машину, сел за руль.

Бабушкин Дом находился на окраине Бронкса. Не так давно здесь было чистое поле, теперь же пустыри перемежались с рядами аккуратных кирпичных домиков и магазинчиков. В целом пейзаж выглядел незаконченным. Никто из знакомых Мори тут не жил, да и сам он бывал тут очень редко, только когда навещал бабушку. С последнего раза прошел, пожалуй, целый год. Да, точно, он был у бабушки перед бар мицвой, папа тогда ужасно расстраивался, что она не сможет попасть к внуку на главный в жизни праздник.

— Машина летит как птица, — довольно сказал папа и стал раскуривать сигару. Во внутреннем кармане пиджака у него всегда лежит портсигар с полудюжиной толстых черных сигар; они с друзьями любят угощать друг друга. Каждый хвастается, что его сигары самые лучшие, и в гостиных зависает сизый дым, несмотря на громкие протесты жен. Папа в таких случаях гордо заявляет, что его жене сигарный дым нравится. Впрочем, если б даже не нравился, мама никогда бы не призналась — это Мори знает наверняка.

Папа зажег вторую спичку, вынул сигару изо рта, изучил подмокший кончик, снова зажал его губами и, поднеся спичку к сухому концу, затянулся несколько раз.

— Уф, хорошо, — сказал он и повторил: — Машина летит как птица.

Машина новая. Вообще-то машины у них были всегда, сколько Мори себя помнит. Но эта устроена специально, чтоб ездить с шофером. От пассажиров его отделяет стеклянная перегородка, ее можно опускать и поднимать. Папе это пока непривычно. На днях, за обедом, он убеждал — не столько маму, сколько самого себя:

— Надо, надо привыкать. Ездить приходится много. Мы же повсюду строим, в разных концах города и на Айленде. Самому искать стоянку — только время терять. К тому же я могу по дороге работать, просматривать бумаги.

На собственные нужды папа тратиться не любит. Зато на семью денег не жалеет: покупает все самое дорогое — игрушки, мебель, меха для мамы. Ну а для трат на самого себя должны быть веские причины.

Папа развернул «Нью-Йорк таймс» и протянул Мори первый блок.

— Я уже прочитал за завтраком, — сказал он. — Читай внимательно, тебе это поможет в учебе.

Папу ужасно заботит все, связанное с его учебой. На родительские собрания он не успевает, туда ходит мама, но вечером папа требует отчета: что говорили, как говорили — от первого до последнего слова. Столь же тщательно он дважды в год просматривает табель. И всегда остается доволен.

Удовлетворенно похлопывает Мори по плечу: «Отлично, сынок, очень славно. Нам иначе нельзя».

Что, интересно, сказал бы папа, если б Мори учился «иначе»? Уж верно, не стал бы наказывать его или ругать. Но… Мори знает, чего ждет от него отец.

Дом престарелых располагается в старом каменном особняке с флигелями и пристройками. Перед входом большая лужайка с перекрестьем дорожек, сам вход обрамлен колоннами — в классическом стиле. А внутри — коридоры, коридоры, уставленные каталками; справа и слева двери в комнатки; звяканье ложек и вилок в грязных стаканах и тарелках, которые горами высятся на жестяных подносах возле каждой двери. А запах какой! Пахнет хлоркой и карболкой, горелым жиром, мочой. Мори затошнило от этой вони. И старики, кругом старики; они шаркают, семенят, держась за специальные ходунки; а мимо проносятся молодые шустрые сестры милосердия — пулей в комнату, пулей из комнаты, где за приоткрытыми дверями видны кровати, а на них совсем древние старики и старухи с разметавшимися на подушках седыми космами. Мори старается не смотреть, не дышать. Его тошнит.

— Твоей бабушке уже семьдесят восемь лет, — говорит папа.

Бабушкина комнатка в самом конце коридора, она живет тут одна, хотя большинство стариков селят по двое.

— А у Денни есть прабабушка, ей аж девяносто два года!

— Ну, до таких лет мало кто дотягивает. Ей, верно, жизнь легкая досталась, без забот, без хлопот… Мама! Здравствуй! Как ты тут?

Бабушка сидела в алькове, неподалеку от своей комнаты, в компании других стариков и старух. Сам, без папы, Мори ее ни за что бы не узнал, прошел бы мимо. Все старухи в этом доме на одно лицо и одеты одинаково: в свитерах и ситцевых халатах — черных или лиловых. Тела у них либо оплывшие и пузатые, либо ссохшиеся и сморщенные. Его бабушка сморщенная.

— Ну же, Мори, поговори с бабушкой.

Мори поздоровался, поцеловал ее. Он знал, что так надо. На самом деле он не хотел до нее дотрагиваться. А коснувшись губами желтого лба, едва справился с подкатившей тошнотой.

Бабушка подняла на него глаза, затянутые бело-голубоватой пленкой, в уголках ее рта пузырилась и густела слюна. Мори чуть не вырвало.

Папа придвинул два деревянных стула — для себя и для Мори.

— Отдай бабушке печенье, — сказал он, но тут же поправился: — Нет, лучше отнеси ей в комнату, она потом съест… Ну, мама, — снова обратился он к бабушке.

Старуха смотрела на него пустыми глазами и морщила лоб.

— Мама, я Джозеф. Твой сын Джозеф, — произнес он. — И я привел к тебе Мори. Это твой внук.

Она, что ли, глухая? Сына не узнает? Мори поежился.

Вдруг она заговорила. Потянулась вперед, взяла папу за руку. Она то плакала, то смеялась. Папа отвечал ей на идише, и Мори не понимал ни слова.

Сидевшая сбоку толстая старуха ухватила Мори за рукав.

— Не обращай внимания, — сказала она громким шепотом и постучала пальцем по голове. — С ней бывает. Несет не разбери-пойми что.

Папа услышал. Нахмурился. Но толстуху было не унять.

— Чего ты худосочный такой? — спросила она у Мори.

Старик, сидевший чуть поодаль, тоже взглянул на мальчика:

— Вовсе он не худосочный.

— Вы-то почем знаете? Своих детей не растили. А у меня четверо. И внуков трое. Мне ли не знать?

— У меня есть племянники и племянницы, вполне достаточно, чтоб что-то понимать. Главное, чтоб котелок варил!

— А я говорю, он худосочный.

— Мори, пойди-ка прогуляйся, посмотри, что да как, — предложил папа.

— Тут нечего смотреть.

Старик обратился к Мори:

— Это твоя бабка?

Мори кивнул.

— Почему же ты с ней не разговариваешь?

Мори покраснел.

— Она не говорит по-английски.

Бабушка болтала без умолку, смеялась, плакала, рассказывала что-то длинно и сбивчиво, то вроде жаловалась, то о чем-то просила. Интересно, есть в ее речах смысл? По папиному лицу было не понять, он просто слушал терпеливо и внимательно. То кивал, то качал головой.

Потом бабушка взглянула на Мори, что-то сказала, папа ответил. Мори отвернулся.

Старик вдруг произнес:

— Твой отец важный человек. Мне восемьдесят восемь лет от роду, и я всегда отличу важного человека. Тебе все дороги открыты с таким отцом.

Мори, не зная, куда деться, уперся глазами в пол. Там — под стариком — разрасталась лужа. Мокрое пятно на брюках ширилось, тапочки промокли…

Господи, поскорей бы выбраться из этой психушки.

К старику подбежала сиделка:

— Бог ты мой! Нам надо в туалет, верно? Ну, пойдем, пойдем…

Бабушка снова заплакала.

— Мори, подожди меня на улице, — сказал папа, на этот раз очень твердо. — Я скоро выйду. Погуляй там, если хочешь.

— А хотите посмотреть чудесную гостиную, которую нам подарил ваш папенька? — оживилась сиделка. — До конца коридора и направо.

Жара у них тут нестерпимая. Но наверно, так надо. Мори слышал, что старики всегда зябнут. Он снял пальто и пошел по коридору — прямо и направо. Остановился на пороге новой гостиной. Большая комната с ярким голубым линолеумом и креслами, обтянутыми искусственной кожей. Несколько стариков играли в карты. В углу блестело лаком новое пианино, старушка пела «Мой старый дом в Кентукки» — один и тот же куплет, снова и снова. В другом углу на столике темнел коричневый радиоприемник и автомат, выдающий за монету лимонад и шоколадку. Здесь даже было возвышение, наподобие сцены, с занавесом, подхваченным с двух сторон бархатными завязками. Сейчас там шаркал, неловко переставляя ноги, старик. Он изображал танец кекуок. Мори отвел глаза. На стене, у двойных дверей, выходящих в парк, сияла бронзовая табличка: «Обстановка этой гостиной получена в дар от Джозефа и Анны Фридман».

Папа на благотворительность не скупится. Ему ежедневно приходят письма от слепых-глухих, из больниц и приютов и просто — от еврейской бедноты. Мори видит, как папа, сидя за столом из красного дерева, выписывает чеки, чеки, чеки. Однажды мистер Малоун даже прислал к нему католических священников, тоже с просьбами. Открыв дверь, Мори страшно удивился: настоящие святые отцы, в черных сутанах! Папа провел их в кабинет. Спустя какое-то время они вышли — довольные, улыбающиеся, наперебой благодарили папу. «Мы будем за вас молиться», — сказали они на прощание.

Мори гордится отцом. Люди его уважают. Где бы они ни очутились, все смотрят отцу в рот, стремятся ему угодить. Иногда Мори ходит с папой на стройку, пробирается вслед за ним среди кранов, грузовиков, бетономешалок и тачек с кирпичом. Там и сям им кричат: «Поберегись!» — вокруг стоит гул, звон, шум и треск; повсюду валяются доски, трубы, мотки кабеля и проволоки, и над всем этим месивом стелется влажный тяжелый дух — так всегда пахнут недостроенные здания. Папа задает строителям вопросы, указывает на недоделки, требует устранить тот или иной изъян. Он знает стройку досконально: от первого кирпича до последней лампочки. Потом они заходят в маленький деревянный домик у самой дороги. На вывеске значится: «Арендное бюро». Здесь папа просматривает учетные книги, говорит по телефону, расстилает на столе чертежи — фиолетовые линии на лиловой бумаге — и беседует с клиентами: предупредительно и со знанием дела. Затем они снова выходят на улицу. И всем — и клиентам, и прорабам — папа представляет его, Мори. «Знакомьтесь, мой сын Мори», — говорит он. Мужчины пожимают Мори руку и глядят на него с таким уважением, будто ему не тринадцать, а по крайней мере тридцать лет. И все благодаря отцу.

К нему подошла одна из сиделок.

— Вам нравится гостиная? — спросила она.

— Да, тут очень красиво.

— Ваш отец так добр. Очень щедрый, достойный человек.

Папа помахал ему с дальнего конца коридора. Мори обрадовался, но притворился удивленным:

— Разве мы уже уходим?

— Да. Бабушка неважно себя чувствует. Не стоит ее утомлять.

— Ты хочешь, чтоб я с ней попрощался? — Мори надеялся обойтись без прощаний, но спросить-то надо.

— Нет, спасибо. Прощаться необязательно, — ответил папа. — Она ушла к себе.

Они остановились у столика возле лифта. Здесь сидела медсестра со списками и телефонами.

— Послушайте, — сказал ей папа, — я не хочу больше обсуждать происшедшее и настаиваю, чтобы впредь это никогда не повторялось. Недопустимо, чтобы старушка падала с кровати, недопустимо!

— Конечно, мистер Фридман, мы сделаем все от нас зависящее. Но, сами понимаете, она с каждым днем слабеет…

— Это не важно. Я требую, чтобы такого никогда не случалось.

— Да-да, мистер Фридман, будьте спокойны. — Она улыбнулась неестественно и манерно. — А это ваш сын, да? Какой красивый мальчик! Похож на англичанина.

— Да. Хороший мальчик, — все еще сердито отозвался папа.

Она сложила губки бантиком и состроила Мори глазки:

— А у меня есть прелестная племянница. Надо вас годика через два познакомить…

Но они уже вошли в лифт, и папа с треском захлопнул дверцу.

— Идиотка! — сказал он в сердцах.

Мори тоже сердился, но совсем на другое. Потратить целый выходной, праздничный день на поездку к бабушке, которая якобы хотела его видеть! А она его даже не узнала! Старая, старая развалина! Она ведь не человек, она — нечто, неодушевленное нечто. Невозможно представить, что она как-то связана с ним самим или с папой. Вообще с живыми людьми.

В машине папа достал из портфеля стопку бумаг и газету.

— Прости, Мори, я тут кое-что посмотрю. Мне пришла в голову любопытная мысль.

Мори знал, что речь идет о новой гостинице квартирного типа, ничего подобного папа до сих пор не строил.

На прошлой неделе кирпичная кладка достигла уже третьего этажа, а над нею возвышался красноватый стальной каркас — сорок два квадрата на фоне неба.

— «Новое слово в строительстве отелей!» — Папа прочитал заголовок с видимым удовольствием. — Новый этап в развитии города. Кстати, в гостинице, которую мы достроим не раньше следующей осени, половина номеров уже арендована!

Он вытащил из кармана сигару, спички, закурил и, попыхивая, откинулся на сиденье.

— Мне иногда не верится, что я действительно достиг, чего хотел! Просыпаюсь иногда на рассвете и не знаю, кто я, где я. Странно, да? Но мне и впрямь не верится, понимаешь? Да тебе и не понять, мал еще и жизни другой, слава Богу, не знал. Постараюсь, чтоб не знал и впредь.

Он постарается, будьте покойны, он всегда держит свое слово.

— Такое бывает только в Америке, — говорил тем временем папа. — Ты только представь! Два паренька из семей иммигрантов. Родители Малоуна месили грязь в ирландских болотах. И всего за десять лет мы своими руками изменили облик города! Как увижу наши зелено-белые буквы, марку «М и Ф», — душа поет. И ведь хорошо строим, в самом деле хорошо! Все свое заработали честным трудом, никогда не обманывали клиентов, никогда! Наши дома вечные, как пирамиды в Африке! Для строителей это самое главное.

Папа снова уткнулся в бумаги, а Мори, чтобы скоротать время, принялся изучать вторую тетрадку «Нью-Йорк таймс». Но там не было ничего интересного. В окно смотреть — тоже радости мало. Они проехали мимо банка. Часы над входом показывали половину первого. Мори воспрянул духом: он еще успеет покататься.

— Папа, может, высадишь меня у катка? — спросил он. — Коньки мне кто-нибудь даст.

Папа поднял глаза, и Мори тут же понял: не позволит.

— Ты и так дважды пропустил школу при синагоге. То у тебя насморк, то кашель. Надо теперь догонять.

У-у, память, как у слона! Кто бы мог подумать, что человек, строящий дома по всему Нью-Йорку, станет забивать себе голову такой ерундой?

— Я могу почитать Тору завтра, встану пораньше и почитаю.

— Ты только обещаешь. Нет уж, посиди-ка сегодня дома и сделай все, что обязан.

Вечно пристает со своей религией! Большинство одноклассников Мори и в синагогу-то давно не ходят. В их семьях от религии отказались: очень уж она догматична и несовременна. Но папа непоколебим. Он исполняет обряды неукоснительно, с одуряющей истовостью. Впрочем, мама умеет скрасить любое, самое скучное действо. Как удивительно, как красиво колдует она по пятницам над свечами! Как чудесно мерцают серебряные подсвечники, которые мама привезла из Европы! Прекрасная, волшебная сказка. А по субботам Мори просыпаться не любит — надо идти в синагогу.

«Пускай выспится, — шепотом просит мама отца. — Он вчера занимался допоздна. Я видела свет под дверью».

«Нет, — твердо говорит папа. — Либо человек живет праведно, либо дурно, Анна, третьего не дано».

«Но он даже позавтракать не успеет! Джозеф, ну пожалуйста, пускай разок пропустит».

«Нет, пойдет без завтрака».

Папа всегда такой. Терпеть не может, когда опаздывают, и никогда никого не ждет больше десяти минут. Терпеть не может, когда не выполняют обещания и нарушают закон. Одна из маминых подруг однажды поехала разводиться в Рено, и родители обсуждали это за ужином. Папа тогда сказал: «Анна, не ищи для нее оправданий. Черное — это черное, белое — это белое. Каждый живет, как хочет, но оправданий ей нет».

«Джозеф, ты слишком суров, — ответила мама. — Неужели ты не умеешь прощать?»

«Человек живет либо праведно, либо дурно, Анна», — сказал папа. Совсем как по субботам: Мори должен встать и идти в синагогу. Праведно или дурно, третьего не дано.

В конце концов Мори всегда встает и идет. И всегда заранее знает, что именно так и будет. Вероятно, было бы легче встать вовремя и повиноваться отцу без пререканий. Но — Мори не может. Этот бесславный субботний бунт отчего-то неизбежен. Почему ему всегда хочется бунтовать против отца, почему?

Теперь, в машине, по дороге домой, Мори с досадой думал: отец всеми руководит, всеми командует. В душе шевельнулся смутный страх: вдруг ему не выбраться из-под отцовского гнета до конца жизни? Наступит ли час, когда он выскажет отцу все, без недомолвок? Выскажет и освободится, перестанет бунтовать против человека, который всегда, при всех обстоятельствах, сильнее и наверняка одержит верх.

Остаток пути Мори сидел обиженный и надутый; дома сразу прошел в свою комнату. Прежде чем закрыть дверь и сесть за Тору, он услышал голос отца — ничуть не рассерженный, но твердый и не допускающий возражений:

— Анна, меня решительно не устраивает, как Маргарита тушит барашка. Проследи, чтобы в этот раз она не подала на стол полусырое мясо.

Перед ужином папа позвал его в кабинет. На столе лежала картонная коробка с фотографиями и дагерротипами.

— Посмотри-ка, сынок, вот на эти карточки. Я решил разобраться немного, разложить их по порядку.

Он протянул Мори старую-престарую фотографию, наклеенную на плотный, пожелтелый картон. На фотографии девушка около стены, в длинном, до пят, платье. Рукава платья длинные, раздутые от плеч, точно воздушные шарики. У девушки длинные черные косы, и даже в этом нелепом одеянии видно, что она очень красива. В нижнем правом углу подпись не по-английски: фамилия фотографа и слово «Люблин». Мори знал, что это город в Польше.

— Кто это? — спросил он.

— Моя мама, — ответил отец. — Твоя бабушка. Еще до того, как она вышла замуж.

Мори всмотрелся. Одной рукой девушка вызывающе уперлась в бедро. Она смеется, — верно, фотограф ее специально рассмешил.

— Мне всегда говорили, что она была очень красивой женщиной, — сказал папа. — Теперь ты сам видишь, люди говорили чистую правду.

Эта девушка — и сегодняшняя полубезумная старуха?! Эта девушка?..

Он застыл, и вдруг его потрясенному сознанию открылось все, что могло открыться, и он понял все, что возможно было понять. В памяти всплыла строчка из какого-то стихотворения, которое они учили в школе по английской литературе: «А коридоры времени длинны…» Да, подумал он, длинны, и я знаю теперь, что ждет нас в конце коридора.

В безотчетном порыве он наклонился и поцеловал папу, хотя стеснялся делать это уже много лет, с раннего детства.

15

«Беренгария» отчалила ровно в полдень, взяв курс на Саутгемптон. На речном ветерке весело развевались вымпелы, бравурная музыка разносилась далеко по водной глади. Машина в трюме работала на полную мощность, с диким лязгом и грохотом. От пристани судно отвалило кормой, попятилось чуть вверх по Гудзону, а потом на всех парах понеслось к океану: мимо статуи Свободы, мимо берега, где располагался когда-то Касл-Гарден и где Анна впервые ступила на американскую землю. Самое удивительное, что тогда она была куда спокойнее, чем сейчас.

Стол в каюте еще заставлен пустыми бутылками из-под шампанского — на проводы собралась уйма народу. На подзеркальниках подарки: три блюда с фруктами, которых хватит на десятерых; коробки с шоколадными конфетами и печеньем; стопка дорожного чтива, цветы и перевязанный ленточкой сверток — сувенир от Солли и Руфи.

Анна развязала бант. Дневник! В кожаном переплете, с золоченым обрезом. И золотыми буквами вытеснено: «Мое путешествие в Европу».

Джозеф улыбнулся:

— Уж кто-кто, а Руфь знает, что ты у нас сочинитель.

— Я буду писать в дневнике каждый день, — решительно сказала Анна. — Чтобы потом ничего не позабыть.

4 июня

Мы и вправду плывем! Так далеко, почти на край света! Я все еще не могу поверить.

В один прекрасный вечер, в марте, Джозеф сказал: «На этот раз отпразднуем годовщину нашей свадьбы как следует. Поедем в Европу. Мы можем себе позволить».

Смешно! Когда мы едва сводим концы с концами в Европе, мы только и думаем о том, чтобы перебраться в Америку! Для чего? Чтобы разбогатеть и съездить в Европу!

«Ну, положим, Европы ты тоже не знаешь, — возразил мне тогда Джозеф. — Ты же родом не из Парижа».

И скоро я в самом деле увижу Елисейские Поля, Лувр, Тюильри, бульвар Кур-ла-Рен, через который Мария-Антуанетта ехала из Версаля! Париж представляется мне огромной хрустальной люстрой — везде искрится вода в фонтанах, сияют огни.

Но больше всего мне хочется в Вену, к братьям. Узнаем ли мы друг друга?

Провожать нас пришла целая толпа: друзья, деловые партнеры Джозефа и, разумеется, Малоуны. Малоун с Мери будут отдыхать после нашего возвращения, в сентябре, поедут месяца на полтора в Ирландию. Хотят посмотреть на землю предков. Джозеф на это сказал, что его на землю предков не тянет и в Россию он определенно не поедет.

Малоун такой… настоящий! Да, пожалуй, это самое точное слово — настоящий. И невозмутимый. Похоже, он никогда не волнуется. Я спросила Мери, так ли это, и она подтвердила. Как, должно быть, легко жить с таким человеком. И он все время шутит, по любому поводу. Когда мы стояли на палубе и смотрели, как по трапу поднимаются пассажиры, Малоун каждому дал прозвище, да какое точное! «Вот лорд Гороховый Стручок». И правда — длинный, тощий господин с усами, которые вышли из моды тридцать лет назад. «А это леди Губки-в-ниточку». Говорит он это совсем не зло, просто в шутку.

А потом капитан сказал в рупор: «Прошу провожающих сойти на берег». Мы поднялись на верхнюю палубу. Мори и Айрис казались сверху такими маленькими, Солли с Руфью тоже. Я с удовольствием взяла бы детей с нами в Европу, но Джозеф твердо сказал: отпуск проведем без детей. У нас ведь его вообще не было, за всю жизнь ни денечка! И мне до сих пор не верится, что Джозеф наконец решился отдохнуть. Сколько я его знаю, он работает шесть, а то и семь дней в неделю и поблажек себе не дает. И вдруг такое счастье — отпуск! Жаль только, что без детей, я буду скучать.

На пристани Руфь положила руку на плечо Айрис — послала мне знак: «Не тревожься». Я все-таки немного волнуюсь, девочке всего десять лет, она совсем заморыш и такая робкая. Только подумаю, как она тут без меня, — сердце обрывается. Но Руфь о ней позаботится, я знаю, на нее можно положиться.

Добрая моя, хорошая Руфь! Ты первая приветила меня в Америке, первая сказала мне добрые слова. Я так ясно помню, как ты подняла голову от швейной машинки, когда я вошла в эту ужасную, душную кухоньку под самой крышей. Помню, словно это было вчера. Как же много воды утекло с тех пор, как мы все изменились…

Наша каюта высоко, на прогулочной палубе. Я только что гуляла. Удивительное зрелище: океан уж почернел, а небо по-дневному светлое. Земли нигде не видно. Прямо как в книгах: вышли в открытое море. Вокруг ничегошеньки, кроме воды и неба.

5 июня

Сегодня утром Джозеф ужасно на меня рассердился. Я к этому совсем не привыкла: он сердится редко и как-то не всерьез, из-за мелочей. А сегодня! Мы сидели на палубе, читали, и вдруг он как закричит: «Где твое кольцо?» (бриллиантовое кольцо, которое он подарил мне в мае, на годовщину свадьбы). Я ответила, что кольцо в каюте, в ящике среди вещей. Джозеф прямо рассвирепел. Я ни в коем случае не должна снимать кольцо, ни на минуту, ни на секунду! Я пыталась возразить: бриллиант слишком крупный, к обыденной одежде, свитеру и юбке, не подходит. Но Джозеф закричал: наплевать, подходит или не подходит, кольцо слишком ценное, его нельзя оставлять без присмотра. Он велел мне срочно бежать в каюту за кольцом, и я побежала, содрогаясь от мысли, что его уже украли. Я-то не задумывалась, а оно, наверное, стоит целое состояние! Слава Богу, кольцо оказалось на месте, в мешочке с чулками.

Самое забавное, что мне вовсе не хотелось его покупать. Меня такие вещи не очень интересуют. Но понять это Джозеф решительно не может. Он считает, что абсолютно все женщины помешаны на драгоценностях. Вообще-то он, видимо, прав, поскольку мои подруги восхищались кольцом куда больше, чем я сама. Подозреваю, что в этом-то все и дело: главное не сторожить кольцо, а показывать его всем и каждому — даже на корабле и в Европе… Джозеф хочет, чтобы все вокруг восторгались и ахали.

7 июня

Оказывается, есть люди, для которых путешествовать по морю так же привычно, как для нас проехать на автобусе до Пятой авеню. Что для нас приключение, для них — образ жизни. У таких людей свой круг, свой чуждый нам мир. С нами за столом, например, сидят супруги из-под Филадельфии, примерно нашего возраста. Они плывут с тремя детьми и няней. Родители едят в кают-компании, а дети с нянькой — в каюте. Они ездят в Европу каждый год и снимают на лето дом в Англии, Швейцарии или Франции. Джозеф, когда узнал, был несказанно удивлен — на богачей они не похожи. Он, видимо, не осознает, что простота их одежды обманчива, все это стоит очень и очень дорого. Они немногословны, а если вдруг заговорят, то обращаются в основном к пожилой даме, вдове нью-йоркского банкира. Она путешествует с дочерью. По-моему, они уже весь мир объездили. Дочери под тридцать, и она, бедняжка, явно тяготится такой жизнью и собственным одиночеством.

Все эти люди образуют некое плавающее братство, и я с интересом слушаю их беседы. Они знают, как зовут капитанов и стюардов на всех больших кораблях. Обсуждают, кого из знакомых встретили по пути туда и по пути обратно, на каких званых вечерах успели побывать. А однажды их всех пригласил на ужин сам капитан, и мы с Джозефом остались за столом вдвоем. Такая вот на кораблях иерархия! Понятно, что мы за этот стол попали по чистой случайности, видно, как раз два места осталось. На самом-то деле нам здесь сидеть не по чину. Джозеф ведет себя тише обычного — он явно не в своей тарелке. Я, разумеется, тут тоже чужая, но меня это нисколько не смущает. Я наблюдаю, и меня все очень занимает, как в театре. Например, процессия, которая ежедневно спускается к обеду: увядающие женщины в парче и бриллиантах; усталые, скучающие мужчины; новобрачные. Вертят головами, сияют улыбками, радостно щебечут: «Как поживаете? Сколько лет, сколько зим!»

А еще мне нравится рассматривать еду. Каждое блюдо — произведение искусства! Вот огромная рыба: торчит из желе, точно барельеф. Вот овощи — натюрморт старых голландцев: сахарные корзиночки сложнейшего плетения; букет из маленьких, покрытых глазурью пирожных. В каждое блюдо вложен такой труд! Я вглядываюсь в лица всегда подтянутых мальчиков-официантов: улыбчивые, предупредительные. Добрый вечер, мадам! Надеюсь, вы хорошо провели день? Интересно, как они на самом деле к нам относятся?

Вчера вечером, после ужина, мы ходили на танцы. И там я выложила все эти наблюдения Джозефу. Он был заметно недоволен. «Неужели ты не можешь получать удовольствие и не думать ни о чем серьезном?» — упрекнул он меня. Я ответила, что удовольствие получаю, но не думать не могу, не умею. «Наверное, просто не стоит морочить тебе голову моими рассуждениями», — добавила я. «Глупости, — заявил Джозеф. — Мне можешь говорить все, что захочешь». После этого он повеселел, и мы танцевали далеко за полночь. Такая чудесная музыка, и Джозеф так хорошо танцует! Надо почаще ходить на танцы! Помогает развеяться. Жизнь кажется простой, легкой, и думать о сложностях действительно не хочется. Джозеф прав, я чересчур много рассуждаю.

8 июня

С утра зарядил дождь; на палубе ветер прямо сбивает с ног. Никто и не высовывается. Джозеф нашел родственные души — картежников; их теперь за уши от карточного столика не оттащишь. Некоторые коротают время в кино. Меня же все тянет смотреть на море: оно такое изменчивое, ни мгновения упускать не хочется! Я все-таки вышла на палубу, совсем одна, и постояла, вцепившись в поручень. Брызги окатывали меня с головы до ног. Стихия! Никому не подвластная, необоримая стихия — Северная Атлантика. И это — летом! А каково здесь зимой?! Я даже вздрогнула, хотя на борту огромного современного корабля бояться, разумеется, нечего. Вечно я забиваю голову глупостями.

Говорят, послезавтра с утра покажутся берега Ирландии. Скоро туда поедут Малоуны. Дрогнут ли их сердца, когда они увидят родину предков?

11 июня

Похоже, я знаю все улицы в Лондоне! В первый же день мы пошли прогуляться. Гостиница наша расположена на Парк-Лейн. А задумали мы посмотреть смену караула возле Букингемского дворца, да потом Джозеф потребовал отвезти его в Гайд-парк, на то место, где выступают пустобрехи-радикалы. Когда я, не помню уж где, сказала, что сейчас надо свернуть налево, Джозеф ошарашенно на меня уставился и спросил: «Ты уверена, что прежде здесь не бывала?» Я ответила, что бывала: вместе с героями Диккенса, Теккерея и других писателей из тех, что когда-то мне посоветовала прочесть мисс Торн. Прошло восемнадцать лет, а я одолела весь список только в прошлом году. Ну, конечно, кое-что я читала и помимо списка, да еще на лекциях по истории живописи и музыки нам рекомендовали много книг.

Я часто вспоминаю мисс Мери Торн. Наверно, она уже на пенсии. Вероятно, вернулась в Бостон и пьет чай в маленькой, полной книг гостиной. Ни она, ни я даже представить себе не могли, сколько всего произойдет за эти годы.

13 июня

У Джозефа деловая встреча. Какие-то англичане решили вложить капитал в нью-йоркскую недвижимость. Я очень расстроилась, что вместо красот Лондона Джозефу надо опять заниматься делами, но он ничуть не возражает. По-моему, даже рад. Поэтому я поехала в Кью-Гарденс одна — на большой лодке с гребцами. «Доводилось ли вам бывать в этих садах, когда цветет сирень?..»

Моим соседом в лодке оказался очень приятный американец из Нью-Гемпшира. Он преподает историю в какой-то знаменитой школе, не помню в какой. Полгода назад скончалась его жена. Он рассказал, что они собирались в Европу много лет и жена перед смертью взяла с него обещание, что он непременно поедет — потом, когда ее не станет. Она сама наказала ему не затворничать, не предаваться скорби. Какая мудрая, любящая душа!

Он спросил, откуда я родом, предположив по акценту, что я француженка. И очень удивился, услышав, кто я на самом деле.

Мы разговорились, в основном — об Англии. Он уже объехал почти всю страну, исходил пешком Озерный край — места Уильяма Вордсворта. Я посетовала, что мы туда не попадем. Мне бы пришелся по душе такой отдых — в деревне, среди простых людей. Это куда лучше, чем в фешенебельных отелях, в скопище туристов. Мой сосед согласился. Мы очень мило беседовали и, добравшись наконец до Кью-Гарденс, решили составить друг другу компанию и на прогулке. Какое же восхитительное место! Как жаль, что Джозеф не смог поехать! Он, правда, сказал, что ему все это малоинтересно, но этого просто не может быть!

Фамилия моего спутника Джефферс. У них с женой не было детей, и это очень плохо — ведь у него теперь совсем, совсем никого не осталось. Я рассказала ему о моих детях, в основном — о Мори, рассказала, что он собирается поступить в Йель и увлечен литературой. Джефферс назвал несколько йельских профессоров, самых лучших и знаменитых: мол, неплохо бы у них поучиться. В общем, мы очень приятно провели время и болтали, словно знаем друг друга много лет. Мне редко, а может, и никогда не встречались мужчины, которым нравится разговаривать с женщинами. На меня такая беседа подействовала как-то умиротворяюще, на душе стало тепло. Нет, пожалуй, не умиротворяюще, а наоборот — вдохновляюще. Да, так точнее.

На обратном пути — мы уже готовились сойти на пристань — мистер Джефферс сказал, что провел неожиданно хороший день.

«Мне больно думать, что я вас никогда больше не увижу». Он сказал это, глядя мне прямо в глаза, и лицо его было серьезно и печально. Он совсем не был похож на бойкого ловеласа — этих-то я распознаю безошибочно. Просто он искренне сказал то, что думал, и я искренне ответила: «Мне тоже очень жаль. Я надеюсь, что когда-нибудь вы снова будете счастливы». Мне кажется, что разговор наш только начался. Так много еще хотелось бы сказать и услышать. Но — слишком много «бы»…

На пристани меня встретил Джозеф. Спросил, понравилась ли мне поездка, и — тут же: «Кто этот человек? Вы так оживленно беседовали, до последней секунды, я следил за твоим лицом!»

«Да, мы разговаривали. Он американец, преподает в школе. Дал мне много полезных советов насчет Мори». — «Так вы весь день говорили о Мори?» — «Джозеф, я вовсе не разговаривала с ним целый день!» — «Ты разве не знаешь, что я очень ревнив?» Но ревновать у него нет причин и никогда не будет. Он может доверять мне абсолютно, безраздельно. Клянусь жизнью.

26 июня

Мы в поезде, пересекаем границу Австрии. Через несколько часов я увижу Дана и Эли! Джозеф взволнован ничуть не меньше меня. Он всегда мне сочувствовал, всегда сожалел, что жизнь разлучила меня с братьями. «Семьи должны быть вместе», — говорит он, и это чистая правда. Но что поделаешь?

Пейзаж напоминает фильм «Принц-студент», мы смотрели его пару лет назад. Сначала показался замок на вершине горы над Зальцбургом, потом пошли озера — точно землю оросили большие голубые слезы. Потом монастырь, могучий, угрюмый, таинственный. В путеводителе написано «Мельк». А теперь за окном лес, и это наверняка Винервальд, Венский лес. Еще немного — и Вена, вокзал, где меня ждут братья.

Джозеф наблюдает за мной. «Неужели не надоело строчить?» — спрашивает он и с улыбкой берет меня за руку. Он знает, что внутри у меня все дрожит, и поглаживает мою ладонь, чтоб успокоить. Сейчас я уберу дневник.

26 июня, позже

Моего брата Эли теперь зовут Эдвард. Он и его жена Тесса встретили нас на вокзале. Честно признаюсь, я бы его не узнала! Прошло как-никак девятнадцать лет! Но волосы у него все еще рыжие. Мы оба не удержались и заплакали, Джозеф тоже был очень тронут, а Тесса, по-моему, смутилась — такая сцена на глазах у шофера! Она тем не менее поцеловала меня и была очень мила и приветлива. Она не особенно красива, но стройна и элегантна. На нее хочется смотреть, хотя Джозеф со мной не согласен. Ему она, судя по всему, не понравилась с первого взгляда, даже не похоже на него: он редко судит о людях, да еще так категорично.

Эли-Эдвард ожидал, что мы остановимся у них, и был очень огорчен, узнав, что мы зарезервировали номер в отеле «Захер». Но Джозеф непреклонен: две недели — чересчур долгий срок, мы не вправе так злоупотреблять гостеприимством родственников. Можно видеться с ними каждый день, но не мешать им при этом жить. Это в стиле Джозефа, он всегда думает об удобстве других. Или просто не любит от кого-то зависеть?

26 июня, позже

Мы снова в гостинице, заехали переодеться к ужину. Эдвард пришлет за нами машину. Мы уже побывали у него дома, в Восьмом квартале. Это довольно далеко от центра, почти в пригороде. Огромные приземистые дома, окруженные лужайками и парками, хозяева называют их виллами, но по американским меркам это миниатюрные дворцы! На потолках в доме Эдварда золоченые лепные херувимы. Я все сдерживалась, старалась вести себя пристойно — не крутить головой и не тянуть шею, — пока Тесса поила нас кофе с пирожными. А потом мы немного посидели в саду, в беседке, в окружении высоких деревьев. Прямо как комнатка — яркая, светлая, уставленная алыми, розовыми и лиловыми цветами. Мне все-таки надо выучить названия цветов! Я ни одного не знаю, кроме розы и ромашки! Ой, да, еще меня поразило, что во всех комнатах стоят огромные печи, почти до потолка. Облицованы они керамической плиткой с чудесными рисунками и узорами. Называется — изразцы. Джозефа такое отопление немало позабавило. На обратном пути он сказал: «Подумать только! Печки в двадцатом веке! Как все-таки отстала от нас Европа!»

Нас познакомили с детьми — у Эли и Тессы прелестный мальчик и две девочки-блондинки. Лизл — ровесница нашей Айрис. Она великолепно играет на фортепиано. Я, конечно, не большой знаток, но мне очень понравилось. И все трое детей прекрасно воспитаны.

27 июня

Мы провели с Эдвардом целый день. Теперь-то я узнаю подростка, с которым рассталась когда-то, много лет назад: та же обезоруживающая улыбка, выступающий подбородок, глаза с прищуром. И в то же время он превратился в истинного австрийского джентльмена. Очень заботится о своей одежде. Или это делает Тесса?

А вот Дан меня огорчил. Он теперь совсем не похож на брата, а ведь они близнецы и в детстве походили друг на друга как две капли воды! Он совсем ссутулился и улыбается как-то робко, точно извиняясь. Его жена Дена вполне хорошенькая, только слишком полная. И она совершенно не следит за своей фигурой: съела две порции взбитых сливок. Она очень приветлива, я к ней как-то сразу потянулась. Мне с ней легко, не то что с Тессой.

Тесса, по всему видно, не очень-то жалует Дана с Деной, они явно люди разного круга. Дена помогает Дану в меховом магазине, хотя и дома едва управляется с хозяйством. Шутка ли — шестеро детей! И она шепнула мне украдкой, что ждет седьмого!

Мне бы тоже хотелось иметь много детей. И сейчас еще, наверное, не поздно, ведь мне даже нет тридцати пяти. Джозеф тоже разочарован, что у нас всего двое, хотя не говорит об этом вслух. Должно быть, боится, что я восприму это как упрек. Или просто решил, что раз не получается, то и обсуждать нечего. Он ведь очень практичен, зря слов не тратит, пора бы мне с этим смириться — раз и навсегда.

Ужин получился натянутым. Мои братья, судя по всему, видятся редко. Но больше всего меня потрясло, что между ними существует языковой барьер. Разумеется, совершенно искусственный. Дан с Деной дома говорят на идише. Дена из бедной семьи, никакого образования не получила и ни с кем, кроме таких же бедняков, никогда не общалась. Тесса, естественно, на идише не говорит, только по-немецки и по-французски, и всячески это подчеркивает. Но идиш очень похож на немецкий, и понять его можно без труда — было бы желание. Джозеф уверен, что Тесса только прикидывается, а на самом деле понимает все до последнего слова. Во всяком случае, он, не зная немецкого, понимает Тессу отлично. Да, непреклонная женщина. Интересно, счастлив ли Эдвард?

1 июля

Мы целыми днями осматриваем Вену, здесь столько достопримечательностей, я даже дневник забросила: не успеваю писать. Мы посетили все музеи и Хофбург, огромный дворец, где до последнего времени жил император. Еще мы побывали в Испанской конной школе. Какой блеск! Отточенные движения всадников, великолепные белые лошади — незабываемое зрелище! Джозефу тоже понравилось, я сама видела, но позже он проворчал, что все это в лучшем случае детские забавы, а в худшем — порочное времяпрепровождение и хорошо оно только для праздных людей, которые таким образом еще больше утверждаются в своей праздности. Для Джозефа праздность, бесспорно, худший из пороков. Я боялась, что нам не удастся залучить его в капеллу, послушать хор мальчиков, но он, к моему удивлению, пошел и признал, что капелла действительно блистательна, в буквальном смысле слова. Она блестит и сияет!

Еще мы видели Бургтеатр и чудесные Бурггартен, городские сады. Эдварду хочется показать нам как можно больше, а поскольку он сам себе хозяин, то волен посвятить нам столько времени, сколько пожелает. Мы ездили в Шенбрунн, в тот самый, где жила Мария-Терезия. А скоро мы попадем во Францию и увидим Версаль, где жила и умерла ее дочь. Когда вернусь, непременно перечитаю «Марию-Антуанетту» Стефана Цвейга. Теперь, когда я увидела все воочию, жизнь героинь будет мне понятнее, они встанут со страниц как живые. Ах, если б еще выполнить все свои благие намерения!

2 июля

Эдвард такой хороший! Я даже призналась ему, что жалею, что провела с ним столько времени, — теперь будет так трудно расставаться. Кстати, без Тессы он ведет себя совсем иначе — мягче и проще. И при этом он, я уверена, ее любит: он смотрит на жену с такой гордостью.

Сегодня мы были в гостях у Дана. Эдвард взялся нас отвезти.

День воскресный, звонят колокола всех церквей — сотни, тысячи колокольчиков. Такой мне и запомнится Европа, окутанная вынимающим душу сладким перезвоном. Джозефу этот «шум» не нравится. Но по-моему, он просто не любит церкви.

Итак, мы отправились к Дану. Он живет в бедняцком районе, на узкой улочке, где все магазины, несмотря на воскресный день, открыты. Похоже на Нижний Ист-Сайд, иммигрантский район Нью-Йорка. Продают в основном ткани, платяные и костюмные, и прочую мануфактуру — оптом и в розницу. Продавцы сидят на пороге и зазывают покупателей. Да, очень похоже на Нижний Ист-Сайд, только потише, и порядку больше, и не снуют взад-вперед разносчики с тележками. А люди, как и в Нью-Йорке, живут над лавками и магазинчиками.

Квартира у Дана темная и тесная. Мебель чересчур громоздкая для маленьких комнатушек. Дене, должно быть, нелегко поддерживать тут порядок: дети все время крутятся под ногами, да и за отцом надо ухаживать, он тоже с ними живет. Он очень-очень старенький, с длинными пейсами, в длинном черном лапсердаке. По виду он годится ей в дедушки.

Эдвард привез нас и на часок задержался. Дена подала на стол кофе с пирожными. Похоже, венцы ничего другого не едят. Мне-то кофе с пирожными очень нравится — и вкусно, и питательно. Вчера, кстати, Эдвард возил нас в кондитерскую Демеля — пальчики оближешь. Мы втроем стали вспоминать детство, дом. Было очень хорошо и вовсе не грустно. Джозеф с Деной тихонько слушали и радовались, что мы снова вместе. Джозеф сказал, что ему мое общение с братьями доставляет особое удовольствие, потому что сам он — единственный ребенок в семье. У Дены три сестры, только все они живут в Германии, и она не виделась с ними много лет.

«Но Германия близко!» — воскликнула я и тут же прикусила язык, потому что Дан сказал: «Нам, Анна, путешествовать не по карману». А Дена добавила: «В Австрии жизнь тяжелая, но в Германии еще хуже. Там многие голодают».

«Зато Америка процветает, — сказал Джозеф. — Там можно нажить неплохие деньги. Ты никогда не думал переехать в Америку, Дан?»

Дан ответил, что у него таких мыслей нет. Концы с концами он сводит. Здесь, в Вене, теперь его дом. Неохота снова сниматься с места, где-то скитаться. И добавил с усмешкой: «Брата моего ты почему-то не зазываешь».

Джозеф растерялся, а Эдвард просто сказал: «Да, мне повезло».

Здесь, в этом доме, он совсем другой: болтает на идише с Дениным отцом, шутит, смеется. Когда же он наконец поднялся и сказал, что должен нас покинуть, хотя и очень не хочет, мы поняли, что сожалеет он искренне и вправду хотел бы остаться с нами.

Дан в своем доме тоже другой. Угощали нас хорошо: на первое густой, жирный суп, на второе — курица с клецками; Дена внесла ее на блюде и поставила посреди стола.

«Без деревянных чурбанов, что стоят за твоей спиной в доме Эдварда, как-то легче дышится, — заметил Дан. — Можно и самим себя обслужить, беседе это не помешает». Он говорил без всякой зависти, но я все-таки решила не рассказывать, что у нас в доме тоже есть прислуга, хотя наши Элен и Маргарита, конечно, не такие вышколенные и чопорные, как слуги у Тессы.

Я спросила Дана, как Эдвард познакомился со своей женой.

«A-а, с графиней-баронессой?» — язвительно сказал он, но Дена тут же шикнула на него: «Дан, веди себя прилично!»

«Я против нее ничего не имею, просто называть ее иначе не могу. Она из другого теста сделана. Как он с ней познакомился? Ты же помнишь, Эли во время войны прославился, а у кого-то из этих богачей была вечеринка, ужин в честь славных героев, там-то они и встретились. Насколько я знаю, ее отец поначалу не очень приветствовал ухажера-бедняка, но потом оценил его очень высоко и взял в дело. Эта семья чем только не занимается — и текстильным производством, и банковскими операциями, и в правительстве у них связи имеются. Такая вот история».

После ужина было еще светло. Я помогла Дене убрать со стола, а Дан с Джозефом отправились прогуляться. Дан сказал, что, поскольку Джозеф строитель, ему будет интересно кое на что поглядеть. Вернулись они через час с лишним, оба очень довольные. Оказывается, Дан водил его к школьному зданию семнадцатого века с толщиной стен больше трех футов. И в нем по-прежнему учатся дети!

Нам было так хорошо в этом доме! Как же обидно, что приходится жить врозь, да еще так далеко… Когда мы прощались, Дена обняла меня и сказала точно то же самое: «Жаль, что мы не можем жить как родные, близкие люди».

4 июля

Сегодня Четвертое июля. Непривычно не быть в этот день на берегу, не смотреть на осыпающийся в воду фейерверк. Айрис в этом году отмечает праздник в семье Руфи. Она всегда ждет его с таким трепетом. А мне вспоминается первый в моей жизни фейерверк, когда мы Четвертого июля ездили на Кони-Айленд — перед рождением Мори. Как же далеко я от Америки, от дома…

6 июля

Должна признать, что Тесса со мной очень мила. Сегодня днем мы с ней ходили за покупками и обошли, по-моему, все магазины на Грабен и Кертнерштрассе. Я купила себе сумочку с вышивкой, кое-какие подарки детям и великолепный чайный сервиз. Этот фарфор мне придется мыть самой, я просто никому не смогу его доверить — так дорого он стоит.

«Конечно, — кивнула Тесса, когда я сказала ей об этом, — понимаю. У меня таких проблем нет, поскольку есть Трудл, она пришла в дом вместе со мной от моих родителей и заботится о моих вещах, как о собственных».

Думаю, приятно быть такой уверенной в себе. Причем я чувствую, что она вовсе не надменна, просто это манера, стиль, который мы неверно толкуем. Может, завидуем ее уверенности? Хорошо все-таки, что я захватила по настоянию Джозефа выходные костюмы и платья. Женщины здесь очень элегантны.

Джозефу я купила золотые наручные часы. Тут они намного дешевле, чем в Америке, но все равно стоят немало. Я откладывала из тех денег, что Джозеф дает на хозяйство, иначе я никогда не смогла бы купить ему ничего приличного — он не позволяет тратить на себя ни цента. Часы я покажу ему только на корабле, иначе он заставит меня отнести их обратно.

Мы с Тессой зашли выпить кофе в кондитерскую Захера. Дома ждал Джозеф. Он очень обрадовался, что я столько всего накупила.

«Погоди, скоро она попадет в Париж!» — воскликнул он и заговорщицки подмигнул Тессе.

А она сказала, что Париж нам, несомненно, понравится, поскольку мы там никогда не были, но самой ей Париж наскучил. Родители возили ее туда за покупками каждый год, и каждый год мама говорила, что это в последний раз, поскольку в Вене шьют куда лучше.

Я видела, что Джозефу эти речи слушать смешно, но от замечаний он, слава Богу, воздержался.

9 июля

Эдвард и Тесса устроили сегодня в нашу честь большой прием. Прошел он великолепно и очень торжественно, и я понимаю, почему Дан с Деной не приняли приглашение. Дене попросту нечего было бы надеть. Народ собрался самый разный: и музыканты, и члены правительства, и даже несколько человек с приставкой «фон», которая, как пояснил Джозеф, означает, что теперь они не работают, потому что кто-то трудился или крал для них несколько сотен лет назад! Смех смехом, но на меня все это произвело большое впечатление. Прежде мне на таких приемах бывать не доводилось и вряд ли доведется впредь.

После обеда мы прошли в одну из гостиных. Слуги расставили там по стенам множество стульев и кресел с позолоченными ножками. Играли пианист и струнный квартет. Исполняли в основном Моцарта. Я эту музыку знаю не очень хорошо, но кое-что почерпнула на лекциях по истории музыки. Интересно, что с первого раза Моцарт кажется суховатым и чересчур резким. К нему надо привыкнуть. Со временем понимаешь, что это чудная, ясная, жизнерадостная музыка. Впрочем, Джозефу она явно не понравилась. Единственный композитор, которого он хоть чуть-чуть воспринимает, — Чайковский. Кстати, один из моих преподавателей на курсах назвал музыку Чайковского эмоциональным душем. Сказал он это несколько пренебрежительно, но душ, пусть и эмоциональный, на мой взгляд, не так уж плох.

После концерта все вышли в сад, и Эдвард — до чего же он похож на Мори! — представил мне какого-то господина, который низко склонился и поцеловал мне руку. Эдвард тут же отошел, а мужчина обратился ко мне на прекрасном английском языке и спросил, понравилась ли нам Вена. Я ответила, что как раз сегодня днем мы катались в Венском лесу.

«Так вы, вероятно, знаете историю Марии Вечеры и кронпринца?»

Я смутно припомнила, что у них был роман, но подробностей не знала, а они оказались таковы: он был женат, Мария забеременела и он убил ее и себя.

«Ну, как вам столь романтическая история?» — спросил он. Я ответила, что история не романтическая, а отвратительная.

«Вы, американцы, неисправимые моралисты, сохраняете невинность до седых волос, — сказал он. — Пожалуй, было бы занятно кое-чему научить порядочную, чистую женщину вроде вас…»

Я с этим уже сталкивалась. Разными словами, на разных языках, с акцентом и без акцента — вопрос один: хочешь?.. будешь?.. И я научилась одним лишь невозмутимым взглядом отвечать: не хочу и не буду! К счастью, я умею дать четкий и ясный ответ.

Только не знаю, как надо себя при этом чувствовать: польщенной или оскорбленной? Наверно, и так и так, понемногу.

12 июля

Сегодня наш последний день в Вене. И мы пригласили всех в отель, на обед. Джозеф заказал грандиозный обед со знаменитым захеровским тортом на сладкое. Он велел метрдотелю подать лучшие вина, причем выбрать их на свой вкус. «Я американец и в винах разбираюсь плохо», — сказал он без обиняков. Меня всегда восхищают его прямота и честность.

Обед прошел разом и весело, и грустно. Мое сердце переполняли смешанные чувства. Завтра, очень рано, мы уезжаем в Париж. Мы настояли, чтобы нас никто не провожал, лучше проститься сегодня, за столом. Так будет легче. Все надавали друг другу обещаний видеться часто, ездить взад-вперед и так далее. Что-то не верится, что мы эти обещания выполним. А у меня перед глазами стоят мальчики: маленький Даник… Эли… Когда они ушли, мы поднялись в номер, и я сразу легла. Джозеф тихонько лег рядом, взял меня за руку. Помолчали. Потом он сказал, что спросил у Дана, нельзя ли им хоть чем-то помочь. Дан ответил: нет, помогать им не надо. Но Джозеф все-таки открыл на его имя счет в банке и положил туда деньги — Дан получит уведомление только после нашего отъезда. И тут я не выдержала, расплакалась. Я так благодарна, что у меня такой муж, что он так добр к моему брату!..

22 июля

Мы уже почти целую неделю в Париже, но не было сил писать. Я прихожу слишком усталая, взбаламученная увиденным, да и дни заполнены до отказа. За это время мы осмотрели почти все главные достопримечательности города, моей «сияющей хрустальной люстры». А сегодня поднялись на Эйфелеву башню — ее мы приберегли напоследок. Со смотровой площадки видны белокаменные дворцы, площади и улицы в густой летней зелени. Все карнизы и навесы темно-оранжевые. Я сказала Джозефу, что готова стоять тут и глядеть на Париж сколько угодно — чтобы запомнить навсегда.

«Гляди сколько хочешь, но в три у нас назначена встреча», — ответил он очень таинственно. Я пристала с расспросами, и Джозеф в конце концов признался, что это никакая не встреча; просто он собирается отвести меня к лучшему парижскому модельеру. Я стала возражать: это слишком дорого, да и не нужны мне новые туалеты. Но Джозеф и слушать не хотел. Пришлось пойти. Наверное, он прочитал об этом салоне в журнале мод или в проспекте, который лежит на столике в вестибюле отеля.

Дело кончилось тем, что к моему гардеробу прибавились чудесный синий костюм (я намерена носить его не снимая) и нежно-розовое вечернее платье — красивей у меня никогда не было. Когда я иду, оно разлетается и струится, а когда стою — ниспадает складками, точно одежды мраморной статуи.

Джозеф заикнулся было, что рыжеволосым женщинам розовый цвет не к лицу. Но дама в черном, которая показывала нам модели, довольно высокомерная особа, возразила: «Напротив, для рыжих хороши все оттенки красного. У мадам очень яркая внешность. Но vous permettez[1], мадам? Вы чересчур увлекаетесь браслетами. И никогда, ни в коем случае не носите бриллианты с бижутерией». Я-то прекрасно знаю, что так делать нельзя, но попробуй переспорь Джозефа!

«Избыток украшений, — добавила она, — подобен тесной, забитой мебелью комнате».

Кстати, о мебели. Я горю желанием избавиться от той безвкусицы, которой заставлена наша квартира. Наглядевшись на настоящую французскую мебель, я понимаю теперь, что у нас — лишь грубая, вычурная подделка. Интересно, позволит мне Джозеф сменить обстановку?

По дороге в отель я благодарила его за обновки, которые обошлись ему, разумеется, ужасно дорого. Он только сказал: «Наденешь розовое платье зимой, на свадьбу сына Левинсонов. Все эти клуши в рюшах и бисере тебе в подметки не годятся».

Свадьбу они намерены справлять в банкетном зале в Бруклине. Невеста очень славная, я видела ее как-то у Руфи. Розовое платье будет не к месту, но Джозеф хочет похвастать, что ж поделаешь?..

23 июля

Я заслушиваюсь — в магазинах и просто на улицах. Французская речь как музыка. Удивительно упругий, веселый язык, изящный и благородный, точно шорох шелков благородных дам. Как хочется научиться говорить по-французски! Ох, мне, по обыкновению, хочется слишком многого.

4 августа

Мы вернулись в Париж, объездив множество загородных замков и дворцов, так называемый Край шато. Нет ни слов, ни времени, чтобы описать эти красоты, скажу лишь, что я провела десять дней точно в сказочном, волшебном сне. Тем временем мои платья уже доставили от кутюрье. И Джозеф заказал мой портрет! Во время путешествия он познакомился в гостинице с одним американцем, и тот назвал ему имя художника, которому, похоже, все — ну просто все! — норовят заказать свои портреты. Я должна позировать в розовом платье. Мне все это кажется глупой затеей, но Джозеф так воодушевлен, что отказать ему я просто не могу. Договорились, что художник завершит картину после нашего отъезда, оправит ее в раму и отошлет следом за нами.

11 августа

Художник закончил эскизы. Лицо сделано полностью, остальное — в набросках, но и по ним я представляю портрет достаточно ясно. Сходство он уловил, всякий узнает, что это — я. Но сама идея все же нелепа: запечатлеть меня для потомков, да еще в этом платье! Меня, которая горбилась на чердаке у Руфи с иглой в руках, мерила ткань и вытирала прилавки у дяди Мейера, ходила за яйцами к Красотке Лее — нет, об этом я вспоминать не хочу.

12 августа

Завтра мы покидаем Париж и едем прямиком в гавань. Прощай, Европа!

14 августа

Обратный путь проходит совсем в другом настроении. На сердце печаль. Я знаю, что снова съездить в Европу нам удастся очень нескоро, а может, и вовсе не удастся. И все же меня тянет домой. Мори, наверное, совсем большой, он и так-то вытянулся за последний год. Руфь пишет, что Айрис держится молодцом, но в это я не очень-то верю. Руфь могла что-то и утаить, не желая огорчать нас и портить нам отпуск. К тому же Айрис девочка скрытная, она сумеет выглядеть довольной и счастливой и не показать Руфи, что у нее на душе. Даже мне иногда сдается — уж на что я знаю свою дочь! — что ее не постичь и не понять. Вот Мори для меня — открытая книга. Или я заблуждаюсь? Джозеф говорит: я слишком беспокоюсь за них обоих.

15 августа

На этот раз нам больше повезло с соседями по столу. Эти люди нам ближе, с ними легче найти общий язык. Одна дама, миссис Гвин, похожа на Мери Малоун. Такая же белоснежная кожа, такие же круглые ирландские глаза. Ее муж занимается поставками запасных частей к автомобилям. Сегодня они с Джозефом живо обсуждали, не приобрести ли Гвину земельную собственность. Позже я сказала Джозефу: «Неужели нельзя хоть на время позабыть о делах? Отложи их до Америки». Как же часто приходится упрашивать, умолять его отдохнуть!

16 августа

За соседним столиком сидит очень странная пара. Женщины за нашим столом не сводят с них глаз. Он — глубокий старик, худой, одетый с иголочки, с ухоженной седой шевелюрой. Но кожа у него сухая, точно пергамент, и ему никак не меньше восьмидесяти лет. С ним девушка, на вид — лет девятнадцати, хотя, может, и чуть постарше. Легкая, маленькая, как ласточка. Их можно было бы принять за деда с внучкой, но… они муж и жена!!!

После ужина был концерт, и там мы снова наблюдали за этой парой. Они внимательно слушали певца, не то испанца, не то итальянца. Он исполнял пылкую серенаду или любовную арию — возможно, лихую переработку из Шуберта. Я все смотрела на девушку и думала: что чувствует она, когда поет молодой, сильный мужчина?

Я поделилась своим недоумением с Джозефом, но он ответил очень резко: «Да что ты голову ломаешь? Она просто шлюха! Некоторые женщины из-за денег готовы на что угодно».

Мне все-таки кажется, что нельзя осуждать всех огульно, не вникнув в конкретные обстоятельства. Ну а на это Джозеф сказал, что я слишком мягкосердечна и вечно ищу для всех оправдание. А он, по-моему, все упрощает.

18 августа

Еще день — и мы будем в Нью-Йорке. Я стою на носу, и в лицо мне бьет ветер — холодный и чистый. Потом я иду на корму и гляжу, как веером расходятся буруны от корабля, превращаясь в мелкую серебристую рябь на зеленой гуще воды. Завтра, когда земля будет поближе, прилетят чайки. Так было, когда мы подплывали к берегам Европы. Говорят, чайки летят навстречу судам в надежде на поживу. А мне-то всегда казалось, что они хотят приветить путешественников и сказать им: «Добро пожаловать!» Эх я, неисправимая идеалистка.

Сегодня утром проснулась с мыслью о детях. Еще сутки, и я их увижу! Ждать уже невмоготу. Впору подталкивать пароход! А потом нахлынули другие мысли. Я вдруг осознала, что то, неотступное, на время отступило. А дома я проживаю с ним каждый свой день. Оно сидит в каждой моей клеточке. Словно кто-то подстерегает меня, скрытый за занавеской. Пока мы были в Европе, это чувство отступило, а теперь охватило меня вновь. Снова кто-то стоит, подстерегает за занавеской…

В день расплаты мы просим Бога простить нам грехи, совершенные против Него. Но грехи, совершенные против конкретного человека, может отпустить только этот человек. В том-то и дилемма: как может человек простить другого, не зная, что тот согрешил? Но признаться — значит совершить новый грех, навлечь на этого человека бессмысленные страдания. Нет, ни к чему доброму это не приведет! Ведь этот человек, узнай он правду, никогда не простит. Никогда, никогда.

Болит голова. Тот священник, веривший в другого Бога, был прав. Он сказал: «Вам предстоит искупать вину каждый день, до конца жизни».

19 августа

Мы только что миновали укрепления в узкой части бухты и вошли в устье Гудзона. Багаж уже на главной палубе, и я забежала в каюту проверить, не осталось ли чего. Джозеф стоит у борта, боится пропустить статую Свободы. Я только что стояла рядом с ним. Он положил руку мне на плечо, притянул к себе и спросил, рада ли я, что мы дома, и получила ли от поездки то удовольствие, на которое рассчитывала. Да, да! Конечно, да — на оба вопроса. «Судьба к нам очень добра», — серьезно сказал Джозеф. Так оно и есть. И я этой доброты не заслуживаю.

16

Шла первая неделя сентября 1929 года. Нью-Йорк ожил после сонной летней сиесты. Город заполонили каникуляры и отпускники; они сновали по магазинам, оставляя на позолоченных солнцем улицах сладостный шлейф духов и одеколонов. У витрины на Пятой авеню толпа женщин жадно впитывала последние парижские новости: заниженные в прошлом сезоне талии снова поднялись, юбки удлинились до середины икры. Самым модным цветом года, бесспорно, был кремово-розовый, а в театр надлежало ходить только в парчовых платьях. Публика осаждала театральных кассиров, но, увы, билеты были распроданы на месяцы вперед. Повсюду стучали молотки и кувалды, расплющивая тысячи заклепок, сверкающие зеркальные небоскребы росли как на дрожжах, с террасами и уступами — по канонам Ле Корбюзье. А источник и одновременно детище этого благоденствия, фондовая биржа, пребывала на вершине своего могущества. Курс акций установился на небывало высоких отметках.

Третьего сентября одна акция «Монтгомери Уорд», купленная за год до этого за сто тридцать два доллара, стоила уже четыреста шестьдесят шесть. Акции «Американской радиокорпорации», купленные за девяносто четыре доллара и пятьдесят центов, шли по курсу пятьсот пять. И многие владели тысячами таких акций. Ведь купить их было очень просто: десять процентов наличными, остальные — в кредит.

Четвертого сентября было отмечено небольшое, почти незаметное понижение. Пятого, согласно сводке «Нью-Йорк таймс», падение составило десять пунктов, что тоже не вызвало у держателей акций особых опасений, хотя Роджер Бабсон, который вел в газете финансовую колонку, предрекал неминуемую депрессию. Впрочем, к его мрачным прогнозам все давно привыкли. Кстати, не бывает, чтобы курс рос вовсе без осечек, время от времени незначительные падения неизбежны.

Однако к двадцать первому октября курс понизился до чрезвычайно низкой отметки, и брокеры забили тревогу: требуем дополнительных гарантий! Но деньги от клиентов не поступали — да и откуда им было взяться? — и падение стало обвальным, неудержимым. В четверг, двадцать четвертого октября, рынок треснул как гнилой орех. Пол гудящей, точно улей, биржи был устлан миллионами никчемных уже акций, а снаружи, на углу Бродвея и Уолл-стрит, в этот Черный Четверг толпились — не в силах постичь происшедшего — притихшие, ошарашенные, растерянные люди. Неужели ничего нельзя сделать? Да сделайте же хоть что-нибудь!

Это длилось пять дней. К двадцать девятому октября паника охватила всю страну. Курс упал катастрофически, точно камень на дно колодца. Компания «Дженерал электрик», одна из самых надежных, потеряла сорок восемь пунктов. Потом цифры станут еще ниже, но в тот день люди этого и вообразить не могли. Они не знали, что к 1932 году курс стального гиганта «Юнайтед стейтс стил» составит двадцать один, а автомобильного гиганта «Дженерал моторс» — семь.

Да и знай они наперед, ничего бы не изменилось. Они были разорены.

Остановили свой рост небоскребы. Всем стало ясно, что опирались они не на фундаменты, а на ценные бумаги Уолл-стрит. Стих звонкий, привычный слуху перестук молотков, вселявший в сердца уверенность в будущем. Родившиеся в этот год дети не услышат этого звука до самого окончания школы.

Джозефу казалось, что все замерли, ожидая его решений. В ночных и дневных кошмарах являлись обращенные к нему бледные, безмолвные, вопрошающие лица.

Началось еще двадцать первого, с бедняги Малоуна. Джозеф и не знал, что Малоун вложил весь капитал в акции. Сам-то он в ценные бумаги не очень верил, всегда предпочитал землю. Немногие свои акции он продал перед поездкой в Европу, руководствуясь принципом: «Никто, кроме тебя, за твоими деньгами не присмотрит».

Когда позвонил брокер, Малоун еще не вернулся из Ирландии. Если Джозеф срочно не выплатит за компаньона хотя бы сто тысяч, акции Малоуна уйдут за бесценок.

— Дайте мне срок до послезавтра, — попросил Джозеф. — Попробую с ним связаться.

Где Малоун раздобудет такую сумму, Джозеф представлял смутно. Он заказал трансатлантическую телефонную связь и после долгих часов ожидания услышал еле различимый, прерывающийся голос телефонистки из гостиницы в Вексфорде: «Мистер и миссис Малоун взяли напрокат машину и уехали к родственникам за город. Нет, адреса они не оставили; нет, вернуться до отплытия корабля не собирались».

Значит, раньше чем через неделю переговорить с ним Джозеф не сможет, а через неделю будет слишком поздно.

Джозеф лег спать, преследуемый кошмарной явью — разорение друга было неизбежно.

Утром его разбудил телефон. Солли извинился за ранний звонок, но он не спал всю ночь и звонит теперь Джозефу: это его последняя надежда. Не сможет ли Джозеф добыть для него сегодня же сорок пять тысяч?

Но это же куча денег.

Да, он все понимает, но его акции совершенно обесценились. Он получил вызов от брокера на одиннадцать утра.

Господи, какой ужас.

Да, это ужасно. Это все, что у него есть, помимо страховки.

Джозеф удивился. Левинсоны жили на широкую ногу, и он был уверен, что денег у них куда больше. Видно, пыль в глаза пускали.

Это временное падение, с жаром уверял его Солли; у него предчувствие, что через месяц-другой рынок выровняется. Главное, чтобы Джозеф помог ему продержаться на плаву, пока акции не пойдут вверх. Тогда Солли тут же вернет долг.

Но ведь это очень много денег.

Джозеф не знал, что еще сказать, не знал, как еще объяснить, что он не может рисковать ради Солли, что если он для кого и рискнет, то в первую очередь ради Малоуна.

Солли с радостью уплатит любой процент, если Джозефа смущает именно это.

Нет, его смущает не это, он ни в коем случае не стал бы наживаться на людях, которых знает и любит. Но он не может подвергать опасности собственную семью. Он надеется, что Солли поймет его правильно. Ему бы очень хотелось помочь, но… А Солли уверен, что он использовал все возможности? Он обращался в банки? К ростовщикам?.. Голос Джозефа звучал все тише.

Да, Солли обращался куда только можно. Джозеф — его единственная надежда. Отказ — это его окончательное решение?

Да, хотя ему очень, очень жаль. Солли даже не представляет, как жаль.

Так закончился их последний разговор. В пять часов вечера Солли на этом свете уже не было.

Шофер вез Джозефа домой по улице, где жил Солли. Она оказалась запруженной людьми и полицейскими машинами. Тим высунул голову из окошка и спросил у какой-то женщины, что происходит.

— Человек из окна выбросился, — ответила она, и Джозеф уже знал, что это Солли.

Дома он сразу прошел к телефону. Ответил незнакомый голос — может, соседка?

— Там у вас ничего не… У вас все нормально? — спросил Джозеф, и вопрос не показался ему странным.

— Беда… — Женщина всхлипнула, едва сдерживая рыдания. — Ой, Господи, Солли на себя руки наложил!

Он тихонько опустил трубку, немножко посидел и позвал Анну. Несколько дней они с утра до вечера занимались Руфью. Она была так спокойна, словно сама умерла вместе с Солли. В квартиру все прибывали и прибывали люди, растерянные, подавленные. И не находили, что сказать в утешение. Что тут скажешь? Они обнимали Руфь, прижимались щекой к ее щеке и проходили в столовую, где соседки подавали всем горячий кофе, бутерброды, фрукты, пирожки, потому что живым надо жить. И есть.

Кто-нибудь время от времени говорил:

— Она еще не осознала утраты.

А кто-нибудь другой отзывался:

— Да, через неделю, а то и через месяц — вот когда ей будет по-настоящему тяжело.

Руфь меж тем сидела в гостиной на стуле, на котором обыкновенно сидел Солли. Толстая белая погребальная свеча горела в подсвечнике на рояле, задрапированном испанской шалью, которую Джозеф с Анной привезли из Европы всего несколько недель назад. Черная шаль с крупными цветами и бахромой, чересчур яркая, но именно о такой Руфь и мечтала. Она вдруг протянула руку к горящей свече — тонкую, почти прозрачную на фоне пламени.

— Пустота… пустота… — проговорила она и смолкла.

Джозеф стал просыпаться по ночам. Вздрогнет, вскинется, и в ту же минуту сон — он сразу понимал, что это сон, — растворялся в яви, и он помнил только четырнадцатый этаж, себя, карниз. То он влезает на подоконник, то уже стоит на нем. То в полный рост, то на коленях. Внизу, прямо под ним, ползут, блестят, точно крылья жучков, крыши машин. В лицо бьет ветер. Нет, это не его лицо, это Солли. Так кто там — Солли или Джозеф? — разжимает руку и в тот же миг в ужасе отшатывается, но — поздно. Поздно, слишком поздно, ему уже не удержаться. Кто это, Солли или Джозеф? Навстречу летит мостовая, она вздыбилась океанской волной и взревела океанским ревом. Кто, Солли или Джозеф? И вдруг — на плече рука. Анна.

— Тише, тише. Джозеф, проснись! Тебе приснился дурной сон. Тише, милый, успокойся.

Он очень тревожился за Малоуна. Тот ходил, словно побитая собака. Часами просиживал в кабинете с отключенным телефоном. Толстый, как все весельчаки, он похудел фунтов на двадцать пять, и на шее у него появились дряблые складки.

Однажды Джозеф заглянул к нему в кабинет. Друг стоял у окна и глядел вниз. Когда Малоун оглянулся, Джозеф понял, что он плачет, и хотел было тут же прикрыть дверь, но Малоун сказал:

— И как это я, дурак, не понимал, что никакой подъем не длится бесконечно, что у горы два склона?..

— Ты не один такой, — только и заметил Джозеф. Больше он из себя ничего выдавить не сумел.

Джозефа волновала стройка. Одно здание находилось в стадии завершения, но обсуждать дела с Малоуном теперь было без толку. Тогда Джозеф решил посоветоваться с адвокатом. Тот предположил, что банк может не дать им последнюю ссуду на строительство. Уже лопнули три крупных банка, остальные в осаде: вкладчики желают забрать вклады. В таких условиях и самый надежный банк не способен давать кредиты. Что им в таком случае делать? Как достраивать дом?

Он решил завтра же поговорить с банкиром. Причем лично, не по телефону, и очень осторожно, продумывая каждое слово. Нельзя же, в самом деле, прийти к людям и сказать, что ходят, мол, слухи, что вы вот-вот обанкротитесь.

Он приехал в банк к десяти утра. На тротуаре у входа толпились люди. Старушки, служащие в строгих костюмах, рабочие в комбинезонах. Они шумели, дергали двери. Двери были закрыты.

Как же быть? Его детище, девятиэтажное здание с пентхаусом — теперь модно особняки на крышах строить — в фешенебельном Верхнем Ист-Сайде. Не дом, а конфетка! Строительство еще не окончено, а он, как всегда, уже наполовину арендован. Еще сто тысяч — и дом готов. Похоже, надо вложить собственные средства. Взять ссуду у самого себя. Но это почти все его деньги! Лишить себя капитала?

Домой он пришел серьезный, мрачный. Там ждала новая печаль.

— У Руфи опять беда, — сказала Анна. — Мы-то думали, у нее, по крайней мере, осталась страховка. Но страховки нет! Когда Солли собирал деньги, чтобы выкупить акции, он дал ей подписать какие-то бумаги, и теперь выяснилось, что страховки нет. Джозеф, у нее нет ни цента! Она сидит в этой огромной квартире без единого цента!

Голову сдавило точно обручем, каждый удар сердца отдается в ушах. Единственная мысль: «Люди, оставьте меня в покое!» И тут же вспомнилось, как Солли учил его играть в мяч, как Руфь помогала Анне при родах и больше помочь было некому; как Айрис только что прожила в этой семье целое лето и о ней так хорошо заботились.

— Узнай, что ей нужно в первую очередь, — сказал он. — Они всегда были к нам добры. А я добро помню.

Зима в тот год стояла снежная. Городские власти нанимали мужчин на уборку снега, и к конторам до свету выстраивались длинные очереди. Там были и мужчины средних лет, в сшитых на заказ костюмах, в пальто с замшевыми воротниками. Очереди стали неотъемлемой частью пейзажа: очередь за хлебом, очередь за супом. Джозеф проезжал мимо на машине. Однажды увидел знакомого и поспешно отвернулся: чтобы тот не заметил, не смутился.

А злосчастье находило все новые жертвы и распространялось с ужасающей скоростью. В надежной машине, за спиной надежного Тима, он ехал домой. В его доме пока тепло, там пока вдоволь пищи, и он всячески уверял себя, что между ним и беднягами в очередях нет ничего общего. Есть, куда денешься! Их роднит страх. Страх завладел им исподволь, точит, гложет и — поджидает. Чего он ждет?

Новый дом — не дом, а конфетка! — стоит пустой. Удалось сдать только пентхаус, особнячок на крыше, да и то за полцены. Владелец сети магазинов, который арендовал на девяносто девять лет здание на Мадисон-авеню, обанкротился. На складах меховых изделий хоть шаром покати, стучат друг о дружку пустые вешалки. Потихоньку съезжают жильцы из двух первоклассных многоквартирных домов на Централ-Парк-Вест, а процент, налоги, ремонтные работы по-прежнему требуют вложений. И он вкладывает — из собственных средств. Малоуну вложить нечего. Сколько же он продлится, этот спад, черт его подери?! И как долго он, Джозеф, сможет продержаться?

Газеты пестрят объявлениями. Арендаторам предлагают квартиры сроком на пять лет — только уплатите за год вперед! Сулят бесплатную обстановку, оснащение новейшей бытовой техникой, сулят звезду с неба! Только уплатите за год вперед!

И никаких заказов, никаких перспектив.

По ночам он вел сам с собой долгие разговоры.

Воздушные замки? — повторял он с негодованием. По-вашему, мы предлагаем вам воздушные замки? Этакие в пятнадцать этажей, со швейцарами в темно-бордовых униформах около входа? Да я же знаю нутро этих домов, как врач знает организм человеческий! Знаю, сколько миль медных труб заложено в стены, знаю, из какой древесины сделан паркет, из какой страны привезли кафельную плитку для вестибюля. И вы утверждаете, будто наши дома — воздушные замки?

Ах, вот оно что: просим сейчас, а сулим завтра! А как же иначе? Эти здания обходятся в миллионы, какой строитель или компания может строить без ссуд и кредитов?

Это верно.

Но мы всегда возвращаем в срок! И к тому же получаем чистую прибыль, и немалую — живем не тужим.

Вы возвращаете деньги при условии, что кто-то вам платит.

Квартирную плату?

Ну, разумеется.

Конечно, нам платят. Деньги из воздуха не берутся.

Допустим, люди перестанут платить за квартиры.

А куда они денутся? Где еще они найдут такое жилье?

Допустим, они потеряют работу. Они смогут платить?

Не знаю. Неужели до этого дойдет?

Не дойдет, а уже дошло.

Молчание.

В стране десять миллионов безработных.

Молчание.

Тебе придется их выселять.

Что значит выселять? Выбрасывать мебель и вещи на улицу?

Именно.

Я не смогу. Я ночью глаз не сомкну, если мне придется так поступить с людьми.

Что ж, не выселяй. Потеряешь капитал, потеряешь все.

А если выселю?

Все равно потеряешь.

И все-таки он удержался, не запаниковал. Месяц за месяцем урезал, экономил, отказывал себе во всем и — выкарабкался. Они с Малоуном освободили свой шикарный офис, рассчитали почти всех работников. Он продал машину, но Тима оставил на никому не нужной должности рассыльного — бедняге надо как-то прокормить двоих малых детей. Прислугу дома тоже рассчитали; Айрис перешла из частной школы в муниципальную. Джозеф успокаивал себя тем, что в прежней школе — сборище снобов! — девочке было неуютно. Чтобы выкупить закладную на дом, который он впоследствии все равно потерял, он отнес в ломбард бриллиантовое кольцо. Анна уговаривала продать кольцо, но он решительно отказался. Он его непременно выкупит, жизнь на это положит, а выкупит! И снова наденет ей на палец.

Он сохранил один-единственный дом, небольшой жилой дом на Вашингтон-Хайтс, где они когда-то начинали. Этот дом и кормил их все голодные годы.

17

— Тебя сегодня по телефону спрашивал мужчина, — сообщила Айрис матери за ужином. — Я забыла сразу сказать.

— И кто это был?

— Он не назвался. Я подумала сначала, что это из химчистки: ты говорила, они позвонят, когда будет готов папин костюм. Но это не из химчистки.

— Айрис! — не выдержала Анна. — Нельзя ли без отступлений?

— Я никуда не отступаю. Это был мистер Вернер. Он сказал, что звонит насчет картины, которую тебе прислал.

— Ты же говорила, что он не назвался, — язвительно хмыкнул Мори.

— В первый раз не назвался. Но он позвонил во второй раз и назвался!

— Поздравляю, друзья! В один прекрасный день эта девица научится принимать звонки, как полагается, — сказал Мори.

Анна отложила вилку, потом снова взяла, подцепила тушеную морковку, отправила в рот.

— Вернер? Какая картина? — Джозеф удивленно поднял глаза.

— Мистер Вернер. Он сказал, что послал маме картину и даже не знает, получила она ее или нет.

— Ах, картина, — проговорила Анна. — Да, да, я как раз собиралась написать. Он прислал картину, когда умер его отец. Они с сестрой разбирали родительскую квартиру, и он — они — наткнулись на этот портрет и подумали, что женщина очень похожа на меня, на самом-то деле нет, и сама картина не ахти, но они — он — ее прислали, и я о ней совсем позабыла, потому и не рассказывала… — Анна поднялась и собрала грязные тарелки. — Джозеф, — окликнула она уже из кухни, — ты будешь кофе или чай?

— Мам, покажи картину, — попросил Мори.

— Верно, Анна, давай посмотрим картину, — сказал Джозеф, когда она вернулась в комнату.

— Вы правда хотите? А я даже не помню, куда я ее заткнула, придется искать по всей квартире…

— Я хочу посмотреть, — упрямо повторил Джозеф.

«Мама ведет себя очень странно», — подумала Айрис.

Анна установила портрет на столе в гостиной. Это был женский портрет, выполненный пастелью. На резной золоченой раме табличка. Айрис наклонилась, прочитала: «Рыжеволосая». И ниже фамилия художника.

Женщина изображена сидящей. Все тело — единая, плавно изогнутая линия; склоненная голова, медно-рыжие волосы стянуты в пучок, какой носят прачки; длинная изящная шея; обнаженные плечи; едва заметная выпуклость груди, рука покоится на коленях, ладонь почти не видна в размытой пастельной тени. Айрис наклонилась ближе, вгляделась. На коленях — вязанье, на полу, у ног, — упавший клубок.

От картины на Айрис повеяло спокойствием, умиротворенностью. Она снова взглянула на имя художника.

— Маллар. Я видела его работы. В музее. Мы ходили туда с учителем по истории искусств. Он, наверное, очень знаменитый.

— Не преувеличивай, — холодно одернула ее Анна. — Это просто пастельный набросок. Можешь быть уверена, большой ценности он не представляет.

Что же такое мама говорит? Совсем на нее не похоже. И так резко!

Джозеф, склонив голову набок, разглядывал картину.

— Я думаю, она очень ценная, — сказал он наконец. — Ерунду не стали бы помещать в такую богатую раму.

Анна сжала губы. Айрис следила за ней во все глаза.

— Я пытаюсь уловить сходство, — продолжал Джозеф. — Этот портрет совсем не похож на тот, что мы получили из Парижа.

— Еще бы, — сказал Мори. — Это настоящее искусство.

Джозеф рассердился:

— Да что ты понимаешь в искусстве?!

Айрис развеселилась. Обняла отца за плечи.

— Папочка, дорогой, это же ты не понимаешь в искусстве. Забыл?

— Может, и не понимаю, — проворчал Джозеф. — Но я всегда знаю, что мне по душе, а что нет. И на маму эта женщина ничуточки не похожа. Как им только в голову пришло?

— Но картина — не фотография, — стала серьезно объяснять Айрис. — Она дает не точное сходство, а намек. Нам так в школе объясняли. Картина отражает не внешность, а характер, человека скорее не видишь, а чувствуешь.

— Галиматья! — фыркнул Джозеф. — Портрет или похож, или не похож.

— На самом-то деле, — торжественно начал Мори, — эта женщина очень похожа на маму.

— Что? — возмутилась вдруг Анна. — У нее же острый нос и гусиная шея.

— У нее твоя осанка и характер, — убежденно сказал Мори. — И вообще, мам, ты меня удивляешь. Ты единственная в нашей семье, кто по-настоящему разбирается в искусстве, и делаешь вид, будто не понимаешь, о чем я говорю.

— Да отстаньте вы от меня с этим портретом! — воскликнула Анна неестественно тонко.

Айрис вдруг стало ее жаль. Она сама не знала почему. Но ей очень не хотелось, чтобы Мори продолжал спор.

— Не понимаю, Анна, почему ты так себя накручиваешь? Знаю, ты не любишь вспоминать о Вернерах, но…

Анна взглянула на Джозефа:

— Ничего подобного. А ты выдумал удобную версию, что я у них служила и теперь этого стыжусь? Все это глупости. Я никогда еще не стыдилась честно работать руками.

Джозеф окинул ее пристальным, долгим взглядом:

— Тогда в чем дело? Почему ты так рассердилась?

— Я не рассердилась. Просто картина эта мне не нравится. Что, я обязана ею восхищаться? Я не просила мне ничего присылать, но вот она, пожалуйста, и в семье из-за нее споры и раздоры. Идиотизм какой-то! Абсурд!

Джозеф поднял руки:

— Сдаюсь, сдаюсь! Никто тебя не просит восхищаться. Я заберу портрет на работу и повешу в кабинете. Он не так уж плох. И тебе, раз такое дело, не придется им любоваться.

— Ну еще бы, там ему самое место — между картой Манхэттена и лицензией на продажу недвижимости. Именно его там и не хватает.

Джозеф вздохнул:

— Ну ладно. Делай с ним что хочешь. Это, в конце концов, не так важно.

— Вот именно. Об этом я и говорила с самого начала. Это не важно.

Айрис чистила зубы перед сном. В ванную вошла мама:

— Айрис, что говорил мистер Вернер?

— Я тебе все сказала.

— Все?

— Ну, я ответила, что тебя нет дома. Тогда он спросил, та ли я большеглазая девочка, которую он встретил когда-то на Пятой авеню.

— И больше ничего?

— По-моему, это все. Еще что-то про мои глаза. Он сказал, что не может забыть мои глаза на пол-лица. Глупость какая-то, правда?

— Конечно, глупость, — согласилась Анна.

«Что-то все-таки произошло», — оставшись одна, подумала Айрис. И очень хорошо, что родители не поссорились. Она лежала тихо, прислушиваясь к звукам в их спальне. Нет, они не ссорятся. Она отчетливо помнила тот вечер, лет пять назад, когда папа так расстраивался и сердился после их случайной встречи с Вернерами.

Как же переменилась с тех пор их жизнь. Тогда они были богаты, а теперь бедны. Да-да, бедны. Она слышала, как родители шепотом обсуждают, по какому счету заплатить раньше, а какой может подождать. Только они не хотят посвящать ее и Мори в свои проблемы. Она сама слышала, они говорили, что стыдно взваливать на детей горести взрослых.

Да, горестей теперь хватает. Хорошо, что сегодня обошлось без ссоры. Вообще-то ее родители ссорятся нечасто, не то что в других семьях. Девчонки рассказывают, что у них дома настоящие склоки и попреки, каждый день. У одной девочки родители даже подали на развод. Вот ужас-то. Даже думать страшно.

Айрис почти спала, но, перед тем как окончательно провалиться в сон, успела подумать: хорошо бы мистер Вернер больше не звонил.

Портрет исчез. В стенном шкафу, на верхней полке, Айрис заметила плоский сверток в коричневой бумаге и подумала, что это он и есть.

А несколько дней спустя на письменном столе в гостиной она обнаружила письмо. Рядом лежал конверт. Похоже, мама специально не запечатала письмо, чтобы его прочитали. Айрис и прочитала. Письмо было кратким.

«Дорогой мистер Вернер!

Мы с мужем благодарим Вас за картину. Смерть Вашего отца нас глубоко опечалила. С искренней признательностью,

Анна Фридман».

Какая странная, нелюбезная записка! На белом листке из дешевого блокнота, небрежный почерк, да еще клякса в углу. Словно не мамино письмо. Подругам она пишет длинно, на желтовато-оранжевую, цвета шафрана, почтовую бумагу ложатся черные строчки с заостренными на европейский манер буковками, похожими на птичьи следы.

Странно…

Целую неделю она не могла прийти в себя. Господи, да он с ума сошел! Позвонил в дом, разговаривал с Айрис! Когда Айрис в тот вечер, за ужином, сказала, что он звонил, у Анны чуть сердце не остановилось. Удивительно, как она не потеряла сознание.

И удивительно, почему Джозеф воспринял все так безмятежно. Она никогда не забудет его гнева, его ревнивой ярости, когда умерла миссис Вернер и Анна отказалась идти на похороны. То была именно ревность, хотя он бы никогда в этом не признался. А тут задал несколько вопросов и удовлетворился — во всяком случае, сделал вид, что удовлетворился, — ее объяснением. Портрет любезно прислан Полом Вернером и его сестрой.

Но и Джозеф не тот, что пять лет назад. Где былая решительность, с которой он правил домом? Увы, годы экономической депрессии изменили его очень сильно. Сейчас он скорее напоминает того рассудительного, скромного юношу-бедняка, с которым она познакомилась двадцать лет назад.

Анна размышляла об этом по дороге из магазина и прачечной. Еще она думала, что квартира потихоньку ветшает. Немного, оказывается, нужно времени, чтобы печать бедности проступила на вещах и людях. Вдруг за полквартала от дома она услышала свое имя. Чуть поодаль стоял Пол Вернер и мял в руках шляпу.

— Я получил твое письмо, — проговорил он.

Она не могла вымолвить ни слова. Сердце сперва перестало биться, а потом заторопилось, сотрясая грудь.

— Зачем ты это делаешь? — воскликнула Анна. — Зачем ты прислал портрет? А теперь еще и сам пришел, и если тебя кто-нибудь увидит…

— Тише, Анна, не бойся. Я ведь звонил открыто, назвал свое имя. Никаких уловок, никаких поводов для подозрений.

Она сделала шаг, другой. Он не отставал. Она свернула в переулок, в сторону реки, подальше от дома. В это время Айрис как раз возвращается из школы. Девочка так настороженно следила за ней в тот вечер…

— Пожалуйста, уходи! — взмолилась она. — Оставь меня, Пол!

Но он продолжал идти рядом.

— Твое письмо так на тебя не похоже! Поверь, посылая Маллара, я ни в коей мере не хотел тебя обидеть. Просто так получилось: портрет не попадался мне на глаза много лет, уж не знаю, куда отец его засунул, и когда я вдруг на него наткнулся — меня точно током ударило. Такое сходство! И так захотелось непременно отдать его тебе…

Они вышли на Риверсайд-драйв. Посверкивая в желтовато-лимонных столбах полуденного солнца, мчались машины. Воздух колыхался, слепил, перед глазами у Анны все плыло. Она стояла перед потоком машин, крепко прижимая к себе сумку с продуктами, стояла, словно на краю пропасти.

Пол крепко взял ее под локоть:

— Нам надо поговорить. Давай перейдем. Там, под деревьями, есть скамейки.

Ноги послушно задвигались: правая — левая — правая… Нет, это невозможно. Это бред! Всего минуту назад она шла домой из магазина и вокруг шумел яркий, ветреный весенний день, и вот она сидит на скамейке с мужчиной, которого не должна была видеть никогда, до самой смерти. Как же это получилось?

— Анна, я не мог не прийти, — сказал он. — Я думаю о тебе постоянно. Я не сумел тебя забыть. Понимаешь?

— Понимаю, — прошептала она, боясь поднять глаза.

— Ты являешься мне внезапно и где угодно — на деловой встрече, в дороге… Я читаю газету, веду машину — ты рядом. Я просыпаюсь и помню твое лицо, даже в те редкие ночи, когда ты мне не снишься. Но ты все равно со мной. А когда я взглянул на этот портрет, воспоминания пронзили меня с такой силой и болью — я не смог их унять.

Ее учащенное дыхание слегка выровнялось. Она наконец подняла глаза, взглянула на него.

— Портрет удивительный, и я была… я почувствовала… настоящее потрясение. Но все-таки — это безумие! Ты не должен был этого делать, и ты не должен сейчас быть здесь. Слышишь, Пол?

— Я не мог иначе. Других оправданий у меня нет.

Он взял ее за руку; их пальцы сплелись. Даже сквозь плотную кожу перчатки проникал жар, сила, жажда его тела.

— Не надо, — прошептала она.

Однако ни он, ни она не разжали пальцев. Мир обтекал их: подростки мчались на роликовых коньках и велосипедах, собаки тянули поводки, молодые женщины катили коляски с детьми. Но все это — мимо, мимо. Мужчина и женщина, сидевшие на скамье, не замечали ничего вокруг.

Спустя какое-то время Пол произнес:

— Расскажи, как ты живешь.

Язык, губы, вся она точно налита свинцом.

— Мне трудно говорить. Расскажи ты.

— Что ж, — послушно начал он, — попробую. Я только что вернулся из Европы: ездил по делам фирмы в Германию. Там и так ситуация очень тяжелая, а с этим молодчиком Гитлером будет и того хуже. Я пытался, пока не поздно, спасти хотя бы часть денег, вложенных в эту страну нашими клиентами.

Эти нотки так знакомы! Анна отличила бы его голос где угодно, в любом хоре чужих голосов. Сверху, из комнаты для прислуги, она вслушивалась когда-то в эти интонации, в эту музыку, ловила каждое долетавшее по лестнице слово.

Видя, что она по-прежнему не может говорить, он, тоже через силу, продолжил рассказ:

— Ну, кроме того, я коллекционирую картины и хожу на занятия к скульптору. Успехов больших нет, но бросать пока не хочется, надо проверить, на что способен. Еще стараюсь, чтобы не захирели отцовские благотворительные начинания. Заменить его мне не под силу, он вкладывал в это душу и вел дела очень умело. Но — стараюсь по мере сил.

Она слушала, глядя на реку. Сейчас ей почудилась в его голосе улыбка, и она взглянула на него в упор. Его глаза — огромные, полуприкрытые веками, с тяжелыми загнутыми ресницами, — глаза, сияющие точно бриллианты… Такие глаза были у его матери. И такой же нос — тонкий, породистый, с горбинкой… Такие же глаза у Айрис.

— Анна, ты рассматриваешь меня так внимательно!

— Прости. Я случайно.

— Нет, нет! Смотри! Ну, Анна, посмотри на меня снова.

Зардевшись, она перевела взгляд на реку. Сердце снова отчаянно заколотилось. Она с трудом дышала.

— Хочешь еще что-нибудь узнать обо мне? Детей у меня… у нас нет и никогда не будет. Несколько лет назад Мариан перенесла операцию.

— Жалко, — безучастно сказала Анна.

— Мне тоже. И ей. Но приемных мы решили не брать. Она тоже занимается благотворительностью, тратит много времени и сил, не только денег. — Он снова умолк. — Ну вот и вся моя жизнь, — произнес он наконец. — Теперь расскажи о себе.

Она набрала побольше воздуха.

— Моя жизнь самая обыкновенная. Как у всех женщин. Дом, семья. По нынешним временам это не так легко.

— Вас сильно подкосила депрессия?

— Мы потеряли почти все, — просто ответила Анна.

— Может быть, нужны деньги? Я помогу…

Она покачала головой:

— Нет-нет, мы справимся. Да я и не смогла бы взять у тебя деньги, это невозможно!

Собственные слова отрезвили ее точно ушат ледяной воды. Вздрогнув, она разжала пальцы и сомкнула руки на коленях.

— Да, пожалуй, невозможно, — печально повторил он.

Наступила долгая тишина. И вдруг он воскликнул:

— Я должен был жениться на тебе! Анна, ты бы вышла за меня замуж?

— Ты же знаешь, что — да. Тогда я ни о чем другом и не мечтала. Но что толку теперь об этом говорить?

Вниз по течению резво проплыла лодка. На свежую весеннюю зелень Палисадов пала тень от тучи. Анна видела все сквозь пелену слез. Вся жизнь могла сложиться иначе! Как странно: единожды выбрав путь, ты следуешь ему и становишься такой, а не иной. Но будь твой выбор иным… То же тело, но другая жизнь — и, следовательно, другая женщина! Ей-то казалось, что она давно забыла, почти забыла, про ту, другую, которой могла стать. Один Бог знает, как она старалась о ней забыть.

Она повернулась к нему в яростном отчаянии:

— Почему ты на мне не женился? Почему? Видишь, я отбросила гордость, самолюбие, они иссякли во мне. И я спрашиваю: почему ты на мне не женился?

Пол глядел прямо, глаза в глаза и в то же время мимо, в прошлое.

— Я был слишком юн. Мальчик, а не мужчина, — сказал он наконец. — А ты была уже женщиной, личностью. Мне недостало смелости обмануть ожидания родителей и выбрать ту, которую я любил. — Голос его охрип. — Ты можешь понять и не презирать меня за это? Можешь?

В сердце у Анны что-то дрогнуло, запело, расцвело: запоздалое счастье и всегдашнее желание оберечь, защитить, оправдать.

— Мне было тогда так больно, так обидно. Хотелось только умереть. После я разозлилась. Но презирать тебя? Это невозможно. Никогда.

И она подумала: может, сказать ему? Взять и сказать, прямо сейчас. Разве не вправе он знать, что у него растет дочь? Разве не обязана я признаться во всем без утайки?

Пол вдруг промолвил:

— Знаешь, я не все тебе сказал. Есть еще одно, важное…

— Что же?

— Помнишь, мы встретились несколько лет назад на Пятой авеню? Я все вспоминаю, как ты стояла тогда, положив руку на плечо девочки… Не знаю, почему мне так запало это в душу, но — запало. И меня преследуют ее лицо, ее глаза. Может, я, конечно, сошел с ума, но я… мне было откровение… что это мой ребенок. Моя дочь. У меня это из головы не выходит.

Он все понял сам. И Анну это не удивило. Редкий, проницательный ум, всевидящий, всепроникающий взгляд — разве от такого человека что-нибудь скроешь? Нет, Анна ничуть не удивилась. Она открыла было рот, но не успела ответить. Пол спросил в упор:

— Так это правда?

— Да.

— Я не ошарашен. Не потрясен. Такое чувство, что я знал это всегда. — Он закурил, неторопливо и сдержанно, но руки его дрожали. — А Джозеф? — спросил он, помолчав.

Анна покачала головой:

— Знаю только я.

Наступила долгая, долгая тишина. В ноздри ей ударил терпкий табачный дым. Пол сидел с закрытыми глазами, не шевелясь. Прошло немало времени. Наконец он открыл глаза и сказал:

— Как же тяжко тебе пришлось!

— Я чувствовала себя такой виноватой, думала, что недостойна жить, — тихо ответила она. — Но потом, слава Богу, обрела силы. Люди могут выдержать куда больше, чем им кажется.

— На твою долю выпало слишком много! Смерть родителей, бедность, чужбина, а потом еще и это! Почему ты не сказала мне, Анна?

Она взглянула на него с упреком.

— Хорошо, понял, это был нелепый вопрос. Но сейчас ты позволишь мне сделать для нее хоть что-то? Я мог бы открыть на ее имя банковский счет, чтобы она никогда ни в чем не нуждалась.

— Нет, нет! Это невозможно! Ты же знаешь! Самое лучшее, что ты можешь для нее сделать, — ничем, никак не вмешиваться в ее жизнь. Неужели ты сам не понимаешь?

Пол вздохнул:

— Расскажи, какая она.

Анна задумалась. Как в немногих словах описать мою девочку — сложную, замкнутую, ранимую?

— Айрис очень умна, наблюдательна. Хорошо знает музыку, книги. В ней есть твоя чуткость к искусству.

Он едва заметно улыбнулся:

— Продолжай.

Ей вдруг стало легче говорить. После первых натужных фраз, слова полились свободно: мать рассказывала о своем ребенке. И у нее был жадный и благодарный слушатель. Анна рассказала, как Айрис ест, как учится, как не по возрасту остроумно рассуждает. Она вспоминала щедро, чтобы у Пола составился живой образ девочки, чтобы Айрис стала для него ближе и реальней.

— Она тебя, должно быть, очень любит? Надеюсь, что так. Не каждому ребенку достается такая мать!

— Больших проблем у меня с ней нет. Но все-таки она больше привязана к Джозефу. А он в ней души не чает. Впрочем, так чаще всего и бывает между отцом и дочерью, — закончила Анна и тут же устыдилась собственной бестактности.

Но Пол лишь печально кивнул:

— Верно, верно…

— Пол, но мне с ней нелегко! — вдруг вырвалось у Анны. — И дело не в ней, а во мне. Я люблю ее не меньше, чем Мори, но совсем иначе. Мне с ней трудно… — Анна запнулась, не умея объяснить.

— Конечно. Это так понятно.

— Я все время стараюсь представить, что она рождена… как все. — Она хотела сказать «от Джозефа», но сдержалась. — И у меня почти всегда получается. Я загнала все, что с тобой связано, далеко-далеко, в закоулки памяти, ты остался в прошлом. Но теперь прошлое вернулось, и, взглянув на Айрис, я не смогу… — Голос ее прервался.

Пол взял ее за руку и стал нежно поглаживать.

— Бедная Айрис, — совладав с собой, сказала Анна. — Она ведь, наверное, тоже что-то чувствует. Наверняка чувствует!

Они помолчали, зная, что думают об одном и том же.

Наконец он произнес:

— Я поступил несправедливо: не спросил ничего о Мори.

— Спасибо, ты очень добр. На самом-то деле он не может тебя интересовать.

— Ты не права. Он — твой сын, часть тебя. Расскажи о нем.

— Мори — сын моей мечты. Любые родители мечтают о таком мальчике. Его все любят, он… — Анна умолкла. — Пол, я не могу. Слишком много всего случилось сегодня. Нет сил…

— Да, дорогая, знаю. Я и сам полон до краев.

Он бережно стянул перчатку с ее руки и поцеловал ладонь, каждый палец, тонкое запястье с трепещущей нитью пульса.

Постепенно их объяли звуки окружающей жизни. Матери подзывали ребятишек, собирали раскиданные игрушки. День клонился к вечеру.

Пол отпустил ее руку и внезапно встал. Сделал несколько шагов прочь от нее, к реке. Такой одинокий здесь, среди голубей и детей, играющих в «классы». Высокий, сильный мужчина, которому доступно и подвластно все, он тем не менее уязвлен и неприкаян — из-за нее. Вдали или вблизи, но их связь нерасторжима — до самой смерти, до смерти Айрис, до смерти ее еще не рожденных детей…

Он вернулся и присел рядом:

— Послушай, Анна. Жизнь коротка. Вчера нам было по двадцать, а сегодня… Время неумолимо. Давай возьмем от жизни хотя бы то, что осталось.

— Ты о чем?

— Я хочу на тебе жениться. Я хочу жить рядом с дочерью, хочу заботиться о вас обеих. Я устал просыпаться среди ночи в бессильной тревоге о тебе. Я хочу просыпаться, чтобы ты была рядом.

— Так все просто? — Она расслышала в своем голосе едкую горечь. — А что будет делать Мори? Джозеф? И кажется, есть еще одно небольшое препятствие — ты женат!

— Я попрошу развод. Это не убьет Мариан. Поверь мне, Анна. Я не разрушитель. И, если это в моих силах, стараюсь никого не обижать.

— Обижать? Да ты хоть понимаешь, что было бы с Джозефом, узнай он, что я сижу тут, с тобой? Ведь он человек строгих правил, благочестивый, верующий, непримиримый. Он ни за что меня не простит. Развод? Развод для него гибель! — Анна заговорила громче: — Я смотрю на него по вечерам, на человека, который взял меня в жены, когда ты от меня отказался, который всегда заботился обо мне, давал мне все без остатка: земные блага, пока имел хоть какой-то доход, а теперь, в бедности, — доброту и любовь. И мне невыносимо думать, как много зла я ему причинила.

— Мы платим всю жизнь, по всем счетам, — мягко произнес Пол. — Я хорошо понимаю, о чем ты, понимаю, что этот шаг будет очень, очень труден, по многим причинам. И все-таки взвесь эти трудности, разберись, что ценнее, ответь себе, как, с кем ты хотела бы прожить эту жизнь. Я ведь знаю, Анна, я знаю, что ты хочешь быть со мной!

К ее щекам прилила кровь.

— Хочу! Я этого не отрицаю!

— Ну, так в чем же дело?

— Но мы… мы с Джозефом столько пережили вместе! — Анна стала вдруг задумчива, воспоминания нахлынули, и она, словно была наедине с собой, позволила им прорваться. — Как мы карабкались в гору, убегали от нищеты, от бедности!.. Какой прошли путь. А теперь обратно, чуть не до дна. Но он борется, он столько работает. До упаду, до смерти! И все для нас, ничего для себя. Только для нас, для меня и детей.

— Для моего ребенка, — сказал Пол.

Анна вздохнула. Прерывистый вздох, похожий на всхлип.

— Как же я могу, Пол? Всадить ему нож в сердце? Погубить такого человека? И кроме того, я люблю его! Ты можешь это понять? Это другая любовь, но любовь!

Он не ответил.

— Пол, неужели ты не понимаешь?

— Как мы все несчастны! — воскликнул он с горечью. — Как я виноват!

Анна заплакала.

— Не надо, — шепнул он и аккуратно вытер ей глаза своим платком. — Нельзя идти домой с красными глазами. А то придется выдумывать оправдание… Анна, Анна, что же нам делать?

— Не знаю. Но я знаю, что не могу быть твоей женой.

— Пусть так. Но люди меняют свои решения. Я буду ждать. Вдруг ты передумаешь.

Анна покачала головой:

— Нам больше нельзя видеться. И ты это знаешь.

— А ты знаешь, что это невозможно. Ни ты, ни я этого не выдержим.

— Я тебе уже говорила: люди могут выдержать куда больше, чем кажется на первый взгляд.

— Вероятно, ты права. Но зачем мучить себя, зачем устраивать себе испытания? Я хочу видеть тебя снова, Анна, и я тебя увижу. У меня, в конце концов, есть право справляться об Айрис!

— Ну ладно, — пробормотала она. — Я что-нибудь придумаю. Пока не знаю что, но придумаю.

Она вынула из сумочки зеркальце, придирчиво осмотрела свое лицо.

— Ты прекрасно выглядишь. Ничего не видно. Видно только, что ты до сих пор потрясающе красивая женщина, даже в этом плаще. — Он осекся и покраснел. — Нет, пойми меня правильно, плащ не так уж плох. Просто черный бархат и бриллиантовые серьги тебе все-таки больше к лицу.

Она засмеялась, и он сказал:

— Ну вот, так-то лучше. Я очень люблю твой смех. С тех пор как услышал его когда-то, давным-давно.

— Пол, мне пора. Уже Бог весть сколько времени.

— Хорошо, дорогая, иди. Я позвоню утром, в десять. Это удобно?

— Да. В десять.

— Ты к этому времени решишь, где и как мы сможем встретиться снова.

— Ты спрятала портрет, — сказал в тот вечер Джозеф. Они уже лежали в постели.

— Да, убрала. Он ведь никому из нас не понравился.

— Интересно, почему этот человек вздумал прислать его тебе?

— Из прихоти. Богачам нравится делать подарки. Они так самоутверждаются.

— Но он с тобой едва знаком. И ты не принадлежишь к их кругу.

Она промолчала; он не настаивал на ответе. Бедный Джозеф! И так подступает, и эдак, на языке у него вертятся новые вопросы, но он боится их задавать. Последние годы не прошли для него бесследно, они сильно поколебали его уверенность в себе. С начала депрессии усилия Джозефа сродни Сизифову труду, он устал вкатывать на гору камень, устал вычерпывать кружкой океан. Анне стало так его жаль. Она заговорила легко, непринужденно, стремясь развеять его тревоги:

— Да не морочь ты себе голову попусту. Ну представь, я работала в их доме: молодая хорошенькая горничная. Богачи всегда щедры к хорошеньким горничным. Неужели ты ревнуешь?

— Ну, я было собрался, да ты все так складно объясняешь. Пожалуй, не стану.

— Прошу тебя, не надо! Не повторяй ту дикую сцену, которую ты устроил, когда мы с Айрис встретили их на улице.

— Я тогда очень рассвирепел?

— Очень. И без всякого повода.

Он помолчал.

— Джозеф? — окликнула она. — Пожалуйста, не сердись. Я… я просто не выдержу.

— Я что же, так страшен в гневе?

— Да. Иногда.

— Я не буду сердиться. Анна, любимая моя, позабудь об этом. Позабудь злосчастный портрет. Не стоит он стольких слов. Давай спать. — Он притянул ее к себе и, умиротворенно вздохнув, положил голову ей на плечо.

Снова вздохнул.

— Ах, как же славно, как покойно. У меня всегда есть приют, есть куда спрятаться от любых, самых страшных холодов и бурь. В эти ночные часы я могу позабыть о долгах, делах, арендной плате. Здесь я могу думать о главном. А главное — мы с тобой, ты и я. В том-то вся и суть, Анна, начало начал. Ты, я и чудесные мальчик и девочка, плоть от плоти нашей.

Она с трудом сглотнула. В горле стоял ком, ком боли и жалости.

— Вы — моя семья, моя жизнь. И я должен бороться за ваше счастье… Вот, уповаю на этого нового Рузвельта, может, с ним дела пойдут лучше, — пробормотал Джозеф уже сквозь сон.

Анна повернулась на спину. Какое доверие, какая безграничная преданность и вера! Это его доспехи, его броня, хотя сам он об этом и не подозревает. И разве поднимется рука на покой этого человека? В памяти всплыла строка из каких-то стихов; кажется, Мори учил их по-латыни. Что-то вроде: «Его хранит добродетель». Из уголков глаз по вискам стекли слезинки. Я одна, совершенно одна. Кто, кроме меня, знает, что я думаю, чувствую, о чем болит мое сердце? Кто знает, в чем я запуталась, чего страшусь, отчего не могу спать? Впереди будущее, точно огромный черный провал, и, лишь шагнув, я выясню, что меня ожидает.

Она замерла. Страх холодит тело. Подвинулась к Джозефу — такому надежному, теплому. И вдруг вспомнила, как Пол сказал: «Я хочу просыпаться, чтобы ты была рядом». Жаркая волна желания захлестнула, победила озноб, она вздрогнула, и тут же ее объяли стыд и страх. И она так же внезапно успокоилась.

На стене мерцали стрелки часов. Анна лежала с широко открытыми глазами и следила, как они отмеряют свои ночные круги.

Звонок раздался ровно в десять. Всего один — Анна ждала у телефона и не дала ему прозвонить дважды.

— Пол, я не спала всю ночь.

— Я тоже. Ты решила когда и где?

— Пол, я не могу увидеться с тобой сейчас.

— Этого я и боялся.

— Это я боюсь. Я виновата и смертельно боюсь. У меня нет сил, я не смогу побороть этот страх. Пожалуйста, пойми. И не сердись.

— Я вообще не способен на тебя сердиться. Но я безмерно огорчен.

— Пол, это так тяжело! Очень, очень тяжело!

— Ты уверена, что не нагнетаешь? Не делаешь все тяжелее во сто крат?

— Не думаю. Я же пыталась объяснить тебе вчера…

— Да, пыталась. И я понял. Но я не дам тебе обрубить связующую нас нить, Анна. Никогда.

— Я и не прошу тебя об этом. Если я буду знать, где ты, я время от времени могу посылать тебе открытки, невинные слова, которые ничего не скажут чужому глазу. Но ты будешь знать, что у нас с Айрис все в порядке.

— Погоди. Ты ведь сказала: сейчас? Не могу увидеться сейчас? Я не ослышался?

— Да, все верно.

— Тогда я буду ждать. Терпеливо ждать. И тоже буду посылать тебе открытки, чтобы ты знала, где я. У тебя есть подруги, которые любят путешествовать?

— Есть. Ты можешь выбрать любое имя.

— Договорились.

— Пол, а теперь повесь, пожалуйста, трубку.

— Еще чуть-чуть. Ты запомни одно: как только передумаешь — про встречу, про возможность быть вместе — или если я просто тебе понадоблюсь, напиши, я тут же приеду. Я уверен, что ты передумаешь.

— Пол, я вешаю трубку, — тихонько предупредила она.

— Хорошо, вешай. Только не прощайся.

Книга вторая

ПЕРЕМЕНЧИВЫЕ ВЕТРА

18

Перемены в жизни семьи коснулись всех, кроме Мори. Он остался в прежней школе, поскольку оттуда было легче попасть в Йель. Ну и вообще — для мальчика хорошее образование куда важнее, чем для девочки. Джозеф, разумеется, знал, что в Городском колледже учат ничуть не хуже, его окончили многие известные люди, цвет нации. Но в семье всегда считалось, что Мори одна дорога — в Йель. Почему и как возникла столь непоколебимая уверенность, Джозеф уже не помнил, но сомнению ее не подвергал, словно дал сыну обещание и теперь не мог его нарушить, не умалив себя в глазах близких. Они бы его, конечно, не упрекнули, но невысказанный упрек еще горше.

Наконец из Йеля пришло подтверждение — Морис принят, и Фридманы устроили семейное торжество. Пригласили только Малоунов. Во-первых, они знали этого мальчика «еще до рождения». Во-вторых, Джозеф припас для них важную новость.

Последней за стол села Анна, сняв фартук и повесив его на ручку двери. Ничто в их скромном быту не напоминало о прежней роскоши. Комнату украшали одни лишь серебряные подсвечники да букетик нарциссов, купленный на рынке по сходной цене. Зато стол был уставлен любимыми кушаньями: тут и фаршированная рыба в красном от луковой кожуры, подрагивающем желе; тушеное мясо с темной подливой; хрустящие картофельные оладьи; запеченная сладкая морковь с черносливом; пышные горячие булочки; фруктовый салат и яблочный штрудель — благоухающий корицей, усыпанный орехами, с пропеченной до сухой ломкости корочкой.

Наевшись, Джозеф откинулся на стуле и удовлетворенно вздохнул. Вокруг него близкие, любимые люди, все они вместе, все сыты. По нынешним временам не так уж мало.

Молодежь выбралась из-за стола, старшие остались, и тут Джозеф произнес:

— Я должен вам кое-что сообщить. На прошлой неделе я встречался с президентом банка. Я ведь все ломаю голову, пытаюсь придумать для нас подходящее дело. Сколько можно ждать у моря погоды? Мечтать, чтоб удача — как там поется? — «позвала за поворот». Я пришел к нему и сказал: «Послушайте, господин Фербанкс, вы нам кое-что задолжали. Я не имею в виду деньги, хотя мы получили по пятьдесят центов вместо вложенного доллара. Ну да ладно, я не жалуюсь, такая теперь жизнь. Но вы должны дать нам шанс заработать. Мы намерены заняться эксплуатацией зданий…»

— Кто это «мы»? — перебил Малоун.

— Погоди, дай закончить. — Джозеф предупреждающе поднял руку. — Я ему сказал: «Доверьте нам ваши дома. Мы с партнером сумеем о них позаботиться. Видит Бог, мы их достаточно понастроили, знаем нутро любого здания до винтика и кирпичика». И он сказал, что подумает!

— Он не отдаст нам дома, — угрюмо отозвался Малоун. — У банка есть свои эксплуатационщики, они работают вместе много лет. С какой стати им вдруг менять коней?

Джозеф улыбнулся:

— С какой стати, не знаю, но они это сделали. Он звонил сегодня днем. Нас ждут в понедельник.

Малоун раскрыл рот. И позабыл его закрыть. Наконец он сглотнул и завопил:

— Черт меня побери! Вот это человек! Вот это голова! Если это не гений, то кто, по-вашему, гений? И самый лучший на свете друг! Другого такого не было и не будет! Давайте выпьем за него, а уж потом за нашу удачу! — Малоун встал и поднял пустой бокал.

Анна предостерегающе сдвинула брови: Малоуну на сегодня достаточно. Но Джозеф сделал вид, что не заметил сигнала, и поставил перед другом бутылку. Хочется человеку выпить — пускай. Не такой нынче день, чтобы его останавливать. Ведь он улыбается, смеется, а они уже несколько лет не слышали его смеха!

— Послушайте, — сказал Малоун, — я хочу рассказать, как мы съездили за границу. Тот самый единственный и незабываемый раз, будь проклят тот день, когда я надумал ехать! Поскольку окажись я тогда в Нью-Йорке… а, черт, это уже другая история. Так вот. Приехали мы к родственникам в Вексфорд, этакий захолустный, провинциальный городишко. Туалет в гостинице на другом конце коридора. А холод! Не помню, чтобы я где еще так промерз. Ну, говорю я своему двоюродному братцу — он маленький такой, крепкий старичок, по дому ходит в шерстяной шапке, — я ему говорю: «Фиц, мы с женой хотим пригласить сегодня всю семью. Я закажу шикарный ужин, а ты обойди всех, позови, ладно?» Ну, он пообещал. Мы с Мери назаказывали отбивных, пирогов, того-сего и выпивки сколько душе угодно. Вернулись приодеться, спускаемся, а родственнички уж тут как тут. Сколько бы вы думали? Хотите верьте, хотите нет, но клянусь: их было пятьдесят четыре! Пятьдесят четыре рта! К счастью, у меня были при себе туристские чеки, потому что ели они словно их сто пятьдесят четыре.

Он уселся и громко расхохотался. Потом лицо его вдруг стало серьезно, и на глазах показались настоящие, отнюдь не от смеха, слезы. Он вытер их ладонью.

— Какой же я был дурак! Какой дурак! Забраться так высоко и — ухнуть в такую пропасть!

— Да ладно тебе, — сказал Джозеф. — Дело случая. Если б, к примеру, ты продал свои акции за месяц до краха, был бы сегодня миллионером.

— Это точно. А будь у моей тетки яйца, она доводилась бы мне дядькой.

— Малоун! — в ужасе воскликнула его жена.

— Оставь его, — сказал Джозеф. — Детей рядом нет, а нам всем слышать это слово, думаю, не впервой.

Анна тихонько засмеялась. «Она так молодо выглядит, — подумал Джозеф. — Несмотря на все наши беды, она по-прежнему молода и прекрасна. Что бы я без нее делал, как жил?» Анна снова надела фартук и принялась убирать со стола. На миг задержалась возле своего портрета — того самого, в резной золоченой раме. Он висит между окон. И Джозеф враз вспомнил весь их общий путь, с того дня, когда на ступеньках дома на улице Хестер он предложил Анне выйти за него замуж. Тогда и началась настоящая жизнь.

Анна на портрете изображена как принцесса крови. Сидит в кресле с высокой спинкой, одна рука — с бриллиантовым кольцом — покоится на подлокотнике; другая — на коленях, ладонью вверх. Бледно-розовое, точно нутро раковины, шелковое платье ниспадает спокойными складками до самого пола. А на лице, в неуловимом изгибе улыбающихся губ притаилось удивление.

19

Экспресс до Бар-Харбор мирно катил сквозь тьму, постукивая и позвякивая на стыках. Из Нью-Йорка выехали часа полтора назад; проводники уже откинули полки в спальных вагонах, приготовили постели; сидячий вагон с широкими окнами, где расположился Мори, постепенно пустел. Вот мужчина напротив — аккуратный, подтянутый, в летнем костюме, примерно папиного возраста — отложил газету, взглянул на Мори и улыбнулся.

— Ездил к родным на каникулы?

— Нет, еду в гости к друзьям. Тут недалеко, на побережье.

— Что ж, желаю хорошо отдохнуть. Мы ведь свои люди, оба из Йеля.

— Спасибо. Но как вы узнали?

— По эмблеме на чехле теннисной ракетки. Я видел, как ты садился в поезд. Я в твои годы был страстным теннисистом.

— Отличная игра, — вежливо отозвался Мори.

— Это точно. Я и теперь люблю постучать, если выдается свободное утро. — Он встал. — Развлекайся, сынок, пока молод. Это лучшие годы в твоей жизни.

— Да, сэр.

Кивнув на прощание, мужчина вышел. Мори еще посидел, провожая взглядом россыпь огоньков небольшого города. Экспресс катил через штат Коннектикут. «Лучшие годы в твоей жизни». Расхожая, избитая фраза. Таких в языке полно, и люди средних лет питают к ним особое пристрастие. Впрочем, лучше порой и не скажешь.

Недавно Мори открыл для себя, что в жизни все не так просто, и считал это открытие признаком взрослости. Поэтому в Йель он попал со смешанными чувствами. Вначале он был безмерно горд. Родители, в основном мать, в наивности своей ни минуты не сомневались, что сына примут. Да и директор школы всячески уверял, что если уж кому из выпускников суждено поступить в Йель, то это будет он, Мори. Поэтому Мори радовался: он никого не подвел и не огорчил. В то же время в душе копошилось чувство вины, поскольку учеба в Йеле взваливала на семью дополнительные финансовые тяготы. Из-за этого он был обязан — просто обязан! — учиться как можно лучше.

— Ты счастливчик, Мори, — говорили ему отцовские друзья. — Йель! В такие времена! У тебя не отец, а золото!

Эти усталые, озабоченные люди глядели на него и тяжело вздыхали. Его счастливая юность казалась им иным миром, тайной за семью печатями. И мир был воистину иным. Времена года сменяли друг друга строгой чередой: от золотой осени к окончанию курса, к празднику под церемонную музыку среди старых развесистых деревьев, и снова — к осени. И так четыре долгих года — целая вечность! Счастье его было безмерно, и хотелось лишь одного: чтобы оно длилось. Вот бы остаться в Йеле навсегда! Порой далеко за полночь он откладывал учебники и садился к окну, чтобы надышаться покоем. Какой же стариной веет от этих деревьев и зданий, как безмятежно спят они в белизне зимних ночей. Их корни глубоки. Им не о чем беспокоиться. Никому и никогда не придет в голову прокладывать тут метро, никто не посягнет на них, не срубит и не разрушит.

Он подумал, что в последнее время его посещают неожиданные мысли. Они были неожиданны даже для него самого и уж вовсе не вязались с тем Мори, к которому привыкли люди. Ведь он всем всегда казался везунчиком, победителем — в спорте, в учебе, в жизни. Ну, учеба и в самом деле давалась ему легко. И, честно сказать, не из-за особого рвения, а благодаря исключительной памяти. Память помогала и в компании: шутки и байки делали его «душой общества», «своим парнем» или «светлым человечком» — выбор характеристики зависел от возраста тех, кто ее давал. Теперь же Мори что-то притих, почти впал в меланхолию. О причинах он старался не думать. Так в конце концов, наверно, и взрослеют.

Впрочем, сегодня от меланхолии не осталось и следа. Он встал и прошел обратно в спальный вагон. К рассвету они будут в штате Мэн. Ему явственно вспомнился острый запах соснового бора и водорослей — в эти края он в детстве ездил в лагерь. А еще он ощутил радость от предстоящей встречи с Крисом.

Дружба эта была на первый взгляд довольно странная. Крис — «приготовишка», однако йельская гордость досталась ему по наследству — аж от прапрапрадеда. Кстати, его родственники по материнской линии всегда учились в Гарварде, дедушка входил там в опекунский совет. «И это, — заключал Крис с лукавой серьезностью, — ставит меня каждый год в сложнейшее положение: за кого прикажешь болеть на матче Гарвард-Йель?»

Он был членом самых лучших и престижных клубов. Семья имела загородный дом. Его отец принимал участие в Бермудской регате. Да, неожиданная дружба, ничего не скажешь. И возникла она по воле случая. Однажды вечером Крис возвращался со свидания, поскользнулся и порвал сухожилие. А Мори, по счастью, глядел в это время на звезды.

— Кругом не было ни одной живой души. Если б не Мори, я бы превратился в ледяную глыбу… — любил рассказывать Крис и был, вероятно, недалек от истины.

Они не таясь обсуждали и сравнивали свое происхождение. Крису хотелось побольше узнать о родных и предках Мори, об их религии. Он задавал много вопросов. Прежде ему с евреями общаться не доводилось.

— Ну, разумеется, у нас в классе учились ребята из еврейских семей, но ты же сам знаешь, как это бывает: они сами по себе, мы сами по себе. Глупость какая-то! Ведь и мы с тобой могли не сойтись, не упади я тогда под твоим окном. Интересно, а в чем настоящая причина? Почему христиане и евреи живут так розно?

Мори тоже не знал ответа. Ох уж эти надуманные различия! Какая, к черту, разница — кто твои дед и бабка и откуда они родом? Мори с Крисом отлично ладят, смеются над одними и теми же шутками, ходят вместе в бассейн, а потом борются и боксируют в раздевалке. Они прекрасные партнеры по теннису — это они проверили, едва сошел снег и открылся сезон на кортах. Теннис они обожали больше всего на свете и называли себя «теннисоманами». А по воскресеньям любили уехать за город на велосипедах, остановиться в придорожном трактире, выпить пива — благо сухой закон уже отменен — и блаженно покатить дальше. Иногда и занимались вместе, хотя Крис с друзьями в науках были не сильны и вполне довольствовались крепким «хор». Их не пугали даже отдельные «уд». Зачем надрываться? На Мори этот бесшабашный оптимизм действовал успокаивающе, хотя к себе он предъявлял совсем иные требования. Его сосед по комнате, Эдди Хольц, был озадачен. Он хмурился, неодобрительно покачивал головой, и его густая кудрявая шевелюра колыхалась, точно черная шапка.

— Мори, на что они тебе сдались? Ты в эту компанию не вписываешься.

— Что значит «не вписываюсь»? Они меня любят, мы дружим.

— Любят-то любят, а в клуб свой шиш пригласят.

— Но Крис не виноват! Он тоже считает, что все это предрассудки. Только они трудно отмирают, трудно и долго. Но отомрут наверняка! А пока… Все равно у нас с ним много общего.

— И все-таки мне это не по душе. Тебя держат за какую-то экзотическую диковинку, вроде собаки редкой породы, которой ни у кого в округе нет.

— Ну, спасибо! Ну, припечатал!

— Прости, я не очень-то удачно выразился. Но все равно между вами барьер, стена. Не может ее не быть, Мори, и ты это прекрасно знаешь. Ну где гарантия, что ты не скажешь что-нибудь невпопад, не рассердишь их? А тогда…

Как же Эдди похож на его собственного отца, Джозефа! Как знакомы и как ненавистны Мори эти речи! Эдди вечно волнуется попусту, вечно тревожится о завтрашнем дне, корпит целыми днями над учебниками, чтобы попасть на медицинский факультет. В Эдди нет веселья, задора. Мори не выдержал:

— Ты говоришь прямо как мой отец.

— Может, мы с твоим отцом знаем что-то, чего не знаешь ты?

И эту чушь несет его ровесник?

— Вы все параноики! — в ярости закричал Мори.

Эдди только вздохнул. Усталый, всезнающий вздох, полный неизбывной печали. Вот чего не услышишь от Криса, так это тяжких вздохов. Он такой жизнерадостный, жизнелюбивый, крепкий!

— Мне тошно от этой узды! — взорвался Мори. — Туда не суйся, об этом не помышляй! Сами живете в вечном страхе и другим жить не даете. Эдди, перед нами весь мир, все возможности! И я их использую, будь уверен. А ты неси бремя своего еврейства, раз боишься сбросить.

— Чушь! — в сердцах сказал Эдди. — Твое бремя ничуть не меньше, и узда не слабее моей. Никуда тут не денешься. Мой тебе совет: смирись.

При первой возможности они разъехались по разным комнатам. Их дружба — а Мори и Эдди Хольц были когда-то лучшими друзьями — не превратилась во вражду. Взмахом руки они приветствовали друг друга издали, с противоположных сторон улицы, но переходить ее им уже не хотелось.

Мори задвинул чемодан под сиденье, сверху аккуратно положил огромную, в пять фунтов весом, коробку с конфетами — подарок для матери Криса. Конфеты купила мама. Еще мама приготовила его вещи, вычистила туфли, отправила белые брюки к портному — чтобы отгладили тяжелыми утюгами — и даже приобрела пару галстуков.

Он улыбнулся, вспомнив, как она всплеснула руками:

— Мори, неужели ты берешь эти старые штаны? Они же вылиняли!

— Я знаю. Мы пойдем на рыбалку. И вообще, мам, у этих людей не принято наряжаться.

— Слушай, что мама говорит, — сказал отец. — Ты едешь к богатым людям, в загородный дом. Быть того не может, чтобы они ходили в старье и рванье. Хочешь выглядеть последним нищим?

Мори с жаром принялся объяснять:

— Папа, они вовсе не богачи и совсем не такие, как ты думаешь. Крису вообще наплевать, что на нем надето. У него свитера в дырах. И он, и все его друзья — люди простые. Ничего из себя не строят. Ты бы удивился, узнай ты их поближе.

— Может, и не удивился бы, — промолвил отец и слегка сдвинул брови. — Ничего, говоришь, из себя не строят? Что ж, они могут себе позволить. А вот пройди я по городу с дыркой на локте, люди скажут, что Фридман прогорел, и не пожелают иметь со мной дела. Нам надо за собой следить.

Сойдя наутро с поезда, Мори порадовался, что не послушался маму. Крис с братьями и их друг Дональд встречали его на старом фургоне, доверху загруженном мешками с едой для собак. Одежда их была под стать машине: старая, потертая, а брюки откровенно рваные.

Впрочем, к столу все явились в более пристойном виде, и тут уж Мори вспомнил маму с благодарностью и невольно улыбнулся: не зря она отправляла утюжить его белые фланелевые брюки.

Приземистый, побуревший от дождей и ветров дом раскинулся вширь — крыльями и флигелями. С передней веранды открывались подступавшие к самой воде лужайки и сосновые леса на другой стороне бухты. После ужина все расселись на плетеных стульях у парапета. На потемневшем небе загорались звезды.

— Как видишь, вечерняя жизнь тут ключом не бьет, — заметил Крис.

— В раю извиняться ни к чему, — отозвался Мори.

— Мое пятьдесят седьмое лето в этом доме, — вдруг произнес старый мистер Гатри.

— Простите, сэр? — повернулся к нему Крис.

Для Мори такая манера была внове. Дома, не расслышав, они просто спрашивали: «Что ты сказал?»

— Говорю: идет мое пятьдесят седьмое лето в этом доме, — повторил дедушка.

— А, значит, я правильно понял.

Старик, сидевший очень прямо в плетеном кресле с широкой, точно веер, спинкой, тронул Мори за колено кончиком трости:

— Молодой человек, не желаете ли послушать, как был выстроен этот дом?

— О да, сэр, охотно.

— Дело было в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, мне тогда стукнуло двадцать пять, и я только что окончил юридическую школу. За год до этого я женился, и жена ждала нашего первенца. Была она здешняя, родом из семьи моряков. Зиму она терпеливо высидела в Бостоне, но летом затосковала по дому и морю. Поэтому, получив неожиданное наследство, я решил построить дом неподалеку от поселка, где жила ее родня. В Бар-Харбор из Бостона в те времена добирались морем; там мы наняли кабриолет для себя, телегу для вещей и — поехали. Пять часов тряслись по грязной, одноколейной дороге… В следующий четверг мне стукнет восемьдесят два года.

— Дед, тебе нравится быть старым? — спросил одиннадцатилетний Томми, самый младший брат Криса.

Все засмеялись. Старик ответил:

— Нельзя сказать, чтобы я был в восторге. Но это все-таки лучше, чем умереть молодым. Поэтому отвечу так: да, старым быть не так уж плохо.

Воздух подернулся вечерней дымкой. Мори обвел взглядом всех, всю семью. Какие разные люди, и каждый по-своему приятен! Вот Рей, младший брат дедушки Гатри, неуемный теннисист семидесяти одного года от роду. Вот его дочь с мужем и двумя шустрыми ребятишками, они прибыли на автомобиле с домом-прицепом, объездив все национальные парки страны. Дядя Венделл с женой; на вид им лет по шестьдесят, но оба подтянутые, поджарые, с гладкой молодой кожей. Короче — семья как на подбор!

«Дядя Венделл выбрал свою стезю, — рассказывал Крис еще в Йеле. — У нас ведь одни банкиры, юристы да коммерсанты, но он на все это плюнул и преподает в Сент-Барте античку, а то сидит на раскопках в Греции или еще в какой-нибудь дыре».

— Интересно, как там Джеймс? — промолвила мать Криса.

Кто-то ответил:

— Как обычно. Полли с Агатой приедут к Четвертому. Он старается не лишать их радостей жизни.

Крис прошептал Мори на ухо:

— Дядя Джеймс перенес полиомиелит, остался инвалидом, и путешествовать ему, сам понимаешь, нелегко. Иногда он все-таки выбирается, но путь слишком далек. Они живут в штате Нью-Йорк. В Брюерстоне.

— Бедняга.

— Да уж, подкосило так подкосило. Он был известным адвокатом, представлял во Франции интересы многих американских банков, и вдруг… Это случилось двенадцать лет назад. После болезни он вернулся домой, там у него небольшая практика. Но у семьи вся жизнь пошла наперекосяк.

— Агги отличная девчонка, тебе понравится, — вступил в разговор Томми. — Она учится в Уэллесли. В прошлом году приезжала на дедушкин день рождения, и мы вместе были на ярмарке и катались на чертовом колесе. И в теннис она здорово играет.

Мистер Гатри засмеялся:

— Наш Томми неравнодушен к девочкам, потому что у него нет родных сестер. Девочка в нашем доме — существо редкое, заметное. — Он встал. — Ну, кто как, а я на боковую. Кто желает сыграть с утра в теннис? Причем с утра — это с утра, а не в полдень.

— Мори, ты как? — спросил Крис. — Вообще-то я хотел завтра прихватить еды и покататься на лодке. Но можем сперва перекинуться. Только пораньше.

— Я готов.

— В шесть. По рукам?

— По рукам.

Несмотря на приятную усталость, он не засыпал довольно долго. Лежал и слушал шорохи ночи, раскаты далекой грозы, шум ветра в листве. Он был точно зачарованный. Какая приятная, доброжелательная, благородная и в то же время простая семья. Как хочется быть своим в этом доме. Я ведь этих людей понимаю, чувствую… Я — здешний.

Он понимал, что она некрасива, но не мог отвести глаз. Маленькая, легкая в движениях. Вроде птички или, быть может, фавна — ему хотелось сравнить ее с кем-то быстрым, чутким и нежным. Она была очень смугла: кожа, волосы, даже глаза — карие, с золотинкой. Кошачьи глаза. Ей бы очень подошло имя Сентябринка.

Она приехала вчера. А сегодня они лежали вдвоем на плоту. Все уплыли на лодках, но Агата отказалась.

— Останься и ты, со мной за компанию, — сказала она Мори. — То есть ты, конечно, делай, что хочешь…

— Хочу составить тебе компанию, — ответил Мори.

И теперь они лежали на плоту, и солнце жгло, а ветер остужал им спины. Неожиданно Агата нарушила дремотную тишину:

— Мори, можно я задам тебе один вопрос?

— Конечно.

— Ты беден?

Он приподнялся на локте:

— С чего тебе в голову взбрело?

— Прости, я не хотела тебя обидеть. Просто показалось… может, ты ведешь себя иначе… ну, как-то тише… потому что ты беден? Я-то знаю, каково быть бедным, мы единственные бедняки в этой семье.

Тоже мне бедняки, с усмешкой подумал Мори, вспомнив о жутких домах-клоповниках, откуда выбрались когда-то его родители и где до сих пор влачат жалкое существование другие, незнакомые ему люди. «Бедняки».

— Нет, — ответил он тихо. — Мы не бедны. Отец по нынешним временам зарабатывает очень неплохо.

— Тогда, наверное, это потому, что ты еврей.

Он оторопел. Что ей ответить?

— Крис сказал мне, что ты еврей.

— Это такая интересная тема для беседы?

— По-моему, да. Я знаю очень мало евреев, так — пару девочек, которые со мной учатся. Но папа столько о них говорит, что мне стало любопытно.

— Ничего любопытного нет. Обыкновенные люди, как все. Есть среди них грешники, есть святые.

— Мой отец их ненавидит. Обвиняет во всех бедах — с сотворения мира. Ненависть к евреям у него вроде хобби — как у дяди Венделла раскопки в Греции.

Вроде хобби! Мори сглотнул и ухватился за возможность переменить тему:

— Дядя Венделл, должно быть, повидал много интересного?

— Еще бы! Надо как-нибудь его разговорить. Столько порасскажет! Он ведь из другой ветви семьи. Книжная душа. Не в пример обитателям этого дома.

Мори, кстати, заметил, что в доме выращивали цветы, шили и вязали, заботились о жизненных удобствах, но не читали. Здесь вовсе не было книг. Только старое издание Британской энциклопедии да «Географический журнал».

— Могу поспорить, Крис выше «удов» не поднимается, — заметила Агата.

— Да… нет. Впрочем…

Она засмеялась:

— Не бойся, это никакое не предательство. «Любовь» Криса к наукам ни для кого не секрет, и его родителей это ничуть не волнует.

— Не волнует? Трудно представить.

— Почему? Разве твоих родителей волнуют твои отметки?

— Конечно. — Он вспомнил, как незадолго до окончания школы он впервые в жизни получил отметку ниже «отл. с минусом». Заработал «хор» и даже с минусом по ненавистной химии. Отец тогда спросил — удивленно, но спокойно: «Мори, что делает в твоем табеле эта отметка?»

— Они никогда не принуждали меня учиться, — сказал он. — Не ругались, не сердились, как в других семьях. Но ведь можно давить и молча. Ну, просто ты знаешь, чего от тебя ждут. Знаешь, что надо использовать возможности, которые тебе дали, а не используешь — вроде как подведешь родителей.

— Да, я слышала, у евреев образование в большом почете.

Ну вот, опять! Ни о чем поговорить нельзя, чтобы не вкралось, не вылезло, не помешало… Различие. Несхожесть.

— Я тебя обидела?

Он резко повернулся:

— Скажи, ты тоже как твой отец?

— Я? Ты о чем?

— Ну, про евреев…

Она засмеялась:

— Конечно, нет. И спрашивать незачем. Я во все эти глупости не верю. И никто в семье не верит. Дядя Венделл вообще человек очень либеральный, широких взглядов…

— А твоя мама?

Агги на миг задумалась. И медленно произнесла:

— Мама… Знаешь, трудно представить, как и что думала бы моя мама, если б рядом не было папы. Она очень подвержена его влиянию, особенно теперь, когда он все время дома. Мне, честно говоря, кажется, что он так мрачно настроен из-за болезни. Если нигде не бываешь, не вращаешься среди людей, взгляды у человека неизбежно сужаются, и он становится… ну, в общем, фанатиком. Господи Боже, — печально вздохнула она, — он и католиков не любит, особенно ирландцев. Возможно, мама кое-что переняла у него. Да, пожалуй. В ней тоже есть нетерпимость.

— А она знает, кто я?

Агата сдвинула брови:

— По-моему, никто при ней об этом не упоминал… Мори?

— Что?

— Знаешь, наверное, лучше ей не говорить.

Да пошли они все к черту! И ее мать, надменная, с узким восковым лицом, и вообще — все они! К черту!

— Мори?

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты плохо думал… Получается, что я вроде отступница, осуждаю собственного отца. На самом деле он удивительный человек и очень добрый. Он так много выстрадал. Я его безумно люблю. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя создалось впечатление, будто у нас какая-то ненормальная, чудовищная семья.

Почему она так печется о его впечатлениях?

Она заглянула ему в лицо. С такой умоляющей, такой нежной, ласковой улыбкой. Он улыбнулся в ответ. Ее улыбка стала шире, радостней, и она засмеялась. Не сдержанно, не нарочито, как хихикают девчонки для мальчишек, а по-настоящему весело, открыто и честно.

— Эй, раки, вы жаритесь два часа кряду! — издали окликнул Крис.

Они вскочили, прыгнули в воду и быстро поплыли к берегу.

Теперь ему не давало покоя неприятное подозрение. Быть может, Крис вовсе не сказал родителям, кто он, а поделился только с Агатой? Спрашивать не хотелось, чтобы не делать из мухи слона. В глубине души он надеялся, что Крис все-таки сказал. А если нет? Вдруг правда выплывет наружу позже? Родители Криса сочтут, что он попал к ним в дом обманом.

Однако в тот вечер за ужином ему показалось, что они все-таки знают. Отец Криса вспоминал о каком-то американском банкире — он встречался с ним в Лондоне. У этого банкира прекрасная, известная во всем мире коллекция живописи, и вообще он, как и очень многие евреи, человек высочайшей культуры. Из этих-то слов Мори и заключил, что мистер Гатри знает и, должно быть, говорил специально для него. А вдруг Мори ошибся? Вдруг все наоборот?

Вот, черт побери, незадача. Но фамилия в конце-то концов должна им подсказать?! Впрочем, ее легко принять за немецкую. Или нет? Тьфу, до чего мерзко! Но уж стыдиться ему нечего! Его народ дал миру так много, а мир поступил с его народом так несправедливо! Нет, разумеется, он не стыдится. Тогда в чем дело? Что его гложет? Ну, просто противно сидеть и гадать, что о тебе думают. Ведь думают же! Или не думают, а просто испытывают физическую неприязнь? Вот глупость! В Йеле он никогда, ни единой секунды не ощущал, что чем-то отличается от Криса и его приятелей. Наоборот, ему было с ними по-настоящему хорошо, он был равный среди равных.

Но в присутствии этих рафинированных взрослых все переменилось. И сегодня, впервые со дня приезда, он почувствовал разницу сам, и очень остро. К примеру, обеды и ужины. Как же отличаются они от домашних! Он оглядел чопорный стол, скудные закуски, блюдо с тончайшими ломтиками ростбифа. Немудрено, что все они такие худющие. Он, допустим, вполне съел бы еще, но миссис Гатри не обращает внимания на пустые тарелки. А мама всегда уговаривает взять добавки, иногда даже насильно подкладывает на тарелки, если гости стесняются и отказываются. Здесь за столом царит холодный церемонный этикет, а у него дома ужинают оживленно: бурно обсуждают дела, спорят о политике, жалеют бедняжку Айрис и поминают недобрым словом ее мучительницу-математичку.

Да, здесь все по-другому. Он внутренне признал эту разницу и рассердился. На кого? На себя самого? На судьбу, которая распорядилась его жизнью так, а не иначе?

К Четвертому июля, однако, черные мысли улетучились и настроение улучшилось. Проснувшись под хлопки праздничных шутих, доносившиеся из-за холмов, он встал, по обыкновению бодрый и веселый. Все было нормально. Они сыграли два гейма, плотно позавтракали, искупались и теперь, в полдень, стояли на единственной улице поселка, под тенью вязов и смотрели парад.

Зрители прибыли кто пешком, кто на грузовичках; возле почты даже стояли небольшие фургоны. Кого только не было на обочине: и дачники, вроде семейства Гатри, и скауты в формах, и добровольцы-пожарники со всей необходимой амуницией. Фермерши набрали полные корзинки бутербродов и расстелили скатерти возле оркестровых подмостков; под ногами у них вертелись дети и собаки. Мори блаженствовал: на глазах оживала раскрашенная литография Карриера и Айвза. Девятнадцатый век. Настоящая Америка.

По дороге один за другим шествовали духовые оркестры: пожарные, старшеклассники в форме американских легионеров и даже малыши из начальной школы, распевавшие во главе с учителем «Янки-дудл-денди». Завершала процессию машина с открытым верхом, ехала она медленно-медленно, чтобы все успели разглядеть трех старичков, последних ветеранов Гражданской войны. Старички кланялись и махали голубыми фуражками.

— Вот тот, в центре, Франк Бэрроуз, — сказал старый мистер Гатри. — Его жена доводилась дальней родственницей моей покойной жене. Так, седьмая вода на киселе.

— Он, наверное, очень старый, — прошептал Мори.

— Не намного старше меня, — отозвался мистер Гатри.

Мимо них проплыл флаг. Кто не успел еще снять шляпу, тут же сдернул ее и приветственно подкинул вверх. Духовой оркестр заиграл «Боевой гимн Республики». Кто-то подпел неуверенно и робко, потом еще и еще, и вот уже все поют хором, в едином порыве. Сердце у Мори дрогнуло. Он среди коренных, истинных американцев на старой улице, под сенью вековых деревьев. Пронзительно и маняще зовут трубы, победно грохочут барабаны, полощутся на ветру знамена, звенят голоса. И он услышал вдруг свой собственный голос, громкий, счастливый и гордый: «Я видел ту славу своими глазами…» Услышал и тут же смущенно замолчал, поймав на себе взгляд Криса. Крис улыбнулся.

— Что же ты? Пой! — сказал дедушка Гатри. — Я люблю юношеский пыл. И голос у тебя неплохой. Пой, не стесняйся.

И он пел вместе со всеми, пока парад не закончился и процессия не свернула на задворки школы: складывать инструменты и снимать парадную форму. Зрители начали расходиться по домам.

— Кто со мной пешком? — спросила Агата.

В ответ раздался дружный стон.

— Целых две мили топать! Уволь! Больно далеко!

— Знаю, что далеко. Но можно сократить путь. И вообще, это прекрасная прогулка. Так кто со мной? — Она выжидающе замолчала.

— Я, — вызвался Мори.

Они ступили на пыльный проселок, который отходил в сторону от дороги — напрямик через пастбище и заросли кустарника. Послеполуденное солнце стояло высоко, было очень жарко и безветренно. Коровы и овцы сосредоточенно жевали, лежа в скудной тени.

Агата спросила:

— Почему во время парада на глазах у тебя были слезы?

Он задохнулся от стыда и ярости. Хорошо, пускай ты заметила, но в душу-то зачем лезть? С ответом он, однако, не нашелся, лишь растерянно сказал:

— Разве?

— Ты, что ли, стыдишься?

— Ну, ты так спросила, в лоб… Я показался себе последним дураком.

— И напрасно. Я тоже была очень взволнована. Потому и спросила.

— Понимаешь, я на мгновение стал частью этого действа. Почувствовал, что значит иметь корни, иметь родину не где-то, а здесь, под ногами. Ходить по земле, по которой ходили твои предки. Глядеть на ветерана Гражданской войны и знать, что это твой родственник… Ну, в общем, меня все это очень тронуло, и я стал думать, каково же ощущать это не один миг, а всю жизнь…

— Каково? Ты не знаешь?

Он открыл было рот, но осекся. Где ей понять эту отторженность — без конца и начала, этот клубок, где перепутаны все начала и все концы?

Наконец он заговорил:

— Понимаешь, мы, мой народ, разбросаны по всему свету. Мы не цельная, единая нация, а осколки. Моя мама, например, родом из Польши. Ее родные братья живут в Австрии, в войну они сражались против нас, на стороне Австро-Венгрии. А теперь они даже говорят на разных языках. У одного из них жена родом из Франции, там живет семья ее отца; а у моего отца родня в Йоханнесбурге, и я даже не знаю, на каком языке они говорят… — Он замолчал, а потом повторил: — Видишь, весь народ разнесло, разметало по свету.

— Но по-моему, это очень интересно! Старые американские семьи, такие, как моя, которые торчат на одном месте чуть не две сотни лет, отгорожены, обособлены: ни ветерка, ни дуновения, ничего нового. Мне иногда кажется — особенно с тех пор, как я поступила в колледж, — что мы ужасно скучные, предсказуемые.

— Нет, — твердо сказал Мори и терпеливо пояснил очевидное: — Вы — сила, вы — основа основ. — Он замолчал и вдруг, словно что-то подтолкнуло его, заговорил снова: — Порой мне так хочется понять: кто же мы? Чьи? Какую страну мы можем назвать нашей, по-настоящему нашей, чтобы мы были там искони и до скончания века? Ее не существует, и я кажусь себе пушинкой, перекати-полем… Словно и меня, и всех нас — семью, друзей, всех, кого я знаю, — можно разметать точно листья, одним порывом ветра. И никто даже не заметит.

— Это звучит так горько!

— Прости, я навеял на тебя тоску.

— Я сама виновата, сама же спросила… Эгей, нам сюда. Самый короткий путь — по тропинке через вершину холма. Давай бегом?! Оттуда открывается такой простор, ты такого в жизни не видал.

Да, он и вправду такого не видал. Холм ниспадал уступами, складками, снова вспучивался и снова понижался, серебрясь, золотясь на солнце и темно зеленея под набегающими облаками. Суша обрывалась извилистой береговой кромкой. По всей бухте торчали островки, а за водной гладью вздымались другие холмы и уходили вдаль, насколько хватало глаз.

Агата проговорила живо и радостно:

Немного видел я окрест —

Лишь три холма вдали да лес…

Мори, улыбнувшись, продолжил:

Но за спиной наверняка

Залив, а в нем — три островка[2].

Они постояли молча, глядя друг на друга. Потом Агата сказала:

— Я, когда приехала, решила сначала, что ты вроде Криса и его друзей, такой же пустоголовый.

— На самом деле я не знаю, какой я.

Он произнес это дрогнувшим голосом и почему-то отвернулся. Неподалеку росли маленькие белые цветочки на высоких, выше него самого, стеблях.

— Что это за растения?

— Вон те? Луговая рута. Обыкновенный сорняк.

— А эти? Они так нежно пахнут.

— Тоже сорная трава. Тысячелистник….

Мори взглянул на Агату. Она стояла на прежнем месте. И у нее было такое лицо…

— Знаешь, а мне ведь все равно, как они называются.

— Знаю.

В следующий миг они были друг подле друга, и тела их — от губ до колен — стремились слиться, пробивая слои тонкой ткани требовательными ударами сердец.

— Агата, когда тебе уезжать?

— Завтра утром. А тебе?

— Послезавтра. Ты понимаешь, что нам обязательно надо встретиться?

— Да.

— Когда? Как?

— В сентябре. Ты приедешь в Бостон или я в Нью-Хейвен.

— Знаешь, это чушь, безумная глупость. Но я влюблен.

— Действительно, чушь какая-то! Ведь и я тоже…

Он был уверен: все тотчас заметят происшедшую в нем перемену, поскольку все написано у него на лице. Но никто не заметил, и Мори счел, что это к лучшему. Даже Крис ни о чем не подозревал, и Мори из какой-то суеверной осторожности решил его не посвящать.

Ему постоянно слышался ее голос. Иногда, сидя за рулем в машине, он вдруг видел на лобовом стекле ее лицо, сияющее точно солнце. Он пытался представить ее тело, ее обнаженное тело — и колени его становились ватными.

В сентябре они встретились в Бостоне. Потом она приехала в Нью-Хейвен, и он провожал ее на поезде обратно, до самого Бостона. Они исходили все парки и улицы, часами сидели над пустыми тарелками в ресторанах. Их ноги гудели в бесконечных анфиладах музейных залов. Приближалась зима; ветер на опустевших, стылых улицах продувал насквозь. Пойти им было некуда.

Однажды она показала ему ключ:

— От квартиры моей подруги Дейзи. Они уехали в Вермонт кататься на лыжах.

— Нет, — сказал он. — Нельзя.

— Почему? Дейзи не подведет. И мы никогда еще не были одни. Так хочется где-нибудь посидеть вдвоем, чтобы никто не мешал.

По его телу пробежала дрожь.

— Разве ты не понимаешь? Я не смогу просто сидеть с тобой в комнате.

— Ну и ладно. Я так хочу, чтобы тебе было хорошо! Я все сделаю, лишь бы тебе было хорошо.

— Но потом, после, нам хорошо не будет. Агги, любимая моя, я хочу, чтобы все у нас было как положено, с самого начала. На нашем пути и без того преград хватает, зачем же их множить?

Она сунула ключ обратно в сумку и громко щелкнула замочком.

— Агги! Неужели ты думаешь, что я… не хочу?!

— Нет. Просто я уже надежду потеряла. Мы никогда не будем вдвоем, одни… — сказала она с горечью.

— Будем! Не думай о плохом, прошу тебя!

— Ты рассказал обо мне дома?

— Нет. А ты?

— Упаси Боже! Я же объясняла тебе про папу… Когда я в последний раз ездила домой, мы с ним спорили — чуть не поссорились. Он говорил, что Рузвельта поддерживают одни евреи, а сам Рузвельт — первейший негодяй и мошенник на земле и наши потомки будут жестоко расплачиваться за то, что мы отдали страну ему на поругание. А я возразила. Ну, помнишь, ты рассказывал, что думает о Рузвельте твой отец? Я и повторила, что люди при Рузвельте хоть чуть-чуть вздохнули, что у них завелись хоть какие-то деньжата и, возможно, как раз Рузвельт и спасет американскую систему… Я думала, папу хватит удар. Он спросил, что за идиоты-радикалы преподают в моем колледже. Так разволновался! Мама подала мне знак прекратить беседу. Такие вот у нас дома дела.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — решительно сказал Мори. Мужчина обязан быть уверенным в своих силах. Однако на самом деле ни в чем он уверен не был.

Ниточка телефонной связи помогала выжить и одновременно рвала сердце на части. В общежитии у Агаты телефон стоял в каморке, в конце коридора. Голос Мори она различала с трудом — сквозь хлопанье дверей, шум разговоров и шагов. Ему приходилось повторять снова и снова — жарким и громким шепотом: «Я люблю тебя. Я не могу без тебя». И звучало это мучительно, глупо и грустно. А потом они просто молчали в трубку, потому что сказать было нечего или, вернее, сказать хотелось очень много, но они не умели начать. А потом истекали три минуты, и телефон отключался.

Настоящим испытанием оказались каникулы на День благодарения. Пришлось ехать с отцом на Вашингтон-Хайтс — собирать арендную плату и проверять ход ремонтных работ. Он стоял на тротуаре и смотрел, как разгружают фургоны: из Германии начали прибывать беженцы. Платформы автопогрузчика бережно опускали на землю тяжелую резную мебель из какого-нибудь особняка в берлинском пригороде — слишком громоздкую для квартирки над продуктовым магазинчиком или прачечной. Отец стоял рядом и разговаривал с вновь прибывшими на идише и ломаном немецком. Он вздыхал, лицо его было печально. Этот вздох всегда означал одно: что грядет? Что с ними будет? Домой Мори вернулся совершенно подавленный.

Дома, за ужином, Айрис, по обыкновению, пересказывала отцу содержание «Нью-Йорк таймс». Она поминутно убирала за уши непокорные волосы, но они все равно падали обратно на глаза, а сестра без остановки говорила:

— Папа, все это не так просто. То, что творится в Германии, уходит корнями в историю, к Версальскому договору и экономической катастрофе, разразившейся…

Бедная Айрис! Найдется ли мужчина, который будет боготворить ее так, как я боготворю Агату?

Он вспомнил чопорный ужин в доме Криса. Здесь, у нас, все так бурно. Так искренне. Но быть может, он несправедлив? И дело в том, что ему, ему самому, здесь теплее и проще?

В День благодарения за столом появились новые лица.

— Будут гости, мистер и миссис Натансон, — предупредил папа. — Он наш новый бухгалтер, очень умный человек. Они придут с дочерью, — добавил он как бы между прочим.

Затем эту дочь невзначай посадили за стол около Мори. Впрочем, он не мог не отдать должное своим родителям. Ему подсовывали отнюдь не первую попавшуюся девицу. Девочка была хорошая, даже очень хорошая. Училась в Радклиффе, была явно умна, но ничуть не задавалась и вообще не старалась произвести на него впечатление. Ему понравились светло-серое платье, блестящие и очень густые черные волосы. Ему даже ногти ее понравились. У Агги ногти короткие, точно у мальчишки. Мори сильно подозревал, что она их грызет. Но с сегодняшней гостьей или с любой другой девчонкой на свете он мог бы просидеть в одной комнате, хоть запертым, сколько угодно, у него бы ни один мускул не дрогнул.

— Что ты собираешься делать после колледжа? — спросила она.

Все за столом услышали вопрос и замолчали, ожидая ответа. Он же, минутой раньше ни о чем подобном не помышлявший, неожиданно для себя ответил:

— Я хотел бы поступить на юридический.

Нет, разумеется, подспудно идея эта зрела в нем давно. Вероятно, под влиянием Криса или просто благодаря воспоминаниям о старом адвокате — дедушке Гатри.

Отец удивленно вздернул брови и едва не поперхнулся.

— Мори! Ты прежде ни словом не обмолвился!

— Я не был уверен.

— Так это же, черт возьми, великая новость! Знаете, — обратился папа к гостям, — когда Мори был маленьким, мы с матерью мечтали, чтоб он стал врачом или адвокатом. Ну, сами помните родительские мечты, когда младенец еще в пеленках.

Натансоны понимающе улыбнулись.

— Так куда ты пойдешь? В Гарвард или к себе, в Йель?

— Куда примут, — скромно ответил Мори.

— Что ж, придется мне немного посуетиться, но я готов. Ради Мори я земной шар переверну, — сказал папа.

— Когда строительный бизнес снова пойдет в гору, неплохо будет иметь в компании собственного юриста, — кивнул гость. — Вы не просчитаетесь, мистер Фридман. И для Мори хорошо, придет на готовое место.

Мори раскрыл не все свои планы. На самом деле он мечтал обосноваться в каком-нибудь старом американском городке. Он представлял, как сидит за письменным столом, а за окном шелестят клены. И вокруг царит спокойная и суровая простота. Как у Линкольна в Спрингфилде.

Через несколько дней мама мимоходом заметила:

— Милая девочка эта Натали…

— Да, очень милая, — согласился Мори. Мама ждала продолжения, но он отмолчался. И уехал в Йель.

А несколько недель спустя мама сказала по телефону:

— Я сегодня разговаривала с миссис Натансон. Специально не спрашивала, но случайно выяснила, что ты ни разу не позвонил Натали.

— Верно, не позвонил.

Пауза.

— Она тебе не понравилась?

— Понравилась.

— Я не хочу вмешиваться в твои дела, Мори. Каждый человек проживает свою жизнь. Я ведь не очень докучаю тебе, правда?

— Ну что ты, конечно, нет, — ответил он искренне.

— Ты прости мне на этот раз, но я все-таки спрошу… У тебя есть другая девушка?

— Знаешь, мам, когда будет что сказать, я ничего не скрою, честное слово.

— Хорошо, конечно. Мы с радостью примем любую девочку по твоему выбору. Разумеется, еврейку. Но напоминать тебе об этом нет нужды. Мы верим, что ты не ошибешься, Мори…

Зимние каникулы прошли ничуть не лучше. Агата приехала в Нью-Йорк на рождественский бал, и они встретились в вестибюле отеля «Коммодор». Страдая от ревности, мучаясь неутоленным желанием, он выслушивал ее клятвы, что Питер Такой-то и Дуглас Сякой-то не значат для нее ровным счетом ничего — «Надо же иметь на балу кавалеров!» — и вообще никто, кроме Мори, для нее ничего не значит. «О Господи, Мори, неужели ты сам не понимаешь?» Он ничуть не сомневался, но все равно умирал от ревности, представляя руки, которые лягут во время танца на ее плечо и талию; представляя уши, которые услышат ее голос; глаза, которые будут глядеть на нее открыто, не испрашивая ничьих разрешений…

К мартовским каникулам он был на грани отчаяния.

— Папа, я хотел бы на пару дней взять машину, — сказал он. — Надо съездить в Олбани к знакомому.

Он вырулил на Олбанское шоссе, переехал в Вест-Пойнте на другой берег. Холодало. Деревушки еще не оттаяли, не ожили после зимней спячки; на склонах холмов лежал снег. Мори перекусил в чаду придорожной закусочной. Дверь то и дело открывалась, впускала морозный воздух и шумных людей, которые устремлялись к стойке или приставали с сальными шуточками к немолодой уже подавальщице. Его охватила тоскливая безнадежность. Решил было повернуть назад, но тут же раздумал. Заправился на ближайшей бензоколонке и поехал дальше. Фермы теперь попадались реже и были заметно крупнее. Между ними тянулись леса; мелькали одинокие, давно не крашенные домишки, облезлый скот возле сараев. К вечеру он въехал в Брюерстон.

И попал в восемнадцатое столетие. И узнал его — с внезапной и безоглядной радостью. Мое! Моя эпоха, мой город! Ощущение было тем более нелепым, что видеть все это прежде он мог только на картинках. И все-таки он знал этот город. Эти просторные улицы, эти старые вязы, сомкнувшиеся темно-зеленым коридором. Белую церковь с кладбищем по правую руку и пасторским домом по левую. Все беленые заборы, все кирпичные стены, все двери со слуховыми окошечками и обсаженные рододендронами подъездные аллеи. Чтобы вырастить рододендроны такой величины, нужно никак не меньше полувека.

Город уже приготовился к ночи. Все было закрыто, на главной улице светились лишь окна аптеки. Мори прошел к конторке, раскрыл телефонную книгу, нашел адрес и телефон. Аптекарь с интересом смотрел на единственного посетителя.

— Далеко отсюда Озерная улица? — спросил Мори.

— Смотря что вам на ней надо. Она сперва идет пять-шесть миль вдоль берега, а потом сворачивает к шоссе. Кого вы там ищете?

Мори покачал головой:

— Не важно. Я сначала созвонюсь.

Он бросил в щель монетку и назвал телефонистке номер.

— Занято, — ответила она.

Хватит ли у него смелости на вторую попытку? Мужчина за стойкой смотрел на него с любопытством.

— Вы не здешний?

— Из Нью-Йорка.

— А-а… Был я там однажды. Не понравилось.

— Что ж, может, вы и правы. Тем более здесь у вас такая красота.

— Мои предки приехали сюда, когда здесь жили одни индейцы.

Мори опустил еще одну монетку. На этот раз ответили.

— Простите, Агата дома?

— Мисс Агата?

Он обрадовался, что подошла служанка.

— Что передать, кто звонит?

— Знакомый. Знакомый из Нью-Йорка.

Когда она взяла трубку, он прошептал:

— Агги, я здесь, в городе.

— Боже мой! Почему?

— Потому что я сойду с ума, если не увижу тебя.

— Но что я скажу? Что мне делать?

Внезапно его голос зазвучал твердо:

— Скажи, что тебе нужно в аптеку. Да что угодно скажи! Я буду в конце квартала, на коричневом «максвелле». Через сколько ты выйдешь?

— Минут через пятнадцать.

Отъехав от города мили на две, он остановил машину. Объятия — словно бальзам на рану.

— Я должен знать, что с нами будет.

Она заплакала.

— Не надо, не плачь, — пробормотал он. — Понимаешь, после рождественского бала мне все люди — враги. Как будто каждый готов тебя отнять…

— Я твоя. Никто меня не отнимет, — сказала она с отчаянной решимостью.

— В таком случае выходи за меня замуж. В июне, после выпускных экзаменов. Выйдешь?

— Да. Да!

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

Теперь он, по крайней мере, знал свою цель. Как достичь этой цели, он не имел ни малейшего понятия; как совместить семейные обязанности с учебой в юридической школе — представлял весьма смутно. Но она согласилась! Она пообещала! И это обещание поддерживало его всю весну, всю сессию, до самой церемонии вручения дипломов.

Обыкновенно перед сном мама пила на кухне кофе. Сегодня, вернувшись из Йеля с дипломом, он сидел с ней рядом. Целый день он чувствовал, что мама хочет что-то сказать. И не ошибся.

— Мори, — начала она, — у тебя есть девушка, верно? И она не еврейка.

От неожиданности у него едва не вырвался глупый смешок.

— Как ты догадалась?

— Ну, если бы дело обстояло иначе, зачем тебе таиться?

Он не ответил.

— Ведь весной, когда ты брал у папы машину, ты ездил к ней?

Он кивнул.

— Что ты собираешься делать?

— Жениться, мама.

— Но ты понимаешь, как это сложно и тяжело? Для всех.

— Понимаю. Мне очень жаль.

Мама размешала сахар в кофе. Ложечка мелодично, успокаивающе звякнула о фарфор. Мама тихонько заговорила:

— Знаешь, я часто веду споры сама с собой. В душе такая раздвоенность, словно я держу в руках шар и вижу сразу обе половинки. Иногда я думаю: Мори, ты прав. Если ты действительно любишь человека, если это истинная любовь — а ее, видит Бог, так мало в жизни, и она так неуловима и непостижима, что даже я, в моем возрасте, понимаю ее с трудом… Нет, наверное, не стоит и произносить слово «любовь». Просто если ты хочешь быть вместе с каким-то человеком, то не надо лишать себя этой радости. Жизнь достаточно коротка. Ради чего страдать? Приносить себя в жертву? Один родился с таким клеймом, другой — с эдаким, дело случая… Ты понимаешь, о чем я?

— Да, да. Но с чем тут спорить?

— Есть с чем, — тихонько ответила она. — Ты тот, кто ты есть, в твоих жилах течет эта кровь, и никакой другой уже не будет. Так что права не я, а твой отец. И я говорю себе: Мори должен послушаться отца.

— Ты знаешь, что он скажет? Ты с ним что-нибудь обсуждала?

— Конечно, нет! А что он скажет, я, разумеется, знаю. Не хуже тебя. — Она залпом выпила кофе.

«Какое красивое лицо! — подумал он. — У мамы одухотворенное, нежное, прекрасное лицо…»

— Он скажет, — продолжала она, — и будет прав, что ты принадлежишь к гордому и древнему народу. Конечно, глядя на ребятишек в гетто, в бедняцких кварталах, об этом легко позабыть. Да, нам не хватает образованности, мы шумливы, а порой и плохо воспитаны. Чему ж тут удивляться? Учиться нам было негде. Но мы — лишь малая частичка народа и его истории.

— Я знаю… Я все понимаю.

— Там, в колледже, ты познал другой мир… Я часто думаю, не стыдишься ли ты такой матери. Подспудно, в глубине души. Я ведь не американка. До сих пор не избавилась от акцента. Тебя это не тяготит?

— Ну что ты! Нет, конечно, — сказал он. Сердце сжалось от боли. Мама, такая уверенная, гордая, умеющая величественно носить свои немногие теперь туалеты… Мама. Всегда с книгой в руке, всегда спешащая на какие-нибудь курсы… Неужели ее постоянно мучит этот вопрос? Как же мало мы друг о друге знаем.

Он сидел в белоснежной прохладной кухне, в окружении белейших шкафов и полок; в углу высился холодильник, чуть поодаль плита — тоже белая; лампа под потолком слепила белым леденящим светом. Ему почудилось, будто он в операционной, беспомощный, распятый на операционном столе.

— Мама, я не смогу!

— Не сможешь расстаться с ней?

Дыхание перехватило, ответить не было сил. Неужели он, взрослый, заплачет как мальчишка? Но говорить ему определенно мешали слезы, они подступили совсем близко…

— Не смогу, — быстро проговорил он и закрыл глаза.

Мама молчала. Он почувствовал сзади, со спины, тепло. Она, не дотрагиваясь, стояла рядом. А потом все-таки протянула руку, погладила его по голове.

— Мне очень горько, Мори. Жизнь иногда бывает так жестока.

— Мори, ты хотел поговорить со мной? — спросил папа.

Они сидели в кабинете, все тут было привычно и знакомо: завеса сигарного дыма, коробка для сигар из красного дерева и мебель такая же, из красного дерева; фотографии мамы, Мори, Айрис и папиных родителей: отец в котелке, а рядом крошечная жена в широкополой шляпе с перьями и платье по моде восьмидесятых годов прошлого века. На подоконнике глобус. Подарок Айрис. Она всегда дарит подарки в таком духе: то глобус, то книги, то карты Древнего мира.

— Наверное, мама уже объяснила, в чем суть вопроса? — сказал Мори.

— Да, она рассказала. И ты, вероятно, сам понимаешь, что говорить, в сущности, не о чем, — мягко произнес отец. — Но от разговора я не отказываюсь, я готов тебя выслушать.

— Ну, мне тоже особенно нечего сказать. Я люблю Агату. Так люблю, что…

— Я тебе очень сочувствую. Тебе больно и тяжело.

— Но неужели нельзя обойтись без боли?!

— Ничто не дается нам в жизни просто.

— Почему? А у вас с мамой?

— Повторяю: просто ничего не бывает. И твоя мама еврейка.

— Папа, ну давай рассудим. Ты же трезвый, здравомыслящий человек. Что странного в том, что я влюбился в Агату? Она чудесная, удивительная девушка. Тебе наверняка понравится. Она очень умная, жизнерадостная, добрая.

— Охотно верю. Ты и не влюбился бы, будь она иной. Но женой твоей она стать не должна. Это… исключено.

— Но как ты можешь говорить такие вещи? Ты ведь так дружишь с мистером Малоуном!

— Почему мне с ним не дружить? Мы с Малоуном отлично понимаем друг друга. Потому и дружим. Он добрый католик и хочет, чтобы его сыновья женились на католичках. И я его за это уважаю.

— Но почему? Почему такие запреты? Ты так и не объяснил. Я согласен, выбирать из себе подобных легче, но…

Джозеф встал.

— Иди-ка сюда, — сказал он и крутанул глобус. — Гляди, вот Палестина. Там наше начало. Мы оттуда родом. На этой земле мы дали человечеству Десять заповедей, и, если б все им следовали, в мире было бы куда меньше бед и несчастий. На этой земле мы дали христианам их Бога. И с этой земли нас прогнали огнем и мечом. Разоренных, без пищи и крова людей разнесло по свету. И сюда. — Его палец пересек север Африки и уткнулся в Испанию. — И сюда. — Ладонь скользнула по Европе к Польше и России. — А потом сюда, через Атлантику. Мы есть везде, в любой точке мира. В Африке, в Австралии…

— Да знаю я все это, — нетерпеливо сказал Мори. — Есть кой-какое образование. Мы историю проходили.

— Проходили. Для тебя это слова, ты не прожил, не познал эту историю на собственной шкуре. Мори! Наша история, наши скитания написаны кровью. И по сей день они пишутся кровью — сейчас, в эту минуту. Вот мы тут с тобой рассуждаем, а в Германии в это время наших собратьев мучают без всякой причины. И мир молчит. Миру до нас нет дела! — Его голос возвысился, зазвенел: — Как же страдали мы, Народ Книги, гордый, сильный народ, давший миру так много! Сынок, нашему народу необходим каждый, чтобы продлиться. Нас так мало, мы так друг другу нужны. Как ты можешь отвернуться? Предать свой народ?

Слова отца тронули его до глубины души. И он сам на себя рассердился. Никогда прежде отец не грешил красноречием. Обыкновенно он скуп на слова. Сегодня же этот молчаливый человек говорит горячо и долго, и в глазах его стоят слезы. «Ну почему, по какому праву он терзает меня?» — подумал Мори. Он знал, что проигрывает и, в сущности, уже проиграл этот спор.

Он предпринял последнюю попытку:

— Папа, я никого не собираюсь предавать. Я останусь тем, кто я есть. Неужели ты решил, что я буду креститься? И я, и Агата останемся в своей религии.

— А ваши дети? Кем будут они? Никем! Слышишь? Ты просишь меня дать согласие на то, чтобы мой внук, сын моего сына, был никем? Ты считаешь, это мелочь? Ерунда? Почему ты не просишь меня отрубить себе правую руку? Почему?

— Папа, ну познакомься с Агатой, пожалуйста! Позволь, я приглашу ее к нам. Ты сможешь сам с ней поговорить и убедишься, что…

— Нет. Нет! В этом нет никакого смысла.

— Значит, ты ничуть не лучше ее родни! Такой же нетерпимый фанатик.

— Что? Ты не видишь разницы между убийцей и убиенным? Между палачами и жертвами? Да ты с ума сошел! А ее родители, выходит, тоже против?

— Конечно, а ты как думал?

— Ну вот видишь! Видишь, что это невозможно? Мори, послушай меня. Я хочу достучаться до твоего сердца и разума. Поверь, человек способен вынести и пережить что угодно. Сейчас тебе так не кажется, но — поверь на слово. Родители теряют детей, умирают мужья, жены, разбиваются сердца, а люди живут. И раны в конце концов затягиваются. Да, ты будешь страдать. Несколько месяцев боль будет нестерпимой. Но потом все пройдет, и ты встретишь другую девушку, своей крови и веры, и Агата твоя тоже найдет своего человека. Для нее так тоже будет лучше.

В груди у Мори что-то вспыхнуло, взорвалось.

— Я не хочу слушать! Не смей мне об этом говорить!

— Морис, не повышай на меня голос. Я пытаюсь тебе помочь, но кричать на себя не позволю.

Мори пошел к двери. Хотелось что-нибудь разбить, грохнуть об пол и — вдребезги. Черт бы побрал их всех, весь мир! Черт бы побрал эту жизнь!

— Что ты сделаешь, если мы все-таки поженимся? — спросил он.

Отец побледнел, почернел, точно ему стало плохо.

— Морис, — произнес он очень тихо, — я очень надеюсь, что ты этого не сделаешь. Ради мамы, ради меня, ради нас всех. Это немыслимо. Я умоляю, заклинаю, не доводи до этого… Я тебя предупредил.

Голос Агаты по телефону дрожал от слез:

— Мори, я поговорила с родителями. Вернее, попробовала поговорить. Они были в совершеннейшем ужасе. Отец разразился такой тирадой! Я думала, что он помешался. Он-то, разумеется, говорил, что это я сошла с ума. Нет, я даже пересказать не могу, что он говорил.

— Представляю, — мрачно сказал Мори.

— О нашей семье, о предках, о том, что они отстаивали и защищали, что вся Америка отстаивала и защищала, что значит для нас и наших друзей церковь. И он сказал… Если я это сделаю… я ему больше не дочь. Мама сначала плакала, а потом ужасно на меня рассердилась, потому что папа страшно побледнел и она боялась сердечного приступа. Она меня выставила из комнаты. Ох, Мори, как же ужасно так выходить замуж, бросать дом, родных…

Неожиданно ему в голову пришла новая мысль.

— Как думаешь, может, попросить Криса, чтобы он с ними поговорил?

— Ох, Мори, не знаю. Попробуй.

— Он собирался на выходные в Нью-Йорк. Я зайду к нему в гостиницу.

— Да, — кивнул Крис. — Мои родители отзывались о тебе очень хорошо. «Очень привлекательный молодой человек». Это мама сказала. Я запомнил.

— Раз так, не возьметесь поговорить с родителями Агаты? Твои родители или ты? По-моему, это поможет.

— Не думаю, — мягко сказал Крис.

— Почему? Агги считает, что поможет.

— Агги так не считает. Просто хватается за соломинку.

Мори закрыл лицо руками. Напрасно он надеялся, что сможет хоть кого-нибудь убедить.

Крис отошел к окну, постоял, глядя вдаль. Словно бы решал для себя что-то важное. Наконец он повернулся к Мори:

— Послушай, есть предложение. Нервы у тебя на пределе, вот-вот сдадут — это с первого взгляда видно. Плюнь-ка ты на все, и поехали со мной в Англию. На той неделе. Если сложно с деньгами, могу одолжить. Исходим пешком весь остров, и ты родишься заново. По рукам?

— Крис, ты ничего не понял. Если ты вправду хочешь помочь, помоги — я ведь объяснил, как это сделать. Или ты не хочешь? Скажи честно.

— Честно?

— Честно.

— Я против этого брака. Узнай я обо всем раньше, я бы не позволил, чтобы дело зашло так далеко.

— Но почему, Крис? Почему?

— Мори, не будь таким наивным. Потому что ты — это ты.

— И чем же я отличаюсь от тебя?

— На мой взгляд, ничем. Но мир думает иначе. Ты — его жертва. Но Агги-то при чем? Хочешь и ее превратить в жертву?

— Ее это не страшит.

— Ей так кажется. Клубы, друзья, подруги — да вся ее жизнь! — ей всем придется поступиться. Ее детей отвергнут в тех домах, где сама она была желанной гостьей.

— Ей на это начхать.

— Но на родителей ей не начхать! Она очень близка с родителями, особенно с отцом. С тех пор как он болен полиомиелитом, Агата — его правая рука. Она была еще совсем крошкой, лет восьми-девяти, и помогала ему учиться ходить. У меня эта душераздирающая картина до сих пор перед глазами стоит.

— А то, что происходит сейчас, не раздирает тебе душу?

Крис глядел на него молча. Мори открыл дверь. «Друг мой. Мой добрый друг Крис. Иди к черту!»

Сияющим июльским днем состоялась церемония заключения гражданского брака. Вручая свидетельство, регистратор сказал: «Такая жара! Впору яичницу жарить на тротуаре».

В душном гостиничном номере раз в десять секунд вздрагивало электрическое опахало, и воздух начинал лениво колыхаться. Из открытого окна доносилась нескончаемая стонущая мелодия — пластинку ставили снова и снова. Они спустились в ресторан, поели пережаренного мяса и недоваренной картошки… Ничего лучше этой гостиницы, этого обеда и этой музыки в их жизни никогда не было.

Агги вынула из чемодана бутылку:

— Это я принесла для свадебного тоста. Погляди на этикетку! Первоклассное вино!

— Я в винах не разбираюсь. У нас дома и не пьют почти.

— А я во Франции привыкла. Там пьют вино вместо воды.

— И не напиваются допьяна?

— Нет. Просто становится легко и приятно. Ваше здоровье!

— И ваше, миссис Фридман.

Пожелав друг другу счастья и здоровья, они задернули занавески и вернулись в постель, хотя было лишь три часа пополудни.

Утром, дождавшись, чтобы отец наверняка ушел на работу, Мори позвонил матери.

— Мори! Как я хочу тебя видеть! Но — нельзя. Отец запретил строго-настрого. Мой хороший, мой любимый мальчик, зачем ты это сделал?! Дом со вчерашнего дня похож на морг. Мы с Айрис дышать боимся. А отец словно на десять лет постарел.

Мори не рассердился, не вспылил.

— До свидания, мама, — тихонько сказал он и повесил трубку.

На двоих у них было чуть больше четырехсот долларов.

— Если не тратить денег попусту, — сказал Мори, — мы растянем их месяца на два. К тому времени я наверняка найду работу. — Он чувствовал себя таким сильным, таким уверенным.

— Я тоже куда-нибудь устроюсь. Пока не подвернется постоянное место, могу заменять учителей французского, если кто заболеет.

— Надо найти приличную квартирку подешевле, покуда мы не выберем город, где осядем навсегда.

С самыми решительными намерениями они накупили газет, поездили по объявлениям и нашли в конце концов меблированные комнаты под самой крышей в двухквартирном домишке в Квинсе. Его владелец, мистер Джордж Андреапулис, вежливый молодой американец греческого происхождения, окончив юридическую школу, угодил прямиком в безработицу Великой депрессии. Путешествуя по Греции, он нашел себе невесту, Елену, сильную крепкую девушку с белозубой улыбкой и чересчур волосатыми руками.

Квартира была обставлена совсем недавно — мебелью из кленового дерева. На окнах висели свежие занавески. Пол устилала уродливая подделка под персидский ковер.

— По-хорошему такая квартирка стоит все пятьдесят, — сказал мистер Андреапулис. — Но в наши тяжелые времена я с удовольствием соглашусь на сорок в месяц.

Мори смотрел из окна кухни на маленький серый дворик. В швах между бетонными плитами чернел шлак. По сторонам от дома тянулись пустыри: ни деревца, ни кустика, только пожухлая трава — до далеких указателей на автостраде. Этот тусклый пейзаж не скрасит ничто, даже блистающее солнце. Будь земля плоской, как считали в старые времена, здесь легче всего было бы перейти в небытие. Точно на краю света. Однако в квартире порядок — не придерешься; домохозяин тоже человек вполне достойный и настроен дружелюбно. Да и вообще, они тут долго не задержатся.

— Моя жена не говорит по-английски, — рассказывал меж тем мистер Андреапулис. — Мы с ней тоже молодожены. Может, вы поучите ее языку, миссис Фридман? А она вас — готовить, она прекрасно готовит. — Он вдруг смутился. — Простите, я не хотел вас обидеть, просто американок обычно кулинарии не учат. А вы-то, наверно, все умеете.

Агата засмеялась:

— Нет, я и яйцо толком сварить не умею. Так что я готова учиться. Пока не найду работу.

На том и порешили. В два приема они перевезли на метро все вещи: чемоданы, тяжеленную коробку с книгами и единственное свое приобретение — супергетеродинный радиоприемник, который Мори купил за тридцать пять долларов. Приемник поставили в гостиной на стол, рядом с лампой.

Угрызения совести по поводу столь дорогой покупки мучили их не очень долго, поскольку людям все-таки нужно отдыхать и развлекаться, а сходить в кино недешево — семьдесят центов на двоих. А тут они, совершенно задаром, слушают концерты из филармонии по воскресеньям и легкую танцевальную музыку — в любое время дня. Танцуй прямо на кухне под оркестр Глена Грея «Каса Лома» или концерт Пола Уайтмена в поместье Билтмор. Они могли «Начать сначала», «Улететь в Рио», потушить свет и «Танцевать в темноте», вдвоем в своем маленьком тесном мирке. Как зачарованные двигались они, слившись воедино, приближались к столу, где Мори, не отрываясь от Агаты, выключал звук, и во внезапной тишине двое — как один — падали на постель.

20

Они прошли вдоль Риверсайд-драйв и свернули на улицу, где жила Айрис, в сторону Вест-Энд-авеню. Вечер был не по-апрельски теплый, люди прогуливались; отцы семейств вели на поводке собак; молодежь, перемигиваясь и весело толкаясь, распевала «Когда крошка с Бродвея говорит „доброй ночи“». Кто-то из них, возможно, шел на вечеринку. Айрис и Фред уже возвращались с вечеринки домой.

— Прости, что пришлось так рано уйти, — сказал Фред возле дома. — Напрасно я оставил на воскресенье так много уроков. Прости, — виновато повторил он.

— Ничего, — бодро отозвалась она, — у меня тоже полно дел.

Это была откровенная ложь.

Минуту они помолчали. Айрис стало неловко. Не пригласить ли его зайти? Но ей не хотелось. Более того, она знала, что ему это тоже ни к чему.

— Спасибо, что пригласила, — сказал он. — Было здорово. Я и не знал, что вы с Инид подруги.

— Мы не подруги. Просто наши мамы состоят в одном благотворительном комитете. — Произнеся слово «благотворительный», Айрис сама удивилась. В доме доллара лишнего нет, а мама по-прежнему занимается благотворительностью. Впрочем, так, наверное, и надо. Мама всегда говорит, что мы должны быть благодарны судьбе, поскольку многие семьи живут намного, намного хуже.

— Ну, в общем, было здорово, — повторил Фред и уже на ходу добавил: — Не забудь, завтра после уроков делаем газету.

— Я помню, — отозвалась она и, войдя в подъезд, нажала кнопку лифта.

Мама читала в гостиной. Она удивленно подняла глаза:

— Так скоро? А где Фред?

— Все рано разошлись. А у Фреда уроков много.

— Господи, еще только половина десятого! Что ж он не зашел, не поел? Я оставила на столе какао и два куска пирога.

— Мы там до отвала наелись.

— Ну что ж, значит, вы хорошо повеселились, — сказала мама. — К папе не заходи, он подсчитывает подоходный налог. А я, пожалуй, лягу. В постели читать уютнее.

Айрис прошла в свою комнату, сняла платье. Оно было изумрудно-зеленое, цвета мокрых листьев. Мама его купила, когда Фред стал проявлять внимание к Айрис. А началось все с того, что оба они попали в редколлегию школьной газеты. Мама тогда сказала, что ей надо заняться своим гардеробом — «в пятнадцать-то лет пора бы».

Фред очень серьезный. Когда повзрослеет и возмужает, он станет, несмотря на очки, приятным молодым человеком. Пока же он нескладный — длинный и худощавый, — но с очень хорошим лицом. И он один из самых умных мальчиков в школе.

Какие интересные, содержательные разговоры они вели этой зимой — то в школе, склонясь над газетой, то по дороге домой на исходе долгого дня. Политика его тоже занимала, и порой они спорили до хрипоты, но по основным вопросам обычно соглашались друг с другом.

«Ты соображаешь, тебя есть за что уважать, — говорил он. — Своим умом до всего доходишь, не с чужих слов».

Оба они, хотя вслух об этом не говорили, считали себя куда умнее и образованнее своих сверстников. Их жизнь была содержательной, они не теряли времени зря. Фред, как и Айрис, много читал, и они живо обсуждали прочитанное.

Айрис знала, что она нравится Фреду, и это было самым удивительным и чудесным из всего, что когда-либо происходило в ее жизни. Каждое утро начиналось предощущением чуда.

Неделю назад он пригласил ее на свадьбу. Одна из его кузин скоро выходит замуж, и ему велено привести девушку. Свадьба предстоит пышная, с соблюдением всех церемоний. Гостям надлежит быть в вечерних костюмах. Айрис никогда прежде не бывала на свадьбах, и ее теперь волнует все: и предстоящее зрелище, и сам факт, что Фред берет ее с собой.

Услышав о приглашении, мама сказала: «Что ж, надо продумать, во что тебя нарядить…»

И придумала. Сняла с верхней полки своего стенного шкафа коробку и вынула оттуда платье: то самое, розовое, с портрета. Парижское платье!

«Попросим портниху перешить его на тебя, — сказала мама. — Смотри! — Она взяла подол за края и растянула вширь. — Десять ярдов такого материала! Получится великолепное платье. И туфли отдадим в краску — под цвет. Ну, хорошая мысль?»

Платье и вправду получилось чудесное. Интересно, что наденут другие девушки?.. Как бы это выяснить?

Она вспомнила о предстоящей свадьбе и розовом платье, вешая в шкаф зеленое, шерстяное. Сегодня на вечеринке одна девочка все время смотрела на него, прямо глаз не сводила. Девочка была из тех, которые хороши в любом, самом затрапезном виде: набросила на плечи свитер, завязала узлом рукава — и пошла. Научиться этому нельзя, с этим надо родиться. Она разглядывала зеленое платье долго и пристально, и Айрис под этим взглядом вжималась в кресло, чувствуя, что платье ужасное, сама она уродина и вообще — все не так! Годы спустя, встретив эту девочку, уже женщину, в гостях, Айрис услышала признание: «У тебя когда-то было чудесное платье, изумрудное, удивительного оттенка. Я его на всю жизнь запомнила!» Но в тот момент Айрис поняла ее совершенно иначе.

Вечеринка оказалась на редкость неудачная, просто-таки ужасная. И Фреда она зря пригласила. Но куда денешься, если Инид велела привести кавалера. Все друзья и подруги Инид относились к тому типу людей, который Фред не любил: пустые, никчемные и к тому же с гонором. Они изрекали саркастические фразочки, отвечать на которые следовало с еще большим сарказмом. Утомительно донельзя. Фред и Айрис то и дело переглядывались, и она знала: в оценках они единодушны. Так же, взглядом, она выразила сожаление, что завлекла его сюда, а он в ответ притащил ей полную тарелку еды.

«Хоть кормят хорошо, и на том спасибо», — тихонько сказал он и пошел за добавкой. Аппетит у него был зверский.

Айрис наблюдала за девочками. Представление почти как в театре, и все ради мальчишек: то хихикнут; то возведут очи к потолку; то опустят, махнув ресницами; то поведут глазами томно, искоса; любой взгляд тонко рассчитан и нарочито равнодушен. А мальчишки настолько тупы, что принимают эти уловки за чистую монету. Все, кроме Фреда. Он чует притворство, его не проведешь. Удивительно, как схожи их оценки, как хорошо понимают они друг друга.

«Бог мой! У тебя лицо, словно на похоронах. Тебе что, скучно?» — Инид произнесла это с улыбкой, но весьма и весьма сдержанной. Стоявший рядом Фред все слышал, и Айрис стало совсем тошно.

«Ну что ты. Мне очень весело», — пробормотала она.

Наверно, ей и в самом деле надо чаще улыбаться. Тетя Руфь сказала однажды, что у нее необычайно приятная улыбка. Вернее, не так. В точности она сказала вот что: «Когда ты улыбаешься, лицо у тебя озаряется светом». Айрис незамедлительно проверила это перед зеркалом в ванной. Тетя оказалась права. Уголки губ очень мило ползли вверх, обнажая сверкающие белизной зубы. Стоило ей перестать улыбаться, как лицо снова становилось замкнутым и суровым, хотя сама она совсем, совсем не такая. Надо, конечно, надо не забывать об улыбке. Только не перебарщивать, чтоб не выглядеть идиоткой. Но улыбаться надо.

Инид попросила мальчиков убрать из большой комнаты ковры и включила фонограф. Все приготовились танцевать. Фред протянул ей руку. Танцевать Айрис обожала — должно быть, передалось от мамы. Папа танцует хорошо, но не любит танцы так самозабвенно, как мама. Однажды Айрис застала ее в гостиной, танцующей в совершенном одиночестве. Фонограф играл «Голубой Дунай», мама кружилась в вальсе и даже не заметила, как вошла Айрис. Фонограф у них старого образца, эдисоновский, для толстых пластинок. Его приходится все время подкручивать, иначе умолкает на полутакте. Айрис стало стыдно и неловко за маму, но сама мама ничуть не смутилась. Только сказала: «Знаешь, если б мне дали пожить в какой-нибудь прошлой жизни, я бы стала графиней или принцессой в Вене и кружилась бы в вальсе под люстрой с хрустальными подвесками в белом кружевном наряде. Недолго. Денек-другой. Вообще-то они влачили бессодержательную и бесполезную жизнь».

«Хорошо бы поставили вальс», — сказала Айрис Фреду.

«Не поставят», — шепнул он, засмеялся и прижался щекой к ее щеке. От его близости сердце застучало часто-часто… «Да, неплохо все начиналось», — подумала Айрис, наполняя водой ванну. Перед уходом она мылась и вполне могла бы сразу пойти спать, но хотелось полежать в теплой воде и подумать. Теплая вода так успокаивает.

Если б не эта девочка, Айрис назвала бы вечеринку вполне удачной. Но едва она вошла — все переменилось. Девица была из тех, на кого всегда обращены все взоры. У таких людей это получается само собой, они не прикладывают для этого никаких усилий. Даже особой красотой не отличаются.

«Знакомьтесь, это Алиса, — объявила Инид. — Она недавно переехала из Алтуны. Мы были вместе в лагере».

«Алиса из Алтуны», — повторила девица, и все почему-то засмеялись и стали проявлять к ней непомерный интерес. Все наперебой спрашивали: «Когда ты переехала? В какую школу пойдешь? А ты бывала раньше в Нью-Йорке?»

Всеобщее внимание она приняла так, будто ничего другого и не ожидала. Очевидно, успех сопутствовал ей всегда. Наблюдая за ней, Айрис снова вспомнила о театре: на сцене появилась примадонна и сразу стало понятно, что у остальных здесь роли второстепенные и эпизодические. Айрис пыталась понять, что так выделяет эту девицу, чем она так уж отличается от других. Говорила она мало. Но, открыв рот, непременно произносила что-то значительное — чаще всего шутку, и все с готовностью смеялись. Еще она говорила комплименты — не льстиво, а как бы невзначай, мимоходом, но человек сразу ощущал, что он хорош и достоин такой приятной собеседницы. Все это она проделывала легко, без натуги, в меру и не чересчур, но Айрис чувствовала, что у нее продумано каждое слово, каждый шаг.

Матери Инид она сказала, что квартира просто великолепна и ей бы очень хотелось, чтобы ее мама тоже могла взглянуть на эту красоту. Теперь ее мать наверняка позовут в гости. Она всем сообщила, что ее брат учится на втором курсе в Колумбийском университете, и отныне она лучшая подруга для всех девочек, и приглашения на все вечеринки ей обеспечены. Каждый мальчик услышал от нее, что он прекрасный танцор. «Это чувствуется с первых тактов», — говорила она, и все немедленно захотели танцевать только с ней.

«Ты такой высокий!» — сказала она Фреду. Словно он какой-нибудь верзила и она таких прежде не видела!

Но Фред обрадовался и пригласил ее танцевать — самый модный танец, последний писк. Алиса продемонстрировала новое па. «Мы в Алтуне тоже кое-что умеем», — подмигнула она и перекрутилась на каблучке. Ее юбка закружилась, вздернулась, так что на миг стали видны оборки панталончиков. Фред поднял ее, как в настоящем балете, и все, расступившись, образовали круг, чтобы поглядеть на представление. Фред сиял, возбужденный и счастливый.

Айрис делала вид, что стоять и восхищаться для нее сущее удовольствие. Инид переменила пластинку, а Фред так и продолжал танцевать с Алисой. Вскоре к ним присоединились все, кроме Айрис. Затем и ее пригласил какой-то мальчик. Она воспрянула духом, но быстро сообразила, что это всего-навсего младший братишка Инид. Ему нет и тринадцати лет. Она ощутила на спине его горячую, потную ладонь. Танцевать он на самом деле не умел — просто переставлял ноги. Пластинку меняли, он приглашал ее снова и снова, и Айрис думала, что он хотел бы отделаться от нее, да не знает как. Она тоже мечтала отделаться от него и тоже не знала как. Наконец она сказала, что хочет присесть.

Фред увидел, подошел. Вспомнил, видно, об обязанностях кавалера. К тому же на этот танец кто-то из мальчишек отбил у него Алису.

«Ты помнишь, что сегодня воскресенье? — проговорила Айрис. — Надо бы вернуться домой пораньше».

Он, как ни странно, согласился. Даже добавил, что у него полно несделанных уроков. Для Айрис его согласие было полнейшей неожиданностью: она полагала, что он захочет остаться.

Она отвернула горячий кран до отказа. Мама всегда тревожится, как бы Айрис не заснула в ванне. Но где еще найдешь такое уединенное, блаженное место для размышлений? Может, Мори знает, в чем моя ошибка? Ведь в этой девице сосредоточено все — ну все! — что Фред, по его словам, не выносит. Наверное, Мори в таких вещах понимает. Ей так часто хотелось спросить брата: в чем тайна его лучезарного обаяния — да-да, лучезарного, иначе не скажешь. Но Мори бы смутился и не ответил. Однажды, когда ей было лет одиннадцать, она увидела в щелку, что Мори сидит у окна. Она стояла за дверью, а он все сидел, долго-долго, и смотрел в одну точку. Наконец она проскользнула в комнату и спросила: «Ты чем-нибудь расстроен?» Как же он рассердился! «Противная девчонка, вечно лезешь не в свое дело!» Но позже, вечером, он заглянул к ней, извинился и спросил, по делу она приходила или просто так. Мори умеет быть очень внимательным и нежным, только старается это скрыть.

Жаль, что ему пришлось уйти из дома. Наверно, он не мог не полюбить Агату. А религия его никогда особенно не занимала. В синагоге он скучал, по лицу было видно. Не то что Айрис с папой. А вот как относится к религии мама, с уверенностью не скажешь. Музыку она, во всяком случае, любит. Зато самой Айрис нравится все: древние, дошедшие из глубин веков слова; сказания, которые из этих слов сложены… Я представляю череду лиц, словно целый караван бредет мимо — столетие за столетием. И все, сидящие рядом, мне знакомы и близки. Мы нерасторжимы, покуда мы здесь, покуда льется в наши души скорбная, горестная музыка. Когда она смолкнет и мы покинем стены синагоги, никому из этих людей не будет никакого дела до Айрис Фридман. Пока же мы едины. В детстве я думала, что Бог похож на папу, а папа — на Бога и он может сотворить любое чудо. Теперь я знаю — не может… Вот и с Мори он ничего не смог поделать. Он так горюет, так горюет. Я знаю это наверняка, потому что он даже имени Мори не произносит. Мама говорит о Мори, только когда папы нет дома. Она очень часто вспоминает, как Мори был маленьким. И никогда не скажет: «Айрис, когда ты была маленькой»…

Вода стала остывать. Айрис вылезла из ванны, вытерлась, надела ночную рубашку. В прихожей зазвонил телефон. Мама сняла трубку и тут же позвала Айрис:

— Это тебя.

Айрис взглянула на часы. Почти одиннадцать.

Голос Фреда.

— Айрис? Прости, что я так поздно, но я тут кое-что выяснил и решил тебе сразу сказать…

— Что?

— Про свадьбу… Мне так неловко. Но похоже, что либо я, либо они что-то напутали. Короче, девушку мне приводить с собой не надо. Мне ужасно перед тобой неудобно, но я знаю, ты поймешь…

— Конечно, — бодро сказала она. — Конечно, я все понимаю.

Он говорил еще минуты две — кажется, про газету, — но она не слушала. Она думала: может, сказать ему открыто, что врать не стоит. Я ведь прекрасно знаю, что он намерен взять на свадьбу Алису. Наверно, проводив меня, он вернулся к ней. Почему же я молчу?

Едва она повесила трубку, мама вышла из спальни.

— Надо же, — улыбнулась она, — не мог дождаться утра? Вы ведь увидитесь в школе.

— Это насчет свадьбы. Он ошибся. Ему не нужно брать с собой девушку.

— Вот как, — медленно проговорила мама. Она на миг помрачнела, вгляделась в гордое и неприступное лицо Айрис и тут же сказала: — Ничего, не на эту, так на другую. Будут еще на твоем веку свадьбы.

Нет, это не черствость, не равнодушие. Мама всегда сдержанна, что бы ни случилось. И всегда говорит что-нибудь обнадеживающее. «Даже если через секунду мы полетим в тартарары, ты никогда этого не признаешь», — упрекает ее папа, но на самом деле он благодарен маме за безмятежный оптимизм. Зато Айрис этот оптимизм зачастую раздражает. Неужели маму ничем не проймешь? Неужели ее ничто не огорчает? Айрис задала ей однажды этот вопрос. Мама помолчала, потом ответила: «Я свои огорчения держу при себе. У папы и так хватает забот».

Айрис вернулась к себе, почистила зубы и забралась в постель. Забавно, что она опечалена не так уж сильно. Может, даже наоборот: камень с души упал. Не надо думать, какое произведешь впечатление, не надо терпеть рядом всяких девиц вроде Алисы. И вообще Фред — всего лишь мальчишка. А когда-нибудь в ее жизни появится мужчина, настоящий мужчина. И он ни на кого другого не посмотрит.

Мама наверняка считает, что я в отчаянии. Она ведь чует, где ложь, где правда, не хуже меня. Но ей всегда кажется, что мне плохо. Много лет назад мы были на море, и я читала, лежа в гамаке, а остальные дети бесились на лужайке. Мама полагала, что мне обидно и скучно, а я была так счастлива. Я читала тогда «Айвенго» и «Последние дни Помпеи», все эти толстые чудесные книги, драматические и трагические, очень грустные, но все же не способные разорвать сердце. Только жаркие, сладкие слезы подступают из-за них к глазам. Я тогда откладывала книгу, ждала этих слез, радовалась им. Я была счастлива.

В колледже я стану заниматься английской литературой. Я влюблена в слова — в их звучание, ритм, благоуханный аромат. Я любила их всегда, сколько себя помню, наверное, лет с трех, когда мама читала мне вслух первые книжки. Или даже раньше. Слова можно ощутить, потрогать, как пальцем бархат. Однажды я составила список самых красивых слов. Сапфир. Перезвон. Травинка. Анжелика. Хорошо бы меня звали Анжеликой… Надо взять себе за правило выучивать каждый день пять новых слов.

Очень хочется писать книги. Проблема в том, что писать особенно не о чем. Один раз она написала о девочке в лагере, одинокой девочке, с которой никто не дружит. Учительница ее похвалила, сказала, что верно схвачено настроение. Но с тех пор Айрис ничего больше не писала. Она подозревает, что особого писательского дара у нее нет, но, пожив на белом свете, она, возможно, еще найдет, что сказать читателю.

У них в школе раньше училась девочка, ровесница Айрис. Теперь она перешла в консерваторию и уже играет в симфоническом оркестре. Как, должно быть, чудесно иметь такие возможности для самовыражения. Айрис часто кажется, будто что-то внутри нее жаждет вырваться наружу и — не может. Грудь порой так распирает, так волнующе, так радостно, что окружающие — узнай они об этом чуде — посмотрели бы на нее недоверчиво и удивленно.

«Да-да, — думала Айрис, — внутри я совсем другая, совсем непохожая на ту, что видят перед собой люди».

21

Для учтивого и приятного собой выпускника Йельского университета, дипломированного философа, осенью 1935 года места нигде не нашлось. Не нашлось места и для привлекательной выпускницы Уэллесли, из очень достойной семьи, которая изучала изящные искусства в Европе и говорила по-французски лучше самих французов. Она не могла даже претендовать на место официантки, поскольку желающих получить такую работу было хоть отбавляй и все — с практическим опытом. Его не брали в швейцары, поскольку, во-первых, его облик не соответствовал облику истинного швейцара, а во-вторых, их по нынешним временам чаще увольняли, чем нанимали.

Перед сном, после полуночи, Мори выходил за свежей утренней газетой, просматривал колонки с предложениями о работе, а в пять утра уже ехал на метро по выбранным адресам: в магазин, на склад, на фабрику, из Бронкса в Бруклин и обратно. И возвращался ни с чем.

К октябрю они смирились: работы нет. В кошельке семьдесят долларов. В один прекрасный день Мори не стал покупать газету — лучше уж сэкономить пять центов. Тогда-то они и запаниковали.

Агата робко спросила:

— Неужели ты никого не знаешь? Ты ведь всю жизнь прожил в Нью-Йорке…

Как бы ей объяснить? Связь с друзьями детства давно потеряна. Не может он звонить и просить об одолжениях. Кроме того, их отцы в основном врачи или адвокаты, они ничем ему не помогут. А у предпринимателей и бизнесменов своих забот полон рот.

Единственная надежда — на Эдди Хольца. Конечно, от прежней дружбы не осталось и следа, но в Эдди было что-то, что позволяло Мори запрятать свою гордость подальше и обратиться к нему за помощью. Это «что-то», безусловно, делало Эдди честь. Эдди учился теперь в Колумбийской школе хирургов и терапевтов. Неустанная зубрежка принесла свои плоды, и Мори с легкой завистью подумал, что Эдди всегда будет на плаву и всегда добьется своего. Его отец владел тремя или четырьмя обувными магазинчиками в Бруклине. Может быть, он…

— Я спрошу у отца, — ответил Эдди. — Попробуем что-нибудь сделать. Мори, ты счастлив?

— Да, очень. Если б не безработица… Ты, значит, слышал, что я женился?

— На двоюродной сестре Криса Гатри, верно?

— Да. И наши родители, и ее, и мои… Короче, мы с ними порвали. Поэтому я к тебе и обратился. Мы с тобой часто расходились во мнениях, Эдди, но я знаю: ты не забудешь старой дружбы.

— Погоди, я пока ничего для тебя не сделал. Но попытаюсь.

Магазин находился всего в двух кварталах от метро. Идти недалеко — уже неплохо. Длинное узкое помещение втиснуто между «Шерстяными тканями» и «Одеждой для малышей». Витрину заполняли образцы обуви, в основном детской. Кроме него здесь работали еще двое продавцов, Резник и Санторелло, оба очень давно, не меньше пятнадцати лет. Получали они по сорок долларов в неделю. Мори занял место третьего, недавно умершего продавца и должен был получать двадцать долларов.

— Да, босс немало сэкономит на смерти Биндера, — говорили Резник и Санторелло. — Биндер работал еще дольше нас, и ему платили сорок пять.

Мори беспокоило, что работы на троих, в сущности, не хватает. Порой до обеда заходили человек пять-шесть: мать с ребенком во время прогулки, рабочий за тяжелыми сапогами для стройки, молоденькие девушки за дешевыми лакированными туфельками-лодочками для танцев да еще старушка в растрескавшихся ботинках. Она долго отсчитывала однодолларовые бумажки, а последний доллар набирала мелочью из кошелька. После трех по дороге домой забегали школьники с матерями. Малыши толкались и ссорились в очереди на лошадку-качалку. Мори ладил с ними быстро, а при необходимости бывал очень терпелив. Так что матери в следующий раз просили, чтобы их обслуживал именно Мори. Он с грустью замечал, что эти бедные люди могли одевать и обувать детей, лишь отказывая себе в самом необходимом.

Время до обеда тянулось нудно. Мори стоял у окна и ловил себя на том, что от скуки позвякивает мелочью в кармане — совсем как Резник и Санторелло. А ведь их привычка его поначалу так раздражала. Он смотрел на редкие, медленно ползущие машины, на автобус, что высаживает на углу пассажиров, на выходящих из метро людей — двое-трое в поле зрения. Куда они спешат? Ведь рабочий день давно начался. К магазину напротив подъехала «скорая помощь»: кому-то плохо. Это уже вполне событие. Жаль, нельзя приносить с собой книгу из библиотеки. Он мог бы, по крайней мере, перенестись с этой унылой улицы, из этого унылого 1935 года в какое-нибудь светлое место, где люди ведут более веселую и значительную жизнь. Но он не хотел противопоставлять себя сослуживцам, поскольку ничего, кроме неприязни, книга в его руках у них не вызовет. Он чувствовал, что выказывать превосходство было бы с его стороны даже негуманно. В их беседах он особого участия не принимал, подключался, только когда обсуждали бейсбольные матчи. Это случалось достаточно часто. Но еще чаще обсуждались дела «семейно-денежные». Именно так, одним длинным словом, поскольку проблемы были бесконечны и нерасторжимы. Жене надо удалить матку — где взять деньги на операцию? Тесть остался без работы — как жить двум семьям на одну зарплату? К тому же, наверно, придется потесниться и взять тестя с тещей к себе. Значит, старший сын будет спать на кушетке. А где прикажете дочке принимать ухажера? У нее такой приятный молодой человек, работает в «Консолидейтед Эдисон», на хорошей должности — и что же? Прикажете с ним расстаться из-за старого дурака, который для них пальцем за всю жизнь не пошевелил? «Но делать нечего, — вздыхал Санторелло. — Отец есть отец. Жена уже все глаза выплакала. Вечером хоть домой не ходи, чтобы причитания не слушать». Резник кивал умудренно, понимающе; взгляд глубоко запавших темных глаз, печальный, скептический и одновременно всеприемлющий, напоминал папин. Мори из-за этого не мог порой смотреть Резнику в лицо. Резник кивал и вздыхал: семья, семья… Мой брат должен мне сто пятьдесят долларов, и надо бы заставить его заплатить, взять где-нибудь кредит и вернуть мне деньги, но он все обещает отдать, клянется, а мы с ним всю жизнь вместе — не разлей вода. И я ужасно не хочу ссориться, но… Сто пятьдесят долларов! Это не шутка.

Мори их обоих ужасно жалел. И думал: они, бедняги, застряли тут навсегда, а для меня все это временно, я скоро вырвусь, не может же эта экономическая депрессия длиться вечно. Да, у меня есть будущее. Но чем, в сущности, отличаются от меня эти двое? Количеством прочитанных книг? Неужели здесь — их судьба? Кланяться и завязывать коробки с обувью до конца дней своих?

Слишком много времени на дурацкие мысли. Потому и хандра. Пора с этим кончать. Счастье еще, что дома есть Агги, а не их сварливые, несчастные жены. И мы с ней продержимся. Заработок двух недель уходит на оплату квартиры. Значит, на все про все остается около сорока долларов в месяц. Восемь в неделю на еду, итого — тридцать два, остается восемь — на проезд, газ и электричество. Продержимся, если не сносим одежду и обойдемся без медицинских счетов. Кстати, Джордж Андреапулис обмолвился, что ему вроде нужно кое-что перепечатать. А нанять секретаршу он не может — контора-то с гулькин нос. Агги ему все напечатает, она прекрасно печатает. Только Джорджу придется раздобыть машинку, потому что свою я отдал Айрис, а Агги свою оставила дома. Но Джордж суетиться не станет — значит, не видать нам этой работы как своих ушей. Разве что… Голова у него пошла кругом, и он понял, что никогда прежде не тратил столько усилий на мелочи, мелочи, мелочи…

Примерно месяц назад он, придя с работы, застал за столом свою сестру, мирно беседующую с Агги. Она явилась прямо из школы: в клетчатой юбке, в свитере, с тонкой жемчужной ниткой на шее. Наверно, те бусы из настоящего, не искусственного жемчуга, что ей подарили еще в детстве. На ногах у Айрис были сапожки со шпорами, по нынешней моде. Учебники лежали стопкой на полу, возле стула. Она поднялась ему навстречу, поцеловала.

— Здорово я тебя удивила?

— Еще бы! Но я очень рад! Вы успели познакомиться?

— Я только вошла. Очень долго плутала. Мне никогда не приходилось бывать в этом районе.

— А как ты узнала адрес?

— На почте. Сообразила, что ты оставишь там адрес, чтобы пересылали письма.

— Я и забыл, какая ты умница!

Она покраснела. Строгое лицо внезапно смягчилось.

— Ты сказала… кому-нибудь, что идешь сюда?

— Маме. Она поплакала немножко. И ничего не ответила. Но было видно, что она рада.

— И больше никому?.. — Он не мог произнести: папе, отцу.

— Мне не хотелось идти тайком, поэтому утром я сказала, что вернусь поздно, потому что собираюсь к тебе. Я это громко сказала, папа наверняка слышал из прихожей. Я ничего не делаю тайком, — с гордостью повторила она.

Он вдруг взглянул на сестру совершенно новыми глазами. Она — личность. Не то она изменилась, не то он сам. Прежде он ее вовсе не замечал, она просто была, всегда, как диван или кресло, которое стоит в комнате, сколько он себя помнит, на которое можно ненароком наткнуться в темноте. Но теперь она — личность.

— Я люблю тебя, Айрис, — просто сказал он.

Агги с удивительным тактом — неотъемлемой частью ее обаяния — принялась накрывать к чаю.

— Айрис на том же перепутье, что и мы с тобой пять лет назад, — весело сообщила она. — Штудирует университетский справочник.

— Мне думать особенно не о чем, — отозвалась Айрис. — Выбора нет. Пойду в Хантер. Да я и не против. Там, говорят, неплохо.

— Что такое Хантер? — поинтересовалась Агги.

Мори захлестнула волна вины перед Айрис. Родители дали ему больше шансов: не забрали из частной школы, а потом отправили в Йель.

— Хантер — бесплатный колледж города Нью-Йорка. Туда принимают только самых одаренных, с высшими баллами по всем предметам, — объяснил он.

— Понятно. Айрис, а что потом? Ты выбрала какую-нибудь профессию? Чем раньше выберешь, тем лучше. Не то останешься безработной вроде меня.

— Я хочу преподавать, — ответила Айрис. — Если, конечно, найду место. Но готовиться буду к этому.

Она размешала сахар в чае. Такая спокойная, собранная. Повзрослела. Айрис склонилась над чашкой, и он смотрел на ее черную макушку. Вдруг она подняла голову и сказала:

— Ты, наверно, хочешь узнать, как дела дома? И боишься спросить…

Он поразился ее проницательности.

— Ну, конечно. Расскажи.

Так он узнал, что отец с Малоуном продолжают заниматься эксплуатацией зданий для банков и фирм. Концы с концами сводят, но не более того. Мама тоже по-прежнему: благотворительные сборы, комитеты. Несколько недель у них жила тетя Руфь с младшими девочками — в промежутке между переездами с квартиры на квартиру. Джун вышла замуж, и вся семья работает у ее свекра — все на неполном рабочем дне.

— В основном их все-таки кормит папа, — закончила она свой рассказ, и Мори мог бы легко добавить непроизнесенное: «Вспомни же, папа хороший, добрый! Постарайся его понять, не таи на него обиду».

Что ж, Айрис всегда любила папу больше, чем он.

А потом Мори проводил ее до метро, потому что уже темнело. Он смотрел вслед, а Айрис спускалась по лестнице с учебниками под мышкой. Вдруг она оглянулась и крикнула:

— Я приеду еще!

Прошла еще несколько ступеней, снова оглянулась:

— Мне понравилась твоя жена, Мори. Очень понравилась.

Каблучки быстро-быстро застучали вниз по лестнице. Он смотрел, пока она окончательно не скрылась из виду. В горле стоял ком нежности, боли, утраты и еще чего-то, вовсе не выразимого словами. Он даже рассердился. Сморгнул. И пошел домой.

…Такая вот дурацкая жизнь. Нет, разумеется, он и не рассчитывал прожить без забот и печалей, хотя кто-то, наверное, живет — хотя бы иногда. Но только не мы. Не наш это удел. Гнусный город, гнусные времена. А мне так хочется счастья для Агаты! Ее должны окружать цветы, море цветов… Он машинально считал автобусы на углу: целых два за последние пять минут, а другой раз стоишь полчаса, а автобуса нет как нет. Смешно. Нелепо… Его размышления прервал стук входной двери. В магазин, пихаясь локтями, ворвались трое мальчишек в сопровождении измученной мамаши.

— Мистер! Нам нужны кеды. Три пары.

Как-то раз, спустя несколько месяцев после их собственной свадьбы, они получили приглашение на чужую: к девочке, с которой Агата училась в колледже. Распечатанный конверт и карточка с приглашением валялись на откинутой крышке бюро. «Пресвитерианская церковь на Пятой авеню. Прием в Речном клубе сразу после венчания».

— Вот здорово, — обрадовался Мори. — Всех друзей повидаешь.

Она продолжала резать хлеб, не поднимая головы. Мори насторожился:

— Почему ты молчишь? Что-то не так?

— Нет. Все нормально. Но на свадьбу мы не пойдем.

Его пронзило: ей не в чем идти! Нет платья! Вот в чем дело.

— Агата, платье у тебя будет, — мягко сказал он.

— Нам такие расходы не по карману.

— Можно купить прекрасное платье за пятнадцать, даже за двенадцать долларов.

— Я же сказала — нет.

В последнее время она часто говорит с вызовом. Нервы. Да и немудрено… Он промолчал.

А придя на следующий день с работы, начал весело, как ни в чем не бывало:

— Я видел на витрине у Зигеля очень подходящее платье. Словно специально для тебя сшитое: белое, с голубыми цветами, с пелериной. Сходи завтра, посмотри.

— Я не хочу на свадьбу.

— Но почему?

— Не знаю. — Она не отводила глаз от вязанья. Спицы так и мелькали.

В нем вскипела волна раздражения, почти злости.

— Не отделывайся отговорками! Отвечай начистоту! Ты стыдишься меня?

Она взглянула на него в упор:

— Что ты несешь? Немедленно извинись! Какая гадость…

— Хорошо, прости. Но объясни, по крайней мере, почему ты не хочешь идти. Скажи словами!

— Ты не поймешь. Ну, просто это получится очень искусственно, на один день: туда и обратно. Мы же с ней на самом деле живем на разных планетах. К чему возобновлять отношения, которые невозможно поддерживать?

— Значит, я все-таки лишил тебя всего, всей прежней жизни…

— Мори! — Она вскочила и порывисто обняла его. — Мори, все не так! Да мне и дела нет до Луизы с Форстером. Просто все так перемешано, одно цепляется за другое… Когда-нибудь, когда мы обоснуемся в своем доме, у меня поменяется настроение и мы заведем кучу новых друзей.

Он стоял посреди комнаты, держал ее в объятиях и впервые чувствовал, что она не с ним, а где-то далеко-далеко.

В день свадьбы он по дороге с работы настроился быть особенно нежным и предупредительным: Агата наверняка думает о том, как подруга в цветах и кружевах идет к аналою, о том, чего сама Агата оказалась лишена. Открыв дверь, он не поверил своим глазам: она была пьяна.

— Праздную Луизину свадьбу, — заявила она. — В одиночестве.

Он был изумлен, сердит и напуган. Что делать с пьяными, он представлял весьма приблизительно, но, вспомнив про черный кофе, немедленно отправился на кухню, а спустя несколько минут вернулся в комнату с чашкой и заставил Агату выпить.

Хотя она пыталась обратить все в шутку, Мори видел, что ей стыдно.

— Прости, что так получилось, — сказала она наконец. — Немного перебрала, забыла, что нельзя на пустой желудок.

— Я вообще не очень понимаю, — осторожно начал Мори, — зачем ты это сделала. Так странно, в одиночку…

— В том-то и причина, — сказала она. — Так ужасно сидеть тут одной. Тишина — аж в ушах звенит. Целый день безвылазно, в этой дыре…

— Ты можешь читать, гулять… Придумай себе любое занятие.

— Мори, ну посуди сам, не могу же я читать с утра до вечера. Хочешь, чтобы я ослепла? Ты хоть раз задумался, как проходят мои дни? Напечатаю две строчки для Джорджа, пройдусь тряпкой по столу и полке, и все!

— Прости, Агги. Я действительно не представлял, что тебе так тяжко.

— А ты представь! Ну, допустим, я вышла погулять. Я же тут ни души не знаю, женщины гуляют только с колясками и говорить мне с ними в общем-то не о чем. Ах, нет, одну душу я знаю, это — Елена. Могу повести ее на рынок, на урок английского языка. Это редис, скажи «ре-дис», а это огурец…

— А Елена-то как живет? Дом остался на другом конце земли, языка не знает…

— Не болтай глупости. У Елены тут вся семья, настоящая любящая семья, да еще друзья из греческой общины — и сколько! Ее родители в Джордже души не чают. У Елены со всех сторон любовь, поддержка и защита.

Он понял. И замолчал. Надо осмыслить и заполнить их жизнь. Но чем и каким образом? В постели он беспокойно ворочался с боку на бок и вдруг почувствовал, как Агата повернулась, вот ее руки, ее губы, и вмиг все страхи и тревоги развеялись, словно дым.

Он уже отплывал на волнах легчайшего, светлейшего сна, как вдруг услышал ее шепот:

— Мори, Мори, я забыла вставить колпачок! Как ты думаешь, ничего?

Он вмиг очнулся, вскинулся:

— Боже упаси! Еще этого нам не хватало.

— Какая же я дура! Ну ничего, больше это не повторится, честное слово.

Но Мори уже не покидала тревога. На следующую ночь в решающий момент он вдруг отстранился:

— Ты вставила? Не забыла?

Агата села:

— Как ты разговариваешь? Ничего себе романтик, пылкий любовник!

— Какого дьявола? У меня что, нет права спросить?

Она заплакала. Он зажег свет.

— Погаси! Почему ты вечно наставляешь на меня прожектор?

— Я хоть что-нибудь делаю правильно? Любовник я плохой, свет зажигаю не вовремя. Ладно, пойду на кухню, газетку почитаю.

— Мори, не надо! Ложись. Ну, прости меня, я просто чересчур ранима, я знаю, что так нельзя.

Его мгновенно охватили нежность и жалость. Она сидела на кровати: совсем девочка, с копной кудряшек, в белой ситцевой ночной рубашке с оборками, в глазах — слезы.

— Да я тоже хорош, Агги. Дерганый, перепуганный. Ты ни в чем не виновата. Но ребенка нам сейчас нельзя заводить, никак нельзя. Может, не следует тебе все это говорить, женщина ведь должна быть за мужем, как за каменной стеной, но я вправду боюсь…

— Скажи мне, любимый, все скажи!

— Похоже, я останусь без работы. Санторелло слышал, что магазин скоро закроют. Торговля-то не бойкая.

— Может, Эддин отец найдет тебе место в другом магазине?

— Я и просить не буду. Есть люди, проработавшие с ним по десять лет, а то и больше. Не станет же он увольнять их, чтобы взять меня.

Ближе к рассвету Мори проснулся, почувствовав, что он один в постели. На кухне горел свет. Агата сидела, просто сидела у стола в безысходной, горькой печали. На столе стояли бутылка вина и рюмка.

— Агги! Сейчас пять утра! Что ты тут, черт побери, делаешь?

— Я никак не могла заснуть — все ворочалась, крутилась. Ну и встала. Чтобы тебя ненароком не разбудить.

— Я спрашиваю про вино.

— Я тебе уже объясняла. Оно успокаивает, помогает расслабиться. Я подумала: выпью и засну. Ну что ты смотришь, будто я пьяная?

— Агги, пить — дурная привычка. Мне это не нравится. Нельзя рассчитывать, что вино решит все проблемы. Кроме того, это дорого.

— Я потратила пятнадцать долларов, которые ты хотел дать мне на платье. Купила пару бутылок. Ну не сердись, Мори, прошу тебя.

Его уволили через месяц, в пятницу. Получив расчет, он побрел домой. Постарался пройти по лестнице бесшумно, надеясь, что жизнерадостный и по-европейски церемонный Джордж Андреапулис не услышит и не выскочит навстречу с приветствиями. Сил для вежливости у Мори сейчас не было.

Он открыл дверь. Надо выложить ей сразу и покончить с этим, а потом сесть вместе и спокойно рассудить, что предпринять дальше. Дай только Бог, чтобы Андреапулис в ближайшие недели подкинул ей побольше работы. Пускай печатает.

Агата сидела на краешке кровати, руки — на коленях, точь-в-точь девочка в танцклассе, ожидающая приглашения на танец.

— Мори, я беременна, — сказала она.

Все, что с ними происходило, происходило на фоне невыносимой жары. Когда я состарюсь, думал Мори, так и буду вспоминать Нью-Йорк и все наши беды: скрежет подземки, кисловатый запах раскаленного металла, вывески «Вакансий нет», влажные простыни и лежащую поверх них Агату с раздутым животом. И публичные библиотеки, где я коротаю время с полудня до вечера: если с утра работа не подвернулась, дальше искать без толку, лучше уж пойти в библиотеку.

— Хуже нет, чем искать работу летом, — сочувственно говорил Джордж Андреапулис.

— Зимой будет хуже. Кстати, у меня нет зимнего пальто, и галоши прохудились. Одна надежда, что зима выдастся не слякотной, а морозной и снежной.

— Возможно, у одного из моих клиентов найдется для тебя работа, — с сомнением сказал Джордж. — Постараюсь не проморгать. Я тут составлял завещание для человека, который держит кулинарию в хорошем месте, на проспекте. Дела у него идут в гору. Может, к осени он надумает взять помощника.

Однажды утром, в сентябре, Агата неуверенно сказала:

— Я не знаю, как ты отнесешься… Пообещай, что не рассердишься!

— Обещаю.

— Я тут подумала… Помнишь, я рассказывала, что у моего отца есть кузен. Я всегда называла его дядя Джед. На самом деле он нам даже не родня, он муж папиной двоюродной сестры, которая уже умерла. Я уверена, что он меня помнит. Своих детей у них не было, и он меня очень любил. Присылал мне на Рождество чудесных кукол, а к шестнадцатилетию подарил жемчужные бусы, первые в жизни.

— Да, да, — кивал он, стараясь не раздражаться. Все пустое. Болтовня. В такую пору жизни они должны быть счастливы. Ни о чем не тревожиться. Черт бы побрал мир, который умудряется испортить все самое прекрасное. Их с Агатой ребенок! Его ребенок растет в ее чреве, и у него уже все есть: и ноготочки, и ресницы. Чудо!

— …вице-президент банка «Барлоу-Манхэттен», занимается вкладами. Раньше я не хотела к нему обращаться, боялась, что папа узнает. Но теперь мне все равно, стыдиться нечего. Ты сходишь к нему?

Он молчал. Пресмыкаться перед ее родней? Просить милостыню?

— Я, конечно, позвоню ему сперва. Ну, Мори?!

Для нее. Для ребенка, что растет в ней. Он появится на свет розовый, голенький, беззащитный. Я должен его согреть, прокормить, защитить.

— Позвони с утра. Я схожу, — произнес он. — Ты нашла гуталин? Надо почистить черные ботинки.

Дверь с Мадисон-авеню открывалась в вестибюль с разрисованными стенами: сцены из жизни голландских поселенцев, Питер Стивезант; индейцы перед судом; здание Казначейства; Джордж Вашингтон принимает присягу; конные экипажи на Пятой авеню; дети с обручами в Центральном парке. Ни тележек старьевщиков, ни доходных домов…

Он прошел по зеленому ковру, мягкому, точно мех. Высокий, уверенный в себе выпускник Йеля, образованный, достойный. Он ничем не хуже других. Так чего бояться?

На двери значилось «Джедедия Спенсер». Смешно! Иедидия — древнее еврейское имя на американский манер. И как солидно оно выглядит на медной пластинке, прибитой к двери из красного дерева. Никому из его знакомых и в голову бы не пришло дать ребенку такое имя. В наше-то время!

Все здесь темно-коричневое: мебель, кожа, костюм мистера Спенсера.

— Так, значит, вы и есть Агатин муж… Что ж, здравствуйте.

— Здравствуйте, сэр.

— Агата дозвонилась, когда вы были уже в пути. Жаль, что не раньше. Могли бы не беспокоиться.

— То есть, сэр?

— В нашем банке вакансий нет.

— Сэр, мы, собственно, и не надеялись. Мы подумали, то есть Агата подумала, что с вашим положением, связями в самых разных областях вы могли бы меня кому-нибудь рекомендовать.

— Я взял себе за правило никогда не просить наших клиентов об одолжениях.

Мистер Спенсер выдвинул ящик, достал ручку. Мори не видел, что он пишет — мешала большая фотография в серебряной оправе, — и понял, лишь когда ему протянули чек на тысячу долларов.

— Можете получить наличными через окошко в зале, — промолвил мистер Спенсер и взглянул на часы. — Естественно, я не хочу, чтобы Агата жила в нужде. Надеюсь, это ее поддержит, пока вы не приведете себя в порядок.

Мори поднял глаза. И прочел на надменном, холодном лице собеседника откровенную неприязнь.

«Приведете себя в порядок!» Я-то в порядке, подумал Мори. Пускай лучше мир приводит себя в порядок. Он положил чек обратно на стол.

— Большое спасибо. Это я не возьму, — сказал он и, развернувшись на каблуке, пошел к двери.

Руки вспотели, сердце бухало, точно молот. Какой стыд, какой чудовищный стыд. Как в страшном сне — из тех, что хоть раз снятся в жизни каждому, — будто идешь по роскошной улице и вдруг понимаешь, что на тебе только нижнее белье. Вслед за стыдом подступила тошнота.

На углу попалась закусочная. На завтрак он ничего не ел, только выпил кофе. И знал, что тошнит его от голода. Вправе ли он потратить деньги на бутерброд и солодовый коктейль — с шапкой взбитых сливок выше края стакана?

Взобраться на высокий стул у прилавка не было сил. Он опустился за столик, хотя знал, что это удовольствие обойдется ему в лишних десять центов — официанту на чай. Какой хладнокровный негодяй этот Спенсер! Даже не счел нужным что-либо пообещать — приличия ради. Скотина! Он так меня презирает, что даже не потрудился прикинуться вежливым…

В закусочную вошел мужчина и присел за тот же столик. Мори почувствовал на себе внимательный, неотступный взгляд. Мужчина произнес:

— Похоже, мы знакомы. Встречались на свадьбе в Бруклине пару лет назад.

Мори неопределенно хмыкнул.

— Да, точно, — продолжил мужчина. — Солли Левинсон — пусть земля ему будет пухом — праздновал тогда свадьбу сына. Ты ведь парень Джо Фридмана, верно?

— Да, но я вас не…

— Меня зовут Вульф Харрис. А твоего старика я знал, когда он еще под стол пешком ходил. Сейчас-то он небось совсем нос задрал, я ему нынче не ровня.

Мори промолчал. Странная встреча. Мужчина разглядывал его так откровенно, что Мори тоже не постеснялся взглянуть на него в упор. С виду — лет пятьдесят, правильные, решительные черты. Короче, лицо, каких в городе тысячи. Выделял его, пожалуй, взгляд — пронзительный и умный. Темный, строгий, очень дорогой костюм; часы с цепочкой — золотые. Мори видел длинную отставленную в проход ногу: ботинки у Вульфа Харриса ручной работы.

— Я не стал бы этак костерить твоего старика, если б не знал, что он тебя выставил из дому.

В иные времена — в юности, до всех невзгод, когда у Мори было побольше гордости, настоящей или ложной, не важно, — он не позволил бы незнакомцу так бесцеремонно вторгаться в свою жизнь. Но сейчас его не возмущало ничто.

— Я знаю о вас только две вещи: у вас потрясающая память и прекрасно налаженная система осведомления.

Собеседник засмеялся:

— Никакой системы нет. Информацию эту я получил случайно. Встретил на улице Соллину дочку, ну эту, пампушку, которая слишком много болтает…

— Знаю. Сесилия.

— Она и рассказала. Мне, собственно, это было ни к черту не нужно, я и слушал-то вполуха. Но насчет моей памяти ты не ошибся. Что есть, то есть. Что раз услышу — никогда не забываю. Никогда. Этого у меня не отнимешь. Чему смеешься?

— Да просто подумал, что у вас вряд ли что отнимешь, не только память.

Помедлив секунду, Вульф Харрис тоже засмеялся:

— Ты прав, чтоб тебя черти съели! Ты и сам малый не промах!

— Спасибо.

Официантка с блокнотом и ручкой подошла принять заказ.

— Двойной чизбургер, жареную картошку, лук отдельно, коктейль и два пирожных.

— Мне, пожалуйста, горячий бутерброд с рыбой, — сказал Мори.

— Что будете пить? — нетерпеливо спросила девушка.

— Ничего. Мне только бутерброд.

— Вот еще глупости! — возмутился Вульф Харрис. — Будешь мне тут клевать, как канарейка! Что мне, то и ему, мисс! Спокойно, я плачу!

Мори покраснел. Неужели так очевидно, что он голоден? Нет, наверное, дело в одежде. Воротничок совсем потертый. И ботинки прохудились — он, должно быть, заметил, когда входил.

— Отвратительная забегаловка. Зато быстро. У меня в час назначена встреча на углу Мадисон и Сорок пятой.

Вульф Харрис замолчал. Мори тоже не мог поддержать беседу. Через некоторое время мистер Харрис наклонился к нему:

— Ну, как дела? Что нового? Чем занимаешься?

Почему, почему он обязан рассказывать? Почему нельзя ответить коротко: не хочу, мол, говорить о своих делах, я не в настроении. Почему нельзя? Потому что я никто и ничто. А когда ты никто и ничто, тобой командуют и помыкают, как хотят. И он стал вдруг послушным, робким ребенком.

— Что нового? Моя жена беременна. А я, к сожалению, ничем не занимаюсь.

— Безработный?

— Работал в обувном магазине, но его закрыли.

— Что еще умеешь делать, кроме как туфлями торговать?

Злая, жаркая горечь полыхнула, обожгла.

— Сказать по правде, ничего. Четыре года в Йеле, а в итоге — шиш.

— Я бросил школу после седьмого класса, — с некоторым даже удивлением сказал его собеседник.

— И что? — Мори вскинул глаза и встретил острый проницательный взгляд.

— А то, что я могу предложить тебе работу. Разумеется, если хочешь.

— Хочу, — не задумываясь сказал Мори.

— Но ты даже не знаешь какую.

— То есть смогу ли я ее выполнять? Постараюсь научиться.

— Машину водить умеешь?

— Конечно, но своей у меня нет.

— Не проблема. Купим.

— И что я с ней буду делать?

— Кататься. Будешь поутру объезжать Флэтбуш, по адресам, которые я тебе дам, собирать кой-какие бумаги и привозить на квартиру.

— И все?

— Все. Ты забыл спросить об оплате.

— В любом случае это больше, чем я зарабатываю сейчас.

— Эге, парень, ты я вижу совсем на мели? — Голос мужчины прозвучал неожиданно мягко, сочувственно. — Ну-ну, выше голову. Я положу тебе семьдесят пять долларов в неделю.

— За то, что я буду бумажки развозить?

— И держать язык за зубами. Ясно?

— По-моему, да. Что неясно, спрошу, когда выйдем на улицу.

— Значит, понял. А теперь ешь. И если не наешься, говори — добавим. Я люблю, чтобы люди выкладывали все напрямую. Только не всем подряд. И в свое время.

Этот жадный голод возник не в одночасье, не от кофе на пустой желудок. Он накапливался неделями. В общем-то Мори ничего толком не ел, перебивался печеньем и супами из пакетов, а молоко, апельсины и бараньи котлеты подкладывал Агате. Теперь по телу разливалась приятная теплая сытость — от мяса, от густого молочно-солодового коктейля. Тут пахнет политикой. Да-да, не иначе. Голоса на выборах. Что ж, это не преступление против рода человеческого, никто не пострадает, не умрет. Богачи просаживают в казино многие тысячи, так почему бы беднякам не рискнуть своими жалкими трудовыми сбережениями? Все это не так просто, я пытаюсь оправдать дурное дело. Но холодильник будет полон, и мы купим все, что надо для ребенка, и зимнюю одежду для Агаты. Мне не придется прятаться от Андреапулиса в день, когда надо платить за квартиру…

Они вышли на тротуар, на ставшую вдруг приветливой Мадисон-авеню. Мимо, смеясь, проплыли две хорошенькие, ярко накрашенные секретарши и с интересом взглянули на Мори. Какой-то человек вошел в галантерею; на витрине завлекательно сверкали белоснежные рубашки и фуляровые галстуки. Воистину мир был мил и дружелюбен.

— Какая удача, что мы оказались за одним столиком, мистер Харрис, — сказал Мори.

— Называй меня Вульф. Вот телефон, позвонишь завтра утром, сговоримся о встрече. Тогда я разъясню все детали. Сейчас это делать не стоит, сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Мори. — И знайте, на меня можно полностью положиться.

— Знаю. Иначе я б с тобой вовсе не заговорил. Я ж человека с первого взгляда секу, насквозь. Что скажешь жене?

— Что собираю налоги. Она вникать не станет.

— Я так и думал. Из благородных, что ли?

— Вроде того.

— Ну, ладно. Звони завтра. В десять тридцать. Не раньше. Не позже. Вот пока что двадцать долларов на расходы… Погоди, возьми еще двадцатку. Купи себе пару туфель.

— Но на туфли не нужно двадцать долларов. Я могу купить за шесть.

— За двадцать. Терпеть не могу дешевую обувь.

В воздухе засквозило осенним холодом, и Мори сократил прогулку. Ввез коляску по ступеням и поставил внизу, под лестницей. Наверх можно не тащить, Андреапулис с женой ничуть не возражают. Да и коляска хороша — украшает холл. Английского производства, из темно-синей кожи, металлические части хромированы. Такие коляски толкают перед собой по Парк-авеню чопорные няни-гувернантки в плащах и шляпках с вуалью, тоже синих. Коляску прислали в подарок с его работы, когда родился Эрик. Без сомнения, по приказу самого Вульфа Харриса. Это его обычный стиль: щедрость и скрупулезность. Цветы на похороны и фрукты к столу, когда у Скорцио умерла мать; подарки на свадьбу, на первое причастие, на бар мицву. Потрясающая память.

Мори вынул из коляски спящего малыша. Теплая, душистая головка скользнула ему на плечо. Мори отнес ребенка наверх и, по-прежнему спящего, уложил в кроватку. Посмотрел на часы. До кормежки полчаса. Сунул палец под подгузник. Мокрый. Ладно, пускай спит, нечего будить и перепеленывать, все равно через пятнадцать минут снова нальет. Мори довольно улыбнулся своему опыту и сноровке. Когда ему случалось приходить домой пораньше, а случалось это нередко, поскольку с работой он управлялся в два счета, он с удовольствием отпускал Агги проветриться. В это первое лето жизни Эрика он провел много часов на крыльце, с книжкой, возле спящего сына. Женщины-соседки, особенно уроженки других стран, подталкивали друг дружку локтями, проходя мимо. Смешно им, видите ли, что мужчина гуляет с ребенком. Пошли все к черту!

Скоро вернется Агги. Он дал ей чек на вполне крупную сумму, чтобы оделась с ног до головы. Несколько дней назад она уже купила костюм цвета спелой клубники — очень красивый и сидит отлично. Агата стройная, тоненькая, будто и не рожала. Нет, все-таки ничто не сравнимо с ощущением, когда можно сказать: пойди купи себе что-нибудь, купи все, что хочешь. Чувствуешь себя… мужчиной!

Ему повысили зарплату. Теперь он получает девяносто в неделю плюс все расходы на машину.

«Автомобиль бери черный, двухместный, — дал наказ Вульф Харрис в то первое утро, — самый неприметный. И внимание к себе не привлекай: никаких нарушений, штрафов, ничего. По дороге смотри в зеркальце: нет ли хвоста. Глаз с этого зеркальца не спускай. Если почуешь, что привязались, поезжай медленно, не вызывая подозрений. Остановись у первой же пивной, вылези не спеша, пройди в туалет и спусти в толчок все, что есть в карманах. Потом так же неспешно выйди — медленно, ты понял? — выпей у стойки кружку пива. Короче: ты обыкновенный парень и все делаешь обыкновенно. Ясно?»

Вполне. Он приобрел черный «грэм-пейдж» и никаких неприятностей с полицией пока не имел. С машиной было удобно, они даже несколько раз возили ребенка на пляж. И никаким конспиратором Мори себя не чувствовал. Он даже не чувствовал, будто делает что-то противозаконное, хотя знал: дело подсудное. Это было неприятно, даже противно, но сама работа его ничуть не отвращала. Они же никому не причиняют настоящего зла. Просто закон считает это злом.

Их контора располагалась обычно в квартире жилого дома; адреса менялись каждые несколько месяцев. С тех пор как Мори приступил к работе, они уже один раз переехали. Квартирка была самая скромная, отчетные книги хранились на кухне, телефон стоял там же. Хозяйка дома выглядела еще моложе Агги — если это вообще возможно. У нее было двое детей. Вся картина дышала такой идиллической невинностью: мать ведет бухгалтерию, девочки рядышком обедают!..

Люди, с которыми он работал, так же мало походили на преступников, как и он сам. Скорцио, говоривший с ужасным акцентом, да и Фельдман напоминали его сослуживцев из обувного магазина: такие же отцы семейств, они так же, денно и нощно, пеклись о своих чадах и домочадцах. Разница состояла лишь в одном: эти не ломали голову, где бы взять денег. Им хватало и на летний лагерь для детей, и на педагога по музыке. Урчало-Бурчало, прозванный так благодаря некоторым свойствам своего живота, был грубоват, но порядочен и добродушен. Когда Мори заболел гриппом, Урчало сам отвез его домой и квохтал над ним, точно наседка. А счетовод Брухман! Вот это голова! Точно вычислительная машина. Если б не депрессия, он бы далеко пошел, будьте покойны. Том Спеллинг, следователь, который заходит раз в неделю за своей сотней, — да у него ж такое открытое, простое лицо! Как у Томаса Джефферсона. И никаких изъянов в этом честном человеке нет, кроме нужды, заставляющей на многое закрывать глаза. А как иначе поднимешь четверых детей, один из которых учится на зубного техника?

Ох уж эти разговоры о деньгах — ничтожных по сравнению с теми ошеломляющими суммами, которые ежедневно проходят через их руки. А ведь их группа не одна. Сложи весь доход — получишь несколько миллионов в неделю! Учтем еще, что это не единственное предприятие Харриса. Говорят, он потихоньку передает его в другие руки: вроде как ненужное, лишнее. Теперь, после отмены сухого закона, ему есть где развернуться. Владеет перегонными заводами в Канаде, целой сетью фирм по импорту спиртного, а на громадные доходы накупил по всей стране отборные земельные участки. Увлекательное, надо сказать, занятие — изучать эти финансовые и человеческие метаморфозы. «За всем этим стоит воротила покрупнее Харриса», — шепнул ему однажды Скорцио с почтительным благоговением. Джим Ланахан, отец сенатора. Они с Харрисом сколотили первичный капитал во времена сухого закона, и Ланахану теперь цена — десятки миллионов. «Харрис рядом с ним — мелкая сошка, даже на десять миллионов не потянет, — добавил Скорцио с ухмылкой. — Но Харрис — наследный принц, об этом не забывай. И уж если он тебя полюбил, проникся, то в лепешку для тебя расшибется».

Мори поинтересовался, видит ли Харриса кто-нибудь из напарников. Сам он не встречался с ним ни разу с тех пор, как был принят на работу.

«Раз в год, не чаще. На Рождество он устраивает для служащих праздник. У него дом на Айленде, большой дом, вокруг гранитная стена, как в Центральном парке. Тебя пригласят, будь уверен».

Агги, разумеется, поинтересовалась, где и с кем он работает и в чем эта работа состоит. «Собираю ренту для крупного владельца недвижимостью», — ответил Мори и, желая скрасить ложь хоть толикой правды, назвал Вульфа Харриса — имя, ровным счетом ничего для нее не значащее. И после, время от времени, упоминал то одного, то другого из своих напарников, чьи имена для нее тоже были пустым звуком.

Агата просила, чтобы он сошелся с кем-нибудь из коллег поближе и они стали дружить семьями.

«Ну почему тебе не пригласить в гости какую-нибудь пару? Мы же не видим никого, кроме Джорджа с Еленой. И живем в таком унылом районе, что и знакомство свести не с кем. Разве только у тебя на работе».

«Они тебе не понравятся», — вяло отозвался Мори.

«Позволь мне посмотреть на них и решить самой. В конце концов, я могу говорить с их женами о детях».

Что ж, она скучает, и ее можно понять. Не всякая женщина способна целиком уйти в материнство. Женщине, особенно такой, как Агги, — жизнелюбивой и яркой, — нужно куда больше. Не это ли жизнелюбие привлекло, притянуло его к ней, когда они встретились впервые? Им необходимо найти себя, укорениться в каком-то сообществе, стать частью целого. Корни. Он старался о них не думать — с тех самых пор, как ощутил эти корни, этот дух в родном городке Агаты и искренне ей позавидовал.

Жить в городе, где каждый прохожий на улице знает тебя по имени! Где друзья беспрестанно звонят, а то и просто приходят — без звонка. Что ж, когда-нибудь он вернет ей все это, он поставил себе такую цель. Пока же Мори глубоко страдал, зная, как страдает Агата. Письмо от матери тоже сыграло тут не последнюю роль.

Судя по всему, Агги тайком от него сообщила родителям о рождении Эрика. Во всяком случае, просматривая счета на письменном столе, он наткнулся на ответное письмо и прочитал его с начала до конца. «Ты и твой ребенок всегда будут приняты и желанны, — бросилось ему сразу в глаза. — Но твоего мужа отец никогда не примет. Сама я, пожалуй, не ставила бы столь жестких условий, но отца, учитывая его шаткое здоровье, я уговаривать не стану. Сердце его разбито, он удручен и неизлечимо болен. Все, за что он боролся в жизни, пошло прахом, единственная дочь сбежала из дому». А дальше какая-то белиберда о том, что ничего необратимого нет, что совершенную ошибку надо исправить, а не длить ее всю жизнь. Поэтому если Агги одумается… И в заключение: «Будь уверена, что мы тебя по-прежнему любим и ждем тебя и твоего ребенка».

Его буквально затрясло от гнева. «Будь уверена»!

«Прости, я прочитал письмо, — сказал он Агате. — Это неприлично, я знаю, но не удержался».

«Ничего. Я бы тебе все равно рассказала», — ответила она и разрыдалась. Подвернись ему в эту минуту ее идиотка-мать и скотина-отец, он убил бы их не задумываясь.

Ребенок зашевелился, заплакал. Плач походил на слабое блеяние ягненка. Бедное создание! Открыл круглый ротик, бьет себя по лицу кулачком, сучит ножками. Ну, что сердишься? Проголодался? Умело, радуясь собственной ловкости, Мори распеленал малыша. Чудесное тельце, крепкие тугие бедра всего лишь семи дюймов длиной, а между ними роза мужской плоти — маленькая, но самая настоящая. Крошечный мужчина. Гомункулус. Мори сменил подгузник, натянул ползунки и, удобно устроив ребенка на сгибе левого локтя, сунул ему в ротик бутылку: не холодную, не перегретую, а как раз нужной теплоты.

Малыш сосал и причмокивал. Он не ведает ничего, кроме нежных рук и нежных голосов. Пускай не ведает ничего другого и впредь. Но нет, это невозможно. Серые глаза, глубокие, точно два драгоценных опала, внимательно изучали отца. Одна ручонка потянулась, и пальцы обхватили отцовский палец с неожиданной силой. Мой сын. Я запомню этот день, что бы ни случилось, как бы далеко ни развела нас жизнь — а так оно, увы, и произойдет, — все равно я запомню этот октябрьский день с пятнами солнца на полу и обхватившую мой палец ручонку.

Агата открыла входную дверь, но он не двинулся с места: хотел, чтобы она застала их именно так.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала она резко.

Он обернулся. Она стояла у порога, в костюме клубничного цвета, в руках — коробка со шляпкой, коробка с туфлями и газета.

— Ты мне врал, — сказала она. — Ты собираешь не ренту. Ты рэкетир. В газете все написано.

— Что написано? Ты о чем?

Она протянула ему первую страницу. Полиция устроила обыск в квартире, которую снимает миссис Мари Шуец, арестован человек по имени Питер Скорцио. Вскрыты махинации, приносившие порядка пятидесяти тысяч долларов в неделю.

— Сомневаюсь, чтобы в городе было два человека по имени Питер Скорцио, — произнесла Агата.

Малыш дососал молоко. Теперь надо подержать его вертикально, подождать, пока срыгнет. Агате Мори ничего не ответил.

— Так, значит, все, что мы едим, вся моя одежда, все, к чему прикасается Эрик, — из этой грязи! — Агата говорила холодно, едва сдерживая ярость. — Почему ты лгал мне, Мори? Почему ты это сделал?

Его затрясло. Она права, но главное — другое! Задержись он сегодня подольше, его бы замели вместе со Скорцио. Видно, кто-то заложил. Может, полицейский? На их участок недавно прислали нового.

— Мне было стыдно. Я предвидел, как ты это воспримешь. И выбрал путь полегче — соврал. Прости.

— Что ты теперь будешь делать?

— А что я могу?

— Пойти утром и заявить, что больше у них работать не будешь. Или нет, позвони прямо сейчас этому, главарю вашей шайки, — с презрением сказала она, — и скажи, чтобы тебя не ждали.

— А дальше что? Думаешь, я не искал другую работу? Даже нашел один раз — в забегаловке, официантом, за двадцать два доллара в неделю!

— Так иди туда работать!

— А мы проживем на такие деньги? Молоко для ребенка, детский врач. И мы уже привыкли не экономить…

— По-твоему, это того стоит? Как же я сразу не догадалась, что дело нечисто? Чтобы босс посылал роскошные подарки на рожденье ребенка! И часы мне на Рождество. Какая же я наивная дура! Господи, до чего противно! Мне хочется скинуть эту одежду и выбросить на помойку, вместе с часами!

Он ее не прерывал, сказать было нечего. Она расплакалась.

— Мори! Самое ужасное, что и с тобой могло случиться то же самое! Вдруг вместо Скорцио арестовали бы тебя?! Провести в тюрьме годы и годы жизни! Ты — и вдруг тюрьма! Наша жизнь, семья, все разрушится…

— Скорцио не проведет там ни года, ни дня. Его выпустят под залог. Вероятно, уже выпустили. А через несколько недель обвинение снимут за отсутствием улик.

Она ошарашенно уставилась на него:

— Ты имеешь в виду, что они заплатят? Судье или еще кому-то?

— Именно. Так это и делается.

— И по-твоему, так и надо?!

— Разумеется, нет. Будь моя воля, я бы жил иначе. И буду жить иначе — при первой же возможности. Но пока…

— Ты к ним вернешься?

— Пока — да.

Зазвонил телефон. Он передал ребенка Агате.

— Это меня. Дадут новый адрес на завтра.

С тех пор как Эрик начал ходить, на полу всегда были разбросаны игрушки, и в квартире царил чудесный, живительный беспорядок, доставлявший Мори несказанное удовольствие. Но он никогда заранее не знал, какую картину застанет дома. Агата могла возиться с Эриком на полу, среди груды кубиков, и их воркование — матери и сына — достигало его слуха прежде, чем он открывал входную дверь. Еще его иногда встречал вкусный запах какого-то острого, иностранного блюда: Агата постепенно становилась отличным специалистом по греческой стряпне.

Но порой дом встречал его иначе. Темная кухня, полуосвещенная гостиная, мокрый до ушей Эрик надрывается от крика в манеже. И в забытьи, поверх покрывала, лежит Агата. Мори никогда не знал, что ждет его дома.

Он купил книгу про алкоголизм. Четыре дня собирался с духом и купил. Развернув обертку и положив книгу возле себя на сиденье машины, он понял, что признался себе в самом страшном.

Помимо прочего автор книги советовал не терять терпения, не выходить из себя: все равно этим ничего не добьешься. Легко сказать! И все-таки Мори был вполне терпелив. Впрочем, она не вела себя вызывающе, не была плаксива или агрессивна. Просто засыпала дурманным сном. Нездоровым сном — это он знал твердо. Еще он знал, что люди пьют, чтобы утопить в вине свои заботы и тревоги. Похоже, иначе его жена со своими тревогами справиться не могла.

— Елена спросила меня сегодня, где ты работаешь, — сказала она однажды. — Я уверена, они что-то заподозрили. Даже если бы у меня завелись подруги здесь, по соседству, мне было бы стыдно с ними общаться.

А как стыдно, как тяжело было ему вспоминать чем, какой жизнью поступилась Агата ради него: белые особняки, благородная старина, гордое достоинство. И вместо этого… А всему виной он, он один.

Однажды он еще с лестницы услышал счастливый лепет Эрика и понял, что малыш сидит на высоком стуле и радостно размазывает по нагруднику пюре из моркови или шпината. Бросив плащ на стул, Мори поспешил на кухню. Эрика кормила Айрис.

— Где Агги? — испуганно спросил он.

— Не беспокойся. Она прилегла. Голова чуть-чуть разболелась. Я велела ей лечь и сказала, что покормлю Эрика сама.

— Не ври, Айрис. Нечего ее покрывать. Она снова пила, и ты это прекрасно знаешь.

— Ну, вот и доели, — обратилась Айрис к малышу. — Давай тетя Айрис вытрет тебе ротик, и мы поедим персики.

— К черту! — Мори в сердцах хлопнул кулаком о колено. — К черту все! Тысячу раз!

— Не надо, Мори, не сейчас. Разрядишься позже. Ты напугаешь Эрика.

Мальчик смотрел на него, позабыв о ложке. Мори вышел из кухни. В ванную. Потом в гостиную. Встал у окна и уставился в никуда. Приоткрыл дверь в спальню; было темно, и лица Агаты он не разглядел. Она лежала, свернувшись калачиком, колени у подбородка. «Словно плод в утробе», — с отвращением подумал он и подошел ближе. Рука с обручальным кольцом откинута на подушку. Что-то заставило его дотронуться до этой руки, проверить — шевельнется ли. В нем мешались гнев, жалость, горечь. И он был не в силах распутать этот клубок.

Он вернулся на кухню. Айрис посадила ребенка в манеж. Эрик сыт и поиграет спокойно по крайней мере полчаса.

— В холодильнике пусто. Только жареная курица. Но Агги, наверно, хотела оставить ее на ужин. А сейчас ни то ни се — половина пятого.

— Сделай яичницу. Я в общем-то не голоден. Надеюсь, ты тоже. — Он знал, что говорит грубо, хотя не хотел ее обижать.

— Я сделаю омлет, — предложила Айрис.

— Все равно.

Ели молча. Мори вдруг ощутил, как он толстокож, как погружен в собственные неурядицы.

— Айрис, у тебя же семестр кончился. Как дела? — спросил он.

— Хорошо, — тихо ответила она. — Но ты не старайся быть вежливым, Мори. У тебя своих забот хватает.

Он не отозвался.

— Агги рассказала мне, как ты зарабатываешь на жизнь.

— Она не имела права!

— Не сердись на нее. Я давно знаю, уже несколько месяцев. Должен же человек с кем-то поделиться.

— По-твоему, я поступаю ужасно?

— Агги к такому не привыкла.

— А я что, привык?

— Конечно, нет. Но ты, видимо, можешь это выдержать. То есть считаешь, что должен. А она устроена иначе, она не выдерживает. Поэтому и пьет, понимаешь?

— Она таким способом не поможет ни себе, ни нам.

— Она это знает. И ей от этого только хуже.

— Ты всегда так хорошо разбираешься в людях?

Она бросила на него быстрый взгляд:

— Издеваешься?

— Боже упаси! Ты действительно понимаешь так много, а ведь тебе только семнадцать лет.

— Забавно. Мне-то кажется, что я понимаю совсем мало.

Он закрыл лицо руками:

— Я мечтаю найти нормальную, честную работу. Но ее нет! Я искал, честное слово, искал!

— Верю.

— Скажи, дома знают, чем я занимаюсь?

— Они выяснили. Не у меня! Через тетю Руфь. У нее есть родственники, которые поддерживают отношения с Вульфом Харрисом. Похоже, люди только и делают, что сплетничают.

— Ну и что говорят дома? Только честно.

— Мама ничего не говорила, как всегда. Ждала, пока папа скажет. А он сказал, что это скандал, бесчестье и все такое…

— Он может предложить что-то лучшее?

— Ты его не просил.

— А ты на моем месте просила бы?

— Не заставляй меня выбирать между вами.

— Почему он ни разу не позвонил? Скажи почему?

— Он старше, Мори, и он — отец, — тихонько ответила Айрис.

Когда за Айрис закрылась дверь, Агги еще спала. Он наполнял ванночку для Эрика и старался представить себе, как она общается с сыном, как проходит их день. Она ведь может быть такой веселой, мягкой, нежной! Она любит петь и часто поет, когда принимает душ, когда готовит ужин. Хорошо бы она пела Эрику, разговаривала с ним. Только бы не молчала. Перед рождением Эрика Мори прочел множество статей о воспитании младенцев и выяснил, что они очень чутки к настроениям взрослых. Нельзя омрачать его детство!

После купания Эрик был сонный и теплый. Мори поднял его, прижал к себе. Удивительно, но малыш для него — поддержка и утешение. Поддержка? Этот сонный комочек? Да! Мысли метались. Он положил Эрика в кроватку и подошел к закрытой двери в спальню. Уже семь часов вечера. Ей пора поесть. Рука замерла на дверной ручке: открывать не хотелось. И вдруг, некстати, вспомнилось, как давным-давно, задолго до свадьбы, они мечтали оказаться вдвоем за закрытой дверью. Как странно… Тогда казалось, что за час, всего один час, проведенный наедине, не жалко и умереть.

Она очнулась сразу — испуганная, виноватая.

— Который час?

Он присел на край кровати, взял ее за руку:

— Агги, я найду другую работу, честное слово, найду.

Ему назначили новую явку. У Тимми. Сказали: подъедешь к одиннадцати, заберешь «груз». Был летний день, из самых ярких, когда небо круглится, точно голубая фарфоровая чаша, и повсюду — только не в этом смрадном городе — пахнет травой.

Он выехал по Нью-Лотс-авеню и свернул налево. Пейзаж знакомый: неухоженная, неряшливая окраина, пустыри; кое-где цепляются друг за дружку домишки, чуть поодаль стоят одноэтажные магазинчики. Застройщики нарекли такие здания «налогоплательщиками». Это означало, что себя они окупают, но дохода не приносят. Как только настанут лучшие времена, их снесут и построят на этом месте что-нибудь поприбыльнее. Когда настанут лучшие времена…

Он остановился на пустынной улице возле нужного дома, который оказался убогой лавочкой. Тимми торговал конфетами. «Н-да, много не выручишь, — машинально подумал Мори. — Разве что школа где-нибудь поблизости есть. Тогда покупатели набегают после трех часов, да еще теплыми вечерами — с прогулок и танцев». Он вошел. У прилавка с газетами и журналами топтались двое: один — коротышка, другой — верзила. На полицейских вроде не похожи. Он глянул на них краем глаза и вопросительно посмотрел на Тимми, ожидая сигнала.

— Заходи, — сказал Тимми и провел его в заднюю комнату. Значит, эти двое не из полиции. Тимми его, разумеется, ждал и узнал по описанию.

— Меня зовут Мори, — кивнул Мори по-приятельски. — Нам с тобой предстоит часто встречаться.

Рассовав по карманам то, что вручил ему Тимми, он направился к выходу, но задержался у стойки и купил пакетик леденцов: во-первых, для отвода глаз, а во-вторых — товарища поддержать не грех. Оказавшись на улице, он не спеша двинулся к оставленной на углу машине.

За ней, вплотную, стояла другая. «Если полиция — пройду мимо», — решил он. Услышав за спиной топот, он резко обернулся и отступил, пытаясь пропустить бегущих. Но коротышка и верзила налетели на него и повалили на землю. Дверца машины распахнулась, и его, орущего, брыкающегося, втащили внутрь. На улице ни души, как на заброшенном кладбище. Это не полиция, но кто? Он лежал на спине, прижатый к полу. Взревел мотор, и машина рванулась вперед.

— Что вы делаете? Отпустите меня, ради Бога, отпустите! Скажите, что вам надо, я все отдам!..

— Слышь, Недомерок! Он все отдаст! — усмехнулся длинный. Раздался дружный гогот.

Сидел ли впереди кто-то, кроме водителя, Мори понять не успел. Недомерок ударил его кулаком в нос, и он зашелся от боли.

— Кто вы? Что вам надо? Скажите! Скажите же! Я сделаю все, только не…

Длинный слегка сполз с сиденья, и его острое колено впилось Мори под ребра.

— Это ты нам скажешь… — Колено вошло еще глубже. — Ты нам сейчас все скажешь. Что ты делал у Тимми? Мы-то знаем, но хотим услышать от тебя. Давай выкладывай!

— Если вы знаете… Я забирал кое-что для Скорцио… Господи! Уа-у! — Недомерок снова вмазал ему по лицу, но Мори чуть отвернулся и получил не в глаз, а по скуле и по разбитому уже, кровоточащему носу. — Спросите у Скорцио! Позвоните! Он объяснит…

— Так ты приятель Скорцио? Вот здорово!

— Позвоните ему! Спросите!

Кто-то спереди фыркнул:

— Ну и хмырь! Где только они берут таких остолопов?

— Бык, ну-ка объясни ему по-свойски, — смачно сказал Недомерок. — Этого господина, моего лучшего друга, зовут Бык. Полное имя Бычья Срака, но мы зовем его Бык. Он тебе сейчас все объяснит.

Колено Быка вошло под ребра еще глубже. «Я теряю сознание, — подумал Мори. — Или умираю».

— Послушай, дорогуша, — сказал Бык, — ты вляпался в чертовски неприятную историю, и никакой Скорцио тебе не поможет. Вы с приятелем сунулись на чужой участок. Может, Скорцио думает, что это его территория, но он ошибается, участок наш. И ты, сукин сын, убирайся отсюда ко всем чертям! — Он ухватил Мори за уши и, приподняв, изо всех сил долбанул его затылком об пол машины.

— Я же не знал! — Мори выл, кричал, плакал. — Господи! Я не знал, я не стал бы, я не буду!..

— Да заткните вы этого щенка! — сказал кто-то с переднего сиденья. — Выкидывайте, и дело с концом.

Машина накренилась на повороте, слегка замедлила свой бешеный бег. Они распахнули дверцу. Зияющий провал, за ним — мельканье. Его толкают, поднимают, выкидывают. Он слышит собственный вопль, пытается ухватиться за дверцу, за подножку, за пустоту…

Темнота; далекий ровный гуд, точно пчелы или машины на шоссе. Он попытался что-нибудь различить, поднял голову, и его пронзила острая боль — словно уши проткнули шилом. Он вскрикнул, и все вокруг внезапно озарилось. Он оказался в комнате. На потолке сияла лампа дневного света. Над ним кто-то стоял; слышались приглушенные голоса. Постепенно предметы и люди стали явью. Он лежал на кровати, возле него суетились сестры и нянечки. Их голоса и были тем гудом, который он различил с самого начала.

— Вот, мистер Фридман, вам уже лучше.

— Вы знаете, где вы?

Он нахмурился, не уразумев, чего от него хотят, но потом понял: проверяют, не повредился ли он в уме. Засмеяться он, однако, не мог — болели разбитые губы, и он, стараясь ими не шевелить, произнес:

— …айница?…айница?

— Да-да, верно, вы в больнице Святой Марии. Уже двое суток. Вы выпали из машины, помните?

— Д-да…

Помню. Ужас. Красная пелена перед глазами. Меня убивают. Между ног мокро. Не двинуть ни рукой, ни ногой. Распят. Злобные голоса, крики. Нечеловеческие крики. Кто кричит? Они? Он сам? А потом — провал за распахнутой дверцей, мельканье, свист в ушах, пустота. Помню.

Он содрогнулся, судорожно вдохнул.

— Ну-ну, — сказала сестра, — все хорошо. Вы сейчас заснете. Не надо разговаривать. Вы все помните, все понимаете — я знаю. И все у вас будет хорошо, скоро пойдете на поправку. У вас сильное сотрясение и рассечен лоб, но рану зашили, она скоро заживет. Еще сломаны ключица и два пальца на руке. Короче, вы легко отделались, повезло. Вас навещали жена и соседи. У жены все в порядке, мы велели ей идти домой. Так что ни о чем не волнуйтесь.

Спокойный, не допускающий возражений голос. Похож на мамин. Он уснул.

Спустя время — мужской голос. Ровный, сдержанный и тоже не допускающий возражений.

— Я — следователь Кольер. Доктор разрешил нам поговорить не больше пяти минут. Попробуйте рассказать, что с вами случилось.

Мори начеку, мысли четкие, ясные. Действие наркотиков почти иссякло, боль дикая. Все лицо словно обожжено. Интересно, каков он с виду? Надо отвечать, взвешивая каждое слово.

— Меня вытолкнули из машины. — Он еле ворочает языком: нарочно. Пускай следователь думает, что наркоз еще не отошел и мысли путаются.

— Это нам известно. Кто это сделал?

— Двое. Схватили. Засунули в машину. Потом вытолкнули.

— Все верно. — Он терпелив. — Вы их знаете? Видели когда-нибудь прежде?

— Никогда.

— Подумайте хорошенько. Вспомните о них хоть что-нибудь. Как они выглядели? Как говорили — с акцентом или без? Может, они называли друг друга по имени? Подумайте.

Помню ли? Никогда не забуду. Уродливое, скотское лицо; левый глаз косит, глядит куда-то в плечо; высоченный амбал из боевика; галстук зеленый, свисает прямо мне в лицо. Он гора. Гора надо мной. Бьет в лицо. Бык. Его зовут Бык. «Уменьшительное от Бычья Срака», — сказал Недомерок и заржал.

— Не торопитесь, подумайте. Я знаю, что вам трудно.

С каким удовольствием я бы их выдал! Чтобы болтались на суку, а я смеялся. Но они меня знают, и Агата дома одна. Он вздрогнул.

— Простите, не помню. Я бы и сам хотел, но…

— Вы слышали когда-нибудь кличку Бык? Постарайтесь вспомнить. Бык.

— Бык? Нет. Не слышал.

Голос становится нетерпеливым:

— Надеюсь, вы ничего не пытаетесь утаить от нас, мистер Фридман. Трудно поверить, будто вы ничего не помните, ни слова. Вы ведь находились в машине довольно долго. Что вы делали, когда они напали на вас?

— Шел по тротуару.

— Это понятно. Что вы делали в этом районе, что привело вас туда?

— Покупал газету в лавке.

— Так. Ну а чем вы вообще занимаетесь? Где работаете? Ведь это были утренние, рабочие часы.

— У меня нет постоянной работы. Уволили. Везде сокращения.

— Значит, безработный.

— Безработный.

— Мы побывали у вас дома, поговорили с женой. Вы не так плохо живете. И машина у вас не дешевая.

Что сказала им Агата? Он чувствовал: его опутали невидимой сетью и она неумолимо затягивается. Мысли начали путаться.

Новый голос:

— Простите, господин следователь, но прошло много больше пяти минут. Этот человек тяжело пострадал и, сами видите, не в состоянии отвечать на ваши вопросы.

— Доктор, я почти докопался! Еще минутку! Будь он чуть посговорчивей…

— Посговорчивей? Да посмотрите на него! Он же едва понимает, о чем его спрашивают. Простите, но вам придется уйти. — Голос звучал твердо, очень твердо. — Попробуйте снова завтра утром. Я надеюсь на улучшение.

— Послушайте, я ему не поврежу. Дайте еще минуту.

— Нет, сейчас нельзя. Вам придется уйти.

Потом, много позже, снова голос врача. Густой бруклинский акцент.

— Терпеть не могу полицейских.

— Поэтому вы и помогли мне утром? Вы знали, что я все понимаю и могу отвечать?

— А то! Ложись-ка, мне надо заглянуть под повязку.

Легкие пальцы, легкие, как крылья бабочки.

— Больно делаю? Стараюсь не делать. Нам тут надо все обработать, чтобы никакая инфекция не проникла. Морда у тебя больно симпатичная, сохранить охота.

По телу пробегает боль, отзывается где-то в животе.

— Прости, ничего не поделаешь.

— Ладно. — Сморщился, скосил взгляд. У врача черные, сосредоточенно прищуренные глаза, черные мохнатые брови-гусеницы. Молодой. Мне ровесник. Или нет, года на три старше.

— Почему вы помогли мне утром?

— Я всегда за побежденных. А он загнал тебя в угол. Сколько я сталкивался с полицейскими, они вечно добивают побежденных.

До чего же все странно, запутанно. Ведь полицейские порой тоже остаются с носом, их тоже побеждают. Впрочем, это не место для рассуждений об устройстве мира и общества.

— Доктор, скажите честно: я выздоровлю?

— Через пару недель. Поменьше дергайся, чтобы ключица срослась и организм оправился от шока.

— Не дольше чем пару недель? Вы уверены, доктор? А то мне работать надо, семью кормить. — В душе снова паника от одной только мысли о работе. И о грузе, лежащем на его плечах. Неподъемном грузе.

— Детей-то сколько?

— Один. Сын. Больше мне пока не прокормить.

Врач выпрямился, чуть отступил от кровати. Мори смог разглядеть его целиком. Из кармана белого халата свисают загогулины стетоскопа. Для молодых врачей стетоскоп — первый знак отличия, его выставляют напоказ, им гордятся. Этот врач тоже гордый. И усталый. И умный. Очень, очень умный.

— А жена как?

— Медсестра сказала — в порядке. Завтра снова придет.

— Красивая девушка. И очень хрупкая.

— Она нездорова? Вы что-нибудь увидели?

— Нет-нет. Зря я тебя встревожил. Просто она действительно слабое создание, не все может выдержать. Так что семья на тебе. Я верно понял?

Мори вздохнул:

— Вы очень проницательны, доктор.

— Мне уже приходилось это слышать.

Каждый шаг отдавал в голову. Он дома уже третий день, доктор велел на третий день начинать потихоньку ходить. Он дошел до конца квартала. Здесь, между домами, небольшая лужайка; он присел отдохнуть на камень. Лоб под повязкой чесался. «Значит, заживает, — объяснили ему в больнице. — Рана глубокая, но ты молодой — заживет быстро, как на собаке». Глаза он, слава Богу, уберег. Зверюги! Зверюги? Почему? Звери на такую жестокость не способны. День выдался теплым, но озноб по-прежнему не проходил. Он даже надел тонкий свитер. Это из-за нервного шока. Пройдет, только не скоро. Агата держится на удивление хорошо. Она так за него перепугалась, что теперь даже не спрашивает, как он намерен поступить дальше.

Когда его навестил Брухман, она ушла с Эриком в спальню, но разговор слышала от слова до слова. Брухман объяснил, что кто-то — он не сказал кто — совершил ужасную ошибку, не вполне точно указал границы новых участков и Мори поэтому послали в чужие владения. Теперь все исправлено. О следователе, который вел допрос в больнице, тоже позаботились, полиция Мори больше не тронет. Кстати, Мори вел себя весьма достойно. И как только он поправится, его ждет работа в самой конторе. Он больше не будет мальчиком на побегушках.

«Спасибо, я не вернусь», — сказал Мори.

Если дело в зарплате, то деньги — не проблема. Ему дадут вдвое больше. Они ведь не поскупились на отдельную палату в больнице, и жене его предлагали подкинуть на прожитье, пока его не было.

Нет, дело не в деньгах. И заботу о семье он оценил в полной мере, он благодарен. Просто он хочет завязать. Никаких обид. Но он хочет завязать. Он даже соврал, чтобы звучало поестественнее. Сказал, что собирается уехать из Нью-Йорка.

Брухман пытался его уговаривать, причем вполне настойчиво, но все без толку. В конце концов он отступился и ушел. На прощание пожал Мори руку и пожелал ему удачи.

Из спальни вышла Агата. По ее щекам бежали слезы, но лицо сияло от счастья. Она бросилась к нему, прижалась.

— Если с тобой что-нибудь случится, я не знаю, что я сделаю! Я этого не переживу.

— Я уберегу тебя от всех напастей.

— Я знаю, Мори, я верю.

Но как выполнить обещание, он не знал. Как заработать деньги? Где? Он поднялся и побрел обратно к дому. Снова просматривать колонки объявлений о найме, снова переминаться с ноги на ногу на бирже труда с пяти часов утра, снова сотня претендентов на одно место, очереди от Бронкса до Бруклина, до Квинса — в два, в три ряда…

Как заработать? Где?

Он свернул к дому. Каждый шаг по-прежнему отдавал в голову. С трудом поднялся по лестнице. Агата услышала, открыла дверь. За ней, в гостиной, он увидел маму, а на диване отца, с малышом на коленях.

— Мама? — не веря себе, произнес он.

— А кто же еще? — Ее звонкий ясный голос дрогнул. — И не надо ничего рассказывать. Мы все знаем. Слава Богу, ты жив.

22

Он ждал, а девушка-секретарша выписывала чек — первую зарплату. Контора — единственная пыльная, невзрачная комната. Пол покрыт линолеумом, одна из занавесок на окнах порвана. Он вспомнил огромный офис на Бродвее: три этажа, ряды столов для служащих, мебель красного дерева, ковры — точно в банке.

Папа договорил по телефону, повесил трубку.

— Я могу прочесть твои мысли, Мори: прежде все было иначе.

— Ну, ты, по крайней мере, не выпал из обоймы.

— Верно, верно. Голова пока над водой. — Отец закурил сигару, не гаванскую, как в былые времена, но тоже черную и вонючую.

— На мой нюх те, что подешевле, пахнут не в пример лучше, чем твой любимый «Данхилл».

— Это оттого, что ты ничего не понимаешь в сигарах. Ничего! У меня сохранилась коробка, та, красного дерева, и, помяни мое слово, настанет день, когда я снова положу туда «Данхилл».

— Надеюсь, папа.

— Так и будет. Я верю в эту страну. Мы выкарабкаемся. А пока… Мне очень жаль, что я плачу тебе более чем скромно. Пятьдесят в неделю, конечно, мало. Но больше просто нет.

— Мне вообще повезло, что для меня нашлась работа.

— A-а, какая это работа?! Это позор, а не работа — с твоим образованием, с дипломом — ходить по жильцам, собирать квартплату! Тьфу, прямо подумать тошно.

— Не думай. Сам же говоришь: главное — голова над водой. У некоторых и того нет. Ладно, домой пойду. Не забудь, мы ждем вас к семи.

— Подожди, поедем вместе на машине. Что за радость лишний раз спускаться в метро?

— Спасибо, но Эрик очень ждет. И надо помочь Агги.

— Надеюсь, она там не лезет из кожи вон. Мы ведь не гости, в конце концов.

— Агги любит готовить. Не волнуйся.

— Мама сделала штрудель: можно накормить целую армию. Ты же знаешь маму.

— Агги будет очень рада. Ну, пока, скоро увидимся.

— Мори, погоди. Дома все в порядке? Ты счастлив?

Он почувствовал, как каменеет лицо, как застывает каждый мускул.

— Да, разумеется. Но почему ты спрашиваешь?

Теперь наступил папин черед надеть маску.

— Отлично, отлично. Я просто так спросил.

Состав накренился, заскрежетал. Игры. Все играют друг с другом в кошки-мышки. Папа знает, что он, Мори, знает, что дома известно об их беде. Айрис умеет держать язык за зубами, но все-таки это обсуждалось. Наверняка. Ну и пускай. А он это обсуждать не будет. Пока не будет. Может, оно и вырвется когда-нибудь, перельется через край. Мори не станет клясться: мол, никогда и ни за что. Но пока он не готов обнажить свою боль.

А вдруг, когда они переедут, и обсуждать будет нечего? Но другой, трезвящий внутренний голос тут же подсказал: ничего не изменится и ты это прекрасно знаешь. Срок аренды истечет только через год. Отец предложил им квартиру в одном из своих домов: три приличных размеров комнаты, даже четыре, считая кухню, всего за сорок пять долларов в месяц. Но дом находится на Вашингтон-Хайтс. Район этот в шутку — хороша шуточка! — называют теперь Четвертым рейхом, потому что там обосновались беженцы из Германии. Английской речи на улицах почти не слышно.

Он не мог представить себе Агату среди этих людей. Агату. Он вдруг понял, что называет ее про себя Агатой, когда его мысли мрачны или серьезны. Зато, когда жизнь прекрасна, она снова — Агги. Так вот, он не представляет Агату с прогулочной коляской на Вашингтон-Хайтс — ни в сквере, ни на улице. Она будет там совсем чужая, как и в той округе, где они живут сейчас. Впрочем, в Нью-Йорке она везде будет чужой, кроме разве что Парка, Пятой авеню и района, который лежит между ними. «Но мы едва ли готовы соответствовать», — подумал он саркастически.

Состав снова накренился на повороте; Мори пошатнулся, едва не упал. Усталость. Не от работы — она не тяжела. Он устал душой: от постоянного напряжения и внутреннего разлада. Агата не признается, что пьет. Он приходит домой и знает сразу: по глазам, по запаху изо рта, но она упрямится, твердит, будто он все придумал. Она сразу идет в атаку, заставляет его защищаться. Уличает в завистливости. «Тебе жалко, чтобы я поспала днем?» Она говорит, что он стал подозрителен, что он маньяк — человек, одержимый навязчивой идеей. Он порывался измерять количество вина в бутылках, искал тайники, где она прячет спиртное. Но она теперь запасов не делала: покупала лишь по бутылке дешевого вина, чтобы опорожнить ее побыстрее и сунуть в мусорное ведро. Он перепробовал все, но — тщетно.

Беседовать с ней он тоже пытался.

— Ты говорила, что нервничаешь из-за моей работы. Это я понять мог. Но теперь я работаю у отца, в приличном месте, бояться больше нечего. Так почему у тебя теперь шалят нервы?

На что она вполне резонно отвечала:

— Если б человек мог объяснить, отчего у него шалят нервы, он был бы не болен, а здоров.

Замкнутый круг. И никаких перемен.

Но он знал причину. Он был абсолютно уверен: она жалеет, что вышла за него замуж. Сама она об этом, может, и не знает, но так оно и есть. Да, она любила меня, когда выходила замуж, видит Бог, любила. Она и теперь меня любит, но все равно этот брак для нее — погибель. Нет, конечно, она меня не бросит, и я ее не брошу. Никогда. Я, сын моих родителей, моих предков — до седьмого колена. Мужчина не бросает жену и ребенка. Да я и не смог бы. Я не могу жить без тебя, Агги! Ну почему, почему ты так переменилась? Почему?

И опять на новый круг. Без конца.

В дверях вагона давка. Все горожане — с лицами землистого цвета, в темной мрачной одежде — несут в руках яркие, алые и зеленые свертки. Он и забыл, что послезавтра Рождество. А вот и сам Санта-Клаус: втиснулся в вагон, уцепился за верхний поручень неподалеку от двух испуганных, обалдевших мальчишек.

— Что он делает в подземке? — шепнул один другому.

Санта услышал, обернулся, откашлялся.

— Оленьей упряжке тоже отдых полагается, — сказал он.

Пассажиры одобрительно заулыбались, подмигнули Санте и похлопали ребятишек по плечу.

Люди хотят от жизни не так уж много. Большинству нужно лишь место, пристанище, откуда можно без страха смотреть в будущее. И хотят, чтобы их кто-то любил.

Все, хватит философствовать. Мори с радостью выбрался на улицу, на сырой вечерний воздух и зашагал к дому, предвкушая встречу с Эриком. Как самозабвенно, как безоглядно радуется ему сын! Он представил его белоснежные ровные зубки, густеющие волосы, красные галоши на маленьких ножках, заливистый смех-колокольчик.

Войдя в дом, он увидел елку. Пушистую, остро пахнущую хвоей, вышиной с Агги. Сама Агги доставала из картонной коробки стеклянные украшения и мишуру и развешивала по веткам. Она ни словом не обмолвилась, что собирается ставить елку!

— Ты не забыла? Придут мои родители!

— Что ты, конечно, нет! Скоро индейка будет готова. Слышишь запах?

— Но елка… — беспомощно сказал он. — Елка.

— Что елка?

— Наверное, я сам виноват. Я просто не знал, что ты хочешь ставить елку. И не предупредил… У нас ведь не бывает елок на Рождество.

— Почему? У кого «у нас»?

— Ну, у мамы с папой. Они не ставят елку.

— Я знаю. Но к нам-то какое это имеет отношение?

Нет, она не перебрала. Она не пила сегодня вовсе, он увидел это сразу. Здесь дело было в другом.

— Мне кажется, — начал он осторожно, — что к нам это имеет самое прямое отношение.

— Ты о чем?

— Лично я, как ты понимаешь, ничего против елки не имею. Хоть целый лес тут поставь. Но отец… Агги, для него это будет ужасный удар. После несчастий, которые свалились на нашу семью, я не хочу добавлять ему седых волос.

— Пускай твой отец делает в своем доме все, что ему заблагорассудится. Но почему я должна лишить Эрика елки?

— Эрик этого пока не понимает, — терпеливо сказал Мори.

— Ну а я? С елкой связаны мои самые дорогие воспоминания о родном доме.

— Вот не думал, что у тебя много дорогих воспоминаний о доме. — Слова вырвались сами, и он тут же пожалел о сказанном. Нельзя бить ниже пояса.

— Намекаешь на национальные предрассудки моих родителей? Так ведь и твои не отстают. По этому предмету у всех «отлично».

— Хорошо, не будем спорить. Но, Агата, прошу тебя, убери елку. Не надо влеплять отцу пощечину, едва он переступит порог. Мы установили какие-то отношения. Неужели надо сразу их портить? Ну, пожалуйста.

Она ответила тихо и упрямо:

— Мори, я ничего не хочу портить и усложнять. Но это наш дом, и если твой отец действительно признает меня… наш брак… то, по-моему, не стоит начинать с притворства.

— Агги, ему же под пятьдесят, он прожил тяжелую жизнь. Неужели надо его расстраивать?

— Похоже на анекдот о еврейской маме, которая лежит с сердечным приступом после каждой шалости своих детей.

— Агата, я такие анекдоты не люблю, — холодно сказал он.

— Да не лезь ты в бутылку по пустякам. Словно я антисемитка какая-нибудь. Шутки про еврейских мамаш давно вошли в пословицу. И они в самом деле держат детей у своей юбки до самой старости, разве не так? Зато вы говорите, что все неевреи чересчур много пьют. Верно?

— Я так не говорю. Я говорю, что пьешь ты.

Пропустив его слова мимо ушей, она привстала на цыпочки и приладила на ветку красный блестящий шар.

— Послушай, какого черта?! Что я скажу ему, когда он войдет? Ты даже не представляешь, какой мрачный символ для него елка! Агата, в городках, где жили его родители, где выросла моя мать, Рождество было самым страшным временем. Казаки и местные бандиты налетали верхом, со сворой собак, с нагайками, насиловали женщин, жгли дома…

— Здесь нет никаких казаков, и нельзя жить бесконечными воспоминаниями о прошлом. Это Америка. Кстати, ты сам говорил, что твой отец живет прошлым. «За крепостными рвами Средневековья» — так ты, кажется, говорил.

Мори вспыхнул:

— Может, и говорил. Зато твои родители — образец современной широты взгляда, душевной тонкости и доброты. Мой-то отец, по крайней мере, здесь, с нами.

— Да, но что его сюда привело! Тебя чуть не убили, только тогда дрогнуло его каменное сердце!

— Но он здесь, — повторил Мори.

— Может, мой тоже был бы здесь, сообщи я всю правду. Вероятно, я должна ему позвонить и рассказать, что мой муж работает на мафию и его избили бандиты. Мол, приходи, папочка, ты мне нужен!

Радио тихонько просигналило: половина седьмого.

— Агата, они будут здесь с минуты на минуту. Убери елку! Клянусь, я поставлю ее сразу, как они уйдут, сегодня же вечером! — сказал он, отцепляя серебряный шар.

— Не трогай! Послушай, это наш дом или не наш? Ты не желаешь скрывать свою национальность? Но и у меня были предки! Тебе бы понравилось, если б мы шли в гости к моим родителям и я попросила тебя…

— Это чисто риторический вопрос. Ты, черт побери, прекрасно знаешь, что они меня и на порог не пустят. И имей в виду: я этих подонков тоже видеть не желаю.

— Обязательно надо грубить?

— Еще бы. Я ведь жид. Жиды народ грубый, разве не так?

Из комнаты донесся внезапный плач Эрика.

— Видишь, что ты наделал? Он запомнит это, Мори. Дети такие вещи запоминают. — Она разрыдалась. — Такой чудесный был вечер, а ты все испортил. Когда ты так кричишь, я ненавижу твой голос. Ты бы посмотрел на себя. Ты ужасен.

— Ну, не надо, не плачь. Пожалуйста. Пускай эта чертова елка останется, я попробую объяснить…

— Да не хочу я елку. Убери ее, выброси. — Стеклянный шар упал на пол и разбился. — От нее никакой радости. Я пойду к Эрику.

Она положила голову ему на плечо.

— Мори, это было ужасно, да? Вечер испорчен?

— Нет-нет, они хорошо провели время. Они были рады, что они с нами.

— Боюсь, твои родители меня ненавидят.

— Почему ненавидят? Ты им нравишься, Агги, честное слово. — Он погладил ее по дрожащей спине. Какая она печальная. Бездонная печаль. А раньше она была радостная, веселая…

— До чего жесток мир, — сказала она вдруг. — Скажи, как жить в таком жестоком мире?

— Он жесток не всегда. И другого мира у нас нет.

— Думаешь, я сегодня пила?

— Не пила, я знаю.

— Тогда налей мне сейчас бренди. Я ужасно замерзла.

— Можно согреться чаем. Сейчас приготовлю.

— Нет, это не то же самое. Чай не поможет мне расслабиться. Дай мне бренди, Мори, пожалуйста, мне сегодня непременно нужно…

— Нет. Пусти-ка, я принесу нам обоим чай.

— Тогда не надо. Не уходи.

— Агги, любимая моя. Все хорошо. У тебя. У нас.

— Но мне страшно. Мне очень страшно. Боже мой, Мори, что с нами будет?

23

События того памятного вечера начались на кухне, которая давно уже стала сердцем дома. Вернувшись с работы, Джозеф направлялся прямиком туда; в тот вечер с ним пришел и Мори. Айрис с Агатой поехали в центр — шла распродажа зимних пальто. Позже все должны собраться здесь на семейный ужин.

Анна помешивала пыхтевший на огне пудинг. Да, давно Мори с Джозефом ничего не обсуждали. А бывало! Семестровый табель, летние лагеря, религиозную школу, и все казалось наиважнейшим, первостепенным. Какая все это ерунда в сравнении с тем, что они обсуждают сегодня.

— И давно ты это понял? — спросил Джозеф.

— Точную дату не укажешь. — Мори пожал плечами. — Я не могу сказать: тогда-то и тогда-то я был уже абсолютно уверен. Долгое время я знал, что ей требуется немного… принять, чтобы пережить черную полосу…

— Черную полосу! — воскликнула Анна. — Много она в них понимает. Да какие беды она видела в жизни?

— Почти никаких, мама. Пока не вышла за меня замуж. Зато с тех пор их навалилось очень много.

— Никто ее силком замуж не тянул!

Джозеф поднялся:

— Анна, ты сейчас, в сердцах, такого наговоришь. А злость тут не советчик. Слышишь? — Он сжал ее запястье.

От его пальцев стало больно. Разумеется, он прав. Но его сдержанность и терпение поразительны. И так — с первых минут, еще когда Айрис под секретом рассказала им все и они обсуждали это втроем. И после, когда Мори собрался с духом — как он только смог? — и признался им в своей беде.

— И часто это бывает? — требовательно спросила Анна. — Айрис рассказывала…

Джозеф предостерегающе поднял руку:

— Оставь его, Анна. Не стоит снова вдаваться в подробности. Я все уже знаю.

— Вы с Мори поговорили?

— Поговорили, — отрезал Джозеф.

Ну почему в тяжкие минуты люди так мало берегут друг друга?

— Ясно, — произнесла она. — А не соизволите ли сообщить мне содержание вашего разговора?

Никто не ответил. Пудинг вспучился над краем кастрюли и пролился на конфорку; кухня мгновенно наполнилась запахом горелого сахара. Анна сердито повернулась к плите.

— Что же творится с этой девочкой? Какой стыд, какой стыд!

— Не стыд, — поправил Джозеф. — Это болезнь. Она не может удержаться, понимаешь?

— Дурная болезнь!

— Любая болезнь дурная, Анна.

— Раз это болезнь, пускай идет к врачу.

— Она не пойдет.

— Так отведите ее! Чего вы ждете?

— Уже водили.

— Уже? И что случилось?

— Она убежала через черный ход. Она не хочет к врачу.

Мори резко отодвинул стул, встал. Анна, позабыв о месиве на плите, взглянула на сына. Поперек лба свежий, широкий шрам. Наверно, останется отметина на всю жизнь. Он выглядит гораздо старше своих двадцати четырех лет. Ну почему, почему ему досталось столько боли, почему ему выпала такая тяжелая жизнь? Он ведь всегда был таким смышленым, ярким, шустрым; прибегал, убегал, то с учебниками, то с теннисными ракетками; дом полнился голосами его друзей. А сколько сил они положили, чтобы он окончил колледж? Даже у детей Руфи — уж на что непросто живут — и то есть молодость, какая-никакая, но есть. А на моего единственного сына навалилась такая ноша!.. От бессильной ярости перехватило дыхание.

Джозеф вздохнул:

— Ты увел ее из семьи, Мори, и она пошла за тобой с охотой и доверием. На радость и на горе. Сейчас пришло горе, и мы должны придумать, как ему помочь.

Мори поднял глаза:

— Но как?

— Да, как? — повторила Анна.

— Не знаю. — Джозеф нахмурился. — Но, Мори, вот что я подумал: съездил бы ты с Агатой и малышом во Флориду на пару недель. Я как-нибудь выкручусь, оплачу. На пляже поваляетесь, отвлечетесь, глядишь, и полегчает. Солнце, говорят, лечит.

— Солнце лечит алкоголизм? — мягко уточнил Мори.

— Ну все-таки проведете время в красивом месте — отдых для души. Кто знает, кто знает?

— Спасибо, папа, ты очень добр. Я ценю твою заботу, правда ценю.

— Так ты поедешь?

— Я поговорю с Агги.

У Анны вдруг мелькнула смутная мысль, и она спросила:

— А когда ты говоришь с ней о пьянстве, что она отвечает?

— Она не признается, что пьет. Но никто из них не признается, это общеизвестно.

Дверь столовой со стуком распахнулась.

— Ты говоришь обо мне? — закричала Агата. — Мори, ты говорил с ними обо мне?

— Мы только… — начал он.

— Не ври! Я слышала каждое слово. Ты не знал, что мы давно пришли. — Она стукнула себя в грудь сжатыми добела кулаками. — Проси прощения! Скажи им, что все это ложь!

Мори схватил ее за руки:

— Прости. Наверно, я не должен был это обсуждать, даже с родителями. Но признать, что врал, я не могу. Мы оба знаем, что это — правда.

— Я не понимаю… — Агата повернулась к Джозефу и Анне. — Мори вбил себе в голову какие-то пуританские представления. Ему не нравится, когда люди пьют, и он называет пьяным всякого, кто выпил рюмку-другую. А стоит мне на минуту прилечь, он нипочем не поверит, что я устала. Пила, опять пила!

Джозеф с Анной молчали. «Совсем ребенок», — с жалостью и неприязнью думала Анна. Ребенок, в стареньком свитерочке поверх блузки, сердито размазывает по лицу слезы. Она даже не хорошенькая; что он в ней нашел? А ведь мог жениться на таких красавицах! И снова неприязнь уступает место жалости. Ох уж эта тяга, ток, что пронзает мужчину и женщину. Как беспомощны мы перед его силой, бьемся точно птицы в силках — но желание превыше нас. Я-то знаю, я точно знаю, как это бывает…

— Агги, мы никогда ни к чему не придем, если не будем честны друг с другом, — произнес Мори. — Мы сможем тебе помочь, только если ты признаешь, что проблема действительно существует.

— Проблема? У меня? Да, есть! Моя единственная проблема — это ты!

— Почему? Потому что нахожу бутылку, которую ты прячешь за плитой?

— Что происходит? — влетела на кухню Айрис. — Я говорила по телефону, но вы подняли такой тарарам, пришлось повесить трубку!

— Айрис, у нас тут серьезная беседа, — сказал Джозеф. — Оставь нас ненадолго, будь добра.

— Не прогоняйте ее! — закричала Агата. — Только с ней я и могу поговорить по-человечески. Ты слышала? Меня здесь обвиняют в пьянстве. Айрис, разве ты когда-нибудь видела меня пьяной? Скажи им, Айрис!

— Айрис в это не впутывай, — оборвал ее Джозеф. — Послушай меня, Агата, послушай спокойно. Я хочу, чтобы мы пошли ко мне в кабинет, сели и обстоятельно побеседовали.

— Может, поужинаем сначала? — Анна слышала свои слова как бы со стороны, словно стояла рядом с самой собой. Она, по обыкновению, предлагает поесть. Как часто еда — единственное, чем она может помочь, единственное, что она знает и умеет. — На обед прекрасное жаркое, оно в духовке, горячее.

— Нет, — сказала Агата. — Я еду домой. Я не могу оставаться здесь, не могу сесть за ваш стол!

Айрис преградила ей путь:

— Агги, я не знаю, из-за чего сыр-бор, но прошу тебя, останься. Да и как ты поедешь? На улице дождь, дороги не видно, подожди!

Но Агата схватила плащ и выскочила на площадку. Мори бросился за ней. Его голос донесся уже от лифта:

— Я не позволю тебе сесть за руль. Если ты настаиваешь, поедем, но машину поведу я.

— Хочу сесть за руль и сяду! — были ее последние слова, дверца лифта открылась, хлопнула, и кабина со вздохом заскользила вниз.

Анна разложила жаркое, и они сели ужинать. Почти не ели, почти не говорили. Анна начала было:

— Никогда еще в этом доме… — но осеклась.

Айрис помогла ей убрать со стола. Джозеф сидел в гостиной, с нераскрытой вечерней газетой на коленях. В окна бил ветер с реки. Внизу, на пустынной улице он колыхал воду в лужах, и опрокинутое отражение фонаря покрывалось дрожащей рябью.

Позже, много позже, когда они снова смогли говорить и даже вспоминать особый тон, цвет, запах той февральской ночи, она представилась двухактной пьесой: прелюдия и сразу — финал. И ничего посередине.

В дверь позвонили примерно в половине девятого. Увидев двух полицейских в мокрых черных прорезиненных фуражках, Айрис поняла сразу.

— Мистер Фридман дома?

Джозеф поднялся и медленно пошел к ним, так медленно, что Айрис нетерпеливо подумала: ну быстрее же, быстрее!

— Входите, — сказал Джозеф.

— Произошло… Я должен сообщить вам… — начал один. И замолчал. Другой, постарше, которому, как видно, было не впервой, закончил вместо него.

— Произошла авария, — сказал он тихо.

— Ну? — Джозеф ждал. Его вопрос повис, тяжело повис в тусклом свете прихожей. — Ну?

— Ваш сын. На бульваре в Квинсе. Вы позволите присесть?

Ссорились, подумала Айрис. Может, и дрались в тесной, маленькой машине.

На лице у полицейского было какое-то странное выражение. Он сглотнул, точно в горле у него стоял огромный, тугой ком.

— Они ехали… по словам свидетеля… машина двигалась очень быстро. Мчалась чересчур быстро для такого дождя и не вписалась в поворот.

— Вы пришли сказать, что он… погиб… — проговорил Джозеф не то утвердительно, не то вопросительно. И эти слова тоже повисли, эхом отдаваясь в голове: он погиб, погиб.

Полицейский ответил не сразу. Он взял Джозефа за руку и усадил, точно куклу, на жесткое резное кресло в прихожей.

— Они ничего не почувствовали, — сказал он очень тихо. — Ничего. Все произошло мгновенно.

Молодой полицейский стоял возле них и мял в руках мокрую фуражку.

— Да-да, никто ничего не почувствовал, — повторил он, словно это могло стать подарком и утешением.

— Кто был за рулем, неизвестно, — сказал первый. И повернулся к Айрис: — Барышня, есть у вас в доме виски? И надо бы позвать кого-нибудь. Из домашних или врача.

От двери, ведущей в комнаты, словно издалека, хотя она была совсем близко, донесся прерывистый, дикий крик. Он вспарывал тишину, смолкал, снова вспарывал. Анна.

— Такая приятная, тихая пара, — сказал мистер Андреапулис.

Джозеф с Анной сидели в маленькой гостиной, а в кухне жена Андреапулиса раскатывала на столе тесто.

— Они никогда не откровенничали, — продолжил Андреапулис, — но мы с самого начала почувствовали какой-то надлом. Грустные они были. Никто их не навещал. Они любили подолгу гулять вдвоем. Мы с женой их всегда жалели.

О семьях своих ни он, ни она до рождения ребенка и словом не обмолвились. А потом, как-то вечером, пришли вместе, очень серьезные, и сказали, что, раз у них теперь есть сын, положено писать завещание. И попросили его составить документ. Завещать было особенно нечего, но должен же быть план: как поступить с ребенком, если с ними обоими вдруг что-то случится. Мистер Андреапулис с этим безусловно согласился. Они жались, мялись и, наконец, договорились, что в случае их смерти опекунами мальчика назначаются ее родители. Он спросил, есть ли на то их согласие. Оказалось, с родителями они ничего не обсуждали, но уверены, что они не откажутся: они живут за городом, в своем доме, у них много места. Мори с Агатой сказали это и смущенно захихикали. Андреапулис их понимал. Все-таки завещание чересчур торжественный и официальный документ. Зачем — в их-то годы?! Люди не умирают в таком возрасте, не оставляют детей сиротами. Документ казался им надуманным и глупым.

Так все это и произошло. Завещание они оставили у него и, по всей вероятности, вовсе о нем забыли. Откровенно говоря, он и сам забыл. Вспомнил, только когда произошло это несчастье.

— Значит, ничего не изменишь? — уточнил Джозеф.

— Ну, как я уже говорил, вы вправе опротестовать завещание. Но на каких основаниях? Написано под давлением? Не докажешь. Ведь эти люди даже не знали о существовании документа. — Глаза Андреапулиса глядели из-под полуопущенных век сочувственно и скорбно. — Кроме того, они искренне хотят забрать ребенка. А в праве его навещать вам ни один суд не откажет.

— Навещать в их доме?

— А где же еще?

— Прямо как в тюрьме, — пробормотал Джозеф.

— Так вы хотите опротестовать завещание? Я слабо верю в успех, но попробовать можно.

— Суды и законы. Мараться в этой грязи… Вы уж простите, лично против вас я ничего не имею, но…

— Не извиняйтесь. Я все понимаю.

— Мараться в грязи, — повторил Джозеф. В глазах у него стояли слезы.

Молодой адвокат отвернулся. Он ждал.

Джозеф встал.

— Мы подумаем, — сказал он. — И дадим вам знать. Пойдем, Анна.

На стенке, позади стола, висело множество дипломов и аттестатов; в их величественном обрамлении голова доктора смотрелась еще величественнее. На полках теснились книги. Джозеф с Анной успели рассмотреть на корешках имя самого доктора и многие другие имена. «Психология подростков», «Психология детей дошкольного возраста»…

— Да, этот ребенок, безусловно, уже травмирован, и очень сильно, — сказал доктор. — Я понимаю, вы надеялись услышать от меня совсем иное.

Анна вытерла глаза.

— Нет, вы правы. Это разумно. Проводить часть времени там, часть здесь ему вредно, даже если суд разрешит — в чем я тоже сомневаюсь.

— Вы рассуждаете очень ответственно, миссис Фридман. И вы очень храбрая женщина.

— И все-таки! — с горечью воскликнула она. — Если бы по завещанию его оставили нам, я не поступила бы с ними так, как они поступают с нами!

— А я на их месте сделал бы в точности то же самое, — заявил Джозеф. — И это чистая правда.

— Которая и доказывает еще раз, что ребенка от столь враждебных чувств надо избавить, — заметил доктор Бриггс. — В его крошечной жизни и так хватает потрясений. И самое доброе, что можно для него сделать, если вы и вправду его любите — а я вижу, что любите, — это отойти в сторону и оставить его в покое. Пускай другие дедушка и бабушка заботятся о нем, пускай дадут ему ощущение надежности, тыла. Ребенок — не приз, и это не спортивное состязание.

— Даже навещать нельзя, — вздохнула Анна.

— Я не стал бы настаивать на визитах в тех обстоятельствах, которые вы описали. Как он справится с вашей взаимной ненавистью? Ему поневоле придется принять чью-то сторону, а зачем? Когда мальчик станет старше, он сам захочет вас повидать. Подростку важно знать свои корни. И тогда ситуация будет совсем иной.

— Подростку! — в отчаянье воскликнула Анна.

— Да, ждать придется долго, — кивнул доктор.

Дома Анна расплакалась.

— Если б мы его не знали, было бы не так больно. А ведь он уже начал называть меня по имени. Последний раз он сказал мне «Нана».

«Пока Мори был жив, я даже не знала, как я его люблю, — думала Айрис. — А теперь вспоминаю Эрика, его личико, кулачки и понимаю, как я любила Мори. Эрика забрали, и я точно снова потеряла брата».

24

Вслед за первой оглушающей, ослепляющей болью потянулись долгие безутешные ночи и дни. Почему? За что? Ответа нет. Ничего нет. И никогда не будет. Все давалось неимоверным усилием: поесть, одеться, сходить в магазин, снять телефонную трубку.

Потом, однажды утром, душа слабо шевельнулась, захотела что-то почувствовать. Анна достала пачку перевязанных ленточкой писем, тех, что пришли из Европы в первые ужасные месяцы после гибели Мори. И из темноты донеслись голоса: братья Эли и Дан, курносые веснушчатые мальчишки в родном материнском доме, и вдруг, неожиданно, в Вене, совсем взрослые, солидные мужчины, старше, чем папа перед смертью; Лизл, дочка Эли, прелестная девочка-фея, и неизвестный Тео, муж этой, уже подросшей девочки.

Вена, 7 марта 1938 года

Дорогие дядя Джозеф и тетя Анна!

Наконец-то я собралась вам написать. Мне ужасно стыдно, что не сделала этого раньше (кроме маленькой записки с благодарностью за свадебный подарок, который вы прислали нам с Тео). И все же надеюсь, вы простите мою лень. Единственным и не очень хорошим оправданием этой лени были письма, которые все эти годы пишет папа, потому что он пишет как бы от всех нас. Ну да ладно, вот она я, ваша ленивица-племянница Лизл; сижу в библиотеке, гляжу на тающий снег и беседку под окнами, где мы когда-то вместе пили кофе. Неужели прошло целых девять лет? Я была тогда совсем маленькая и во все глаза смотрела на родственников из далекой Америки. А теперь я уже замужняя «дама», и нашему сыну Фредерику (мы зовем его Фрицель) уже год и месяц, и он уже начал ходить. А еще — мы переезжаем в Америку! Даже не верится, но это так. Потому-то я и собралась вам написать.

Сегодня утром Тео уехал на поезде в Париж. В Гавре он сядет на пароход и девятнадцатого будет в Нью-Йорке. У него записан номер вашего телефона, так что не удивляйтесь, если он вдруг позвонит. Он три года учился в Кембридже и по-английски говорит блестяще, намного лучше меня. Своего английского я стыжусь и пишу по-немецки (я помню, что вы понимаете его очень хорошо). Я уверена, что вы с Тео станете большими друзьями.

Тео отправился в Америку, чтобы все разузнать и подготовить для нашего переезда. Как вам известно, по профессии он врач и сейчас почти закончил курс по пластической хирургии в венской клинике. Я сама видела руку ребенка, которому он пересаживал кожу после ожога! Он так талантлив, так любит свою работу! Он хочет выяснить, как получить лицензию для медицинской практики в Соединенных Штатах и, может быть, даже найти врача, которому требуется молодой ассистент… Так что пока, сами понимаете, наше положение как будущих эмигрантов весьма неопределенно. Быть может, среди ваших знакомых есть врач, который мог бы дать Тео совет? Кроме того, нам надо искать квартиру. Тео хочет снять ее заранее, чтобы к нашему приезду все было готово. Потом он вернется за мной и Фрицелем и отправит контейнеры с мебелью и вещами. Может, вы подскажете, где лучше искать квартиру?

Должна признаться, меня обуревают самые разные чувства. Тео абсолютно уверен, что в течение года нацисты оккупируют Австрию. Он твердит об этом с самой нашей свадьбы, нет, даже раньше — когда мы только познакомились. Он очень интересуется политикой и рассуждает здраво и убедительно. Он считает, что спасти нас может только эмиграция. Мои родители, все мамины родственники, да и родители самого Тео считают, что все это совершеннейшая чушь. Сами они уезжать отказываются и горюют, что мы решили ехать. Папа сначала очень сердился на Тео за то, что он увозит единственного внука и дочь, но теперь, когда расставание все ближе, у него уже нет сил сердиться, он ходит как потерянный.

Конечно же я буду ужасно скучать по родителям, по младшему брату и сестре. И по Вене. Совсем недавно папа и отец Тео купили для нас прелестный особнячок неподалеку от Гринцинга. До сих пор мы снимали очень хорошую квартиру в двух шагах от Рингштрассе. Я буду так тосковать по родному городу… Да, я еще забыла сказать, что меня пригласили на следующий сезон играть в небольшом оркестре. Так что я впервые достигла ощутимых успехов. А в Нью-Йорке все придется начинать сызнова.

Но я понимаю, что, если Тео окажется прав насчет нацистов, жить здесь будет весьма опасно. Ведь мы евреи. Это очень странно, потому что я никогда себя еврейкой не осознавала. Я ощущала себя австриячкой и еще определеннее — жительницей Вены. Простите, если оскорбляю ваши чувства (папа говорит, что ваша семья очень религиозна). Но я уверена, вы меня поймете, ведь религия — дело глубоко личное, верно? Каждый выбирает то, что ему нужно для счастья.

Да, кстати, о верующих. Вы, быть может, не знаете, что дядя Дан с семьей уже уехал из Австрии. Месяц назад они переселились в Мексику. Он пытался прорваться в Штаты, но это оказалось невозможным, так как он родился в Польше. Квота на польских иммигрантов исчерпана на годы вперед. Папа, разумеется, считает, что дядя Дан поступил ужасно глупо. Они ведь вообще не очень между собой ладили. Надеюсь, там этой семье повезет больше, чем в Вене.

Письмо оказалось очень длинным, я на такое длинное и не рассчитывала. Но я слышу, что проснулся Фрицель. Мы все думали, что он будет рыжим — как папа и как вы, тетя Анна. Но он уродился совсем белобрысым, прямо-таки белоголовым.

Надеюсь, у вас все хорошо и заранее благодарю за любую помощь, которую вы сможете оказать Тео. Денег ему не нужно, только добрый совет.

С самыми теплыми пожеланиями,

ваша любящая племянница

Лизл Штерн

Вена, 9 марта 1938 года

Дорогие сестра и зять!

Ваше письмо пришло сегодня утром, и я буквально убит горем. Потерять сына, единственного любимого сына! И как нелепо, в автомобильной аварии! Даже не на войне, где сыновья погибают, сражаясь за свою страну. Подобная утрата тоже горька, но хотя бы осмысленна, и это служит некоторым утешением. Но такая нелепость! Я безмерно, всем сердцем вам сочувствую. Не только я, но и Тесса, и вся наша семья. (Насколько я понимаю, Лизл отправила вам письмо всего день или два тому назад, еще ничего не зная.) Если бы я мог хоть чем-нибудь помочь вам, дорогая Анна, дорогой Джозеф.

Мне порой кажется, что весь мир вдруг помутился от горя. Разумеется, моя ноша неизмеримо легче вашей, я их ни в коем случае не сравниваю, но мы здесь готовимся к расставанию, и это неимоверно тяжело. Как вы уже знаете, мужа моей дочери, прекрасного молодого человека из очень достойной семьи, обуяла дикая идея — переехать в Америку. Только не думайте, что я имею что-то против Америки. Когда ты, Анна, уехала оттуда, где мы жили, это было вполне понятно. Но покинуть Австрию, потому что какой-то фанатик угрожает нам из-за границы? Абсурд! Даже если немцы оккупируют Австрию, а это, поверьте, будет не так уж просто, даже тогда не наступит конец света! Возможно, какие-нибудь экстремисты и выгонят с работы нескольких евреев, но это не ново. Здесь, в Европе, антисемитизм существует испокон веков, то посильнее, то послабее. Все можно пережить. Кроме того, и я, и родители Тео пытаемся убедить его, что благодаря нашим связям нас если и тронут, то в последнюю очередь.

Предки Тессы живут в Австрии уже несколько сот лет, никто даже толком не знает, когда они тут обосновались. Ее отец — в высшем руководстве Министерства финансов. Сестра ее деда вышла замуж за католика, сменила вероисповедание, и один из ее внуков недавно стал епископом! Такова семья Тессы. Я, к сожалению, не могу похвастаться столь древними корнями и связями, но и я кое в чем преуспел. Помимо других заслуг, я, как вы знаете, был на фронте и ношу Императорскую медаль за доблесть. Так что я решительно не понимаю причин этой истерии. А, да что говорить! Молодежь всегда неразумна, с этим надо смириться.

Простите, что пишу об этом, когда сердца ваши исполнены скорби. Прошу, берегите себя, вашу дочь Айрис и внука. Знайте, душой мы с вами. Мы думаем о вас и молимся, чтобы вы нашли в себе силы перенести этот ужас и — жить дальше.

Неизменно

ваш брат Эдвард

Париж, 15 марта 1938 года

Дорогие тетя и дядя!

Пишу наспех, чтобы объяснить, почему я так и не доехал до Нью-Йорка. Вы, вероятно, недоумеваете, почему я не появился в намеченный срок. Впрочем, скорее всего, вы все уже поняли из сводок европейских новостей.

Накануне моего отплытия немцы заняли Австрию. Я пытался дозвониться домой, родителям Лизл или своим. Но тщетно, телефон глухо молчит. Предполагаю, что все они покинули Вену и уехали в деревню. Возможно, к родственникам Тессы, у них дом в горах вблизи Граца. В любом случае завтра я отбываю поездом в Вену, где мне, надеюсь, оставили записку. Как только что-нибудь узнаю, сразу сообщу.

С уважением

Теодор Штерн

Париж, 20 марта 1938 года

Дорогие тетя и дядя!

Снова пишу короткую записку, поскольку представляю, как вы волнуетесь. Сам я почти обезумел. Я ничего не могу выяснить. Это какой-то кошмар. Я пытался вернуться в Австрию, но во Франции сказали, что меня наверняка арестуют еще в поезде. Я не верил, но вскоре парижские газеты начали печатать списки людей, которые пробовали воссоединиться со своими семьями, как намеревался сделать и я. И все они действительно задержаны и посажены в тюрьму. Очевидно, моя попытка также не возымела бы успеха. Но здесь у меня есть некоторые связи, и я надеюсь на помощь. Буду держать вас в курсе событий.

С уважением

Теодор Штерн

Париж, 26 марта 1938 года

Дорогие тетя и дядя!

По-прежнему никаких новостей. Земля разверзлась и поглотила всех, кого я люблю. Но это невозможно. Я в это не верю. И не поверю никогда. Я ни минуты не сижу сложа руки. И как только что-то выясню, немедленно дам вам знать.

С уважением

Теодор Штерн

Париж, 6 апреля 1938 года

Дорогие тетя и дядя!

Слава Богу! Они живы! И находятся в лагере для интернированных в Дахау, куда отправили многих видных представителей правительства, журналистов и так далее — для допроса. Мне объяснили, что цель задержания: выяснить, не вели ли они подрывную деятельность. Если так, бояться нам нечего, поскольку никто в наших семьях подрывной деятельностью конечно же не занимался! Значит, их очень скоро выпустят. Для меня хлопочут люди в самых высших кругах, и, как только моя семья и родственники окажутся на свободе, их тут же переправят во Францию.

Как я все это выяснил? Даже не представляете! Я уже писал вам о парижских деловых связях моего отца. Но я вдруг вспомнил, что один из моих друзей по Кембриджу, немец, работает при посольстве Германии в Париже. Я связался с ним и с его помощью, а также через Международный Красный Крест смог дозвониться в определенные инстанции и добиться ответа.

Ох, если бы они послушались меня вовремя! Впрочем, даже я не предполагал, что вторжение случится так скоро. Я считал, что у нас в запасе год, иначе я забрал бы Лизл с ребенком с собой сразу. Да что толку теперь думать об этом.

Мой друг-немец уверяет, что их очень скоро выпустят. Я передал ему большую сумму с тем, чтобы он как можно скорее вызволил моих близких, ибо мир сошел с ума и никто не знает, чего ждать завтра. Я тем временем веду переговоры с визовым отделом посольства Кубы, чтобы они впустили в страну родителей Лизл. Там они будут тихо и спокойно дожидаться, пока тестя включат в квоту польских иммигрантов и он сможет поселиться в Соединенных Штатах.

Я напишу вам снова, вероятно, на следующей неделе, как только узнаю что-нибудь новое.

С уважением

Теодор Штерн

Мариньи-сюр-Уаз, 14 августа 1938 года

Дорогие месье и мадам Фридман!

Вы меня не знаете, но я — друг доктора Теодора Штерна и его семьи, поэтому косвенным образом и вашей семьи тоже. Доктор Штерн последние три месяца прожил у нас. Когда-то, много лет назад, мы с женой были знакомы с его отцом, а в апреле этого года повстречались в Париже с доктором Штерном и пытались помочь ему спасти жену, ребенка и родителей… Увы, трагедия в том, что сделать ничего не удалось.

Насколько я понимаю, когда вы получили последние сведения о ваших родственниках, они находились в концентрационном лагере в Дахау. Доктор Штерн пустил в ход буквально все, чтобы их оттуда вызволить, но, как это ни прискорбно, его попытки успеха не возымели. Все погибли, вся семья. Некоторые прямо там, в Дахау, некоторые в других лагерях, куда их перевели вместе с тысячами других несчастных. Единственная подробность, которую удалось узнать: ребенок умер от воспаления легких через несколько дней после ареста. О судьбе остальных — подробности излишни.

Эти страшные известия подкосили доктора Штерна. Меня еще раньше тревожило его здоровье, поскольку он лишился сна, был совершенно не способен есть, бегал по Парижу, как сумасшедший, в надежде получить хоть какую-то помощь. Трагическое известие его совершенно подкосило, он был убит горем. Тогда мы и отвезли его в наш загородный дом, тихое, спокойное место, нашли превосходного врача и всячески старались облегчить его страдания.

Сейчас он постепенно приходит в себя. Начал понемногу есть, держится спокойно, только очень тихий. Он попросил меня написать это письмо вместо него, и я подумал, что это вполне разумно, ему лучше не бередить рану, которая толком еще не затянулась.

Вчера он сообщил нам, что намерен поехать в Англию, где провел когда-то счастливые студенческие годы. Он хочет предложить свои услуги Британской армии и непременно попасть на войну, которая, по его мнению, неизбежна. Он просит передать, что обязательно напишет вам сам, поскольку вы для него — нить, связующая с прошлым, с его погибшей женой.

С самыми добрыми пожеланиями

Жак-Луи Вилларе

Мехико, 23 августа 1938 года

Дорогие Джозеф и Анна!

Я не писал вам очень давно, и вы, наверное, ломаете голову: где мы и что с нами. Поэтому я и решил написать и, надеюсь, вы сообщите о нас брату Эдварду и его семье. Дайте им наш адрес, а мне перешлите их адрес. Я полагаю, что они теперь не в Вене, но у Эдварда всегда было много влиятельных друзей, так что он и его близкие наверняка живы и здоровы. И слава Богу.

Теперь о нас. Что ж, перемены, как вы понимаете, большие. Мы, конечно, предпочли бы перебраться не в Мексику, а в Соединенные Штаты не только из-за самой страны, но чтобы жить рядом с вами. Семья — это все! На что еще можно опереться в этом мире? Я бы очень хотел быть с вами, преломлять вместе хлеб накануне субботы, но — ничего не поделаешь.

Для начала мы устроились неплохо, дела идут, и жаловаться не на что, особенно когда читаешь сообщения из Европы. О том, что там творится, даже подумать страшно, я, право, не в силах — иначе залью всю страницу слезами.

Мехико — огромный, величественный город. Особняки на проспектах куда роскошнее, чем в Вене! Мы приехали в феврале, спешно, все бросив, и очутились вдруг — посреди зимы — в совершеннейшей весне! Мы сняли вполне приличный дом, с внутренним двориком — здесь принято так строить. Дена посадила цветы. На здешнем солнце все растет удивительно быстро. И наш старик — я забыл сказать, что старик с нами, ему теперь девяносто три года, и голова по-прежнему светлая! — так вот, наш старик сидит во дворике, то на солнышке, то в тенечке, и, по-моему, радуется жизни. Сначала-то он ни в какую не хотел ехать, но не могли же мы его оставить! Повезли силком. И он неплохо перенес путешествие, даже без морской болезни!

Я работаю меховщиком в хорошей фирме. Меховое дело тут, несмотря на теплый климат, процветает. Здесь много богачей, и все они любят модно одеваться. Тилли, наша невестка, первоклассная закройщица, и ей удалось устроиться на швейное предприятие, они копируют парижские модели. Сол — часовых дел мастер, он тоже быстро нашел работу. Лео пока в поисках, но скоро найдет, я уверен. А наши младшие, все пятеро, посещают школу и так здорово лопочут по-испански, что мы берем их с собой в магазин и по всем делам. Нам с Деной выучить новый язык куда сложнее. Все-таки возраст, перевалило за сорок! И уже второй раз в жизни мы переезжаем в новую страну и вынуждены учить новый язык. Ну, ничего, справимся. Даже старик выучил пару слов! Вы бы его слышали! Вот смеху-то!

Мы собираемся накопить как можно больше денег и через несколько лет открыть вместе с зятьями (да и мои сыновья к тому времени подрастут) какую-нибудь контору по экспорту-импорту. По-моему, пробиться здесь куда легче, чем в Вене. Пришлым тут места хватает, не то что в Европе. Короче, мы здесь, слава Богу, живем ладно и мирно. Спим спокойно, все мы вместе, а что еще человеку надо?

Надеюсь, у вас все хорошо. Теперь вы знаете наш адрес, и мы будем часто писать друг другу.

Ваш любящий брат

Даниел.

P.S. Я и не представлял, что Северная Америка такая большая. Хотел было написать «приезжайте в гости», а потом глянул на карту и вижу: от Нью-Йорка до Мехико тысячи километров. Но может, вы все-таки приедете?

25

Ветреным пасмурным утром в начале ноября раздался телефонный звонок. Сняв трубку, Анна услышала голос, который узнала бы из тысячи других голосов.

— Анна? Я здесь. Корабль прибыл вчера вечером.

— Пол? — произнесла она, не веря самой себе.

— Я получил твою открытку. И успел на «Королеву Мери». Я понимаю, что ни я, ни кто другой тебе не поможет. Но не приехать я не мог.

Ах, ну да, понятно! Примерно месяц назад, в очень тяжелый день, в один из тех часов, которые наступают не сразу после утраты, а много, много позже, но пережить их, вырваться из их мрака куда труднее, — так вот, в один из таких часов ее вдруг словно что-то толкнуло, и она послала Полу открытку. После долгого молчания. «Мори нет на свете», — написала она. И ничего больше — ни подписи, ни даты, только четыре слова, крик души. Она отправила открытку в Лондон и тут же пожалела об этом.

— Анна? Ты здесь?

— Здесь. Даже не верится, что ты проделал такой путь…

— Проделал. И на этот раз твердо намерен с тобой повидаться. Я внизу, в машине, напротив дома. Надевай пальто и выходи.

Дрожащей рукой она схватила расческу, пригладила волосы, нашла сумочку, шляпу, перчатки. Прошло столько лет! Три-четыре раза в год они обменивались короткими посланиями: «Айрис успешно закончила год, она третья в классе», «Уезжаю по делам в Цюрих, вернусь через полтора месяца». Она свыклась с мыслью, что эти записки — их единственное общение и другого никогда не будет. И вот он здесь.

Он ждал около машины. Взял ее холодные руки в свои — без приветствия, без слов. Как он осунулся! Исхудалый и грустный. Она смирно стояла под его взглядом, а он вбирал ее всю, глаза в глаза. Когда они сели в машину, она повторила:

— Не верится, что ты приехал из такого далека…

— Анна, ты можешь рассказать, как это случилось? Ты в силах об этом говорить?

Она сказала, очень просто и спокойно:

— Они ехали в машине. Авария. Его жена тоже погибла. В феврале.

— В феврале? Почему ты не написала мне сразу?

Она только махнула рукой.

— Я знаю, что значил для тебя Мори, — печально проговорил Пол.

— У него остался двухлетний сын. Но мы его не видим.

— Почему?

— Что-то вроде семейной вражды. Ребенка забрали ее родители.

Помолчав, Пол тихо сказал:

— Хорошо, что ты сильная. Ты очень сильная.

— Я? Да я чувствую себя совсем слабой, беспомощной, ты даже не представляешь.

— Таких сильных, стойких людей я редко встречал.

Он завел мотор, машина тронулась с места.

— Давай проедемся немножко. Ты хочешь еще что-нибудь рассказать? Или лучше не надо?

— А больше и рассказывать нечего. Это все.

— Да, тут ничего не добавишь.

— Но я очень рада тебя видеть, Пол. С того дня в Риверсайдском парке прошло шесть лет.

— Семь, — поправил он. — Это было третьего апреля.

Машина свернула на восток, к Центральному парку, выскочила на Пятую авеню, где генерал Шерман на своем благородном коне по-прежнему вел армию к победе. Какой же юной и глупенькой была она, когда увидела эту статую впервые! Выпускница мисс Мери Торн. Город сверкал тогда бриллиантовой россыпью, таил в себе миллионы тайн: под обложками книг, за стенами больших каменных домов. Город был богат — музыкой и цветами. И сам мир раскрывался, распускался под ее жадным взглядом точно огромный тугой бутон.

— А тогда, давным-давно, ты пригласил меня на чай в «Плазу», — вспомнила Анна.

— Да, а ты не хотела принять шляпку, которую я для тебя купил. — Он улыбнулся.

— Как думаешь, хорошо или плохо, что человек не может знать свою жизнь наперед?

— Плохо, — быстро ответил Пол. — Если б знать, многое можно было бы сделать иначе.

— Ничего не сделаешь, все предопределено.

— А, метафизика! Знаешь, такое чувство, что я не был в Нью-Йорке тысячу лет! Лондон похож на величавую пожилую даму, а Нью-Йорк — на девушку, которая впервые собирается на танцы. Смотри, Анна! Мы едем по Пятой авеню! Правда, красота?

Он пытается меня отвлечь.

— Красота, если на душе легко и в кошельке что-нибудь имеется.

— А как нынче с этим делом?

— Лучше, но живем мы по-прежнему очень скромно. Каждый лишний цент Джозеф вкладывает в землю. Он говорит, что как только кончится депрессия, цены подскочат.

— Он абсолютно прав. Скажи, тебе надо быть дома к какому-то определенному часу?

— Нет, весь день в моем распоряжении. Джозеф обедать не придет, а Айрис собиралась к подружке, они вместе занимаются.

— Значит, ты проведешь этот день со мной. Я хочу узнать побольше об Айрис. Я хочу поговорить с тобой обо всем. Тебе нравится на взморье зимой?

— Я там зимой не бывала.

— Но там чудесно! Чайки и тишина! По-моему, шум океана — это тоже тишина, только особая.

Он свернул к туннелю.

— Поедем на Айленд. У меня там есть домик. Последние несколько лет я его сдаю, но в это время года он, разумеется, пустует. Погуляем вдоль берега, тебе это полезно.

На шоссе почти не было машин. Они катили мимо деревень, мимо увядших лугов.

— Ты спрашивал об Айрис. Она прекрасно учится, одна из лучших студенток в Хантере.

— А с мальчиками как? Она умеет веселиться, радоваться жизни?

— Не очень. Она застенчива, не уверена в себе. И считает, что некрасива.

— А на самом деле?

— Я захватила фотографию. Суди сам.

Пол свернул к обочине, затормозил. Несколько минут глядел на фотографию. Анна же рассматривала его, его резкий профиль, темные глубокие глаза. Что творится в его душе сейчас, когда он смотрит на эту девушку, плоть от плоти своей, девушку, с которой он даже незнаком?

Наконец Пол заговорил:

— Да, пожалуй, она действительно некрасива. Но лицо примечательное, в нем есть порода. Такие лица я встречал у знатных молодых римлянок, которых называют красивыми лишь потому, что они аристократичны и высокомерны.

— Вот чего не скажешь об Айрис! Как раз чуть-чуть высокомерия ей и не хватает.

«Аристократия, знать…» Джозеф называл ее в детстве королевой. Анна вздохнула.

— Она безумно похожа на мою мать, — продолжал Пол.

— Да, но у твоей матери и вправду были порода и уверенность в себе. А я не смогла наделить этим Айрис.

— Уверенность вряд ли можно передать по наследству.

— Я думаю, можно. Но… мне всегда было с ней непросто. Я ведь тебе рассказывала.

— А он… что думает он?

— О, Джозеф думает, что на Айрис свет клином сошелся. Он совершенно не замечает ее недостатков, считает, что она — само совершенство. Никто так не боготворит свою дочь… — Она внезапно замолчала.

Пол снова завел машину, и они покатили дальше, меж безлюдных побуревших лугов и редких уже деревень — к первозданному спокойствию земли и воздуха.

— Как бы я хотел ее увидеть, — произнес он. — Часть меня самого живет на свете, думает, чувствует, и эти мысли и чувства, быть может, похожи на мои… А я совсем ее не знаю. — Анна не ответила, и он продолжил: — В тот день, когда я узнал правду, ты ушла, а я просидел на скамейке до темноты. Не было сил. Помню, я пытался как-то разобраться в собственных мыслях, пытался понять, что мне положено в этот миг чувствовать и что я чувствую на самом деле.

— Разобрался?

— Да нет, и по сей день не разобрался. Что может чувствовать человек по поводу… биологической случайности? Могу ли я любить ее, если я видел ее всего один раз — пять минут за всю жизнь? — Он говорил с горечью. — И все же, когда я думаю об этом чуде, о том что она — наша, что она — это мы с тобой, сложенные вместе, я люблю ее… Ох, Анна! Я так мечтал получить от тебя весть, я так ждал короткой записки: «Я передумала». Но ее нет и нет.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала Анна.

Он бросил на нее быстрый взгляд:

— Хорошо, не надо. Тебе и без этого тяжело. А я хочу, чтобы сегодняшний день был для тебя легким, чтобы на душе немного посветлело.

Они остановились на единственной улочке опрятной деревушки: типичные для Новой Англии домики под сенью кленов — двухэтажные спереди, одноэтажные сзади, — белая дощатая церковь с колоколенкой; полукруглые, открытые для обзора витрины магазинчика с книжками, тканями и импортными продуктами.

— Здесь очень мило, правда? — заметил Пол. — Замкнутый искусственный оазис посреди закопченного, грязного мира. Все для избранных, все — не как в жизни. И честно сказать, мне это по душе. Во всяком случае, летом, месяца на два, не дольше.

Улица пустынна: одна-две машины, несколько прохожих. Судя по всему, деревенька пребывает в зимней спячке и проснется не раньше конца мая, на День поминовения.

— Зайдем-ка, купим чего-нибудь поесть и поедем дальше.

Продуктовый магазинчик сиял, точно лавка ювелира. Пол подхватил металлическую корзинку, быстро и решительно наполнил ее и отнес к продавцу.

— Ты набрал еды на шестерых! — запротестовала Анна. Он купил несколько сортов холодного мяса, сыр, крекеры, пирог, фрукты, консервированные артишоки, баночку черной икры, бутылку вина и длинную французскую булку.

— Да ты одна все съешь. По-моему, ты не очень-то много ела в последнее время.

— Это верно, — согласилась она. — Я не чувствую голода.

— На воздухе проголодаешься, обещаю.

Улочка перешла в асфальтовую дорогу. По сторонам стояли удобные современные коттеджи, а сбоку, за купами деревьев, просвечивала сталь моря. Потом начался грязный ухабистый проселок. Примерно четверть мили машина подпрыгивала и переваливалась среди побуревших, ломких зарослей коровяка и молочая и наконец остановилась.

— Приехали, — сказал Пол.

Маленький домик из серебристой, траченной временем и ветром древесины, казалось, отражал свечение огромного океана, разбивавшего свои валы в двух шагах от входной двери. Низенькая изгородь, за которую все еще цеплялись остовы прошлогодних роз, не пускала во дворик вездесущую болотную траву.

— Какая прелесть! — воскликнула Анна. — Должно быть, дом очень стар!

— Нет. Хотя вообще-то эта часть острова действительно была заселена в семнадцатом веке и некоторые здания сохранились с той поры. Но это — всего лишь мастерски сделанная копия.

— Прелесть! — повторила Анна.

Дом прост и скромен; натертый дощатый пол устлан циновками; камин словно черный глубокий грот; в комнатах совсем немного легкой дачной мебели. Над камином в медном кувшине — засохшие цветы.

Пол провел пальцем по каминной полке.

— Чисто, — довольно объявил он. — У меня идеальная экономка. Погоди, через минуту будет потеплее. — Он повернул рычажок термостата, и из подвала послышался ровный низкий гул. — Мы неплохо экипированы. В конце августа тут бывает зябко. Пойдем погуляем, пока согреется дом. Только замотай голову шарфом, на пляже зверский ветер.

Был прилив. Волна набегала по твердому, подсохшему песку до положенной отметки и снова откатывала назад. Волнорез стоял незыблемо в грохоте, пене и брызгах, и различить что-либо за туманной завесой было трудно. Вокруг же простиралось гладкое серое пространство, сливавшееся на горизонте с небом. Беспокойное солнце то скрывалось, то снова показывалось в просвете меж облаков. Ветер бешено рвал шарф с головы Анны. Голоса тонули в реве ветра, приходилось кричать, чтобы услышать друг друга, поэтому, не сговариваясь, решили идти молча. Крачка камнем упала за рыбкой, головой в воду, раздвоенным хвостом вверх. Дико кричали серебристые чайки. На болотце в конце пляжа при приближении Анны и Пола загомонили лесные утки, рябки и шилохвостки.

На всем пляже ни души. Пол указал на деревянное строение, стоявшее еще дальше на берегу, лицом к морю.

— Таверна! — прокричал он. — Прекрасная морская кухня. Лучшее в мире место для отпускников.

Джозеф к такому отдыху отнесся бы с презрением: старая неказистая дыра в стороне от всех дорог. Ну почему она всегда думает, что скажет Джозеф? Даже сейчас…

Вернувшись в домик, они попали в благословенное тепло, растерли онемевшие от холода пальцы.

— Но огня все равно не хватает, — бодро проговорил Пол. И через несколько минут в камине уже играло пламя. Оно занялось от газеты, переметнулось на лучинки и веточки, лизнуло толстое бревно и заполыхало, заплясало, отбрасывая оранжевые, алые и бело-золотые блики. Пол раздувал огонь, орудовал кочергой. Анна смотрела молча.

— Я как завороженная, — медленно произнесла она. — Будто с утра прошел век и до Нью-Йорка тысяча миль.

Пол поднялся с коленей, выпрямился.

— Этот дом идет тебе, Анна. Или нет, не этот. Я вижу тебя в елизаветинском особняке, сходящую по лестнице в сад. — Он вдохновенно обвел рукой комнату. — Или представь: белая испанская вилла с полами из красного камня и фонтаном во внутреннем дворике. Зато в квартире в нью-йоркском Вест-Сайде я тебя не представляю.

— Но именно там я и живу, — сказала она тихонько.

— А ты не должна там жить! Когда я с тобой познакомился, я сразу подумал: вот женщина, для которой предназначены прекрасные вещи, бриллианты и…

— У меня был бриллиант, очень большой. Мне никогда не хотелось его носить. А потом Джозефу пришлось отдать его в заклад. Я предлагала продать, но Джозеф ни за что не соглашался и намерен выкупить его, как только появятся лишние деньги. Уж не знаю, почему для него так важно, чтобы я носила бриллиант, — задумчиво закончила она.

— Зато я знаю, — резко сказал Пол. И нахмурился. — Давай придвинем столик поближе к огню и поедим. — Голос его снова стал мягок и нежен.

— Ну, вот видишь, — воскликнул он позже, когда Анна до крошки опустошила свою тарелку. — Нагуляла аппетит на свежем воздухе! — Она кивнула, а он добавил: — Ты ведь похудела, ты знаешь?

— Наверно. Я как-то не обращала внимания. Но ты тоже похудел.

— Много работаю, — коротко объяснил он.

Он закурил сигарету, превратив это в целое длинное действо. Анна почувствовала: на мгновение он мысленно покинул комнату и пребывает где-то далеко. Потом тряхнул головой, точно стараясь отвязаться от тревожащих воспоминаний, и заговорил снова:

— Насчет Айрис… Позаботься, чтобы она изучала что-нибудь ценное для жизни, не только древние языки, мадригалы и курс драмы девятнадцатого века.

— Ты презираешь гуманитарные науки?

— Вовсе нет. Все это бесконечно увлекательно. Но надо готовиться к тому, чтобы уметь заработать на кусок хлеба.

— Джозеф всегда ее прокормит, — возразила Анна.

— Я не об этом. Самоуважение тоже не последнее дело. Вредно целиком и полностью зависеть от других, особенно если Айрис так не уверена в себе, как ты описываешь.

Под таким неожиданным углом Анна о будущем Айрис никогда не задумывалась. Девушке главное — выйти замуж. Каждой девушке, любой девушке. Анна вдруг поняла, что она вообще очень мало думала об Айрис в последние годы — когда на Мори свалилось столько бед, и теперь, после его смерти.

— Да, понимаю, — проговорила она задумчиво. — И ты прав. Но она, помимо прочего, занимается педагогикой, так что сможет преподавать.

— А, ну тогда все хорошо.

Она не привыкла, чтобы мужчина детально вникал в жизнь детей. Джозеф никогда не… Ах нет, с Мори все было иначе! Он следил, чтобы Мори делал домашние задания, чтобы посещал занятия при синагоге — сколько было из-за этого жарких споров! А юридическая школа, в которую Мори так и не поступил? Все это составляло смысл и цель жизни отца. С Айрис он вел себя по-иному. Никаких требований, никаких ревнивых чаяний — лишь слепая, всепоглощающая, жертвенная любовь.

Пол принялся убирать со стола. Анна поднялась было помочь, но он усадил ее обратно:

— Не надо. Сегодня ты моя гостья. Отдыхай.

Но ей все-таки не сиделось. Встала, обошла комнату, остановилась у старинного туманного зеркала, что висело между окон. Что-то в собственной фигуре напомнило ей женщину с картины, когда-то присланной Полом: такое же тонкое, узкое лицо; голова с тяжелой гривой темно-рыжих волос, разметанных ветром по плечам и длинной шее; и какая-то тихость, которую можно толковать на выбор — то ли как умиротворение, то ли как спокойную грусть.

Пол убрал со стола, и они сели на ковер перед камином. Взглянули друг на друга и — быстро отвели глаза, как двое людей, которых едва познакомили и тут же оставили наедине.

Анна искала слова, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Ты останешься дома или вернешься в Европу?

— Вернусь. Пока не начнется война, а она, поверь, не за горами, поживу в Лондоне. Потом надо будет выбираться.

Она растерялась.

— Но ведь твоя работа, твой банк — здесь.

— Я там по другим делам.

Она поняла, что больше вопросов задавать не надо, если сможет — объяснит. Он зачем-то пошевелил кочергой в камине, брызнул сноп искр. Некоторые долетели до ковра. Он прихлопнул их рукой и посмотрел на Анну:

— Почему, собственно, не рассказать тебе? Я езжу в Германию, пытаюсь вызволить наших людей из концлагерей и тюрем. Это непросто — надо изыскать деньги, потом выйти на нужные контакты. За деньги нацистские головорезы продадут родную мать. Но беда в том, что денег мало и спасти удается очень немногих — кому посчастливится, о ком мы узнаем раньше, чем о других.

— Так вот что значит «много работы».

— Да. И поверь, иногда кажется: разорвется сердце. Когда понимаешь, что все твои усилия — капля в море. И когда видишь спасенных… Я сам встречал одного человека на французской границе. Вместо глаза — провал, дыра; во рту ни единого зуба. Он профессор-бактериолог, вернее, был бактериологом. Но это уже не человек, и вернуться к своей профессии он наверняка не сможет.

— Так ты сам ездишь в Германию? — поняла вдруг Анна. — Но это же опасно!

— Спорить не буду. Конечно, я — американский гражданин, и это до некоторой степени защита. Но я еще и еврей, поэтому исход каждой такой поездки непредсказуем. Люди там исчезают мгновенно и незаметно. Американское посольство не сможет никого ни в чем уличить.

— Господи, что же будет, чем все это кончится?

— Господь, может, и знает. А я нет. Но стараний оставлять нельзя. Мы еще работаем в Палестине. Англичане ставят палки в колеса, но для многих и многих Земля обетованная станет единственным домом, поэтому предстоит великий, титанический труд. Только… прости… я не вправе об этом говорить.

— Я представляю, о чем идет речь, хотя очень смутно. Лишних денег у нас в доме нет, но Джозеф послал чек на прошлой неделе, наскреб кое-как и послал… Пол, постарайся, чтобы тебя там не убили.

Он улыбнулся:

— Разумеется, постараюсь. Но кому-то ведь надо и рисковать. И такой человек, как я — бездетный, со средствами, достаточно молодой и энергичный, — должен выполнить свой долг.

Он сказал это буднично и просто. Глаза Анны наполнились слезами. Он успел их заметить, хотя она тут же отвернулась.

— Анна, что с тобой?

— Тебе, наверно, покажется… тебе покажется, что моя жизнь состоит из одних несчастий! И действительно, в ней столько всего, даже поверить трудно…

— Ну, скажи, что?

— Мой брат в Вене. Он, и жена, и дети — все погибли в Дахау. — Она закрыла лицо руками.

Пол провел рукой по ее волосам.

— Бедная моя… Тебе досталось слишком много. Это несправедливо.

Его плечо такое крепкое, надежное; под ее щекой — шершавая ткань костюма.

Анна пробормотала:

— Точно лунатики, бредущие по краю пропасти. С тех пор как мы потеряли Мори, меня гложет страх. Я стараюсь не поддаваться, но внутри постоянно один и тот же вопрос: какой новый ужас ждет нас завтра?

— Дорогая моя, это — дело случая. Игральные кости. Тебе выпало все разом. Все. И больше никаких бед не будет.

Повернув к себе ее лицо, он поцелуями снял слезинки с ресниц, поцеловал мокрые щеки, нашел губы…

Целительное тепло и сила, а в них — утешение и покой. Тихо вскрикнув, она прижалась к нему всем телом, и горькая саднящая боль стихла, отпустила… Она откинулась на ковер и глядела на пламя, а он быстро и бережно расстегивал ее платье. Еще мгновение она видела свою руку, протянутую к огню, прозрачные пальцы. Потом — его сияющие глаза. И больше не было ничего, кроме требовательного, голодного желания. И надо разом: и утолить его сполна, и продлить эту восхитительную, блаженную муку до бесконечности. Длить вечно.

А после долгого, сладостного шторма наступил штиль — по-прежнему в объятиях Пола. И сон, спокойный умиротворяющий сон.

Пол сидел рядом, на ковре, и тревожно вглядывался в ее лицо.

— Я боялся, что тебя снова будет мучить совесть.

Она поморгала, сощурилась от света.

— Нет. Как ни странно.

— Тогда о чем ты думала, прежде чем открыла глаза?

— Ни о чем. Просто проснулась.

— Нет, ты проснулась уже несколько минут назад. У тебя дрожали веки.

О, его острый, приметливый взгляд! От этого человека ничего не скроешь.

— Ну ладно… Я думала о том, как всю жизнь, вспоминая тот, первый раз, я пыталась понять: вправду ли чудо было или все это игра воображения?

— Ну и как?

— Чудо было…

Он засмеялся:

— Ну вот и хорошо.

Он так победительно счастлив. Анна улыбнулась, засмеялась. Впервые за многие месяцы. Хотя горе никуда не ушло, оно в ней, внутри, и, как только минет этот недолгий час, оно снова накатит и захлестнет тяжелой волной.

Словно прочитав ее мысли, Пол сказал:

— Знаешь, я однажды слышал такую историю. В одной семье умер ребенок — трагически, нелепо погиб. И вот, когда муж и жена вернулись из больницы или с похорон, он позвал ее в постель. Она страшно рассердилась, ему стало безумно стыдно. Короче, они совершенно не могли друг друга понять. Что ты об этом думаешь?

— Как что? Он ждал утешения, хотел нежности, любви! Неужели она не почувствовала? Ведь когда тебе одиноко, когда все внутри оборвалось и умерло, любовь — такая любовь — возвращает из могилы. Это самое живое, животворное, что можно сделать… Да, я его понимаю.

— По-моему, ты все понимаешь, — сказал Пол.

Они оделись и вернулись к огню. Толстое бревно догорело, день за окном клонился к вечеру. Пол включил радио.

— Скажи, — начал он, — если тебе так… хорошо, когда мы вместе, как ты можешь быть счастлива с кем-то, кроме меня? Про последние трагические месяцы я не говорю, это не в счет.

Анна задумалась. Потом медленно, подбирая слова, ответила:

— А что значит «счастлива»? В моей жизни есть покой, тепло, порядок. Я занята домом. Я любима.

— Я обещал тебе к этому не возвращаться, не вести тяжелых разговоров. И я тебя не неволю, но… Анна, будь моей женой.

Она покачала головой:

— Я устала, Пол. Так устала… Разве ты не видишь? Я все время думаю о Мори. Вдруг когда-нибудь его сын…

Он перебил ее:

— Нельзя жить одними воспоминаниями и надеждой на нечто, быть может, совсем несбыточное! В конце концов, ты должна что-то и себе, самой себе!

— Да, себе я должна. Именно. Я не смогу жить, отрезав себя от семьи.

— Но разве что-нибудь — что угодно! — сравнимо с сегодняшним днем? Думаешь, я нисколько не привязан к Мариан? Привязан! Она прекрасный человек, и я готов сделать для нее все. Но мы можем расстаться, не питая друг к другу никаких враждебных чувств, расстаться друзьями. Мне достаточно знать, что она жива, здорова и ни в чем не нуждается, и я выкину ее из головы. И она поступит точно так же.

— А я… я буду думать о Джозефе каждый день, каждый час моей жизни!

Пол вздохнул. Горестно, из самых глубин души.

— Надеюсь, он понимает, как ему повезло.

— Понимает. Он любит меня. И верит мне.

В камине постреливали потускневшие красные угли; из приемника лилась нежная мелодия.

— Пол, скажи, ну как можно так сильно и так по-разному любить двух таких разных мужчин? — с тоской и болью воскликнула Анна. — Может, я неправильно устроена?

— Ты же сама сказала: «По-разному». Вот и ответ. Ну, положи голову мне на плечо. Вот так…

Они просидели до темноты. Последние искры потонули в золе. Музыка, поднявшись к финалу до крещендо, смолкла.

— Я завтра еду назад, — тихо произнес Пол.

Она подняла голову, выпрямилась.

— Уже завтра? Но почему?

— «Королева Мери» отходит в полночь. Я ведь приехал, только чтобы повидать тебя. Теперь надо возвращаться.

— Повидать меня? И это единственная причина?

— Это не причина и не повод. Это необходимость. Я не мог иначе. — Встав, он протянул ей руки, поднял. — Пойдем, Анна. Моя Анна. Нам пора.

Сегодня был мой день.

Анна сидела одна в пустой квартире. Ни Джозеф, ни Айрис еще не вернулись домой.

Сегодня был день для меня. Я знаю, такие мысли — лишь попытка себя оправдать. Да, меня учили, что это дурно. И так оно и есть, в той мере, в какой дурен любой обман. Но мы живые, мы сотворены из плоти, и это было — неизбежно. Очень малым в себе мы управляем сами, очень малым.

Когда войдет Джозеф, дверь захлопнется с глухим стуком. Он снова кашляет. Того и гляди свалится с воспалением легких, третьим за этот год. Он перенапрягается, чересчур много работает; я твержу, чтобы поберег себя хоть немножко, что мне не надо никакого достатка за ту цену, которую он готов платить. Да разве его остановишь?

Айрис чрезмерно серьезная, пресная и неспокойная. Нет в ней того, чего все ждут от девушки: веселости и безмятежной наивности. Вот я была именно такая, вся в розовых мечтах. Возможно — просто глупая. Ну, да что рассуждать. Айрис не переделаешь.

В жизни случается всякое. Жизнь — это жизнь. А я — это я, и душа моя рвется надвое. Суждено ли мне снова увидеть Пола? Мне кажется, что да, но кто знает? Завтра ночью он уплывет за океан, навстречу тысячам опасностей. И будет ждать весточки, двух слов: «Я передумала». Я не передумаю, Пол. Ждать нечего.

Но сегодняшний день я не забуду. Тогда, в тот раз, я скребла себя в ванной, едва не сдирая кожу; сейчас я лелею твои прикосновения, их запах и вкус, ощущаю их каждой клеткой. В тот раз я была молода и признавала лишь черное и белое. Только черное и белое, и ничего между. Сейчас я знаю, что мир устроен иначе, хотя для Джозефа он по-прежнему черный или белый. Может, он прав? Но если даже и прав, от сегодняшнего дня я все равно не откажусь. Сегодня — мой день.

Я никому не причинила зла. И не причиню.

— Ох, Мори! — сказала она вслух. — Айрис, Джозеф…

В двери повернулся ключ, вошла Айрис.

— Ты все читаешь? Папа дома?

Как всегда, первый вопрос о папе.

— Нет, он будет поздно. — Анна встала, приблизилась к дочери. — Айрис, — проговорила она и, откинув прядь с ее лица, поцеловала в лоб.

— Мама, что ты? У нас беда?

— Нет-нет. Просто ты мне очень дорога. Ты — моя дорогая.

Айрис встревожилась и смутилась:

— Мама, но со мной все в порядке.

— С тобой ничего никогда не должно случиться. Слышишь, ничего!

— Ничего и не случится. Иди спать, мама. Возьми книжку и ложись. Ты скоро уснешь.

Сон. Сон — это спасение, если он придет, если захочет прийти. Ему ведь тоже не прикажешь. Приходит сон, а с ним и покой — если захотят. Мысли бегут, наскакивают друг на друга. Айрис, Джозеф, Мори. И Эрик. И Пол. Мысли вздымаются, как океанские валы, сталкиваются, опадают, вздымаются снова. И покой все не приходит. Не хочет.

26

Однажды душа снова шевельнулась, потребовала деятельности. Такое настроение Джозеф называл «приступом уборки». Анна принялась приводить в порядок шкафы и полки, залезла в ящики, куда никто не заглядывал в течение многих лет.

Нижний ящик стола, что стоит в прихожей, забит открытками от друзей, квитанциями, письмами, приглашениями на свадьбы. Вот эту фамилию она даже вспомнить не может — она из тех времен, когда малознакомые люди ходили друг к другу в гости и щедро угощались за чужой счет. Так, это можно выбросить, а вот пачка писем от Дана, из Мексики. Он пишет, что большинство населения — индейцы, что сохранились великолепные памятники их древней культуры и они до сих пор говорят на своих древних наречиях. Хорошо бы увидеть все это своими глазами, повидаться с Даном, но им это не по карману. А вот письма от Айрис, за 1929 год, когда они ездили в Европу. «Дорогие папочка и мамочка! Когда вы вернетесь?» А вот свадебная открытка от Эли, из Вены: «Сочетаются браком Элизабет Тереза и доктор Теодор Штерн». Острые готические буквы напоминают средневековые шпили Центральной Европы. Неужели эти письма, эта бумага, которой касались их руки, — единственный след канувших в бездну людей? Она провела пальцами по выпуклой готической вязи и вернула открытку обратно в ящик. Вот письмо от Мори из Йеля. Вынуть из конверта? Прочитать? Нет, как-нибудь в другой день. И она положила письмо в ящик, зная, что другой день — день, когда станет легче, — не наступит никогда.

После смерти Мори, в ту долгую, слякотную, грязную весну, когда солнце, казалось, никогда не явится на помощь и не согреет землю, когда пришли письма из Вены — она помнит, как они, уже вскрытые, белели на столе в столовой и кричали, обвиняли, проклинали, обжигая руки каждым словом, — так вот, в ту весну она, не находя себе места, металась по квартире, и ноги неизменно приводили ее в комнату Мори. Она заглядывала в каждый уголок, ища ответа. Почему? За что? Нашла спортивную тапочку, комментированное учебное издание «Юлия Цезаря» с именем Мори, выведенным яркими зелеными чернилами. Рядом красовался шарж: толстяк с трубкой во рту. Может, учитель, с которым читали Шекспира? Нашлось и смятое знамя: «За Бога, Отечество и Йель». И грамота от Красного Креста за успешный заплыв на сто ярдов кролем на спине. Или треджен-кролем? Что такое треджен? Все это нашлось, не нашелся только ответ. Она жаждала работы, тяжкой, изнурительной работы, жаждала таскать кирпичи или камни, чтобы сломать ногти в кровь, чтобы содрать кожу, чтобы упасть в изнеможении.

О Мори они больше не говорили. В день его рождения Джозеф не сказал ни слова. Возможно, забыл, у него вообще плохая память на даты, но, возможно, и помнил. Джозеф непредсказуем. Долгое время после смерти Мори ей казалось, что Джозефу легче, что вера придает ему силы. Она завидовала ему, когда он твердил, что мы должны возблагодарить Бога и в страдании нашем. И не только твердил, но, очевидно, и верил в это. «Так сказано в кадише, поминальной молитве, и недаром мы возносим ее Богу в дни смерти», — говорил он и принимался объяснять, серьезно и пространно, что надо молиться, дабы когда-нибудь нам дано будет узнать, за что мы страдаем. «У страданий, как у всего на свете, есть своя причина», — добавлял он. И не знай она, что он никакой не лицемер, а честнейший человек на свете, подняла бы его на смех.

Джозеф верил в грех и возмездие за грехи. Но в чем грех Мори, чем он заслужил такое наказание? И чем согрешил ребенок, лишившийся разом обоих родителей? Если б я верила в возмездие, давно бы уже потеряла рассудок. Потому что считала бы смерть сына возмездием за собственный грех.

За свою жизнь она прочитала слишком много о примитивных языческих религиях, слишком много Фрейда — об инстинктивном поиске фигуры отца, — точнее, не Фрейда, а статей о его теориях. Все это не могло не поколебать веру, которая жила в ней с детства. Сейчас она не могла бы, положа руку на сердце, сказать: «Да, я верю» — как не могла пока сказать: «Нет, я не верю». Скорее всего, она хотела верить, и это иногда получалось, но ни в какое сравнение с глубокой и неподдельной верой Джозефа это чувство, конечно, не шло.

И все же сколько страданий он скрывал и, возможно, скрывает от нее и теперь? Однажды ночью, спустя несколько недель или месяцев после того февраля, она лежала, глядя на белесый прямоугольник неба в окне — живя так высоко, они лишены даже утешительного трепета листвы, — лежала и вспоминала деревья своего детства, когда сразу за окном чердака шелестели летом теплые, пыльные листья, а осенью и зимой ветки стучались и царапались в окна. А здесь, в городе, ты словно подвешен между землей и холодным необъятным небом. После смерти Мори она стала замечать многое, о чем раньше и не думала. Но когда лежишь ночь без сна, в голове проносится столько мыслей и обрывков мыслей — даже удивительно. Так она лежала и вдруг почувствовала что-то странное. Движение? Звук? И тут же поняла, что постель дрожит от сдерживаемых рыданий. Она протянула руку и коснулась мокрого от слез лица Джозефа. Она ничего не сказала, только обняла его молча. Он тоже молчал.

Они никогда об этом не вспоминают. И сон, который возвращается к ней снова и снова, Анна никогда никому не рассказывает. Ей снится, будто она входит в смутно знакомую комнату; в комнате окно, под углом к окну — большое кресло с подголовником, в нем сидит мужчина. Она видит только скрещенные ноги, лицо скрыто. Она приближается, он оборачивается, приподнимается. Он очень молод. Это Мори. «Здравствуй, мама», — говорит он. Один и тот же сон. Снова и снова.

В спальне пробили часы, те самые, позолоченные, — так и стоят всю жизнь на тумбочке у Джозефа. Какая извращенная шутка судьбы: чтобы из всех подарков и безделушек, доставшихся им за долгие годы, именно эти часы полюбились Джозефу так крепко! Конечно, Анну давно уже не тяготит их присутствие: с ними или без них она знает то, что знает, и несет свое неизбывное бремя. В глазах защипало. В зеркале отразилось, как в одном из них набухла огромная блестящая слеза, набухла и пролилась, скользнула вниз по щеке. Как уродливы мы, когда плачем! Не лицо, а кривая, горестная маска, красные пятна на щеках, заострившиеся черты! А глянешь на собственное уродство — и слезы льются еще быстрее.

Пустой, притихший дом. Скоро придет Айрис; должно быть, задержалась в школе. Она поступила на работу два года назад, учительницей в четвертый класс. Место сейчас найти легко, ведь все молодые мужчины в армии. Из Айрис вышла прекрасная учительница, она вообще все делает очень хорошо, любит и умеет трудиться — как Джозеф. Теперь она сама себя кормит и одевает, и ей это явно на пользу, хотя одежда и украшения ее по-прежнему не интересуют. Плохо только, что молодость проходит, а мужчин рядом нет — все на фронте. Была б она чуть постарше или помоложе! Ведь война скоро кончится, это уже ясно. Но ей двадцать три, а сверстников нет. Работает с ней в школе один странный тип, в армию его не взяли, да он, по правде сказать, не только в армии, он нигде не нужен. Так вот, он единственный, кто позвонил Айрис больше двух-трех раз. Подруги пытались знакомить ее с военными из гарнизона; дочки Руфи приглашали на вечеринки и тоже с кем-то знакомили. Но редко кто из этих новых знакомцев потом звонил. Руфины дочки! И жизнь у них была не самая сладкая, и умом они, не в пример Айрис, не вышли, и красавицами не назовешь, а вот поди ж ты — все до одной замужем! Анна часто сталкивается с ними у Руфи. Молодые матери делают вид, что замучены заботами, но Анна знает: это притворство. На самом деле они ужасно горды и довольны собой. Что ж, что-то в них, видно, есть. То, чего недостает Айрис, и уже, похоже, не появится, ждать нечего.

Кто же заметит ее? Кто полюбит? Ведь она не очень-то позволяет себя любить. Иногда протянешь к ней руку — погладить, приласкать, а она отшатнется или съежится. Так было в детстве. Но так же осталось и теперь, когда Айрис — взрослая женщина и между нами нет никакой вражды, ни одного резкого слова. Я все равно чувствую, такие вещи всегда чувствуешь: она не терпит моих прикосновений. Руфь говорит, что Айрис ревнует. Лучше б она этого не говорила. Руфь иногда говорит о таких интимных вещах — я даже теряюсь. Но вдруг она права? Неужели она может быть права?

Ревнует меня… Анна зарделась и закрыла лицо руками.

Иногда проходят целые дни, и я вовсе об этом не вспоминаю. А потом, внезапно… Особенно, когда Джозеф произносит с нежностью: «По-моему, она похожа на меня, правда, Анна? Ведь явно же не на тебя». Нет, не на меня. И не на Джозефа. Эти глаза, нос, вытянутый подбородок… Он и его мать, во плоти. Только без их стати, без их гордой повадки. Бедная Айрис! Она росла, словно зная, что ее рождение — ошибка. Моя вина. Моя вина.

Если б эти мысли грызли меня каждый день, я бы давно сошла с ума. Но время, как говорится, милосердно. Так и есть. Время лечит. Со временем приучаешься не бередить раны, не наступать на больную ногу. Лишь иногда заденешь или оступишься — и тебя снова пронзает жгучая боль.

На прошлой неделе мы были в картинной галерее. Джозеф не очень-то жалует выставки, но ходит ради меня. К тому же ныне это одно из немногих бесплатных удовольствий. Там я вдруг, не задумываясь, сказала: «Боже! Я видела эту вещь тысячу раз!» Джозеф удивился: «Ты не могла ее видеть, тут сказано, что в Америке она экспонируется впервые». И я поняла, вспомнила. Огороженный фруктовый сад, деревья возле стены, женщина читает книгу… «Возьмите, возьмите к себе в комнату, Анна. Книги существуют для того, чтобы ими пользоваться». Альбом на столе, в комнате, в доме, который я никогда не забуду.

В последний раз я видела его четыре года назад. С тех пор ни слова. Открыток мы больше не посылаем, он ведь ждет одну-единственную, ту, которую я написать не могу. Так что лучше — молчание.

Во входной двери повернулся ключ.

— Мама! — окликнула Айрис.

— Я здесь, у себя, — бодро отозвалась Анна. Незачем показывать девочке, что ее опять обуяла хандра. Она быстро вынула из шкафа груду одежды и прямо с вешалками бросила на кровать.

— Что ты делаешь? — Айрис выросла на пороге и с тревогой оглядела комнату.

В этом темно-коричневом платье с белым воротником ее длинная шея кажется еще длиннее. Чересчур строгое платье, точно униформа.

— Разбираю шкафы. Только посмотри на эти юбки! Им четырнадцать лет, не меньше! Все до одной выше колен. А теперь мода вернулась. Если хранить вещи подолгу, их можно надевать как новые. — Анна бездумно болтала, чувствуя, что Айрис нужно встретить именно так: спокойно и обыденно. От болтовни мир кажется добрее. И проще.

— Где папа?

— Он придет поздно. Отправился с Малоуном на Лонг-Айленд, смотреть какой-то участок. Картофельные поля.

— Он слишком много работает. Он ведь уже не молод, — хмуро сказала Айрис.

— Папа иначе не умеет.

— Кормить меня не надо, пообедаю у Кэрол.

— Очень хорошо. У нее гости?

— Нет, мы вместе идем в кино.

— Очень хорошо. — Она повторила это уже дважды. Глупо. — Ты переоденешься?

— Нет. А что плохого в этом платье?

— Ничего. Я так спросила.

— Тогда я пошла. Пойду, пожалуй, пешком, хочется подышать. Чему ты улыбаешься?

— Разве? Просто я подумала, что у тебя удивительно красивый голос. Тебя приятно слушать.

— Смешная ты. Дочери двадцать три года, а ты только сейчас заметила ее голос. — Но Айрис была довольна.

Она вполне привлекательна, когда радуется. Благородное, сдержанное, умное лицо. И все же в нем нет того, к чему тянутся люди. Чего же? Уже в детском саду одни дети возятся и играют, а другие стоят в сторонке. Почему? Чего им не хватает? Но что бы это ни было, сами дети осознают свою ущербность очень рано. Отчаянно желая исправить изъян, но и боясь ненароком испортить дело еще больше, они становятся робки, подобострастны, слишком широко, с готовностью, улыбаются, слишком много говорят — опасаясь, что собеседнику с ними скучно. И с ними действительно скучно.

О мои дети, дети моей сказочной мечты, нерожденные дети! Вы обступили меня, свою мать, и улыбаетесь — светло, солнечно и вечно… Я ничем не могу помочь тебе, Айрис. Как не смогла помочь Мори. И Эрику.

Резкий порыв ветра ударил в окно, точно камнем. Анна поднялась, плотно задернула занавески. Стекла как льдышки. Дотронешься — обдает холодом, царящим на улицах, на реке. А там, где сейчас Эрик, еще холоднее. Я не смогла бы там жить, я люблю тепло. Но он, быть может, вырастет привычным к морозам. Она представила его: в толстых свитерах, в вязаных шапочках, на санках, на лыжах. Представила все, кроме лица. Лица она теперь не знала.

«Просим вас больше ничего не дарить, — написали они. — Объяснять происхождение подарков становится все труднее».

«Плевать я хотел на их просьбы!» — сказал Джозеф.

Сейчас Эрик не знает, сколько любви посылают ему с желтым фургончиком, с плюшевым котом, но потом, уже взрослым, он будет помнить верных спутников своего детства и узнает, кто их подарил. А когда он подрастет, они станут посылать книги, и выбор книг расскажет ему о неведомых дедушке и бабушке.

— Все, хватит! — громко сказала Анна. — Это длится уже целый день, бесполезный, потерянный день. Я не имею права тратить дни впустую. Все равно ничего не изменишь.

Она прошла в ванную, причесалась. Слава Богу, волосы по-прежнему рыжие, не седеют. Говорят, она выглядит много моложе своих лет. Да и вообще женщина за сорок теперь не считается старой. Волосы обрамляют ее лицо, словно овальная рама. Не будь у нее таких красивых волос, возможно, и жизнь ее сложилась бы совсем иначе. Ее бы никто не заметил! Она улыбнулась своим мыслям. К счастью, она способна над собой посмеяться, и это единственное спасение от ее неизбывной романтичности.

На кухне она налила себе чаю, намазала на хлеб повидло. И села, помешивая сахар. Ложечка мирно, успокаивающе позвякивала в тишине. Завтра день ее дежурства в Красном Кресте. И может быть, они будут опять провожать транспорт с солдатами. Это неизвестно до последней минуты, а потом их спешно зовут в порт, с кофе и пончиками, и каждый солдат, перед тем как ступить на трап, получает свою долю. В прошлый раз через Атлантику уходила «Королева Мери» — не праздничная, как всегда, а суровая, перекрашенная перед опасным походом в темный защитный цвет. Ей вспомнился паренек на причале. Обыкновенно она не смотрит на лица: во-первых, спешит; во-вторых, не хочет, зная, куда их посылают и что их ждет. Однако на этот раз она вдруг подняла глаза и обомлела: перед ней стоял Мори. Его щелка между передними зубами, его брови домиком, отчего лицо всегда казалось мечтательно-задумчивым.

Она протянула чашку. Оба на мгновение замерли. Затем он взял чашку, произнес: «Спасибо, мэм», — с просторечным, похоже, техасским выговором и отвернулся.

Все, довольно! Она встала, вылила в раковину остатки чая, взяла яблоко, книжку и уселась в гостиной, включив предварительно и люстру, и торшер. Так и сидела, с книжкой и огрызком яблока, когда пришел Джозеф вместе с Малоуном.

— Садись-ка, пропусти стаканчик, — предложил Джозеф.

— Только быстренько. А то меня Мери ждет. — Малоун грузно опустился на стул, но тут же вскочил: — Я занял место Джозефа.

— Боже упаси! Садись, где хочешь!

Хороший человек. И почти совсем седой, выглядит много старше Джозефа, хотя на самом деле разница между ними невелика.

— Анна, ты сегодня какая-то задумчивая.

— Разве? Да вспомнилось, как я впервые тебя увидела, еще на Вашингтон-Хайтс, со слесарными инструментами в сумке на ремне. Вы тогда с Джозефом замышляли начать свое дело.

— Я тоже помню этот день.

— Война только кончилась. Та война больше походила на книжную. Повсюду распевали патриотические песни, устраивали парады. А сейчас одни страдания и одна мысль: поскорей бы конец. Люди многое осознали.

— Моих мальчиков занесло в такие места, о каких я и не слыхивал, — сказал Малоун. — Десять минут по карте ползал, насилу нашел.

Мой сын умер. Я это знаю и научилась с этим знанием жить. А Малоуна каждый день точит страх: живы ли? доживут ли до вечера?

— Как Мери?

Малоун пожал плечами:

— Тревожится, беспокоится. Как все. Одна радость: в июне Мавис будет пострижена в монахини. Мери об этом молилась, и Бог услышал ее молитву.

— Я за нее рада, — искренне сказала Анна. Мери Малоун и вправду всю жизнь мечтала, чтобы одна из ее дочерей ушла в монастырь и хотя бы один сын стал священником. Так что половина желаний уже исполнилась, и Анна радовалась за подругу, хотя понять ее, убей Бог, не могла.

Джозеф вернулся с бокалом для Малоуна.

— Знаешь, о чем я думал по дороге домой? Вспоминал, как мы начинали. В карманах пусто, за душой ничего, кроме бешеной энергии и надежды. И с тех пор мы недалеко ушли.

Малоун вздохнул:

— Зато кой-чему научились. — Он поднял бокал: — За нас! Если у нас и на этот раз не получится…

— Вы о чем? — быстро спросила Анна.

— Разве он тебе не сказал? Мы купили землю, триста акров картофельного поля.

— Я думала, это шутка.

— Никаких шуток! — провозгласил Джозеф. — Сейчас никто ничего не строит, но после войны, лет этак через десять, все будут наверстывать упущенное. Помнишь, в двадцать пятом году открыли автостраду на Бронкс-Ривер? Дома выросли как грибы, возник целый город! После этой войны будет то же самое, только с еще большим размахом, потому что народу прибавилось. И цены взлетят в десятки раз. Поэтому мы и вкладываем каждый цент — да-да, каждый заработанный цент — в землю. После полей купим ферму в Вестчестере, я уже на нее глаз положил. Малоун, я хочу, чтобы ты съездил со мной туда в пятницу. — Слова срывались с его губ непреложные, отрывистые, глаза сверкали, он вдруг вырос и казался чуть не шести футов ростом. — Помяни мое слово, скоро начнется новая жизнь. Горожане начнут выезжать из городов. В цене будут малоэтажные застройки с зеленым пространством между ними. Снова понадобятся маленькие магазинчики. Люди не захотят ездить за покупками в города, и наша задача приблизить к ним товары. Я предсказываю, что у каждого крупного нью-йоркского магазина в ближайшие десять лет появятся филиалы в пригородах.

— Ты так рассуждаешь, будто война кончится уже завтра, — сказала Анна. — А по-моему, ей конца не видно.

— Нет, завтра она не кончится. Но я хочу подготовиться. — Джозеф улыбнулся Малоуну. — Твоим мальчишкам будет чем заняться, когда вернутся с фронта.

Мужчины поднялись, Малоун направился к двери.

— Большой привет Мери. Насчет пятницы еще позвоню! — крикнул Джозеф ему вслед.

Анна потушила свет, и они ушли в спальню.

— Малоун — соль земли, — тепло и просто сказал Джозеф.

— Мне всегда чудится в нем печаль.

— Печаль? Не знаю. Сейчас, конечно, на душе у него тяжко. Туго ему пришлось. Поднять семерых детей не шутка.

— Да уж.

— И все-таки, — сказал Джозеф, скидывая ботинки, — я бы не возражал иметь семерых. Я бы, пожалуй, справился.

— Наверняка. Мне иногда кажется: ты справишься с чем угодно. Тебе все по плечу.

— Честно? Ты не шутишь? Это самая лучшая похвала, Анна. Мужчине нужно, чтобы жена в него верила. И знаешь, я в последнее время вдруг снова почувствовал себя молодым! Я еще многого достигну, мы еще пробьемся наверх, заживем как люди!

Ее охватило смутное, неуловимое, неизъяснимое предчувствие. Похожее на страх. Она испугалась нового вызова судьбы, нового спора с ней и неизбежного дичайшего напряжения воли и сил. Она вспомнила, как рвался он к вершинам тогда, в первый раз — неутомимо, не успевая перевести дух. И все пошло прахом. Захотелось крикнуть: хватит, это уже было, давай жить тихо, без грандиозных замыслов, не подставляйся ударам и обманам жестокого мира. И она сказала, не умея сказать иначе:

— Джозеф, нам ни к чему пробиваться наверх. Мы и так неплохо живем.

— Глупости! Что значит «неплохо»? Мы влачим это скудное существование почти тринадцать лет! Всех удовольствий — съездить погулять в Асбери-парк! Я хочу вырваться отсюда — наверх! Когда-нибудь, и этот день недалек, у нас будет собственный дом с участком. У меня в голове полно планов, таких планов!..

— Дом? В наши годы? Дом нужен семьям, где много детей. Нам-то он зачем?

— Чтобы жить! И что значит в «наши годы»? Посмотри на себя! Ты еще молодая женщина.

— Так ты всерьез покупаешь дом?

— Пока нет, но куплю, как только смогу.

— Айрис не захочет уезжать из города.

— Захочет. А не захочет, так у нее своя жизнь, пускай решает сама. И вообще она к тому времени, наверное, выйдет замуж.

— Не думаю. Я тебе не говорю, но мне за нее как-то тревожно.

— Знаю, что тревожно. Но нельзя же быть всю жизнь только матерью.

— Хорош советчик! Можно подумать, ты не тревожишься.

— Это верно, — сказал он с горькой усмешкой. — Парочка как на подбор. Но верно, все родители таковы. Нет, пожалуй, не все. И возможно, спокойные как раз и правы. У людей есть долг перед собой, не только перед детьми.

Сидя у туалетного столика, она видела Джозефа в зеркале. Он отложил газету и, приподнявшись на локте, наблюдал за ней.

— Мне нравится твоя новая прическа, — сказал он.

Во время войны женщины стали зачесывать волосы высоко надо лбом в стиле «помпадур», а по бокам отпускали их вольно, чтобы закрывали уши. Так же делала когда-то ее мать. Анна находила в себе все большее сходство с матерью, точнее, с тем образом, который смутно помнила.

— Не ожидала, что ты заметишь, — сказала она.

— Неужели я так невнимателен к тебе, Анна? Прости, если так.

Она отложила расческу, серебряную расческу с монограммой, подаренную на день рождения в незапамятные времена.

— Ты внимателен.

— Я стараюсь быть внимательным, — серьезно сказал Джозеф. — Ты счастье и смысл моей жизни, хотя я не очень-то умею это выразить.

Она перевела взгляд на ковер: три розовых бутона на бежевом фоне, завиток, мохнатый зеленый лист, три бутона…

— Я очень рада, — ответила она, — поскольку ты — счастье и смысл моей.

— Да? Надеюсь, что так. Потому что, когда мы поженились, было иначе.

— Не говори глупости.

— Какие глупости? Это правда, — возразил он без упрека. — Теперь это уже не важно, но зачем отрицать? Между нами все должно быть открыто и честно, всегда.

— Я была молода и глупа и ничего не знала о жизни. Ничегошеньки, понимаешь? — В глазах тут же вскипели слезы, и она смахнула их рукой. — Понимаешь?

— Раз уж мы заговорили об этом… Я вовсе не уверен, что все понимаю. Я чувствовал… чувствую, что знаю о тебе не все.

Анну обуял отчаянный, панический страх.

— Почему? Чего ты можешь не знать?

Он помолчал.

— Ну, раз уж мы заговорили… — повторил он. — Знаешь, когда я потерял голову?

— Даже не представляю, — солгала она.

— Когда Пол Вернер прислал эту картину с женщиной, якобы похожей на тебя. Я старался не показывать, но я совершенно обезумел.

— Но это было так давно! С тех пор прошли годы! Я считала, что мы выяснили и покончили с этим еще тогда!

— Да, верно. Глупо, конечно, но у меня эта история из головы не выходит. Ничего не могу с собой поделать.

— Обидно изводить себя из-за ерунды, — мягко сказала Анна.

— Ты абсолютно права. Но ответь раз и навсегда — только не сердись: ты любила его? Я не спрашиваю, любил ли он тебя, потому что это очевидно, да я и не возражаю. Но я хочу знать: ты его любила? Да? Анна?

Она глубоко вздохнула:

— Я никогда его не любила.

Я пережила такую тягу, такую тоску, такие муки желания, они и сейчас еще возвращаются. Часто. Но ведь это не любовь. Или? Или?.. А будь я сейчас женой Пола — нуждался бы он во мне так, как Джозеф? И может ли совершенство — а это было совершенство — длиться?

Джозеф заулыбался:

— Я верю тебе, Анна.

— Ты не станешь больше к этому возвращаться? Покончено с этим?

— Покончено.

Если бы я сама могла быть уверена, Джозеф. Все бы отдала, лишь бы не причинить тебе боли. Ты и не знаешь, как дорог ты мне стал за эти годы. И это очень странно, потому что мы совсем разные люди. У нас разные вкусы, разные взгляды. Но я могла бы, не раздумывая, отдать за тебя жизнь.

Так, значит, это и есть любовь? В конце концов, любовь только слово, такое же, как тысячи других слов. Повтори его несколько раз, и оно обессмыслится. Дерево. Стол. Камень. Любовь.

— Анна, любимая моя, погаси свет… Иди ко мне.

Халат упал на стул с шелковым шелестом. Ветер снова ударил в окно, слабо задрожали стекла. Она ощупью пробиралась к кровати по темной комнате, а мысли по-прежнему теснились, наскакивали друг на друга, бежали вперед и вперед.

Нас гонят по жизни переменчивые ветра: сдувают под безжалостные колеса, возносят к благодатным солнечным садам. И без всякой причины, без всякой видимой причины…

Книга третья

РАВНИНЫ

27

У дедули синий «крайслер» с откидывающимся верхом. Откинут он практически всегда, даже в этот солнечный, но холодный апрельский день. Дедуля считает, что свежий воздух — лучшее лекарство от всех болезней. Ноги у него почти не действуют, и машина управляется вручную. Передвигаясь рывками, на костылях, дедуля напоминает Эрику краба. Но стоит ему извернуться и вскинуть тело на переднее сиденье, он становится таким, как все: заправский водитель в кепочке, с трубкой в зубах. Ни за что не скажешь, что калека. Может, поэтому он и любит садиться за руль.

— Что ж, молодой человек, — произносит он, — проверьте дверцу и нажмите кнопку, чтобы ненароком не открылась.

Он вставляет ключ в зажигание, но не поворачивает — прислушивается. Из небольшой рощицы между конюшней и озером доносится слабое, мелодичное «фьюить-уить». Дедуля прикладывает палец к губам:

— Тсс… Знаешь, кто это? Лесной чибис. Близкий родственник восточного чибиса.

— Как он выглядит?

— Серый, а на крыльях по белой поперечной полосе.

«Фьюить-уить! Фьюить-уить!»

— Если выйти из машины, я его увижу?

— Возможно. Надо тихо-претихо прокрасться под деревья, сесть и сидеть там не шелохнувшись, почти не дыша. Пожалуй, я тебя завтра научу пользоваться биноклем.

Машина плавно трогается и катит по аллее, потом направо — за ворота — и выскакивает на главную улицу Брюерстона.

— Надо заправиться, — говорит дедуля. — Достань-ка книжицу с талонами на бензин, там, где перчатки. Нашел?

Владелец автозаправочной станции возится с чьей-то машиной. Увидев их, он выпрямляется и тщательно вытирает черные от масла руки.

— Добрый день, мистер Мартин. Бензинчику подлить?

— Будь так добр, Джерри. Сегодня у Эрика день рождения, празднуем на широкую ногу. Вот, поехали кататься.

— Поздравляю, поздравляю… Небось уже девять? Или десять?

— Семь, — уточняет польщенный Эрик.

— Да ну? Дня такого возраста прямо богатырь.

Дедуля заводит машину, и они едут по главной улице к озеру.

— Куда теперь?

— Я составляю завещание для Оскара Тоджерсона. Знаешь его ферму? Хочу заглянуть к нему, показать кое-какие идеи. Ему ко мне сейчас трудно выбраться, время горячее — сев. А у нас с тобой есть хороший повод прокатиться.

Вдоль дороги зеленеют рощицы, между ними мелькают пока еще пустые, заколоченные дачи. Сквозь деревья, на просвет, поблескивает озеро. Потом дорога, вильнув в сторону от воды, взбирается на гребень холма и — прямая как стрела — спускается в долину, разрезая надвое поля и фермы. Какой-то фермер вспахивает огромное, неоглядное поле. Впереди него буреет сухая, точно корка, земля с остатками колосьев, а позади она ложится темная и влажная, похожая на тающий шоколад. Мощные битюги мерным, неспешным шагом тащат плуг в гору.

— Давненько не пахали на лошадях, — говорит дедуля.

— А как иначе?

— Тракторами. Но сейчас война, бензина нет. Вот лошадки и взялись за дело. Э, гляди-ка!

Стайка птиц взмывает в поднебесье и, снова скользнув вниз, принимается кружить-танцевать на просторе.

— Ласточки, — определяет дедуля. — Как же я любил наблюдать за птицами, если б ты знал! Мне посчастливилось увидеть пернатых, которых орнитологи выслеживают годами. А когда мы жили во Франции, я выучил столько новых птичьих имен — целый словарь. Помню, как я впервые услышал, а потом и увидел соловья. Это такая радость, такая радость…

— Дедуль, а скажи что-нибудь по-французски!

— Je te souhaite une bonne anniversaire.

— Что это значит?

— С днем рождения.

— Красиво.

— Французский очень красив. Как музыка.

— Ты можешь сказать по-французски все, что захочешь?

— Конечно. Хотя теперь, пожалуй, не с такой легкостью, как когда мы жили во Франции. Языком надо пользоваться, иначе он быстро забывается.

— Я бы хотел побывать во Франции.

— Когда-нибудь съездишь.

— А ты поедешь?

— Боюсь, что нет, Эрик. На костылях трудно путешествовать.

— Тогда я тоже не поеду. Останусь с тобой.

Дед снимает правую руку с руля, сжимает пальцы Эрика.

— Я хочу, чтобы ты повидал мир. Я буду ждать тебя здесь. Всегда. — Рука снова ложится на руль. — Знаешь, я не в силах дольше хранить тайну. Мы с бабулей приготовили к твоему дню рождения сюрприз, подарок. Но получишь ты его не раньше середины лета. Примерно к празднику, к Четвертому июля. Еще не догадался, что это?

— Нет. — Эрик сосредоточенно хмурится. — Что?

— Что ты хочешь больше всего на свете?

Улыбка зарождается где-то глубоко, в горле, а потом вмиг выплескивается наружу. Эрик сияет.

— Собака? Щенок? Да, дедуль? Правда?

— Да, юноша. И не просто собака, а всем собакам собака! Принц крови. Настоящий ньюфаундленд. Водолаз, как у доктора Шейна.

Эрик подпрыгивает от восторга:

— Где он? Где ты его купишь? А на него можно посмотреть?

— Собака мистера Тоджерсона должна ощениться со дня на день. А ждать до июля придется потому, что совсем маленьких щенят от матери отлучать нельзя. Мы заберем его, как только научится лакать из миски.

— Ой, дедуль! Я хочу взять мальчика! Я назову его Джордж.

— Прекрасно. Джордж так Джордж.

Они сворачивают и упираются в дом, который примыкает к сараю, крытому влажной, просевшей и поредевшей соломой. Оттуда доносятся кудахтанье и хлопанье крыльев. Из-за угла выходит мистер Тоджерсон в высоченных болотных сапогах.

— Заметил вас еще издали. Здравствуйте, мистер Мартин. Здравствуйте, молодой человек. Как поживаете?

— Хорошо, мистер Тоджерсон, спасибо, — произносит Эрик.

— Вот, привез вам кое-какие бумаги, — говорит дедуля. — Если одобрите, сразу звоните. Я оформлю как положено, и сможете подписать.

— Договорились. Позвольте только, я схожу в дом, руки вытру. А то как бы бумаги не перепачкать. — Он наклоняется и шепчет что-то дедуле на ухо.

— Правда? — Дедуля обрадован. — Я ведь, признаюсь честно, проболтался по дороге. Эрик, представляешь, собака ощенилась как раз сегодня утром. И если ты обещаешь вести себя тихо и не волновать ее, мистер Тоджерсон покажет тебе щенков.

Собака со щенками лежит в углу кухни на мягкой подстилке из одеял. Блестят освещенные солнцем, похожие на черный меховой коврик спинки. Щенки совсем маленькие, точно мыши, они копошатся и переваливаются друг через дружку.

— Скоро они впервые в жизни проголодаются, — шепчет Эрику на ухо миссис Тоджерсон. — С мамой им повезло, она у нас ласковая. Я все утро вожусь на кухне, подхожу порой совсем близко, а она даже не рыкнет.

— Она же знает, что вы не обидите ее щенков, — рассудительно отзывается Эрик.

— Которого ты хочешь? — спрашивает мистер Тоджерсон.

— Не знаю. Они все одинаковые.

— Оскар, он прав. Пускай приедет через пару недель, щенки подрастут, и выбрать будет легче.

«Я протяну руку, — думает Эрик, — я протяну им руку. И первый мальчик, который к ней подползет, станет моим щенком. Раз подползет — значит, я ему нравлюсь. Я принесу его домой, и он будет спать у меня в комнате, в корзинке, или даже со мной на кровати. И мы станем лучшими друзьями… Вдруг это он?»

Все смеются. Один из щенков, такой же крошечный и смешной, но, быть может, чуть посильнее остальных, перекатился под брюхо матери и, решительно пискнув, оттер брата или сестру от материнского соска.

— Хочешь пирожок с повидлом? — предлагает миссис Тоджерсон.

— Да. То есть спасибо, с удовольствием.

— Они еще теплые… А бабушка-то тебе разрешает?

— Конечно! Я даже иногда после уроков хожу в пекарню «У Тома». Только бабуля говорит, что пирожки там слишком жирные. Она разрешает мне есть только домашние.

— Ну, эти-то точно домашние, — улыбается миссис Тоджерсон. — Садись-ка, поешь пирожков и выпей молочка, пока мистер Тоджерсон поговорит с дедушкой.

На кухне приятный сладкий запах: сразу чуешь — что-то пекли. Его усаживают к столу, возле уставленного цветами подоконника. Как хорошо есть на кухне, где все под рукой: и холодильник, и плита. Куда удобнее, чем дома, в столовой, за огромным полированным столом. Того и гляди прольешь или просыплешь что-нибудь на блестящую поверхность или, не дай Бог, на ковер. А уместиться на салфетке с кружевной каймой ужасно трудно, слишком она маленькая для тарелки и рук. Но дома на кухне не ест никто, только экономка, миссис Мейтер.

Миссис Тоджерсон смотрит, как он доедает пирожки.

— Ну как, вкусно?

— Очень вкусно, спасибо большое. — Пирожки и вправду хорошие, но, честно говоря, в пекарне «У Тома» все-таки вкуснее. Только правду эту он никому не скажет.

— А мои мальчики давно за этим столом не ели, давным-давно. — Миссис Тоджерсон тихо вздыхает.

Они возвращаются к машине. Мистер Тоджерсон, прислонившись к забору, беседует с дедулей.

— Он разорит страну. Эти лодыри хотят делать деньги, ничего не делая. Из пустоты. А расплачиваться будут наши дети. — Мистер Тоджерсон кивает на Эрика. — Они и их потомки пойдут по миру с сумой.

— Снова ты о Рузвельте! — восклицает его жена. — Нечего ругаться, только давление себе поднимаешь. Как заговорит о Рузвельте, каждый раз таблетки глотает, каждый Божий раз!

— Он не один такой, миссис Тоджерсон, — отвечает дедуля. — Война не война, а Рузвельту пора из Белого дома убираться, пока вконец не развалил страну. Мы терпим его уже десять лет, и это ровно на десять лет больше, чем следовало. Эрик, повернись-ка! Что у тебя на щеке? Вот возьми платок.

Дедуля извлекает белоснежный платок из нагрудного кармана. Он такой чистюля — ни пятнышка не пропустит. Ну чем ему помешало повидло?

— Мальчик поел пирожков с повидлом, — поясняет миссис Тоджерсон.

— Удачный денек, верно, Эрик? И пирожками угостили, и щенка посмотрел.

— Дедуль, — произносит Эрик, когда они сворачивают на дорогу, — что значит «нецнеразвалил»? Ну, про Рузвельта?

— Нецне… Ах, вконец не развалил! Это значит, что Рузвельт разрушает, портит страну.

— А зачем он это делает?

— Тебе пока не понять, рановато. Но мы хотим видеть на его месте другого человека.

— Кого?

— Да любого. Хуже Рузвельта все равно не найдешь.

— Ты его ненавидишь? Как мистер Тоджерсон?

— Ненавижу — неточное слово. Мы обязаны его уважать, потому что он — президент. Но нам кажется, что он это кресло оскверняет. Понимаешь? Осквернять — значит не почитать, ну, допустим, войти в церковь в шляпе или громко смеяться во время богослужения.

Эрик кивает и представляет знакомое по газетам лицо с неизменной сигаретой, торчащей вверх из уголка рта.

— Эрик, — серьезно, почти торжественно произносит дедуля, — быть американцем удивительно и почетно. Вроде священной миссии… особого доверия… Мы принадлежим к очень древнему роду, мой мальчик. Наши предки переехали в Америку, когда ею еще правил английский король. В те времена здесь жили только индейцы. На месте дороги, по которой мы сейчас едем, лежала их тропа на север, в Канаду. Они торили ее через леса, бесконечные вековые леса. Поселенцы рубили, корчевали, пахали, строили хижины. Это был тяжкий да и опасный труд.

— А индейцы их убивали? Томагавками?

— Наверняка. В учебниках об этом подробно написано. Повсюду на территории нынешнего штата стояли форты. Поселенцы спасались от индейцев за их стенами.

— А теперь никаких индейцев нет.

— Верно. Все это происходило очень давно. Постепенно жизнь наладилась, стала менее опасной, и люди построили большие добротные фермы, такие, как у мистера Тоджерсона. Наши предки тоже возделывали землю. Лишь иногда один из сыновей выучивался какой-нибудь профессии. Твой прапрадед, нет, пожалуй, прапрапрадед, был инженером и участвовал в строительстве канала на озере Эри. Этот канал соединил озеро с океаном. Потрясающее сооружение. Еще в нашей семье, разумеется, были военные. Мы принимали участие во всех войнах, которые вела Америка. Были учителя, адвокаты…

— Как ты! Ты ведь адвокат! — восторженно восклицает Эрик.

— Да, я адвокат, юрист и горжусь своей профессией. Но никогда не забываю, что корнями связан с землей. Такова наша семья, и бабушкина тоже. Бабуля тоже из очень древнего рода.

— Это ее отец на портрете? Над камином в бабушкиной комнате?

— Нет, малыш, это ее дед. Твой прапрадед. Он сражался на Гражданской войне. — Дедуля неожиданно разворачивает машину. — Тут неподалеку Сайпрес. Я покажу тебе кое-что.

Машина легко катит по ровной дороге меж дымчато-белых яблоневых садов.

— Сайпрес — административный центр округа. Там находится суд, а рядом памятник героям Гражданской войны. Его воздвигли в честь жителей штата, которые воевали. Имена погибших выбиты на камне. Там есть имя этого человека.

— Какого?

— Чей портрет висит у бабули в комнате.

Здание суда на дальнем конце огромной лужайки. К нему ведет дорожка, обсаженная красными, почти не гнущимися под ветром цветами. Эрик вспоминает название: тюльпаны. Сбоку от суда торчит высокий флагшток. Полотнище хлопает на ветру. А против флагштока, посреди круглой забетонированной площадки, статуя солдата в квадратной фуражке: присев на одно колено, он целится из ружья. На пьедестале, под солдатом, выбиты имена погибших.

— Вылезай, — командует дедуля. — Имена расположены по алфавиту. Найди букву «Б». А потом ищи длинную фамилию, где-то наверху столбца. Беллингем. Ну, пойди, поищи. Мне самому трудно выбраться из машины.

Эрик спрыгивает с подножки, подходит к памятнику и без труда отыскивает столбец, начинающийся на букву «Б». Он гордится, что может прочитать любое имя. Первым идет Банкс, за ним Бейди. Так, после «й» скоро «л». Некоторые ребята в классе еще путаются, не знают алфавита. А Эрику буквы даются легко, играючи. Вот и нашел: Беллингем. С минуту он стоит, глядя на постамент, на тень от руки каменного солдата, пересекающую фамилию Беллингем как раз посередине. После фамилии запятая и имя — Люк. Знакомое имя: Люк, Лука. Как в молитве, которую бабуля заставляет говорить перед сном: «Матфей, Марк, Лука и Иоанн». Он бегом возвращается к машине.

— Нашел! Нашел! Люк Беллингем, почти на самом верху.

— Молодец. Я знал, что ты непременно найдешь. Вот этот Беллингем и есть бабулин дед. — Объехав вокруг памятника, они трогаются в обратный путь. — Он участвовал во второй битве на реке Булл-Ран, в сражении при Антиетаме и во многих других. Президентом у нас тогда был Авраам Линкольн.

— Он тоже осквернял кресло? Как Рузвельт?

— Осквернял? Вот уж нет! Он был одним из величайших людей, Эрик. Когда ты станешь чуть постарше, я расскажу о Линкольне подробнее и дам тебе книги о нем. Ну вот, ты увидел фамилию своего предка, навечно выбитую на камне. Бабулина фамилия, пока она не вышла за меня замуж, тоже была Беллингем.

— А твоя фамилия Мартин.

— Верно.

На языке у примолкшего Эрика вертится новый вопрос. В конце концов он произносит:

— Тогда почему моя фамилия не Мартин, а Фриман?

— Так положено. Люди носят фамилию отца.

— Почему?

— Таков закон.

— А кто пишет законы?

— Мы выбираем много людей, чтобы они придумывали для нас законы. Называются они «законодательная власть».

На самом-то деле Эрика интересует совсем другое.

— Значит, это они решали, какое имя мне носить? — Он настойчиво возвращается к главному, словно что-то подхлестывает его, словно он напал на след какой-то тайны.

— Не только тебе. Законы пишут для всех.

Дедулин голос звучит необычно. Может, он сердится?.. Вроде нет.

— Включу-ка я радио, — говорит дед. — Как раз в четыре передают хорошую музыку.

В тишину врываются звуки рояля. А они катят по гладкой дороге, среди деревьев, на которых уже начинают лопаться желто-зеленые кожурки почек. Фриман. Его отца звали Морис Фриман. Однажды он спросил у бабули: «Мой отец был француз?»

«Нет». — Ее губы плотно сомкнулись. Они всегда так смыкаются, когда он просит о чем-то наверняка несбыточном. Вроде разрешения пойти с ночевкой в лес или съесть третий подряд кусок пирога. Нет, нельзя.

«Мне показалось, имя французское. Ведь у дедули есть во Франции знакомый с таким именем, помнишь? Тоже Морис».

«Французом твой отец не был».

«А кем он был?»

«Американцем, разумеется. Американцем».

«А можно мне посмотреть его фотографию?»

«У меня ее нет».

«Почему?»

«Не знаю почему. Просто нет. Ой, Эрик, из-за твоих разговоров надо заново считать петли. Совсем меня сбил». — Она постоянно вяжет ему свитера. Один из них, темно-синий, сейчас на нем. Бабулины свитера он не любит. Они колючие. Вот подумал об этом, и шея сзади отчаянно зачесалась.

В разговоре с бабулей он проявил в тот день недюжинное упрямство.

«Раз нет фотографии, расскажи словами — какой он?»

«Не помню. Я видела его один раз в жизни».

Он было собрался спросить «почему?», но, открыв рот, благоразумно закрыл его снова. Он отчего-то знал, что она не ответит. Тут начиналась запретная зона, тупик. Рвешься, рвешься, да все без толку. Он не почувствовал ни обиды, ни разочарования. Только удивление.

С мамой все обстоит иначе. Ее фотографии в серебряных рамках встречаются в доме на каждом шагу, а над роялем висит портрет: в коротеньком белом платьице, с бантом в волосах. Еще мама есть в кожаных альбомах: снятая на палубе океанского лайнера. «Это мы переезжаем во Францию», — объясняют дедуля с бабулей, склонившись над альбомом в библиотеке, возле настольной лампы. Они переворачивают страницы очень медленно и донимают его разными скучными подробностями. «Это Прованс, здесь мы снимали летом дачу. Видишь, террасы? Так выращивают виноград. У твоей мамы за лето появился провансальский акцент. А по-французски она к тому времени болтала, как настоящая француженка».

Ему нравится фотография, где мама совсем маленькая, лет двух. Сидит на крылечке, обнимает большую белую колли. Над ними бронзовое дверное кольцо с головой льва. Увидев эту карточку впервые, он вышел потом украдкой на крыльцо и сел на то же самое место, под кольцом, и погладил каменную ступеньку, на которой сидела она, его мама. Вдруг что-то от нее сохранилось и передастся ему через камень? Он думал о маме без печали и сожаления, с одним лишь любопытством.

Когда он впервые узнал, что его положение, его жизнь особые, не то что у других ребят? От кого? Кто рассказал первым? Бабуля? Дед? Миссис Мейтер? Кто-то же объяснил ему, что родителей нет, что они умерли? Что он — Сирота. Но какой же он Сирота? В сказках, вроде «Золушки», Сирота — существо несчастное и печальное. Сироты должны голодать и спать у порога. Кстати, как это вообще возможно — спать у порога? Ноги вытянуть негде, да и спотыкаться о тебя будут.

А у него, у Эрика, есть дом, и в нем своя просторная комната, с камином. И кровать своя — с покрывалом, на котором изображены разные звери. И полка с книгами, и шкафчик, где лежат два конструктора — металлический и деревянный — и стоят самосвал и пожарная машина. И ест он всегда до отвала. Как же он может быть Сиротой?

Из-за Аварии. Что-то случилось с машиной, далеко отсюда, в Нью-Йорке. Машина разбилась, и родителей у него не стало. И он переехал сюда, к бабуле и дедуле. После Аварии. Оба слова — Сирота и Авария — почему-то представлялись ему всегда с большой буквы. Как выбитое на камне имя Люк Беллингем.

— Ну, вот мы и дома. — Дедуля выключает радио. — Эрик, достань, пожалуйста, с заднего сиденья костыли.

Бабуля выходит навстречу, помочь деду.

— Я так волновалась! Ведь уже пять часов. И Тедди тебя дожидается.

— Мы прекрасно провели время. Эрик познакомился со своим щенком, который только сегодня родился. И вообще — хорошо покатались. А ты, гляжу, принарядилась?

На бабуле белая шелковая блузка, заколотая золотой, с жемчужинками, брошью.

— Конечно. Ведь у Эрика день рождения.

Едва они переступают порог, слышится вопль Тедди:

— А что у тебя есть! Посмотри, что у тебя есть!

На полу лежит огромная картонная коробка, а в ней — наполовину внутри, наполовину снаружи — потрясающая красная машина. Как настоящая. В нее можно садиться, рулить и нажимать педали! С фарами, с медным рожком, с плетеными сиденьями! Настоящая гоночная машина.

Сердце у Эрика замирает.

— Это мне? Ты купил это мне?

— Да не я это, не я, — говорит Тедди. — Мой подарок в столовой лежит, вместе с остальными, сам будешь распаковывать.

— Это от Мейси, из Нью-Йорка, — произносит бабуля и, повернувшись к деду, добавляет: — Я думала — привезли складные стулья, которые ты заказывал, и открыла.

— Неужели не могла…

— Рядом стоял Тедди. Мы открыли коробку вместе, и было поздно.

— Ясно. Что ж, Эрик, машина неплохая, тебе развлечение. А теперь иди-ка наверх, вымой руки, переоденься. Скоро будем обедать.

— Я тоже пойду домой, переоденусь, — заявляет Тедди. — Мне мама велела надеть праздничный костюм, раз у Эрика день рождения.

— Конечно, Тедди, иди. И возвращайся к шести часам, — говорит бабуля.

Эрик ошарашенно встряхивает головой:

— Даже не верится.

— Ты о чем? — недоуменно спрашивает бабуля.

— И щенок Джордж, и эта машина. В один день.

— И это еще не все! — восклицает бабуля. — Беги наверх, мой хороший, переоденься скорее и — к столу.

На кровати костюм и чистое нижнее белье. Рядом выходные туфли. Он так счастлив, так возбужден! Собака! Красная машина с фарами от Мейси из Нью-Йорка. Эрик этого Мейси не знает, но он наверняка хороший и добрый, раз прислал такой потрясающий подарок.

— Ур-р-ра! — вопит он и, взвизгнув от восторга, начинает кувыркаться на ковровой дорожке около ванной. Еще кувырок, еще и еще. Наконец он утыкается в стену. Интересно, где держать машину? Может, в гараже? Надо немедленно выяснить!

Дедулина и бабулина комнаты в другом конце коридора. Оттуда доносятся едва слышные голоса. У них вообще очень тихий дом. «Никогда не кричи и не зови меня издали, — учит бабуля. — Раз ты хочешь что-то сказать, значит, это важно, а раз важно — потрудись дойти до меня и не кричать через весь дом».

Он подходит к двери. Они у деда. Вдруг бабулин голос чуть возвышается, и он различает слова:

— Как я могла утаить? Ведь рядом был Тедди. Он бы все равно проговорился. Прости, Джеймс, но другого выхода я не видела.

— Они согласились ради блага ребенка прервать любые отношения! Нельзя расшатывать ему нервы. Почему они не держат слово?

— Они его не нарушили. Мне кажется, они решили, что подарок… ко дню рождения… Ох, не знаю! Но им хочется что-то подарить!

— И эта показная расточительность! Машина стоит долларов сто.

— Не меньше. Я пошлю им уведомление, что посылка получена. Но, Джеймс, мне их все-таки жалко…

— У меня одна забота — Эрик, — резко говорит дед.

— Ну, разумеется.

Слышится шорох, словно кто-то встал со стула. Эрик спешит скрыться в своей комнате. Почему они сердятся на Мейси? За такую красивую машину! Она лучше, чем все игрушки Тедди, вместе взятые! Тедди бывает иногда очень противным. «Тебе, наверно, ужасно плохо без родителей», — говорит он. Нет же, нет! Ему не ужасно и не плохо. Дедуля и бабуля делают для него все, они его любят. Так что вовсе ему не плохо! Он представляет себе Тедди и показывает ему язык. А у тебя нет такой машины, Тедди! И щенка Джорджа у тебя тоже нет!

Да, странная история с этим Мейси. Прошлой зимой он прислал коньки — даже не на Рождество. Помнится, и тот подарок был дедуле с бабулей не по вкусу. Ну и ладно! Зато у него есть коньки, а теперь вот и машина!..

На обед подают бифштекс с жареным луком, чай с печеньем и вообще все его любимые кушанья. Тедди дарит ему воздушного змея. Бабуля с дедулей купили игрушечный парусник с высокой — по пояс Эрику — мачтой. Он будет запускать его на озере. Миссис Мейтер испекла шоколадный торт с белой глазурью и воткнула в него семь свечек. Нет, даже восемь, потому что одну полагается задувать в честь наступающего, восьмого года жизни. Прежде чем внести торт, она гасит в столовой лампы и люстру. Свечи вплывают в темноте, и все дружно поют «С днем рождения». Эрик задувает свечи и отрезает первый кусок.

— Какое желание ты загадал? — спрашивает Тедди, но бабуля говорит:

— Если расскажешь, не сбудется.

И он не рассказывает. На самом деле он толком и не знает, что надо загадать. Ничего особенного он не желает, только чтобы сейчас длилось всегда. Чтобы все в его жизни оставалось так, как есть…

И вот уже пора спать. За Тедди приходит отец из дома напротив. Эрик ложится. Бабуля целует его, подтыкает одеяло поуютнее.

— Чудесный день рождения, правда? — говорит она и тушит свет.

Он лежит в тепле и словно куда-то уплывает. Еще не вполне стемнело. За окном вечер, весенний вечер. Квакает лягушка, раз, другой, снова и снова, призывно и резко. Свистнула птица — верно, решила, что уже утро. Свистнула и умолкла. Завтра он выследит чибиса, покатается на машине и спустит на воду парусник. Надо только достать веревку, длинную-длинную. И еще он доест остатки торта. Семь лет. Сегодня ему исполнилось семь лет. Семь…

Снова заквакали лягушки.

28

Джозеф шагал по Мадисон-авеню. Параллельно в витринах двигалось его отражение: походка решительная, быстрая, руки высоко вскидываются — в такт каждому шагу. Он и не знал, что так сильно размахивает руками при ходьбе.

Он в хорошей форме. Даже не скажешь, что ему столько лет. Просыпаясь по привычке в шесть утра, он непременно делает зарядку. И диету соблюдает, хотя не очень строгую — потолстеть ему явно не грозит. Анна завидует: ей приходится неделями сидеть на твороге и салатах, чтобы сохранить фигуру. Он-то всегда твердит, что ей лишний вес ничуть не повредит, даже украсит, но слышит в ответ, что его вкусы неисправимо старомодны. А какие еще прикажете иметь вкусы в пятьдесят пять лет?

Впрочем, теперь это отнюдь не старость. Трудно представить, что отец, когда умер, был всего на два года старше. Да, главное — воля. Когда ее теряешь, наступает старость. Он волю сохранил и готов благодарить за это судьбу снова и снова. Он возродил — из руин, из пепла — благополучие своей семьи. Ну, если не возродил, то, по крайней мере, положил начало возрождению. А судьба не каждому дает второй шанс, не каждому. Бедный Солли. Руфь так и живет в трехкомнатной квартирке, которую Джозеф отвел ей в доме на Вашингтон-Хайтс — в том самом доме, на покупку которого Анна когда-то занимала деньги. Смешно, но этот дом для него вроде талисмана. Вряд ли он станет его продавать, даже в тяжелую минуту. Да и как продашь, если там живет Руфь? И даже платит за квартиру. Он предлагал ей жить бесплатно, но она ни за что не соглашалась, и он ее за это уважает. Окажись он — упаси Бог! — на месте Руфи, поступил бы точно так же.

Дожидаясь зеленого света на переходе через Пятьдесят шестую улицу, он бросил случайный взгляд на одну из витрин — и его снова объяла печаль утраты. Портрет покойного Рузвельта в черной рамке. Президент умер две недели назад. Для Джозефа эта смерть стала личным, глубоко личным горем. Строгим горем, как строг был траурный кортеж: от вокзала, куда гроб прибыл из Джорджии, вдоль Пенсильвания-авеню медленно и скорбно вышагивал конь с повернутыми назад сапогами в стременах. Символ павшего в битве командира. Воина. О, это был храбрец. Джозеф знал, что не раз еще вспомнит президента, его уверенный голос, несущийся из динамика. Красивый голос.

И в то же время некоторые его ненавидели… Не только богачи, считавшие Рузвельта предателем классовых интересов. Знакомый Джозефу простой рабочий потерял на войне сыновей-близнецов и винит во всем президента: нечего, мол, было втягивать страну в это пекло. Но это же чушь! Понятно, что от отчаянья, от горя, но все равно глупость, пустозвонство и чушь! У Малоунов в семье тоже утрата: погиб муж Айрин, и дочь с двумя малышами вернулась под родительский кров.

Мальчишка Айрин похож на Эрика — двухлетнего, каким они запомнили его много лет назад. Джозеф почувствовал, как у него кривится рот. Непроизвольно и неизменно, стоит только вспомнить…

…Анна никакой дом покупать не хотела. Ну да Анна никогда ничего не хочет. Ей подавай подруг и дневные концерты по пятницам — теперь у них снова хватает денег на необременительные развлечения. Еще она участвует в женских благотворительных комитетах — сразу в нескольких, в пяти или шести. А в оставшееся время читает.

Зато Джозефу давно осточертело жить в квартире. И когда в прошлом году Малоуны купили дом в Ларчмонте, он решился. Всю осень и зиму напролет рыскал по пригородам. Но — как назло — когда у тебя в кармане ни цента, тебе нравится все подряд. Когда же деньги появляются — а он мог теперь раскошелиться на очень приличный дом, — ничего достойного нет как нет. Наконец две недели назад, в теплый ветреный апрельский день, они наткнулись на этот дом, и Анна совершенно влюбилась.

Он ее не понимал. Не дом, а старая развалина — не меньше восьмидесяти лет от роду. Винтовая лестница ведет в угловую башенку. В доме шесть украшенных резьбой мраморных каминов — шесть! — даже в спальнях. На веранде резные деревянные наличники. Одним словом, чудище! Сам молодой человек из агентства по недвижимости глядел на этого уродца с большим сомнением. Торговец из него явно никудышный. Видно, новичок, никакого опыта: все мысли на лице отражаются.

— И что же это, по-вашему, за стиль? — требовательно спросил Джозеф.

— Подлинная викторианская готика, сэр. Этот дом был когда-то родовым особняком семейства Лавджой. Одна из самых древних семей в округе. Последний отпрыск древнего рода живет неподалеку, за тем пригорком. Он хочет продать родовое гнездо и два акра в придачу.

Анна заговорила, когда они поднимались по винтовой лестнице:

— Прямо как в книгах про старину. Ты потрогай перила, потрогай!

Потемневшая от времени древесина лоснилась, точно шелк под рукой; да, материалы в ту пору были исключительно хороши. Но жить, путаясь в бесчисленных закутках и закоулках?!

— Гляди! — воскликнула Анна. — В башенке круглая комната! Джозеф, из нее получится прекрасный кабинет! Можно разложить чертежи, планы и… ты посмотри, какой вид из окна! И балкон на южной стороне, Джозеф! Можно греться на солнышке до самой зимы. Закутаться в плед, как на корабле, — помнишь? — и читать…

Он заметил, что цемент крошится, кирпичи рассыпаются.

— …там на склоне. Это же яблони! Зацветут — все будет белым-бело. Представь: открываешь утром глаза и видишь такую красоту!

Они спустились вниз и прошли на кухню. Агент вместе с Айрис двинулись следом. Кухня была воистину в плачевном состоянии. В углу черный монстр — плита. Холодильник непомерно большой, коричневый, в царапинах и шрамах. Шкафчики подвешены так высоко, что иначе как со стремянки до верхних полок не доберешься. Дорога этому хламу одна — на свалку.

— Посмотри! — воскликнула Анна. — Тут отдельная комнатка с раковиной. Наверное, здесь делали букеты. Да-да! Здесь и вазы на полках. Представляешь, специальная комната, чтобы ставить цветы в вазы!

Словно ей пять лет, а не пятьдесят, честное слово. Детский лепет. Никогда прежде он не видел ее в таком восторге.

— Анна, в любом доме можно сделать отдельную комнату для цветов, — отозвался он раздраженно.

— Можно, но никто почему-то не делает.

— Но в этом доме миллион недостатков! — вскипел он. При других обстоятельствах Джозеф вел бы себя посдержанней в присутствии агента, чтобы зря его не смущать, — сам сколько раз бывал на его месте. Ища поддержки, он повернулся к Айрис. Дочь наверняка окажется практичней и рассудительней, чем ее мать. — А ты что думаешь?

— Знаешь, — произнесла она, — здесь, несмотря на недостатки, есть свое очарование.

— Очарование, очарование… Это не разговор. Дом — не женщина.

— Ну, не нравится «очарование», скажу иначе: в нем есть характер.

— Этого еще не хватало! Можешь хоть объяснить, что это такое?

Айрис никогда не теряла терпения.

— Характер — это оригинальность, свое лицо. Этот дом строили с умом и себе на радость! В каждую мелочь вложены смысл и душа. Их не штамповали сотнями, чтобы выстроить одинаковые, под одну гребенку, дома, которые никому особенно не принесут счастья.

— Хм-м-м… — Джозеф растерялся. Переспорить дочь ему не удалось ни разу в жизни. Да, откровенно говоря, и не хотелось.

Анна воскликнула:

— Джозеф! Мне так нравится дом!

Молодой человек молча ждал развязки. Победа чуялась ему явственно, и он затаился, чтобы не испортить дело.

Дом ей понравился.

Мысли Джозефа в сотый раз возвращались к этому единственному «за». Она никогда ни о чем его не просила. Никогда, в сущности, не тратила денег, только на книги: ее немногие лишние доллары оседали в магазине «Брентано». Иногда она останавливалась на Пятьдесят седьмой улице перед витриной какой-нибудь галереи и говорила без сожаления, просто размышляя: «Будь я богата, непременно купила бы вот эту вещь», — и кивала на портрет ребенка или на пейзаж с лесной поляной. «Если цена в разумных пределах, я тебе куплю», — тут же вскидывался он. Она улыбалась: «Это Боден». Или еще кто-нибудь из европейцев, точнее, из французов, ей по душе все французское. «Он стоит не меньше двадцати пяти тысяч».

Дом ей понравился. Да, так теперь не строят, что верно, то верно. И хороший кусок землицы в придачу — совсем неплохо за эту цену, совсем неплохо. Земля здесь будет дорожать, ведь до Нью-Йорка рукой подать. То, что они просят, вполне можно отдать за одну лишь землю.

— Я подумаю, — сказал он агенту. — Позвоню через пару дней.

— Очень хорошо. — Молодой человек кивнул, словно Джозеф уже согласился. — Я вас нисколько не тороплю, но считаю своим долгом предупредить: на этот дом претендует еще одна супружеская пара.

Еще бы! Напрасно Анна так восхищалась домом у него на глазах. Очень зря. Так дело не делают.

— Что ж, я вам позвоню, — повторил он.

Ночью он долго лежал без сна.

Да, в доме, безусловно, есть что-то крепкое, настоящее, надежное, из минувшей эпохи. В нем даже есть отдаленное, но несомненное сходство с каменными особняками на Пятой авеню, на которые он восхищенно глазел когда-то, в начале века. Славная оправа для Айрис, она будет неплохо смотреться в этом интерьере. Именно в таких интерьерах старые родовитые семьи выдают дочерей замуж. Унаследованное богатство всегда чуть старомодно и припахивает нафталином. Он усмехнулся. Ишь куда завело! Родовитые семьи! Унаследованное богатство! Ладно, лишь бы эта покупка пошла на пользу Айрис. Так сказать, подняло ей цену. Пусть дом придаст ей то очарование, которого не обрести в вест-сайдской квартире.

Он смутился от собственных мыслей. И расстроился. Что же, получается, его дочь — предмет продажи? Нет! Но, как ни крути, девочке надо выходить замуж. Кто позаботится о ней, кто приласкает? Отец-то рано или поздно умрет.

Что же с ней происходит, с Айрис? С его любимой, чудесной девочкой? Он пробовал обсуждать это с Анной, но Анна отчего-то совершенно не может говорить об Айрис. И, видя, как ей больно и трудно, он сразу умолкает. Анне куда легче говорить о Мори! Иногда ему хочется побеседовать начистоту с самой Айрис, но и это невозможно. Не спросит же он в лоб: «Как ты ведешь себя на свиданиях? Улыбаешься? Смеешься хоть чуть-чуть?» Ха! На свиданиях! С каждым годом их все меньше и меньше. И ей уже не так мало лет, целых двадцать шесть. А мужчин вокруг почти нет.

Так вдруг ей поможет дом?

За неделю он съездил туда еще трижды. То склонялся к мысли, что нужно покупать что-то поновее и повнушительнее, то снова вспоминал, как понравился Анне этот, именно этот дом. И в конце концов подписал купчую. Словно благословение. Он выводил свое имя, обуреваемый самыми сентиментальными чувствами. И ничуть не стыдился…

Он свернул к зданию, где находилась контора. Ожидая лифта, нашел себя на указателе: «Малоун — Фридман. Недвижимость и строительство». Расправил плечи. Вперед, без страха!

— Было несколько звонков, — встретила его мисс Доннелли. — Ничего срочного, кроме звонка от некоего мистера Лавджоя. Он хочет встретиться с вами сегодня днем.

— У меня в четыре встреча. Что еще за Лавджой? Что ему надо?

— Понятия не имею. Я сказала ему, что в четыре вы заняты, но он заявил, что придет в половине пятого и будет ждать, пока вы освободитесь…

Седовласый, говорит негромко, одет строго, чопорно.

— Не хочу тратить ни ваше, ни свое время, мистер Фридман. Мы оба занятые люди. Поэтому сразу перехожу к делу. Я прошу вас отказаться от покупки дома.

— Не понимаю.

— Агент совершил непростительную ошибку. Он должен был отдать предпочтение другим покупателям, нашим старым и очень близким друзьям… Дом ушел к вам буквально у них из-под носа…

— Все равно не понимаю. Я выписал чек, ваш агент составил договор о продаже…

— Я был в Каракасе, вернулся сегодня в полдень и, узнав о происшедшем, тут же поехал в город, чтобы встретиться с вами. Я действительно передал агенту право продажи дома, но подразумевалось, что он отдаст безусловное предпочтение нашим друзьям, если они надумают его купить.

— Видно, не надумали, раз он продал его мне.

— Агент — юноша без всякого опыта. Он серьезно ошибся и, полагаю, серьезно наказан. Я искренне сожалею, что так вышло.

А вдруг это — предзнаменование? Подсказка: этот дом не для тебя. Может, снова поездить, поискать, благо погода хорошая, да и найти что-нибудь подходящее — уже на его, Джозефа, вкус?

— Я готов вернуть вам чек и добавить две тысячи сверху, — сказал мистер Лавджой.

Джозеф повертел ручку, постучал ею о пресс-папье. Неспроста этот Лавджой суетится. Джозеф ощущал смутную опасность, даже угрозу. Как в потемках: знаешь, что в комнате кто-то есть, но не видно ни зги.

Джозеф решил побороться.

— Моей жене очень нравится дом.

— Да-да, конечно… Но этот человек… Наши жены учились вместе в пансионе. Для них очень важно жить по соседству.

Мистер Лавджой слегка подался вперед. Голос настойчивый, в глазах тревога. Мелькнула мысль: может, дело нечисто? Может, дом понадобился мафии? Нет, ерунда. Этот человек принадлежит к вполне определенному классу — банкир, биржевик или владелец судовой компании. Что-нибудь в этом роде. Одежда, лицо, выговор… Нет, с преступным миром он не связан.

— Вы знаете женщин… мы будем очень благодарны, если вы откажетесь от покупки… для нас это очень важно, поверьте… Тот же самый агент найдет вам прекрасный дом, еще лучше этого. Откровенно говоря, — тут он улыбнулся, — вы, без сомнения, заметили, что дом стар и разваливается на глазах.

Этот человек пытается на него давить. Вежливо, но упорно. Джозеф такого не любит.

— Заметил, — кивнул Джозеф. — Почти развалился. Но, повторяю, он понравился моей жене.

Мистер Лавджой вздохнул:

— Быть может, вы приняли не вполне взвешенное решение? Вы, вероятно, не знакомы с окрестностями… Вы ведь не жили в наших краях раньше, верно?

— Мы живем в Нью-Йорке.

— Ну, вот видите… Мы издавна образуем очень тесное, почти родственное сообщество. Нас объединяют общие социальные и практические нужды: возделывание садов, забота о теннисных кортах, благоустройство зеленой придорожной полосы, защита наших интересов перед лицом городской администрации и так далее…

— Продолжайте, — настороженно проговорил Джозеф.

— Сами понимаете, люди жили бок о бок с самого детства, у них на многое сложилась единая точка зрения… Новичкам приходится сложно… Такова, в конце концов, человеческая природа. Верно?

В голове у Джозефа на миг вспыхнул яркий, ослепительный свет. Вспыхнул и погас, но этого было довольно.

— Ясно, — сказал он. — Я вас понял. Евреев не принимаем!

Сперва у мистера Лавджоя покраснела шея, потом румянец цвета недожаренного ростбифа выбрался из-под воротничка и залил все лицо.

— Я не стал бы употреблять столь резкие выражения, мистер Фридман. Мы — сообщество без предрассудков. В нас нет ненависти. Но людям всегда уютнее с себе подобными…

Последняя фраза прозвучала чуть вопросительно, словно он ждал от Джозефа ответа. Джозеф не ответил.

— Многие ваши единоверцы приобретают дома и земли ближе к Саунду. Там даже, говорят, строится прекрасная синагога. На самом деле тот район куда лучше, и летом прохладнее…

— Значит, евреи отхватили лучшую часть города?

Это замечание мистер Лавджой пропустил мимо ушей.

— Агенту следовало вам все это изложить. Он действовал крайне непрофессионально.

— Я бы не сказал. Я просил его об одном: показать мне дом. Он так и сделал. Потом я попросил принять деньги. Он принял. Очень просто.

Мистер Лавджой покачал головой:

— Далеко не просто. Дом — это не только четыре стены. Нельзя сбрасывать со счетов соседей и вообще — всю округу. Жить особняком, без общения? Люди устраивают праздники, ходят друг к другу в гости. Не хотите же вы смотреть на все это издали?

Он абсолютно прав. Так что же, отступить? Немыслимо. На себя-то мне наплевать: желает он быть моим соседом, не желает… Да пошел он к черту! А насчет себе подобных… Я — за! Согласен целиком и полностью. Только у человека должен быть выбор, и выбирать он должен по доброй воле. Он произнес:

— Мы не ждем приглашений на ваши званые вечера и сами вас звать не собираемся. Единственное, чего мы хотим, — поселиться в этом доме. И мы это сделаем.

— Это ваше последнее слово?

— Да.

— Знаете, я ведь могу обратиться в суд. Затеется долгая, сложная тяжба, на которую и вы, и я потратим уйму денег и времени.

Он думал: какие радости видела она в жизни? Что он успел подарить ей за те недолгие, лихорадочные годы до краха? Путешествие в Европу. Бриллиантовое кольцо, которое он лишь недавно выкупил из заклада. Знаю, ей кольцо не по душе, зато мне важно, чтоб она его носила. Да еще шуба, которую она носит уже пятнадцать лет. Он представил ее нежные, бледно-розовые щеки, шею в обрамлении порыжевшего от времени меха… Узнай она о теперешнем разговоре — тут же скажет, что дом ей вовсе не нужен. Заставит отказаться. Но она не узнает, никогда. Я этого не допущу.

— Мистер Фридман, мне не хотелось бы доводить дело до суда. Я слишком занят, и вы, я уверен, тоже.

Да, и к тому же противно обсуждать это во всеуслышание. Джозефа охватила безмерная усталость. И злость — на самого себя. Зачем он принял все так близко к сердцу? Разве он услышал что-то новое? Неожиданное? Непредсказуемое?

— Если вас не удовлетворяют две тысячи, сумму можно пересмотреть.

Джозеф поднял глаза. Но прежде чем увидеть Лавджоя, он увидел другие лица: Анну, Айрис, потом Мори и, наконец, неведомо почему, Эрика… Он не знал его, едва мог себе представить, его забрал как раз такой человек, да-да, именно такой.

— Меня нельзя купить, — тихо произнес Джозеф. — Мне нужен дом.

— Это ваше окончательное решение, мистер Фридман?

— Да.

Прежде чем открыть дверь, мистер Лавджой обернулся:

— Должен заметить — из опыта общения с вашим народом, накопленным за всю жизнь, — что все это люди трудные, упрямые и заносчивые. И вы — не исключение.

— А из опыта общения с вашим народом, накопленным нами за два тысячелетия, скажу, что вы такие же и еще хуже.

Приду домой и опишу Анне, как мы стояли друг против друга и хватило бы искры… Нет, ничего я не опишу. Анна ничего не узнает.

Рука мистера Лавджоя на ручке двери. Какие холодные у него глаза, серые, как воды Северной Атлантики зимой: пронизывающий, ледяной холод. Он едва заметно поклонился и вышел, бесшумно — как и пристало джентльмену — прикрыв за собой дверь. Джозеф так и не двинулся с места. Спустя время в кабинет заглянула мисс Доннелли, уже в шляпке.

— Можно мне идти домой, мистер Фридман? Начало шестого…

— Да-да, конечно, идите.

— Ничего не случилось? Мне показалось…

Он махнул рукой:

— Ничего. Ровным счетом ничего. Просто я задумался.

Глаза Анны. Скорбные глаза, изумленные глаза, в них так легко загораются радость и смех. «Качество», — говаривал его отец. Качество всегда отличишь. А этот человек сказал, что не хочет жить с ней на одной улице. В нем снова заклокотала ярость.

Я не отступлюсь от этого дома, дух испущу, но не отступлюсь!..

Хотя маляры и каменщики еще не закончили работу, в начале сентября они переехали, чтобы Айрис могла начать учебный год. Она без труда нашла себе место учителя в четвертом классе. Школа находилась неподалеку и, как они узнали позже, считалась самой престижной во всей округе. Сама Айрис к этому вовсе не стремилась. Она мечтала учить детей бедняков: им это нужнее. Будь ее воля, пошла бы в школу на Ист-Сайд или, того лучше, в Гарлем.

— Я потел всю жизнь, чтобы выбраться из трущоб и бедности, — со стоном сказал Джозеф. — Ну, хочешь, я выкину из этого дома все ванны и туалеты, чтобы ты поняла, каково жилось на улице Ладлоу? Хочешь?

Он сразу понял, что шутка не удалась. Айрис посмотрела на него сердито и недоуменно, а смех Анны оборвался вздохом. Ох, до чего ж Айрис серьезна! Ничему-то не радуется, наблюдает за всем, словно со стороны, и отпускает колкие, едкие замечания. На ее вкус местные жители слишком явно — и в одежде, и в поведении — подчеркивают свое изысканное воспитание и далеко не скромный достаток. И дети, которых она учит в школе, такие же зазнайки.

Переделки, затеянные Анной в доме, Айрис тоже не одобряет.

— Мне нравилось, как было, — сказала она, войдя после ремонта в кухню. Теперь здесь сияла хромированная сталь, белел фарфор и густо краснела кафельная плитка. — Ну, грязь, разумеется, не в счет, грязь я тоже не люблю. Но это походит на картинку из модного журнала.

— Именно это я и задумала. Картинку из журнала, — твердо сказала Анна.

Впервые в жизни у нее была возможность сделать по-своему. Дорогостоящую помпезную мебель в стиле Людовика, с которой они прожили всю жизнь, выбирал Джозеф. Самое удивительное, что, когда грузчики унесли золоченые завитушки, пестрые цветочки и надутые, словно у старого ревматика, ножки с глаз долой, у Анны защемило сердце. Сколько же пережито среди этих столов и стульев? Когда выносили тумбочку, которую Мори поцарапал в детстве игрушечным молотком, она отвернулась. С ними вместе переехала только белая детская кроватка Айрис. Она лежит теперь, разобранная и упакованная, на чердаке нового дома, но Айрис об этом не знает.

Джозеф велел покупать все, что хочется, и она так и делала, тратя при этом намного меньше, чем потратил бы сам Джозеф. Обстановку для столовой она приобрела на местном аукционе: длинный простой стол соснового дерева и массивный буфет… А еще в доме у Анны царят цветы: в узоре ковра, на обоях просторной спальни.

Ее главный замысел постепенно осуществлялся: дом начал дышать, словно здесь, в этих стенах, выросло несколько поколений ее семьи, словно именно ее предки медленно, десятилетиями, копили фарфор, серебро… «Это серебро попало к нам в незапамятные времена, еще до Войны за независимость», — говорила мать Пола. Притворство? Самообман? Разумеется! Но сколько же в жизни построено на самообмане… Такой дом для Анны и Джозефа? Они же родом с улицы Ладлоу! Ну и что? Почему, собственно, им нельзя жить в таком доме, если он им нравится? Если им здесь уютно?

Единственным потворством Джозефу — слишком занятому, чтобы вникать в прочие детали, — был ее портрет, повешенный над камином в гостиной. Ах нет, она уступила и в другом: на каминной полке под портретом тикали позолоченные часы.

«Мне вовсе не хочется встречать саму себя каждый раз, когда я вхожу в эту комнату», — пробовала протестовать Анна, но слабо и без всякого результата. Насчет часов она не сказала ничего.

Она раскрыла коробку с серебряными подсвечниками. И крепко сжала их в руках, прежде чем поставить на обеденный стол. Где только не стояли они в своей жизни! А через океан ехали завернутыми в одеяло. Она помнит, как мама в пятницу вечером читала над ними молитву. А до этого они стояли в доме у бабушки. А еще раньше — у прабабушки, которую Анна никогда не знала. Ее собственная мать умерла прежде, чем Анна успела расспросить ее об этих, неведомых ей женщинах. И теперь она уже никогда ничего не узнает…

Когда всему нашлось свое место, Анна принялась распаковывать книги. Много дней, по многу часов проводила она, расставляя их на полках: искусство отдельно, документальная и биографическая проза — отдельно; стихи, художественная проза… А внутри этой тематической системы книги располагались по алфавиту, согласно фамилии автора. Ее похвалила даже скупая на похвалу Айрис:

— Вполне приличная библиотека. Я и не думала, что у нас столько книг.

— Большая часть лежала все эти годы в ящиках и коробках.

Анне показалось, что Айрис взглянула на нее с любопытством.

— Мама, ты ведь вправду счастлива?

— Да, очень.

Счастью надо учиться, его надо в себе выращивать. Надо ценить то, что имеешь, и уметь быть благодарной. Звучит чересчур напыщенно? Что ж, я не виновата. Боясь задать лишний вопрос и в то же время не в силах сдержаться, Анна спросила:

— Надеюсь, ты тоже счастлива, хоть немножко? — Не вопрос, а мольба.

— Я в порядке. Живу лучше, чем девять десятых человечества.

Если бы у Айрис было побольше друзей! В прежней школе, в Нью-Йорке, остались две или три молодые приятельницы, с которыми они раньше и в театр ходили, и по выходным встречались. Но теперь она лишена и этого общения. Сидит целыми днями дома: играет на рояле, проверяет тетрадки. Ну что за жизнь в двадцать семь лет?!

И на улице никогда не перекинется словом со знакомыми. Вежливо кивнет и пойдет дальше. Разве так, не прилагая никаких усилий, можно на что-то рассчитывать? Надеяться, что принц выпрыгнет из каминной трубы, возьмет тебя за руку и поведет под венец? Сама Анна знала в своем бывшем квартале всех и каждого — от сапожника и мясника. У мясника, между прочим, был племянник — юрист, выпускник Колумбийского университета. Однажды он попросил дядюшку узнать для него телефон Айрис. Но разгневанная Айрис не дала Анне и рта открыть…

Переехав в новый дом, Анна попыталась привлечь Айрис к своим благотворительным начинаниям. Анне такие хлопоты по душе, в городе она занималась этим очень часто и, по отзывам, даже талантливо. Она умела пригласить людей так, чтобы они и вправду пришли, умела найти ораторов, которых было интересно слушать. Да это нетрудно! Надо побольше улыбаться и никогда не отказывать людям в поддержке и помощи. Теперь, на новом месте, ей даже интересно проверить: быстро ли она обретет друзей и положение в здешнем обществе.

— Ты, похоже, победила на конкурсе популярности, — заметила Айрис однажды днем, столкнувшись в прихожей с множеством дам: закончилось благотворительное собрание, проходившее в гостиной у Анны. Подобные фразы звучали в устах Айрис очень странно: не то осуждающе, не то вопросительно. Анна никогда не могла ее понять.

Много раз она произносила в ответ простую истину: «За добро добром и платят», но у Айрис это ничего, кроме раздражения, не вызывало. И вправду какой-то скаутский лозунг. Или добрый совет, вышитый на салфеточке… На этот раз Анна решила отшутиться.

— Рыжие всегда в почете, — сказала она. На том разговор и окончился.

Без подруг или приятельниц — называйте как хотите — пустота дома была бы невыносимой. Пустые комнаты — бич тех, кому за пятьдесят. Птенцы разлетелись, родное гнездо опустело, и так далее, и тому подобное… А если гнездо никогда, в сущности, и не было полным?

Не единожды представляла Анна, как садится вместе с Джозефом в машину, приезжает в тот город, стучит в дверь… «Мы приехали повидать нашего внука». А дальше что? Чтобы дверь захлопнулась у них перед носом? И больше всех от этого пострадает ребенок. Нет, невозможно, нельзя… «Когда-нибудь, когда он станет старше, он сам захочет с вами повидаться». Слабое утешение. Может, и захочет, но в нынешней чудесной поре, в детстве, они его так и не увидят. Может, и захочет — взрослый, чужой; захочет из любопытства или еще Бог знает по какой причине.

В такие дни, с такими мыслями, Анна не находила себе места, хваталась за любую работу. Шла на кухню к Селесте, помогала ей готовить обед. Впервые появившись в их доме, Селеста отрекомендовалась «хорошей незатейливой стряпухой». Вскоре, однако, выяснилось, что стряпня ее не столько хороша, сколько и впрямь незатейлива. А Анна и рада: уж очень ей не нравилось быть вовсе отлученной от кухни.

Поначалу Анна и не думала брать в дом прислугу. Но Джозеф был непреклонен: «Одной вести такой огромный дом? Ни в коем случае. Немедленно кого-нибудь найми. Я настаиваю». Так у них появилась Селеста. Ширококостная темно-шоколадная негритянка с громовым голосом, который слышен всегда: она либо поет заунывные гимны, либо оглушительно смеется. Сюда, на север, она приехала из Джорджии. Почему? Она так и не объяснила. В ее отрывочных рассказах проступали смутные очертания семьи. Дети? Муж? Задавать Селесте вопросы было бесполезно, они все равно оставались без ответа. В этом доме Селесте суждено прожить столько же, сколько им, и она узнает их, вероятно, даже лучше, чем они знали самих себя…

Как-то осенью — шла их вторая осень в новом доме — Джозеф ехал с вокзала домой по вечерней, сумеречной дороге. Вдруг, уже неподалеку от дома, он заметил на обочине какой-то предмет. Остановив машину, дал задний ход. В придорожной траве лежала собачонка. Он открыл дверцу, всмотрелся: жива ли? Лохматая головка приподнялась и тут же бессильно упала. Шерсть на груди и вся передняя лапа собаки промокли от крови.

Когда дело доходило до крови и боли, от Джозефа было мало пользы. И он это прекрасно знал. Может, оставить ее здесь и позвонить из дома в полицию? Но вдруг за это время кто-нибудь задавит ее насмерть? Он вздрогнул и снова посмотрел на собаку. Маленькая, морда как у овечки. Собака Лавджоев. Джозеф в породах не разбирался и собак особенно не любил. Но эту запомнил, потому что однажды, проходя мимо лужайки перед домом Лавджоев, Анна приняла ее за ягненка и разахалась. Айрис потом посмотрела в словаре — и объяснила, что это не ягненок, а собака, бедлингтонский терьер.

А если взять ее на руки, не укусит? Нельзя же бросить ее здесь. Она опять приподняла, вернее, попыталась приподнять голову и тихонько заскулила. Нет, он не может бросить бедняжку. Он вылез из машины. Ни тряпки, ни коврика — даже положить ее не на что. Он снял плащ. Не выведем кровавые пятна — значит, не выведем. Ничего не поделаешь. Он поднял ее: неловко, стиснув зубы от жалости. Собачонка снова заскулила.

Вскоре за гребнем холма он свернул на двухполосную аллею, к дому Лавджоев. Дверь открыла служанка. Из коридора, из-за ее спины, донесся женский голос:

— Керри, кто там?

— Тут Типпи принесли, миссис Лавджой. Он весь в крови.

— Я нашел его на обочине, — проговорил Джозеф. — Я Фридман, ваш сосед.

Миссис Лавджой вскрикнула:

— Господи Боже, что же это?..

Джозеф шагнул вперед, и она приняла из его рук собачонку вместе с плащом.

— Керри, велите Бобу завести машину, а потом позвоните доктору Чейзу, скажите, что мы уже в пути. — Она резко повернулась к Джозефу. — Как это случилось?

— Я не знаю, — сказал он и вдруг понял, что его обвиняют. — Это не я. Я нашел ее на дороге.

Она отвернулась. Не поверила.

— Будьте добры — мой плащ… Могу я забрать плащ?

Выпачканный кровью плащ бросили перед ним на пол. Он поднял его и вышел.

После ужина, так ни словом и не обмолвившись о происшествии на дороге, он спросил у Анны:

— Тебе не кажется, что мы живем на отшибе? До всех твоих подруг слишком далеко…

Она удивилась:

— Ну да, действительно, меньше чем за двадцать минут не доберешься. Но меня это нисколько не удручает. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так. Мы здесь уже больше года, и я решил выяснить, оправдались ли твои радужные надежды. Ведь дом всегда можно продать и купить другой.

— Но мне тут очень нравится! Ты же сам знаешь!

Верно. Он знает. Как замирает она на пороге, возвращаясь домой, как обходит комнаты, дотрагивается до любимых вещей… А в теплые вечера сидит на ступенях крыльца и смотрит на звезды. Говорит, что любила так сидеть в детстве, в Польше.

Раздался звонок в дверь. Минуту спустя в столовую вошла Селеста:

— Вас в прихожей джентльмен дожидается.

Мистер Лавджой стоял возле самой двери.

— Я зашел поблагодарить. Моя жена очень расстроилась из-за собаки. И только потом поняла, что она вас не поблагодарила.

— Верно, не поблагодарила. Но это не страшно.

— Типпи порезался осколком бутылки. Ветеринар сказал: вы подобрали его очень вовремя. Мог умереть от потери крови.

— Мне жаль всех, кто страдает. Будь то собака или человек…

В прихожую вышла Анна:

— Джозеф, вы о чем? Ты ничего мне не рассказывал!

— Нечего было рассказывать.

— Ваш муж сделал доброе дело. Этот песик нам очень дорог, он практически член семьи.

— Я рада, что муж смог помочь. Проходите, пожалуйста. Зачем же стоять на пороге?

— Спасибо, мне пора. Я смотрю, в доме много перемен, — сказал Лавджой Анне. — Его едва узнаешь.

— Заглядывайте в любое удобное время. С радостью все покажу.

— Еще раз большое спасибо. — Мистер Лавджой поклонился, и дверь за ним закрылась.

— Ну и ну!.. Ты был не очень-то любезен, Джозеф. Если не сказать — груб. Никогда тебя таким не видела.

— Что я должен был делать? Целоваться с ним, да?

— Джозеф! Что на тебя нашло? Он такой милый, приятный человек…

— Что, интересно, в нем приятного? Что ты можешь понять за полминуты? Анна, ты иногда мелешь ерунду, как ребенок!

— А ты говоришь глупости и ведешь себя, как отвратительный грубиян. Мне, конечно, все равно, но, по-моему, с соседями стоит быть повежливей. Мы вполне могли бы с ними подружиться.

— Очень мы им нужны! Они ждут нас с распростертыми объятиями.

— Дружим же мы с Уилмотами с нашей улицы.

— Ладно, ладно, не кипятись. — Он похлопал ее по спине.

Дружим? Едва ли. Но что-то человеческое в отношениях проскальзывает. Он постоял, глядя через открытую дверь на полыхающий в камине огонь, на портрет Анны над камином. Нет, он не продаст, не покинет этот дом. Это его дом. Родной дом.

29

В последнюю минуту вдруг выяснилось, что родители приглашены к кому-то в гости и Айрис придется принимать Тео Штерна одной. Примитивная, топорная уловка. Будто нельзя выдумать что-нибудь поизящнее.

И будто в этом есть смысл. Да никакого! Просто еще одно унижение. Причем с ним — даже унизительнее, чем с другими. Потому что Тео необыкновенно тонкий человек и все прекрасно поймет. Родители сами превозносят его блестящий ум! И рассчитывают, что он не раскусит их ухищрений? Шито белыми нитками!

Ей стало страшно. О чем говорить за столом и потом, после ужина? Вечер такой долгий. И ни разу прежде она не оставалась с ним наедине; правда, несколько раз он из вежливости, благодарный за родительское гостеприимство, водил ее в театр, но это не в счет.

— Селеста, ужин только на двоих.

— Знаю, знаю, мне уже ваша мама сказала. Вот я и спрашиваю: пирог печь? Времени хватит.

— Господи, да делайте что хотите. Мне все равно. Мне вообще сегодняшний ужин поперек горла.

Селеста взглянула искоса, с веселой хитрецой:

— Негоже так говорить, негоже. Человек-то какой хороший, доктор Штерн. Я ему как двери открыла в первый раз, так и полюбила. Стоит себе на пороге — это, мол, дом Фридманов? Я его сразу полюбила.

— Мне он тоже нравится. Но это еще не причина развлекать его одной целый вечер.

— И вы ему нравитесь, по всему видно.

— Ну, конечно, нравлюсь. Мы все ему нравимся. И вы, Селеста, в том числе.

— Ну, значит, я испеку пирог. И подам пирожки с курицей. Он в прошлый раз съел целых четыре.

Даже Селесту подкупил своим венским обаянием! Но нет, ирония тут неуместна. Он не просто изысканно воспитан, умен и остроумен. В нем есть все. А если еще вспомнить, как прошелся по жизни Тео Штерна этот страшный нацистский смерч…

Тео нашел их в прошлом году, сразу по приезде в Нью-Йорк. Вся его семья погибла, все до единого. Как в страшных мистических сказках, где чудища рвут клыками детей и заживо бросают людей в печь. И такое было на самом деле! Она глядела на Тео, и в груди щемило от сочувствия и жалости. Хотелось погладить его пальцы и сказать: понимаю, все понимаю. Только на самом деле это не так. Не пережив, понять невозможно.

Он никогда не говорил о себе. История восстанавливалась по коротким, лаконичным ответам на вопросы, которые задавались тактично, не впрямую. В Англии у него друзья, еще с кембриджских времен. Помогли оправиться, обрести почву под ногами. В Британскую армию он пошел не врачом — солдатом. Хотел стать орудием мщения. И нашел в конце концов дело по себе. Еще ребенком Тео прожил четыре года во Франции. Благодаря этому он свободно владел французской разговорной речью и даже сленгом. Поэтому его послали работать в подполье: закинули на парашюте во Францию, с «легендой» и фальшивыми документами. И он видел своими глазами все, от чего у Айрис стынет сердце. Даже от нескольких кадров, мелькнувших в военной хронике. А Тео жил среди этого ужаса не день и не два.

Однажды папа поднялся и неловко, одной рукой, обнял Тео. Он был очень взволнован, и Тео тоже. Они стояли так, посреди комнаты, словно отец и сын. Словно Мори вернулся домой…

Айрис быстро выбрала платье, туфли и пустила воду в ванну. Погрузилась в жидкий жар и блаженно откинула голову. Вот бы полежать так долго-долго, а потом сразу в постель с книжкой.

Папа строит планы насчет Тео. Планы — насчет Тео! Уговорил его открыть кабинет здесь, в пригороде, а не в Нью-Йорке, даже помог найти помещение. А если Тео не хватает денег на оборудование — оно ведь нынче дорогое, — Джозеф будет счастлив одолжить ему нужную сумму. Нет, спасибо, хватает. Деньги не проблема. Но он никогда не забудет их доброту, они для него как семья. Почему «как»? Они и есть семья! Да, он чувствует то же самое. Кроме них, у него никого нет.

Он красив, хотя, должно быть, очень похудел и выглядит старше своих лет. Подобные черты лица принято называть «мужественными». Внимательные глаза, не отрываясь, смотрят на собеседника — Айрис порой не выдерживает и отводит взгляд. Тео должен нравиться женщинам. И любая, которую он захочет и поманит, достанется ему без труда. А захочет он такую, как… первая. «Красавица была, — вспоминала мама. — Прямо вся светилась, точная копия Эли». И Мори, потому что Мори был похож на Эли.

Мужчины. Чего они хотят? Красоты? Да, конечно. Но не только и не всегда. К ней приходили матери учеников: женщины всех форм и размеров, нежные и грубые, умные и глупые, воспитанные и невоспитанные. Но ведь есть в них что-то, за что их выбрали? Что же?

Ночи напролет лежишь и думаешь: в чем же дело? А вокруг только секс, только заповедное мужеско-женское действо. В кино показывают лишь поцелуи и объятия, но они — хотя это остается за кадром — ведут в постель. Ты этого не видишь, но знаешь. Все всегда об этом. Все начинается с постели. С мужчины и женщины. С секса.

Айрис чувствует себя иногда такой… такой дешевкой! Мама пытается быть тактичной. Разговаривает с подругами, а порой даже с самой Айрис об ее карьере. Так серьезно, уважительно, словно кто-то другой, а не мама заманивает и подсовывает дочери каждого встречного-поперечного. Папа приводит в гости вдовца, кормит его, поит в надежде, что его детям нужна мать. Но Айрис не будет нянчить чужих детей. Не будет.

Пора уже отчаяться, сдаться. Через год тридцать лет. Пора удовольствоваться той жизнью, какая есть.

Еще добрых сорок лет можно преподавать в какой-нибудь старой респектабельной школе. О деньгах, по папиным словам, беспокоиться нечего. По вечерам она станет слушать хорошую музыку. И изредка ездить в Европу — туристкой, с группой учителей.

И это жизнь?..

— Что за растение так пахнет? — спросил Тео. — Немного похоже на духи и немного — на жженый сахар.

— Это флоксы. Мама посадила под окном целую клумбу.

Она щелкнула выключателем, и фонарь снаружи высветил лилово-розовые, потяжелевшие от дождя соцветия. В тишине было слышно, как с листьев падают капли.

— Мама стала совершенной сельской жительницей. Вон там, у изгороди, — грядки с клубникой. Мы сегодня ели ее на завтрак.

— По-моему, я век уже не видел людей, которые, посадив семя, смогли в мире и покое дождаться урожая, — тихо проговорил Тео. Ответа не требовалось. Он продолжил: — Ты на самом-то деле понимаешь, какой у вас удивительный дом?

— Конечно. Почти все мое детство пришлось на годы депрессии. Так мы живем совсем недавно.

— Я не про стены. Про семью. У тебя чудесные родители. Удивительно теплые люди. Похоже, они никогда не ссорятся. Верно?

— Пожалуй. Потому что мама успевает предупредить все папины желания. Конечно, не только из-за этого. Но отчасти.

— Европейская женщина!

— Она родилась в Европе.

— А американки совсем другие, верно?

— Это многоликая страна… Кто типичный американец, кто нетипичный, никто не знает.

— Скажи, а ты что за человек? На кого похожа: на мать или на отца?

И такой внимательный взгляд. Будто ее ответ и вправду важен. Будто она вообще кому-то важна. Не знаю, на кого я похожа. Не знаю даже, что за люди мои родители. Не говоря о себе самой. Нет, я не права. Отец устроен сравнительно просто. Зато в маме есть тайны, второе дно. Папа их тоже чувствует и тоже не может разгадать. Он поддразнивает ее, обзывает загадкой века, а на самом деле не шутит. Для него это очень серьезно. Они, безусловно, любят друг друга, преданы друг другу, но в то же время их что-то разъединяет. У меня даже мелькает иногда странная мысль: вдруг мама что-то скрывает от нас обоих? А еще я вспоминаю этого человека, Пола Вернера, словно он каким-то — уж не знаю каким — образом с нами связан. С маминой тайной. Потом я начинаю стыдиться этих мыслей.

Она моргнула раз, другой — и вернулась к действительности. Тео ждал ответа, и она с легкостью произнесла:

— Себя ведь со стороны не увидишь. Но я… люблю книги, и это главное, в чем я похожа на маму. Еще я некоторым образом, даже не некоторым, а глубоко религиозна. Как папа.

— Религиозна! Знаешь, для меня это очень ново и неожиданно. Дома мы о религии не вспоминали. И в доме моего тестя, Эдварда… Ах, ну да, вы же зовете его Эли. Я забыл. В доме твоего дяди Эли.

— По-твоему, смешно верить в Бога?

— Нет-нет, что ты!

— Скажи честно. Я не обижусь.

— По-моему, в этом есть очарование, некая… живописность. Пожалуй, мне даже немного жаль, что я не способен верить.

— Важно то, что внутри. Формы могут меняться. Папа, к примеру, раньше посещал хасидскую синагогу, а теперь ходит к реформистам. Поначалу был в ужасе, а теперь очень доволен. И я нисколько не сомневаюсь, что внутренне ты согласен со всем, во что мы верим.

— Например?

— Ну, ты и сам, еще лучше меня, знаешь, на что способна нация без религии, то есть без морали.

— Да, пожалуй. Просто я не связывал это с религией.

— Наверно, там… в том пекле, где ты был, размышлять особенно не приходилось. Хотелось просто выжить, — мягко сказала она.

— Нет, выжить тоже не хотелось. Наоборот, было стыдно, что жив.

— Да, понимаю.

— А потом, когда все кончается и мир возвращается на круги своя, чувствуешь только злость. За изуродованные, потерянные годы. Ведь все это время можно было — да хоть клубнику выращивать!

— Я надеюсь… ты все-таки не думаешь, что сражался… что потратил эти годы зря?

— Нет. Разумеется, вся война, целиком — преступное, бессмысленное дело. Но в личном плане я тратил время и себя не зря. Я мстил.

Он встал, снял с полки книгу. Поставил обратно.

— А теперь… я хочу просто жить. Хочу работать, слушать музыку, а остальное — к дьяволу! И политику, и карьеру… Хочу настоящей жизни. Хочу смотреть на женщину с удивительными, прекрасными глазами, в красивом синем платье. Очень красивое платье, Айрис.

— Чересчур модное, — застеснявшись, сказала она. — Его купила мама.

— Мать покупает тебе одежду?

— Это подарок. Она знала, что сама я его ни за что не куплю. Меня в магазин лишний раз клещами не затянешь. Вещи меня не интересуют.

— А что же? Что тебя интересует?

Ответить, как есть? Без прикрас? Надо ли? Однако ответить неискренне она тоже не могла.

— Мне всегда хотелось писать прозу. Я даже пробовала. Начала с рассказов, но получила во всех редакциях от ворот поворот и бросила. Еще я играю на рояле, но недостаточно хорошо, чтобы заниматься музыкой профессионально. Поэтому можно сказать, что меня интересует преподавание. Во всяком случае, это получается у меня лучше всего.

— И ты счастлива.

— Мне очень нравится учить детей. Меня хвалят, и, как мне кажется, заслуженно. Жаль только, что детям, здешним детям, я по-настоящему не нужна. О них и без меня пекутся и заботятся, у них есть все, поэтому я не могу дать им самое…

— Знаешь, я вдруг представил, какой ты была в детстве, — произнес Тео без всякой видимой связи. — Серьезная-пресерьезная маленькая девочка.

— Верно. Такой я и была.

Такая я и сейчас. Серьезная-пресерьезная.

— Расскажи о детстве.

— Да рассказывать особенно нечего. Жила тихо-спокойно. Очень много читала. Короче, вела в двадцатом веке вполне викторианский образ жизни.

Почему она говорит без умолку? Тео прямо-таки вытягивает, выкачивает из нее слова, и она почему-то подчиняется.

— Мне и вправду следовало родиться в Англии в эпоху королевы Виктории. Даже раньше, прежде чем понастроили заводы и фабрики.

— Между прочим, за этот чудесный дом надо благодарить заводы и фабрики. А в начале прошлого века ты жила бы в убогой лачуге или — даже наверняка — в польском гетто.

— Папа говорит то же самое. И оба вы, разумеется, правы. Я порой несу такую чушь…

— Какая же это чушь? Человеку надо, хоть изредка, изливать душу. И я это делал — всего несколько минут назад.

Тео откинул голову на спинку кресла. Напрасно она напомнила ему о Европе и войне. Послышался шорох: по тяжелым от влаги веткам и листьям снова забарабанил дождь. В комнате было тихо. Он встал и подошел к роялю:

— Изобразим-ка что-нибудь веселое. Ты это слышала?

И он сыграл зажигательный, искрометный вальс. Сыграл и, оттолкнувшись ногой, завертелся на табурете.

— Готов спорить, что ты этой вещи не знаешь!

— А вот и знаю. Это Эрик Сати. У него три вальса: «Его талия», «Его пенсне» и «Его ноги»!

Они дружно расхохотались. А потом смех Тео внезапно оборвался, и он посмотрел на нее внимательно, даже пристально.

— Айрис, ты необыкновенная девушка!

— Ничуть. Просто запоминаю все подряд — и нужное, и ненужное…

Он подошел к Айрис совсем близко. Взял за обе руки и, легонько потянув, поставил рядом с собой.

— Айрис, я набрался храбрости и скажу сразу. Почему бы нам не пожениться? Ну, назови мне причину, только серьезную: почему нам не стать мужем и женой?

Она не поняла. Не расслышала. Не поверила. И глядела молча.

— Мы ведь так подходим друг другу. Не знаю, как тебе, а мне давно не было так хорошо.

Вдруг это шутка? Жестокая шутка, издевательство, принятое среди интеллектуальной элиты? Она молчала.

— Я ужасный дуболом. Брякнул напрямик, без предисловий. Прости…

Искушение было слишком велико — она осмелилась поднять глаза. И встретилась с его глазами — нежными, полными беспокойного, неотступного ожидания. Нет, это не шутка. Это правда.

Она заплакала. Он притянул ее к себе, прижался щекой к ее щеке, поцеловал в лоб.

— Я не понимаю, что значит такой ответ, — сказал он. — Да или нет?

— Думаю… да… — прошептала она.

Он вытащил носовой платок и вытер ей глаза.

— Мы будем очень счастливы, даю тебе слово…

Она кивнула, засмеялась, а слезы все катились и катились по щекам.

Тео, ты хоть понимаешь, отчего я плачу? Я так мечтала о счастье и в то же время знала, что оно невозможно, ведь мне почти тридцать, и я спала на узкой постели, одна. А теперь ты здесь.

Айрис совершила настоящее чудо. По всему дому трепещет на верхней, ликующей ноте счастливый смех. Мама то за письменным столом, то у телефона: обсуждает меню, рассылает приглашения, заказывает фату. Как же стыдно наряжаться, словно тебе шестнадцать лет! Ведь все твои ровесницы давно водят детей в детский сад, а то и в школу. Благо еще мама обещала устроить все просто и скромно, без всякой помпы. Но Айрис хочется еще проще. Ну, а папа — будь его воля — усадил бы ее на белого слона, на усыпанный бриллиантами трон. Он ходит такой восторженный, вынашивает новые планы насчет медицинской практики Тео. Не кабинет, а целая клиника! Папа вне себя от счастья: дочь выходит замуж за доктора. Доктора из Вены! И в доме снова появится сын, сильный и энергичный, и на него снова можно будет возлагать надежды — как когда-то на Мори. Бедный папа! Бедный добрый папа!

Они ведут себя, словно Тео — трофей, а она — завоевательница, победительница. Ей неловко за царящую в доме бурную радость. И стыдно за себя: неужели пожалела для близких этой долгожданной радости? А сердце стучит громче, чаще.

Иногда кажется, что все это только сон…

Они лежат на песке. Под бездонным послеполуденным флоридским небом.

В ту, первую ночь, оставшись с Тео наедине, она думала, что ничего не выйдет. Сколько украдкой куплено и прочитано пособий и руководств! Сколько надо знать молодым супругам о том, чем занимались их предки за много веков до появления первых книг! Мама, отведя глаза, сказала: «Ты хочешь о чем-нибудь спросить?» И испытала явное облегчение, услышав, что вопросов у Айрис нет.

По книжкам выходило, что существует много способов удовлетворить и стать хорошей партнершей. Но ведь можно и не удовлетворить! И не стать! И что тогда?

У нее все получилось! Потрясающее, ни с чем не сравнимое блаженство; полное, совершенное слияние душ и тел. Она так долго ждала! Как жаль этих пустых бесплодных лет.

Тео лениво бормочет:

— У тебя довольный вид.

— Так и есть. Я довольна. И горда. Как индюшка.

— Чем ты гордишься?

— Тем, что я — твоя жена.

— Айрис, ты прелесть. И непостижимое чудо.

— Почему непостижимое?

— Понимаешь, я думал… Ну, по твоей манере держаться можно было предположить, что в постели ты будешь стеснительной и робкой.

— Разве это не так?

Он смеется:

— Ты отлично знаешь, что не так! Мне чертовски повезло!

Он берет ее за руку, и они, перевернувшись, подставляют солнцу спины.

— День чересчур хорош. Не представляю, чем занять такое совершенство, — говорит Айрис.

— По-моему, представляешь. И не только дни, но и ночи тоже.

— Когда я была маленькой…

— Ты и сейчас маленькая.

— Нет, я серьезно — послушай! Мне было лет семь, и я ужасно хотела получить одну куклу. Она стояла на витрине: в розовом бархатном пальтишке с белой меховой оторочкой, а по плечам — темные кудри. Предел мечтаний, понимаешь? И вот утром, в день моего рождения, кукла сидела на стуле возле кровати. У меня возникло такое странное чувство… Не разочарование, нет, а какое-то бессилие… Она была так совершенна, так прекрасна! Я боялась за розовый бархат, за белоснежный мех, боялась пыли, грязи и в то же время знала, что не уберегу, что в каждое следующее мгновение совершенство будет таять, таять…

— Такие грустные мысли в такой день! — протестует Тео.

Но она настаивает, чтобы он дослушал и вник.

— Пойми, я не грущу. Просто сейчас так чудесно, что мне хочется сберечь это чудо, запомнить навсегда. Тео, представь, когда-нибудь мы будем сидеть у окошка, и глядеть на промокшую и продрогшую зимнюю улицу, и вспоминать, как лежали когда-то на пляже и говорили о том, как будем глядеть на промерзшую улицу…

— Это ты говоришь, а не я. Тебя занимает, что будет годы спустя, а меня — сегодняшний обед. Хорошо бы снова подали рыбный суп. Ничего вкуснее не едал!

— Тео, любимый мой, скажи, что ты меня любишь. Скажи снова.

— Я люблю тебя, Айрис. Очень люблю.

Она поднимает руку. Кожа на плечах потемнела, покрылась красно-золотистым загаром.

— Куда ты смотришь? На кольцо? Жаль, ты попросила такое простое и тонкое. Давай купим еще одно, с бриллиантами, будешь носить по праздникам.

— Не надо.

— Думаешь, слишком дорого? Я могу позволить себе такую трату.

— Не поэтому. Просто это кольцо я не сниму.

— Никогда?

— Никогда. Может, я суеверная или опять говорю глупости, но на свадьбе ты надел мне на палец именно это кольцо. И теперь оно — часть меня.

— Ты смешная.

— Пускай так. Но я точно знаю, что, когда ты надел мне кольцо, со мной что-то произошло. И если я с ним расстанусь, земля уйдет из-под ног. Меня понесет по жизни без руля и ветрил…

— Хорошо, договорились. Никаких бриллиантов.

Облака плывут медленно-медленно; они лежат рука в руке, и солнце щедро струит на них свое тепло.

30

Дядя Крис сложил весла, предоставив лодке плясать как вздумается. Он ведет себя сегодня необычно, и Эрика это беспокоит. Ведь Крис всегда такой веселый… Приезжает он нечасто, у него жена, дети, работа — короче, много дел, хотя, глядя на него, и не подумаешь. Такой спортивный, подвижный, какой-то слишком молодой для скучных взрослых дел. Но с другой стороны, он доводился маме двоюродным братом — самым любимым — значит, он не так уж молод. С ними столько всякого приключалось, когда мама гостила в доме Криса в штате Мэн. Например, однажды они попали на воде в густой туман и… Но сегодня Крис не был расположен к воспоминаниям.

— Тебе тринадцать лет, ты почти взрослый. Я сказал бабуле, что в таком возрасте надо знать правду.

— Какую правду? О бабуле?

— Да. Прежде всего это.

— Я и так знаю. У нее рак.

Люди обычно говорят это слово шепотом или по-латински. А он произнес вслух, и ничто в нем не дрогнуло. Почему? Может, он неправильно устроен?

— И давно ты знаешь?

— С прошлой зимы. Ее положили тогда в больницу, и люди умолкали, когда я входил в комнату. Ну, я и понял, какая это болезнь.

— Ясно.

— Ну чего она волнуется? Я буду за ней ухаживать. Я ведь за дедулей ухаживал, а он, сам знаешь, двинуться не мог.

— Да-да, ты молодец. Только… на этот раз все иначе.

— Почему иначе?

Дядя Крис снова взялся за весла, и лодка тотчас рванулась вперед. Они пригнули головы, чтобы не задеть ветви ивы. Здесь, под ивой, в уединении, Крис снова сложил весла. Лодка замерла.

— Почему иначе? — повторил Эрик.

Крис снял с руки часы. Он купил их, когда служил в авиации во время войны. Вчера он дал Эрику их рассмотреть. По ним узнаешь не только время, но и дату. А еще внутрь встроен будильник. И цифры и стрелки светятся в темноте. Потрясающие часы. Крис встряхнул их, поднес к уху, нахмурился и снова медленно застегнул на запястье.

— Сломались?

— Нет, я просто проверял… — И вдруг он снова заговорил быстро и горячо: — Иначе потому, что твоя бабуля тоже умрет, но это будет не как с дедулей. Не вдруг. И объяснить это по-другому, другими словами я не умею.

— Но у Джерри… у мальчика из моего класса… у его отца тоже был рак. Давно, мы еще в третьем классе учились. И он выздоровел!

— Так получается не всегда.

— Я спрошу доктора Шейна.

— Спроси, если тебе так легче. Но доктор скажет то же самое.

Не он ли минуту назад задавался вопросом: почему он ничего не чувствует? А теперь грудь вдруг сжало, и застучало — в груди, в голове. Во рту, под языком, стало горячо и кисло, точно от крови.

— Я не верю! Это неправда!

— Эрик, я знаю, каково тебе сейчас… Мне тоже было худо, когда умирал дедушка Гатри.

Минуту-другую оба сидели молча. А потом новая, неясная мысль вдруг облеклась в слова.

— Представляю, как будет пусто в доме. Нас останется всего трое: Джордж, миссис Мейтер и я…

— Об этом-то и надо поговорить, — отозвался Крис. Потом он долго искал сигареты, спички. Потом спичка никак не зажигалась. — Дело в том, — произнес он наконец, — что ты не сможешь там жить. Миссис Мейтер — не семья. Ты должен жить с кем-то из родственников.

— Я перееду к тебе?

— М-мм… Нет. Я бы очень этого хотел, но не получается… Твоя бабуля давно уже размышляет, как тут быть. Она советовалась и со мной, и с моими родителями, и с дядей Венделлом… Даже с доктором Шейном и с отцом Дунканом. И все они думают, что в этих обстоятельствах тебе лучше всего жить с родными твоего отца.

— Но я не знал, что у отца есть родня!

— Есть. Родители и младшая сестра.

— И они живы? — Голос вдруг сорвался, дал петуха, у Эрика так часто бывало в последнее время.

— Живы. Живут в Нью-Йорке. Вернее, в окрестностях Нью-Йорка.

— Но… почему? Почему? Почему мне все врали?

— Тебе же никто не говорил, что они умерли, а?

— Нет. Но всегда говорили: «Эрик, у нас, кроме тебя, никого нет, и у тебя, кроме нас, никого нет». Вот я и думал…

— Ну, это не ложь. Не говорить всей правды еще не значит лгать.

Он был ошарашен. Потрясен. Не понимал даже, хорошо или плохо, что у отца обнаружились родственники. Крис продолжил:

— Они собирались все тебе объяснить, когда подрастешь. Может, и объяснили бы уже, будь жив твой дед. И ты смог бы познакомиться с той родней, с дедушкой и бабушкой.

— Но почему это столько лет держалось в секрете?

На миг замявшись, Крис ответил:

— Эрик, сам знаешь, все люди разные, взгляды у них разные. Проще говоря, они друг друга не любили. Перессорились, когда тебя, маленького, забрали родители мамы, а не отца.

— Они тоже хотели меня взять?

— Да, очень. Ведь они любили своего сына, а ты — сын их сына.

— Но из-за чего все перессорились?

— Эрик, мне неприятно об этом говорить… Впрочем, я уверен, что ты давно знаешь, насколько глуп и несовершенен этот мир… В общем, у них другая религия…

— Значит, они католики? Да?

— Нет, не католики. Евреи.

Евреи?! Но это… это невозможно! Чушь какая-то! Евреи! Как Давид Левин из школы. Больше Эрик никого не знал. Он вспомнил, как Давид появился у них в пятом классе. Все его сразу полюбили. Только один мальчик, Брюс Хендерсон, невзлюбил. Нет, двое. Еще Фил Шарп. Говорили Давиду гадости, обзывали. Давид в конце концов вмазал Брюсу по носу, в кровь разбил. Его вызвали к директору, спросили, почему дрался. Он не ответил, никого не выдал. Знал, что директор терпеть не может националистов. «Именно с этими предрассудками мы и воевали на последней войне», — частенько говорил он. Поэтому Давид никого не выдал и понес наказание. В общем, держался молодцом, и все его очень зауважали.

Да, Давид неплохой парень. Эрик и Джек Маккензи однажды ходили к нему в гости. Их пригласили в какой-то торжественный день, усадили за праздничный стол. Взрослые пили вино, отец — из большого серебряного кубка. И все пели. Благопристойный, странный, чужой праздник. Эрик в ответ тоже пригласил Давида, но только один раз, на том дело и кончилось… Мой отец был — как Давид! Не может быть! Слишком странно. Другой. Не такой, как все. Такой, как Давид.

— Я считаю, давно следовало тебе рассказать… Но твой дед и бабушка поступили, как считали нужным, Бог уж их ведает — почему…

— А ты знал моего отца?

— Он был отличный малый. Один из моих лучших друзей в Йеле.

— Один из твоих друзей?! — Эрик чувствовал, что улыбается, глупо так улыбается: не то засмеется сейчас, не то заплачет. — А у тебя есть его… Я ведь даже не знаю, как он выглядел.

— Есть ли у меня фотокарточка? Да наверняка. Нас много щелкали, когда мы играли в теннис. Я пришлю тебе. Сразу, как приеду домой.

— А пока расскажи, какой он был.

— Ну, в общем-то похож на тебя. Ты, наверно, тоже будешь высоким. У него тоже были светлые волосы. Густые брови — как у тебя. — Дядя Крис поставил локти на колени, оперся подбородком на сцепленные пальцы. Лодка качнулась. — Чудно устроена жизнь. Оба мы собирались стать адвокатами, оба были уверены в будущем. А что вышло? Его давно нет на свете, а я торгую нефтью. Превратности судьбы… И ты испытываешь их сейчас на собственной шкуре.

— Когда я должен ехать?! — в панике закричал Эрик.

— В конце месяца, когда кончится семестр.

— Но я их даже не знаю! Как я смогу жить у них в доме?

— Послушай, Эрик, — Крис с трудом сглотнул. Кадык на его шее ходил ходуном. — Я понимаю, тебе чертовски тяжело. Оказаться на твоем месте — врагу не пожелаешь. Видишь, я говорю тебе все, как есть. Не обманываю, верно? И никогда не обману. Ты мне веришь?

— Верю.

— Ну вот, тогда послушай. Это очень хорошие люди. У плохих людей просто не могло быть такого доброго, честного и хорошего сына, каким был твой отец. Они будут тебя любить, они тебя уже любят! И незнакомы вы не по их вине. Не забывай, они тебе такие же дедушка и бабушка…

Не хочу ехать, не хочу ехать. Вдруг пришла спасительная мысль:

— А как же Джордж? Без Джорджа я не поеду!

— Ну конечно, можешь взять его с собой.

Услышав свое имя, пес навострил уши и перевел вопросительный взгляд с хозяина на гостя. А потом положил на колено Эрику свою огромную лапу.

— Почему мне нельзя жить с тобой, Крис? Я никаких хлопот не доставлю, честное слово.

— Я знаю. Но, видишь ли, мы с Фрэнни скоро едем в Венесуэлу, от компании, лет на пять, не меньше. И у нас уже трое детей.

— Я бы помогал с детьми!

На лице Криса дрогнул какой-то мускул, словно от боли.

— Эрик, я бы с радостью. Но Фрэнни снова ждет ребенка и говорит, что не может… не может брать на себя такую ответственность, понимаешь? Эрик, ты понимаешь?

Нет, он не хотел понимать. И не хотел отвечать.

— Там у тебя будет дом, ты получишь образование… Эрик, ты будешь там счастлив! Я стану все время писать тебе письма, а ты отвечай и пиши: чем занимаешься и хорошо ли тебе. Тебе будет хорошо, вот увидишь! Эрик! Ты понимаешь, что мы любим тебя? Что мы от тебя не отказываемся? Эрик?!

Стоит сказать слово — голос сорвется, опять даст петуха. В горле ком, и он боится разреветься, точно маленький. Он ведь давно не плакал, с детства. Он крепился, но вдруг оказалось, что он уже плачет — навзрыд, не успевая глотнуть воздуха. Он ревел и слышал себя как бы со стороны. Неужели он плачет? Страшно и стыдно. И одиноко.

Некоторое время Крис молчал. А потом снова заговорил в своей обычной манере, негромко, будто сам с собой:

— Я плакал, когда в Германии сбили моего друга. Да, помню — я сильно плакал. Я сам видел, как падал самолет — он пылал и шел носом в землю. Красный карандаш на белой бумаге неба… Меня потом долго мучили кошмары, я просыпался по ночам в слезах. Во время войны я часто видел, как плачут взрослые, очень часто.

Джордж встал и, аккуратно переступив, улегся мордой на ботинок Эрика. Лодка качнулась, накренилась. Через несколько минут Эрик почувствовал, что в руку ему сунули платок. Он высморкался, вытер глаза и взглянул на Криса. Крис сидел, отвернувшись. Потом взял весла и начал грести, раздвинув носом лодки зелено-желтый ивовый занавес.

— Крис, мне обязательно ехать сейчас? А нельзя пробыть здесь до конца лета, а поехать осенью, к началу учебного года?

Крис посмотрел на него внимательно. И мягко сказал:

— Вряд ли получится.

И Эрик понял, что на самом деле он говорит: Бабуля вряд ли доживет до осени.

— Так, значит, — начал Эрик, — ты позвонишь им и скажешь… — Он умолк. А как к ним обращаться? На «ты» или на «вы»? Как он будет их называть? Нельзя же говорить «мистер» и «миссис». Но не «дедуля» же, в самом деле! И бабуля у него одна! — Значит, ты позвонишь им и скажешь… — повторил он и снова не смог кончить фразы.

— Им уже позвонили. И они в дороге. Едут с тобой повидаться.

— Сегодня? Сейчас?

— Да. Я понимаю, что для тебя это как обухом по голове… Я должен был поговорить с тобой еще на прошлой неделе, но все получилось кувырком, в последнюю минуту. Прости.

— Я не успел ни о чем подумать.

— Может, оно и к лучшему.

Джордж снова взгромоздился на сиденье. Пес словно понял, о чем речь, и привалился к Эрику: тяжелый, теплый. Чувствует, что надо утешить. Джордж всегда знает, когда хозяину плохо. Эрик вспомнил единственный в жизни серьезный нагоняй, полученный им от дедули. Он тогда завел машину и выехал на аллею, почти на дорогу… Джордж его жалел. А вскоре у дедули случился инфаркт, и он умер прямо на веранде, после ужина. Эрик помнит, как поднялся к себе в комнату и сидел там целый вечер в обнимку с Джорджем. Как сейчас.

Лодка с тихим стуком ткнулась в причал.

— Теперь, Эрик, тебе надо поговорить с бабулей. Знаешь, ей будет легче ложиться в больницу и даже… Ей все будет легче, если она уверится, что с тобой все в порядке. Помни, ей тоже тяжело.

Он знал, где ее искать. Наверху, за письменным столом в кабинете. «Главное: доверить, завещать и подписать», — сказала она недавно по телефону. Он нерешительно остановился на пороге и окликнул:

— Бабуль! — В последнее время она часто не слышала, как люди поднимаются по лестнице, входят в комнату. — Бабуля!

Она повернулась на крутящемся кресле, и он сразу заметил на ее лице следы слез. Он не помнил, чтобы она плакала когда-нибудь прежде. Даже когда умер дедуля, она сказала очень тихо: «Он ушел без страданий, в собственном доме, в конце счастливого дня. Надо помнить об этом и не плакать». В глазах — ни слезинки.

А сейчас она плачет. Она встала навстречу и уткнулась головой ему в плечо. Эрик уже одного с ней роста. И он принялся утешать ее, как Крис утешал его самого в лодке, всего несколько минут назад:

— Со мной, бабуль, все будет хорошо, я тебе обещаю. Лечись и за меня не бойся.

Она подняла голову:

— Ох, дорогой мой, любимый мальчик, прости, я не должна… И бояться за тебя совершенно нечего! У тебя будет прекрасная семья, о тебе будут заботиться… Я не потому плачу, а просто, просто…

Он чувствовал, что их обоих выдергивают с корнем, отрывают друг от друга навсегда, без предупреждения, как в ту ночь, когда бурей повалило огромный вяз, «осенявший нашу крышу почти семьдесят пять лет». Так сказал дедуля наутро. Буря бушевала всего несколько минут, но успела вывернуть громадный вяз из гнезда, и могучие корни беспомощно торчали, и с них падали комья влажной земли.

— Сядь, — сказала бабуля. Она смахнула с глаз слезы, протерла очки, как-то подобралась, и лицо ее снова стало привычным. Вообще-то оно почти никогда не менялось. Даже в радости оставалось твердым и строгим. Когда же она сердилась — а сердиться она умела, — он это невозмутимое лицо почти ненавидел. Но не сейчас. Сейчас он думал только о том, что скоро лица не будет, совсем не будет, нигде.

— Ты, наверное, хочешь о многом расспросить? Ведь дядя Крис не все успел объяснить.

— Он объяснил. Но я все-таки не понимаю.

— Естественно. Ни один человек не в состоянии постичь столько перемен за полчаса. Очень жаль, что у нас так мало времени, очень жаль.

— Скажи, но почему они не навещали меня раньше? Почему их от меня скрывали?

— Мы решили, вместе, что для маленького ребенка это чересчур запутанно и мучительно. Ты был совсем крошкой… А так, с нами одними, ты знал, кто ты и что ты. Для ребенка так здоровее. Да, я думаю, мы поступили верно, ведь ты всегда был так счастлив… И все же, — продолжила она задумчиво, — наверное, во многом мы были не правы. Мистер и миссис Фридман… Кстати, Эрик, мы писали и произносили твою фамилию иначе, хотели сделать ее попроще, более английской. А надо «Фридман», с буквой «д» в середине. Это по-немецки. — Эрик промолчал, и она добавила: — Я понимаю, все это ужасно. Даже фамилия твоя и то звучит иначе.

Он опять промолчал.

— Эрик, у тебя начнется новая жизнь. Нью-Йорк — большой город, там столько интересного! Помнишь, в прошлом году мы ездили туда на выходные? Успели и в театр, и в планетарий, и…

Об этом он сейчас говорить не хотел.

— Почему все друг друга так ненавидели? Что вам далась их религия? Какая разница?

Но, задавая вопросы, он уже знал ответы. Разница есть. Потому что… потому что евреи особенные, совсем другие, непохожие на тех, кто тебя окружает. И выходит, он — один из них?! Да? Или нет? Сам он, по крайней мере, никаких перемен в себе не чувствовал.

Бабуля вздохнула:

— Ты выбрал слово «ненависть»? Что ж… Она была с обеих сторон, ты уж поверь. Вероятно, дедуля перегибал палку, и не скажу, чтобы я была с ним во всем согласна, но он так гордился Америкой, гордился, что он — американец, и я в какой-то мере его понимаю: действительно, надо хранить свои обычаи и жить среди себе подобных…

— Но если он их… не терпел, почему он никогда не говорил со мной об этом?

— Но ведь это значило бы говорить о тебе, о части тебя, твоей половине. А он так тебя любил! Вероятно, он был прав: ребенок не должен принадлежать сразу двум мирам, это вредно и опасно…

Эрик наконец понял, о чем он хочет спросить.

— Ты их когда-нибудь видела? Родителей моего отца?

— Только однажды, когда хоронили твоих родителей. Ох, Эрик, — вздохнула она, — Фридманы хорошие люди. Понимающие, добрые. За последние недели я много раз говорила с ними по телефону и…

В дверь постучал Крис:

— Можно? Или оставить вас наедине?

— Нет-нет, заходи. Мы с Эриком завершаем начатый тобой разговор. Я думаю… надеюсь, что он кое-что понял.

— Тетя, по-моему, вам пора лечь, — с тревогой напомнил Крис.

— Да, пожалуй. На четверть часика. — Она встала и, покачнувшись, оперлась о спинку стула. Эрик вдруг заметил, что лицо у нее желто-серое, восковое. А под мышками — круги от пота. Такого он прежде не видел. Она ведь чистюля.

Он отвел глаза, взглянул за окно. Ветер колыхал листья, и сквозь них проблескивала серебряная гладь озера. Со всем этим тоже надо расстаться. Словно сбрасываешь одну шкуру и натягиваешь другую. А тут все останется по-прежнему: и дом, и деревья, и знакомые лица. Все, кроме бабули. Но его здесь тоже не будет. Он будет жить в чужом, незнакомом месте.

— Бабуля! А ты их спросила про Джорджа? Я не могу без него ехать!

— Все будет нормально, не волнуйся. — Бабуля взглянула на Криса и улыбнулась. У двери она снова остановилась, о чем-то вспомнив. — Эрик, мы старались дать тебе достойное воспитание, привить хорошие манеры, и, по-моему, ты многое усвоил. Не забывай об этом.

— Не забуду. А теперь я хочу прогуляться. Скоро вернусь.

В нем шевельнулась смутная потребность поговорить с доктором Шейном, но, подойдя к его желтому дому и не обнаружив рядом ни единой машины, он с облегчением свернул к дому своего друга Тедди. В конце концов, доктор, по словам Криса, может лишь подтвердить то, что Эрику уже известно. Тедди тоже не оказалось дома, он ушел к зубному. И Эрик снова почувствовал облегчение. Ему надо было с кем-нибудь поделиться, как Крохе-цыпке из нелепой детской сказки: сообщить всем и каждому, что опрокинулось небо. И в то же время ни с кем говорить не хотелось.

Лошади Джона Уайтли паслись невдалеке от дороги. Подойдя к самой ограде, он замер в ожидании. Интересно, они вправду узнают знакомых людей или просто чуют сахар в кармане? Лошади приблизились и поочередно, мягкими теплыми губами сняли угощение с его ладони. Белый с коричневым крапом пони по кличке Лафайет, по обыкновению, уткнулся носом в плечо Эрику. Вот бы вскочить на него и умчаться вдаль, сквозь безлюдный лес, чтобы только ветер свистел в ушах, чтобы ни о чем не думалось — ни о бабуле, ни о школе, ни о баскетбольной команде, куда мне уже не суждено попасть, во всяком случае, в этой школе… Собаки и лошади. С ними иногда лучше, чем с людьми.

— Все, сахар кончился, — сказал он громко, отдав пони последний кусок. И побрел по тропинке, в сторону от дороги. Джордж, тяжело ступая, пошел следом. Было очень тихо, лишь сухие прошлогодние сучья трещали под ногами. На вершине небольшого пригорка тропинка разветвлялась: одна вела к лесу, а другая через полмили выбиралась на шоссе. Дальше ему в детстве ходить не разрешали. Он не чувствовал впереди ничего, кроме черной зияющей пустоты. Все, что есть сейчас, исчезнет. И школа, и все друзья, и команда скаутов, и лодка, и его комната, и Лафайет — все исчезнет, словно стертое мокрой губкой с классной доски.

Он повернул к дому. Стыдно. Стыдно думать о себе, о своих потерях, когда бабуля потеряет все без остатка. Или не все? Хорошо бы. Хорошо бы сбылось то, во что она верит: в загробную жизнь, во встречу с дедулей. Главное, чтобы ей было не очень больно.

Впереди мелькнула машина отца Дункана, дала задний ход. Все, пойман, никуда не денешься.

— Ну как, Эрик? Все уладилось? Все решено? Я только что говорил с бабушкой по телефону.

Похоже, все знают, что его ждет. Словно его выставили на продажу, как лошадь или собаку. Только сам он ни за что не стал бы продавать лошадей и собак, ни за что на свете не лишил бы их дома.

— Да, святой отец. Все решено.

— Эрик, если тебя что-то беспокоит, тревожит, заходи — поговорим. Завтра или когда захочешь. Хорошо?

— Меня ничего не тревожит, — ответил Эрик. Вернее, тревожит, но говорить об этом не хочется.

— Эрик, тогда я сам скажу тебе кое-что, прямо сейчас, не откладывая. У тех, других бабушки и дедушки — иная вера. Ты должен относиться к ней с уважением. Впрочем, ты и сам понимаешь. Уважай чужую веру и будь стоек в своей. Это вполне возможно. Ты будешь жить с ними очень счастливо, полюбишь их так, как они, я знаю, любят тебя, и сохранишь при этом свою веру. Понятно?

— Да, святой отец.

— Помни, что говорил Христос ученикам: «Я с вами во все дни до скончания века». Помни, Он с тобой. Когда тебе станет одиноко и грустно, Он поможет.

— Я знаю, — ответил Эрик. Слова священника показались ему пустым звуком.

Доктор Шейн еще не возвращался: машины у дома не было. Лафайет по-прежнему пасся у изгороди. Свернув на свою аллею, Эрик увидел возле дома машину. Длинную и темную. Даже издали он определил, что это «кадиллак». Он замедлил шаг. Только бы они не бросились обнимать-целовать. Его прошиб пот от смущения и страха.

На крыльце стояла бабуля. Не одна.

— Эрик! — окликнула она.

Сердце застучало, как самый настоящий молот. Стало страшно, так страшно… Только бы не расплакаться снова, только бы его не стошнило у всех на глазах. На память вдруг пришли дедулины рассказы об индейцах, сражениях, отважных предках. Чушь какая-то, при чем они сейчас? И все-таки дедуля был бы рад, если б Эрик поднял голову и расправил плечи.

Теперь все они повернулись, все глядели на него. Мужчина, одетый по-городскому, в темный костюм. Высокая женщина в ярком платье, слишком молодая, чтобы быть бабушкой. Странно, как во сне. А может, мне и вправду все это снится? Волосы у женщины рыжие, и это поразило его больше всего. Он не ожидал, что у бабушки рыжие волосы. Впрочем, чего он вообще ожидал? Они уже сходили по ступеням, ему навстречу. Он расправил плечи и, взяв Джорджа за ошейник, медленно, прямо по траве, двинулся к дому.

31

Анна вынула из миски теплое тесто и бережно, точно живое, разложила на столе. Посыпала мукой, взяла в руки скалку. Умиротворение и покой — вот что она неизменно чувствовала, хозяйничая на кухне в одиночку, привычно и неспешно управляясь с кастрюлями и поварешкой. С улицы вошел Эрик.

— Что это будет? — спросил он.

— Штрудель. Пробовал когда-нибудь?

Он покачал головой.

— Это вроде сладкого рулета, только вкуснее. Я еще утром испекла один противень для семьи тети Айрис и поставила в кладовку остывать. Возьми побольше.

Раскатав тесто, она смазала его подсолнечным маслом и принялась вытягивать потихоньку, чтобы не порвать, сперва один край, потом другой, до тонкости почти прозрачной. Вот оно уже похоже на лист бумаги. Эрик наблюдал молча. Стоял и жевал кусочек штруделя.

— Чего же ты так мало взял? Не нравится?

— Нравится.

— Так возьми еще! Выбери самый большой кусок. Такой рослый мальчик, а тела нет, кожа да кости. Тебе надо с утра до вечера есть, мышцы наращивать. А молочка не хочешь? Штрудель всегда хорошо запить.

Он вежливо улыбнулся в ответ, подошел к холодильнику, налил себе стакан молока. Пил с жадностью — она угадала правильно. Анна вымешивала густую начинку, резала тесто и незаметно поглядывала на Эрика.

Они живут вместе уже четыре месяца, а она все никак не привыкнет. Этот незнакомый мальчик, почти юноша — плоть от плоти ее? Что ни день, она открывает для себя то родинку на щеке, то шрам на локте. Когда-нибудь на него будут заглядываться. Очень примечательная внешность. На редкость густые, выгоревшие за лето волосы. Гордый орлиный профиль. Глаза затенены густейшими ресницами, а вскинет — и у нее сердце заходится от этой детской, беззащитной прямоты.

Интересно, был ли он разговорчив в той, прежней жизни? В их дом теперь частенько вваливается шумная ватага мальчишек. Они приходят с ним, к нему, и все же он тише, молчаливей остальных и держится несколько особняком. Его считают «своим», ровней, а он словно выпадает, не вписывается в их круг. Вдобавок у Эрика утонченные манеры, привитые частной школой… Он немало смутился, когда классный руководитель в новой школе посоветовал ему не говорить учителям «сэр». Но отделаться от привычки трудно: у него это словцо и сейчас иногда вырывается.

Впрочем, подростковых достоинств у Эрика хватает. Он отлично играет в баскетбол, да и проведенное на озере детство не прошло даром: плавает как рыба. Айрис еще до начала учебного года переговорила насчет Эрика со школьным консультантом-психологом. А недавно снова заходила в школу и выслушала немало добрых слов: Эрик прекрасно освоился, учителя его хвалят.

Сколько же сил, сколько мужества в тринадцатилетнем ребенке! Сколько пришлось ему выстрадать! Одна поездка из Брюерстона чего стоит — та, первая! Счастье еще, что Крис, двоюродный дядя Эрика, проводил их и даже прожил здесь два дня. Как бы они справились без Криса — и представить невозможно. Эрик за всю дорогу не проронил ни слова. А что он мог сказать? Джозеф тоже сидел молча, напряженный, точно натянутая струна. Вели беседу Анна с Крисом: два часа кряду говорили о Мексике, где незадолго до этого Крис провел целых полгода. Он подробнейшим образом описал ей Мехико и самым подробнейшим — район, где живет ее брат Дан. А потом он заговорил о Мори. Она и забыла, что Крис — тот самый друг, которым Мори так восхищался, к которому ездил в гости в штат Мэн. Крис вспоминал, какой яркий, талантливый человек был Мори, как забавно они познакомились. Анна слушала его и думала: неведомо кто падает на льду морозной зимней ночью, а в результате — сразу несколько жизней летят кувырком. И зарождается новая жизнь, новый человек. Эрик.

Она открыла рот — сказать ему что-нибудь, перекинуть мостик, нить… Я люблю тебя; наконец ты рядом, но я все равно не могу привыкнуть к этому чуду. Мне все кажется, будто вернулся твой отец…

Но однажды она не справилась с собой. В первый месяц после его приезда. Слезы вдруг потекли — сами, безудержно, в них мешались ликование и горечь, и, не в силах сдержаться, она схватила Эрика за руки, притянула к себе и поцеловала. Он отшатнулся, вырвался, и в глазах у него ей увиделся не то испуг, не то отвращение. Или просто смущение? Больше она себе ничего подобного не позволяла.

Вот и сейчас одумалась.

— Кладем яблоки, изюм, миндальные орешки, а я еще всегда добавляю смородину. Большинство хозяек пекут штрудель без смородины, но, по-моему, кислинка очень украшает, верно?

Эрик согласно кивнул. Она завернула начинку в тесто и, осторожно прижимая ладонями блестящую промасленную змею, еще немного растянула ее в длину, разрезала на кусочки, выложила на противень и сунула в духовку. Сейчас самое время сказать ему то, что мучает ее давно, с первого дня.

— Эрик, ты нас никак не называешь: ни меня, ни дедушку. Обычно дети называют близких так, как повелось с детства. Но не можем же мы оставаться безымянными. Надо бы что-нибудь придумать.

— Я никак не решу, — отозвался Эрик.

— Когда ты был совсем маленький и не умел толком говорить, ты называл меня «Нана».

— Правда? Не помню.

— Естественно. Как ты можешь помнить? Но если ты не против, называй меня Наной. А дедушка пусть будет дедушкой, ладно?

— Хорошо. Я прямо сейчас и попробую, Нана.

— Эрик, скажи… тебе здесь очень тяжело? То есть… я как-то неуклюже выразилась… конечно, тебе тяжело, но — как тебе с нами, в этом доме? Здесь, наверно, все непривычно, все по-иному.

— Нет, нет. У вас очень хорошо. Мне нравится школа. И комната. Честное слово.

— Мы, возможно, даже сами не представляем, насколько мы другие. Все это так сложно. Но ты почаще вспоминай, что мы тебя очень любим, и все станет намного проще. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну и хорошо, и хватит об этом. Сегодня суббота, за окном такой чудесный день. Чем займешься?

— Математикой. Я на улице посижу, порешаю.

Его постоянно тянет на улицу. Может, эти стены на него давят? Тесный городок, дом, двор. Еще бы не тесно — после такого простора!

— Дедушка привезет сегодня из Нью-Йорка тетю Руфь. Погостить, на несколько дней. Если разделаешься с уроками, можете потом съездить в магазин за вратарским шлемом.

— Классно.

Хорошо, что Джозеф побудет с мальчиком, хорошо, что они нашли друг друга. Джозеф взялся купить ему все для школы. Эрику нужен мужчина, он слишком долго прожил со старой и к тому же больной женщиной. Летом Джозеф несколько раз обедал с Эриком в городе, а потом они ходили на бейсбол. Похоже, они неплохо ладят. Жаль только, что у Джозефа всегда так мало времени.

Ради Эрика они вступили в маленький пляжный клуб. Все здешние сверстники Эрика разъехались на лето по лагерям. Дома остались только мальчишки Уилмоты, живущие поскромнее прочих. И Айрис исправно, каждый день подкидывала Эрика и Уилмотов на пляж на машине: Анна-то водить так и не научилась. Умница Айрис, а ведь ей нелегко выкроить время — при двух малышах!

А какие прелестные! Стиви уже вовсю бегает, а младшему на одиннадцать месяцев меньше. Разница — года нет! Айрис благодаря им удивительно переменилась. Уродись она простой крестьянкой, где-нибудь на Сицилии, рожала бы и рожала — без остановки. Беременность ее только красит. Вся скованность, все напряжение пропадают без следа. Разносит ее каждый раз до необъятных размеров, но она даже не пытается скрыть живот. На двоих она не остановится, это точно. Зависть — дурное чувство, но я и вправду завидую щедрости ее чрева.

А еще дурно, что я с таким удовольствием демонстрирую Айрис Руфи. Еще бы мне не гордиться! Все эти годы друзья и знакомые только и делали, что жалели Айрис! Особенно отличалась Руфь: ее-то девочки, все три, выскочили замуж совсем молоденькими. Зато у Айрис теперь тоже муж, дом, дети — все, чего она хотела и чего достойна. Воздалось наконец за детство, юность — за все скудные, ущербные годы.

Руфь еще не видела новый дом Штернов. Она будет потрясена! Дом выстроил для них Джозеф. Ни сам он, ни Анна в таком доме жить бы не стали, но Айрис тщательно продумала и описала, что она хочет, а Тео, судя по всему, не возражал. Так и выросла посреди рощицы стеклянная шкатулочка. Стекло и темная мореная древесина. Совершенно неожиданный дом, в комнатах много воздуха, света и очень мало мебели. Все внутри просто, почти аскетично. Но об этом доме, между прочим, написали целую статью в архитектурном журнале, и проезжающие притормаживают, чтобы его получше разглядеть.

Анна выглянула в окно. Эрик перебрался на низкую и широкую кирпичную загородку, отделяющую двор от сада. Учебники и тетради валяются рядом, а он сидит с Джорджем и глядит на сад. Эрик закрытый, замкнутый, не то что Мори. Тот был — душа нараспашку. А Эрик, наверное, похож на мать.

На похоронах миссис Мартин он держался замечательно, даже не плакал. Разумеется, ее смерть не была для него неожиданностью, но уход близких — всегда потрясение. К тому времени Эрик прожил с ними уже больше месяца. И вот однажды раздался телефонный звонок и сдержанный старческий голос, он представился дядей Венделлом, объявил, что миссис Мартин скончалась. В Брюерстоне Джозеф выбрал окольный путь к церкви и кладбищу — чтобы не проезжать по родной улице Эрика. Но и эта предусмотрительность была лишней: мальчик мирно спал на заднем сиденье.

«Такая сдержанность! — восклицал Джозеф, когда они вернулись домой. — Да, в этом смысле он явно не в нашу породу». Под «породой» имелась в виду, конечно, Анна. У нее слезы всегда близко.

Эрик же тихо просидел всю заупокойную службу, пожал руку священнику и еще десятку знакомых, а потом забрался в машину и снова заснул. Так и проспал шесть часов, до самого дома.

«Храбрый, отважный мальчик, — приговаривал Джозеф. — Умеет посмотреть правде в глаза. В таком возрасте — такое мужество!»

Но бесспорно, у Эрика сейчас тяжелая пора. «И у меня тоже, — с внезапной досадой подумала Анна. — Я и не представляла, что буду так уставать. Все молодой себя считаю. Да и людям кажется, будто я все могу: и Айрис с малышами помогать, и подростка воспитывать. А скоро предстоят новые тревоги — поступление в колледж, и опять переходный возраст…» И так же внезапно на нее накатил жаркий стыд. Вот еще вздумала! Себя пожалела! Нет ничего хуже, чем жалеть себя!

К дому подъехала машина, и вскоре из прихожей донеслись голоса Руфи и Джозефа.

— Где Эрик? — спросил Джозеф у Селесты.

— Ушел, мистер Фридман, пару минут назад, вместе с собакой. В сторону Уилмотов.

— Ну ладно, придет — увидишь, — сказал Джозеф Руфи и, подхватив ее чемодан, понес наверх, в комнату для гостей. — Вы, девочки, поболтайте, а я газету почитаю, пока Эрик не вернется. — Он был вежлив, но Анна чувствовала, как не терпится ему избавиться от Руфи: видно, сыт по горло ее разговорами.

— Деревенский воздух тебе на пользу, — сказала Руфь. Для нее все, что не Нью-Йорк, то деревня. — Хорошеешь, несмотря на все свои беды.

— Да какие у меня беды? — запротестовала Анна. Будто, если сказать, что их нет, они и вправду исчезнут.

— Ну и хорошо! И прекрасно! Господи, что бы я без Джозефа делала? Он мне так дешево сдает квартиру! Анна, он для меня царь и Бог! Нет, на детей я не жалуюсь! У них свои дети, дела идут ни шатко ни валко, я никому не навязываюсь, не хочу быть в тягость. Так, а это что за комната? Наверно, Эрика?

— Да, здесь живет Эрик. Мы, как узнали, что он приедет, сменили тут всю мебель. Выбрали посветлее, повеселее.

Письменный стол пришлось вернуть в магазин: Эрик привез свой собственный, тяжеловесный реликт восемнадцатого века. Но они не перечили. Этот стол был ему, как видно, очень дорог. Он поставил на него фотографии матери и дедушки с бабушкой. А над столом повесил потемневший портрет мужчины в узком старомодном галстуке. «Это мой прадедушка Беллингем. Вернее, прапрадедушка. Он был героем Гражданской войны. А у вас есть портреты предков?» — спросил он у Джозефа, и тот на миг подумал, что мальчик издевается. Но нет, конечно, нет, он спрашивал совершенно искренне. «Там, откуда я родом, портретов не писали», — мягко ответил Джозеф.

Около стола Эрик прибил полку для книг. Все до единой книги — о птицах: определитель, справочники, энциклопедии. Однако на вопрос Анны он ответил: нет, орнитология его не особенно интересует. Больше вопросов Анна решила не задавать. Селеста разведала, что стол вовсе не Эриков, а бабушкин, она всегда за ним работала. Может, и с книгами о птицах связаны какие-то воспоминания?

Нельзя не признать, что там Эрика растили с любовью и заботой. И как же грустно, как страшно устроена жизнь! Как, должно быть, тяжело было этой женщине после стольких лет высокомерного отчуждения обратиться к Джозефу и Анне! «Сколько отваги надо иметь перед лицом такой смерти», — сказала Анна Джозефу в те дни.

Руфь прервала ее размышления:

— Джозеф-то, верно, как всегда: звезду готов с неба достать?

Анна улыбнулась. Конечно, готов. К приезду Эрика он забил шкафы и полки в его комнате одеждой и книгами, купил фотоаппарат, коньки, теннисные ракетки, радиоприемник, проигрыватель. Хотел даже телевизор купить, специально для Эрика, хотя в гостиной, внизу, уже стоит один, а большинство этой роскоши пока вовсе не имеет. Но тут уж Анна сказала твердое «нет». В своей комнате мальчик должен делать уроки и читать, а не смотреть телевизор.

На кровати Эрика — раскрытый альбом с фотографиями. Руфь тут же сунула туда нос.

— Это дом, где он жил?

— Да. Посмотри. Эрик не будет против.

Весь альбом посвящен Брюерстону, под каждой фотографией аккуратно проставлена дата.

«Я вижу, тебе понравилась машина, которую мы прислали», — сказала Анна Эрику, наткнувшись в этом альбоме на карточку, где он, семи- или восьмилетний, восседает в огромной игрушечной машине.

«Ее прислали вы?»

«А ты не знал? Мы посылали тебе очень много вещей. Лошадку-качалку, роликовые коньки, двухколесный велосипед». — Она осеклась. Вдруг мальчик подумает, что она хвастается?

Джозеф присоединился к женщинам только за обедом. Руфь на все лады склоняла своих соседей по кварталу — беженцев из Европы:

— Такие надменные, обидчивые, лопочут по-немецки — по-английски словечка не выучили. Да какие они американцы? Без году неделя! Кто десять лет тут прожил, кто пятнадцать. А я без малого пятьдесят!

«Дочери Американской революции против потомков первых поселенцев», — с усмешкой подумала Анна.

После обеда вышли на веранду. День для октября выдался не особенно теплым, но все же солнце слегка пригревало, ласкало кожу.

— Куда, черт побери, запропастился Эрик? — проговорил Джозеф. — Мы собирались покупать ему футбольную форму, шлем…

— Скоро придет, — успокоила его Анна. — А пока отвези-ка Айрис и Тео корзинку со штруделем. На малышей заодно посмотришь.

— Прекрасная идея! — с облегчением сказал Джозеф.

— Значит, у Айрис все в порядке? Джозеф провез меня мимо ее дома. Не скажу, что красиво, но стоит, должно быть, целое состояние!

Бедная Руфь! Ее шпильки уже давно никого не задевают.

— Да, у Айрис все сложилось как нельзя лучше.

— И сразу столько нарожала! Впрочем, в таком возрасте долго раздумывать нечего. И все-таки, Анна, я была права. Я всегда говорила, что Айрис не к лицу молодость, а с годами она выправится.

Анне хотелось ответить: «Айрис всего тридцать один год. Что это, если не молодость?» Но стоит ли спорить с Руфью? И она сказала:

— Я приготовила на ужин тушеное мясо по твоему рецепту. Ты дала его мне, когда я выходила замуж, и лучше я за всю жизнь не придумала.

— Ты встаешь к плите, когда на душе тяжело, — сказала проницательная Руфь. — Я знаю тебя не первый год. Ты готовишь, а я шью. Шью внучкам платья, которые они, верно, и не носят.

Анна промолчала.

— Почему бы тебе куда-нибудь не съездить? Сидишь тут сиднем! А ты съездила бы в Мехико, к брату. Вы ведь тысячу лет не виделись.

— Двадцать лет. Но не можем же мы уехать и оставить Эрика.

— Да, пожалуй. Скажи, а как вы собираетесь его воспитывать? Я имею в виду — в какой религии? Кем он вырастет?

Анна вздохнула:

— Сказать по правде, не знаю. Айрис как-то предположила, что Эрику хочется на службу, в церковь. Нам-то с Джозефом это и в голову не приходило. Джозеф ответил: «Ладно, отведу». — «Не просто отведешь, — говорит Айрис, — а войдешь туда вместе с ним. По-вашему, ребенок в таком возрасте может сидеть в церкви один?» Короче, мы отвели его в большую епископальную церковь, здесь в городе. Знаешь, так было странно… И как, должно быть, удивлялись прихожане в церкви — ведь нас тут многие знают. — Анна замолчала, вспоминая чудесные, торжественные звуки органа, пение, чистый звонкий голосок Эрика. Все так возвышенно, так празднично.

— Ну и?.. — потребовала продолжения Руфь.

— Ты только представь: Джозеф в церкви! Но он сказал: «Нас что, убудет? Главное, чтоб мальчик во что-нибудь верил!» Мы сходили так раз пять-шесть, а потом Эрик сам отказался. И знаешь, Джозеф расстроился!

— А почему Эрик не захотел идти?

— Сказал, что больше всему этому не верит. Мы убеждали его и так и сяк, но он отказался наотрез.

— Так, может, ему нравится в синагоге?

— Мы брали его с собой один раз. И Джозеф спросил, хочет ли он подробнее узнать о нашей вере. Но Эрик сказал, что это его тоже не интересует. Такие дела.

— Да, Анна, тебе не позавидуешь. Одни проблемы.

На этих словах на пороге появился Джозеф.

— Какие такие проблемы? Нет у нас никаких проблем. Эрик прекрасный малый. Голова на плечах и мужества хоть отбавляй…

— Он у Айрис? — перебила Анна.

— Нет. И не был.

— Куда, интересно, он делся? Скоро ужинать.

Еще через полтора часа в дверях появилась Селеста:

— Мне как, еще подождать с ужином? Эрика-то все нет.

— Джозеф, хочешь ужинать?

— Что ж, можно и поужинать. Надо с ним разобраться, когда вернется. Странно… Он никогда не исчезал надолго.

— Всегда что-то происходит впервые. Ему всего тринадцать лет. — Анна словно упрашивала Джозефа не сердиться. Впрочем, если кто-то и способен «разобраться» с Эриком, то явно не Джозеф. Он с ним так добр, так ласков и мягок…

Селеста подала ужин. Ела одна только Руфь. Анна безуспешно пыталась подавить в себе страх. Ну почему, почему я так расстраиваюсь, оттого что мальчик опоздал к ужину? Да это случается в тысячах семей каждый вечер.

— Он ушел еще утром, — прервал Джозеф очередной монолог Руфи.

— Позвони его друзьям, раз так сильно беспокоишься.

— Кто беспокоится? Я? Ты?

— Я спокойна, — солгала Анна. — Но ты все-таки позвони.

В прихожей то пропадал, то вновь возникал голос Джозефа. Похоже, он названивал подряд по всем номерам. Анна силилась расслышать, что говорит Джозеф, но тщетно. Руфь и та примолкла.

Джозеф вернулся в комнату.

— Никто его не видел. Но не могу же я обзвонить всех! — сказал он бодро. И две минуты спустя: — Может, он не хочет садиться со мной за стол? Наверно, я обидел его насчет собаки.

— Нет, что ты! И потом — ты ведь ему разрешил. Джозеф сначала не хотел пускать собаку в гостиную, потому что там очень светлый ковер, — пояснила она Руфи.

— Еще бы! — всплеснула руками Руфь. — Не ковер, а целое состояние!

— Я отношусь к грязи терпимее, чем Джозеф. К тому же мне жалко пса, он так тоскует один.

— Моя жена помешана на животных! В один прекрасный день у нас в доме появится бродячая лошадь. — Джозеф встал. — Я еще позвоню.

— Знаешь, почему он уступил? — шепнула Анна Руфи. — Та, другая бабушка не возражала, чтобы Джордж спал с ним в одной постели.

— В постели? Он же грязный! — обомлела Руфь.

— Что из этого? В общем, теперь Джорджу разрешено ходить везде и всюду при условии, что Эрик вытирает ему лапы.

Джозеф вернулся.

— Что за мальчишка! — Он обратился к Руфи: — Его так все любят, что никогда наперед не знаешь, кто из друзей зазовет его на этот раз. Может, где-нибудь в шахматы играет и совсем позабыл о времени. Он отлично играет для своего возраста. А ведь это математическая игра, спорт настоящих ученых, интеллектуалов. У нас очень способный, даровитый мальчик! — заключил он.

— Конечно, Джозеф, конечно! Я уж Анне говорила — это с первого взгляда видно.

— Ну, ладно. Когда он появится, позовите меня. Скажу ему пару теплых слов. — Он подмигнул Руфи.

Непривычная для Джозефа живость. Анна встревожилась.

— Иди поработай, — сказала она. — И не расстраивайся.

— Откуда ты взяла, что я расстраиваюсь? Времени всего-то восемь часов. Мальчику тринадцать лет! Ну задержался, бывает. Вечно ты, Анна, все преувеличиваешь! — Прихватив портфель, он медленным, тяжелым шагом пошел наверх.

— Включить телевизор? — спросила Анна.

— У меня от него глаза болят. Зато у меня с собой журнальчик, в нем печатают все сериалы с продолжением, из номера в номер, — ответила Руфь.

Анна сняла с полки «Покорение Мексики». Джозеф все обещает свозить ее к Дану, но поездка постоянно откладывается.

Ей не читалось. Но она заставляла себя сосредоточиться, чуть ли не выучивала наизусть абзацы, словно завтра ей предстояло сдавать по этой книге экзамен. Стул она намеренно развернула спиной к часам. Пробило девять. Или она неверно посчитала? Может, уже десять? Но она не обернулась, не проверила. Во рту пересохло. Ее обуял внезапный дикий страх.

— На улице холодает, — проговорила Руфь. — Какой ветер поднялся, только послушай!

— Давно пора обрубить эти ветки, — отозвалась Анна с деланым спокойствием. — Они стучат в стекла при малейшем дуновении.

Она встала и прошла к входной двери. Едва приоткрыла — в прихожую ворвалась клубящаяся, пронизывающая до костей сырость. Верхушки деревьев отчаянно раскачивались на фоне чуть белесого неба. На уровне глаз — кромешная тьма. Анна закрыла дверь.

По лестнице спускался Джозеф.

— Уже половина одиннадцатого, — сказал он.

— Может, позвонить в полицию? — предложила Руфь.

Джозеф бросил на нее свирепый взгляд:

— Что? Какая полиция? Зачем? Глупости! Анна, во что он был одет?

Она представила утро, Эрика на кухне. Прошло несколько веков.

— По-моему, в клетчатую рубашку. Точно не помню.

— По радио объявили, что с шести часов температура понизилась на двадцать градусов, — сказал Джозеф.

Анна промолчала. Четыре раза пробежала глазами одну и ту же фразу и, так и не вникнув, закрыла книгу. Джозеф готовил чай. Вот свистнул закипевший чайник, вот щелкнула дверца шкафчика. Руфь сидела молча — Руфь, которая вообще живет, не закрывая рта.

Начался ливень. Без предупреждения, без первых робких капель. Налетел разом, словно смерч или шквал. Вошел Джозеф.

— Дождь, — сказал он, возвысив голос над рвавшейся в окна стихией.

— Я знаю.

Взгляды их встретились.

— На этот раз я задам ему хорошую трепку! — прокричал Джозеф. — Он у меня попомнит! Нельзя все спускать. Ребенок должен знать, что можно, а что нельзя.

В дверь позвонили. Звонок звонил, не переставая, словно кто-то облокотился на кнопку.

— Господи! — воскликнул Джозеф и побежал открывать.

В лицо ему ударили мокрый, леденящий ветер и резкие колеблющиеся пучки света от двух карманных фонарей. Двое полицейских стояли позади Эрика и огромного мокрого пса. Все вошли в дом.

— Ваш мальчик?

— Боже Всевышний! — запричитала Руфь. — Где же ты был? До смерти всех перепугал, и Нану, и дедушку. Постыдился бы…

— Потише, леди, успокойтесь. — Полицейский повернулся к Джозефу: — Вы его дед? Мальчик голосовал на шоссе, в сторону Бостона. Но говорит, что хотел ехать куда-то на северо-запад… Как это место называется? А, парень?

— Брюерстон, — сказал Эрик. — Я там живу. Я хочу домой.

Весь дрожит. Совсем маленький, неожиданно щуплый, в штормовке с чужого плеча.

— Не понимаю, — растерялся Джозеф. — Ты хотел убежать?

Эрик стоял, не поднимая глаз.

— Похоже на то, — отозвался полицейский. — Хорошо, мы вовремя подоспели. Его там один гад уже подвез. — Он взглянул на Анну и Руфь: — Извращенец какой-то, вы уж простите… К счастью, мальчишка удрал от него на светофоре. И собака его, должно быть, в обиду не дала.

На лбу у Джозефа вздулись вены.

— Эрик, почему? Почему ты это сделал? Ты должен мне ответить! Мы ведь так хорошо с тобой обращались. Эрик, скажи, почему ты убежал от нас?

Эрик поднял глаза.

— Потому что я все тут ненавижу.

— Ох уж эти пацаны, — вздохнул полицейский. — Не переживайте вы так, мистер Фридман. Выпороть его надо хорошенько, как нас в детстве пороли. Сразу мозги на место встанут, вы уж поверьте. Только не сегодня. Отложите чуток. Малец устал и напуган до смерти. — Он повернулся к Эрику и с грубоватой нежностью произнес: — Тебе, друг, крупно повезло в этаком доме расти. Я бы с тобой с радостью поменялся. И попомни: ты сегодня едва ноги унес. Могло кончиться большой бедой. Слышишь?

Он надел мокрую фуражку… Полицейских благодарили, предлагали им деньги, те отказывались.

— Ну хоть чаю выпейте! Или кофе?

— Нет, миссис, спасибо. Вы лучше пацаном займитесь. А ты деда слушайся. Понял, друг?

Дверь захлопнулась. Настала тишина. С мокрых тонких брюк Эрика, с клетчатой рубашки на пол натекла лужа.

— Эрик, скажи, — прошептала Анна, — скажи мне, что случилось?

— Я тут все ненавижу! Ненавижу этот дом! Вы не имели права увозить меня из дома! Я туда вернусь. Опять убегу. Не удержите…

— Что за глупости?! — вскипел Джозеф. — Твой дом здесь. И идти тебе некуда. Ты же знаешь, что, кроме нас, о тебе никто не позаботится…

— Джозеф! Замолчи! — приказала Анна. — Эрик, поговорим обо всем завтра. А сегодня ехать уже поздно, и в такую погоду все равно машину не поймаешь.

Он покачнулся, ухватился за спинку стула.

— Пойдем, пойдем наверх, а утром вместе решим, что делать. — Анна обняла его и повела к лестнице. Он едва передвигал ноги и поднимался, держась за перила.

— Я согрею супу, — шепотом сказала Руфь.

Джозеф поднялся следом за ними и направился к комнате Эрика.

— Нет! Уходите! Оставьте меня в покое. Я вас всех ненавижу!

Дверь захлопнулась у них перед носом.

— Не понимаю, — повторил Джозеф. — Он был такой жизнерадостный, покладистый. Мы собирались купить сегодня вратарский шлем…

На прошлой неделе Анне показалось, что Эрик дрожит, но Джозеф поднял ее на смех. Сейчас она не стала напоминать об этом.

Руфь с чашкой горячего супа тоже поднялась наверх и остановилась рядом с ними перед вызывающе закрытой дверью.

— Не знаю, что делать, — шепнула ей Анна.

— Смешно, ей-Богу! — воскликнул Джозеф. — Трое взрослых боятся войти к сопливому мальчишке!

Он распахнул дверь. Мокрые рубашка с брюками валялись на полу. Эрик, в трусах и в майке, заплаканный, ничком лежал на кровати. Джозеф положил руку ему на плечо:

— Ну зачем, зачем реветь-то? Такой большой мальчик, чемпион по баскетболу, футболу…

— Джозеф, выйди отсюда, — резко сказала Анна. Говорит с Эриком, точно с несмышленышем, который заигрался и наложил в штаны! Неужели забыл, как он сам плакал, как мы стояли, вцепившись друг в друга, и плакали, когда отец этого мальчика…

— Что ты сказала?

— Я сказала: выйди отсюда.

— Что ты такое говоришь? Вот Руфь, она согрела суп…

— Лучшая помощь сейчас — уйти. Нет, вот что, подай-ка мне прежде плед из платяного шкафа, толстый синий плед, с верхней полки.

Она укрыла Эрика, притворила поплотнее дверь и села на край кровати.

— Теперь плачь, — скомандовала она. — Видит Бог, у тебя довольно причин. Надо выплакать все. Плачь погромче, никто не услышит.

На миг открылось его смятенное, зареванное лицо, потом голова нырнула под плед, и кровать заходила ходуном от рыданий. Горе наконец выплеснулось, он рыдал в голос, прерывисто, не успевая вздохнуть, разрывая тишину, разрывая сердце.

Что может он думать о мире, в котором его близкие всегда умирают? Он дважды, уже дважды лишился семьи и дома. Вдруг он боится, что мы с Джозефом тоже умрем? И думает, куда он тогда денется? Может, надо поговорить с ним об этом? Не сегодня, конечно, только не сегодня.

Совсем еще ребенок. Мы-то думаем: высокий, умный, говорит рассудительно и красиво, так, значит, справится со своим горем в одиночку? Мы и сами, взрослые, едва справляемся, где уж ему? Одна нога торчит из-под сбившегося пледа, рука закинута за голову. Тощая детская рука, а ладонь большая, мужская. И голос ломкий: то басит, то срывается на писк. И первый пушок на щеках — такой маленький, такой долгожданный. Как внимательно он рассматривает по утрам свои щеки и подбородок. Мори в этом возрасте завел карманное зеркальце и каждое утро первым делом подскакивал к окну.

— Плачь, плачь, — повторила она. — Тебе есть о чем поплакать.

Прошло еще несколько минут — сколько? пять? пятнадцать? — и из-под окончательно сбившегося пледа выпросталась голова. Легла Анне на плечо. Она обняла, притянула Эрика к себе, прижалась щекой к щеке. Они сидели, чуть покачиваясь, и слезы высыхали, уступая место долгим прерывистым вздохам. Иногда прорывался всхлип, и снова — судорожные, прерывистые вздохи. Но вот они стали длиннее, глубже, спокойнее. Вот он уже дышит ровно.

— Ну и вот, ну и вот… — приговаривала она.

— Я не сплю, — пробормотал Эрик. — Ты думала, я заснул?

— Нет.

— А где дедушка? Мне надо ему что-то сказать.

— Дедушка наверняка ходит по коридору под дверью, заложив руки за спину. Он всегда так ходит, когда очень расстроен. Позвать?

— Да.

— Джозеф! — окликнула она. Дверь тут же открылась. — Эрик зовет.

Голова Эрика снова скрылась под спасительным пледом, и оттуда донесся тихий голос:

— Я хотел сказать… Это неправда, что я вас ненавижу. Это не так.

— Мы знаем, что не так, — хрипло сказал Джозеф. — Мы знаем.

— Джордж голоден, — сказал Эрик.

— Я его покормил. Он был очень голодный. Теперь спит в гостиной.

— Я, наверно, тоже посплю. Ужасно хочется…

— Да-да, — сказала Анна. — Ложись, я тебя накрою.

— Может, сперва дать ему поесть? — спросил Джозеф.

— Не надо. Пускай спит. А утром поест до отвала.

— Дай-ка я подоткну плед, — отстранил ее Джозеф.

Он подтыкал старательно и неловко, но она знала, что ему необходимо, совершенно необходимо сделать для Эрика хоть что-нибудь, хоть самую малость.

Господи, ради Джозефа, ради меня, не дай потерять и этого мальчика! Виноваты ли мы в сегодняшнем? Можно ли вообще когда-нибудь с уверенностью сказать: поступи я так-то и так-то, все бы сложилось иначе? Но если мы виноваты, дай нам Бог не повторять больше своих ошибок.

32

В дрожащем воздухе все сдвинуто, смещено; граница между небом, морем и песком стерта, и все они вместе — точно огромная сияющая сфера; фигуры людей похожи на красные и синие точки с картины какого-нибудь пуантилиста. Отчетливы только звуки. Можно услышать друг друга, стоя на разных концах пляжа. Так обычно разносятся звуки по снежной равнине.

На мелководье смеются малыши. Точнее, смеется Джимми. Эрик держит его под пузом и учит плавать, а кроха заливается восторженным смехом и ничуть не боится, хотя ему всего два с половиной года. Стив, с которого Эрик начал урок, вопил и сопротивлялся.

— Странно, что старший боится, а младший нет, — заметила Анна.

— Джимми у нас крепкий парень, — довольно хмыкнул Джозеф. Он ценит крепких людей.

Айрис промолчала. Она положила книгу обложкой вверх на свой огромный живот, точно на полку. Всего на шестом месяце, но с виду — вот-вот рожать. Она задумчиво смотрела на сыновей. Люди уже начинают думать, что Джимми — старший. Ростом он почти со Стива, а когда они сидят, разница скрадывается, и Джимми выглядит даже покрепче, пошире в плечах. Вот и сегодня утром, едва они приехали на пляж, подошла поздороваться миссис Малоун и перепутала мальчиков.

Эрик снова взял Стива под мышки и решительно понес к морю. Однако малыш отчаянно заверещал и, незамедлительно отпущенный, плюхнулся в теплую лужицу в палец глубиной.

— Тебе не кажется… — с тревогой обратилась Айрис к Тео.

— Не волнуйся, с ним Эрик, он знает что делать.

Тео очень уважает Эрика. Его все уважают. Такой ответственный, такой надежный для своего возраста.

Эрик принес Стива к сидевшим полукругом взрослым. Джимми вперевалку притопал следом. Ходил он еще нетвердо и поэтому чересчур старался.

— Ну, ладно, хватит слезы лить, — утешал Стива Эрик. — Не хочешь больше плавать, значит — не будем.

— Что случилось? Чего он испугался? — требовательно спросил Джозеф. — Лучше вернись с ним в воду и докажи ему, что бояться совершенно нечего!

— Дедушка, он же напрягается, деревенеет. Плавать он так все равно не научится, а воду возненавидит. Зачем? Ему всего-то три с половиной года.

— Верно, — кивнула Анна. — Мы просто забываем, что он еще мал. Очень уж сообразительный.

Неделю назад Стив буквально потряс их, прочитав в газете незнакомые слова. По книжке с картинками он запомнил букву «к» — рядом с котом, букву «о» — рядом с осами, букву «д» — рядом с домом, и прочитал в газете слово «код», а потом таким же образом еще несколько слов.

Стив устремился к матери. Хотел было устроиться на коленях, зарыться в нее поглубже, но места не было. В отчаянии он уткнулся головой в огромный живот.

— Тише, осторожней, — отстранила его Айрис. — Ты делаешь больно маме и ребеночку в животе.

Джозеф поморщился:

— Ишь выдумала. По-твоему, он понимает? Сказала бы лучше, что детей аист приносит, и дело с концом.

Душою Анна была с ним согласна, но промолчала.

— Иди ко мне, — позвала она Стива. — Иди к Нане. Смотри, что у меня есть!

Она сидела под большим пляжным зонтом: ее белая кожа совершенно не выносила солнца и тут же начинала облезать клочьями. Кроме зонта она всегда брала с собой шезлонг и большую сумку. В этой сумке умещалось бесконечное количество самых разных и, как оказывалось, необходимых предметов: салфетки, лосьон для загара, носовые платки, лейкопластырь, пакет с коричным печеньем домашней выпечки, роман для себя и книжки с картинками для детей. Над такой предусмотрительностью все любили подшучивать, но охотно и без стеснения ею пользовались.

— Садись-ка вот сюда, Нана тебе почитает, — сказала она Стиву.

Осыпав ее подсохшим на тельце песком, он с готовностью забрался к ней на колени. Раз нельзя посидеть у мамы, Нана — неплохая замена. Нана такая мягкая. Он прислонился, почти вжался в эту мягкость, а Нана начала читать про «Паровозик, который все умел». Это его любимая книжка, и он знает наизусть все слова под каждой картинкой.

Нана вытащила из пакета два печеньица:

— Одно тебе, а другое Джимми. Джимми, иди сюда скорей, возьми печеньице.

Джимми зажал печенье в кулак и отправился к чужой компании, сидевшей неподалеку на песке. Остановился в двух шагах и стал разглядывать незнакомцев во все глаза.

— Какое очарование! — воскликнула одна женщина. — Билл, ты только посмотри, какой славный! Как тебя зовут, лапочка?

— Я — Джимми.

— Ну, здравствуй, Джимми. Билл, посмотри, какие глазищи!

Тут подошел Тео и, извинившись за беспокойство, увел сына.

— Он нам нисколько не помешал, — прокричали им вслед. — Очень общительный малыш.

— Это верно, — с гордой улыбкой кивнул на прощание Тео.

Джимми подошел, послушал, как читает Нана. Долго слушать он не умеет. Нана говорит, что он еще маленький и не понимает, о чем написано в книжке. Печеньице он так и не съел. А Стив уже съел. Джимми стоял совсем рядом, с несъеденным печеньицем, и Стиву захотелось еще.

— Хочу еще, — сказал он. Но мама услышала и сказала «нет», а то он не будет обедать, одного вполне достаточно. Он знал, что в гостях у Наны он тут же получил бы второе печенье, но сейчас Нана сказала:

— Ты же слышал, мама не разрешает.

Печенье в Джимминой руке совсем близко.

— Джимми, почему ты не ешь? — спросила Нана.

Джимми молча положил печенье на песок и взял лопатку. Стив потянулся, схватил печенье. Джимми завопил и ударил Стива лопаткой.

— Нет! — закричала Нана. — Нельзя! Перестаньте!

Стив соскочил с коленей Наны и толкнул Джимми.

Тот отлетел, ударился головой о металлическую палку зонта и заорал во всю глотку. Папа поспешил осмотреть голову Джимми. Ударился он несильно, но орать продолжал громко. Папа сердито сказал Стиву:

— Еще раз обидишь Джимми — пожалеешь!

— Он ударил меня лопаткой!

— Это правда, — подтвердила Нана.

— Ну и что из этого? Ты старший и должен быть поумнее.

— Хочу печеньице! — верещал Джимми.

— Стив забрал у него печенье? — спросила мама.

— По-моему… — начала Нана. — По-моему, Стиву показалось, что Джимми не хочет печенье.

Джозеф застонал в притворном отчаянье:

— Боже милостивый! Вас сам царь Соломон не рассудит!

— Братья, да еще погодки, всегда соперничают, — пояснила Айрис. — Хлопот много, но само по себе это вполне нормально.

Эрик за это время сплавал до буйка и обратно.

— Хотите, я вам построю из песка замок? — предложил он малышам и увлек их к самой кромке воды. — Построим огромный замок, с вас величиной. А еще я вам покажу раковину, я только что за ней нырял. Сейчас приложим ее к уху. Ну, как, что ты слышишь? А ты?

— Тео, ты видел его коллекцию раковин? — спросил Джозеф. — У него в комнате целый шкафчик. Все по видам, по полочкам разложил. Все по науке.

— А шкафчик этот он сделал сам, — добавила Анна. — Прямо золотые руки. Представляете, на прошлой неделе я уже хотела вызвать водопроводчика, но Эрик сам во всем разобрался.

— Как думаешь, Тео, ему хорошо с нами? — спросил Джозеф.

— Безусловно. Два года не прошли даром. Да вы и сами видите, тут и спрашивать нечего.

— Вижу, — закивал Джозеф. — Но хочется лишний раз услышать.

Пляж был отдан на откуп молодым. Вот три девочки с недавно округлившимися бугорками грудей и прелестными, без единого изъяна фигурками неспешно и как бы невзначай подошли к Эрику. Их безупречная белая кожа напомнила Анне белое крахмальное платье: только из магазина, ни разу не надетое. И таким оно уже больше никогда не будет. Эрик перекинулся с девочками парой слов и повернулся к взрослым. Айрис тут же подозвала его и сказала:

— Иди к своим друзьям, не стесняйся. Ты сюда приехал не детей нянчить. И спасибо, что повеселил их.

Эрик, не раздумывая, ушел вместе с девочками.

— Хорошо, — одобрительно сказала Айрис.

— Что хорошо? — очнулся задремавший Джозеф.

— Что он не спросил разрешения. Просто ушел и не сказал куда. — Все промолчали, и Айрис добавила: — Пятнадцать лет как-никак. Пора.

У Айрис настоящий дар понимать людей. С Эриком она сумела установить близкие, доверительные отношения. И это правильно, так и должно быть. Все взрослые, окружавшие его в сознательной жизни, были чересчур старыми. Они с Джозефом тоже старые.

— Эрик так терпелив с малышами, — заметила Айрис. — По-моему, он их в самом деле любит.

— Сам-то рос один, братишки ему в новинку, — сказала Анна.

«Нет, — подумал Тео, — дело не в этом. Эрик, как и я, сирота, обломок кораблекрушения, и он благодарен за тепло. Мы оба благодарны».

Солнце прогревало глубоко, до костей, до сладостной истомы, а легкий ветерок остужал тело прохладными касаниями. Хорошо. Хорошо лежать в полудреме, ничего не делая, ни о чем не думая. Тео, выросшему в Австрии, без моря, нравилась пляжная жизнь. Жаль, некогда… Что ж, жаловаться грех. Разве плохо, что у него большая практика? Что пациенты стремятся именно к Тео Штерну? В его жизни столько перемен. Он приехал в Америку без друзей, без связей — а теперь у него прочное положение и в профессии, и в обществе. У него чудесная, нежная жена. Два, вернее, почти три ребенка. Прекрасный дом. Он улыбнулся. На самом деле дом слишком современный, слишком холодный — из-за абстрактных картин и голых полов. Спартанский дом. И питаются они тоже по-спартански, поскольку повариха из Айрис никудышная. Впрочем, все это не важно. Да и для здоровья простая еда полезней. К тому же Анна то и дело присылает им какие-нибудь вкусности или приглашает к себе — то на обед, то на ужин. А на ее столе и соусы, и вина, и воздушные, тающие во рту торты с башенками из крема. В ее доме можно откинуться в мягком кресле, обитом дорогой тканью с цветочным узором. Анна предложит тебе фрукты и конфеты, Джозеф нальет коньяку. Они щедры, его тесть и теща, они любят отдавать, любят, чтобы все наслаждались едой, вещами… Жизнью. Они напоминают ему Вену. Он закрыл глаза…

И тут же вздрогнул, вскинулся; сердце бешено заколотилось, едва не разбиваясь о ребра. Не вскрикнул ли он во сне? Вроде нет, никто на него не смотрит. Он снова закрыл глаза. Этот кошмар, этот ужас не возвращался уже несколько лет, а прежде он всегда возникал где-то меж сном и явью, похожий на кадры из фильма: взрыв в замедленной съемке, когда в его воронку вовлекается все постепенно — высокие фуражки и начищенные до блеска сапоги нацистов; черепичная крыша их дома; кровать с резными розочками, на которой он спал с Лизл; светлый пушок — волосенки их новорожденного сына; заломленные руки отца. Все это, медленно кружась, рассыпаясь на фрагменты, взлетало в воздух, втягивалось в огнедышащую пасть взрыва… и оседало потом черной золой.

Говорят, время лечит. И это правда. Первое, дикое, слепящее отчаянье сменяется тяжелой глухой горечью, а потом — нескоро — тихой скорбью всегда близких слез, которые можно сморгнуть, пока никто не заметил. По привычке он схватился за безымянный палец: волнуясь, он всегда вертел обручальное кольцо… И вспомнил, что во втором браке он кольца не носит.

Второй брак; вторая жизнь. Прежде чем заснуть, он думал, что Джозеф и Анна напоминают Вену. Нет, во многом они совсем другие. Во всяком случае, его Вена была более чопорной, сдержанной. Его родители держались с детьми суше, голоса за столом звучали тише, никто не спорил, не доказывал свою правоту с пеной у рта. Здесь за столом все говорят одновременно, и каждый при этом страстно жаждет быть услышанным. Он улыбнулся. Сердце поуспокоилось, работает ровно. Они — его семья. С ними хорошо. С ними он — дома.

По воскресеньям Джозеф встает как в будни — очень рано — и привозит им под дверь корзинку с копченой рыбой и свежими булочками. По пятницам, когда Айрис с Тео приезжают ужинать к родителям, их неизменно ждет сверток с двумя игрушками: для Стива и Джимми. Старик балует внуков, и спорить с ним бесполезно, в этом радость и счастье его жизни. Да и не станет он слушать никакие возражения.

В прежней жизни Тео побывал в синагоге пять, от силы шесть раз! Но в последнее время он изредка, сам себе удивляясь, ходит с ними. Служба и сейчас кажется ему скучной и бессмысленной, но они так радуются, когда он рядом. Особенно гордится Джозеф. Вышагивает, гордо выпятив грудь, — оттого что с ним его зять, доктор. Тео искренне привязан к Джозефу. Надо вовсе не иметь сердца, чтобы не отозваться на такую очевидную, бурную любовь, даже если отчасти тебя любят вместо умершего сына. Это не важно. Очень, очень добрый человек — Джозеф.

Надежная, незыблемая жизнь! Просторная мирная страна, аккуратный городок, где в чистых кроватках спят его дети. Чудо, чудо. Иначе не скажешь. Из осколков, из хаоса его жизни — это! Этот дом, эта семья. Его семья.

Ветерок задул крепче, повеяло прохладой. Он встал, помог подняться жене. Она вперевалку, точно утка, побрела по песку, держа за руки сонных Стива и Джимми. В машине мальчики тут же свернулись калачиком на переднем сиденье между Тео и Айрис и заснули, сплетя ноги, — в кои-то веки без ссор и без слез. Дедушка с бабушкой сели сзади.

Над пляжем воцарилась тишина. Даже чайки куда-то улетели. Покрасневшее солнце горело последним, затухающим огнем и, опаляя края облаков, слало последние стелющиеся по воде лучи к горизонту.

— Завтра будет жарко, — глядя на закат, предсказал Джозеф.

Завтра. И снова завтра. И снова… На Земле миллионы и миллионы людей, поделенных на горстки: трое, пятеро, десяток. Их свел случай, потом спаяла кровь, и в них, точно в капле, отражена вся Земля. Они и есть Земля — друг для друга. Вернее, они — то немногое, что важно и ценно для них на этой Земле. И то, что коснется одного из трех, из пяти, из десятка, коснется всех. В горе и в радости пребудут они вместе. И так же, всех вместе, судьба унесет их в неведомое завтра. А над ними будет блистать солнце — всесогревающее и всекарающее. Одно на всех.

33

Тут был первобытный девственный лес: ясени, клены, вязы, дубы, заросли болиголова. Потом пришли поселенцы, выкорчевали лес, посеяли хлеб, пустили на пастбища скот. И снова посадили деревья — чтобы скрываться под их сенью от зноя. Многие годы, больше двухсот лет, земля передавалась от отца-фермера к сыну-фермеру. И давала обильные урожаи.

В конце девятнадцатого века на эту землю пришли богатые горожане, скупили маленькие хозяйства у фермеров-трудяг и стали фермерами-знатью, владельцами огромных поместий и роскошных особняков за высокими заборами и железными воротами. Но деревья цвели по-прежнему буйно, поскольку новоявленные помещики не чурались прелестей деревенской жизни. Они посиживали на верандах и поглядывали на свои племенные стада и табуны, а кони просовывали умные морды меж жердей изгороди, которая не пускала их к коллекционным розовым кустам.

После Второй мировой войны из разбухших, изнемогающих городов пришли застройщики. И снова под топором и пилой пали деревья — все без разбора. Их рубили безжалостно, под корень, лишь кое-где оставляли жалкие, чахлые островки зелени. Дуб, могучий, раскидистый, еще возвышается до самого неба, но у подножья уже клацают зубья пилы. И вот дуб-великан качнулся, на миг замер и — рухнул, содрогнувшись, и распростерся на той самой земле, из которой пробился когда-то маленьким робким ростком, сто да еще пятьдесят лет назад.

Деревья пали; угодья были поделены, а потом снова поделены; землю взрыли бульдозеры. Акр за акром, ряд за рядом заполнялась она домами-близнецами, точно плоская шашечная доска, открытая безжалостно палящему солнцу. Улицы получили аристократические английские имена: одни — в честь поэтов, другие — в честь адмиралов. Дома выставлялись на продажу под названием «особняк» или «усадьба», хотя зачастую их хозяева здоровались с соседями, высунув руку из окна.

Как грязные потеки расползались по скатерти полей автомобильные дороги. А потом возникли торговые центры, шоссе с перекрестками, автострады со сложными восьмерками-развязками, где путешественник, едущий на запад, сперва ехал на восток, а уж потом, выбрав нужную петлю, поворачивал в нужном направлении.

И ныне все по-прежнему растет, растет, растекается по земле. И так — без конца.

34

Эрик сидел на ступенях времянки и ждал деда. Слева тянулись ряды готовых домов, совершенно одинаковых на фоне серого мартовского неба. Справа подрастали каркасы; стучали молотки монтажников; урчали бетономешалки; поднимая клубы красной пыли, сгружали кирпич грузовики. Вот один забуксовал на глинистом подъеме, из-под колес полетели комья грязи. Другой грузовик с грохотом вывалил на землю груду щебня. Полнейший хаос и неразбериха, из которых — надо отдать им справедливость — возникнет стройный, строгий порядок.

Шумы и запахи стройки Эрику не в диковину, он бывал здесь и на других площадках много раз. Он никогда не отказывается ехать — главное, чтобы дед не таскал его с собой слишком часто. Сегодня они и второе дело заодно успели: купили по дороге туфли и плащ. Сказать по правде, ему не очень-то нужен новый плащ. Бабуля посмотрела бы на старый и решила: «Еще годик продержится». Она всегда так рассуждала. «У тебя полно свитеров, еще один ни к чему» или «Эрик, ты съел достаточно, хватит». Эту последнюю фразу в доме Фридманов не произнес бы никто и никогда. Хватит? Немыслимо!

В этом доме тебя всегда уговаривают поесть — едва ли не силком. А еще тебе постоянно что-нибудь покупают. «Тебе нравится этот свитер? Правда, красивый? Я тебе куплю». Дарить здесь означает любить; дарят не взамен заботы, не для того, чтобы отделаться, а лишь потому, что их любви тесно и она пробивает себе все новые и новые выходы. У Криса и прочей родни нет оснований для беспокойства.

Крис пишет настоящие длинные письма, рассказывает о Венесуэле и вкладывает в конверты фотографии детей. Эрик знает, что дядя таким способом старается скрасить его предполагаемые тоску и одиночество. Отвечать он старается соответственно: меня приняли в баскетбольную команду нападающим; я получил на день рождения новый велосипед; все ко мне очень добры; у меня много друзей.

И это правда, но — не вся. Голых фактов мало, чтобы объяснить, описать его жизнь. Здесь совсем другой дом, другой уклад, другой ритм и темп жизни. Задает его дед — человек неуемной, деятельной энергии. К примеру, считается, что сегодня у него выходной. Но, как всегда, нашлось нечто неотложное, и вот они здесь, хотя через несколько часов, на закате, начинается Песах. Нет, деду не сидится на месте. Узнав, что Джозеф и Анна поселились в этом городе всего семь лет назад, Эрик был очень удивлен. Они так активно участвуют в общественной жизни, словно знакомы со всеми смолоду. Бабушка состоит в больничной комиссии и всевозможных благотворительных комитетах. Дед построил молельню и отказался от половины вознаграждения: оставил в подарок синагоге. Эрик узнал об этом, конечно, не от деда, а от тети Айрис. Она им безумно гордится. Поговаривают, что деда назначат в государственную комиссию по инспекции общественных сооружений. Короче, он не пойдет с тобой на целый день в лес с биноклем и определителем птиц.

Но он и не обязан интересоваться всем на свете! Да и когда, где было ему полюбить лес и птиц! Однажды в Нью-Йорке они проехали по улице Ладлоу, где он вырос, и мимо дома на улице Хестер, где Нана жила у тети Руфи, когда приехала из Польши. Узкие тесные улочки, обшарпанные дома… Какие уж тут птицы?

Как-то, поджидая Нану, дед с Эриком остановились на мосту над небольшой речушкой. Мальчишки под мостом удили рыбу.

«Ты в этом деле разбираешься?» — спросил дед. Еще бы! Эрик часто ловил форель в озере, неподалеку от Брюерстона. Дед примолк. Окинул взглядом сжатые поля с остатками высохшей соломы, холмы, синевшие до самого горизонта… Посмотрел, помолчал, а потом сказал: «Я столько всего в жизни не видел». Так что, может, Эрик зря так думает — насчет птиц? Может, деду было бы интересно?

Как-то Нана, точно прочитав его мысли, предложила: «Хочешь, навестим Брюерстон?»

Нет, он не боялся попросить. К этому времени он уже твердо знал, что получит что угодно по первой же просьбе. Но ему не хотелось их огорчать. Чтобы не подумали, что он тоскует по прошлому или ему с ними плохо. Их так легко ранить. Однажды он случайно услышал бабушкин разговор со старой тетей Руфью. «Эрик нам еще ближе и дороже, чем был в эту пору Мори, — сказала Нана. — Помнишь, с Мори Джозеф был ужасно требователен и строг. А Эрику дозволено все. — Она вздохнула. — Он вряд ли понимает, как много он для нас значит».

Как ни странно, понимает. И очень многое замечает — они бы даже удивились! Например, когда дед работает допоздна и приходит усталый, он часто сердится на Нану. А вот на Эрика — никогда. Эрик прекрасно понимает: они боятся, что он не будет их любить. Временами, особенно в первый год, ему становилось ужасно себя жаль: у всех знакомых ребят семьи как семьи, а у него… Сейчас ему тоже иногда себя жалко. Немного. Но в основном почему-то жаль их — двух старых и таких уязвимых из-за него людей.

Так они оказались в Брюерстоне. Подъезжая по главной улице к своему дому, Эрик чувствовал себя неуютно. И вспоминал, как покинул этот дом три года назад. Бабулю в тот день тоже увозили — в больницу. Ее вынесли на носилках: маленькую, ссохшуюся, желто-серую. От нее шел какой-то неприятный запах, совсем непохожий на привычный, родной запах лимонного мыла — единственного, которое она признавала. Ее увезли умирать. А потом он сам в последний раз шел по дорожке к воротам. Вдоль дорожки пышно цвели бабулины пионы. У одного лохматая шапка была чересчур тяжела, и он гнулся едва не до земли. Эрик остановился, нашел колышек, подставил под стебель: бабуля лелеяла свои пионы пуще глаза. Казалось, цветы тоже знают, что он уезжает. Не оглядываясь, прошел он по дорожке между незнакомыми тогда дедушкой и Наной, не оглядываясь, сел в машину. Так и не позволил себе оглянуться.

И вот он снова перед домом, который ничуточки, ни капельки не изменился. На дорожке, у ворот, — игрушечная коляска с куклой. На широком крыльце — настоящая коляска с белым кисейным пологом от комаров. На лужайке, сбоку от дома, крокетные лунки и воротца; возле гаража сохнет на веревке белье. Дом живет как ни в чем не бывало, будто даже не помнит Эрика… Они сидели в машине.

«Хочешь зайти в дом? — спросила Нана. — Я уверена, хозяева позволят…»

«Нет, — твердо ответил он. — Не хочу».

Они поняли. Дед завел мотор, и машина тронулась.

Эрик сам поспешил нарушить тишину. Он указал на лошадей на выгоне Уайтли: «Вон, видите, пони — белый с бурыми пятнами? Это Лафайет. Я катался на нем почти каждый день».

«Ты ни разу не говорил, что умеешь ездить верхом! Я куплю тебе лошадь! — воскликнул дед. — Недалеко от нас есть хорошая конюшня! Каких-нибудь четверть часа ходу».

«Не надо. Спасибо. У меня теперь нет на это времени: уроков много задают и тренировки по баскетболу каждый день».

Истинная причина отказа заключалась в другом. Верховая езда — когда ветер в лицо, а под тобой верный конь — принадлежала той, прошлой жизни. А он не хотел смешивать жизнь прошлую и нынешнюю. И так все кувырком.

Дверь за спиной распахнулась. Рядом с ним на ступеньку присел мистер Малоун.

— Дед скоро освободится. — Мистер Малоун вздохнул и вытер пот со лба. — Нелегкая, доложу я, у нас работенка. Как думаешь, придется тебе по душе это дело, когда вырастешь?

— Пока не знаю, сэр, — вежливо ответил Эрик.

— Да, глупый вопрос, — согласился мистер Малоун. — Откуда тебе знать? Но дело перейдет к тебе, и ты справишься с ним преотлично. А уж дед твой будет на седьмом небе от радости, когда ты усядешься за стол в нашей конторе. — Он заговорил тише: — Слушай, Эрик, он ведь с твоим приездом стал другим человеком. Нет, ты пойми правильно, он и раньше держался молодцом, но теперь!.. Словно помолодел на двадцать годков! Ты уж поверь. Я ведь изучил его, как себя… Знаешь, с каких времен мы знакомы?

— Нет, сэр.

— С тысяча девятьсот двенадцатого года. Погоди-ка… Выходит, тридцать девять лет. Чего мы только вместе не повидали! Он рассказывал, как я в двадцать девятом потерял все до последнего цента и он вытягивал меня из этой трясины?

— Нет, сэр.

— Ну, еще бы, Джозеф человек скромный. Но я этого по гроб жизни не забуду. Он кормил меня и мою семью, пока я не очнулся и не собрался с силами… Вот смотрю на тебя и вспоминаю, как вот так же приходил на стройку твой отец. Он тогда, пожалуй, был помоложе, чем ты сейчас. Ты не против, что я об отце говорю?

— Нет, сэр.

— «Сэр»… Приятно слышать, хотя ко мне можно обращаться и попроще. А приятно, потому что видно: парень хорошо воспитан.

Удивительно, сколько вокруг самых разных людей. Мистера Малоуна ни с кем не спутаешь — католик, ирландец! А один из инженеров на фирме — китаец. Непривычные черты, а приглядишься — и увидишь, что по-своему он очень красив.

— Пора уж твоему деду закругляться. — Мистер Малоун посмотрел на часы. — Иначе к седеру не поспеет.

Подумать только! Мистер Малоун заботится, чтоб дедушка не опоздал на седер! Дед наконец вышел, и они уселись в машину.

— Вот это проект! — крякнул он, лавируя среди бульдозеров и кранов. — На три миллиона долларов! Нет, не надейся, трех миллионов мы не выручим. — Он засмеялся. — О таких доходах можно только мечтать. А вот наскрести надо не меньше трех миллионов, иначе такую махину с места не сдвинешь. Короче — сплошная головная боль. Но веришь, Эрик, чертовски охота попробовать! Ах, каково потом, когда все построено, ехать мимо и смотреть на машины у гаражей, на занавесочки на окнах, на ребятишек в песочницах… Как думаешь, придется тебе по душе наше дело? А? — Дед в точности повторил недавний вопрос мистера Малоуна.

— Тут столько всего надо знать, — уклончиво ответил Эрик.

— A-а, ты вникнешь в два счета! Будешь точно рыба в воде. Слушай-ка, у тебя ведь на той неделе день рождения. Жаль, ты никогда не намекнешь, что тебе хочется.

У Эрика вроде бы есть все. Абсолютно все… Машина свернула, миновала массивные ворота с кирпичными столбами по бокам, и он вдруг сообразил:

— Дедушка, знаешь, чего я хочу, если это не очень дорого? Хорошо бы ты вступил в Охотничий клуб. Там отличные крытые корты, я смогу играть в теннис даже зимой.

— Охотничий клуб? Что ты про него слышал?

— Там очень здорово. Я там был, помнишь, когда заезжали приятели Криса? Они гостили у кого-то в наших краях, и Крис попросил их меня навестить. Мы тогда обедали в Охотничьем клубе.

— Не знал.

— Туда ходят некоторые ребята из класса, в спортзалы и в закрытый бассейн. Наши пловцы готовились там к Олимпийским играм. Как думаешь, мы можем вступить?

— Нет, — сказал дедушка. — Не можем.

— Почему? Очень дорого, да? — Это был первый отказ, который он получил у деда. Тот оторвал взгляд от дороги, взглянул на Эрика.

— Нет, дело не в деньгах. Ну, сам подумай — почему.

— Не знаю.

— Думай, Эрик, думай лучше.

Тут его осенило. Краска залила шею, щеки.

— Потому что ты…

— Не бойся, говори вслух. Потому что мы евреи и в этот клуб нас не принимают. Ни в члены клуба, ни просто — в ресторан, пообедать. Ты не знал?

— Ну, я слышал, читал кое-что об этом. Но как-то не задумывался.

— Да, тебе пока не приходилось. — Дедушка помрачнел, губы его сурово сжались.

Несколько минут они ехали молча. Потом Эрик сказал:

— Эти люди обещали снова заехать будущим летом. Я с ними не пойду.

— Ты вправе… Ты можешь пойти.

— Наверно, мне не захочется.

— Что ж, дело твое. — Снова повисла тишина. На подъезде к дому дедушка повернулся к нему с улыбкой. Искренней или заставил себя улыбнуться? — Вот и добрались. И уйма времени впереди, успеем переодеться для торжественного бабушкиного застолья. Ты, конечно, помнишь, что сегодня седер?..

На столе скатерть с кружевной каймой. В центре — ваза с цветами, возле нее, по бокам, серебряные подсвечники. Еще сегодня на столе атрибуты праздника, которые Эрик видит уже третий раз — не считая того, давнишнего Песаха в доме Давида, когда все, что теперь кажется таким естественным, представлялось ему чужим и странным. От деда он усвоил твердо: сегодня — праздник свободы. Вон маца на блюде под вышитой салфеткой. Вон тарелка с хреном — он должен напомнить нам о горечи рабства. Серебряный кубок уже наполнен вином — для пророка Илии, который возвестит о приходе Мессии. «Вдруг он зайдет как раз сегодня?» — говорит дед и весело подмигивает детям.

Вокруг стола двенадцать стульев: для семьи, для друзей, чьи близкие сегодня далеко, для молодого человека с дедушкиной работы, у которого недавно трагически погибла жена. Стив и Джимми сегодня тоже — впервые — отмечают седер вместе со взрослыми. Тетя Айрис волнуется за крошку Лору, оставшуюся дома с няней. А еще больше за мальчиков: не расшалились бы во время взрослого застолья. «Пускай шалят, тут все свои», — успокаивает ее кто-то, а дедушка поочередно подкидывает детей в воздух и ловит в крепкие объятия. Эрик знает, что задавать четыре вопроса предстоит Джимми: он самый младший мужчина в семье. Да, Эрик уже усвоил порядок этого праздника. Само слово «седер» как раз и означает «порядок». Во-первых, будет очень вкусная еда. Нана колдовала у плиты еще с утра: на стол подадут суп, курицу и рыбу, а на сладкое — пирог, клубнику и печенье с безе и орешками. Впрочем, до сладкого еще далеко, да и до остальной еды тоже: все должно идти по порядку. Эрик нетерпеливо вздохнул.

Дед уселся в кресло во главе стола. И не сводит сияющих счастливых глаз с Наны, которая освящает свечи. Эти минуты для него — лучшие в году. Потом он окидывает медленным взглядом всех присутствующих и возвращается к лежащей рядом с его тарелкой книге. Это Агада со множеством иллюстраций. И вот он поднимает бокал и произносит благословение над вином. И все мужчины — кроме Эрика и дяди Тео — повторяют древние слова, которые впервые услышали в возрасте Стива и Джимми.

— Так что же такое Песах? — вопрошает дед. — Этот праздник назван в честь памятной ночи, когда Господь пощадил дома наших праотцов и вывел их из рабства, с земли Египетской.

Эрик наблюдает. Красивый, торжественный, поэтический ритуал. Но — не его. Ему не проникнуться его магией. Тетя Айрис, с которой вообще можно вести откровенные, честные разговоры, сказала однажды, что его отцу религия была не по нутру.

«Он стремился быть истинным американцем, — пояснила она. — Хотя, на мой взгляд, одно другому не противоречит. Еврейской традиции четыре тысячи лет, и она исторически вписана в историю Америки. Пуритане, между прочим, тоже почитали Ветхий Завет».

«Странно, — заметил Эрик. — Для тебя религия значит так много, а росли вы в одном доме, в одной семье. Почему же он…»

«Не знаю», — коротко ответила тетя Айрис.

«Меня иудаизм тоже не привлекает, — добавил Эрик. — Не отталкивает, а именно не привлекает. Но и к христианству особенно не тянет. Понимаешь?»

«Вполне. Главное, помни: ты волен выбрать любую религию. Волен не верить вовсе. Хотя, мне кажется, это не лучший вариант».

Он вдруг опомнился: «Тетя Айрис, только не говори ничего дедушке и Нане». «Не бойся, не скажу», — пообещала она. С ней так легко разговаривать!

«А ты? Ты тоже что-нибудь скрывала от родителей?»

Она посмотрела на него очень пристально: «Многие годы я страдала, потому что знала: они считают, что я некрасива и, когда вырасту, никому не буду нужна».

«Ты не некрасива, — уверенно сказал Эрик. — Просто ты не такая, как все. По-моему, очень милая. Разве дядя Тео так не думает?»

Она засмеялась: «Если не думает, значит, он сильно прогадал…»

Когда тетя Айрис смеется — а смеется она редко, — лицо ее и вправду красиво. А еще она очень умная. Они оба умные, и она, и дядя Тео. Их детям повезло, они многому научатся у родителей. О дяде Тео в прошлом месяце написали в газете: в числе других нью-йоркских хирургов он успешно выправляет лица японцам, жертвам ядерных бомбардировок. Статья называлась: «Благородная международная акция». Дядя Тео заведует отделением пластической хирургии в местной больнице, для них недавно построили новый корпус — на деньги, собранные попечительским советом. Самый большой взнос сделал дедушка. Про деда тогда тоже написали в газете…

Эрику ужасно хочется есть. А они никак не закончат тягомотный ритуал, добрались только до мацы — «хлеба горести и печали нашей».

Настает черед Джимми, с которым тетя Айрис репетировала целую неделю.

Его голосок ясен и звонок:

— Чем отличается эта ночь от всех других ночей?

Джимми сидит между отцом и матерью. Тетя Айрис протягивает руку за спинкой его стула и находит руку дяди Тео. Похоже, она его безумно любит. Как-то раз Эрик был у них в гостях и ненадолго вышел из комнаты. А вернувшись увидел, что тетя Айрис подбежала к дяде Тео, обняла его крепко-крепко и так поцеловала! Страстно! Эрику стало тогда ужасно неловко. И захотелось снова выйти.

Теперь все начали петь. По-еврейски. Эрик, естественно, не понимает ни слова, но песня кажется веселой. У Наны высокий, мелодичный голос; негромкий, но его непременно отличишь. Она любит петь. Иногда поет, стоя у плиты, и ее слышно даже наверху, в его комнате.

«Моя мама всегда пела на кухне», — сказала она однажды, и он попытался представить, каково это: помнить, как поет твоя мама. А в другой раз он спросил ее: «Какой была моя мама?»

Спросил и замер, почти перестал дышать. Что она ответит? Ему отчего-то представлялось — хотя никто ему ничего подобного не говорил, — что Нана маму не любила.

Она задумалась, словно припоминая, и медленно сказала: «Она была тихая, мягкая девушка. Небольшого роста, изящная. Умная, сообразительная. Она очень любила тебя и папу».

В тот день Нана пекла булочки. Разливая жидкое желтое тесто по маленьким формам, она робко, точно стесняясь, сказала: «Твой папа обожал такие булочки. Мог съесть пять штук за один присест».

Эрик уже знал, что при дедушке она даже имени папиного никогда не упоминает. И отважился наконец спросить — почему.

«Знаешь, — начал он, — бабуля любила рассказывать о моей маме. А почему дедушка никогда не говорит о папе?»

«Ему это слишком больно».

«А тебе разве нет?»

«Мне тоже больно. Но все люди устроены по-разному», — негромко отозвалась она. И все-таки Эрик не удовлетворился ответом. Быть может, дедушка жалеет о ненароком сказанном слове? О непродуманном поступке? И Эрик был благодарен Нане за мелкие подробности, которые она вспоминала в самые неожиданные моменты.

«Твой папа всегда говорил, что у тебя глазки точно опалы», — сказала она однажды, и он почувствовал, как его губы расползаются в улыбке. Благодаря таким мелочам родители, особенно папа, становились как-то реальней, осязаемей. До сих пор они были лишь неясными тенями, силуэтами — даже мама, о которой ему столько рассказывали в Брюерстоне. Но из тех рассказов выходила не живая девочка, а кукла из рождественской сказки. О папе же он впервые услышал от Криса, но это тоже были пустые слова. Ну как представить человека, о котором говорят: «Он был отличный парень, прекрасный студент. Учился в десять раз лучше меня и здорово играл в теннис»? Булочки, о которых вспомнила Нана, помогли Эрику куда больше.

И все равно ему было мало. Он уже чувствовал, что ему всегда будет мало, что стремление узнать о давно потерянных родителях поведет его все дальше и дальше, что, едва открыв одну дверь, он увидит перед собой другую, и так — без счета. А самая последняя дверь окажется безнадежно заперта.

В церемонии наступила пауза. Подали рыбу. И Эрик с облегчением принялся за еду…

У Айрис сжимается горло, покалывает в глазах. Чаша счастья полна до краев: еще капля, и счастье — нет, не перельется, а просто разлетится вдребезги вместе с чашей. Ее сыновья в одинаковых пиджачках не сводят круглых глаз с дедушки, сидящего на стуле с высокой спинкой. Айрис представила, каким должен запомниться им этот стул. Темный, высокий… Не стул, а настоящий трон. Голос, который несется оттуда, тоже не обычный голос их деда. Он преображен, величав, его нельзя ни заглушить, ни прервать. Присмиревшие дети сидят и слушают, будто понимают, что говорит дед. И никогда, ни за что на свете не забыть им этот день.

У Эрика вид отстраненный, за этим столом его занимает только еда. Жует сосредоточенно. Может, и вовсе не слышит деда. Айрис вдруг вспомнилось, как она сидела на кухне у Мори и Агги. Эрик тогда только появился на свет. Обсуждалось его будущее. И один из родителей сказал: «Пускай растет свободным. Вырастет — сам выберет веру и национальность». Айрис промолчала. Не ее, школьницы, дело вмешиваться в дела взрослых. Но они спросили: «А ты как думаешь?» И она ответила, как думала: «Ребенок должен знать, кто он». Мори взорвался: «Кто? Хороший порядочный человек! Этого недостаточно? Обязательно надо ярлык наклеить, как на консервную банку?!» Им виделось все очень просто. Айрис помнит, что она тогда подумала: они не правы. Жизнь вовсе не так проста.

На другом конце стола папа шепчется с мистером Бренсером. Оба смеются. Должно быть, шутка или анекдот из тех, что папа считает неприличными. Последний, реликтовый викторианец. Настоящий викторианец, не притворщик и лицемер, а человек, у которого принципы не расходятся с делом.

Его оптимизм — целеустремленный, деятельный, он глубоко верит, что все можно исправить, изменить своими руками. Господи, что бы мы без него делали? Что будем мы без него делать?.. Порой кажется, что он бережно держит всех нас в больших сильных ладонях.

— Айрис, к тебе обращается миссис Бренсер, — окликнула мама.

— Что? Ой, простите, задумалась, — извинилась она.

— Ничего, ничего. Просто я восхищалась хрустальной вазой, а ваша мама сказала, что она и вам такую купила. Лично я обожаю этот стиль.

— Мама! Зачем? Ты мне ничего не говорила. — Айрис почувствовала на себе предупреждающий взгляд Тео. Он часто просит быть с мамой помягче. Айрис действительно бывает резка, мама ее порой раздражает. Почему, ну почему им зачастую так трудно понять друг друга?

— Необыкновенно красивая ваза, — говорит Тео. — Вы к нам очень добры.

— Да, мама, спасибо, — повторяет за ним Айрис. — Ваза красивая.

И мама улыбается так счастливо, точно сама получила подарок…

Анне вино тоже ударило в голову. Мысли кружились, шарахались. Клубника на вкус оказалась хуже, чем с виду. Джозеф хорошо говорит. О том, как свободны мы в великой и славной Америке и как нельзя забывать, что есть еще на свете люди, скованные цепями рабства.

Он говорит хорошо. И мысли у него всегда ясные, четкие. А ведь почти необразован и вовсе не начитан. В последнее время ему часто приходится выступать. То в окружном комитете по недвижимости, то на торжественных обедах. Она так им гордится, когда он стоит на возвышении — достойный, всеми уважаемый. И кажется высоким, хотя на самом деле он среднего роста. Но она глядит на него и сама невольно распрямляется, расправляет плечи.

Неужели он начинал маляром? Уходил на работу с портфельчиком, в котором лежали кисти и пятнистый от краски комбинезон. В то же время он нисколько не изменился. Такой же простой, прямой человек. Не притворяется, как некоторые, будто не слыхивал об улице Ладлоу и не понимает идиша. Нет, конечно, в чем-то он изменился. Быстро вскипает, раздражается по пустякам. Но он и отходчив, всегда с готовностью извинится, если почувствует, что перегнул палку. А еще он очень много, безумно много работает. Но попробуй останови!

«Я оседлал удачу, — отмахивается он. — Останавливаться нельзя».

Анна хочет заказать его портрет. Он, само собой, сопротивляется, но Анна напоминает, что, заказывая в Париже ее портрет, он и слушать не хотел никаких возражений. А она ведь тоже не была кинозвездой. «Женщины — совсем другое дело», — заявляет он.

Но Анна непременно хочет иметь его портрет. Надо подговорить Эрика. Если Эрик попросит, Джозеф обязательно послушается. Ради мальчика он сделает что угодно. И не только он, мы все тоже.

Она взглянула на Эрика. С ним, перегнувшись через стол, беседует Айрис. Они беседуют часто и подолгу, особенно о Мори и Агате. Поначалу Анна беспокоилась, что Айрис случайно проболтается и Эрик узнает о родителях то, что знать ему вовсе не следует. «Я ни слова не сказала, — заверила ее Айрис. — Но раз уж об этом зашел разговор, тебе не кажется, что когда-нибудь надо рассказать ему всю правду? Разве не через правду о себе и окружающих взрослеют дети?»

Анна тогда ответила: «Правда нужна, если она поможет что-то изменить, исправить. Но правда бывает и разрушительна, тогда ложь — нужнее и милосерднее».

С каким удивлением выслушала тогда Айрис ее ответ…

— Анна, так вкусно! Пальчики оближешь, — произнес Джозеф и с гордостью объявил гостям: — В нашем доме не заказывают обеды в ресторанах и не признают полуфабрикатов. Жена все готовит сама.

На дальнем конце стола Анна подкладывает еду на тарелки малышей. Ее прекрасные руки двигаются умело, споро; белеют запястья, на пальце поблескивает кольцо. Нам надо было иметь большую семью, как у Малоунов. Ей так идет, когда вокруг дети, она создана, чтобы заботиться, опекать. Хранить семейный очаг.

Сегодня вечер радости, но к радости примешивается горечь сожаления. Если бы удача улыбнулась ему пораньше! За семь послевоенных лет он достиг многого, но жаль тех, предыдущих, потраченных на жалкое, отчаянное выживание. Впрочем, так существует большая часть человечества. Ладно, теперь уж его голыми руками не возьмешь: у него достаточно накоплений, причем практичных, почти не облагаемых налогом. Когда его не станет, близкие ни в чем не будут нуждаться, он позаботился об их завтрашнем дне. Не дай Бог, чтобы повторились тридцатые годы. Правда, если верить экономистам, теперь система должна работать без сбоев, в нее введено столько предохранителей, что новая депрессия исключена. Но кто знает, кто знает?..

Вот и Эрик вернулся к ним так поздно. Упущено столько лет! Джозеф смотрит, как старший внук наворачивает вторую порцию рыбы. Аппетит у него отменный, и он не стесняется попросить добавки. Это хорошо! Интересно, какие чувства испытывает Эрик на сегодняшнем празднике? Трогает это его хоть чуть-чуть? Ощущает ли он, что вокруг — семья? Дыхание семьи. Дыхание истории. Нет, на это надеяться нечего. Он попал к ним слишком недавно и слишком внезапно. Да еще тринадцати лет от роду. Даже в Мори они не смогли пробудить истинную веру и уважительное отношение к обрядам. А Мори рос с ними и мог впитать все это с молоком матери.

Ну, ничего. Был бы Эрик здоров. И счастлив. А остальное не важно. Вот не думал, что произнесу когда-нибудь такие кощунственные слова, пусть даже про себя… С виду мальчик доволен жизнью. И в школе дела идут хорошо. А говорит иногда прямо как профессор! Друзья к нему тянутся. И к тому же он у нас спортсмен, а им везде дорога и почет. Даже в дни моего детства все восхищались парнем, который умел провести клюшкой мяч вдоль улицы, лавируя меж тележек разносчиков. Такой вот у нас был спорт… Да, Эрик еще и рукастый. Анна заикнуться о скворечнике не успела, а он уже сколотил: с крылечком и трубой. Прямо настоящий домик.

Причин для радости немало. Джозеф вздохнул и почувствовал в горле ком, а в глазах — подступающие слезы. Еще миг, и все их заметят. Он в последнее время часто плачет, даже неловко. Он снова наполнил бокал.

— Давайте вознесем третью благодарственную молитву, — произнес Джозеф, и ему вдруг показалось, что говорит не он сам, а его покойный отец. — Благословен Ты, Господь, Бог наш, Владыка Вселенной, благоволивший к нам и освятивший нас Своими заповедями.

Книга четвертая

ГРОМ

35

Новый санаторий открывался с шумом и помпой. Газетчики захлебывались от восторга. Писали про всех. Про вдохновенных молодых архитекторов с радикальными идеями о соразмерном человеку пространстве, об их проекте со светотенью, некубическими объемами и зеленью. Писали про строителей, которые превосходно воплотили в жизнь столь грандиозный замысел, не превысив при этом оговоренной заранее сметной стоимости. Короче, дифирамбам было несть числа.

Вокруг Джозефа с Малоуном то и дело щелкали фотоаппараты, они беспрестанно давали интервью. Джозефа запечатлели над развернутым рулоном чертежей. И попросили рассказать, как складывалась его жизнь. «Этот скромнейший человек, — написал один из репортеров, — с благодарностью говорил об удаче, которая улыбалась ему в жизни не раз. Путь наверх он начал еще в 1919 году, приобретя небольшой доходный дом на Вашингтон-Хайтс. На эту покупку ему пришлось одолжить две тысячи долларов». Дальше журналист в подробностях объяснял читателям, что официальное открытие санатория еще впереди и в этот день будет дан обед в честь архитекторов, строителей и многочисленных благотворителей, на чьи пожертвования построено это великолепное здание.

Никогда, с молодых лет, Анна не верила в предчувствия, сновидения, телепатию и прочую чепуху. Но, собираясь на торжественный обед, она знала — как это ни абсурдно! — что встретит там Пола Вернера.

И вот после первой перемены блюд она и вправду увидела, как он размашистым, стремительным шагом идет через всю залу к столу, где сидят Малоуны. Увидела — и не удивилась. Она наблюдала, как Малоун поднялся ему навстречу; приветствия, рукопожатия; непринужденный поклон. Малоуны сидели далеко, но она представила его голос, интонации. Скоро, она знала, он перейдет к их столику.

Что я скажу? А он? Я же покраснею! Все заметят — я всегда краснею до корней волос! И все услышат, как колотится мое сердце.

Пол подошел прямиком к Джозефу, протянул руку.

— Пол Вернер, — представился он. — Спешу поздравить вас и мистера Малоуна с замечательной постройкой. Я только что обошел здание. Великолепно!

Джозеф на миг опешил. Но быстро опомнился и, поднявшись, с достоинством ответил:

— Спасибо. Вы очень добры. — И, обернувшись к сидевшим за столом друзьям и знакомым, добавил: — Вот человек, который помог мне когда-то встать на ноги. Он…

— Пожалуйста, не надо об этом, — перебил его Пол. — Это совсем не важно. Все, чего вы добились, вы добились своими усилиями.

— С моей женой Анной вы знакомы, — произнес Джозеф. — А это наша дочь Айрис. И ее муж, наш зять, Тео Штерн. Доктор Теодор Штерн.

Пока Пол на нее не смотрит. Что будет, когда она встретит его взгляд?

Джозеф придвинул стул:

— Садитесь с нами, мистер Вернер.

Пол принял приглашение. Анна почувствовала легкое головокружение, тошноту. Только бы ей не стало дурно.

— Вы здесь один? — спросил Джозеф. — Быть может, позовете и…

— Жена не смогла быть со мной сегодня, — ответил Пол. — На самом деле я здесь отчасти по служебной необходимости, поскольку состою в правлении Опекунского совета. Мы, среди многих, жертвовали деньги на строительство санатория, и я обязан проследить, как эти деньги потрачены. — Он улыбнулся. — Я с удовольствием доложу, что потрачены они не зря. Мне очень понравилось, что в проекте использованы функциональные возможности стиля баухаус, но вы сумели избежать присущую этому стилю примитивность и необжитые пространства.

— Я — один из авторов проекта и весьма рад подобной оценке, — вступил в разговор сидевший за их столом архитектор. — Как раз такую задачу мы перед собой и ставили: избавиться с помощью декора от этакой суровой фабричной наготы. Вы архитектор, мистер Вернер?

— Увы, всего лишь банкир. И в архитектуре смыслю совсем немного, по-дилетантски. Возможно, я — несостоявшийся архитектор.

Он умудряется не смотреть в ее сторону. Спасибо и за это. Но как, как он мог, как отважился подойти, заговорить? Анна поймала на себе пристальный взгляд Айрис и слабо улыбнулась в ответ. Почему Айрис смотрит на нее так испытующе? Но может, это только кажется? Анна вдруг поняла, что пальцы сами, без ее ведома, теребят жемчужные бусы. Усилием воли она уложила руки на колени. И почувствовала касание самих бус, каждой тщательно подобранной по цвету и размеру жемчужинки в отдельности. Три нити перламутровых капель холодили шею. Пусть Пол видит, что Джозеф ничего для нее не жалеет. Господи, какой бред! Она зарделась.

Заметив смятение Анны, Пол искренне пожалел, что подверг ее такому испытанию. Я знал, что она будет здесь, и хотел ее увидеть. Вправе же человек хоть изредка потакнуть своим желаниям. Господи, как она красива! Прежде женщина «за пятьдесят» считалась старухой. Но Анна так хороша, будто прожила без забот и печалей и палец о палец не ударила за всю жизнь.

— Моя жена тоже большая умница по части благотворительности, — говорил тем временем Джозеф. — Возглавляет в нашем городе Фонд помощи больнице. Да еще каждую весну организует сбор пожертвований для местной оперы. Только за последний год эти женщины собрали целое состояние! Я был бы рад нанять такого помощника за немалые деньги — так ведь не найдешь! А они работают как пчелки без всякого вознаграждения!

Пол обратился к Айрис:

— Вы тоже такая трудолюбивая пчелка?

— Боюсь, что нет. У нас трое детей, и времени ни на что другое уже не остается. — Айрис отвечала, а сама неотступно думала об одном: что происходит с мамой? Она так странно себя ведет. И красные пятна на щеках. Что с ней?

— Но раньше моя жена преподавала в школе, — с гордостью вставил Тео. — У нее необыкновенный педагогический талант. Ее постоянно умоляют вернуться на работу.

— Вот подрастут дети… — начала Айрис.

— Глупости! — перебил ее Джозеф. — Тебе и дома хватает дел.

— Что вы преподавали? — поинтересовался Пол.

Он пытается ее разговорить, хочет понять ее, узнать получше. Бедный Пол! До чего же они похожи! И все кругом наверняка это заметили! От мгновенно нахлынувшего испуга пересохло во рту. Вспотели ладони.

— Я преподавала все предметы в шестом классе. Это были очень одаренные дети. Я-то, честно сказать, предпочла бы школу в нью-йоркских трущобах, но папа воспротивился. — Она улыбнулась Джозефу.

— Ничего удивительного, — отозвался Джозеф. — Я сам выкарабкался из этих трущоб и мечтаю позабыть о них раз и навсегда. Возможно, я эгоист, допускаю. Но тот, кто не прошел через это сам, не поймет, как тяжело любое напоминание, как хочется вымарать из памяти эту мерзость. Нет, пока дочь жила под моей крышей, я бы этого не допустил. Хотите сигару? — Он вынул несколько и жестом предложил всем за столом, остановившись в конце концов на Поле Вернере.

— Нет, спасибо, травлюсь сигаретами. — И длинные изящные пальцы Пола раскрыли пачку сигарет.

«Я не стыжусь своего происхождения, — упрямо думал Джозеф. — Не скрываю его, не то что некоторые. А от этого человека и подавно нечего скрывать. Он знает, откуда я поднялся, и видит, кем я стал теперь. И я, черт побери, горжусь, хотя, быть может, это мелочно и недостойно. И тем не менее! Любой на моем месте лопался бы от гордости. Он тоже».

— Мой партнер рассказал о нашем флоридском проекте? — спросил Джозеф у Пола.

— Упомянул, но очень вскользь.

— Замысел грандиозный, ничего подобного мы прежде не строили. Там и многоквартирные дома, и односемейные коттеджи, и все это в комплексе с первоклассным торговым центром, кортами, площадками для гольфа, бассейном, набережной с причалами… Легче сказать, чего там нет. Вот и автор проекта, прошу любить и жаловать.

Молодой архитектор воодушевился:

— Мистер Вернер, вам как несостоявшемуся зодчему, должно быть, знаком новый подход к жилой застройке в скандинавских странах. Мы пытаемся сделать нечто подобное: полная самодостаточность, пешеходные улицы и так далее.

— Что ж, это действительно новое слово, — кивнул Пол.

Разгорелась живая творческая беседа: на обороте меню рисовались планы, из вилок и ножей сооружались макеты.

Анна смотрела на руки Пола. Старалась не смотреть, но не могла удержаться. Они притягивали ее, и, притворяясь, будто слушает разговор, она возвращалась к ним взглядом снова и снова. Сильные подвижные руки, гибкие пальцы. У Джозефа тоже сильные руки, но совсем другие. Пальцы короче и толще, хуже гнутся, меньше чувствуют. Другие.

Джозефа теории не интересуют. Это не для него. Дайте ему проект, и он его осуществит. В разговор он не вникал, а глядел вместо этого на Анну. Как она внимательно слушает! Так во всем разбирается! И она так хороша в этом мерцающем, серо-розовом платье. Когда они сюда собирались, она сказала название ткани: переливчатая тафта. «Слышишь, как шуршит?» — добавила она и закружилась по комнате, так что юбка встала колоколом, обнажив колени. Интересно, что этот тип думает о ней теперь? О робкой, напуганной девочке, которая прислуживала когда-то в его доме… Нет, такое возможно только в Америке!

— …короче, датский вариант, ясная свежая простота, — заключил кто-то.

Анна заметила, что Пол не прочь избавиться от словоохотливого собеседника.

— Вы когда-нибудь были в Дании? — спросил он у Айрис.

— Я вообще не была в Европе, — ответила она.

— Неужели? Постарайтесь выбраться, и не откладывая! Все всегда лучше увидеть своими глазами. Желательно — молодыми. И исходить молодыми ногами.

— Тео не хочет возвращаться в Европу даже на день, — тихо пояснила Айрис.

— Анна мечтает о Европе, — перебил ее Джозеф. — Я все обещаю свозить ее еще раз, да постоянно откладываю. Дел по горло.

Пол снова повернулся к Айрис. Хочет услышать от нее еще что-нибудь. Хочет услышать ее голос. Бедный, он не знает, что Айрис так быстро не раскрывается, что чужому человеку ее не разговорить. Чужому… Что почувствовал он, увидев Айрис — взрослую, замужнюю женщину? И что думает Джозеф? Не тревожит ли его, что Пол не отходит от их стола?

— Нет, я не в силах ехать в Европу, — сказал Тео. — Я потерял там всю семью.

— Тогда понятно, — кивнул Пол. И, помолчав, прибавил: — В этом случае вам надо было бы съездить в Израиль. В конце концов, Израиль — то лекарство, которое помогло человечеству избавиться от страшной болезни, поразившей Европу.

— Вы там уже бывали? — спросил Тео.

У Анны чуть не вырвалось: «Он же один из тех, кто создавал Израиль! Он стоял у истоков страны!» Господи, а если бы я не сдержалась и выпалила это вслух?!

— Много раз, — ответил Пол на вопрос Тео. — И до провозглашения государства, и после. — Он улыбнулся. — Очень рекомендую съездить. Особенно вам.

— Мы, вероятно, соберемся, — сказала Айрис. — Когда дети подрастут. Мой папа тоже многое делал, не непосредственно, а в финансовом плане. И мы все чувствуем некую причастность…

— Рад слышать, — отозвался Пол.

Она не так уж некрасива. Во всяком случае, красивее, чем я предполагал. Должно быть, замужество помогло. И держится с большим достоинством, и говорит очень складно. А какие глаза! Огромные, сияющие… Анна за все время не произнесла ни слова. Я, конечно, поступил скверно, нельзя было ее так пугать. Впрочем, она прекрасная актриса, никто и не заподозрит, что мы знакомы ближе, чем должно. И если на то пошло, я и сам неплохой актер: душа-то у меня в пятках, но никто этого не чувствует. Кроме Анны. Анна все понимает.

— Эй, молодежь, идите-ка потанцуйте, — велел Джозеф. — Не обращайте внимания на нас, стариков.

Айрис встала, положила руку на плечо Тео.

Этот человек. Этот человек и мама. Неужели папа ничего не замечает?

Минуту спустя к столу подошел Малоун.

— Нас с тобой желает видеть мистер Хикс, — сказал он Джозефу. — Он ждет нас в кабинете.

Джозеф, извинившись, ушел; остальные тоже поднялись танцевать. Анна и Пол остались одни.

Впервые за вечер он взглянул ей в глаза.

— Анна… Пятнадцать лет, — помолчав, произнес он.

— Пол! Ты мог бы хоть предупредить…

— Я поступил необдуманно. Прости. Никто из нас не застрахован от ошибок.

Она не ответила. Шея и щеки горели; ее душил жар.

— Я прочел в газете об открытии санатория и понял: ты тут будешь. И она, возможно, тоже.

— Что ты о ней скажешь?

— Похорошела, изменилась. Но по-прежнему сложная натура. И закрытая. Кстати, она так меня разглядывала. Похоже, я ее очень занимаю.

— В каком смысле? — быстро спросила Анна.

Пол задумался.

— Ничего конкретного. Просто я ощущаю ее интерес, любопытство.

— Она удачно вышла замуж. Ей пошло на пользу.

— Я прочитал объявление о ее замужестве.

— Твоя мать одобрила бы этот брак. По принципу социальной принадлежности.

— Ты бьешь ниже пояса. Нарочно, Анна?

— Возможно. — Да, ей захотелось его уязвить, она не удержалась. — Тео родом из Вены, из очень известной, знатной семьи… Только семьи уже нет, все погибли. А были знатные, богатые люди. Он учился в Кембридже и…

— Прекрасно, все это очень впечатляет. А человек-то он какой?

— Чудесный, добрый человек. Они очень счастливы.

— Значит, твои беспокойства позади?

— Ну, похоже, Айрис все-таки встала на ноги. Это радует, а радости продлевают жизнь.

— У них трое детей?

— Да. Два мальчика. Очень смышленые, особенно старший, Стив. С ним иногда приходится тяжко: во всем разбирается, все понимает… И девочка, Лора. Она просто прелесть, ангел… — Анна умолкла.

Лицо Пола — тонкое, напряженное, благородное лицо — вдруг замкнулось. И она поняла, что рассказ о детях — хотя Пол спросил сам — затронул очень больное место, открытую рану.

— Дальше, — сказал он.

— Что — дальше?

— Продолжай. Расскажи все, что произошло за это время. За пятнадцать лет.

Впору заплакать. Ей так его жаль.

— Произошло одно-единственное чудо. Пять лет назад к нам вернулся Эрик. Ему скоро восемнадцать.

— Эрик?

— Сын Мори.

— Я рад за тебя, Анна. И за Джозефа. Знаешь, — печально произнес он, — Джозеф очень хороший. Его нельзя не любить. Я что-то сегодня совсем запутался…

— Я тоже, — сказала Анна. Губы ее дрогнули.

Пол отвернулся.

— Анна, любимая моя, я тебя расстроил. Несправедливо с моей стороны причинять тебе боль. Да еще на людях.

— Несправедливо, — повторила она.

Он оглядел танцующие пары:

— С кем это Айрис? — У Айрис и Тео были новые партнеры.

— Это один из сыновей Малоуна.

— Красивый экземпляр.

— Малоуны все «экземпляры». Один здоровее и красивее другого.

— Ты бы хотела иметь много детей, верно?

Она тихонько вздохнула.

— Ты так заслуживаешь счастья, Анна. Уж на детей-то судьба могла бы не поскупиться…

— Кто знает, что такое счастье?..

Он не ответил. Ее вдруг охватило ощущение нереальности. Они сидят вместе за столом, разговаривают у всех на глазах! Они не виделись пятнадцать лет, она тоже ничего о нем не знает, и все-таки это Пол, такой близкий, такой родной. Ей вдруг захотелось узнать все — заполнить все пробелы и провалы.

— Анна, что ты там видишь, в пустоте? Ты словно не здесь, а где-то за тридевять земель.

— Нет-нет, я здесь и думаю о тебе. Пытаюсь представить, как ты живешь, но вместо этого мелькают кабинеты, корабли, самолеты, ты мечешься, бросаешься то туда, то сюда… Я хочу узнать хоть что-нибудь о твоей жизни.

— Ты описала ее очень точно. Я много езжу — куда пожелаю. В прошлом году мне захотелось отдохнуть, и я отправился в Марокко, путешествовал по Атласским горам. Потрясающее место.

— Все это вокруг тебя, но не о тебе.

— Н-да, я ловко уворачиваюсь от прямых вопросов. — Он помрачнел. — Ну что же, обо мне так обо мне. — Он решительно затушил едва начатую сигарету. — Мы с женой… короче, между нами нет ничего плохого. Но и ничего особенно хорошего. Ее родители живут на Палм-Бич. Она в основном тоже. Я это место терпеть не могу и бываю там весьма редко. Я работаю и люблю свою работу. С женщинами все очень просто: выбираю какую захочу. Но они ничего для меня не значат. — Он поднял глаза: — Я не могу забыть тебя, Анна. Я все время думаю о тебе.

— Мне очень больно, — прошептала она. — Больно, что ты несчастлив.

Он снова закурил и откашлялся, словно у него пересохло в горле.

— Можно, конечно, пофилософствовать на эту тему и задать тебе встречный вопрос: кто знает, Анна, что такое счастье? И если оно есть, почему мы уверены, что вправе на него рассчитывать? Абстрактные вопросы, но вовсе не бессмысленные. Ответов я не знаю. Я запутался, Анна. Меня гложет чувство вины, я злюсь — сам не знаю на кого. Может, на судьбу? Или на себя. Прошло столько лет, я должен был бы забыть тебя, но…

— Я все понимаю, — пробормотала она.

— Помнишь наш последний раз? В домике на берегу?

— Помню. Мы были еще молоды и…

— Но ты и сейчас молода. Ты всегда будешь молодой. — Он наклонился вперед. — Знаешь, это безумие, но я и сейчас еще надеюсь, что когда-нибудь, каким-то чудом ты и я…

— Пожалуйста, не надо, — испуганно оборвала его Анна. — Не смотри на меня так. Айрис с нас глаз не сводит.

Пол замолчал, выпрямился. Анна налила себе еще чашку кофе, хотя кофе ей вовсе не хотелось. Но надо же куда-то девать дрожащие руки.

— Я бы… — начала она, но в этот миг музыка внезапно стихла.

К столу подошли Тео и Айрис. Вскоре вернулись и Джозеф с Малоуном. Все обменялись напоследок любезностями. И Пол откланялся. Все было позади.

— Мама, ты бы видела себя со стороны! — воскликнула Айрис по дороге домой. — Ты так увлеченно беседовала с мистером Вернером, я даже удивилась. О чем, скажи на милость, можно разговаривать настолько серьезно и взволнованно?

Полуправда далась ей с неожиданной легкостью.

— Я рассказывала ему о Мори и об Эрике. И боюсь, несколько разволновалась.

— Это, видит Бог, понятно и естественно. — Джозеф тяжело вздохнул. Но тут же оживился: — Вроде неплохой малый, этот Вернер. Сказать по правде, я всегда представлял его этаким снобом. А он, похоже, вовсе не сноб, а?

— По-моему, нет, — произнесла Анна.

— Забавно. Наконец-то мы встретились.

— Да. Забавно, — отозвалась Анна.

Домой приехали очень поздно. Джозеф направился прямиком к холодильнику:

— Сделаю-ка я себе бутерброд. На таких посиделках никогда толком не наешься. Ты хочешь?

— Нет, спасибо. — Она вышла на открытую веранду. Из густой прохладной ночи пахнуло свежестью, мокрой землей. На ясный, незамутненный купол неба высыпали мириады звезд. Как красиво! И как грустно! Великий, разумный порядок удерживает каждую из звезд на своем месте, заставляет их двигаться строго и размеренно, так что заранее известно, где и когда окажутся они в будущем. А жизнь человеческая? Сплошная сумятица, все наперекосяк!

И все в ней совершается по воле случая. Где родится человек, когда, у кого. Кого он встретит, кого полюбит, с кем проживет до старости и вырастит детей. Все — дело случая.

— Анна, что ты там делаешь? — окликнул Джозеф. — Хочешь заболеть?

— Я смотрела на звездное небо, — сказала Анна, вернувшись в дом.

— Ох уж мне эти звезды! Тебе надо было стать астрономом. Пойдем спать.

Они поднялись наверх, и Джозеф, усевшись на край кровати, принялся развязывать шнурки.

— Вот я и познакомился с великим финансистом.

Так. Надо проявить нормальный, здоровый интерес.

— Он что, и вправду великий финансист?

— Ну, не Морган, конечно, но все равно — сила. Крепкий частный банк. Дело поставлено идеально. И представь! Он сказал Малоуну, что они будут рады рассмотреть нашу заявку на финансирование флоридского проекта. То есть он предлагает нам восемь миллионов!

— Так много?

— А ты как думала? Самая крупная стройка на Восточном побережье!

Анна взглянула на Джозефа. Глаза его сияли.

— Знаешь, я все вспоминаю, как мы заняли у него две тысячи — чуть не на коленях приползли, как за подаянием. А теперь этот человек жаждет одолжить мне несколько миллионов! Невероятно, а?

— Да. Да, конечно.

— Вернер тоже небось об этом сегодня вспоминал. Но сказать постеснялся. Спору нет — джентльмен, до мозга костей джентльмен.

— Ты собираешься вести с ним переговоры о займе?

— Нет, Малоун ему сразу ответил, что договор с другим банком уже без пяти минут подписан. Но все равно ужасно приятно.

Его туфли со стуком упали на пол.

— Только вообрази! Он же банкир в третьем, а то и в четвертом колене! Вот так и надо жить! Подбери себе нужного деда — и дело в шляпе! А нам с тобой, бедным, не повезло. И все же, — продолжил он весело, — я лечу вперед! На всех парах! Без всяких дедушек! А вот наши внуки когда-нибудь скажут, что они выбрали неплохого деда!

Анну вдруг охватила паника. Она подбежала к нему, обняла — крепко, отчаянно, исступленно. Люби меня! Не отпускай! Не позволяй совершить ничего безумного! Не позволяй погубить нас всех, всю семью! Даже если я буду рваться — не позволяй!

Он поцеловал ее.

— Ты сегодня просто красавица. Я так тобой гордился, ты даже не представляешь. Что? Что такое? Ты никак плачешь?

— Ерунда, просто слезы навернулись. Потому что все у нас сейчас хорошо, и Эрик с нами, и Айрис с детьми неподалеку. Но боюсь — это недолговечно, непрочно…

— Анна! Ты же у нас оптимист! Что на тебя нашло? — Джозеф рассмеялся. Пожал плечами и воздел руки к небесам по перешедшей от отца привычке. — Все хорошо, а она боится, она плачет! Воистину, мужчине женщину не уразуметь!

В последнем антракте Анна вышла в вестибюль. Зрители сегодня в основном женщины, поскольку билеты распространяли дамы-благотворительницы из Больничного фонда. И весьма удачно распространили: в зале ни единого свободного места. Довольная успехом, Анна прошла в дальний конец вестибюля, к фонтану.

— Анна, — произнес чей-то голос.

И, еще не успев оглянуться, она знала — чей. Он стоял у стены, точно боялся, что спугнет ее, если сделает хоть шаг вперед.

— Не сердись на меня, ладно?

— Я не сержусь. Но я боюсь. Пол, зачем ты пришел?

— Не мог придумать другого способа с тобой повидаться. Мы ведь не поговорили толком на этом дурацком обеде.

— И здесь не поговорим.

— Хорошо, давай после. Давай после спектакля куда-нибудь поедем.

— Я не могу. Я должна ехать домой.

— Когда, в таком случае?

— Я боюсь. Если я увижу тебя опять, что-то случится.

— Возможно. Хотя не думаю.

Она изучающе, пристально оглядела его лицо, каждую черточку. Серьезное, замкнутое, почти угрюмое. Такой была Айрис, пока не появился Тео. Анна протянула руку, дотронулась до его локтя. Они замерли, едва касаясь друг друга, и всё глядели, глядели — и не могли наглядеться.

— Анна, если б я верил в воскресение душ, я бы решил, что когда-то, много веков назад, мы были вместе, а потом я утратил, потерял тебя и с тех пор ищу.

Какая-то женщина, отходя от фонтана, посмотрела на них с откровенным любопытством. Может, услышала последние слова Пола? Или просто заметила, с какой напряженной жадной нежностью глядят друг на друга эти двое.

А если б я видела его чаще? Каждый день? Кто знает, что бы тогда случилось? При всей моей вере в устои, в незыблемость семьи? Можно двадцать раз отказаться и не уйти, а на двадцать первый вдруг согласиться. Она ужаснулась собственным мыслям. Может ли человек за себя отвечать? Может ли она быть уверенной в самой себе? Химия. Так теперь называют любовь. Современное словечко, а за ним все те же тоска, зачарованность и жажда, напрочь отметающие всякое благоразумие…

Химия!

В глазах Пола столько ласки.

— Ты по-прежнему светишься изнутри. Еще молоденькой девушкой ты излучала удивительный мягкий свет. И он, несмотря на все испытания, не погас.

У нее защемило сердце.

— Я так долго — всю жизнь! — живу, точно распиленная надвое. Как же мне хочется быть целой!

Дали звонок на последний акт. Люди заспешили в зал, едва не задевая их в узком проходе.

Пол схватил ее за руку:

— Анна, я понимаю! Я не стану терзать тебя, твою семью. Не причиню боли ни Джозефу, ни Айрис. Ты веришь, что я не причиню боли собственной дочери? Но нам с тобой необходимо увидеться снова.

— Давай сходим в ресторан.

— Когда и…

Две необъятных размеров дамы в далеко не вечерних платьях и облезлых мехах радостно заверещали:

— Ой! Анна! Мы тебя обыскались! Скорее! Сейчас поднимут занавес!

И увели ее, беспомощную, не успевшую ни условиться, ни проститься.

Пол в диком порыве шагнул было следом, но одумался. И, обреченно пожав плечами, быстро ушел.

Толпа спешащих по домам зрительниц вынесла Анну на улицу. Как и условились, ее ждал Джозеф.

— Пойдем, машина за углом. Ты довольна?

— Очень. Я вообще люблю «Аиду».

Машина свернула к северу и выехала из города. На западе заходящее солнце пробило бреши в суровом зимнем небе, меж облаков мелькали лилово-жемчужные и бирюзовые разводы.

— Чудесный закат, — сказала Анна. — И дни снова становятся длиннее.

— Угу.

Джозеф сегодня молчалив. Наверное, у него был трудный день. Молчит? Тем лучше: ей не придется напрягаться и поддерживать разговор. Разобраться бы в себе, в сумятице собственных чувств. Последние год-два, когда стало уже очевидно, что у Айрис сложилась удачная семья и подрастают славные здоровые дети, у Анны стало полегче на душе. А с долгожданным облегчением пришел и покой. Иногда целыми неделями ей удавалось не вспоминать, не думать… Но теперь покой снова нарушен.

Тело горит огнем. Нет, тела нет вовсе: вся она точно клубок обнаженных, трепещущих нервов. Она расстегнула и откинула пальто, обнажив плечи.

— Что такое? Лето в феврале?

— Платье очень жаркое. Рассчитано на зиму в Лапландии, а не в Нью-Йорке.

Он ничего не ответил. Лишь немного спустя, заметив, что она приклонила голову на спинку сиденья, спросил:

— Тебе нездоровится?

— Голова болит. Посижу, пожалуй, с закрытыми глазами.

Неподалеку от дома Джозеф опять заговорил:

— Театр нынче ломился от публики. Всё ваши дамочки?

— Да, целый зал женщин. И два с половиной старичка, вроде мужа Хейзл Барбер. Пенсионеры.

— Ты, верно, встретила знакомых, которых не видела тысячу лет.

— Еще бы. В опере всегда кого-нибудь встретишь. — Вопросы, а особенно голос Джозефа встревожили Анну. Она открыла глаза и, притворившись, что натягивает пальто на плечи, искоса взглянула на мужа. Но он смотрел на дорогу с самым обычным выражением лица.

В спальне она сразу бросилась к шкафу — переодеться в платье потоньше. Внутри по-прежнему полыхал жар. К двери приближался Джозеф: он поднимался по лестнице, впечатывая в ступени каждый шаг. Ничего хорошего это не предвещало. Наконец он вошел и плотно закрыл за собой дверь.

— Вот что, Анна. Я ждал всю дорогу. Я предоставил тебе все возможности признаться. Но ты предпочла умолчать.

Так. Надо удивиться.

— Господи! Ты о чем?

— Актриса ты прекрасная, но не надейся — не поможет. Потому что я там был. Я приехал рано, еще до последнего антракта, и все видел.

— Что все? Может, хоть объяснишь, о чем речь?

— Анна, прекрати! Я не вчера родился. Ты проговорила с ним целых пятнадцать минут.

— Ах, вот ты о чем! — воскликнула она с притворным облегчением. — Ну да, я повстречала у фонтана Пола Вернера. И что в этом особенного?

— Не просто повстречала! Ты беседовала с ним пятнадцать минут о чем-то очень важном! И не пытайся…

Так. Спокойно. Переходи в наступление. Это лучшая защита.

— А ты-то что делал? Стоял с секундомером? Шпионил, вместо того чтобы подойти и поздороваться, как все порядочные мужья?

— Все порядочные мужья на моем месте тоже понаблюдали бы за своими женами. С немалым интересом! Анна, он пришел туда специально, чтобы увидеть тебя! Он знал, что ты будешь в театре, потому что — я теперь вспомнил! — я сам об этом говорил.

— Нарочно говорил? Чтобы заманить меня в ловушку?

— Как у тебя язык повернулся? Что за грязные подозрения?

— А откуда у тебя грязные подозрения?

— Не заставляй меня оправдываться! Номер не пройдет. Он пришел с тобой повидаться — это раз. Ты соврала мне — это два! Вот они, голые факты. Выводы очевидны.

— Я не врала! Я просто не подумала, что об этом стоит упоминать.

— Почему?

— Почему?.. — Она запнулась. — Потому что это ничего не значащая встреча. Самая обыкновенная. Я же не показываю тебе по вечерам список людей, которых мне случилось встретить за день.

— «Случилось встретить»! — передразнил Джозеф. — Хорошенький случай! Ты, наверное, встречаешь Пола Вернера каждый день, как почтальона или разносчика молока. Кто я, по-твоему? Осел, да? Хотя… погоди, — медленно проговорил он. — Может быть, ты действительно встречаешь его каждый день? И ничего необычного в этом нет?

— Какая чудовищная глупость! Ты что, не в своем уме?

— Нет, в своем! И мыслю вполне четко. И желаю знать, зачем он приходил и о чем вы говорили? Ну? Я жду.

Она много раз наблюдала вспышки его гнева по самым разным поводам: из-за детей, из-за бытовых мелочей. Но ни разу не видела такой холодной, глухой ярости. Надо сосредоточиться, собраться с мыслями. На карту поставлено все.

— О чем мы говорили? Дай-ка припомню… Об опере, разумеется. О молодом теноре. Потом он, как всякий воспитанный человек, справлялся о здоровье моих домашних… Да ни о чем серьезном, если разобраться.

Джозеф изо всей силы треснул вечерней газетой по спинке стула.

— Нет! Так дело не пойдет! Он схватил тебя за руку! Ты вырвалась! Я все видел! Я видел твое лицо, когда ты уходила в зал. И его лицо тоже. Так о новом теноре не разговаривают. Анна, чего он хотел от тебя? Отвечай, чего он хотел?!

Она опустила голову. Перед глазами все плыло, будто она вот-вот потеряет сознание.

— Мне плохо, — пробормотала она.

— Если плохо — сядь. Или ложись в постель. Но ты все равно ответишь, не отвертишься.

Она села, сжав голову руками. Селеста включила на кухне радио, как всегда чересчур громко. Анна расслышала несколько тактов старинной музыки. Потом Селеста, видно, опомнилась и убавила звук. Во дворе напротив просигналила машина. В спальне стояла звенящая тишина. Джозеф замер, ожидая ответа. Сколько прошло времени, она не знала. Минута? Пять минут? Она подняла голову.

— Ну? — произнес Джозеф.

Захотелось крикнуть: сжалься! оставь меня в покое! я больше не могу, я не выдержу!

Она молчала.

— Ну? — повторил он.

Она поняла, что все бесполезно. Облизнула пересохшие губы, вздохнула и заговорила:

— Он приглашал меня пообедать с ним в ресторане. Я не хотела рассказывать, потому что знала, как ты рассердишься. У тебя ведь с ним какие-то деловые переговоры. Короче, я поняла, что всем в результате будет очень неловко, и решила справиться с этим сама. — Она умолкла. Ее била дрожь.

— Ну и как ты справилась?

— Разумеется, отказалась. И попросила его никогда впредь не обращаться ко мне с подобными приглашениями.

Она подняла голову, встретила взгляд Джозефа. И не отвела глаз. Прошла минута. Другая. Он отвернулся.

— Сукин сын, — тихо выругался он. — Благовоспитанный, рафинированный сукин сын. Заводит шашни с женой… за спиной у мужа…

Он прошелся по комнате. Подошел к окну. Отодвинул штору и выглянул в темноту. Потом снова повернулся к Анне:

— Значит, он в тебя влюблен?

— Почему? Оттого, что пригласил меня в ресторан?

— Господи! Как ты глупа! Или наивна? В твоем-то возрасте! А что, по-твоему, ему было нужно?

— Он просто пригласил меня в ресторан.

— В городе полно женщин помоложе, которых можно пригласить в ресторан и далее, куда ему надо. Нет, тут концы с концами не сходятся.

— Но ведь некоторые мужчины… так и поступают. Он увидел меня на ужине, я ему… просто понравилась. Разве так не бывает?

— Ухажер нашелся! Волокита! За чужой женой! После того ужина ты его еще видела?

— Нет.

Джозеф провел рукой по вспотевшему лбу:

— Странно… Знаешь, я тебе не говорил, но на ужине он так на тебя смотрел. Я еще тогда почувствовал, что дело нечисто. Но решил не делать из мухи слона и выбросил из головы все подозрения. Убедил себя, что это ерунда.

— Но это действительно ерунда, — тихонько сказала Анна. — Мало ли ловеласов на свете. Возможно, я показалась ему интересной, оттого что он знает меня так давно.

Как же отвратителен этот обман, эта вкрадчивая, пошлая ложь. Говорить о Поле такие гадости! Но у нее нет выбора. Она защищает не только себя. Все они зависят от слов, которые она скажет. В которые Джозеф поверит.

Внизу хлопнула дверь. Из кухни донеслись голоса. После тренировки Эрик всегда безумно голоден и не может дотерпеть до ужина. Если Джозеф ей не поверит, жизнь Эрика поломается в третий раз!

Как сплетены, как нерасторжимо связаны наши жизни. Зло вползло точно змея и, свернувшись кольцами, коснулось всех: Джозефа, меня, Эрика, Айрис и ее детей. И Пола. Да-да, Пола. Мы, сами того не желая, причиняем друг другу столько страданий. Никого не уберечь.

— Анна, ответь мне. Я должен знать. Я уже задавал тебе этот вопрос, и ты всегда отрицала, но теперь я спрашиваю тебя еще раз: тогда, давным-давно, вы любили друг друга?

— Нет. Никогда.

— И между вами никогда ничего не было?

Она почувствовала, что кулаки у нее крепко сжаты и ногти впиваются в кожу. Разжав руки, она вдохнула поглубже.

— Ничего и никогда.

— Ты можешь поклясться?

— Джозеф, тебе мало честного ответа?

— Пускай это глупо, но мне станет легче, если ты поклянешься. Здоровьем Эрика, Айрис и детей. Тогда я поверю, что это правда.

Все. Она загнана в угол. Она в самом деле очутилась в углу комнаты, и ей померещилось, что стены не расходятся под прямым углом, а сужаются, вот-вот сомкнутся, и ей из этой ловушки не выбраться.

— Я не буду клясться. Я не могу клясться их жизнью.

— Почему? Анна, прошу тебя!

— Во-первых, это оскорбительно. Выходит, так ты мне не веришь?

— Я не думал тебя оскорблять, просто…

— А во-вторых, можешь считать меня суеверной, но здоровьем клясться опасно.

— Почему? Боишься, что с ними что-нибудь случится? Скажешь правду — не случится!

— Джозеф, оставь их в покое.

— Тогда просто поклянись. Скажи: клянусь, что между мною и Полом Вернером никогда не было отношений, в которых мне было бы стыдно признаться мужу.

В глубинах объятой ужасом души неожиданно пробудилась и воспрянула ожесточенная сила. Она снова пошла в атаку:

— Знаешь, Джозеф, теперь мой черед рассердиться. Почему ты меня унижаешь? Что это за семья, где муж и жена не доверяют друг другу?!

— Я хочу верить… — Джозефа смутил ее внезапный гнев.

— Так верь!

В его глазах блеснули слезы.

— Анна, я не вынесу, если… Мир и без того зыбкое, ненадежное место: не знаешь, куда ступить. Рядом должен быть человек, опора, незыблемая опора… Если я утрачу эту опору… Ты знаешь, что я пережил, через что прошел — и не сломался, но если окажется, что ты… — Голос его прервался, он судорожно сглотнул. — Тогда мне лучше умереть на этом месте. Да поможет мне Бог.

— Ты не утратил опору, — тихо сказала она. — И никогда не утратишь.

— Я… я знаю, что мне повезло. Такая женщина, как ты, могла получить любого, кого захочет.

Господи, как его жаль. Как жаль нас всех. Напряжение спало. Она заплакала.

— Анна, не надо. Ну не плачь, слышишь. Я уже не сержусь. Я все понял.

Он совершенно не выносил слез. Айрис пользовалась этим еще в раннем детстве. Папа все для тебя сделает, только перестань плакать.

— Сволочь! Сукин сын! — бормотал Джозеф. — Поставил тебя в такое положение! Пускай лучше не показывается мне на глаза!

— Не покажется.

В дверь постучали.

— Это я, Эрик. Селеста зовет ужинать.

— Мы сейчас спустимся, — ответил Джозеф.

— Я не хочу есть, — сказала Анна. — Иди, поужинай с Эриком.

— Нет-нет, а то мальчик заподозрит неладное. Умойся, и никто ничего не заметит.

Анна припудривала покрасневшие веки и думала: даже самые «открытые» лица служат для сокрытия истины. Ну у кого, как не у нее, открытое, честное лицо? Она склонилась над зеркальцем. Да, вполне невинное и совсем еще молодое. И красивое. Удивительно: всего-то сочетание линий, а какой властью оно обладает! Да-да, оно властно над мужчинами. Пол любит ее — и нет ему покоя всю жизнь. Джозеф обожает ее — и верит каждому ее слову. Она вздохнула. Джозеф вообще доверчив и простодушен. Видит в каждом только хорошее, а на недостатки закрывает глаза. Будь сегодня на его месте Пол, ей бы так легко не выкрутиться. Его тонкий изощренный ум проник бы вглубь, до дна, насквозь. От Пола ничего не утаишь.

Завтра придется рассказать ему о том, что случилось. И снова наступит тишина. Другого выхода нет.

Ах, если бы она могла поговорить с Джозефом начистоту, избавиться от тягостного бремени лжи, освободиться от тайн. А в придачу и от всего остального, от обломков собственной жизни, от семьи, которую она любит больше всего на свете? Нет. Никогда. Надо жить и нести свое бремя в одиночку. Как сказал Джозеф? «Да поможет мне Бог»?

Что ж… Да поможет мне Бог.

36

Айрис бежит среди огромных, древних деревьев. Бросается вправо, влево, ищет, возвращается, снова ищет и снова устремляется вперед. Лесу нет конца. Не виданные никем и никогда стволы тянутся вверх, точно колонны античного храма, но наверху не купол, а темные, лохматые кроны; мерно и мягко покачиваются они на фоне неба. Она знает, где находится: это Мьюрские секвойные леса, к северу от Сан-Франциско. Она никогда там не была, но точно знает их название. И знает, что это — сон.

Она бежит все быстрее. Останавливаться нельзя. Надо спешить, торопиться, ведь потерялся Стив. Он где-то здесь, среди бесконечных деревьев. Как же это произошло? Почему его никто не видел? Как может ребенок, человек, взять и исчезнуть без следа? Она пытается сдержать слезы: в панике можно потерять рассудок, а она должна думать, сосредоточиться и думать — где найти, как вернуть ее мальчика. «Вы его не видели?» — кидается она к деревьям, потому что это уже не деревья, а люди, высокие люди, но уста их сомкнуты. Нет ответа. Ну неужели никто, совсем никто его не видел? Вспомните! Умоляю вас, вспомните! Он же совсем маленький!

«Мама!» — кричит она женщине с маминым лицом. Но оно неприступно. Нет ответа.

«Папа! — кричит она. — Помоги мне, папа!» Он склоняется к ней, протягивает руки. Но лицо не папино. Это — Пол Вернер. Он смотрит на нее с жалостью, шевелит губами. Что он говорит? Она напрягает слух, но тщетно — лицо растворяется в тумане. Его уже нет. Она кричит: «Папа! Отец!» И думает — я теряю рассудок.

Она обезумела. В груди боль. Боль ширится, поднимается к горлу, боль ярко-красного цвета. Как можно так страдать и все-таки жить? Но где-то здесь, рядом, ее ребенок — он плачет, он ищет ее. Он близко, он никуда не мог деться. Но она уже обежала весь лес, она бежала и бежала сквозь полосы света и тени деревьев, а его нигде нет. Какая мука, какое отчаянье. Где он? Как можно жить без него?

На темном потолке — полоса света, проникшая из коридора сквозь приоткрытую дверь. Она поворачивается, чтобы уткнуться в плечо Тео, и луч на миг попадает ей в глаза. Уж не кричала ли она во сне, в этом кошмаре? Нет, похоже, что нет. Тео спит очень чутко, но он даже не пошевелился. Откуда такой чудовищный сон? Она дома, рядом муж. За стеной в своих кроватках спокойно спят дети. Откуда эта мука? Это отчаянье?

В спальне очень холодно; в такие ясные зимние ночи морозный воздух всегда проникает в дом. Не хочется вылезать из-под одеяла, но — надо, непременно надо. В комнату Стива она пробирается на цыпочках, стараясь ни на что не наткнуться в темноте: сон у него тоже очень чуткий. У самой кровати наступает на плюшевого кота. Стив всегда засыпает с ним в обнимку, но где-то между явью и сном обязательно спихивает на пол. Стив лежит, точно маленькая кочка под большим ровным одеялом: на животе, уткнувшись макушкой в деревянное изголовье. Такой крошечный, беззащитный малыш. Даже дыхание его различишь не сразу, оно тоже маленькое, короткое. Как его жизнь.

Она бесшумно возвращается в спальню. Пока ее не было, Тео повернулся во сне, раскинулся на ее половине кровати. Она забирается в тепло, под его теплую руку. И вспоминает, что не зашла ни к Джимми, ни к Лоре. Но это не страшно. С ними все в порядке. Щеки у нее до сих пор холодные и влажные — от наполовину высохших, наполовину стертых слез.

37

Порывистый ветер сбивал с ног. Выйдя из Карнеги-Холла, они с трудом, почти ощупью двинулись к автомобильной стоянке. Тео не прятал лица, наоборот: подставил его морозу и ветру, и они обожгли и вознесли, оторвали его от земли, как «Реквием» Верди, который только что звучал в зале и пел ему об одной-единственной смерти. И будет петь о ней всегда.

На углу собралась небольшая толпа: одни ловили такси, другие ждали, когда переключится светофор и они смогут перейти улицу. Мелькнуло смутно знакомое лицо. Мелькнуло — пропало — появилось вновь. Тео вгляделся и, секунду поколебавшись, окликнул — уже уверенно, без тени сомнения:

— Франц! Брюннер!

— Тео! Mein Gott![3] Я слышал, что ты в Нью-Йорке, но не мог тебя найти…

— Какими судьбами? — воскликнул Тео и, вспомнив об Айрис, представил: — Это Франц Брюннер, один из лучших адвокатов Вены. Мы вместе выросли. Айрис, моя жена.

Франц рассмеялся:

— Тео слишком щедр на комплименты. А я слишком стар, чтобы быть его ровесником.

— Послушай, не можем же мы стоять здесь, на ветру! Пойдем посидим где-нибудь.

Под яркими люстрами «Русской чайной» они разглядывали друг друга долго и пристально.

— Хорошо выглядишь, Тео! Ты нисколько не переменился и, похоже, доволен жизнью.

— Ты тоже почти не…

— Не надо. Я постарел и прекрасно об этом знаю.

Франц был бел как лунь. По правой щеке тянулась складка: неудачно, валиком, затянувшийся шрам. Когда Франц говорил, складка нервно подергивалась.

— Так какими судьбами? — снова спросил Тео.

— По делам. Торгую вязаными вещами. А живу я в Израиле.

— А как же юриспруденция?

Франц пожал плечами:

— Израиль битком набит бывшими адвокатами из Германии и Австрии. Наши дипломы там никому не нужны. Но расскажи о себе…

— Тогда давай что-нибудь закажем, — прервал его Тео. — Закажи ужин. Нам надо поговорить обстоятельно. Нет, давай иначе. Поехали к нам в гости. Это недалеко, всего час на машине. Погостишь у нас денек-другой.

— Ich kann nicht, ich fahre morgen ab. Простите, миссис Штерн, я с английским пока не в ладах. Учил его тысячу лет назад в университете, но все время забываюсь и начинаю говорить по-немецки. Я хотел сказать, что завтра утром улетаю домой. — Он повернулся к Тео: — Ну, расскажи о себе! У тебя дети?

— Два мальчика и девочка. А у тебя?

— У меня нет. И я потерял Марианну… Но снова женат. На вдове со взрослыми дочерями. У меня неплохая работа. Жизнь в Израиле довольно тяжелая, но это теперь наш дом. Я слышал… как это по-английски? По слухам? В общем, я слышал, что ты в Нью-Йорке. Но в телефонной книге не нашел. О, в Европе нью-йоркская телефонная книга ценилась в те времена на вес золота! В ней можно было отыскать родственника, какую-нибудь четвероюродную сестру вашего дедушки или просто доброго человека, который бы вам посочувствовал — просто по-человечески пожалел. Некоторые получали вызовы от нью-йоркских родственников и вырывались из ада.

— Я не был в Нью-Йорке во время войны. А в сорок шестом снимал комнату.

— Ach, so! Вот как… Лизл, когда узнала…

— Что ты сказал?

— Я сказал: Лизл узнала, что…

Тео выпрямился:

— Боже Всевышний! Что ты говоришь? Какая Лизл?

Франц остолбенел:

— Как это какая? Лизл, твоя жена, — пробормотал он.

— Франц! Лизл нет в живых.

— Да, да, я знаю.

— Она погибла в Дахау вместе со всей семьей. Бестактно с твоей стороны напоминать нам об этом. Мы никогда не произносим ее имени!

Лицо Франца словно окаменело. Он сидел и, не моргая, глядел в пустоту. Наконец сказал:

— Она не погибла в Дахау. Я думал, ты знаешь. Думал, что комитет, люди из Тель-Авива, сообщили…

— Черт побери, Франц! Будешь ты говорить? Или я сейчас душу из тебя вытрясу?! Говори!!!

— Тео! Тео! — Айрис положила ладонь ему на руку.

Мужчина за соседним столиком обернулся и тут же испуганно уткнулся в тарелку.

— Не знаю, с чего начать, — растерянно проговорил Франц. — Боже правый, я…

В Тео проснулась звериная ярость.

— Начинай сначала! Или ты завтра никуда не уедешь! Говори, что ты знаешь? — Заметив, что Франц покосился на Айрис, Тео заорал: — Говори при ней! Все говори! Черт тебя побери, Франц! Я должен все знать!

И, глядя на солонку, стоявшую посреди стола, Франц заговорил:

— Я встретил Лизл в Италии, зимой сорок шестого. Я еще до этого пытался выехать в Палестину, но англичане нас не пропустили. Тогда я как раз готовился ко второй попытке, подыскивал какую-нибудь старую посудину, которая рискнет прорваться через блокаду на море. Нас собралось несколько сотен. Одни прошли лагеря, другие пережили войну с фальшивыми документами.

— А она? С фальшивыми документами? — Тео точно током колотило. Казалось, сейчас лопнет голова. Или бред кончится. Или его стошнит.

— Нет, документов у нее не было.

— А как же тогда?

Франц поднял глаза:

— Тео, ее нет в живых. Я знаю точно, я был при этом. Какой прок в нашем разговоре? Давай оставим все, как есть…

Тео задрожал всем телом:

— Я должен знать. Иначе ты никуда завтра не полетишь, слышишь, ты?

Франц вздохнул. Набрал в легкие побольше воздуха, как ребенок, который собирается читать стихи перед классом.

— Раз так, ладно. Они пришли в первую же неделю после аншлюса. После вторжения. Немцы. Пришли в дом — за всей семьей. Родители Лизл считали, что влиятельных, известных в городе лиц тронут в последнюю очередь, что их положение в обществе им поможет. Оказалось — наоборот. А многие люди помельче успели спастись… В общем, они пришли. Ранним утром, холодным и дождливым. Ребенок болел, у него был жар. Она умоляла оставить их дома, не выводить его на улицу в такую погоду. Ей предложили — если желает — ребенка с собой не брать. «Хочешь — бери, хочешь — оставь одного в доме, дело твое». Когда выходили, один солдат сдернул со стены картину. Его начальник, офицер, очень рассердился: «Ничего не ломать! Дом первоклассный, он нам понадобится». И они поняли, что не вернутся сюда никогда. Везли их двое, в эсэсовской форме. Ребенок всю дорогу кричал. Его не успели утром покормить.

Айрис всхлипнула. Заплакала.

— Перестань! — свирепо одернул Тео.

— Через несколько дней у ребенка открылась пневмония, и он умер. Сначала все остальные были в лагере вместе, потом их стали партиями отсылать в Польшу. Ах, Тео, ну ты же все это знаешь! Все, весь мир знает, как это было. Даже те, кто ничего не хотят знать.

— Продолжай!

Франц снова остановил взгляд на солонке.

— Старики… Их быстро отправили в печи. Тех, кто помоложе и посильнее, определили на работы. И она… Там была мастерская, они выделывали кожаные вещи для армии — ремни, перчатки… она там долго работала. — Он сглотнул и продолжил ровным тусклым голосом: — Потом… прошло много времени, я не знаю сколько… Может, год или два. Нет, вероятно, даже больше, я точно не помню…

— Не важно когда! Говори — что! Что произошло?

— Ну, в общем, однажды пришли офицеры. Какие-то высокие чины из гестапо. Они выбирали… ну, ты знаешь, как это было… искали девушек. Красивых, светловолосых, похожих на ариек. Для штабного борделя. — Франц помолчал. И, метнув на Тео испуганный взгляд, добавил: — Их забрали и поставили на плече клеймо: «Только для офицеров».

Тео поднялся, резко отодвинув стул. Стол пошатнулся, опрокинулся стакан с водой, вода залила скатерть и начала медленно капать на пол.

— Тео, пожалуйста, не надо слушать дальше, — прошептала Айрис. — Мистер Брюннер, Франц, не надо, это же бессмысленно. Довольно!

Тео сел.

— Франц, не заставляй тянуть из тебя клещами. Я хочу знать все, что ты вспомнишь. До последнего слова. А ты, Айрис, заткнись.

— Она рассказала… Она призналась, что не сошла с ума благодаря одной девушке, проститутке из Берлина, которая твердила им: «Послушайте, они же до вас, до вас настоящих, не дотрагиваются. Это не вы, это просто тело, кожа, понимаете? Ну, если б вас заставили убирать дерьмо голыми руками, вы ведь не стали бы потом презирать свои руки, верно? Не отрубили бы их? Не отрезали? Сейчас — то же самое. Это просто грязь, дерьмо, говно»… Простите, — добавил Франц, обернувшись к Айрис. — И она отключилась. Стала жить в надежде, что немцы когда-нибудь проиграют войну. Их регулярно проверяли врачи — на предмет венерических заболеваний. Жестокие, бессердечные. Лизл была потрясена, она привыкла к совсем другим врачам и все не могла поверить. Она говорила, что вообще оказалась очень наивна, слишком плохо разбиралась в людях… Однажды ее узнал один человек. Адвокат. По фамилии Дитрих. Из Вены.

— Я его знаю! — воскликнул Тео. — Сволочь! Из первых фашистских прихвостней.

— Он играл с ней до войны в квартете, который собирался у кого-то дома. Кажется, у ее родителей.

— У моих. Музыкальные вторники моего отца. Она иногда аккомпанировала на рояле.

— В общем, он ее вспомнил. Вскоре ее перевели обратно в мастерскую. Естественно, он похлопотал. Она восприняла это как величайшее благодеяние. Наивная, невинная душа. Война-то подходила к концу, и многие звери вдруг вспомнили о «человечности». Надеялись, что кто-нибудь из несчастных выживет и замолвит за них словечко, когда придет возмездие… Короче, мы встретились в Италии. Она меня поначалу не узнала, я похудел почти на тридцать килограммов. Я не узнал ее лишь в первое мгновение… Она постарела. Можно было подумать, что ей хорошо за тридцать. Но все-таки, все-таки… она была красива. Даже этим чудовищам не удалось лишить ее красоты. Несколько недель мы околачивались в Генуе. Народу все прибавлялось. Живые трупы с бритыми головами, с язвами на теле сползались со всей Европы — из тайных укрытий, из лагерей. Многие бежали с востока, от русских. И все с одной мечтой: выбраться из Европы и позабыть о ней раз и навсегда. Я с небольшой горсткой товарищей ждал транспорта в Палестину. Мы получали жалкое пособие от «Джойнта»[4] и просиживали эти гроши в дешевых кафе. Сидеть можно было часами — как когда-то, а может, и теперь в Европе — за бокалом вина или чашкой кофе. Мы грелись на солнышке и пытались осознать, попробовать на вкус мирную, нормальную жизнь, в которой можно не бояться. И говорили о будущем. Мы уговаривали Лизл ехать с нами. Все думали, что ты погиб. В те дни в воздухе носилось столько разных слухов. В любом месте, где собирались такие, как мы, велись списки: с именами, датами, адресами. Каждого новоприбывшего допрашивали с пристрастием, сверяли показания. Вы не видели такого-то? Не слышали о таком-то? И один человек, чей знакомый сидел в лагере вместе с французскими евреями, сказал, что тебя забрали в Париже и ты вряд ли жив. Потом еще кто-то приехал из Франции и подтвердил, что сразу после падения Франции тебя видели в эшелоне, уходившем в лагеря на восток. Причин не поверить не было. У нее погибли все: родители, братья, ребенок. Почему, каким чудом муж мог остаться в живых? Господи Всевышний, каких же храбрых людей я видел! Сколько они вынесли, выдержали!.. — Франц умолк. Перевел взгляд на стену.

И снова заговорил:

— Помню один ужасный эпизод. Среди нас, ждавших корабля, был пожилой доктор. Страданий он, как и все мы, хлебнул через край и жил, как все мы, считая спасение абсолютным, безусловным чудом. Уравновешенный, твердый и очень добрый человек, он поддерживал многих, кто был на грани нервного срыва, вел с ними долгие разговоры, тактичные, мудрые, дарил им надежду. Он сам был для нас — надежда и опора. И вот сидели мы как-то… Я, помню, ел макароны: все наесться не мог… Сидели мы в кафе, и вдруг наш спокойный, сильный, трезвомыслящий доктор вскочил и побежал через площадь. Там стояли какие-то вооруженные люди, карабинеры, и болтали с хозяином магазина. Доктор схватил за ствол одно ружье и страшно закричал, попытался выдернуть. Представляешь: солнце, Италия, тихая площадь, а он кричит, точно обезумел. Они стали отбирать ружье… Доктора застрелили. Убили — на солнце, на тихой площади. И он лежал там, наш добрый мудрый доктор. После этого Лизл переменилась. Она словно поняла — так, кажется, она и сказала, — что нельзя заблуждаться на свой счет и рассчитывать на будущее. У таких, как мы, нет будущего, мы не можем вернуться к нормальной человеческой жизни. Верить и надеяться нам уже не по силам. Так вот… Корабль за нами в конце концов пришел. Старая, полусгнившая калоша, она едва держалась на плаву. Однако нас это нисколько не тревожило. Единственной нашей заботой было прорваться через английские заслоны. Отплывали ночью, без сигнальных огней. На палубе разговаривали только шепотом. И медленно, но верно пробирались по Средиземному морю в Палестину. Людей на корабле — не протолкнешься. Везде вонь, грязь, все страдают морской болезнью. Дети в трюме изнывают, скулят, ревут, многим взрослым тоже не хватает сил и терпения… Но мы старались держать себя в руках. А еще всех мучил страх, и чем ближе к берегам, тем напряженнее высматривали мы на горизонте державшие блокаду английские корабли. Мы, как водится, вели бесконечные разговоры, и однажды кто-то упомянул о своей встрече с немецким евреем, которому удалось бежать в Штаты, и в Европу он вернулся солдатом американской армии. Он всюду носил с собой список некоего доктора Вайсингера, уехавшего из Вены в Америку еще в тридцать четвертом году. В списке перечислялись венцы, которых занесло в Нью-Йорк, и среди них был Теодор Штерн. Понимаешь, такие листки непременно переписывались, распространялись, они и помогали выжившим найти друг друга. Тео, ты, наверное, знаешь доктора Вайсингера?

— Он умер несколько лет назад. Прозорливый человек. Уехал сразу, в самом начале, когда никто и не подозревал, что нас ждет.

Тео говорил и не узнавал собственный голос. Какой-то чужой, неестественный. Настоящий его голос звучал бы сейчас не так! Он должен стонать и выть, взывать к небесам и изрыгать проклятия…

— Собеседник наш достал из кармана список, и мы нашли твое имя, с венским адресом. Нью-йоркского не было, но сомнений тоже не было. Ты спасся. Я сказал Лизл, что, как только мы доберемся до Хайфы, она сможет написать в Америку и тебя быстро найдут. Да… Я и сам мог бы найти тебя, когда ее не стало. Не знаю, почему я этого не сделал. Вроде решил с чьих-то слов, что израильские власти в таких случаях уведомляют родственников. Не знаю… Когда тебя и всех вокруг тебя в одночасье сметает смерчем, а потом опускает где-то, неизвестно где, и предлагает начать жизнь заново — наступает отупение. Летаргия. И не знаешь, с чего начать… Мы с Лизл подолгу разговаривали. Просиживали на палубе допоздна. В трюме было душно и очень шумно.

— Расскажи, что она говорила. Все, до последнего слова, — попросил Тео через силу. Казалось, сердце вот-вот разорвется. Но он знал, что должен, обязан выслушать все до конца, иначе… Иначе сердце тоже разорвется.

— Трудно припомнить. Дни долгие, однообразные, столько всего переговоришь. И при этом ничего толком не скажешь, верно? Кое-что она повторяла по нескольку раз. «Я почти не помню Тео. Помню лишь, что мы делали вместе… Помню, как шли по Марияхильферштрассе и купили обручальные кольца. Тео захотел купить сразу, а я спросила: „Разве ты не поговоришь прежде с папой?“ Он сказал, что, конечно, поговорит, но папа же все равно согласится — значит, можно смело покупать кольца… Это я помню, — добавила она и засмеялась. — А лица его совсем не помню». А еще она вспоминала, как вы катались на лыжах. Особенно какой-то день в Доломитах. Вы катались чуть не до ужина, а после играли дуэтом, и все постояльцы гостиницы собрались послушать. Такие эпизоды всплывали у нее в памяти, как картинки. А еще она говорила: «Мы были так молоды. Неужели бывает такая безмятежная молодость?» Такие вот разговоры… А еще она подолгу молчала. И я тоже. У каждого свои мысли, свои воспоминания. Этот корабль вез непомерный груз: столько тяжелых мыслей, тяжелых воспоминаний! И по контрасту — дивные, теплые, как парное молоко, ночи, прекрасное море… Только в ту, последнюю, ночь разыгралась непогода. Лил дождь, ветер бил в борт, и корабль наш переваливался с боку на бок. Многих тошнило, даже тех, кто обычно держался. Мы с Лизл прошли на крытую палубу, но туда все равно заносило капли дождя, и вообще воздух был сырой и туманный. «Здесь так чисто, — сказала она тогда. — А я такая грязная, Франц». Я, помню, успокаивал ее, говорил все, что положено в таких случаях, а она в ответ: «До меня же никто не захочет дотронуться». Я снова спорил, снова говорил дежурные слова… И тут она сказала: «Интересно, сколько людей вот такой же темной, непроглядной ночью шагнули с корабля за борт?» — «Зачем, зачем такие черные мысли?» Я не на шутку встревожился. Она ответила, что мысли вовсе не черные, что это очень светлая, чистая смерть — погрузиться в чистую, прозрачную воду… Лизл часто произносила слово «чистый»… «Погружаешься в воду, будто входишь в чистую, уютную комнату, где сможешь отдохнуть, где уже постелена постель и свет приглушен и ласков…» Я не знал, что и думать. Такие разговоры мне было слышать не впервой. После всего, что мы пережили, почти у каждого случались подобные минуты. А потом надежда брала верх, и люди жили дальше. Но все же я был начеку. Уговаривал ее спуститься в трюм: мол, уже поздно, пора спать. «Нет, — ответила она, — там вонь и грязь. А здесь чистый воздух, свобода». Я сказал, что в таком случае тоже останусь. Она возражала, но я остался.

Франц поднял глаза:

— Только я заснул. Тео, я заснул. А когда проснулся, ее не было. Вот и все.

Под рубашками, в среднем ящике, лежат фотографии его родителей. В эту кожаную дорожную папку он положил их когда-то, отправляясь через Париж в Америку. Что, какое предчувствие заставило его сунуть их в последнюю минуту в чемодан? Не сделай он этого, лица родителей остались бы лишь в памяти тех немногих, которые знали их и до сих пор живы. Пока живы.

Айрис задержалась внизу. Домой ехали молча: она даже не пыталась искать слова утешения и он ей за это благодарен. Потому что слов таких просто нет… Раскрывая папку, он подумал, что Айрис, должно быть, ее видит, когда убирает в шкаф его вещи. Но она никогда не упоминает о фотографиях, и за это он тоже благодарен.

Родители снимались в тот период жизни, когда молодость сменяется гордой, достойной зрелостью. Люди средних лет. Отец в элегантном офицерском кителе времен Первой мировой; лицо соответствует форме: строгое, почти суровое. Мама в платье из модного тогда мягкого шелка, с кружевом на подоле; жемчужные бусы спускаются до самого пояса. Она была стройной и держалась очень прямо. «В моем детстве девочек учили не горбиться», — говорила она всегда. Так же ли прямо, не горбясь, вошла она в этот фургон, или товарняк, или в чем там они возили людей на смерть?

Он вглядывался в лица. В последнее время он уже может на них смотреть. Потом, выдвинув из рамки мамину карточку, он вынул ту, что была спрятана под ней, ту фотографию, на которую так и не смог, не нашел в себе сил взглянуть ни разу за все эти годы.

Она смотрит прямо на него. С улыбкой? Без улыбки? Трудно сказать. Уголки ее рта всегда чуть приподняты. А вот глаза улыбаются. Да-да, улыбаются. Или это тоже обман, причуда природы, поселившей в этих глазах радость навсегда и вопреки всему? Даже когда она хмурилась и сердилась, глаза все равно смеялись. Светло-карие, с прозеленью. Кошачьи глаза. У нее на коленях сын, с тряпичным мячиком в руках. Он помнит, как покупал этот пятнистый легкий мячик. В магазине на Грабен. Фрицель закатил его однажды под диван, и пришлось диван отодвигать… Одна ножка поджата, другая свисает, а на ней… Тео пригляделся. Да-да, вон ямочка на мягкой, круглой младенческой коленке.

Лизл, любимая моя Лизл, что плохого ты сделала? Кому? А я-то думал, ты умерла быстро, не мучаясь. Господи, как же ты смогла так долго прожить?

Дверь спальни открылась, на фотографию упал свет из коридора. Айрис подошла неслышно; встала рядом и долго, очень долго рассматривала фотографию. Тео заметил в ее глазах страх. Словно она поняла: что-то в их жизни изменилось. И что-то еще изменится. Ему стало жаль ее. Нелепо — жалеть Айрис. Ведь она жива!

— Бедняга Франц, — произнес он. — Я так ругался.

— Ничего. Он не обиделся, — ответила она тихонько.

Он заплакал. Она притянула его голову себе на плечо, обняла и стояла молча. И все понимала.

38

Тео предался скорби. Искаженная отчаяньем душа его застыла, равнодушная ко всему вокруг. Айрис сострадала ему, скорбела с ним вместе, но через полгода ее силы почти иссякли.

В тот вечер, когда они простились с Францем Брюннером на углу Пятьдесят седьмой улицы, она предложила повести машину, но Тео, не ответив, сел за руль и резко рванул с места. Крепко сжатый рот его походил на шрам — нет, на открытую рану! Они вполне могли разбиться и вовсе не доехать до дома. Но Айрис боялась другого. Вдруг с Тео произошло необратимое? Наверняка! Да и как может быть иначе?

Семья сплотилась вокруг Тео, протянула ему любящие руки. На следующий день, прямо с утра, пришел папа и молча обнял зятя. Мама, как всегда, дала волю слезам: она заново оплакивала погибшего брата и его близких.

— Какая была прелестная девочка! — сказала она, когда Тео вышел из комнаты. — Прямо стоит перед глазами: в саду, возле дома Эли. С бархатным обручем на белокурых волосах. Как Алиса в Стране чудес. — И вдруг без всякой связи, но с тем же безотчетным ужасом добавила: — Я видела, как насиловали девушку. Давно, еще в Польше.

— Ты никогда мне не рассказывала! — воскликнул папа.

— Такие воспоминания хочется похоронить.

Эрик, прежде не знавший истории семьи, был потрясен. Разумеется, о фашистских зверствах он слышал, но отчего-то они всегда казались ему преувеличенными, ненастоящими. Словно из страшной сказки.

Тео не пропустил ни единого рабочего дня. Поначалу Айрис очень за него боялась. Она не взялась бы объяснить свои страхи, но они мучили ее неотступно, и она под разными предлогами звонила в больницу несколько раз на дню. К телефону его не звала, просто исподволь выясняла у секретарши, все ли нормально, и с облегчением клала трубку.

Когда бы она ни проснулась, он не спал. Иногда она слышала сдавленные, приглушенные всхлипы. Но та, первая, ночь осталась в прошлом. Теперь он не хотел ни жалости, ни сочувствия.

«У меня насморк», — говорил он, и от этого неуклюжего, детского оправдания щемило сердце.

Он стал необычайно мягок с детьми. «Стив, ты уверен, что вымыл руки? Джимми, сначала допей молоко, а потом получишь сладкое». Даже эти, самые обыденные слова он произносил теперь удивительно нежно.

Однажды она застала их в гостиной: Лора на коленях у отца, мальчики по бокам. Он обнял всех троих, словно пытался оградить, уберечь от напастей. И у него было такое лицо!.. Разом и решительное, почти отчаянное, и обреченное. Трагическое лицо. Она тихо окликнула его. Тео вздрогнул, но очнулся не сразу. Пришлось повторить его имя несколько раз, прежде чем, поморгав и тряхнув головой, он вернулся из далекой, неведомой дали.

Теперь каждый вечер, когда Айрис принимала душ, он доставал фотографию Лизл и мальчика. Ванная примыкала к спальне, и Айрис слышала, как он выдвигает и — долгие, долгие минуты спустя — снова задвигает ящик. Иногда он вынимал карточку даже чаще, а заслышав шаги Айрис, мгновенно прятал. Но она все равно знала, безошибочно знала: он был только что не здесь и не с ней. И вот однажды вместо сострадания ее захлестнуло глухое, бессильное раздражение. Скоро он совсем сотрет снимок, смотреть не на что будет! Тут же устыдившись собственных мыслей, она покаянно и совершенно искренне попросила Бога снять с Тео этот страшный, невыносимый груз и переложить на ее плечи.

Она очень тревожилась за Тео. Сколько может длиться эта скорбная вахта? Сколько выдержит это многострадальное сердце? Ведь он еще и оперирует! И жену с тремя детьми кормит…

Как жесток мир! Как мучает он самых добрых и лучших!

Когда же сострадание и жалость уступили место обиде? Айрис не взялась бы ответить точно. Месяца через три-четыре? Чуть раньше или чуть позже? Не в этом суть. Просто однажды она поняла, что не в силах больше гасить раздражение и скрывать обиду. Может, в тот день, когда ей позвонила одна из секретарш Тео? Как, каким непостижимым образом они узнали? Но — узнали!

«Мы недавно услышали, что произошло с женой доктора, — сказал женский голос. — Такой ужас! В двадцатом веке! Невероятно! Мы все ему безмерно сочувствуем и, поверьте, очень стараемся облегчить ему жизнь здесь, на работе». Айрис учтиво поблагодарила и повесила трубку. Что произошло с женой доктора. Да, ужас. Да, невероятно. Но теперь я — его жена. И я жива, я рядом, я дома. Сколько же он намерен носить этот траур? Вокруг него все ходят на цыпочках: и родители, и Эрик, и немногие друзья, которых посвятили в семейную тайну. Ходят на цыпочках, говорят приглушенно. В доме траур.

Ложится он теперь очень поздно. Что ж, она понимает: ему трудно уснуть. Поначалу она тоже пыталась высиживать с ним вместе, но глаза слипались, голова клонилась, и Тео отсылал ее спать, обещая, что скоро придет.

Однажды ночью она спустилась посмотреть, что он делает. Он просто сидел, сидел в кресле, уставившись в никуда. Потом встал, подошел к роялю. И заиграл: тихонько, чтобы никого не разбудить. И так — ночь за ночью. Звуки шопеновских ноктюрнов долетали до спальни, шептали и плакали о летних садах, любви и звездах.

Она лежала и слушала. Как-то раз, приподнявшись на локте, взглянула на светящийся циферблат. Половина второго. Она лежит здесь уже два часа, а ее муж затерян в ином времени и месте. С другой женщиной.

Наконец Тео поднялся в спальню и, увидев, что Айрис не спит, шагнул к ней, ожидая — как обычно — горячей, жадной готовности. Но гордость — оскорбленная, униженная — не уступала ее собственным желаниям. А вдруг он никогда не хотел ее, никогда не думал о ней? Она отдавалась ему так безоглядно, так страстно, а он в это время думал о…

Нет, не трогай меня. Не приближайся ко мне с этим скорбным лицом. Ей хотелось закричать. Но она молчала. Даже обняла его — безжизненно, точно по обету. Ты же вычеркнул меня из жизни. Меня! Понимаешь? Меня! Не подходи ко мне, пока не станешь прежним. Только… станешь ли?

Она понимала, что ступила на опасный путь. Если не укротить обиду, если поддаться ей… Даже страшно подумать. Но как ее укротишь? В самом центре урагана всегда штиль. Штиль и мертвенный, недвижный ужас. Темнота полнится шорохами, до утра — целая вечность. После таких ночей под глазами у Айрис круги. Румянец на ее щеках не полыхал и в лучшую пору, а сейчас лицо приобрело землистый оттенок, и круги под глазами придавали ему трагическое выражение. А ведь с утра положено выглядеть посвежевшей, отдохнувшей. Ее угнетал собственный вид. И вид Тео, измученного призраками прошлого. За столом во время завтрака висела теперь изнуряющая тишина, прерываемая лишь шуршанием газеты.

Мало-помалу между ними вырастала стена.

В один прекрасный день Тео объявил, что они стали членами загородного клуба. Айрис изумилась. Ведь давно решено, что клубные развлечения не привлекают их настолько, чтобы раскошеливаться на взносы. Ради тенниса? Верно, Тео отличный теннисист, но до сих пор он довольствовался городскими кортами. Из Айрис спортсменка никудышная, так что ей клуб и вовсе ни к чему. Некоторые знакомые супружеские пары в клубе состоят, большинство же находят другие развлечения. Ближайшие их друзья, в основном врачи, выходцы из Европы, любят музицировать и собираются то в одном доме, то в другом — играть квартеты. Потому-то Айрис так изумилась, услышав о клубе.

— Хочу побыть среди легкомысленных людей, — объяснил Тео. — Я устал от серьезности. Хочу, чтобы вокруг танцевали и смеялись.

Но она тоже любит танцевать! О чем он? В чем он ее обвиняет? Гнев вспыхнул и мгновенно погас. Он просто пытается забыться, сменить обстановку. Как же она сразу не поняла? А еще гордится своим умением разбираться в душах, глядеть с чужой колокольни. Бедный, бедный Тео! Надеется, что праздные толпы, новые лица и наигранная веселость принесут забвение и покой. Наивно? А может, нет?

За его напускной веселостью ей виделось нечто совсем иное… Злость? Горечь? Вызов? Мы упустили что-то важное… Оно ускользнуло из рук. Меж пальцев.

Вспомнилось, как когда-то давно, только познакомившись с Тео, она подумала: ему достанется любая. Стоит только захотеть. И вот теперь, в клубе, он постоянно окружен женщинами. Вокруг него вьются и совсем юные девушки, и дамы много старше Айрис, причем он не прилагает никаких усилий, просто стоит у стойки бара, потягивает коктейль или виски — вообще он пьет очень мало, и одного бокала ему хватает больше чем на час, — а женщин словно магнитом притягивает этот умудренный, мягкий взгляд, не восхищенный, но обещающий восхищение. Да еще чуть заметный акцент — не то британский, не то европейский — привлекает и ласкает женский слух… Нет, ей не в чем было его упрекнуть. Но как же хотелось порой дать ему пощечину!

Стоило Тео перешагнуть порог дома, он снова погружался в скорбную печаль. На словах это никак не выражалось, поскольку тема была давно закрыта и запретна. Но его манера, голос, а главное, молчание говорили сами за себя. Скорбь выстужала дом, словно тут непрерывно сквозило из неплотно прикрытой форточки: где щель — непонятно, а дует, дует, дует… Приятели по клубу его бы вряд ли узнали. Там он один, а дома — совсем другой.

Раздвоение личности.

Если б она могла поделиться с кем-нибудь своими горестями! Но ведь это касается только ее одной. Айрис никогда не умела откровенничать, обсуждать личное. И ее уже не переделаешь. Самолюбие — пускай ложное и никому не нужное — не позволяет ей обсуждать столь интимные вещи. Есть лишь один человек, которому можно довериться в крайнем, но все-таки ином случае. Папа. Только об этом и с ним не поговоришь. Он не должен знать, что жизнь дочери хоть чем-то омрачена. Ему необходимо, чтобы семья — и снаружи, и изнутри — была образцовой. Ведь он неисправимый идеалист, и на глазах у него шоры. В Писании сказано, какой должна быть семья, каким традициям ей надлежит следовать. Значит, так тому и быть. Иного не дано.

Она стояла посреди спальни, пытаясь решить, что делать с этим никчемным субботним утром. Тео ушел на клубные корты. На лужайке перед домом поскрипывали качели: дети уже на улице, с Нелли. Надо бы спуститься к ним, а Нелли пускай справляет работу по дому. Еще надо пройтись с Лорой по магазинам: девочка из всего выросла, ей коротки и плащи, и платья. Кроме того, Айрис, как всегда, беспокоится за Стива. Он чересчур замкнут, прямо рак-отшельник. Из школы плетется в одиночку, ссутулившись, повесив голову. А Джимми всегда в кругу друзей, в веселой, шумной компании… Но сейчас у нее нет сил вникать в детские проблемы. Нет сил двинуться. Сделать шаг. Поднять руку…

Зазвонил телефон.

— Приходите-ка сегодня к нам обедать, — сказала мама.

— Тео обедает в клубе. И вы только что вернулись из Мексики. Разве гости сейчас кстати?

— Вы не гости, а семья. И Эрик приедет из Дартмута. Он звонил вчера вечером, сказал, что к полудню будет здесь. Так что приходи. А Тео может забежать попозже. И детей приведи.

— Не надо, они прекрасно играют дома. Нелли за ними приглядит. Я приду одна.

В последнее время ей не хватает терпения на детей. Устала заботиться, пестовать и жалеть; хочется, чтобы жалели ее. Она вспомнила, как в детстве после тяжелого дня в школе стремилась за обеденный стол, в тепло и уют родительского дома. Ей так нужны родители — папа, — ей очень стыдно, но она чувствует себя такой маленькой и слабой…

Она ехала на машине через город. По-осеннему грустное солнце палит, не жалея сил, а в воздухе, несмотря на жару, пахнет осенью, и желтые листья медленно кружатся в безветренном неподвижном воздухе. Главная улица запружена фургонами; внутри — собаки, дети; на бортах наклейки, эмблемы престижных колледжей — Гарвард, Смит, Брин-Мор. На тротуарах возле банка за шаткими раскладными столиками женщины торгуют билетами благотворительных лотерей: для неустроенных иммигрантов, для больных церебральным параличом, умалишенных и прочих страдальцев. Но чужие страдания ее сейчас не трогают.

Она проехала мимо школы, где в следующем году ей предстоит стать председателем родительского совета. Мимо пристройки, которую папа выстроил для них несколько лет назад. Вокруг успели разрастись ноготки и циннии, горят золотым и красным огнем. Но это тоже не важно.

На прошлой неделе Тео сказал: «Я не могу больше ходить в синагогу».

Айрис остановилась как вкопанная. Где была, посреди комнаты. Не хочет ходить — вольному воля. Он и так уже несколько месяцев не ходит, и она ничуть не возражает. Но он сказал это с таким вызовом, словно бросил дуэльную перчатку. И она ее подняла.

«Не можешь? Почему?»

«Странно, что ты задаешь такой вопрос. Могу я, по-твоему, сидеть и слушать причитания о Боге? О Боге, допустившем Дахау?»

«Не нам судить Бога. Всему на свете есть своя причина, и она не всегда доступна нашему пониманию».

«Чушь! Бред! Твой Бог только и умеет, что убивать. Я, например, куда милосерднее: я восстанавливаю погубленное».

«Что ж, на это можно ответить: твоей рукой движет Бог».

«Перестань! Ты слишком образованна, чтобы верить в эти сказки. Твоих родителей я еще могу понять, но тебя? Гора Синай и Тора, данная Моисею на скрижалях! Не можешь ты верить в эти легенды!»

«Не могу? А отчего, по-твоему, я хожу каждую неделю в синагогу?»

«По привычке. Оттого что ходишь туда всю жизнь. Оттого что так делают все приличные люди. И там исполняют красивую музыку. Хорошая встряска, эмоциональный душ».

«Я могла бы рассердиться, по-настоящему рассердиться, но не стану. Тео, послушай, когда все это кончится? Я тоже не бесчувственный чурбан, видит Бог, я все понимаю, но вдумайся: Лизл ведь не единственная, кто погиб безвременно и жестоко. Вспомни моего брата! По-твоему, родители…»

«Я не хочу говорить о Лизл», — холодно прервал он.

«Тео, я же стараюсь помочь!»

«Здесь ничем не поможешь. Мы родимся, страдаем и умираем. Не помню, кто это сказал, но это чистая правда, и добавить тут нечего».

«Не знаю. Звучит красиво, лаконично, глубокомысленно. И очень-очень горько. А вот верно ли?..»

«Айрис, длить этот разговор бессмысленно. Жаль, что я его затеял. Ходи в синагогу, раз это доставляет тебе удовольствие. С моей стороны было бы даже бессердечно лишать тебя такой радости».

«Ты и не можешь это сделать. Но все равно спасибо за заботу».

Айрис вспоминала этот разговор снова и снова. Когда же, в какой момент они перешли невидимую черту и начали разговаривать так иронично и холодно, словно противники, которые ищут друг у друга самые уязвимые, слабые места? Откуда эта дистанция, эта вежливая, учтивая враждебность?

Сердце стучало тяжело и гулко. Она проехала по тихим улицам, свернула на аллею к родительскому дому, ощущая каждый редкий удар сердца и мурашки по всему телу. Как когда-то в школе, перед выпускными экзаменами. Перед неведомым испытанием.

У парадных дверей она усилием воли расправила сдвинутые брови, надела улыбку.

— Здравствуй, здравствуй, папа! Мама, ты чудесно выглядишь! Привет, Эрик, как дела?

В доме пахло свежеполированной мебелью. И просто — свежестью. На столе в столовой розовые полотняные салфетки. Мамины волосы уложены безукоризненно, волосок к волоску. Айрис сообразила, что сама она не занималась волосами уже неделю, и поспешно спрятала за уши нерасчесанные и не очень чистые пряди.

— Плохо, что ты не привезла детей, — сказал папа. — Ну, ничего, мы заедем попозже днем, когда Лора проснется. Как там моя куколка? Подросла?

— Не знаю, папа. Я же вижу ее каждый день. — Дедушкина куколка, счастливица Лора, ничего не взяв от родителей, уродилась в бабушку: такая же рыжая и радостно удивленная.

— Ну вот, — вздохнула мама, когда они уселись за стол. — Вот и сбылось мое желание. Я повидала Дана. Потрясающая страна. Они возили нас везде и всюду.

— И пирамиду Солнца в Теотиуакане посмотрели?

— Конечно, конечно! Хорошо, что я перед поездкой прочитала «Завоевание Мексики». Если не знать истории, то увидишь просто кучу камней, в крайнем случае — оценишь мастерство строителей. А я представляла все как наяву! И бесчинства Кортеса и его людей…

Айрис слушала вполуха. Дан. Дена. Их дети и внуки. Каменный дом, обнесенный кованой железной изгородью. Магазин в районе Зона Роса. Оптовые поставки, семьдесят служащих.

— Дан говорит, твоя мать по-прежнему красавица и ничуть не постарела, — сказал напоследок папа. — Да… Я сделал удачный выбор. Бери с меня пример, Эрик, и дело в шляпе! Сколько же я знал девушек, и ни одна даже мизинца ее не стоила. На них и времени-то тратить не хотелось. Зато когда я встретил эту!..

Айрис, опустив глаза, пила кофе. Ее муж никогда не скажет так про нее.

— Как Тео? Настроение получше? — спросил папа. И, покачав головой, добавил: — Бедняга, что он пережил!

— Вы очень кстати вступили в клуб, — промолвила мама. — Там и теннис, и всякий другой спорт. И общение. Это лечит.

— Я, честно сказать, немало удивился, когда вы вступили, — заметил папа и снова, на сей раз неодобрительно, покачал головой. — Уж больно бойкая там публика. И пьют чересчур много.

— Ничего подобного, — возразила Анна. — В клубе, как и везде, попадаются самые разные люди. Ты же не водишь знакомство со всеми подряд. Там тоже можно выбирать. Кстати, многие наши друзья состоят в этом клубе. Они, по-твоему, бойкие? Да?

— Все равно, — не сдавался папа, — там околачивается множество сомнительных личностей. Я никак не думал, что такая атмосфера придется Тео по нраву.

Айрис попыталась оправдать мужа:

— Он играет в теннис, ненадолго заходит в бассейн и возвращается домой.

— А тебе, судя по всему, клубная суета не по душе? — Папа явно не желал менять тему.

— Мне все равно.

— У них же там, прости Господи, публичный дом! Сборище блудливых котов и кошек!

Эрик засмеялся. Мама удивленно вздернула брови:

— Бог мой! Джозеф! Что за выражения!

— Сильные выражения. И вполне заслуженные! Я недавно обедал в компании клубных завсегдатаев. Некоторые — мои ровесники. Некоторые даже старше. Только двое, кроме меня, живут с первыми женами. А остальных тошно слушать! По три выводка детей — от каждой жены; все вперемешку — свои дети, приемные, не разберешь. Один тип женился на девице моложе его собственной дочери; другой спутался с чужой женой. Тьфу! Безумие какое-то!

— Дед, а что ты предлагаешь? Переделать мир? — спросил Эрик.

— Не знаю. Но одно скажу точно: спускать таким людям нельзя. Если так дело пойдет, скоро семей-то настоящих не останется. Помнишь, что сказано в Законе Моисеевом о блуднице? Ее надо закидать камнями!

— Джозеф, — тихонько проговорила мама, — не в буквальном же смысле?

— Разумеется, нет. Фигура речи. Но чего определенно нельзя делать, так это приглашать блудницу в дом и сажать ее за один стол со своей женой. Таким людям не место в обществе! Ох уж мне эти разводы! Одно прелюбодейство на уме!

— Ты похож на Мери Малоун, — засмеялась мама. — Добропорядочный старомодный католик!

— Мы с Малоунами о многом судим одинаково. Мы прожили бок о бок долгую жизнь. Ты это знаешь не хуже меня. О, вот и Тео!

Тео с ракеткой в руках остановился на пороге. Свитер небрежно наброшен на плечи, рукава стянуты спереди узлом. Он так благородно, так ненарочито элегантен. Должно быть, не я одна, а все, все до единой женщины видят это. Тео сел к столу.

— Мы тут беседовали о клубе, — обратился к нему папа.

— Я знаю. Слышал, перед тем как войти.

— Н-да. Похоже, наши единоверцы постепенно ассимилируются. Им уже не отрясти с ног и подола грязь современной цивилизации.

Тео засмеялся:

— По-моему, они с радостью вкушают плоды цивилизации. Вместе с грязью.

— Что ж, пускай! Но будь уверен, они за это жестоко поплатятся. В журнале, в прошлом номере, напечатали статью об упадке Рима, о разврате, в котором они там все погрязли. И поплатились!

Тео нетерпеливо заерзал. Его тесть при всех добродетелях имеет один недостаток: любит читать мораль, точно ветхозаветный пророк. Тео повернулся к теще:

— Как съездили? Вам понравился Мехико?

Анна принялась восхищаться главной улицей Мехико, Пасео-де-ла-Реформа, сравнивала ее с Пятой авеню отнюдь не в пользу последней. Вспомнила заодно и Елисейские Поля, и Грабен. И Тео вдруг тоже предался воспоминаниям о Вене! О Вене, которую и упоминать-то запрещал, которой последние годы для него попросту не существовало! И вдруг он беседует с мамой о парке Пратер, о Гринцинге. А мама-то, мама! Говорит с таким знанием дела! А сама провела в Вене две недели двадцать пять лет назад!.. Тео смеется. Их беседа похожа на заигрывание, легкий флирт. И все это он делает назло ей, Айрис.

Внезапно он поднялся:

— Поеду домой. Надо принять душ и переодеться. Кстати, — впервые с момента прихода обратился он к Айрис, — мы сегодня ужинаем в клубе. В семь тридцать. Нас ждут.

— Хорошо, — сказала она и поймала на себе мамин взгляд, внимательный, пристальный. И тут же опустила глаза, чувствуя, что на шее выступают красные пятна. Мама все замечает, от нее ничего нельзя скрыть.

Бокал холодит руку. Но поставить его некуда. Айрис стоит, загнанная в угол, и беседует с пожилой женщиной, некой миссис Райс, которая, как выяснилось, знает маму. Вот так всегда. Ее удел — общаться со стариками! Впрочем, если честно, со стариками действительно легче. Но не сейчас. Сейчас губы ее, растянутые в улыбке на протяжении часа, нестерпимо болят, лицевые мышцы почти свело, и она мечтает об одном: чтобы поскорее подали ужин. Тогда она сможет сесть и перестать говорить.

Мимо в тесном пространстве пробираются люди, обдавая ее ароматом духов, запахом виски и табачного дыма. Она же не может двинуться. Ей не выбраться из этого угла, не отвязаться от этой дамы, не отклеиться от этого столика, от этой вазы с розами, которую она придерживает спиной и которая непременно упадет, стоит ей сделать хоть шаг.

— …да еще семьсот за пансион; он всегда прекрасно учился, но там такой конкурс, вы даже не представляете…

— …предложил им сто двадцать пять тысяч за один только дом, без участка. И дом-то ничем не выдающийся, и район весьма посредственный. Рей говорит…

— …никто не спорит, в «Тенистом доле» площадка для гольфа куда лучше, но тогда уж извольте терпеть весь этот сброд. Они принимают кого ни попадя. Нет, нам тут, в «Пологих холмах», куда приятнее…

— Я вижу, некоторые едят эти круглые китайские штучки, похожие на каштаны, — заметила миссис Райс, возвысив свой голос над общим гулом. — Хотите попробовать?

— Нет, спасибо.

— Ну а я, пожалуй, раздобуду себе парочку. Простите, оставлю вас ненадолго…

Даже старухе со мной скучно. Я — типичный рак-отшельник. Или улитка: чуть тронешь — прячу голову в раковину. Нет уверенности в себе. Когда Тео на мне женился, она появилась, это точно, потому что я перестала думать: как сказать, куда ступить. Я поверила в себя, в собственную ценность и значимость. А теперь уверенность опять исчезла.

Тео она нашла в центре оживленной компании, среди совершенно незнакомых ей людей. Она-то надеялась, что они окажутся за столом рядом с их соседями Джеком и Ли или с доктором Джаспером и его женой. Это хорошие, достойные люди, с ними она нашла бы общие темы для разговора. А он среди незнакомцев. Должно быть, это его новые друзья — теннисисты. Их взгляды оценивают, судят. И приговор ей вынесен однозначный.

Все расселись, но Айрис ощущала вокруг какую-то лихорадочную, даже суетливую активность: все озирались, спеша заметить, кто с кем сидит, и прикидывая, как оказаться в следующий раз не за этим, а за соседним столиком. Люди за соседним столиком всегда важнее. Таков непреложный закон. Каждый только и думает: как сделать, чтобы меня представили таким-то, приняли у таких-то, пригласили такие-то. Разумеется, люди любят знакомиться, любят нравиться окружающим. Ничего плохого в этом нет. Но нельзя же сосредоточивать на этом все свои усилия! Они же сродни бегунам, что истекают потом на финишной прямой. А сколько ухищрений предпринимается для достижения цели! От самой откровенной лести до жестокой брани, которой поливают за глаза ничего не подозревающих знакомых. Не дай Бог очутиться на пути честолюбцев.

Одному лишь Тео нет нужды суетиться, бороться за место под солнцем. Он и так всегда в центре, всегда на вершине. Обольщает без усилий, очаровывает без труда. Ему не подходит такая жена, как я, — серая, бесцветная, скучная. Я ему не ровня.

Ему подходит такая жена, как Лизл.

Тео повернулся к ней:

— Ты где-то витаешь?

— Я? Нет, просто наблюдаю, наслаждаюсь зрелищем. — Пересохшие губы едва двигались. Почему не сказать, что мне тут неуютно и я хочу поскорее домой? — Кто это? Вон та женщина в красном? Лицо знакомое, а кто это — никак не соображу.

— Это Билли Старк. Великолепная теннисистка. Мы сегодня играли парами, и они меня совсем загоняли.

Боже, еще одна неунывающая пташка! Сейчас заметит нас и набросится, ринется с вышины, точно ястреб. Вот она уже приближается — с дальнего конца зала. Ее все время слышно: восторженные попискивания, восхищенные вопли, взрывы шумной радости. Ее губки признают только два положения: улыбка — овал, изумление — круг. «Ах, не может быть! Ой, что вы говорите!» Глазками то поморгает-похлопает, то выкатит-вытаращит в неподдельном удивлении. Улыбнется — от глаз, как от звездочек, побегут лучики. Это модно, называется «искристые» глаза. А то еще томно закатит их, как заправская инженю. Пушистые волосы развеваются, жесты широкие, свободные, она не думает, куда деть руки, и умеет вилять бедрами. И ни секунды, ни мгновения покоя: не постоит, не посидит. Как же утомительно наблюдать за ее ужимками, за непрерывными, неустанными маневрами. Одуреть можно от таких людей.

Эй, дама в красном, Билли Старк, заткнешься ты когда-нибудь, черт бы тебя побрал?! Уберешься с глаз долой?

— Разумеется, я вас помню. Вы Билли Старк. Очень рада вас видеть. — Айрис протянула руку.

Ну почему, почему мне никто не нравится? И почему я никому не нравлюсь? Ведь раньше я умела понимать людей, умела сострадать им. Мори всегда говорил, что я хорошо разбираюсь в людях. Во всяком случае, я старалась их понимать. И я помогла Эрику!

Кто-то пригласил Билли Старк танцевать. За первой парой поднялись и остальные.

— Тебе тут не по душе? — спросил Тео во время танца. — Ты словно в воду опущенная.

— Нет, ничего. Все нормально. — Вопрос вертелся на языке, и она не смогла его удержать: — Тебе нравится эта женщина, Билли Старк?

— Ну, она весьма мила и привлекательна. И умеет наслаждаться жизнью.

Это, вероятно, упрек в мой адрес. Я тоже могла бы наслаждаться жизнью, если бы ты…

— Айрис, тебе нехорошо? Может, ты заболеваешь?

Он прекрасно знает, что дело не в этом!

— Нет, я здорова. Но я здесь чужая. Мне нет места среди всяких Билли Старк. И я пытаюсь разобраться, почему тебе здесь хорошо. Ты тут свой? Тогда который Тео настоящий: тот, кто по четвергам играет квартеты с Беном, или этот, клубный? — В ее голосе звучала мольба. И она ее отчетливо слышала.

— По-твоему, обязательно выбирать? Я что же, не волен ходить куда хочу?

— Но человек может вписываться или не вписываться, может быть чужим или своим.

Музыка хлещет наотмашь. Нелепо дрыгаться в танце, когда в сердце такой мрак.

— Ты начиталась бездарных книжек по психологии, — раздраженно сказал Тео.

Она позволила себе ответное раздражение:

— Знаешь, что я на самом деле думаю о твоих новых друзьях? Что все они пустышки. Только и заботы, чтобы друг дружку обскакать. Да они человека за человека не считают, пока не ознакомятся с его финансовым досье от компании «Дэн и Бредстрит». Это для них единственный аргумент. Даже здороваться с тобой не будут, пока не предъявишь.

Тео промолчал. Он с ней наверняка во многом согласен. Прежде он и сам отзывался о клубе столь же едко и недвусмысленно. Но домой ехали молча. Тео включил радио, и они слушали последние известия, словно ничего важнее нет и быть не может.

Она знала, что, пока она принимает душ, он непременно достанет из ящика фотографию. Не выключая воду, она вылезла из ванны, накинула халат и быстро открыла дверь в спальню. Фотография в руках, повернута к свету. Знакомая поза Мадонны с младенцем, длинные белокурые локоны… Он сунул фотографию обратно в ящик.

Они стояли друг против друга, глядя глаза в глаза.

— Ты не должен был жениться на мне, Тео, — произнесла она наконец.

— Что ты несешь?

— Ты меня не любишь. И никогда не любил. Ты по-прежнему любишь ее.

— Она умерла.

— Да. А будь она жива, ты был бы с ней намного счастливее.

— Во всяком случае, она не стала бы изводить меня глупыми разговорами.

— Ну, видишь. Не повезло. Может, умереть — оказать тебе услугу? Только вот беда: ее моя смерть все равно не вернет.

В сердцах он вмазал себе кулаком по раскрытой ладони.

— Нет! Такого идиотизма, такого детского лепета я еще не… Айрис, сколько это будет длиться? Прости, слово «изводить» было неуместным. Я напрасно сказал. Но я не понимаю, почему ты так уязвима, почему постоянно в себе сомневаешься, так мало себя ценишь? Больно смотреть и слушать.

— Да, представь, я в себе сомневаюсь. Но если ты это видишь, почему не хочешь мне помочь?

— Посоветуй как. Помогу, если это в моих силах.

Она знала, что сжигает мосты, но остановиться уже не могла.

— Скажи, что остался бы со мной, даже если б она была жива. Скажи, что любишь меня больше, чем любил ее.

— Я не могу это сказать. Ты же знаешь, любовь всегда разная, как люди. Она — один человек, ты — другой. Это вовсе не значит, что кто-то из вас лучше или хуже.

— Тео, ты не даешь прямого ответа.

— Это все, что я могу сказать, — мягко произнес он.

— Хорошо. Ответь в таком случае на вторую часть вопроса. Если б ты узнал, что она жива, ты бы бросил меня? Не уклоняйся, скажи: да или нет.

— Боже! — простонал Тео. — Айрис, за что ты меня так мучаешь?

Она понимала, что стегает его, точно беспомощного пса, которому никуда не деться, потому что с поводка его не спускают. Однажды она видела, как хозяин стегал вот так же свою собаку. Айрис тогда едва не стало дурно. Но сейчас она не могла остановиться.

— Тео, я спрашиваю, потому что должна знать ответ. Иначе я не смогу жить, не смогу существовать!!!

— Но это жестоко! Я не в силах, не в состоянии отвечать на бессмысленные вопросы.

— Ну вот мы и вернулись к тому, с чего начали. По-настоящему ты никогда и не хотел на мне жениться.

— Почему же я это сделал?

— Потому что знал, что мой отец ожидает от тебя именно этого.

— Айрис, если б я не хотел жениться, меня не заставили бы даже десять отцов.

— Кроме того, ты был одинокий, усталый. А в нашей семье ты обрел приют и тепло. Ну и, помимо всего прочего, я оказалась достаточно умна и образованна, у нас общие взгляды и вкусы. Вернее, были общие. Такую жену иметь не зазорно, она найдет, о чем поговорить с твоими высококультурными друзьями-европейцами. Все это так. Но это не любовь.

Тео задумался. А потом спросил:

— Что же, по-твоему, любовь? Можешь объяснить?

— Решил заняться семантикой? Разумеется, не могу. И никто не может. Но каждый при этом прекрасно понимает, что это такое.

— Вот именно. Каждый понимает любовь по-своему.

— Все это уловки, изощренная словесная игра! Ты прекрасно знаешь, о чем я!

— Ну ладно, хорошо. Давай все-таки попытаемся дать определение. Ты согласна, что одна из составляющих любви — бескорыстная забота о другом человеке, стремление, чтобы ему было хорошо?

— Безусловно, но заботиться можно и о престарелом дедушке.

— Айрис, не передергивай. Ты сама причиняешь себе боль, причем без всякой нужды. Если бы понять, чего ты хочешь!

У нее задрожали губы. И чтобы скрыть эту дрожь, она поспешно поднесла руку ко рту.

— Я хочу… хочу… как у Ромео и Джульетты. Хочу быть любимой и единственной. Понимаешь?

— Айрис, дорогая, я снова вынужден повторить: это наивность и ребячество.

— Ребячество? Весь мир стоит на таком ребячестве! Любовь — это чудо, это самое сильное, глубокое, изумительное чувство, которое дано испытать человеку. Во все века искусство, музыка, поэзия говорят только о любви. И это, по-твоему, ребячество?

Тео вздохнул:

— Возможно, я опять неудачно выбрал слово. Не ребячество. Мечтательность. Грезы. Ты видишь в любви только вершинные, пиковые моменты. Но они не могут длиться всю жизнь. Это грезы.

— Я не такая дура. Я прекрасно знаю, что жизнь — не стихи и не оперная коллизия. Но я бы хотела испытать эти, как ты выражаешься, «вершинные» моменты.

— А ты их не испытывала?

— Нет. Я всегда делила тебя с умершей. А теперь еще и с кучей клубных вертихвосток в придачу.

— Айрис, мне очень жаль тебя. Жаль нас обоих. Столько всего выплеснулось наружу из-за фотографии… Ну, хорошо, я не стану на нее больше смотреть. Все равно рано или поздно время подвело бы под этим черту, — с горечью сказал он. — Но если тебя это не удовлетворит… А тебя, похоже, ничто не удовлетворит, ты словно намеренно ищешь страданий.

— A-а, мы занялись психоанализом?!

— Необязательно быть психоаналитиком, если речь идет об очевидных вещах. Ты действительно ищешь страданий и боли, иначе прислушалась бы к моим доводам.

— Доводы совершенно ни при чем. Я чувствую, понимаешь, чувствую так, а не иначе. И никакими доводами тут не поможешь. Почему твои доводы не помогают тебе забыть Лизл? Ведь это тоже грезы!

Тео потер глаза, лоб…

— Давай вернемся к этому утром. Время уже за полночь, и я очень устал.

— Как угодно, — ответила она.

Они легли на широкую супружескую кровать. Сердце стучало громко, подобно молоту. Она лежала, сжав руки в кулаки, напряженная, словно перетянутая струна. Придет ли сон, облегчит ли эту муку? По дыханию Тео она поняла, что он тоже не спит.

Немного погодя она ощутила на плече его руку — ласковую, сочувственную. Потом рука скользнула дальше, к груди.

— Нет, — сказала она. — Я не могу. Все ушло, кончилось.

— Что значит «кончилось»? Навсегда?

— Да. Все застыло и умерло. — Она заплакала. Холодные слезы стекали по вискам, тихие, беззвучные слезы. Но Тео, конечно, знал, что она плачет. Он снова коснулся ее, ища ладонь, но она убрала руку. Спустя несколько секунд он повернулся к ней спиной, подтянул подушку, и Айрис поняла, что он отодвинулся на самый край кровати.

Рано утром, проспав не больше полутора-двух часов, Тео встал и вышел из спальни. Без труда нашел в нью-йоркской телефонной книге нужный номер, снял трубку.

Пару недель назад, выходя от своего дантиста, Тео задержался на пороге, пережидая внезапный ливень. Рядом остановилась девушка, зубной техник из соседнего кабинета. Ей было на вид года тридцать два. Типичная уроженка Скандинавии с присущей им откровенной, бьющей красотой здорового тела. Они болтали, пока не кончился дождь: о лыжах, о Нью-Йорке и о городке в Норвегии, где она родилась.

Прощаясь, он сказал, что беседовать с ней очень приятно, а она ответила: «Придет охота побеседовать еще — звоните. Мой номер в телефонной книге». Охота пришла. Он набрал номер.

— Ингрид? Здравствуй, — сказал он мягко, услышав ее голос. — Это Тео Штерн. Помнишь меня?

39

Машина, тихо урча, бежала на север. Тео обожал такую погоду: сияющий, хрустящий морозец. Зима вообще его время года. Он любит медленное круженье снежинок на фоне пасмурного неба; черный, какой-то японский узор голых веток; предощущение зимних костров, густого сытного супа и толстых одеял на высоких постелях. Пересекая границу между Массачусетсом и Вермонтом, он невольно сравнивал окрестности с Австрией и находил, что отличия почти неощутимы.

Попытался настроить приемник, но чем дальше от Нью-Йорка, тем больше помех и треска перекрывали Девятую симфонию Малера, и, отчаявшись, он выключил радио. Теперь лишь поскрипывали дворники по стеклам да шуршали об асфальт шины.

Хорошо бы Ингрид ехала с ним, а не отдельно. С ней так хорошо и легко. С первого дня. Она может смеяться, может молчать, но от него при этом не ждет и не требует ничего. Ни к чему его не принуждает. Раз в неделю он ездил в Нью-Йорк читать лекции, а потом, заранее условившись, что на работе он в этот день не появится, ехал прямиком к ней, и они проводили вместе долгие часы. Какая же свобода царила в этих двух тесных комнатенках! Его встречала тихая музыка, в духовке грелся хлеб. Вместо занавесок окна закрывали вьющиеся стебли растений, и на стоявшую между окон кровать всегда падала пятнистая тень, и пахло влажной зеленью. Иногда они, не вставая, весь день слушали музыку. Ингрид курила, и сладковатый запах ее сигарет теперь напоминал о ней всегда, где бы Тео его ни учуял. Часы, проведенные с Ингрид, придавали ему бодрости на всю неделю.

Но ехать вместе — пускаться на безрассудный риск. Никогда нельзя предвидеть, кого встретишь, хотя Тео выбрал этот отельчик для лыжников именно за то, что он стоит на отшибе. Никто из знакомых о нем даже не слыхивал и уж тем более не был тут постояльцем.

Заранее уверенный, что Айрис с ним ехать откажется, он не преминул сказать: мол, хорошо бы выбраться на пару денечков покататься на лыжах. «Ты бы тоже нашла себе приятное занятие. Пока я на трассе, можешь погулять по окрестным деревушкам, там россыпи антиквариата». Но она отказалась наотрез.

«Поезжай, тебе это на пользу», — сказала она заботливо, словно пеклась о здоровье близкой приятельницы.

Такие уж установились между ними отношения.

И как их изменить, он не знает. Острота бунта Айрис со временем притупилась, но зато она неизменно пребывает в мрачном, почти угрюмом настроении. Так и в природе случается: пронесется по голубому, залитому солнцем небу одно облачко, второе, а глянешь через час — весь небосвод заволокло тучами. Они по-прежнему спят в одной спальне, поскольку свободных комнат в доме нет, но вместо широкой двойной кровати она купила две узкие. Купила — и явно ждала, чтобы он высказался. Но он промолчал. И лишь подумал в озлоблении: тебе так хочется? Пожалуйста! На здоровье! Да и что говорить, когда все слова уже давно произнесены? Он слышал о супружеских парах — из поколения его родителей или, скорее, дедушек и бабушек, — которые проживали под одной крышей целую жизнь, не перекидываясь друг с другом ни единым словом. Прежде он подобным рассказам не верил, но теперь понял, что это возможно. Нет, разумеется, они с Айрис разговаривают, и вполне мирно: они слишком заботливые родители, чтобы попусту тревожить детей. Они беседуют за завтраком и ужином, ходят на родительские собрания и к ничего не подозревающим друзьям. В клубе он почти не бывает. В этом Айрис оказалась права: клубный дух не для него. Да и день, проведенный с Ингрид, куда приятнее лихорадочной мышиной возни клубных завсегдатаев. Он улыбнулся.

Вот так обстоят дела. Доказать Айрис самые простые истины ему не удалось: мучения ее неиссякаемы и сама она неисправима. Зато ей, видимо, удалось его кое в чем убедить. Да, да, каким-то необъяснимым образом ее предположения постепенно перестали казаться такими нелепыми и дикими. Чудовищные извивы ее фантазии обрели логику и стали походить на правду. Хотя бы отчасти.

Может, она права и я действительно не хотел жениться? Об этом неловко и стыдно думать, но — похоже, она права. Я помню только одно: безмерную, бездонную усталость. Я так хотел отдохнуть. Может, я просто жаждал залитых солнцем комнат, чтобы у окна, в полукруге эркера, стоял рояль, чтобы птицы свистели и щелкали в кустах… И не видел другого способа получить этот благословенный покой, кроме женитьбы? Неужели она права?

Да, еще я хотел детей, хотел мальчика — словно можно было вернуть того, первого! И у меня действительно чудесные дети: смышленый постреленок Джимми; ранимый, не в меру задумчивый и порой даже трудный Стив; и Лора — розовое, кудрявое существо, похожее на… Господи, разве способен мужчина толком описать свою единственную, свою обожаемую дочь?

Вот бы Айрис тоже довольствовалась тем немалым, что у нас есть: детьми, да и самой жизнью, которая, ей-Богу, неплоха. Зачем прибедняться? Они жили по-настоящему хорошо! Но ей этого мало, она хочет чего-то, чего я ей дать не могу. Я чувствую… чувствовал, будто кидаю нищему жалкие монеты, которые его конечно же не спасут. Она мечтает, чтобы я ее боготворил. Я ее боготворить не могу.

До свадьбы Айрис в его присутствии трепетала. Он это видел, видел, что она влюблена, и его это очень трогало. Он помнит, как намеревался быть ей добрым, нежным, любящим мужем… так, может, он все-таки хотел жениться?.. помнит, как его влекла тихая, сосредоточенная отстраненность Айрис, тонкие черты ее лица. О, она воистину благородная дама. Сомнительный комплимент для американской девушки, но в Европе ее бы оценили. Во всяком случае, в той Европе, где он когда-то жил. Благородство и порода там едва ли не самые сильные аргументы при выборе достойной жены.

Чего он не ожидал, так это силы и глубины ее любви. Такие доверчивые, обожающие глаза! Под этим взглядом чувствуешь себя виноватым без всякой на то причины. В пылающих и печальных глазах Айрис — вся душа, до самого дна. Ему порой становилось страшно. В его власти счастье и самая жизнь другого человека!

Он нахмурился. От мыслей трещит голова. Или просто шерстяная шапочка сидит чересчур туго? Он стянул ее, бросил на сиденье. Ну а если бы он встретил Айрис не в ее гостеприимном и жизнерадостном доме, первом доме, в который он попал за долгие, одинокие годы скитаний? Если б она, допустим, работала у него секретаршей, стенографировала бы, не поднимая темных, грустных глаз? Потянуло бы его к ней так же естественно и неудержимо? По правде сказать — нет. Однако, узнав ее тонкий живой ум, увидев робкую застенчивую радость, которая вспыхивала, стоило ему ступить на порог, он действительно захотел быть с ней. Они быстро обрели общий язык, общее восприятие мира, общий ритм — во всем, включая секс. Не так часто супругам дано познать подобное созвучие.

У них все это было. И он мог обсуждать с ней что угодно, кроме ее упрямой, навязчивой идеи, ее требования: люби меня так-то и так-то, только так и никак иначе, люби меня, только меня и никого, кроме меня, — ни в прошлом, ни в настоящем.

Женщины! Но — не все женщины таковы.

В тот, самый первый, раз Ингрид сказала: «У тебя фигура танцовщика или лыжника. Широкая в плечах и узкая в бедрах. На редкость удачно для лыж».

Тео это наблюдение позабавило.

«Я действительно неплохо катаюсь».

«Вот видишь. Я сразу догадалась. А боксеры, к примеру, скроены совсем иначе».

«Ты великий специалист по мужским фигурам?»

Она засмеялась: «Я немало их повидала на своем веку. — И добавила в ответ на его молчание: — Тебя это шокирует?»

«Нет, конечно. Но удивляет. С виду ты не…»

«Не шлюха? Какой ты все-таки провинциал! Человеческое тело создано для наслаждения. Так неужели наслаждаться — грех? Почему из секса делают либо священнодействие, либо преступление?»

«Не знаю. Но люди, особенно женщины, склонны воспринимать секс именно так».

«А я считаю, это — простое удовольствие. Как музыка, как вино. Надоест — можно сменить пластинку или заказать вино другой марки».

«Надеюсь, я не слишком скоро тебе надоем», — продолжил он на другой день, в ресторане, поглощая пасту феттучини альфредо. Она ела с неизменным аппетитом. И благодаря этому — как и многому другому — с ней было легко и хорошо. Она не в пример большинству современных девушек никогда не ныла из-за лишних калорий и не ахала, что ей придется целую неделю просидеть на диете из-за сегодняшнего ужина. Феттучини то и дело соскальзывали с вилки, она сражалась с ними и смеялась. Потом засмеялся и он — глупо и весело. Так глупо и так весело он не смеялся уже… Сколько?..

«Ты мне вряд ли можешь надоесть, — откровенно ответила Ингрид. — Бетховена я люблю по-прежнему. А из вин по-прежнему предпочитаю „Шато Мутон Ротшильд“. Не веришь — проверь».

«Ладно, сейчас мы тебя испытаем», — усмехнулся он и, подозвав официанта, заказал вино.

Потом она вдруг сказала очень серьезно: «Тео, но, когда я тебе надоем, сделай одолжение — позвони и скажи мне об этом напрямую, без обиняков, без лжи. Не выдумывай предлогов и оправданий. Не пытайся подготовить меня, смягчить удар. Просто позвони и скажи: „Прощай, Ингрид. Было здорово, но — прощай“. Тео, дай мне слово, что ты так сделаешь».

«Изволь. Но я не хочу и думать об этом. Ведь у нас все только начинается».

И все же… Свобода, свобода. Словно бодрящий свежий ветер с моря. Знали бы женщины!!!

Он смог рассказать ей о Лизл. Впервые смог выплеснуть все без стыда, без колебаний. Все — до самого дна. Ингрид слушала очень внимательно. Он говорил, а она лежала на кровати и курила сигарету за сигаретой. Он говорил часами, не закрывая рта. Вспоминал, как поначалу не мог поверить в смерть Лизл и малыша; как однажды во время войны, в лондонском ресторане, за спиной у него женщина обратилась к официанту на плохом английском, с сильным акцентом, такой был бы у Лизл, доведись ей заговорить по-английски. И он не удержался: нашел повод встать и взглянуть на женщину за соседним столиком. Он был как безумный.

Он даже вспомнил парня, у которого убили жену во время бомбежки Лондона — бомба попала прямо в их дом. Вспомнил, как он, Тео, держал его за руку и клялся себе никогда больше не любить, никогда и ни за что. Любовь делает нас такими беззащитными! Я больше не хочу быть беззащитным!

Он рассказал, как после встречи с Францем лицо Лизл, начавшее было покрываться туманной дымкой, вернулось и утвердилось перед его внутренним взором явственно и неумолимо, во всех мельчайших деталях: с белым шрамиком на шее — ее в детстве поцарапала кошка; с криво сидящим передним зубом, из-за которого Лизл ужасно переживала; с темными ресницами и — по контрасту — со светлыми бровями. Ее лицо перед ним всегда, каждую минуту! Порой он рад этому видению, рад хоть как-то утолить свою безмерную, мучительную тоску. Иногда же он закрывает глаза и кричит: «Уходи! Не приближайся! Оставь меня!»

Он рассказал все это Ингрид, все, без остатка. Он рассказал, она выслушала — и на душе у него стало легче, словно распрямилась туго, до отказа сжатая пружина.

Об Айрис он не говорил никогда. А Ингрид и не спрашивала. Они понимали друг друга не сговариваясь, без лишних слов. Она утоляла голод и жажду: его и одновременно свои. Насладившись, они проваливались в сон — бестревожный, не отягощенный заботой о чужих нуждах и желаниях. Беззаботная женщина. Женщина, не требующая заботы.

Айрис не поняла бы ее и ей подобных.

Да и тесть мой тоже.

Узнай он об Ингрид, он бы испепелил меня, превратил в ничто. Его любовь безмерна, пока ты не преступил. Но преступившему прощения нет. Мое неверие прощается лишь потому, что я врач. Тео усмехнулся.

«Ты творишь святое дело», — частенько повторяет Джозеф.

Что ж, доля правды в его словах есть, и она велика — если трактовать «святость» пошире, чем чисто религиозное понятие. Тео отнял одну руку от руля, пошевелил пальцами внутри перчатки. Хрупкое переплетенье косточек. А сколько умения, искусства! Он гордился своей работой и в то же время робел перед ее чудодействием. Так что, возможно, слово «святое» не так уж далеко от истины.

Впрочем, любой труд свят. И тело человеческое, которое этот труд выполняет, воистину удивительный механизм! Спины, согнутые весь день под палящим солнцем на виноградниках; ноги танцовщика, напрягшиеся в прыжке; пальцы скрипача, летающие над струнами… Уникальный механизм. В худшем случае он скотоподобен. В лучшем — просто эгоистичен в поиске и удовлетворении плотских желаний.

А почему, собственно, это запретно и плохо? Если мы никому не причиняем боли и зла? Я ведь никому не причиняю зла, верно? Наш земной срок так краток, наши желания так скромны, грехи так малы. Надо жить в радости, пока живется, и безропотно умереть, когда подойдет твой час.

«Что бы ты хотела сделать в жизни? Чего добиться?» — спросил он однажды у Ингрид.

«Не знаю. И это прекрасно. Хочу просто жить и наслаждаться красотой жизни. Мне нравится моя работа. Нравится быть здоровой и молодой, и я постараюсь подольше не утратить здоровья и молодости. Мне нравятся музыка и вкусная еда. И ты. Ты мне очень нравишься, Тео».

«Я рад».

«Но владеть тобой, превращать тебя в собственность я не хочу, не бойся. Можешь уйти в любой момент, когда пожелаешь. Мне ведь тоже нужна свобода, я не люблю обязательств».

Потому-то он и не рвался прочь. Мудрая женщина! И — порочная, извращенная логика мужчин…

На развилке он затормозил, взглянул на карту. Так… По правой дороге еще пять миль, мимо универмага… Сердце застучало чуть быстрее — в ожидании, в предвкушении. Ни боли в этом стуке, ни тоски. Только радость. Машина потихоньку поползла вверх по склону. Дорога неукатанная, следов от колес мало. Значит, место выбрано удачно. Он подъехал к гостинице, стоявшей в окружении огромных разлапистых елей. А вот и юркий зеленый автомобиль. Опередила. И немудрено: гоняет, как черт.

Снег хороший: сухой, глубокий. И не слишком холодно. Если повезет, с утра, пожалуй, и солнышко выглянет. Но до утра еще далеко. А пока его ждут вкусная еда, огонь в камине, постель и веселая, сильная, умная и очень милая девушка.

Скудный свет падал из окна на ковер, на руки Айрис, на книгу, которая лежала, нераскрытая, у нее на коленях. Айрис просто сидела, глядя в окно — на снег и небо, на пасмурный февральский день. Дверь в комнату была открыта, но Анна все же постучала. Айрис обернулась.

— Привет, — бодро сказала Анна. — Я сегодня рано разделалась с покупками и решила прогуляться. Надо побольше двигаться.

Лучшего предлога для прихода к Айрис в столь неурочный, дополуденный час она не выдумала. А не прийти не могла, слишком встревожили ее телефонные разговоры последних дней. Самые обыденные, они били в набат: Айрис плохо, совсем плохо. Такого ровного, тусклого голоса Анна не слышала никогда.

— Садись. Есть хочешь?

— Нет, спасибо, я ненадолго. — Анна присела на самый краешек стула. С чего начать? О чем спросить? С Айрис всегда так трудно попасть в нужный тон, найти нужное слово.

— Если Нелли немедленно не выключит на кухне радио, — с отчаянием воскликнула вдруг Айрис, — я сойду с ума или разобью его вдребезги!

— Зря ты не поехала с Тео в Вермонт. Тебе надо сменить обстановку, отдохнуть. Когда женщина день и ночь привязана к детям, у нее рано или поздно сдают нервы. — Она говорит пустые, банальные истины. Вместо прямой, честной правды.

Айрис ничего не ответила. Анна тихонько произнесла:

— Айрис, послушай, в жизни настает момент, когда надо отбросить сдержанность, когда она только во вред. Я давно чувствую, что у тебя беда, только до сегодняшнего дня стеснялась спросить. Но теперь — к черту вежливость и такт. Я спрашиваю: что происходит?

Айрис подняла глаза. Пустые, мертвые глаза на безжизненном лице. И голос тоже пустой, бесстрастный.

— Иногда мне все равно: жить дальше или умереть. Вот и все, что происходит.

— Тео сделал что-то не так?

Айрис покачнулась, словно получила удар наотмашь. Губы дрогнули, скривились: вот-вот заплачет.

— Что сделал Тео? Ничего. Ровным счетом ничего. Просто ушел. Оставил меня. Бросил. Мы разошлись. Продолжаем жить в одном доме, но каждый сам по себе.

— Понятно. — Анна подбирала слова медленно, сейчас никак нельзя оступиться. — Ну а причину ты мне можешь сказать? Или сама не знаешь?

— Еще бы не знать! Все дело во мне. Я не гожусь ему в жены, не соответствую требованиям… На лыжах кататься не умею, цветом волос тоже не удалась — не блондинка; на рояле играю посредственно. И вообще я — посредственность. Точка.

«Этого я и боялась, — подумала Анна. — Это следовало предвидеть».

Айрис встала, зашагала взад-вперед по комнате. Потом снова села у стола, лицом к Анне.

— Мама… Мне стыдно спрашивать, но я все равно спрошу… Она была красива? Как на фотографии?

Анна попыталась уклониться от ответа:

— Я не видела никаких фотографий.

— Мама, ну пожалуйста. Скажи честно. Ведь ты же видела ее в Вене.

— Айрис, помилуй, я помню хорошенького, милого ребенка! Доченька, зачем ты так себя мучаешь?

— Не знаю. Не знаю.

Анна вспомнила, как когда-то, давным-давно, клялась себе, что не позволит своей нерожденной еще дочери вырасти беззащитной, беспомощной, неуверенной.

— Видишь! — воскликнула Айрис. — Видишь, во мне не осталось ни самоуважения, ни гордости. У меня мелкая, низкая душонка! Ревную к женщине, на чью долю выпали такие страдания, такая смерть! Хочу лишить ее единственного посмертного счастья: знать, что тот, кто ее любил, скорбит и по сей день! Мне так стыдно за эти мысли, за этот червь ревности и зависти! Я сама себе отвратительна! Я низкая, подлая, гадкая…

— Ты не низкая, не подлая и не гадкая. Этого в тебе нет и никогда не было. Но ты чересчур много размышляешь обо всем и о себе самой… — Господи, какие же подобрать слова? Ненатужные, утешительные, какие? — Немного ревновать вполне нормально. И чувствовать себя из-за этого немного виноватой — тоже нормально.

— Все не то! — прервала Айрис. — Ты ничего не поняла. Да этого и не понять, не испытав! Папа тебя боготворит, в его жизни никогда никого, кроме тебя, не было.

Анна на миг зажмурилась: ее разом пронзили и боль, и вина.

— Твой отец такой же мужчина, как все, — сдержанно отозвалась она. — Может, и у него есть тайны. Однако я себя не извожу попусту, будь уверена.

— Но ты твердо знаешь, что он не обретается в клубе среди смазливых девиц и не сидит полночи в кресле, оплакивая умершую. Я оказываюсь ненужной, лишней! Меня сбросили со счетов. И я не знаю, сколько еще смогу выдержать.

— Ты хочешь развестись?

Айрис посмотрела на нее долгим, невидящим взглядом.

— Хочу? Я бы рада хотеть. Но боюсь, развода я тоже не выдержу.

— Как я мечтаю тебе помочь!

— Помочь? Не надо было давать мне это идиотское цветочное имя! Айрис-ирис! Как в голову-то пришло? Почему ты решила, что мне подойдет такое светлое, радостное имечко? Или надеялась, что я вырасту похожей на тебя?

— Прости. Нам просто понравилось имя.

— О Боже! — Айрис ударила по столу добела сжатыми кулаками. И уронила на них голову.

Сколько страдания! Бедная девочка! Вся — открытая рана. Шейка сзади тонкая, беззащитная, словно у ребенка. Анна протянула было руку, но тут же испуганно отдернула.

О, я люблю ее, люблю… И все же — совсем иной любовью, чем Мори. Золотой мой мальчик. Какими же счастливыми были первые годы твоего детства. Мы гуляли по тротуару возле дома; мамаши сидели на раскладных стульчиках, вокруг возились малыши, тянули грузовички и поезда на веревочках; а ты был лучше всех и смеялся звонче всех. И волосы твои сияли словно золотой дождь. Одна старушка протянула руку, дотронулась до твоей головки. «Вундеркинд», — назвала она тебя. Чудо-ребенок.

А с Айрис все было иначе. Какое там счастье! Я не радовалась ни ее зачатию, ни ее рождению. Видит Бог, это была мука! И эта мука, эта безысходность, это неотступное чувство вины терзали ребенка еще в утробе. А потом я смотрела на нее, новорожденную, и искала на ее лице знак — да-да, как ни безумно это звучит! — искала знак, печать Божьего наказания. Ждала, что она окажется слабоумной, калекой, меченой… Что ж, она не калека и не слабоумная. Но несомненно, меченая. Бог отметил ее бледностью и робостью. Она, бедняжка, отважно ищет, борется за свое счастье, достигает его — но непременно что-то случается, и порыв злого, враждебного ветра сбивает ее с ног. Моя вина. Следовало научить ее быть сильной, защищенной. Вырастить ее в уверенности, что ее любят… Но я не смогла.

И все это уже в прошлом. Ее детство помнится совсем смутно: она росла, я пребывала в постоянной тревоге. Хотя никаких хлопот Айрис не доставляла. Никогда не шалила, не проказничала. Маленький мудрец.

Черт бы побрал этого Тео! Что он с ней сделал?! Наверное, выйди она замуж за того застенчивого коротышку-учителя, который отирался вокруг нее в годы войны, жизнь ее сложилась бы куда легче. Он бы ее всю жизнь на руках носил, она была бы для него королевой. Впрочем, все это пустое. Каждый мужчина, каждая женщина могут спросить себя, насколько иной была бы их жизнь с другим спутником. И наверняка спрашивают — хотя бы. единожды. Мимо нашего дома каждый день проходят очень пожилые седовласые супруги. Они гуляют в любую погоду, даже в дождь: в плащах-дождевиках. Щеки у женщины неизменно густо нарумянены, волосы перехвачены яркой лентой. Они держатся за руки, шагают в ногу и разговаривают. О чем? «Терпеть не могу болтовни», — часто повторяет Джозеф. Но эти люди всегда разговаривают, смеются, их лица всегда обращены друг к другу. Интересно, какой была бы я, выйди я замуж за человека, который хотел и умел со мной разговаривать? За Пола…

Айрис подняла голову, вытерла глаза.

— Скажи, ты бы захотела умереть, если б папа не сделал тебе предложение?

Господи, ну и вопросы!

— Нет. Ни один мужчина этого не стоит.

— Ну вот, теперь я точно знаю, что мы с тобой совершенно разные люди.

— Разумеется.

На полке над письменным столом — маленькая копия роденовского «Поцелуя». Странно. Прежде Анна ее в этой комнате не замечала. Она хороша для музея, но дома? Нагие любовники обнимаются на глазах у детей? Айрис, похоже, менее стыдлива, чем я. Я, например, не могу раздеваться перед Джозефом. Он смеется, а я ничего не могу с собой поделать. А Пола я не стыдилась, стояла перед ним обнаженная без всякого стыда…

Мысли плыли неспешно, точно облака; окутывали ее белесым туманом, и она терялась: куда двигаться? что говорить? как бы я чувствовала себя на месте Айрис? Должно быть, намного спокойнее, сдержаннее. Вся жизнь Айрис сосредоточена на Тео, он — центр. Центр, а не опора, не поддержка. Я только что сказала ей, что из-за мужчин не стоит умирать. И ни один не является исключением. В то же время я не раз представляла, что, потребуй какой-нибудь тиран в жертву мою жизнь или жизнь Джозефа, я бы не задумываясь сказала: «Берите мою!» А за Пола я бы отдала жизнь? Где он сейчас, что делает? Что бы он посоветовал своей дочери в такую тяжелую минуту?

Опять я о своем, о себе. А надо думать об Айрис.

— Поговори с Тео. Поговори напрямую, пробей выросшую между вами стену. Возможно, окажется, что он готов услышать тебя, готов что-то в себе изменить. — Анна заговорила быстрее, увереннее, ступив на торную тропу избитых истин. — Ведь прошло уже немало времени, а время, как известно, заживляет раны. Особенно если знаешь, что правда на твоей стороне. Единственная рана, которая не заживает никогда, — это зло, которое ты причинил другому.

— Что ты об этом знаешь? Какое зло ты причинила и кому?

— Я тоже человек. Людям свойственно ошибаться.

Помолчав, Айрис сказала:

— Мне кажется, я не причиняла Тео зла.

— Очень возможно. Но в силах ли ты забыть зло, которое он причинил тебе?

— Я даже не знаю, можно ли назвать это «злом». Просто я ему надоела. Он же не виноват, верно?

— И этого ты не знаешь наверняка. Девочка моя, я повторяю снова и снова: ты копаешь чересчур глубоко. Выдумываешь мотивы поведения, которых не было вовсе. Или преувеличиваешь их. Это у тебя с детства. Я еще тогда замечала, что ты склонна все усложнять.

— Да, ты постоянно за мной наблюдала. Смотрела мне в лицо пристально, выискивала что-то…

— Правда? Не помню. Но матери всегда вглядываются в лица детей. Разве нет?

— Ты смотрела иначе. Точно не узнавала, точно проверяла: кто же я такая.

Анна промолчала.

— Мама, ты знаешь, кто я?

— Не понимаю…

— Я — белая ворона! Чужая всему и всем.

— Все мы в какой-то мере…

— Не говори глупостей, — оборвала ее Айрис. — У тебя столько подруг! Ты и пяти минут не останешься в одиночестве, если только сама не пожелаешь.

— Подруги? Смотря кого называть подругами. У меня множество очень милых приятельниц, но настоящих подруг — раз-два и обчелся. Ну, во-первых, Руфь. — Анна загнула палец. — Вита Уилмот. Еще я очень привязана к Мери Малоун. Потом есть Молли и Джин Беккер, и… вот и все! Айрис, нельзя требовать и ожидать от людей слишком многого. Они тебя наверняка разочаруют.

— В твоих устах это звучит довольно цинично.

— Ничуть. Это трезвый, здоровый реализм. Нельзя ждать слишком многого.

— Я уже вообще ничего не жду, — уныло проговорила Айрис.

— Прекрати! Ты молодая женщина! Надо смелее смотреть в будущее. И думать о хорошем.

Господи, я словно читаю проповедь или лекцию на тему «Как находить общий язык с ближними». Но я и вправду не знаю, что ей сказать.

Позвонили в дверь, Айрис вскинулась:

— Дети пришли обедать. Видно, что я плакала?

— Не волнуйся, не заметно.

Они слишком малы и не обратят внимание на изможденное лицо, мятые юбку и блузку. Анна вздохнула:

— Ну, я побежала. Мне еще сегодня в парикмахерскую. Кстати, тебя записать?

— Мама, ты очень тактична. Я знаю, что выгляжу ужасно, но меня это нисколько не волнует.

— Так, значит, я тебе вовсе не помогла? Я очень хотела…

— Я поняла, мама, и спасибо тебе за это. Но мне уже ничто не поможет. Повторяю: если б не дети, я бы предпочла умереть.

— Вы неважно себя чувствуете, миссис Фридман?

Она уже много лет стрижется у Энтони, а он по-прежнему молод, во внуки ей годится.

— Голова побаливает, Энтони. Поэтому я неразговорчива.

Она прикрыла глаза, но вскоре открыла снова. У мастера напротив закапризничала клиентка — увешанная побрякушками, миловидная, но уже стареющая дама. Она выпятила пухлую нижнюю губку, ярко-коралловую, похожую на колбаску из крабов и криля.

— Здесь, у виска, надо поднять повыше, слышите, Лео? Вот сюда, за ухо.

Терпеливый Лео покорно сдвинул прядь на три миллиметра вверх. Анна наблюдала за представлением. Эта суетливая женщина действовала на нее успокаивающе. Она вертелась перед зеркалом и так, и эдак, вглядывалась в свое отражение, словно удав, который вот-вот проглотит кролика. Ее ужимки отвлекали Анну от собственных беспорядочных и горестных мыслей.

Другая женщина выбралась из-под сушильного колпака и подошла к «коралловой губке».

— Вы удачно съездили? Хорошо покатались?

— Великолепно. И с погодой повезло. Дети были в полном восторге. Мы забрались в этот раз в совершеннейшую глушь. Ни одного знакомого лица! Ах нет, одного знакомого мы все-таки встретили: хирурга, доктора Штерна. И больше никого.

— Там был Тео Штерн? С кем? Уж не с любовницей ли?

— Я-то его впервые в жизни увидела. Это знакомый Джерри. А у него есть любовница?

— Конечно! Уже очень давно. Люди почему-то считают, что никто не прознает, что им все сойдет с рук. Наивно! Я, например, знаю об этой связи уже тысячу лет. Мой сын Брюс живет в Нью-Йорке на одном этаже с этой шведкой. Шикарная девица, высокая, ноги длинные, чуть не от шеи растут. Однажды мы заходили к Брюсу — переодеться, чтобы идти в театр, — и встретили Штерна. Я его сразу узнала, мы же состоим в одном клубе. Он там раньше часто бывал и жену приводил — невзрачную такую пигалицу. Короче, встретили мы его, и я ничего плохого не заподозрила. Но недели через две мы столкнулись с ним снова, и я спросила Брюса, что делает в их доме Тео Штерн. И Брюс ответил: «К любовнице ходит. Каждый вторник».

— Погоди, какая она? Высокая блондинка? Шведка?

— Да-да, я ее однажды видела. Волосы зачесаны на одну сторону. Кто раз увидел, уже не забудет.

— Господи! Она-то с ним и была! А он притворялся, будто только что с ней познакомился! Вот Джерри удивится!

Энтони положил расческу, прошел в другой конец зала. Голоса тут же стихли.

— Вы сказали им, кто я, — проговорила Анна, когда он вернулся.

— Нет, просто попросил сменить тему. Извините, миссис Фридман. Грязные, гнусные сплетни.

На улице за это время поднялся ветер, пока не сильный, но таивший угрозу бури, шторма, урагана; он как нельзя лучше подходил к настроению Анны. Злость на балаболку, раскрывшую то, что Анна не желала знать, мешалась в ней со страхом. Однако — несмотря на страх — надо действовать. Иного выхода теперь нет.

Ветер все усиливался. Под сбивающими с ног порывами она с трудом добралась до дверей дома. Дом был ее защитником в любую непогоду. Какие бы бури, штормы, ураганы ни бушевали вокруг, здесь ее окружали книги в неярких, умиротворяющих обложках; на полированном столике стояла ваза с желтыми розами. Анна окинула взглядом все эти знакомые, родные предметы и, возможно, впервые почувствовала, что стены — никакая не защита, что ее оплот может рухнуть в любую минуту, точно карточный домик, что ему не устоять под натиском враждебного мира.

«Я должна за нее бороться, — с ужасом поняла Анна. — Я должна ее спасти».

Интерьер для рекламного проспекта. Чучело журавля, большой чугунный котел над очагом. В углу примитивный ткацкий станок, на нем — начатый кусок грубого сукна. Тешащий глаз обман. Но огонь в очаге играет самый настоящий, и вино тоже не подделка. С мороза кожу приятно покалывает — от тепла и нетерпения. Ну, где же она в конце концов? Женщины всегда одеваются Бог весть сколько.

— Штерн? Старина, какими судьбами? Я думал, никто, кроме меня, не слыхивал об этой дыре!

— Привет, Нелсон! — Тео поднялся, познакомился с женой коллеги.

Вот неудача! Прежде, выбираясь с Ингрид на люди, он никогда не встречал знакомых. И вот пожалуйста! Да еще не кто иной, как Джерри Нелсон из отделения патологии.

— Ты с семьей?

— Нет, выбрался один на пару деньков. Жена решила, что мне надо отдохнуть, — ответил Тео.

— А мы с дочками. Подсаживайся к нам, не сиди как сыч.

— Спасибо, но… утром я познакомился на горе с девушкой… по-моему, она учительница, — и пригласил ее пообедать вместе. Чтобы не сидеть одному. Теперь неудобно… Даже не знаю, что делать.

— И ее бери с собой. На шестерых места хватит.

— Что ж, спасибо. А вот и она.

Ингрид спускалась по лестнице. Зачесанные набок волосы бронзовели на фоне ярко-лимонной кофты. И не было человека, который не проводил бы ее взглядом. Она направилась прямо к Тео.

— Ну, вот и я! Ты, верно, заждался?

— Знакомьтесь: доктор и миссис Нелсон, — произнес Тео. — Мисс… простите, я плохо запоминаю фамилии… мисс Ионсен, верно?

— Иоханнес. — Она мгновенно приняла подачу. — Здравствуйте. Очень приятно.

— Мисс Иоханнес из Норвегии, превосходная лыжница. Завтра увидите на горе. Настоящее искусство!

— Я позвал вашего нового знакомца Штерна с нами обедать. Давайте сядем все вместе. Мы с женой собираемся летом в круиз по северным морям. Может, подскажете нам, что стоит посмотреть в Норвегии?

— Большое спасибо, но я заказала столик и не хотела бы отменять заказ, — ответила Ингрид, глядя на Тео.

Он смутился и тут же рассердился на себя за это смущение.

— Вы уж простите… — начал он, намереваясь обратиться к Нелсону.

— Ничего страшного, — мило и холодно проговорила Ингрид. — Садитесь с друзьями, доктор Штерн, я вас вполне понимаю.

Она прошла в дальний угол зала, к столику, накрытому на двоих. Он видел, что она в ярости.

Нелсон шепнул ему на ухо:

— А ты не промах! Только погляди, какая фигура у этой крошки!

Тео предпочел промолчать.

К счастью, за столом от него не требовалось поддерживать беседу. Миссис Нелсон была из тех, чей монолог длится весь вечер. Обыкновенно Тео не выносил светской болтовни — о ресторанах, магазинах, путешествиях, — но сегодня был благодарен за возможность просто жевать, глотать и ожидать избавления от Нелсонов. Их дочки вознамерились послушать певца из нью-йоркского ночного клуба, которого невесть каким ветром занесло в эти края. Они настойчиво зазывали и Тео, но он сослался на усталость и, едва Нелсоны скрылись из виду, поднялся в комнату Ингрид.

Она читала в постели. Он сразу понял, что его в постель не пригласят.

— Прости, — начал он, — я не сумел найти другого выхода из положения. Этот человек — первый трепач во всей больнице. И к тому же живет неподалеку от меня. — Он развел руками. — Ну что я мог поделать?

Она не ответила. А он, рассердившись, перешел в наступление:

— Ты, между прочим, преспокойно могла бы согласиться. Пообедали бы все вместе. Ничего обидного я тут не вижу.

Она отложила книгу:

— Обидного? Болван! Да меня в жизни так не оскорбляли, как ты сегодня!

Он искренне поразился:

— Сегодня? Этим?

— Сегодня. Этим.

Он присел на кровать.

— Объясни, что тебя обидело? — спросил он мягко.

— Еще обиднее, что требуются объяснения.

— Но я действительно растерян. Ты меня достаточно знаешь, чтобы понимать: единственное правило моей жизни — не причинять боли. Мне довелось увидеть столько боли и ран! Бог свидетель, я не хочу их множить!

— Красивые слова, — с горечью сказала Ингрид. — Очень красивые. Я слышала их от тебя множество раз. «У меня одна вера, одна религия: не причинять боли ближнему», — так ты, кажется, говоришь? И еще любимая фраза: «Мы — точно насекомые, мошки. Нас сдует — никто не заметит». Поэтому ты веришь в смех, в ежедневные радости и взаимную доброту. Ты, Тео, просто златоуст! Приятно послушать!

Она откровенно издевалась.

— Может, все-таки объяснишь, в чем дело?

— Дело в том, что все кончено. Между нами все кончено.

— Ты шутишь? Что я сделал?

— Важнее то, чего ты не сделал. Мне уже давно многое претит, только я сдерживалась. А сегодняшний эпизод попросту вытащил все на поверхность.

— Напрасно ты не говорила, что тебя гложет.

— Возможно. Но все было на уровне ощущений, и я старалась терпеть, надеялась, что этот недобрый осадок растворится, уйдет. Или в нашей с тобой жизни что-нибудь изменится. Но сегодня, когда я была вынуждена таиться от этих людишек, мне стало так противно. Словно я — мразь. Ты меня стыдишься! Я для тебя недостаточно хороша! Ты не посмел признаться, что мы знакомы!

— Ингрид! Помилуй! Что за выражения? «Мразь», «стыдишься»! Ты же прекрасно знаешь, что причина тут одна: я женат и не могу…

— Вот именно! Ей не надо ни от кого прятаться, а мне надо!

Тео воздел руки к небу:

— Но ты с самого начала знала, как обстоит дело. Сама же говорила, что хочешь остаться свободной, что избегаешь сильных чувств и привязанностей…

— Сильных чувств? Ах, простите, вас потревожили! Заставили что-то почувствовать!

— Нет, разумеется, я чувствую… Ну, ты же поняла, о чем я! О чем мы договорились с самого начала! Чтобы не было этих цепей, этих пут, когда нельзя шевельнуть ни рукой, ни ногой. — Он встал и посмотрел на нее, окончательно растерянный и подавленный.

Она не отвечала.

— Ведь мы об этом договаривались, мы понимаем друг друга? — повторил он.

— Наверное, я не права, — сказала она неожиданно тихим, несчастным голосом. — Ты высказывался вполне определенно. Да и я тоже.

— Ну, так в чем же дело?

— В том, что в последнее время я, похоже, захотела сильных чувств и привязанностей. Да-да, я хочу привязаться, чтобы — как ты выражаешься — не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Для меня самой это неожиданно, но так оно и есть.

Он не знал, что ответить.

— Мне тридцать четыре года, — продолжила она. — И я хочу, чтобы рядом был человек, который принадлежит мне безраздельно. И на улице, и в ресторане, и дома, и в постели… Мой человек. А не взятый напрокат у другой женщины.

Он вдруг расхохотался.

— Какого черта? Что тут смешного? — сердито спросила она.

— Прости. Я не над тобой. Просто… просто все вы одинаковы! С какой стати ты вдруг окажешься исключением?

Ингрид слабо улыбнулась, но в глазах у нее блеснули слезы. Она достала сигарету, закурила и взглянула вверх на стоявшего перед ней Тео.

— Ну так что, Тео? Что будем делать?

— Не знаю. Мне очень нравилось, как мы жили до сих пор, и я буду счастлив, если это продлится.

— Ты не оставишь Айрис? Тео, если ты скажешь «да», я сойду с ума от радости. Если «нет» — это конец, тупик. Понимаешь?

Он отошел от кровати, встал у окна. В тяжелые, поворотные минуты жизни его всегда тянет на простор, прочь от давящих стен. Если нельзя выйти — надо хотя бы выглянуть, бросить взгляд на открытое пространство. Под фонарем, что освещал гостиничный подъезд, кружились снежинки. Круженье завораживало; казалось, снежинки летят не вниз, а вверх. Он знал, что это зрительный обман, но все-таки они медленно и неумолимо летели вверх.

Такой день — день выбора и решений — тоже наступает неумолимо. Все со временем усложняется, ничто не длится в своей первозданной и чудесной простоте. Ни супружество, ни… Он вздохнул. Комнату за его спиной заполнял сладковатый сигаретный дым. Тео обернулся. Ингрид по-прежнему лежала на кровати, скрестив ноги, с сигаретой в руке. Такая печальная… Его тоже охватила глубокая, безмерная печаль.

— Я не могу оставить Айрис, — тихо произнес он. — Не знаю, что будет с нами дальше, но сейчас я к этому не готов.

— А когда-нибудь будешь готов?

— Не знаю.

Он взял ее за руку — вялую, безответную руку. По ее щеке прокатилась огромная блестящая слеза. Она отвернулась. Он почувствовал, что к его глазам тоже подступают слезы. Ну почему, почему женщины всегда заставляют мужчин страдать?

— Милая Ингрид… Тебе предстоит покорить весь мир, — проговорил он. — Да благословит тебя Бог.

Тео сидел за письменным столом. На стене за его спиной висели дипломы и фотографии Айрис с детьми. «Красив как дьявол, — подумала Анна. — Так говорили во времена моей молодости. Волосы чуть тронуты сединой, фигура гибкая, поджарая — благодаря лыжам и теннису. Дьявольски красив».

Он удивленно поднялся:

— Родная теща? Что привело вас сюда? Вы слишком хороши, чтобы думать о подтяжке лица!

— Спасибо. На этот раз я, во всяком случае, пришла не за этим. Ты доволен поездкой? По-моему, ты слишком быстро вернулся.

— Снег был слишком рыхлый, толком не покатаешься.

Ее привели сюда злость и гнев. Они придали ей отваги, но теперь, в этом кабинете, отвага сменилась страхом. С чего начать? Однако ей помог сам Тео.

— Вероятно, вы пришли не за тем, чтобы справиться о моем отдыхе?

— Ты прав. — Она вздохнула. — Я вчера была в парикмахерской…

Он вздернул брови и вежливо ждал продолжения.

Анна посмотрела в окно. На коробке кондиционера сидел голубь. Она взялась за непосильную задачу. Но другого выхода нет.

— Ты слышал, должно быть, что парикмахерская — это рассадник сплетен?

Он выпрямился и замер.

— Так вот… Я узнала там нечто, о чем предпочла бы не знать вовсе… Тео, ты ездил в Вермонт не один. У тебя в Нью-Йорке есть… ну, скажем так: связь.

— Вот как?

— Люди, разные люди в разное время встречали тебя с… дамой. Высокой блондинкой. Если не врут. Если врут, прости.

— Они не врут.

— Прости. Я очень надеялась, что это неправда.

— Я мог настаивать, убеждать вас, что это ложь, но выяснить правду труда не составит. Кроме того, я презирал бы себя за вранье. — Он чиркнул спичкой, поднес ее к трубке. Его пальцы заметно дрожали.

— Это все, что ты скажешь, Тео?

— А что тут говорить? Что не я первый, не я последний? Что любовниц имеют двое из троих мужчин? Я не стану оправдываться. Скажу только, что особой гордости все-таки не испытываю.

Он резко отодвинул стул. Поднялся. Подошел к окну, где снаружи, на кондиционере, прихорашивался голубок. Встал спиной к Анне.

— Признаюсь, в прошлом году, после всей этой истории, я немного помешался. И Айрис не смогла с этим справиться. Я ее не виню, хотя… Нет, не знаю. Наверно, не виню. Короче, все нарастало точно снежный ком и покатилось вниз, неудержимо, до самого дна…

— Некий ком и некое дно, — сухо произнесла Анна.

— А потом я встретил эту девушку, как раз тогда, когда между нами уже…

— Меня заботит только Айрис. Я не желаю слышать ни о ком другом.

— Позвольте, я скажу лишь одно. Ведь наверняка вам интересно услышать, что между мной и той девушкой все кончено.

— Когда это произошло?

— Позавчера. Покончено бесповоротно.

— Слава Богу… Узнай об этой истории Джозеф, он бы тебя убил.

— Вы ему расскажете?

— Разумеется, нет. Не из-за тебя. Ради него. И ради Айрис.

— А вы? У вас нет желания меня убить?

Анна помедлила с ответом.

— Я не вправе судить. Полагаю, люди поступают так, как предопределено.

Тео обернулся, пристально на нее посмотрел:

— Довольно смелая мысль для человека вашего поколения.

— Возможно. Но как бы то ни было, Тео, я не позволю тебе погубить мою дочь.

— Мама! Неужели вы думаете, что я хочу ее погубить? Эта… связь абсолютно не… Ну ладно, об этом я больше не говорю, раз вы не хотите слушать. Но скажу иначе: Айрис мне очень дорога. Полагаю, вы не поймете…

— Отчего же? Пойму. Хочешь верь, хочешь нет, но — пойму. Проблема в другом: тебя не понимает сама Айрис.

— Вы с ней говорили?

— Да. И тоже позавчера.

— Она рассказала, что мы давно уже не… не живем как супруги? Она убрала из спальни двойную кровать…

Анна зарделась. Слишком интимной показалась ей эта подробность, да еще из уст мужчины. И она ответила с вызовом:

— Что ж, Айрис совершила ошибку. Но женщина не сделает это без причины. Пускай надуманной, неоправданной, но — причины! Ты слишком долго ходил как призрак, как мертвец. Во всяком случае, Айрис столько выдержать не могла. А ты еще принялся топить свои горести в клубном угаре. Я тебя не виню, но конец-то этому когда-нибудь будет? Айрис живой человек. Ей надо проживать свою жизнь, а не мучиться твоими воспоминаниями. — На глазах у Анны выступили слезы. Она зажмурилась, сморгнула. — Некоторым женщинам все нипочем, они выдержат все и не сломаются, не согнутся. Но это не про Айрис. Умоляю тебя, Тео, пойми: ее не переделаешь! И сама она не способна с собой совладать. Так повелось с детства. Она всегда считала себя некрасивой, всегда ценила себя очень низко. Теперь она считает, что недостойна тебя, не подходит тебе в жены. Думает, ты жалеешь, что женился. Тео, она гибнет! Ее надо спасать. Я делаю и буду делать все, что в моих силах, и все же помочь ей можешь только ты. Ты один.

— Я дешевый себялюбец, — глухо сказал Тео. — Слушаю вас и чувствую, что красная цена мне, как говорили в Австрии, медный грош.

— Я завела этот разговор не за тем, чтобы тебя унизить. Я лишь хотела пролить свет на тот путь, который ты выбрал. Чтобы ты знал, куда это ведет. У тебя трое детей, и их дом вот-вот рухнет, полетит в тартарары. Этого нельзя допустить! Слышишь, Тео? Это невозможно! — Она почти кричала, с надрывом, со страстью. — Семья прежде всего! Всегда!

— Я это знаю, мама, и повторяю: с тем, другим, покончено навсегда. Я сегодня же скажу об этом Айрис.

Анна в ужасе подняла глаза:

— Тео! Она же не знает об… этой женщине. Если ты добавишь к ее страданиям эту каплю, она погибла.

— Но я хочу начать сначала. Честно поставить точки над «i» и начать сначала.

— И стать героем в собственных глазах! А что твоя честность сделает с ней, ты подумал? Тео, я буду твоим врагом по гроб жизни, если ты сейчас же не поклянешься, что никогда, никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажешь об этом Айрис. Она в ужасном состоянии… — Голос Анны дрогнул. — Тео, я боюсь за нее. Мне страшно, Тео.

— Мама, повторяю еще раз: та история позади. И Айрис о ней никогда не узнает, раз такова ваша воля.

— Спасибо. И помни: я к тебе на работу не приходила и ни о чем с тобой не разговаривала.

Он кивнул:

— Я постараюсь все уладить. Я сам этого хочу. Вы же не думаете, что мне такая жизнь в удовольствие?

— Не думаю. Но должна предупредить: я не уверена, что ты сможешь все «уладить». Не исключено, что ты опоздал. И характер у Айрис очень нелегкий. Это я знаю наверняка.

Тео угрюмо улыбнулся:

— Я тоже.

Анна поднялась, накинула сползшую с плеч шубу.

— Да, она упряма и неуступчива. Но имей в виду, она моя дочь, и я ее в обиду не дам. Если вы, двое, не справитесь сами, я буду бороться.

— Мама, похоже, я всю жизнь обманывался на ваш счет. У вас внутри сталь. Кремень. Не сломаешь и не согнешь.

— Еще бы. Конечно, кремень.

Тео проводил ее через приемную, где уже накопились пациенты. Проходя мимо зеркала, она мельком взглянула на свое отражение: высокая дама с медно-рыжими волосами, особенно яркими на темном мехе шубы. Поймала она и обращенные ей вслед мужские взгляды. «Что ж, совсем неплохо, — с мрачным удовлетворением подумала она. — Неплохо для моего возраста и горестей, выпавших на мою долю».

У дверей Тео сказал:

— Милая теща, не поймите меня превратно… Но будь я постарше, когда мы с вами встретились… Или вы помоложе… Короче, вы — необыкновенная женщина. Вам это известно?

Она легонько ударила его по руке:

— Ты не в моем вкусе. Ничего бы не вышло.

Очень возможно, что как раз бы вышло. Поскольку ты, Тео, с твоей стремительной благородной грацией, все-таки очень похож на Пола.

Анна поднялась по лестнице в гостиную, где, как сообщила ей Нелли, сидела Айрис, и решительно распахнула дверь.

Айрис вскинула голову:

— Я тебя не ждала.

— Знаю. Но я решила узнать, как ты сегодня.

— С тех пор как ты меня видела, ничего не изменилось.

Девочка говорит глухим, мертвым голосом. Ей тридцать шесть лет, а я все думаю о ней как о девочке. Странно. Но в ней и вправду есть что-то детское. Эта тонкая шейка, безысходный, горестный взгляд.

— Но ведь Тео приехал.

— Да, вчера.

— Ну и?..

— И ничего. Он не должен был на мне жениться.

— Ну, это уж ему судить.

В прошлый раз я говорила с ней совершенно неправильно. Теперь придется пойти на крайние меры. Что ж, или пан, или пропал!

— Кстати, если он зря на тебе женился, исправлять ошибку поздновато. У вас полон дом детей, а ты несешь такую чушь! Самая настоящая чушь, вот что это! — Анна повысила голос, но тут же вспомнила о Нелли и заговорила тише. Впрочем, негодования в ее голосе хватало и без крика. — Посмотри вокруг! Посмотри на небо, на сверкающий снег, на мир! Он прекрасен, а ты затворилась в четырех стенах и предалась унынию оттого, что этот мир, видите ли, тебя не вполне устраивает. Ты что же думаешь, будто люди, которых принято считать везунчиками, и вправду получают все, вплоть до звезды с неба? Чем ты такая особенная, такая выдающаяся, что хочешь пройти по жизни без ноши, без бремени? Ты сотворила свое бремя сама — так неси его! Ты не одинока. — Она замолчала. Вдруг подумалось: быть может, пришло возмездие? Кара? Я наказана судьбой Айрис. Раньше я считала, что моя кара — судьба Мори… Абсурд. Все это предрассудки. Хотя Джозеф так бы не сказал. Он считает: мы непременно расплачиваемся за все, что совершили в жизни.

— Мама, я умею быть счастливой, — тихо отозвалась Айрис. — Ия была счастлива. Клянусь, в мире не было женщины счастливее меня.

Это правда, чистая правда. Будь ты проклят, Тео! Из-за тебя пропадает моя девочка. Я прямо вижу, как кровоточит ее сердце.

Ох, эта мука, эта мучительная тяга. Мужчина и женщина… Анна взглянула на дочь, и мука ее молодости явилась вдруг остро, пронзительно. Неизбывная мука.

— И долго ты намерена так жить? — внезапно спросила она.

— Не знаю. Я теперь ничего не знаю.

— Ты говорила с Тео после его возвращения?

— Нет. Он тоже не в духе. Отдых ему на пользу не пошел. — Она издала короткий хрипловатый смешок.

— Неужели тебе его совсем не жалко? Ты вечно жалеешь бедных, угнетенных, униженных, а его нисколечко?

Айрис ахнула:

— Ты берешь сторону Тео?

— Ничью сторону я не беру.

Как сегодня Тео сказал? «Я немного помешался»? И Анна продолжила:

— По-моему, вы оба немного помешались. Видит Бог, у Тео было для этого достаточно причин. Возможно, у тебя тоже. Мне трудно судить. Я знаю одно: нельзя уступать, нельзя склоняться под ударами судьбы. Под ударами судьбы… — повторила она, едва не захлебнувшись в водовороте собственных мыслей, и услышала в своем голосе вместо решимости усталость и печаль.

Помолчав, она задумчиво заговорила снова:

— Айрис, помни: страдальцев не любят. Если ты намерена спасти семью и себя самое, потрудись что-то для этого сделать. Нет в тебе радости — а ты притворись, будто рада и счастлива. Глядишь, через некоторое время ты и в самом деле начнешь хоть немного радоваться жизни.

— Хороши советы! Рекомендуешь заняться дешевым лицедейством? Значит, именно так ты и жила все эти годы? Притворялась?

— Что ты имеешь в виду? — Анна недоуменно взглянула на дочь.

Айрис отвела глаза:

— Не знаю, тебе виднее.

Да, я знаю, на что она намекает. Пол всегда был у нее на подозрении, с тех пор, как прислал в подарок картину, а может, и раньше — когда мы с ней встретили Вернеров на улице и я поссорилась с Джозефом. Ну и ладно. Пускай думает обо мне что хочет. Да и не до меня ей сейчас: своих бед хватает.

И вдруг все чувства, обуревавшие Анну поочередно, нахлынули разом: паника, страх перед неизбежным, нетерпение и злость — оттого, что именно ей приходится расхлебывать эту кашу. Но главенствовал панический страх.

— Послушай! Вылези ты из своего кокона и оглядись, вспомни, как живут люди и что бывает на свете. Вдруг ты его потеряешь? Ты сама два дня назад уверяла меня, что не можешь вообразить жизни без Тео! Ну а если ему надоест этот балаган и он повернется и уйдет? Думаешь, к тебе с твоими тремя детьми выстроится очередь? Тебя расхватают? — Анна бросала жестокие слова, стегая одновременно и себя, и дочь. — А представь, что он умер! В один прекрасный день он уйдет утром на работу, а потом в дверь позвонит полицейский и сообщит, что он мертв, что его нет на свете, как тогда — с Мори. Что ты будешь делать? Говори! — Анна задыхалась. Она видела ужас в глазах Айрис и знала, что бьет ниже пояса, но остановиться не могла. — Да-да, все будет кончено мгновенно, три секунды — и все. Навсегда. И ты останешься в этом доме одна, с никому не нужным молчаливым достоинством, ранами и обидами, гордостью и тремя детьми, потерявшими отца. Думаешь, невозможно? Как бы не так! В жизни возможно все. Но если это случится, ко мне не приходи! Не помогу и не пожалею. На мой век горя уже хватит. Сполна!

Айрис закрыла лицо руками.

Анна знала, что хлещет безжалостно, наотмашь. Самое отвратительное, что я получаю от этого удовольствие. Айрис, ты слабый человек, вот в чем беда. В тебе нет моей стойкости.

В то же время Анну снедал безумный страх. Девочка моя, не дай Бог, с тобой что-нибудь случится! Айрис, моя маленькая, любимая девочка, почему тебе досталось столько невзгод? Чем ты заслужила такие страдания?

— Мне все равно, возненавидишь ты меня теперь или нет. Но я сказала то, что ты должна была услышать. Можешь теперь не разговаривать со мной вовсе, можешь прервать со мной всякие отношения, мне все равно. То есть мне, конечно, не все равно. — Анна осеклась. Воздуха не хватало, ноги подкашивались. Она ухватилась за дверной косяк. — Но если ты решишь со мной не общаться, ничего не поделаешь. А теперь последнее. Немедленно вставай и отправляйся в парикмахерскую. И выбрось эту серую, мерзкую хламиду, половую тряпку, которую ты на себя напялила. Не смей показываться мне на глаза в таком виде. А когда Тео придет домой, надень улыбку. Да-да, надень, черт тебя побери! Не можешь выдавить из себя улыбку — намалюй помадой поверх рта! А теперь вызови такси. Я поеду домой.

Айрис взглянула на нее:

— Очень вовремя. Я как раз собиралась попросить тебя уйти из моего дома.

— Что ж, я тебя опередила.

Впервые в жизни Анна легла в постель, не дождавшись вечера, хотя температуры у нее не было. Но никогда прежде она так не уставала: до полного, одуряющего изнеможения. Словно она все-таки вкатила в гору огромный круглый камень, который всю дорогу так и норовил сорваться и скатиться обратно вниз. Она исполнила Сизифов труд.

К счастью, Джозеф сегодня придет попозже. Они с Эриком собрались на хоккей и договорились поужинать в городе. Эрик непременно проводит с дедом один день каникул, даже самых коротких. Надо бы устроить ему в следующем году, на совершеннолетие, грандиозный праздник. Двадцать один год как-никак. Анна полулежала, подложив под спину две подушки, и грела руки о чашку с горячим чаем. Надо устроить ему день рождения с настоящим маленьким оркестром, чтобы музыка была живая, а не записанная на пластинку.

Да, с этим мальчиком мы одолели немалый путь. С того дня, когда привезли его, отважного и смертельно напуганного, из Брюерстона. Путь пройден. И слава Богу. Теперь надо молиться, чтобы уладились дела у Айрис. Не знаю, не знаю… Уверенности нет, все зашло чересчур далеко. Тео ужасно независимый, с ним трудно совладать. А она просто невыносима.

Когда же можно будет расслабиться и не тревожиться о семье денно и нощно? Надеюсь, дети ничего не услышали, не почувствовали. Особенно Стив. Он так умен, так чуток — все замечает. Порой сдвинет брови, словно его точит какая-то печаль. Впрочем, нет. Все это глупости. Просто он старший, а старшие дети обыкновенно тоньше, восприимчивей. И настроены на волну взрослых. Хотя Мори таким не был. Ах нет — был. Вспомни, ты ведь о многом узнала слишком поздно. Он умел скрывать — под ясной, солнечной, приветливой улыбкой. Но все же Мори никогда не был таким трудным, как Айрис. По-моему, не был.

Все мы трудные. Я тоже. Видит Бог, мне с собой очень, очень трудно…

Все, хватит, я не способна больше бороться. Устала. Хочу еще чаю, но встать нет сил. Я сделала для всех все, что могла. И главное теперь — это мы. Я и Джозеф. Это должно быть самым главным. Я надеюсь, так надеюсь, что он мне доверяет! Он доверяет, я знаю, так почему же я ограждаю его от свалившихся на Айрис бед? Он же мужчина, он должен быть сильнее меня. И он действительно во многом сильнее. Но когда дело касается Айрис, он совершенно беззащитен.

Внизу хлопнула входная дверь.

— Анна! Я пришел!

— Я здесь, наверху, в постели.

Он ринулся вверх по лестнице: через ступеньку, словно молодой.

— Почему в постели? Что с тобой?

— Знобит немножко. Наверное, простуда. Я приняла аспирин. — Вранье далось легко, без раздумья.

— Вечно ты бегаешь по городу, обо всех печешься, отдыха себе не даешь. Бог с ней, с благотворительностью, побереги себя. — В тревоге он забылся, возвысил голос.

— Джозеф, не кричи. И вообще ты бы помолчал насчет беготни. Сам носишься по своим стройкам как чумовой. Вы сходили на хоккей? Довольны?

— Вполне. Я высадил Эрика на полпути, неподалеку от Пойнта. У какой-то девочки большое сборище.

— Ну и хорошо. Знаешь, давай устроим ему в будущем году банкет на совершеннолетие?

— Отличная мысль. Принести еще одеяло? Не холодно?

— Нет, мне уже лучше. Честное слово. Завтра проснусь здоровой, — бодро сказала она.

— Надеюсь. — Он подтянул одеяло повыше, укутал ей плечи. — Надеюсь, ты вовремя прихлопнула эту заразу и обойдется без осложнений. Боже упаси.

— Да, думаю, обойдется без осложнений, — отозвалась она. — Я успела вовремя.

Войдя в спальню, Тео сразу заметил перестановку. Две узкие кровати уступили место прежней, широкой, с бело-желтым шелковым покрывалом. На пороге смежной комнаты появилась Айрис в чем-то новом. Ах да, такую одежду называют «платье для приема гостей». Во всяком случае, не халат. И кружевная оборка вокруг шеи напоминает венок из ромашек. Волосы пострижены, уложены.

— Добрый вечер, — произнес он и недоуменно засмеялся. — Я вижу, у нас перемены.

— Ты рад? — спросила она, глядя в сторону.

— Очень. — Он произнес это и замолчал, а когда она подняла глаза, подошел и притянул ее голову себе на плечо. Она не прильнула, но и не отодвинулась. Они стояли так несколько минут, а он вспоминал другой вечер — совсем недавний, — когда он уткнулся головой ей в плечо, а она пыталась его утешить. Что ж, это в прошлом.

Его ласкающие руки скользнули ниже.

— Подожди, — прошептала она. — Пока рано.

— Но скоро?

— Да, скоро. Совсем скоро.

40

Стояла ранняя осень — последняя осень Эрика в Дартмуте. Из Венесуэлы впервые за три года приехал его дядя, Крис Гатри, и они договорились встретиться в нью-йоркском ресторане.

— Я храню все твои письма, — сказал Крис. — Ты рассказываешь о своей студенческой жизни, а у меня сразу столько воспоминаний… Точно я снова в Йеле, падает снег… У тебя отличный слог, знаешь?

— Да, говорят, я неплохо пишу.

— Что ты намерен делать после университета?

— Дед припас для меня место на фирме.

Крис размешал сахар в кофе. Цепко, с прищуром взглянул на Эрика. У всех «деловых» людей такой взгляд. Вот они сидят — вокруг, за соседними столиками, в темных костюмах, в строгих английских туфлях. Они умеют смотреть остро, сосредоточенно, словно подталкивают, сдвигают тебя с места. Их взгляд никогда не туманится, не мечтает — мгновенно схватывает суть и стремится дальше, вперед. Они не замечают, что за окном плывет дымчато-янтарный сентябрь, что город, очнувшись после лета, все быстрее цокает каблучками…

— Эй! — окликнул Крис. — Я спрашиваю: ты хочешь работать по строительной части?

— Прости. Я не расслышал… Да, думаю, мне понравится. И вообще — не каждому достаются такие возможности.

— Включиться в процветающее семейное дело? Еще бы! Возможность редкая… Знаешь, когда семь лет назад я увозил тебя из Брюерстона — теперь-то я могу в этом признаться, — у меня от жалости сжималось сердце. Никого в жизни я так не жалел. Теперь вот и мои дети подрастают, я гляжу на них, вспоминаю тебя… Нет, не дай Бог, чтобы им пришлось пережить такое.

— В мировом масштабе это не страдания, Крис. Это мелочи — несмотря ни на что.

— Речь ведь не о голоде и нужде. Страдать можно по-всякому. Но ты держался очень мужественно и…

— Крис, со мной все в порядке. Честное слово.

— Я вижу. Скажи, а если сравнить твою нынешнюю жизнь с прошлой? Много различий? Ты не подумай… Я просто так спрашиваю, из любопытства.

— Ну… Люди, типажи совсем иные. Абсолютно. Но здесь я тоже нужен, меня тоже любят — в этом полное сходство.

— Хорошо. Так. Ну о чем бы еще спросить? Девушка у тебя есть?

Эрик засмеялся:

— Девушка? Нет.

— Тоже хорошо. Не стоит связывать себя слишком рано… А возвращаясь к работе, скажи, ты никогда не думал заняться чем-нибудь другим? Не идти на фирму к деду?

— Да нет. У меня нет каких-то особых желаний. А почему ты спрашиваешь?

— Сейчас объясню. Мне предложили потрясающую должность. Продвижение по службе. Так что я уезжаю на четыре-пять лет на Ближний Восток. Жить буду в Иране, а ездить — по всему региону.

— Вот это да! Шифры — коды — конспирация? Лоуренс Аравийский?

— Смейся, смейся. На самом деле там черт знает что делается, работы на всех хватит. Я должен привезти с собой пяток энергичных способных ребят, чтобы умели пахать не покладая рук. И я подумал о тебе. По моей рекомендации кандидатура пройдет без вопросов. — Крис закурил и, помолчав, спросил: — Ну, какие соображения?

— Что мне придется делать?

— Заключать сделки. Немного торговли, немного политики. Все, что захочешь. — Крис снова помолчал, а потом добавил: — Это сейчас самое интересное, самое фантастическое место на земном шаре. В буквальном смысле. Я там уже побывал и теперь прямо брежу Востоком. Стоит увидеть бедуина в куфе, верхом на верблюде…

Эрику мгновенно представился шумный красочный базар, лазурное небо… Он тряхнул головой, вернулся в чопорную атмосферу ресторана, к строгим костюмам, крахмальным скатертям, начищенному серебру. И улыбнулся буйству своего воображения.

— Звучит очень заманчиво, Крис, — осторожно произнес он. — Но все это слишком внезапно.

— Ну разумеется. Я и не жду немедленного ответа. На Рождество я приеду снова, и мы все подробно обсудим. Но я хочу, чтобы, принимая решение, ты помнил об одной — нет, о двух вещах. Во-первых, у таких компаний, как наша, твердое будущее, перспектива. А во-вторых, ты ведь хочешь стать писателем?

— Ну и что?

— Чтобы писать, надо найти тему. Узнать характеры, природу и культуру. Разобраться, в чем внутренний драматизм ситуации. Только представь, сколько всего ты увидишь и запомнишь там, на Ближнем Востоке! Будешь черпать из этого кладезя всю оставшуюся жизнь. А уж я позабочусь, чтобы тебе хватило времени для наблюдений.

И снова — внимательный, цепкий взгляд. Эрик ответил долгим и пристальным.

— Дед будет так… разочарован. И бабушка…

— Несомненно. Но они свои жизни прожили: свободно, по своему выбору. Теперь твой черед, верно? Когда-нибудь и мне придется отойти с дороги, чтобы не мешать сыновьям. Мне ведь скоро сорок два, не так уж мало. — Крис подозвал официанта, вытащил кошелек. — Мне пора на поезд, Эрик. Знаешь, здорово, что мы повидались. Я ведь очень по тебе скучаю. И когда тебя вижу, чувствую это еще острее. Ладно, поразмышляй обо всем хорошенько, не спеша. Я, честно говоря, думаю, что для тебя Ближний Восток был бы удачным началом. Началом чего-то важного. Ну, счастливо, я позвоню. Да — всем домашним привет.

Весь последний год он чувствовал, как приближается что-то незнакомое, неведомое под названием «взрослая» жизнь. Лишь немногие избранные твердо знают, что их удел медицина, право или инженерский кульман. Остальных же роднит безотчетное зябкое чувство. Не то чтобы страх. Скорее — предощущение. Они — на пороге мира, который не ждет их с распростертыми объятиями и, возможно, никогда не примет в свое лоно. Он попытался представить себя на службе: как будет приходить каждое утро, садиться за стол, беседовать с банкирами и брокерами, как будет ездить на огромную, шумную, беспорядочную стройку, из которой — уже в строжайшем порядке — вылупится еще один выводок одинаковых домов-коробочек. Ничего дурного ни в работе, ни в результате этой работы, разумеется, нет. Труд, достойный порядочного человека. Но — не то, что можно предвкушать с нетерпением, воплощать с наслаждением, а завершив, удовлетворенно вздохнуть и сказать: «Я исполнил дело моей жизни!» Нет, на это надеяться не приходится.

Поэтому он то и дело мысленно возвращался к предложению Криса.

Делиться он ни с кем в общем-то не собирался, но, приехав домой на День благодарения, неожиданно рассказал обо всем тете Айрис.

— Возможно, логика и здравый смысл тут ни при чем и меня просто обуяла жажда приключений, — закончил он.

— В жажде приключений тоже нет ничего плохого.

— Конечно. А главное, с тех пор, как Крис заронил мне в душу это семя, предстоящие стройки представляются все скучнее и скучнее.

Айрис медленно проговорила:

— Я особенно не задумывалась о твоем будущем, но всегда считала, что ты будешь писать. Не знаю уж как, в какой форме… Но ты мне видишься человеком творческим. Может, потому, что и у твоего отца, и у меня было смутное желание что-то сделать со словами… Только ни у него, ни у меня не открылось настоящего дара. А у тебя он, по-моему, есть.

— Но нельзя же просто снять комнату, купить пишущую машинку и засесть за книгу, — возразил Эрик и, перефразируя слова Криса, добавил: — Сначала надо пожить и накопить материал. Иначе писать будет не о чем.

— Верно. К тому же сейчас мы обсуждаем не твою писательскую стезю. Хотя не исключено, что твой дядя прав и все это окажется тесно связанным.

— Ты уходишь от ответа. Я все-таки хочу знать: думать мне об этом предложении или позабыть вовсе?

— Иными словами: вправе ли ты огорчить моих родителей? Ведь ты спрашиваешь именно об этом?

— Прости. Тебе, наверное, трудно быть объективной.

— Отчего же? Наоборот. С одной стороны, я как никто понимаю, какой это будет для них удар. С другой — знаю, что ты прежде всего человек, а уж потом чей-то любимый внук. — Айрис вздохнула. — Так что решай сам. Ты вправе выбирать свой путь.

Эрик печально кивнул:

— Только, пожалуйста, никому не говори. Даже дяде Тео. Чтобы разобраться, чего я хочу, нужно время.

— Никому ни слова. Обещаю.

Перед самым Рождеством они с Крисом встретились в том же ресторане.

— Я ничего не решил, — признался Эрик.

Крис удивился:

— В чем загвоздка?

— Да у меня дед с Наной из головы не выходят. Он же приводил меня в офис и всех там оповестил, что с осени я начинаю работать. Даже кабинет мне выделил. А она купила офорты на стены — про первых американских поселенцев.

Крис поднял руку, открыл было рот, но Эрик не дал себя прервать.

— Я знаю, ты скажешь, что это моя жизнь и я должен строить ее без оглядки на кого бы то ни было. И это правда. Но дело слишком серьезное, и я не могу решать так скоропалительно.

— Послушай, — произнес наконец Крис, — подъезжай в середине недели еще разок. Я договорюсь о встрече с людьми, которые меня туда посылают. Ты сможешь задать любые вопросы, чтобы не принимать решение исключительно с моих слов. Только запомни одну деталь… — Он понизил голос и метнул взгляд на соседний столик. — Пиши свою фамилию, как раньше: Фриман. Хорошо? Звучит на американский лад. Я им уже дал в списке эту фамилию.

— Зачем? Какая разница?

— Разница есть. Поверь на слово. Это чрезвычайно важно на Ближнем Востоке. У арабов с Израилем постоянные трения, того и гляди вспыхнет конфликт.

— Значит, важно, чтобы меня не приняли за еврея?

— Но ты ведь не еврей, верно? Тебя воспитали в христианской вере, ты посещал епископальную церковь. И ты — мой племянник. С какой стати тебя примут за еврея?

— Но я, помимо всего прочего, внук Джозефа Фридмана.

— Конечно, разумеется… Эрик, не забывай: вокруг тебя холодный, циничный мир. Чтобы в нем выжить, надо руководствоваться холодным рассудком. Очень тебе советую отбросить эмоции в любых делах. В особенности в этом деле.

Эрик поморщился.

— Противно. Бесчестно. И, что самое худшее, жестоко.

— Почему жестоко? Ты никого не обижаешь — ни словом, ни делом. Просто кое о чем не упоминаешь. Вот и все.

Эрик промолчал, и Крис требовательно спросил:

— Ты ведь помнишь о другой своей половине? О дедуле с бабулей? О жизни, которую с ними прожил?

— Крис! По-твоему, я могу их забыть?

— Нет, конечно… Ну, в конце-то концов, ты ведь не религиозный еврей? Ты же не сменил веру, Эрик?

— Честно признаться, никакой веры у меня нет, — ответил Эрик глухо и угрюмо, как показалось ему самому.

— Что ж, безверие теперь в моде. Так договариваться на эту неделю о встрече? Или отложить до моего следующего приезда из Венесуэлы?

— Отложи, — сказал Эрик. — Раз нет особой спешки.

Расставшись с Крисом, Эрик направился по Пятой авеню в сторону Гранд-Централ. Рождественские фонарики мерцали в витринах и на фасадах домов, точно рябь на струящейся воде. Из громкоговорителя, висевшего над входом в огромный магазин, лился латинский гимн «Адесте Фиделес». Сияющий торговый центр — храм Америки двадцатого века, цитадель Рождества. Универмаг. Эрик пребывал в необычайно подавленном состоянии духа.

Реклама банковских кредитных услуг: пара молодоженов, сияя ослепительными улыбками, разглядывает дорогой спортивный автомобиль. Это и есть мера успеха, удовлетворения? Мера человека? Мужчины? Способен он купить машину или нет? Или моторную лодку, или бриллиант — любую из тех вещей, за которые люди продают душу дьяволу? Как же дешево они себя ценят: на вес нахапанных безделушек!

Лезь вперед, пробивайся, достигай, преуспевай — пусть даже для этого придется немножко наврать, скрыть правду о себе самом. А что особенного?

Он ускорил шаг, поглубже вдохнул морозный воздух. Все наводит на него сегодня уныние и тоску. А мир-то на самом деле вовсе не так ужасен. Просто надо разрешить этот мучительно зависший вопрос. Вот и все.

Ну а если б, допустим, это предложение исходило не от родственника по материнской линии, а от какого-нибудь дедова приятеля? Скажем, от мистера Дубермана? Или от его дружков-картежников, азартных пинаклистов? Легче было бы решать? И каков был бы ответ?

Он попытался представить себе эту сцену, скорее всего застолье. Стол сверкает хрусталем; цветы; серебряные блюда с мясом — полдюжины разных сортов холодного мяса, копченой рыбы, салаты, желе и пудинги, острые пахучие подливы и соусы; плетеные халы с глянцевой корочкой; фрукты, пироги…

«Да ешьте же! И передайте Дженни салат, она клюет как птичка!»

«Если вы не попробуете этот пудинг, вы оскорбите мою жену!» — басит дед и сам, щедрой рукой, кладет горячий, исходящий паром пудинг на чью-то тарелку.

На запястьях у Наны позвякивают браслеты, в ушах посверкивают маленькие бриллиантовые сережки на стерженьках, и она улыбается — гордо и радостно.

«Вы слышали, Эрик на будущий год едет за границу?» — провозглашает дед во всеуслышание. Но в столовой такой шум: на одном конце стола мужчины не на жизнь, а на смерть сцепились «за политику», на другом — точно из рога изобилия сыплются анекдоты и люди хохочут до колик в животе. Дед стучит ножом по фужеру и возвышает голос над общим гомоном: «Вы слышали про Эрика? Вы еще не знаете?»

С юмором и нежностью он проигрывал в уме эту сцену: как внезапно воцарится тишина, как дед сделает свое историческое заявление, как раздадутся в ответ приветствия и поздравления; как Нана встанет, обнимет его, прижмет его голову к себе — к духам, к теплому шелку; как какой-то старец примется трясти его руку: «Какой умница! Золото, а не мальчик! Джозеф, Анна, у вас золото, а не мальчик…»

Непременно будут и слезы, потому что отъезд — это всегда слезы. И разумеется, путь ему в этом случае лежит уж никак не на Ближний Восток, где сейчас, на исходе второго тысячелетия новой, христианской истории, его народу снова угрожают кровопролитие и уничтожение.

При таких благоприятных обстоятельствах можно и поехать. Во всяком случае, для них это было бы не так нестерпимо больно, как его возврат к материнскому клану. Снова потери, снова утраты. Он вдруг подумал, как, должно быть, тяжело было его отцу решиться на разрыв с семьей. Навек. Навсегда.

Боль. Чем измерить ее? Врачи измеряют в долах. Сильная, средняя, слабая. Единица — один дол…

На следующей неделе он вернулся в Дартмут. До выпуска оставалось пять месяцев. Он так ничего и не решил.

Дедушка Венделл умер в начале апреля. Все близкие собрались на похороны в его массачусетском доме — доме, принадлежавшем семейству Гатри добрых три сотни лет.

Эрик ехал из Нью-Гемпшира, и на глаза ему то и дело попадались первые, неуверенные посулы весны. Пригревало. Несмотря на печальный повод, сорвавший его с места, Эрик пребывал в приподнятом настроении. Машина катила среди пастбищ и полей, отделенных от дороги каменными изгородями, въезжала на главные улицы старинных городков — под сень вязов, к белым, приземистым, ладно скроенным усадьбам его детства. Он в точности знал, как выглядят эти дома внутри, какие буфеты-близнецы сторожат камины в столовых, какие часы возвышаются на площадках лестниц между этажами… По образу и подобию его брюерстонской жизни…

Когда они вернулись с кладбища, где покоились несколько поколений семейства Гатри, и Эрик взглянул на знакомые и незнакомые лица родственников и друзей, на него опять повеяло чем-то родным. Странно, как быстро он привык к другим типажам, другим лицам. Привык — даже не очень заметив разницы! А сейчас вдруг осознал ее остро и отчетливо. Сейчас перед ним были лица, которые он едва не забыл, которые не видел давным-давно.

Разумеется, обобщения ненаучны и бессмысленны. На любое правило найдется немало исключений. И все же он мог с уверенностью сказать, что здесь, в этой комнате, его родственников по отцовской линии нет. Почему? Меньше эмоций? Меньше живости, красок, шума? Не важно почему. Но ответ однозначен и сомнению не подлежит.

Сейчас его окружали люди особой породы, которую отличишь всегда и везде: сухопарые, жилистые, закаленные суровым спортом: одни привыкли в любую погоду удерживать парус яхты, другие — бегать на лыжах по крутым холмам. Дамы, даже некрасивые, с удлиненными, резко и неровно очерченными лицами, тоже были примечательны и несли безошибочные приметы своей породы: строгого покроя юбки и блузки, круглые золотые броши и неумолимое выражение тонких сжатых губ. Эрик узнал бы их где угодно, даже в Патагонии. Он наблюдал за женщинами, собравшимися возле столика с кофейником и чашками, слушал четкий, решительный и неизменно приглушенный говор и чувствовал… будто вернулся домой. Выходил ненадолго, а теперь вернулся… И вдруг он понял, что именно трогает его так безотчетно, отчего так щемит сердце. Все эти женщины были похожи на бабулю.

Крис прибыл с женой и старшими сыновьями. Его братья тоже приехали с женами — молодыми и беременными.

Хью познакомил Эрика с Бетси.

— Говорят, ты отправляешься с Крисом в увлекательное путешествие? — сказала она. — Мы все так рады, что вы будете вместе.

Эрик вспыхнул:

— Я еще не решил окончательно, еду или нет.

В эту минуту сзади подошел Крис.

— И чего ты тянешь? — Его голос выдавал явное недовольство. — На дворе апрель. Если ты намерен ехать, надо до конца месяца повидаться с нью-йоркским руководством. Не могу же я бесконечно держать для тебя место.

— Я понимаю.

— А я, убей Бог, не понимаю, почему ты не хватаешься за эту возможность обеими руками.

— Вероятно, потому, что пять лет — немалый срок. Страшновато связывать себя так надолго без твердой уверенности, что это именно то, что надо.

— Ладно. Думай быстрее, — бросил Крис и отошел.

Хью подвел Эрика к высокому старику, стоявшему у камина.

— Дядя Джед, это Эрик. По-моему, вы незнакомы.

Ладонь крепкая, сухая, точно выделанная из дубленой кожи. Взгляд сначала отсутствующий и сразу — сосредоточенный, пристальный.

— Я знал твою мать совсем крошкой. А тебя никогда не видел. С тех пор как умерла жена, я почти не общаюсь с ее родственниками. Но сегодня решил почтить… Я теперь на пенсии, живу в Прайдз-Кроссинг… — Он говорил достаточно бессвязно. Голос дряхло дребезжал. — Однажды видел твоего отца. Он приходил ко мне в банк, искал работу. Но я ему не помог. Депрессия. Миллионы безработных. Ты похож на мать, — сказал он внезапно. — Хорошая была девочка. И хорошенькая. Рано умерла, слишком рано. А вот мне восемьдесят семь лет.

Кто-то подошел и увел дядю Джеда пить кофе. Все эти люди знают обо мне куда больше, чем я сам… От этой мысли стало неуютно и в то же время захотелось быть с ними, внимать им, не пропуская ни единого слова, ни единой мелочи.

«Помни нас», — сказала напоследок бабуля.

Если сейчас развернуться, отрезать себя от семьи — конец. Возврата уже не будет. Старики умирают или умерли. Крис уедет, а когда вернется, мы окажемся чужими людьми. Пока же между нами есть нечто, искра, которую еще можно раздуть.

Аравия… Отправиться с Крисом, человеком из той, прежней жизни, — в новую, неизведанную… Кто-то подбросил в камин сосновых поленьев; в ноздри ударил сладковатый запах. Запах и вкус, вкус и запах — как у Пруста — дарители воспоминаний. Он почувствовал соленую пыль утесов и гротов штата Мэн, дымок золотых сентябрьских костров в Брюерстоне. Незабвенные места, незабвенные лица! Он — их. Плоть от плоти. Сдержанные манеры. Дедулины птицы. Белая лошадь на пастбище. И столько еще… Столько еще…

Найдя Криса в дальнем углу комнаты, Эрик дотронулся до его плеча и оторвал от беседы:

— Крис, я еду с тобой.

Весенние каникулы длились неделю, и каждый день Эрик собирался с духом, чтобы сообщить деду и Нане о своем отъезде. Открывал рот и — закрывал его снова, чувствуя себя последним трусом. Но он не мог.

— Я хочу купить тебе приличную машину, — заявил дед. — Твой драндулет хорош для мальчишки-студента, а теперь надо обзавестись чем-нибудь попристойнее. Подумай, какая машина тебе по душе, и купим сразу, как получишь диплом.

В другой день дед предложил:

— Отдохни-ка ты месяц-другой, прежде чем впрягаться в наш воз. Отдохни, прокатись в Калифорнию. Устрой себе праздник.

Нана спрашивала:

— Ты хочешь, чтобы обстановкой кабинета занялась я, или подыщешь мебель сам, по своему вкусу? Джерри Малоун недавно сменил интерьер. Сходи, посмотри, что получилось. Может, тебе понравятся его идеи.

Как-то утром дед сказал:

— Ты еще не видел наш последний торговый центр? Давай-ка проедемся, поглядишь своими глазами. Мне все равно надо там кое с кем встретиться.

Эрик послушно исходил необъятную территорию центра, все «проспекты», «улицы» и «переулки». Поднимался с одного уровня на другой, удивлялся размерам и великолепию и честно старался запомнить побольше — ведь от него ждут не только похвал, но и замечаний.

Его сердце переполняла неизъяснимая грусть. Сколько же супружеских пар бесцельно бродит мимо заманчивых витрин волоча за собой ребятишек? Сколько измученных жизнью мужчин в дешевых суконных куртках, сколько усталых женщин с завитыми на бигуди волосами несут свои мечты в эти магазины, заваленные яркой, претенциозной мишурой, которую им в жизни не купить и которая им, в сущности, не нужна? Эрик знал, что у деда подобные мысли понимания не найдут. Он лишь посмотрит на него растерянно и недоуменно. Лучше не заикаться.

Они уселись обратно в машину.

— Ну как? Понравилось? — спросил дед с жадным, ликующим любопытством.

— Да, муравейник что надо.

— Это еще не самый крупный! Погоди, увидишь, какую махину мы строим в Южном Джерси. Пока проект на бумаге, но в сентябре заложим первый камень. Может, я дам тебе поработать на этом объекте. Вместе с Мэттом Малоуном. Войдешь во вкус настоящей стройки. Мэтт смышленый парень, у него есть чему поучиться.

На левую руку Эрика вдруг легла рука Джозефа. Он говорил взволнованно и очень тихо, едва слышно, и Эрик знал, что дед смущен, но сдержаться уже не может.

— Долгие годы я завидовал Малоуну. Напрасно, конечно. Ибо сказано «не ропщи на судьбу»… А я роптал. У него столько сыновей, и все — преемники в деле его жизни. Они подхватят эстафету, приумножат достигнутое. А мои труды рано или поздно уйдут в песок. В никуда. Словно меня вовсе не было на этом свете. А потом появился ты. И у меня прямо камень с души упал. Я помолодел. Да-да! Честное слово! Ты придал мне сил, энергии, продлил годы моей жизни… Тебе, верно, неловко слушать эти признания. Но ты уж прости, Эрик. Прости старика…

— Да ладно, дед. Все нормально.

Господи! Господи! Как же я скажу? Какие найду слова? Где? Когда?

В пятницу вечером бабушка отозвала его в сторону:

— Эрик, я хочу тебя попросить… Ты не сходишь с нами в синагогу? Сегодня годовщина смерти твоего прадеда, и дедушка будет читать кадиш.

— Конечно, пойду.

— Спасибо, я очень рада. Я знаю, это не твоя молитва, но он так счастлив, когда ты рядом.

Он высидел службу, не слыша ни единого слова, погруженный в свой душевный разор. Лишь изредка его ушей достигала печальная музыка, но до сердца не доходила, растворяясь под сводами синагоги. В длинном поминальном списке назвали Макса Фридмана, и это имя — незнакомого, чужого человека — внезапно поразило его неисповедимостью людских путей. Воскресни его прадед из мертвых, им было бы нечего сказать друг другу, и все же… В нем, в Эрике, течет кровь этого неведомого Макса Фридмана… Все вокруг встали. Услышав шорох, он тоже поднялся. И полился кадиш, скорбный и сдержанный, срываясь с губ нескольких сот людей. Бабушка склонила голову, сплела пальцы. Лицо ее было серьезно. Полуприкрытые глаза деда затуманились. Он слегка покачивался и говорил наизусть, хоть и держал в руке раскрытую книгу. Они знают, что я не буду читать по ним молитву. Когда они умрут, это сделает один из сыновей тети Айрис. И, несмотря на это, я им так дорог…

И вот наконец: «Да благословит тебя Господь, и охранит тебя, и пошлет тебе мир»…

«Шабат». Соседи по скамье — родственники, друзья и совсем незнакомые люди — целуются или пожимают друг другу руки.

«Шабат». Джозеф целует Эрика и Анну. Анна целует Эрика и Джозефа.

Толпа медленно несет их к выходу из синагоги. Дед положил руку ему на плечо. Эрик перехватил бабушкин взгляд. «Ее рыжие волосы слишком яркие», — невольно подумал он. Слишком яркое обрамление для такого лица. Он смотрел на бабушку, а она — на руку Джозефа на его плече. В ее задумчивых, умных глазах отразилась такая сложная, такая противоречивая гамма невысказанного, невыразимого. Сила чувств, сокрытых в этом взгляде, была почти вещественна. Казалось, до них можно дотронуться. Но и тогда не поймешь, чего там больше: вопроса? мольбы?

В этот миг, окунувшись в этот взгляд, Эрик понял, что не поедет.

— Крис, ты не сердишься? — спросил он, закончив свой рассказ. Они встретились в Нью-Йорке в день, назначенный для интервью.

— Стараюсь. — Крис улыбнулся, но злости скрыть все-таки не смог. — Скажу только, что для своих лет ты слишком юн, неопытен и сентиментален. Невероятно похож на… — Он внезапно умолк.

— На моих родителей? Ты это имел в виду?

— Да. Впрочем, что ж тут удивительного? На кого еще походить детям, как не на родителей?

— На кого именно? — настойчиво спросил Эрик.

— На обоих. Идеалисты, каких свет не видывал. О собственном благе всегда думали в последнюю очередь. — Крис взял Эрика за руку. — Знаешь, я жутко тороплюсь. Все приходится делать впопыхах. Так что давай простимся и пожелаем друг другу удачи. Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, ты знаешь, где и как меня разыскать. Не пропадай, пиши. И — всего лучшего. — Лицо Криса смягчилось, стало серьезным и печальным, и Эрик вдруг снова очутился в лодке за ивовым пологом, спускавшимся до самой воды, и услышал голос Криса: «Бабуля умрет»…

Эрик тряхнул головой:

— Спасибо, Крис. Спасибо за все.

Они разомкнули руки и разошлись, мгновенно подхваченные суетливым водоворотом Сорок третьей улицы.

Несколько дней спустя он говорил с тетей Айрис.

— Я не уверена, что это верный выбор, Эрик. Хотя, безусловно, благородный.

Эрик не ответил. Теперь, когда решение было принято, оно не представлялось ему самому таким уж благородным и жертвенным. Он знал, что душа его разъята надвое — так было, есть и, вероятно, будет — и она никогда не смирится, никогда не сделает однозначный и бесповоротный выбор.

— Я, пожалуй, побродил бы пару месяцев по Европе, — сказал он, удивив сам себя. — Я ведь нигде толком не бывал.

Ему предстояло получить не только диплом, но и небольшое дедулино наследство. В былые времена именно так и задумывалось: достигнув совершеннолетия, молодой человек завершал учебу и, прежде чем «осесть», отправлялся путешествовать по Европе. К этому и приурочивалось вручение наследства.

— Жаль, я не могу поехать с тобой, — вздохнула Айрис. — Но Тео говорит, что в Европе пахнет падалью. Надеюсь, когда-нибудь он изменит приговор.

— Ну, в это лето тебе в любом случае из дому не выбраться, — заметил Эрик. Айрис снова ждала ребенка. В тридцать семь лет. Интересно, рада ли она? Может, это «недосмотр»?

— Да, к твоему возвращению я, верно, уже рожу. По срокам — в десятых числах октября.

— Я вернусь раньше, — заверил ее Эрик.

В середине июня, простившись с университетом, он собирался в путь. И все принимали в этом самое деятельное участие. Нана купила прекрасный комплект чемоданов, дорожный зонт и купальный халат — вещи абсолютно непрактичные, но твердившие: «Пусть тебе все будет в радость. Мы тебя так любим». Он прожил в этом доме достаточно и понимал, о чем говорят подарки.

Накануне отъезда они обедали у Айрис и Тео. Мальчики вскладчину купили пленку для его фотоаппарата.

— Привези мне фотографии Стоунхенджа, — важно заявил Стив. — У меня есть книга про это место. Никто даже не знает, кто его построил.

Джимми попросил Эрика узнать правила игры в регби и выяснить, чем они отличаются от футбольных. Лора помогла матери собрать ему в дорогу пакетик сладостей — чтобы «заедать самолетную еду». И Эрика пронзила тоска расставания.

Анна всплакнула.

— Сама не знаю, почему плачу! — оправдывалась она. — Я так рада, что у тебя впереди удивительное лето. Сама не знаю, почему плачу.

Она вообще никогда не сдерживала слез. Не то что бабуля — ни слезинки не проронит. Проклятье! Опять он сравнивает, всегда сравнивает! Таков его крест. Эрик подумал, что эта женщина ему во многом ближе и понятней, чем была когда-то бабуля. И все же бабуля — часть его жизни, его самого. Дороже ее не было и не будет. А эта, вторая, бабушка появилась в его жизни слишком поздно. Им не одолеть барьера, не пробиться друг к другу…

И внезапно он понял, что она чувствует то же самое. Потому и плачет.

В маленьком городке неподалеку от Бата он купил в канцелярской лавке дешевый блокнот и начал писать.

Порой я думаю, что моя основная беда — безверие. Вероятно, из уст полуобразованного горожанина, и вдобавок американца, это звучит нелепо. Особенно в наш трезвый, нерелигиозный век. Но тем не менее это так.

Верь я — возможно, знал бы, к какой из своих кровей принадлежу или хочу принадлежать. С кем хочу жить. А впрочем, при чем тут вера? Вера — дело сугубо личное, а принадлежность к той или иной социальной группе — наоборот. Так что вера тут ни при чем.

Просидел полдня в деревенской церквушке. Деревня — прямиком со страниц Томаса Гарди, а церковь построена в незапамятные времена настоящими саксами. Даже представить трудно, сколько она тут простояла. Стены толстенные, за ними холод: и не поверишь, что снаружи знойное, душное лето. Потом я побродил по кладбищу. Вокруг — никого; только невдалеке, на поле, тупо жевали свою жвачку коровы. В воздухе висел пчелиный гуд. Я ходил меж надгробий и читал надписи — там, где их еще не стерли века ветров и дождей. Имена одинаковы: на надгробьях, на памятных досках в церковных нефах, на дверях домов в деревушке. «Томас Бриарли и сыновья. Сапожных дел мастера с 1743 года». Прожить тут всю жизнь, в будни трудиться, по воскресеньям — петь псалмы. Та же работа, те же слова. Родиться здесь, быть крещенным в этой церкви, верещать в этой купели, а потом умереть и лежать на этом кладбище, в двух шагах от собственного рождения и жизни. Может, в этом и состоят суть и смысл? Если столько поколений прожили на одном месте и в боли, и в радости? Значит, они видели смысл?

В гудящей тишине, на древнем кладбище простой деревушки на душу мою снизошла такая благодать. Я почти, почти уверовал!

Когда я ходил с бабулей и дедулей в церковь — лет в восемь или девять, — все было иначе. Было благоговение. Священный трепет. А потом возвращались домой, к воскресному обеду, к жаркому и пирогу. Я — в праздничном костюмчике; на душе — полный покой. Если б испытать это снова! Если б почувствовать сосредоточенную, истовую веру — как у деда и тети Айрис. Насчет Наны не уверен; по-моему, она просто им подражает. Может быть, даже безотчетно. И уж конечно ни за что не сознается. Однажды я спросил у дяди Тео, утратил ли он веру. «У меня ее никогда не было», — ответил он.

Ирландия. Страшнейшая промозглая сырость — до озноба. Туман и дождь в холодных каменных трущобах. Старухи в черных шалях бьют земные поклоны перед церквями в придорожных деревеньках. Бабуля говорила, что моя пра-пра — не знаю, сколько «пра» — бабка приехала в Америку из Ирландии. Как эти старухи в черных шалях? Но сперва она была юной девушкой с летящей походкой… Господи, какая нищета! Гнилые зубы; глаза небесной, бирюзовой голубизны. Сердца, объятые суеверным страхом. Мрачные легенды Средневековья. Эльфы, лесные гномы…

Вхожу в церковь. Помпезные аляповатые фрески, святочные картинки, похожие на глянцевые фантики от конфет. Женоподобная фигура распятого Христа; безжизненная Дева с Младенцем на руках. Неужели и высокое искусство — Пьета, Матерь Божия над мертвым Сыном, — имеет что-то общее с этой безвкусицей? Да, имеет. Вобрав в себя всю боль, всю агонию веков, оно толкует о том же: все должно быть очеловечено. Человек — прежде всего.

А бредущему по жизни человеку необходимы опора, поддержка. В том-то и смысл. Понятный любому, кто дает себе труд задуматься.

Отче, я верую. Помоги мне в моем неверии.

Дедуля всегда хотел побывать тут снова. Так и не смог. Понимаю теперь, что его влекло. Платаны, раскинувшиеся на холмах городки, старые оливковые рощи Прованса. Фотография моей матери — на фоне виноградных лоз. Ее глаза видели этот же ясный, чистый свет. Эти же римские профили. Эти люди живут тут со времен Древнего Рима. Нет, даже раньше — первыми пришли греки. Марсель был Массалией. Неподалеку — развалины греческого города Гланума. Полноводная река жизни… А рядом течет другая река — полная крови. В средневековом городе — Рю дез Израилит, Еврейская улица. В Зальцбурге она называлась Юденгассе. По всей Европе, но — взаперти, за цепями, замыкавшими улицы с обоих концов. Уникальная история, моя история. Ожесточенная, непререкаемая вера. Они шли за нее на смерть. Не думаю, что за это стоило умирать. Ничто не стоит человеческой жизни. Или?.. Вдруг мне удастся обрести веру, за которую стоит умереть? Тогда ради нее стоит и жить.

Я задаю себе вопрос, затертый и банальный: готов ли я отдать свою жизнь (ничтожную для мира, но бесценную для меня) ради спасения тысяч желтолицых или любого другого цвета людей на другом конце планеты? И второй вопрос: какова цена моей бессмертной души (при условии, что таковая имеется) в сравнении с бессмертной душой какого-нибудь гнусного сводника из нью-йоркского притона? Я не знаю ответа ни на первый, ни на второй вопрос. И это меня очень мучает.

Несколько недель спустя.

Джулиана стоит у окна. Позади нее, в вазоне — красные цветы. Мы — в доме с остроконечной крышей, возле самых ступеней плещут воды канала. Она ест шоколадные конфеты из коробки. По-моему, я влюбляюсь.

Да, я определенно влюбляюсь. Она работает в кибуце в Северной Галилее, приехала домой на каникулы. Я спросил: почему? почему именно Израиль? Она ответила, что хочет повидать мир. Сказала, что голландцы всегда относились к евреям хорошо (это я, кстати, знаю). Сказала, что в Израиле осмысленная, увлекательная жизнь. «Идеалы в действии». Место для молодых. Молодая страна. Она хочет, чтобы я поехал с ней. Просто посмотреть. Я поеду. Я поеду с ней куда угодно, хоть в Тимбукту, хоть на край света.

О, Европа, чудная Европа… Твои цветы, вино, хлеб. Твоя музыка. Мы летим на юго-восток, над древними, тепло-лиловыми островами Средиземноморья. Я запомню твой сладостный аромат, Европа.

И — дядя Тео был прав — я навсегда запомню твои концлагеря.

41

Северная оконечность Израиля так узка, что какой-нибудь великан из античного мифа мог бы запросто ее перешагнуть: одна нога в Ливане, а другая в Сирии.

Река Иордан — могучая в представлении западного мира — на деле оказалась обыкновенным ручейком. Эрик даже удивился. А водопады у истока Иордана, которые так почитают местные жители, напомнили ему струйку воды из неплотно закрученного крана. Они не то что с Ниагарой, даже со средненькими американскими водопадами ни в какое сравнение не шли.

И все-таки страна была красива.

На гребне невысокого холма стояли деревянные постройки: спальни, столовая, библиотека, школа. Кибуц. Навесы и сараи кольцом опоясывали склоны. Ниже зеленели обширные фруктовые сады, а еще ниже волновалось море колосьев.

По этому золотому морю ползли жатки. В садах юноши и девушки собирали фрукты и бережно укладывали их в корзины. В хлеву тяжело переминались коровы и козы, в стойлах били копытами кони. Воздух был сладок от свежескошенной травы. Из окна столовой доносились звуки рояля; из мастерской — звяканье металла о металл. В огромной кухне с утра до вечера готовилась пища. Дети плескались в бассейне: поколение, пришедшее на смену основателям Израиля, добавило в свой быт немного роскоши. Они создавали новую жизнь — из голых скал, из векового владычества пустыни, из пустоты. Создавали силой своего воображения и неустанным трудом.

На расстоянии выстрела от Голанских высот.

— У сирийцев там отборные войска. — Джулиана показала на восток, на неприступные скалы. — Палят, куда ни попадя: в поле, на дорогу. В прошлом году, вскоре, как я приехала, обстреляли автобус, который ехал в город. Водителя убили, автобус без управления перевернулся. Погибли восемь человек, из них — двое малолетних детей.

Они шли по дворам, среди построек. Джулиана была очень серьезна.

— Пойдем, покажу кое-что. С этой стороны всего две мили до Ливана.

Они едва не поскользнулись на траве между рядами тоненьких молодых груш. В нижнем конце сада она приподняла завесу листвы, и его взгляду предстали уродливые, разверстые, точно крокодильи пасти, жерла пушек.

— Здесь наша вторая линия обороны. А на границе колючая проволока и часовые.

— Н-да, ничего себе соседство. Спать и знать, что у тебя пушки на заднем дворе.

— Уверяю тебя, спится от этого только лучше. И все же время от времени арабы прорываются. Ты, наверно, читал о налете на школу? Это произошло в соседнем поселении, в двадцати минутах езды отсюда. А за той рощицей уже граница, колючая проволока.

«Если бы я поехал с Крисом, был бы сейчас по ту сторону границы. Интересно, как живут люди там?» Но удовлетворить это мимолетное любопытство он все равно не мог. Не мог даже представить себе иной жизни, кроме здешней, к которой так привык за несколько недель. Словно никакой иной жизни не существовало вовсе.

Он ночевал в спальном корпусе для бессемейных мужчин. Против каждой кровати на стене висело ружье. Брюки и ботинки тоже под рукой — чтобы одеться и выскочить на улицу не дольше чем за шесть-десять секунд.

Он вспоминал дедулины рассказы об их предках, потеснивших индейцев и обосновавшихся в штате Нью-Йорк. Энергия, смекалка. Созидание: нечто из ничего. Возможно, это и привлекало его здесь, в Израиле. Это и Джулиана.

— Эрик, тебе правда нравится? Ты ощущаешь тот дух, о котором я тебе рассказывала в Голландии?

— Пожалуй, да. Во всяком случае, я понял, о чем ты говорила.

Они присели на камень, освещенный закатным солнцем. Была суббота, и все вокруг дышало покоем. Работа остановилась. Тишина нарушалась лишь блеяньем и мычаньем, доносившимися из хлева.

— Сначала я приехала вроде как из чувства долга, как многие европейцы, и немцы в том числе. Я стремилась сюда долгие годы, сколько себя помню. Приехала. И осталась. Потому что полюбила эту страну. Но началось все из чувства долга…

— Расскажи подробнее.

Джулиана содрогнулась, закрыла глаза.

— В годы войны, когда мне было девять, десять, одиннадцать лет, вокруг творилось такое! Мы все видели своими глазами. — Она надолго замолчала. А потом заговорила снова: — Наша соседка, решительная женщина, с твердыми убеждениями…

— Совсем как ты, — с улыбкой прервал ее Эрик.

— Она была храбрая женщина. Прятала на чердаке, за замаскированной дверью, целую еврейскую семью. Помнишь Анну Франк? Ты читал?

— Да.

— Ну вот, эта семья жила точно так же. О них знали очень немногие. Любые крохи, которые нам удавалось сэкономить — яблоко, остатки каши со дна кастрюльки, — мама несла соседке. Считалось, что мы, дети, ничего не знаем, но я слышала, как мама рассказывала отцу, что там два брата с женами и детьми. Даже с грудным младенцем. Когда он плакал, его накрывали одеялом, чтобы приглушить звук.

А потом немцы всех забрали. Они знали, где искать: прошли прямиком к потайной двери. И соседку тоже забрали, нашу добрую соседку… Запихнули в набитый людьми грузовик и увезли в лагерь. В печи. Мужья кричали, звали жен, дети искали матерей. Мы слышали их крики долго, пока грузовик не скрылся за поворотом. Как они кричали… — Джулиана закрыла лицо руками. — Эрик, как ты думаешь, я смогу это забыть? По-моему, нет. Никогда. А однажды нацисты арестовали моих дядей, маминых младших братьев. И все, конец, ни весточки, ни слова. Они были подпольщиками.

— На них донесли?

— По всей видимости. И мы все время боялись за отца. Считалось, что я об этом тоже не знаю, но дети всегда разнюхают, что делается в доме. Отец тоже был в подполье. И по ночам, в тишине, стоило зашуметь машине, застучать каблукам возле дома — у меня замирало сердце. Я думала, что пришли за ним.

— Неужели все, все до единого дети лишены детства? — не выдержал Эрик.

— Конечно, нет. У кого-то детство наверняка счастливое, иначе мир превратился бы в сумасшедший дом. Но почему ты так сказал? Разве у тебя было тяжелое детство?

Не сейчас. Когда-нибудь в другой раз.

— Нет. Я провел детство в тепле и любви, — пробормотал он. А что, разве не так? Только не надо себя жалеть. Смердящая, унизительная жалость. И он твердо повторил: — Я провел детство в тепле и любви.

Из столовой донеслась музыка, соната для фортепьяно. Играли профессионально и яростно. Эрик вопросительно взглянул на Джулиану.

— Тсс!

В фиолетовых сумерках они дослушали сонату до конца. Лишь дождавшись, пока последний уже не звук, а отзвук смолкнул вдали, Джулиана тихонько сказала:

— Это Эмми Эйзен. Ты ее знаешь, она иногда помогает мне с детьми. Прежде она была учительницей музыки в Мюнхене. Пряталась там всю войну. У нее такие светлые волосы — все принимали ее за арийку. И ей помогали друзья, католики. Выдали ее за родственницу, выправили документы. Ей повезло, ее не поймали. А мужа и двоих сыновей поймали. Поэтому она так неразговорчива. Ты заметил?

— Да, — кивнул Эрик.

— Жаль, что ей нельзя иметь свой, отдельный инструмент. Дети дубасят по этому пианино почем зря… Эрик, ты ведь меня не слушаешь!

— Верно…

— И о чем же ты в это время думал?

— Если откровенно, я думал, как я люблю твои губы. И руки — вот этот мягкий изгиб…

Чуть подальше на склоне холма была ниша, скрытая высокой травой и густыми кустами. Получилось вроде маленькой зеленой пещерки. К тому же сумерки совсем сгустились.

— Пойдем, — позвал он.

Она поднялась, последовала за Эриком. И за ними плотно сомкнулся зеленый полог.

Он выбрал работу на ферме. Научился управлять доильными аппаратами, убирал стойла и дважды в день подавал в кормушки сено и отруби. Такая работа тоже напоминала о Брюерстоне и о прошлом его предков. В остальном же этот пестрый мирок не был похож ни на что хоть сколько-нибудь знакомое Эрику.

По вечерам за общим столом встречались самые разные люди: было за кем понаблюдать. Во-первых, старики, выходцы из русской Польши, преимущественно бывшие горожане, которые только здесь научились сельскому труду. Во-вторых, их дети, уже коренные израильтяне — сабры: светловолосые крепкие мужчины и женщины с неизменно серьезными лицами. Лишь изредка они позволяли себе улыбнуться, хотя — Эрик знал — умели танцевать, веселиться и праздновать не хуже других. Упорные, несгибаемые люди. Наконец, здесь были и гости, в основном студенты со всех континентов: девушка-христианка из Австралии, которую снедали любопытство и жажда приключений; парни из Бруклина; английские евреи; немцы, не имевшие ни капли еврейской крови. Приехали кто на месяц, кто на два. Некоторые собирались остаться. Как Джулиана.

Она работала с малышами, поскольку еще в Голландии получила диплом воспитателя. Через ночь дежурила в детской, которая — Эрик узнал об этом с ужасом — располагалась под землей. Самое настоящее бомбоубежище за веселенькой голубой дверцей. Как же берегут своих детей эти суровые, немногословные люди! Как мало знает мир об их жестоком быте! А дед с Наной? Их ведь волнует все, что связано с Израилем, с судьбой еврейства. Но представляют ли они, как живут поселенцы? «Мне очень страшно за детей, которые изо дня в день находятся под прицелом, — сказала однажды Джулиана. — Малышам-то, конечно, все нипочем. Но старшие понимают. Они все прекрасно понимают».

Многие пятнадцати-шестнадцатилетние подростки пережили концлагеря, и на руках у них навсегда, навечно останется страшный номер. Впрочем, возраст брал свое. Мальчишки дрались, девчонки вплетали в волосы цветные ленты, пытались кокетничать, флиртовать. Дети как дети. Только в глазах тревога.

В наставницы для этих подростков Джулиана подходила как нельзя лучше. Достаточно молода, чтобы распевать вместе с ними модные песенки и учить девчонок пользоваться губной помадой. И в то же время ровно настолько старше, чтобы дать им полузабытое или вовсе забытое материнское тепло. Ведь большинство лишились его давным-давно, в раннем детстве.

Эрик наблюдал Джулиану с детьми и подростками, проводил около нее всякую свободную минуту, шел с нею вместе сквозь ветер и зной и думал: нет на свете женщины лучше. С этой не сравнится ни одна. В глубине души он понимал, что любой мужчина готов превозносить женщину, которую любит. И все же — лучше Джулианы никого в мире не было.

Сладкая… Ах, какая же сладкая… С выгоревшими волосами и шоколадной, с каждым днем все более темной кожей. Крепкая, ладная, здоровая, почти одного роста с Эриком. Казалось, она не знает устали. Эрику никогда не нравились субтильные барышни, его никогда не восхищала хрупкая, болезненная томность. И сейчас он с удовольствием думал, что рядом с такой женщиной, как Джулиана, мужчина может обойти хоть полсвета. Ее не испугают никакие трудности и лишения.

Он последовал за ней в Израиль без всякой мысли о женитьбе. Ему всего двадцать один год; никто из его друзей-ровесников семьей пока не обзавелся, и он тоже не собирается. У него еще не возникло потребности привязаться к какому-либо месту или человеку с абсолютной уверенностью, что через год в такой-то день и час он по-прежнему будет там-то и с тем-то и никакие иные желания не вмешаются и не помешают. В общем-то такая тяга к свободе была в нем даже странной. Ведь он не раз в доверительных беседах с друзьями говорил, что главное для него — найти в жизни что-нибудь постоянное, незыблемое. Но — все это в будущем. За Джулианой он последовал, поскольку из всех встречавшихся на его пути женщин она была самой притягательной.

Теперь, на исходе лета, он знал, что расставание станет утратой.

Как-то раз в кибуце играли в один день сразу две свадьбы. Разумеется, Эрик повидал в жизни немало подобных торжеств, но таких отчаянных, разом и веселых, и печальных, со слезами и объятиями не видал никогда. Вино лилось рекой; танцевали самозабвенно — до упаду, до изнеможения. Сначала он, по обыкновению, наблюдал. С любопытством, симпатией — но взглядом постороннего, случайного гостя. А потом в нем вдруг что-то очнулось. И, стоя на обочине в толпе, провожавшей женихов и невест в «медовый месяц» — а на самом деле к морю на несколько кратких дней, — он вдруг понял: у него тоже будет такая чудесная свадьба. Она желанна и неизбежна. С этих пор он то и дело с удивлением ловил себя на мыслях о женитьбе. И даже слегка возгордился серьезностью своих намерений. Спустя время он попытался прощупать почву. Поначалу — окольными путями и не вполне уверенный, что готов идти до конца.

— Скажи, — спросил он однажды, — ты долго думаешь здесь пробыть?

Они сидели на земле около бассейна. Все остальные плескались в воде, но он удержал ее для разговора.

— Здесь теперь мой дом.

— Да, понимаю. Но ты останешься навсегда?

— Таких слов в моем обиходе нет. Ты же знаешь, я не люблю загадывать.

— А я люблю. Я хотел бы найти место и людей, с которыми мне захочется остаться навсегда. В жизни непременно должно быть что-то постоянное.

— Что, к примеру?

— Ну, допустим, дом. Дом, который тебе не придется покидать. Рядом с которым можно посадить деревья и увидеть, как они вырастут и состарятся.

— Расскажи, о чем еще ты мечтаешь, — попросила Джулиана, проведя по его носу и щеке длинной травинкой.

— Я мечтаю… — Он заколебался: говорить ли? — Я мечтаю написать книгу, которую будут читать после моей смерти. По-настоящему великую книгу. Я мечтаю писать ее в такой же комнате, в таком доме, как тот, где я вырос. — Он хотел было добавить, совсем уже собрался добавить: «И чтобы ты была в этом доме рядом со мной», но Джулиана его прервала:

— Я так надеюсь, что у тебя получится! Мне так хочется, чтобы исполнились все твои желания!

Обыкновенно люди произносят это формально, из простого расположения. Но в ее голосе звучала неподдельная искренность, она словно заклинала его быть счастливым.

— Правда? — растерянно спросил он.

— Конечно. Потому что я люблю тебя, Эрик. И хочу, чтобы сбылись твои мечты.

Разумеется, слово «люблю» звучало между ними не впервые; и он, и она говорили его прежде, и не раз. Но сегодня Эрик решил прощупать почву чуть поглубже.

— А у тебя кто-нибудь был… до меня? — спросил он, боясь услышать ответ.

Джулиана посмотрела вдаль, поверх шумной разноголосицы бассейна.

— Да, один. Всего один. Но это было давно и совсем по-другому.

Но Эрику показалось мало.

— И что же случилось?

Она взглянула на него, моргая, словно стряхивая с ресниц воспоминания об ином месте, времени и человеке.

— Он хотел… Он чересчур докучал мне, требовал пожениться. Мы рассорились, на том дело и кончилось. К счастью.

Но Эрику было мало и этого.

— И все?

— Все, о чем стоит упомянуть.

— Но скажи, — настаивал он, — разве замужество так ужасно? — И добавил, чтобы столь важный для него вопрос прозвучал не слишком серьезно: — Я думал, девочки с колыбели мечтают выйти замуж.

— Да, — ответила она, — мечтают. И это очень печально. Бедные женщины! Тебе их не жаль?

— Нет, — честно ответил Эрик. — Вернее, я никогда об этом не думал.

— А ты подумай! Только представь: сколько несчастных браков заключается из страха засидеться, остаться старой девой! Сколько несчастных детей рождается от таких браков!

— Ты все рисуешь в слишком мрачных тонах! Словно счастливых браков вообще не бывает. Бессмыслица какая-то!

— Для меня все очень даже осмысленно. И это главное. Моя нынешняя жизнь меня вполне устраивает.

Он помрачнел. Через пару лет она так же равнодушно будет рассказывать о нем кому-то другому: «Да, был один молодой американец, но он слишком настырно звал меня замуж, и мы…»

— Ну а дети? — спросил он упавшим голосом. — Ты ведь так хорошо с ними ладишь. Неужели не хочется завести своих?

— Пока я с удовольствием ращу чужих. Мне хватает.

— Но долго так длиться не может, — заспорил он. — Подделкой настоящую жизнь не заменишь.

Джулиана вскочила:

— Я сейчас расплавлюсь на этом солнце! Побежали в воду!

— Иди. Я догоню.

В чем же дело? Почему? Она так свободна, раскованна в их «зеленой пещерке»: свободна в любви, в мыслях — не важно, радостных или грустных. До тех пор, пока в разговоре не касались будущего. Тут она замыкалась. Он понял бы и, вероятно, одолел преграду, окажись на его пути соперник. Когда-то в Америке ему очень нравилась одна девушка, они дружили, а потом у нее появился другой парень. Эрик пришел к ним и спросил напрямик: «Кого ты выбираешь? Его или меня?» Смешно. Эрик улыбнулся. Она выбрала Эрика, но его это обрадовало куда меньше, чем он ожидал. Однако тогда было совсем другое дело. И девушка не была Джулианой. И другого мужчины у Джулианы нет. Что же мешает, что стоит на его пути?

В конце августа молодые иностранцы отбывали на родину: одних ждала работа, других — учеба в университетах. Сюда вернутся немногие. Да, разумеется, они провели незабываемое лето, но в следующем году надо отправиться куда-нибудь еще. В Непал, например. Или в Швецию.

— Разве тебе не пора в Штаты? — спросила у Эрика Джулиана.

— Могу немного задержаться. Мне же обещали путешествие перед началом работы.

К тому же не вовремя сейчас эти отъезды, некстати. Все силы кибуца брошены на уборку урожая, рабочих рук и так не хватает. А тут, как назло, приходится отпускать людей. Нет, если он и уедет, то не сейчас, а позже, когда страда пойдет на убыль.

На самом же деле он не мог с ней расстаться. Пока не мог.

Наконец урожай собрали. Можно перевести дух. Отдохнуть. Эрик еще не видел Иерусалима. Джулиана не единожды рассказывала о красоте этого города, и он решил выбраться туда с ней вместе на два-три дня. Договорившись, что в воскресенье их подкинут на машине до самого Иерусалима, он сообщил об этом Джулиане.

Она смерила его гневным, негодующим взглядом:

— По какому праву ты распоряжаешься моим временем?

Поначалу Эрик подумал, что она шутит. А убедившись, что шутками тут и не пахнет, искренне изумился:

— Я-то надеялся, ты мне спасибо скажешь! Я о транспорте позаботился.

— А почему ты так уверен, что я хочу с тобой ехать?

— Слушай, ты, часом, не сбрендила?

— Нет. Ни один мужчина не смеет рассчитывать на меня без моего ведома.

— Ну, об этом можешь не беспокоиться, — выпалил он, не сдерживая ярости. — Я на тебя вообще не стану больше рассчитывать! — И он ушел не оглядываясь, размашистым широким шагом.

Злость и обида жгли его весь день. Женщины! Она еще предлагает их жалеть! Капризные, непостоянные, безответственные, неблагодарные, глупые… Запас уничижительных слов быстро иссяк, не выразив и сотой доли того, что чувствовал Эрик.

Вдруг у нее все-таки кто-то есть? Невероятно, но вдруг?.. Впрочем, они проводят вместе так много времени: ей и словом ни с кем другим не перемолвиться — некогда! И все же…

За ужином он намеренно сея отдельно от Джулианы. Однако после ужина, когда он пошел проверять коров, она нагнала его возле хлева.

— Эрик, Эрик, прости. — Ее ладонь легла на его руку.

Он не ответил.

— На меня иногда находит… Глупость и дурь. Ты так старался, а я тебя обидела. Прости.

Он растаял.

— Да, но… В чем дело-то было?

— Просто во мне сидит суеверный страх. Я боюсь кому-то принадлежать. И очень дорожу своей независимостью. Ну… в общем, это трудно объяснить…

— Трудно — значит, трудно… — примиряюще сказал он, так ничего и не поняв.

— Только не сердись. Пожалуйста!

— Ладно. Так ты хочешь поехать в воскресенье?

— Да. Очень.

Мини-автобус оказался переполнен. Половину пассажиров составляли дети и подростки. Они всю дорогу пели — пронзительно и очень весело. Дорога вилась среди бурых полей, частично уже распаханных под озимые; позади оставались городки — уродливые цементные коробки посреди голой, стерильной пустоты.

— Большего они себе пока позволить не могут, — пояснила Джулиана, заметив недоумение Эрика. — Нет ни времени, ни денег. Красоту наведут позже.

Что ж, в прошлом красота была. И Иерусалим незыблемо стоит на своем месте. Автобус замер на гребне холма. Внизу раскинулся бледно-янтарный город. Он простирался вширь по равнине до дальних холмов и взбирался на их склоны.

— Он не золотой, — с удивлением заметил Эрик. — Не такой, как поется в песне. Он янтарный. Да, точно. Янтарный.

— Ну, кто выходит? — спросил водитель. — Есть старая традиция: в Иерусалим надо прибыть пешком.

Несколько юношей и девушек соскочили на землю. И Джулиана вместе с ними.

— Знаешь, я даже загадал: пойдешь ты пешком или нет, — радостно сказал Эрик, спрыгивая следом.

Праздник длился три дня. Джулиана прекрасно знала город, и они бродили без всякого путеводителя. Эрик беспрекословно подчинялся, куда бы она его ни повела.

— Жаль, нельзя осмотреть весь город, — вздохнула Джулиана. — Восточный Иерусалим принадлежит арабам, нас туда не пускают. А древний еврейский квартал, которому больше двух тысяч лет, был разрушен и захвачен арабами во время налета в сорок восьмом году.

И все же исходить и осмотреть город за три дня было немыслимо. Музеи и археологические раскопки. Узкие, запруженные людьми переулки Старого города — дурно пахнущие, но необыкновенно живописные, глаз не оторвешь. Арабские женщины в черных накидках, мужчины-арабы в куфах. Тесные мастерские ремесленников, где кроят кожу и куют медные украшения и посуду. Они прошли Крестный путь с начала до конца. Услышали на рассвете крик муэдзина — мрачный, страшный, от которого кровь стынет в жилах. А в полдень они услышали его снова и увидели возле мечети коленопреклоненных людей, обративших к Мекке лица и молитвы.

На окраинах города по каменистым пустошам бродили козы, перепрыгивая с валуна на валун, со скалы на скалу, и на их шеях позвякивали колокольцы. Мужчина вел по улице караван облезлых верблюдов, которые моргали большими глазами на слепящем, добела раскаленном солнце…

Они слушали заунывные восточные мотивы. Танцевали вечером хору. Заглядывали в темные, старые магазинчики.

— На этой улице живут йеменцы, — пояснила в одной лавке Джулиана. — Большинство из них ювелиры, серебряных дел мастера.

— Я хочу купить тебе что-нибудь, — сказал Эрик.

— Ой, но я вовсе не затем тебя сюда притащила! Просто тут очень интересно. Они переехали сюда из Йемена…

— Купим браслет, один из этих. Выбирай, — скомандовал Эрик. — Нет, этот слишком простой, возьми помассивнее.

Хозяин магазинчика протянул им великолепный, тончайшей работы серебряный браслет.

— Вот этот годится, — решительно сказал Эрик. — Разумеется, если он нравится даме.

— О, да, даме нравится! — воскликнула Джулиана.

Когда они вышли на улицу, она спросила:

— Эрик, неужели ты так богат? Такой дорогой подарок…

Эрик был немало тронут. Браслет-то оказался совсем дешевым.

— Нет, — ответил он. — Я не богат. Хотя по здешним меркам меня могут счесть и богачом.

В последний день их пребывания в Иерусалиме Джулиана сказала:

— Самое лучшее я приберегла напоследок. Мы сейчас пойдем в синагогу.

Он засмеялся:

— Ты забыла! Я бывал в синагогах много раз!

— В такой наверняка не бывал.

Они остановились в конце длинного переулка.

— Похоже на средневековую Европу! — ахнул Эрик.

— Так и есть. Ее сюда перевезли. Видишь, в Иерусалиме есть все, абсолютно все!

В старинной, каменной, похожей на коробочку синагоге они на время расстались: Джулиана поднялась по лестнице на балкон, где читали молитвенник скрытые от мужских взоров женщины. Сквозь решетку она могла рассмотреть внизу, за молитвенными столами, закутанных в талесы мужчин. Где-то среди них был и Эрик. Мужчины говорили нараспев и покачивались в такт.

Они встретились у выхода.

— Тут все выглядят точно древние старцы! — сказал Эрик.

— Это из-за бород и черных одежд.

— Только подумай! Они молятся так уже три тысячелетия!

— Может, и дольше.

— Мой дед тоже ходил в такое заведение на Нижнем Ист-Сайде. А потом стал посещать реформистскую синагогу. — Эрик улыбнулся. — Знаешь, по-моему, ему все-таки больше по нраву старые каноны. А бабушке, безусловно, новые.

— Ты почувствовал? Этим людям ни до чего нет дела — ни до политики, ни до войн. За порогом собственного дома их не заботит ничто.

— Они ждут Мессию, который сделает мир таким, каким ему надлежит быть.

Джулиана задумчиво покачала головой:

— Их молитву не прервут ни налеты, ни войны, ни — упаси Боже — поражение…

— Это и есть вера. Они веруют. И я им завидую, — отозвался Эрик.

Джулиана взглянула на него с любопытством:

— Ты что же, ни во что не веришь?

— А ты? — ответил он вопросом на вопрос.

— Верю. В свободу и личное достоинство.

— Ну, под этим я тоже подпишусь.

— Возможно, никакой другой веры человеку и не надо. За это стоит жить и умереть.

— Безусловно. Только я пока умирать не хочу.

— Я тоже не жажду.

— Спроси меня лучше, чего я хочу, — велел Эрик.

— Чего же ты хочешь?

— Жить там, где живешь ты. Остаться рядом с тобой навсегда.

Джулиана помрачнела:

— Ничто не бывает навсегда.

— Ты правда так считаешь? Мне тяжело это слышать.

— Я знаю.

— Я хочу жениться на тебе, Джулиана. И это ты тоже знаешь.

— Эрик! Ты слишком молод. Даже для своих лет.

Он остановился посреди улицы.

— Удар ниже пояса!

— Не сердись. Но ведь я правда старше. Мне уже двадцать четыре года.

— Ты что же, думаешь, я считать не умею? И какая, собственно, разница, сколько кому лет?

— Да никакой. Но я имела в виду и другое. Ты чересчур доверчив. Ты едва меня знаешь, а уже готов преподнести мне свое сердце на блюдечке.

— Мое сердце: кому хочу, тому и преподношу, — пробормотал он.

— Ладно, не сердись, — повторила она и, потянувшись, поцеловала его. — Давай купим мороженое, посидим в сквере. У меня гудят ноги, и жутко хочется есть.

Они уселись на скамейку с большим картонным стаканом мороженого — одним на двоих. Мимо, болтая, проходили школьники с ранцами за плечами. Проезжали туристские автобусы. Во дворике на другой стороне улицы семейство наряжало шалаш к празднику Суккот: развешивали на кольях плоды и пучки колосьев.

Эрик проследил взгляд Джулианы.

— Суккот — праздник урожая, — объяснила она. — В этот день положено есть на улице, в маленьком шалаше или беседке.

— Милая традиция. У всех народов есть свои милые традиции.

— Конечно.

Мимо, глядя в одну книгу, прошли два старика. Между ними разгорелся жаркий спор: в нем участвовали и отчаянно жестикулирующие руки, и развевающиеся бороды.

— Кому непременно надо все это увидеть, так это моему деду, — сказал Эрик. — Отрасти он бороду и надень черную шляпу с широкими полями, выглядел бы точь-в-точь как эти старики. Здесь, в сущности, повсюду один типаж.

— Да, — безучастно кивнула она.

— Что с тобой? — спросил Эрик.

Она воткнула палочку в недоеденное мороженое и сидела, сложив руки на коленях.

— Ничего… То есть… Я хочу тебе что-то сказать.

Он замер. Но она все не начинала.

— Нет, я не хочу тебе говорить, — произнесла она наконец.

Он заметил ее смятение.

— Не хочешь, не говори, — осторожно произнес он.

— Нет. Хочу. Я хочу рассказать. Я хочу кому-нибудь рассказать. Всегда хотела и никогда не могла. А теперь — не могу не рассказать, не выдержу больше… Знаешь, когда внутри что-то гложет, жжет и с этим надо жить каждый день, а тебе так стыдно, стыдно…

Что же она такого сделала? За что ей стыдно? Эрик с напряженным испугом ждал продолжения.

— Тебе знакомо такое чувство?

— Нет. Незнакомо.

— Помнишь, я рассказывала о моей семье, как мы помогали соседке прятать на чердаке этих несчастных евреев и как моих дядей арестовали фашисты?..

— Да, ты рассказывала о родителях и о…

— Не о родителях, — перебила она. — О маме. — Она отвернулась и сказала в сторону: — О маме и ее братьях.

И умолкла. Эрик ждал.

Мимо прогрохотала пожарная машина. За ней, завывая, промчался полицейский фургон. Несколько секунд стоял адский шум, и говорить что-либо было бесполезно. Затем в скверике снова воцарилась тишина, мирная и глубокая: ворковали голуби, выискивая хлебные крошки; женщина на другой стороне улицы окликнула ребенка. Но Джулиана по-прежнему сидела молча.

Он собрался было сказать: «Продолжай», но вдруг заметил, что веки у нее крепко сомкнуты, ресницы дрожат и руки на коленях сжаты в кулаки. Он растерялся.

Наконец она произнесла — старательно ровным, но все же срывающимся голосом:

— Мой отец… Когда война кончилась, голландские власти пришли за моим отцом. Он работал на немцев. Был одним из главарей контрразведки. Крупной фигурой. — Она открыла глаза и взглянула на Эрика в упор. — Крупной фигурой! Именно он выдал маминых братьев, и соседей, и нашего приходского священника, и всех остальных, кто был с ним в подполье. Представляешь? Мой отец!

Эрик судорожно сглотнул.

— Я думала, мама сойдет с ума…

— Ошибочное обвинение? — проговорил Эрик. — Наговор?

Джулиана медленно покачала головой:

— Мы тоже на это надеялись. Но оказалось — правда. Он и не пытался ничего отрицать. Он гордился! Эрик, он гордился! Он во все это верил: в высшую расу, в тысячелетний рейх, во все!

Эрик взял ее руки в свои.

— Да, я думала, мама сойдет с ума. Прожить столько лет… и, вероятно, даже любить… чудовище! Чудовище, пославшее на смерть ее братьев. Жить с таким человеком и ничего не знать, не чувствовать…

Он поправил ей выбившуюся прядь, погладил по голове. Слов не нашлось.

— И ведь он был к нам добр — ко мне, к сестрам. Доставал одежду, игрушки, даже конфеты, когда вокруг ни у кого ничего не было. Во всей стране. Он возил нас за город, на дачу. Он нас любил. А тех, других, детей обрек на смерть.

— Бедная моя. Бедная, — прошептал Эрик, не умея утешить и помочь.

— Мама после этого спрашивала: «Ну скажи мне, скажи, можно ли кому-нибудь верить? Скажи?» Мне тогда было четырнадцать лет…

— Она говорила конкретно, — мягко произнес Эрик. — Она не призывала тебя не доверять людям.

— Вероятно, ты прав. Она справилась, выкарабкалась. У нее есть мои сестры, есть я. Она работает. Существует. Но… жить с человеком, не зная, кто он на самом деле… Зачем тогда вообще… — Она умолкла.

— Вот, оказывается, в чем дело, — пробормотал Эрик.

— Что? Что ты сказал?

— Ничего. Не важно.

Над городом уже сгущались сумерки. Зажглись уличные фонари.

— Я рада, что рассказала. Мне стало лучше.

— Можешь мне всегда все рассказывать.

Он сказал это искренне и все же в глубине души пожалел, что узнал ее тайну. Он понял, что соперник у него недюжинный и одолеть его будет чрезвычайно трудно.

— Меня тревожит один мальчик, — пожаловалась Джулиана Эрику несколько недель спустя. — Помнишь, в прошлом году расстреляли наш автобус? Тогда ведь не все погибли. И остались дети, у которых погибли родители.

— Помню. Ты показывала мне место на дороге.

— Так вот, этот мальчик… Да ты, наверно, знаешь его: Лео. Он еще ходит за мной по пятам. Такой маленький, в очках. Ему девять лет.

Эрик кивнул:

— Да, да, знаю. Но он вроде спокойный?..

— Чересчур. Никому никаких хлопот не доставлял. Даже тогда, сразу после налета. Хотя вокруг все бились в истерике. Со многими детьми приходилось просиживать ночи напролет, они плакали, просыпались в кошмарах. И не две-три ночи, а целые недели, даже месяцы. А он — прямо железный…

— Может, ты напрасно волнуешься? Ты с кем-нибудь советовалась?

— Конечно. Все говорят: стойкий, отважный мальчик. И очень зрелый — рано повзрослел. Но мне все-таки за него тревожно.

— Хочешь, я с ним поговорю? Я ведь работал в подростковом лагере. Может, не разучился еще разговаривать с детьми?

— Спасибо. Я так надеялась, что ты предложишь.

Джулиана привела Лео днем, когда Эрик кормил телят.

— Ты говорил: нужна помощь. Я думаю, Лео справится. Он у нас не по возрасту высокий и сильный.

Лео молчал. Стоял, равнодушно глядя в сторону, не хмурясь, не улыбаясь.

Джулиана ушла.

— Тут дело такое, — принялся объяснять Эрик. — Этих телят отняли от коров, от вымени, и я пытаюсь первый раз напоить их из ведра. А они, бестолковые, не понимают и норовят его опрокинуть — у-у, вот видишь, какой глупыш! Попробуем так: ты подержишь ведро, а я суну его мордой в молоко, чтобы он почувствовал вкус…

Телят было пятеро. Когда накормили всех, Эрик произнес:

— Веселое занятие, верно?

Лео пожал плечами.

— Хочешь, завтра еще попробуем?

— Если тебе нужна помощь, я приду. Люди должны помогать друг другу.

— Не важно, кто что должен. Я спрашиваю: ты хочешь?

— Наверно…

— Я сейчас пойду на пастбище, за коровами. Их сегодня далеко отогнали. — На сей раз он не стал спрашивать, хочет ли Лео идти с ним, а просто сказал: — Идем вместе.

Мальчик повиновался. Они пробирались по узкой тропинке меж несжатых полей. Колосья шуршали от малейшего ветерка.

— Красиво здесь, — произнес Эрик. — Тебе, пожалуй что, повезло. В такой красоте живешь…

— Да.

Так, с какого же боку подступиться? Ничего интересного в голову не приходило, и Эрик произнес традиционный вопрос:

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Зависит от того, что нужно стране. Наверно, солдатом.

Ответ показался Эрику чересчур правильным и явно неискренним.

— Лео, скажи, кем ты на самом деле хочешь быть. Не надо заученных фраз.

Мальчик остановился, открыл было рот, но тут же, точно опомнившись, пошел дальше.

Узкие плечики с торчащими ключицами. Тонкие ноги — кожа да кости. Малыш, мальчик и — одновременно — мужчина! И вдруг из какого-то далекого угла души и памяти вырвался вопрос:

— Лео… ты, должно быть, часто думаешь о папе с мамой?..

Мальчик снова остановился. Только на этот раз он посмотрел на Эрика почти сердито.

— Со мной так нельзя говорить. Не полагается.

— Почему? В чем дело?

— Потому что я слышал: и доктор, и нянечка говорили, что нас надо отвлекать, а не напоминать. Надо, чтобы мы забыли. И я стараюсь забыть, а тут ты… с такими вопросами.

— Иди-ка сюда, — позвал Эрик, — присядь на минутку. — Он уселся на большой придорожный камень. — Значит, ты должен забыть? А у тебя не получается, верно?

— Почему? Почти получается, — упрямо сказал Лео. — Я ведь не ребенок.

— Конечно, — мягко произнес Эрик. — И я тоже.

Лео озадаченно поднял глаза:

— Ты о чем?

— Просто я тоже потерял родителей. Почти как ты — в автокатастрофе. И я о них по-прежнему думаю. И всегда буду думать.

Лео молча глядел на Эрика.

— А когда я был маленький, — продолжил Эрик, — я часто плакал. Думал: до чего же несправедливо, что это случилось именно со мной. У всех есть родители, а у меня нет. И я плакал.

— Мужественные люди не плачут, — произнес Лео. Рот его скривился.

— Ничего подобного. Мужество в том и состоит, чтобы быть честным с самим собой.

— Правда? А сейчас, когда ты большой, ты плачешь?

— Посмотри на меня, — ответил Эрик. Его глаза были полны слез.

Несколько мгновений мальчик глядел на Эрика ошеломленно и недоверчиво, а потом уткнулся ему в грудь, сотрясаясь от рыданий.

Эрик просидел очень долго, обнимая худенькое тельце. Перед глазами проплывали картины, лица… Бабуля… Крис… Нана…

Потом он подумал: в кибуце скоро хватятся. И коровы до сих пор не доены… Но не шелохнулся.

Наконец Лео поднял голову:

— Ты никому не расскажешь?

— Нет.

— Даже ей?

— Кому? Джулиане? Нет. Честное слово.

Лео встал, вытер рукавом нос и глаза.

— Лео, ты хочешь мне еще что-нибудь сказать?

— Да.

Эрик склонился к нему, и Лео прошептал:

— Я хочу большой игрушечный парусник, чтобы запускать на пруду.

— Я тебе смастерю. Они у меня неплохо получаются. А теперь бежим! Коровы заждались.

Спавший на соседней кровати Ари однажды сказал:

— Знаешь, я кое-что заметил. Ты в последнее время мало говоришь о доме. О городке, где вырос, и обо всем прочем…

— Да, пожалуй, — согласился Эрик.

Ари — сабра, уроженец этого кибуца. Настоящий крестьянин, по-крестьянски грубоватый и немногословный.

— Ты тут всем нравишься, — неожиданно сказал он.

— Правда? — Эрик почувствовал, что краснеет. Здешний народ не охоч до цветистых комплиментов и направо-налево их не раздает. Даже трижды заслуженный комплимент зачастую остается непроизнесенным. — Что ж, я рад. Потому что мне здесь тоже все нравятся.

— Джулиана говорит, ты прямо чудо с этим пацаном сотворил.

— Он хороший парень.

— Никто не знал, что с ним делать. Как ты понял?

— Ничего я не понял, — откровенно признался Эрик. — Само вышло, по наитию.

Ари кивнул:

— Не важно как, был бы толк. — Он потянулся к выключателю. — Не возражаешь, если я погашу свет? Час уже поздний.

Эрик лежал в тиши и тьме и размышлял о своей новой жизни, о суровой простоте дней, из которых слагалась эта жизнь. Дни… насыщали его, точно свежий вкусный хлеб, съеденный в летний полдень под раскидистым деревом или зимним вечером на кухне, морозным зимним вечером, какие запомнились ему с брюерстонского детства.

Он трудился, и с каждой неделей труд давался ему все легче, а тело становилось ловчее и сильнее. Иногда по дороге из хлева на пастбище он издали видел Джулиану с детьми или одну: она шла размашистым, упругим шагом, и длинные светлые волосы развевались за плечами. День после этого тянулся невыносимо медленно: Эрик не мог дождаться вечера и ночи.

«В здоровом теле здоровый дух». Он чувствовал, что пословица о нем. Он был силен не только телом, но и духом. И все было ему по плечу. Он не принимал решение не потому, что не мог. Просто откладывал. А когда пробьет час, он примет решение без колебаний.

А не чересчур ли он самонадеян? Эрик усмехнулся. Живешь тут «естественной» жизнью, здоров как бык и возомнил, что тебе все по силам? Да, все… Если она станет его женой! Но он знал: больше предлагать нельзя, надо ждать, когда ее страх отступит. Если это вообще когда-нибудь произойдет…

Миновала теплая пора осени. Зима в Галилее отнюдь не мягкая. Эрику пришло в голову, что вечерам в «зеленой пещерке» скоро наступит конец.

Их телесная жажда, потребность друг в друге была теперь настолько велика, что они нередко обходились без предварительных бесед. Встречались в условленном месте — обычно около ее двери — и спускались к «пещерке» напрямик, сквозь фруктовые сады.

— Иди сюда, — говорил он глухо.

Она расстилала шаль поверх высокой травы, и они ложились — среди кустов, неподалеку от пушечных жерл.

Однажды поздно вечером ветер донес по склону звуки рояля. Играла Эмми. Звуки вздымались и опадали, струились и умирали. Музыка… Эрик мысленно вывел слово — букву за буквой. Каким ясным языком говорит она с нами! На сотни голосов и так понятно: о надежде и отваге, о прежних горестях и грядущем счастье. Без слов рассказывает о том, как человек любит жизнь и землю, как боится смерти, с каким трепетом взирает на великие звезды.

У него вдруг перехватило дыхание. Он судорожно глотнул воздух. Джулиана повернулась.

— Когда ты выйдешь за меня замуж? — спросил он, напрочь позабыв о выдержке.

И к своему совершеннейшему изумлению услышал в ответ:

— Когда захочешь.

— Да? Тогда завтра! — быстро сказал он.

В слабом мерцании звезд он разглядел на ее лице улыбку.

— Ты сможешь подождать, пока приедет моя мама? Она доберется за несколько дней.

Его объял блаженный покой, словно внезапно отступила, утишилась нестерпимая боль или он попал в тепло после жгучего холода… Блаженный покой. Они заснули. А когда проснулись, уже взошла луна. Рука об руку — как всегда — они стали взбираться вверх по склону.

Тишину ночи потряс взрыв. Сон, тьма — все разом ухнуло в какую-то грохочущую бездонную пропасть, озаренную огненными сполохами. Все мгновенно вскочили, словно наступил Армагеддон.

— Топливные насосы! — закричал Ари. — Они взорвали насосы!

Кто «они», было ясно без вопросов…

От насосов рванули баки с горючим — земля содрогнулась, вздыбилась, к небу взвился столб пламени. И — опустился, накрыв сперва хлев, а потом гараж и конюшни. Люди к этому времени уже оделись, похватали ружья и гранаты и побежали вниз.

— Куда? — прошептал Эрик. — За вами?

— Да! — крикнул Алон. — Головы пригнуть!

Раздался щелчок и — вжик! И снова — вжик! Пули, кроша дерево, впивались в стены.

— Все наружу через боковую дверь, — приказал Алон. — И обходным путем к столовой! Соблюдать тишину, головы пригнуть — бегом марш!

Эрик понял, что задумал Алон. Если удастся добежать до столовой, под их контролем окажется четырехугольник, на котором сосредоточена вся жизнь кибуца. Любой, кто попытается его пересечь, окажется у них под прицелом.

Они бесшумно крались вдоль задней стены. В конюшне кричали лошади, не ржали, а именно кричали, как люди.

— Нельзя ли… о, Господи!., неужели нельзя их выпустить? — прошептал Эрик.

— Ты свихнулся? Тише!

Боковым зрением он увидел хлев — квадрат, на мгновение очерченный вспышкой огня: видно, с крыши он перекинулся на сено. Коровы! Бессловесные несчастные создания… С такими печальными глазами…

Они бежали, а снаряды рвались повсюду — спереди, сзади, сбоку… Чьи орудия бьют? Их или наши? Впереди какой-то человек выскочил на открытое пространство и тут же упал с диким воем и завертелся волчком по земле. Отовсюду, из всех зданий неслись адские крики и стоны. Но где же атакующие? Где неприятель? Темнота скрывала всех — и своих, и чужих.

Почти ползком они одолели открытый участок до столовой, подергали ручку, и дверь немедленно открылась изнутри — сюда прорвались многие. На карачках ввалились внутрь: Эзра, Ари, Алон, Эрик и другие.

Сумею ли я повести себя достойно? Смогу ли сражаться, убивать?

Вожаки шепотом совещались. Остальные молчали. Снаружи по-прежнему трещали выстрелы, ухали взрывы. Где же враг? И есть ли план обороны? Наверняка… У Эрика першило в горле, пекло в груди — они ведь все время бежали в гору. Промокшие от пота волосы слиплись, голова чесалась.

— Послушайте, — обратился к ним Алон, — мне нужно по человеку у каждого окна. Люди Зака удерживают южный спальный корпус, им не до нас. Нас всего двадцать девять, а сколько народу у этих сволочей, мы не знаем. Значит, надо послать в город за подмогой. Телефонный провод они обрезали… Эзра, сможешь добраться до грузовика и, не заводя мотор, скатиться вниз по склону? А уж на дороге заводись и жми что есть мочи.

— Хорошо. Где пес? Выпустите его из кухни.

— Он же будет шуметь!

— Кто, Руфус? Он пойдет со мной. Если что — любому глотку перегрызет.

И Эзра с собакой бесшумно выскользнули через кухонную дверь в темноту.

На другом конце центральной площадки — детская. Елочки возле голубой двери. Там Джулиана. Должно быть, мечется, сходит с ума, не зная, что происходит наверху. В детской нет окон…

Эрика охватил ужас.

— А как же дети? — спросил он прерывающимся голосом.

— Там должны быть люди Дана.

— Но я их не вижу! — Эрик отчаянно вглядывался во тьму, желтоватую от дыма пожаров.

— Ты и не должен их видеть! — раздраженно ответил Алон. — Но они там.

Значит, план есть. Ну разумеется, разумеется. Но вдруг он не сработает? Вдруг люди Дана попались в ловушку или…

В столовой снова наступила тишина. Слышалось лишь громкое дыхание людей. Они ждали. Ждали.

— Как думаешь, где они? — шепнул Эрик сидящему рядом.

— Кто?

— Арабы.

— Не знаю. Откуда мне знать? Везде. — Авраам был напуган, но старался этого не показать, старался предстать перед Эриком опытным старым воякой. — Они скоро пойдут на приступ. Думают, мы уже хвосты поджали. Тут-то мы их и перестреляем.

В дверь слабо царапнули. Совсем слабо. Алон с пистолетом наготове прижался к стене и приоткрыл дверь. В щель из последних сил протиснулся Руфус, слабо тявкнул и свалился на пол — грудой окровавленной шерсти и кишок: живот у собаки был вспорот.

— Бог мой! — ахнул кто-то. — Значит, Эзра…

Они стояли, молча глядя друг на друга. От окна, выходившего на передний фасад, донесся голос:

— Южный корпус горит! Господи, они прыгают из о… — Голос прервался треском, звоном стекла. Ари…

Алон подполз к нему, перевернул на спину.

— Он мертв, — сказал он жестко, не оглядываясь. — Зачем только встал?!

— Как мертв? Откуда ты знаешь?! — позабыв себя, закричал Эрик. — Может, он просто…

— Ему снесло пулей полголовы, — ответил Алон. — Хочешь, посмотри сам.

Вчера вечером мы с ним играли в шахматы. Меня сейчас стошнит. Нет, нельзя, надо сдержаться.

— Слушайте, — сказал Алон, — надо попасть в город. Я пойду сам. Возьму троих — нет, четверых. Кто со мной?

— Я, — вызвался Эрик.

— Нет, ты плохо знаешь дорогу. Пойдут Бен, Шимон, Цви и Макс. Если кого-то убьют — остальным не останавливаться. Хотя бы один должен попасть в город. Марк, будешь вместо меня за старшего.

Словно в ответ, разлетелось от выстрела второе окно. Ари, на которого никто не осмеливался глядеть, засыпало осколками.

И снова потянулись минуты ожидания. Марк стоял в углу и, прижавшись к стене, смотрел наискосок, в дальнее окно.

— Они пересекают площадь, — внезапно прошептал он.

— Кто?

— Не вижу… слишком темно. Бога ради, опусти ружье! — крикнул он Йигелю. — Может, это наши!

Они ждали. Эрик вспомнил о читанных когда-то мемуарах участников Первой мировой войны. Солдаты жаловались на бесконечное, томительное ожидание. Пересыхает во рту. Потеют ладони. Хочется писать.

Он подполз к окну и осторожно выглянул — с краешку, не больше чем на два дюйма. Так и есть: какие-то люди пересекают площадку, направляются к детской. Наши? Люди Дана? Подкрепление? Но почему они идут, а не ползут? Идут открыто, не таясь? Нет, это не могут быть наши… Сердце дернулось, замерло. Наверно, это они!

У двери в детскую они остановились. Их было — он принялся считать — пять? Нет, скорее семь. В темноте не различить. Они просто стояли у двери. Почему? Кто это?

В разбитое окно влетела пуля. Еще одна, еще. Прицельный обстрел. Марк вскрикнул — пуля впилась ему в бедро. Давид упал. Мертв или ранен? Времени выяснять не было.

— Они на крыше! — закричал Авраам. — Залезли на крышу пристройки.

Сволочи! Гады! Они теперь спокойно перестреляют всех через окна. Не высунешься, не ответишь. Да и куда стрелять? В темноту, наобум?

Их оставалось всего трое — живых и не раненых: Авраам, Йигель и Эрик. Они отползли в дальний конец комнаты и оттащили с собой Марка. Пули сыпались градом.

Внезапно град прекратился. В полной тишине раздался голос — еврейская речь с сильным акцентом:

— Эй вы, там! У нас есть предложение. Слышите?

Аврам, Йигель и Эрик стояли, крепко взявшись за руки.

— Слышите? Мы знаем, что вы там! Пусть ответит Алон-начальник! Отвечай! Можешь не показываться.

— Откуда они знают Алона? — шепотом спросил Эрик.

— В городе есть арабы. У них свои каналы.

— Алон-начальник! Лучше поговори с нами! А то подпалим все, что тут осталось. А отдашь, что попросим, — оставим тебя в покое.

Аврам прошептал:

— Надо отвечать?

— Нет, — резко ответил Йигель.

— По-моему, надо, — заспорил Эрик. — Устроим переговоры, потянем время. Может, Алон успеет прислать помощь из города.

— Что вы хотите? — громко спросил Авраам.

— Ты Алон-начальник?

— Да. Что вы хотите?

— Шесть детей. Шесть — все равно каких. Мы их заберем и будем держать у себя, пока ваше правительство не выпустит из тюрьмы наших борцов за мир.

— Эти «борцы за мир» два года назад напали на школу, — шепотом пояснил Йигель Эрику. И сказал Аврааму: — Пошли их к черту.

— Вы же знаете, что детей мы не отдадим! — крикнул Авраам.

— Лучше отдай. А то перережем всех детей до единого, и вас в придачу. Посмотри, наши люди уже около детской. Ждут сигнала.

— У вас ничего не выйдет! — крикнул Авраам. — Нас здесь больше ста человек.

— Было когда-то. Теперь столько нет.

Тишина.

— Мы сейчас войдем в детскую и передушим их как цыплят. Алон-начальник! Лучше отдай нам шесть детей. Любых шесть детей.

На кроватях у малышей нарисованы уточки и зайчики. На стенах пляшут клоуны и слонята. Там спит Джулиана. Моя Джулиана.

Кто-то подергал запертую кухонную дверь.

Они вскочили.

— Осторожней! Не открывай!

— Кто там? — крикнул Йигель, наставив на дверь револьвер.

В ответ — громкий шепот:

— Это я, Шимон! Откройте!

Йигель приоткрыл дверь. В кухню протиснулись двое: молодой араб с поднятыми руками, за ним, не отводя от его спины ружья, Шимон.

— Этот тип полз по склону с ножом. — Шимон отдал нож Аврааму. — Мы его поймали. Цви и Алон погибли, Макс и Бен пошли дальше. Может, они и доберутся до города.

— Если б знать, сколько их, — сказал Эрик, — мы бы могли…

— Что? — с горечью бросил Авраам. — Что мы можем?

— Спросите у него все-таки, сколько их, — предложил Эрик.

Йигель произнес что-то по-арабски и перевел ответ:

— Говорит — не знает.

— Дай-ка нож. — Эрик забрал у Авраама нож и приставил его к шее араба. Парень отшатнулся, всхрапнув от ужаса и дико вращая глазами. — Йигель, скажи ему: если он не ответит, я вспорю ему брюхо, как он вспорол собаке. А может, и… Эзре. Переводи.

Йигель заговорил по-арабски. Парень что-то пробормотал, и Йигель перевел:

— Четверо.

— Только перед детской их пять или шесть! Да еще на крыше! Скажи, пусть не врет! — потребовал Эрик.

— Говорит — пять. Себя забыл посчитать.

Эрик чиркнул ножом по плечу араба. Тот завопил. Эрик отнял окровавленный нож.

— Отвечай! — крикнул он. — Отвечай или я перережу тебе горло!

Араб задрожал, что-то сказал, и Йигель перевел:

— Говорит — на крыше двое. Сколько у детской, он не знает. Остальные погибли.

— Ладно. Свяжите его, — приказал Эрик и сам удивился: Авраам и Йигель повиновались без слов.

— Алон-начальник! Чего ты ждешь? Чтобы мы подожгли детскую?

— Вам это так не пройдет! — крикнул в ответ Авраам.

Господи, где же они, где Бен с Максом? И если они каким-то чудом прорвались к дороге, как скоро можно ждать помощи из города?

Эрик подполз к окну, выходившему на площадь. Около детской запалили факел. Наверняка чтобы поджигать. В колеблющемся свете он их сосчитал: пять. Нет, все же семь. Наготове, у самой двери. Ждут. До него донесся их лающий смех. Звери! Скоты! А с другой стороны двери — дети, несчастные женщины. Джулиана… Никогда прежде не знал он такой ярости, такой…

Он вскочил с криком, не узнавая собственного голоса, не понимая, что кричит:

— Я их убью! Я их убью!

— Пригнись! — заорал Йигель. — Эрик, болван, пригнись!

— Грязные скоты! Подлецы! Убийцы!

Йигель потянул его вниз:

— Уймись! Что ты можешь? Их семеро.

— У меня есть граната…

— Слишком далеко. Тебя подстрелят с крыши. Тебе не дадут приблизиться, кинуть прицельно. Только зря погибнешь…

Перед глазами у Эрика вспыхивали красные и желтые пятна. Все ужасы, все мыслимые и немыслимые человеческие несчастья явились ему разом — как утопающему является разом вся его жизнь. Людские страдания и муки жгли ему грудь. Потеря детей, насилие, безвременные смерти. Все, все разом…

Он рванулся, оставив в руке у Йигеля лоскут рубашки, распахнул дверь и выскочил на улицу с гранатой.

Оставшиеся в живых описывали это так:

«Он мчался к детской, словно футболист к воротам противника за решающим голом. Петлял, пригибался, пули вспарывали землю у его ног. Метрах в пяти от шайки арабов, от двери в детскую, пуля прошила ему спину, и он упал. Упал, успев кинуть гранату и убить всех до единого».

Так кончился налет. Снайперы в страхе убежали с крыши, но дальше сада им удрать не удалось. Когда из города подоспела помощь, пожары были уже потушены и в кибуце стояла тишина. Только плакали женщины, собирая погибших в последний путь.

На другой край земли, в Америку, пришла телеграмма. С тех пор минула неделя. Джозеф постарел на десять лет. Сейчас он завтракал — впервые за эти дни. Допил кофе, отодвинулся от стола, но не встал. Так и продолжал сидеть. С открытым ртом. Точно старик. Как выглядит она сама, Анна не знала. Должно быть, ужасно. Но — не все ли равно?..

В это время Селеста принесла почту. И — новое испытание: в ворохе счетов, рекламных проспектов, соболезнований оказалось письмо от Эрика. Отправленное десять дней тому назад.

У Анны задрожали руки, но она произнесла ровно и сдержанно:

— Джозеф… Тут письмо от Эрика.

— Прочитай, — сказал он бессильным, безжизненным голосом.

Она сглотнула и послушно начала:

— «Дорогие дедушка и Нана, я только что вернулся с поля, мы сеяли овес. Отсюда, из окна, видны темные влажные поля — до самого горизонта. Очень красиво».

Господи, всего несколько дней назад он сидел за письменным столом, и рука его касалась этого листка. Нет, наверное, не за письменным столом, а за грубо сколоченным, некрашеным… Вокруг глаз у него лучики морщинок — он часто щурится, рано наденет очки. А сами глаза такие светлые, сияющие, особенно на загорелом лице; он там, наверное, хорошо загорел — в полях, на открытом солнце.

— «Полагаю, никто не сочтет меня краснобаем и лицемером, а если сочтет — что ж, я не виноват. Так вот, я пишу абсолютно искренне, не для красного словца: меня здесь что-то удерживает. Мне не хочется покидать это место, а хочется и дальше вносить свою лепту в благое дело. Надеюсь, вы поймете меня, как никто».

Джозеф застонал, и Анна умолкла.

— Продолжай, — проговорил он.

— «Я действительно чувствую свою принадлежность к этой стране. Впервые с тех пор, как я стал сознательно размышлять, кто я такой, меня перестали раздирать противоречия. Здесь я просто — пара рабочих рук, нужных рук… Я знаю, вы надеялись, что я продолжу семейное дело. Тысячи людей были бы счастливы и благодарны за такую возможность. И я тоже благодарен, поверьте. Но… это не для меня. Приехав сюда, я понял это окончательно».

— Он бы не вернулся, — не веря себе, произнес Джозеф. — Он бы не вернулся.

Анна взглянула на него с испугом, но он сидел неподвижно.

Она стала читать дальше:

— «Именно вы двое, из всех людей, поймете, какая это удивительная, необычная страна. В ней нет очарования и изящества Европы, нет богатства и могущества нашей родной, столь любимой мною Америки. Но приезжайте ко мне в гости, посмотрите на Израиль своими глазами и — вы меня поймете.

И еще одно. У меня есть девушка. Не знаю, как будут развиваться наши отношения, но я люблю ее. Она голландка. Вы ее непременно полюбите — с первого взгляда. Вы знаете, как добры были голландцы к нашему народу во время войны…»

Анна дочитала письмо. Отложила. И взялась за другое: тонкий конверт, надписанный незнакомым почерком.

— Это от этой девушки, Джулианы. Про которую он пишет.

— Читай.

— «…написал вам дня за два до того, как это случилось. Тогда он еще не знал, что мы поженимся. Сейчас это, конечно, не имеет для вас значения…»

— Анна остановилась и, сглотнув слезы, продолжила:

— «Но все-таки вы, должно быть, хотите услышать о его последних днях и часах. Он был очень храбрым — об этом вам наверняка рассказали или еще расскажут. Но еще важнее другое: он был счастлив. Я хочу, чтобы вы это знали. И еще — он очень часто вас вспоминал. Он вас очень любил.

Моим первым порывом было уехать домой, к маме. Но потом я поняла, что не могу уехать, покуда здесь свирепствует зло. Отсюда, из этого кибуца, я перееду в Негев. Там, в пустыне, труднее, там сейчас мое место».

Еще несколько строчек. Добрые пожелания.

— Бедная девочка, — проговорила Анна.

— Да. Бедная девочка.

Они сидели не шевелясь. На столе между ними лежала утренняя газета, стояли пустые кофейные чашки. Все как всегда.

Джозеф уронил голову на стол.

«Боже, Боже, где Ты? — молча взмолилась Анна. — За что Ты так мучаешь, так терзаешь этого прекрасного человека? Не говоря уже обо всем прочем человечестве! Мир корчится от боли, рушится на глазах; люди сгорают от рака, мечутся и кричат в сумасшедших домах; пулеметы стреляют в детей; бедняков выгоняют из жалких каморок и лачуг… Скажи, как Ты, в мудрости Своей, допускаешь эти бесчинства?

И почему я в Тебя по-прежнему верю? Несмотря ни на что? Тео говорит, я ищу „образ отца“. Не знаю. Не думаю. Я вообще не в силах думать. Не знаю, почему я Тебе по-прежнему верю. И все же… Это так. Иначе я не смогла бы жить.

Но я требую ответа! Когда Ты перестанешь нас терзать?»

Зазвонил телефон. Анна поднялась. Поговорила. Вернулась к столу.

— Это Тео, — тихо сказала она. — Айрис только что родила. Мальчик. У них все хорошо.

Книга пятая

ВСЕ РЕКИ ТЕКУТ В МОРЕ…

Екклесиаст

42

Врачи сказали: ерунда, легкая сердечная недостаточность. «Вы — везунчик. Получили предупреждение. Другие не получают и продолжают, по незнанию, себе вредить. А вы теперь побережетесь и еще сто лет с таким сердцем проживете. Главное — делать зарядку и правильно питаться». Но он никогда не нарушал этих правил! «И еще — не волнуйтесь». Ха! Легко сказать: «Не волнуйтесь».

Мысли кружатся, блуждают. Это от безделья.

«Таймс» он прочитал сегодня уже дважды, от корки до корки, и теперь, взобравшись по лестнице в свой круглый кабинет, разложил на столе чертежи. Скоро они скупят все необходимые участки и начнут строить во Флориде торговый центр. Выгодный проект! Там по соседству растут колоссальные жилые массивы, многоквартирные дома для пенсионеров… Мысль напряглась, сосредоточилась. Как только ему позволят выходить — обещали к началу месяца, — он заключит договоры с владельцами магазинных сетей. Во-первых, нужна «Всякая всячина»; во-вторых, аптека с закусочной; потом обувной — с новейшими моделями на прилавках и еще несколько магазинов узкого профиля. И очень важно создать живописный пейзаж: например, посадить на разделительной полосе главной аллеи королевские пальмы. Пускай называется Пальмовый проспект.

Ах, как же хочется поскорее вернуться к работе! Джозеф нетерпеливо прошелся взад-вперед по комнате. Анна была права — в башенке получился прекрасный кабинет. Ему нравится смотреть из окон на верхушки деревьев. Нравится слышать приглушенные расстоянием в два этажа звуки дома. Они неназойливы и ничуть не мешают, но в то же время дают ощущение уюта и покоя.

Он чувствует себя лучше некуда. И выглядит хорошо. И у него по-прежнему много не тронутых сединой волос. Анна свои покрасила — по его настоянию. У нее ведь совсем не старое лицо — гладкое, без морщин, — зачем же волосам выдавать возраст? Теперь они снова пламенеют, как когда-то, и Анна помолодела сразу на пятнадцать лет. У нее сильное тело, изящная походка. Кстати, возраст чаще всего выдает именно походка. Что до самого Джозефа… Ему не верится, что прожито семьдесят три года. Что уже семь лет, как нет Эрика. Но об этом лучше не думать. И о многом другом тоже. Надо жить сегодняшним днем. Разумеется, и сегодняшний его груз не так уж мал: громадное дело, несколько сот служащих и рабочих, их семьи. Все они зависят от него, Джозефа Фридмана. Но этот груз ему по плечу. Это желанный груз. Иначе непонятно: жив ты или уже умер. А трудности можно одолеть — одну за другой. По мере поступления.

Зато бедняга Малоун совсем сдал. Губы трясутся, глаза слезятся. Я в сравнении с ним — огурчик. Переживу его на добрый десяток лет. Если не больше. Малоун отошел от дел без возражений. Нынешних нагрузок он не выдерживает и, к счастью, понимает это сам. Сидит теперь на природе, в Аризоне, дышит воздухом. К тому же у Малоуна есть сыновья…

Нам надо было иметь больше детей. В который уж раз в душе вскипела протестующая обида. Теперь его будущее — в сыновьях Айрис. Вернее, нет. Свое будущее они выберут сами. И это правильно. Но все-таки хорошо бы передать одному из них дело. Дело его жизни. Славное, узнаваемое повсюду имя фирмы! Земля. Он оказался прав: земля — основа любого благосостояния. Если распоряжаться ею умело и умно. Но Джимми станет, как отец, врачом; это уже ясно. Джозеф усмехнулся: на прошлой неделе Айрис обнаружила у него под кроватью готовый к препарации труп мыши. Все считают, что Джимми моя единственная отрада. Ошибаются. Филипп тоже. Мой любимый, мой чудный мальчик. Надо же: вылез из кроватки и босиком, в пижаме пришлепал в гостиную — послушать квартет Тео! А они-то подумали: за пирогом! Этот мальчик нам еще покажет! Анна и Тео с Айрис надо мной смеются, а я повторяю: покажет! Рубинштейн и Горовиц тоже были детьми. По-моему, Филипп играет как бог. Такого ребенка в нашей семье еще не было. Разве что племянница Анны, бедняжка Лизл. Может, у Филиппа музыка от нее — по боковой линии? Ну уж во всяком случае, не от меня и не от моих предков. Н-да, Филиппу строительная фирма ни к чему, это ясно как день.

Остается Стив. Ха! Стив. Да он скорее бомбу под все это подложит! У него же один социализм на уме. Или это анархизм? Называйте как хотите! Впрочем, не стоит навешивать ярлыки так рано. Мальчику нет еще и шестнадцати лет, а времена нынче радикальные. Переболеет, перерастет. У него все впереди. Хотя на душе беспокойно…

Зато с Лорой, слава тебе Господи, все в порядке. Вылитая Анна. И выражение лица такое же удивленное, словно мир каждое утро родится заново с нею вместе!

Я уйду, а они будут жить дальше. Все продолжится. Все. Деревья станут выше. Родятся новые люди. Пойдут в школу, на работу, в магазин. А меня не будет. Можно сколько угодно себя обманывать: мол, и сил хоть отбавляй, и работать охота, и выгляжу моложе своих лет. Можно и другим позволять себя дурачить и даже делать вид, что веришь. Очковтирательство. На самом деле ты сам знаешь все, лучше всех. Потому что давно уже скользишь, паришь — в стороне, мимо, над… Лег в дрейф.

Похоже, не осталось никаких потребностей, никаких желаний. Секс? Об этом лучше забыть. Еда? Она стала безвкусна или, по крайней мере, не так вкусна, как бывало. Ешь без всякой радости. А сон? Какое же, оказывается, блаженство спать целую ночь без просыпу! Это невозможно понять, покуда не начнешь просыпаться каждое утро перед рассветом. За окнами темень, а ты лежишь с открытыми глазами, ждешь, когда занавески пробьет первый луч, слушаешь завывания зимней вьюги или первые, редкие пересвисты птиц; они бросают в темноту вопрос, и проходит немало времени пока ты, вместе с ними, дождешься ответа. В эти минуты так одиноко. Анна еще спит. Ее плечо пахнет нежно и сладко — она никогда не забывает подушиться на ночь. Вот жизнь нас и развела; все люди кончают жизнь порознь, все одиноки. Об этом заранее не знаешь или отметаешь эту мысль, гонишь прочь. Но в итоге все оказывается именно так.

Анна говорит: «Отчего ты не даешь себе поблажек? Молодые Малоуны отлично справятся. А ты ходи в контору раз или два в неделю, держи руку на пульсе».

Ну уж нет! Дома-то что прикажете делать с утра до вечера? Сидеть и слушать, как известкуются мои склеротические сосуды? Работа, она животворна. Стоит мне просидеть дома хоть пару дней, сердце охватывает необоримое, пугающее уныние. Поэтому я никогда не любил путешествовать. Этим я сильно разочаровал Анну. Будь ее воля, мы бы объехали весь земной шар и залезли бы на каждую мало-мальски выдающуюся гору. Но моя жизнь — это работа. Компания «Малоун-Фридман». И Анна это знает.

Он подошел к телевизору, включил. Сначала появился звук, потом постепенно на гладком сером экране проступило изображение. Повторяют похороны Кеннеди. Он видел это неделю назад: и панихиду, и траурную процессию сплошь из знаменитостей, тянувшуюся вслед за гробом через мост, к Арлингтонскому кладбищу; и лошадь с пустым седлом и повернутыми назад сапогами в стременах. Лошадь.

Восемнадцать лет как умер тот, другой президент… Он вспомнил витрины на Мадисон-авеню с портретами в траурных рамках. Восемнадцать лет! А теперь дела и того хуже: совсем молодому человеку снесли голову пулей! Он выключил телевизор.

Смерть и насилие. Насилие и смерть. Когда отказывает сердце, ничего не попишешь, но умирать так… Страшно. Этот Кеннеди… и Мори. Кровавое месиво. Лицо Бенджи Баумгартена, объеденное рыбами. Почему он вспомнил об этом? А потом Эрик. Бессмыслица.

Мори! Мой сын, мой мальчик, если б я мог тебя вернуть! Я бы ничего тебе не запрещал: делай, что хочешь. Если б я обошелся с тобой и с этой девочкой не так сурово, был бы чуть поуступчивей, может, и… Почти двадцать пять лет назад. И твой сын. Я так старался додать ему то, чего не успел дать тебе. Словно ты мог видеть, что его здесь любят. Чтобы тебе было спокойнее. Но ему все это не понадобилось. Мори! Он сам не знал, чего ищет. Не знал, какой семье, какой из своих кровей хочет принадлежать. Возможно, он искал мир, где все люди одинаковы. Ха! Такого мира не было и не будет. Но, прибившись к одним, он сразу начинал мучиться виной перед другими. Не сознавался, но мы-то чувствовали. Твоя мать поняла это первая. И оказалась права. Только… нас он боялся обидеть больше, поскольку мы и так страдальцы. Слабейшая сторона. А тянуло его все-таки к светлому, солнечному, без нашей вселенской скорби в глазах. Кто его осудит? Но сам он тут же начинал точить себя, грызть. И так без конца. У него не было корней. Слово порядком затасканное, но точнее не скажешь.

Эрик, конечно, не уникален. Сколько кругом полукровок! Может, он преувеличивал? Может, надо было загнать эти мысли куда подальше и просто жить? Как живется. Да, но он все так тонко, так остро чувствовал. Ему было небезразлично. Такая, похоже, у нас семья: чересчур ранимые, уязвимые, чересчур много рассуждаем о себе и обо всем на свете… Все, кроме меня. Меня не проймешь. Но я один такой на всю семью.

Взять хотя бы моих родителей. Несчастные бедняки, без всякого образования. Что они знали? Но мать хотела, чтобы я непременно стал доктором! Помню, мы стояли на крыше, я отнес ей туда корзинку с мокрым бельем. Глаза у нее смотрели прямо из глубины веков, скорбные глаза Рахили и Сары. Ей было тогда меньше лет, чем мне сейчас, но она казалась такой старой. Какую же тяжелую, неимоверно тяжелую жизнь они прожили. Спали в каморке за магазинчиком; вечно тревожились о завтрашнем дне, о куске хлеба. Господи, и так — всю жизнь!

И в то же время — до чего просто! Одна забота: деньги. Они бы не поверили, доведись им узнать, что тревожит людей сегодня. Айрис вечно печется о детской психологии: соперничество у братьев в раннем возрасте; система вседозволенности, прогрессивные лагеря. Какая, в сущности, ерунда. Есть о чем волноваться!

Хорошо, что она снова преподает. Поначалу я был против, считал: ни к чему женщине работать, если нужда не гонит. Боялся, что со стороны покажется, будто Тео не может прокормить семью. Но Айрис не послушалась и — к лучшему. Она делает то, что ей по нраву. Она довольна. В ней больше… уверенности. Собралась даже получить диплом предметника. Верно, поднадоели ей будни классной дамы: родительские собрания, скауты, осмотры зубных врачей и танцклассы. Что ж, Айрис всегда была смышленой девочкой, всегда…

— Что такое, Селеста?

— Вот, принесла. — В руках у нее очередной горшок с хризантемами. — А это тот, кто прислал. — Она протянула карточку.

— Но куда все это ставить? Здесь уже нет места. — Да и заставленная цветами комната смахивает на покойницкую. И пачка открыток и карточек с пожеланиями скорейшего выздоровления становится все толще. Сколько же он наполучал: и книги, и коньяк, и письма. Даже Руфь написала! Ей уже сильно за восемьдесят. Вот ее каракули, сползающие вниз строчки: «Дорогой старый друг! Мы все тебя любим».

Она меня любит. А я не помог Солли. Я дал ему умереть.

Селеста, не дождавшись указаний, сказала:

— Я отнесу эти цветы вниз, миссис Фридман найдет им место. Мистер Фридман, вы хорошо себя чувствуете?

У нее теперь всегда такое испуганное лицо. И дверь открывает по миллиметру, точно боится застать его мертвым, распростертым на ковре посреди комнаты. С ума от нее сойдешь, честное слово! Устыдившись собственного раздражения, он произнес по возможности сердечно:

— Надо мне, пожалуй, почаще болеть. Столько заботы и внимания!

— Упаси Господи! Мы о вас и без того будем хорошо заботиться.

— Знаю, Селеста, знаю.

— Хотите чаю или еще чего-нибудь?

— Спасибо, я попью чаю, когда вернется жена.

— Она скоро придет. Закрыть дверь?

— Нет, оставьте открытой. Спасибо.

Приятно слышать звуки дома. Внизу Селеста разговаривает с поденщицей. Хорошая женщина Селеста. Член семьи. Пускай-ка Стив поговорит с ней — у них же в моде опросы. Пускай спросит — нравится ей такая жизнь или нет. Уж она ему распишет! Ей небось пожаловаться не на что. Красивая комната. Отдельный телевизор. Оплачиваемый отпуск. Самая лучшая еда — все, что душе угодно. Пускай Стив поговорит с Селестой…

Скоро вернется Анна. Он отправил ее на обед в Больничную гильдию. Она отнекивалась, не хотела его оставлять, но он настоял. Ведь после его приступа она фактически ни разу не вышла из дому — за много недель. Ей надо развеяться. Она прекрасно выглядела, когда уходила. Умеет одеваться. И дело вовсе не в том, что на ней дорогие, добротные вещи. Просто — умеет. А жены многих богачей ходят, точно расфуфыренные чучела. Так и хочется спросить: «Платье, неужели тебе по пути с этой женщиной?» И патлы прилипшие — словно полосы на арбузах. И браслетами вечно обвешаются, как коровы колокольчиками. Вульгарные бабы. Он теперь различает, где истинный вкус, а где безвкусица. Спасибо Анне.

Она его многому научила, очень многому. Все хорошее в жизни — от нее, вся суть и весь неуловимый аромат, очарование. Вся нежность и радость. Мори и Эрик. И Айрис…

Он нахмурился, мускул на щеке дрогнул. Опять эта гнусная, безумная мысль! Он-то считал, что изгнал ее, избавился от нее раз и навсегда. Но вот она — опять, как ни в чем не бывало. Точно наглое, ничем не выводимое пятно. Никакие ухищрения не помогают.

Неужели Айрис не моя дочь? Моя дорогая, моя любимая, моя… Он чуть не задохнулся… Если вспомнить, рассудить — это зачатие было неожиданным. С рождения Мори прошло пять лет. У самого Джозефа тогда было забот невпроворот, и Анне он уделял не так уж много внимания… Да, верно… И еще, мне даже казалось иногда — бред, но казалось! — что Айрис немного похожа на этого типа, Вернера. Бред! Бред! Забыть! Поскорее забыть! Мне стыдно за себя.

И все же между ними двумя что-то было. Не это, так что-то другое. Не знаю, далеко ли зашло, но было. Несомненно. До нашей свадьбы или после?

Когда же? Может, в тот день, когда я послал ее занять денег? Что ж, тогда сам и виноват. Она ведь не хотела идти. Нельзя было заставлять. Ставить ее в зависимое положение… Одни в том доме… Сумрачные лестницы из темного дерева, гладкие перила — все вверх и вверх; после первого пролета — высокое зеркало; рядом — дверь в комнату с роялем. Анна мне показывала однажды, и я никогда не забуду: я тогда впервые переступил порог богатого дома.

А может, они встречались пасмурным днем, зимой? В нарядной, роскошной гостинице. И внизу, десятью этажами ниже, шумела Пятая авеню? Стол, бокалы, бутылки… Шампанское — ведь Анна не пьет виски. Да, стол. Кровать.

Он закрыл глаза. Зажмурился.

Женщины. Он мог иметь женщин. Это несложно, особенно если мужчина при деньгах. Девушки-секретарши в конторе. Женщина-юрист. Он был у нее однажды по делу, в конце рабочего дня. Высокая; черные волосы кольцами по белому воротнику… Несложно. Но ему всегда было некогда, он всегда пробивался, стремился все выше и дальше. Не хватало времени крутить романы. И видно, не очень хотелось, иначе бы нашел время. Нет, не хотелось.

Анна.

Я не надеялся, что она согласится. Позвал ее замуж, не надеясь. Но я все-таки предложил. И она сказала «да». А ведь между нами ничего не мелькнуло — ни взгляда, ни касания, ни трепета, который мог дать мне надежду. Я знал, конечно, что бывает, должно быть иначе. Более того, я, пожалуй, знал, что за ее быстрым согласием что-то кроется.

Анна. Юная. Наивная, безыскусная… Она и сейчас отчасти такая, хотя, скажи я ей об этом, непременно рассердится. Нельзя — ни словом, ни намеком омрачать ее жизнь. Пускай мои черные догадки остаются при мне. Она не должна страдать. Что между нами? Понимание. Всепрощение. Называйте, как хотите. Потому что она дала мне так много. И мы прожили такую жизнь. Она и я.

Анна, моя любовь. Моя любовь.

Шум мотора: у крыльца затормозила машина. Он взглянул на часы. Приехала раньше времени, не хочет оставлять его надолго. Он услышал, как опустилась, щелкнула дверь гаража, — и следом шаги Анны по гравиевой дорожке. Еще одна машина. Хлопнула дверца. Шаги. Кто бы это?

Вскоре с лестницы донеслись голоса Тео и Анны, а следом — Джимми и Стива.

— Добрый день! Как сегодня наш больной? — спросил Тео голосом «профессора на обходе». И тут же добавил: — Мы одновременно затормозили у светофора, и нам с мальчиками пришло в голову заглянуть на огонек.

— Что ж, молодые лица всегда отрада для старческих глаз. Тео, как все и всё?

Это было давнее, привычное приветствие. Оно вбирало многое: как дела на работе? пациентов, надеюсь, хватает, но постарайся не переутомляться; надеюсь, в кошельке кое-что остается после налогов и счетов; все ли в порядке дома? как дети?..

Привычными были и ответы Тео: да-да, все прекрасно. И даже есть радостная новость: Джимми взяли в сборную по теннису.

— Вот это да! Поздравляю! — воодушевился Джозеф. — А ты что же, Стив? Ты никак чем-то расстроен?

Стив сидел, мрачно насупившись. Анна в таких случаях говорит: «Ну, Стив застегнул лицо на все пуговицы».

— Ты расстроен?

— Нет.

— Что молчишь? — сказал Тео. — Выкладывай. Какие от дедушки секреты?

Стив упрямо молчал, и Тео пояснил сам:

— Стив заходил сейчас ко мне на работу, копировал кое-какие документы на ротапринте. И случайно услышал мой разговор с пациенткой. Этой девушке предстоит операция, поскольку ее не устраивает форма ее носа. Стив возмущен, причем не только девушкой, но и мной заодно! Он считает, что я должен был спустить ее с лестницы — вдогонку за ее носом.

— Я сказал иначе! — не выдержал Стив. — Мир полон страждущих и увечных, и ты не вправе тратить время и талант на прихоти развращенной буржуазии.

— Любое страдание — страдание, — возразил Тео. — Она несчастна из-за своего носа. Тебе это, может, и смешно, а, по сути, ничего смешного в этом нет.

— Это не аргумент. Ты оперируешь таких, как она, поскольку это доходное дело. Вот единственная причина! Все та же система выгоды и прибыли.

— А что, скажи на милость, дурного в этой системе? — удивился Джозеф.

— Что дурного? Она наносит вред окружающей среде и разрушает человеческую душу. Только и всего.

Надменный тон, гордая поза, усмешка. Дед разозлился:

— Разрушает окружающую среду? Какого черта? Чем только набивают их головы в школе?

— Школа! — презрительно буркнул Стив. — Я до всего дохожу своим умом. А в школе думать не учат, одна зубрежка. Все делается ради оценок.

Джозеф возмущенно всплеснул руками.

— Ба! Что я слышу! Болтовня недоучек-социалистов! И у всех этих разговоров одна причина — зависть. Мечтают об уравнительной системе обучения, об оценках зачет-незачет. Приведут тысячи складных, ученых доводов. А на самом деле это троечники и двоечники, которым чужие пятерки спать не дают.

— Ко мне это не относится, — холодно произнес Стив. И был, разумеется, прав, поскольку никаких оценок, кроме отличных, никогда не получал. — Я никому и ничему не завидую. Зато я непрерывно ощущаю свою вину. И вам всем тоже не помешало бы.

Джимми со свистом рассек воздух теннисной ракеткой:

— Стив, слушай, заткнись, а?

Но Джозеф раззадорился не на шутку:

— В чем это я виноват, позвольте узнать?

— В том, что мы живем так, как живем. В образе жизни. Нельзя жить в роскошном доме, когда миллионы людей ютятся в лачугах!

— В этот дом вложен мой ум и мой труд! Как по-твоему, вправе человек получить вознаграждение за ум и труд?

— Помимо ума и труда, здесь еще большая доля удачи. Без этого деньги не делаются. — Стив говорил теперь сдержанно и тихо, а Джозеф сам слышал, что пыхтит от злости. — Удача и легкое надувательство. Совсем легкое, чтобы было незаметно.

— Стив! Ты слишком много себе позволяешь! — рассвирепел Тео.

Джозеф предупреждающе поднял руку:

— Оставь его! Надувательство, говоришь? Заруби себе на носу: твой дед в жизни не участвовал в сомнительных сделках! Слышишь? Мне нечего стыдиться. Я строил честно. Людям нужен кров, и я им этот кров обеспечивал. Большинство из них никогда так прилично не жили. И ты смеешь меня упрекать за то, что я получал при этом прибыль?

— Джозеф! Не надо так волноваться! — воскликнула Анна. — Тебе не… Мальчики, выйдите отсюда ненадолго, постучите мячиком о стенку гаража.

— Или идите домой, — добавил Тео. — Я догоню вас на машине. — Когда они спустились вниз, он произнес: — Прошу прощения. Со Стивом теперь трудно сладить. У нас подобные стычки каждый день.

— Он так озлоблен, — вздохнула Анна и мгновение спустя проговорила: — Может, оттого, что Джимми его перерос? Ведь очень тяжело видеть, что младший брат выше тебя. К тому же у него появились угри, это тоже раздражает.

— Моя жена! Вечно всех оправдывает! — проворчал Джозеф. — Пси-хо-логия!

— Не обращай внимания, — сказала Анна. — В голове ребенка зачастую такое творится, мы и представить себе не можем. Айрис говорит, наставник показывал ей результаты их тестов. У Стива коэффициент умственного развития куда выше, чем у Джимми, а учатся они при этом одинаково, и Джимми более любознателен, увлекается и марками, и зверьем, и теннисом, и…

— Ха! Джимми! — перебил ее Джозеф. — Джимми всегда был легким ребенком. Ни себе, ни другим хлопот не доставлял.

— У Джимми гибкий характер, — сказал Тео. — Он принимает жизнь такой, как она есть, и живет с удовольствием. Заслуги его в этом нет: просто повезло, природа помогла. Он смотрит на вещи трезво и спокойно. Несколько вечеров назад он спросил: «Если ты и мама умрете, что станется с этим домом?» Я поначалу остолбенел, а потом понял, что вопрос вполне правомерный. Но Стив налетел на него как коршун. Со слезами ярости на глазах. И рассердился он, я уверен, вовсе не потому, что боялся, будто Джимми нас обидел. Видит Бог, Стива очень мало волнуют чьи бы то ни было чувства! Просто он, бедный, жутко боится смерти, нашей смерти, боится остаться один. — Тео вздохнул, и никто не прервал тишину. Потом он встал. — Они, глупые, всегда чем-то недовольны, счастья своего не понимают. Наверно, мы в их возрасте были такими же. Но это пройдет. Надеюсь, Стив не успеет втравиться за это время ни во что серьезное. Он обмолвился, что поедет летом на юг, участвовать в марше протеста.

Джозеф заметил, что Анна отчаянно сигнализирует Тео.

— Анна, прекрати ограждать меня от всего на свете. Я еще не умер и даже не при смерти.

— Еще не хватало! Просто ты всегда расстраиваешься. Принимаешь все чересчур близко к сердцу.

— Мама права, — извиняясь сказал Тео. — Зря я затеял этот разговор. Не волнуйтесь, я со Стивом справлюсь.

— Конечно, Тео, не сомневаюсь. Но это непросто. Чего мы только не делаем для наших детей! Ни сил, ни жизни не жалеем, а они…

— Сегодня на обеде был прекрасный докладчик, — перебила его Анна. — Он выступал на тему «Стоимость больничных услуг». Тебе было бы интересно, Тео.

Джозеф улыбнулся. Шито белыми нитками! «Беседа должна быть нейтральной. Нельзя огорчать старика. Будем разговаривать о больничных услугах до самого твоего ухода».

Но Анна и Тео забыли, как ясно слышны в кабинете все звуки с лестницы. Про крыльцо они помнили и там голоса понизили, а про лестницу забыли.

Сначала голос Тео:

— Он сегодня не в духе, да? Так расстроился из-за Стива… Но вряд ли на него подействовало только это.

— Конечно, нет. Уж я-то его знаю как никто, правда? Он думает о Мори и Эрике. Бывают у него такие полосы. Так было перед приступом. — Голос Анны стал тише, но ушей Джозефа достигало каждое слово. — Он не в силах слышать их имена. Когда их упоминают, читая кадиш, я стараюсь под любым предлогом не идти в синагогу. Он ведь без меня не пойдет. А я прикидываюсь, будто плохо себя чувствую, или еще что-нибудь выдумываю.

— Ну и как? Помогает?

Анна засмеялась:

— Конечно, нет! Но я стараюсь.

С Анной никогда не поймешь: что она скрывает, от чего пытается меня уберечь. Она думает, что тогда, несколько лет назад, я не подозревал, что у Тео с Айрис не все ладно. Скрывали — комар носа не подточит. А я все равно знал. Только вопросов не задавал, боялся. Да они бы мне все равно не сказали.

Сейчас-то, слава Богу, все нормально. Это я тоже знаю наверняка. Он хороший человек, Тео. Люблю слушать, как он, возвратясь с корта, говорит с детьми по-французски или по-немецки. И с Айрис он хорошо разговаривает, мягко. Я это слышу. И пускай. Так-то оно лучше!

Моя дорогая доченька, сердце мое. С самого рождения — робкая, ранимая, трогательная… Но она выправилась. Превратилась в привлекательную женщину. Ее привлекательность необычного, особого рода. В ней есть стать. Да-да, очень точное слово. В ней есть стать.

И пускай этот щенок, Стив, свою мать не изводит. Так ему и скажу, в ближайшие же дни! «Надувательство»… Ишь чего выдумал! «Удача»! Припечатал. Точно мой труд — дешевка, выигрыш в кости или на тотализаторе. «Удача»! Адский труд, подъем чуть не в четыре утра, чтобы добраться до стройки к началу рабочего дня. И так — годы! А потом — борьба за нужные связи, за финансирование, за вовремя оплаченную закладную. Это ж семь потов сойдет! А он говорит, удача…

Он утверждает, что мы дерем деньги и не даем качества. Не отрицаю: такого качества, как, допустим, этот дом, нам действительно не потянуть. А что удивительного? Профсоюзы строителей день ото дня крепче. Выдаивают из нас все, до последней капли. И все-таки я знаю: любой человек хочет, чтобы его семья жила прилично, чтобы у них было всего в достатке. Еще бы мне не знать! И каков выход из положения? Не знаю. Очень жаль, но — не знаю.

Я в какой-то мере понимаю, что имеет в виду Стив. Он думает — не понимаю, а я понимаю. Он умный, смышленый мальчик. Самый умный из всех. Но я привязан к нему меньше, чем к остальным, к малышу Филиппу, к Джимми. У Джимми веселые глаза. Да-да! Мне это только сейчас пришло в голову. А у Стива глаз вовсе не видно — одни грязные, неопрятные пряди. А еще я люблю чистые, необгрызенные ногти, особенно за обеденным столом. Ничего не могу с собой поделать: не терплю грязи. Нахальный, самонадеянный щенок! И все же в нем есть что-то трогательное. Несчастное… Бедный мальчик. Как же хочется помочь тебе! Бедный Стив.

Анна вернулась с подносом: две чашки чая и печенье на тарелочке.

— Сейчас попьешь чаю и ляжешь. Не ворчи, доктор велел обязательно спать днем.

— Какого черта? Кому это нужно?

— Тебе, — спокойно ответила она. — Ты же хочешь поскорее вернуться к работе. Значит, выполняй, что предписано.

Она села, помешивая ложечкой чай. Безмятежное, полное достоинства лицо. Твердое и в то же время нежное. Удивительная женщина! Отчего я по любому поводу прикидываю, что сказал бы мой отец? Так вот, он сказал бы: «Качество!» Бывало, возьмет в руки кусок ткани, потрет между указательным и большим пальцами и скажет: «Качество. Сразу отличишь».

— О чем ты думаешь? — спросила Анна.

— О тебе. Я не ошибся, оценил тебя еще в первый раз, на крылечке у Левинсонов.

— Я рада.

— Правда, Анна? Знаешь, я иногда сомневаюсь… У меня ведь в последнее время хватает времени для размышлений, целый пустой месяц. Помнишь, как раз перед приступом мы были на благотворительном спектакле для общества слепых? Ты разговаривала с каким-то издателем, он книги по искусству издает, а я подумал: «Вот за такого человека ей и надо было выйти замуж. Они говорят на одном языке».

— Хочешь от меня избавиться?

— Не превращай все в шутку! Я говорю серьезно. — Он замолчал, решая, продолжать или нет. Да, надо выложить и покончить с этим раз и навсегда. — Я когда-то обещал не касаться больше этой темы… Но в последнее время она у меня из головы не идет. Про тебя и Вернера — ведь с ним ты говорила на одном языке? Да?

У Анны вырвался глубокий вздох.

— Джозеф! Неужели опять?

— Прости. Я знаю, ты давала мне слово, что ничего и никогда не было. Но многое не сходится: слова, жесты, события. Не стоит перечислять, мы оба их отлично помним. Так вот, они не сходятся, и я инстинктивно, сердцем чую…

— Сердце и инстинкт здесь не помогут, — прервала его Анна. — Я дала тебе разумные, доказательные ответы. И добавить ничего не могу. Спорить с инстинктом — все равно что сражаться с паутиной не тряпкой, а мечом. Бесполезно.

Она говорила почти мягко. Однако Джозеф знал: будь он сейчас поздоровее, она дала бы волю раздражению и, возможно, даже гневу. Сдерживается, чтобы не волновать больного… Нет, нельзя на нее давить, нельзя перегибать палку. А то — не дай Бог! — беду накличешь. В конце концов, ему и так повезло. Эта женщина могла получить в мужья любого, а прожила всю жизнь с ним, именно с ним.

— Не изводи себя, Джозеф. И не спрашивай больше ни о чем. Даже если не можешь мне поверить — очень, кстати, жаль, что не можешь, — не задавай больше никаких вопросов.

Значит, ему так и не суждено узнать правду. А он… Кажется, все бы отдал в обмен на уверенность, что Анна его, только его, и никому другому никогда не принадлежала. А что отдавать-то? Да остаток жизни! За такую уверенность ничего не жалко.

— Я хочу душевного покоя, — произнес он.

— Вот и успокойся. Больше мне добавить нечего. — Анна допила чай и, поднявшись, принялась массировать Джозефу лоб. Ее рука еще хранила тепло чашки. Пахнуло знакомыми духами.

Он сидел не шелохнувшись, блаженствуя от прикосновения ее рук, мечтая, чтобы она не отнимала их долго-долго.

— Здесь красиво, правда? — Он надеялся удержать ее разговором.

— Да, очень. Я сроднилась с этим домом.

Тихий уют, купы деревьев под окнами… Атрибуты богатства. В любой точке земного шара, в Буэнос-Айресе или Пекине, при любой социальной системе уют и красота доступны лишь тем, кто пробился наверх.

— Только безумец считает, что где-то или кому-то красота достается без усилий, — сказал Джозеф неожиданно для себя самого. — Я попотел ради такой жизни, Анна. Я немало попотел.

«Я тоже», — подумала она, а вслух сказала:

— Знаю, милый. Поэтому вполне можно остановиться. Смотри-ка, Джордж пришел тебя навестить.

Чуть приоткрытая дверь распахнулась настежь, и через порог грузно переступил большой черный пес.

— Май выдался слишком холодным, а он не выносит холода.

— Стареет, — печально отозвался Джозеф. Пса звали Джордж Второй. Джорджу Первому, приехавшему в дом вместе с Эриком, он доводился сыном. У него, в свою очередь, тоже был сын, Альберт, он родился как раз накануне отъезда Эрика в Европу.

— Да. Никуда не денешься. А молодой так и норовит на улицу удрать. Не возражаешь, если Джордж тут с тобой подремлет?

— Возражаю я или нет, его, по-моему, ничуть не волнует.

Джордж и впрямь развалился на тахте, оставив, впрочем, место для Джозефа.

— Ну и хорошо, ложись. А то скоро Филипп появится, ты и глазом моргнуть не успеешь. И Лора обещала зайти.

Он послушно лег. Анна прикрыла за собой дверь. Филипп забегает к ним дважды, а то и трижды в неделю: по дороге с музыки или из религиозной школы. Малышу всего семь лет, а загружен сверх всякой меры! Но… так уж теперь принято. Кстати, если вспомнить, Мори и Айрис приходилось ничуть не легче. Вечно мы подстегиваем своих детей: чтобы были непременно первыми, самыми-самыми… Только этот мальчик, Филипп, действительно особенный! И я очень за него волнуюсь. Его высаживают на углу, и бедняжка топает через две улицы, по которым беспрестанно снуют машины. Там, конечно, есть светофор, но Филипп еще так мал…

Вот поправлюсь и в первый же день, как выберусь в город, заеду в магазин Шварца и куплю для Филиппа сногсшибательную игрушку. Самую роскошную! Анна с Айрис, разумеется, рассердятся, но могу же я в кои-то веки пренебречь их мнением и купить самую дорогую игрушку для испорченного ребенка из богатой семьи! Что-нибудь этакое, о чем сам я в возрасте Филиппа мог только мечтать.

Лечь-то я лег, но заснуть никак не получается. Чересчур много отдыхаю, в этом вся беда. Может, встать и почитать? Анна вроде бы оставила тут книжку. Очерки какого-то великого писателя. Она вчера так ими восторгалась. Джозеф даже попросил прочитать ему вслух пару страниц. Действительно, очень красиво. И пожалуй, понятно, что и почему понравилось Анне.

Ничего-то он в жизни толком не читал. А жаль. И ученых людей он всегда уважал. Только выше головы не прыгнешь, ученым надо родиться. А с другого боку посмотреть, так, к примеру, учителя — у Айрис всегда полон дом учителей — это же несчастные люди! Благовоспитанные, образованные, а лишних десяти долларов на книжки, которые они любят, в кармане нет! Какой смысл так жить? Какая радость? И все же хорошо бы объять оба мира… Сам он мало знает. Рядом с Анной он постоянно ощущает свою серость, ограниченность, хотя она не позволяет ему заниматься самоуничижением. Анна… Помнится, в Мехико родственники повезли их смотреть знаменитые гигантские развалины. Потрясающее, как видно, было сооружение! И, представьте, Анна все знала! Кто построил, когда построил — все! Ацтеки — так они, кажется, прозывались? Она читала об их дворцах и жрецах, о том, сколько бед принесли им испанцы… Да, Анна знает про все на свете.

Вон вроде бы книжка, которую она вчера читала. Ему запомнилась красная обложка. Книга так и осталась на стуле. Джозеф встал. Да, точно, очерки. Целый сборник. Вчера, когда Анна на минуту вышла, он брал его в руки, листал. На глаза попался очерк о старости. Анна наверняка постаралась бы отобрать у него книгу: негоже старику читать про старость. Он даже страницу запомнил — сорок третья. Неплохая память, а? То-то и оно, Джозеф, то-то и оно! Не может быть, чтоб сосуды стали совсем негодными, раз у него такая память…

Так, нашел. «О подступающей старости». Взгляд скользнул по строчкам: «…натянутая струна ослабнет; сами собою развяжутся узлы; разомкнутся пальцы и уронят то, что сжимали прежде надежно и крепко. Распрямятся плечи, внезапно освободившись от долгого бремени. И подхватит ветер, и поднимет прилив, и прервутся земные узы…»

43

Анна шла по Пятой авеню. Пятна золотистого октябрьского света ложились под ноги, прерывались тенью и снова выстилали асфальт. А в душе у Анны играл какой-то молодой счастливый задор.

Еще неделю назад она ни за что бы не поверила, что Джозеф согласится взять отпуск! Недавно заложили новый жилой комплекс в Южном Джерси, и круглый кабинет в башенке доверху завален чертежами и бумагами. Но тут в Нью-Йорк нагрянули старшие Малоуны — посмотреть на очередного новорожденного внука — и так расписали красоты и просторы Запада, что воображение разыгралось даже у Джозефа. И он решил погостить у них пару недель.

Сама Анна могла бы стать путешественницей, странницей. Цветная пустыня, Окаменевший лес, резервации навахов… Сколько раз уносили ее туда мечты! Теперь ей предстоит воочию увидеть желанный, знакомый по книгам край. А может — коль скоро они заберутся так далеко, — Джозеф согласится проехать дальше, до Западного побережья?

Так, уже одиннадцать. В половине первого она встречается с Лорой около Линкольн-центра: они пообедают вместе и пойдут на балет. Анна приехала в город давно, часов в девять утра. Лора так рано, конечно, не поднимается, молодежь любит поспать. Сейчас, к одиннадцати, Анна уже купила все, что нужно: ботинки для прогулок и кое-какие мелочи. Одежду покупать не стала: Мери Малоун, к счастью, не модница, рядом с ней не ощущаешь обременительную необходимость выглядеть идеально. В мужском отделе она взяла для Джозефа несколько рубашек и футболок. Он, разумеется, станет ворчать, но старыми в поездке не обойдешься. Как же он не любит тратить деньги на себя! Не забыть бы снять бирки с ценами, а то взовьется и заставит вернуть футболки в магазин.

В последнее время он, слава Богу, чувствует себя хорошо. Ей вдруг представился Джозеф — весь, с головы до пят. Сидит в кресле и просматривает колонку недвижимости в «Санди таймc». У него красивые мужские руки с сильными пальцами, такие хороши для пианиста или для хирурга. Пускай эта поездка положит доброе начало, а потом можно выбраться и в Европу, и в Израиль. Он иногда говорит: хорошо бы, мол, взглянуть на места, о которых писал Эрик. Говорит расплывчато, неопределенно, но, значит, в голове у него эта мысль засела… Ее собственные мысли торопились, сбивали ей шаг.

О, вот еще один набор золотых брелоков. Но тот, что я купила утром, пожалуй, посимпатичнее. Лоре ко дню рождения — прицепит к браслету. Ей и подарка-то сейчас не выдумаешь: уже не ребенок, но еще не женщина. Нельзя же все время дарить книги. А чего мне самой хотелось в четырнадцать лет? Жизнь-то была совсем иной: у дяди Мейера, среди чужих… И все же меня наверняка мучили и нынешние Лорины тревоги — вдобавок к моим собственным.

Люди… Сколько всего в них намешано, накручено. Я так мало знаю. Родись я здесь, в Америке, и имей возможность учиться, я бы, наверное, стала психологом. Вон, допустим, та пара на углу. Ссорятся. Она вот-вот заплачет. А он — поглядите! — разворачивается и уходит. Что же они делают, что творят друг с другом? И почему? Вот две старушки — семенят чуть впереди. Мои ровесницы или даже постарше. Морщинистые, нарумяненные лица. Вспухшие вены на ногах. Нарядились, будто молоденькие. Туфельки — хоть сейчас на танцы. Модные девичьи туфли-лодочки. Нелепо… И очень грустно.

Может, все они боятся? Боятся не обрести желаемого или, обретя, потерять? Вдруг кто-нибудь придет и отберет? Не люди, так время. Да, все мы втайне чего-то боимся, только не говорим об этом вслух.

На витрине платье: восхитительное розовое облако. Цвет как раз для Лоры. Она будет в нем необыкновенно хороша — не сейчас, через несколько лет. Я тоже была хороша в таком платье — когда-то. Джозеф купил его в Париже, лучшее в моей жизни платье…

Чудесная погода, чудесная. С утра ощутимо потеплело. Последние деньки бабьего лета. Пойду-ка я к Линкольн-центру через парк. Так, надо идти строго на запад. Лора никогда не видела «Лебединое озеро». Ей наверняка понравится. А я впервые попала в театр на «Тристана»… Воздух по-осеннему мягок; на листьях пыль. На скамеечках старики режутся в шашки. Проносятся дети на роликовых коньках. Почему они не в школе? Ах да, суббота. Что-то я стала забывчива, сама замечаю.

Гм… Как это я оказалась на углу Семьдесят второй? Проскочила нужный поворот. Что ж, не беда. Пройду-ка по ней, взгляну. Что в этом плохого? Полным-полно смуглых пуэрто-риканских ребятишек. Играют в мяч. Помнится, в Нижнем Ист-Сайде дети гомонили так же, только играли в лапту. А улица звенит, полнится криками, шумом, бранью. Вот и дом. Тот ли? Да, тот самый. Такой маленький? Высокий и узкий, в два окна шириной. Теперь здесь, должно быть, меблированные комнаты, как повсюду в этом районе. На крылечке сидят люди, греются на последнем в этом году солнышке. Рваные занавески. А в гостиной были когда-то бархатные, цвета морской волны шторы. Между окон стоял низенький столик, в четыре она накрывала здесь к чаю. А этажом выше комната Пола: ботинки для верховой езды, йельское знамя, прекрасные необыкновенные книги…

Неужели я — та девочка? Не узнаю себя, совсем не узнаю. И все же в сравнении с вечностью я переехала сюда от Руфи, с улицы Хестер, не так уж давно. Я жила в этом доме…

Позабудь, вычеркни. Что толку рассуждать, как сложилось бы, если?.. И незачем размышлять, где сейчас Пол. Бессмысленно. Но — не удержаться. Никак не привыкну к мысли, что мы никогда больше не встретимся. Можем не встретиться. Как если бы он умер.

И никак не привыкну, что умерла Руфь! Я так по ней тоскую, даже не ждала от себя. Руфь была ужасной завистницей, вечно пыталась подколоть, уязвить. Но она всегда была рядом, на нее можно было положиться. «Я о тебе позабочусь», — сказала она в тот, первый, день. Я стояла на пороге с узелком, в тети-Розиной шали, растерянная, беспомощная. Я доверилась Руфи — и не ошиблась.

Да, у Руфи оказался тернистый путь. Одна та ночь чего стоит — после гибели Солли. Все разом разбилось, не только Солли, а вся, вся жизнь вдребезги… Руфь успела понежиться в роскоши совсем недолго. Но успела, увы. Без этих лет среди ковров пережить возвращение к нищете было бы легче. Шелковая испанская шаль, накинутая на крышку кабинетного рояля… В доме на Вашингтон-Хайтс, где Руфь провела последние годы, первый этаж перестроен под магазины. Она жила над прачечной и пивнушкой. Но мы ведь тоже там когда-то жили! В таком убожестве? Нет, с тех времен дом сильно переменился. И я переменилась. Все стало иным.

Дан в Мексике тоже умер. За пятьдесят пять лет мы повидались только дважды. Еще бы разочек!

Все мы спускаемся под гору…

Лора уплетала омлет с беконом. Над самой тарелкой болталась прядь длинных рыжих волос, которые она — если верить Айрис — ежедневно разглаживает утюгом. Лора откинула прядь, взглянула на Анну:

— Я голодна как волк!

— Твоя еда вкусно пахнет.

— И не только пахнет! Неужели ты никогда не пробовала бекон?

— Никогда. А в юности, вскоре, как приехала из Польши, я понюхала бекон на сковородке и чуть не умерла от отвращения.

— Просто тебе вдолбили, что свинина — дурная еда. А ты попробуй и сама реши.

— Я бы, может, и попробовала… Но дедушка…

— Так не говори ему! Разве мужу надо все рассказывать? Надо, да?

— Мне всегда казалось, что надо.

Прости меня, Боже, за эту ложь…

— Ну и расскажи, делов-то! Ведь женщина вправе поступать по-своему, даже если муж не одобряет?

— Объективно — ты права.

Лора на миг задумалась.

— Тогда тебе никакая еда не будет в радость, да, Нана? Настоять на своем можно, но он так огорчится, что тебе и есть не захочется, верно?

Анна улыбнулась:

— Вот ты и ответила на свой вопрос. Даже лучше меня.

Чуткий ребенок. Словно идеально настроенный музыкальный инструмент: я нажимаю на клавишу — она отзывается звуком, которого ждешь, не выше и не ниже. Она ближе, роднее, чем Айрис. Настоящая дочь. Хотя мои отношения с Айрис скорее правило, чем исключение, — теперь-то я могу судить, я выслушала в жизни немало чужих исповедей, и дочерних, и материнских. А как, интересно, ладила бы я со своей мамой, будь она жива?.. Надо поостеречься, нельзя приваживать Лору в ущерб ее близости с Айрис. Бабушки порой слишком неуемны в любви.

— Папа вчера вечером сыграл все партии из «Лебединого озера» и рассказал либретто. Знаешь, он попал именно на эту вещь, когда впервые смотрел балет. В Вене тогда гастролировала Анна Павлова, и он ходил вместе с родителями. Мы все «проработали подробнейшим образом» — и музыку, и сюжет. Ты же знаешь, какой папа дотошный. Все делается «подробнейшим образом». — Лора засмеялась. — Когда я была маленькой, лет восьми, собиралась стать балериной. Тогда я еще верила, что достаточно захотеть — и все сбудется.

— А теперь? Разуверилась?

— Почти. Так мне, во всяком случае, кажется. А может, я по-прежнему маленькая и не могу себя оценить. Сама-то я чувствую себя очень взрослой. Иногда.

— Да, понимаю. А я сегодня увидела в витрине красивое розовое платье и позабыла, что я старуха.

Лора не запротестовала, не воскликнула с лицемерным негодованием: «Ты вовсе не старуха!» Вместо этого она сказала:

— Наверное, ужасно быть старой. Да, Нана?

— Да — если непрерывно думать о старости. А я стараюсь не думать, как мало времени в запасе.

Лора поставила локти на стол, уютно устроила подбородок в ладонях. Они ждали десерта: Анна — кофе, а Лора — торт и вторую порцию мороженого. Отправляясь с нею обедать, Анна никогда заранее не знала, голодовка у нее нынче или жор. Сегодня она явно вознамерилась наесться до отвала.

— Скажи, Нана, — начала Лора очень серьезно, — ты довольна прожитой жизнью?

— Господи! Ну и вопросец! Чересчур трудный для такого чудесного, яркого субботнего дня. Да и не могу я на него ответить, не знаю как.

— Постарайся!

— Не могу. Если ты спрашиваешь: счастлива ли я тем, что имею, ответ будет — да, очень. Я всех вас очень люблю. У меня есть друзья. Я занимаюсь интересными и, смею надеяться, хоть чуть-чуть полезными делами. И позволяю себе некоторые радости: вожу вот внучку на балет. Но если ты спрашиваешь, хотела бы я прожить иную жизнь… Как у Павловой, допустим, или у мадам Кюри… На такой вопрос действительно невозможно ответить.

— Мне иногда так жаль людей, — сказала Лора. Она взяла в рот мороженое и не глотала, ждала, чтобы согрелось. — Папу, например. Я его часто жалею.

— Почему?

— Он, наверное, все время думает о той семье, о Лизл, о мальчике. Только никогда о них не говорит.

Анна промолчала.

— По-моему, — продолжила Лора, — он чувствует, что маме это не понравится.

— Почему? — Анна пожала плечами. Нельзя показывать виду, как это важно.

— Не знаю. Но наверняка не понравится.

Неужели помнит? Смутно, обрывочно, но — помнит? Они были так малы. Слава Богу, беда миновала, дети не пострадали. Кто, кстати, сказал, будто надо растить их в безмятежности и покое? Чтобы ни волны, ни ряби — полный штиль? Это даже неестественно. Как же все-таки узнать, что бродит в их головах, что сохранилось в их памяти? Удивительные, прелестные дети, все четверо. Даже мальчики прелестны, хотя они на такое слово могут и обидеться. А слово самое что ни на есть точное! Джимми — воплощенная доброжелательность и невозмутимость. Стив — человек настроения, замкнутый, порой даже угрюмый, с блистательно острым, живым умом. За него тревожно, и поэтому — втайне — я люблю его больше всех. Странно? Возможно. Джозеф моих пристрастий не разделяет, в Стиве его раздражает все, буквально все. Да и меня, чего уж греха таить, тоже многое коробит. Но и тянет к нему. Такой родной, такой любимый мальчик. Есть еще Филипп — нежданный, нечаянный подарок. И эта девочка. Боже, спаси их! Сохрани и обереги. Неподходящее место для разговоров с Богом — среди гула голосов, звяканья вилок. И все же спаси их нежную плоть от ран, а сердца от разочарований. Без ран и разочарований не прожить, я знаю. И все же сохрани детей и обереги.

— Нам пора, — прервала ее мысли Лора. — Уже дали звонки.

— Да-да, — кивнула Анна, взглянув на часы.

Они вышли в фойе, и толпа медленно повлекла их в зал. Люди оглядывались, засматривались на них: ярко-рыжих, высоких. Старую и молодую.

Искристые, сияющие хрусталем люстры поплыли к потолку. Зал погрузился во тьму. Оркестр заиграл увертюру. И — наконец! — под завораживающие звуки вальса раскрылся занавес, явив зрителям лес принца Зигфрида. Лора восторженно ахнула.

— Это было чудесно! Потрясающе! — Лора мурлыкала от удовольствия. — Нана, тебе такое спасибо! Мне очень, очень понравилось.

Такси притормозило на светофоре. Неприятная, загаженная улица; танцзалы, кабаки, кинотеатры с сомнительным репертуаром. На афише порноклуба намалевано: «Девочки-девицы: мисс Заря Ля-Рю и мисс Апрель Ля-Фоллет». «Жгучие страсти, испепеляющая любовь», — зазывает реклама фильма. Напрасно Анна надеется, что Лора отвернется и не заметит. Она конечно же не сводит глаз с огромных, в полстены, фотографий. Ничего жгучего и испепеляющего. Холодный голый секс, механический, как движение поршневого насоса. Я никого не сужу, не обличаю — Боже упаси! Но нет в этом живого, искреннего чувства, нежности нет, тепла. А любовь-то — самое живое на всем белом свете. Интересно, что заставляет актрис сниматься в таких фильмах? Что толкает мисс Зарю Ля-Рю на подмостки порноклуба? Что их гонит или влечет? И вдруг, без всякой видимой связи, ей представилась мисс Мери Торн в строгой блузке и прямой юбке. Она стояла рядом, совсем близко и протягивала ей томик «Гайаваты».

Такси наконец двинулось в направлении Гранд-Централ. Наверное, непристойные афишки оставили Лору в недоумении, и она, Анна, должна что-то пояснить с высоты своего возраста и опыта. До чего же противно! И почему, по какому праву эта грязь выливается на чистые, неокрепшие души? Но с другой стороны, растить Лору на прекрасных сказках вроде «Лебединого озера» тоже невозможно. Н-да, что же ей все-таки сказать? Я могу говорить о чем угодно, но не об этом. Все во мне протестует, восстает. И так было всегда, еще смолоду.

К востоку улицы стали опрятнее. По тротуарам спешили прохожие, представители среднего класса, сновали из магазина в магазин. Маленькие, приличные кинотеатрики рекламировали приличные иностранные фильмы.

— Нана, ты это видела? Мы с Джоани ходили в прошлом месяце. Так здорово!

— Да, я тоже посмотрела. Очень красивый фильм.

— Знаешь, что мне больше всего понравилось? Там было все как в жизни. Французские фильмы все такие. Ну, допустим, героиня вовсе не красавица. И нос длинный, и волосы становятся будто пакля, когда она из моря выходит. Совсем как у меня. Но зато улыбка! Какая улыбка! И парень тоже… Ты помнишь, как он на нее смотрел? Они шли по улице, несли такой длинный белый батон — по-европейски, без обертки, — и вдруг он остановился, повернул к себе ее лицо и долго вдыхал его, словно аромат цветка.

— Помню, — кивнула Анна, хотя на самом деле ничего подобного в памяти не осталось.

— К концу фильма я ревела, по-настоящему. А потом зажегся свет. Так внезапно — сразу все настроение сбивается. У меня глаза красные, из носу течет, ищу в сумочке платок или салфетку, а тетка, которая рядом сидела, взглянула на меня и захихикала. Я ужасно разозлилась и говорю: «Не ваше дело!» У нее прямо челюсть отвисла. А мне сразу стыдно стало — впору сквозь землю провалиться. У тебя так было когда-нибудь? Хотелось от стыда сквозь землю провалиться?

Уже в поезде, когда они отъезжали от Нью-Йорка, Анна подумала: странно, иногда ведь из детей слова не вытянешь. Как говорит Айрис: «Необщительны». А порой не остановишь — прямо рог изобилия.

— В этом году примусь за учебу всерьез, особенно за математику. Хотя, если честно, математика мне до лампочки. Ну разве понадобятся мне в жизни квадратные уравнения?

— Вот уж не знаю. Не знаю даже, что это такое.

— Вот, значит, я права! Ты прекрасно без них обошлась! Но я все равно решительно берусь за ум. А вторая задача: избавиться от складки на талии. Она меня жутко портит.

— Не вижу никакой складки.

— Ее и не видно, когда я в платье. Но на прошлой неделе мне купили брюки, и я влезла в них под душ — чтобы сели. Там-то я и рассмотрела в зеркале эту складку. Ужас! Надо срочно что-то делать. Вот у тебя для твоего возраста прекрасная фигура. Тебе небось не приходилось думать, что можно есть, что нельзя. А какими духами ты пользуешься?

— Какими попало. Дедушка всегда дарит духи на свой вкус, ими и пользуюсь.

— Мои духи — только «Калеш». Восхитительный запах. Чувственный и в то же время утонченный, понимаешь?

Лора способна болтать без устали, а я готова слушать ее тоже без устали.

— …теперь фотография Д.Г. Лоуренса. Во всю стену.

— …крем от прыщиков, очень помогает, но когда намажусь — вид, как после ветрянки.

— …понравилось все, до последней ноты, только все-таки впечатление от Чайковского совсем другое, чем, допустим, от Генделя, правда? Совсем другой музыкальный язык, да?

Если б понадобилось обозначить место и время, точку пространства и миг, в которых находимся мы с Лорой, получилось бы: пригородный поезд на Восточном побережье, верхушка среднего класса, бабушка и внучка возвращаются с утреннего спектакля. Чисто американский феномен. И чудесный, чудесный день.

Поезд замедлил ход.

— Знаешь, Нана, я запомню сегодняшний день навсегда. И буду рассказывать своим детям, что впервые в жизни смотрела «Лебединое озеро» с бабушкой. Был прекрасный теплый день, и мы возвращались домой на поезде…

За нее не стоит беспокоиться. У этой девочки все будет в порядке.

— Возьмем такси, — сказала Анна. — Завезу тебя и сразу поеду домой. Дедушка, наверно, уже пришел.

Высадив Лору, она перебрала свертки с покупками. Удивительное счастье — давать, дарить. Брелоки пускай лежат до Лориного дня рождения. А футболки она отдаст Джозефу сразу, прямо сейчас.

На аллее, ведущей к дому, припаркована машина Малоуна с аризонским номером. Должно быть, Джозеф пригласил их пообедать. Хватит ли на всех мяса? Она отпустила такси и направилась к крыльцу. Дверь открылась, на пороге стоял Малоун.

— Здравствуй-здравствуй, — начала Анна. — Какой приятный сюрприз! Я и не ждала… — Тут она увидела его лицо. — Что? Что случилось?

— Анна, только не волнуйся… Джозеф… сердце… Он упал в кабинете, ничком, прямо на стол. Мы тут же вызвали врача, но…

— Боже… Где он? В какой больнице? Отвези меня, быстрее…

Малоун сжал ее плечи. По его щекам текли слезы.

— Анна, Анна, никакой больницы. Слишком поздно.

Айрис покачнулась. У нее серое пергаментное лицо.

— Я в порядке, Тео, — говорит Анна зятю, который не отходит от нее ни на шаг. — Возьми Айрис под руку.

В синагоге полно народу. Солнечный свет щедро льется сквозь разноцветные стекла молельни, расплескивается на полу рубиновыми и золотыми лужицами. Как Джозеф гордился этими витражами! Отчего в голову лезет ерунда?.. Пускай лучше ерунда. Буду думать о чем угодно, буду смотреть на лица — лишь бы не на гроб. Лишь бы не думать, что он — там. Вон, во втором ряду Пирс, наш конгрессмен. Берджес из Провидент-банка. И этот — как его? — из Национального совета христиан и иудеев. Лица, лица. Надо их запомнить. Джозеф бы непременно запомнил и поблагодарил всех до единого. Вон там совет директоров больницы, в полном составе. А крепыш, который только вошел, — из профсоюза строителей. Джозеф всегда обращался с рабочими по-честному, они это ценят. Лица, лица. Женщины из Сестричества при синагоге. Том и Вита Уилмот. Подруга Селесты Рода. Надо же, сочла нужным прийти! А вот мистер Мозетти, садовник. Младшие Малоуны с женами. Руфины дочки — Господи, до чего ж растолстели! Рядом Гарри, удрученный и какой-то потертый. До сих пор водит такси, а Солли так гордился его способностями… Вот уж действительно не знаешь, как жизнь повернется.

Надо думать, все время о чем-нибудь думать. Раввин берет меня за руку. Я слаба. За меня все боятся. Не бойтесь, я выдержу, не подведу Джозефа. Он бы расстроился, упади я сейчас в обморок. Раввин говорит, что Джозеф оставил по себе добрую память — бесценное наследство, нажитое годами праведной жизни. И раввин, я знаю, не кривит душой. Он, конечно, человек добрый, но, думаю, на этот раз ему нет нужды преувеличивать заслуги покойного, он говорит правду.

А вдруг умершие слышат нас? Вдруг знают, что говорят о них живые? De mortuis nil nisi donum[5]. Мори всегда забавляло, с какой легкостью я запоминаю латинские пословицы, не понимая ни слова по-латыни. Память у меня всегда была отменная, да и языковой слух неплохой.

— Он продолжает жить в сердцах тех, кто любил его, — говорит раввин.

Голос тихий, печальный. Раввин смотрит на вдову. Это я — вдова. Он обращается ко мне:

— Он нес в душе истинную веру.

Да, да, это чистая правда.

— Он навсегда останется вдохновляющим примером для внуков, благодаря ему они обрели религиозное самосознание.

Внуки сидят в первом ряду, испуганные, ловят каждое слово раввина. Лора тихонько плачет. Запомнят ли они, сохранят ли то, что дал им дед? Время покажет. Долгое время — вся жизнь.

Знакомые, торжественно-возвышенные слова накатывают строго и ритмично:

— Бойтесь Господа и исполняйте заповеди Его, ибо в том — единый долг человеческий.

Музыка слов, звуков…

— Господи милосердный, вечный Дух Вселенной, упокой под Своими крылами Джозефа, вошедшего в вечность.

Мы выходим из синагоги, садимся в длинную черную, зловещую машину. Следом едет эскорт мотоциклистов. Кто это выдумал? Зачем? Джозеф бы не одобрил. Даже в смерти каждому пристало помнить о своем положении в обществе, о гордости. Она у каждого своя. У мелких людей нередко бывают пышные, слезливые похороны. Вот ворота, мы въезжаем на кладбище. Вот мавзолей семейства Кирш — словно гробница королей, мы когда-то видели такие в Европе. Во всем выше и богаче всех, даже в смерти. Джозеф никогда бы не согласился на подобную показуху… «Только надгробную плиту, ничего больше», — сказал он мне когда-то. Я поставлю ее через год и для себя приготовлю — рядом… «Анна, жена Джозефа», — такие будут на ней слова. Какой бред! О чем я думаю? Мне помогают выйти из машины, поддерживают под руки с обеих сторон. На земле — огромный кусок зеленой ткани, чтобы было непонятно, что под ним — просто яма. А кругом плиты, плиты, мертвецы, мертвецы. Вдруг они знают, что мы здесь стоим? Лежат там во мраке, под ровно подстриженной травкой, под тяжестью земли — а она давит на хрупкие, как скорлупки, черепа, на бессильные руки. Лежат — и знают. Лежат — и слышат. А живые говорят о них. Чуткий слух различает каждое слово, но защитить себя они не могут. «Я был прав!.. Ты не понимала!.. Я пыталась!.. Я не хотела…»

De mortuis nil nisi donum.

Джозеф, неужели это все? И стоило растить детей, и любить их, и терять их, и работать, как ты, не покладая рук, без продыху — хоть ты и говорил, что работа тебе в радость? Неужели стоило? Зачем? Чтобы мы теперь повернулись и ушли и оставили тебя здесь, в земле? И это — вся жизнь?

Шорох, шарканье. Запели кадиш:

— Йитгаддаль ве-йиткаддаш Шме раба…[6]

Тео ведет их обратно к машине. Айрис всхлипывает. Я-то почему не плачу? Джозеф гордился бы, что я не плачу. И все же — надо. Почему нет слез?

Чей-то шепот:

— По-моему, он говорил очень проникновенно.

Еще шепот:

— Она прекрасно держится… Всегда умела держаться с достоинством.

Предзимнее свинцовое небо. По дороге домой нас настигает дождь — ветер налетает порывами, выплескивает в лицо трезвящие ледяные капли. Все окна в доме освещены. Друзья, соседи. Букеты розовых хризантем, корзинки с фруктами, пирожные с шоколадной глазурью.

— Пойдемте, — говорит Селеста, — хоть чаю выпейте.

Ведет меня в столовую, я позволяю себя вести. Вопреки всему тело благодарно за уют, за чай, за огонь в камине, за крепкие стены. За окном беснуется ливень. На тарелке полбутерброда с курицей. Не сопротивляюсь.

Почему я не плачу?

Слезы все-таки пришли. Из-за шляпы. Шляпа Джозефа — как раз для нынешней погоды, из непромокаемой ткани — лежала, смятая, на стуле у лестницы, на втором этаже. Анна прижала ее к щеке и унесла в спальню. Старая, старая шляпа, он никогда ее больше не наденет. Анна раскачивалась всем телом, как издревле делали женщины, оплакивая умерших.

Пусто. Пусто.

Разделась. Постель постелена. Кровать чересчур велика для нее одной. Вдруг всплыло — из каких только закоулков памяти выгреблось? — как Джозеф на пляже играет с детьми в мяч, а рядом Солли… Летит мяч… «Бедный Солли! Вконец его жизнь измочалила», — сказал когда-то Джозеф, даже не представляя, как изменился он сам.

Кто-то открыл дверь. A-а, это всего лишь старый пес, Джордж Второй. Он всегда спит с ними с тех пор, как… как уехал Эрик. Пес поднял голову, взглянул на нее печально, вопросительно: мол, где хозяин?.. Не получив ответа, устроился на коврике с той стороны кровати, где обычно спал Джозеф, и стал ждать.

Я была недостойна его. Я вчера так и сказала, вслух. Айрис погладила меня по руке: «Мама, это неправда. Ты дала ему счастье. Ты же знаешь, что он был счастлив!»

Да, так он всегда и говорил. Не единожды — сотни раз за годы, что мы прожили вместе. И все же я права: я была его недостойна.

Я старалась, видит Бог, старалась. И хотела, и это был мой долг.

А христианский священник, тот единственный, кроме Пола, человек, который знал, — жив ли он? Я ведь даже не знаю его имени. Как и он моего.

Постучался Тео:

— Я кое-что принес. Можно войти?

Протянул таблетку на раскрытой ладони и стакан с водой.

— Тео, я никогда не принимаю транквилизаторы. — Ответ прозвучал надменно, едва ли не хвастливо — неожиданно для самой Анны.

— Разочек не повредит. Вы были умницей и вполне заслужили отдых. Надо себе помочь.

— У меня хватит сил.

— Еще бы, вы сильная. Только чересчур упрямая. Ну же, берите таблетку. Я доктор. Надо слушаться.

— Ладно, ладно. Я думала, все уехали.

— Нет, мы внизу, в столовой.

— Вези Айрис домой… Ей сегодня тяжко пришлось.

— Я знаю. Теперь-то она окончательно повзрослеет.

— Так ты это понимал?

— Конечно. Она папина девочка.

— Да. Папина девочка.

Помолчав, Тео сказал:

— Лора тоже здесь. Она легла наверху, в спальне за лестницей.

— Господи! Зачем?

— Так надо. Из школы завтра она тоже вернется сюда. Пока поночует с вами.

— Не обременяй мною ребенка.

— Лора не ребенок. И папиной девочкой не вырастет. И вообще — она сама так захотела.

Ваша любовь… Я так благодарна… Не могу говорить…

— Для этого и существует семья, — твердо произносит Тео. — А теперь надо спать.

44

Джанет в доме его родителей, за праздничным столом! Джимми смотрит на нее гордо, восхищенно, радостно. Пока каникулы на День благодарения складываются как нельзя удачнее. Жаль только, что нельзя спать вместе. Однако здесь тебе не университетское общежитие, а отчий дом. Ее комната рядом, но он туда не войдет. Ханжество? Возможно. Но себя не переделаешь. Да и не стоит давать родителям повод для упреков. Джанет безупречна.

Вот она засмеялась, откинула непокорную, точно проволока, прядь. Джанет терпеть не может свои волосы. Как их ни расчесывай, ни вытягивай, все равно вернутся на прежнее место, лягут черным ободом, оставив в центре круглое лицо. Руки, груди, бедра у нее тоже округлые, и в скором времени ей придется следить за весом. Даже глаза у Джанет круглые — но отнюдь не наивные и не мечтательные, что было бы естественно при голубизне цвета и уютной мягкости всего ее облика. Веки плотные, тяжелые, а глаза смотрят из-под них внимательно и цепко. Ничего не упустят. Да и головка в обрамлении черных кудряшек работает хорошо.

Забавно, что происхождение у Джанет тоже самое что ни на есть безупречное: она доводится внучкой Наниной дальней родственнице, Руфи. Джимми смутно припоминает эту старуху, она гостила иногда у Наны с дедом, пока не умерла.

— Как же вы познакомились? — спросил за столом отец. — Огромный университет — и такое совпадение!

— Ну, поскольку оба мы будущие медики, у нас много общих преподавателей. И однажды после лабораторной по зоологии наш педагог Адам Харрис рассказал мне… Слушай, Джанет, объясни лучше ты. Я так и не запомнил, кто кому и кем приходится.

— Все это безумно сложно! — начала Джанет. — Кажется, дедушка доктора Харриса — он, конечно, давным-давно умер — был трою… нет, наверно, пятиюродным братом моей бабушки Левинсон. И вот на похоронах какого-то очередного родственника все разговорились и выяснили, что мы с Джимми учимся в одном университете. И потребовали от Адама Харриса, чтобы он нас познакомил. Эта милая беседа проходила, как вы понимаете, на кладбище!

— Адама Харриса все это очень позабавило, — вставил Джимми. — Кстати, сам он — единственная безусловная ценность в этом колледже. Талантливый ученый, который любит и умеет учить. Большая, между прочим, редкость. И поговорить с ним всегда можно по-человечески. Нормальный мужик.

«Говорят, наши деды, твой и мой, выросли вместе, — сказал в тот день Адам Харрис. — Где-то в Нижнем Ист-Сайде. Ты об этом слышал? Ну, ладно, теперь ты познакомишься с Джанет, я свое дело сделал».

«Как хоть она выглядит?» — спросил Джимми.

«Суди сам, мой друг, суди сам. Одно скажу наверняка: она большая умница. Соображает лучше всех в группе. А дальше — разбирайся».

Пренебрегать родственниками было для Джимми не свойственно, не позволяли приличия и чувство долга. Он решил позвонить, пригласить девушку на чашку кофе и позабыть о ней на следующий же день.

Джанет очень смеялась, когда узнала об этом.

«Представляешь, мама меня тоже подначивала: поищи, мол, Джимми Штерна. Прямо перепилила! Теперь, после бабушкиной смерти, мама сама посылает твоей бабушке открытки к Новому году. Так они, по-моему, и выяснили, что мы учимся вместе. Мама отзывается о вашей семье с жутким почтением! Считает важными людьми».

Только Джанет умеет вот так, в лоб, говорить такие вещи. Поначалу Джимми терялся, а потом привык и полюбил эту прямоту. Никаких тебе намеков и недомолвок, неоткуда ждать подвоха.

«Мы люди довольно бедные, — сказала она при первой же встрече. — Папа держит обувной магазинчик. Ну, может, „бедные“ и не совсем точное слово… Но врачом мне не стать, пока не накоплю денег, платить за мое образование некому. Я каждое лето работаю, сейчас получаю стипендию».

«Слушаю тебя и готов сквозь землю провалиться, — признался Джимми. — Мне-то все на блюдечке поднесли».

«Стыдиться тут нечего. Я и сама рада бы жить полегче. Чтобы за меня платили родители. Или найти мужа, который будет все мне покупать…»

— Знаете, я живу на Вашингтон-Хайтс, близко от вашего бывшего дома, за углом, — говорила она сейчас Нане. — Ваш муж так помогал моей бабушке! Она всегда о нем рассказывала. Когда у дяди Гарри заболел внук, он все медицинские счета оплатил. Бабушка всегда повторяла: такие люди, как Джозеф Фридман, теперь и на свет не родятся.

У Наны мгновенно повлажнели глаза. После смерти деда ей хватает двух слов, чтобы заплакать.

Она заинтересовалась Адамом Харрисом:

— Отчего вы так им восхищаетесь?

— Доктор Харрис необыкновенный человек! — воскликнула Джанет. — Живой собеседник, умеет слушать и понимать.

Нана покачала головой:

— Подумать только. Дед его был из другого теста.

— То есть?

— Подробностей не знаю, но в детстве он жил по соседству с Джозефом, дедушкой Джимми и Стива, а когда вырос, стал одним из крупнейших поставщиков спиртного в Соединенных Штатах.

— Ну и предок у доктора Харриса! Совсем неподходящий, — усмехнулся Джимми. — Сам он такой простой человек. Ездит на «фольксвагене», ходит всегда в одном и том же пиджаке.

— Н-да, интересно, — произнесла Нана, и Джимми показалось, будто она что-то недоговаривает. Ведь бабушка не так проста, как кажется. Потом она обратилась к Стиву: — Ты тоже его знаешь, этого Адама Харриса?

— Я же не естественник… Впрочем, знаю, конечно, видел пару раз в компании. Он не в меру сентиментален, строит из себя защитника status quo — короче, такой же пустозвон, как вся наша профессура. Каша в голове.

— Похоже, ты не особенно жалуешь своих педагогов, — заметил папа.

— Так и есть. Все они — орудия, слуги системы, наймиты, призванные воспитывать все новые поколения для тараканьих бегов. Кого тут жаловать?

— Меня огорчает, что ты так пессимистично настроен.

— На самом деле мне на них глубоко наплевать.

Джимми заметил, что мама, передавая отцу клюквенный соус, предостерегающе подняла глаза и открыла было рот, чтобы направить разговор в другое русло, как вдруг Стив бросил давно припасенную бомбу:

— А плевать мне на них потому, что я учусь только до конца семестра.

— Что? Что ты сказал? — вскинулся отец.

— Сказал, что бросаю университет. Хватит. Сыт по горло.

— Вот как? — произнес отец чересчур сдержанным, ледяным голосом. Подо льдом, понятное дело, клокотала ярость. — Вот как? А что, позволь узнать, ты собираешься делать в этой жизни? Практически без образования!

Стив пожал плечами:

— Прежде чем что-то делать, надо прекратить войну.

— Но тебе тут же пришлют повестку. Хоть в этом ты отдаешь себе отчет?

— Я все равно не пойду. Ни за что.

— Хочешь угодить в тюрьму?

— Можно в тюрьму, — беспечно отозвался Стив. — А лучше в Швецию или в Канаду.

Бабушка ахнула, начала что-то говорить, но осеклась под маминым взглядом. В редкие вспышки отцовского гнева разумнее не встревать. Стив называет их «прусским наследием», хотя Джимми где-то читал, будто австрийцы и пруссаки друг друга презирали.

— На время оставим войну в покое, — по-прежнему сдержанно сказал отец. Он положил вилку, хотя второе только подали. — Или предположим, что война уже кончилась, как, надеюсь, с Божьей помощью вскоре и произойдет. — Отец всегда призывает на помощь Бога, хотя вроде бы в него не верит. — Ты считаешь, что образование и после войны не понадобится?

— Такое — нет. В колледже учат только тому, что можно прочитать и без них. Я, кстати, и читать об этом не хочу. Не собираюсь всю жизнь делать деньги.

— Ты против денежной системы?

— Я — против культа, который устроили из денег в этой стране. Здесь деньги превыше любви.

— Звучит красиво, но не выдерживает критики. По-твоему, если человек, чтобы кормить семью, зарабатывает много денег, так он эту семью не любит?

— Тео, он говорит совсем другое! — запротестовала мама.

Сколько Джимми себя помнит, мама всегда защищает его брата. В детстве Лора однажды дразнилась, и Стив ее побил, ругали обоих, но Стива — иначе, другим голосом. Слышит ли мама свой просительный, умоляющий голос, когда говорит со Стивом или о Стиве?

— Если тебе вздумалось перейти на личности, — пробормотал Стив, не глядя на отца, — ты лучше бы сократил свою практику вдвое и побольше времени проводил с нами.

— Сократить практику вдвое?! Да нам придется тут же переехать из этого дома в тесную квартиру. Хороша любовь! — Отец чуть возвысил голос, совсем чуть-чуть, но Джимми он показался громовым, сотрясающим стол и стены. — Вот ты сидишь, щеришься ровными белоснежными зубами, а ортодонту выложено ни много ни мало — полторы тысячи! Знаю, знаю: говорить о деньгах не подобает, это вульгарно, но разговор затеял не я, а ты. Так вот: любовь выражается многим, и деньгами в том числе. И спорить тут не о чем. Каждый раз, когда я выписывал чек за полезную или нужную тебе вещь или за что-то, что тебя порадует, я и сам испытывал радость. В каждом потраченном на вас долларе растворена моя любовь. Да, да! А еще — благодарность стране, которая позволяет мне доставлять радость своим близким. Понимаешь?

— Понимаю, но разделить твой ура-патриотизм не могу, — сказал Стив.

— «Ура-патриотизм»! Оттого что я благодарен Америке? — Папа резко, вместе со стулом, отодвинулся от стола. — Послушай! Я должник этой страны — по гроб жизни! Она меня приняла и сделала тем, что я есть! Балбесы вроде тебя, которые здесь родились, даже не понимают собственного счастья. Я же готов целовать эту землю. Говорю при всех, не стесняясь. Могу сейчас выйти на улицу и поцеловать землю перед домом. Слышишь? Кстати, твой дедушка думал точно так же.

— Мой дедушка только и умел, что делать деньги. У тебя приговор будет помягче, ты все-таки еще кое-чем интересуешься — музыку слушаешь, в теннис играешь, читаешь. А деда ничто, кроме денег, не занимало. Это ни для кого не секрет.

— Боже! — воскликнула бабушка. — Не понимаю… Ни в жизни… за семейным столом…

Джимми украдкой взглянул на Джанет, но она сидела, не поднимая глаз.

— Стив, — начала мама, — мне грустно и стыдно, что ты способен на такую черствость и душевную глухоту… Безотносительно убеждений и точек зрения.

— А на что тут надеяться? — перебил ее отец. — Эти леваки все глаза проплачут, жалеючи обездоленных и скулящих во всех концах света, но для близких, которые для них в лепешку расшибаются, у них сострадания нету. Ни слезинки. Что ж, валяй, оставайся неучем! Какая разница, что думают и чувствуют родители, когда сын непоправимо портит себе жизнь?

Все застолье насмарку!

Попозже Джимми зашел в комнату Стива.

— Какого дьявола? Кто тянул тебя за язык? Видит Бог, я тебе не указ, поступай, как хочешь, как последний дурак, но зачем портить всем настроение?

— За свою девчонку перепугался?

— Представь себе, да! Почему ты, черт побери, не мог поссориться с папой наедине? Почему понадобилось за обедом, при всех?

— А почему, собственно, нет? Кстати, ссору начал не я. Я тихо-мирно сообщил им, что намерен делать, а отец в ответ взвился под потолок.

— А то ты не знал, как будет? И дедушку ты так же подначивал, пока он был жив. Ты вечно размахивал красной тряпкой у него перед носом.

— Дедушку! — презрительно повторил Стив.

— Ты его не любил?

Стив пожал плечами, передернулся, точно стряхивая ненужную и обременительную ношу.

— Все равно что любить Тутанхамона. По сути, мы с ним никогда и не общались. Он же был мертвец, мумия, только не знал об этом.

— Стив, ты иногда слишком жесток.

— Я не жесток. Просто право на собственное мнение есть в нашей семье у всех, кроме меня. Стоит открыть рот, все падают в обморок и, между прочим, не задумываются, что мне от их воззрений еще тошнее, чем им от моих.

— Ты не прав. Я много раз слышал, как вы с папой разговариваете о политике, о социальной справедливости. Разговариваете, а не ссоритесь!

— Ладно, признаю, отец не самый пропащий человек на свете. Изредка смотрит на вещи здраво и широко, не всегда, но изредка, под настроение. Слушает, вникает, пытается понять. На словах, во всяком случае. Но по сути, и ты это прекрасно знаешь, он ничем не лучше любого карьериста с Уолл-стрит. У всех у них одна цель: выбиться наверх и нахапать материальных благ — машин, ковров и прочей ерунды. Ему наплевать на, допустим, жителей Гарлема, которых заботят не ковры, а хлеб насущный. Или вот война во Вьетнаме. Не сомневаюсь, отец ее осуждает, но пальцем не шевельнет, чтобы положить ей конец. Господи, от них же смердит! Понимаешь? Иногда слушаю их треп про страховку, про безналоговые облигации и хочется — ей-Богу, хочется — пердеть. Да погромче!

— Слушай, я понимаю, о чем ты, но, с другой стороны, это их дом, и, по-моему, они вправе говорить тут все, что вздумается. Я тоже часто с ними не согласен, но скандалов не устраиваю. Пускай думают, что хотят, и я тоже буду думать, что хочу. Каждый при своем.

— Разве это отношения с близкими, если нельзя высказать вслух, что у тебя на душе? Потому-то я терпеть не могу этот дом и приезжаю сюда с отвращением. В колледже хоть поговоришь свободно. Как свежего воздуха глотнешь.

— Но ты ведь бросаешь учебу?

— Да, и многие из моих друзей тоже. Я же не утверждаю, что наш колледж — оплот свободомыслия. Только в нашей компании и услышишь искреннее, правдивое слово.

Компания Стива. Все сердитые, размахивают руками, пылают праведным гневом. И должно быть, все жутко талантливые — судя по Стиву. Впрочем, с остальными Джимми не знаком, просто встречает их там и сям: то в аудиториях, то в парке, под деревьями. И везде они разглагольствуют, собирают слушателей. Среди них есть личности, известные по газетам, они попадаются на глаза журналистам то на слушаниях в Конгрессе, то на заседаниях комитетов бдительности, на маршах протеста, на забастовках. Они всегда недовольны, всегда в движении, в борьбе. Как, интересно, они успевают учиться, писать курсовые, дипломы? Когда-то же надо читать книги и учебники — даже таким гениям, как Стив… Странно…

— Близкие — это те, кто тебя понимают. Разве не так? — требовательно спросил Стив.

— Стив, ты умудряешься все перевернуть с ног на голову, все передернуть! Я же говорил совсем о другом, о семье! И любой прохожий на улице нутром почувствует, что я прав.

— Ага, нутром! Еще скажи про узы крови! Учишься думать кровью, точно фашист?

У Стива есть манера прикрывать в конце беседы веки: медленно-медленно, с какой-то даже издевкой он отгораживается от тебя — словно дает понять, что аудиенция окончена. В такие минуты хочется его ударить. А иногда Джимми смотрит на брата, на голубые жилки, что проступают на висках под тонкой кожей, и такая нежность щемит грудь! Даже к младшему братишке Филиппу нет у Джимми столько нежности.

— Я, между прочим, и не собирался домой на День благодарения, — добавил Стив. — Ты меня сам заставил.

— И напрасно, — тихо отозвался Джимми. — Ладно, на сегодня хватит. Пойду спать.

— Сном праведника, — хмыкнул Стив.

Сколько едкого сарказма! Словно по щекам отхлестал. Кого угодно доведет! Но и это — маска. Камуфляж. Брат, в сущности, беззащитен. Джимми понял это очень давно. И теперь вспомнил — это и многое другое.

Например, когда Джимми сломал ногу, Стив исправно узнавал для него домашние задания, подбирал в библиотеке книги, печатал его курсовую, кормил его мышей и поливал фасоль, которую Джимми выращивал для проверки закона Менделя… А совсем в детстве Стив совершенно сатанел оттого, что Джимми сильнее. Не сумев его одолеть, он впадал в такую ярость, в такое отчаяние, что Джимми попросту уступал ему — из жалости.

Я — должник брата. И его защитник. Звучит напыщенно. Но зато — чистая правда.

На следующий день Стив отправился в Калифорнию на слет борцов за мир. Джимми с облегчением вздохнул, а родители встревожились еще больше.

Нана пригласила Джимми и Джанет на обед. Видно, Джанет понравилась ей по-настоящему! Они сидели в залитой солнцем просторной столовой, и женщины болтали, словно сто лет знакомы. Он слушал вполуха: про семью Джанет, про колледж, про длину юбок в этом сезоне. И одновременно прислушивался к совсем иным голосам.

Сколько же раз он ел за этим длинным, идеально отполированным столом?! Все трапезы помнятся теперь торжественными, хотя среди них наверняка были и самые обыденные. И все же на память приходят пение, молитвы, цветы, дрожащее пламя свечей и неимоверное количество традиционной кисло-сладкой еды.

— Наскучили мы тебе своими разговорами. — Бабушкин голос прервал течение его мыслей.

— Нет, ничуть. Я просто замечтался. Вспоминал, как в праздники нас непременно наряжали в костюмчики, как было торжественно и церемонно.

— А ты? Томился? — с любопытством спросила Джанет.

— Ну, когда я был совсем маленьким, действо, конечно, завораживало. А лет с четырнадцати я умирал от скуки. Казалось, из-за стола уже никогда не выйти. Еле сдерживался, чтобы не зевать во весь рот.

— В четырнадцать лет легко впасть в тоску, — заметила Нана. — Но все-таки вспомни: это было красиво?

Да, очень. Теперь, вдали от семьи и детства, отрешившись от них во времени и пространстве, он вспоминал домашние праздники как самое дорогое. Пускай повторятся когда-нибудь, в его будущей жизни.

— Наверное, мама чувствует потерю острее, чем все мы. Праздники — это дедушка. Она была так к нему привязана. А папу молитвы и обряды тяготят, в нашем доме им места нет…

— Да, думаю, маме их очень недостает, — тихо и печально отозвалась Нана. — Как и мне.

Все смолкли.

Неожиданно Нана обратилась к Джанет:

— А ты религиозна?

— Да. Я очень дорожу традициями. И всегда дорожила.

Бабушка улыбнулась. И вдруг сказала:

— Джимми, раз все наелись, покажи-ка Джанет дом. Она хочет посмотреть.

Начали с музыкальной комнаты. На рояле стояли раскрытые ноты: «Гольдберг-вариации» Баха.

— Тут побывал Филипп, — определил Джимми.

— Да, заходил в воскресенье поужинать. Поиграл для меня немного.

— Помнишь, как даже кашлянуть нельзя было, когда он играл?

— Помню.

— При всем уважении к дедушке я все-таки не верю, что он понимал или хотя бы любил музыку.

Нана засмеялась:

— Ты прав.

— Но он благоговел, потому что играл Филипп.

До чего же неистовой и безоглядной была эта любовь. Джимми часто задавался вопросом: не тяготит ли братишку такое пристальное, неустанное внимание, необходимость играть на публику? Но тому, похоже, все было нипочем. Теперь Филипп учится в Джульярдской школе, и ему непременно нужна публика — иначе музыкантом не вырастешь. К счастью, он никакой не вундеркинд, а самый обыкновенный мальчик, вполне «от мира сего». Он даже лучше приспособлен к этой жизни, чем многие его сверстники: общителен, добродушен, миролюбив, то есть полная противоположность расхожему мнению о бешеном, неуемном характере музыкантов.

Они взобрались по лестнице в дедушкину круглую комнату. Кресла и портьеры еще хранят аромат гаванских сигар. На полках — рулоны с чертежами. На столе, в чашечке — свежие ноготки. Нанины цветы. Они обрамляют террасу и лужайку перед домом: бархатные, густо-оранжевые среди жемчужно-серого осеннего дня.

Джанет подошла к окну.

— Какой удивительный дом! — тихонько воскликнула она.

Джимми кивнул:

— Во многом он мне ближе и больше связан с детством, чем тот, где я на самом деле это детство прожил.

Дикий виноград наглухо оплел одноэтажную пристройку-библиотеку. Так разрастись он успевает не вдруг, а за жизнь целого поколения. Но уж разросшись, не поддается никакой силе, цепляется за крышу и стены — не отдерешь. И весь дом таков: стоек и непоколебим.

— Помню, однажды, совсем маленьким, я тут ночевал, — произнес Джимми. — В то время я ужасно боялся грома, а ночью разразилась страшная гроза. Ты, Нана, подумала, что мне страшно, и пришла в комнату, где я, разумеется, не спал, а лежал и таращился в темноту. Но отчего-то в этот раз мне совсем не было страшно. Ты так удивилась. А я сказал, что в этом доме ничего плохого не случается и бояться мне нечего. Помнишь?

— Нет! И рада, что ты сейчас рассказал. — Нана была очень довольна.

Вскоре они расцеловались на прощание и уехали. По дороге Джанет сказала:

— Джимми, у тебя такая чудесная семья. Особенно мне понравилась бабушка. Она… сильная, как ее дом. От нее веет каким-то постоянством, надежностью. Понимаешь? А я очень ценю постоянство, Джимми.

— Я тоже.

Джимми лежал на сбитых простынях, среди подушек, одежды и учебников, и смотрел, как одевается Джанет. Казалось, плоть его по-прежнему объята жаром, словно воздух, коснувшись тела Джанет, мгновенно доносил до Джимми ее тепло: согревал, обжигал, опалял. Он уже знал, какой тусклой станет сейчас его общежитская комнатенка, как одиноко будет ему здесь — до следующего прихода Джанет. За год он сроднился с нею, сросся каждой клеточкой, каждым ударом сердца, каждым вздохом.

— Не уходи, — сказал он.

— Джимми, надо идти! Иначе я не буду заниматься, а в четверг контрольная по химии.

— Мы оба будем заниматься. Я не стану тебя отвлекать.

— Ты сам знаешь, что заниматься мы не будем.

Он засмеялся:

— Ладно. Сдаюсь.

Она надела куртку:

— Все. Я пошла. Ко мне можно в пятницу. Соседка уедет на выходные к родителям.

— Хорошо. Погоди, я тебя провожу. Только надену что-нибудь.

Он подобрал разбросанную одежду: рубашку с пишущей машинки, брюки с пола.

— Джанет?

— Что, мой хороший?

— Мне очень стыдно за тот скандал дома. Надо же, угораздило в твой первый приезд! У нас и не бывает таких крупных ссор, честное слово! Так, иногда, по мелочи, если Стив заведется.

— Не переживай, я все поняла. Только мне было всех ужасно жалко, особенно бабушку. Она мне очень нравится.

— Еще бы. Ей, конечно, худо без деда… Она и вправду удивительный человек. Иногда ведет себя, будто принцесса из сказки — ну совсем не от мира сего. А другой раз думаешь: нет, эту даму не проведешь. Кстати, я говорил, что она большая театралка?

— Стив действительно бросит колледж? Как по-твоему?

— Думаю, да. Наверняка. Знаешь, — медленно произнес он, — Стив ведь у нас гений. То есть захоти он — был бы самым настоящим гением. Ему все дается: языки, математика — все! Я говорил, что он набрал на итоговом школьном экзамене чуть не восемьсот? Высший балл. А ведь он практически не учится! То есть учится, но куда меньше, чем я. Я же как зверь занимаюсь, корплю с утра до ночи. А у него уникальная память: прочтет страницу и она прямо-таки отпечатывается у него в голове. Потрясающе.

— Чем он интересуется?

— Ничем. Увлекался историей, но потом заявил, что все это глупости, подтасовка фактов и ни единого слова правды. Потом вроде увлекся философией — это у него основной предмет, — но я, честно сказать, не знаю, насколько искренне это увлечение и что он намерен делать в будущем.

— А что можно делать, кроме как преподавать?

— Но он не хочет преподавать. К тому же теперь у него новый бзик: университетское образование — туфта, ничего не дает, кроме подкормки для мясорубки, которую затеяли вояки. — Джимми на мгновение задумался и вдруг засмеялся: — Помню, он сообщил дедушке, что выбрал основным предметом философию, а тот, естественно, спросил, что с этой философией потом делать. Для деда существовало только то, что имеет практический смысл. Стив не ответил, и дед сказал, вроде как в шутку: «Что ж, откроешь магазин: „Стив Штерн. Философия“». Все жутко развеселились, а Стив взбеленился и хлопнул дверью.

— Да, с юмором у него туго.

— Особенно сейчас. А все этот чертов Вьетнам. Некоторые ни о чем другом и говорить не могут.

— Но, Джимми, это действительно серьезно! — возразила Джанет.

— Я понимаю. Но нельзя, чтобы это отравляло людям каждую минуту жизни. Меня, к примеру, с пути не свернуть, все равно стану врачом! И ты тоже, верно?

— Разумеется.

Они затворничали не так уж долго, но мир за это время совершенно изменился. Снег, мягко сеявший с самого утра, превратился в колючую крупу, которая звучно ударялась о землю. Порыв ветра захлопнул дверь за их спинами и яростно тряхнул ветви деревьев — с них со звоном посыпались сосульки.

— Стихия разбушевалась не на шутку, — сказала Джанет.

Наверное, надо родиться здесь, в степях Среднего Запада, иначе не привыкнуть к ураганным ветрам и темным, беспросветным, морозным зимам. Ледяная снежная крупа обожгла щеки. Зажмурившись, они двинулись вперед, то и дело скользя и спотыкаясь. Джанет не удержалась — плюхнулась. Джимми помог ей подняться, и они кое-как добрались до ее корпуса. Свет из окон упал на запорошенные снегом волосы Джанет.

— Как красиво: белый снег на черных волосах, — произнес Джимми.

Она провела рукой по его щеке:

— Я люблю тебя, Джимми. Ты такой… мягкий. Я должна помнить об этом и никогда тебя не принуждать, не пользоваться твоей мягкостью.

— Я этого вовсе не боюсь.

— Ладно. Смотри, не заучись до ночи.

Он пробирался назад наперекор ветру и снежной мороси, упрятав лицо — до носа — в шерстяной шарф. Он ощутил вдруг безмерную усталость, не физическое, а душевное измождение и только теперь понял, как тяжело дались ему выходные, проведенные под родительским кровом. То он опасался, что Джанет не приглянется его семья, то наоборот: вдруг они ее не одобрят. Она же сразу почувствует и обидится — на него, Джимми. Но все обошлось. Зато теперь напряжение последних дней дало о себе знать.

Особенно его радовало, что Джанет подружилась с Лорой. Преодолев в себе вызывающую подростковую дерзость, сестра превратилась в самую что ни на есть приятную девушку, «девушку что надо». Она так живо и радостно воспринимает жизнь! И все в этой жизни приемлет — без надрыва и драм. Разумеется, чужая душа — потемки, и Лоре тоже порой приходится трудно. Но все-таки Джимми она представляется человеком легким — и для себя, и для окружающих. В этом она походит на папу.

А Стив — копия мамы, хотя об этом и заикаться не стоит: все тут же начинают возражать. И очень даже ясно — почему. Стив и мама ведут себя совершенно по-разному, никакого сходства! Мама — сама вежливость и тревожная заботливость. Она тревожится постоянно и постоянно сдвигает из-за этого брови, так что между ними образуются две глубокие вертикальные морщинки. А еще она старается никому не перечить и всегда подчеркнуто сдержанна. Может, боится, что дети не будут ее любить? В детстве она спускала им многое, слишком многое. Стив ведет себя иначе, но в нем та же неизбывная тревога.

«Пожалуй, я не безнадежно толстокож и сумею понять своих будущих пациентов», — подумал Джимми.

Накануне Дня благодарения они с Джанет отправились в больницу к отцу. Он все им показал и рассказал подробно, как настоящим коллегам. Вернувшись из операционных в кабинет, они пообедали и еще долго беседовали о труде врачей и вообще о медицине. А потом незаметно перескочили на семью. Может, потому, что в больничном вестибюле Джанет заметила бронзовую табличку с именем деда?

«Мне очень его недостает, — признался папа. — Мы были совершенно разными людьми, часто расходились во мнениях. Но никого я не уважал и не любил так, как дедушку. — Помолчав, папа добавил: — Семью он ставил превыше всего. И знаете, он был прав. Однажды, в некий момент жизни, я не хотел иметь такие привязанности… семейные узы… Они делают человека уязвимым и беззащитным. Но потом я понял: ради этих уз и стоит жить. Иначе — пустота, зияющая пустота».

Неожиданно высокопарный слог напоминал скорее дедушкин, а не отцовский. Если честно, Джимми не вполне уяснил, о чем шла речь, но понял, что им с Джанет оказана большая честь: обыкновенно отец не откровенничает.

«Да, — подумал сейчас Джимми, — у меня по-настоящему достойная семья».

Конечно, ему хотелось спросить родителей, понравилась ли им Джанет, но он не осмелился. Все равно они не одобрят такой ранний брак. Скажут, что в двадцать лет рано принимать твердые, необратимые решения. А выбирать профессию не рано? Тоже ведь на всю жизнь. И на это ему зрелости хватило. Тогда почему нельзя выбрать жену? Но они наверняка рассудят иначе. Как и большинство предков в подобных обстоятельствах.

Главное — с деньгами туго. Не могут же родители и жену его содержать! Зарабатывает отец неплохо, но дать образование четверым детям — не шутка. Нет, об этом и помыслить невозможно.

С трудом переставляя налитые свинцом ноги, Джимми поднялся в комнату. Стив. Джанет. Гора учебников, которые надо проштудировать. Впереди — вступительный экзамен на медицинский. Но главное — Джанет.

В комнате без нее холодно. Пять лет! Что принесут с собой эти грядущие пять лет, чем обернутся для их любви? Так и встречаться украдкой то здесь, то там? Так и урывать то час, то миг? Да этого никакая любовь не выдержит!

Пять лет. Все равно что век. Все равно что никогда. До чего же он устал…

— Все войны до единой, — повторил Стив. — Не только вьетнамская. Все до единой войны ведутся в интересах горстки людей, которые на ней наживаются. Остальные же просто бессмысленно гибнут. — Вены на его висках вздулись под тонкой кожей. Словно шрамы. Один узелок подергивался, пульсировал.

За столиком в буфете собралась весьма странная, разношерстная компания. Джимми с Джанет забежали с мороза — выпить горячего кофе. Потом к ним подсел Адам Харрис. А вскоре ввалился Стив, очевидно вернувшийся из Калифорнии. «Он, верно, просаживает на эти путешествия все деньги, что дают родители», — подумал Джимми. Куртка у Стива была порвана. Он небрежно бросил ее на пол вместе с грудой книг в мягких обложках: Кафка, Фанон, Сартр…

— Все войны бессмысленны? — с сомнением повторил Адам Харрис. — Вот так же говорили студенты, которые клялись не воевать нигде и никогда, а у них под носом вооружался Гитлер. Были такие сообщества перед Второй мировой. Ну и что вы о них думаете?

— В основе своей наши посылки схожи. Гитлера выпестовали и вытолкнули на поверхность мировые финансовые интересы, иначе не было бы никакой войны. Война и система — суть две стороны одной медали. Одна без другой не существует.

Он договорил и устало оперся лбом на руки. Остальные смотрели на него молча, недоуменно. Стив провел с ними всего полчаса, но изводившая его маета начала их тяготить.

Вдруг он вскинул голову:

— На обратном пути я сидел в самолете и думал: рядом со мной на борту, по сути, одни мертвецы. Спроси их про Вьетнам, про современные школы, про Латинскую Америку — им на все наплевать. У них другие трудности: какая команда победит в следующей серии игр? как исключить негров из профсоюза? не стоит ли расширить рынок или выйти из дела вовсе? неплохо бы переспать с этой стюардессой. Вот их потолок!

— Вы не открываете ничего нового и сногсшибательного, — терпеливо начал Адам Харрис. — Людей интересуют и будут интересовать в первую очередь они сами. Потому социальные перемены и происходят так медленно и трудно. Но все же — происходят. И в конце концов, когда у войны в Юго-Восточной Азии наберется достаточное количество противников, страна наша из войны выйдет. Таков механизм демократии.

— Демократии! Тому, кто утверждает, что в этой стране есть демократия, надо хорошенько проспаться.

Адам Харрис едва заметно улыбнулся:

— Вы знаете место с лучшим социальным устройством?

— В том-то и дело, что нет. Все надо создавать с нуля! И для начала — прекратить войну. Это будет первый шаг. — Стив требовательно, в упор взглянул на Джимми: — А ты что отсиживаешься? Пора что-то делать, всем пора. В воскресенье днем мы проводим собрание в Лумис-холле. Может, зайдешь, послушаешь, о чем будут толковать?

— А то я не знаю, о чем будут толковать! Газеты-то читаю.

— Выступит Денни Конгрив. Лучший наш, яснейший ум, кристальной четкости мысль. Если б такие люди стояли у власти…

Этот Конгрив представлялся Джимми обыкновенным смутьяном. Но вдруг он не прав? Говорят, Конгрив — последователь Гарольда Клиффорда, бывшего квакера и теолога, который заразил всю страну, от Восточного побережья до Западного, антивоенной горячкой.

Джимми тряхнул головой и заставил себя посмотреть в пылающие праведным гневом глаза брата.

— По воскресеньям я сижу над учебниками. Не забывай, мне приходится трудиться за каждый балл.

— Все это отговорки, — заявил Стив. — Время всегда найдется, было бы желание.

— Мое главное желание — стать врачом. Тогда от меня будет больше пользы. Причем конкретной.

— Куда уж конкретней?! Тысяч пятьдесят в год заработаешь. Или ты целишь на все сто?

— Послушай, раз уж пристал и отвязаться не можешь… Я объясню, почему мне неохота впутываться. Мне неприятны истории про перевернутые машины, про разбитые в банках окна. Знаю, сам ты в таких делах не участвуешь. Но я даже отдаленного касательства не хочу иметь. Если угодно, считай меня трусом. Ну, ату меня! Ату!

— Твоя трусость в том, что ты боишься собственного «я», — произнес Стив.

— Я тоже считаю, что война — неблаговидное, черное дело, — подал голос Адам Харрис. — Но бить стекла и опрокидывать машины, по-моему, не ответ. Насилием ничего не добьешься.

Стив поднял куртку, неуклюже сунул руки — сразу обе — в рукава, неловко подтянул куртку на плечи.

— Мы как раз и выступаем против насилия, неужели не понятно? А вы раздуваете из мухи слона! Машины, стекла! Ерунда все это, мелочи. Настоящее насилие — когда на войне льется кровь, когда враждуют монополии и концерны, когда разорены природные богатства. Мы хотим вернуть миру истинные ценности и покончить с конкуренцией, завистью и злобой.

Он подобрал с пола книги и стал вдруг прежним — угловатым, застенчивым Стивом. «Когда он не защищает с пеной у рта свои идеалы, он сам становится беззащитен, — подумал Джимми. — Вся уверенность выходит, как воздух из шарика. Да, так он обычно и выглядит — точно сдутый шарик».

— Ладно, пока, — буркнул Стив. — Всем пока.

Книги под мышкой, сутулый, вечно куда-то спешащий, он мгновенно растворился в тускнеющем зимнем дне.

Остальные тоже поднялись и направились к выходу.

— Пылкий у вас братец, — заметил доктор Харрис.

Джимми кивнул:

— Это верно. Жаль, что он… — Джимми помедлил, — жаль, что он так мало думает о себе, о своем будущем. Все домашние за него тревожатся.

— И напрасно. Этот экстремизм — по большей части пустые разговоры. Тот же Конгрив и ему подобные на словах готовы мир в клочья растерзать, как стая молодых волков. Но почему-то никак не соберутся, и мир по-прежнему бредет себе вперед, без цели — как ни в чем не бывало.

Они немного постояли на тротуаре.

— Трагедия нашего времени, — сказал Адам Харрис. — Но скоро они поймут, насколько бессмысленны случайные жертвы. Таким способом не изменишь жизнь людей и народов. Насилие ведет в тупик… Что ж, спасибо. Было приятно побеседовать с вами на темы, не имеющие касательства к зоологии позвоночных.

Он ушел. И впервые за последние полчаса заговорила Джанет:

— Какой блестящий и одновременно наивный ум.

— Ты о чем?

— Ну, Джимми! Ты-то понимаешь, что любая власть, и в странах, и в семьях, основана на насилии! Все, абсолютно все: от древних англосаксонских династий до нынешних миллионных состояний. И доходы семейства Харрисов наверняка тоже замешаны на людской крови, хотя сам он, возможно, об этом не подозревает. Все стоит на насилии! Все — куда ни глянь.

— Но он и не спорит. Только предрекает, что насилие заведет их в тупик.

Джанет взглянула на него с удивлением:

— Еще бы! Конечно, в тупик. Где их одолеет соперник побойчее, поумнее и — главное — куда более жестокий. Очевидно, как дважды два.

— Сейчас я не знаю, сколько будет дважды два. Голова кругом идет.

— Я, кстати, не говорю, что это черное, а это белое. Просто так устроена жизнь.

— Ничего не понимаю. Все эти споры не моя стихия. Пойду-ка лучше займусь зоологией позвоночных. Она мне легче дается.

Кто-то из соседей по общежитию оставил включенным переносной телевизор. Из коробочки с сияющим квадратным глазом неслись истошные, истерические вопли. Мгновенно представилась авария на дороге или еще какое-нибудь несчастье. Но нет! Передавали всего-навсего телевикторину. И вопли относились к призам, предъявленным участникам для затравки.

Ишь как глаза разгорелись у идиотов! А тот даже губу закусил, до того хочет выиграть холодильник, пылесос или еще какую-нибудь новомодную штуковину. Противные рожи. Он выключил телевизор. Нет, пожалуй, не противные. Жалкие. Впрочем, стоит ли их жалеть? Ну нет у людей денег на эти вещи, а вещи нужные. Жалкие, потому что хотят слишком сильно. Не надо хотеть? Тьфу, совсем запутался. Прямо как Стив: забиваю себе голову вопросами, на которые нет ответа.

Он опустился в кресло у окна. Выдохся. Устал.

Все-таки Стив в своих проповедях по большей части прав. Превратили Америку в большую помойку. Груды железок, колесных ободьев, консервных банок, искореженных до неузнаваемости механизмов. Едешь мимо на поезде и глядишь на этот чудовищный пейзаж, на это пепелище. Скоростные магистрали парят в вышине, а внизу, среди сухой, в рост человека травы, валяются ржавые остовы машин, тускло поблескивают затянутые жирной пленкой болотца, воняет горелой резиной. А когда-то здесь водились утки и бекасы, и чайки срывались из густой травы и с криком летели к морю.

Повсюду властвует серый цвет. Грязно-серый, дождливо-серый, пепельно-серый. Серая зола, проткнутые автомобильные камеры, промокшие картонные коробки. И над всем — одуряющая, тошнотворная вонь.

Устроили из Америки помойку.

То же самое происходит в далекой маленькой стране в Юго-Восточной Азии. Только там, помимо разрухи, еще и кровь. И Джимми вдруг исполнился гневом, праведным гневом, который сотрясал сегодня его брата.

Но все же в этом гневе есть что-то порочное. Джимми нахмурился, напрягся. Не горазд он рассуждать об абстрактных материях, не связанных с его собственной, так трудно достижимой целью. Он даже не умеет толком облечь свои мысли в слова. Естественники и технари вообще говорят не очень-то складно, он замечал. Может, поэтому пациенты часто жалуются, что врачи с ними не общаются?

Однако чувства свои Джимми понял вполне. И, содрогнувшись, замер от ужаса. Он постиг суть вещей не до дна, а едва ли наполовину, но те, кто, подобно Стиву, проникли в нее с такой предельной и обнаженной ясностью, будут разить так же слепо и беспощадно, как система, против которой они борются. Их гнев праведен, но сколь легко и непоправимо можно обратить его в карающий меч, который фанатично истребит, разорвет в клочья весь мир. Как волки, о которых говорил Адам Харрис.

Время близилось к десяти; промерзшие, окованные льдом дорожки были пустынны, а окна в студенческих общежитиях — плотно задраены, чтобы в комнатах сохранялось тепло. Мгновение спустя вспыхнули фонари и прожектора, затрезвонили телефоны, захлопали двери, раздался гул голосов, высыпали на улицу люди. Все бросились к факультету естественных наук. Там уже светились все окна снизу доверху, и здание сияло словно океанский лайнер в праздничную ночь.

Потрясенная толпа вела себя на редкость тихо. Лишь кое-где раздавалось тревожное бормотание. Да зловеще вспыхивали красные сигнальные фонари на полицейских машинах и фургонах «скорой помощи».

— Я ничего не слышал, — обратился Джимми к стоявшим рядом. — А вы что-нибудь слышали?

— Мне показалось, будто что-то глухо ухнуло или стукнулось, но я и внимания не обратил, а уж потом какие-то парни пробежали по этажу. «Взрыв! — кричат. — Взрыв. У биологов». Я и не думал…

И снова голоса: возвышаются, опадают:

— …что здание пустое!

— …все «скорые»?

— …разумеется, контракты на службу в армию.

— …по какому праву превратили колледж в поставщика живой силы на войну?

— …мы что, уже не часть Америки?

— …несешь чушь!

— …Боже, там кто-то был!

Тишина. Только пошаркивание, приглушенное покашливание. Стоявшие возле двери расступились, образовали проход, пропуская санитаров с носилками. Те осторожно спустились по обледенелым ступеням.

— Господи, кто это?

— Он мертв?

— Нет, живой.

Человек шевельнулся, выпростал руку из-под одеяла. Одеяло соскальзывает. Его подхватывают, накидывают на раненого, но все успевают заметить, что вместо ног на носилках кровавая каша.

— …это доктор Харрис! Боже, это доктор Харрис!

— …по биологии. Он всегда засиживается в лаборатории допоздна.

— …Господи!

— …жив? Лицо-то какое серое и…

— …болевой шок. Но он жив. Пока жив.

— …Боже мой, Боже мой…

Джимми опустился на ступени. Никого знакомых поблизости нет, кругом чужая, равнодушная толпа. Не расходятся, ждут продолжения. «Скорая» с крутящимся красным огоньком, подвывая, умчалась во тьму.

— …сторож заметил двоих парней. Околачивались тут как раз перед взрывом. Говорит, что опознает.

— …все это слухи! Ни одному слову не верю.

— …тело-то нашли. Вроде бы Ден Конгрив.

— …сбрендил? Что ты мелешь?

— …верно говорит. Я слышал, как полицейские назвали имя.

— …двоих нашли. Угораздило подорваться на собственных хлопушках. Как зовут второго, никто не знает.

— …одно тело, два тела! Скоро все двадцать найдут.

Едва унялась дрожь в коленях, Джимми тут же поднялся. Слева под ребрами застряла боль. Интересно, бывает в его возрасте сердечный приступ? Снова представилось полуприкрытое одеялом месиво. Живот и горло свело рвотным спазмом. Да, хилый из меня получится врач… Только вчера Адам Харрис говорил за чашкой кофе, что молодежь толкует о насилии, а до дела не доходит. И надо же, чтобы пострадал он, именно он — беззлобный, прекрасный человек. Мухи не обидит — это с первого взгляда видно… Рот заполнился отвратительной густой слюной.

Надо срочно найти брата. А вдруг?.. Господи, конечно, нет. Джимми обмер. Нет, стыдно носить в себе такие подозрения. И звучит нелепо: «носить подозрения»… Но там нашли два тела. Второе не опознано. Стив говорил про Конгрива: «Лучший наш, яснейший ум, кристальной четкости мысль».

А вдруг все-таки Стив?.. Нет, невозможно. Стив у себя в комнате, обложился книжками, про взрыв и знать не знает. К тому же его окно выходит на озеро. Оттуда ничего не видно и не слышно. И вообще он, скорее всего, спит. Уже первый час ночи. Да, Стив наверняка спит. Любит лечь пораньше, в детское время. По привычке. Ну конечно, он спит.

Стива в комнате не было.

Джимми стучал и стучал, колотил в дверь, перебудил всех соседей.

Кто-то выглянул, сердито спросил:

— Что тебе надо?

— Я ищу брата. Стива Штерна.

— Его нет. Ушел пару часов назад. — Дверь захлопнулась.

Дышать стало совсем тяжело. Не переставая, кололо в груди. Джимми не на шутку перепугался: может, у него правда сердечный приступ? Присесть было некуда, и он сел прямо на пол. Мимо прошли какие-то ребята, взглянули на него с любопытством: решили, видно, что пьян.

Огромные часы — подарок выпускников 1910 года — пробили час. Дон-н-н! Час ночи. Он оперся затылком о дверь, вытянул ноги поперек коридора, почти до стены.

Однажды они с папой смотрели телеспектакль про нацистов и французское Сопротивление. Немцы арестовали героиню и пытали ее, срывая поочередно все ногти на ногах. Она ничего и никого не выдала, отказывалась говорить, только повторяла жутким, замогильным голосом: «Мне больше нечего добавить! Мне больше нечего добавить!» Джимми тогда подумал: «Зачем папе смотреть этот ужас, зачем вспоминать войну? Надо выключить телевизор к чертовой матери, но мне страшно. Почему он сам не встанет? Не выйдет из комнаты?»

Папа сидел и смотрел. Когда спектакль кончился, он несколько минут молчал. Молчал и Джимми. А потом папа с такой силой вмазал себе кулаком по ладони — словно противнику на ринге по морде. Джимми сидел, не зная, как встать и что сказать, чем утешить…

Спустя время отец со вздохом произнес:

— Землю сотрясает необоримый ураган. Он начался еще в дни моей юности, потом наступило затишье, но теперь — я это явственно чувствую — он набирает силы. Он скоро налетит. В щели уже заметает песок, и он скрипит, скрипит на зубах.

Джимми вздрогнул. Взглянул на часы. Шесть. Он, должно быть, заснул. Затекшее тело ломит. Стив так и не пришел ночевать. Теперь ясно, что надо делать. Вернуться к себе, почистить зубы, побриться и поехать на семичасовом автобусе в центр, в полицейское управление. Либо второе, неопознанное тело — это тело Стива, либо пора начинать поиски. Вариантов нет.

Он согнул и снова разогнул онемевшие ноги, спустился по лестнице. В стене факультета естествознания чернела дыра, рядом валялись выпавшие кирпичи, битые стекла. Все это охраняли четверо полицейских; неподалеку стояла полицейская машина. Джимми направился прямиком к ним.

— Правда, что здесь подорвался Денни Конгрив?

Полицейский смерил его холодным, непроницаемым взглядом:

— Тебя это касается?

— Да. Я дружен с доктором Харрисом.

— Вот как? Да, погиб Конгрив. И с ним еще один. Он в морге, пока не опознан. От него мало что осталось.

В глазах — жаркая влага. Джимми вытер слезы, не снимая перчаток, но его собеседники — народ наблюдательный. Один из них, смягчившись, сказал:

— Обещали: профессор выживет. Только ногу потеряет. А может, и обе.

Джимми застыл.

— Что за болваны! — сказал другой. — И взорвать-то толком не умеют! Подорвались на собственном динамите.

В машине крякнуло и затрещало переговорное устройство, полицейские навострили уши. Джимми двинулся дальше.

Потеряет ногу. Или обе. Теннисист Адам Харрис. Хороший теннисист. Второе тело в морге, от него мало что осталось.

Снова накатила боль, резкая боль под грудиной. Мой брат. Брат мой. Сын моих родителей. Боже Всевышний!

Он потащился вверх по лестнице. Перед уходом лучше бы выпить кофе, а то еще в обморок по дороге грохнешься. Или не поможет? Он свернул в коридор, к своей двери.

И увидел Стива.

Они стояли и молча глядели друг на друга.

— Ты решил, что я в этом замешан? — произнес наконец Стив.

— Господи! Нет же… Но я не знал, я точно не знал…

Стив бледен как полотно. Нет, не полотно! Он зелено-белый, как брюхо у лягушки.

— Входи, — сказал Джимми, отпирая дверь. — Входи и садись. Где же ты был? Я просидел возле твоей комнаты всю ночь.

— Вечером я уже лежал в постели, с учебником. И вдруг шум, беготня. Ну, я оделся и вышел, вместе со всеми. И увидел… увидел твоего друга… — Он закрыл лицо руками. — Джимми. Это ужасно. Ужасно.

— Так где ты был ночью?

— Меня рвало не переставая. Доплелся до медпункта, они уложили, оставили до утра. Медсестра утром сказала про Денни Конгрива. Джимми, клянусь тебе, я и не думал, не подозревал… Я верил ему, я мог бы голову дать на отсечение! Я теперь не знаю, что и думать, все бессмысленно, бессмысленно…

А Джимми объяло безмерное облегчение.

— Ладно, Стив, не казнись. Все люди ошибаются…

— Но я не этого добивался, не к этому призывал!

— Знаю, Стив, знаю.

— Мне надо уехать и подумать.

— О чем? О чем подумать?

— Обо всем. В основном о себе. Обязательно надо.

— Куда поедешь?

— Куда глаза глядят. В какую-нибудь глухомань. Я знаю одного парня — тихий такой человек, далекий от политики, — у него дом к северу от Сан-Франциско. Он приглашал в любое время, когда захочу. Наверное, к нему и поеду.

— Когда?

— Сейчас. Завтра. Хочу вырваться отсюда побыстрее. Давно хотел, только по другим причинам. Понимаешь?

— Думаю, что да. — На самом деле он не понимает брата. Жалеет его, горюет с ним вместе, но — не понимает. И наверное, никогда не поймет.

— Позвони родителям, ладно? Только когда меня тут не будет. Неохота сейчас объясняться по телефону.

— Позвоню, — кивнул Джимми. — Непременно.

В аэропорт приехали на час раньше. Встали в зале ожидания у стеклянной стены, наблюдая за приезжающими и отъезжающими, за суетой багажных тележек и за летным полем, где механики проверяют нутро самолетов и пилоты с неизменными черными чемоданчиками поднимаются на борт, чтобы лететь в Париж; в орегонский, а не канадский Портленд; в Куала-Лумпур.

— Я буду скучать по Филиппу, — сказал Стив.

— А он по тебе. Мы все будем скучать. — Имеют ли смысл эти затертые слова? Да еще если выдавливаешь их из себя таким неимоверным усилием? Что значит «скучать»?

— Джимми, не лукавь. В семье без меня станет куда спокойнее.

Почему так хочется плакать? Словно он провожает брата на верную смерть. А на самом деле слезы — от воспоминаний. В памяти всплывают сцены из прошлого: вот Стив тащится вверх по косогору с ранцем за плечами, эта картинка вообще преследует его неотступно; вот они со Стивом плещутся в ванной; а вот они маленькие и тоже в ванной, с ними Лора — они всегда купались втроем, пока мальчишки не подросли и не начали пялиться на Лору… После, уже в постели, они смеялись и обсуждали, каково жить без пениса… Вот Стив предлагает помочь ему по математике — неназойливо, чтобы не обидеть, но отлично зная, что Джимми увяз по уши и стыдится об этом сказать. А вот Стив в больнице с воспалением легких, и мама украдкой плачет в спальне, хотя категорически это отрицает.

— Они старались не показывать, но всегда любили тебя больше, — сказал Стив.

— Не больше. Просто по-разному. Мы ведь тоже разные, правда?

Стив не ответил. Объявили рейс на Гавайи, и к стойкам хлынула толпа туристов. У каждого на рукаве приколота эмблемка — чтобы не отстать от группы. В основном люди средних лет, громкоголосые, энергичные. Под плащами и пальто — яркие летние блузы. Мужчины все как на подбор лысые или лысеющие, дамы — свежезавитые, высветленные перекисью водорода. Вскоре они скрылись из виду, громко переговариваясь и стуча каблуками. Фотоаппараты, чемоданы, буйное веселье — все схлынуло вмиг.

— Мне так жаль людей, — вдруг произнес Стив. — Тщатся, борются, страдают и одновременно знают, что всем им суждено умереть. Порой я ощущаю чужие беды, точно свои собственные. И в то же время я людей не люблю. — Он говорил медленно, точно сам с собой, а не с Джимми. — Я не люблю их по-настоящему, понимаешь? Меня раздражают транзисторные приемники, гоготанье невпопад. Почти все люди — отъявленные буффоны, причем тупоумные. Мне нечего им сказать.

А Джимми кажется, что, если постараться, можно найти общий язык с кем угодно, даже с лысым стариком в пестрой гавайской рубахе. Поскольку он такой же человек, как и ты. Возможно, Джимми, по обыкновению, чересчур упрощает. Если б все обстояло так просто, Стив был бы, вероятно, совсем иным человеком.

— Как доктор Харрис? — спросил Стив. — Ты что-нибудь узнавал?

— Выживет. Одну ногу отняли у самого бедра, а другую — в колене.

— Господи! — прошептал Стив и закусил губу. — Такой мягкий, такой порядочный и честный человек…

— Да, верно.

— Не знаю, избавлюсь ли я когда-нибудь от чувства вины.

— Но ты ни в чем не замешан! Это не имеет к тебе никакого касательства.

— Косвенным образом я все-таки замешан. И касательство поэтому самое прямое.

— Но ты даже не предполагал, что задумали эти люди!

— В том-то и дело! Я обязан был предполагать. Чувствуешь, к чему я клоню? Короче, я не понимаю людей. Они никогда не произносят то, что у них на уме. Никогда не говорят искренне.

— Я тоже?

— Нет. Смешно, но ты, пожалуй, единственный, кого я понимаю вполне.

— Значит, я чересчур просто устроен.

— Не болтай ерунды. Хотя… ты, наверно, хочешь скрасить расставание, развеселить меня напоследок. А мне кажется: вот выберусь, просто выберусь отсюда в тепло — чтобы ходить круглый год раздетым, выращивать что-нибудь, работать на земле вот этими руками — и оживу. Может быть, даже пойму, что делать дальше.

— Да, да, это на пользу, — не очень уверенно кивнул Джимми.

— И землю нашу надо лечить, — добавил Стив. — Вдруг не только она мне, но и я ей смогу помочь?

Вопрос повис в воздухе. Он не нуждался в ответе.

Как-то мама, говоря о Стиве, заметила, что сама жизнь дается некоторым людям очень тяжело. Они представляют мир не таким, каков он есть, а идеальным — каким ему следует быть. А в реальном мире им очень неуютно, они не находят себе места. Почему? Никто не знает.

Да, это относится к Стиву в полной мере. И тут уж ничего не поделаешь.

Объявили рейс на Сан-Франциско. Стив вскинул на плечо дорожную сумку:

— Ну, Джимми…

Они обнялись. Плечи брата под руками такие узкие, хрупкие… Стив повернулся, ушел. Джимми показалось, что в устремившейся на посадку толпе его брат — единственный одиночка, все остальные со спутниками, а он — один. Впрочем, Джимми мог и ошибиться. Может, у Стива просто вид такой? Торопливая, размашистая походка, сутулость… А на лице — хотя сейчас лица не видно — наверняка сосредоточенная, неизбывная тревога.

Приняв на борт пассажиров, самолет покатился за тягачом и скрылся за дальним крылом аэровокзала. Джимми не уходил. Наконец самолет показался снова, вывернул на взлетную полосу и остановился — далеко-далеко — в ожидании команды на взлет. Даже отсюда, издали, Джимми ощущал, как содрогается эта огромная, беременная людьми стрекоза, как гудит ее гигантское, занимающее полтела сердце. Он словно бы услышал, как взревело оно в неимоверном усилии, и — стрекоза подобралась, подпрыгнула, взмыла в лазурное небо и унеслась на запад, за горизонт.

Он вернулся в общежитие и стал поджидать Джанет. Стрелки часов ползли еле-еле. Стопка учебников, тетрадь со списком заданий словно подсказывали: не теряй времени, позанимайся. Но он сидел опустошенный, отупевший, обессилевший.

Надо позвонить родителям. Они выслушают новость с деланым спокойствием, постараются не показать ему, Джимми, как им больно и тяжело. Неужели родители всегда, всю жизнь будут оберегать и защищать детей? Или наступит день, когда они поменяются ролями?.. А вечером, за ужином, они объявят новость Лоре и Филиппу, объявят нарочито легко и жизнерадостно, что Стив уехал, но непременно вернется, и пускай они, родители, с ним в корне не согласны, тем не менее у человека есть право на выбор и учиться легче на своих, а не на чужих ошибках. Говорить, разумеется, будет мама.

А после, у себя в спальне, она расплачется, к завтраку наутро выйдет с распухшими от слез глазами и скажет, что простудилась… Они ведь еще не старые, даже не пожилые, а он уже чувствует такую щемящую нежность… Эта нежность — предвестник их старости? Предвестник неотвратимости конца? Каков он будет — конец? Зуб — из десны, кость — из сустава, без заморозки, по живому…

Зазвонил телефон. Он поднял трубку, надеясь, что это не родители. Он еще не подготовился к разговору.

Бабушкин голос. Она никогда не звонит ему в колледж. Неужели что-то случилось?

— Не бойся, все хорошо. — Она вмиг почуяла и развеяла нахлынувший испуг. — Просто мы услышали о несчастье, о взрыве в колледже.

— Да. Ужасно. — Пустое невыразительное слово, ничем не связанное со страшной правдой.

— Стив уже уехал?

— В общем… да. Если честно, я как раз из аэропорта. Нана, как ты догадалась?

— Не знаю. Почувствовала. Подумала, что это происшествие может ускорить его отъезд.

— Так и случилось.

— Ты еще не звонил родителям?

— Нет. Завтра. Хочу немного прийти в себя.

— Конечно. Я им не скажу. Кстати, звоню я совсем по другому поводу. Я хочу поговорить о тебе.

— Обо мне?

— О тебе и Джанет. Знаешь, Джимми, она прекрасная девушка.

— Правда?! — Ликование в голосе и едва слышный, подавленный всхлип. Всё, силы кончились. Слишком много произошло за эту долгую, долгую неделю.

— Правда. Когда вы поженитесь?

Ликование померкло.

— Нам еще год учиться в колледже, а потом четыре года на медицинском.

— Но невозможно ждать пять лет. Откладывать жизнь на потом — грех, непростительный грех. Надо жить, пока вы молоды и умеете радоваться. Ведь этого многие лишены, ты знаешь?

Он безнадежно махнул рукой:

— Нана, что я могу поделать?

— Можешь позволить мне дать вам денег. Чтобы вы могли пожениться.

Много лет назад она почувствовала, как он боится грома, и пришла. Теперь из тысячемильной дали она почувствовала, как нужна, как необходима ему Джанет. И предложила свою помощь. Он сморгнул жаркие, жгучие слезы, словно Нана могла заметить их по телефону.

— Это слишком щедрый дар, — тихо произнес он. — Я не вправе его принять.

— Предоставь мне судить, как лучше тратить мои деньги.

Родители не одобрят. Они, особенно папа, не любят рассчитывать на кого бы то ни было. Пожалуй, они не разрешат взять деньги у Наны. Да-да, точно, не разрешат. Они всегда говорят, что она и так чересчур щедра. И они правы.

Надежда, было вспыхнувшая, угасла.

— Джимми? Ты здесь? Ну, что скажешь?

Неожиданно его осенило:

— А что, если мы возьмем у тебя в долг? И начнем его отдавать, как только перейдем в интернатуру? — Надежда затеплилась вновь. — Интерны зарабатывают совсем неплохо. Годится такой вариант?

— Послушай, Джимми. Я позвонила тебе сама. И хочу, чтобы ты женился. Хочу дать тебе на это денег — дать, одолжить, как угодно.

— Дать в долг под проценты, — упрямо поправил он.

— Разумеется, под проценты, как же иначе? У нас деловой договор. Верно?

Подыгрывает. Тешит его гордость. Он это понимает, но вынужден поддержать игру.

— Сколько процентов? — спросил он.

— Ну, пять с половиной или шесть. Как я получаю по безналоговым облигациям.

— Но обычно процент на ссуду куда выше.

— Знаю. Но мы с тобой как-никак бабушка и внук. Я не собираюсь на тебе наживаться. Так что решено: пять с половиной! Теперь ты прикинь, сколько понадобится на хозяйство и двухкомнатную квартирку, помимо ежемесячного содержания на вас двоих. Прикинь и вышли мне почтой. Договорились? Ты меня слышишь?

— Слышу. Нана, с минуты на минуту придет Джанет, она не поверит! Я так благодарен, ты даже не представляешь…

— Остановись, не нужно. И вообще междугородные звонки — слишком дорогое удовольствие. Мне в этом месяце придет несусветный счет. Жду письма, Джимми. — Короткие гудки.

Он стоял с трубкой в руке, вытирал со щек слезы и качал головой. Несколько лишних долларов за телефон — и тысячи долларов за них с Джанет на пять долгих лет!

Грудь распирало, в ней что-то крутилось, проворачивалось тяжело, медленно, больно. Стив, Адам Харрис, Нана, Джанет, все прошлое и все будущее. Захотелось сесть и расплакаться навзрыд, по-женски, не тая слез.

Еще до стука, по шагам, он понял, что идет Джанет.

— Джимми, милый! Он все-таки уехал!

Сквозь одежду, сквозь толстую клетчатую куртку пробивались удары сердец. Во всяком случае, его собственное сердце сперва бухало как набат, а потом утишилось, умиротворилось. Стоять бы так вечно! Грудь отпустило, сами собой развязались узлы, смылись целительной, теплой волной. Он приник к Джанет, обнял ее — маленькую, на целый фут ниже самого Джимми, — словно непоколебимую опору, столп, который пребудет всегда, незыблем и вечен.

Он собирался выложить новость тотчас, но не стал. Говорить пока не хотелось. Он расстегнул ей куртку, кофточку, молнию на юбке, повел к кровати.

И услышал жаркий шепот: «Не тревожься, не печалься о брате, не печалься ни о чем. Я здесь, рядом, я буду с тобой всегда». Услышал или показалось? А потом он уже ничего не слышал и не видел, погрузившись в благодатный, точно летняя ночь, блаженный покой — по-летнему теплый и зыбкий, а потом заснул и открыл глаза уже на рассвете. Но это был не рассвет, а золотое свечение, яркое до серебристой белизны. А рассветная тишина была тихой до дрожи, до зарождающегося в ее глубинах серебристого звука.

45

— Селеста, приготовьте, пожалуйста, чаю со льдом, — сказала Анна, войдя на кухню. — И подайте пирог с орехами. Я жду гостя.

Селеста обернулась:

— Батюшки, какое платье! Вот и славно. А я как раз на прошлой неделе говорила мисс Лоре, что бабушка снова на человека стала похожа.

Все эти годы после смерти Джозефа Анна не очень-то следила за своей внешностью. До первой годовщины носила траур, хотя друзья убеждали ее, что теперь это не принято и Джозеф не стал бы настаивать. Но она решила, что ей виднее. Во всяком случае, Джозеф, свято почитавший старые традиции, был бы ею доволен.

Она расправила рукав под золотым браслетом. Платье тонкое, атласное, нежно-кремового цвета. Платье для лета — быстротечного и самого любимого времени года.

— Мы с джентльменом будем пить чай на веранде, — добавила Анна. — В такую погоду жаль сидеть взаперти.

— С джентльменом? — Селеста не поверила своим ушам.

Анна улыбнулась.

— Да, со старым другом, — сказала она, оставив Селесту в полнейшем недоумении.

Ждать пришлось недолго. Машина притормозила у въезда на аллею — он, вероятно, сверял номер дома, — затем свернула, прошуршала по гравию и остановилась у крыльца. Небольшая спортивная машина, иностранная, на такой пристало ездить молодым. Он вышел из машины и замер, глядя на Анну.

— Ты совершенно не меняешься, — произнес он.

— Ты тоже не слишком изменился.

Поседел, но это красиво: загорелое лицо в мягком обрамлении серебристо-седых, по-прежнему густых волос. И глаза сияют по-прежнему, как у ребенка, — неистребимая фамильная черта.

Внезапно Анну сковала неловкость. Что она наделала? Зачем позволила ему приехать?

Они поднялись на веранду.

— Предпочитаешь солнце или тень? — спросила она едва слышно.

Он выбрал тень, они сели, и Анна совсем растерялась.

Но Пол заговорил легко, без смущения:

— Какое дивное место! И необыкновенно тебе подходит. Старый дом, старые деревья и такая тишь…

— Нам жилось тут счастливо.

— Я рад, что ты ответила на мою записку. Боялся, что не ответишь.

— Почему? Теперь нет причин таиться.

— Я очень расстроился, узнав о смерти Джозефа. Он был прекрасным человеком.

— Да.

«Прекрасный человек». Банальность, затертая банальность. Любой человек как умрет, так сразу становится «прекрасным». И все-таки из уст Пола слова прозвучали достоверно, словно обрели изначальный смысл. Да, Джозеф действительно был прекрасным человеком.

— Я тоже похоронил жену. Ты знаешь об этом?

— Нет. Очень печально. Когда это случилось?

— Почти три года назад.

— Так давно? Очень печально… — повторила Анна.

— Да. Конечно.

Он положил ногу на ногу и покачивал мыском ботинка, нового блестящего ботинка, попавшего в полосу солнечного света. Она вспомнила — какие только мелочи не застревают в памяти! — что он всегда носил прекрасные туфли. А ступня у него длинная и узкая.

Она встала:

— Пойду потороплю Селесту. Не возражаешь против чая со льдом? Или чего-нибудь посущественнее?

— Спасибо, только чаю.

Она вернулась с подносом, радуясь, что можно наливать чай, резать пирог, предлагать Полу лимон и сахар.

— Как же давно мы не виделись, Анна…

Она подняла глаза. Пол улыбался, и она улыбнулась в ответ.

— Для людей, которые знают друг друга так… много лет, мы не слишком болтливы, верно? — произнес он.

Она растерянно пожала плечами:

— Даже непонятно, с чего начать.

— Давай с Айрис. Как у нее дела?

— Айрис пятидесятилетняя, почти пожилая женщина. В это трудно поверить.

— Всей нашей с тобой жизни трудно поверить. Но — продолжай.

— Она теперь сильная, уверенная в себе. Что бы я без нее делала — не представляю. Джозеф оставил много акций, ценных бумаг, всей этой собственностью надо как-то распорядиться, но только Айрис умеет со знанием дела разговаривать с юристами и финансистами. У нее потрясающая деловая хватка. Она и сама порой удивляется. Видит Бог, в этом смысле она не в меня.

Пол снова улыбнулся.

— Дети ее выросли, — продолжала Анна. — Джимми намерен стать врачом, а…

— А как муж? — перебил Пол. — У них по-прежнему хороший, крепкий брак?

Анна кивнула. О человеческой жизни можно создавать тома, можно рассказывать, описывать ее — со всеми перипетиями, падениями и взлетами, — но к чему? Слишком много усилий, слишком мало времени. Да и смысла нет: никакими словами не оживить для него Айрис, Тео, Стива… Он их не знает.

— Неужели совсем нечего рассказать?

Она развела руками.

— Да, понимаю… Нелепо… Я прошу вдохнуть жизнь в бесплотные образы. Уместить в минуты целые годы.

— Я знаю, ты хотел бы их увидеть.

— И не увижу никогда, если…

Но Анна не дала ему договорить:

— Посмотри хотя бы фотографии. Я на днях заполнила новый альбом. Сейчас принесу.

Он склонился над альбомом. По-прежнему изящен: не располнел, не согнулся. Он, вероятно, доживет до глубокой старости, причем таким же бодрым и подтянутым. В памяти вдруг всплыла картинка: юный, почти мальчик, он взлетает по ступеням с ворохом заграничных подарков в руках. Таким она увидела его в первый раз.

— А девочка очень похожа на тебя! Прямо красавица.

— Лора — чудесный человечек, веселый, добрый. И очень чуткий.

— Мальчики тоже как на подбор. А это кто?

— Наш младший, Филипп.

«Маленький гений Джозефа», — печально добавила она про себя. Увы, до гениальности ему далеко!

— Когда мы виделись в последний раз, его и на свете не было. — Слова прозвучали скорбно, и она поспешила эту скорбь умалить: — У Айрис счастливая семья. И дети удачные. Все у них хорошо.

Стоит ли рассказывать о метаниях Стива? О грядущих экзаменах Джимми? О Лориных кавалерах? Ей, бабушке, есть о чем тревожиться, но такое уж теперь время, такая молодежь. Сложностей много, а рассказывать о них ни к чему… Что ж, тем горше.

— Бред какой-то… Смотреть на эти лица и знать, что это отчасти моя кровь, мои дети…

— Да, понимаю. — Грудь кольнуло, сжало болью. Или почудилось? Говорят, бывают такие, воображаемые боли. Психосоматические.

Он отложил альбом. «Невежливо держать Пола на улице», — сообразила она и сказала:

— Хочешь посмотреть дом?

Он кивнул. Они прошли через прохладные комнаты, через столовую, где со стены строго глядел Джозеф в строгом темном костюме, и наконец очутились в Анниной любимой гостиной. Окна глядели на юг, и гостиная была светлой в любое время года. Жизнь Анны теперь протекала именно здесь. На столиках лежали кипы журналов, на диване с желто-белой обивкой осталось вязанье — лыжный свитер для Лоры.

— Какая знакомая комната, — пробормотал Пол.

— Знакомая?

— Разве ты не помнишь? Мамина гостиная всегда была желто-белой. Ее любимые цвета.

Ну конечно же! Конечно. Анна почувствовала, что заливается жаркой краской. Как она могла забыть?!

Пол рассматривал акварели на стене.

— Очень хорошие вещицы. Ты сама выбирала?

— Да, давным-давно. В этом Джозеф предоставлял мне полную свободу действий. Он не интересовался искусством.

— Выбрано со вкусом, Анна. Сейчас ты можешь получить за них втрое больше, чем заплачено. Но думаю, тебе это безразлично.

— Разумеется. Я выбрала их по одной-единственной причине: мне возле них хорошо и покойно.

Простые, лаконичные, почти скупые работы: заросший лилиями и кувшинками пруд; сухое дерево, воздевшее ветви к грозовому небу; лишайник на мокром черном камне. Картина с деревом — удлиненный вертикальный прямоугольник, а остальные — квадраты, побольше и поменьше.

— Прекрасные акварели, — снова похвалил Пол. Он подошел к окну и остановился, глядя на послеполуденное марево. Просто стоял и смотрел.

Проследив его взгляд, она увидела лишь чайный столик в саду да розовато-лиловые и светло-вишневые головки флоксов на фоне стены. Их дурманящий запах долетал через открытое окно.

Анна присела на диван. Как странно, что он здесь, в ее доме. Как мимолетны и кратки были их встречи: если собрать все часы воедино, не наберется и нескольких недель. Но как же переменил он всю ее жизнь. Она вспомнила давно забытое, похороненное, запертое в ящик. Она выбросила ключ от этого ящика, но воспоминание всплыло помимо воли: те давние ночи в доме его родителей, ее рыдания в подушку — чтобы ни всхлипа, ни стона. Юность, чьи горести всегда острее и пронзительней, чем любые несчастья зрелых лет.

— Если подводить итоги, — произнес Пол, — ты прожила хорошую жизнь. Несмотря на беды, которые я тебе принес.

— Ты принес мне не только беды, — тихо сказала Анна.

— Правда?

— Были и минуты радости. Большой, ни с чем не сравнимой радости.

— Минуты! — воскликнул он. — Минуты! На целую жизнь! Я ничего не смог тебе дать…

— Не забывай, ты дал мне дочь.

— Тебе с ней по-прежнему тяжело?

— Она близкий, родной человек. Лучшего и желать нельзя.

— Я рад.

Он сел в кресло, к ней лицом. Ей вдруг стало неловко и, положив на колени Лорин свитер, она машинально провязала пару петель.

— Я рад, что принес в твою жизнь не только сложности.

— Я никогда так не считала. И кстати, я хочу тебя поблагодарить.

— За что?

— Я давно хотела, только случая не было. Ведь после нашей последней встречи в опере, когда Джозеф так страшно рассердился и я попросила тебя не появляться и не писать, ты выполнил мою просьбу, не подверг меня ни малейшей опасности. А ведь мог. Другой на твоем месте мог и подвести.

Пол посмотрел на нее долго, пристально:

— Анна! Ты же знаешь! Я бы скорее отсек себе руку!

Она ахнула, закрыла ладонью рот:

— Боже мой, Боже мой…

Наступила тишина. Наконец он заговорил:

— Это все, что нам доселе было отпущено. Жаль.

Металлически заверещала цикада, заверещала и смолкла. С дальнего конца лужайки доносился ровный стрекот кузнечиков. Звуки идущего на убыль лета; краски еле уловимого, первоначального увядания; пожухнувшие от зноя розы.

— Лето на исходе, — сказал Пол, словно прочитав ее мысли. — Цикады — верный признак конца.

— До нового лета, — отозвалась Анна.

— Ты всегда была оптимисткой. Твоя чашка всегда наполовину полна.

— А твоя наполовину пуста?

— Да, зачастую.

Она улыбнулась:

— Тогда ты, должно быть, все время стремишься ее наполнить?

— Честно говоря, это я и хотел бы сделать. Потому и пришел. Анна, я собираюсь уехать за границу.

— За границу? Навсегда?

— Да. Нет нужды говорить тебе, что я патриот и предан Америке, но часть моей души всегда тянулась к доброй старине, к античности. Я мечтал поселиться где-нибудь на юге Франции и бродить среди греческих руин. Или в Италии, среди озер… Лугано, Комо… Ты там бывала?

— Нет, не довелось.

— Тебе бы понравилось. Там нет тропической жары, но всегда стоит ровное, бархатное тепло и безмерный покой. Я хочу купить там дом. Ты поедешь со мной? Поедешь?

Она оторопела:

— Господи! Но я не…

— Я понимаю, для тебя это слишком внезапно. И поздно — это я тоже знаю. Тем больше причин хранить и беречь то, что нам осталось.

Почему же далекое прошлое помнится ярче, чем события недавних лет? Она вдруг ощутила себя — да-да, почти телесно — той неопытной, влюбленной девчонкой, восхищенно глядевшей на него, молодого бога, что спустился к ней с небес. А теперь он, постаревший, просит, умоляет ее… Как его жаль. Как жаль их обоих.

— Анна, нам надо пожениться. Это будет очень хорошо, даже сейчас.

Лугано. Узкие, мощенные камнем улицы, цветущие деревья. Гулять под этими деревьями вдвоем, рука об руку. Столик на залитой солнцем террасе, бутылка вина, и они вместе. И засыпать вместе, в старинном доме, чтобы в окна веяло ночной прохладой. И просыпаться вместе, в старинном доме, чтобы в окна веяло прохладой утренней. Дыхание стеснилось от восторга и тоски.

Но она уже знала единственно возможный ответ.

— Между нами с самого начала возникло главное, — продолжил Пол. — И оно, это главное, живо. Его не погубили ни разочарования, ни ошибки, ни время, ни расстояния. Ничто. Так неужели мы не дадим ему расцвести? Пускай ненадолго, но расцвести.

— Если б мы были в этом мире одни… — начала она. — Но так не бывает. Рядом всегда люди.

— О чем ты?

В его взгляде столько страдания и надежды!

— Рядом всегда люди, — повторила она мягко, тщательно подбирая слова. — Те, что уже ушли. И те, что пришли следом. Это невозможно. Невозможно.

— Но почему?

— Потому что это семья Джозефа. Понимаешь, Пол?

Он покачал головой:

— Нет, Анна, не понимаю.

Она встала и положила руки ему на плечи:

— Мой любимый, мой очень-очень любимый. Посмотри на меня. И послушай. Скажи, ты можешь представить себя в доме у Айрис и Тео, за их столом, с их детьми? Как я могу ввести тебя в семью, где твоя дочь не знает, что она твоя дочь, а внуки тебя в глаза не видели?

Он не ответил.

— Это безумие, понимаешь, безумие! Ты понимаешь, что я этого не вынесу? — проговорила она.

— Ты этого не вынесешь, — повторил он едва слышно.

— И ты тоже.

Она оторвалась от него, прошла на другой конец комнаты. Слезы жгли глаза, и, отвернувшись, она вытерла их локтем.

Больше нельзя так близко… Не подходить, не прикасаться.

— Опять семья, — произнес Пол. — Всегда семья. Семья превыше всего.

— Но ты ведь понимаешь почему?

— Да. И все же, если ты переменишь решение, я снова с радостью перестану понимать. И пошлем всех к черту.

— Ты шутишь?

— Конечно, шучу… Знаешь, — сказал он внезапно, — я завидую Джозефу.

— Завидуешь? Он же умер!

— Верно. Но пока он жил — он жил.

С каминной полки в соседней комнате донесся бой тех самых равнодушных и жизнерадостных ходиков, что подарили его родители. Все часы ее жизни они отбивали одинаково: счастливые и горестные, дарившие надежду и уносившие надежду. Всегда одинаково.

— Анна, это окончательный ответ?

Она повернулась. Она видит его в последний раз, в самый последний. Эти глаза, удивительные, голубые глаза, этот смех, эта сила, нежность, ласковые губы, руки…

— Ты не передумаешь?

— Пол, нет… иначе невозможно.

Нельзя плакать, Анна, нельзя. Ты столько раз в своей жизни прощалась с теми, кого любила. По-всякому, но всегда прощалась. Сейчас еще одно прощание, вот и все. И плакать нельзя.

— Что ж… Мы больше не увидимся. К концу года я переберусь в Европу.

— Я буду думать о тебе. Всегда.

Она протянула руку. Он сжал ее в своих ладонях, подержал. И отпустил.

— Нет, не провожай меня. Прощай, Анна.

Он прошел через боковую дверь, соступил с веранды на траву и скрылся из виду.

Заурчал мотор, прошуршали по гравию колеса. Уехал. Она вышла на веранду. На столике чашка, из которой он пил; на краю тарелки — его вилка. На этом стуле он сидел.

Тайна, великая тайна. Что важнее: любовь или преданность долгу? Как мы хотим поступить… как мы должны поступить?.. И что сильнее?..

Снова бой часов из открытого окна. Полчаса. Еще час. На лужайку спустились длинные серо-синие тени; солнце почти ушло за горизонт. Наконец Анна встала и вернулась в дом.

46

За пределами Израиля его называют Галилейским морем. Сами же израильтяне говорят «Кинерет», озеро-лютня. Отель заполнен туристами со всех концов света, тут и американцы, и обвешанные фотоаппаратами японцы, и компания французских монахинь, с которыми Лора с Анной пересекаются уже в третий или четвертый раз: впервые — еще на юге, в Эйлате, и дальше к северу вплоть до Иерусалима.

Лора спит. Сквозь легкие занавески сочится свет. Лунный или звездный? Анна подходит к окну, смотрит вниз, на озеро, на синюю ночную листву, которая рассыпается от макушек вниз, словно фонтанные струи. Вода бриллиантово мерцает, бликует, искрится. Там и сям всплески: наверно, играет рыба.

Она засыпает теперь быстро, но неглубоко и ненадолго. Джозеф в последние годы тоже жаловался на дурные, тяжелые ночи, на долгое предрассветное бодрствование. Вот и она давно уже лежит, прислушиваясь к ровному, легкому дыханию Лоры, и ждет утра. А потом все-таки задремывает, и тут же приходят сны.

Некоторые — старые знакомцы, те, что преследуют ее всю жизнь. Есть, например, сон, где два человека становятся одним: Мори — это Эрик, а Эрик — это Мори. В другом сне Джозеф подъезжает на машине, она радостно бежит ему навстречу, но он холодно отворачивается, не хочет с ней даже говорить. И она знает почему. Она его обидела, глубоко ранила, и рана эта неисцелима.

Появился и новый сон: про Лору и Робби Макалистера. Он хороший мальчик, умный, приветливый, с веснушками и густыми светлыми ресницами. Лора с ним спит в колледже. У него другая религия. Впрочем, дело не в религии. Он все равно на ней не женится. Доступные девушки не для женитьбы. Или теперь все иначе? Жизнь так быстро меняется — и уследить не успеешь.

Шевельнувшись, она сама себя будит.

А если он и захочет жениться, ему не позволят родители. Они Лору не примут. От страха за внучку пересыхает во рту. В рассветном сумраке она различает рубашку и джинсы, небрежно брошенные на стул. Детская одежка, совсем ребенок. Беспечный и глупый ребенок!

Айрис известно обо всем. «А мама-то знает?» — спросила Анна у Лоры в первую очередь. «Конечно! Она немного боится, вдруг я разочаруюсь. Но верит, что я о себе позабочусь». И только? И ни слова о том, что есть грех? Об истинах, с которыми жили или пытались жить наши предки тысячи и тысячи лет? О чем думает Айрис? Что она за мать, в конце-то концов?!

Рассуждаю совсем как Джозеф.

Еще в Париже Лора призналась: «Мама велела тебе не рассказывать, а то ты придешь в ужас».

«Тогда почему ты рассказала?»

«Люблю, чтобы все было по-честному».

По-честному! Таков их лозунг. Не важно, что мы творим, если сразу обо всем докладываем.

«А папа тоже знает?» — спросила Анна.

«Нет, он слишком расстроится. У него двойной стандарт. Слышала о таком? Естественно для мужчин и дурно для хороших девочек».

«Я с этим вполне согласна».

«Нана!!! Почему? Чем отличаются мужчины и женщины? То есть чем…»

«Разница невелика, — сердито ответила Анна. — Просто женщина может забеременеть».

«В наше время — нет! Совершенно необязательно!»

Вы подумайте! Вы только подумайте! Анна тихонько встает, начинает одеваться. Как дешево они себя ценят! Готовы кормить, стирать, убирать! Готовы спать с человеком, который взамен ровным счетом ничего не должен, в котором нет ни преданности, ни ответственности, который сегодня здесь, а завтра — и след простыл! Боже мой, Боже мой!

В коридоре, почти под дверью, громкие голоса. Плохое воспитание: ни такта, ни элементарной вежливости. Устроить такой шум в семь утра!

На ноге мозоль от новой туфли. Больно. А какие цены заламывают за обувь! Нет, теперь честный труд не в почете. Кругом сплошная, как выражаются дети, «обдираловка». И сами дети в первых рядах: лишь бы вытрясти у родителей побольше денег.

Она понимает, что устала, раздражена и сердита. Ничего, через два дня она будет дома. Усядется в саду с книжкой — любой книжкой про любой век, кроме этого, кошмарного, который достался на ее долю. Будет сидеть и читать. Просто сидеть и читать, а мир пускай страдает и мается без нее.

Конечно, путешествовать надо людям помоложе. Лет пять назад она была куда выносливее, крепче на ногу. Но она упиралась. Особенно возражала против круизов, поскольку наслушалась, как детки отправляют старых вдов кататься по морям: мол, на борту за старушкой присмотрят, их всегда сопровождает доктор, и если что, не дай Бог, случится, о маме позаботятся, а мы тем временем от нее отдохнем. Но этим летом ей вдруг захотелось за границу. Захотелось снова побывать во Франции, которая очаровала ее когда-то раз и навсегда. И захотелось увидеть Израиль.

«Но почему именно этим летом? — запротестовала Айрис. — Ты же знаешь, я дописываю докторскую и не могу прерывать работу».

«Я тебя и не прошу. Я вполне в состоянии поехать одна».

«Мама! Тебе семьдесят семь лет!»

«Ты хочешь сказать, что я могу умереть и дороге? Что ж, тело тебе перешлют».

«Не говори глупостей, противно. Но может, ты все таки подождешь? К следующему лету я освобожусь и съезжу с тобой».

«Мне, как ты справедливо напомнила, семьдесят семь лет. Я не могу ждать целый год».

И она победила. Сошлись на том, что Айрис посадит ее на самолет, а Лора, которая уже путешествует по Европе с подружками, встретит Анну в Париже и поедет вместе с ней в Израиль.

Даже самой себе Анна не признавалась, что волнуется. А волновалась ужасно. Еще бы! Она летит в Европу! Однако реальность оказалась куда прозаичнее, чем она ожидала. Внутри самолет похож на междугородний автобус, а перелет занимает даже меньше времени, чем иные автобусные поездки. То ли дело путешествие в Европу в 1929 году! Они готовились, покупали непроницаемые для ветра и брызг плащи, чтобы гулять по палубе, и вечерние наряды, чтобы щеголять в кают-компании. Ей даже подарили дневник. Играл оркестр, и они танцевали, а переборки и пол под ногами восхитительно подрагивали от работы судовых двигателей, и корабль мерно шел, рассекая волну, за море-океан, на другой конец света. Звучит-то как! «Другой конец света»! Увы, трепет перед расстояниями канул безвозвратно.

А вот Париж ничуть не изменился: ни пейзаж за окнами гостиницы, ни гладиолусы в вестибюле — все точь-в-точь, как тогда. Она с прежним удовольствием прислушивалась к звукам французской речи, похожим на шелест тафты, на журчанье и плеск воды. Люди входили, выходили: бизнесмены с черными портфелями — шаг четкий, деловитый; дамы с пуделями на поводках. Пока хозяйки пили чай, терпеливые собачонки зевали под столиками; на ошейниках у них посверкивали искусственные бриллианты.

Наконец появилась Лора. Дорогая, любимая Лора! Даже платье надела — из уважения к бабушке, и Анна была ей за это безмерно благодарна. Хотя, появись она в этом шикарном вестибюле с рюкзаком и в самых затрепанных штанах, Анна на радостях все равно бы ей все простила.

Лора тут же запросилась в душ. Как бродяжка или беспризорница разахалась при виде роскошной, просторной ванной. А спустя время вылезла оттуда чистенькая, пахнущая Анниным шампунем.

«Нана, ты не против, если я кое-кого приглашу к обеду?»

«Я против? Что ты! Разумеется, приглашай. Хоть всю свою компанию».

«Нет-нет! Пообедаем втроем. Мы всю Европу вместе объездили».

«Хорошо. Я ее знаю?»

«Не ее, а его».

Так Анна впервые услышала о Робби Макалистере.

Лора открывает глаза и тут же зажмуривается, ослепленная сиянием дня. Щеки у нее как у ребеночка: румяные и чуть влажные со сна. А этот мальчишка, этот паршивец, видит ее такой каждое утро! Да по какому праву?! Он ей кто — властелин? Хозяин? Анна так сердита, так сердита — и на него, и на Лору.

Вот глупышка! Портит себе жизнь. И какую жизнь! Все при ней, все дороги открыты! Счастья своего не понимает!

Рассуждаю, как Джозеф.

— Нана, ты выспалась? Знаешь, я жутко голодная, — говорит Лора.

— Так поешь. Только поторопись. Шофер заедет за нами в половине девятого. — Анна говорит чересчур резко, но совладать с собой не может.

Лора смотрит на нее долго, слегка удивленно. Но молчит. Одевается, молча проглатывает завтрак…

Кладбище расположено на вершине холма. Сперва их провели по всему кибуцу: вот детская, вот библиотека, вот столовая — здесь он гулял, ел, работал, — мимо коровника, откуда выглядывали большие, неуклюжие, безответные животные с печальными глазами. Теперь они идут вверх по склону.

Похоже, эти подъемы — непременная примета поездок за границу. Все важное всегда наверху. Ступени, ступени. Но ничего, она справляется, даже не очень сильно опирается на Лорину руку.

— Осторожней, Нана!

Лоре наказали ее беречь, настращали, что старухи вечно падают, ломают шейку бедра, а потом от долгого лежания у них начинается пневмония. Анна прямо-таки слышит голос Тео: слабое сердце, переутомление, инсульт, молодые должны заботиться о стариках.

Но и старики заботятся о молодых — без их ведома, не спросясь. Анна непрерывно следит за Лорой, ни за что не оставит ее наедине с мужчинами-экскурсоводами или с официантом, который принес в номер завтрак. Она сторожит ее от бесстыдников и нахалов. Да, именно, от бесстыдников и нахалов, хотя слова эти давно вышли из моды. Впрочем, не смешны ли ее старания? Стоит ли беречь девочку, которая объехала всю Европу с дружком, а не с мужем?

Могилы на самом верху, на плоской, заросшей травой площадке в окружении вечнозеленых деревьев. Лора находит табличку.

— Что тут написано? — спрашивает Анна.

— Имя и даты рождения и смерти по еврейскому летоисчислению.

Приставленный к ним проводник говорит по-английски:

— Вы знаете иврит, а ваша бабушка нет?

— В мои времена священный язык предназначался только для мальчиков, — отвечает Анна.

Она пытается разобраться в своих чувствах. По сути, за этим она и ехала сюда, за тридевять земель. Анна помнит, как они с Джозефом все собирались, собирались съездить, но откладывали, страшились именно этого мига, этой могилы под зеленой шапкой травы.

— А вы его, случайно, не знали? — спрашивает она проводника.

— Нет, я жил тогда в другом месте. Но я о нем слышал. — Воздев руки к небесам, он продолжает скорбно и обреченно: — Страданиям нашим нет конца! И мы должны чтить своих храбрецов. Поэтому все мы здесь помним об американском юноше и его подвиге, хотя погиб он много лет назад.

Скоро полдень. От хлева доносятся отрывистые голоса: скотники заняты делом. Птицы, порхавшие и щебетавшие все утро, смолкли. Изнуряющий зной окутывает клочок земли, в которой покоится Эрик, клочок многострадальной земли между Сирией и Ливаном. А Ливан совсем близко, вон те верхушки деревьев уже за границей.

— Как это ужасно, — нарушила тишину Лора. — Погибнуть, когда нашел наконец землю, где ты счастлив.

— Он бы здесь не остался, — произнесла Анна уверенно, словно ей внезапно открылась истина. — Он бы разочаровался и в этом.

— Нана, ты меня удивляешь. Тебе же вроде казалось, что он тут прижился и успокоился?

— Нет. Он метался, всегда метался. Останься он в живых, так и искал бы пристанище, дом, страну — родное место, для которого и он стал бы родным. Искал бы — и не нашел.

— А другие находят?

— Да, очень многие. А некоторым и искать не приходится, они с этим рождаются, как с благословением Божьим. Твой дедушка, например.

Лора открывает рот — спросить: «А ты?» Но почему-то не спрашивает.

Анна поднимает руку, простирает ее над могилой в опаляющем, колышущемся мареве. Выпуклые голубые жилки, бурые пятнышки — словно чужая, искореженная болезнью рука. Но это не болезнь, это старость. Плоть от плоти моей лежит в этой земле. Моей, и Джозефа, и его старухи матери, которую я так и не полюбила. И Агатина. Тоненькая, хрупкая Агата и ее надменные, презирающие иноверцев родители. Агата и Мори, бедная, бедная пара, чьи любовь и мука породили этого мальчика.

— Я так мало понимаю, — произносит Анна вслух, громко и четко.

Лора с проводником смотрят на нее изумленно.

— Ваш шофер машет снизу, — говорит проводник. — Пора ехать, а то на самолет не поспеете.

— Подождите минуту. Подождите. Я сейчас.

Они тактично отходят подальше, ждут ее у ворот. Так, надо запомнить: из-за изгороди свешиваются вечнозеленые, неувядающие ветви; справа два небольших лавровых куста, обсаженная геранями дорожка…

Мир тебе, Эрик, сын моего сына, если ты есть и где бы ты ни был. Шалом.

— Покидать такие красивые места всегда жаль, — говорит Лора. — Даже если провел тут всего несколько дней и не успел ни к чему привыкнуть.

Они выезжают на прибрежную равнину на исходе дня. Внизу дышит Средиземное море и зеленеют апельсиновые рощи, рассеченные надвое стрелой ведущего к аэропорту шоссе.

— Хорошо, что ты здесь побывала? — спрашивает Анна. — Особенная страна, правда?

— Ой, конечно! Здесь от всего, от каждого камня древностью веет! Тысячи, тысячи лет — и все незыблемо. — Лора порывисто прикладывает руку к груди. — Даже не ожидала, что меня так проймет.

— Понимаю, — говорит Анна. — Понимаю.

— Нана, скажи… Мне показалось, ты смолчала, потому что не хотела ссориться во время поездки. А на самом деле ты жутко на меня сердишься, да?

— Сердилась. Больше не сержусь.

— Почему?

— Не знаю. Но прошли боль, злость, обида — называй, как хочешь.

— Я рада, — просто сказала Лора.

Анна, как всегда, видит разом обе стороны медали. Джозеф вечно жаловался, что она со всеми соглашается и не имеет собственного мнения. Но одно она знает твердо: все люди разные и догмами не прожить. Кому-то и ложь — не ложь, а кому-то и правды мало.

Главное — жить. Беречь и лелеять жизнь. Сажать цветы, взращивать их, а сорняки выпалывать или в крайнем случае прятать от чужих глаз.

— Ле-хаим, — произносит она вслух.

Водитель улыбается в зеркальце:

— Вы правы, миссис. Жаль, нет под рукой доброго вина, а то я бы охотно поддержал ваш тост. Ле-хаим. Пускай все будут живы и здоровы.

47

Свадьба по всем статьям «неправильная». Джозеф — доведись ему на ней присутствовать — пришел бы в полнейший ужас, причин для этого великое множество. Но все-таки Анна тронута до глубины души. Лора пожелала сочетаться законным браком в саду, возле ее дома. Айрис и Тео вроде бы не обиделись, вида, во всяком случае, не показывают. Впрочем, свой сад Айрис совершенно запустила, зато здесь, у Анны, ухожены каждый цветочек и дерево. Груши на знаменитых на всю округу шпалерах ломятся от плодов; флоксы с трудом несут лиловые и светло-розовые шапки; воздух напоен корично-ванильным ароматом — запахом лета.

Для официальной части церемонии пригласили судью, мать одного из однокашников Робби. Сейчас молодые стоят перед ней, взявшись за руки. Жених в холщовых брюках и рубахе с широким воротом, невеста — в длинном белом одеянии из ситца и белой накидке, на которой огнем горят Лорины рыжие косы. «Похожа на меня в юности». Лора не сводит с Робби боготворящих глаз. А недавно — вчера? — так же стояла Айрис, я помню ее строгие черты в обрамлении белых кружев.

Робби начал читать стихотворение, которое они с Лорой выбрали специально для свадьбы; Филипп тихонько заиграл на портативном органе.

Земля — приют влюбленных —

пастушек, пастушков,

мир шепота и вздохов —

извечно он таков.

Здесь любящие пары

пернатых, рыб, зверей

Господь соединил. Лишь я

один с тоской моей[7].

«Нана, Эмили Дикинсон — наша любимая поэтесса, — объясняла Лора. — Ты ее наверняка читала и не можешь нас не понять».

Что ж, приятно, что внучка верит в ее образованность. Анна действительно когда-то читала Эмили Дикинсон, поскольку ее наряду с Миллей, Робинсоном и Фростом обожал Мори.

В ответ зазвучал голосок Лоры:

С опаской к дереву иди,

затем — скорей наверх!

В объятья деву заключи,

свет вспыхнул иль померк

над вами, все равно — влеки

любимую в леса,

цветы дари ей, дом построй,

смекалки чудеса

яви — и флейты запоют,

и барабанный гром

означит утро дня,

куда вы вступите вдвоем.

В наступившей тишине никто не кашлянул, не шелохнулся. Потом заговорила судья. Интересно, что думают об этой церемонии гости — такие разношерстные, верящие в разных богов? Айрис ужасно переживает. Тео сдержан, но тоже волнуется, причем больше, чем пристало человеку, абсолютно, по его словам, равнодушному к религии.

«С такими браками нас скоро вовсе не останется на земле, — вздыхала Айрис, готовясь к Лориной свадьбе. — А вспомню папу, прямо плакать хочется».

Что верно, то верно. Джозеф бы этого не вынес. Его любимица Лора выходит замуж таким неподобающим образом. А он-то мечтал о достойной свадьбе по древней еврейской традиции! Видел ее под хупой в молельне, что он пристроил к синагоге.

Но Робби, безусловно, замечательный юноша. А Джозеф покоится в земле. Новые времена, с ними не поспоришь. Все равно что бороться с океанским течением, с морским приливом. Новое всегда идет на смену старому, всегда.

Что-то остается, что-то уходит навеки.

Чуть в стороне выстроились родственники Робби, патриархальное семейство из маленького городка, все женщины в платьях из набивного ситца и белых перчатках до локтей. Разумеется, они не одобряют. Но — куда денешься? Новые времена, новое поколение. Никто теперь не стоит насмерть за свои религиозные принципы.

Взгляд Анны скользит по лицам, фигурам гостей. Нью-йоркские девочки в туфлях-лодочках, с длинными прямыми волосами. На лицах — никакой косметики, как во времена ее молодости. Не то что напудренные и раскрашенные лица их матерей. Внучки похожи на бабушек. Стрелка обошла полный круг.

А вон Малоуны. Надо же, приехали из своей Аризоны! Ему ведь уже… так, погодите, Джозефу было бы восемьдесят два, значит, Малоуну — восемьдесят пять. А Джозеф всегда тревожился за его здоровье, говорил: Малоун долго не протянет.

Увы… Только на похоронах или на свадьбе и встретишься с людьми, которых не видел целую вечность. А то и с новыми познакомишься. Впрочем, этих близнецов — снова близнецы, через два поколения! — она видела в Мехико в 1954 году. И был им тогда один год от роду. Рейнальдо и Раймундо.

Месяц назад Анна получила письмо из Мексики, как всегда — с фотографиями неимоверно разросшейся семьи. Господи, как же их много! И все, очевидно, процветают, судя по фасаду дома, на фоне которого они сняты. Роскошный дом, куда роскошнее прежних. А в 1954 году их «мексиканцы» тоже жили не так уж скромно. Дена очень постарела. И со зрением у нее плохо — буквы на строчках пляшут, налезают друг на друга. Но она решила собственноручно уведомить Анну, что сыновья ее старшей внучки, близнецы Рейнальдо и Раймундо, по дороге в Европу заедут в Нью-Йорк. Не хочет ли Анна на них посмотреть?

Вон они стоят. Один не говорит по-английски вовсе, другой с трудом понимает и еле-еле изъясняется. Так же плохо они говорят на идише — нахватались немного в детстве от прадеда и прабабки. Но Аннин идиш тоже покрыт вековой пылью. Близнецы стоят, серьезные и невозмутимые, в отличных темных костюмах, с черными бархатными ермолками на кудрявых волосах. Лица полны достоинства и недоумения. Анна печально усмехнулась. Все потомки Дана — непримиримые ортодоксы. Что могут думать они об этой «непристойной» свадьбе?

— Властью, данной мне государством, объявляю…

Муж и жена. Целуются, словно вокруг никого нет! Боже мой, какой стыд! Поздравления, смех, еще поцелуи. Свершилось. Любимая моя, милая Лора.

Сперва она заявила, что будет выходить замуж босиком: в саду босые ноги выглядят естественнее. Дома, разумеется, поднялся жуткий шум. Особенно был шокирован Тео. Айрис, которая приветствует все новые молодежные веяния, и та взвыла. «Чего в таком случае ждать от тебя завтра?» — с упреком сказала она Лоре. К счастью, Стив прислал сестре в подарок пару сандалий, собственноручно сделанных, белых, а к ним — пояс и сумку под цвет. В коммуне он теперь работает «по коже». Тоже мне ремесленник… Сандалии, однако, пришлись как нельзя кстати. Поскольку сделал их Стив, Лора не побрезговала, надела, и проблема с обувью была решена.

Тео вошел в дом следом за Анной.

— По-моему, очень мило, — сказала она. — А ты боялся.

— Сплошной выпендреж. И вы это знаете не хуже меня.

— Ты не прав. Все так искренне и поэтично. Только не в твоем и не в моем вкусе. В их вкусе.

— Ох уж эти детки!

— Ну, твоя дочь хоть замуж вышла. Нынче далеко не все родители могут этим похвастаться.

— А Стив! Мог бы и приехать на свадьбу к сестре, — удрученно проговорил Тео.

— Когда-нибудь приедет. Может, даже скорее, чем мы рассчитываем.

— Но сегодня он не приехал. Не знаю, как такое простить, не знаю…

— Тео, пойми, он хотел приехать! Столько подарков сделал. Сам! Да как искусно! Должно быть, трудился не день и не два. А преодолеть себя не смог. Не нашел в себе сил посмотреть нам в глаза.

— Устроил такой сумбур! Нет чтобы жить нормально, по-человечески, — проворчал Тео упрямо.

И неожиданно для самой себя Анна заговорила твердо и непререкаемо, как заговорил бы Джозеф, будь он абсолютно уверен в собственной правоте:

— Люди попадают во всякие ситуации. Не всегда приятные. А выбраться из такого переплета очень сложно. Кому и знать, Тео, как не тебе.

Впервые за эти годы Анна напомнила ему о той давней черной странице. И — видит Бог! — ей это так же больно, как и ему. Но по молчанию Тео Анна поняла, что Стив может ехать домой без всякой опаски. Отец его не упрекнет.

— Только посмотри на Филиппа! — весело воскликнула она. — Он как-то враз возмужал, правда? Я бы дала ему не шестнадцать, а все восемнадцать. А как чудесно играл!

Робби с Лорой не хотели, чтобы приглашенные выстраивались в очередь с цветами и подарками. Поэтому теперь вокруг них образовалась толпа. Некоторые гости гуляли по саду, кое-кто уже устремился в дом, к уже открытым бутылкам с шампанским.

Анна взяла бокал, другой протянула Тео:

— Выпей, выпей! Мужчины всегда грустят на свадьбах дочерей. Так что ничего особенного с тобой не происходит.

Тео криво усмехнулся:

— А я-то надеялся!

Она похлопала его по плечу:

— Поверь, тебе есть чему радоваться. — Получилось слегка назидательно, но Тео ее понял.

Оба они смотрели на Айрис, стоявшую у камина с родителями Джанет и другими гостями. Ее вполне можно было бы сфотографировать для светского журнала: благородная дама на фоне камина или резной лестницы в собственном особняке. Вот бы Айрис позабавилась!

— Чему вы смеетесь? — спросил Тео.

— Вспоминаю женщину, которая спросила тебя, почему ты, такой мастер, не исправишь нос собственной жене.

— Я бы ни за что не стал этого делать. Даже если бы Айрис сама попросила.

Да, Руфь оказалась права. В зрелом возрасте Айрис стала настоящей красавицей. Ее красота была сейчас такой яркой, такой очевидной. Анна поняла, что Тео думает о том же. Темные, с легкой пока проседью волосы Айрис разделены на прямой пробор. У нее такая прическа давным-давно, никакой другой Анна уже не помнит. Лицо состоит из одних изгибов: длинный изогнутый нос, брови, неровная линия рта. Отведя взгляд от этого лица, хотелось вернуться к нему снова и смотреть, смотреть…

Толпа повалила из сада в дом. Рукопожатия, поцелуи, поздравления, комплименты.

Какой-то человек подошел к ней поговорить. Кто же это? Друг Тео? Слишком стар. Друг Джозефа? Слишком молод. Совсем никудышная память стала.

— У вас чудесный дом! А окрестности какие! Так близко от Нью-Йорка и такая благодать! Я просто не ожидал.

— Да что вы! Все очень переменилось. Когда мы тут поселились, вокруг стояла дивная тишина. За всю ночь только стрекотанье кузнечика и услышишь. А теперь на шоссе гул, шум, непрерывный поток машин…

— Я вас понимаю. Против моего дома вырубили яблоневый сад и затеяли стройку. Все это весьма удручает. — Мужчина вздохнул напоследок и отошел.

На миг она осталась одна.

Когда я умру, дом и сад продадут. Но особняки теперь никому не нужны. Его снесут и построят многоквартирный дом, или коттеджи, или какую-нибудь контору. На углу, возле шоссе, на месте бывшего особняка уже прилепилась страховая контора.

В воздухе давно витало тактичное и разумное предложение: продать дом и купить Анне квартиру. Кстати, она сама пыталась подвигнуть на это Джозефа после первого сердечного приступа. Но он сопротивлялся так же сильно, как она сопротивляется теперь. Нет, это не просто жилище, это — ее Дом, она в состоянии его содержать и не покинет эти стены до последнего вздоха. Она сама сажала деревья в саду: березы, акации, боярышник. В библиотеке стоят ее книги — в какой квартире поместится такое множество? Да и вещи Джозефа в круглом кабинете она не позволит трогать, пускай его курительные трубки — целая коллекция — перейдут к внукам. И самое главное — куда деть Альберта? Огромный пес в квартире? И вообразить невозможно.

Айрис по-прежнему беседует с гостями. Вот она, должно быть, сказала что-то смешное — все засмеялись. Она тоже засмеялась, даже в ладоши захлопала от удовольствия. Такой ненатужный, такой милый жест. Как она изменилась! Я молилась не зря, Бог услышал мои молитвы. Иногда Он кое-что слышит.

Кто бы мог подумать, что Айрис будет так лихо управляться с финансовыми делами?! Мы-то все полные профаны, особенно Тео. Ему вообще все равно: пять центов у него в кармане или пять долларов. А у Айрис оказалась редкая сметка. Когда придет время, она наверняка сообразит, что делать с этим старым домом.

Только бы не снесли. Может, он все-таки кому-нибудь понадобится? И под рябиной снова повесят детские качели? И насыплют хлебных крошек в кормушки для птиц?

— Нана, — прервала ее мысли Лора, — познакомься. Это тетушка Маргарет. Робби любит ее больше всех из всей родни. Он по любому поводу вспоминает ее, а у меня ты с языка не сходишь. Так что вам просто необходимо познакомиться.

— Маргарет Тейлор. — Приветливо, с достоинством, присущим крупным, полным женщинам, гостья пожала ей руку. — Ваша маленькая невеста просто очаровательна. Она всем нам уже полюбилась.

— Очень рада. Тяжело отпускать девочку от себя, в дальнюю даль. Только и надежды, что ее полюбят и поберегут.

— Они ведь едут в Нью-Мексико. Уверяю вас, им понравится. Там такие краски, такой простор.

— Да, говорят, там хорошо. Сама я никогда не ездила дальше Пенсильвании.

И это очень странно. Прожила долгую жизнь и нигде не побывала. А мы вполне могли себе позволить. Почему мы совсем не путешествовали?

— Миссис Фридман, вы выросли в Нью-Йорке?

— Я приехала в Америку семнадцати лет, прямо в Нью-Йорк. С той поры тут и живу: сначала в городе, теперь в пригороде.

— Тут так интересно. Жаль, нам не удается выбираться сюда почаще. В юности я ездила то и дело: у моего брата — он старше меня на пятнадцать лет — был друг еще с йельских времен, из университета. Он нас очень привечал. Мы с мамой и сестрой приезжали под Рождество почти каждый год, ходили в оперу и за покупками и всегда останавливались у него, он ни за что не отпускал нас в гостиницу. Может, вам и знакомо это имя: Пол Вернер? Они жили в роскошной квартире на Пятой авеню, недалеко от музея.

— Да-да. — Анна кивнула.

— Я такой роскоши нигде и никогда больше не видела. А коллекция какая! Я училась на искусствоведческом, знаю толк в живописи, так вот: у него была уникальная коллекция. Исключительно Гудзонская школа. Их одно время замалчивали, но теперь-то они, сами знаете, в такой цене! И сам Пол Вернер очаровательный человек. Я была совсем девочкой — и то чувствовала. Слишком хорош для своей жены. Она была женщина милая, но более чем заурядная.

— Вы видели его после ее смерти?

— Что вы! Я видела его в последний раз, когда мне было чуть за двадцать. Но сестра иногда с ним перезванивалась. А пару лет назад встретила в Италии. У него вилла на озере Маджоре, старинный дом с мебелью эпохи Возрождения и современными картинами. Теперь модно совмещать несовместимое, верно? Дональд, познакомься, это Лорина бабушка! Мой муж.

— И о ком же вы так бурно беседуете? О Поле Вернере? Невольно подслушал, не обессудьте.

— Я рассказывала о нем миссис Фридман. Даже не знаю, как затеялся разговор. Как-то сам собою.

— Моя жена до сих пор не успокоилась. Раз в жизни постояла у трона короля.

— Дональд, не дразнись! Ты и сам восхищался не меньше моего. Рядом с Полом все как-то оживали, очеловечивались. А благородства и королевской стати ему и впрямь было не занимать. — Она повернулась к Анне: — Так вы с ним знакомы?

— Я служила горничной в доме его родителей.

Ну и бомбочку я им подбросила.

Лица вытянулись. Но спустя миг приоткрытые от изумления рты расплылись в улыбках.

— Такой взлет! Вы прямо героиня американской сказки, в которой сбываются мечты! — сказали они хором.

— Да, пожалуй, — коротко отозвалась Анна. Внутри шевельнулась даже не боль, а отзвук боли, далекий щемящий отголосок. Она вполне владеет собой.

И все-таки незаметно поднялась в свою комнату. Серьги слишком тяжелые, оттягивают мочки. Айрис заставила ее надеть все, что есть в сейфе. С одной стороны, она права: на свадьбу единственной внучки принято наряжаться. Но не глупо ли смотрятся украшения на морщинистых руках, на дряблой шее? Она с облегчением освободила уши от сережек и наклонилась к зеркалу.

Забавно: к старости носы почему-то удлиняются. У меня никогда не было такого большого носа. Тео объясняет, что дело в хрящах. Но в целом я выгляжу сносно. Как говорится, хорошо сохранилась. И внешне очень спокойна. Я всегда умела скрывать свои чувства. Обманывать — лицом, не словами. Даже после разговора с этой дамой лицо невозмутимое, почти безмятежное. Только голова разболелась.

Она сжала виски руками: стучало сильнее, чем обычно.

Огромный бриллиант, заветное кольцо Джозефа, сверкает на пальце овальной слезой. В нем и солнце, и россыпь радуги. Удивительно, что такое чудо добывают из черных глубин земли. А в нем столько света! Когда я уйду в землю, бриллиант останется здесь, ловить и рассылать лучи, сиять на чьей-то руке… На чьей? Ни Айрис, ни Лора такое кольцо не наденут, они относятся к нему так же равнодушно, как я. Заветное кольцо Джозефа.

Она медленно встала, спустилась к гостям. Нарядная толпа — яркие летние платья, белые костюмы — красивые люди в красивом доме. Такого блистательного сборища в этих стенах больше не будет. Филиппу шестнадцать. Конечно, она и ему может устроить тут свадьбу, но вряд ли доживет. Очень маловероятно. А со Стивом вообще ничего не поймешь.

Анна замерла на последней ступеньке лестницы. Отсюда видна вся гостиная и ее портрет на стене. Какая же она тут молодая! В розовом платье, взгляд удивленный. Странно, что никто, кроме нее, это удивление не замечает. И ведь есть чему удивляться! Знай она наперед, как сложится жизнь, каково быть семидесяти восьми лет от роду, — вот бы удивилась. Только мы никогда ничего не знаем наперед и не можем вообразить себя в глубокой старости.

— Нана! — воскликнул Джимми. — Мы с Джанет тебя обыскались. Народ собирается поесть.

— Не устаю восхищаться вашим домом, — сказала Джанет. — Каждый раз, как попадаю сюда, замечаю что-нибудь, что пропустила прежде. Столько прекрасных вещей, такой фарфор!.. Впрочем… со временем…

— Ты о чем? — спросил Джимми.

— Со временем и мы обзаведемся уютным домом. Когда оба пойдем работать, — уверенно объяснила она и тут же добавила: — Такого чудесного, конечно, не будет, но будет хороший. Непременно.

Джозеф бы эту девочку одобрил. Он любил поминать этику труда. Труд непременно вознаграждается. И Джанет считает так же. Умненькая, трезвомыслящая девочка, не лентяйка, не стыдится сказать, чего хочет от жизни. Через два года она станет врачом. А наверху уже спит новорожденный ребеночек. Все успела! Вот ей-то и отдам кольцо. Ей оно понравится. Наденет с удовольствием. «Пора кое от чего избавляться», — говорят юристы. На нормальном языке, без обиняков, это означает: долго ты не протянешь и о налоге на наследство надо думать заранее.

— Я отдам вам все серебро, — неожиданно сказала Анна.

Джанет зарделась:

— Нана! Я же не…

— Перестань, я прекрасно знаю, что ты не имела в виду ничего плохого. Но вещи должны приносить радость. Айрис не терпит в доме ничего лишнего, называет пылесборниками, а Лора вообще отправляется на раскопки к навахам, и ей подсвечники ни к чему. Поэтому серебро получите вы.

— Оставьте на всякий случай для Лоры, — сказала Джанет и лукаво добавила: — Вдруг они утомятся кочевой жизнью археологов и захотят обрести уют, который так презирают?

Анна улыбнулась:

— Может, ты и права. Но так или иначе, завтра составлю список: кому что отдать.

— Что за мрачные разговоры?! Ты же на свадьбе! — возмутился Джимми.

— Никакие не мрачные, а самые что ни на есть деловые.

Джимми взял ее под руку:

— Ладно, деловые не деловые, а пора звать гостей к столу.

Она же хозяйка! У нее куча обязанностей! И прежде всего: специальное меню для близнецов-«мексиканцев», которые едят только кошерное, строго по канонам предков. Анна тут же призвала Селесту — проверить, все ли в порядке. Молодых людей усадили возле нее, а остальные расселись, как пожелали. Это тоже новомодная прихоть Робби и Лоры.

Хорошо, когда за столом много молодежи. Жених, невеста и все эти красивые, юные и такие разные лица. Робби, всегда румяный, прямодушный и откровенный. Он чем-то неуловимо похож на Джимми. А вот Раймундо и Рейнальдо совершеннейшие латиноамериканцы, даром что их прадеды родом из Польши. Как, каким образом это получилось? О, кажется, поняла: в этих молодых людях есть испанская церемонность, достоинство манер, поэтому они и выглядят старше своих нью-йоркских ровесников.

Воистину ирония судьбы! Умница Эли, всегда преуспевающий, в меру тщеславный, добросердечный… превратился в дым и прах. И никого после него не осталось. А неудачник и недотепа Дан живет в красавцах Рейнальдо и Раймундо, в их сестрах и братьях. Дан приехал когда-то в Мексику без гроша в кармане, а его потомство наверняка принимает тамошнюю жизнь как должное, словно их предки прожили в Мексике тысячу лет. Моим же внукам естественно жить в Соединенных Штатах, естественно — как дышать. Они не понимают, что эта страна — самое настоящее чудо… Слишком много мыслей: то теснятся, то разбредаются… Мой народ. Странный и вечный. Противоречивый. Упрямый и живучий.

Над столом, точно воздушные шарики, парят обрывки разговоров. Молодежь нынче до того серьезна! В мои времена на свадьбах танцевали. А этим одна радость: поговорить-поспорить. Что ж, мода уходит и возвращается. Ее путь всегда по кругу, уж я-то знаю. Мне отсюда, из старости, виднее. Преимущество старости — одно из немногих ее преимуществ — ощущать ход времен. Все проходит. Революции, упадок, ярость, бороды… Их место непременно заполнится чем-то новым, и люди снова будут беспокоиться и спорить до хрипоты.

Джимми объясняет кому-то из друзей Робби:

— Нет, мы с Джанет думаем, что надо хранить религиозную традицию, надо следовать ей, хотя бы отчасти. Нельзя просто, словно старую одежду, отбросить такую долгую и великую историю. И детям надо расти, непременно зная, кто они, чьи они. Но питаемся мы, конечно, иначе.

Видно, они говорят о еде на тарелках Рейнальдо и Раймундо.

Разговоры, красивые разговоры. Все-то они анализируют, для всего выискивают причину. Болезнь эпохи. Впрочем, пускай говорят что угодно, лишь бы и в самом деле не позабыли обычаи предков.

Теперь в беседу вступил Робби:

— Лора много рассказывала о первой волне иммиграции. Это же потрясающе: люди приехали в Америку в начале века, перепрыгнув, по сути, через несколько веков естественного исторического развития! Прямиком из Средневековья! Некоторые и железной дороги прежде не видели.

Чистая правда. Я, милый мой мальчик, в первый раз увидела поезд как раз, когда собралась в Америку. Милый, ясноглазый, зеленоглазый мальчик, такой серьезный, такой любознательный! Ты бы все-таки купил себе приличный костюм. Кто возьмет тебя на работу в холщовых штанах и широкой рубахе? Или теперь возьмут?

Заговорила хорошенькая девочка, что сидит на дальнем конце стола:

— Перемены неизбежны. Повальная эксплуатация людей и загрязнение окружающей среды не пройдут безнаказанно. Принцип «Каждый в ответе за себя» давно устарел. Надо что-то делать, иначе мира на земле не будет.

Как будто он вообще возможен! Впрочем, нет, я не права. Что я — провидица? Пускай пробуют. Может, у них, молодых, энергичных выдумщиков, и получится? Может, сделают то, что мы не сумели или даже не пытались делать, не считая чужую жизнь своей заботой. Нам и с собственной жизнью забот хватало!

Не знаю… Но пусть пробуют.

Рейнальдо — да, должно быть, Рейнальдо, поскольку это он чуть-чуть говорит по-английски, — смотрит на Анну с надеждой завязать беседу. Как же она невежлива! Совсем позабыла о гостях. Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и указал на подсвечники:

— Очень красивая серебра, тетя. Очень старая. Думаю, двести лет.

— Ты прав. Они принадлежали еще моей прабабушке. То есть твоей… так, погоди, прапра… Сколько же пра? Четыре или пять?

Рейнальдо всплеснул руками:

— Фантастик! Дает, — он указал на сердце, — о чем подумать.

— Верно, — отозвалась Анна. — Дает.

— В Мехико мы тоже имеем красивая серебра. Я привык его смотреть… Этот картина — портрет, это, думаю, дядя Джозеф? Дедушка об он рассказать.

Портрет висит у нее за спиной. Джозеф, сидя с другого торца стола, всегда смотрел на себя. Она обернулась.

— Да, это он, и очень похож. Такой он и был на самом деле.

Хотя в молодости он был другим. В молодости у него был беспокойный взгляд. А на портрете уверенный, даже немного жесткий. Патриарх во главе семейного застолья.

— Лора о нем столько рассказывает, — вставил Робби. — Жаль, я не успел с ним познакомиться.

— Он был простым человеком, — промолвила Анна, словно ее попросили восполнить пробел. — Единственное, к чему он стремился, — хранить семью. Чтобы все всегда были вместе. Вся его жизнь была подчинена только этой цели.

Чуть в стороне — шелест голосов, смех. К Анне подошла оживленная группа. Тео провозгласил:

— Прошу всех выпить за мою тещу! Пусть живет сто двадцать лет! — Бокалы радостно зазвенели, и он добавил: — Не каждому зятю повезло иметь тещу, за которую можно провозгласить такой тост, причем абсолютно искренне! — Его взгляд надолго встретился с взглядом Анны.

— А я предлагаю вспомнить папу, — тихо сказала Айрис и снова подняла бокал. — Особенно в такой день…

И тут же затеялась неизбежная игра, без которой не обходится ни одно семейное застолье: «Кто на кого похож».

— Айрис, ты похожа на отца? — спросила Дорис Берг. — Вот ты стоишь сейчас рядом с портретом, в таком же ракурсе… Кажется, немного похожа.

— Мама, я похожа? — спросила Айрис.

Хочет, чтобы я ответила «да».

— Я вообще редко улавливаю сходство. По-моему, любой человек похож на самого себя.

Но Дорис Берг не отступала:

— Ну что вы! Некоторые ужасно похожи, прямо копии! К примеру, Джимми — вылитый Тео, а Филипп — Айрис, один к одному. У Айрис высокий лоб, этим она, конечно, пошла в отца, но… — Дорис задумчиво склонила голову набок, разглядывая портрет. — Трудно сказать. Может, ты все-таки на него и не похожа. Ты, Айрис, прямо загадка!

— Зато наша невеста — копия Анны, — заговорила Мери Малоун. — И волосы рыжие, и глаза бабушкины. Ни с кем не спутаешь! Какие же у тебя были глаза, Анна! Распахнутый, жадный до всего нового взгляд! Никогда не забуду, какой я увидела тебя впервые. Ты была… точно влюблена в мир, во все, что есть вокруг.

Вот и все. Молодожены уехали — прямиком в туристский поход. Однако Селеста все же успела выскочить на крыльцо с пакетами риса. Лора и Робби хотели обойтись и без этой традиции, но отговорить Селесту оказалось не так-то просто. Пришлось им бежать к машине под рисовым ливнем. Рядом с Анной стояли, взявшись за руки, Тео и Айрис. Когда машина скрылась из виду, Анна тронула Тео за локоть:

— Не огорчайся, она все равно твоя. Ты ее не потерял.

— Как знать…

— Так и знать. У них свои пути, но вы все равно связаны, скованы одной цепью. — Она говорила и почти верила тому, что говорит.

Наконец разъехались и гости, и нанятые на вечер повара. Анна направилась к себе в комнату вместе с Айрис.

— Скинуть бы поскорее эти вериги, — сказала она, тяжело поднимаясь по ступеням.

— Давай помогу, — предложила Айрис. — А свадьба получилась очень славная, правда? Я думала, будет чересчур хиппово… Ах, черт, опять эта собака! — Встречавший их на пороге Альберт ткнулся мокрым носом и вислыми слюнявыми брылями прямо Анне в живот. — Ты только посмотри на свое платье!

— Ничего, почистим. Я очень волнуюсь за Альберта. Он меня, скорее всего, переживет, а ты собак не любишь.

— Мама! Что за мрачные мысли!

Ну вот, опять. Второй раз за день. Да никакие они не мрачные! Почему никто не желает взглянуть правде в глаза?

— Наверно, Лора с Робби согласятся его забрать. У них места хватит… Напишу-ка я им письмо.

— Дай им хотя бы медовый месяц отгулять. Потом поговоришь о смерти. Так, отцепи-ка цветок с платья, я его в воду положу.

Что за мерзкие, уродливые создания эти орхидеи! Я всегда любила цветы повеселее — далии, астры, да, пожалуй, любые, кроме орхидей. А Джозеф покупал на торжества только их. Так радовался, когда дарил… Я никогда не признавалась, что они напоминают мне змей.

— Давай бусы. Положим на ночь в эту коробку, а утром я отвезу их обратно в банк, в сейф. Что это?

— Это не для драгоценностей… — Анна смутилась. В руках у нее была яркая жестяная коробка из-под карамели. А в коробке — волосы. Длинная рыжая коса.

Айрис вынула сияющую огнем и медью спираль, и она растянулась почти до колен.

— Мама, какие волосы! Какая красота! Я и забыла, какие они…

— …были давным-давно.

— Нет, не так уж давно. Помню, на мою свадьбу ты надела розовое платье. Ты вообще носила много розового, всех оттенков — редкое и смелое сочетание при рыжих волосах. На свадьбе никого красивей тебя не было. На меня никто и не смотрел — только на тебя.

— Айрис, не хочу тебя огорчать, но ты несешь несусветную чепуху! — возмутилась Анна. — Ты была прелестной невестой, как и положено невесте на собственной свадьбе.

Глаза Айрис наполнились слезами. Моя дочь смотрит на меня, и я точно знаю, о чем она думает. Словно лоб у нее прозрачный, и я читаю мысли — все до единой. Она вспоминает детство — свое и собственных детей — и чувствует себя виноватой, оттого что всегда любила Джозефа больше, чем меня. Я протягиваю руку, она кладет на нее свою, но мое прикосновение ей не нужно и неприятно. Так было всегда — уж не знаю почему. Она тоже об этом знает, но ничего с собой поделать не в силах. Как, допустим, не в силах вдруг разлюбить Тео.

В открытую дверь постучала Джанет:

— Можно? Мы с малюткой пришли к вам в гости.

Она положила ребенка Анне на колени. Анна протянула палец, и его тут же обхватила крошечная цепкая ручка. А глаза по-прежнему закрыты: веки, точно две хрупкие раковины. Какое же счастье быть молодой, дать жизнь такому существу!

Анну вдруг охватила паника. В голове какой-то провал! Она совершенно не может вспомнить, девочка это или мальчик. Господи, кто же родился у Джимми? Не помню, совсем не помню… Но спрашивать тоже нельзя — стыд-то какой! Они решат, что я выжила из ума, а я — слава Богу! — в уме, пока в уме, хотя мы с Богом отлично знаем, что сосуды стали совсем хрупкие и склероз развивается не по дням, а по часам. И очень жаль, потому что в остальном голова ясная, даже яснее, чем прежде.

— А ребеночек не слишком худой? — Она отодвинула край пеленки. Приоткрылась розовая распашонка. Девочка. Ну конечно. Моя правнучка.

— Мама, врачи теперь не велят их раскармливать. Ты же слышала.

Ребекка — вот как ее зовут. Ребекка Руфь, в честь двух бабушек Джанет. Жаль, Руфь не дожила до ее рождения. Вот уж извивы судьбы: у нас с Руфью общая правнучка. Хорошее имя. К счастью, они не нарекли ее каким-нибудь глупым именем, вроде Джуд вместо Джудит или Глория, в которую почему-то вставляют в середину «й». Глорийя! Тьфу, противно… Ребекка Руфь, ты только вошла в этот мир, а я его скоро покину. Мы совпадем не больше, чем на несколько лет. Но я бы хотела пожить еще — чтобы ты успела чуть-чуть меня запомнить… А зачем? Откуда такое тщеславие?

Но я единственное, последнее связующее звено. Я объединяла сегодня всех, кто сидел за столом: Рейнальдо и Раймундо, Филиппа, Джанет… Далекого Стива… Вот моя ладонь. Неужели и впрямь какие-то клетки, частицы меня перешли этому младенцу? Жаль, я совсем не знаю биологии. И вообще хотелось бы знать как можно больше. Обо всем. А то, что доведется узнать ей, Ребекке Руфи, мне и не представить, не хватит воображения. Моя мама стояла когда-то на пороге, смотрела на звездное небо и мечтала о чудесном времени, когда всех девочек будут учить читать.

Да, все меняется. Впрочем, кое-что остается неизменным. Сегодня я сказала, что все мы связаны, скованы неразрывно. Сказала в утешение Тео, но это не выдумка. Так оно и есть. А если я не права — грош цена всему прочему в жизни. Только я права, знаю это наверняка. Все мы — ветви на семейном древе. И лишь у ствола мы черпаем силы, чтобы дать новые побеги, родить хороших детей, сделать мир счастливее. Может, по нынешним мудреным и запутанным временам это звучит чересчур просто. Но истина всегда проста, так уж ей полагается, верно?

Ох, до чего хочется пожить подольше: посмотреть, как поступит со своим талантом Филипп, как сложится дальше судьба Айрис, хотя моя помощь ей давно не нужна. Как же я вдруг умру и всех брошу? Я так переживаю! Глупая, глупая Анна, думаешь, они без тебя не справятся? Незаменимая Анна!

Малышка пошевелилась, сморщила личико.

— Давайте ее мне, — подскочила Джанет. — Пора кормить.

Анне пришла в голову неожиданная мысль.

— Надо нам с ней сфотографироваться. Пускай останется ей на память. Мало кто знает, как выглядела его прабабушка. Я, к примеру, всегда ужасно хотела хоть что-нибудь узнать о предках. Но было неоткуда. А фотографий не было и подавно.

— Завтра же утром вызовем фотографа, — подхватила Айрис. — Соберем всю семью, мальчиков из Мехико — все время путаю их имена… О, вот и Филипп. Ты сегодня чудесно играл!

— Нана, — деловито произнес Филипп, — я принес магнитофон. Надеюсь, ты не забыла? Мы с Наной решили записать для потомков историю ее жизни, — пояснил он Джанет. — Это я предложил. Она же всегда говорит про семью, семейные узы, поколения и вообще…

Анна всплеснула руками:

— Но я не знаю, что говорить! Никаких особенных событий в моей жизни не было. Все обычно, как у всех…

— Нана! Ты, что ли, передумала?

На нее вдруг накатила безмерная, бездонная усталость… Но в глазах у Филиппа такое разочарование. У него глаза моего отца: светлые, широко расставленные. И двигается, как он: немного неуклюже. Сможет ли Филипп представить, понять, какой жизнью жил его прадед, как тачал сапоги и выделывал конскую упряжь в далекой Польше? Для него это история, живописная, трогательная история. Как только меня не станет, мой отец умрет для него навсегда, потому что все мы умираем окончательно, когда уходят те, кто помнят наши лица и голоса. Сохранить бы чуть-чуть… самую малость…

— Нет, — сказала она. — Не передумала.

— Отлично! — Филипп на миг оторвался от магнитофона. — Нана, теперь сядь поудобнее и начни с самого начала.

С начала? Порой начало туманится, становится таким далеким, словно его и вовсе не было. А то вдруг наоборот — всплывает ярко, словно случилось сегодня утром. Вспоминается все: вкус, цвет, касание, запах. Воздух Европы напоен мягким, туманным ароматом. В Америке воздух свежий и терпкий. Прекрасная Америка. Мечтая о ней в детстве, Анна и вообразить не могла, сколько счастья и боли подарит ей эта щедрая и непростая страна.

— Говори все, что придет в голову, не важно как. Только постарайся вспоминать подряд, с самого раннего детства.

Захотелось рассмеяться, но мальчик смотрит так серьезно, так ждет ее рассказа.

— Расслабься, Нана. Начинай по моему сигналу.

Она закрыла глаза. Свет лампы пробивается сквозь веки красными узорами. Сплетены, как сосуды в теле, как ажурное кружево…

В памяти тоже все свалено воедино: в пестрый букет, в кучу обрывков цветной бумаги, которые вот-вот разметает ветром. Эрик, храбро идущий им навстречу по высокой траве. Двадцатилетний Мори на выдаче дипломов в Йеле и двухлетний Мори на кухонном полу с яблоком в руках. Тихая хрупкая девочка Айрис, уцепившаяся за руку Джозефа. Щебетание птиц над могилой Эрика. И шепот Джозефа: «Анна, ты такое чудо».

А еще раньше, вначале, — путаница, отдельные вспышки. Неужели я действительно помню, что у мамы была темно-синяя шаль в мелкий белый горошек? Неужели и впрямь помню ее голос, слишком низкий для женщины голос? Она читает молитву. «Благословен Ты, Господи, Царь Вселенной…» — звучало в доме моего детства, теплом доме с крепкими надежными стенами, который людям суждено искать всю жизнь и не обрести никогда.

— Нана, ты готова? Включаю.

— Я помню городок, местечко. Да, это хорошее начало, — произнесла она быстро и очень четко. — Он стоял на другом конце земли, не городок даже, а скорее деревушка, одна длинная грязная улица, которая сбегала к реке. Может, она и теперь там есть, не знаю. Но нас там давно уже нет. Вокруг отцовского дома был дощатый забор, а на кухне — большая черная плита. Помню обои в красный цветочек. И моя мама всегда пела.

Примечания

1

Позвольте заметить (фр.).

2

Начало стихотворения «Возрождение» знаменитой американской поэтессы, лауреата Пулитцеровской премии (1923) Эдны Сент-Винсент Миллей (1892–1950). (Здесь и далее примеч. переводчика.)

3

Бог мой! (нем.)

4

Всемирно известная еврейская благотворительная организация.

5

О мертвых ничего, кроме хвалы (лат.).

6

Да святится Имя Господне (иврит).

7

Здесь и далее: из стихотворения Э. Дикинсон «Неделя Валентина» (1850), перевод А. Кудрявицкого.

Content

Белва Плейн
БЕССМЕРТНИК

Книга первая ТЕРНИСТЫЕ ПУТИ

Книга вторая ПЕРЕМЕНЧИВЫЕ ВЕТРА

Книга третья РАВНИНЫ

Книга четвертая ГРОМ

Книга пятая ВСЕ РЕКИ ТЕКУТ В МОРЕ… Екклесиаст

Примечания