Эдит Уортон

В лучах мерцающей луны[1]

Часть первая

I

Месяц сиял для них — их медовый месяц — над водами озера, столь знаменитого романтическими восторгами по поводу его красот, что они очень гордились собой, когда им хватило смелости выбрать это место.

— Нужно или быть полностью лишенным чувства юмора, или, напротив, в исключительной мере обладать этим даром, как мы, чтобы отважиться на подобный эксперимент, — промолвила Сюзи Лэнсинг, когда они стояли, опершись на неизбежную мраморную балюстраду, и любовались волшебным ковром, раскинутым на воде у их ног небесным покровителем.

— Да… или иметь возможность на время поселиться на вилле Стреффорда, — уточнил ее муж, глянув сквозь ветви вверх на вытянутое невысокое бледное пятно, которое в лунном свете постепенно приобретало очертания белого фасада виллы.

— Да мы могли выбирать среди пяти мест. По крайней мере, если учитывать квартиру в Чикаго.

— Могли… ну не знаю!

Он накрыл ладонью ее руки, и от его прикосновения вновь вспыхнуло изумленное восхищение, которое в ней всегда вызывал его взвешенный взгляд на их авантюру… Она, как ей было свойственно, лишь добавила в своей ровной шутливой манере:

— Или без учета квартиры — ненавижу хвастать, — просто считая другие возможности: у Вайолет Мелроуз в Версале, на вилле твоей тетушки в Монте-Карло… и на болоте!

Она нарочно упомянула о болоте, с осторожностью, но тем не менее подчеркнуто, словно желая быть уверенной, что он не обвинит ее в высокомерии.

Но он только заметил:

— Бедный старина Фред!

И она беспечно повторила вслед:

— Да, бедняжка…

Он не отнимал своей руки, и в затянувшейся паузе, когда они молча стояли, объятые очарованием ночи, она чувствовала только поток тепла, перетекающего от ладони к ладони, подобно волшебной лунной дорожке, тянущейся внизу от берега к берегу.

Наконец Ник Лэнсинг заговорил:

— В Версале в мае было бы невыносимо: вся наша парижская компания узнала бы, что мы там, не прошло бы и двадцати четырех часов. И Монте-Карло исключен, поскольку все ожидали, что мы отправимся именно туда. Так что — при всем моем уважении к тебе — выбор Комо не требовал особых умственных усилий.

Его жена мгновенно с вызовом отразила это умаление ее способностей:

— Но чего мне стоило убедить тебя, что мы в состоянии пережить смехотворность Комо!

— Ну, я предпочел бы что-нибудь посдержаннее; по крайней мере, таково было мое мнение, пока мы не приехали сюда. Теперь вижу, что это место идиотское, если только не быть совершенно счастливым человеком, а так — оно ничем не лучше и не хуже других.

— И должна сказать, Стреффи обо всем позаботился к нашему приезду, — сказала она с блаженным вздохом. — Даже о сигарах — как думаешь, кто дал ему эти сигары? — И задумчиво добавила: — Тебе будет их не хватать, когда придет время уезжать.

— Послушай, давай не будем в такой вечер говорить об отъезде. Разве мы не вне времени и пространства?.. Наслаждайся ароматом цветов; что это, что-то из жасминовых? Стефанотис?

— Д-да. Наверное. Или гардении… Ой, светляки! Смотри… вон там, против всполоха лунного света на воде. Серебряные яблоки в золотой корзине…[2]

Они вместе подались вперед, от плеча до кончиков пальцев — одна плоть, глаза вперены в сверкающую рябь воды.

— В такой момент, — заметил Лэнсинг, — я могу вынести даже соловья…

Робкая трель взволновала магнолии за спиной, и в ответ долгий ласковый шепот из кроны густого лавра над головой.

— Немного поздно для них, конец весны: кончается брачная пора, как раз тогда, когда у нас только начинается.

Сюзи засмеялась:

— Надеюсь, когда придет наш черед, мы скажем друг другу «прощай» с такой же нежностью.

Ее муж хотел было ответить: «Они не говорят друг другу „прощай“, а только переходят к семейным заботам». Но так как последнее не входило ни в его, ни в ее планы, он лишь рассмеялся вслед за ней и крепче прижал ее к себе.

Весенняя ночь плотней сомкнула вокруг них свои объятия. Озеро постепенно успокоилось, и легкая рябь сменилась шелковой гладью, высоко над горами на усеянном мелкой россыпью звезд небе ночное светило из золотого стало белым. На другой стороне один за другим гасли огоньки маленького городка, и отдаленный берег превратился в полосу зыбкого мрака. Тихий ветер временами веял в лицо благоуханием садов; вот он пронес над водой огромного белого мотылька, словно лепесток магнолии. Соловьи умолкли, и в наступившей тишине внезапно настойчиво зазвучало журчание фонтана за домом.

— Мне подумалось, — проговорила Сюзи, и ее голос прозвучал мечтательно-томно, — это могло бы продолжаться хотя бы год.

Муж воспринял ее слова без малейшего удивления или неодобрения; его ответ свидетельствовал о том, что он не только понял ее, но что его мысль работала в том же направлении.

— Ты имеешь в виду, — спросил он, помолчав, — не рассчитывая на жемчуга твоей бабушки?

— Да… не рассчитывая.

Он на секунду задумался, а затем приглушенно прошептал:

— Скажи мне еще раз, каким образом это у нас получится.

— Тогда давай сядем. Нет, мне больше нравится на подушках.

Он вытянулся на плетеном лонгшезе, а она свернулась калачиком на кипе лодочных подушек и прислонилась головой к его колену. Подняв глаза, она увидела прямо над собой залитое лунным светом, словно серебряное с черненым рисунком платановых ветвей, небо. Все вокруг дышало покоем, красотой и постоянством, и ощущение разлитого вокруг счастья стало столь пронзительным, что было почти облегчением вспоминать о бурной истории с чеками и предложениями одолжить денег, что обеспечило им его хрупкую возможность.

— Люди состоятельные не могут чувствовать этого счастья, — задумчиво проговорила Сюзи, глядя сквозь густые ресницы на лунный свет.

Люди состоятельные всегда были чудовищами для Сюзи Бранч; ничего для нее не поменялось и когда она стала Сюзи Лэнсинг. Она ненавидела их, ненавидела вдвойне, как естественных врагов человечества и как людей, рядом с которыми нельзя было расслабиться ни на миг. Бóльшая часть ее жизни проходила среди них, она знала почти все, что следовало о них знать, и судила о них с презрительной ясностью, основанной на чуть ли не двадцатилетней зависимости от них. Но в настоящий момент враждебности в ней поубавилось не только по причине смягчающего влияния любви, но и потому, что она добилась от этих самых людей больше — да, намного больше, — чем она и Ник в своих самых безрассудных замыслах даже надеялись получить.

— В конце концов, всем этим мы обязаны им! — в задумчивости проговорила она.

Ее муж, предавшись разнеживающему блаженству ночи, не стал повторять свой вопрос; но ее не оставляла мысль, которую он этим вопросом пробудил. Год — да, теперь она была уверена, что при небольшом умении распорядиться обстоятельствами это могло бы длиться целый год! Под «этим» подразумевался их брак, их жизнь вместе, и вдалеке от зануд и надоед, — дружеским союзом, в котором оба они давно предполагали сиюминутное удовольствие, но, она во всяком случае, никак не более глубокое согласие душ.

Это случилось в какую-то из первых их встреч — среди пестрой публики на одном из обедов, которые Фред Джиллоу пытался представлять «литературными», — молодой человек, оказавшийся за столом рядом с ней и о котором она смутно слышала, будто он «пишет», вообразился ей в качестве некой прихоти, которою Сюзи Бранч, наследница, возможно, могла бы себя побаловать в виде исключительного безумства. Сюзи Бранч, беднячка, любила представлять, как этот ее предполагаемый двойник будет тратить на него свои миллионы: среди ее главных претензий к богатым друзьям было то, что те распоряжались своим богатством столь бездарно, без фантазии.

«Я скорее предпочла бы иметь мужа, чем паровую яхту!» — подумала она в конце разговора с молодым человеком, который занимался писательством, но который, как ей сразу стало ясно, еще не написал и вряд ли когда напишет нечто такое, что принесет ему славу и позволит предложить своей жене что-нибудь дороже простой лодчонки.

«Своей жене! Будто он вообще может содержать жену! Потому как он не из тех, за кого выходят замуж даже ради яхты». Несмотря на свое прошлое, Сюзи в достаточной степени сохранила внутреннюю независимость, чтобы заметить скрытые признаки этого качества в характере других, а также импульсивно приписывать его тем особам противоположного пола, которым случалось вызвать ее интерес. Она испытывала искреннее презрение к людям, гордившимся тем, что, на ее вкус, должны были бы лишь стоически переносить. Сама она намеревалась в итоге выйти замуж, потому что нельзя вечно обхаживать богачей; но собиралась подождать, пока не найдет кого-нибудь, максимально со средствами и хотя бы минимально компанейского.

Она сразу поняла, что молодой Лэнсинг точно не из их числа: бедный, насколько только возможно, и, насколько только возможно, компанейский. И потому решила видеться с ним так часто, как позволит ее суматошная и путаная жизнь; и это ей вполне удавалось устраивать благодаря своей находчивости. До конца той зимы они сталкивались постоянно; настолько постоянно, что миссис Фред Джиллоу однажды внезапно и резко дала ей понять, что она «делает из себя посмешище».

— Ах… — ответила Сюзи долгим вздохом, честно глядя в подкрашенные после слез глаза подруги и покровительницы.

— Да! — вскричала Урсула Джиллоу, разрыдавшись. — Пока ты не вмешалась, Ник обожал меня… я, конечно, не хочу упрекать тебя… но когда думаю…

Сюзи промолчала, не найдя слов. Да и что она могла возразить, если подумать? Платье, что на ней, — подарок Урсулы; авто Урсулы отвезло ее на банкет, с которого они обе возвращались. Она рассчитывала провести наступающий август с четой Джиллоу в Ньюпорте… и единственной альтернативой было отправиться в Калифорнию с Бокхаймерами, у которых прежде отказывалась даже обедать.

— Конечно, то, что ты себе вообразила, — это полный вздор, Урсула; а что касается моего вмешательства… — Сюзи помедлила в нерешительности, потом пробормотала: — Но если это хоть сколько-то тебя успокоит, постараюсь встречаться с ним реже… — И исторгла вздох глубочайшей покорности в ответ на соленый от слез поцелуй Урсулы…

Сюзи Бранч по-мужски относилась к данному слову; и на следующий день она надела шляпку, которая более всего была ей к лицу, и разыскала молодого мистера Лэнсинга в его номерах. Она намеревалась сдержать обещание, данное Урсуле; но при этом ей хотелось выглядеть как можно лучше.

Она знала, когда его скорее всего можно застать дома, поскольку он был занят тоскливой работой над популярной энциклопедией (буквы от «V» до «X») и сказал ей, какие часы посвящал этому ненавистному занятию. «О, если бы только это был роман!» — подумала она, поднимаясь по темной лестнице; но тут же ей пришло в голову: будь это роман из тех, что ей хватало терпения прочесть, возможно, автор заработал бы на нем не намного больше, чем на энциклопедии. Мисс Бранч смотрела на литературу со своей колокольни…

Квартира, куда мистер Лэнсинг впустил ее, была намного чище, но не намного светлей лестницы. Сюзи, зная, что он помешан на восточной археологии, представляла себе, что он живет в голой комнате, украшенной единственно образцами древней китайской бронзы безупречных форм или драгоценными черепками азиатских керамических сосудов. Однако в глаза бросалось блистательное отсутствие подобных вещей и попытки как-то приукрасить пристойную бедность комнаты, служившей одновременно спальней и гостиной.

Лэнсинг встретил посетительницу с искренней радостью и явным равнодушием к тому, что она могла подумать о его жилище. Он, казалось, думал только о том, как ему повезло увидеть ее в день помимо уговоренного. И Сюзи еще больше огорчилась, что нужно исполнять обещание, и была рада, что надела самую хорошенькую шляпку; и несколько мгновений она молча смотрела на него из-под затеняющих глаза полей.

Как ни горяча была их обоюдная симпатия, Лэнсинг никогда не говорил ей слов любви; но это не могло удержать его посетительницу, в чьей манере было изъясняться откровенно, когда не было причин, житейских или денежных, о чем-то умалчивать. Поэтому вскоре она рассказала, что вынудило ее прийти к нему; досадно, мол, но вы должны понять. Урсула Джиллоу ревнива, и им придется прекратить встречи.

Взрыв смеха, который вызвали у него ее слова, прозвучал для нее как музыка; поскольку она, в конце концов, боялась, что он, возможно, посвящает Урсуле столько же времени, сколько работе над энциклопедией.

— Но, даю слово, это какая-то безумная ошибка! Во-первых, даже не верится, что она имела в виду меня… — запротестовал он; но Сюзи, которой его реакция вернула способность рассуждать здраво, остановила его:

— Можешь быть уверен, в подобных случаях Урсула выражается ясно и определенно. И не имеет никакого значения, что при этом думаешь ты. Главное для нее — это во что верит она сама.

— Как так! Мое слово тоже ведь кое-что значит, разве нет?

Сюзи обвела комнату медленным и задумчивым взглядом. Ничего, абсолютно ничего не свидетельствовало о том, что он когда-нибудь располагал лишним долларом — или принимал подарки.

— А по мне — так ничего не значит, — наконец проговорила она.

— Что ты имеешь в виду? Я свободен как ветер?..

— Я — нет.

Он задумался.

— Ну, тогда, конечно… Просто это кажется немного странным, — сухо добавил он, — что в таком случае возражение исходит от миссис Джиллоу.

— А не от моего жениха-миллионера? О, никакого жениха у меня нет; в этом смысле я свободна так же, как ты.

— Тогда… Может, нам просто и дальше оставаться свободными?

Сюзи озабоченно нахмурилась. Все оказывалось намного трудней, чем она предполагала.

— Я сказала, что свободна только в этом смысле. Я не собираюсь замуж, — полагаю, и ты не собираешься жениться?

— Боже, нет, конечно! — с жаром воскликнул он.

— Но это не всегда подразумевает полную свободу…

Он возвышался над ней, опершись локтем на уродливую черную мраморную арку, обрамляющую холодный камин. Подняв глаза, она увидела, как напряглось его лицо, и покраснела.

— Ты пришла затем, чтобы сказать мне это? — спросил он.

— О, ты не понял… и не знаю почему, ведь мы так давно вращаемся в одном кругу. — Она порывисто встала и положила ладонь на его руку. — Я очень хочу, чтобы ты помог мне!..

Он даже не пошевелился и не прикоснулся к ее ладони.

— Помог тебе объяснить мне, что бедная Урсула — это лишь предлог, но что есть кто-то, кто по той или иной причине действительно имеет право быть недовольным тем, что мы встречаемся слишком часто?

Сюзи нетерпеливо рассмеялась:

— Ты говоришь как герой романа — такого, какие обычно читала моя гувернантка. Во-первых, я никогда не признаю над собой такого рода права, как ты это называешь, — никогда!

— Какого же рода право ты признаёшь? — поинтересовался он, и лоб его разгладился.

— Ну… такого, какое, наверное, ты признаёшь за твоим издателем. — (Он театрально рассмеялся.) — Можешь называть это деловым правом, — настаивала она. — Урсула много делает для меня: я полгода живу за ее счет. Это платье, которое сейчас на мне, — ее подарок. Ее авто отвезет меня сегодня вечером на обед. Следующее лето я собираюсь провести с ней в Ньюпорте… В ином случае придется ехать в Калифорнию с Бокхаймерами — так что прощай!

Неожиданно разразившись слезами, она выскочила из квартиры и сбежала по трем крутым лестничным пролетам прежде, чем он сумел остановить ее, — хотя, если подумать, она что-то не помнила, чтобы он сделал такую попытку. Она помнила только, как долго стояла на углу Пятой авеню в резком блеске зимы, ожидая, когда образуется просвет в потоке авто с модницами внутри, и говорила себе: «В конце концов, можно пообещать Урсуле… и продолжать видеться с ним…»

Однако, когда Лэнсинг на другой день написал ей, умоляя о встрече, она ответила вежливым, но твердым отказом; а вскоре сумела получить приглашение поехать на две недели в Канаду покататься на лыжах, а затем во Флориду на шесть недель, пожить в плавучем доме…

Когда в своем погружении в прошлое она дошла до воспоминания о Флориде, вызванного видением вод в сиянии луны, благоуханием магнолии и нежным ветерком, она отдалась сладостной безмятежности ночи и дремота легким крылом коснулась ее век. Да, был один скверный момент, но он уже в прошлом, а она сейчас здесь, спокойная и блаженствующая, вместе с Ником; это на его колене покоится ее голова, и впереди у них год… целый год…

— Не считая жемчугов, — пробормотала она, смыкая веки…

II

Лэнсинг бросил окурок Стреффордовой дорогой сигары в озеро и склонился над женой. Бедное дитя! Уснула… Он выпрямился и поднял глаза к залитому серебристым светом небу. Как странно, как невыразимо странно было думать, что это льется свет его медового месяца! Год назад, если бы кто предсказал, что он отважится на такое приключение, он ответил бы просьбой отправить его в сумасшедший дом при первых же симптомах…

В душе он до сих пор не сомневался, что это приключение — чистое безумство. Хорошо Сюзи напоминать двадцать раз на дню, как блестяще они провернули это дело, — почему же ему беспокойно? Как ни дальновидна она и как ни счастлив он сейчас, по здравом рассуждении их надежды на будущее совершенно неосновательны. И, сидя у озера ясной летней ночью с Сюзи, которая дремала, приклонив голову к его колену, он пытался припомнить те успешные шаги, которые в итоге привели их к вилле Стреффи на берегу озера.

Что касается Лэнсинга, для него это началось, несомненно, в то время, когда он вышел из стен Гарварда с твердым решением ничего не упустить, все изведать. Есть вечнозеленое Дерево Жизни, Четыре Реки текут от его подножия;[3] и в воды каждой реки он намеревался спустить свой малый челн. По двум из них он уплыл не очень далеко, в третьей едва не увяз в иле; но четвертая привела его в самое сердце чуда. Это была река его живого воображения, его неистощимого интереса ко всем формам прекрасного, необычного и безрассудного. По этой реке в крепком малом челне своей бедности, своей безвестности и независимости он совершил несколько замечательных путешествий… И потому, когда Сюзи Бранч — которую он разыскивал во время сезона в Нью-Йорке, видя в ней самую прелестную и занятную девушку из находившихся в поле его зрения, — удивила его противоречивым сочетанием в ней современного чувства практической целесообразности и старомодного понятия честности, он ощутил неодолимую тягу затеять еще одно плавание в неизведанное.

Существенно важным в этом приключении было, после ее короткого визита к нему, сдержать слово и не пытаться увидеться с ней. Хотя ее откровенность и не побудила его последовать ее примеру, все же понимание ее трудностей вызвало в нем сочувствие. Он знал, на какой тонкой ниточке висит признание обществом человека, у которого ни гроша за душой, и каким ужасным насмешкам подвергается девушка, подобная Сюзи, становясь жертвой людских прихотей и причуд. Его трудности, как и ее, отчасти состояли в том, что, дабы получить желаемое, так часто приходилось делать то, что было им в тягость. Но держать обещание оказалось тоскливей, чем он ожидал. Встречи с Сюзи Бранч превратились в восхитительную привычку, разнообразившую жизнь, в основном рутинную, и с исчезновением девушки ему неожиданно стало ясно, что возможности в этом смысле все больше сужаются. Многое из того, что прежде необычайно занимало его, теперь занимало меньше или вообще оставляло равнодушным: добрая часть его чудесного мира съежилась до картинки в деревенском кинетоскопе. А то, что еще сохраняло свою притягательную силу — далекие путешествия, наслаждение произведениями искусства, незнакомые обстановка и общество, — становилось все менее достижимым. Лэнсинг вечно жил на жалкие гроши; львиную долю средств он потратил, когда впервые безоглядно бросился в жизнь, и лучшее, что могло ждать его впереди, — это плохо оплачиваемая работа литературного поденщика к зрелым годам, перемежаемая короткими и экономными каникулами. Он знал, что умнее многих, но давно пришел к заключению, что его таланты не имеют спроса на рынке. Тоненькая книжечка сонетов, которую ему по дружбе напечатал знакомый издатель, разошлась в количестве всего семидесяти экземпляров; и хотя его эссе «Китайские влияния в древнегреческом искусстве» вызвало непродолжительный интерес публики, результатом скорее были полемическая корреспонденция и приглашения на обед, нежели реальный доход. Словом, казалось, что нет никакой надежды на то, что он когда-то сможет обеспечить себя материально, и бесперспективность будущего заставила его все выше ставить дружбу, которою его дарила Сюзи Бранч. Не говоря уже об удовольствии видеть и слушать ее — наслаждаться тем в ней, что другие с меньшим пониманием, но столь же высоко ценили, — он чувствовал, что между ними существует своего рода взаимное притяжение людей, не по годам терпимых и ироничных. Оба в ранней юности раскусили мир, в котором им случилось жить: они знали, чем именно должны платить за подобную привилегию и по каким причинам, и общность этих причин была завершающим штрихом их тесных дружеских отношений. И вот из-за какого-то ревнивого каприза раздосадованной глупой женщины, перед которой он ощущал вины не больше, чем любой молодой человек, расплачивавшийся любезностью за вкусные обеды, он был лишен самой совершенной дружбы, какую когда-либо знал…

Он продолжал блуждать мыслью в прошлом. Вспоминал долгую тоскливую весну в Нью-Йорке после разрыва с Сюзи, изматывающую скуку последних статей для энциклопедии, вялые размышления о том, как подешевле и не слишком скучно провести лето; и неожиданную, удивительную удачу, когда он с неохотой и в последнюю минуту принял предложение бедняги Ната Фалмера провести выходные у них в Нью-Гэмпшире среди девственной природы и обнаружил там Сюзи — Сюзи, которую он даже не подозревал в знакомстве с кем-нибудь из Фалмеров.

Она держалась безупречно — и он тоже, — но оба явно были очень рады встрече. А потом было неловко находиться с ней вместе в доме Фалмеров, далеко не таком большом и роскошном, в каких они привыкли гостить, — тесном коттедже, в котором хозяин вынужден был устроить себе мастерскую на веранде, хозяйка упражнялась в игре на скрипке в столовой, а пятеро вездесущих детей вопили, дудели и кидали головастиков в кувшины с водой, и обед, который подали не в четыре, а на два часа позже, соответственно был плох — поскольку повар-итальянец позировал для Фалмера.

Первой мыслью Лэнсинга было, что встреча с Сюзи в подобных обстоятельствах — действеннейший способ избавить их обоих от сожалений. Случай Фалмеров был ужасным наглядным уроком, демонстрирующим, что бывает с молодыми людьми, которые теряют голову; бедняга Нат, чьи картины никто не покупал, был в безнадежном застое как художник, а у Грейс в ее двадцать девять все уже было в прошлом, как у женщины, о которой люди говорят: «Помню времена, когда она была очаровательна».

Но самое странное, что Нат был как никогда приятным собеседником, а Грейс беззаботна и увлечена музыкой, и, несмотря на их растрепанность и неопрятность, на отвратительный обед и общую сумасшедшую обстановку, в их обществе было куда веселее, чем на пышных чинных вечеринках, на которых Сюзи и Лэнсинг вечно изнывали от скуки.

Было почти облегчением для молодого человека, когда на другой день мисс Бранч увлекла его в узкий коридор, чтобы сказать:

— Я больше не в состоянии выносить одновременно скрипку Грейс и клаксон маленького Ната. Давай выйдем прогуляемся до окончания их дуэта.

— Я дивлюсь, как они сами это выносят? — бесстыдно вторил он, поднимаясь вслед за ней по лесной тропинке позади дома.

— Может быть, стоит это выяснить, — ответила она с задумчивой улыбкой.

Но он оставался непоколебим в своем скептицизме:

— О, еще год или два, и они разорятся окончательно!.. Ты знаешь, что его картины никогда не будут продаваться. Он даже не сможет их нигде выставить.

— Полагаю, ты прав. А она никогда не сможет извлечь какую-то пользу из своей музыки.

Они поднялись на поросший соснами холм, высоко поднимавшийся над выступом, на котором примостился дом. Во все стороны простерся пустынный пейзаж с бесконечными однообразными лесистыми холмами.

— Только подумаю, каково торчать тут круглый год!.. — простонал Лэнсинг.

— Понимаю тебя. В таком случае думай о том, как путешествуешь по миру с кем-нибудь несносным!

— О боже, да! Например, как ездил в Индию с семьей Мортимера Хикса. Но другого такого шанса мне не представилось бы, и что тут, черт побери, сделаешь?

— Хотела бы я знать! — вздохнула она, думая о Бокхаймерах.

Он повернулся и посмотрел на нее:

— Знать что?

— Ответ на твой вопрос. Что делать, когда видишь обе стороны проблемы? Больше того, все ее возможные стороны?

Они присели под соснами на вершине холма, но Лэнсингу, завороженному движением на ее щеке тени густых ресниц, было не до любования пейзажем, расстилавшимся у их ног.

— Ты имеешь в виду, что Нат и Грейс все же достигли идеала?

— Как я могу утверждать такое, когда сказала тебе, что вижу все стороны? Конечно, — поспешно добавила Сюзи, — я не смогла бы прожить, как живут они, и недели. Но удивительно, насколько мало это заботит их.

— Безусловно, Нат никогда не был так блистателен. А она ему не уступает и даже превосходит. — Она задумалась. — Мы им помогли, смею сказать.

— Да — или они нам. Интересно чем?

После этой фразы — помнилось, они долго сидели молча — он взорвался мальчишеским негодованием против тирании существующего порядка вещей, вслед за чем неожиданно страстно вопросил, почему, раз уж ни он, ни она не могут изменить этот порядок, раз оба они имеют привычку воспринимать факты такими, как есть, они, глупцы, не воспользуются шансом обрести счастье единственно доступным им способом. Он не помнил, чтобы Сюзи дала на этот вызывающий вопрос какой-нибудь определенный ответ; но после новой паузы, когда весь мир сосредоточился в неожиданном поцелуе, он услышал, как она задумчиво и еле слышно пробормотала: «Не думаю, чтобы кто-то пытался проделать такое; но мы можем попробовать…» И тут же изложила ему план этого самого рискованного эксперимента, который они с тех пор проводят.

Она начала с того, что не желает никакого тайного счастья; и с обычной своей бесстрастной рассудительностью изложила, по каким причинам. Во-первых, когда-то ей нужно выходить замуж, и, заключив сделку, она намерена честно держать слово; а во-вторых, если говорить о любви, она никогда не ответит взаимностью человеку, которым не будет по-настоящему увлечена, и, если когда-нибудь жизнь подарит ей такое счастье, она не желает лишаться хотя бы части этого чуда из-за необходимости лгать, интриговать и хитрить.

— Слишком много я видела таких случаев. Половина женщин, которые, как я знаю, имели любовников, заводили их ради удовольствия таиться и лгать об этом; но другая половина была несчастна. Я буду несчастна.

Тут-то она и поделилась своим планом. Почему бы им не пожениться; принадлежать друг другу открыто и честно хотя бы короткое время и с ясным пониманием того, что, как только любому из них представится случай сделать лучшую партию, он или она будут немедленно освобождены от обязательств? Закон их страны способствует подобным обменам, и общество начинает относиться к ним так же снисходительно, как закон. Излагая свою идею, Сюзи все больше воодушевлялась и принялась объяснять, какие перед ними открываются бесконечные перспективы.

— На самом деле мы в известной степени больше помогали бы друг другу, чем мешали, — горячо убеждала она. — Мы оба прекрасно знаем свет; что не видит один, может заметить другой, — я имею в виду, в смысле возможностей. И потом, это будет для них нечто новенькое, когда мы станем супружеской парой. Мы с тобой оба необычайно популярны — почему не признать это откровенно! — и для устраивающих обеды будет благословением рассчитывать на пару, в которой оба интересны обществу. Да, я действительно верю, что нас ждет вдвое больший успех, чем тот, которым мы пользуемся сейчас; по крайней мере, — добавила она с улыбкой, — если его есть куда увеличивать. Не знаю, что ты испытываешь, ведь популярность мужчины не столь недолговечна, как популярность девушки, но знаю, моя вновь возродится, когда я предстану в качестве замужней дамы. — Она отвернулась и, глядя на протяженную долину у ее ног, тихо добавила: — И я хочу, хотя бы на недолгое время, почувствовать, что в моей жизни есть что-то свое — что-то не заемное, не чужое, вроде маскарадного костюма, или авто, или манто для выездов.

Поначалу предложение Сюзи показалось Лэнсингу столь же безумным, сколь восхитительным: оно ужасно напугало его. Но ее доводы были неопровержимы, ее изобретательность неистощима. Она спросила: приходило ли когда-нибудь ему в голову такое? Нет, не приходило. А она над этим думала; и не будет ли он так добр не перебивать ее? Во-первых, свадебные подарки. Она имеет в виду драгоценности, авто, серебряный обеденный сервиз? Ничего подобного! Она видит, что он не задумывался над этим вопросом по-настоящему. Чеки, мой дорогой, ничего, кроме чеков, — она все продумала: наверное, она может рассчитывать чеков на пятьдесят, и полагает, что он сможет собрать еще сколько-нибудь? Конечно, все это будут просто деньги на мелкие расходы! Потому что о том, где жить, заботиться не придется: он сам это увидит. Люди всегда рады предоставить свои дома новобрачным. Будет так интересно ездить и осматривать их: так романтично и весело. Все, что от них потребуется, — это соглашаться пожить по очереди то в одном месте, то в другом: растянуть медовый месяц на год! Чего он боится? Или сомневается, что они будут настолько счастливы, что захотят оставаться вместе? И вообще, почему хотя бы не попробовать — обручиться, а там будет видно? Даже если она не права и ее план провалится, это ведь очень мило — просто представить, что они будут счастливы месяц или два, не так ли?

— Я себе часто такое представляю, — сказала она в заключение, — но представлять это с тобой — совершенно другое дело…

Так все началось и вот к чему привело: к этим грезам на озере. Какими бы фантастически немыслимыми ни казались ее предвидения, все они сбылись. Если и были определенные звенья в цепочке событий, которые Лэнсинг не смог проследить, — некие меры и ухищрения, еще нуждавшиеся в дальнейшем выяснении, что ж, о них он лениво решил расспросить ее когда-нибудь потом; а пока все это стоит того, чем они уже расплатились, и всяческих кар, которые еще могут обрушиться на него в будущем, — сидеть здесь, блаженствуя в тишине, ее голова покоится на его колене, и быть объятым радостью, как безмолвный мир — лунным светом.

Он наклонился и поцеловал ее. Прошептал:

— Просыпайся, пора идти спать.

III

Через несколько часов их месяц на Комо подойдет к концу. До последнего момента они надеялись продлить пребывание на вилле; но при всей своей любезности Стреффи не мог дольше оставлять ее в их распоряжении, поскольку ему удалось сдать ее за невероятную плату каким-то отвратительным бахвалам, которые настаивали на вселении в согласованный срок.

Оставив на рассвете теплый бочок Сюзи, Лэнсинг спустился к воде — понырять напоследок; и сейчас в прозрачном свете плыл к берегу, глядя на сад, полный цветов, длинный низкий дом с кипарисовой рощей позади него и окно, за которым еще спала жена. Прошедший месяц был прекрасен, и их счастье — редкостным и фантастически совершенным, как этот вид перед его взором. Он окунулся подбородком в искрящуюся мелкую волну и вздохнул по недолго продолжавшемуся блаженству…

Так не хотелось расставаться с этой благополучной жизнью, но и следующий этап обещал быть едва ли менее восхитительным. Сюзи оказалась волшебницей: все, что она предсказывала, осуществилось. В приглашениях не было недостатка; казалось, со всех сторон к ним устремляются ангелы, неся разнообразные дары, от piano nobile[4] в Венеции до загородного дома в Адирондакских горах. Сейчас они склонились в пользу Венеции. Помимо других соображений, рискованно было тратиться на путешествие через Атлантику; так что они направлялись на Джудекку, в палаццо Нельсона Вандерлина. Они сошлись на том, что по практическим соображениям зимой будет мудрей вернуться в Нью-Йорк. Так они будут оставаться на виду, а возможно, им откроются и новые возможности; конечно, у Сюзи уже была на уме удобная квартирка, и она была уверена, что кузину-кочевницу (если тактично поговорить с ней и уверить, что они не перетрудят ее кухарку) вполне можно будет склонить предоставить ее жилье на время в их распоряжение. Пока же не было настоятельной нужды строить планы; и если существовало какое-то искусство, которым молодой Лэнсинг овладел в совершенстве к своим двадцати восьми годам, так это искусство жить исключительно настоящим, не заботясь о дне завтрашнем…

Если в последнее время он пытался заглядывать в будущее пристальней, чем ему было свойственно, то только из-за Сюзи. Когда они поженились, он намеревался относиться к ней так же по-философски, как к себе; и он знал, что ее больше всего возмутило бы, если бы он увидел в их союзе причину для тревожных размышлений. Но с тех пор как они стали жить вместе, она бегло поведала ему о своем прошлом, и это пробудило в нем злое желание беречь и защищать ее будущее. Ему невыносимо было думать, что такой тонкой душе вечно придется смиряться с теми компромиссами, из которых состоит их несчастная жизнь. Что до него самого, то ему это было совершенно безразлично: для себя он составил приблизительный кодекс правил, краткий набор «можно» и «нельзя», который в огромной степени упрощал дело. Были вещи, которые человек терпит ради конкретных, ясных и недостижимых иным способом целей; но были и такие, на которые он не согласился бы ни за какую цену. Однако теперь он начал понимать, что для женщины все могло обстоять иначе. Искушение могло быть сильней, цена — много выше, грань между «можно» и «нельзя» — более изменчивой и менее отчетливой. Сюзи, в семнадцатилетнем возрасте оставшейся одной перед лицом мира и способной рассчитывать лишь на своего отца, безвольного мота, в определении этой нечеткой границы и в обстоятельствах, подталкивающих к тому, чтобы переступить ее, уберегло главным образом врожденное презрение к проявлениям человеческого безрассудства. «На подобную чепуху гробил жизнь» — таков был ее краткий комментарий по поводу преждевременной кончины родителя: будто она заранее признавала неизбежность саморазрушения человека ради чего-то, но решила твердо различать между тем, что стоило такой жертвы, а что не стоило.

Подобная философия поначалу восхищала Лэнсинга, но теперь начала пробуждать в нем смутные страхи. Прочная броня разборчивости оберегла ее от тех опасностей, которым она подвергалась в прошлом; но что, если другие, более коварные опасности найдут щель в этой броне? Есть ли в ее интуитивной способности проводить между ними различия что-то равное его собственному кодексу правил? Не может ли самое влечение к лучшему и редкостному стать причиной ее краха; и если на ее долю выпадет нечто серьезное, а не «чепуха», задумается ли она хоть на секунду пожертвовать собой ради этого?

Он был полон решимости соблюдать договоренность о том, что они никак не будут мешать друг другу в случае, если у кого-то из них появится, как они это именовали, лучший «шанс»; но что, если он не сможет ее отпустить, когда таковой появится у нее? Он хотел для нее самого лучшего, хотел страстно; но его представление о лучшем так незаметно, так неощутимо изменилось под влиянием их первого месяца, проведенного вместе.

Ленивые гребки медленно приближали его к берегу; но раннее утро было таким дивным, что, не доплыв нескольких ярдов до пристани, он ухватился за цепь лодки Стреффи и лег на воде на спину, вновь отдавшись видениям… Уезжать не хотелось; и несомненно, именно это нежелание побуждало к бесполезному самокопанию. В Венеции, конечно, будет восхитительно; но такого наслаждения, как здесь, они больше нигде не испытают. И к тому же у них есть только год благополучной жизни, и из этого года месяц уже прошел.

Он нехотя вылез на берег, прошел к дому и распахнул окно в прохладной пестрой гостиной. Уже заметно было, что в доме готовятся к отъезду. В холле — чемоданы, на ступеньках — теннисные ракетки; на лестничной площадке кухарка Джульетта обхватила обеими руками выскальзывающую сумку с кухонным скарбом, которая отказывается закрываться. От всего этого его охватило зябкое ощущение нереальности, словно прошедший месяц был актом пьесы и вот декорации убирают за кулисы, чтобы освободить место на сцене для нового акта, в котором он и Сюзи не принимают участия.

Когда он снова спустился, одетый и голодный, на террасу, где его ждал кофе, обычное приятное чувство покоя вернулось к нему. Сюзи поджидала его, свежая и веселая, с розой в вырезе платья и солнцем в волосах; голова ее была склонена над «Брадшо»,[5] но она махнула ему рукой, приглашая садиться, и через секунду подняла глаза и сказала:

— Да, думаю, мы как раз можем успеть на него.

— Успеть на что?

— На поезд, отходящий из Милана, — если отправимся на авто ровно в десять.

— Авто? Какое авто? — воззрился он на нее.

— Авто новых жильцов Стреффи. Он не сказал мне, как их зовут, а шофер говорит, что не может выговорить их фамилии. Во всяком случае, самого шофера зовут Оттавио; я с ним уже подружилась. Он прибыл вчера вечером, и, по его словам, они не приедут в Комо раньше сегодняшнего вечера. Он прямо ухватился за идею отвезти нас в Милан.

— Господи!.. — воскликнул Лэнсинг, когда она остановилась.

Она со смехом выскочила из-за стола:

— Это будут настоящие гонки; но я все устрою, если ты немедленно пойдешь и побросаешь последние вещи в свой чемодан.

— Да, но послушай… ты представляешь, во сколько это нам обойдется?

Она весело подняла брови:

— Конечно. Намного дешевле, чем стоили бы железнодорожные билеты. У Оттавио подружка в Милане, и он не видел ее полгода. Когда я об этом узнала, то поняла: он поедет туда во что бы то ни стало.

Очень умно с ее стороны. Он рассмеялся. Но почему он стал бояться даже самых безобидных подтверждений ее неизменной способности все «устраивать»? «Ну что ж, — подумал он про себя, — она права: малый наверняка поедет в Милан».

Наверху, спеша в свою гардеробную, он застал Сюзи в пышном облаке нарядов, которые она умело уминала в последний саквояж. Он никогда не видел, чтобы кто-нибудь еще паковался столь же ловко: то, как она терпеливо управлялась с вещами, не желавшими умещаться в чемодане, было символом того, как она пригоняла упрямые факты к своей жизни. «Когда стану богатой, — часто повторяла она, — ни за что не потерплю дуру-горничную возле моих чемоданов».

Когда он проходил мимо, она, порозовевшая от напряжения, посмотрела на него через плечо и вытащила из недр саквояжа коробку сигар:

— Дорогой, положи себе в карман пару сигар для Оттавио за услугу.

Лэнсинг опешил:

— Что, скажи на милость, ты делаешь? Это же сигары Стреффи?

— Упаковываю, конечно… Ты же не думаешь, что, оставляя их, он имел в виду этих людей? — Она посмотрела на него с искренним удивлением.

— Не знаю, кого он имел в виду, но они не наши…

Она продолжала удивленно смотреть на него:

— Не понимаю, к чему такая щепетильность. Сигары даже не его, не Стреффи… можешь быть уверен, ему их преподнес какой-нибудь пройдоха. И он ни за что не захотел бы передавать их кому-то другому.

— Вздор! Если они не его, то тем более они не мои. Пожалуйста, дай их сюда, дорогая.

— Как хочешь! Но, по-моему, напрасно; и разумеется, новым постояльцам не достанется ни одной… Садовник и любовник Джульетты позаботятся об этом!

Лэнсинг перевел взгляд с нее на волны кружев и муслина, из которых она вынырнула, как розовая нереида:

— Сколько коробок осталось?

— Только четыре.

— Распакуй их, пожалуйста.

Повисла вызывающая пауза, за время которой Лэнсинг успел с раздражением почувствовать несоразмерность своего гнева и причины, вызвавшей его. И это разозлило его еще больше.

Она протянула ему коробку:

— Остальные в твоем чемодане внизу. Он заперт, и ремни застегнуты.

— Тогда давай и ключ.

— Мы могли бы отослать их обратно из Венеции, не так ли? Замок на чемодане заедает: полчаса будешь возиться.

— Дай мне ключ, пожалуйста!

Она протянула ему ключ.

Он спустился вниз и предсказанные полчаса сражался с замком под озадаченным взглядом Джульетты и наблюдавшего за ним с порога с язвительной усмешкой шофера, который то и дело вежливо напоминал, как долго добираться до Милана. Наконец ключ повернулся, и Лэнсинг, с обломанными ногтями, весь потный, вытащил сигары и прошествовал с ними в пустынную гостиную. Большие букеты золотистых роз, срезанных им и Сюзи накануне, роняли лепестки на мраморный узор пола, бледные камелии плавали в высоких алебастровых вазах, стоящих между окнами, ветерок с озера веял неотступными ароматами сада. Никогда небольшой дом Стреффи так не походил на роскошное гнездышко. Лэнсинг положил коробки на столик и взбежал наверх собрать последние вещи. Когда он снова спустился вниз, жена, глаза которой сияли от удовольствия, сидела в наемной колеснице (вещи умело убраны в багажник), а Джульетта и садовник целовали ей руку и утирали безутешные слезы прощания.

«Любопытно, чем она их одарила?» — подумал он, прыгнув на сиденье рядом с ней, и авто помчало их мимо соловьиных зарослей к воротам.

IV

Вилла Чарли Стреффорда походила на птичье гнездо в розовом кусте. Палаццо Вандерлинов требовало более величественных аналогий.

Его обширность и великолепие казались Сюзи гнетущими. Высадка в полумраке у огромной мрачной лестницы, обед за тускло освещенным столом в зале под взглядами взирающих с потолка олимпийских богов, зябкий вечер в углу салона, где, должно быть, танцевали менуэты перед троном, — все это разительно отличалось от блаженной интимности Комо, как их неожиданное чувство разлада от душевного единения день еще назад.

Путешествие прошло очень весело: оба, Сюзи и Лэнсинг, слишком долго учились искусству сглаживать острые углы, так что им ничего не стоило не показывать друг другу огорчения от первой размолвки. Но в глубине души, невидимое, оставалось неприятное чувство; и сожаление оттого, что она была причиной этой размолвки, терзало грудь Сюзи, сидевшей в своей увешанной гобеленами спальне со сводчатым потолком, расчесывая волосы перед мутным зеркалом.

«Я думала, что мне нравится великолепие, но это уже слишком, какие-то нечеловеческие масштабы, — размышляла она, глядя на свою бледную руку, движущуюся в тусклой глубине зеркала. — Впрочем, Элли Вандерлин выше меня разве что на полдюйма, а уж чувства собственного достоинства в ней ничуть не больше моего… Может, оттого, что я ощущаю себя такой ужасно маленькой, дворец и кажется страшно огромным?»

Сюзи любила роскошь: среди окружающего великолепия она всегда чувствовала себя горделивой красавицей; она не помнила, чтобы прежде ее подавляло столь наглядное свидетельство богатства.

Она отложила щетку и оперлась подбородком о стиснутые ладони… Даже сейчас было совершенно непонятно, что побудило ее взять сигары. Она всегда глубоко признавала за достоинство свою врожденную щепетильность: когда мнение можно было обосновать, она вела себя необычайно свободно, но относительно вещей, о которых невозможно рассуждать логически, была странно упряма. И все же она взяла сигары Стреффи! Взяла — и в этом все дело, — взяла их для Ника, потому что желание доставить ему удовольствие, побаловать какими-то приятными, дорогими мелочами стало ее всепоглощающей заботой. Ради него она пошла на один из тех проступков, какие совершать ради себя считала неприемлемым; и поскольку он не сразу ощутил разницу, она не могла ему это объяснять.

Она со вздохом поднялась, тряхнула распущенными волосами и окинула взглядом огромную комнату, украшенную фресками. Горничная что-то говорила о письме, которое для нее оставила синьора; и действительно, оно лежало на бюро вместе с ее и Ника почтой; толстый конверт, надписанный детскими каракулями Эли и с подчеркнутым «Лично» в уголке.

«Наверное, черт возьми, что-то важное, она ведь так ненавидит писать», — задумалась Сюзи.

Потом надорвала конверт, и оттуда выпали четыре или пять писем, проштемпелеванных и скрепленных печатью. Все надписаны рукой Элли и адресованы Нельсону Вандерлину, эсквайру; на каждом в уголке стояла бледная надпись карандашом — номер и дата: одно, второе, третье, четвертое, с интервалом в неделю между датами.

— Господи!.. — ахнула она, все поняв.

Она упала в стоящее возле бюро кресло и долго глядела на пронумерованные письма. Между ними трепетал листок бумаги, исписанный почерком Элли, но она не притрагивалась к нему, прекрасно догадываясь, что там написано! Она, естественно, все знала о своей подруге, в отличие от бедного старины Нельсона. Но не могла вообразить, что Элли осмелится использовать ее таким образом. Невероятно… она и не представляла себе подобной низости… Кровь бросилась ей в лицо, она вскочила в гневе, готовая разорвать письма на мелкие клочки и швырнуть все в огонь.

В этот момент муж постучал в дверь между их комнатами; она сгребла письма и сунула их под блокнот промокательной бумаги.

— Ох, пожалуйста, не сейчас, дорогой, — откликнулась она. — Я еще не закончила разбирать вещи, тут у меня такой беспорядок. — Собрав бумаги и письма Ника, она подбежала к двери и сунула их ему через порог, одарив сияющей улыбкой. — Держи, это тебя развлечет.

Она вернулась к бюро, чувствуя слабость от стыда. Записка Элли валялась на полу: она нехотя наклонилась за ней, и одна за другой ожидаемые фразы набросились на нее.

«Долг платежом красен… Конечно, ты и Ник можете остаться на все лето… Платить вам ни за что не нужно — слуги получили распоряжение на сей счет… Если бы ты только была так добра и отправила эти письма сама… Это был мой единственный шанс за целую вечность; все тебе объясню при встрече. И самое позднее через месяц я вернусь за Клариссой…»

Сюзи поднесла письмо к лампе, чтобы удостовериться, правильно ли прочла фразу. За Клариссой! Значит, ребенок Элли здесь? Здесь, под одной крышей с ними, оставлен на их попечение? Она продолжила читать, кипя от ярости: «Бедняжка так радовалась, когда услышала, что ты приезжаешь. Я была вынуждена избавиться от ее отвратительной дерзкой воспитательницы, и, если бы не ты, девочка осталась бы совершенно одна среди множества слуг, которым я не слишком доверяю. Поэтому, умоляю, будь доброй с моим ребенком и прости, что оставляю ее на тебя. Она думает, что я уехала лечиться, и знает, что не должна говорить папе, что меня нет, потому что он только будет волноваться, подумав, что я больна. Ей совершенно спокойно можно доверять; ты увидишь, какой она умный ангел…» И дальше, в самом низу страницы, наискосок, в последнем постскриптуме: «Сюзи, дорогая, если хочешь ответить добром на добро, пусть твоим святым долгом будет никому ни о чем не говорить, даже Нику. И знаю, что могу рассчитывать, — ты же сотрешь номера с писем?»

Сюзи вскочила и швырнула записку миссис Вандерлин в огонь: потом медленно вернулась в кресло. У ее локтя лежали четыре роковых конверта, и теперь предстояло решить, что с ними делать.

Первой мыслью было уничтожить их немедленно — так она спасет и Элли, и себя. Но тогда ей придется завтра же съезжать, а это означает, что нужно в свою очередь известить Элли, чей адрес она напрасно искала в записке. Правда, возможно, нянька Клариссы знает, куда писать ее матери; вряд ли даже Элли могла уехать, не позаботившись о каком-то способе поддерживать связь со своим ребенком. Во всяком случае, этой ночью ничего уже не сделать, ничего, кроме как обдумывать детали их завтрашнего бегства и ломать голову над поиском нового приюта взамен того, от которого они отказывались. Сюзи не скрывала от себя, что очень рассчитывала на дом Вандерлинов на лето: такая возможность необычайно упрощала будущее. Она знала о щедрости Элли и была заранее уверена, что, пока они ее гости, единственное, что им придется оплачивать, — это изредка подарки слугам. А какая у них есть альтернатива? Она и Лэнсинг в бесконечных разговорах привыкли представлять, как проводят в праздности дни в лагуне, жаркие часы — на пляже Лидо, вечера, наполненные музыкой и мечтами, — на широком балконе над Джудеккой, и мысль, что придется отказаться от этих радостей и лишить их Ника, наполнила Сюзи яростью, еще более сильной оттого, что он сказал ей по секрету: когда они спокойно устроятся в Венеции, он «собирается писать книгу». В груди уже рождалась яростная решимость писательской жены защищать уединение мужа и облегчать его общение с музой. Это было отвратительно, просто отвратительно, что Элли Вандерлин заманила ее в такую ловушку!

Ну что же — ничего другого не остается, как откровенно рассказать обо всем Нику. Тривиальный случай с сигарами — сколь тривиальным он казался теперь! — продемонстрировал ей, каким Ник может быть твердым и бескомпромиссным. Она все расскажет ему утром, и они попытаются совместно найти выход: вера Сюзи в свою способность находить выход в любой ситуации была неистощима. Но тут она неожиданно вспомнила о заклинании миссис Вандерлин в конце ее записки: «Если хочешь ответить добром на добро, пусть твоим святым долгом будет ни слова не говорить Нику…»

Вот об этом как раз никто не имел права ее просить: если, собственно, слово «право» в какой-то степени применимо к этому клубку зол. Но факт остается фактом: что касается ответа добром на добро, она действительно была многим обязана Элли, и это первый случай, когда подруга требовала ответной платы. Больше того, Сюзи оказалась точно в таком же положении, как тогда, когда Урсула Джиллоу, пользуясь тем же доводом, обратилась к ней с просьбой отказаться от Ника Лэнсинга. Да, размышляла Сюзи, но Нельсон Вандерлин тоже был добр к ней; и щедрость Элли оплачивалась деньгами Нельсона… Своеобразное здание моральных правил Сюзи шаталось на своем основании, поскольку она искренне не знала, на что опереться честности среди такого множества предательств.

Сама глубина ее замешательства озадачивала Сюзи. Она и прежде оказывалась в «трудном положении», и несколько раз в таком, из которого действительно не было выхода! Оглядываясь на свое прошлое, она видела бесконечную сеть уступок и уловок. Но никогда прежде так остро не ощущала себя в ловушке, с кляпом во рту и связанной. Несколько неприятное чувство, оставленное эпизодом с сигарами, продолжало досаждать ей, а теперь еще это ужасное унижение наложилось на живую рану. Решительно за медовым месяцем у них начинался полынный…

Она глянула на дорожные часы с эмалью на своем туалетном столике — один из немногих свадебных подарков не в денежной форме, которые она согласилась принять, — и испугалась тому, что уже так поздно. Сейчас зайдет Ник; и неприятное ощущение в горле предупредило ее, что просто из-за нервозного состояния и раздраженности она может сболтнуть что-нибудь необдуманное. Старая привычка всегда быть настороже заставила ее еще раз оборотиться к зеркалу. Лицо бледное и измученное; быстро и умело придав ему с помощью косметики еще более утомленный вид, она пересекла покои и тихо открыла дверь в спальню мужа.

Он тоже сидел возле лампы, читая письмо, которое отложил, когда она вошла.

— Я очень устала, и голова ужасно болит, так что я пришла пожелать тебе доброй ночи.

Склонившись над ним через спинку стула, она положила руки ему на плечи. Он сжал ее ладони, но, когда откинул назад голову, чтобы улыбнуться ей, она уловила в его взгляде серьезное, почти отсутствующее выражение. Как будто впервые между их глазами опустилась тонкая вуаль.

— Мне так жаль, долгий день был для тебя, — рассеянно сказал он и прижался губами к ее рукам.

Судорожно сглотнув, она крепко обняла его и воскликнула:

— Ник! Прежде чем я уйду, ты должен дать честное слово, что понимаешь: я никогда бы не взяла сигар для себя!

Мгновение они одинаково серьезно смотрели друг на друга; затем обоих охватило неудержимое веселье, и взрыв хохота унес без остатка все терзания Сюзи.

Когда она проснулась наутро, солнце било между старыми парчовыми шторами и зайчики от ряби на Канале золотой мелюзгой роились на сводчатом потолке. Горничная только что поставила поднос на изящный инкрустированный столик возле кровати, и над подносом Сюзи увидела серьезное личико Клариссы Вандерлин. При виде маленькой девочки у Сюзи мгновенно развеялись последние остатки беспокойного сна.

Кларисса была маленькой для своих восьми лет: ее круглый подбородок едва доходил до чайного сервиза, а ясные карие глаза смотрели на Сюзи в просвет между корзинкой с тостами и чайной розой в старинной вазе венецианского стекла. Сюзи не видела ее два года, и за это время та, казалось, прошла путь от задумчивого ребенка до совершенно зрелой, опытной женщины. Девочка одобрительно смотрела на гостью матери.

— Я так рада вашему приезду, — произнесла она тоненьким приятным голоском. — Я вас очень люблю. Знаю, мне нельзя будет часто быть с вами; но вы хотя бы обращайте на меня внимание, хорошо?

— Обращать внимание! Да я на секунду не оставлю тебя без внимания, если будешь говорить такие приятные вещи! — засмеялась Сюзи и, потянувшись, привлекла к себе ребенка.

Кларисса улыбнулась и устроилась поудобней на шелковом покрывале:

— О, я знаю, что не должна всегда крутиться рядом, потому что вы молодожены; но не могли бы вы позаботиться, чтобы я могла постоянно кушать с вами?

— Как, бедняжка! Разве ты не всегда рядом?

— Не когда мама уезжает на это лечение. Слуги не всегда подчиняются мне: понимаете, я такая маленькая для своего возраста. Конечно, через несколько лет они будут вынуждены… даже если я не намного вырасту, — добавила она рассудительно. Протянула руку и коснулась нитки жемчуга на шее Сюзи. — Мелкий жемчуг, но очень хороший. Наверно, другие вы не берете с собой, когда отправляетесь в путешествие?

— Другие? Помилуй бог! У меня нет никаких других — и, вероятно, никогда не будет.

— Нет другого ожерелья?

— Вообще никаких других драгоценностей.

Кларисса внимательно посмотрела на нее.

— Это действительно правда? — спросила она, словно не представляла, что такое может быть.

— Ужасная правда, — призналась Сюзи. — Но, думаю, я тем не менее смогу заставить слуг подчиняться.

Этот вопрос, казалось, уже потерял интерес для Клариссы, которая продолжала очень серьезно изучать гостью.

— Вам пришлось расстаться со всеми вашими драгоценностями, когда вы развелись?

— Развелась?.. — Сюзи откинулась головой на подушки и засмеялась. — Что такое пришло тебе в голову? Ты разве не помнишь, что я даже не была замужем, когда ты видела меня в последний раз?

— Да, помню. Но это было два года назад. — Девочка обняла Сюзи за шею и нежно прижалась к ней. — Тогда, значит, вскоре собираешься? Обещаю, что никому не скажу, если не хочешь, чтобы об этом знали.

— Разводиться? Разумеется, нет! Почему тебе пришло такое в голову?

— Потому что вид у вас ужасно счастливый, — просто ответила Кларисса Вандерлин.

V

Это был довольно незначительный знак, но Сюзи отметила его про себя: в то первое утро в Венеции Ник вышел из дому, предварительно не зайдя к ней, чего прежде не бывало. Она долго оставалась в постели, болтая с Клариссой и ожидая, что дверь вот-вот откроется и появится муж; и когда, после ухода ребенка, вскочила и заглянула в комнату Ника, то увидела, что комната пуста, а короткая записка на его туалетном столике сообщала, что он вышел отправить телеграмму.

Он, как любовник или мальчишка, считал необходимым объяснить свое отсутствие; но почему было просто не зайти и сказать! Она интуитивно связала этот мелкий факт с тенью озабоченности на его лице вчера вечером, когда зашла к нему и застала поглощенным чтением письма; и, одеваясь, она продолжала гадать, что было в том письме и не была ли телеграмма, которую он побежал отправлять, ответом на него.

Но она так и не узнала об этом. Когда он вернулся, прекрасный и радостный, как утро, то не предложил никакого объяснения; а задавать лишние вопросы было не в ее правилах. Не только потому, что ее ревнивое отношение к собственной свободе сочеталось с равным уважением свободы других; она слишком долго лавировала среди рифов и мелей общества, чтобы не знать, как узок пролив, ведущий к душевному спокойствию, и давно решила следить, чтобы ее маленький корабль строго держался фарватера. Но этот случай засел в ее памяти, приобретя чуть ли не символическое значение, как поворотный пункт в ее отношениях с мужем. Не то чтобы отношения стали менее счастливыми, но теперь она ценила их, как прежде всегда ценила подобные радости, словно зыбкий островок в бурном море. Ее теперешнее блаженство было полным, как раньше, но ему грозило все то, что, как сама знала, она скрывает от Ника, и все то, что, как подозревала, Ник скрывает от нее…

Она раздумывала над этим как-то под вечер три недели спустя после их прибытия в Венецию. Время было предзакатное, и она сидела одна на балконе, любуясь тем, как косые лучи солнца, отражаясь от воды, плетут свой узор на фасадах старинных дворцов над своим пылающим отражением. Этот час она почти всегда проводила одна. Ник в конце дня писал — ему хорошо работалось, муза явно посещала его тогда, и обыкновенно он присоединялся к жене только на закате для поздней прогулки по лагуне. Как правило, она брала Клариссу в Джардино публико,[6] где благодарный ребенок послушно, но безразлично «играл», — Кларисса развлекалась, как свойственно детям ее возраста, но словно подчиняясь устарелой традиции, — и привозила обратно к уроку музыки, звуки которой сейчас неслись из дальнего окна.

Сюзи была чрезвычайно благодарна Клариссе. Если бы не девочка, ее гордость усердными трудами мужа временами могла отзываться легким ощущением, что ее бросили, забыли о ней; и поскольку усердие Ника было полнейшим оправданием их пребывания здесь и того, на что она пошла ради этого, она была благодарна Клариссе: ребенок помогал ей чувствовать себя менее одинокой. Больше того, Кларисса была второй половиной ее оправдания: в неменьшей мере из-за ребенка, чем из-за Ника, Сюзи промолчала, осталась в Венеции и раз в неделю ускользала из дому, чтобы отправить одно из пронумерованных писем Элли. Первый же день, прожитый в палаццо Вандерлинов, убедил ее в невозможности бросить Клариссу одну на попечение слуг. Последующие дни подтвердили, что у семи нянек дитя без глазу и что богатый ребенок подвергается опасностям, неведомым менее избалованным детям; но до сей поры подобные вещи были для нее просто уродливыми деталями в огромном и сложном узоре жизни. Теперь она обнаружила, что сама чувствует то, о чем прежде лишь судила со стороны: ненадежное счастье пришло к ней, обремененное новым состраданием.

Она размышляла об этом и о приближающейся дате возвращения Элли Вандерлин, о накопившихся подробностях, которые поведает той на ушко, когда заметила гондолу, повернувшую свой высокий нос к ступенькам под балконом. Она перегнулась через балюстраду, и высокий мужчина в поношенном платье, выпрыгивая из гондолы, посмотрел на нее и, радостно приветствуя, помахал старомодной панамой.

— Стреффи! — воскликнула она не менее радостно и бросилась встречать взбегавшего по ступенькам Стреффи, за которым следовал нагруженный багажом лодочник.

— Надеюсь, у вас все в порядке? Элли сказала, что я могу приехать, — шумно объяснил он, — и я собираюсь занять свою обычную зеленую комнату, где панели с попугаями, потому что там вся мебель уже в ужасных пятнах от моего эликсира для волос.

Сюзи сияла от удовольствия — чувства, которое друзья всегда испытывали от общения со Стреффи. Все они сходились во мнении, что нет в мире другого человека и вполовину такого ужасного, неряшливого и очаровательного, как Стреффи; такого, в ком сочетались бы столь откровенное самолюбие и невозмутимое добродушие; кто так хорошо знал бы, как заставить вас поверить, что он мил с вами, когда это вы были милы с ним.

В дополнение к этим привлекательным чертам, о ценности которых никто не судил вернее их обладателя, Стреффорд нравился Сюзи еще одним качеством, возможно сам того не сознавая. А именно тем, что был единственным укорененным и постоянным существом среди переменчивых и увертливых фигур, которые составляли ее мир. Сюзи всегда жила среди людей, настолько утративших национальные черты, что тот, кого принимали за русского, обычно оказывался американцем, а человек, выдававший себя за коренного ньюйоркца, оказывался уроженцем Рима или Бухареста. Это были космополиты, которые в неродных странах жили в особняках, огромных, как отели, или в отелях с интернациональными, как официанты, постояльцами, в интернациональных браках, в интернациональной любви и интернациональных разводах на всем пространстве Европы и в соответствии со всеми законами, что пытаются регулировать человеческие узы. Стреффорд тоже имел дом в этом мире, но это был лишь один из его домов. Другой, о котором он говорил, а возможно, и думал куда реже, был громадный унылый английский загородный дом на севере страны, где жизнь его рода, настолько же монотонная и замкнутая, насколько его собственная была разнообразна и подвижна, протекала поколение за поколением; и это чувство дома и того, что он собой олицетворял, при всех причудах и дерзости Стреффорда, то и дело проявлявшееся в его разговоре или в отношении к чему-то или кому-то, придавало ему бо́льшую определенность и устойчивость в сравнении с другими участниками пляски марионеток. В нем, на поверхностный взгляд так похожем на них и так же стремившемся превзойти их в отчужденности и приспособляемости, высмеивавшем предрассудки, от которых сам избавился, и свет, к которому принадлежал, — в нем под непринужденной гибкостью по-прежнему оставался стержень былых убеждений и былых манер. «Он говорит на всех языках так же хорошо, как прочие из нас, — однажды сказала о нем Сюзи, — но по крайней мере на одном он говорит лучше других»; и Стреффорд, когда ему это передали, рассмеялся, назвал ее идиоткой, но был доволен.

Когда он тащился по лестнице рука об руку с ней, она думала об этом его качестве, которое стала ценить еще выше, чем прежде. Даже она и Лэнсинг, несмотря на истинно американское происхождение и старорежимную родню в Нью-Йорке и Филадельфии, были, как и везде на родине, так же душой далеки от всего этого, как зазывалы на международной выставке. Если в них обычно распознавали американцев, то лишь потому, что они прекрасно говорили по-французски, и потому, что Ник был слишком светловолос для «иностранца» и имел слишком резкие черты лица для англичанина. Но Чарли Стреффорд был англичанин с застарелыми привычками; и Сюзи постепенно открывала для себя красоту привычки.

Развалившись в лонгшезе на балконе, куда он последовал за Сюзи, даже не приведя себя в порядок с дороги, Стреффорд проявил чрезвычайный интерес к последней главе ее истории, чрезвычайно довольный тем, как прошла предыдущая под крышей его виллы, и выразил очень непочтительное удивление твердостью, с какой она отказалась пустить его к Нику, пока тот не закончит дневной нормы своего писания.

— Пишет? Чушь! Что он пишет? Он приучает тебя думать, что он пишет, моя дорогая; вот что он делает: заботится об алиби. Ты еще будешь сомневаться, что он просто сидит и почитывает «Le Rire»?[7] Пойдем проверим.

Но Сюзи была непреклонна:

— Он прочитал мне первую главу — просто замечательно. Это философский роман, — знаешь, очень похоже на историю Мáрия.[8]

— О да, знаю! — ответил Стреффорд с дурацким смехом.

Она покраснела, как ребенок.

— Дурень ты, Стреффи. Ты забыл, что мы с Ником не нуждаемся ни в каких алиби. Мы избавились от всяческого лицемерия, условившись, что дадим друг другу свободу, когда кто-то из нас захочет перемены. Мы поженились не для того, чтобы шпионить, лгать и мучить друг друга; мы объединились ко взаимной выгоде.

— Понимаю; это ваш капитал. Но как ты можешь быть уверена, что, когда Ник захочет перемены, ты примиришься с этим?

Подобное тайное сомнение терзало Сюзи; она часто задавалась вопросом, не терзает ли такое же сомнение и Ника.

— Надеюсь, у меня достанет здравого смысла… — начала она.

— О, конечно: здравый смысл — прекрасный аргумент в ссоре.

Это проницательное замечание привело ее в замешательство, и она сказала слегка раздраженно:

— А что ты сделал бы, если бы женился?.. И потише, Стреффи! Запрещаю тебе так кричать… вон, все гондолы останавливаются, чтобы поглазеть на нас!

— Что я могу сделать? — Он качался взад и вперед в кресле. — «Если женишься», — говорит она. — «Стреффи, что ты решил делать, если вдруг сойдешь с ума?»

— Ничего похожего я не говорила. Если твой дядя и твой двоюродный брат умрут, ты завтра же женишься, придется, сам знаешь.

— О, теперь ты говоришь дело. — Он скрестил свои длинные руки на груди и наклонился над балюстрадой, глядя вниз на сумрачную рябь, окрашенную пожаром заката. — В таком случае я бы сказал: «Сюзан, дорогая… Сюзан… теперь, когда, благодаря милостивому вмешательству Провидения, ты занесена в качестве графини Олтрингемской в книгу пэров Великобритании и в качестве баронессы Денстервильской и д’Эмбле в книгу пэров Ирландии и Шотландии, будь добра, запомни, что ты член одного из самых древних родов Соединенного Королевства — чтобы в этом не усомнились».

Сюзи засмеялась:

— Мы знаем, что означают подобные предостережения! Мне жаль мою тезку.

Он развернулся и быстро взглянул на нее неприятно моргающими глазами:

— Разве есть в мире другая женщина по имени Сюзан?

— Надеюсь, есть, если имя имеет значение. Даже если Ник бросит меня, не рассчитывай на меня в своих планах. Слишком часто я видела, чтó из этого получается на практике.

— Что ж, насколько мне известно, в Олтрингеме все в добром здравии. — Он пошарил в кармане и извлек авторучку, протекавшую и завернутую в носовой платок, и мятую пачку сигарет. Закурив и убрав остальные вещи обратно в карман, он спокойно продолжил: — Скажи мне, как тебе удалось уладить отношения с семейкой Джиллоу? Урсула была в ярости, когда я был в Ньюпорте прошлым летом; как раз тогда пошли разговоры, что ты собираешься замуж за Ника. Я боялся, что она будет вставлять тебе палки в колеса; а услышал, что вместо этого она вручила тебе чек на крупную сумму.

Сюзи молчала. С первого момента появления Стреффорда она знала, что этого вопроса не избежать. Он был страшно любопытен, как обезьяна, и, когда решал выяснить что-нибудь, увиливать было бесполезно. Секунду поколебавшись, она ответила:

— Я флиртовала с Фредом. Это была такая скука, но он вел себя очень пристойно.

— Еще бы! Бедный Фред. И ты основательно напугала Урсулу!

— Да… достаточно. А потом, к счастью, появился молодой Нерон Альтинери из Рима: он приехал в Нью-Йорк в поисках работа инженера, и Урсула заставила Фреда взять его на их железоделательный завод. — Она снова замолчала, потом внезапно добавила: — Стреффи! Если б ты знал, как мне все это осточертело! Я бы предпочла, чтобы Ник вошел сейчас и откровенно сказал мне, как, знаю, он скажет, что уезжает с…

— С Корал Хикс? — предположил Стреффорд.

Она рассмеялась:

— Бедная Корал Хикс! С чего это тебе пришли в голову Хиксы?

— Я их мельком видел на Капри недавно. Они путешествуют здесь: говорят, собираются сюда.

— Что за напасть! Надеюсь, не найдут нас тут. Они были ужасно добры к Нику, когда он ездил с ними в Индию, и они настолько бесхитростны, что уверены: он обрадуется встрече с ними.

Стреффорд прицелился окурком в туриста на узком тротуаре, который поднял голову от путеводителя и разглядывал палаццо.

— Ага! — пробормотал он, удовлетворенный метким попаданием, потом добавил: — Корал Хикс становится довольно хорошенькой.

— Ох, Стрефф, ты грезишь! Эта пухлая девица в очках и с толстыми щиколотками! Бедняжка миссис Хикс говорила Нику: «Когда мистер Хикс и я давали Корал образование, мы полагали, что в Европе культура ценится больше, но, кажется, ошибались».

— Вот увидишь: образование этой девице не помешает, когда она созреет для замужества. Так что: если Ник войдет и скажет, что уезжает?..

— Я была бы так благодарна, если б это оказалась пугало вроде Корал! Но знаешь, — добавила она с улыбкой, — мы договорились, что если это случится, то не раньше чем через год.

VI

Когда Стреффорд перестал наконец нести вздор, Сюзи нашла, что он необычно доброжелателен и отзывчив. Интерес, который он проявил к ее и Ника будущему, казалось, был продиктован не столько присущей ему пытливостью естествоиспытателя, сколько простым дружелюбием. Ему было позволено прочитать первую главу книги Ника, о которой у него сложилось столь благоприятное впечатление, что он принялся строго внушать Сюзи, как важно не нарушать покой мужа, когда тот работает; он простер свою общую благожелательность даже на Клариссу Вандерлин, проявив к ней отеческий интерес. Он всегда бывал очарователен с детьми, но судорожно и осторожно, заботясь о своей независимости на тот случай, если ему вдруг наскучит общение с ними; Сюзи никогда не видела, чтобы он полностью забывал об этих мерах предосторожности, как он забылся с Клариссой.

— Бедный маленький чертенок! Кто присматривает за ней, когда вы с Ником куда-то уходите вместе? Ты хочешь сказать, Элли уволила гувернантку и уехала, не взяв никого на ее место?

— Думаю, она рассчитывала, что я буду вместо гувернантки, — несколько резковато ответила Сюзи.

Бывали моменты, когда чувство долга становилось гнетущим; всякий раз, когда они с Ником уходили, не взяв с собой Клариссу, Сюзи преследовало видение маленькой фигурки, тоскливо машущей им вслед с балкона.

— Это похоже на Элли: ты могла бы догадаться, что она попросит равноценной услуги за возможность попользоваться всем этим. Но едва ли она полагала, что ты так добросовестно отнесешься к ее просьбе.

Сюзи задумалась.

— Пожалуй, да; и возможно, я бы так не отнеслась год назад. Но понимаешь… — Она запнулась, колеблясь. — Ник такой замечательный, это заставило меня на многое взглянуть иначе…

— К черту достоинства Ника! Тому причиной счастье, моя дорогая. Просто ты одна из тех, на чью долю оно выпало.

Сюзи, откинувшись назад, внимательно смотрела сквозь полуприкрытые веки на его крючконосую ироничную физиономию:

— Что это с тобой, Стреффи? Никогда не видела тебя таким человечным. Верно, получил бешеные деньги за виллу.

Стреффорд засмеялся и хлопнул себя по нагрудному карману:

— Я был бы ослом, если бы упустил такую возможность; получил телеграмму: они непременно хотят пожить там еще месяц — за любую цену.

— Какая удача! Очень рада. Между прочим, кто они такие?

Он вылез из лонгшеза, в котором расслабленно развалился, и с улыбкой посмотрел на нее:

— Такие же влюбленные идиоты, как ты с Ником… Послушай, пока я все не растранжирил, пойдем купим Клариссе что-нибудь потрясающее.

Дни пролетали так быстро и ослепительно, что, если бы не беспокойство за Клариссу, Сюзи вряд ли заботило бы затянувшееся отсутствие хозяйки палаццо. Миссис Вандерлин сказала: «Самое позднее через четыре недели», но четыре недели миновали, а она не только не появилась, но и ни слова не написала в объяснение своей задержки. Более того, с самого отъезда от нее не было никаких известий, кроме почтовой открытки, адресованной Клариссе и пришедшей на другой день после прибытия Лэнсингов, в которой миссис Вандерлин давала наставления своему ребенку вести себя очень хорошо и не забывать кормить мангуста. Сюзи заметила, что послание было отправлено из Милана.

Она поделилась своими опасениями со Стреффордом:

— Я не доверяю той зеленоглазой няньке. У нее вечные шашни с молодым гондольером, а Кларисса ужасно наблюдательна. Не понимаю, почему Элли не едет: она должна была появиться в прошлый понедельник.

Тот рассмеялся, и что-то в его смехе подсказало ей, что он, видимо, знает о действиях Элли не меньше ее, если не больше. Отвращение, которое всегда вызывал в ней этот предмет, заставило ее быстро отвести взгляд от его снисходительной улыбки. Сейчас она все бы отдала за то, чтобы быть свободной от обязательства и сказать Нику о том, чтó узнала вечером в день их приезда, и уехать с ним, не важно куда. Но Кларисса!..

Дабы избавиться от искушения, она решительно сосредоточилась на мыслях о муже. В том, что Ник счастлив, не могло быть никаких сомнений. Как обнаружилось в Венеции, он обожал ее, работа над книгой приносила ему радость; а что касается достоинств его труда, тут она была уверена умом и сердцем. Она по-прежнему была в сомнении, что он когда-нибудь сможет зарабатывать пером им на жизнь, но больше не сомневалась, что он напишет нечто выдающееся. Одно то, что он трудится над философским романом, а не над обычной беллетристикой, казалось доказательством его подлинного превосходства. И если она не вполне полагалась на собственную беспристрастность, одобрение Стреффорда ее успокоило. Среди их друзей Стреффорд слыл авторитетом в подобных материях: панегирики в его адрес всегда заканчивались фразой: «Знаете, он еще и пишет». Сказать по правде, покупатели прохладно отнеслись к немногочисленным опубликованным им страничкам; но он жил среди людей, которые путают вкус с талантом и на которых производят впечатление самые неумелые попытки литературного высказывания; и хотя он делал вид, что пренебрежительно относится к их мнению и к собственным литературным опытам, Сюзи знала, что его не огорчало, когда о нем говорили: «О, если бы только Стреффи выбрал эту стезю!..»

Одобрение Стреффордом философского романа убедило ее в том, что стоило остаться в Венеции ради Ника и, если только Элли вернется и увезет Клариссу в Санкт-Мориц или Довиль, неприятное обстоятельство, послужившее основанием их счастья, забудется, растаяв, как облачко, и ничто уже не будет омрачать им радость уединения.

Элли не появилась; вместо нее прибыл Мортимер Хикс с семейством, и Ника Лэнсинга стали одолевать угрызения совести, что предвидела его жена. Стреффорд, вернувшись как-то вечером с Лидо, доложил, что узнал огромный силуэт «Ибиса» среди других яхт, стоявших во внешней гавани; и в следующий же вечер, когда гости палаццо Вандерлинов попивали прохладительное за столиком перед кафе Флориана, на Пьяцце появились Хиксы.

Напрасно Сюзи просила мужа защищать его уединение:

— Не забывай, дорогой, ты здесь для того, чтобы писать; твой долг — никому не позволять вторгаться в свою частную жизнь. Почему не сказать им, что мы как раз собрались уходить?

— Потому что это бесполезно: мы наверняка будем постоянно встречать их. И, кроме того, будь я проклят, если стану прятаться от Хиксов. Я провел на «Ибисе» целых пять месяцев, и если они иногда мне надоедали, то об Индии этого не скажешь.

— Мы заставим их как-нибудь свозить нас в Аквилею, — философически заметил Стреффорд, и в следующий момент Хиксы устремились к беззащитной троице.

Вид у них был устрашающий, не только по причине необъятности главных фигур, мистера и миссис Хикс, которые были равно громадных размеров, но и потому, что они никогда не отправлялись за границу без сопровождения двух личных секретарей (из которых один исполнял роль толмача), врача мистера Хикса, незамужней дамы по имени Эльдораддер Тукер, кузины миссис Хикс и по совместительству ее стенографистки, и, наконец, их дочери, Корал Хикс.

Корал Хикс, когда Сюзи в последний раз сталкивалась с этой компанией, была толстой школьницей в очках, которая вечно плелась за родителями, волоча на поводке упиравшегося пуделя. Сейчас пуделя не было, а его хозяйка возглавляла процессию. Толстушка-школьница превратилась в юную даму со сбитой, если не изящной фигурой; вместо очков — лорнет на длинной ручке, сквозь который мисс Корал Хикс взирала на мир уже не угрюмо, как прежде, а одновременно уверенно и критически. Вид у нее был такой решительный и самонадеянный, что Сюзи, окинув ее мгновенным взглядом, увидела, что та возглавляет процессию не случайно, и пробормотала про себя: «Слава богу, что она хоть не хорошенькая!»

Если не хорошенькая, то прекрасно одета; и если чересчур образованна, то кажется способна, как предположил Стреффорд, игнорировать столь вопиющий недостаток. Во всяком случае, она была выше того, чтобы скрывать его; и не успела вся компания просидеть пять минут перед принесенным мороженым (Эльдорада и секретари сидели за отдельным столиком чуть позади), как она уже обсуждала с Ником исследования в Месопотамии.

— Необычный ребенок эта Корал, — сказал Ник тем вечером, когда они вышли на балкон выкурить последнюю сигарету. — Она сегодня сказала мне, что помнит многое из того, что я говорил в Индии. В то время я думал, что ее интересуют только карамель и картинки-головоломки, но, похоже, она все слушала, читала все книги, которые могла найти, и так увлеклась восточной археологией, что в прошлом году прошла специальный курс в Брин-Морском колледже. Следующей весной собирается поехать в Багдад, а вернуться через Персидское плоскогорье и Туркестан.

Сюзи весело рассмеялась: она сидела, вложив ладонь в руку Ника, а поздняя луна — снова для них — круглилась в своем оранжевом великолепии над колокольней собора Сан-Джорджо.

— Бедняжка Корал! Какая тоска… — пробормотала Сюзи.

— Тоска? Почему? Такое путешествие будет куда увлекательнее многих прочих.

— О, я имею в виду, какая это будет тоска без тебя или меня, — засмеялась она, лениво вставая, чтобы идти в дом.

Широкая полоса лунного света, деля ее комнату на две темные половины, лежала на разноцветной венецианской кровати с аккуратно откинутой простыней, старинном камчатном покрывале и подушках, отороченных кружевами. Она почувствовала тепло обнимающей руки Ника и подняла к нему лицо.

Хиксы сохранили самые нежные воспоминания о пребывании Ника на «Ибисе», и Сюзи, тронутая их простодушным удовольствием от новой встречи с ним, была рада, что он не последовал ее совету и не норовил избегать их. Ее всегда восхищал безжалостный талант Стреффорда использовать и отбрасывать человеческий материал, оказывающийся на пути, но сейчас она начала надеяться, что Ник не вспомнит о ее предложении применить подобную меру к Хиксам. Даже если было бы не так приятно долгими золотыми днями и пылающими серебряными ночами иметь в своем распоряжении большую яхту, восхищение Хиксов Ником вынудило Сюзи охотно терпеть их. Она даже начала чувствовать растущее расположение к ним — расположение, внушенное теми же самыми их качествами, которые прежде вызывали у нее неприязнь. Сюзи старательно приучала себя любить простых людей с толстыми кошельками; для таких случаев у нее был неисчерпаемый запас скидок и оправданий. Но они должны были быть успешными простыми людьми; а беда Хиксов, исходя из ее понятий, была в их неудачливости. Не только в их нелепости; видит небо, нелепыми были многие их соперники. Но Хиксы были и нелепы, и неудачливы. Они постоянно противились усилиям опытных советчиков, которые первыми разглядели их на горизонте и пытались помочь им возвыситься. Они всегда обращались не к тем людям, приглашали не тех гостей и тратили миллионы на то, что никого из персон значительных не интересовало. Хиксы страстно верили в «движения» и «общие дела» и «идеалы», всегда у Хиксов толпились истолкователи их новейших убеждений, всегда Хиксы просили вас послушать лекции изможденных женщин в пеплумах и позировали для портретов каким-то лохматым художникам, которые вечно оказывались немодными.

Прежде все это усиливало презрение Сюзи; теперь же она находила, что Хиксы больше всего нравятся ей своими неудачами. Ее трогала их простодушная честность, одиночество среди окружающих их сомнительных апостолов и паразитов, их способ существования во враждебном и равнодушном мире небольшой тесной группой, в которой Эльдорада Тукер, доктор и двое секретарей составляли внешнюю кайму и по собственному мнению своего рода коллективную реинкарнацию некой парадной королевской культуры прошлого, символом которой для миссис Хикс было то, что она называла «ренессансным двором». Эльдорада, конечно, была их главной пророчицей; но даже необычайно «блестящие» и современные молодые секретари мистер Бек и мистер Баттлс проявляли трогательную склонность разделять ее взгляды и говорили о мистере Хиксе как о «покровителе искусства» в духе Пандольфино, славящего щедрость Медичи.

— Я начинаю по-настоящему любить Хиксов; полагаю, я была бы любезной с ними, даже если бы они остановились в «Даниэли»,[9] — сказала Сюзи Стреффорду.

— И даже если яхта принадлежала бы тебе? — спросил он в ответ; и на сей раз его добродушная шутка поразила ее своей неуместностью.

В бесконечные июньские дни «Ибис» уносил их далеко вдоль очарованных берегов; они плавали среди островов к северо-востоку от Венеции, посетили Аквилею, Помпозу и Равенну. Хозяева с радостью увезли бы их через Адриатику и дальше, к золотой сети островов Эгейского моря; но Сюзи воспротивилась этому нарушению рабочего распорядка Ника, да он и сам предпочел не слишком отрываться от дела. Только теперь он писал рано утром, так что по большей части они могли поднять якорь еще до полудня, а возвращались поздно вечером, когда в лагуне зажигалась низкая кайма огней. Его работа продолжала продвигаться, и, по мере того как прибавлялись страницы, Сюзи смутно, но безошибочно ощущала, что каждая новая страница соотносится со скрыто выделяющейся энергией, постепенным оформлением в нем чего-то такого, что в итоге способно изменить их общую жизнь. Но в каком смысле изменить, догадаться не могла: просто чувствовала, что сам факт выбора работы и погруженности в нее, хотя бы в течение нескольких цветущих летних недель, уже позволил ему по-новому говорить «да» и «нет».

VII

И сам Ник Лэнсинг в неменьшей мере сознавал действие в нем некой новой закваски. Он был лучшим, чем Сюзи или Стреффорд, судьей книги, которую пытался написать; он знал ее слабости, ее вероломство, стремление утечь меж пальцев, едва он задумывал покрепче ухватить ее; но он также знал, что в тот самый момент, когда, казалось, она не оправдывала его ожиданий, она неожиданно возвращалась, биясь громкими крыльями о его лицо.

Он не заблуждался относительно ее коммерческой ценности и отнюдь не обрадовался, а поморщился, когда Сюзи в связи с его книгой упомянула Мáрия. Называлась книга «Торжество Александра Великого». Его воображение было захвачено идеей изобразить поход молодого завоевателя по сказочным землям Востока: ему хорошо давались описательные эпизоды, и он смутно чувствовал, что развивать свою теорию о влиянии Востока на западное искусство, облекая ее в художественную форму, требует меньшей эрудиции, чем если бы он попытался изложить ее в статье. Неплохо представляя себе предмет своего интереса, он понимал, что знает недостаточно, чтобы писать о нем, но в утешение напоминал себе, что «Вильгельм Мейстер»[10] пережил множество увесистых томов по эстетике; и в перерывах между приступами недовольства собой высокое мнение Сюзи подбадривало его, и он находил ничем не омраченную радость в работе.

Никогда — нет, никогда! — он не был так безгранично, так безусловно счастлив. Прежняя литературная поденщина выучила его прилежанию, теперь же привычен стал жар вдохновения. Предыдущие литературные начинания были робкими и пробными, если же теперешнее уверенно и споро продвигалось вперед, то потому, что обстоятельства сильно переменились. Он испытывал чувство легкости, надежности, удовлетворенности; и к тому же впервые со времен ранней юности, как перед смертью матери, испытывал чувство, что ему есть за кем ухаживать, что есть кто-то, нуждающийся в его особой заботе и перед кем он ответствен за себя и свои поступки, как ни перед кем из торопливых и равнодушных людей, жизнь среди которых он выбрал.

Сюзи разделяла взгляды этих людей: она говорила на их языке, хотя понимала и другие, нуждалась в тех же удовольствиях, разве что не поклонялась их богам. Но с того момента, как она стала принадлежать ему, в нем родилось убеждение, что их союз отвечает ее глубинной потребности в поклонении. Она принадлежала ему, он выбрал ее, она заняла свое место в длинной череде жен Лэнсингов, которых мужчины прошлых поколений этого рода любили, уважали и, возможно, обманывали. Он не претендовал на понимание логики такой потребности, но факт, что она была его жена, придавал целеустремленность и последовательность его спорадическим порывам и таинственный отблеск святости его работе.

Раз или два в первые дни после женитьбы он спрашивал себя с легкой дрожью, что будет, если Сюзи прискучит ему. Такое уже случалось у него с другими женщинами, первые чувства к которым по силе не отличались от тех, что пробуждала в нем она. Роль, которую он играл в своих предыдущих любовных историях, вообще говоря, можно было определить одной незабываемой фразой: «Я и охотник, и добыча», ибо он неизменно переставал быть первым, только чтобы считать себя вторым. Этот опыт никогда не переставал причинять ему сильнейшую боль, поскольку его симпатия к преследователю была не намного менее глубокой, чем сострадание к себе самому; но так как он всегда больше жалел себя, то в конце концов отдалялся от преследователя.

Теперь весь этот пренатальный опыт казался полностью непригодным для того нового человека, которым он стал. Он не мог представить, что Сюзи наскучит ему — или что он постарается избавиться от нее, если такое произойдет. Он не мог думать о ней как о враге или даже сообщнице, поскольку сообщники — это потенциальные враги: она была той, с кем предстояло вкусить небывалое чудо, радость дружбы, но которая даже в этих временных восторгах должна была оставаться в первую очередь верной подругой.

Эти новые чувства не повлияли на его общее отношение к жизни, но просто укрепили его веру в ее высшие «радости». Никогда он так не наслаждался тем, что всегда любил. Никогда добрый обед не был так вкусен, красивый закат так красив; он радовался тому, что равно мог оценить то и другое. Он, как всегда, гордился умом Сюзи и тем, что она свободна от предрассудков: теперь, когда она принадлежала ему, она не могла быть для него слишком «современной». Он в полной мере разделял ее страсть к наслаждению моментом и лихорадочную жажду растянуть его. Он знал, когда она раздумывает о способах продлить их прекрасное положение, и втайне раздумывал вместе с ней, какие еще новые способы они способны изобрести для этого. Он был благодарен Элли за то, что та по-прежнему отсутствует, и уже начал надеяться, что они смогут оставаться в палаццо до конца лета. Если надежда оправдается, ему удастся закончить книгу, а Сюзи — немного отложить из процентов на свадебные чеки, и тогда их волшебный год может растянуться на два.

К концу сезона их и Стреффорда присутствие в Венеции привлекло туда несколько путешествующих пар из их круга. У этих равнодушных, но прилипчивых людей было то общее свойство, что они не могли подолгу находиться в отрыве друг от друга, — их тут же начинало снедать смутное беспокойство. Лэнсингу было знакомо это чувство. Сам испытывал его легкие приступы и часто помогал другим справляться с ними. Оно было не сильней ощущения легкого голода, которое напоминает о пятичасовом чае человеку, который плотно позавтракал и уверен, что пообедает не менее плотно, но придает смысл бессмысленному и помогает многим колеблющимся делать их ежегодный выбор между Довилем и Санкт-Морицем, Биаррицем и Капри.

Ник не удивился, узнав, что этим летом становится модой неожиданно появиться в Венеции и заглянуть к Лэнсингам. Пример всем показал Стреффи, ему последовали и другие. К тому же замужество Сюзи было все еще предметом сочувственных пересудов. Люди знали историю свадебных чеков, и им было интересно посмотреть, как долго молодожены смогут на них прожить. Важно было в этом году помочь отчаянной паре растянуть медовый месяц, предлагая им крышу над головой. Еще июнь не подошел к концу, а уже масса друзей наслаждались с Лэнсингами солнышком на Лидо.

Ник неожиданно обнаружил, что их появление создает ему помехи. Дабы оградить себя от лишних комментариев и шуток, он отложил работу над книгой и запретил Сюзи говорить о ней, объяснив это тем, что нуждается в перерыве для отдыха. Жена мгновенно и с готовностью приняла его объяснение, защищая его от соблазна продолжать работу так же ревниво, как не поощряла его безделья; и он позаботился о том, чтобы она не обнаружила, как перемена в его привычках совпала с моментом, когда он стал испытывать трудности с книгой. Но хотя он не жалел, что перестал писать, неожиданно обнаружилось, насколько тяжело переносить ничегонеделанье. Впервые праздное шатание в компании потеряло для него свое очарование; не потому, что с теперешними спутниками у него было меньше общего, но потому, что за это время он узнал что-то неизмеримо лучшее, нежели пребывание в их компании. Он всегда чувствовал себя выше своих обычных приятелей, но теперь этот разрыв был слишком велик: до некоторой степени это действительно было несправедливо по отношению к ним.

Он тешил себя тем, что Сюзи разделяет это его чувство, но с раздражением увидел, что с прибытием их друзей она весьма оживилась. Как будто бы внутренний свет, придавший ей новую красоту, зажегся от присутствия тех самых людей, от которых они сбежали в Венецию.

Это вызвало у Лэнсинга смутное возмущение, которое после вопроса, как ей нравится снова оказаться в старой компании, усилилось, когда она со смехом ответила, что лишь надеется, их бедным друзьям не слишком бросается в глаза, как они ей надоели. Явная неискренность ответа была шоком для Лэнсинга. Он знал, что на деле они Сюзи отнюдь не надоели, и понял, что она просто догадалась о его чувствах и инстинктивно согласилась с ними и что впредь всегда будет думать как он. Чтобы проверить правоту своего опасения, он беззаботно сказал: «Но все равно довольно приятно снова немного пообщаться с ними», и она тут же ответила столь же убежденно: «Да, не правда ли? Все-таки… старые друзья!»

Страх за будущее вновь коснулся Лэнсинга ледяной рукой. Независимость Сюзи и ее уверенность в себе были в числе ее главных привлекательных черт, если же она станет его эхом, их восхитительный дуэт рискует превратиться в скучнейший из монологов. Он забыл, что всего пять минут назад негодовал из-за того, что она рада видеть их друзей, и на мгновение у него голова пошла кругом от неразрешимой загадки человеческой души, когда различие в чувствах раздражает, а согласие наводит скуку.

Он снова начал сомневаться: может, семейная жизнь вообще не для него, и не впал в отчаяние лишь потому, что вспомнил: вряд ли подчиненность Сюзи его настроению долго продлится. Но даже тогда ему не пришло в голову, что его опасения излишни, поскольку их узы откровенно временны. В думах о ней у него не возникало и тени мысли об особой договоренности, которая лежала в основе их брака; решение, что он или она могут расторгнуть его к обоюдному удовлетворению, давно превратилась в отголосок старой шутки.

Через неделю или две непрерывного общения ему стало ясно, что из всех старых друзей семейство Мортимера Хикса надоело ему меньше всего. Хиксы покинули «Ибис», чтобы поселиться в большом обветшалом дворце в районе Канареджо. Они сняли помещение у художника (одного из их новейших открытий) и философски относились к отсутствию там современных удобств ради бесценной возможности почувствовать «атмосферу». В этой исключительной обстановке они собирали, как всегда, разнородную компанию тихих кабинетных ученых и шумных адептов новых теорий, совершенно не сознавая взаимной несовместимости столь несхожих гостей, и сияли уверенностью, что наконец-то припали к истоку мудрости.

В прежние времена Лэнсингу первые полчаса было бы занятно находиться в этом обществе, а потом он весь долгий вечер изнывал бы от скуки, глядя на миссис Хикс, объемистую и увешанную драгоценностями, сидящую между безобидным профессором археологии и насупленным композитором или верховным жрецом новомодного танца, в то время как мистер Хикс, с сияющей физиономией над необъятным белым жилетом, следил за тем, чтобы шампанское лилось обильней, чем разговор, и блестящие молодые секретари усердно поддерживали беседу ошеломительными пророчествами и поразительной эрудицией. Но в Лэнсинге произошла перемена. В прошлом, по контрасту с его собственными друзьями, Хиксы казались совершенно невыносимы; теперь они были спасением от тех же самых друзей, став не только симпатичными, но даже интересными. В конце концов, это было уже кое-что — общаться с людьми, которые не рассматривают Венецию со стороны исключительных возможностей для купанья и адюльтера, но которые с благоговением, если не в замешательстве сознают, что находятся перед лицом чего-то уникального и несказанного, и стремятся максимально использовать это свое преимущество.

«В конце концов… — сказал он себе однажды вечером, с простой радостью выздоравливающего скользя взглядом по крупным доверчивым лицам Хиксов, — в конце концов они нашли для себя объект поклонения, религию…» Мысль эта поразила его как свидетельство некой перемены в собственном умонастроении и ключ к его новому мнению о Хиксах. Их беспорядочная страсть к великим произведениям искусства соответствовала его новому взгляду на вселенную: люди, которые чувствовали, пусть смутно, чудо и ценность жизни, должны были с тех пор быть ближе ему, чем те, для кого она мерилась единственно счетом в банке. Поразмыслив, он предположил, что именно это имел в виду, когда подумал, что у Хиксов появилась «религия»…

Несколько дней спустя его благоденствие было неожиданно нарушено приездом Фреда Джиллоу. Лэнсинг всегда чувствовал снисходительное расположение к молодому Джиллоу, рослому, улыбчивому и молчаливому, жаждавшему в полной мере воспользоваться всем, что предоставляют ему удача и положение в обществе. Лэнсинг, который неизменно пускался в свои скромные приключения со всей страстью, был не в состоянии догадаться, какую пользу тот извлекал из своих похождений, но всегда подозревал, что блудный Фред был не больше чем хорошо маскирующийся зритель. Теперь он впервые начал смотреть на него новыми глазами. Дело в том, что Ник испытывал угрызения совести по отношению к чете Джиллоу. С самого начала он и Сюзи говорили о них меньше, чем о других членах их кружка: они тактично избегали упоминать их имена с того дня, когда Сюзи пришла к Лэнсингу сказать, что Урсула Джиллоу просила ее отказаться от него, и вплоть до того дня, когда она встретила его восторженным криком: «Вот наш первый свадебный подарок! Огромнейший чек от Фреда и Урсулы!»

Лэнсинг знал: множество симпатизирующих ему людей готовы были рассказать, что произошло в промежутке между этими двумя датами, но он поостерегся спрашивать. Он даже настолько убедительно притворился осведомленным обо всем, что друзья, которые горели желанием просветить его на этот счет, были обескуражены, решив, что ему известно больше, нежели им; и постепенно он поверил им и сам стал считать, что действительно так оно и есть.

Теперь он ощутил, что вообще ничего не знает и что «Привет, старик», которым она встретила Джиллоу, могло быть или обыкновенным групповым приветствием — поскольку на их приватном жаргоне все они были «старики» и «старухи» и все имели прозвища, — или приветствием, скрывавшим загадочные глубинные отношения.

Сюзи явно была рада видеть Джиллоу; но в то время она всему радовалась и бывала так рада показать свою радость! Обстоятельство, обезоруживавшее ее мужа и заставлявшее его стыдиться своей обеспокоенности. «Надо или немедленно все это заново обдумать, или не думать об этом вообще» — такой здравый, но бесплодный совет дал он себе на другой день после прибытия Джиллоу и тут же погрузился в раздумья.

Фред Джиллоу, судя по всему, и не догадывался, что смутил чей-либо душевный покой. День за днем он часами полеживал на пляжах Лидо, подложив руки под голову, слушал вздор Стреффи и наблюдал сквозь полуопущенные ресницы; но не проявлял желания встретиться или заговорить с ней наедине. Он более, чем когда-либо, довольствовался ролью благодарного зрителя богатого показа, устроенного для его личного развлечения. Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром он не услышал ее мимолетную жалобу на усиливающуюся жару и угрозу москитов, и тогда сказал, словно они когда-то давно уже обсуждали этот вопрос и обо всем договорились: «Дом на болоте будет готов принять вас в любое время после первого августа».

Нику вообразилось, что Сюзи слегка покраснела и демонстративней, чем обычно, распрямилась и пустила гладкий камешек по мелким волнам, замирающим у их ног.

— В Шотландии вы оба будете выглядеть куда свежее, — сделав над собой усилие, добавил Фред с несвойственной ему откровенностью.

— О, неужели? — весело ответила она и, повернувшись на высоких каблуках, сказала с таинственным и важным видом: — Нику нужно работать. Возможно, мы задержимся здесь до конца лета.

— Работать! Вздор! Вы задохнетесь в этих миазмах. — Джиллоу растерянно посмотрел на небо из-под надвинутой на лоб шляпы, затем проговорил, будто бы с глубокой обидой: — Я думал, все решено.

— Почему, — спросил вечером Ник жену, когда они вернулись в прохладную гостиную Элли после позднего ужина на Лидо, — почему Джиллоу думает, что решено: мы едем на его болото в августе? — Он почувствовал, что странно называть их друга по фамилии, и покраснел до ушей.

Сюзи сбросила на пол кружевную накидку и стояла перед ним в слабоосвещенной комнате, тоненькая и мерцающе-белая в прозрачном сумраке.

Она беспечно подняла брови:

— Я тебе давным-давно говорила, что он приглашал нас туда на август.

— Ты не предупредила, что приняла приглашение.

Она улыбнулась, словно он сказал такую же наивную глупость, как Фред:

— Я принимала все — ото всех!

Что он мог ответить? Это был основной принцип, на котором базировался их сговор. И если он скажет: «Но это другое, потому что я ревную к Джиллоу», как он будет выглядеть? Время для ревности — если столь устарелая позиция могла быть оправдана на каком-либо основании — осталось в прошлом, до того, как они поженились, и до того, как приняли подарки, которые помогли им это осуществить. Теперь он несколько удивлялся, что в то время такие мелочи его не беспокоили. Собственная непоследовательность раздражала его и усиливала раздражение, которое вызывал в нем Джиллоу. «Небось считает нас своей собственностью!» — проворчал он про себя.

Он рухнул в кресло, и Сюзи опустилась у его ног на сияющий узорный мрамор пола, прижалась стройным телом и прошептала, приблизив к нему лицо и губы:

— Совсем не обязательно ехать куда-то, куда ты не хочешь.

В этот раз ее покорность была прелестна, и, сжав ее в объятиях и целуя, он так же шепотом сказал:

— Тогда не поедем туда.

В ее ответном объятии он почувствовал молчаливое согласие всего ее счастливого существа с тем, что бы он ни решил в будущем, если только оно предоставит достаточно моментов, подобных этому; и когда безмолвно они сжимали друг друга в объятиях, все его сомнения и недоверие начали казаться глупыми и несправедливыми.

— Давай останемся здесь на столько, сколько Элли позволит, — сказал он, как если бы погруженные в тень стены и поблескивавшие полы были колдовской границей его счастья.

Она тихо пробормотала, что согласна, и встала, сонно потягиваясь:

— Ужасно поздно… Расстегнешь платье?.. О, телеграмма!

Она взяла со стола телеграмму и, вскрыв, на секунду углубилась в нее.

— Это от Элли. Завтра приезжает.

Она повернулась к окну и рассеянно вышла на балкон. Ник последовал за ней, продолжая обнимать ее. Канал тонул в темноте, только несколько поздних огоньков дрожали в черной воде. Волна душного воздуха донесла издалека последние отзвуки музыки с гондолы.

— Старушка Элли! Все равно… хотелось бы мне, чтобы это все принадлежало нам с тобой, — сказала Сюзи и вздохнула.

VIII

Не вина миссис Вандерлин, если с ее возвращением дворец моментально перестал казаться принадлежащим Лэнсингам.

Она прибыла в таком великодушном настроении, что Сюзи было невозможно, когда они наконец остались наедине, заставить себя отнестись невеликодушно даже к ее недавнему поведению.

— Я знала: ты будешь истинным ангелом, дорогая, потому что поймешь меня — особенно сейчас, — заявила Элли, протянув Сюзи тонкие ладони и глядя на нее огромными (как у Клариссы) глазами, что горели пережитыми наслаждениями и будущими планами.

Сюзи Лэнсинг было неожиданно неприятно это выражение доверительности, она никогда еще не выслушивала столь горячие признания с подобным равнодушием. Ей всегда казалось, что когда сам счастлив, то — как миссис Вандерлин, похоже, считала — более терпимо относишься к счастью других, какие бы тут ни возникали сомнения; и ей стало почти стыдно за то, как апатично она отнеслась к излияниям подруги. Но у самой Сюзи не было желания рассказывать Элли о своем блаженстве; и почему бы той было не проявить равную сдержанность?

— Все было настолько совершенно — я, дорогая, имею в виду счастье, — продолжала эта леди, словно столь необыкновенное событие награждало ее особыми привилегиями.

Сюзи довольно резко ответила, что, мол, всегда предполагала: подобное происходит со всеми.

— О нет, дорогая: гувернанткам, свекровям, компаньонкам и подобного рода людям это недоступно. Они этого не понимают, даже если пытаются. Но ты и я, дорогая…

— Я не считаю себя какой-то исключительной, — перебила ее Сюзи.

Ей очень хотелось добавить: «Во всяком случае, такой, как ты…» — но несколькими минутами ранее миссис Вандерлин сказала ей, что дворец в ее распоряжении до конца лета и что сама она собирается лишь устроиться наверху — если они ей позволят! — ненадолго, пока не соберет вещи, чтобы отправиться в Санкт-Мориц. Вспомнив об этом, Сюзи подавила желание иронизировать и перевела разговор на более безопасную, хотя и не столь увлекательную тему о количестве дневных и вечерних нарядов, потребных для сезона в Санкт-Морице.

Слушая миссис Вандерлин — рассуждавшую о сем предмете не менее авторитетно, чем об остальных, — Сюзи почувствовала, какая пропасть образовалась между нею прошлой и нынешней. «И такую жизнь я вела, ради таких вещей жила», — думала она, стоя перед распахнутым великолепием гардероба миссис Вандерлин. Не то чтобы теперь это было ей безразлично: она не могла смотреть на кружева, шелка и меха Элли без того, чтобы не представить в них себя, и не задаваясь вопросом, какими новыми ухищрениями создать впечатление, будто одевается у тех же виртуозных мастеров моды. Но теперь это перешло в разряд второстепенных интересов: последние несколько месяцев открыли перед ней новую перспективу, и больше всего ее озадачивало и смущало в Элли то, что любовь, наряды, бридж, приглашения на обед, казалось, были для нее одинаково важны.

Выбор одежды длился долго и сопровождался постоянными перепадами настроения миссис Вандерлин от сравнительного оптимизма до полного отчаяния: все никуда не годится. Нельзя же отправляться в Санкт-Мориц, выглядя как чучело, а времени, чтобы выписать что-нибудь из Парижа, нет, но, как бы то ни было, она не собирается показываться в домашних убогих переделках. Но тут ее как молнией поразило; она захлопала в ладоши от радости:

— Ну так Нельсон все привезет — совсем забыла о Нельсоне! Если сейчас написать, как раз успеет.

— Нельсон присоединится к тебе в Санкт-Морице? — удивленно спросила Сюзи.

— Боже нет, конечно! Он заедет сюда, чтобы забрать Клариссу и отвезти на тоскливый лечебный курорт в Австрию вместе со своей матерью. Такая удача: времени только-только на то, чтобы телеграфировать ему, чтобы захватил мои вещи. Я не собиралась дожидаться его; но это задержит меня не больше чем на день или два.

У Сюзи сердце упало. Она не слишком боялась одной Элли, но когда Элли и Нельсон вместе, от них впору было ожидать чего угодно. Никто не мог предсказать, какую искру правды высечет их столкновение. Сюзи чувствовала, что могла бы выдержать их по отдельности и последовательно, но не вместе и одновременно.

— Но, Элли, зачем тебе дожидаться Нельсона? Уверена, я найду кого-нибудь здесь, кто собирается в Санкт-Мориц и захватит твои вещи, если Нельсон привезет их. Жаль будет потерять забронированный там номер.

Подобный довод вызвал минутный интерес миссис Вандерлин:

— Действительно; говорят, там все отели забиты. Моя дорогая, ты всегда так практична! — Она прижала Сюзи к надушенной груди. — Я уверена, дорогая, вы будете только рады избавиться от меня — ты и Ник! О, не притворяйся, не возражай. Видишь, я понимаю… Я так часто думала о вас, вас двоих… в эти блаженные недели, когда мы были одни вдвоем…

Внезапные слезы, которые переполнили чудесные глаза Элли и, угрожая оставить синие круги под ними, побежали к карминовым губам, вызвали у Сюзи угрызения совести.

«Бедняжка… ах, бедняжка!» — подумала она, слыша зов Ника, который ждал ее, чтобы отправиться, как обычно, в лагуну полюбоваться закатом, и почувствовала волну жалости к заблуждающемуся созданию, которая никогда не вкусит этого высшего блаженства, какое только можно представить. «Но тем не менее, — говорила она себе, спеша к мужу, — я рада, что убедила ее не дожидаться Нельсона».

Прошло несколько дней с того вечера, когда Сюзи и Ник любовались закатом, и за это время Сюзи вновь узнала счастье взаимной симпатии, которое удерживало их вместе. Вся дальнейшая жизнь теперь виделась ей не иначе как праздник: веселый праздник, который будет очень жаль пропустить, но который, если возникнет необходимость, они могут покинуть в любой момент — но покинуть только вместе.

В сумерках, когда их гондола скользила по опрокинутым дворцам сквозь благоухание невидимых садов, она прислонилась к нему и тихо спросила, думая о недавней сцене в гардеробной Элли:

— Ник, я была бы тебе отвратительна, если бы мне нечего было надеть?

Муж в этот момент прикуривал сигарету, и огонек спички высветил усмешку, с которой он ответил:

— Но, дорогая, разве я когда-нибудь хоть намеком дал понять?..

— О господи! Когда женщина говорит «Нечего надеть», она имеет в виду: «Нет ничего приличного».

Он задумчиво выпустил струйку дыма:

— А, так ты смотрела с Элли ее наряды.

— Да, все эти ее сундуки, набитые до отказа. И она считает, что ей нечего взять с собой в Санкт-Мориц!

— Естественно, — вяло пробормотал он, не проявляя интереса к состоянию гардероба миссис Вандерлин.

— Это только наряды… она чуть было не решила остаться и ждать Нельсона, который приедет на следующей неделе и может привезти ей еще два-три сундука из Парижа. Но, к счастью, удалось убедить ее, что это глупо — ждать его.

Сюзи почувствовала едва уловимое движение расслабленного мужниного тела, и все ее бдительные «щупальца» подсказали, что он открыл полузакрытые веки.

— Удалось? Но зачем?

— Зачем — что?

— Зачем, черт возьми, надо было убеждать Элли не дожидаться Нельсона?

Сюзи, сознавая, что внезапно покраснела, отпрянула, словно опасаясь, что предательский стук сердца передастся через синюю фланель плечу, к которому она прислонялась.

— Право, дорогой!.. — забормотала она; но Ник с внезапной настойчивостью повторил вопрос:

— Зачем?

— Затем, что она в таком лихорадочном состоянии, рвется в Санкт-Мориц… и в такой панике, что в отеле не сохранят за ней номер, — с замиранием сердца проговорила Сюзи.

— А… понятно. — Ник помолчал, потом добавил: — Ты же преданная подруга, не так ли?

— Что за странный вопрос! Вряд ли есть человек, кроме Элли, кому я с бóльшим основанием могу быть предана, — ответила его жена и почувствовала, как он сокрушенно сжимает ее ладонь.

— Дорогая! Нет; и я тоже… И благодарным за то, что она оставляет нас одних в этом раю.

Тьма легла на воду канала; и губы их встретились.

Спустившись в тот вечер к ужину, Элли объявила, что в итоге решила: безопаснее будет дождаться Нельсона.

— Я просто заболею от беспокойства, если не буду уверена, что получу свои вещи, — сказала она капризно-озабоченным тоном, каким всегда обсуждала свои трудности. — В конце концов, если человек отказывает себе во всем, это отравляет его здоровье и характер.

Стреффорд с серьезным видом заметил, что этот недуг фатально подорвал его здоровье; и под общий смех вся компания проследовала в огромную сводчатую столовую.

— Меня твои шутки не задевают, Стреффи, дорогой, — парировала хозяйка дома, прижавшись рукой к его руке.

И Сюзи, в шоке от быстрого взгляда, каким те обменялись, сказала себе, предчувствуя ужасное: «Конечно, Стреффи все знает; он ничуть не удивился, когда по приезде увидел, что Элли отсутствует. А если он знает, то что помешает узнать и Нельсону?» Потому что Стреффорду, когда он в дурном настроении, доверять можно было не больше, чем злому ребенку.

Сюзи тут же приняла решение рискнуть поговорить с ним и, если нужно, даже выдать ему тайну писем. Только открыв ему, в какой опасности находится она сама, можно было надеяться, что тот будет хранить молчание.

Шанс поговорить с ним появился позже тем же вечером на балконе, пока остальные слушали негромкую игру молодого композитора, который импровизировал на тему «Токкаты» Браунинга.[11] Стреффорд вышел следом за ней и стоял рядом, молча покуривая сигару.

— Видишь ли, Стрефф… ох, да что это мы с тобой из всего делаем тайну? — неожиданно начала она.

— Действительно почему? А мы делаем?

Сюзи оглянулась на группу, собравшуюся вокруг рояля:

— Относительно Элли, я имею в виду… и Нельсона.

— Господи! Элли и Нельсона? Ты называешь это тайной? Их отношения такая же тайна, как то, о чем оповещает ослепительная реклама, украшающая любимые магистрали твоего родного города.

— Да, но…

Она снова замолчала. Разве она не дала Элли молчаливое обещание никому не говорить об этом?

— Сюзан, что-то не так?

— Не знаю…

— Ну, тогда я знаю: ты боишься, что, если Элли и Нельсон встретятся здесь, она сболтнет что-нибудь… опрометчивое.

— Нет, не она! — убежденно выкрикнула Сюзи.

— Тогда кто же? Уверен, этот сверхъестественный ребенок такого не сделает. Ни ты, ни я, ни Ник…

— Ох, — с трудом выдавила она, перебив его, — в том-то и дело. Ник не знает… даже не подозревает. А если бы знал…

Стреффорд отшвырнул сигару и внимательно посмотрел на нее:

— Не понимаю… провалиться мне на этом месте. Какое всем нам до этого дело, в конце концов?

Конечно, это был старый взгляд на скрытое попустительство ради сохранения атмосферы благопристойности. Но для Сюзи он утратил прежнюю убедительность.

— Если бы Ник узнал, что мне все известно…

— Боже!.. А он ничего не знает? В конце концов, полагаю, это не первый раз…

Сюзи промолчала.

— В первый раз узнала секреты… женатых друзей. Неужели Ник полагает, что ты даже в нежном возрасте не… Черт побери, да что с тобой, детка?

Что, действительно, она могла сказать, чтобы он понял? И все же больше, чем всегда, ей нужно было защитить себя от опасности с его стороны. Как только он даст слово, на него можно будет положиться; иначе от него, с его упрямым и вредным характером, можно ждать чего угодно.

— Послушай, Стрефф, мы с тобой знаем, что Элли уезжала не на лечение и бедная Кларисса поклялась молчать, чтобы «папа не волновался», подумав, будто у мамы неприятности со здоровьем. — Она сделала паузу, презирая себя за ироничный тон, каким старалась говорить.

— Ну и?.. — вопросил он из глубины кресла, в котором утопал.

— Ну, у Ника… и в мыслях этого нет. Если он узнает, что мы своим летним житьем здесь обязаны… тому, что мне известно…

Стреффорд сидел молча: она чувствовала его изумленный взгляд, устремленный на нее из темноты.

— Вот те на! — наконец проговорил он, тихонько присвистнув.

Сюзи склонилась над балюстрадой, прижавшись колотящимся сердцем к камню перил.

— Что осталось от души, спрашивается?.. — донесся сквозь открытые окна пронзительный голос молодого композитора.

Стреффорд снова погрузился в молчание, из которого вышел только тогда, когда Сюзи направилась к освещенному порогу гостиной.

— Что ж, моя дорогая, пусть все останется между нами: тобой, мной и Клариссой, — сказал он со скрипучим смехом, вставая, чтобы последовать за ней.

Поймал ее руку и коротко пожал ее, когда они вернулись в гостиную, где Элли грустно говорила Фреду Джиллоу:

— Не могу слышать эту песню без того, чтобы не расплакаться, как дитя.

IX

Нельсон Вандерлин, еще не успевший переодеться с дороги, остановился на пороге столовой и с простительным удовлетворением оглядывал завтракающую компанию.

Это был невысокий круглый человечек, с проседью, веселыми глазами и широкой доверчивой улыбкой.

За столом сидела его жена, между Чарли Стреффордом и Ником Лэнсингом. Рядом со Стреффордом, на высоком стуле, как на троне, красавицей-инфантой восседала Кларисса, для которой Сюзи Лэнсинг нарезáла персик. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь широкие оранжевые тенты над окнами, освещало всю группу, одетую в белое.

— Так-так-так! Попались! — закричал счастливый отец, чьей давней привычкой было здороваться с женой и друзьями так, словно он застал их врасплох за неподобающим занятием; подкравшись к дочери сзади, он поднял ее вверх на вытянутых руках под хор голосов: «Привет, старина Нельсон!»

Прошло два или три года с тех пор, как Ник Лэнсинг в последний раз видел мистера Вандерлина, который сейчас был лондонским представителем крупного нью-йоркского банка «Вандерлин и К°» и поменял свой роскошный дом на Пятой авеню на еще более роскошный в лондонском Мейфэре; и молодой человек смотрел на него с любопытством и вниманием.

Мистер Вандерлин постарел, располнел, но его лицо по-прежнему излучало усталый оптимизм. Он обнял жену, нежно поздоровался с Сюзи и сердечно пожал руку мужчинам.

— Ого! — воскликнул он, неожиданно заметив ниточку жемчуга и кораллов на шее Клариссы. — Кто это дарит моей дочери драгоценности, хотел бы я знать!

— Ой, это Стреффи… только представь, папа! Потому что, знаешь, я сказала, что хочу лучше бусы, чем книжку, — рассудительно объяснила Кларисса, крепко обнимая шею отца и сияющими глазами глядя на Стреффорда.

А в глазах Нельсона Вандерлина появилось практичное выражение, возникавшее всякий раз, когда дело касалось материальных ценностей.

— Что, Стреффи? Уличил тебя в слабости, а? Честное слово, портишь маленькую негодницу! Это излишне, дружище, — очень миленький жемчуг-барок… — запротестовал он полуизвиняющимся тоном толстосума, смущенного слишком дорогим подарком от небогатого друга.

— Излишне? Почему? Потому что слишком хорошо для Клариссы или слишком дорого для меня? Конечно, ты не посмеешь согласиться с первым; а что до меня… на меня тут неожиданно свалились деньги, и я транжирю их, угождая дамам.

Стреффорд, как заметил Лэнсинг, всегда скатывался на американский сленг, когда бывал несколько смущен и хотел отвлечь внимание от главного. Но что его смущало, чье внимание он хотел отвлечь? Ясно же, что протест Вандерлина был простой формальностью: как большинство состоятельных людей, он имел смутное представление о том, что значат деньги для бедных. Но для Стреффорда было необычно делать кому-либо подарки, а особенно дорогие: возможно, это и привлекло внимание Вандерлина.

— Свалились деньги? — весело повторил он.

— О, небольшие: мне предложили чертовски хорошую арендную плату за домик на Комо, и я помчался сюда, чтобы промотать свои миллионы с вами, — невозмутимо ответил Стреффорд.

В глазах Вандерлина тут же вспыхнул одобрительный интерес.

— Что… это где вы проводили медовый месяц? — Его дружелюбная улыбка относилась и к Нику с Сюзи.

— Именно: награда за добрый поступок. Слушай, старик, угости сигарой, к несчастью, свои, чертовски хорошие, я оставил на Комо — и скажу тебе откровенно: Элли не разбирается в табаке, а Ник настолько на седьмом небе от счастья, что ему все равно, что курить, — проворчал Стреффорд, протягивая руку к портсигару хозяина.

— Драгоценности нравятся мне больше, — прошептала Кларисса, обнимая отца.

Первые слова, обращенные Нельсоном Вандерлином к жене, были о том, что он привез все ее платья; и та встретила его с подобающим восторгом. По правде сказать, присутствовавшим ее радость показалась напрямую соразмерной удовольствию от получения долгожданных нарядов. Но, похоже, подобные подозрения не могли испортить мистеру Вандерлину счастья в кои-то веки побыть почти сутки под одной крышей с женой и дочерью. Он не скрывал сожаления, что обещал своей матери присоединиться к ней на другой день; и добавил, бросив на жену страстный взгляд:

— Если б я только знал, что ты намерена дождаться меня!

Но, как для человека долга, что проявлялось и в семейных, и в деловых отношениях, для него просто было немыслимо разочаровывать требовательную старую даму, которой он был обязан самим своим существованием. «Маме мало кто интересен, — говаривал он не без оттенка сыновней гордости за родительский снобизм, — так что я должен бывать у нее намного чаще, чем если бы она была общительней»; и со смиренной улыбкой он велел Клариссе быть готовой к отъезду утром.

— А пока, — сказал он в заключение, — повеселимся как следует.

Дамы дружно подхватили это предложение, и было решено, что, поскольку мистер Вандерлин, опоздав к ланчу, толком не поел, его жена, Кларисса и Сюзи повезут его на пикник на Точелло, остров в лагуне. Они даже не предложили Стреффорду, или Нику, или другим молодым людям из их компании поехать с ними; как сказала Сюзи, Нельсон желает отправиться на остров один со своим гаремом. Так что Лэнсингу и Стреффорду ничего не оставалось, как наблюдать за отплытием счастливого паши в окружении заботливых красавиц.

— Так вот что ты называешь «быть женатым»! — заметил Стреффорд, махавший Клариссе потрепанной панамой.

— О нет, я — нет! — засмеялся Лэнсинг.

— Он называет. Но знаешь… — Стреффорд сделал паузу и оборотился к собеседнику: — Знаешь, я был бы не прочь оказаться там, когда иллюзии рассеются. Полагаю, без побитой посуды не обойдется.

— Меня это не удивит, — равнодушно ответил Лэнсинг и отправился в свою комнату, оставив Стреффорда философствовать наедине с его трубкой.

Лэнсинг всегда знал о беде старины Нельсона: да и кто не знал об этом, кроме самого бедняги Нельсона? Когда-то это казалось забавным, поскольку было типичным; теперь Ника скорее раздражало, что Вандерлин такой осел. Но завтра тот уедет, и Элли тоже, а потом несколько волшебных недель дворец снова будет принадлежать Нику и Сюзи. Из всех постояльцев они единственные ценили палаццо и понимали, что значит жить в нем; и оттого казалось, что они и есть его настоящие владельцы. Так что было легко воспринимать Вандерлинов просто незваными гостями, которых недолго придется терпеть.

Так отдалившись от них, Лэнсинг погрузился в работу над книгой. После нескольких недель отдыха он вернулся к ней с новой энергией и был намерен быстро ее завершить. Он не ждал, что книга принесет ему много денег; но если она будет иметь хотя бы средний успех, то откроет ему доступ в обозрения и журналы, тогда он может забросить археологию и сочинять романы, ибо рассчитывал зарабатывать на жизнь себе и Сюзи только в качестве беллетриста.

Ближе к вечеру он отложил перо и вышел на улицу. Ему нравилась усиливающаяся жара венецианского лета, обветшалые фасады оттенка перезрелых персиков, солнечная эмаль на темной зелени каналов, запах гниющих фруктов и вянущих цветов, отягощающий полный истомы воздух. Какие картины рисовал бы он себе, если бы осмелился: как они с Сюзи уединятся на верхнем этаже какого-нибудь полуразрушенного палаццо над нефритовыми водами канала, с террасой, выступающей над крохотным запущенным садом… и чеки от издателей, приходящие регулярно! Почему бы им не обосноваться в Венеции, если планы его осуществятся!

Он оказался перед церковью дельи Скальци и, открыв обитую кожей дверь, прошел по нефу под вихрем розово-лимонных ангелов на своде, расписанном Тьеполо.[12] Церковь была не из тех, в которые забегают, чтобы посмотреть на достопримечательности, но сейчас он заметил молодую женщину, которая стояла в одиночестве у клироса и старательно разглядывала в полевой бинокль небесный водоворот, временами отрываясь, чтобы свериться с раскрытым справочником.

Услышав шаги Лэнсинга по мозаичному полу, молодая дама обернулась. Это была мисс Хикс.

— О!.. вам тоже это нравится? Хотя область ваших интересов — эпоха на несколько столетий удаленней, не так ли? — спросил Ник, пожимая ей руку.

Она серьезно посмотрела на него.

— Почему человеку не может нравиться то, что выходит за рамки его интересов? — ответила она; и он, рассмеявшись, признал, что это часто бывает вдохновляющим.

Она не сводила с него серьезного взгляда, и после одного или двух замечаний по поводу фресок Тьеполо он понял, что она ищет возможности перейти к теме более личного характера.

— Рада встретить вас одного… — наконец сказала она резко (как могло показаться, по причине неловкости, не будь резкость совершенно неосознанной), повернулась к плетеным стульям и пригласила Ника сесть рядом, — что редко бывает, — добавила она с серьезной улыбкой, от которой ее тяжелое лицо почти похорошело; и продолжала, не дав ему времени возразить: — Хочу поговорить с вами — объясниться по поводу отцовского приглашения отправиться с нами в Персию и Туркестан.

— Объясниться?

— Да. Вы получили письмо, когда прибыли сюда сразу после женитьбы, не так ли? И должно быть, нашли странным приглашать вас в такой момент; но мы не слышали, что вы женились.

— Я так и подумал: событие прошло тихо, и я был настолько небрежен, что не известил о нем даже старых друзей.

Лэнсинг нахмурился. Его мысли вернулись к тому вечеру, когда среди почты, ждавшей их в Венеции, он обнаружил письмо миссис Хикс. Тот день ассоциировался у него с нелепым и обидным эпизодом с сигарами — дорогими сигарами, которые Сюзи хотела забрать на вилле Стреффорда. Короткий обмен мнениями на сей счет оставил первый туманный след на безупречной глади его счастья, и его до сих пор бросало в неприятный жар при воспоминании об этом. Тогда несколько часов перспектива жизни с Сюзи казалась невыносимой, и как раз в этот момент он обнаружил письмо от миссис Хикс с тем приглашением, от которого было почти невозможно отказаться. Если бы только ее дочь знала, как близко он был к тому, чтобы принять его!

— Это было ужасное искушение, — сказал он, улыбаясь.

— Поехать с нами? Тогда почему?..

— О, теперь все поменялось: я занят своим романом.

Мисс Хикс продолжала сверлить его немигающим взглядом:

— Значит ли это, что вы намерены бросить настоящую работу?

— Моя настоящая работа — вы имеете в виду археологию? — Он снова улыбнулся, чтобы скрыть гримасу сожаления. — Боюсь, ею едва можно заработать на жизнь, а я должен думать об этом.

Он вдруг покраснел, словно подозревая, что мисс Хикс могла счесть его признание за неуклюжую просьбу о помощи. Щедрость Хиксов была слишком бескорыстной, чтобы порой не быть обременительной. Но, снова взглянув на нее, он увидел, что в ее глазах стоят слезы.

— Я думала, вы на отдыхе, — сказала она.

— Я тоже так думал. Но жизнь идет и опрокидывает планы.

— Да, понимаю. Могут быть вещи, ради которых стоит все бросить.

— Есть такие вещи! — воскликнул он с сияющей улыбкой.

Он видел в глазах мисс Хикс требование чего-то большего, нежели это общее утверждение.

— Но роман может и не снискать успеха, — сказала она вновь странно резко.

— Как знать… вполне вероятно, что может, — согласился он. — Но если об этом не думать…

— А как не думать об этом, если вам надо содержать жену?

— Дорогая Корал, сколько вам лет? Еще нет двадцати? — спросил он, по-братски коснувшись ее руки.

Она мгновение смотрела на него, потом неловко вскочила со стула:

— Я никогда не была молодой… если вы это имеете в виду. Мне повезло, не правда ли, что родители дали мне такое великолепное образование? Потому что, понимаете, искусство — поразительная вещь, в нем спасение.

— Оно вам не понадобится, — сказал он, продолжая доброжелательно глядеть на нее, — как вообще образование, когда вы помолодеете, что случится однажды, — уверил он ее.

— Вы имеете в виду, когда я влюблюсь? Но я влюблена… Ой, Эльдорада и мистер Бек! — Она вздрогнула и замолчала, показывая биноклем на парочку, только что появившуюся в дальнем конце нефа. — Я сказала им, что, если мы встретимся сегодня, я попытаюсь помочь им понять Тьеполо. Потому что у себя на родине мы его по-настоящему не понимаем; и только мистер Бек с Эльдорадой осознают это. Мистеру Баттлсу это просто не дано. — Она повернулась к Лэнсингу и протянула руку, прощаясь. — Я влюблена, — повторила она с убеждением, — вот поэтому и нахожу искусство таким спасительным.

Она водрузила на нос очки, раскрыла справочник и зашагала к ожидающим ее неофитам.

Глядя ей вслед, Лэнсинг задался было вопросом, не мистер ли Бек объект этого явно безответного чувства; затем внезапно решил: нет, определенно нет. Но тогда… тогда… Нет, бессмысленно строить подобные догадки… Он повернул к дому, гадая, вернулась ли уже компания с пикника в палаццо Вандерлинов.

Вернулись они только к позднему ужину, не переставая смеялись и шутили и были явно в восторге друг от друга. Нельсон Вандерлин ласково улыбнулся жене, поцеловал дочь и отправил ее спать, затем, развалившись в кресле перед столом с вазами фруктов и цветов, заявил, что в жизни не проводил день так замечательно. Сюзи получила сполна свою долю его похвал, и, обратил внимание Лэнсинг, Элли тоже что-то уж необыкновенно восхищалась своей подругой. Стреффорд, сидевший рядом с хозяйкой, то и дело поглядывал через стол на юную миссис Лэнсинг, и в его взглядах, казалось Нику, читалось скрытое понимание восторгов Вандерлинов. Впрочем, Стреффорд вечно приватно шутил на чей-нибудь счет, в том числе и на счет самого собеседника; и Лэнсинг разозлился на себя за то, что постоянно подозревает лучших друзей в каком-то сговоре против него. «Не хватало еще сейчас начать ревновать к Стреффи!..» — заключил он с насмешливой гримасой.

Конечно, Сюзи была достаточно красива, чтобы оправдать самые безрассудные страдания. В девичестве ее облику была присуща несколько излишняя, на вкус некоторых, хрупкость и определенность; теперь же в этой легкости смутно просвечивала цветущая женственность, как отражение звезды глубью. Движения стали медленней, менее угловатыми, уголки рта с неизбежностью опустились, веки клонились книзу под тяжестью ресниц; и к тому же в этой новой томности неожиданно проявлялся прежний задор, как кислинка в сердцевине сладкого плода. Глядя на нее через стол, уставленный цветами и свечами, ее муж смеялся про себя над ничтожностью своих подозрений.

Наутро Вандерлин и Кларисса уехали, когда все еще спали; и миссис Вандерлин, которой после обеда предстояло отправиться в Санкт-Мориц, посвятила последние часы перед отъездом суматошным совещаниям со своей горничной и с Сюзи. Стреффорд, Фред Джиллоу и остальные отправились купаться на Лидо, и Лэнсинг воспользовался возможностью вернуться к работе.

Вслушиваясь в покой и тишину огромного гулкого дворца, он предвкушал скорое уединение. К середине августа вся их компания разъедется кто куда: Хиксы поплывут на Крит и другие острова Эгейского моря, Фред Джиллоу отправится на свое болото, Стреффорд — к друзьям на Капри, а в сентябре, как обычно каждый год, в Нортумберленд. Один за другим разъедутся и остальные, и Лэнсинг с Сюзи останутся одни в громадном тенистом дворце, одни под звездным небом, одни под огромной оранжевой луной — еще их луной! — над колокольней Сан-Джорджо. Роман в этой благословенной тишине будет развиваться в лад с его видениями.

Он продолжал писать, забыв о времени, пока не открылась дверь и он не услышал шаги за спиной. В следующий миг на глаза ему легли ладони и воздух наполнился ароматом новых духов миссис Вандерлин.

— Милый… ты знаешь, я уезжаю. Сюзи сказала, что ты работаешь, и я не позволила ей звать тебя вниз. Она и Стреффи ждут, чтобы проводить меня на вокзал, и я забежала попрощаться с тобой.

— Элли, дорогая! — Полный сожаления, Лэнсинг отодвинул свою писанину и встал; но миссис Вандерлин заставила его вновь опуститься на стул.

— Нет-нет! Не прощу себе, если помешала. Не следовало мне подниматься, и Сюзи не хотела этого. Но я должна была сказать тебе, дорогой… должна поблагодарить тебя…

В темном дорожном платье и шляпке, одетая с продуманной сдержанностью, намеренной небрежностью, в вуали, маскирующей макияж, и перчатках, скрывающих кольца на руках, она выглядела моложе, проще, естественней, чем когда-либо. В конце концов, бедняжка Элли прекрасный человек!

— Поблагодарить? За что? За то, что я так счастлив здесь? — рассмеялся он, взяв ее ладони в свои.

Она взглянула на него, тоже засмеялась и обняла его за шею.

— За то, что вы помогаете мне быть такой счастливой не здесь, ты и Сюзи, оба, дорогие мои! — воскликнула она, целуя его в щеку.

Их глаза встретились на мгновение; затем ее руки соскользнули с его шеи. Лэнсинг сидел, будто окаменев.

— Ох, — вздохнула она, — что ты так смотришь? Разве не знаешь?..

Они услышали пронзительный голос Стреффорда, зовущего с лестницы:

— Элли, где ты, черт побери? Сюзи уже в гондоле. Ты опоздаешь на поезд!

Лэнсинг встал и поймал миссис Вандерлин за запястье:

— Что ты имеешь в виду? О чем ты?

— Ах, ни о чем… Но вы оба такие молодцы насчет писем… И когда Нельсон был здесь, тоже… Ник, отпусти руку, мне больно! Я должна бежать!

Он отпустил ее руку и стоял неподвижно, глядя ей вслед и слушая, как стучат ее высокие каблуки, отзываясь эхом в комнате и коридоре.

Вернувшись к письменному столу, он заметил валявшийся среди его бумаг маленький сафьяновый футлярчик. Видимо, при падении тот раскрылся, и Ник увидел в нем лежащую на бледной бархатной подкладке булавку для галстука, украшенную безупречной жемчужиной. Он подхватил футляр и только собрался броситься вдогонку за миссис Вандерлин — это так было похоже на нее, терять драгоценности, — как заметил на крышке собственные инициалы.

Он выронил коробочку, будто это был горячий уголек, и долго сидел, глядя на золотые буквы «Н. Л.», словно выжженные на его плоти.

Наконец он очнулся и встал.

X

Со вздохом облегчения Сюзи, вытащив булавки, сняла шляпку и упала в лонгшез.

Тяжкое испытание, которого она страшилась, было позади, мистер и миссис Вандерлин благополучно разъехались, каждый в свою сторону. Бедняжка Элли не отличалась благоразумием, и, когда жизнь улыбалась ей, она выражала свою признательность слишком открыто; но благодаря бдительности Сюзи (и, несомненно, молчаливому содействию Стреффорда) ужасные двадцать четыре часа счастливо миновали. Нельсон Вандерлин отбыл без тени озабоченности на лице, и хотя Элли, спустившаяся после прощания с Ником, показалась Сюзи не столь безмятежной, как всегда, миссис Вандерлин приняла свой обычный вид, как только обнаружилось, что сафьяновая сумочка со шкатулкой для драгоценностей пропала. Прежде чем пропажа нашлась на дне гондолы, они доплыли до вокзала, и времени оставалось, только чтобы посадить Элли в «спальный», из окна которого она невозмутимо помахала друзьям.

— Ну, моя дорогая, пронесло, — с глубоким вздохом заметил Стреффорд, когда экспресс на Санкт-Мориц тронулся в путь.

— Ох, — сопричастно подхватила Сюзи; затем, словно оправдываясь перед собой, сказала: — Бедняжка, она совершенно не способна справляться со своими чувствами!

— Да… даже если это увлечение мерзким ничтожеством, — согласился Стреффорд.

— Мерзким ничтожеством? Но я думала…

— Что это все еще молодой Давенант? Боже, нет… не в последние полгода. Разве она не говорила тебе?..

Сюзи почувствовала, что краснеет.

— Я ее не спрашивала…

— Не спрашивала? То есть не дала ей рассказать…

— Нет. И тебе не дам, — резко прибавила Сюзи, когда Стреффорд помогал ей сесть в гондолу.

— Хорошо; думаю, ты права. Это упрощает дело, — спокойно согласился Стреффорд.

Она ничего не ответила, и они в молчании заскользили домой.

Теперь, лежа в спокойной обстановке своей комнаты, Сюзи размышляла над тем, какую дистанцию преодолела за прошлый год. Стреффорд со своей обычной проницательностью читал ее мысли. Действительно, было время, когда она считала совершенно естественным, чтобы Элли все рассказывала ей; что та, разумеется, должна была сообщить ей по секрету имя преемника молодого Давенанта. Несомненно, даже Элли смутно уловила происшедшую перемену, поскольку после первой попытки поделиться с Сюзи своим счастьем ограничилась общими выражениями благодарности, многозначительными улыбками, вздохами и миленьким «сюрпризом» — сапфировым браслетом, скользнувшим на запястье подруги при их прощальных объятиях.

Браслет был необычайно красив. Сюзи, с ее глазом аукциониста на ценные вещи, четко представляла себе стоимость этих темно-синих камешков, чередующихся с маленькими изумрудами и бриллиантами. Она была рада иметь такой браслет и была в восторге от того, как он смотрится на ее тонком запястье; и все же, даже любуясь им и радуясь, что он принадлежит ей, мысленно переводила его в наличные и подсчитывала, насколько это поправило бы их семейный бюджет. Ибо что бы она ни получала сейчас, это интересовало ее только с точки зрения помощи Нику.

Дверь открылась, и вошел Ник. В опустившихся сумерках она не видела его лица, но что-то в том, как резко повернулась дверная ручка, пробудило в ней тревожное предчувствие. Она поспешила ему навстречу, вытянув руку с браслетом:

— Посмотри, милый… не слишком ли Элли щедра?

Она включила лампу на туалетном столике, и лицо мужа с незнакомым выражением вынырнуло из полутьмы. Она сняла браслет и, показывая, протянула ему.

— Я могу показать тебе кое-что получше, — рассмеялся он и, достав из кармана сафьяновый футлярчик, бросил его на столик к флаконам.

Сюзи машинально открыла его и уставилась на булавку с жемчужиной, потому что боялась взглянуть на Ника.

— Элли… подарила? — спросила она наконец.

— Да. Элли подарила. — Он помолчал, потом продолжал тем же бесстрастным тоном: — Не скажешь ли точно, за какую такую услугу нам столь щедро заплатили?

— Красивая жемчужина, — пробормотала Сюзи, чтобы выиграть время, а в голове у нее крутились мысли, одна другой ужасней.

— Тебе сапфиры, хотя, при внимательном рассмотрении, мои услуги оценены намного выше, нежели твои. Не будешь ли так добра просто рассказать, что это значит?

Сюзи вскинула голову и посмотрела на него:

— О чем это ты, Ник! Почему бы Элли не сделать нам подарок? Это все равно, как если бы мы подарили ей перочистку и крючок для застегивания. На что ты пытаешься намекнуть?

Ей стоило больших усилий смотреть ему в глаза, говоря это. Что-то случилось между ним и Элли, это очевидно — одна из тех ужасных непредвиденных грубых ошибок, которые способны мгновенно разрушить хитроумнейший план; и снова Сюзи содрогнулась при мысли о непрочности своего счастья. Но давняя тренировка характера сослужила ей добрую службу. В прошлом не раз бывало так, что всё — для кого-то, не для нее — зависело от ее способности сохранять спокойствие и ясный взгляд. Было бы удивительно, если бы сейчас, когда она чувствовала, что все поставлено на карту уже для нее, она не смогла защититься.

— В чем дело? — нетерпеливо повторила она продолжавшему молча ждать Лэнсингу.

— Об этом я и пришел тебя спросить, — ответил он, так же твердо, как она, глядя ей в глаза. — Нет совершенно никакой причины, как ты говоришь, почему бы Элли не делать нам подарки — какие угодно дорогие; и жемчужина прекрасна. Все, о чем я хочу знать: за какие особые услуги она так нас благодарит? Поскольку, даже учитывая полное отсутствие щепетильности, свойственное отношениям по-настоящему культурных людей, ты, вероятно, согласишься, что все-таки существуют какие-то пределы; по крайней мере существовали до последнего времени…

— Я действительно не понимаю, о чем ты. Полагаю, Элли хотела выразить благодарность нам за заботу о Клариссе.

— Но в обмен на заботу она уже предоставила в наше распоряжение все это, не так ли? — предположил он, обведя рукой прекрасную полутемную комнату. — На все лето, если захотим.

— Очевидно, она считает, что этого недостаточно, — улыбнулась Сюзи.

— Какая любящая мамаша! Это показывает, как высоко она ценит своего ребенка.

— Разве ты не ценишь Клариссу высоко?

— Кларисса бесподобна; но ее мать не упоминала о ней, предлагая это вознаграждение.

Сюзи снова подняла голову:

— О ком же она упоминала?

— О Вандерлине, — сказал Лэнсинг.

— Вандерлине? Нельсоне?

— Да… и о каких-то письмах… что-то насчет писем… Что это такое, моя дорогая, что ты и я должны были скрыть от Вандерлина, для чего нас наняли? Потому что я хотел бы знать, — взорвался Ник, — достаточно ли нам заплатили!

Сюзи молчала: ей требовалось время, чтобы собраться с силами и продумать следующий ход; а ее охватила такая паника, что наконец она только и смогла столь же резко спросить:

— Что Элли сказала тебе?

Лэнсинг презрительно ухмыльнулся:

— Именно это тебе хотелось бы узнать, да, чтобы придумать объяснение?

Усмешка имела следствие, не предвиденное ни им, ни самой Сюзи.

— Не надо… не будем говорить друг с другом в таком тоне! — закричала Сюзи и, опустившись на кушетку рядом с туалетным столиком, уткнулась лицом в ладони.

Ей казалось, ничто не имеет значения, кроме того, что теперь их любовь друг к другу, их веру друг в друга необходимо уберечь от погибели. Она готова была рассказать Нику все — хотела рассказать ему все, — если б только можно было быть уверенной, что найдет отклик в его душе. Но вспомнившаяся сцена с сигарами сковала ей язык. Если б только можно было заставить его понять, что ничего не имеет никакого значения, пока они продолжают любить друг друга!

Он сочувственно тронул ее за плечо:

— Детка… не плачь.

Их взгляды встретились, но то, что она прочла в его глазах, остановило улыбку, прорвавшуюся было сквозь ее слезы.

— Неужели не понимаешь, — продолжал он, — что необходимо объясниться начистоту?

Она продолжала смотреть на него сквозь слезы.

— Не могу… пока ты стоишь надо мной, — запинаясь, сказала она по-детски.

Она снова забилась в угол кушетки; но Лэнсинг не опустился рядом с ней, а сел в кресло лицом к ней, как гость по другую сторону величественного чайного подноса.

— Так устроит? — спросил он с натянутой улыбкой, словно выполняя ее прихоть.

— Никак не устроит… пока ты не ты!

— Я не я?

Она устало покачала головой:

— Какой в этом смысл? Теоретически ты признаешь некоторые вещи — а потом, когда они реально случаются…

— Какие вещи? Что случилось?

Ею овладело неожиданное раздражение. Что он предположил, в конце концов?..

— Тебе же все известно об Элли. Мы с тобой в свое время много говорили о ней, — сказала она.

— Об Элли и молодом Давенанте?

— Молодом Давенанте или других…

— Или других. Но какое нам дело до них?

— Ну и я думаю то же самое! — воскликнула она, вскакивая в порыве облегчения.

Лэнсинг тоже встал, но лицо его не просияло в ответ.

— Мы в стороне от всего этого; мы не имеем к этому никакого касательства, так? — продолжал он добиваться ответа.

— Абсолютно никакого.

— Тогда что, черт возьми, значит эта благодарность Элли? Благодарность за то, что мы сделали с какими-то письмами… и за Вандерлина?

— О нет, не ты! — непроизвольно вскричала Сюзи.

— Не я? Тогда ты? — Он подошел ближе и взял ее за запястье. — Ответь мне. Была ты замешана в грязных делишках Элли?

Последовало молчание. Она не могла говорить, чувствуя его пылающие пальцы, сжимающие запястье, на котором до этого был браслет. Наконец он отпустил ее руку и отошел.

— Отвечай, — повторил он.

— Я уже сказала, что ты тут ни при чем, это касается меня.

Он выслушал молча; затем спросил:

— Полагаю, ты отправляла письма за нее? Кому?

— Зачем ты мучишь меня? Нельсон не должен был знать, что она уехала. Она оставила мне письма, чтобы я отсылала их ему раз в неделю. Я нашла их здесь в тот вечер, когда мы приехали… Это была плата — за жизнь во дворце. О Ник, скажи, что это стоило того… скажи хотя бы, что стоило того! — умоляла она.

Он стоял не шевелясь, не отвечая. Пальцами одной руки барабанил по углу ее туалетного столика, так что драгоценный браслет подпрыгивал.

— Сколько было писем?

— Не знаю… четыре… пять… Какая разница?

— По одному в неделю, на полтора месяца?..

— Да.

— И ты сочла это в порядке вещей?

— Нет, мне это было противно. Но что я могла сделать?

— Что могла сделать?

— Да, если от этого зависело, быть ли нам вместе. О Ник, как ты мог подумать, что я откажусь от тебя?

— Отказаться от меня? — повторил он как эхо.

— Ну… разве возможность для нас быть вместе не зависит от того, что мы можем получить от людей? Разве мы вечно не идем на какие-то компромиссы? Ты когда-нибудь в жизни получал что-то даром? — закричала она, неожиданно разозлившись. — Ты прожил среди этих людей столько же лет, что и я; думаю, это не в первый раз…

— Клянусь Богом, в первый! — воскликнул он, покраснев. — И потом, есть отличие… коренное отличие.

— Отличие!

— Между тобой и мной. Я в жизни не делал грязную работу для них — и уж менее всего в расчете на благодарность. Думаю, ты догадывалась об этом, иначе не скрывала бы от меня эту отвратительную историю.

Сюзи тоже кровь ударила в голову. Да, она догадывалась, инстинктивно почувствовала в тот день, когда впервые пришла к нему в его голую квартиру, что он следует более строгим жизненным принципам. Но как сказать ему, что под его влиянием она тоже стала строже и что для нее было так же трудно не думать о своем унижении, как о его ярости, поэтому она и промолчала?

— Ты понимала, что если я узнаю, то ни дня здесь не останусь, — продолжал он.

— Да; и куда бы мы тогда отправились?

— Ты имеешь в виду… так или иначе… что этот твой компромисс — цена возможности нам оставаться вместе?

— Ну… а разве нет? — неуверенно пробормотала она.

— В таком случае нам лучше расстаться, согласна?

Он проговорил это тихо, задумчиво, не торопясь, как неизбежный вывод, к которому привел их страстный спор.

Сюзи ничего не сказала в ответ. На минуту она перестала понимать, из-за чего все случилось; само случившееся погребло ее под своими развалинами.

Ник отошел от туалетного столика и остановился у окна, глядя на темную, в блестках света воду канала. Она посмотрела на его спину и спросила себя: что будет, если подойти и обнять его? Но если даже ее прикосновение могло бы развеять это наваждение, она не была уверена, что предпочла бы развеять его таким способом. Глубже немой боли горело полуосознанное чувство несправедливости. Когда они заключили свое необычное соглашение, Ник не хуже ее понимал, на каких компромиссах и уступках должна быть основана их совместная жизнь. То, что он забыл об этом, казалось таким невероятным, что она в новом приступе страха задумалась: не пользуется ли он опрометчивостью Элли (чтоб ей пусто было!), дабы избавиться от надоевших уз? Она, неожиданно рассмеявшись, подняла голову:

— В конце концов… ты был прав, когда хотел, чтобы я была твоей любовницей.

Он обернулся и изумленно воззрился на нее:

— Ты… моей любовницей?

Несмотря на всю боль, она затрепетала от гордости, увидев, что подобный вариант давно стал для него немыслимым. Но продолжала настаивать:

— В тот день у Фалмеров… ты что, забыл? Когда сказал, что женитьба для нас — чистое безумие.

Лэнсинг стоял в проеме окна, упершись взглядом в рисунок мозаичного пола.

— Я был, конечно, прав, когда сказал, что женитьба для нас — чистое безумие, — наконец ответил он.

Она вскочила, вся дрожа:

— Что ж, это легко исправить. Наше соглашение…

— Ох уж это соглашение… — нетерпеливо прервал он ее со смехом.

— Ты не просишь, чтобы я расторгла его сейчас?

— Поскольку я сказал, что нам лучше расстаться? — Он помолчал. — Но соглашение, — я почти и забыл о нем — касалось обязанности, не правда ли, помочь друг другу, если одному из нас подвернется возможность лучше устроить свою судьбу? Нелепость, конечно; просто шутка; во всяком случае, на мой взгляд. Я никогда не захочу лучшей судьбы… никакой другой судьбы…

— О Ник, Ник!.. Но тогда…

Она стояла вплотную к нему, и его лицо расплывалось у нее в глазах, наполненных слезами; но он отстранил ее, сказав:

— Это было бы довольно легко сделать, не правда ли, будь мы такими же заменяемыми, как эта плитка? К тому же это будет ужасно мучительно. И ничему не поможет. Ты была права только что, когда спросила, как мы сможем жить по-другому. Мы с тобой, наверно, паразиты оба, иначе давно нашли бы какой-нибудь другой способ существовать. Но я считаю, есть вещи, с которыми я лично мог бы мириться в крайнем случае… и понял, возможно вовремя, что не могу позволить тебе мириться с чем-то ради меня… никогда… Те сигары на Комо: неужели ты думаешь, я не понял, что это было ради меня? Нет, ни за что… ни за что…

Он остановился, словно мужество ему изменило; и она простонала:

— Но твоя работа — если книга будет иметь успех…

— Бедная моя Сюзи — все это самообман. Мы оба знаем, что такого рода литература дохода не приносит. И какая остается альтернатива, кроме как множить все те же низости? И все больше становиться к этому нечувствительным? По крайней мере, до сих пор я не мирился с определенными вещами и не желаю продолжать это, пока сам уже не стану воспринимать их как должное.

Она робко протянула к нему руку:

— Но тебе и не нужно, дорогой… если бы ты только предоставил это мне…

Он резко отшатнулся:

— Тебе это, наверное, кажется так просто? Нет, мужчины другие.

Он подошел к туалетному столику и взглянул на маленькие, украшенные эмалью часы, тоже свадебный подарок:

— Пора одеваться, не думаешь? Не будешь возражать, если оставлю тебя обедать со Стреффи… и кто там еще придет? Я бы предпочел пойти побродить: просто не хочется сейчас ни с кем говорить, кроме как с самим собой.

Он быстро прошагал мимо нее и вышел из комнаты. Сюзи стояла неподвижно, не в силах поднять руку или найти последнее слово мольбы к нему. Среди беспорядка на туалетном столике в розовом свете лампы сверкали подарки миссис Вандерлин.

Да, мужчины другие, как он сказал.

XI

Но существовали вынужденные компромиссы, всегда существовали; Ник в прежние времена был первым, кто это признавал… Как они смеялись над Непреклонными людьми — людьми, которые держались иного мнения (потому что нельзя быть добрым самаритянином без того, чтобы не нагнуться и не ковыряться в куче невесть чего)! А теперь Ник неожиданно превратился в такого вот непреклонного…

В тот вечер Сюзи, сидя во главе обеденного стола, видела — в промежутках между мчащимися мыслями — тошнотворные знакомые лица людей, которых называла своими друзьями: Стреффорда, Фреда Джиллоу, придурковато хихикающего молодого Брекенриджа из их нью-йоркской компании, прибывшего днем, и князя Нерона Альтинери, Урсулиного князя, который в отсутствие Урсулы, проходящей утомительный курс лечения, совершенно просто и естественно предпочел присоединиться к ее мужу в Венеции. У Сюзи будто только сейчас глаза открылись, и, переводя взгляд с лица на лицо, она спрашивала себя, каково было бы жить, не видя вокруг иных лиц, кроме таких, как эти…

Ах, Ник стал непреклонным!.. В конце концов, большинство людей проходят по жизни, совершая заданный набор движений, наподобие танцевальных па, затверженных заранее. Если в твоем учебнике танцев сказано: в определенное время быть непреклонным, ты должен стать им автоматически, — вот так и с Ником!

— Скажи на милость, Сюзи, — словно из невообразимой дали, вдруг донесся до нее озадаченный голос Джиллоу, — неужели вы собираетесь сидеть в этой убийственно-душной дыре до конца лета?

— Спроси Ника, дружище, — ответил за нее Стреффорд, и тут же молодой Брекенридж, запоздало заметив отсутствие хозяина, поинтересовался:

— Между прочим, где Ник — если позволено спросить?

— Приглашен на обед, — убедительно сказала Сюзи. — Приехали люди, убийственно скучные, компанию которых я не посмела навязывать вам.

Как легко далась ей эта привычная ложь!

— Наподобие тех, кого приглашаешь как-нибудь заглянуть в гости, а потом до конца жизни прячешься, вроде наших добрых Хиксов, — уточнил Стреффорд.

Хиксы… ну конечно, Ник у Хиксов! Догадка пронзила Сюзи как удар ножа, и обед, который она так легкомысленно выдумала, превратился в ненавистную правду. Она лихорадочно сказала себе: «Позвоню туда после обеда — вот он будет чувствовать себя глупо», но вспомнила, что Хиксы в их средневековой обстановке, разумеется, решительно отказались ставить себе телефон.

Оттого что Ник временно недоступен — а она теперь была убеждена, что он действительно у Хиксов, — ее страдания сменились едким раздражением. Ах, так вот куда он понес свои принципы, свои критерии — или то, что он назвал новым сводом правил, которые неожиданно стал применять к старой игре! Как она была глупа, что не догадалась об этом сразу.

— О, Хиксы — знаете, Ник их обожает. И в следующий раз собирается жениться на Корал, — засмеялась она, сразив наигранно легкомысленной шуткой весь стол.

— Боже! — пробормотал Джиллоу, раскрыв рот от изумления, князь же отреагировал понимающей улыбкой (которую, едко подумала Сюзи, отрабатывает, должно быть, каждое утро, занимаясь мюллеровской гимнастикой).[13]

Неожиданно Сюзи поймала устремленный на нее взгляд Стреффорда.

— Что-нибудь у меня не так? Слишком много румян? — спросила она, подавая ему руку и вставая из-за стола.

— Нет, слишком мало. Полюбуйся на себя в зеркало, — ответил он тихо.

— В этих мертвенно-бледных старинных зеркалах любой выглядит утопленником, выловленным из канала.

Она бросила его и закружилась по зале, руки на бедрах, насвистывая мелодию регтайма. Князь и молодой Брекенридж нагнали ее, и она закружилась в обратном направлении с Брекенриджем, а Джиллоу — по общему мнению, это было единственное его умение — щелкал пальцами, наподобие кастаньет, и, притоптывая, скользил следом.

Сюзи упала на софу около окна, обмахиваясь развевающимся шарфиком, а мужчины искали сигареты и звонком вызывали гондольеров, которые прибыли с прохладительными напитками.

— Так, что дальше… это же не конец? — вскоре осведомился Джиллоу с дивана, на котором он развалился, полусонный, со взмокшим лбом.

Фред Джиллоу, как Природа, не терпел пустоты, и ему было не уразуметь, что каждый час нормального человеческого существования не обязательно должен предоставлять повод вскакивать и идти куда-то еще. Молодой Брекенридж, разделявший его убеждение, и князь, который жаждал продолжения, напомнили компании, что некий их знакомый устраивает сегодня танцевальный вечер на Лидо.

Стреффорд отверг Лидо на том основании, что он только что оттуда, и предложил для разнообразия прогуляться.

— Почему бы не пройтись? Как интересно! — Сюзи мгновенно вскочила. — Давайте неожиданно нагрянем к кому-нибудь — не знаю к кому! Стреффи, князь, вспомните кого-то, кому мы особенно досадим своим появлением!

— О, список таких слишком велик. Выйдем, а по пути решим, — предложил Стреффи.

Сюзи побежала к себе за легкой накидкой и, не сменив атласных туфелек, вышла из дому в компании четырех мужчин. Луны не было — благодарение небу, не было! — но звезды висели низко над головой, как плоды, и таинственные ароматы лились наружу через стены садов. Сюзи вспомнила Комо, и сердце ее сжалось.

Они, смеясь, неторопливо и без цели шли вдоль канала. Вскоре кто-то предложил посмотреть поближе на фасад Сан-Джорджо-Маджоре, они окликнули гондольера, и тот повез их среди качающихся фонарей и звона гитарных струн других гондол. Когда они снова высадились на берег, Джиллоу, на которого вид Венеции вечно наводил отчаянную скуку, а уж полуночная эстетика и вовсе вызывала зубовный скрежет, призвал посетить ночной клуб поблизости, в котором, по его словам, было очень весело. Князь горячо поддержал его призыв; но после резкого возражения Сюзи все отправились бродить дальше, кружными темными улочками постепенно приближаясь к Пьяцце и кафе-мороженому Флориана. Неожиданно на незнакомом и одновременно как бы смутно известном ей углу calle[14] Сюзи остановилась, оглядываясь со смехом:

— Но Хиксы… наверняка это их дворец? И свет во всех окнах! Должно быть, принимают гостей! Давайте поднимемся, устроим им сюрприз!

Это была самая забавная идея, какая когда-либо приходила ей в голову, и она удивилась, что компания отреагировала с такой апатией.

— Не вижу ничего увлекательного в том, чтобы устраивать сюрприз Хиксам, — запротестовал Джиллоу, обманутый в своих ожиданиях чего-то захватывающего, а Стреффорд добавил:

— Для меня это будет бóльшим сюрпризом, чем для них, если пойду туда.

Но Сюзи продолжала возбужденно настаивать:

— Вы не знаете. Это может быть ужасно увлекательно! Мне кажется, что Корал объявляет о своей помолвке — помолвке с Ником! Идем, дай мне руку, Стрефф, — и ты, Фред. — Она запела с закрытым ртом первые такты выходной арии донны Анны из «Дон Жуана». — Жаль, нет черного плаща с капюшоном и маски…

— У тебя такое лицо, что вполне будет достаточно и этого, — сказал Стреффорд, беря ее за руку.

Густо покраснев, она отступила назад. Брекенридж и князь, вырвавшиеся вперед, и тяжело поднимавшийся за ними Джиллоу были уже на середине лестницы.

— Мое лицо? Лицо? Что с моим лицом? Можешь ты привести хоть одну причину, по которой мне не стоит идти сегодня к Хиксам? — внезапно пришла она в ярость.

— Да нет никакой особой причины; разве только, что, если пойдешь, придется мне терпеть там смертную скуку, — ответил Стреффорд безмятежно.

— В таком случае…

— Нет, идем. Слышу, эти идиоты уже барабанят в дверь.

Он схватил ее за руку, и они пошли вверх по лестнице. Но на первой же площадке она остановилась, выдернула руку и без единого слова, без единой мысли ринулась вниз по длинному пролету, через огромный гулкий вестибюль в темноту calle.

Стреффорд догнал ее, и они минутку молча стояли в ночи.

— Сюзи… в чем, черт возьми, дело?

— В чем дело? Неужели не понимаешь? Что я устала, что у меня голова раскалывается… что вы мне до смерти надоели… все до единого! — Она повернулась и умоляющим жестом коснулась его руки. — Стреффи, милый, не обращай внимания, но, ради бога, найди гондолу и отправь меня домой.

— Одну?

— Одну.

Стреффи никогда не переживал, если люди хотели сделать что-то, чего он не понимал, и она знала, что может рассчитывать на исполнение своей просьбы. Они молча прошли до следующего канала, где он поймал гондолу и помог ей сесть в нее.

— А теперь иди и развлекайся! — крикнула она ему, когда гондола нырнула под ближайший мост.

Пустота, пустота, одиночество, не жизнь, а прозябание — вот все, что ей останется, если Ник уйдет из ее жизни…

«Но, возможно, он уже ушел… ушел навсегда», — думала она, переступая порог дома Вандерлинов.

Короткая летняя ночь постепенно светлела, проснувшийся ветерок морщинил грязную воду канала, бодро плещущую о портал старинного дворца. Почти два часа! Ник наверняка давно вернулся. Сюзи взбежала по ступенькам, успокоенная мыслью о его близости. Она знала: когда их глаза и губы встретятся, ничто не сможет разлучить их.

Гондольер, дремавший на лестничной площадке, поднялся ей навстречу и вручил два конверта. В верхнем была телеграмма для Стреффорда: она спрятала ее обратно в конверт, остановилась под лампой, свисавшей с разрисованного свода, и взглянула на другой конверт. Адрес был написан рукой Ника.

— Когда синьор оставил его для меня? Он снова ушел?

Снова ушел? Но синьор с обеда не приходил: в этом гондольер был уверен, поскольку дежурил весь вечер. Письмо принес мальчик — неизвестный мальчик: оставил и не стал ждать ответа. Это было примерно через полчаса после того, как синьора ушла из дому с гостями.

Сюзи, едва слыша его, полетела в свою комнату и там, под той самой лампой, которая два месяца назад освещала ей фатальное письмо Элли Вандерлин, распечатала письмо Ника.

«Не думай, что я поступаю жестоко по отношению к тебе, дорогая; но я должен решить все для себя сам. Чем скорее это произойдет, тем лучше, — ты согласна? В настоящий момент я еду в Милан. Обстоятельней напишу тебе через день или два. Хотелось бы найти слова, чтобы убедить тебя, что я не зверь, — но сейчас ничего не идет в голову. Н. Л.»

Ночь была почти на исходе, так что спать было некогда, даже если бы удалось задремать. Выронив письмо, она побрела на балкон и сжалась там, уткнувшись лбом в балюстраду; рассветный ветерок шевелил складки ее тонкого платья. Сквозь закрытые веки и прижатые к ним сомкнутые пальцы проникал разгорающийся свет, неумолимо наступал новый день — день без цели и смысла — день без Ника. Наконец она отняла ладони от лица, и ее глазам без слез явился огненный венец над крышами дворцов на другом берегу Большого канала. Она вскочила, бросилась обратно в комнату, задернула тяжелые шторы и, спотыкаясь в сумраке, добрела до кушетки, упала лицом в подушки, зарылась в них головой, чтобы продлить ночь…

Она вскочила — одеревеневшее тело ломило — и увидела золотую полоску солнца на полу. Значит, все-таки заснула — неужели? — и уже, наверное, восемь или девять часов! Заснула — провалилась в сон, как пьяница, — с этим письмом на столике возле локтя! А, теперь вспомнила — ей снилось, что письмо ей приснилось! Но вот оно, неумолимое, лежит на полу; она подобрала его и медленно, мучительно перечитала. Затем порвала на мелкие клочки, нашла спички и, опустившись на колени перед пустым камином, словно верша некий погребальный обряд, сожгла клочок за клочком. Когда-нибудь Ник еще скажет ей за это спасибо!

Она приняла ванну и торопливо оделась, и к ней вернулось ощущение молодости и не до конца утраченной надежды. В конце концов, Ник просто написал, что уезжает на «день или два». И его письмо вовсе не было жестоким: за краткими словами чувствовалась скрытая нежность. Она улыбнулась своему несколько напряженному отражению в зеркале, тронула красной помадой бледные губы и позвонила, вызывая горничную:

— Кофе, Джованна, пожалуйста; и передайте мистеру Стреффорду, что я хочу его видеть немедленно.

Если Ник действительно намерен не возвращаться несколько дней, надо придумать какое-то объяснение его отсутствия; но в голову ничего не приходило, единственное, что оставалось, — призвать Стреффорда и довериться ему. Она знала, что на него можно положиться в действительно трудной ситуации; его озорная злость превращалась в созидательную изобретательность, когда это требовалось его друзьям.

Горничная стояла, недоуменно глядя на нее, и Сюзи резким тоном повторила свое распоряжение, добавив, поскольку предвидела возможную реакцию вспыльчивого Стреффорда:

— Но если он еще спит, не будите его.

— Но, синьора, джентльмен уже ушел.

— Уже ушел? — Это Стреффорд-то, которого с трудом можно было вытащить из постели ко времени ланча! — Что, уже очень поздно? — не веря, вскричала Сюзи.

— Начало десятого. А джентльмен уехал восьмичасовым поездом в Англию. Джервазо сказал, что джентльмен получил телеграмму. И велел передать, что напишет синьоре.

Дверь за горничной закрылась, и Сюзи снова повернулась к своему накрашенному отражению, словно пытаясь смутить пристальным взглядом назойливую незнакомку. Теперь ей не с кем было посоветоваться — никого не осталось рядом, кроме жалкого Фреда Джиллоу! Она поморщилась, вспомнив о нем.

Но что же могло заставить Стреффорда возвратиться в Англию?

XII

Ника Лэнсинга, сидевшего в миланском экспрессе, разбудил тот же луч солнца, упав на его колени. Он зевнул, с неприязнью взглянул на обмякших во сне соседей и спросил себя, зачем он решил ехать в Милан и что, черт возьми, он будет там делать, когда приедет. Проблема с принятыми сгоряча решениями в том, что на другое утро обычно сам не знаешь, к чему все это…

Когда поезд остановился на вокзале в Милане, он выбрался из вагона, выпил кофе и решил продолжать путь дальше, в Геную. Состояние пассивного передвижения отсрочивало действие и притупляло мысли, и после двенадцати часов напряженных размышлений этого-то он и хотел.

Он снова погрузился в дремоту, по временам просыпаясь от усталых мыслей и снова засыпая под вагонный лязг и перестук колес. И в голове во время этих пробуждений беспрестанно звучал тот же лязг и скрежет колес и цепей. Он все ясно и четко обдумал в первый час после того, как покинул палаццо Вандерлинов прошлой ночью: с той поры мозг просто продолжал неустанно прокручивать то, что было уже столько раз передумано. Выпитый кофе, вместо того чтобы прояснить мысли, лишь ускорил их бег по кругу.

В Генуе он побродил по улицам, купил недорогой чемодан и нижнее белье, а затем направился в порт в поисках маленького отельчика, запомнившегося ему. Час спустя он сидел в столовой отеля, покуривая и рассеянно поглядывая поверх газеты, не несут ли обед, когда поймал устремленный на него застенчивый, но внимательный взгляд невысокого круглолицего джентльмена в очках, в одиночестве сидевшего за соседним столиком.

— О… Баттлс! — воскликнул Лэнсинг, с удивлением узнав в нем непокорного секретаря, который противился попытке мисс Хикс увлечь его искусством Тьеполо.

Мистер Баттлс покраснел до корней своих редких волос, привстал и церемонно поклонился.

Первой реакцией Ника Лэнсинга была досада на помеху его одиноким размышлениям; но потом он почувствовал облегчение оттого, что можно на время забыть о них, хотя бы в разговоре с мистером Баттлсом.

— Не знал, что вы здесь… Яхта в гавани? — поинтересовался он, вспомнив, что «Ибис» как раз должен был расправлять крылья.

Мистер Баттлс, вытянувшись у спинки стула, безмолвно покачал головой: казалось, он временно потерял дар речи от смущения.

— А… вы тут вроде авангарда? Теперь вспоминаю… я видел мисс Хикс в Венеции позавчера, — продолжал Лэнсинг, пораженный, что прошло едва ли сорок восемь часов, как он случайно встретил Корал в дельи Скальци.

Мистер Баттлс, вместо того чтобы ответить, нерешительно подошел к столику Ника:

— Вы позвольте мне присесть на минутку, мистер Лэнсинг? Благодарю вас. Нет, я здесь не в качестве авангарда… хотя, думаю, «Ибис» прибудет завтра. — Он откашлялся, протер очки шелковым платком, снова водрузил их на нос и важно продолжил: — Пожалуй, дабы предупредить возможное недоразумение, стоит сказать, что я более не служу у мистера Хикса.

Лэнсинг сочувственно посмотрел на него. Очевидно, тому было ужасно тяжело сообщать об этом, хотя буря эмоций никак не отразилась на его непроницаемом лице.

— Вот как! — Ник улыбнулся, затем отважился на шутку: — Надеюсь, причина не в вашей откровенной неприязни к Тьеполо.

Мистер Баттлс покраснел еще гуще.

— Ах, мисс Хикс упомянула… рассказала вам?.. Нет, мистер Лэнсинг. Признаюсь, я принципиальный противник упаднического искусства Тьеполо и всех его современников, но, если мисс Хикс больше нравится мгновенно поддаваться нездоровому очарованию итальянского декаданса, не мне возражать или критиковать. Ее интеллектуальный и эстетический уровень настолько выше моих скромных способностей, что было бы смехотворно, неподобающе…

Он замолчал, не договорив, и снова принялся вытирать легкий налет влаги на стеклах очков. Было очевидно, что он очень страдает и жаждет, но в то же время боится говорить, отчего страдает. Однако Ник не делал дальнейших попыток навести мост над пропастью собственных забот; и мистер Баттлс, не дождавшись поддержки Ника, продолжил:

— Если вы увидели меня сегодня здесь, то лишь потому, что, после несколько резкого разрыва, я не могу расстаться с нашими друзьями, не бросив прощального взгляда на «Ибис» — где я провел столько вдохновляющих часов. Но вынужден умолять вас, — добавил он искренне, — если увидите мисс Хикс… или кого-то из нашей компании — не упоминайте о том, что я в Генуе. Я хочу, — простодушно сказал мистер Баттлс, — сохранить строжайшее инкогнито.

Лэнсинг благожелательно взглянул на него:

— Но… не будет ли это по отношению к ним некоторым образом недружелюбно?

— Иначе никак нельзя, мистер Лэнсинг, — ответствовал бывший секретарь, — и я полагаюсь на ваше благоразумие. По правде сказать, я здесь для того, чтобы еще раз взглянуть не на «Ибис», а на мисс Хикс, только раз. Вы поймете меня и учтете мои переживания.

Он снова поклонился и пошел к выходу, семеня маленькими ногами в глухих башмаках; на пороге задержался, чтобы сказать: «С самого начала это было безнадежно», и исчез за стеклянными дверями.

Молодой человек вызвал в Нике легкое сочувствие: было что-то необычайно трогательное в фигуре живого и деятельного мистера Баттлса, превратившегося в слабовольное олицетворение безответной страсти. И какая неприятная неожиданность для Хиксов — так внезапно лишиться секретаря, который владел «иностранными языками»! Мистер Бек вел учет доходам и расходам и договаривался с владельцами гостиниц; но на мистере Баттлсе лежала более высокая задача развлекать неизвестных гениев, которые толпились вокруг Хиксов, на их собственном языке, и Ник мог представить себе, в какое замешательство, должно быть, привело это его бывших работодателей накануне греческого круиза, который миссис Хикс, несомненно, называла одиссеей.

На следующее утро воспоминание об отчаявшемся поклоннике Корал забылось и Ника снова закружило колесо собственных горестей. Накануне вечером, когда он посылал записку Сюзи из их любимого ресторанчика неподалеку от палаццо Вандерлинов, он твердо намеревался отсутствовать день или два, чтобы собраться с мыслями и обдумать сложившееся положение. Но, вручив письмо мальчишке, сыну хозяина, маленькому приятелю Сюзи, Ник решил дождаться его возвращения. Посыльного не просили дожидаться ответа, но Ник, зная дружелюбие и любопытство итальянцев, был почти уверен, что мальчишка, в надежде поглазеть на Сюзи, задержится там, пока письмо будут относить наверх. И он представил себе, как горничная стучится в темную комнату его жены и Сюзи торопливо припудривает заплаканное лицо, прежде чем вскрыть конверт, — бедная глупая девочка!

Мальчишка вернулся намного быстрей, нежели ожидал Ник, и не принес ответа, но просто сообщил, что синьоры не было дома: что никого не было.

— Никого?

— Синьоры и четверых джентльменов, которые обедали в палаццо. Они ушли все вместе пешком вскоре после обеда. Никого не было, кому я мог отдать записку, только гондольер на лестничной площадке, потому что синьора сказала, что придет очень поздно, и велела горничной ложиться спать, и горничная, конечно, тут же ушла со своим иннаморато.[15]

— Вот как!.. — сказал Ник, бросая монету в руку мальчишке и выходя из ресторана.

Сюзи ушла… ушла со своей обычной компанией, как делала каждый вечер в эти душные летние недели, ушла после разговора с Ником, словно ничего не случилось, словно весь его и ее мир не рухнул и они не остались перед его развалинами. Бедная Сюзи! В конце концов, она просто следовала инстинкту самосохранения, старой неисправимой привычке не сдаваться, идти вперед и не распространяться о своих трудностях; что, если эта привычка уже породила безразличие и для нее стало так же легко, как для большинства ее друзей, переходить от трагедии к танцам, от страданий к синема? Что в них осталось от души, спрашивал он себя…

Поезд отправлялся не раньше полуночи, и, покинув ресторан, Ник отправился бродить по душным боковым улочкам, пока усталые ноги не вынудили его завернуть в увитую виноградом перголу у винного погребка для гондольеров на пристани близ пьяцетты. Здесь за стаканом холодного вина он мог скоротать время, пока не придет пора двигаться на вокзал.

В начале двенадцатого он начал оглядываться, подыскивая лодку, когда черный челн причалил к ступеням и из него с шутками и смехом выпрыгнула стайка молодых людей в вечерних туалетах. Ник, наблюдая за ними из тени виноградных шпалер, увидел, что в компании всего одна дама, и ему и без фонаря над пристанью нетрудно было узнать ее. Сюзи — с непокрытой головой, смеющаяся, в легком шарфе, соскользнувшем с плеч, с сигаретой меж пальцев — подхватила под руку Стреффорда и повернула к столикам Флориана, а за ними следом Джиллоу, князь и молодой Брекенридж…

В часы, проведенные в поезде, и потом в бесцельном шатании по улицам Генуи Ник сотни раз вспоминал эту быстро промелькнувшую сценку. В их с Сюзи мире, подобном беличьему колесу, нельзя было останавливаться, иначе упадешь, и Сюзи явно предпочла продолжать бег. В свете фонаря на пристани он хорошо рассмотрел ее лицо и увидел накрашенную и напудренную маску, тщательно скрывающую следы всех переживаний, которые могла оставить сцена, происшедшая между ними. Ему даже показалась, что она капнула себе в глаза атропин…

Нужно было торопиться, если он не хотел опоздать на полуночный поезд, — а ни одной гондолы, кроме той, на которой только что приплыла жена. Он прыгнул в нее и попросил гондольера отвезти его на вокзал. Подушки, на которые он откинулся, еще пахли ее духами, а в электрическом сиянии вокзала он разглядел в ногах розу, упавшую с ее платья. Выходя из лодки, он раздавил ее каблуком.

Что ж, такой она теперь и запомнится ему. Поскольку теперь он понял, что не вернется назад, во всяком случае, чтобы возобновить их совместную жизнь. Он допускал, что придется увидеться с ней однажды, дабы все обсудить, кое-что решить в отношении их будущего. Он был искренен, когда говорил, что не испытывает к ней неприязни, а только никогда не сможет вернуться в эту трясину. Если же вернется, то неизбежно утонет в ней, идя от одного компромисса к другому…

Шум душной летней ночи в генуэзском порту не давал заснуть; но хотя Ник не спал, он не замечал шума, поскольку то, что творилось в его душе, было оглушительней. Рассвет принес бесплодное облегчение, и он просто от усталости провалился в тяжелый сон. Когда он проснулся, был почти полдень и в окне он увидел хорошо знакомый силуэт «Ибиса», темный на фоне сверкающего моря. Он мог не бояться встречи с хозяевами яхты, которые, несомненно, давно сошли на берег и укрылись в более прохладном и фешенебельном месте; как это ни странно, сей факт, казалось, подчеркивал его одиночество, чувство, что ему не к кому обратиться на всем белом свете. Он оделся и отправился, безутешный, выпить кофе в каком-нибудь тенистом уголке.

Он пил кофе, и в голове у него постепенно прояснялось. Ему стало очевидно, что он вел себя как сумасшедший или капризный ребенок, — предпочтительней, конечно, как сумасшедший. Если они с Сюзи должны разойтись, почему не совершить это пристойно и спокойно, как полагается у людей их круга. Всякая мелодрама казалась нелепой в их мирке безмятежных сибаритов, и сейчас ему хотелось смеяться над неуместностью своего поступка… Но внезапно глаза его наполнились слезами. Будущее без Сюзи было невыносимо, немыслимо. Почему, в конце концов, они должны расстаться? При этом вопросе перед ним возникло ее ласковое лицо с чуть приподнятой верхней губой, что делало ее улыбку такой необыкновенной. Нет… он вернется. Но не ради какого-то обсуждения, какой-то договоренности, завершения их совместной жизни как делового партнерства. Если он вернется, то без всяких условий, окончательно, навсегда…

Вот только как насчет будущего? Как насчет того не очень далекого дня, когда свадебные чеки будут истрачены, бабушкины жемчуга проданы и ничего не останется, кроме неприкрытой зависимости от богатых друзей, роли признанных любителей поживиться на чужой счет? Неужели нет иного возможного решения, нового способа им устроить свою жизнь? Нет… ни единого: он не мог представить, чтобы кто-то из них жил подобно, например, Нату Фалмеру и его семейству! Он вспомнил убогое неопрятное бунгало в Нью-Гэмпшире, неряшливых слуг, несъедобную еду и вездесущих детей. Как он может просить Сюзи разделить с ним такую жизнь? Если бы попросил, у нее, наверно, хватило бы здравого смысла отказаться. Основанием их союза было краткое летнее умопомрачение; теперь пришла пора расплачиваться…

Он решил написать ей. Если им предстоит расстаться, лучше ему не видеться с ней, иначе может не хватить твердости. Он попросил официанта принести перо и бумагу и отодвинул кипу непрочитанных газет на угол столика, за которым пил кофе. Отодвигая их, он заметил среди них «Дейли мейл» двухдневной свежести. Как предлог, чтобы оттянуть написание письма, он взял газету, взглянул на первую полосу и прочитал:

«Трагическое кораблекрушение в Соленте.[16] Граф Олтрингем и его сын виконт д’Эмбле утонули при полуночном столкновении их яхты с другим судном. Оба тела найдены».

Он читал дальше. Отметил, что несчастье произошло в ночь накануне его отъезда из Венеции и что в результате тумана в Соленте их старый друг Стреффорд стал теперь графом Олтрингемом и обладателем одного из крупнейших частных состояний в Англии. При мысли, что у их вечно безденежного Стреффа так круто изменилась судьба, голова шла кругом. И какая ирония в этом двойном повороте колеса, которое в один день погрузило его, Ника Лэнсинга, в пучину несчастий, а другого вознесло к звездам!

Он снова, и еще более отчетливо, увидел Сюзи, выходящую из гондолы, услышал ее смех и подшучивание Стреффорда, как она подхватила его под руку и прижалась к ней, оставляя остальных мужчин позади. Стреффорд — Сюзи и Стреффорд!.. Не раз Ник замечал нежные интонации в голосе своего друга, когда тот разговаривал с Сюзи, и задумчивость в глазах, когда тот останавливал на ней свой ленивый взгляд. Защищенный своим семейным счастьем, Ник не придавал значения этим знакам. Единственный, к кому он по-настоящему ревновал, — это Фред Джиллоу из-за его безграничной возможности удовлетворять женские капризы. Однако Ник знал, что подобных материальных преимуществ теперь никогда не будет достаточно для Сюзи. В случае со Стреффордом все было иначе. Ей было приятно его общество, в то же время он был общеизвестно незавидной партией; не может ли быть так, что теперь она находит его неотразимым?

Нику вспомнились забытые условия брачного соглашения: их абсурдная договоренность, которую он и Сюзи торжественно поклялись соблюдать. Но было ли это абсурдным, в конце концов? Предложила внести этот пункт Сюзи (не он, слава богу!); и возможно, предлагая его, она была серьезней, чем ему воображалось. Возможно, даже не случись бы между ними этот разлад, неожиданное возвышение Стреффорда побудило бы ее просить отпустить ее на свободу…

Деньги, роскошь, высший свет, удовольствия — вот четыре краеугольных камня ее существования. Он всегда знал это — она сама признавала это, даже в их последнем ужасном разговоре; и когда-то он упивался ее откровенностью. Как он мог вообразить, что с такими приоритетами в жизни она со временем не опустится настолько, как еще не опускалась? Возможно, уступив ее Стреффорду, он спасет ее? Во всяком случае, прошлое сейчас отдавало такой горечью, что хотелось благодарить неведомых богов, подсунувших ему газетное сообщение о трагедии в море…

«Сюзи, дорогая (писал он), похоже, судьба распорядилась нашим будущим и избавила нас от необходимости делать трудный выбор. Если я был иногда настолько эгоистичен, что забывал условия, на которых ты согласилась выйти за меня, я вспомнил их за эти два дня одиночества. Ты одарила меня лучшим, чем может одарить женщина мужчину, и ничто никогда мне не будет дороже этого. Но поскольку я не в состоянии обеспечить тебя всем, что ты желаешь, то сознаю: я не вправе становиться у тебя на пути. Больше нет необходимости расплачиваться за венецианские дворцы тайными услугами. Из газет я узнал, что Стрефф теперь может купить тебе столько дворцов, сколько захочешь. Дай ему шанс, — полагаю, он ухватится за него, и он лучший из тех, кто есть. Хотел бы я оказаться на его месте.

Напишу тебе еще через день или два, когда соберусь с мыслями и смогу сообщить свой адрес. Ник».

Он добавил строчку о скромном состоянии их финансов, вложил письмо в конверт, надписал адрес и имя получателя: миссис Николас Лэнсинг, и тут заметил, что впервые написал замужнюю фамилию жены.

— Что ж… клянусь Богом! Ни одна женщина не будет носить эту фамилию после нее, — поклялся он, ища в бумажнике марку.

Он тяжело поднялся — жара была неимоверная! — и положил письмо в карман.

«Отправлю сам, так надежней, — подумал он, — а теперь хотел бы я знать, чем заняться». Он нахлобучил шляпу и вышел на слепящее солнце.

Сворачивая с площади возле главпочтамта, он заметил белый зонтик, которым махала ему из проезжающего экипажа Корал Хикс.

— Я знала, что найду вас, — торжествовала та. — Столько часов езжу по палящему солнцу, делаю покупки и заодно высматриваю вас.

Он озадаченно посмотрел на нее, слишком смущенный даже для того, чтобы удивиться, как она узнала о том, что он в Генуе; а та продолжала со сдержанной властностью, всегда заставлявшей его чувствовать себя в ее присутствии как музыкант оркестра под управлением деспотичного дирижера:

— Садитесь, пожалуйста, в экипаж, не заставляйте меня лишнюю минуту жариться на солнце. — Кучеру же крикнула: — Al porto.[17]

Ник Лэнсинг опустился на сиденье рядом с ней. Увидел груду пакетов у нее в ногах и почувствовал себя еще одним дополнением к ним. Он предположил, что она везет свою добычу на «Ибис» и его поднимут в салон на верхней палубе, чтобы продемонстрировать вместе с остальными вещами. Что ж, это поможет скоротать день — а к вечеру он придет к какому-нибудь решению относительно своего будущего.

На третий день после отъезда Ника почтальон доставил в палаццо Вандерлинов три письма, адресованные миссис Лэнсинг.

Первое было от Стреффорда, наскоро написанное в поезде и отправленное из Турина. В нем он коротко сообщал, что его позвал домой чудовищный несчастный случай, о котором Сюзи, вероятно, читала в ежедневных газетах. Он добавил, что напишет ей снова уже из Англии, и — в зачеркнутом постскриптуме: «Мне страшно хотелось увидеть тебя, чтобы попрощаться, но час был невозможно ранний. Привет Нику. Черкни мне словечко в Олтрингем».

Два других письма, пришедшие вместе ближе к вечеру, были оба из Генуи. Сюзи пристально вгляделась в почерк на конвертах и накинулась на то послание, что было надписано рукой мужа. Руки ее так дрожали, что она не сразу смогла вскрыть его. Наконец ей это удалось, она в одно мгновение пробежала его глазами, потом села и задумалась, держа раскрытое письмо на коленях. Воспринимать его можно было как угодно — вычитать много мучительных смыслов: от безразличия до отчаяния, от иронии до нежности! Терзался ли он сам, когда писал письмо, или просто хотел причинить боль ей? Или за этими словами стоят его подлинные чувства, не больше и не меньше, и он действительно хотел, чтобы она поняла, будто он считает своим долгом следовать их нелепому договору? Он умчался от нее в гневе и негодовании, но все же, если читать внимательней, в коротком его письме нет ни слова осуждения. Возможно, поэтому в конечном результате оно показалось ей таким холодным… Она содрогнулась и обратилась к другому конверту.

Крупные высокие буквы, хотя вроде бы знакомые, не вызывали никаких ассоциаций. Она вскрыла конверт и нашла в нем открытку с изображением «Ибиса», с поднятыми парусами несущегося по мелким волнам. На обороте было написано:

«Ужасно мило с вашей стороны отпустить мистера Лэнсинга с нами в небольшой круиз. Можете быть уверены, что мы всячески позаботимся о нем.

КОРАЛ».

Часть вторая

XIII

Когда в Нью-Йорке предыдущей зимой Вайолет Мелроуз сказала Сюзи Бранч: «А почему бы тебе и Нику не провести медовый месяц в моем домике в Версале? Я уезжаю в Китай, и вы могли бы пользоваться им все лето», — предложение прозвучало настолько заманчиво, что влюбленные заколебались.

Это был такой безыскусный непритязательный домик, настолько преисполненный деморализующей непритязательности огромного богатства, что показался Сюзи местом, подходящим как раз для того, чтобы сделать первые шаги к их самоограничению. Но Ник возразил, что Париж в это время года будет кишеть знакомыми, от назойливости которых им не избавиться; а собственный опыт позволил Сюзи заметить, что богачам ничто не доставляет большего удовольствия, как благодетельствовать беднякам. Поэтому молодожены отдали предпочтение вилле Стреффорда с оговоркой в душе (со стороны Сюзи), что домик Вайолет вполне подойдет им в следующий сезон.

С этими мыслями она подъезжала дождливым августовским днем к дверям миссис Мелроуз, ее багаж высился на крыше наемного экипажа, в который она погрузилась на вокзале. Она отправилась сюда прямиком из Венеции с короткой остановкой в Милане, дабы получить ответ на свою телеграмму, отправленную безупречной домоправительнице, чье постоянное присутствие в доме позволяло миссис Мелроуз говорить: «Когда меня начинает от всего этого тошнить, я просто мчусь без предупреждения в мою хижину в Версале и живу там совершенно одна, питаясь омлетом».

Безупречная домоправительница ответила Сюзи: «Уверена, миссис Мелроуз будет очень рада»; и Сюзи без дальнейших размышлений прыгнула в поезд и вот теперь стояла под дождем перед воротами, охраняемыми сфинксом.

Близилась осень, когда дом миссис Мелроуз мог вполне подойти: в конце августа в Версале уже не опасались нежеланных визитеров, и хотя причины, по которым Сюзи сейчас искала уединения, были столь далеки от тех, которыми она когда-то руководствовалась, но тем не менее убедительны. Быть одной — одной! После тех первых критических дней, когда, будучи постоянно окружена компанией Фреда Джиллоу, среди фальшивого блеска позднего лета в лагунах, она металась в агонии, как зверь в тесной клетке, — остаться одной казалось единственной передышкой, единственным желанием: оказаться одной где-нибудь в обстановке, как можно более непохожей на чувственные красоты Венеции, и под небесами, непохожими на ее лазурный свод. Если бы она могла выбирать, она бы уползла на постоялый двор в каком-нибудь пасмурном северном городе, где никогда не бывала и где никто ее не знал. Но такая роскошь была ей недоступна, и вот она стояла на пороге пустого дома, в безлюдном месте, под низким пасмурным небом. Она отделалась от Фреда Джиллоу, в мрачном настроении отбывшего на свои болота (она неопределенно пообещала присоединиться к нему в сентябре), от князя, от молодого Брекенриджа и нескольких оставшихся членов венецианской компании, которые разъехались кто в направлении Энгадина, кто Биаррица; и теперь, по крайней мере, могла прийти в себя, обдумать свое положение и как вести себя, приступая к новому витку своей карьеры. Слава богу, в Версале стояла дождливая погода!

Дверь отворилась, она услышала голоса, доносившиеся из гостиной, и на пороге появилась меланхоличная фигура.

— Дорогая! — воскликнула Вайолет Мелроуз, обнимая ее и увлекая в сумрачную надушенную комнату.

— Но я думала, ты в Китае! — запинаясь, проговорила Сюзи.

— В Китае… в Китае, — туманным взором смотрела на нее миссис Мелроуз, и Сюзи вспомнила, что та живет, как велит ей изменчивое настроение, живет более беспорядочно, более непредсказуемо, чем любые другие эфемерные создания, которых носят те же ветры удовольствия.

— Да, мадам, я сама так думала, пока не получила телеграмму от миссис Мелроуз, — заметила безупречная домоправительница, неся за Сюзи саквояж.

Миссис Мелроуз стиснула впалые виски исхудалыми руками:

— О, конечно, конечно! Я собиралась поехать в Китай… нет, в Индию… Но я открыла гения… и гений, ты знаешь… — Будучи не в состоянии закончить мысль, она опустилась на мягкий диван и, протягивая руку, воскликнула: — Фалмер! Фалмер!

И в то время как Сюзи, широко раскрыв глаза, стояла посреди гостиной, из еще более темного уютного и надушенного полумрака какой-то внутренней комнаты появился мужчина, и она с удивлением узнала в нем Ната Фалмера, старину Ната Фалмера из нью-гэмпширского бунгало, отца вездесущего потомства, который остановился перед ней с барской вальяжностью: руки в карманах, в губах сигарета, ноги твердо уперты в густой, заглушающий шаги ворс одной из белых леопардовых шкур Вайолет Мелроуз.

— Сюзи! — вскричал он, раскрывая руки для объятья, а миссис Мелроуз пробормотала:

— Так, значит, ты не знала? Не слышала о его шедеврах?

Не в силах сдержаться, Сюзи расхохоталась:

— Это Нат твой гений?

Миссис Мелроуз укоризненно взглянула на нее.

Фалмер рассмеялся:

— Нет, я гений для Грейс. Но миссис Мелроуз была нашим провидением и…

— Провидением? — перебила его хозяйка. — Не говори так, будто ты на молитвенном собрании! У него была выставка в Нью-Йорке… успех совершенно сказочный. Он поехал учиться за границу, чтобы потом оформить мою музыкальную комнату в Нью-Йорке. Урсула Джиллоу поручила ему оформить свой загородный дом в Рослине. А миссис Бокхаймер — бальный зал… Фалмер, где эскизы? — Она вскочила, переворошила груду модных журналов на лакированном столике и рухнула обратно на диван, обессилев от такой активности. — Я доехала аж до Бриндизи. Ехала день и ночь, чтобы встретить его здесь, — объявила она. — Но, дорогая, — она погладила Сюзи по руке, — совсем забыла спросить, не желаешь ли чаю?

Час спустя, сидя за чаем, Сюзи уже чувствовала, что вновь вернулась в когда-то привычную стихию. Элли Вандерлин привнесла некое ее подобие в Венецию, но Сюзи тогда жила в иной атмосфере — в атмосфере, проникнутой присутствием и индивидуальностью Ника; теперь же, когда, покинутая, она снова осталась одна, снова была предоставлена самой себе, она неожиданно почувствовала себя во власти влияния, от которого, как казалось, уже освободилась.

В сомнительном вихре светской жизни, от которого она так поздно сбежала, казалось вполне естественным, что неожиданный случай вынес Ната Фалмера наверх и сделал знаменитостью, заставив Вайолет Мелроуз бежать за ним с другого конца света, чтобы греться в лучах его славы. Сюзи знала, что миссис Мелроуз принадлежала к классу моральных паразитов; ибо в этом странном мире стороны порой менялись положением и богатый жил на счет бедняка. Где бы ни появлялся авторитет, за счет которого можно было поживиться, там появлялась бедняжка Вайолет — безвредный вампир в жемчугах, — жаждущая лишь упиться славой, которую ей не могли принести все ее миллионы. Всякому, кто был не столь осведомлен, как Сюзи, о мелких тайнах ее маленького мирка, Вайолет Мелроуз представлялась злой колдуньей, а Нат Фалмер — ее беспомощной жертвой. Сюзи лучше знала, как все обстоит на самом деле. Вайолет, бедная Вайолет даже ведьмой не была. Ничтожная Элли Вандерлин, с ее недолгими банальными увлечениями, ее безыскусным смешением любовных и светских интересов, была женщиной целеустремленной, созданием реализовавшимся, тогда как Вайолет так и оставалась никчемной.

А что же Фалмер? Глядя новыми глазами на его коренастую фигуру, на его ничем не примечательное бородатое лицо, глаза, смотрящие то мечтательно и изумленно, а то впивающиеся в тебя, как когти, Сюзи, кажется, нашла разгадку его многолетнего упорного тяжелого труда, его безразличия к невниманию публики, безразличия к бедности, безразличия к потребностям растущей семьи… Да… впервые она увидела, что он выглядит довольно заурядно, чтобы и вправду быть гением, — что он, возможно, гений, хотя и объявила об этом Вайолет Мелроуз! Сюзи твердо посмотрела на него, их глаза встретились, и он едва заметно улыбнулся ей сквозь бороду.

— Да, это я открыла его, я, — упрямо повторила миссис Мелроуз из глубин черного бархатного дивана, на котором она возлежала, как бледная нереида на глади полуночного моря. — Не верь ни единому слову из того, что говорит Урсула Джиллоу, будто она углядела его «Метель весной» в темном углу выставки американских художников — под самым потолком, подумать только! Да они повесили ее там меньше года назад! И естественно, Урсула в жизни не смотрела выше первого ряда картин. А теперь она смеет прикидываться… ох, умоляю, не говори, что это не важно, Фалмер! Твои слова только поощряют ее и заставляют людей думать, будто она права. Когда на самом деле любой, кто видел меня на выставке в день закрытого просмотра… Кто? Ну, например, Эдди Брекенридж. Говоришь, он был в Египте? Возможно! Будто можно всех упомнить, когда неожиданно видишь великое произведение искусства, как случилось со святым Павлом — я не ошибаюсь? — «и как бы чешуя отпала от глаз его».[18] Да, то же самое случилось со мной в тот день… а Урсула, все это знают, находилась в то время в Рослине и вообще не приезжала на открытие выставки. Вон Фалмер сидит и смеется и говорит, что в любой день напишет другую картину, чтобы я сделала открытие!

Дрожащей от нетерпения рукой Сюзи дернула ручку звонка — дрожащей от нетерпения остаться одной, успокоиться, взвесить свое положение и прийти в себя, прежде чем вновь оказаться в кругу подобных ей. Она стояла на пороге, съежившись среди багажа, считая секунды, пока не послышались шаги и ручка двери не повернулась, впуская ее в полутемную после испытующего света внешнего мира прихожую… И вот она уже час сидит в гостиной Вайолет, в том самом доме, где мог пройти ее медовый месяц; и никто не спросил, откуда она приехала, или почему одна, или что за трагедия оставила след на ее осунувшемся лице…

Это было обычным в их мире. Здесь никто не задавал вопросов, никто больше никем не интересовался — потому что всем было недосуг помнить о чем-то. Прежней опасности назойливого любопытства, злобных пересудов, можно сказать, более не существовало: человек оставался один на один со своей драмой, своей бедой, сам заботился о себе, потому что не было никого, кто остановился бы и обратил внимание на маленький, завернутый в саван сверток, который несет человек. Наблюдая за этой парой: Вайолет Мелроуз, столь поглощенную лихорадочным стремлением к известности, и Фалмером, столь погруженным в золотое море успеха, она чувствовала себя призраком, неслышно и невидимо взывающим к живым, которые не способны ее слышать и видеть.

— А Грейс?

Он без тени замешательства широко улыбнулся:

— Она здесь… мы в Париже, дети и все такое. Живем в пансионе, где можем совершенствовать язык. Но я почти не вижу ее, поскольку она с головой ушла в музыку, как я в живопись; понимаешь, для нас это прекрасный шанс, и она старается воспользоваться им в полной мере, играя на скрипке и слушая других скрипачей. Да, многое изменилось после Нью-Гэмпшира. — Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом, словно пытаясь оторваться от видения и вернуть ее в ускользающее прошлое. — Помнишь бунгало? А Ник… кстати, как Ник поживает? — торжествующе вспомнил он.

— Да… дорогой Ник? — подхватила миссис Мелроуз, и Сюзи, с гордо поднятой головой, с пылающими щеками, заявила в тон:

— Чертовски здорово… великолепно!

— Но здесь его нет? — спросил Фалмер.

— Нет, он путешествует — совершает круиз.

Миссис Мелроуз слегка насторожилась:

— С интересными людьми?

— Нет; вы их не знаете. Мы познакомились…

Продолжать не было необходимости: хозяйка вновь успокоилась.

— А ты, полагаю, приехала подновить гардероб, дорогая? Не слушай тех, кто говорит, что в моде широкие юбки. Я открыла новую портниху — гениальную женщину, — и она полностью меня одевает… Не скажу тебе ее имя, это мой секрет, но мы сходим к ней вместе.

Сюзи выбралась из глубокого кресла:

— Ты не против, если я пойду к себе? Очень устала — весь путь проделала без остановок.

— Конечно, дорогая. Полагаю, к обеду к нам кто-нибудь придет. Миссис Мэтч скажет тебе. У нее такая прекрасная память… Фалмер, ну где же эти эскизы музыкальной комнаты?

Их голоса преследовали ее и наверху, когда, следом за миссис Мэтч, она поднялась по крутой лестнице в комнату с белыми панелями, пестрыми гардинами и низкой кроватью с грудой подушек.

«Если бы мы поехали сюда, все могло сложиться иначе», — подумала она и содрогнулась, вспомнив роскошное палаццо Вандерлинов и огромную, расписанную фресками спальню, где произошел роковой разговор.

Миссис Мэтч, выразив надежду, что Сюзи сама найдет все, что нужно, и упомянув, что обед будет не раньше девяти, тихо прикрыла дверь, оставив ее наедине со своими ужасами.

— Найду все? — повторила за ней Сюзи.

О да, она всегда все находила: каждый раз теперь, когда она закрывала дверь и снизу не доносился звук голосов, она обнаруживала, что ее поджидают воспоминания, все без исключения, спокойно, терпеливо, упорно, как бедняки в приемной врача — бедняки, которым уделяют внимание всегда в последнюю очередь, но кого ничто не может расстроить или прогнать, для кого не существует времени, не существует усталости, голода, иных дел, которые просто ждут… В конце концов, слава богу, что дом не оказался пустым, если каждый раз, возвращаясь в свою комнату, она находила там свои воспоминания!

Прошла всего неделя с тех пор, как Ник покинул ее. Всю эту неделю, переполненную людьми, расспросами, сборами, объяснениями, уклоненьями, она верила, что ее спасение — в одиночестве. Теперь она поняла, что нет ничего, к чему она была бы более не готова, не приспособлена. Когда в жизни она бывала одинока? И как она вынесет его сейчас, когда ее осаждают все эти хищные воспоминания!

Обед не раньше девяти? Что, господи, она будет делать до девяти часов? Она опустилась на колени перед чемоданами и принялась разбирать их.

Постепенно, неощутимо отзвуки прошлой жизни завладели ею. Вытаскивая из чемоданов кое-как сложенные и помятые платья, она вспомнила категорическое предупреждение Вайолет: «Не верь тем, кто говорит, что в моде широкие юбки». Может быть, ее юбки слишком, так сказать, широкие? Она посмотрела на мягкие горы одежды, скопившейся на кровати и диване, и поняла, что, по понятиям Вайолет и всего ее окружения, эти платья, которые Ник находил такими оригинальными и изысканными, уже вышли из моды, выглядят буднично и годятся лишь на то, чтобы отдать их бедным родственникам или горничной. А Сюзи придется и дальше ходить в них, пока не расползутся от старости, — или же… Или же опять начать старую жизнь в какой-нибудь новой форме…

Такой поворот мыслей заставил ее громко рассмеяться. Платья? Как мало они значили для нее несколько недель назад! А теперь, возможно, станут предметом первейшей заботы в жизни. А как иначе, если она возвращается к прежней зависимости от Элли Вандерлин, Урсулы Джиллоу, Вайолет Мелроуз? Иначе ее ждет общение лишь с Бокхаймерами и им подобными…

Стук в дверь — какое облегчение! Это была снова миссис Мэтч, на сей раз принесшая телеграмму. Кому Сюзи сообщала свой новый адрес? С колотящимся сердцем она вскрыла конверт и прочла:

«Буду Париже двадцать четыре часа где сможем увидеться пиши Нуво-люкс».

Ах да — вспомнила: она писала Стреффорду! А это ответ: он приезжает. Она бросилась в кресло и попыталась сосредоточиться. Что же она там написала такого в письме? Главным образом, конечно, соболезнование; но теперь она вспомнила, что добавила в опрометчивом постскриптуме: «Не могу передать твое сообщение Нику, поскольку он уехал с Хиксами — не знаю, куда и надолго ли. Все в порядке, разумеется, это условлено в нашем с ним договоре».

Она не собиралась добавлять эту последнюю фразу, но, когда уже запечатывала письмо Стреффорду, на глаза ей попалось послание Ника, лежавшее рядом. Ничто в короткой записке мужа не огорчило ее так, как намек на Стреффорда. Это, видимо, означало, что Ник для себя все спланировал, что он был уверен в своем будущем и поэтому мог свободно и великодушно подумать о будущем для нее и дать ей подсказку. При этой мысли ею овладел неожиданный гнев: там, где она первоначально увидела ревность, теперь она видела только холодную предусмотрительность, и, когда писала постскриптум, слезы застилали ей глаза. Она вспомнила, что даже не попросила его хранить ее секрет. Что ж… в конце концов, какое это имеет значение, если люди уже знают, что Ник оставил ее? То, что они расстались, не могло долго оставаться тайной, и, раз об этом известно, будет легче делать безразличный вид.

«Это было в договоре… в договоре», — звенело в голове, когда она перечитывала телеграмму Стреффорда. Она поняла, что он урвал время для этой торопливой поездки единственно в надежде увидеть ее, и ее глаза наполнились слезами. Чем горше были ее мысли о Нике, тем больше трогало ее это доказательство дружбы Стреффорда.

Часы, к ее облегчению, напомнили, что пора одеваться к обеду. Вскоре она спустится вниз, будет болтать с Вайолет, Фалмером и другими гостями Вайолет, которые, возможно, окажутся необычными и забавными и слишком далекими от круга ее знакомых, чтобы смущать неудобными вопросами. Она будет сидеть за мягко освещенным столом, впивая тонкое веяние духов, есть изысканные блюда (миссис Мэтч не подведет!) и постепенно вновь подпадет под очарование старых воспоминаний. Все что угодно, все что угодно, только не быть одной…

Она оделась даже с бóльшим тщанием, чем обычно, аккуратно подкрасила губы, слегка тронула розовой пуховкой впалые щеки и стала спускаться вниз — и столкнулась с миссис Мэтч, поднимавшейся ей навстречу с подносом в руках.

— О, мадам, я думала, вы слишком устали… И несла вам сама — просто кусочек цыпленка.

Сюзи, глянув через ее плечо, увидела в открытую дверь гостиной, что там темно.

— Нет-нет, я не устала, благодарю вас. Я думала, миссис Мелроуз ждала к обеду гостей!

— Друзей к обеду сегодня? — Миссис Мэтч обреченно вздохнула; видимо, сей вздох означал, что порой госпожа возлагает на нее чересчур тяжелую обязанность. — Нет же, миссис Мелроуз и мистер Фалмер приглашены на обед в Париж. Они уехали час назад. Миссис Мелроуз сказала, что предупредила вас, — простонала домоправительница.

Сюзи натянуто улыбнулась:

— Должно быть, я неверно ее поняла. В таком случае… хорошо, пожалуйста, если вам не трудно, отнесите поднос наверх.

Она медленно повернулась и проследовала за домоправительницей обратно в ужасное одиночество.

XIV

На другой день к ланчу собралось множество неожиданного народу. Это были люди не какие-то поразительные и особенные, исключительно интересовавшие теперь миссис Мелроуз, а обычное светское общество, люди того же круга, что и Сюзи, которым была известна занятная история ее безденежного бракосочетания и которым пришлось объяснять (хотя на деле никто не слушал ее объяснений), что Ник в данный момент не с ней, поскольку отправился в круиз… круиз по Эгейскому морю с друзьями… собрать материал для книги (эта деталь пришла ей на ум ночью).

Подобной встречи она и боялась; но в итоге все оказалось не так страшно по сравнению с бесконечными часами хождения взад и вперед предыдущей ночью в клетке своей одинокой комнаты. Что угодно, что угодно, только не быть одной…

Постепенно не утраченная еще привычка помогла ей по-настоящему включиться в застольный разговор, интересоваться отсутствовавшими друзьями, о которых упоминали туманными намеками на прошлогодние любови и ссоры, скандалы и нелепости. Женщины в летних платьях пастельных тонов были так изящны, вальяжны и самоуверенны, мужчины так непринужденны и добродушны! Возможно, размышляла Сюзи, в конце концов, для этого мира она и рождена, поскольку другой — рай ее грез, в котором она недолго пробыла, — уже захлопнул перед ней свои золотые двери. А затем, когда они после ланча сидели на террасе, глядя на кроны пожелтевших деревьев парка, одна из женщин сказала нечто такое — просто намекнула, — что в прежние времена Сюзи пропустила бы мимо ушей, но сейчас ее неожиданно охватило глубокое отвращение… Она встала и пошла прочь — прочь от всех них по облетающему саду.

Двумя днями позже Сюзи и Стреффорд сидели на террасе в саду Тюильри над Сеной. Она попросила встретиться там, желая избежать переполненных залов и гостиных «Нуво-люкс», где, даже в этот предположительно мертвый сезон, можно было встретить знакомого; они сидели на скамейке в лучах бледного солнца, опадающие листья собирались у их ног, и ни единая душа не нарушала их уединения, кроме хромого рабочего и изможденной женщины, скорбно завтракавших в дальнем конце величественной аллеи.

Стреффорд выглядел неестественно благополучным и ухоженным в своем траурном костюме, но некрасивые черты, растрепанные волосы, непредсказуемая улыбка остались прежними. Он был в прохладных, хотя и доброжелательных отношениях со своим напыщенным дядей и бедным болезненным племянником, одновременная гибель которых столь резко изменила его будущее; и в его характере было скорее преуменьшать переживания, нежели преувеличивать их. Как бы то ни было, Сюзи заметила изменения в его обычной манере говорить подтрунивая. Несчастье глубоко потрясло его; недолгое пребывание среди родственников и во владениях, собственником которых он стал в результате той трагедии, уже пробудило в нем забытые воспоминания. Сюзи печально слушала его, подавленная чутким осознанием того, как отдалили их друг от друга эти вещи.

— Это было ужасно… видеть, как они лежат вместе в отвратительной пьюджиновской[19] часовне в Олтрингеме… особенно бедный мальчик. Думаю, оттого-то мне до сих пор так и больно, — пробормотал он чуть ли не извиняющимся тоном.

— Что мы можем поделать… не в нашей власти… — твердила она; но он осадил ее:

— Знаешь, моя дорогая, не успокаивай меня, пожалуйста. — И принялся нашаривать в кармане сигареты. — А теперь о тебе — для того я и приехал, — продолжил он, обычным своим резким движением поворачиваясь к ней. — Я ни черта не мог понять в твоем письме.

Она помолчала секунду, чтобы справиться с волнением.

— Не мог понять? Ты, верно, забыл о нашем с Ником соглашении. Вот он не забыл — и попросил, чтобы я выполнила его главное условие.

Стреффорд внимательно посмотрел на нее:

— Какое? Ты о том вздоре относительно вашей договоренности дать друг другу свободу, если кому-то из вас подвернется лучший шанс?

— Да, — вздохнула она.

— И он действительно попросил тебя?..

— Ну, практически. Он уехал с Хиксами. А перед тем написал мне, что мы оба можем считать себя свободными. А Корал прислала мне открытку, обещая всячески позаботиться о нем.

Стреффорд задумчиво посмотрел на дымящуюся сигарету:

— Но, черт возьми, в чем причина? Это не могло случиться так вдруг, ни с того ни с сего.

Сюзи вспыхнула, заколебалась, отвела глаза. Она собиралась рассказать всю правду — это была одна из главных причин, почему она хотела увидеть его, — и, возможно, подсознательно надеялась, что он со своей снисходительностью поможет в какой-то степени вернуть ей потерянное чувство собственного достоинства. Но сейчас она поняла, что не может признаться кому бы то ни было, до какой глубины унижения дошла жена Ника. И ей показалось, что ее собеседник догадался о природе ее колебания.

— Знаешь, не говори мне ничего такого, о чем не хочется говорить, дорогая.

— Нет; я хочу; только это трудно. Видишь ли… у нас было так мало денег…

— И?..

— И Ник… он был так поглощен своей книгой, думал о всяких высоких материях… не понимал… предоставил все это мне… устраивать…

Она запнулась, вспомнив, как Ник всегда морщился, слыша это слово. Но Стреффорд, похоже, ничего не заметил, и она торопливо заговорила дальше, отрывисто и неуклюже, об их денежных затруднениях, о неспособности Ника понять, что, если продолжать вести жизнь, какую они ведут, необходимо мириться с какими-то вещами… принимать одолжения…

— Ты имеешь в виду, занимать деньги?

— Ну… да; и все остальное. — Нет, она решительно не могла рассказать Стреффорду об эпизоде с письмами Элли. — Думаю, Ник неожиданно почувствовал, что больше не может этого выносить, — продолжала она, — и вместе того, чтобы попросить меня попробовать… попробовать изменить жизнь, уехать куда-нибудь с ним и жить, как живут рабочие, в двух комнатах, без прислуги, на что я была готова; да, вместо этого он написал мне, что все с самого начала было ошибкой, что так дальше не может продолжаться и лучше признать этот факт, и уплыл с Хиксами на их яхте. В последний вечер, когда ты был в Венеции, — в день, когда он не вернулся к обеду, — он уехал в Геную, чтобы встретиться с ними. Думаю, он собирается жениться на Корал.

Стреффорд молча выслушал ее, подумал и наконец сказал:

— Что ж… таковы были условия вашей сделки, так ведь?

— Да, но…

— Точно — я всегда тебе это говорил. Ты просто еще не готова отпустить его… только и всего.

Она зарделась.

— Ох, Стрефф… неужели это конец?

— Это был лишь вопрос времени. Если сомневаешься, попробуй пожить в тех двух комнатах без прислуги; потом сообщишь мне, долго ли выдержала. Да, моя дорогая, это лишь вопрос времени, когда живешь во дворце с паровой яхтой у портала, с парком авто в гараже; оглянись вокруг, и поймешь. Неужели ты когда-нибудь воображала, что ты и Ник, в отличие от всех людей, избежите общей судьбы и будете бессмертны, как мистер и миссис Тифон,[20] тогда как все вечные любови вокруг вас разбиваются, а ваши родные Штаты, где несложно развестись, богатеют на этом?

Она сидела с поникшей головой, и свинцовый груз долгой предстоящей жизни давил ей на плечи.

— Но я так молода… а жизнь так длинна. Что же будет дальше?

— Ты еще слишком молода, чтобы поверить мне, хотя достаточно умна, чтобы понять, что я скажу.

— Так что же?

— Власть вещей, без которых, как всем нам кажется, можно обойтись. Человеческие привычки прочней египетских пирамид. Удобства, роскошь, атмосфера свободы… а превыше всего возможность избежать скуки и монотонности, ограниченности и уродства. Ты выбрала эту возможность инстинктивно, еще не успев повзрослеть; и Ник так же. Единственное различие между вами в том, что ему хватило ума раньше тебя понять: это все вещи непреходящие, необходимые прежде всего.

— Не верю!

— Конечно не веришь: в твоем возрасте меркантильность не оправдывают. А вдобавок тебя смертельно задело то, что Ник уяснил все раньше тебя и не стал скрывать этого за лицемерными речами.

— Но есть же люди…

— Да, есть… святые, гении и герои — фанатики как один! По-твоему, к какой из этих категорий относимся мы, люди недалекие? А герои и гении — разве у них нет своих безмерных слабостей, своих безмерных желаний? Как же нам не быть жертвами наших скромных слабостей и желаний?

Минуту она сидела молча, потом сказала:

— Но, Стрефф, как ты можешь говорить такое, когда я знаю, что ты любишь: любишь меня, например.

— Люблю? — Он положил ладонь на ее руку. — Но, моя дорогая, мимолетность человеческой любви и делает ее столь драгоценной. Потому что мы знаем: невозможно удержать ее, или друг друга, или что угодно…

— Да… да… но помолчи, пожалуйста! Не говори так!

Она встала, слезы мешали ей говорить, он поднялся следом.

— Тогда пойдем; куда направимся перекусить? — сказал он с улыбкой, беря ее под руку.

— Ох, не знаю. Никуда. Пожалуй, я возвращусь в Версаль.

— Потому что я вызвал в тебе столь глубокое отвращение? Такое уж мое везение — когда приезжал просить выйти за меня замуж!

Она засмеялась, но он неожиданно помрачнел.

— Клянусь, для того и приезжал!

— Стрефф, дорогой! Как будто… сейчас…

— О, не сейчас… понимаю. Ясно, что даже при твоих способах ускоренного развода…

— Не в том дело. Я тебе говорила, что это бесполезно, Стрефф… давно говорила, в Венеции.

Он иронически пожал плечами:

— Теперь это не Стрефф просит тебя. Прежний Стрефф не собирался жениться: он только шутил. Теперешнее предложение исходит от материально независимого пожилого пэра. Выезжай в свет хоть каждый день, и пять лакеев в твоем распоряжении. Никакой спешки, конечно, нет, думай сколько потребуется; но я все-таки полагаю, что Ник сам посоветовал бы тебе согласиться.

Она покраснела до корней волос, вспомнив, что Ник именно это и советовал; при таком воспоминании насмешливая философия жизни, не нравившаяся ей у Стреффорда, показалась менее невыносимой. Почему бы, в конце концов, не пообедать с ним? В первые дни своего траура он приехал в Париж только для того, чтобы увидеть ее и предложить стать носительницей одной из старейших фамилий и владелицей одного из крупнейших состояний в Англии. Она подумала об Урсуле Джиллоу, Элли Вандерлин, Вайолет Мелроуз, об их унизительной доброте, подаренных прошлогодних платьях, чеках на Рождество и прочих небрежных жестах щедрости, которую так легко проявлять и так трудно принимать. «Как приятно было бы отплатить им той же монетой», — зло пробормотал ее внутренний голос.

Она не намеревалась выходить за Стреффорда — она даже не рассматривала возможность развода, но нельзя отрицать, что подобная неожиданная перспектива богатства и свободы была как глоток свежего воздуха. Она снова засмеялась, но теперь без горечи.

— Очень хорошо, раз так; пообедаем вместе. Но сегодня я желаю обедать со Стреффом, не пэром.

— Ну что ж, — согласился тот, — я полагаю, что для разговора тет-а-тет он лучший собеседник.

Во время трапезы в маленьком ресторанчике с видом на Сену, где она настояла на том, чтобы заказать самые дешевые блюда, поскольку завтракала со «Стреффом», он стал собой прежним, эксцентричным и общительным. Раз или два она попыталась перевести разговор на его изменившееся будущее, его новые обязанности и интересы, но он уходил от ответа, вместо этого расспрашивая ее о разношерстной компании, собиравшейся у Вайолет Мелроуз, и рассказывал забавные или злые анекдоты о каждом из людей, коих она называла.

Только когда они допили кофе и она взглянула на часики, неопределенно представляя, когда отходит следующий поезд, он отрывисто спросил:

— Но что ты собираешься делать? Ты же не можешь вечно оставаться у Вайолет.

— О нет! — воскликнула она с дрожью.

— Ну, тогда… у тебя, полагаю, есть какой-то план?

— План? — удивилась она, вернувшись в суровую реальность после успокоительной интерлюдии их часовой встречи.

— Ты ведь не можешь жить, полагаясь на волю случая? Если только не намерена окончательно вернуться к прежней жизни.

Она покраснела, и глаза ее наполнились слезами.

— Я не могу этого сделать, Стрефф, — знаю, что не могу!

— Тогда что?..

Она поколебалась, потом проговорила с опущенной головой:

— Ник сказал, что напишет еще — через несколько дней. Я должна подождать…

— Ну естественно. Ничего не надо делать поспешно. — Стреффорд тоже глянул на часы. — Garcon, l’addition![21] Я возвращаюсь сегодня вечерним поездом, и нужно еще успеть переделать массу дел. Но послушай, дорогая, — дай мне знать, когда примешь то или иное решение, хорошо? Нет, я не имею в виду вопрос, волнующий меня больше всего, считаем его на данный момент закрытым. Но, по крайней мере, я могу быть тебе полезен в другом, — черт, ты знаешь, я даже могу ссудить тебя деньгами. Это нечто новенькое для нашего пресыщенного вкуса!

— О, Стрефф… Стрефф! — только и могла она вымолвить; а он весело продолжал:

— Отпробуй это, отпробуй же — и, уверяю тебя, никаких процентов не будет, никаких дополнительных условий. И обещай, что сообщишь, когда примешь какое-то решение.

Она посмотрела в его шутливо щурящиеся глаза. Дружески улыбающиеся в ответ на ее улыбку.

— Обещаю! — сказала она.

XV

Тот час, проведенный со Стреффордом, изменил все ее виды на будущее. Вместо возможной зависимости, вынужденного возврата к прежней жизни, состоящей из компромиссов и уступок, она увидела перед собой — когда решит выбрать их — свободу, силу и достоинство. Достоинство! Странно, какой вес это слово обрело для нее. Она смутно чувствовала значимость достоинства, чувствовала необходимость его присутствия в глубинах души даже в дни беспечной юности, когда так мало жертвовала суровым божествам. А с той поры, как она стала женой Ника Лэнсинга, она осознанно признала это, страдала и мучилась, когда изменила его мерилу. Да, брак со Стреффордом даст ей это чувство самоуважения, которое в таком мире, как их мир, могут обеспечить лишь богатство и положение в обществе. Если по психологическим или нравственным причинам она не в состоянии добиться независимости любым иным способом, предосудительно ли будет пытаться добиться этого на таких условиях?

Конечно, всегда существовал шанс, что Ник вернется, увидев, что жизнь без нее так же невыносима, как для нее невыносима без него. Если бы так случилось — ах, если бы случилось! Тогда бы она перестала вперять взгляд в будущее, успокоилась настоящим и погрузилась в него до полного самозабвенья. Тогда ничего не имело бы значения — ни деньги, ни свобода, ни гордость, ни ее драгоценное внутреннее чувство собственного достоинства, если бы только она вновь оказалась в объятиях Ника!

Но его ледяное письмо, высокомерная открытка Корал Хикс показывали, как ничтожен шанс такого выхода. Сюзи поняла, что даже прежде, чем Ник узнал о ее сделке с Элли Вандерлин, он втайне тяготился если и не своей женой, то по крайней мере той жизнью, которую принудила его вести их женитьба. Его страсть была недостаточно сильна — всегда, — чтобы перевесить его предубеждения, сомнения, принципы или то, что человек предпочитает называть принципами. Чувство собственного достоинства у Сюзи могло разгореться, как свеча, от пламени ее любви, у него же оно было не столь легко воспламеняющимся. При последнем их разговоре она ощутила, что навсегда разрушила внутреннюю гармонию их отношений.

Что ж, ничего не поделаешь, и вина за это, несомненно, лежала не на ней и не на нем, а на мире, в котором они выросли, на презрении к его морали и материальной зависимости от него, на небезусловной талантливости Ника и ее небезусловной принципиальности, на недостаточной их обоих внутренней стойкости, которая не позволяла им сопротивляться и даже быть достаточно гибкими, чтобы поддаваться, но не сдаваться окончательно. Она размышляла об этом на обратном пути в Версаль, размышляла всю бессонную ночь у себя в комнате, и на следующее утро, когда домоправительница принесла ей поднос с завтраком, сомнительно взбодрилась, приняв решение, хотя и без энтузиазма, относительно своих дальнейших действий.

Она сказала себе: «Если к этому времени через неделю от Ника не будет письма, то напишу Стреффу…» — и неделя прошла, а письма все не было.

Уже три недели миновало с тех пор, как он оставил ее, и от него по-прежнему не было ни словечка, кроме той записки из Генуи. Она заключила, что, предполагая ее отъезд из Венеции, он написал ей через их парижский банк. Но хотя она немедленно уведомила банк о перемене адреса, никакого сообщения от Ника ей так и не пришло; и она с горечью улыбалась, думая о том, какие трудности он, несомненно, испытывал, сочиняя обещанное письмо. Ее собственная корзинка для бумаг в первые же дни была полна клочков неоконченных писем; и она сказала себе: если им обоим так трудно писать, то это, возможно, потому, что им больше нечего сказать друг другу.

Тем временем дни в доме у миссис Мелроуз текли как обычно, когда для Сюзи Бранч, жившей под крышей богатых друзей, время тянулось от одного до другого эпизода ее шаткого существования. У нее был большой и разнообразный опыт подобной жизни в гостях, так что она остро чувствовала реакцию своих временных хозяев, и в данном случае она сознавала, что Вайолет едва ли замечает ее присутствие. Но если ее не более чем терпели, она, по крайней мере, не чувствовала, что стесняет хозяйку дома; когда о тебе забывают, значит ты хотя бы никому не мешаешь.

Вайолет, как обычно, не сидела на месте, поскольку абсолютная праздность побуждала ее к беспорядочной активности. Нат Фалмер вернулся в Париж; но Сюзи предполагала, что его благодетельница по-прежнему постоянно бывает в его обществе и что когда миссис Мелроуз уносится на своем бесшумном авто, то, как правило, на новую схватку Фалмера с искусством. В таких случаях она иногда предлагала Сюзи отвезти ее в Париж, и они посвятили несколько долгих и лихорадочных утренних часов посещению портних, у которых Сюзи чувствовала, как постепенно покоряется знакомым чарам, источаемым грудами роскошных одежд. И когда меха, и кружева, и парча отбрасывались и возвращались вновь и наконец становились предметом небрежного выбора, казалось невероятным, будто что-то, кроме мимолетной прихоти, играет роль в решении, брать все или ничего не брать, или что любования может быть достойна любая женщина, не настолько состоятельная, чтобы выбирать, не оглядываясь на стоимость вещи.

Как только она оставалась в одиночестве, и снова на улице, злокачественный туман рассеивался и дневной свет вновь наполнял душу Сюзи; и все же чувствовалось, как прежний яд медленно проникает в ее существо. Чтобы избавиться от него, она в один прекрасный день решила навестить Грейс Фалмер. Любопытно было узнать, как бесшабашная спутница черных дней Фалмера несет груз его благоденствия, и она смутно чувствовала, что встреча с человеком, который никогда не страшился нищеты, вдохнет в нее свежие силы.

Однако душная общая комната пансиона, где она ожидала, пока горничная с неохотой ходила по всему дому, пронзительно вызывая миссис Фалмер, не производила желаемого впечатления. Одно дело, если бы Грейс терпела подобное жилище, как когда-то, когда им с Фалмером не приходилось особенно выбирать, но жить здесь, пока он наслаждался неизменным блеском Версаля или разъезжал от шато к картинной галерее в авто миссис Мелроуз, — для этого надо иметь мужество, какого, чувствовала Сюзи, у нее не найдется.

— Моя дорогая! Я знала, что ты навестишь меня, — послышался с лестницы радостный голос Грейс, и в следующее мгновение она уже прижимала Сюзи к своей взъерошенной персоне. — Нат не мог вспомнить, давали ли мы тебе наш новый адрес, хотя и обещал, что даст, когда был здесь в последний раз.

Не отпуская Сюзи, она отстранила ее и стала рассматривать сияющими близорукими глазами: все та же старая растрепа Грейс, такая невнимательная к своей запущенной красоте и растраченной молодости, такая радостная, рассеянная и размашистая, что, казалось, вместе с ней в небольшой душный салон пансиона перенеслась бурная атмосфера нью-гэмпширского бунгало.

Пока Грейс обрушивала на Сюзи историю внезапной славы Ната и ее непредвиденных последствий, Сюзи изумлялась и раздумывала. Может, секрет его триумфа был в тех долгих тяжелых годах безвестности, постоянного пренебрежения публики, в равнодушии к любому виду жизненных удобств, в котором жена так весело поддерживала его? Не был ли его успех куплен ценой ее собственной самобытности и таланта, «преимуществ» детей — то есть всего, кроме тесных уз, связывающих мужа и жену? Что же… это, несомненно, стоило такой платы, но что, если теперь, когда пришли почести и благосостояние, эти узы порвались и Грейс осталась одна среди руин былого счастья?

Однако ни в ее тоне, ни в словах не было на это и намека. Сюзи обратила внимание, что разномастная одежда на ней была более дорогой и качественной и профессионального покроя, не то что тот самопошив, который украшал ее полнеющую фигуру в прежние времена в бунгало: ясно, что она старалась одеваться так, чтобы соответствовать новому положению Ната. Но прежде всего она наслаждалась, нося ее, и всей грудью впивала пользительный воздух его успеха. Она явно пока еще не догадывалась о том, что те, кто соглашается делить хлеб нищеты, могут не пожелать делиться пирогом благополучия.

— Моя дорогая, это так замечательно! Он сказал мне брать столько билетов на концерты и в оперу, сколько хочу; он разрешает брать с собой всех детей. Для крупных концертов еще не сезон, но, конечно, Опера доступна всегда. Да еще происходит масса мелких музыкальных событий — в Париже для музыки все сезоны хороши. А потом, очень возможно, мы отправимся в Мюнхен на неделю… Ох, Сюзи!

Она стиснула руки, глаза ее сияли, она почти благоговейно пила новое вино жизни.

— Помнишь, когда ты и Ник приехали погостить у нас в бунгало? Нат сказал, что ты была в ужасе от нашей примитивной жизни, — но я-то лучше знала! И я была права, ведь так? Видя, как мы счастливы, ты и Ник решили последовать нашему примеру, правда? — Она вся расцвела, вспоминая те времена. — А сейчас какие у вас планы? Ник, наверно, уже заканчивает книгу? Думаю, вам придется сильно экономить, пока он не найдет издателя. А малыш, дорогая, — когда появится? Если скоро собираешься домой, я могла бы дать тебе кучу старых детских вещей.

— Ты всегда так мила, Грейс. Но у нас пока нет никаких особых планов — даже насчет малыша. Лучше ты расскажи, какие планы у вас.

Уж эта миссис Фалмер, не нашла получше о чем спросить: Сюзи поняла, что пока бóльшая часть ее европейского опыта заключалась в разговорах о будущем.

— Видишь ли, Нат целыми днями занят осмотром достопримечательностей, посещением галерей и встречами с важными людьми, и у него совершенно нет времени общаться с нами; а поскольку открыто так мало театров и устраивается так мало концертов, я пользуюсь возможностью заняться поднакопившейся штопкой. Джуни мне теперь в этом помогает — она у нас старшая, ты помнишь? С тех пор как ты видела ее в последний раз, она здорово выросла. А там мы, возможно, отправимся путешествовать. А самое замечательное — я имею в виду, после успеха Ната — это что не нужно ничего изобретать, на всем экономить и постоянно в чем-то отказывать себе. Только подумай — у Ната есть особая договоренность здесь, в пансионе, так что все дети получают двойную порцию всякого блюда. И когда я ложусь спать, я могу думать о своей музыке, а не лежать без сна, подсчитывая гроши и гадая, дотянем ли мы до конца месяца. О, Сюзи, это такое счастье!

У Сюзи сжалось сердце. Она пришла к подруге, чтобы еще поучиться у нее равнодушию к материальным благам, а вместо этого услышала из уст самой Грейс Фалмер давно подавляемое признание в тирании этих благ. В конце концов, в той битве с бедностью на склоне нью-гэмпширского холма Грейс и Нат было не так легко и весело, как они изображали. И все же… все же…

Сюзи резко встала и поправила дорогую шляпку, которую Грейс легкомысленно сдвинула на левое ухо.

— Что с ней не так? Джуни помогла мне ее выбрать, а она понимает в шляпках! — возопила миссис Фалмер, беспомощно всплеснув руками.

— Ты неправильно ее носишь, дорогуша, — и бант слишком высоко. Дай-ка мне ее на минутку, пожалуйста. — Сюзи сняла шляпку с головы подруги и принялась поправлять отделку. — Вот как сделали бы Мария Гай или Сюзанна… А теперь продолжай рассказывать о Нате…

Она задумчиво слушала излияния Грейс, рассказывавшей о триумфе мужа, о заметках в газетах, о спросе на его работы, о сражениях аристократок за приоритет в открытии его гения и увеличении заказов в результате их соперничества.

— Они были просто в бешенстве, особенно миссис Мелроуз и миссис Джиллоу, потому что каждая утверждала, будто первой заметила его «Метель весной», а на самом деле это была ни та ни другая, а всего-навсего бедный Билл Хазлет, художественный критик, наш давний знакомый, который случайно увидел картину и помчался рассказывать дилеру, который как раз искал, кого бы продвинуть из новых художников. — Грейс неожиданно подняла на Сюзи ласковые близорукие глаза. — Но знаешь, забавно… кажется, Нат начинает забывать об этом и верить, будто это миссис Мелроуз внезапно остановилась перед его картиной в день открытия и воскликнула: «Гениально!» Забавно, что он так серьезно относится к этому, когда я всегда знала, что он талантлив, — и он тоже это знал. Но они все так добры к нему; а миссис Мелроуз особенно. И наверно, очень приятно слышать, когда это говорит кто-то другой.

Сюзи задумчиво посмотрела на нее:

— А что ты будешь чувствовать, если Нату слишком понравится слушать, как миссис Мелроуз это говорит? Слишком — и больше не заботясь, что ты чувствуешь или думаешь по этому поводу?

Изнуренное лицо Грейс вспыхнуло, затем побледнело, и Сюзи почти пожалела о своем вопросе. Но миссис Фалмер ответила спокойно и с достоинством:

— Ты еще недостаточно долго замужем, дорогая, чтобы понимать, как такие люди, как Нат и я, относятся к подобным вещам… или какими пустыми они кажутся на весах воспоминаний.

Сюзи снова встала и обняла подругу.

— Ох, Грейс, — засмеялась она сквозь слезы, — как ты можешь быть такой мудрой и тем не менее не в состоянии купить приличную шляпку?

Она еще раз быстро обняла миссис Фалмер и торопливо направилась к выходу. Она в конце концов усвоила урок; но это был не совсем тот урок, за которым она приходила.

Неделя, которую она дала себе, миновала, а от Ника по-прежнему не было ни слова. Она позволила себе подождать еще день, но и он прошел без письма. Тогда она решилась на шаг, который гордость до сих пор не позволяла ей сделать: позвонила в банк и спросила адрес Ника. Она позвонила, смущаясь и колеблясь, но ей ответили, справясь в отделе почты, что мистер Николас Лэнсинг не оставлял им никакого адреса, кроме адреса палаццо Вандерлинов три месяца назад. В тот же день она возвратилась в Версаль с твердым намерением написать Стреффорду, если утренняя почта не принесет письма от Ника.

Утром она не получила известия от Ника, вместо этого ей принесли торопливую записку от миссис Мелроуз: не зайдет ли Сюзи как можно скорей к ней в комнату поговорить. Сюзи вскочила с постели, наскоро ополоснулась и постучалась к хозяйке. Миссис Мелроуз лежала на огромной низкой кровати, обращенной на густую тень парка, курила сигареты и просматривала почту. С неопределенной улыбкой она взглянула на Сюзи и спросила полусонно:

— Дорогая, у тебя есть какие-то особые планы… я имею в виду, на следующие несколько месяцев?

Сюзи покраснела: ей была знакома эта старая интонация и она полагала, что понимает, чего следует ждать.

— Планы? Какие-нибудь… я сама сбегáю отсюда послезавтра… очень вероятно, на джиллоувские болота, — поспешила она объявить.

Вместо выражения облегчения, которое она ожидала увидеть на напряженном лице миссис Мелроуз, та поморщилась в ужасной досаде:

— Действительно? Как плохо! Вы уже окончательно определились?..

— Я — да, — решительно ответила Сюзи.

Вайолет вздохнула:

— Очень жаль. Видишь ли, дорогая, я собиралась просить тебя остаться спокойно пожить здесь и присмотреть за детьми Фалмера. Мы с Фалмером на следующей неделе собираемся поехать в Испанию — я хочу быть рядом с ним, когда он будет все изучать, знать его первые впечатления; это такой изумительный случай — присутствовать при его встрече с Веласкесом! — Она замолчала, захлебнувшись восторгом. — И понимаешь, поскольку Грейс Фалмер рвется поехать с нами…

— Понимаю.

— А у них пятеро детей… такая проблема, — вздохнула благодетельница. — Если бы ты была свободна, знаешь, дорогая, пока Ник путешествует со своими друзьями, я могла бы по-настоящему тебя отблагодарить…

— Ужасно мило с твоей стороны, Вайолет; только я не смогу — так уж получилось.

Ох, какое это облегчение — найти в себе силы ответить вот так: весело, твердо и даже правдиво! Присмотреть за детьми Фалмеров, вот уж действительно! Сюзи помнила тот августовский день в Нью-Гэмпшире, когда она и Ник сбежали от них. И сейчас предложение Вайолет вызвало в ее воображении мгновенную спасительную картину: уходят годы, она теряет свежесть юности и новизны, ее все чаще используют как палочку-выручалочку, как подмену, письмоводительницу, посредницу, гувернантку при детях или компаньонку. Ей пришли на память несколько пожилых знакомых женщин, пенсионерок в кругу, куда она сама входила, которые еще продолжали носить их ливрею, принимать их позу, болтать на их жаргоне, но уже давно были безжалостно переведены в разряд муравьев-рабов. Ни за что на свете не станет она одной из них.

У миссис Мелроуз вытянулось лицо, она посмотрела на Сюзи с печальным недоумением обладательницы миллионов, для которой непостижимо все, что нельзя купить.

— Не понимаю, почему ты не можешь изменить свои планы, — пробормотала она с легким упрямством.

— Ну, видишь ли… — Сюзи помолчала, медленно улыбаясь про себя. — Так вышло, что это не только мои планы.

Миссис Мелроуз помрачнела. Непредвиденное осложнение в виде участия миссис Фалмер в путешествии явно раздражало ее, а это новое препятствие ее приготовлениям и вовсе поколебало в ней веру в божественный порядок вещей.

— Не только твои? Но ты, конечно же, не позволишь Урсуле Джиллоу диктовать тебе?.. Вот мои нефритовые сережки; те, что тебе нравятся, как ты на днях сказала… Фалмеры со мной не поедут, пока не будут спокойны за детей; весь план рушится. Сюзи, дорогая, ты всегда была слишком бескорыстной; мне очень неприятно видеть, как ты жертвуешь собой ради Урсулы.

Улыбка задержалась на лице Сюзи. Когда-то она могла бы обрадоваться шансу добавить нефритовые сережки к коллекции, уже обогатившейся сапфирами Элли Вандерлин; еще недавно ее возмутило бы это предложение, как оскорбление новообретенных принципов. Но уже один простой факт, что с этого времени, если сделает такой выбор, она может оказаться совершенно вне досягаемости подобных взяток, позволил ей взглянуть на них снисходительно. О, благословенная нравственная свобода, которую дарует богатство! Она вспомнила восторженное восклицание миссис Фалмер: «А самое замечательное, что не нужно ничего изобретать, на всем экономить и постоянно в чем-то отказывать себе!» Да, лишь на таких условиях можно говорить, что ты сама себе хозяйка. Это чувство независимости позволило ей дружески ответить:

— Если бы я могла тебя выручить, Вайолет, я сделала бы это и без подарка. И как ты говоришь, нет никакой причины мне жертвовать собой ради Урсулы — или кого-то другого. Только действительно… — Она перевела дух и — как в омут головой: — Я еду в Англию, потому что обещала встретиться с другом.

Ночью она написала Стреффорду.

XVI

Растянувшись под навесом на палубе «Ибиса», Ник Лэнсинг бросил взгляд на удаляющиеся скалы Мальты и вновь погрузился в книгу.

Прошло уже почти три недели его наркотического пребывания на «Ибисе». Наркотик был двух родов: видения проплывающих пейзажей, смутно встающих среди морской синевы, чтобы снова исчезнуть, и видения, порожденные томами, днем и ночью громоздящимися у его локтя. Ибо впервые за несколько месяцев у него под рукой была настоящая библиотека, именно научная библиотека и в то же время разнообразная, по какой тосковала его неугомонная и нетерпеливая душа. Он сознавал, что книги, которые он читал, подобно мимолетным пейзажам перед его глазами, были просто формой обезболивающего: он глотал их с неосторожной жадностью страдающего, который стремится лишь унять боль и отключить память. Но их действие начинало сказываться появлением нравственной апатии, которая, конечно в сравнении с жестокой болью первых дней, была почти приятна. Это был именно тот наркотик, в котором он нуждался.

Возможно, нет такой вещи, о которой у нормального человека существовало бы более определенное мнение, чем та, что бесполезно писать письмо, если тебе трудно его писать. В короткой записке, которую он послал Сюзи из Генуи, Ник сообщил, что она снова получит от него известие через несколько дней; но когда несколько дней прошло и он стал подумывать, что следовало бы выполнить обещание, нашлось полсотни причин, чтобы отложить это на потом.

Существуй какие-нибудь практические вопросы, которые надо обсудить, тогда другое дело; он и суток не вытерпел бы, если бы подумал, что она испытывает денежные затруднения. Но относительно денег все было давно улажено. Во-первых, она могла распоряжаться их общим скромным состоянием. Когда они поженились, скудные поступления, выплачиваемые не очень регулярно агентом, который годы управлял убывающей фамильной собственностью Ника, были переведены на нее: это был единственный свадебный подарок, который он мог сделать жене. А свадебные чеки все были на ее имя. Так что «деловых» поводов писать ей не было; а когда возникли поводы иного порядка, одна мысль о них приводила его в оцепенение.

Первые несколько дней он упрекал себя в инертности; затем стал искать причин для ее оправдания. В конце концов, такая его выжидательная политика может оказаться наиболее выигрышной — для них обоих. Он оставил Сюзи потому, что не мог выносить условий, на которых, как он обнаружил, предстояло основываться их совместной жизни; и сказал ей об этом. О чем еще было говорить?

Ничто не изменилось в положении каждого из них; если они вновь сойдутся, это будет лишь возобновлением прежней жизни; а это чем дальше, тем все больше казалось ему невозможным. Он еще не достиг той точки, когда разрыв видится неизбежным, но, когда бы ни вспоминал их прошлую жизнь, с ужасом отвергал всякую попытку вернуться к ней. Пока длилось это состояние души, казалось, ему нечего добавить к тому письму, которое уже было написано, кроме, конечно, известия, что он отправился в круиз с Хиксами. А он не видел неотложной надобности сообщать об этом.

Хиксам он и намеком не обмолвился о своей ситуации. Когда Корал Хикс две недели назад подобрала его на плавящихся от зноя улицах Генуи и привезла на «Ибис», он думал лишь об обеде в прохладе да, может быть, прогулке под парусом при луне. Затем, в ответ на дружеские настойчивые уговоры остаться, признался, что ему не по себе — больше того, что он поспешно уехал из дому на несколько дней, дабы переменить обстановку, — и вот так сам поставил себя в ситуацию, когда не мог отказаться от немедленно последовавшего предложения избрать в качестве перемены обстановки «Ибис». Они как раз отплывают на Корсику и Сардинию, а оттуда на Сицилию; он может пересесть на поезд в Неаполе и через десять дней вернуться обратно в Венецию.

Десять дней отсрочки — неодолимое искушение. И ему действительно нравились добрые, лишенные комплексов Хиксы. Сквозь все богатство в них чувствовались честность и простота, как если бы от дорогих атрибутов их настоящей жизни исходил аромат их родных прерий. Просто пообщаться с этими людьми было словно принять освежающую ванну. Когда яхта причалила в Неаполе, он согласился, поскольку они были так ужасно добры, плыть с ними дальше, на Сицилию. И когда старший стюард, собираясь в Неаполе на берег в последний раз перед отплытием, спросил: «Не нужно ли отнести письма на почту, сэр?» — он ответил, как отвечал на всех предыдущих остановках: «Спасибо, не нужно».

Сейчас они направлялись на Родос и Крит — Крит, где он никогда не бывал и куда так жаждал попасть. Несмотря на конец сезона, погода стояла изумительная: мелкие волны плясали перед яхтой, на небе не было ни облачка, и крепкие скулы «Ибиса» даже не покачивались, разрезая летящие гребни волн.

На яхте были только хозяева и их дочь — и, конечно, неизменные Эльдорада Тукер и мистер Бек. Знаменитый археолог, который должен был присоединиться к ним в Неаполе, в последний момент прислал телеграмму с извинениями, и Ник подметил, что если миссис Хикс бесконечно оправдывалась за отсутствие великого человека, то Корал просто улыбалась и ничего не говорила.

По правде сказать, мистер и миссис Хикс были наиболее приятны, когда бывали предоставлены самим себе. В компании мистер Хикс рисковал быть излишне радушным, а миссис Хикс путала даты и имена, желая объять в беседе всю культуру. Но в присутствии одного Ника, их давнего спутника в путешествиях, они блистали природной простотой, и мистер Хикс во всеуслышание рассуждал о своих инвестициях, а миссис Хикс вспоминала первые дни замужней жизни в Апекс-Сити, когда, едва завидев их новый дом на Эсхил-авеню, она сразу подумала: «Как же я буду мыть все эти окна?»

Как предположил Ник, отсутствие мистера Баттлса было для них серьезной потерей: мистер Бек не мог надеяться когда-нибудь заменить его. Не говоря уже о непостижимой способности к языкам и почти сверхчеловеческом умении составлять письма с уговорами к известным людям, Баттлс имел представление об археологии и общей культуре, на которое миссис Хикс приучилась полагаться, — увы, ее собственная память не соответствовала широте ее интересов.

Дочь могла бы, вероятно, помочь ей; но не в привычке мисс Хикс было опекать родителей. Она была чрезвычайно добра к ним, но предоставляла им, так сказать, развиваться самостоятельно, сама же следовала собственным курсом саморазвития. Какая-то мрачная страсть к знаниям наполняла душу этой странной девушки: казалось, ее интересуют лишь новые возможности увеличить свой запас фактов. Они были мало расцвечены фантазией и еще меньше поэзией, но тщательно каталогизированы и аккуратно расставлены по полочкам в ее большом рассудительном мозгу и всегда доступны, как тома в современной публичной библиотеке.

Ник находил нечто успокоительное в этом курьезе рационального интеллекта. Больше всего ему хотелось освободиться от того клубка сентиментальности, соблазна, настроений, порывов и внезапных противоречий, которые переплелись в Сюзи. Сюзи была не особой любительницей чтения: ее багаж знаний был мал, она выросла среди людей, которые страшились идей, как заразных болезней. Но, особенно в первое время, когда Ник вкладывал книгу ей в руки или читал ей стихи, ее быстрый ум способен был тотчас же увидеть произведение в новом свете и, глубоко проникнув в содержание, извлечь новый смысл. Какая жалость, что это тонкое понимание, интуитивная проницательность по большей части тратились на проникновение в мысли вульгарных людей ради извлечения выгоды — с детских лет растрачивались на все эти отвратительные хитрости ради «устройства» в жизни!

А зримая красота — насколько она была ей небезразлична! Он не догадывался об этом или, скорей, не был в этом уверен до того дня, когда, гуляя с ней по Парижу, затащил ее в Лувр и они стояли перед маленьким «Распятием» Мантеньи. Он не смотрел на картину или на впечатление, которое она произвела на Сюзи. Его в тот момент больше интересовал Корреджо и Фрагонар, смешной «Урок музыки» последнего и смелые языческие радости Антиопы,[22] а затем он не обнаружил ее рядом; когда же нашел, она стояла, забыв о нем, забыв обо всем: на лице отблеск того трагического неба, губы дрожат, на длинных ресницах слезы. И такой бывала Сюзи…

Закрыв книгу, он украдкой бросил взгляд на профиль Корал Хикс, которая лежала рядом в шезлонге, откинувшись на подушки. Что-то первобытное и бодрящее было в ее крепкой плебейской фигуре, в густых черных бровях, почти сросшихся над толстым прямым носом, и легкой, едва заметной тени усиков на верхней губе. Неким чудесным образом сила воли в сочетании со всеми хитростями, какие только можно купить за деньги, превратили пухлую, с землистым лицом девицу, какой она ему помнилась, в эту властную молодую женщину, почти красивую, временами бесспорно красивую — своеобразной внушительной красотой. Глядя на ее надменный профиль на фоне синего моря, он с трепетом, приятным для его тщеславия, вспомнил, что дважды — под куполом Скальци и на улицах Генуи — видел, как то же самое лицо смягчилось при его появлении, стало женственным, молящим и почти застенчивым. Такой была Корал…

Неожиданно она сказала, не поворачиваясь к нему:

— Вы не получали писем с тех пор, как вы на яхте.

Он посмотрел на нее, удивленный, и рассмеялся:

— Нет… слава богу!

— И сами не писали, — продолжала она обычным строгим утверждающим тоном.

— Нет, — снова согласился он с тем же смешком.

— Это значит, что вы действительно свободны…

— Свободен?

Он заметил, что повернутая к нему щека покраснела.

— Я имею в виду, действительно устроили себе каникулы; не связаны.

— Да, я особенно не связан, — помолчав, ответил он.

— А ваша книга?

— О, моя книга… — Он замолчал и задумался.

Он бросил в саквояж «Торжество Александра Великого», когда ночью они покидали Венецианский залив; но с тех пор ни разу не доставал рукопись. Слишком много воспоминаний и иллюзий были втиснуты между ее страницами, и он точно знал, на какой странице он почувствовал, как Элли Вандерлин, подойдя сзади, наклонилась над ним, уловил запах ее духов и услышал ее тихое: «Я хочу отблагодарить тебя!»

— Книгу я пока отложил, — нетерпеливо сказал он, раздраженный бестактностью мисс Хикс. Да уж, эта девочка никогда не зондирует почву…

— Да; я так и думала, — продолжала она спокойно, и он бросил на нее изумленный взгляд.

Что она, черт возьми, еще думает? Он никогда не предполагал в ней способности настолько далеко выглянуть из толстого панциря самоуверенности, чтобы проникнуть в чувства другого человека.

— По правде говоря, — озадаченно сказал он, — пожалуй, я слишком долго и безотрывно сидел над ней; вот почему, наверно, почувствовал необходимость перемены. Видите ли, писатель я лишь начинающий.

Она продолжала безжалостно допрашивать его:

— Но потом… вы, конечно, продолжите работу над ней?

— Даже не знаю. — Он помолчал, посмотрел на сверкающую палубу, на сверкающую воду. — Понимаете, я витал в облаках. Скорей, думаю, мне стоит окончательно забросить ее и попытаться найти хорошо оплачиваемую работу. Чтобы заниматься такого рода литературой, сперва нужно обеспечить себя надежным доходом.

Он тут же разозлился на себя за эти слова. Прежде в отношениях с Хиксами он старательно избегал малейшего намека на нечто подобное, чтобы не почувствовать на себе тяжелую длань их благодеяния. Но медлительные недели безделья расслабили его, и он поддался необходимости облечь в слова свои смутные намерения. Возможно, это поможет придать им бóльшую определенность.

К его облегчению, мисс Хикс ответила не сразу, а когда заговорила, голос ее звучал мягче и с необычной нерешительностью:

— Досадно, что с вашими способностями вы не можете найти какую-нибудь службу, которая оставляла бы достаточно свободного времени для вашей основной работы…

Он иронически пожал плечами:

— Да… нас таких немало, кто охотится за именно такого рода местом.

Ее тон стал более деловым.

— Знаю, его трудно найти — почти невозможно. Но я вот подумала, согласились бы вы, если бы вам предложили занять место…

Она медленно повернула голову, их глаза встретились. За мгновение до того, как его охватил безумный страх, она договорила тем же спокойным голосом:

— Я имею в виду, место мистера Баттлса. Моим родителям совершенно необходим кто-то, на кого они могут положиться. Вы знаете, насколько легкие обязанности… Думаю, жалованье вас вполне удовлетворит.

Ник с облегчением глубоко вздохнул. Секунду она смотрела на него, как в Скальци, — и ему очень понравилось, что она не стала прятать тот взгляд. Но место мистера Баттлса, почему бы нет?

— Бедный Баттлс! — пробормотал он, чтобы выиграть время.

— Ну, у вас, — сказала она, — не будет причин, как у него, бросать работу. Он был жертвой своих художественных пристрастий.

Он с интересом искоса посмотрел на нее. В конце концов, она не знает о том, что он встретил Баттлса в Генуе, и о признаниях последнего. Может, она даже не знает о безнадежной страсти Баттлса. Во всяком случае, лицо у нее оставалось спокойным.

— Почему бы вам не подумать над этим… по крайней мере, хотя бы несколько месяцев? Пока мы не вернемся из экспедиции в Месопотамию? — продолжала она убеждать с едва заметным напряжением.

— Вы ужасно добры, но не знаю…

Она встала с обычной своей порывистостью:

— Да и не нужно решать так сразу. Не торопитесь, подумайте. Отец хотел, чтобы я спросила вас, — добавила она.

Он почувствовал недостаточность своего ответа.

— Конечно, это ужасно соблазнительно. Но я должен подождать, во всяком случае — дождаться писем. Дело в том, что я должен буду телеграфировать с Родоса, чтобы мне их переслали. Я забросил все, даже почту, на несколько недель.

— Все, больше не пристаю, — пробормотала она, бросив на него последний взгляд и отворачиваясь.

С Родоса Ник телеграфировал в парижский банк с просьбой переслать его почту в Кандию; но когда «Ибис» прибыл в Кандию и его почту доставили на борт, в толстом пакете не оказалось ни одного письма от Сюзи.

А почему они должны были быть, если он не написал ей?

Он не написал, нет, — но, сообщая свой адрес банку, он понимал, что дает ей возможность связаться с ним, если она того захочет. А от нее не было никакого знака.

Ближе к вечеру, когда они вернулись на яхту с первой вылазки на берег, на столике в рубке лежала пачка газет. Ник взял одно из лондонских изданий и скользнул глазами по списку светских новостей.

И прочитал:

«Среди гостей, ожидаемых на предстоящей неделе в замке Роан (арендованном на сезон мистером Фредериком Дж. Джиллоу из Нью-Йорка), будут князь Альтинери из Рима, граф Олтрингемский и миссис Николас Лэнсинг, прибывшая в Лондон из Парижа».

Ник отшвырнул газету. Ровно месяц прошел, как он покинул палаццо Вандерлинов и бросился на ночной экспресс до Милана. Целый месяц — и Сюзи так и не написала. Только месяц — а Сюзи и Стреффорд уже вместе!

XVII

Сюзи решила ждать Стреффорда в Лондоне.

Новый лорд Олтрингем был со своей семьей на севере, и хотя она нашла по прибытии телеграмму от него, сообщавшую, что он присоединится к ней на предстоящей неделе, еще оставалось несколько дней, которые нужно было чем-то заполнить.

Лондон представлял собой пустыню; лил непрестанный дождь, и Сюзи жила одна в захудалой семейной гостинице, лучшем из того, что она, даже не в сезон, могла себе позволить. Наконец осталась наедине с собой.

С того момента, как Вайолет Мелроуз не удалось осуществить свой план относительно детей Фалмеров, ее интерес к Сюзи заметно ослабел. В прошлом Сюзи Бранч нередко испытывала подобную резкую перемену хозяйкиного настроения, кто бы уж ни привечал ее тогда, и часто — как часто! — уступала и оказывала требуемую услугу, опасаясь того, чем чревато охлаждение отношений. По крайней мере до этого она, слава богу, никогда больше не унизится.

Но когда она торопливо собирала чемоданы в Версале, наскребала на приличные чаевые для миссис Мэтч и прощалась с Вайолет (которая внезапно стала выказывать нежные чувства, увидев, что ее гостья благополучно отправляется на вокзал), — когда она совершала знакомый старый, полный фальши ритуал прощания, в глубине ее души поднялось такое отвращение к скитальческой жизни в вечных поисках приюта, что если бы в тот момент появился Ник и протянул к ней руки, она была не уверена, что ей хватило бы отваги вернуться в его объятия.

Среди лондонского одиночества и неприкаянности жажда независимости разгорелась в ней с новой силой. Независимости в дополнение к обеспеченности, конечно. Ох эта ее ненавистная бесполезная любовь к красоте… вечное ее проклятие, которое могло бы стать благословением, имейся у нее средства удовлетворять и выражать эту любовь! А вместо того стремленье к независимости лишь привело ее в мерзкую спальню отвратительной гостиницы, тонущую в желтом свете дождливого дня, с запахом дыма и капусты из окна, вздутыми обоями, пыльными восковыми букетиками в стеклянных шарах и электрическим светом, столь хитро устроенным из экономии, что, когда включаешь тусклую лампочку на потолке, еще более тусклая у кровати гаснет!

В каком фальшивом мире она и Ник жили эти несколько месяцев! Какое право каждый из них имел на праздную жизнь в изысканной обстановке: в длинном белом доме на озере, прячущемся среди камелий и кипарисов, или в грандиозных комнатах на Джудекке с бликами от воды, вечно пляшущими на потолках, украшенных фресками! Но она вообразила, будто эти места действительно принадлежат им, будто они все время будут жить там, в неге и гармонии, в окружении чужого богатства… Это тоже было проклятие ее любви к красоте, то, что она чувствовала там себя в своей стихии, будто все это ее собственность!

Что ж, пробуждение должно было наступить, и, возможно, к лучшему, что оно наступило так скоро. Во всяком случае, бесполезно возвращаться мыслями к их рухнувшему призрачному счастью. Вот только, сидя и считая дни, остающиеся до приезда Стреффорда, о чем же еще было думать?

О ее будущем и о его?

Но она уже и так прекрасно знала, какое будущее ее ждет! Проводя жизнь среди богачей и модников, она во всех подробностях узнала, что полагается для богатой и модной свадьбы. Она давно подсчитала, сколько платьев для обедов, сколько к чаю и сколько кружевного белья должны составлять гардероб будущей графини Олтрингемской. Она даже решила, какой портнихе закажет шиншилловое манто — поскольку намеревалась обзавестись им, и чтобы было до земли, и мягче и шире, и безумно дороже, чем у Вайолет или Урсулы… не говоря уже о чернобурках и соболях… и фамильных драгоценностях Олтрингемов.

Она прекрасно это знала; знала всегда. Это было неотъемлемой частью элегантной жизни: ничего нового тут не было. Что было для нее ново, так это короткий период жизни с Ником — жизни, вообще говоря, ненастоящей внешне, но такой подлинной в главном: это было единственное, что она знала подлинного. Оглядываясь назад, она видела, как много та дала ей, кроме золотой вспышки счастья, нежданного расцвета чувственной радости в душе и теле. Да — еще расцвело, в муках, как при родовых схватках, нечто более мрачное, мощное, более полное будущей властной силой, нечто, на что она едва обратила внимание в первом светлом восторге, но что всегда возвращалось и завладевало ее умиротворенной душой, когда восторг угасал: глубокое бередящее ощущение чего-то такого, что она узнала благодаря Нику и любви, но которое простиралось дальше любви и дальше Ника.

Бесконечный шелест, шелест дождя, струящегося по грязным окнам, и запах капусты и угля, который проникал в щель под дверью, когда она захлопнула окно, действовал ей на нервы. Ее заранее тошнило от мысли о ланче, к которому она должна была сейчас спуститься. Ей было невмоготу представлять влажный зал, покрытый угольной копотью турецкий коврик, дождь, бегущий по стеклянному потолку, вялые официантки, разносящие еду, на вкус будто тоже побывавшую под дождем. Право, она совершенно не обязана испытывать еще и физические страдания в добавление к подавленному настроению…

Она вскочила, надела шляпку и жакет и, вызвав такси, поехала в лондонский «Нуво-люкс». Был всего час дня, и она надеялась съесть там ланч, поскольку, хотя Лондон словно вымер, в этом отеле было людно. В нем всегда было людно. В его жарких холлах среди ковров и бархата, в огромном, уставленном благоухающими цветами зале ресторана вечно присутствовали богатые бездельники, деятельный народ, который, за неимением занятий, бесконечно кружил по свету, гонимый невесть каким зудом.

О, эти однообразные лица — лица всегда знакомые, знаешь ты этих людей или не знаешь! При виде их ее охватило новое отвращение: она заколебалась, потом повернулась и направилась прочь. Но на пороге встретила еще одну знакомую фигуру: даму в шикарных жемчугах и соболях, выходящую из шикарного авто вроде тех, что рекламируют в журналах, — в таких громадинах увешанные драгоценностями красавицы или изящные девицы позируют, глядя на снежные вершины Альп.

Это была Урсула Джиллоу — дорогуша Урсула, направлявшаяся в Шотландию. Они обнялись. Оказалось, что Урсула, которая задерживалась в Лондоне до следующего вечера из-за неуспевавшей портнихи, тоже вынуждена была как-то убивать время, и вскоре обе женщины, улыбаясь друг другу, слушали изысканное вступление к ланчу, заботу о котором метрдотель доверительно просил миссис Джиллоу «предоставить ему, как всегда».

Урсула была в хорошем настроении. Такое случалось нечасто, но, когда случалось, ее доброжелательность не знала границ.

Как миссис Мелроуз, как все это племя, она была слишком поглощена своими заботами, чтобы думать о чужих заботах иначе как походя; но она была рада встрече с Сюзи, как подобные ей любительницы путешествовать всегда рады встрече с такой же любительницей, ежели только встреча не оказывается помехой более притягательным удовольствиям. Страшней всего было одиночество, и Урсула, которая уже провела сорок восемь часов в одиночестве в Лондоне, сразу же заставила подругу пообещать, что остаток дня они проведут вместе. Но едва они договорились, ее мысли вновь обратились к собственным делам, и она принялась поверять Сюзи свои секреты за блюдами, смена которых обнаруживала понимание метрдотелем вкуса клиентки.

Урсулины секреты были вечно о том же, хотя обычно касались разных людей. Она рвала и восстанавливала сердечные привязанности с той же частотой и стремительностью, с какой меняла портних, переделывала свои гостиные, заказывала новые авто, меняла драгоценности, которых становилось все больше, и вообще обновляла образ жизни. Сюзи заранее знала, о чем будет разговор, но слушать Урсулу за чашкой превосходного кофе, с ароматной сигаретой в янтарном мундштуке у губ, было приятней, нежели в одиночестве жевать холодную баранину в заплесневелой столовой семейной гостиницы. Контраст был столь утешающим, что она даже стала проявлять слабый интерес к болтовне подруги.

После ланча они уселись в авто и принялись методически объезжать магазины Уэст-Энда: меховые, ювелирные и антикварной мебели. Ничто не могло быть менее похожим на долгие, задумчивые сомнения Вайолет Мелроуз перед какой-то вещью, прежде чем она решит, хочет ли ее приобрести. Урсула набрасывалась на чернобурки и старинный лак стремительно и решительно, как на предметы своей неуемной чувственности: она тут же понимала, что хочет, и оценивала, насколько это ей нужно, в основном после того, как вещь становилось ее собственностью.

— А теперь скажи, не могла бы ты помочь мне выбрать рояль? — поинтересовалась она, когда последний антиквар с поклоном проводил их до двери.

— Рояль?

— Да, в замок, в Роан. Для Грейс Фалмер. Она приезжает погостить… говорила я тебе? Хочу, чтобы люди послушали ее. Хочу, чтобы она получила ангажементы в Лондоне. Моя дорогая, она гений.

— Гений… Грейс! — Сюзи разинула рот. — Я думала, это Нат…

— Нат… Нат Фалмер? — Урсула иронически рассмеялась. — Ах да, конечно… ты же останавливалась у этой глупой Вайолет! Бедняжка совсем потеряла голову из-за Ната — это действительно прискорбно. Конечно, у него есть талант: я видела это задолго до того, как Вайолет услышала о нем. Да вот, на открытии выставки американских художников прошлой зимой меня поразила его «Метель весной», на которую до меня никто не обращал внимания, и я сказала князю, который был со мной: «У этого парня есть талант». Но чтобы он был гениален — нет, вот его жена, та да, гениальна! Ты не слышала, как Грейс играет на скрипке? Бедняжка Вайолет, как обычно, угодила пальцем в небо. Я дала Фалмеру оформить мой летний домик — наверняка Вайолет рассказала тебе об этом, — потому что хотелось помочь ему. Но Грейс — это мое открытие, и я намерена сделать ее известной, чтобы каждый понял: из них двоих гений она. Я сказала ей, что она просто должна приехать в Роан и привезти с собой лучшего аккомпаниатора, какого сможет найти. Знаешь, бедному Нерону страшно надоела охота, хотя, конечно, он продолжает увлекаться ружьями. И если не будет немножко искусства вечерами… Ох, Сюзи, ты правда хочешь сказать, что не знаешь, как выбрать рояль? Я думала, ты так любишь музыку!

— Я ее люблю, но совершенно в ней не разбираюсь… Люблю, как все мы в нашей глупой компании любим прекрасные вещи, — добавила она про себя — поскольку явно было бесполезно говорить это Урсуле. А вслух спросила: — А ты уверена, что Грейс приезжает?

— Конечно уверена. А почему бы ей не приехать? Я даю ей тысячу долларов и оплачиваю все ее расходы.

Лишь за чаем в кондитерской на Пиккадилли миссис Джиллоу начала проявлять некоторый интерес к планам своей спутницы. Мысль, что придется расстаться с Сюзи, неожиданно стала ей невыносимой. Князь, не понимавший, ради чего должен задерживаться в пустом Лондоне, уже был в Роане, и Урсула была не в состоянии перенести вечер и весь следующий день в одиночестве.

— Не помню, спрашивала ли я тебя, что ты делаешь в городе, дорогая, — сказала она и, опершись острыми локтями о чайный столик, потянулась прикурить от сигареты Сюзи.

Сюзи колебалась. Она предвидела, что вскоре настанет момент, когда придется что-то рассказывать о себе; и почему бы не начать с рассказа Урсуле?

Но что ей рассказать?

Миссис Джиллоу, видимо, приняла ее затянувшееся молчание за упрек и с раскаянием продолжила:

— А Ник? Ник с тобой? Как он, я думала, вы еще в Венеции с Элли Вандерлин.

— Да, мы были там несколько недель. — Она овладела голосом. — Это было восхитительно. Но сейчас мы снова каждый сам по себе — на некоторое время.

Миссис Джиллоу посмотрела на нее более внимательно:

— О, так ты здесь одна, совсем одна?

— Да. Ник отправился с друзьями в круиз по Средиземноморью.

Равнодушный взгляд Урсулы необычно оживился.

— Но, Сюзи, дорогая, тогда, если ты одна… и без дела, в данный момент?

Сюзи улыбнулась:

— Ну, не уверена.

— О, но если так, дорогая, и ты едешь в Роан! Знаю, это Фред пригласил тебя, не так ли? А мне он говорил, что ты и Ник отказались. Он расстраивался, что вы не приедете; но я предполагала, что у Ника другие планы. Мы не могли бы его принять сейчас, потому что для еще одного стрелка нет места; но раз его здесь нет и ты свободна, ведь ты знаешь, моя дорогая, как мы были бы счастливы видеть тебя? Фред был бы тоже рад — тоже безумно рад, — но ты ведь не очень против, если он поухаживает за тобой, правда? И ты так помогла бы мне — если это может быть аргументом! Такой огромный дом, полный мужчин, каждый вечер к обеду толпы народу, а Фреда заботит только охота, а Нерон просто издевается да насмехается над этим увлечением, а у меня ни минутки, чтобы поддерживать в нем хорошее настроение… О, Сюзи, дорогая, не отказывайся и позволь мне позвонить, чтобы оставили место на завтрашний вечерний поезд!

Сюзи откинулась назад, долго не стряхивая пепел с сигареты. Как знакома, как отвратительно знакома была эта старая просьба! Урсуле крайне нужен кто-нибудь, кто пофлиртовал бы с Фредом несколько недель… и вот она, особа, которая ей нужна. Сюзи содрогнулась при одной мысли об этом. Она никогда по-настоящему не собиралась ехать в Роан. Болота она использовала только как предлог, когда Вайолет Мелроуз учтиво спроваживала ее. Чем выполнять просьбу Урсулы, она скорей взяла бы у Стреффорда взаймы несколько сот фунтов и поискала какое-нибудь временное занятие, пока…

Пока не стала бы леди Олтрингем? Что ж, возможно. Во всяком случае, она не собиралась вновь становиться рабыней Урсулы.

Она со слабой улыбкой покачала головой:

— Извини, Урсула: конечно, мне ужасно хочется сделать тебе одолжение…

Взгляд миссис Джиллоу стал укоризненным.

— Я полагала, что так оно и будет, — пробормотала она.

Сюзи, встретив ее взгляд, прочитала в нем напоминание о длинном ряде оказанных милостей и поняла, что Урсула не из тех женщин, которые забывают, кто кому чем обязан. Сюзи колебалась: она вспомнила недели блаженства, ставшего возможным благодаря чеку Урсулы, и ей не захотелось выглядеть неблагодарной.

— Если бы это было возможно, Урсула… но правда… Я несвободна в настоящий момент. — Она помолчала, а затем внезапно решилась: — Дело в том, что я жду здесь встречи со Стреффордом.

— Стреффордом, лордом Олтрингемским? — воззрилась на нее Урсула. — Ах да… припоминаю. Вы с ним всегда были большие друзья, не так ли?

Она сделала мысленное усилие… Но если Сюзи ждет встречи с лордом Олтрингемским — одним из богатейших людей Англии… Внезапно Урсула раскрыла свою золотую сетчатую сумочку и выхватила из нее миниатюрную записную книжку:

— Но, минуточку… да, следующая неделя! Я знала, что он приезжает в Роан на следующей неделе! Но, дорогая, так это же прекрасно! Ты сейчас пошлешь ему телеграмму, а завтра поедешь со мной и встретишь его там, а не в этой отвратительной сырой пустыне… О, Сюзи, если б ты знала, как жизнь сурова ко мне в Шотландии между князем и Фредом, ты бы вряд ли могла сказать «нет».

Сюзи продолжала сомневаться; но, в конце концов, если Стреффорд и впрямь намерен ехать в Роан, почему им не встретиться там, в приятной обстановке и в удобное время, а не бродить с ним по унылым мокрым улицам Лондона или говорить в ресторане, напрягая голос, чтобы перекричать грохот оркестра? Она понимала, что он вряд ли отложит визит в Роан ради того, чтобы задержаться с ней в Лондоне: такие уступки никогда не были в его стиле, и уж тем более теперь, когда он может с полным основанием и без колебаний поступать, как ему вздумается.

Впервые она в полной мере поняла, насколько изменилась его судьба. Теперь, конечно, все его дни и часы были расписаны далеко вперед: отбою не было от приглашений, от возможностей, только выбирай… А женщины! Прежде она об этом никогда не задумывалась. Все девушки в Англии захотят за него замуж, не говоря уже о ее собственных предприимчивых соотечественницах. А еще были замужние женщины, которых следовало опасаться даже еще больше. Стрефф был способен какое-то время избегать женитьбы, хотя можно предположить силу мнений, давления семьи, влияния традиций, что он так часто высмеивал, однако же, как она знала, никогда полностью не отвергал… Да, все те тихие, невидимые женщины в Олтрингеме… вдова его дяди, его мать, старые девы-сестры… вполне возможно, что тактично и терпеливо… в таких случаях и самая глупая женщина способна на тактичность и терпеливость… они могут в конце концов убедить, что это его долг, могут просто подсунуть нужную юную красотку… Но пока, сейчас, в данный момент, замужние женщины. Они ждать не будут, они, несомненно, уже расставляют свои ловушки! Сюзи содрогнулась при этой мысли. Она слишком хорошо знала, какими извилистыми путями добиваются, слишком часто, своей цели. Не то чтобы в наше время они были очень извилисты: чаще просто достаточно улучить момент, наброситься и закогтить жертву; но она знала и все хитрости и уловки, ведущие к этому. Знала, о, как хорошо она их знала — хотя со Стреффом, слава богу, никогда не прибегала к ним! Ей стоило лишь захотеть, и его любовь ей обеспечена: не будет же она такой дурой, что отвергнет ее?

Возможно; хотя на этот счет она еще не решила. Но, во всяком случае, она понимала, что безусловно лучше будет уступить напору Урсулы; лучше встретиться с ним в Роане, в подходящей обстановке, где у нее будет время сориентироваться, увидеть все опасности, которые угрожают ему, и принять решение, надо ли ей, в конце концов, спасать его от других женщин.

— Что ж, если хочешь, тогда, Урсула…

— Ох, ты ангел! Как я рада! Пойдем на ближайшую почту и отправим телеграмму.

Когда они садились в такси, миссис Джиллоу умоляюще стиснула руку Сюзи:

— И ты позволишь Фреду немножко поволочиться за тобой, да, дорогая?

XVIII

— Но я ума не приложу, — искренне сказала Элли Вандерлин, — почему ты не объявишь о помолвке прежде, чем дождешься развода. Так уже делают, уверяю тебя — это намного спокойней!

Миссис Вандерлин на обратном пути из Санкт-Морица в Англию сделала остановку в Париже, чтобы пополнить свой истощившийся гардероб, который лишь два месяца назад с трудом помещался в такое множество чемоданов. Другие дамы, с той же целью съехавшиеся туда со всех концов света, обсуждали с ней анфилады «Нуво-люкс», отделанные в стиле Людовика XVI, розовые свечи на столиках в зале ресторана, часы, проведенные за примеркой у портных; и просто потому, что их было так много и все они лихорадочно сражались за то, чтобы заполучить одно и то же и в одно и то же время, все они были взбудоражены, счастливы и раскрепощены. Это было самое важное время в году: пик «сезона ателье».

Миссис Вандерлин столкнулась с Сюзи на одной из демонстраций мод на рю-де-ля-Пэ, где ряды дам, бледных от духоты и переживаний, часами сидели, с напряженным вниманием глядя на призрачные видения в невероятных одеяниях, дефилировавшие перед ними на гудящих от усталости ногах.

Отвлеченная от королевской роскоши шиншиллового манто ощущением, что какая-то дама тоже разглядывает его, миссис Вандерлин повернулась и с удивлением увидела Сюзи, с критическим видом склонившуюся над мехом.

— Сюзи! Не знала, что ты здесь! Я видела в газетах, что ты с Джиллоу. — Последовали привычные объятия, после чего миссис Вандерлин, следя глазами за бесподобным манто, уплывающим в веренице манекенщиц, резко спросила: — Ты покупаешь для Урсулы? Если собираешься заказывать то манто для нее, я предпочла бы это знать.

Сюзи улыбнулась, не спеша отвечать. В подробностях осмотрела изысканный туалет вечно молодой Элли Вандерлин, от пера на макушке до безупречного подъема лакированных кожаных туфель, и наконец сказала:

— Нет, сегодня я покупаю для себя.

— Для себя? Себя? — отозвалась миссис Вандерлин, недоверчиво глядя на нее.

— Да; просто ради разнообразия, — невозмутимо подтвердила Сюзи.

— Но манто… я имею в виду манто из шиншиллы… с горностаевым подбоем…

— Да; просто дивное, правда? Но я думаю посмотреть где-нибудь еще, прежде чем решить.

Ах, как часто она слышала эту фразу в устах подруг; и до чего потрясающе было сейчас видеть изумление Элли, когда она произнесла ее, как сама Элли, тоном высокомерной пресыщенности! Сюзи все больше и больше становилась зависимой от подобных развлечений; без них ее дни, хотя и насыщенные событиями, едва ползли. Но все еще интересно было посещать крупные ателье, наблюдать, как дефилируют манекенщицы, а ее подруги надменно рассматривают самую дорогую демонстрируемую одежду. Она знала, что слух о ее и Ника предстоящем разводе и о том, что лорд Олтрингемский «предан» ей, достиг заграницы. Она не подтверждала и не отрицала его: просто с наслаждением плыла на его легкой волне. Но хотя миновало уже три месяца с тех пор, как Ник покинул палаццо Вандерлинов, она так и не написала ему — ни он ей.

Тем временем дни тянулись все медленней и медленней, как она ни заполняла их, и треволнения, на которые она полагалась, больше не будоражили ее. Стреффорд принадлежал ей: она знала, что он женится на ней, как только она будет свободна. Они десять дней были вместе в Роане, а после этого она поехала с ним в авто на юг, сделав остановку по пути, чтобы осмотреть поместье Олтрингемов, где в тот момент не было его скорбящих родственников.

В Олтрингеме они разделились, и, сделав еще визит-другой, она вернулась в Париж, где теперь он должен был присоединиться к ней. После нескольких часов в Олтрингеме она поняла, что он будет ждать ее столько, сколько потребуется, и страх появления «другой женщины» перестал беспокоить ее. Но, возможно по этой самой причине, будущее показалось ей менее волнующим, чем она ожидала. Иногда она думала, что на нее подавляюще подействовал вид громадного дома: слишком он был большой, слишком древний, слишком походил на гигантский монумент старинным местным традициям и обязанностям. Возможно, слишком долго в нем обитало слишком много серьезных и добропорядочных женщин: почему-то она не могла представить в нем новобрачную, прегрешения и прелюбодеяние. И все же это должно случиться, конечно… Она с трудом представляла Стреффорда или себя, продолжающих эту традиционную жизнь, отягощенную большой ответственностью, со скучными приемами, утомительными обязанностями, еженедельным посещением церкви и председательством в местных комитетах… Какая жалость, что они не могут продать его и поселиться в маленьком домике на Темзе!

Как бы то ни было, она не жалела о слухах, что станет хозяйкой Олтрингема, стоит ей только захотеть. Временами она спрашивала себя, знает ли об этом Ник… дошли ли слухи до него. Если да, то он должен благодарить за это собственное письмо. В нем он подсказал, каким курсом следовать; она и следовала.

В первую секунду встреча с Элли Вандерлин была для нее шоком; она надеялась никогда больше не увидеть Элли. Но сейчас, пообщавшись с ней, Сюзи поняла, какими ошибочными были ее прежние впечатления от подруги. Нескольких минут хватило, чтобы она привыкла к Элли, как привыкала ко всем и ко всему в прошлой жизни, к которой она вернулась. Что толку так волноваться из-за пустяков? Они с миссис Вандерлин вместе покинули ателье и после посещения новой модистки сейчас пили чай в гостиной номера Элли в «Нуво-люкс».

Элли с упрямством испорченного ребенка вернулась к вопросу о шиншилловом манто. Оно было единственным из увиденных, от которого она пришла в восторг, и, поскольку на ее имя ничего достойного из меховых вещей не оставили, ей, естественно, не терпелось заполучить это… но, конечно, если Сюзи выбирает эту модель для подруги…

Сюзи, откинувшись на подушки, сквозь полуприкрытые веки следила за искусно подправленным личиком миссис Вандерлин, выражавшим то же детское нетерпение, что и год назад, когда она говорила о молодом Давенанте. Сюзи в который раз отметила, что Элли, порывистая по природе, каждому увлечению предавалась с совершенно равной страстью.

— Бедная мерзлячка, — ответила она со смехом, — конечно, получит свое прелестное зимнее манто, а я выберу себе какое-нибудь другое.

— О, дорогая! Это было бы дивно! Конечно, для кого бы ты его ни заказывала, этот человек никогда не узнает…

— Боюсь, можешь себя не успокаивать. Я уже сказала, что заказываю его для себя. — Сюзи сделала паузу, наслаждаясь озадаченным, полным недоумения взглядом Элли; затем все ее удовольствие было отравлено необъяснимо переменившимся выражением на лице подруги.

— О, дорогая… серьезно? Не знала, что у тебя есть кто-то, кто…

Сюзи отчаянно покраснела. Ужас унижения охватил ее. Что Элли посмела подумать о ней… что кто-то еще может посметь!..

— Кто покупает мне шиншилловое манто? Ну, благодарю! — возмутилась она. — Наверно, я должна радоваться, что эта мысль пришла тебе в голову не сразу. По крайней мере, ты долго сомневалась…

Она встала, снова засмеявшись, и принялась расхаживать по гостиной. В зеркале над каминной полкой она увидела свое покрасневшее разозленное лицо и обескураженный взгляд миссис Вандерлин. Повернулась к подруге:

— Допускаю, раз ты такое подумала, то и любой подумает то же самое; так что, наверное, лучше будет объяснить. — Она перевела дыхание и сказала: — Ник и я собираемся расходиться… собственно, уже разошлись. Он решил, что все это было ошибкой. Вероятно, он скоро снова женится… я тоже выйду замуж.

Она выпалила признание в нервном ужасе, как бы Элли Вандерлин не подумала, что возможно какое-то иное объяснение. Она не собиралась быть настолько откровенной; но что сказано, то сказано, и она не очень об этом жалела. Конечно, люди все равно скоро начали бы удивляться, отчего это она снова блуждает по миру одна; а поскольку это был выбор Ника, то почему бы ей так и не сказать? Вспомнив нестерпимые мучения последних часов в Венеции, она спросила себя, как еще должна отблагодарить человека, который унизил ее.

Миссис Вандерлин в изумлении взглянула на нее:

— Ты? Ты и Ник собираетесь расходиться? — Лицо у нее прояснилось. — Ах… так вот, наверное, почему он вернул мне булавку?

— Булавку? — удивилась Сюзи, не сразу вспомнив.

— Несчастную булавочку для галстука, которую я подарила ему, когда покидала Венецию. Он отослал мне ее обратно почти сразу же вместе со страннейшей запиской — написал просто: «Признаться, я ее не заслужил». Я не могла понять, почему он остался равнодушен к булавке. Но теперь я думаю, что причина была в вашей ссоре; хотя, по правде говоря, не знаю, чтó он имеет против меня…

Сюзи стало не по себе. Ник отослал булавку — ту роковую булавку! А она, Сюзи, сохранила браслет — спрятала подальше от глаз, отдергивала руку всякий раз, как касалась маленького свертка, собирая или разбирая вещи, — но не подумала вернуть, нет, ни разу! Кто из них двоих был прав, размышляла она? Не было ли косвенным неуважением по отношению к ней то, что Ник вернул подарок бедной недоумевающей Элли? Или же это было скорее еще одним доказательством его более высокой моральной чуткости!.. Кто в их необъяснимом мире может это знать?

— Нет, не потому, что мы поссорились; мы не ссорились, — медленно проговорила она, движимая желанием защитить ее и Ника личную жизнь, скрыть от чужих глаз их последние горькие совместные часы. — Мы просто решили, что наш эксперимент невозможен — для двоих нищих.

— Ну, понятно… мы все, конечно, почувствовали тогда. А сейчас кто-то другой хочет жениться на тебе! И это манто ты выбираешь для своего приданого? — в недоверчивом восторге вскричала Элли и обвила съежившиеся плечи Сюзи. — Счастливая, счастливая девочка! Умница, умница! Но кто бы это мог быть?

Вот тогда-то Сюзи в первый раз и произнесла имя лорда Олтрингема.

— Стрефф… Стрефф? Наш старый дорогой Стрефф? Ты имеешь в виду, он хочет жениться на тебе? — Когда Элли осознала услышанное, ее похвалам не было конца. — Ах, моя дорогая, это просто чудо, такое счастье! Конечно, я всегда знала, что он без ума от тебя: Фред Давенант, помнится, тоже так говорил… и даже Нельсон, который ничего не смыслит в таких делах, заметил это в Венеции… Но тогда это было иначе. Вряд ли кто в то время рассматривал его как интересную партию; а теперь-то, конечно, всякая женщина старается его заполучить. Сюзи, делай что хочешь, но не упускай своего шанса! Ты представить не можешь, какие заговоры и интриги плетутся, чтобы завоевать его, — опасность грозит со всех сторон, даже откуда меньше всего ожидаешь. Ты не знаешь, на какие ужасы способны женщины — и даже девушки! — При мысли об этом по ее телу пробежала дрожь и она жаркими пальцами стиснула запястье Сюзи. — Но я ума не приложу, моя дорогая, почему ты немедленно не объявишь о помолвке. Так уже делают, уверяю тебя — это намного спокойней!

Сюзи, пораженная, смотрела на нее. Ни слова сочувствия по поводу краха ее недолгого блаженства, даже ни тени любопытства, почему это произошло! Несомненно, Элли Вандерлин, как и все прочие друзья Сюзи, уже давно «игнорировала» краткость ее счастья и, возможно, планировала его продолжение еще прежде, чем сама Сюзи увидела, как меркнет его сияние. Она и Ник бóльшую часть нескольких недель своей совместной жизни провели под кровом Элли Вандерлин; но для Элли этот факт явно значил не более, чем ее собственная эскапада в то же самое время с человеком, который занял в ее сердце место молодого Давенанта, — «прохвостом», имя которого Стреффорд не называл. У нее была только одна мысль относительно подруги: что Сюзи следует наконец отстоять свой выигрыш — свой невероятный выигрыш. И тут Элли, во всяком случае, показала своего рода беспристрастность, которая поднимала ее над улыбчивым вероломством большинства женщин ее круга. Ее совет был, по крайней мере, искренен и, возможно, мудр. Почему Сюзи не объявит, что намерена выйти за Стреффорда, как только уладит «формальности»?

Она не ответила тут же на вопрос миссис Вандерлин, и та, повторив его, нетерпеливо добавила:

— Я тебя не понимаю; если Ник согласен…

— О да, он согласен, — сказала Сюзи.

— Тогда чего еще ты хочешь! Ах, Сюзи, если бы ты только последовала моему примеру!

— Твоему примеру? — Сюзи помолчала, раздумывая; что-то в голосе подруги смутило ее, какой-то лукавый и одновременно полуизвиняющийся тон. — Твоему примеру? — повторила она. — Элли, что это ты имеешь в виду? Уж не собираешься ли ты расстаться с бедным Нельсоном?

Миссис Вандерлин с невинным видом встретила укоризненный взгляд Сюзи:

— Я-то этого не хочу, видит бог… бедняжка Нельсон! Уверяю тебя, я очень этого не хочу. Он всегда такой ангел с Клариссой… и потом, мы привыкли друг к другу. Но что же я могу поделать? Алджи так богат, так потрясающе богат, что мне приходится постоянно быть на страже, чтобы не подпускать к нему других женщин… это очень утомительно…

— Алджи?

Миссис Вандерлин подняла свои красивые брови:

— Алджи — Алджи Бокхаймер. Разве ты не знала, мне казалось, он говорил, что ты обедала с его родителями. Никто в мире так не богат, как Бокхаймеры; а Алджи у них единственный ребенок. Да, это с ним… с ним я была так невероятно счастлива прошлой весной… и теперь смертельно боюсь потерять его. И уверяю тебя, нет другого способа удержать их, когда они так жутко богаты!

Сюзи встала. Легкая дрожь пробежала по ее телу. Теперь она припомнила, что видела Алджи на одном из первых приемов, устроенных Бокхаймерами в их только открывшихся мраморных апартаментах на Пятой авеню. Припомнила его слишком безукоризненный костюм и маленькое лоснящееся хитрое личико. Неожиданно презрительно скривившись, она взглянула на Элли Вандерлин и воскликнула:

— Я считаю, что ты отвратительна!

Безупречное личико подруги исказилось.

— От-врати-тельна? От-врати-тельна? Сюзи!

— Да… имея Нельсона… и Клариссу… и ваше общее прошлое… и денег сколько захочешь… и вдруг этот человек! Отвратительно!

Элли поднялась, вся дрожа: она не привыкла к сценам, от этого у нее случался беспорядок в мыслях, как и в лице.

— Ты так бессердечна, Сюзи… так бессердечна и ужасна, что у меня даже слов нет, — запинаясь, проговорила она. — Но ты не понимаешь, о чем говоришь. Как будто у кого-то было когда-нибудь денег сколько захочешь! — Она осторожно промокнула подведенные глаза платочком, взглянула на себя в зеркало и великодушно добавила: — Но я постараюсь забыть, что ты сказала.

XIX

Такое же чувство протеста, какое она испытывала юной девушкой, такое же брезгливое желание отстраниться от правил и идеалов своего окружения, что побудило ее совершить безумный поступок — выйти за Ника, пылало сейчас в груди Сюзи.

Как она вообще могла снова вернуться в этот мир? Как могла следовать его жизненным ценностям и разделять его мнения? Увы, только замужеством по меркам этого мира она могла добиться независимости от него же. Вероятно, та же мысль двигала Ником: вероятно, он раньше ее понял: чтобы быть нравственно свободным, им обоим нужно быть выше материальных забот. Вероятно…

После разговора с Элли Вандерлин Сюзи чувствовала себя такой подавленной и униженной, что едва не раздумала встречаться с Олтрингемом на следующий день. Она знала, что он приезжает в Париж затем, чтобы услышать от нее окончательный ответ; он будет ждать сколько потребуется, если только она согласится предпринять немедленные шаги к осуществлению развода. Она остановилась в скромной гостинице на Фобур-Сен-Жермен и снова отвергла его предложение позавтракать в «Нуво-люкс» или каком-нибудь другом фешенебельном ресторане на Бульварах. Как прежде, она настояла на том, чтобы пойти в местечко на отшибе, близ Люксембургского сада, где цены были ей по карману.

— Не могу понять, — протестовал Стреффорд, когда, выйдя из гостиницы, они повернули в сторону ничем не примечательного уединенного заведения, — почему ты непременно хочешь лишить меня вкусной еды и удовольствия показаться на людях вместе с тобой? Почему мы должны таиться? Разве людям и без того уже не известно, что мы собрались пожениться?

Сюзи слегка поморщилась, спросив себя: всегда ли его слова будут звучать так неестественно?

— Нет, неизвестно, — ответила она со смехом, — они просто до сих пор думают, что ты даришь мне жемчуга и шиншилловые манто.

Он добродушно нахмурился:

— Что ж, так я с радостью… прямо сейчас. Не думаешь, что для тебя лучше воспользоваться случаем? Не хочу утверждать… но заранее знаю: я слишком богат, чтобы не превратиться в скрягу.

Она слегка пожала плечами:

— Сейчас я больше всего ненавижу жемчуга и шиншиллу, да все на свете, что дорого и вызывает зависть…

Она внезапно замолчала и покраснела, осознав, что говорит точно то же, что наверняка говорили бы все те женщины, которые пытаются завлечь его (кроме самых умных), и что он, несомненно, заподозрит ее в попытке разыграть банальную комедию бескорыстия, которая вряд ли обманет его или будет ему приятна.

Весело поблескивая глазами, он смотрел на нее, и она, встретив его взгляд, с улыбкой продолжила:

— Но все же не воображай, что если я… решу… то только ради твоих beaux yeux…[23]

Он засмеялся, как ей показалось, довольно сухо.

— Нет, — сказал он, — не думаю, что такое случится со мной когда-нибудь еще.

— Ох, Стрефф… — Она запнулась, чувствуя раскаяние.

Странно — когда-то она точно знала, что сказать важному для нее мужчине, кем бы он ни был и какого бы обращения ни требовал; она даже — в трудные времена до замужества — могла очень правдоподобно нести сентиментальную чушь, от которой беднягу Фреда Джиллоу охватывала блаженная немота. Но с тех пор она узнала, что значит говорить на языке подлинной любви, смотреть ей в глаза, ощущать ее объятия, и теперь искусство пустяковой болтовни подвело ее; она сознавала, что путается и подыскивает слова, как начинающая, под внимательно-ироническим взглядом Стреффорда.

Они дошли до неприметного заведения, куда направлялись, он открыл дверь и заглянул внутрь.

— Там битком — ни одного свободного столика. И душно. Куда пойдем? Может, они посадят нас где-нибудь отдельно… — предположил он.

Она согласилась, и их повели наверх по винтовой лестнице в альков с низким потолком, освещаемый аркой верхней части высокого окна, остальная часть которого приходилась на помещение внизу. Стреффорд открыл окно; Сюзи бросила плащ на диван и стояла, опершись на балконную решетку, пока он заказывал ланч.

В общем-то, она была рада этой встрече наедине. Просто потому, что она не сомневалась в отношении Стреффорда, было невеликодушно дольше держать его в подвешенном состоянии. Настал момент для решительного разговора, а в переполненных залах внизу это было бы невозможно.

Официантка принесла им первое блюдо и удалилась, но Стреффорд не пытался возвратиться к теме их отношений. Вместо того он заговорил о предмете, более ему близком: юморе и иронии человеческой комедии, разыгрываемой людьми его круга. Его злые комментарии всегда развлекали Сюзи, поскольку содержали тонкие философские замечания по поводу фигляров, которых они так часто наблюдали вместе. По сути, он был единственным человеком (не считая Ника), который участвовал в спектакле и одновременно стоял в стороне; и она удивилась, что, когда их разговор продолжился, ей было не слишком интересно слушать его комментарии к старым сплетням.

Обескураженная, она сказала себе, что, наверное, ничто больше не способно теперь по-настоящему удивить ее; затем, прислушавшись к нему, начала понимать: ее разочарование вызвано тем, что Стреффорд на самом деле не может жить без тех людей, которых видит насквозь и высмеивает, и что довольно банальные скандалы, о которых рассказывает, интересуют его не меньше, чем собственные острые замечания о них; и она ужаснулась при мысли, что внутренняя сущность внешне богатой жизни графини Олтрингемской будет столь же ничтожна и низка, как эта маленькая комнатка, где он и она сидят локоть к локтю — столь бесконечно далекие.

Если Стреффорд не мог жить без этих людей, то и она с Ником тоже; но по очень разным причинам! Имей они его возможности, какой бы мир они создали для себя! Но подобные фантазии были бесполезны, и она вернулась к реальности. В конце концов, став леди Олтрингем, она будет иметь возможность создать тот мир, о котором они с Ником мечтали… только придется ей создавать его одной. Что ж, таков, вероятно, ход вещей. Все человеческое счастье чем-то обусловлено и ограничено, и ее счастью, несомненно, всегда быть одиноким, поскольку лишь материальной стороны для него недостаточно, хотя и оно зависит от нее, а вот счастье Грейс Фалмер, например, от благополучия не зависело никогда. И все-таки даже Грейс Фалмер не устояла перед предложением Урсулы и за день до отъезда Сюзи появилась в Роане, вместо того чтобы отправиться в Испанию с мужем и Вайолет Мелроуз. Но с другой стороны, Грейс пожертвовала своими интересами ради детей, и чувствовалось, что, отказываясь от свободы, она все равно во всем оставалась собой. Вся разница была в этом…

— Как я надоел тебе! — донеслось до Сюзи восклицание Стреффорда.

Она заметила, что не слушала его: отдельные отголоски названий мест и имен — Вайолет Мелроуз, Урсулы, князя Альтинери, еще кого-то из их компании — напрасно стучались в ее отгородившееся сознание; что он рассказывал ей о них? Она повернулась к нему, их глаза встретились; он смотрел на нее с меланхоличной иронией.

— Сюзи, старушка, что стряслось?

Она взяла себя в руки.

— Я вот думала сейчас, Стрефф… когда я сказала, что слышать не могу о жемчугах и шиншилле… невозможно, чтобы ты поверил мне; собственно, я крепко ошиблась, что сказала это.

Он улыбнулся:

— Потому что на самом деле такую ужасно неоригинальную вещь сказало бы множество женщин?

Она засмеялась, обрадованная его проницательностью. «Начать оказалось легче, чем я представляла», — подумала она про себя. А вслух возразила:

— Ох, Стрефф, — как ты всегда видишь меня насквозь! Где мне от тебя скрыться?

— Где? — засмеялся он вместе с ней, легко коснувшись ладонью ее рук. — Боюсь, что только в моем сердце.

Несмотря на смех, ее поразило, каким тоном он это сказал: что-то в нем стерло всю насмешливость его находчивого ответа, остановило готовое сорваться с ее губ: «Что? Признание в любви!» — и заставило ее внезапно почувствовать, что если он боится, то и она боится тоже. Но еще она была тронута и, почти ликуя, спрашивала себя, заставляла ли когда какая-либо женщина так особо измениться его резкий голос. Никогда он так не нравился ей, как в этот момент; и она сказала себе со старым чувством отрешенности, словно бы, затаив дыхание, наблюдала за колебаниями того, кого жаждала побудить к признанию, но не осмеливалась: «Ну же… НУ ЖЕ, если он сейчас заговорит, я отвечу „да“!»

Он молчал; но вдруг резко и так неожиданно для нее, словно она только что с неба свалилась, где обитатели иначе выражали свою симпатию, обнял ее и наклонил над ней страстное, уродливо размякшее лицо.

Легчайшее прикосновение, и через миг она снова была свободна. Но что-то внутри ее задыхалось и сопротивлялось еще долго после того, как он убрал руки и губы, с деланой непринужденностью закурил сигарету и стал помешивать ложечкой сахар в кофе.

Он поцеловал ее… Ну естественно, почему нет? Не первый раз ее целуют. Правда, от Стреффа обычно трудно было ждать подобного проявления чувств; но это не основание удивляться, поскольку еще в Венеции она начала замечать, что он смотрит на нее по-другому и избегает брать ее за руку, тогда как обыкновенно стремился к этому.

Нет, не следует ей ни удивляться, ни так волноваться из-за поцелуя. Такое периодически случалось в карьере Сюзи Бранч: были, в частности, в далекие и невспоминаемые времена восторженные, но неумелые объятия Фреда Джиллоу. Что же, все то значило не больше шороха упавшего листа на прогулке в лесу. Было внешним, эфемерным, частью вечной тривиальной светской комедии. Но этот поцелуй Стреффорда был тем же, чем был для нее поцелуй Ника под нью-гэмпширскими соснами в день, который решил их судьбу. У этого поцелуя было будущее: он был как кольцо, скользнувшее на душу. И сейчас, когда Стреффорд нервно вертел в пальцах портсигар и звенел ложечкой в чашке, Сюзи вспомнила, чтó она увидела в кольце поцелуя Ника: синюю безграничную даль, которая была одновременно и пейзажем у их ног, и будущим в их душах…

Возможно, то же самое видели сейчас прищуренные глаза Стреффорда, ту же безграничную даль, которую она теперь потеряла навсегда, — возможно, он говорил себе, как она говорила, когда ее губы оторвались от губ Ника: «При каждом поцелуе мы будем видеть это снова…» В то время как она — когда, задыхаясь, отпрянула от Стреффорда — лишь еще острее увидела убогость комнаты, в которой они сидели, их самих, более далеких друг от друга, чем если бы их объятиям внезапно помешали…

Мгновение обоюдного онемения продолжалось. Как долго оно длится? Сколько времени прошло с той ее мысли: «Начать оказалось легче, чем я представляла»? Неожиданно она почувствовала, что Стреффорд смотрит на нее со странной улыбкой, и увидела в его глазах не укор или разочарование, но глубокое и тревожное понимание. Вместо того чтобы злиться или страдать, он все увидел, все понял и сочувствовал ей.

Она, повинуясь порыву, взяла его за руку, и так они сидели несколько мгновений. Затем он встал и взял ее плащ с дивана:

— Идем! Я получил приглашение в Пти-Пале на закрытый показ Рейнольдса.[24] Там есть несколько портретов Олтрингемов. Это тебя развлечет.

В такси у нее было время между легкой болтовней привести себя в порядок и настроиться на свой обычный дружеский лад по отношению к нему. Для человека, который нескрываемо заботился прежде всего о собственном удовольствии, он был исключительно внимателен к ней; и если сейчас за его внимательностью стояло лишь желание получить это удовольствие, что ж, это доказывало, как много она для него значит, как необходима ему, чтобы он чувствовал себя счастливым. Ощущать свою силу, несомненно, было приятно; еще приятней было чувство, что кто-то действительно нуждается в ней, что счастье мужчины, сидящего рядом, зависит от ее «да» или «нет». Она отдалась этому чувству, забыв ужасную паузу, вызванную порывом его нежности, по крайней мере уговаривая себя, что забудет ее со временем, что, собственно, нечего волноваться из-за поцелуя человека, который ей нравится как Стрефф…

Она сразу догадалась, почему он повел ее посмотреть выставку Рейнольдса. Светский и художественный Париж недавно открыл для себя английское искусство восемнадцатого столетия. Главные английские собрания выделили свои лучшие произведения великих портретистов, и сегодняшнему закрытому просмотру в Пти-Пале предстояло превратиться в светский раут. Все — знакомые Стреффорда и знакомые Сюзи — наверняка будут присутствовать, и это обстоятельство, понимала она, было причиной его внезапно оживившегося интереса к живописи. Он действительно любил выставки, если там наверняка встретишь не меньше людей, чем на скачках. С Ником все было иначе! Ник ненавидел премьеры и вернисажи и вообще тщеславных эстетов; он дожидался, чтобы схлынула светская волна, и проскальзывал с Сюзи посмотреть картины в утренние часы, когда можно было быть уверенным, что они будут там одни.

Но Сюзи интуитивно догадалась, что у Стреффорда была еще причина пригласить ее. Она никогда еще не появлялась с ним на публике, среди людей их ближайшего круга: сейчас он решился на это, и она знала почему. Она унизила его гордость; он понял это и простил ее. Но она продолжала обращаться с ним, как всегда обращалась с былым Стреффордом, Чарли Стреффордом, старым добрым ничтожным, безденежным Стреффом, и он хотел показать ей, как бы невзначай и искусно, что человек, который попросил ее руки, уже не просто Стреффорд, а лорд Олтрингем.

Уже на пороге поклон, которым он обменялся с послом, продемонстрировал это отличие: со всех сторон звучали приветственные возгласы властителей мира, в котором они оказались. Всякий достаточно богатый или титулованный, достаточно умный или глупый, чтобы пробиться в эту светскую крепость, был здесь и размахивал флагом с ее стен; и для всех них лорд Олтрингем был заметной фигурой. Они медленно двигались в плотной массе важных людей, которые приближались к картинам, действительно стоившим того, чтобы за них побороться, и он ни на секунду не отходил от Сюзи, ни на секунду не забывал дать ей почувствовать, что она часть его триумфального появления. Она слышала свое имя: «Лэнсинг… миссис Лэнсинг… американка… Сюзи Лэнсинг? Да, конечно… Помните ее? В Ньюпорте, в Санкт-Морице? Точно… Уже разведена? Говорят, да… Сюзи, дорогая! Не знала, что ты будешь здесь… и лорд Олтрингем! Знаю, вы забыли меня, лорд Олтрингем… Да, в прошлом году, в Каире… или Ньюпорте… или в Шотландии… Сюзи, дорогая, когда приведешь лорда Олтрингема к нам к обеду? В любой вечер, когда ты и он будете свободны, я распоряжусь…»

«Ты и он», они были уже «ты и он»!

— Ах, вот одна из них… из моих прабабок, — объяснил Стреффорд, наконец протолкнувшись с Сюзи в первый ряд и оказавшись перед высоким обособленным портретом, величие которого определялось уже его расположением: дама восседала в огромной резной золоченой раме, как на троне, возвышаясь над другими портретами.

Сюзи прочла на раме внизу: «Достопочтенная Диана Лефану, пятнадцатая графиня Олтрингемская» — и услышала Стреффорда:

— Помнишь? Она раньше висела над каминной доской в комнате с картинами Ван Дейка, ты еще заметила там пустоту. Говорят, Рейнольдс поставил условие, чтобы портрет висел среди картин Ван Дейка.

Она никогда не слышала, чтобы он говорил о своей собственности, наследственной или просто материальной, таким вот самодовольным тоном — тоном богача. Она видела, что он уже чувствует влияние обстановки, радуясь, что портрет графини Олтрингемской занимает центральное место в главном зале выставки, что толпа перед ним гуще, чем перед любой из других картин, что он стоит здесь с Сюзи, давая ей почувствовать, а всем людям вокруг них догадываться, что в выбранный ею день она сможет получить тот же титул, что у его прародительницы, запечатленной на портрете.

На обратном пути в ее гостиницу Стреффорд больше не делал намеков на их будущее; они болтали как старые друзья, сидя по углам сиденья в такси. Но когда экипаж остановился у дверей гостиницы, он сказал:

— Послезавтра мне нужно возвращаться в Англию — такая незадача! Почему бы нам не пообедать вечером в «Нуво-люкс»? Я должен был пригласить посла и леди Эскот с их младшей дочерью и мою старую тетушку, вдовствующую герцогиню, которая здесь скрывается от кредиторов; но постараюсь залучить двух или трех занимательных персон, чтобы было повеселей. Потом можно было бы пойти в boite,[25] если тебе будет скучно. Если ты не предпочитаешь танцы…

Она поняла, что он решил ускорить отъезд, чем задерживаться здесь, оставаясь в неопределенности; а еще она вспомнила, что слышала о младшей дочери Эскотов, леди Джоан Сенешаль, которую называли самой прелестной девушкой сезона, и вспомнила преувеличенную сердечность, с которой с ними раскланялся посол на закрытом просмотре.

— Конечно, я согласна, Стрефф, дорогой! — закричала она с натужным оживлением, показавшимся естественным ее усталым ушам и заставившим просветлеть его лицо.

Она помахала ему с крыльца и сказала себе, глядя ему вслед: «Вечером он повезет меня домой, и я скажу ему „да“; а потом он снова поцелует меня. Но на этот раз это отнюдь не будет так же неприятно».

Она вошла внутрь, машинально заглянула в пустое отделение для писем под доской с ключами и поднялась к себе, преследуемая той же вереницей образов. «Да, сегодня вечером я отвечу ему согласием, — твердо повторила она, берясь за ручку двери. — То есть если письмо не отнесли наверх…» Она еще ни разу не возвращалась в гостиницу без мысли о том, что письмо, которого она не нашла внизу, уже отнесли в ее комнату.

Открыв дверь, она включила свет и бросилась к столику, на котором иногда ждала ее почта.

Письма не было; но лежали еще не читанные утренние газеты, и, без интереса скользнув взглядом по колонке со светскими новостями, она прочла:

«Мистер и миссис Мортимер Хикс и их дочь после продолжительного круиза по Эгейскому и Черному морям на своей паровой яхте „Ибис“ поселились в римском филиале „Нуво-люкс“. Недавно они имели честь принимать на устроенном ими обеде правящего князя Тевтобург-Вальдхаймского и его мать, вдовствующую княгиню, с их свитой. Среди гостей, встречавших их светлости, были послы Франции и Испании, герцогиня де Виши, князь и княгиня Баньи ди Лукка, леди Пенелопа Пэнтайлс…» Глаза Сюзи нетерпеливо пробежали длинный список… «…мистер Николас Лэнсинг из Нью-Йорка, путешествовавший с мистером и миссис Хикс на „Ибисе“ последние несколько месяцев».

XX

Хиксы были в Риме и жили не как в прежние времена на одном из старинных постоялых дворов на Пьяцца ди Спанья или у Порта дель Пополо, где когда-то так весело бросали вызов лихорадке и упивались местным колоритом, а вольготно расположились, со всем демонстративным шиком выбившихся в миллионеры мещан, на piano nobile[26] одного из щегольских палаццо, где, как миссис Хикс имела наглость заявить, «хотелось бы надеяться, есть канализация» и «окна выходят на Сады королевы-матери».

По их полным сияющего апломба речам за обеденным столом в окружении космополитичной знати Вечного города Лэнсинг внезапно увидел, насколько глубока перемена, происшедшая в Хиксах.

Оглядываясь в недавнее прошлое, когда четыре месяца назад он так неожиданно оказался на «Ибисе», зашедшем в Геную, он понял, что эта перемена, поначалу незаметная и коварная, началась с того злополучного дня, когда Хиксы встретили в своих странствиях правящего принца.

Прежде они стойко противостояли подобным опасностям: и мистер и миссис Хикс часто заявляли, что их привлекает только аристократия интеллекта. Но в данном случае принц обладал интеллектом в придачу к нескольким квадратным милям земли и красивейшей форме фельдмаршала, которая когда-либо облачала фигуру монаршего воина. Принц, впрочем, не был военным, он был сутул, тих, носил очки, и то, что у него есть этот мундир, миссис Хикс узнала, только получив от него в дар фотографию в полный рост в рамке с Бонд-стрит с косой подписью поперек ног: «Анастасий». Принц — на беду Хиксов, — так вот, принц был археологом: серьезным, страстным, пытливым и педантичным. Слабое здоровье (как на то намекала его свита) гнало его каждый год на некоторое время из его холодного и туманного княжества; и в компании своей матери, деятельной и полной энтузиазма вдовствующей княгини, он исходил берега Средиземного моря, помогая то при эксгумации мумий Птолемеев, то на раскопках храмов в Дельфах или базилик в Северной Африке. К началу зимы принц и его мать обычно устремлялись в Рим или Ниццу, где оставались до тех пор, пока семейные обязанности не призывали их в Берлин, Вену или Мадрид, поскольку обширные родственные связи с главными королевскими домами Европы обязывали их, как выразилась княгиня-мать, постоянно присутствовать на похоронах или свадьбе какого-нибудь из родственников. В остальное время их редко можно было видеть в ледяной атмосфере двора, они предпочитали королевским дворцам другие дворцы, более современные, в одном из которых сейчас поселились Хиксы.

Да, принц с матерью (они весело это признавали) обожали бывать в Палас-отелях; не в состоянии позволить себе жить в их роскошных апартаментах, они любили, чтобы друзья как можно чаще приглашали их туда на обед… «или хотя бы на чай, дорогая, — смеясь, признавалась княгиня, — потому что я просто обожаю лепешки с маслом: а в пустыне Анастасий не позволяет мне много есть».

Встреча с этими бродячими высочествами была фатальной — как понял Лэнсинг теперь — для принципов миссис Хикс. Она знала огромное количество археологов, но ни один из них не был столь мил, как принц, а главное, не покидал трона ради лагеря в пустыне или раскопок гробниц в Ливии. И ей казалось бесконечно трогательным, что эти два одаренных существа, которые недовольно ворчали, когда им приходилось ехать «сочетать родственника» в Сент-Джеймсский дворец или в мадридский и, задыхаясь, спешить обратно в ту несусветную даль, где, метафорически выражаясь, оставили монаршие кирку и лопату, — ей казалось трогательным, что эти наследники веков не могли пользоваться удобствами современных отелей и должны были радоваться как дети, когда их приглашали во «дворец» иного рода, угощаться лепешками с маслом и любоваться танго.

Ей просто невыносима была мысль об их лишениях, так же как, с течением времени, мистеру Хиксу, который нашел принца человеком более демократичным, чем любой, кого он знал в Апекс-Сити, и был чрезвычайно заинтригован тем, что очки им делал один и тот же мастер.

Но главное, что покорило Хиксов в принце и его матери, — это их художественные наклонности. Их приводила в восхищение мысль, что среди толпы вульгарных, необразованных членов королевских семейств, наводнявших Европу от Биаррица до Энгадина, игроков и любителей танго, живущих на счет не менее вульгарных плебеев, им, ненавязчивым и обладающим чувством собственного достоинства Хиксам, повезло встретить сию культурную пару, которая присоединила их с легкой насмешкой к своей легкомысленной родне и чьи вкусы ничем не отличались от вкусов тех эксцентричных, ненадежных и временами живущих взаймы личностей, которые прежде представляли для Хиксов высшее общество.

Теперь миссис Хикс увидела наконец возможность быть одновременно артистичной и любить роскошь, восторгаться современной канализацией, но и вести разговор на высшем уровне. «Если бедняжка-княгиня хочет пообедать в „Нуво-люкс“, почему бы не доставить ей такое удовольствие? — с улыбкой спрашивала миссис Хикс. — А то, что она, по ее словам, обожает лепешки с маслом, как ребенок, — это, думаю, в ней самое милое».

Корал Хикс не присоединилась к этому хору, но со свойственной ей странной бесстрастностью приняла перемену в образе жизни родителей и впервые (как заметил Ник) стала уделять внимание материнским туалетам, благодаря чему силуэт миссис Хикс стал строже, а наряды сдержанней по цвету и из более изысканной материи; так что имей кто-нибудь случай уловить сходство дочери с матерью, результат вряд ли заставил бы его содрогнуться.

Подобные меры предосторожности были более чем необходимы — Лэнсинг не мог не замечать это, поскольку изменился уровень общества, в котором теперь вращались Хиксы. Ибо, любопытный факт, близкие отношения с принцем и его матерью — которые постоянно заявляли, что они парии, изгои, богема среди коронованных голов, — тем не менее включали в себя не только проживание в Палас-отелях, но и общение с теми, кто часто посещал их. Адъютант принца — приятный молодой человек с непринужденными манерами — с улыбкой намекнул, что их светлости, хотя глубоко демократичны и просты в общении, все же имеют обыкновение предварительно изучать список гостей, которых хозяева желают пригласить вместе с ними; и Лэнсинг замечал, что списки, которые миссис Хикс ему «представляла на рассмотрение», обычно возвращались увеличенными за счет добавления многочисленных богатых и титулованных персон. Их светлости никогда не вычеркивали ни одного имени; они с энтузиазмом и любопытством приветствовали приглашение старейших и страннейших друзей Хиксов, самое большее перенося приглашение некоторых из них на другой день под тем предлогом, что будет «удобнее» познакомиться с ними в более приватной обстановке; но они неизменно добавляли к списку любых своих друзей, великодушно намекая на желание, чтобы эти последние получили «несравнимое удовольствие» познакомиться с Хиксами. Вот так и случилось, что, когда октябрьские штормы вынудили «Ибис» бросить якорь, Хиксы, вновь найдя в Риме августовских путешественников, с которыми расстались в прошлом месяце в Афинах, нашли также, что список необходимых визитов увеличился за счет всего столичного света.

Княгиня, как не мог не заметить Лэнсинг, и в самом деле обожала доисторическое искусство и русскую музыку, живопись Гогена и Матисса, но также с безотчетным восторгом воспринимала крупный жемчуг и мощные авто, караван-чай и современные удобства, душистые сигареты и светские скандалы; а ее сын, будучи явно менее чувствителен к этим формам роскоши, обожал свою мать и был очень рад удовлетворять ее наклонности за чужой счет, «раз уж бедная мама, — как сказал он, — так отважно переносит все трудности жизни в пустыне».

Улыбчивый адъютант, который объяснил все эти вещи Лэнсингу, добавил, улыбаясь еще ослепительней, что принц и его мать в долгу, светском или родственном, перед большинством титулованных особ, пригласить которых они просили миссис Хикс; «и их светлостям кажется, что для их друзей наиболее лестным будет, если на их гостеприимство им ответят возможностью познакомиться со столь интеллигентными людьми».

Вечером, о котором идет речь, на званом обеде друзьям их светлостей представилось, численно, чуть ли не самое большое количество таких возможностей. Три десятка гостей рассадили вокруг украшенного цветами стола, за который не были допущены Эльдорада и мистер Бек под тем предлогом, что княгиня-мать любит уютные компании и умоляла хозяев, чтобы за столом было никак не больше тридцати человек. По крайней мере, так миссис Хикс оправдывалась перед своими верными поклонниками; но Лэнсинг заметил, что в последнее время та же умелая рука, что переменила круг общения миссис Хикс, обычно умудрялась исключить из него обоих застенчивых секретарей. Их изгнание было тем более неприятно для Лэнсинга, что он последние три месяца занимал место мистера Баттлса и сам состоял, как они, на жалованье. Но поскольку он принял эту должность, его очевидной обязанностью было исполнять ее в соответствии с требованиями его нанимателей; и даже Эльдораде и мистеру Беку было ясно, что он обладал, как с удовольствием сказала Эльдорада, «талантом общения не меньшим, чем мистер Баттлс».

Во время круиза его обязанности не вызывали у него неприятных чувств. Он был рад любой конкретной задаче, пусть и самой банальной, и чувствовал себя более независимым в качестве секретаря мистера Хикса, чем его балуемого гостя, а крупный чек, который мистер Хикс вручал ему первого числа каждого месяца, способствовал укреплению зачахшего было чувства самоуважения.

Он считал, что ему до нелепости много платят — но это было дело Хиксов, — и не видел ничего унизительного в том, чтобы служить у людей, к которым хорошо относится и которых уважает. Но с момента злополучной встречи с бродягой-принцем его положение изменилось, как и положение его работодателей. Он больше не был полезным и достойным уважения помощником мистера и миссис Хикс, как Эльдорада и мистер Бек; он стал неожиданно ценным «общественным активом», не уступающим мистеру Баттлсу в способности толковать тайны иностранного этикета и превосходившим его в персональной привлекательности. Как выяснили Хиксы, Ник Лэнсинг уже знал большинство богатых и аристократичных друзей княгини-матери. Многие из них приветствовали его восторженным: «Старина Ник!» — и он был почти так же, как адъютант его светлости, знаком со всеми тайными перипетиями любви и ненависти, благодаря которым устройство званых обедов в Риме становилось настоящей наукой даже больше, нежели в Апекс-Сити.

Первое время миссис Хикс беспомощно блуждала в этом лабиринте скрытых скандалов, соперничества и ревности и, найдя поддержку в Лэнсинге, вцепилась в него с трогательной настойчивостью. Но если ценность молодого человека росла в глазах его работодателей, то в его собственных глазах она падала. Он был обречен играть роль, на какую не подряжался, и, казалось, еще хуже то, что ему платят банкнотами, чем если бы вознаграждение ограничивалось просто хорошими обедами и роскошным жильем. В первый раз, когда улыбчивый адъютант подмигнул ему при какой-то оговорке миссис Хикс, Ник покраснел до корней волос, а ложась спать, поклялся, что уволится на другой же день.

С тех пор прошло два месяца, а он по-прежнему состоял секретарем на жалованье. Он ухитрился дать почувствовать адъютанту, что не слишком силен по части юмора и недостоин того, чтобы с ним перемигивались; но даже это не вернуло уважения к себе, и в вечер, о котором идет речь, он, обозревая длинный стол, сказал себе в сотый раз, что утром же откажется от места.

Вот только какова альтернатива? Альтернативой, очевидно, была Корал Хикс. Он посмотрел на ряд обедающих, начинающийся длинной тощей физиономией княгини-матери, с маленькими пронзительными глазками, посаженными высоко, как чердачные окошки под соломенной крышей волос, с фронтоном из нечистых алмазов; перешел на пустые раскормленные или по-модному изможденные маски дам, следующих по положению; и наконец, поймал взглядом вдалеке, среди букетов орхидей, мисс Хикс.

По контрасту с другими, подумалось ему, она выглядит удивительно благородно. Крупные мрачные черты делали ее похожей на старый памятник на улице перед Палас-отелями; и он дивился той непостижимой закономерности, которая извлекла это архаичное лицо из Апекс-Сити и добавила старейшему обществу Европы такой чужеродной современности.

Лэнсинг понял, что адъютант, который сидел рядом, тоже смотрит на мисс Хикс. Лицо его было серьезным, даже задумчивым; но, встретившись взглядом с Лэнсингом, тот вновь натянул официальную улыбку.

— Любовался дочерью нашей хозяйки. Отсутствие на ней драгоценностей это… мм… блестящая идея, — заметил он доверительным тоном, от которого Лэнсинг пришел в ужас.

— О, мисс Хикс полна блестящих идей, — коротко отреагировал он, и адъютант кивнул с восхищенным видом, словно блестящие идеи были вещью более редкой, нежели жемчуг, как, бесспорно, и было в его окружении.

— Уверен, она всегда на высоте, в любой ситуации, — ответил он, затем с обычной непринужденностью переменил тему.

После обеда, стоя с Ником в проеме окна в гостиной, адъютант удивил его, вернувшись к этой теме и на сей раз не считая, что нужно вернуть и улыбку. Его лицо оставалось серьезным, хотя манеры были намеренно непринужденными.

— За обедом я восхищался неизменно присущим мисс Хикс чувством адекватности. Это должно позволить ее друзьям предвидеть почти любое ее будущее, сколь бы великолепным оно ни было.

Лэнсинг помедлил, сдерживая раздражение. Ему, безусловно, хотелось знать, что у его собеседника на уме.

— Что вы имеете в виду под «великолепным»? — спросил он, улыбаясь с легким изумлением.

— Как бы это сказать… равным ее удивительной способности блистать в обществе.

Продолжая улыбаться, Лэнсинг сказал:

— Вопрос, думаю, в том, равна ли эта способность блистать ее стремлению к этому.

Адъютант внимательно посмотрел на него:

— Вы имеете в виду, что она не честолюбива?

— Напротив; уверен, безмерно честолюбива.

— Безмерно? — Адъютант, казалось, пытался оценить услышанное. — Но, безусловно, ее честолюбие не простирается дальше… дальше того, что мы можем предложить.

Его глаза договорили фразу, и теперь настал черед Лэнсинга внимательно посмотреть на собеседника. Адъютант выдержал его взгляд. «Да», — мгновенно закончили его глаза, тогда как губы проронили:

— Княгиня-мать просто восхищается ею.

Но тут взмах веера мисс Хикс заставил их торопливо покинуть место у окна.

— Профессор Дарчивио обещал объяснить нам разницу между персидскими, эпохи Сассанидов, и византийскими мотивами в искусстве времен Каролингов; но управляющий сообщил, что из Парижа прибыли два креольских танцора, и ее светлость желает пойти в танцевальный зал и взглянуть на них… Она уверена, что профессор поймет…

— И конечно, присоединится к нам, — уверенно добавил принц.

После короткой беседы у окна «Нуво-люкс» у Лэнсинга пелена спала с глаз. Один быстрый взгляд адъютанта залил светом бесчисленные темные уголки памяти: то, что ему доводилось слышать, намеки, на которые он не обращал внимания, улыбки, инсинуации, любезности, слухи о невозможности для принца создать семью, предположения о настоятельной необходимости пополнить сокровищницу Тевтобургов…

Мисс Хикс волей-неволей пришлось сопровождать родителей и высокородных гостей в танцевальный зал; но так как она не танцевала, а наблюдать за танцующими ей было неинтересно, она стояла в стороне от остальных, увлеченно беседуя об археологии с озадаченным, но улыбающимся ученым мужем, который должен был просветить собрание относительно различий между сассанидским и византийским орнаментами.

Лэнсинг тоже не присоединился ко всем, а выбрал место, откуда можно было наблюдать за девушкой: теперь он смотрел на нее по-другому, а прежде она представлялась ему средоточием всех этих расходящихся нитей интриг. Да, она решительно становится все привлекательней; а может, она научилась выгодно подчеркивать крупные черты своего лица, вместо того чтобы их маскировать. Когда она, рассеянно глядя на танцующих, поправила удлиненные очки, он поразился крупной красоте ее руки и небрежной уверенности жеста. В Корал Хикс не было ни нервности, ни суеты; и его не удивило, что княгиня-мать, судя по всему, разглядела ее возможности.

Ник Лэнсинг всю эту ночь сидел и размышлял о своем будущем. Он достаточно знал общество, в которое сносило Хиксов, чтобы предположить: пройдет очень немного времени, и намек адъютанта вновь повторится в форме прямого предложения. Возможно, самому же Лэнсингу — как единственному человеку в окружении Хиксов, с которым возможно откровенно поговорить, — доверят участвовать в следующей стадии переговоров: его попросят, как выразился адъютант, «прощупать почву». Это явно была часть государственной политики Тевтобургов — предложить мисс Хикс, вместе с рукой их монарха, благоприятную возможность пополнить казну княжества.

Как поступит девушка? Лэнсинг не мог этого предположить, и все же он смутно чувствовал, что ее реакция будет в огромной степени связана с его собственной. А как отреагирует сам, он знал не лучше, чем в ту ночь, четыре месяца назад, когда выбежал из комнаты жены в Венеции, чтобы сесть на генуэзский полночный скорый.

Все его прошлое — и прежде всего стремление, которым он когда-то гордился, жить настоящим моментом и пользоваться любым предоставляющимся шансом — теперь мешало ему действовать. Он начал понимать, что никогда, даже будучи в теснейших отношениях с жизнью, не заглядывал дальше сиюминутного удовольствия. Он считал, что это прекрасно — уметь в полной мере наслаждаться моментом, а не пренебрегать им в погоне за чем-то бóльшим или иным, на манер людей чересчур щепетильных или лишенных воображения, которые для него всегда были одинаковы и равно достойны сожаления. Лишь тогда, когда он связал свою жизнь с жизнью Сюзи, начал он чувствовать, что будущее существует, и ему страстно захотелось, чтобы оно было надежным, определенным, отвечало его желаниям и целям; лишь тогда он почувствовал, по неощутимой перемене, что будущее стало его реальным настоящим, моментом, которым он живет.

Сейчас настоящий момент разлетелся вдребезги, а сил восстанавливать его не хватало. Он никогда прежде не думал о том, чтобы собрать осколки: он чувствовал себя как человек, чей дом разрушило землетрясение и который в отсутствие мастеров впервые вынужден орудовать кельмой и носить кирпичи. Он просто не знал, как это делается.

Он понял, что одной силы воли тут недостаточно. Восстанавливать надо понемногу и старательно, последовательными легкими усилиями сводить определенные вещи, храбро встречать ежедневные трудности, вместо того чтобы ловко уклоняться от них или перекладывать на других. Строительство того, что называется характером, — процесс столь же медленный и тяжелый, как возведение египетских пирамид; и сам он, как те ужасные сооружения, по большей части годится для того, чтобы разместить в нем своих потомков после того, как они тоже обратятся в прах. Тем не менее инстинкт пирамиды — это то, что создало мир, создало человека и сохранило его мимолетные радости, как выцветающие фрески на несокрушимых стенах…

XXI

По дороге в гостиницу с обеда в «Нуво-люкс» события разворачивались в предвиденной Сюзи последовательности.

Она пообещала Стреффорду проконсультироваться у юриста относительно развода, и он поцеловал ее; дать обещание оказалось легче, чем она ожидала, и выдержать поцелуй — не очень трудно.

Она ехала на обед, дрожа от обиды после того, как узнала, что ее муж все еще с Хиксами. Хотя, в сущности, она и так была уверена в этом, фактическое подтверждение потрясло ее, и в первый раз ей открылась пропасть между «бояться» и «знать». Неудивительно, что он не написал ей, — современный муж не обязан этого делать: предоставь все времени и газетам — и о твоих намерениях станет известно. Сюзи могла представить, как Ник говорит себе (так он иногда говорил, когда она напоминала ему о неотвеченном письме): «Но есть много способов ответить на письмо — и, как ни странно, писать — это не мой способ».

Что ж… он ответил по-своему, и она получила ответ. Она отложила газету, и в этот миг у нее потемнело в глазах, она будто вновь погрузилась в беспредельные мучения той ужасной бессонной ночи в палаццо Вандерлинов. Но она уже устала от мучений: ее хрупкое тело и нервы отвергали их. Волна схлынула, и Сюзи чувствовала, как неудержимо борется, выплывая к свету, жизни и молодости. Он отказался от нее! Что ж, она постарается отказаться от него! Все старые испытанные средства в ее распоряжении: яркая помада для бледных губ, атропин — для мутных глаз, новое платье на кровати, мысли о Стреффорде и его гостях, ожидающих ее, и о заключениях, которые сделают обедающие в «Нуво-люкс», увидев их вместе. Слава богу, никто не скажет: «Бедняжка Сюзи — слыхали, Ник бросил ее?» Нет, они скажут: «Бедняга Ник! Думаю, ей жаль было бросать его, но Олтрингем безумно хочет жениться на ней, и что она могла поделать?»

И снова события развивались так, как она предвидела. Видя ее за столиком лорда Олтрингема с Эскотами и вдовствующей герцогиней, любопытные свидетели не могли расценить этот обед иначе, как подтверждение слуха о ее предстоящем замужестве. Как сказала Элли, нынче люди объявляют о своей «помолвке», не дожидаясь, пока закончится утомительный бракоразводный процесс. Элли собственной персоной, в жемчугах и горностае, прошествовала позже с Алджи Бокхаймером, следовавшим по пятам, и, нарочито усевшись с ним тет-а-тет, кивнула Сюзи с симпатией. У всех в глазах светилось одобрение, все будто говорили: как блестяще Сюзи Лэнсинг провернула дело! Когда по завершении обеда вся компания направилась из ресторана в зал, она чувствовала в улыбках и рукопожатиях толпы едва уловимые поздравления; и Вайолет Мелроуз, сидевшая в уголке с Фалмером, поманила ее бледной рукой в нефритовом браслете, чтобы ласково прошептать: «Ты очень умно сделала, дорогая, что не надела никаких драгоценностей».

В глазах всех женщин она видела отраженный блеск драгоценностей, которые могла бы надеть, когда захочет: будто их сверкание достигало ее из далекого банка, где они лежали за семью печатями в сейфе Олтрингема. Какой дурой она была, подумав, что Стреффорд поверит, будто она равнодушна к ним!

Супруга посла, бесцветная чопорная особа, вела себя несколько менее приветливо, чем хотелось бы, но ничего удивительного: их дочь леди Джоан — хорошенькая девушка, опасно хорошенькая, чтобы с ней не считаться; наверное, все в зале понимали это. И вдовствующая герцогиня очаровательна, ну вылитый Стреффорд, только в парике и фальшивых жемчугах (таких же фальшивых, как ее зубы, не сомневалась Сюзи); сердечность ее была столь демонстративна, что будущей невесте было трудней объяснить ее, чем холодность леди Эскот, пока она не услышала, когда они проходили в зал, как старая леди прошипела своему племяннику: «Стрефф, дорогой, когда найдется свободная минутка и сможешь заглянуть в мой жалкий пансион, ты, я знаю, сумеешь объяснить в двух словах, что надо сделать, чтобы успокоить моих ужасных ростовщиков… И приводи свою изысканную американку, хорошо?.. Нет, Джоан Сенешаль слишком уж куколка, на мой вкус… Скучна…»

Да, этот сладкий привкус вновь остался на ее губах. Несколько дней спустя она начала удивляться, как мысль о ласках Стреффорда могла так ее тревожить. Конечно, он не был щедр на них; но когда он прикасался к ней, даже во время поцелуя, это уже, казалось, не имеет значения. За первой чуть ли не истерикой последовала милосердная почти бесчувственность.

То же, несомненно, будет и в отношении всего остального в ее новой жизни. Если это не вызовет никакой острой реакции, страдания или наслаждения, само отсутствие чувства принесет покой. А между тем она испытывала то, что, как начала подозревать, было максимальным блаженством для большинства женщин ее круга: дни, заполненные встречами, приятное возбуждение толп модниц, удовольствие схватить драгоценность или безделушку, или новый фасон под носом у лучшей подруги, или быть приглашенной на некий закрытый просмотр или эксклюзивное представление, куда не смогла попасть лучшая подруга. Теперь не существовало ничего, что она не могла бы купить, ни одного места, куда она не могла бы пойти: оставалось только выбирать и торжествовать. И на какое-то время все эти пустяковые волнения дали ей иллюзию радости жизни.

Стреффорд, как она ожидала, отложил свое возвращение в Англию, и они уже почти три недели жили вместе, фактически открыто подтвердив свои новые отношения. В конце концов ей это понравилось, самое легкое было просто находиться со Стреффордом — обратиться к старой испытанной дружбе, чтобы сгладить ощущение необычности. Но хотя она так быстро привыкла к его ласкам, сам он оставался странно чуждым: временами она отнюдь не была уверена, что говорит с прежним Стреффордом. Дело было не в том, что его взгляды изменились, а в том, что его теперь занимали и увлекали новые вещи. Он находил почти детское удовольствие в самых незначительных сторонах своего высокого положения; и хотя по-прежнему смеялся как над своими привилегиями, так и обязанностями, это был ревнивый смех.

Например, ему было бесконечно забавно, что люди, прежде осуждавшие его, теперь заискивали перед ним, что теперь он собирал за одним столом персон, которым приходилось скрывать досаду, когда их приглашали вместе с другими персонами, боясь, что их вовсе не пригласят. Его равно веселило капризное благоволение нудных и невзрачных женщин, притом что блестящие и доступные дамы только и ждали, чтобы он обратил на них внимание. Он, например, был в восторге, когда пригласил герцогиню и Вайолет Мелроуз на обед с олтрингемским викарием, который оказался в Париже проездом по пути в Швейцарию на месячный отпуск, и наблюдал за лицом жены викария, когда герцогиня рассказывала о своих последних трудностях с букмекерами и ростовщиками, а Вайолет объявляла, что все, когда-то считавшееся принадлежащим исключительно Респектабельности и Скуке, по праву принадлежит Любви и Гению.

Сюзи вынуждена была признать, что ее собственные развлечения вряд ли были высшего порядка, но, с другой стороны, она терпела их за неимением лучшего, тогда как Стреффорд, который мог позволить себе развлекаться как хотел, был полностью удовлетворен подобными триумфами.

Несмотря на всю свою славу и возможности, Стреффорд отчего-то словно бы дал усадку. Прежний Стреффорд был, несомненно, крупной личностью, и она спрашивала себя: неужели материальное благополучие всегда является началом окостенения? Стреффорд был намного забавней в те времена, когда ему приходилось изворачиваться, чтобы раздобыть средства к существованию. Теперь же порой, когда он пытался говорить о политике или с апломбом рассуждал о каких-то вопросах, представлявших общественный интерес, ее поражала его ограниченность. Прежде, не имея твердого мнения в чем-то, он обычно выходил из положения с помощью беззаботной шутки или непринужденной иронии; теперь он был по-настоящему нуден, временами почти высокопарен. И она только сейчас заметила, что он не всегда хорошо слышит, когда одновременно говорят несколько человек или в театре; и у него появилась привычка повторять: «Не пойму, имярек говорит неразборчиво? Или я начинаю глохнуть?»; это действовало ей на нервы, наводя на мысль о соответствующей умственной немощи.

Впрочем, подобные мысли не все время ее беспокоили. Жизнь текла лениво, что было естественным для нее, как и для него; никогда течение ее не было быстрым, волны бурными. И в отношениях с ней он был неизменно тактичен и предупредителен. Она видела, что он до сих пор помнит тот испуганный обмен взглядами после их первого поцелуя; и чувства, что в нем бьет струйка тайного родника воображения, иногда бывало достаточно, чтобы утолить ее жажду.

Она всегда чисто по-мужски держала слово и, пообещав Стреффорду начать бракоразводный процесс, тотчас взялась за дело. Неожиданное внутреннее сопротивление помешало ей обратиться за советом к подругам вроде Элли Вандерлин, которая, как она знала, сама была с головой погружена в переговоры по такому же поводу, и все, что она могла придумать, — это обратиться за консультацией к молодому адвокату-американцу, практиковавшему в Париже, чувствуя, что с ним ей будет легче говорить, поскольку он не из Нью-Йорка и вряд ли знает ее историю.

Она была настолько невеждой в том, как осуществляются подобные дела, что была удивлена и успокоилась, когда он задал несколько вопросов интимного характера; но было шоком узнать, что просто по причине измены или несовместимости развестись нельзя ни в Нью-Йорке, ни в Париже.

— Я думала, в наше время… если люди предпочитают жить отдельно… это всегда можно устроить, — пробормотала она, удивляясь собственному неведению после стольких разрывов супружеских отношений, происшедших при ее содействии.

Молодой адвокат улыбнулся и слегка покраснел. Очаровательная клиентка явно пугала его своей привлекательностью и еще больше — неопытностью.

— Вообще-то, можно, — признал он, — особенно если… как я думаю, случай… ваш муж в равной степени жаждет…

— О, конечно жаждет! — воскликнула она, неожиданно почувствовав унижение оттого, что приходится согласиться с этим.

— Что ж, тогда… могу я дать вам совет? Лучший способ ускорить дело — написать ему.

Она слегка поморщилась. Ей никогда не приходило в голову, что адвокаты не уладят дело без ее участия.

— Написать ему… но о чем?

— Ну, выразить ваше желание… получить свободу… Остальное, полагаю, — сказал молодой адвокат, — можно предоставить мистеру Лэнсингу.

Она не знала точно, что он имеет в виду, и была слишком смущена предложением связаться с Ником, чтобы подумать о чем-то еще. Как она напишет ему такое письмо? И все же как признаться адвокату, что у нее недостанет смелости на это? Он, конечно, скажет ей идти домой и помириться с мужем. Она была в растерянности.

— Не будет ли лучше, — предложила она, — если он получит письмо из вашей конторы?

Он вежливо возразил:

— Вообще говоря, нет. Если, как я думаю, возникнет необходимость полюбовного соглашения… чтобы иметь формальное доказательство, в предвидении собеседования, разумнее, на мой взгляд, иметь несколько слов, написанных вашей рукой.

— Собеседование? Это необходимо?

Ей было стыдно показывать свое смятение этому тактично улыбавшемуся молодому человеку, который удивлялся ее непониманию; но она не могла совладать со своим голосом.

— Пожалуйста, напишите ему вы… я не могу! И я не могу видеть его! Прошу, не могли бы вы сделать это для меня? — умоляла она.

Теперь она видела, что представляла себе развод наподобие похода — или отправки слуг — в магазин за чем-то конкретным и небольшим, за что можно заплатить деньгами Стреффорда и что доставят на дом. Какой дурой должен считать ее адвокат! Она встала с холодным видом:

— Мой муж и я не желаем больше видеть друг друга… Уверена, это было бы бесполезно… и тяжело.

— Вам лучше судить, конечно. Но во всяком случае письмо от вас, дружеское письмо, было бы разумным поступком… учитывая очевидное отсутствие доказательств…

— Очень хорошо, тогда я напишу, — согласилась она и поспешила прочь, едва слыша вдогонку наставление сделать копию письма.

Вечером она села за письмо. Она могла бы отказаться от этого в последний момент, если бы в театре к ней в ложу не зашел малыш Брекенридж. Он только что вернулся из Рима, где обедал с Хиксами («Отличное зрелище — они времени зря не теряют — ты бы их не узнала!»), и встретил там Лэнсинга, который, по его словам, намерен жениться на Корал, «как только все уладится».

— Ты была совершенно права, не так ли, Сюзи, — хихикнул он, — той ночью в Венеции прошлым летом, когда все мы думали, что ты шутишь насчет их помолвки? Жаль, ты не дала тогда нагрянуть к Хиксам и послала Стреффа вернуть нас в тот самый момент, как мы уже готовы были вломиться к ним! Помнишь?

Он весело выпалил: «Стреффа», как в старые времена, но при этом неуверенно покосившись на хозяина, и лорд Олтрингем, склонившись к Сюзи, сказал холодно:

— Брекенридж говорил обо мне? Я не уловил, что он сказал. То ли он говорит неразборчиво, то ли я глохну, не пойму?

После этого было сравнительно легко, когда Стреффорд высадил ее у гостиницы, подняться к себе и сесть за письмо. Она быстро написала число и свой адрес, затем задумалась; но тут же вспомнила хохоток Брекенриджа, и слова потоком хлынули из нее.

«Ник, дорогой, был июль, когда ты покинул Венецию, и я не получала от тебя никакого известия, кроме записки, где ты говорил, что уехал на несколько дней и что скоро снова напишешь мне.

Но так и не написал, и прошло уже пять месяцев, как ты покинул меня. Это означает, думаю, что ты хочешь вернуть себе свободу и возвратить мне мою. Не было бы в таком случае добрее прямо сказать об этом? Хуже нет, чем жить в таком положении, как мы сейчас. Не знаю, как сказать, но, поскольку ты, видимо, не желаешь писать мне, может, предпочтешь послать ответ мистеру Фредерику Спиэрмену, здешнему американскому адвокату. Его адрес: бульвар Османа, 100. Надеюсь…»

Она прервалась на последнем слове. Надежда? На что она надеется, на него или на себя? Пожелание ему благополучия будет похоже на насмешку… и пусть уж лучше письмо будет горьким, чем бесчувственным. Главное, закончить его. Переписывать даже эти несколько строк было бы мучением. Так что она оставила «надеюсь» и просто добавила: «в недолгом времени услышать, что ты решил».

Она перечитала написанное и содрогнулась. Ни слова о прошлом — ни единого намека на волшебное единство их жизней, когда один был в другом, как цветок в оболочке листа! Но разве место подобным воспоминаниям в таком письме? Она чувствовала, что хочет спрятать того, другого Ника в своей груди, а с ним и другую Сюзи — Сюзи, какой он когда-то ее себе представлял… Как далеки они оба были от теперешней ситуации!

С письмом покончено; она смотрела на запечатанный конверт, пока его присутствие в комнате не стало невыносимым, и она поняла, что должна или порвать его, или немедленно отправить. Она спустилась в вестибюль спящей гостиницы и сунула деньги ночному портье, чтобы тот отнес конверт на ближайшую почту, хотя тот сопротивлялся, ссылаясь на то, что в столь поздний час спешить нет смысла. «Не желаю держать его у себя», — упорствовала Сюзи и упрямо стояла у конторки, как была в халате, пока портье не исполнил поручение.

Она вернулась в свой номер и, увидев беспорядок на письменном столе, вспомнила о совете адвоката сделать копию письма. Копия должна была храниться в папке с другими документами по делу «Лэнсинг против Лэнсинга»! Она расхохоталась. Что за люди эти законники! Неужели он не понял, просто посмотрев ей в глаза и услышав ее голос, что она никогда, пока живет на свете, не забудет ни слова этого письма, — что каждую ночь будет лежать, как лежала сегодня, часами глядя в темноту широко открытыми глазами, а в мозгу голос будет монотонно повторять: «Ник, дорогой, был июль, когда ты покинул меня…» — и так далее, слово за словом, до последнего фатального слога?

XXII

Стреффорд уезжал в Англию.

Удостоверясь, что Сюзи предприняла первые шаги к обретению свободы, он стал открыто относиться к ней как к обрученной невесте и больше не видел причины держать это в тайне. Она понимала его нетерпеливое желание определиться с их планами; это защитило бы его от опасности положения выгодного жениха и заставило людей прекратить, по его выражению, совать нос в его дела. Теперь, когда впечатление новизны для него стерлось, к нему вернулась природная леность, и ничто так не ужасало его, как необходимость остерегаться бесчисленных планов, постоянно предлагаемых ему доброжелателями. Сюзи иногда нравилось, что он женится на ней потому, что это значило идти по пути наименьшего сопротивления.

— Жениться на мне — самый легкий способ не жениться на всех остальных! — рассмеялась она однажды, когда он стоял перед ней в тихой аллее Булонского леса, настаивая на соглашении о различных предварительных условиях. — Думаю, я для тебя единственная защита.

Странный огонек вспыхнул в глубине его глаз, и она тут же предположила, что он думает: «А я для тебя не то же самое?»

Она изменилась в лице, а он ответил, тоже рассмеявшись:

— Так оно и есть, слава богу!

Она подумала и спросила:

— Но пока… как ты собираешься защищаться еще год?

— Ты должна будешь позаботиться об этом, снять маленький домик в Лондоне. Придется, знаешь ли, присматривать за мной.

У нее готово было сорваться с языка: «Если это все, что тебя заботит!..» Но именно того она и хотела — позаботиться, насколько возможно, чтобы у них не было таких разговоров, таких мыслей. Она не могла спросить, насколько много значит для него, чтобы не быть в свою очередь спрошенной о том же, а это было бы ужасно. По правде сказать, хотя Стреффорд не демонстрировал страстную влюбленность — может, из тактичности, может, темперамент был не тот, может, просто в силу давнишней привычки преуменьшать и препарировать каждое чувство и каждое убеждение, — она все же знала, что небезразлична ему, насколько вообще кто-нибудь мог быть ему небезразличен. Если в чувстве немалую роль играет элемент привычки, если она нравится ему прежде всего потому, что он привык к ней, знает ее взгляды, ее слабости, потребности, знает, что с ней ему никогда не придется скучать и почти наверняка будет интересно, — что ж, такие вещи, хотя они и не из самых воспламеняющих, способны прекрасно подогревать его чувство. Она познала тропики, и теперь ей хотелось более умеренного климата; но мысль о том, что придется целый год нежно раздувать в нем пламя, вызвала в ней невыразимую тоску. Однако все это она как раз не могла высказать. Долгий испытательный период, в течение которого, как она знала, нужно будет развлекать его, охранять, удерживать, не подпускать к нему других женщин, был необходимой частью их ситуации. Она была уверена, что, как сказал малыш Брекенридж, сможет «блестяще с этим справиться»; но ей не хотелось об этом думать. Она предпочла бы уехать — не важно куда — и не видеть Стреффорда, пока они не поженятся. Но она не осмеливалась сказать ему и это.

— Маленький домик в Лондоне? — удивленно переспросила она.

— Ну, я думаю, у тебя должна быть какая-то крыша над головой.

— Я тоже так думаю.

Он подсел к ней:

— Если я тебе нравлюсь достаточно для того, чтобы ты когда-нибудь поселилась в Олтрингеме, не позволишь ли обеспечить тебя небольшим и более подобающим жильем уже сейчас?

Она все еще колебалась, зная, что альтернатива — это жизнь у Урсулы Джиллоу, Вайолет Мелроуз или у какой-то еще из богатых подруг, любая из которых с готовностью оказала бы щедрое гостеприимство будущей леди Олтрингем. Подобное обстоятельство со временем будет не менее унизительно для ее гордости и не менее пагубно для ее чувства независимости, чем олтрингемовская «крыша над головой». Но она медлила с согласием.

— В декабре я еду в Лондон, поживу там какое-то время у разных людей — потом можем что-то поискать.

— Хорошо, как желаешь. — Он явно счел ее колебания нелепыми, но был слишком доволен, что она занялась разводом, чтобы его разочаровал ее ответ.

— А теперь послушай меня, дорогая, могу я подарить тебе кольцо?

— Кольцо? — Она вспыхнула. — Какой смысл, Стрефф, дорогой? При всех этих драгоценностях, хранящихся в сейфе в Лондоне…

— О, боюсь, ты сочтешь их старомодными. И черт побери, почему мне не подарить тебе что-нибудь новое? Я встретил вчера Элли и Бокхаймера на Рю де ла Пэ — они выбирали сапфиры. Ты что больше любишь, сапфиры или изумруды? Или просто бриллиант? Я видел один — колоссальный… И хотел бы, чтобы он был твой.

Элли и Бокхаймер! Как она ненавидела, когда эти имена звучали вместе! Их случай всегда казался ей карикатурой на ее собственный, и она чувствовала безрассудную обиду на Элли за то, что та выбрала тот же сезон для своих матримониальных маневров.

— Не желаю, чтобы ты говорил о них, Стрефф… так, будто они как мы! Я с трудом могу находиться в одном помещении с Элли Вандерлин.

— Почему? Что стряслось? Хочешь сказать, оттого, что она бросила Клариссу?

— Не только… Ты не знаешь… я не могу рассказать тебе… — Она содрогнулась, вспомнив, и беспокойно поднялась со скамьи, на которой они сидели.

Стреффорд беззаботно пожал плечами:

— Ну, моя дорогая, ты вряд ли можешь ожидать этого от меня, ведь, в конце концов, Элли я обязан счастью быть так долго наедине с тобой в Венеции. Если бы она и Алджи не продлили свой медовый месяц на вилле…

Он внезапно замолчал и посмотрел на Сюзи. Она сознавала, что кровь отхлынула от ее лица. Чувствовала, как кровь покидает ее сердце, вытекает из нее, словно все артерии лопнули, и вот уж будто в ней не осталось жизни, а только невыносимая боль.

— Элли… на твоей вилле? Что ты имеешь в виду… Элли и Бокхаймер, они…

Стреффорд по-прежнему пристально смотрел на нее:

— Ты хочешь сказать, что не знала об этом?

— Это они приехали после нас с Ником?.. — не отступала она.

— Ты же не думаешь, что, будь иначе, я выгнал бы вас? Эта скотина Бокхаймер просто осыпал меня золотом. Ах да, что еще хорошо: мне больше никогда не придется сдавать виллу! Я очень люблю сам это местечко, и, полагаю, мы иногда можем ездить туда на день или два… Сюзи, да что с тобой?

Она тоже пристально посмотрела на него, но — ничего не видя. Все плыло и плясало перед ее глазами.

— Значит, она была там, когда я отсылала за нее все те письма?..

— Письма… какие письма? Отчего у тебя такой расстроенный взгляд?

Она о чем-то напряженно думала, словно не слыша его.

— Она и Алджи Бокхаймер прибыли туда в тот самый день, когда Ник и я уехали?

— Полагаю, да. Я думал, она рассказала тебе. Элли вечно всем все рассказывает.

— Она бы рассказала, полагаю… да я не позволила.

— Ну, моя дорогая, вряд ли это моя вина, не так ли? Хотя, право, не понимаю…

Но Сюзи, по-прежнему ничего не видя, кроме бешеной пляски искр перед глазами, и словно не слыша его, продолжала спрашивать:

— Так это было их авто, на котором мы отправились в Милан! Алджи Бокхаймера авто!

Она не знала почему, но это обстоятельство казалось ей самым унизительным во всей этой отвратительной истории. Она помнила нежелание Ника воспользоваться авто… помнила его взгляд, когда она похвасталась, что «устроила» это. К горлу поднялась тошнота.

Стреффорд расхохотался:

— Ты что… воспользовалась их авто? И не знала, чье оно?

— Откуда я могла знать? Я уговорила шофера… за небольшую мзду… Чтобы сэкономить на плате за поезд до Милана… за лишний багаж в Италии безбожно дерут…

— Ах, Сюзи, Сюзи! Молодец! Могу себе представить…

— Какой ужас… какой ужас! — стонала она.

— Ужас? В чем ужас?

— Ты не понимаешь… не чувствуешь… — порывисто начала она, но потом замолчала.

Ну как объяснить ему, что возмутило ее не столько то, что, едва она и Ник съехали, он отдал виллу той паре, — хотя представить их в прелестном тайном домике и под соснами на веранде было все равно, что замарать мерзкой липкой грязью их счастливое время? Нет, не это больше всего вызывало в ней отвращение, а то, что Стреффорд, живя в роскоши дома Нельсона Вандерлина, тайно потворствовал любовным похождениям Элли Вандерлин и дал той с Алджи — за хорошую плату — приют на собственной вилле. Упрек готов был сорваться с ее губ — но она вспомнила о собственной роли в отвратительной истории, о невозможности признаться в этом Стреффорду и рассказать ему, что Ник оставил ее по той же самой причине. Она не боялась, если это откроется, уронить себя в глазах Стреффорда: моральные проблемы его не волновали, он лишь рассмеется над ее признанием и с презрением выскажется о Нике в роли нового моралиста. Но вот этого она как раз и не вынесет: что всякий усомнится в искренности принципов Ника или узнает, насколько она недотягивает до них.

Она продолжала молчать, и Стреффорд, выждав минуту, мягко усадил ее рядом:

— Сюзи, клянусь, не понимаю, куда ты клонишь. Ты на меня злишься — или на себя? О чем речь? Тебе противно, что я сдал виллу паре, которая не в браке! Но, черт подери, такие больше всего и платят, а я должен был как-то зарабатывать на жизнь! Новобрачные попадаются не каждый день…

Она подняла глаза на его крайне озадаченное лицо. Бедный Стрефф! Нет, не на него она злится. Да и за что? Даже это его опрометчивое саморазоблачение не сказало ей о нем чего-то, что она бы не знала. Просто ей лишний раз открылся настоящий образ мысли людей, среди которых жили он и она, и стало ясно, что, несмотря на всю кажущуюся разницу, он чувствовал как они, судил, как судят они, и, как они, слеп, — и то же ожидает ее, если она снова станет одной из них. Что пользы в том, что благодаря судьбе ты будешь выше подобной изворотливости и компромиссов, если в сердце ты оправдываешь их? А ей придется оправдывать — придется принять общий тон, стать нечувствительной, как все эти люди, и изумляться собственному бунту, как сейчас откровенно изумился Стреффорд. Она чувствовала себя так, словно того гляди потеряет новообретенное сокровище — сокровище, драгоценное только для нее, но рядом с которым все, что он предлагал ей, — ничто, триумф оскорбленной гордости — ничто, безопасное будущее — ничто.

— Что стряслось, Сюзи? — спросил он с той же озадаченной нежностью.

Ах, это одиночество, неизбежное, поскольку ей никогда не добиться от него понимания! Она чувствовала себя очень одинокой, когда огненный меч негодования Ника изгнал ее из их рая; но в страдании было хотя бы жестокое блаженство. Ник не открыл ей глаза на новые истины, но вновь пробудил в ней то, что оставалось в подсознании все эти годы копящегося безразличия. И вновь разбуженное чувство с тех пор уже не покидало ее и как-то ограждало от полного одиночества, потому что это была тайна, которая связывала ее с Ником, подарок ей от него, который он не мог забрать, уходя. Это было, неожиданно почувствовала она, как если бы он оставил ей ребенка.

— Дорогая, — сказал Стреффорд, бросив обреченный взгляд на свои часы, — знаешь, мы сегодня обедаем в посольстве…

В посольстве? Она рассеянно посмотрела на него: потом вспомнила. Да, сегодня вечером они обедают у Эскотов, с кузеном Стреффорда, с герцогом Дюнским и его женой, импозантной и безупречной молодой герцогиней; старой азартной картежницей вдовствующей герцогиней, которую из Англии приехали навестить сын и невестка; и другими гостями, французами и англичанами, титулом и положением достойными Дюнсов. Сюзи знала, что приглашение на такой обед могло означать лишь одно: явное признание ее как будущей жены Олтрингема. Она была «той американочкой», которую требовалось теперь приглашать с ним вместе, даже в официальных случаях. Семья приняла ее; посольство могло лишь последовать примеру семьи.

— Уже поздно, дорогая; и мне еще надо кое с кем увидеться по делу, — терпеливо напомнил ей Стреффорд.

— Ох, Стрефф… я не могу, не могу! — Слова рвались из нее помимо ее воли. — Не могу пойти с тобой… не могу пойти в посольство. Так больше не может продолжаться… — Она подняла глаза на него, отчаянно моля. — Пойми меня… пожалуйста, пойми! — стенала она, зная о полной невозможности того, о чем просит.

Лицо Стреффорда постепенно бледнело и суровело. Из землистого оно стало серым, на переносице и вокруг безвольного улыбчивого рта появились морщины упрямства.

— Понять? Что ты хочешь, чтобы я понял? — Он засмеялся. — Что ты уже пытаешься дать мне отставку?

Она вся сжалась, услышав презрительное «уже», но тут же вспомнила, что это единственное, что он мог сказать, именно потому, что не способен понять: она отдаляется от него.

— Если бы я знала, как объяснить тебе!

— Не столь важно «как». Ты это пытаешься сказать?

Она уронила голову и увидела палые листья, кружащиеся над дорожкой у ее ног, поднятые внезапным порывом зимнего ветра.

— Причина… — продолжал он, прочистив горло вымученным смешком, — причина для меня не так важна, как сам факт.

Она молчала, мучась его болью. Но тем не менее, подумала она, он не забыл об обеде в посольстве. Эта мысль придала ей мужества продолжать:

— Это бесполезно, Стрефф. Я совершенно не тот человек, который сделает тебя счастливым.

— Ох, пожалуйста, предоставь мне это решать, ладно?

— Нет, не могу. Потому что тоже буду несчастна.

Он отмахнулся от мчащихся листьев.

— Тебе потребовалось довольно много времени, чтобы выяснить это.

Она видела, что недавно родившееся чувство собственной важности заставляет его страдать даже больше, чем уязвленная любовь, и это снова придало ей мужества.

— Если я долго думала, так тем более имею основание не раздумывать дольше. Если бы я совершила ошибку, то пострадал бы от этого ты.

— Спасибо за исключительную заботу, — сказал он.

Она беспомощно посмотрела на него, пронизанная чувством обоюдной их недоступности. Затем вспомнила, что и Ник во время их последнего разговора казался недоступным, и спросила себя, неизбежно ли человеческие души становятся непроницаемы, когда пытаются пробиться друг к другу. Ей хотелось это сказать Стреффу — но он и этого не поймет. Ее снова захлестнуло одиночество, и она безрезультатно искала слово, которое дойдет до Стреффа.

— Ты мне позволишь одной вернуться домой? — попросила она его.

— Одной?

Она кивнула:

— До завтра… до завтра…

Он героически попытался улыбнуться:

— К черту завтра! Что бы там ни было, это не помешает мне проводить тебя домой. — Он оглянулся на такси, ожидавшее их в конце пустынной подъездной дорожки.

— Нет, пожалуйста. Ты торопишься: поезжай. Я очень хочу пройтись одна… побродить по улицам, когда фонари начнут гаснуть…

Он положил ладонь на ее руку:

— Послушай, дорогая, ты не больна?

— Нет, не больна. Но ты можешь сказать, что я приболела, вечером в посольстве.

Он выпустил ее руку и отступил назад, холодно ответил: «Очень хорошо», и она поняла по его тону, что в этот момент он почти ненавидит ее. Она развернулась и торопливо зашагала по пустынной улице, прочь от него, зная, что он неподвижно стоит, глядя ей вслед, уязвленный, униженный, ничего не понимающий. В этом не было ни ее вины, ни его…

XXIII

Она летела к улице, освещенной фонарями, и ветер свободы холодил ей лицо.

Освободившаяся от гнетущего груза притворства последних месяцев, она снова была собой, Никовой Сюзи и больше ничьей. Она летела, глядя блестящими озадаченными глазами на величественные фасады квартала Ля-Мюетт, уходящие вдаль голые деревья, сверкание загорающихся витрин, предлагающих всяческие вещи, которые она теперь никогда не сможет купить…

Она задержалась у витрины модистки и сказала себе: «Почему бы не зарабатывать себе на жизнь, мастеря шляпки?» Стайка девушек работниц высыпала из дверей мастерской и разбежалась кто на трамвай, кто на омнибус; и она с неожиданно пробудившимся интересом глядела на их утомленные и говорящие о независимости лица. «Почему бы и мне не зарабатывать на жизнь, как они?» — подумала она. Чуть дальше ей повстречалась мягко семенящая сестра милосердия: спокойный бесцветный взгляд монахини, руки, спрятанные в просторные рукава. Сюзи смотрела на нее и думала: «Почему бы не стать монахиней, перестану тревожиться о деньгах и буду спешить в белом чепце на помощь беднякам?»

Все те незнакомцы и незнакомки, которым она улыбалась мимоходом, на которых оглядывалась с завистью, были свободны от потребностей, рабой которых была она, и они не поняли бы, о чем она толкует, если бы она рассказала им, как много ей нужно денег на платья, на сигареты, на бридж, и экипажи, и чаевые, и прочие дополнительные расходы и что как раз сейчас она должна была бы бежать назад, на обед в британском посольстве, где ее неизменное право на подобные излишества было бы торжественно признано и подтверждено.

Искусственность и нереальность ее жизни обволокла, как удушливый газ. Она остановилась на углу улицы, задыхаясь, словно бежала наперегонки. Затем медленно и бесцельно пошла мимо небольших частных домиков, утопавших во влажных садах, по улице, которая вела к авеню де Буа. Присела на скамью. Невдалеке величественно вздымалась массивная Триумфальная арка, а за ней река автомобильных огней устремлялась к Парижу, и неумолчный пульс города нарушил покой в ее груди. Но это продолжалось недолго. Сюзи глядела на все это как с другой стороны могилы, потом встала и пошла по Елисейским Полям, полупустым в этот час затишья между сумерками и ужином, с таким ощущением, будто мерцающая авеню и на самом деле превратилась в элизиум, обитель теней, от которой и получила свое название, и Сюзи была призраком среди других призраков.

На полпути к дому она обессилела от одиночества и опустилась на скамейку под деревьями возле Рон-Пуэн. Сходящиеся улицы постепенно оживились, вереницы авто и экипажей катили по ним рядом или обгоняя друг друга в сумбурной гонке искателей удовольствий. Она ловила блеск драгоценностей, крахмальных манишек и бездумно скучающих глаз в этой смутной лавине мехов и бархата. Она будто слышала, что говорят сидящие в авто и экипажах пары, живо представляла гостиные, рестораны, дансинги, куда они мчатся, захватывающую рутину, которая несла их, как Время, этот вечный пылесос, всасывая вместе с пылью от их колес. И снова чувство одиночества исчезло, сменившись облегчением…

На углу пляс-де-ля-Конкорд она остановилась, узнав человека во фраке, который ловил такси. Их глаза встретились, и Нельсон Вандерлин, а это был он, шагнул к ней. Он был последним человеком, которого она ожидала встретить, и невольно подалась назад. Что он знает, догадывается ли о ее пособничестве любовным похождениям жены? Несомненно, Элли все выболтала к этому времени; вероятно, теперь, завоевав Бокхаймера, она поделилась с Нельсоном своими любовными историями точно так же, как со всеми на свете.

— Так-так-так… поймал беглянку! Рад видеть тебя, Сюзи, дорогая!

Он сердечно пожал ей руку и с церемонной учтивостью склонил округлое розовое лицо. Неужели в этом мире, от которого она бежала, никакого значения не имеет, любит ли человек, ненавидит ли, помнит ли?

— Не думал, что ты в Париже… сам только что приехал, — продолжал Вандерлин, который был заметно рад встрече. — Слушай, не предполагал, что ты случайно свободна этим вечером, так не составишь ли компанию старому холостяку, а? Нет? Да? Отлично, в кои-то веки повезло! Так куда отправимся? Наверно, в одно из тех местечек, где танцуют? Да, я сам когда-то «кружился, чуть земли касаясь стопами, легкими, как сон».[27] Отдал дань времени! Такси! Садись… отвезу тебя сперва домой и подожду, пока будешь прихорашиваться. Времени у нас достаточно.

Когда он повел ее к экипажу, она заметила, что он хромает, как подагрик, и с трудом забрался вслед за ней на сиденье.

— А нельзя ли мне пойти как есть, Нельсон, мне не хочется танцевать. Давай просто пообедаем в каком-нибудь из славных дымных ресторанчиков рядом с пляс-де-ля-Бурс.

Он принял ее предложение как будто с удивлением, но и с облегчением, и они покатили вперед. В «Баге» уселись за столик в углу, отделенный перегородкой от остальных обедающих, и, пока Вандерлин, надев очки, изучал меню, Сюзи украдкой разглядывала его. Он был одет даже с бóльшим, чем обычно, изяществом, на руке, как она заметила, ультраплоские часы, а пуговицы на жилете умеренно дорогие, что тоже указывало на несвойственное ему прежде стремление к элегантности. Лицо также претерпело метаморфозу: знакомое вымученно-оптимистическое выражение изменилось, так сказать, в тон одежде, словно с помощью некой моральной косметики он стал выглядеть розовее, более сияющим и оживленным, хотя не намного моложе. Тонкая вуаль хорошего настроения лишь прикрывала его лицо, как блестящие нити искусно зачесанных волос — лысину.

— Официант! Carte de vins![28] Какое шампанское предпочитаешь, Сюзи? — Он придирчиво выбрал лучшее из предлагавшегося ресторанным погребом, немного поворчал над буржуазным характером блюд. — Безусловно, еда сытная, но грубоватая, не находишь? Ну, я не возражаю… совсем не то, что кухня «Люкса». Новые ощущения… я целиком за новые ощущения, а ты, дорогая? — Он снова наполнил бокалы, закинул руку за спинку стула и улыбнулся ей со смущенной благожелательностью.

Его доверие росло пропорционально выпитому шампанскому.

— Полагаю, ты знаешь, по какому делу я здесь… по делу о разводе. Мы хотели устроить все тихо, без шума, и, конечно, Париж для этого самое лучшее место. Сам живи и другим жить не мешай; никаких вопросов не задают. Никаких тебе грязных газетенок. Великая страна. Никакого лицемерия… здесь понимают жизнь!

Сюзи смотрела и слушала. Она помнила, как люди думали, что Нельсон устроит скандал, когда все узнает. Он всегда был помешан на грубых анекдотах о неверных женах, и сама формулировка его вечных восклицаний — «Ага, застукал?» — словно намекала на постоянную озабоченность темой измены. Но сейчас было очевидно, что он, как говорится, проглотил горькую пилюлю, как все другие. Он и на миг не возвысился над собой обычным, взорвавшись негодованием, но остался, как был, мелким человеком среди мелких людей, и его рвение с улыбчивым оптимизмом заново отстроить свою жизнь напоминало Сюзи терпеливое усердие муравья, восстанавливающего разрушенный муравейник.

— Скажу тебе, эта свобода — великая вещь! В нынешние времена все по-другому, почему бы и браку не измениться? Человек может прекратить деловое сотрудничество; но священники хотят связать нас друг с другом на всю жизнь потому, что однажды мы приперлись в церковь и сказали перед одним из них «да». Нет-нет… это слишком легко. Мы уже ушли далеко вперед. Наука и все эти новые открытия… Знаешь, десять заповедей были созданы для человека, а не человек для заповедей; во всяком случае, в них ни слова нет против развода! Это я говорю моей бедной старой матушке, которая во всем полагается на Библию. Покажи, где там сказано: «Не разводись». Это ее бесит, бедную старушку, потому что она не может найти таких слов; и она не знает, как случилось, что не включили этот пункт… Мне думается, Моисей не включил его по той причине, что знал человеческую природу лучше, чем эти лицемерные нытики — нынешние священники. Не то чтобы они всегда строго следили за этим; но меня это ничуть не заботит. Сам живи и другим жить не мешай, так, Сюзи? Разве у всех нас нет права на увлечения? Я слышал, вы сами следуете нашему примеру. Превосходная идея: признаюсь, прошлым летом в Венеции я видел, что к этому идет. Застукал, так сказать! Старый Нельсон не так слеп, как люди думают. Давай-ка откупорим еще бутылочку за здоровье мистера и миссис Стрефф!

Сюзи поймала его руку, которой он делал знак сомелье. Этот жизнерадостный и говорливый Нельсон растрогал ее сильнее, чем какая-нибудь более героическая фигура.

— Хватит шампанского, пожалуйста, Нельсон. К тому же, — неожиданно добавила она, — это неправда.

Он уставился на нее:

— Неправда, что ты выходишь за Олтрингема?

— Да.

— Вот те на! Тогда почему же, черт возьми, ты бросила Ника? Увлечение, моя дорогая?

Она засмеялась и покачала головой.

— Уж не хочешь ли в таком случае сказать, что Ник во всем виноват?

— Я не знаю. Давай лучше поговорим о тебе, Нельсон. Я рада, что ты в таком бодром настроении. Я думала…

Он быстро перебил ее:

— Думала, я буду буйствовать… устрою стрельбу? Знаю — люди так думали. — Он покрутил усы, явно гордясь своей репутацией. — Да, может, день или два я был в ярости… но я философ в общем и целом. До того как заняться банковским делом, я сделал и потерял два состояния на Западе. И как я снова стал на ноги? Не застрелив никого, даже себя. Просто принялся за дело, начав все сначала. Вот так… вот так и сейчас. Начинаю все сначала.

Хвастливый тон его речи сменился унылым, неестественная оживленность сползла с лица, как маска, и на мгновение перед ней предстал настоящий человек, старый, опустошенный, одинокий. Да, именно так: одинокий, отчаянно одинокий, погружающийся в такие глубины неприкаянности, что любое лицо из прошлого было для него как обломок корабля для тонущего. Что бы он ни знал или о чем бы ни догадывался относительно роли, какую она сыграла в его крушении, вовсе не бездушие заставило его относиться к ней с такой всепрощающей теплотой, а то же ощущение собственной малости, ничтожности и изоляции, которое постоянно затягивало, как холодный туман, и ее горизонт. Неожиданно она почувствовала себя тоже старой — старой и невыразимо усталой.

— Приятно было увидеться с тобой, Нельсон. Но теперь мне надо домой.

Он не стал возражать, но попросил счет, опять принял беспечное выражение, раздавая щедрые чаевые официантам, и, вызвав такси, медленно вышел следом за ней.

Они ехали молча. Сюзи думала: «А как же Кларисса?» — но не осмеливалась спросить. Вандерлин закурил сигарету, мычал танцевальную мелодию и глядел в окно. Неожиданно она почувствовала его ладонь на своих руках.

— Сюзи… ты когда-нибудь видишься с ней?

— Вижусь… с Элли?

Он кивнул, не поворачивая к ней лица.

— Не часто… иногда… — выдавила она.

— Если увидишь, ради бога! скажи ей, что я счастлив… счастлив, как король… скажи, что сама могла убедиться в этом… — Голос его дрогнул. — Я… будь я проклят, если… если она будет переживать за меня… если возможно…

Сигарета выпала из его пальцев, он всхлипнул и закрыл лицо ладонями.

— Бедный Нельсон… бедный Нельсон, — прошептала Сюзи.

Пока их такси, гремя, проезжало Пляс-дю-Карусель и по мосту, он сидел рядом с ней, не отнимая рук от лица. Наконец он вытащил надушенный платок, вытер глаза и достал другую сигарету.

— Я в порядке! Так и скажи ей, Сюзи, хорошо? Было несколько моментов в прошлом, которые мне никогда не забыть, и из-за них я думаю о ней с благодарностью, а не со злостью. Прежде я не знал, что такое может быть… но это есть… А сейчас, когда все улеглось, я чувствую себя прекрасно — так и можешь ей сказать… Послушай, Сюзи… — он поймал ее руку, когда такси остановилось у ее гостиницы, — скажи ей, что я все понимаю, ладно? Я очень хочу, чтобы она это знала…

— Скажу, Нельсон, — пообещала она и поднялась одна в свою мрачную комнату.

Единственное, чего боялась Сюзи, так это того, что Стреффорд, вернувшись на другой день, отнесется к разговору предыдущим вечером как к «нервному припадку» и переведет все в шутку. Он, конечно, мог слишком сильно обидеться на ее выходку, чтобы искать встречи с ней сразу, — но нет, вряд ли, учитывая его легкий, современный подход к убеждениям и поведению. Возможно, больше всего его взволновало то, что она так открыто отказалась от обеда в посольстве.

Но в конце концов, почему она должна снова встречаться с ним? За последний месяц она объяснялась с ним достаточно, чтобы усвоить, как редко ей удается что-то ему объяснить. Если другой не понимает с первого слова, даже с первого взгляда, последующие разъяснения лишь углубляют непонимание. А она превыше всего хотела — и особенно после часа, проведенного с Нельсоном Вандерлином, — оставаться свободной, независимой, сохранить свое, с трудом возвращенное «я». Она села писать письмо Стреффорду — и это было лишь немногим менее мучительно, чем в тот раз, когда она писала Нику. Не потому, что она переживала хоть сколь-нибудь схожие чувства, но потому, что, как только созрело решение написать ему, ей приходили на память лишь его доброта и терпение, его добродушие и все другие качества, которые ей всегда нравились в нем, и потому, что ей было стыдно за свои колебания, которые должны были причинять ему такую боль и быть для него такими унизительными. Да, главным образом унизительными. Она знала: то, что она должна ему написать, ранит его гордость, в какие бы слова она ни облекла свой отказ; и перо колебалось, оказавшись перед неприятной задачей. Но тут она вспомнила слова Вандерлина о жене: «Было несколько моментов в прошлом, которые мне никогда не забыть…» — и фразу Грейс Фалмер, которую тогда поняла только наполовину: «Ты еще недостаточно долго замужем, дорогая, чтобы понимать, какими пустяками подобные вещи кажутся на весах воспоминаний».

Вот два человека, прошедшие дальше, чем она, в лабиринте супружеской жизни, преодолевшие тернистые этапы, и все же оба, один осознанно, другая полуинстинктивно, подтвердили непостижимую истину, о которой она уже догадывалась: что влияние замужества, начавшегося с обоюдного понимания, слишком глубоко, чтобы не проявиться даже в моменты бегства и разрыва.

«Настоящая причина в том, что ты не Ник» — вот что она написала бы Стреффорду, осмелься она сказать чистую правду; и Сюзи знала: что бы она ни написала, он слишком проницателен, чтобы не вычитать этого в ее словах.

Он подумает, это из-за того, что она все еще любит Ника… и, возможно, так оно и есть. Но если бы она даже продолжала любить Ника, разница между ними, в конце концов, не в этом, а глубже, в том, что их связывает, что очевидно живет дольше любви или превращает ее во что-то иное. Смей она надеяться, что Стреффорд поймет это, письмо было бы легко написать, но она знала, что как раз тут ему не хватит воображения, что он предпочтет объяснение очевидное и поверхностное.

«Бедный Стрефф… бедная я!» — подумала она, запечатывая письмо.

После того как она отправила его, ею овладело чувство пустоты. Она успешно избавилась от напрасных колебаний, сомнений, угрызений: здоровый организм легко все это отторгнул. Но в результате осталась странная пустота, в которой мысли носились с грохотом, как, наверное, в первые мгновения после смерти — пока не привыкнешь к ней. Привыкнуть быть мертвой — это, казалось ей, нужно было делать срочно. Это было так ново для нее — и жизненно необходимо! Как те, другие, учились не жить? Нельсон — ну, тот все еще мучится и, верно, никогда не поймет или не сможет передать усвоенный урок, когда справится с горем. Но Грейс Фалмер — неожиданно она вспомнила, что Грейс в Париже, и отправилась на ее поиски.

XXIV

Ник Лэнсинг далеко углубился в Кампанью. Он редко имел возможность распоряжаться своим временем, потому что у обоих, мистера и миссис Хикс появилась привычка все больше претендовать на его свободные часы; но в этот раз он просто ускользнул после ланча, доехав на трамвае до Порта-Салария,[29] а дальше отправился пешком в направлении Понте Номентано.[30]

Ему хотелось побыть одному и подумать; но теперь, когда он вырвался на волю, это оказалось таким же бесполезным, как все, за что он ни брался с тех пор, как покинул Венецию. Думать — но о чем? Будущее казалось ничтожным после того, как два месяца назад он получил коротенькое письмо от Сюзи, в котором та просила о разводе.

Письмо стало для него шоком — хотя ему казалось, что он давно готов к этому, — и в то же время, в другом смысле, облегчением, поскольку теперь, когда наконец обстоятельства заставили написать ей, они же подсказали ему и слова. И он написал коротко и просто, как только возможно, что не намерен чинить препятствий ее освобождению, что предоставляет себя в полное распоряжение ее адвоката, пусть тот пишет, а он ответит — и никогда не забудет времени, прожитого ими вместе, и будет вечно благодарен ей.

Вот и все. Он сообщил адрес своего римского банка и стал ждать ответного письма, но писем больше не было. Возможно, на выполнение «формальностей», какие бы они ни были, требовалось больше времени, чем он предполагал, и, не торопясь вновь обрести свободу, он не пытался узнать причину задержки. Однако с этого момента он считал себя фактически свободным и потому потерял всяческий интерес к своему будущему. Жизнь казалась ему тусклой, как в первые дни после лихорадки.

Он был уверен только в одном — что не останется на службе у Хиксов: он не собирался сопровождать их, когда те из Рима отправятся в Центральную Азию. Быть преемником мистера Баттлса день ото дня становилось ему все более тягостно по тем же причинам, по каким, наверное, мистеру Баттлсу была приятна его роль. Быть при Хиксах платным оракулом, собственностью, которую демонстрируют и балуют, было куда неприятней любых других отношений с этими добрыми людьми, которые он мог себе представить. И с тех пор как все их устремления были откровенно направлены на то, чтобы приобщиться к свету, он нашел свои обязанности если и более легкими, то все же менее приятными, нежели в первые месяцы службы у них. Он предпочитал в сотый раз терпеливо объяснять миссис Хикс, что Сассаниды и сарацины — вещи разные, выявлять генеалогию ее титулованных гостей и напоминать, когда она рассаживала их на своих званых обедах, что герцоги по положению выше князей. Нет — работа решительно невыносима; он должен поискать иной способ зарабатывать на жизнь. Но он не слишком забивал себе голову мыслями о поисках работы. Он знал, что голодать ему не придется; даже вновь начал верить в свою книгу. Ему хотелось думать о другом, о Сюзи, — верней, его мысли неизменно возвращались к ней, о чем бы он ни думал.

Снова и снова он воображал, что заключил перемирие с прошлым — на условиях признания поражения от блестящего врага по имени счастье. И, по правде говоря, с определенностью понял, что не может быть возврата к той жизни, которую они с Сюзи начали. Трагедия их недолгого брака была в том, что любовь к ней пробудила в нем жажду идеала, которому она не могла соответствовать. Он влюбился в нее потому, что она, как и сам он, была веселой, без предубеждений и свободна от иллюзий, но он не мог любить ее дальше, пока она будет оставаться прежней. Из этого круга не было выхода, и он с бесконечным отчаянием вращался в нем.

Если бы до него не дошли столь упорные слухи о том, что она выходит замуж за лорда Олтрингема, он, возможно, попытался бы увидеться с ней снова, но, сознавая рискованность и безнадежность встречи, он, в общем, был рад поводу этой встречи избежать. Таким, он честно полагал, был его душевный настрой, пока он не обнаруживал, как в этот раз, что ничто не мешает ему довести свою мысль до логического конца. Но в конце неизменно оказывалась Сюзи; не сочетание достоинств и недостатков, распутать которое старался его критический дух, а мягкая расплывчатость индивидуальности, личности, глаз, волос, губ, смеха, особенностей речи и жестов, которые были столь единственны и неповторимы и в то же время столь таинственно не зависели от того, что она делала, говорила, думала в критических обстоятельствах. Он помнил, как однажды она сказала ему: «В конце концов, ты был прав, когда хотел, чтобы я была твоей любовницей», и помнил свой возмущенный взгляд, которым ответил ей. Но в эти часы воображаемая Сюзи прижималась к нему еще теснее, пока его видение не возвращалось неизменно в исходную точку, и, чувствуя ее на своей груди, он не желал ее и в душе.

Что же… подобная всеохватная любовь — редчайшая вещь среди людей; он улыбнулся своей высокомерной мысли, что другой любви и не желает. Потом устало повернул обратно и побрел домой в зимних сумерках…

У дверей отеля он столкнулся с адъютантом князя Тевтобургского. Они не виделись несколько дней, и у Ника было смутное чувство, что, если матримониальные планы князя вполне определились, ему, Нику, вряд ли уже быть их выбранным проводником. Иногда его удивляла определенная недоверчивая холодность, проскальзывавшая в приветливом взгляде княгини-матери, и он заключил, что та, возможно, подозревает в нем соперника планам сына. У него в мыслях не было играть подобную роль, но он не жалел, что производил такое впечатление, поскольку искренне привязался к Корал Хикс и желал ей более человечной судьбы, нежели стать супругой князя Анастасия.

Однако в этот вечер его поразило, с каким оживлением, весь сияя, поздоровался с ним адъютант. Какая бы туча ни омрачала их отношения, она рассеялась: клан Тевтобургов по той или иной причине перестал его опасаться или подозревать. Перемена выразилась в обычном рукопожатии, в кратком обмене приветствиями, поскольку адъютант спешил за известной вдовой древнеримского мира, которой помог погрузиться в украшенную короной карету, выглядевшую так, словно ее извлекли ради некоего церемониала из музея старинных экипажей. И Лэнсинга осенило, что сия дама и есть персона, выбранная, дабы донести до мисс Хикс предложение княжеской руки и сердца.

Открытие раздосадовало его, и, вместо того чтобы идти прямо к себе, он поднялся в гостиную миссис Хикс.

В гостиной было пусто, но повсюду виднелись следы помпезной чайной церемонии, а на главном столе лежал громадный букет окоченевших роз. Он уже хотел удалиться, как внезапно вошла раскрасневшаяся и заплаканная Эльдорада Тукер.

— О, мистер Лэнсинг… мы везде вас искали.

— Искали меня?

— Да, особенно Корал… она хотела вас видеть. Она хочет, чтобы вы прошли к ней в салон.

Она через холл и коридор провела его в отдельные апартаменты, которые занимала мисс Хикс. На пороге Эльдорада взволнованно выдохнула: «Увидите, как она очаровательно выглядит…» — и, снова всхлипнув, кинулась прочь.

Корал Хикс никогда не была очаровательной, но, безусловно, выглядела сейчас необыкновенно привлекательной. Возможно, дело было в длинном черном бархатном платье, которое, выделяясь на фоне затененной абажуром лампы, делало ее крепкую фигуру стройнее, а возможно, в легком румянце на смуглых щеках — знаке цветущей женственности, которую она не пыталась маскировать. Больше того, одной из черт, придававших ей самобытность, было то, что она всегда серьезно и смело демонстрировала крайности любого настроения, в каком бы ни находилась.

— Великолепно выглядите! — сказал он, улыбаясь ей.

Она откинула голову и посмотрела ему в глаза:

— Такова моя будущая обязанность.

— Великолепно выглядеть?

— Да.

— И носить корону?

— И носить корону…

Они молча продолжали смотреть друг на друга. Сердце Ника сжалось от сожаления и растерянности.

— Корал… это еще не решено?

Она бросила на него проницательный последний взгляд и отвернулась:

— Я никогда долго не раздумываю.

Он колебался, разрываемый противоречивыми чувствами и боясь, как бы она не поняла неправильно его вопроса и не огорчилась.

— Отчего вы не сказали мне? — запинаясь, спросил он и сразу понял свою ошибку.

Она села, взглянула на него из-под задумчивых ресниц… замечал ли он когда-нибудь, какие густые у нее ресницы?

— Разве что-то изменилось бы, скажи я?

— Изменилось бы?..

— Сядьте рядом, — велела она, — я хочу поговорить с вами. Вы можете сейчас сказать все, что могли сказать раньше. Я пока не замужем: еще свободна.

— Вы не дали ответа?

— Не имеет значения, если и дала.

Ее слова испугали намеком на то, чего она все еще ждала от него и чего он все еще не мог ей дать.

— Значит, вы ответили согласием? — переспросил он, чтобы выиграть время.

— Согласием или отказом… не важно. Я должна вам что-то сказать. Хочу вашего совета.

— В последний момент?

— В самый последний. — Сделав паузу, она спросила неожиданно с ноткой беспомощности: — Что мне делать?

Он посмотрел на нее так же беспомощно. Он не мог сказать: «Спросите себя… спросите родителей». Добавь она еще слово, и ее столь легкое притворство рассеялось бы. Ее «Что мне делать?» означало: «Что вы собираетесь делать?» — и он знал это, и знал, что она это знает.

— Я не гожусь в советчики по матримониальным делам, — заговорил он с натянутой улыбкой, — но вы мне виделись совершенно иначе.

Она была безжалостна.

— И как же?

— Что называется, счастливой, дорогая.

— Называется… видите, вы сами в это не верите! Ну и я тоже… во всяком случае, не в такой форме.

Он задумался, потом сказал:

— Я верю, что попытаться стоит… даже если попытка будет лучшее, что вас ждет.

— Я попыталась, и неудачно. И мне двадцать два, и я никогда не была молода. Думаю, мне не хватает воображения. — Она тяжело вздохнула. — Теперь я хочу чего-то другого. — Казалось, она подыскивает верное слово. — Хочу быть видной фигурой.

— Видной фигурой?

Она густо покраснела.

— Вы улыбаетесь… думаете, это смехотворно, вам это не кажется стóящим. Это потому, что у вас всегда все это было. А у меня — нет. Я знаю, как папа пробился наверх, и хочу сделать следующий шаг — пробиться еще выше. Да, у меня не очень развитое воображение. Я всегда любила факты. И поняла, что мне нравится тот факт, что я буду княгиней… выбирать, с кем мне общаться, и быть выше всех этих европейских знатных особ, перед которыми склоняются папа и мама, хотя думают, что те презирают их. Вы можете быть выше этих людей, просто оставаясь самим собой; вы знаете — как. Но мне нужен трамплин… небоскреб. Папа и мама трудились до изнеможения, чтобы дать мне образование. Они думали, что образование важная вещь, но поскольку мы все трое обладаем посредственными умственными способностями, то оказались окружены посредственностями. Неужели вы полагаете, что я не вижу насквозь всех этих мнимых ученых, мнимых художников и прочих шарлатанов, которыми мы окружены? Вот почему я хочу купить место на самой вершине общества, где буду достаточно могущественна, чтобы собрать вокруг себя людей, каких желаю, выдающихся людей, подходящих людей, и помогать им, поощрять культуру, как те женщины эпохи Возрождения, о которых вы всегда говорите. Я хочу делать это ради Апекс-Сити, понимаете вы это? И ради папы и мамы тоже. Хочу, чтобы на моем надгробии были высечены все те титулы. Это, во всяком случае, факты! Не смейтесь надо мной… — Не договорив, она неловко улыбнулась и отошла от него в другой конец комнаты.

Он сидел, глядя на нее со странным чувством восхищения. Ее жесткий позитивизм действовал бодряще на его разочарованную душу, и он подумал про себя: «Какая жалость!»

Вслух же сказал:

— Я и не думал смеяться. Вы великая женщина.

— Значит, я буду великой княгиней.

— О… но вы могли бы быть еще более великой!

Она снова вспыхнула:

— Не говорите так!

— Отчего же?

— Оттого что вы единственный мужчина, с которым я могу представить себя великой иначе.

Ее слова взволновали его… неожиданно. Он даже сказал себе: «Боже мой! если бы она не была так умопомрачительно богата…» — а затем на миг соблазнился убедительной картиной всего того, что он и она могли бы свершить, имея то самое богатство, что его ужасало. В конце концов, в ее идеалах не было ничего вульгарного — твердые и конкретные, под стать ее грубоватым и тяжелым чертам; но было в них некое мрачное благородство. И когда она произнесла: «великой иначе», он знал: она прекрасно понимала, что говорит, а не просто пыталась заманить его, вынудить ступить в ловушку. В ней не было ни капли хитрости, кроме той, что выдавила из себя сама ее прямая душа.

— Великой иначе, — повторил он.

— Не это ли вы назвали счастьем? Я хотела быть счастливой… но мы не вольны выбирать.

Он подошел к ней:

— Да, никто не волен выбирать. И как кто-то может дать вам счастье, если он сам несчастлив?

Он взял ее ладони, ощущая, какие они крупные, мускулистые и волевые, даже тая у него в руках.

— Моя бедная Корал, разве я чем могу помочь вам? Что вам нужно, так это быть любимой.

Она отступила назад и твердо и открыто сказала:

— Нет — просто любить самой.

Часть третья

XXV

Парижским зимним утром под нескончаемым мелким дождиком Сюзи Лэнсинг, отведя четверых старших детей Фалмеров в школу, возвращалась одна в маленький домик в Пасси, где она жила с ними последние два месяца.

На ней были обыкновенные ботиночки, старый дождевик и прошлогодняя шляпка, что отнюдь не расстраивало ее, хотя она особенно и не гордилась своим нарядом. По правде сказать, она была слишком занята, чтобы много думать об этом. С тех пор как она взялась присматривать за детьми Фалмеров, пока их родители находились в Италии, ей пришлось пройти суровую школу материнских обязанностей, когда каждая секунда ее времени с утра до вечера была наполнена делами, которые требовалось сделать немедленно, и другими, которые нужно было не забыть сделать позже. Фалмеров было только пятеро, но иногда они превращались в победоносную армию, и их способность к увеличению своих рядов равнялась лишь умению растворяться, исчезать, становиться неслышными и, так сказать, превращаться в единую взъерошенную темно-русую голову, склоненную над книгой в каком-нибудь углу дома, где никому не приходило на ум искать их, — конечно же, в комнате бонны в мансарде или в чулане в подполе, где хранились сундуки, — с этой целью и выбранном.

Несколькими месяцами ранее эта резкая смена (то они всюду, то их нигде не видать) казалась Сюзи одной из самых несносных их черт, не позволяющих рассчитывать на передышку. Но сейчас она чувствовала иначе. В ней родился интерес к своим подопечным, и поиск ключа к логике их поведения, общего или индивидуального, был для нее таким же увлекательным занятием, как распутывание детективной интриги.

Что больше всего интересовало ее во всей этой беспокойной истории, так это открытие, что в их поведении есть система. Эти маленькие создания, которые набирались опыта, швыряемые бурными волнами жизни своих родителей, сумели выработать подобие системы самоуправления. Джуни, старшая (которая уже выбирала матери шляпки и пыталась навести порядок в ее гардеробе), была у них признанным вождем. В свои двенадцать она усвоила много такого, о чем ее мать знала лишь понаслышке, а Сюзи, ее временная мать, даже не подозревала: она веско говорила о многих жизненно важных вещах — от касторки до фланелевого нижнего белья, от справедливого обмена марками или стеклянными шариками до количества порций рисового пудинга или джема, на которые имел право каждый ребенок.

Ее вердикт не подлежал обжалованию, однако каждый из ее подданных вращался по ее или его собственной независимой орбите, в соответствии с законами, которые Джуни признавала и уважала; и Сюзи не без труда поняла эту таинственную хартию прав и привилегий.

Кроме того, возникали и трудности материального характера. Они вшестером плюс загнанная бонна, которая готовила на всех и всех обслуживала, жили на весьма скромные средства, и, как заметила Джуни, можно было подумать, что мальчишки глодают свою обувь, судя по тому, как быстро она снашивалась. Они «глодали», конечно, много чего еще, и в основном сытное и дорогое. У них было свое определенное мнение о количестве и качестве того, чем их кормили, и они были способны сговориться и устроить бунт, когда им не нравилось, чем кормила их Сюзи. Так что жизнь ее была суматошной и изматывающей, зато никогда — скучной или гнетущей, чего она боялась больше всего.

Не то чтобы общество юных Фалмеров, признавалась она себе, пробудило в ней абстрактную любовь к человеческой поросли. Она знала — знала с первого поцелуя Ника, — как любила бы их с ним детей, и с робкой и мечтательной заботой лелеяла крошку Клариссу Вандерлин. Но эти неотесанные юные Фалмеры доставляли ей истинное удовольствие по причинам, которые ей становились все более понятными. Во-первых, они все были умные, а во-вторых, пищей для их ума были только вещи, достойные усвоения. Как бы неважно ни воспитывала Грейс Фалмер свое растущее племя, они никогда не слышали от нее ничего, что наводило бы на них скуку или тоску: хорошая музыка, хорошие книги и хорошая беседа были их ежедневной пищей, и если порой они носились, орали и гремели, будто не ведая упомянутых привилегий, то в другое время сияли светом поэзии и говорили голосом мудрости.

Таково было открытие Сюзи: впервые она оказалась среди пробуждающихся умов, которые пробуждались только к красоте. В своем тесном, неудобном доме Грейс и Нат Фалмер сумели избежать низкой завистливости, вульгарного поклонения, мелочного недовольства; надо всем шумом и беспорядком царили великие образцы красоты, подобно наследственным фигуркам, которые стояли на полке в беднейших римских домах.

Нет, задача, которую она взяла на себя за неимением лучшего, не принесла ей ощущения нереализованного призвания: она понимала, что «материнская забота» в большем масштабе никогда не будет ее профессией. Скорее, у нее странным образом возникло ощущение, что о ней самой заботятся, направляют ее первые шаги в жизни нематериальных ценностей, которые начали казаться ей намного существенней, чем любые другие, известные ей.

В день, когда она пришла к Грейс Фалмер за советом и утешением, она не догадывалась, что получит их в такой форме. Ее подруга, растерянная больше, чем обычно, но все же бодрая, рассекала бурные волны своей жизни с непринужденностью амфибии. Грейс, возможно, была единственной из подруг Сюзи, способной понять, почему она не могла решиться выйти за Олтрингема, но в тот момент Грейс была слишком поглощена своими проблемами, чтобы задумываться над проблемами подруги, и, по обыкновению, тут же принялась «облегчать душу» перед ней.

Европа не дала Нату того, что, как она надеялась, должна была дать. Конечно, она сама вполне художник и понимает, что замыслы должны созреть, — новые впечатления редко приносят немедленный результат. Она это учитывала. Но по прошлому опыту знала, когда Нат, человек настроения, впитывает впечатления, которые принесут плоды. Сейчас же об этом не могло быть и речи, и он знал это так же, как она. Слишком много было суеты вокруг него, слишком много волнений и пустой лести… Миссис Мелроуз? Ну, пожалуй, на какое-то время… поездка в Испанию несомненно была любовным путешествием. Грейс говорила спокойно, но лицо у нее заострилось: она мучилась просто ужасно оттого, что он уехал в Испанию без нее. Однако она не могла, из-за детей, позволить себе пренебречь крупной суммой, которую Урсула Джиллоу предложила ей за двухнедельное пребывание в Роане. И ее игра сразила людей и по возвращении принесла ей два или три прибыльных приглашения выступить в частных домах в Лондоне. В свете она произвела небольшой фурор, что приятно удивило Ната и вновь подняло ее в его глазах.

— А то он начал забывать, что я не только нянька детям, и неплохо было ему напомнить об этом… но главное — это то, что я заработала нам с ним на поездку в Южную Италию и на Сицилию на три месяца. Понимаешь, я знаю, как справиться… и, когда мы останемся с ним вдвоем, Нат примется за работу: наблюдать, воспринимать, усваивать. Это единственный способ. Миссис Мелроуз хочет увезти его, снова оплачивать все его расходы… не выйдет у нее. Я буду платить. — Ее серые щеки торжествующе вспыхнули. — И увидишь, какие чудесные результаты это принесет… Единственная проблема — дети. Джуни совершенно согласна, что мы не можем взять их с собой…

Затем она принялась объяснять свой замысел. Если Сюзи неустроенна и испытывает денежные затруднения, почему бы ей не присмотреть за детьми, пока их родители находятся в Италии? Самое большее на три месяца — Грейс может обещать, что не дольше. Конечно, много платить они не могут, но, по крайней мере, у нее будет кров и стол.

— И знаешь, это кончится тем, что тебе станет интересно, уверена в этом, — заключила мамаша с безудержным оптимизмом, а Сюзи с неуверенной улыбкой смотрела на нее.

Три месяца заботиться о пятерых Фалмерах! Такая перспектива пугала. Если бы только Джуни и Джорди, старшая и младший в банде, она, наверное, меньше сомневалась. Но был еще Нат, чуть постарше Джорди, это его клаксон преследовал ее и Ника до самого холма в тот роковой день у Фалмеров, а еще близнецы Джек и Пегги, о которых у нее сохранились почти такие же тревожные воспоминания. Справляться с этим буйным племенем было бы тяжелее, чем пытаться развеять скуку избалованной Клариссы Вандерлин; и она тут же отказалась бы, как уже отказывалась однажды, если бы единственная возможная альтернатива не была бы столь невыносимой и если бы Джуни, призванная для совета, стоящая перед ними, маленькая, скромная и авторитетная, не сказала в своей спокойной, взрослой манере:

— О да, уверена, миссис Лэнсинг и я сможем справиться, пока тебя не будет, — особенно если она хорошо читает вслух.

Хорошо читает вслух! Это условие пленило Сюзи. Ей еще не доводилось встречать ребенка, который желал, чтобы ему читали; она с дрожью вспомнила свою попытку заинтересовать Клариссу чем-нибудь, кроме светских сплетен и моды, и тон, каким ребенок произнес, демонстрируя отцу подарок Стреффорда: «Потому что я сказала, что хочу больше бусы, чем книжку».

А здесь дети, которые соглашаются на то, чтобы родители покинули их на три месяца, но при условии, что у них будет хороший чтец!

— Очень хорошо — я согласна! Но что вы хотите, чтобы я читала вам? — весело спросила она, и Джуни, подумав, серьезно ответила:

— Маленьким нравится почти все, но Нату и мне особенно хочется стихи, потому что если мы читаем их сами, то часто неправильно произносим трудные слова и они звучат так ужасно.

— Надеюсь, я буду произносить их правильно, — пробормотала Сюзи, неуверенно и смиренно.

Видимо, она произносила их правильно, поскольку ее чтение пользовалось успехом, и даже близнецы и Джорди, едва привыкнув к Сюзи, казалось, предпочитают звонкие строфы «Генриха V» или сказочные сцены из «Сна в летнюю ночь» литературе, более соответствующей им по возрасту, хотя иногда им читали и из нее.

По правде сказать, в ее жизни с Фалмерами не было ни минуты покоя, но вся эта суматоха казалась Сюзи менее бессмысленной и потому менее утомительной, чем суета, которой сопровождалось существование людей вроде Олтрингема, Урсулы Джиллоу, Элли Вандерлин и их свиты, и шумный тесный домик в Пасси начинал приветливо встречать ее как родной, когда она возвращалась, отведя детей в школу. Во всяком случае, у нее было чувство, что она делает что-то полезное и даже необходимое, сама зарабатывает на жизнь, пусть и столь скромную; а когда дети, наигравшись, успокаивались и требовали книг или музыки (или даже, как однажды, по удивительному наущению Джуни, коллективного похода в Лувр, где они узнали самые невероятные картины, а двое старших обнаружили поразительные специальные знания и обратили внимание остальных на детали, которых она не заметила), в таких случаях Сюзи испытывала удивительное чувство, что она вернулась к своей недолгой жизни с Ником или даже еще дальше и глубже в прошлое, к тем картинам детства Ника, на которые легла пыль ничтожных поздних лет.

Любопытно было думать, что, если бы они с ним не расстались и она родила бы ребенка — такая картина привычно виделась ей бессонными ночами, когда она смотрела на малыша Джорди в кроватке рядом с ее постелью, — их совместная жизнь была бы очень похожа на ее сегодняшнюю, скромную и незаметную для внешнего мира, но для них самих такую интересную, и глубокую, и насыщенную.

В тот момент ей была невыносима мысль о том, чтобы отказаться от мистического отношения к этой жизни, которой у нее не случилось. Несмотря на каждодневную суету и усталость, на убожество и неудобство обстановки, на часы, когда дети были «ужасны», как все дети, и, словно сговорившись, отвечали враждебными гримасами на все ее призывы, — несмотря на все это, она не хотела бросать их и решила по возвращении их родителей просить, чтобы они ее взяли с собой, когда соберутся обратно в Америку. Может быть, если успех Ната будет продолжительным, а Грейс погрузится в свою музыку, им понадобится кто-то вроде гувернантки-компаньонки. Во всяком случае, менее неприятного будущего она не могла себе представить.

Она не отослала мистеру Спиэрмену ответ Ника на ее письмо. В промежутке между своим письмом и ответом Ника она порвала со Стреффордом; поэтому у нее не было претендента, который ждал бы, когда она получит свободу. А если Ник хотел получить свободу, то он знал, что ему достаточно только попросить об этом, и его молчание, тянувшееся неделями, пробудило в ней слабую надежду. Надежда разгорелась жарким пламенем, когда однажды она прочла в газетах неопределенный, но явно «инспирированный» намек на возможность брачного союза между правящим князем Тевтобург-Вальдхайнским и мисс Корал Хикс из Апекс-Сити; впрочем, от огня остался только пепел, когда, несколькими днями позже, на глаза ей попалась заметка, в которой мистер и миссис Мортимер Хикс «просили объявить» предыдущее сообщение ложным.

На фундаменте этих двух заявлений Сюзи возводила одну наблюдательную башню надежды за другой, неустойчивые постройки сносились или восстанавливались при каждом случайном намеке, улавливаемом из внешнего мира, когда имя Ника возникало в связи с Хиксами. И тем не менее, хотя шли дни и она ничего не слышала ни от него, ни от своего адвоката, ее флаг продолжал развеваться над шаткими сооружениями надежды.

Кроме опеки над детьми, мало что отвлекало ее от этих постоянных раздумий. Порой она содрогалась при мысли о том, с какой легкостью ее светские друзья смирились с тем, что она выпала из поля их зрения. В бесконечной, бессмысленной каждодневной суете, лихорадочном обдумывании планов на зиму, поспешном бегстве на Ривьеру или в Санкт-Мориц, Египет или Нью-Йорк не было времени искать исчезнувших или ждать медлительных. Узнали ли они о том, что она отменила помолвку (что за ненавистное слово!) со Стреффордом и что фактически вновь стала всего лишь нищей прихлебательницей, которой можно покровительствовать, когда им удобно, и пренебрегать в остальное время? Этого она не знала, хотя полагала, что новообретенная гордость не позволит ему рассказать кому-нибудь о том, что произошло между ними. За несколько дней после ее внезапного бегства он ни разу не дал о себе знать; и хотя ей очень хотелось написать ему и извиниться, она не могла найти подходящих слов. В конце концов написал он: коротенькую записочку из поместья Олтрингемов, в которой было все лучшее, что сохранилось в нем от прежнего Стреффорда. Он уехал в Олтрингем, писал Стрефф, чтобы спокойно подумать над их последним разговором и попытаться понять, что она имела в виду. Он должен признаться, что у него это не получается, но это все его как будто прегрешения.[31] Он сожалеет, если чем-то вызвал ее недовольство, но просит, ввиду своей непроходимой тупости, позволить ему не считать сей грех поводом для их окончательного разрыва. Вероятность подобного исхода, как он понял, сделает его даже более несчастным, чем он предполагал; как она знает, собственное счастье всегда стояло для него на первом месте, и поэтому он умоляет ее на некоторое время отложить свое решение. В ближайшие два месяца он полагает появиться в Париже и перед приездом снова напишет ей с просьбой о встрече.

Письмо вызвало в ней сочувствие, но не поколебало ее решимости. Она просто ответила, что тронута его добротой и охотно встретится с ним, если он позже приедет в Париж; хотя намерена была сказать, что так и не передумала и не верит, будто попытка убедить ее передумать поспособствует его счастью.

Он на это ничего не ответил, и больше ничто не могло помешать ее мыслям бесконечно вращаться вокруг сокровенных надежд и страхов. Дождливым днем, о котором идет речь, возвращаясь домой из школы (куда ей еще предстояло вновь идти к шести), она сказала себе: в этот самый день два месяца назад Ник узнал, что она готова предоставить ему свободу, — и за такой срок не предпринял и, видимо, не собирается предпринимать дальнейших шагов. Эта мысль вызвала в ней смутный восторг. Она должна была установить некий срок, в течение которого будут длиться ее мучения, что она и сделала; и вот ее предположение подтвердилось. Ибо что могло означать его молчание, как не то, что он тоже…

На столике в прихожей лежал типографский конверт с парижским штемпелем. Она небрежно вскрыла его и увидела, что письмо написано на фирменном бланке офиса мистера Спиэрмена. Слова прыгали перед ее глазами… «Уведомил нас, что он целиком в вашем распоряжении… выполнить ваши пожелания… прибывает в Париж… встретиться со своими адвокатами…»

Ник… слова говорили о Нике! Нелепым языком излагался реальный факт — возвращение Ника в Париж! Она опустилась на скамью рядом с мокрой подставкой для зонтиков и уставилась перед собой отсутствующим взглядом. Вот все и рухнуло наконец — во что, как она теперь поняла, ей никогда по-настоящему не верилось! Но все же воображала, будто готова к этому, ожидала этого, уже планировала свою будущую жизнь в предвидении этого — жизнь в тени, безличную жизнь в заботах о чужих детях, — когда на деле под тонким слоем пепла самоотречения и покорности алыми углями тлели все ее былые надежды. Какая польза от всякой самодисциплины, философии, опыта, если сама непокорная душа сгорит в мгновенье, как свеча?

Она попыталась взять себя в руки — понять, что произошло. Ник приезжает в Париж — приезжает не для того, чтобы встретиться с ней, а чтобы проконсультироваться со своим адвокатом! Это, конечно, значит, что он явно решил потребовать для себя свободы и что если он пошел на окончательный шаг после более чем шести месяцев бездействия и кажущегося равнодушия, то, возможно, лишь потому, что произошло нечто непредвиденное и важное для него. Она лихорадочно собрала воедино обрывки разных слухов и газетных сообщений, дошедших до нее за последний месяц. Было очевидно, что предполагавшийся брак мисс Хикс и князя Тевтобург-Вальдхаймского расстроился в последний момент, и расстроился потому, что Корал вознамерилась выйти за Ника. Это известие о его приезде в Париж и сообщение в газетах о том, что мистер и миссис Хикс официально опровергают слух о помолвке их дочери, слишком совпадают, чтобы сделать какой-то иной вывод. Сюзи пыталась понять, чтó в действительности стоит за этой чередой фактов, представить себе, во что реально они могут воплотиться. Как Корал Хикс зовется миссис Ник Лэнсинг — ее именем, принадлежащим ей, Сюзи! — как входит в гостиные в сопровождении Ника, как ее радостно приветствуют те же самые люди, которые несколько месяцев назад так же тепло приветствовали Сюзи. Несмотря на неприязнь Ника к светскому обществу и демонстрацию Корал интеллектуального превосходства над ними, богатство фатально затянет их назад в мир, с которым Ник связан всеми своими привычками и знакомствами. И несомненно, ему будет приятно вернуться в этот мир в качестве благодетеля, играть роль радушного хозяина там, где так долго был гостем, точно так же как Сюзи представляла, что будет приятно вернуться туда в качестве леди Олтрингем… Но теперь, когда действительность была так близка к ней, она не могла, как ни старалась, зримо вообразить ее или связать ее с собой. Простое сочетание двух имен — Корал, Ник, — в прежние времена служившее лишь поводом для смеха, теперь вызывало помутнение рассудка.

Она продолжала беспомощно сидеть у столика в прихожей, слезы бежали по ее щекам. Из транса ее вывело появление бонны. У младшего из ее питомцев, Джорди, день или два был жар; сейчас ему стало лучше, но он по-прежнему лежал в детской и, услышав, как Сюзи открыла входную дверь, не мог понять, почему она сразу не поднялась к нему. И принялся мучительно вопить, выражая свое негодование. Вздрогнув, Сюзи уронила плащ и зонтик и помчалась наверх.

— Ох уж этот ребенок! — стонала она.

Под кровом Фалмеров было мало времени и места, чтобы предаваться своим печалям. С утра до ночи постоянно кто-нибудь требовал к себе безотлагательного внимания, и Сюзи начала понимать, как в стесненной обстановке большой семьи дети могут играть роль менее романтическую, но не менее полезную, чем та, что отводилась им в литературе, просто не оставляя родителям ни свободной минутки на безнадежные переживания. Хотя сама она так недолго обучалась науке семейной жизни, она уже овладела способностью мгновенно переходить в иное душевное состояние, и сейчас, когда она торопилась в детскую, все ее тревоги отступили под нахлынувшими мыслями о температуре, кормлении и лекарстве.

Подобный переход был, конечно, кратковременным; но каждый раз, как это происходило, ее характер становился все тверже и гибче. «Каким ребенком была я сама шесть месяцев назад!» — думала она, удивляясь, что стать взрослей и сильней ей помогло не столько влияние Ника и трагедия их расставания, сколько эти несколько недель, прожитые в доме, полном детей.

Успокоить Джорди было нелегко, поскольку он давно научился использовать свои обиды как повод, чтобы эксплуатировать обидчицу, заставляя ее бесконечно развлекать его сказками, песенками и играми. «Постарайтесь ничем не провиниться перед Джорди, — в самом начале предупредила ее проницательная Джуни, — потому что он злопамятный и не простит вас, пока не расскажете ему всех сказок, которые он слышал раньше».

Но на сей раз возмущение Джорди улеглось, едва он увидел ее. Она была еще на пороге — раскаивающаяся, смиренная, безуспешно пытающаяся вспомнить его любимые сказки, — когда увидела по его расслабленным губам и неожиданно безмятежному взгляду, что он собирается поразить ее образцовым поведением, однако неизвестно, надолго ли.

Он задумчиво вгляделся в ее лицо, когда она опустилась на колени возле его кроватки, затем выставил пальчик и прижал к ее мокрой от слез щеке.

— У бедной Сюзи тоже что-то болит, — проговорил он, обнимая ее; и когда она прижала его к себе, лукаво добавил: — Расскажи Джорди новую сказку, и забудешь, чтó у тебя болит.

XXVI

Ник Лэнсинг приехал в Париж через два дня после того, как его адвокат предупредил об этом мистера Спиэрмена.

Он покинул Рим с определенным намерением освободить себя и Сюзи и, хотя ничего не обещал Корал Хикс, все же не скрывал от нее цели своей поездки. Напрасно он старался заставить себя почувствовать какой-то интерес к собственному будущему. Дальше необходимости поставить тем или иным образом точку в его и Сюзи отношениях его воображение было не способно заглянуть. Но его тронуло признание Корал, и здравый смысл говорил ему, что он и она, возможно, были бы счастливы вместе спокойным счастьем, опирающимся на общность вкусов и увеличившиеся возможности. Он намеревался по возвращении в Рим просить ее выйти за него замуж и знал, что она об этом знает. Больше того, если он не сделал этого до отъезда, то не потому, чтобы избежать судьбы или подольше подержать Корал в подвешенном состоянии, а просто из-за странной апатии, охватившей его после того, как он получил письмо от Сюзи. В бесконечном диалоге с собой он рядил эту апатию в одежды предосторожности, воспрещавшей ему брать ответственность за будущее Корал, пока его собственное было неопределенно. Но, говоря по правде, он знал, что будущее Корал было уже определено, а вместе с ним и его будущее; в Риме это казалось естественным и даже неизбежным.

В Париже эта уверенность мгновенно превратилась в призрачнейшую из нереальностей. Не потому, что Париж — это не Рим, не потому, что это Париж, но потому, что где-то здесь, в равнодушном лабиринте, скрывалась полузабытая часть его, которая звалась Сюзи… Все минувшие недели, месяцы он не переставал думать о ней: чем дольше длилась их разлука, тем явственней чудилось, что Сюзи рядом, и тем маловероятней казалось воссоединение. Как будто болезнь, долгое время тлевшая внутри, обострилась, вспыхнув на нем отравленной туникой памяти. Бывали моменты, когда их реальные объятия в воспоминаниях казались небрежными, несущественными по сравнению с этим отпечатком ее души в его душе.

А теперь все внезапно изменилось. Теперь, когда он находился в том же городе, где и она, и мог в любой момент встретить ее, увидеть ее глаза, услышать ее голос, — теперь, когда ее призрак, преследовавший его все это время, уплыл обратно в сумерки, она впервые после их расставания вновь была физически рядом. Он осознал это утром в день приезда, глядя из окна отеля на улицу, по которой она, может быть, только сегодня прошла, и на скопище крыш, под одной из которых она находилась в этот час. Резкость перехода испугала его: он не предполагал, что от простой географической близости у него перехватит горло. Что же будет, если она войдет в комнату?

Слава богу, в этом не возникнет необходимости! Его в достаточной мере проинформировали о бракоразводной процедуре во Франции, так что он знал: присутствия жены при этом не требуется, и если просто повезет и он примет какие-то меры предосторожности, то может не увидеть ее даже мельком и издалека. Он не собирался оставаться в Париже дольше чем на несколько дней, и в это время будет нетрудно — зная вкусы ее и Олтрингема — избегать мест, где они могут столкнуться. Он не знал, где она живет, но предполагал, что у миссис Мелроуз или у каких-нибудь других состоятельных друзей, а не то, в предвидении богатства, поселилась в «Нуво-люкс» или в миленькой собственной квартирке. Он не сомневался — как это ни было больно, — что Сюзи «устроится»!

Первым, кого предстояло посетить, был его адвокат, и, когда он шагал к нему по знакомым улицам, в каждом встречном лице, в каждой отдаленной фигуре ему виделась она. Невыносимое наваждение. Конечно, это долго не продлится, но пока он не мог избавиться от болезненного ощущения, будто он беглец в каком-то кошмаре — единственный видимый человек, преследуемый призрачной толпой. Казалось, глаз столицы не сводил с него немигающего взгляда.

У адвоката ему сказали, что в качестве первого шага к свободе он должен обзавестись постоянным местом жительства в Париже. Он, разумеется, знал об этом условии, поскольку видел много друзей, которые шли в суд по бракоразводным делам в той или иной стране, и успел достаточно ознакомиться с процедурой. Но это обстоятельство предстало ему в ином свете, едва он попробовал взглянуть на него применительно к себе и Сюзи: как если бы личность Сюзи до сих пор была тем фактором, благодаря которому события меняли свой вид. Он нашел себе «местожительство» в тот же день: безвкусно обставленную rez-de-chaussée,[32] явно предназначенную для совершенно иных целей. И после того как консьержка благоразумно удалилась с задатком в кармане, он, сидя там и оглядывая вульгарную плюшевую роскошь, расхохотался при мысли, чем это будет считаться в глазах закона: Домом — Домом, оскверненным его собственным проступком! Домом, в котором он и Сюзи строили свое ненадежное счастье и в котором увидели, как оно рассыпалось под грубым воздействием его неверности и его жестокости — ибо ему сказали, что он должен предстать грубым с ней, равно как и неверным! Он посмотрел на стены, увешанные сентиментальными фотогравюрами, на начищенных бронзовых ню, траченные молью шкуры и пеструю постель — и снова нереальность, невозможность всего происходящего с ним растеклась по его венам, как наркотик.

Чтобы встряхнуться, он поднялся, запер на ключ кошмарную квартиру и вернулся к адвокату. Он знал, что в строгой, бесстрастной атмосфере конторы процедура сообщения адреса квартиры придаст некую реальность этой иллюзорной сделке. И с любопытством наблюдал за адвокатом, который, как положено, записывал улицу и номер дома на одной из бумаг в папке с его собственным тщательно выведенным именем.

Когда он прощался с адвокатом, ему пришло в голову поинтересоваться, где живет Сюзи. По крайней мере, он вообразил, что это только что пришло ему в голову и спросил он об этом просто из предосторожности, дабы знать, какого квартала Парижа ему избегать; но на самом деле вопрос был у него на губах с того момента, как он вошел в контору, и, более того, сидел в сознании с тех пор, как утром вышел с вокзала. То, что ему было неизвестно, где она живет, делало весь Париж бессмысленным и непонятным, как циферблат огромных часов без стрелок.

Адрес в Пасси удивил его: он воображал, что она будет где-нибудь по соседству с Елисейскими Полями или пляс-де-л’Этуаль. Но возможно, или миссис Мелроуз, или Элли Вандерлин снимали домик в Пасси. Что ж, это было некоторым облегчением — знать, что она так далеко. Никакие дела не звали его в этот район почти за городом, за Трокадеро, и было куда меньше шансов натолкнуться на нее, чем если бы она жила в центре Парижа.

Весь день он бродил по городу, избегая фешенебельных кварталов, улиц, на которых в пять рядов блестели частные авто, и силуэты в мехах и перьях выскальзывали из них и исчезали в дверях кафе-кондитерских, картинных галерей и ювелирных магазинов. Несомненно, в каких-то из подобных сценок фигурировала и Сюзи: стройнее, изящнее, живее других образов глиняных, но подражающая их повадкам, болтающая на их жаргоне, перебирающая те же самые жемчуга и соболя. Он перешел по мосту Сену и по набережным углубился в Сите, в лабиринты старого Парижа, к огромным серым сводам церкви Сент-Эсташ, многолюдным улицам квартала Маре. Разглядывал памятники, застывшие перед витринами магазинов, сидел в скверах и на набережных, смотрел на торгующихся, спорящих, флиртующих, ссорящихся людей, работниц, гуляющих дружными стайками, скулящих нищих на мостах, бездомных бродяг, дремлющих на бледном зимнем солнце, матерей в трауре, торопливо ведущих детей в школу, и проституток, тоскливо топчущихся возле кафе.

День томительно тянулся. К вечеру его начало страшить одиночество, и он стал подумывать, не пообедать ли в «Нуво-люкс» или в каком другом фешенебельном ресторане, где наверняка встретит знакомых, которые пригласят его в театр, ночной клуб или дансинг-холл. Что угодно, куда угодно, только отвлечься от сводящих с ума мыслей, вращающихся по кругу. Он почувствовал тот же слепой страх одиночества, что и месяц назад в Генуе… Если даже он столкнется с Сюзи и Олтрингемом, что с того? Лучше уж покончить с этим раз и навсегда. Люди давно перестали воспринимать развод как трагедию: разведенные пары до последней минуты вместе обедают, а после встречаются друг у друга дома, счастливые сознанием, что благодаря их новым бракам образовались два новых центра досуга. Большинство пар, так философски отнесшихся к разводу и вторичному браку, без всякого сомнения в свое время испытывали страсть, верили в бессмертие любви, тогда как он и Сюзи просто и откровенно заключили деловое соглашение к обоюдной пользе. Этот факт внес последний штрих в нелепость его мучений и переживаний, и он сам себе показался гротескным и старомодным, как герой романтической литературы.

Он встал со скамьи, на которой сидел в Люксембургском саду, и подозвал такси. Стемнело, и он собирался вернуться в отель, отдохнуть, а затем пойти пообедать. Но вместо этого дал шоферу адрес Сюзи, забрался на сиденье, сложил руки на ручке зонта и уставился перед собой, словно выполнял некую утомительную обязанность, с которой необходимо покончить, прежде чем думать о более важных вещах.

«Это самый простой способ», — услышал он собственные слова.

На углу улицы — ее улицы — он остановил такси, вышел и стоял в неподвижности, пока машина, тарахтя, не скрылась из виду. Это была короткая невыразительная улица, намного более далекая, чем он ожидал, конец которой растворялся в тени густых деревьев. Начал накрапывать дождик, и в полутемном окраинном квартале было темно, почти как ночью. Лэнсинг шагал по пустынной улице. Дома стояли тесно, всего в нескольких ярдах друг от друга, отделенные голым кустарником, а от тротуара — изгородями и калитками. Поначалу он не мог различить их номеров, но вскоре, поравнявшись с фонарем, увидел, что освещаемый им небольшой облезлый домик и есть тот, который он ищет. Открытие удивило его. Ему представлялось, что, как это часто случалось в отдаленных уголках Пасси и Ля-Мюетт, убогая улочка ведет к роскошной частной гостинице, построенной на окруженных деревьями руинах старинной усадьбы. Такова была последняя прихоть богачей — устроиться на этих окраинах Парижа, где природа еще оставалась в сохранности; и он представлял себе Сюзи в каком-нибудь особняке с колоннами, из окон которого льется свет на блестящий газон и ворота со скульптурами. Вместо этого он увидел дом в шесть окошек, стиснутый другими такими же, с бельем, полоскавшимся на ветру между тощими кустами. Уличный фонарь иронически освещал его обветшалый фасад, напоминавший лицо усталой работницы, и Лэнсинг, опершись на ограду дома напротив, тщетно пытался совместить свое видение Сюзи со столь скромным жилищем.

Возможным объяснением было то, что адвокат дал ему неправильный адрес, ошибившись не только номером дома, но и улицей. Он достал листок бумаги и шагнул к фонарю, чтобы прочесть, когда из тьмы вынырнул мальчишка, похожий на посыльного, и направился к дому. Ник посторонился, и мальчишка открыл калитку, взбежал на крыльцо и дернул ручку колокольчика.

Дверь почти тут же открылась, и появилась Сюзи; свет падал на нее, стоявшую с ребенком на руках, который уронил голову ей на плечо. Позади нее было темно или так тускло освещено, что ее фигура ярко вырисовывалась на черном фоне. Она без удивления взглянула на мальчишку-посыльного, взяла у него пакет и, когда тот повернулся бежать назад, на момент задержалась в дверях, глядя на пустынную улицу.

Этот момент для наблюдавшего за ней показался короче вспышки и в то же время долгим, как сама жизнь. Она стояла совсем близко, но не подозревала о его присутствии: его Сюзи, прежняя и одновременно новая, странно изменившаяся, почти преображенная новым положением, в котором он увидел ее.

В первое мгновение он был так потрясен увиденным, что забыл об удивлении, вызванном ее жительством в таком месте, забыл спросить себя, чей это дом и чей это сонный ребенок у нее на руках. Ибо в мгновение, в которое она выступила из тьмы, и сквозь пелену зимней ночи ему явилось нечто большее, абсолютное видение, вечный образ женщины и ребенка; и в это мгновение все в нем изменилось и обновилось. Он продолжал пожирать ее глазами, вновь открывая знакомые изгибы ее легкого тела, подмечая тонкость поднятой руки, поддерживающей маленького мальчика, покатость плеча, на которое тот опустил голову, задумчивый наклон щеки, которой она прижалась к нему, глядя в сторону; затем она отступила назад, дверь закрылась, и снова фонарь освещал пустоту.

— Но она моя! — вскричал Ник в безудержном торжестве исцеления…

Она так ясно стояла у него перед глазами, что он закрыл их, дабы ничто не заслоняло ее.

Ее образ оставался с ним, сперва как законченная картина, потом постепенно она распалась на составные части, ребенок исчез, странный дом тоже, и перед ним стояла одна Сюзи, его Сюзи, только его Сюзи, хотя изменившаяся, усталая, ставшая мягче — даже старше, — с заострившимися тенями под скулами, нахмуренными бровями, с выступающими суставами тонких запястий. Не только это всплывало в его памяти, еще он с болью вспомнил, как что-то в ее виде, одежде, усталой и поникшей фигуре говорило о бедности, зависимости, которая привязывала ее, в конце концов, к этому убогому дому, где ее присутствие на первый взгляд казалось столь неуместным.

«Но у нее бедный вид!» — подумал он, и его сердце сжалось. И тут же ему пришло в голову, что это, должно быть, дети Фалмеров, с которыми она живет, пока их родители путешествуют по Италии. До него доходили слухи о неожиданном возвышении Ната Фалмера, слышал он и о том, что пару недавно видели в Неаполе и Палермо. Никто не упоминал имени Сюзи в связи с ними, и он вряд ли мог сказать, почему он пришел к такому заключению, разве что казалось естественным для Сюзи в трудной ситуации обратиться за помощью к старинной подруге Грейс.

Но почему у нее трудности? Какие трудности? Что могло случиться такого, что помешало ее триумфальному взлету?

— Это я и собираюсь выяснить! — вскричал он.

Сердце его бешено колотилось, вдохновленное новыми надеждами и старыми воспоминаниями. Зрелище жены, обликом и поведением столь далекой от мира, к которому, как он воображал, она вновь присоединилась, мгновенно изменило его собственное отношение к жизни и покрыло мглой нереальности все, о чем он старался думать как о наиболее прочном и реальном. Ничто для него теперь не было надежным, кроме булыжника мостовой, на которой он стоял, фасада дома, который скрывал ее, ручки звонка, которую он заранее ощущал в ладони. Он шагнул вперед и был уже у порога, когда из-за поворота выехало авто и свет фар пролег золотым ковром по мокрой улице до двери Сюзи.

Авто устремилось к дому, и Лэнсинг отступил в тень. Из машины выскочил человек, и, когда свет фар упал на него, Ник узнал неуклюжую фигуру Стреффорда; расхлябанные движения были все те же, ни шуба не изменила их, ни новые свидетельства процветания.

Лэнсинг, не шевелясь, смотрел на дверь. Стреффорд позвонил и стоял в ожидании. Появится ли снова Сюзи? Может быть, прежде она появилась лишь потому, что думала, будто приехал он…

Но нет: после недолгой паузы появилась бонна — запыхавшаяся прислуга за все в большом семействе — и тут же стушевалась, впустив гостя в дом. Лэнсинг был уверен, что они не обменялись ни словом, не прозвучало ни вопроса со стороны лорда Олтрингема, ни подтверждения прислуги. Не могло быть сомнения, что его ожидали.

Дверь за ним закрылась, и за занавеской ближнего окна появился свет. Прислуга провела Стреффорда в гостиную и зажгла лампу. Тем временем наверху Сюзи, конечно же, ловкими пальчиками приглаживала растрепанные волосы и подкрашивала губы. Ах, как знаком был Лэнсингу каждый момент этого ритуала, вплоть до сморщенных бровей и выпяченной в усердии нижней губы! Ему было физически плохо, когда перед ним ясно представали все эти памятные движения… А другой мужчина? Другой, тот, что в доме, наверное, улыбался в этот самый миг, припоминая ту же сценку!

При этой мысли Лэнсинг нырнул в темноту.

XXVII

Сюзи и лорд Олтрингем сидели в крохотной гостиной, разделенные столом, на котором стояла чадящая лампа и высилась горка драных школьных учебников.

Через полчаса бонна, отправленная забрать детей из школы, вернется со всем выводком, и в любой момент властный вопль Джорди мог потребовать свою рабыню к себе в детскую. В эти считаные минуты, отведенные им, они сидели, явно не зная, что сказать.

Стреффорд, войдя, окинул взглядом сумрачную комнату с роялем, заваленным потрепанными нотами, с детскими игрушками, разбросанными на колченогом диване, с букетами сухой крашеной травы, с бабочками на булавках по бокам бронзовых часов. Потом повернулся к Сюзи и спросил:

— За каким дьяволом ты здесь?

Она не пыталась объяснять; с самого начала она поняла, что это бесполезно. И теперь, зная, что Ник предпринял определенные шаги к обретению свободы, она не выдаст своего тайного желания вернуться к Нику. Страшась, как бы Стреффорд не услышал об этом и не объявил ей, соединив с новостью о предполагаемой женитьбе Ника, и страшась, как бы, услышав, что ее страхи таким образом обоснованны, не потерять самообладания, она предпочла ответить как можно более равнодушным тоном:

— Процедура, или как это называется у законников, началась. Пока она будет длиться, я хочу быть совершенно одна… Не знаю почему…

Стреффорд посмотрел на нее проницательным взглядом.

— Кстати, — пробормотал он, и его губы скривились в знакомой насмешливой улыбке, — раз уж речь зашла о процедуре, — продолжил он небрежно, — интересно, на какой стадии это дело у Элли? Я видел ее сегодня с Вандерлином и Бокхаймером, они все втроем весело завтракали в «Лару».

Кровь бросилась в лицо Сюзи. Она вспомнила печальный вечер с Нельсоном Вандерлином всего два месяца назад и подумала про себя: «Значит, со временем, наверно, Ник и я…» А вслух сказала:

— Не могу представить, как Нельсон и Элли способны общаться. Да еще где — в ресторане!

Стреффорд продолжал улыбаться:

— Моя дорогая, ты непростительно старомодна. Почему два человека, которые оказали друг другу наилучшую услугу, какую могли, тем, что вовремя один другого избавили от себя, должны после этого становиться заклятыми врагами? Это слишком большая нелепость, слишком очевидное притворство. Нашему поколению многое не удалось, но оно избавилось от притворства, и этого достаточно, чтобы обессмертить себя. Осмелюсь сказать, Нельсон и Элли никогда так не обожали друг друга, как сегодня. Двадцать лет назад они боялись признаться в этом; почему им не сделать это сейчас?

Сюзи смотрела на Стреффорда, сознавая, что за его словами стоит боль разочарования, которое вызвала она; но одновременно сознавая, что эта самая боль — не то непреодолимое пронизывающее чувство, как, возможно, хотелось бы ему, но вспыхнувшее наравне с дюжиной других чувств; и что, даже страдая от этой боли, он предвидит день, когда она пройдет. И подумала про себя, что эта несомненность забвения должна быть горше любой несомненной боли.

Молчание затянулось. Прервав его, он встал и сказал, пожимая плечами:

— В конце концов ты вынудишь меня жениться на Джоан Сенешаль.

— Что ж, почему бы не жениться на ней? — улыбнулась Сюзи. — Она очень мила.

— Да, но с ней я взвою от скуки.

— Бедный Стрефф! А со мной…

— Может, и с тобой тоже. Но не так скоро… — Он язвительно ухмыльнулся. — Далеко не так скоро. — Он, похоже, ждал, что она скажет. — Да и куда тебе деваться-то, скажи на милость?

— Нет, Стрефф, я не могу выходить замуж на таком основании! — пробормотала она наконец.

— Так выходи за меня, а основание найдешь потом.

Ее губы шевельнулись, как бы произнося отказ, и все так же молча она протянула руку на прощанье. Он стиснул ее ладонь, потом повернулся к двери, но на пороге задержался, уставившись на нее полными тоски глазами.

Его взгляд тронул ее, и она поспешно добавила:

— Единственное основание, какое я могу найти, — это основание не выходить за тебя. И состоит оно в том, что я еще не чувствую себя достаточно свободной для этого.

— Недостаточно свободной? Я считал, Ник все делал для того, чтобы ты почувствовала, что давно не замужем…

— Да. Но даже когда он… иногда я думаю, что даже это не имеет никакого значения.

Он продолжал неуверенно смотреть на нее, и таких печальных глаз она никогда не видела на его вечно беззаботном лице.

— Моя дорогая, именно это я чувствую к тебе, — сказал он просто и вышел.

Тем вечером, когда дети легли спать, Сюзи допоздна сидела в унылой гостиной. Она думала не о Стреффорде, а о Нике. Ник приезжает в Париж — возможно, уже приехал. Мысль, что он может быть где-то рядом, в эту самую минуту, а она об этом не знает, была такой странной и мучительной, что вся ее сильная и жаждущая радости юная натура взбунтовалась. Почему она должна страдать так невыносимо, так унизительно, так ужасно? Если бы только она могла увидеть его, услышать его голос, пусть снова услышать такие жестокие и оскорбительные слова, как в тот ужасный день в Венеции, даже это было бы лучше, чем теперешняя пустота, теперешнее полное и окончательное исключение из его жизни! Он был жесток к ней, невообразимо жесток: суров, высокомерен, несправедлив, и, возможно, умышленно, потому что уже хотел освободиться от нее. Но она готова была принять даже эту возможность, унизиться даже еще больше, чем он унизил ее, — она готова была сделать что угодно, только бы можно было увидеть его снова.

Она подперла рукой разламывающуюся голову и задумалась. Что угодно? Но что она могла сделать? Ничего такого, что причинило бы ему боль, послужило препятствием его свободе, нарушило дух их договора: в этом она была тверда больше, чем когда-либо. Она совершила сделку и была намерена придерживаться договоренности не по каким-то абстрактным мотивам, но просто потому, что ей случилось полюбить его благодаря этой сделке. Да… но увидеть бы его, хотя бы раз!

Неожиданно она вспомнила, что Стреффорд сказал о Нельсоне Вандерлине и его жене. «Почему два человека, которые оказали друг другу наилучшую услугу, какую могли, тем, что вовремя друг друга избавили от себя, должны после этого становиться заклятыми врагами?» Если, предоставляя Нику свободу, она действительно оказывала ему подобную услугу, то, возможно, он больше не ненавидит ее и не будет против того, чтобы увидеться с ней… Во всяком случае, почему бы, исходя из этого, не написать ему — написать простое дружеское письмо, предложив встретиться и «урегулировать все вопросы»? Деловое «урегулировать» (что за отвратительное слово!) докажет ему, что у нее нет тайного умысла покуситься на его свободу, а кроме того, он человек слишком непредубежденный, слишком современный, слишком презирающий то, что Стреффорд назвал притворством, чтобы не понять и не принять подобное предложение. В конце концов, Стреффорд, возможно, был прав; следует избавить человеческие отношения от лицемерия, даже если вместе с ним придется так или иначе расстаться со многими представлениями об изысканности…

Она бросилась к себе в комнату, быстро набросала записку в несколько строк и побежала в темноте под дождем к почтовому ящику на углу. Когда она возвращалась пустынной улицей, у нее возникло странное ощущение, будто улица не так пуста, как кажется, — будто, может, Ник уже здесь, где-то близко в ночи, хочет проследовать за ней до двери, войти в дом, подняться, как прежде, с ней в спальню. Невероятно, насколько ближе он стал, стоило лишь сделать простую вещь — написать ему коротенькую записку!

В спальне разрумянившийся Джорди спал в своей кроватке; она задула свечу и тихо, боясь разбудить его, разделась.

На другой день Ник Лэнсинг получил письмо Сюзи, пересланное ему из офиса адвоката.

Он внимательно перечитал его два или три раза, взвешивая и обдумывая осторожные слова. Она предлагала встретиться и «все урегулировать». Что «все»? И зачем ему принимать подобное предложение? Какая тайная цель движет ею? Ужасно, что теперь, думая о Сюзи, приходится постоянно подозревать какие-то скрытые мотивы ее поступков, остерегаться каких-то подспудных хитростей. Что, черт возьми, она пытается сейчас «урегулировать»?

Несколько часов назад при виде ее вся его суровость растаяла и он обвинял себя в жестокости, в несправедливости, во всех грехах гордыни перед собой и перед ней; но с появлением Стреффорда, приехавшего в столь поздний час и так явно ожидаемого и радушно встреченного, затопившая его волна нежности схлынула.

Но в конце концов, чему тут удивляться? Ничего не изменилось в их ситуации ни для него, ни для нее. Он оставил свою жену обдуманно, и причины были таковы, что никакие последующие впечатления не заставили его передумать. Она, это очевидно, молча согласилась с его решением и воспользовалась им, дабы обеспечить свое будущее, — это вытекало из ее действий.

Так чтó им было причитать и бить себя в грудь, им, которые гордились тем, что смотрели фактам в лицо и держались изо всех сил, не стеная понапрасну? Он был прав, считая их брак безумством. Ее чары взяли верх над его здравым смыслом, и у них был год… этот сумасшедший год… по крайней мере за исключением двух или трех месяцев. Но первоначальная интуиция его не подвела; и теперь они оба должны расплачиваться за свое сумасшествие. Парки редко забывают о заключенных с ними сделках или востребовать проценты с них. Так почему бы теперь, когда пришло их время, не расплатиться благородно и не запомнить из этого эпизода в их жизни только то, что сделало его в высшей степени стоящим уплаченной цены?

Он отправил пневматической почтой телеграмму миссис Николас Лэнсинг с извещением, что зайдет к ней сегодня днем, в четыре часа. «Так нам должно хватить времени, — холодно подумал он, — чтобы, как она выражается, „все урегулировать“ и не помешать вечернему визиту Стреффорда».

XXVIII

Телеграмма от мужа гласила:

«Сегодня в четыре часа. Н. Л.»

Весь день она в состоянии мучительного нетерпения вдумывалась в эти слова, пытаясь вычитать в них сожаление, переживание, воспоминания, какое-то эхо собственного душевного волнения. Но она подписала свое письмо «Сюзи», а он «Н. Л.». Это определяло пропасть между ними. В конце концов, она была свободна, а он нет. Возможно, учитывая его положение, она только увеличила дистанцию между ними своей необычной просьбой о встрече.

Она сидела в крохотной гостиной, и бронзовые часы отсчитывали минуты. Она не выглядывала в окно: будешь караулить его, удача вполне может изменить. Казалось, тысячи незримых духов, тайных демонов добра и зла, сгрудились вокруг нее, подслушивая ее мысли, подсчитывая удары сердца, готовые воспользоваться малейшим признаком уверенности в себе и мгновенно выставить ее на посмешище. О, сюда бы алтарь для ее искупительной жертвы! И что может быть слаще ее перебоев сердца, слез, душащих ее?

Зазвенел дверной колокольчик, она вскочила словно подброшенная пружиной. В зеркале между двумя букетами сухой травы ее лицо выглядело бледным и безжизненным. Ах, если она покажется ему чересчур изменившейся!.. Если б только было время броситься наверх и тронуть губы помадой…

Дверь отворилась; потом затворилась за ним; он пришел.

— Ты хотела видеть меня?

— Да, — ответила она, и ее сердце, казалось, прекратило биться.

Сначала она не могла понять, что за таинственная перемена произошла с ним и почему, глядя на него, ей кажется, что перед ней незнакомый человек; потом она поняла, что его голос звучит так, как обычно звучал, когда он говорил с посторонними людьми; и она сказала себе с болезненной дрожью понимания, что стала для него «посторонней».

Последовало гробовое молчание; потом она пробормотала, сама не зная, что говорит:

— Ник… не присядешь?

— Спасибо, — ответил он, но как будто не слыша ее, потому что продолжал неподвижно стоять; полкомнаты разделяло их.

И постепенно ее охватило ощущение, что в его присутствии нет ни смысла, ни надежды. Между ними словно встала гранитная стена. Казалось, эта стена скрыла ее от него, будто своим отрешенным взглядом он смотрит на стену, а не на нее. Внезапно она сказала себе: «Он страдает больше, чем я, потому что жалеет меня и боится сказать, что собирается жениться».

Эта мысль уязвила ее гордость, и она, вскинув голову, с улыбкой встретила его взгляд.

— Ты не думаешь, — сказала она, — что будет разумней… учитывая столь большие изменения в твоей и моей жизни… встречаться, в смысле, как друзья? Я хотела сказать тебе, что ты не должен чувствовать… чувствовать жалость ко мне.

Он густо покраснел.

— О, я знаю… знаю, что… — поспешно проговорил он и добавил с наигранной живостью: — Но спасибо, что сказала.

— Нет ничего, — продолжала она, — что при таких встречах могло бы в малейшей степени смущать или мучить нас, когда мы оба узнали… — Она протянула ему руку. — Я слышала о тебе и Корал, — договорила она.

Он взял ее руку ледяными пальцами и тут же отпустил.

— Спасибо, — сказал он в третий раз.

— Не присядешь?

Он сел.

— Ты не думаешь, — продолжала она, — что новый способ… встречаться как друзья… и без враждебности обсуждать какие-то вещи… в конце концов, намного приятней и разумней?

Он улыбнулся:

— Безмерно мило с твоей стороны, что ты так чувствуешь.

— О да, я так чувствую!

Она замолчала и спросила себя, что хотела сказать дальше и почему вдруг потеряла нить рассуждения. Размышляя, она услышала, как он тихо откашлялся.

— Тогда позволь сказать, — начал он, — я очень рад… безмерно рад, что твое собственное будущее так прекрасно устроилось.

Она вновь подняла глаза на его каменное лицо, на котором не дрогнул ни единый мускул.

— Да, это… это ведь все тебе облегчает, правда?

— И тебе, надеюсь. — Он помолчал, затем продолжил: — А еще хочу сказать, что прекрасно понимаю…

— Ох, — перебила она, — и я тоже; я имею в виду, твою точку зрения.

Они опять замолчали.

— Ник, почему мы не можем быть друзьями, настоящими друзьями? Разве так не легче? — произнесла она; губы у нее подергивались.

— Легче?..

— Я имею в виду, обговаривать какие-то вещи… соглашение. Нам же, наверное, придется заключать какое-то соглашение?

— Наверное. — Он помялся. — Я делаю то, что мне говорят… просто следую указаниям. Дело, несомненно, достаточно легкое. Я предпринимаю необходимые шаги…

Она слегка покраснела и судорожно вздохнула:

— Что за необходимые шаги? Все, что говорят адвокаты, только сбивает с толку… Я до сих пор не поняла… как это происходит.

— Ты имеешь в виду мое участие? О, это очень просто. — Он помолчал, потом добавил с деланой непринужденностью: — Завтра я поеду в Фонтенбло…

Она непонимающе смотрела на него:

— В Фонтенбло?..

Ее замешательство вызвало у него первую искреннюю улыбку:

— Ну… я выбрал Фонтенбло… не знаю почему… разве только потому, что мы там с тобой никогда не были.

Тут она вдруг поняла, и кровь бросилась ей в лицо. Она встала, не соображая, что делает, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— До чего нелепо… до чего отвратительно!

Он слегка пожал плечами:

— Не я пишу законы…

— Но не слишком ли глупо и унизительно для людей требовать от них подобные вещи, когда они желают расстаться?.. — Она опять замолчала, оглушенная фатальным «желают расстаться»…

Он, видимо, предпочел не продолжать тему правовых обязательств.

— Ты еще не рассказала, как получилось, что ты живешь здесь.

— Здесь… с детьми Фалмеров? — Она оживилась, пытаясь подхватить его непринужденный тон. — Просто я присматривала за ними несколько недель, пока Нат и Грейс на Сицилии.

Она не сказала: «Это из-за того, что я рассталась со Стреффордом». Почему-то это немного помогло ее уязвленной гордости утаить от него секрет своей сомнительной независимости.

— Совсем одна с этой обалделой бонной? — удивился он. — Но сколько их здесь? Пятеро? Боже правый! — Он невидяще взглянул на часы и снова перевел взгляд на ее лицо. — По-моему, столько детей должны очень действовать тебе на нервы.

— О, только не эти дети. Они хорошо ко мне относятся.

— Полагаю, это продлится недолго.

Он обвел комнату рассеянным взглядом, заметив лишь ее унылую обстановку, и добавил с явным желанием перевести разговор на пустяки:

— Я слышал, Фалмеры не очень ладят между собой с тех пор, как он стал пользоваться успехом. Это правда, что он собирается жениться на Вайолет Мелроуз?

Кровь бросилась в лицо Сюзи.

— О нет, конечно! Он и Грейс сейчас путешествуют вместе.

— Не знал. Люди всякое говорят… — Он был заметно сконфужен и жалел, что затронул эту тему.

— Иногда то, что говорят люди, оказывается правдой. Но Грейс не обращает на это внимания. По ее словам, она и Нат не мыслят себя друг без друга. Ничего с этим не поделаешь, думает она, ведь они столько всего пережили вместе.

— Милая старушка Грейс!

Он встал, и на сей раз она не пыталась задержать его. К нему, похоже, вернулось самообладание, и ее мучительно поразило, почти оскорбило, что он с такой легкостью сказал о завтрашней поездке в Фонтенбло… Что ж, мужчины другие, подумала она и вспомнила, что однажды уже испытывала такое чувство по отношению к Нику.

Она едва удерживалась от того, чтобы не закричать: «Подожди… не уходи! Я не собираюсь выходить за Стреффорда, в конце концов!» — но это означало взывать к его состраданию, снисхождению, а это было не то, чего ей хотелось. Она никогда не забывала, что он бросил ее, потому что не мог простить ей стремленье «устроиться» в жизни… и ни за что на свете не допустила бы, чтобы он подумал, будто она устроила эту встречу с подобной целью.

«Если он, вопреки очевидному, не видит, что я изменилась… и я никогда не была такой, какой, по его словам, была в тот день… если за все эти месяцы он так этого и не понял, что пользы пытаться заставить его понять это сейчас?» — размышляла она. Ее мысли торопились дальше: «Может быть, он тоже страдает… думаю, что страдает… по крайней мере из-за меня, переживает за меня, если не за себя. Но если он связан обещанием, данным Корал, что он может поделать? Что он подумает обо мне, если я попытаюсь заставить его нарушить слово, данное ей?»

Он стоял напротив нее — человек, который «собирается завтра ехать в Фонтенбло», который называет это «предпринять определенные шаги!». Который способен улыбаться, неосторожно заявляя такое! Уже целый мир разделял их, точно развод уже состоялся. Все слова, мольбы, доводы, что рвались из нее, громко бия крыльями, смолкли. Осталась единственная мысль: «Как долго он еще собирается стоять здесь?»

Он, наверное, прочел на ее лице этот невысказанный вопрос, потому что отвернулся от окна, перестав созерцать шторы, и спросил:

— Больше ничего?

— Ничего?

— Я имею в виду, что ты говорила, надо урегулировать…

Она вспыхнула, внезапно вспомнив предлог, который использовала, чтобы он пришел на встречу.

— Право, — неуверенно ответила она, — не знаю… я думала, что могут быть… Но адвокаты, полагаю…

Она увидела выражение облегчения на его хмуром лице.

— Совершенно верно. Я всегда думал, что самое лучшее — предоставить все им. Уверяю тебя, — его губы вновь на мгновение растянулись в улыбке, — я никак не буду мешать скорейшему урегулированию этого дела.

Она стояла неподвижно, чувствуя, что обратилась в камень. Он казался уже очень далеким, как фигура, исчезающая вдали.

— Тогда… до свиданья! — услышала она его далекий голос.

— Ах да… до свиданья! — пробормотала она, словно у нее из головы вылетело, чтó говорится на прощанье, и испытала облегчение, когда он напомнил.

Он снова остановился на пороге, обернулся к ней. Хотел было что-то сказать, произнес: «Я…» — но затем повторил: «До свиданья!» — точно чтобы удостовериться, что не забыл попрощаться; и дверь за ним захлопнулась.

Все было кончено; у нее был шанс, и она его упустила. Теперь, что бы ни произошло, единственное, чем она жила и чего жаждала, никогда не сбудется. Он пришел, и она позволила ему уйти снова…

Как такое случилось? Сможет ли она когда-нибудь объяснить это себе? Почему она, столь гораздая на стратегические уловки, столь опытная в женском искусстве обольщения, стояла перед ним беспомощная, онемевшая, как школьница, задыхающаяся от первой любви? Если он ушел, и ушел, чтобы больше не возвращаться, в этом ее собственная вина, только ее. Что она сделала, чтобы взволновать его, задержать, заставить его сердце колотиться, а голову кружиться, как колотилось ее сердце и кружилась ее голова? Стояла в ужасе от своей неадекватности, безжизненная как камень…

И вдруг она подняла руки к пульсирующему лбу и закричала:

— Но это любовь! Это, должно быть, любовь!

Она считала, что любила его прежде; ибо как, если не любовью, можно было назвать то, что влекло ее к нему, что научило ее, как победить его сомнения и увлечь с собой в сумасшедшее приключение? Но если то была любовь, то сейчас — что-то настолько огромней и глубже, что о предыдущем чувстве оставалось сказать: просто в ней играла кровь, как и в нем…

Но нет! Настоящая любовь, великая любовь, любовь, которую воспевают поэты, любовь — награда и мучение для живших ею и умерших от нее, такая любовь имеет свое высшее выражение и надежный набор средств. Мелкое искусство кокетства не дальше от нее, чем оцепенение неподготовленной девочки. Великая любовь обладает мудростью, силой, властью, подобно таланту, подобно всякой другой высочайшей форме физической способности человека. Она уверена в себе, знает, чего хочет и как добиться своей цели.

Значит, не великая, а всего лишь обыкновенная, скромная, средненькая человеческая любовь. И она пришла к Сюзи только что, такая ошеломляющая, с лицом таким серьезным, прикосновением таким пугающим, что Сюзи стояла окаменев, покорившись при первом ее взгляде, осознавая: то, что когда-то принимала за любовь, было просто наслаждение, весна и аромат юности.

— Но откуда мне было знать? А теперь слишком поздно! — простонала она.

XXIX

Обитатели маленького домика в Пасси по необходимости были ранними пташками, но, когда Сюзи вскочила с постели на другое утро, никто еще не поднялся и до того, как прозвенит будильник бонны, оставался еще почти час.

На минуту Сюзи высунулась из темной комнаты в еще более темную ночь. В лицо ей брызнули холодные капли моросящего дождя, она поежилась и закрыла окно. Затем зажгла свечу и, по привычке прикрывая огонек рукой, чтобы не разбудить спящего ребенка, накинула халат и открыла дверь. На пороге задержалась, взглянула на свои часики. Только половина шестого! Она с раскаянием подумала, что жестоко нарушать сон Джуни Фалмер, но подобные угрызения ничего не весили на весах ее долга. Бедняжка Джуни отоспится в воскресенье, только и всего.

Сюзи проскользнула в коридор, открыла дверь и посветила в девичье лицо:

— Джуни! Джуни, дорогая, пора просыпаться!

Джуни лежала, объятая молодым, здоровым сном, но при звуке своего имени села с проворством взрослого человека, обремененного домашними обязанностями.

— Кто из них? — спросила она, уже опустив одну ногу на пол.

— Джуни, дорогая, нет… с детьми все в порядке… со всеми все в порядке, — запинаясь, пробормотала Сюзи, опустившись на колени возле кровати.

В свете свечи она увидела, как озабоченный лоб Джуни укоризненно нахмурился.

— Ох, Сюзи, зачем тогда?.. Мне как раз снилось, как мы катаемся по Риму в прекрасном огромном автомобиле с папой и мамой!

— Прости, дорогая. Какой чудесный сон! Я негодяйка, что не дала тебе досмотреть…

Она почувствовала на себе испытующий взгляд просыпающейся девочки.

— Если со всеми все хорошо, тогда почему ты плачешь, Сюзи? Это тебе плохо? Что случилось?

— Я плачу? — Сюзи поднялась с колен и села на стеганое покрывало. — Да, мне плохо. И мне придется побеспокоить тебя.

— Ой, Сюзи, что стряслось? — В одно мгновение руки Джуни обвились вокруг нее, и Сюзи стиснула их пылающими пальцами.

— Джуни, послушай! Я должна немедленно уйти — оставить вас на целый день. Я могу не вернуться до позднего вечера, до очень позднего, даже не знаю, как поздно. Я обещала твоей матери, что никогда не оставлю вас, но я должна… должна уйти.

Джуни посмотрела на ее возбужденное лицо окончательно проснувшимися глазами.

— Да я не скажу, ты же знаешь, бояка, — простодушно успокоила она ее.

Сюзи прижала ее к себе:

— Джуни, Джуни, дорогая! Я не это имела в виду. Конечно, ты можешь рассказать… должна. Я сама напишу твоей маме. Меня беспокоит, что необходимо уехать… уехать из Парижа… на целый день, когда Джорди немного кашляет и он останется лишь с бестолковой Анжелой, пока тебя не будет… и тебе одной придется идти в школу и отводить других. Но, Джуни, Джуни, я должна это сделать! — говорила она, плача и еще крепче стискивая ребенка.

Джуни Фалмер, на удивление по-взрослому понявшая положение и, несомненно, понявшая бы всякое положение, в какое ее могла поставить судьба, мгновение сидела неподвижно в объятиях Сюзи. Затем ловким движением освободила запястья и, откинувшись обратно на подушки, рассудительно сказала:

— У тебя никогда не будет собственной семьи и детей, если будешь так расстраиваться из-за чужих детей.

Несмотря на все душевное смятение, замечание вызвало смех у Сюзи.

— Собственная семья… я не заслуживаю собственной семьи, раз так веду себя с тобой…

Джуни подумала и объявила:

— Перемена пойдет тебе на пользу: она тебе необходима.

Сюзи встала и с улыбкой вздохнула:

— Совсем не уверена насчет пользы! Но тем не менее я должна! Только я беспокоюсь… и даже не могу оставить тебе мой адрес!

Джуни продолжала размышлять над ситуацией.

— Ты даже не можешь сказать, куда уходишь? — отважилась она спросить, словно не совсем уверенная в тактичности вопроса.

— Н-нет, не думаю, что могу; пока не вернусь. Кроме того, даже если бы могла, от этого было бы мало проку, потому что сама еще не знаю, какой у меня будет адрес.

— Но что за беда, если ты вечером вернешься?

— Конечно вернусь! Как ты только могла вообразить, что я способна оставить вас дольше чем на день?

— Я бы не испугалась… ну, не очень, потому что есть кочерга и водяной пистолет Ната, — поправилась Джуни все так же рассудительно.

Сюзи горячо обняла ее, потом обратилась к более практическим вещам. Она объяснила, что, если получится, хочет успеть на поезд в восемь тридцать, отходящий с Лионского вокзала, и что нельзя терять ни минуты, поскольку, прежде чем бежать к метро, нужно еще одеть и накормить детей и подробно расписать для Джуни и Анжелы, что и когда делать.

Купая Джорди и торопливо одеваясь сама, она не могла не удивляться столь исключительной заботе о своих подопечных. Она с раскаянием вспомнила о том, как часто бросала Клариссу Вандерлин на целый день, а то даже на два или три дня подряд — бедную Клариссу, которая, как она знала, была так незащищена, так доступна дурным влияниям. Она была слишком поглощена собственным ненасытным счастьем, чтобы постоянно думать о ребенке; но теперь, чувствовала она, никакие опустошающие страдания, никакое всепоглощающее счастье не заставило бы ее опять пренебречь подобными подопечными.

И потом, эти дети были настолько другими! Рафинированной Клариссе было предопределено стать жертвой ее окружения: ее расцветающая душа была отделена от Сюзи той же стеной непонимания, что стояла между Сюзи и миссис Вандерлин. Клариссе нечему было научить Сюзи, кроме как ужасу собственных жестко практичных ничтожных запросов; тогда как компания шумных, любящих поспорить Фалмеров была школой житейской мудрости и самопожертвования.

Причесывая сияющую голову Джорди и вытирая платочком его насморочный нос, Сюзи так остро почувствовала, чем обязана ему, что прервала это занятие и крепко прижала его к груди.

— Когда вернусь вечером, расскажу тебе такую чудесную сказку, если пообещаешь весь день хорошо себя вести, — предложила она условие, и хитрец Джорди в ответ предложил свое:

— Сперва скажи, про что сказка, а потом пообещаю.

Наконец все было готово. Дав Джуни необходимые наставления, ошеломив Анжелу подробнейшими указаниями, Сюзи надела дождевик, прочные туфли, спустилась с крыльца и на секунду обернулась, чтобы помахать пирамиде голов, торчащих в верхнем окне.

Едва брезжил рассвет и моросил непрекращающийся дождь, когда она свернула на мрачную улицу. Как обычно, улица была пуста, но на углу она различила застывшее в сомнении такси с багажом на сиденье рядом с шофером. Возможно, какой-нибудь путешественник, только что возвратившийся, который освободит машину, и она успеет занять ее, чтобы не тащиться пешком до метро, а потом болтаться в переполненном вагоне, поскольку в этот час пролетарий ехал на работу. Она помчалась к машине, которая, наконец определившись, тронулась ей навстречу. Заметив это, она остановилась посмотреть, свободно ли от багажа пассажирское место. Такси остановилось тоже, и багаж вывалился перед ней, оказавшись Ником Лэнсингом.

Они стояли под дождем, глядя друг на друга, пока Ник не воскликнул:

— Куда ты собралась? Я приехал за тобой.

— За мной? За мной? — переспросила она.

Рядом с шофером она неожиданно увидела старый чемодан, из которого он вынимал сигары Стреффорда, когда они покидали Комо; и все происшедшее с тех пор отпало и исчезло в мучительном и восхитительном этом воспоминании.

— За тобой, да. Конечно, — сказал он категоричным, почти приказным тоном и повторил свой вопрос: — Так куда ты собралась?

Она, не отвечая, повернула назад к дому. Он последовал за ней; такси с багажом замыкало процессию.

— Почему ты вышла в такую погоду без зонта? — продолжал он тем же суровым тоном, раскрыв над нею свой.

— Потому что зонтик Джуни весь драный и я должна была оставить ей свой, поскольку собиралась отсутствовать весь день. — Она говорила будто в трансе.

— Весь день? И вышла в такую рань? А куда направлялась?

Они были уже на крыльце, и она машинально нащупала ключ, вошла в дом и направилась в гостиную. Там царил оставшийся с вечера беспорядок. Детские школьные учебники валялись на столе и диване, в пустом камине — горка серого пепла. В бледном свете она повернулась к Нику.

— Хотела видеть тебя, — запинаясь, проговорила она. — Собиралась, если потребовалось бы, поехать вслед за тобой в Фонтенбло, сказать… предотвратить…

Он повторил, как прежде, настойчиво:

— Что сказать? Что предотвратить?

— Сказать, что должен быть другой способ… пристойный способ… разойтись… без того ужаса — ужаса ехать с женщиной…

Он воззрился на нее, а потом рассмеялся. Кровь бросилась ей в лицо. Он смеялся знакомым звонким смехом, и это причиняло боль. Какое право он имеет в такой момент смеяться как прежде?

— Прости; но, боюсь, другого способа нет. Никакого, кроме одного, — поправился он.

Она резко вскинула голову:

— Какого?

— Чтобы этой женщиной была ты… Дорогая моя! — Он перестал издевательски улыбаться, подошел, взял за руки. — Дорогая моя, неужели ты не видишь, что мы оба чувствовали одно и то же в одно и то же время. Ты лежала без сна всю ночь, так ведь? Я тоже не мог заснуть, все думал. Каждый раз, когда били часы, я говорил себе: «Она тоже это слышит». И встал до света, собрал чемодан — потому что решил, что ноги моей больше не будет в той ужасной гостинице, где я жил, как в аду, последние три дня. И я поклялся себе, что уеду с женщиной первым же поездом, — и это я намерен сделать, дорогая.

Она стояла перед ним, онемев. Да, онемев: это было самое худшее! Потрясение было слишком велико, она едва понимала, что он говорит. Вместо этого отметила, что снова оторвана кисточка на шторе (ох эти дети!), и смутно думала о том, не случится ли что с багажом в ждущем такси. Рассказывают, всякое случается…

Его голос вновь дошел до ее сознания.

— Сюзи! Послушай! — умолял он. — Ты сама должна понимать, что это невозможно. Мы женаты — разве это не единственное, что имеет значение? О, знаю… я вел себя как скотина: проклятый высокомерный осел! Ты б его так не отлупила, как я его лупил! Но не это главное. Главное, что мы женаты… Женаты… Разве это что-то не значит для тебя, что-то… незыблемое? Я и не мечтал о таком… что будет именно так. Все, что я могу сказать, — это то, что, по-моему, люди, которые не чувствуют этого, не женаты по-настоящему… и им лучше расстаться, намного лучше. Что же до нас…

Она выдохнула сквозь слезы:

— Это то, что я чувствовала… и то же самое сказала Стреффу…

Он стиснул ее в объятиях:

— Дорогая! Дорогая! Ты сказала ему?

— Да, — задыхаясь, проговорила она. — Вот почему я живу здесь. — Она помолчала, потом спросила: — А ты сказал Корал?

Она почувствовала, как его объятия ослабли. Он чуть отстранился, но продолжал обнимать ее, хотя и опустил голову.

— Нет… я… не сказал.

— Ник! Но тогда?..

Он снова прижал ее к себе, возмущенный:

— Тогда что? Что ты имеешь в виду? Да какая разница, сказал или не сказал?

— Но если ты сказал, что женишься на ней… — (И все равно в ее голосе звучали серебряные колокольчики.)

— Женюсь на ней? Женюсь? — эхом отозвался он. — Как я мог это сказать? Что, в конце концов, значит жениться? Если это вообще что-нибудь значит, то я женат — на тебе! Я же не могу предложить Корал Хикс просто прийти ко мне жить, правда?

Плача и смеясь, она прижималась к его груди, а он гладил ее по волосам.

Некоторое время они молчали, потом заговорили вновь.

— Знаешь, ты сама это вчера сказала.

— Вчера? — Она вернулась из солнечных далей.

— Да, упомянув о словах Грейс Фалмер, что двух людей, которые столько пережили, невозможно разлучить…

— Понимаешь, пережить — это не главное. Главное, пережить вместе, — перебила она его.

— Вместе — вот именно! — ухватился он за это слово, будто только сейчас созданное, чтобы определить их случай и можно было не трудиться искать другое.

Звякнул колокольчик на входной двери, и они вздрогнули. В окно они увидели шофера такси, жестами спрашивающего, что делать с багажом.

— Он хочет знать, не оставить ли его здесь, — засмелась Сюзи.

— Нет-нет! Ты едешь со мной, — заявил ее муж.

— Еду с тобой? — Она снова рассмеялась — настолько нелепым было предложение.

— Конечно, и притом немедленно. А ты как думала? Что я уеду без тебя? Беги наверх и собери свои вещи, — скомандовал он.

— Мои вещи? Мои вещи? Но я не могу бросить детей!

Он воззрился на нее со смесью негодования и изумления:

— Не можешь бросить детей? Чушь! Ты же сама сказала, что собиралась ехать за мной в Фонтенбло…

Она снова покраснела, на сей раз смущенно.

— Я не понимала, что делаю… я должна была найти тебя… но собиралась вернуться сегодня же вечером, невзирая ни на что.

— Ни на что?

Она кивнула и решительно встретила его взгляд.

— Нет; но по правде…

— По правде, я не могу оставить детей, пока Нат и Грейс не вернутся. Я обещала.

— Да, но ты тогда не знала… Почему, черт возьми, их няня не может присмотреть за ними?

— Никакой другой няни, кроме меня, здесь нет.

— Господи!

— Но осталось всего две недели, — взмолилась она. — Две недели! Знаешь, как долго я была без тебя!

Он схватил ее запястья и прижал к груди.

— Поедем со мной хотя бы на два дня… Сюзи! — просил он.

— Ой, — воскликнула она, — ты в первый раз назвал меня по имени!

— Сюзи, Сюзи и… моя Сюзи… Сюзи! А знаешь, меня ты назвала по имени только раз.

— Ник! — выдохнула она умиротворенно, словно один этот слог был магическим семечком, из которого выросло огромное дерево, чтобы укрыть их под своей кроной.

— Ну так, Сюзи, будь разумной. Поедем!

— Разумной… ох, разумной! — всхлипывала она сквозь смех.

— Тогда неразумной! Так даже лучше.

Она отклонилась от него, потом снова прильнула:

— Ник, я поклялась, что не оставлю их; и не могу. Дело не только в обещании, которое я дала их матери… а в том, чем они сами стали для меня. Ты не знаешь… Не можешь представить, чему они меня научили. Они временами ужасные проказники, потому что очень талантливы, но, когда они ведут себя хорошо, они умнейшие люди, каких я знаю. — Она помолчала, потом вдруг ее осенило, и она воскликнула: — А почему нам не взять их с собой?

Руки у ее мужа опустились, он ошарашенно смотрел на нее:

— Взять их с собой?

— Почему бы нет?

— Всех пятерых?

— Разумеется… я ни за что не смогу поделить их. К тому же Джини и Нат помогут нам присматривать за маленькими.

— Помогут нам! — простонал он.

— Вот увидишь, они не доставят тебе хлопот. Предоставь это мне; я все устрою…

На этом слове она запнулась и залилась краской ото лба до воротничка. Их глаза встретились, и, не говоря ни слова, он наклонился и нежно поцеловал ее в порозовевшую шею.

— Ник, — прошептала она.

— Но эти дети…

Вместо ответа она спросила:

— Куда мы едем?

Его лицо просветлело.

— Куда хочешь, дорогая, на твой выбор.

— Отлично… я выбираю Фонтенбло! — обрадовалась она.

— Я тоже! Но не можем же мы взять всех детей в гостиницу в Фонтенбло? — слабо вопросил он. — Понимаешь, дорогая, просто это слишком накладно…

Она уже смотрела вперед.

— Нет, это будет не очень накладно. Я только что вспомнила, что у Анжелы, бонны, сестра работает кухаркой в славном старомодном пансионе, который должен быть почти пустым в это время года. Уверена, я смогу уст… легко договориться, — поспешила она исправиться, едва вновь не споткнувшись на роковом слове. — Только представь, какая им будет радость! Сегодня пятница, я могу попросить, чтобы их отпустили с последних уроков, и отвезти за город до понедельника. Бедняжки, они месяцами не выезжали из Парижа! И думаю, перемена обстановки благотворно скажется на кашле Джорди; Джорди — это младший, — объяснила она, сама удивляясь тому, что, даже в восторге от воссоединения, так озабочена благополучием Фалмеров.

Она сознавала, что ее муж тоже удивлен; но вместо того, чтобы продолжать спорить, тот просто спросил:

— Это Джорди был у тебя на руках, когда ты открывала дверь позавчера?

— Открывала дверь позавчера? — как эхо повторила она.

— Мальчишке с пакетом?

— Ты был там? — всхлипнула она. — Видел?

Он привлек ее к себе, и их затопил поток тепла, как в ночь их медового месяца на Комо.

Через мгновение она уже взяла командование в свои руки. Шоферу было уплачено, багаж Ника внесен в прихожую, дети, только что гурьбой спустившиеся к завтраку, были собраны, чтобы сообщить им новость.

Было видно, что присутствие Ника поразило их, даже при всей их привычке к сюрпризам. Но когда между смехом и объятиями до них дошло, кто он и что он имеет право находиться здесь, Джуни подытожила, спросив в своей практичной манере: «Значит, мы теперь можем говорить с Сюзи о вас?» — и после этого всех пятерых охватило предвкушение предстоящих каникул.

Мгновенно маленьким домиком словно завладел ураган. Удовольствия, столь неожиданные и столь грандиозные, нечасто выпадали юным Фалмерам, и, если бы Джуни не действовала на них успокаивающе, Сюзи бы с ними не совладала. Но юного Ната, к которому Ник обратился, как мужчина к мужчине, удалось уговорить не отмечать знаменательное событие, сигналя клаксоном (тем самым, чье эхо мучило Нью-Гэмпшир), и взять в оборот младших братьев, и наконец в общем хаосе начал намечаться какой-то порядок, где каждый ребенок занял свое место, как частица картинки-головоломки.

Сюзи, с обычной своей твердостью укрощая ураган, тем не менее чувствовала подспудную тревогу. У нее с Ником еще не было времени вернуться к денежному вопросу; а там, где денег так мало, это, безусловно, не могло иметь большого значения. Но тем паче она втайне испытывала ужас, отважно приняв решение не оставлять своих подопечных одних. Трехдневный медовый месяц в компании с пятью детьми — причем детьми с фалмеровским аппетитом — не мог не быть дорогостоящим предприятием; и, пока она улаживала последние мелочи, собирала детей в школу и вытаскивала все, что могло служить вместилищем для огромного багажа, мысли ее были сосредоточены на привычной проблеме финансов.

Да… это было жестоко — поднимать свою ненавистную голову даже среди пышноцветия ее новой весны; и тем не менее он был здесь, вечный змий ее эдема, и нужно было улещивать его, кормить, усыплять теми крохами, что ей удавалось выпросить, занять или украсть для этого. Видимо, эту цену судьба назначила ей заплатить за счастье, и Сюзи была больше, чем когда-либо, убеждена, что счастье этого стоит. Вот только как все это совместить с ее новыми принципами?

Учитывая, что предстояло уложить детские вещи, позаботиться о ланче и позвонить в пансион в Фонтенбло, времени на моральную казуистику не оставалось; и Сюзи с определенной иронией спросила себя, не хроническая ли нехватка времени на решение денежных затруднений были причиной ее предшествующих ошибок? Но времени не было и чтобы задуматься об ответе на сей вопрос; короче, времени не было ни на что, только лишь успевай крутиться в урагане планов и приготовлений, по ходу послать Ника купить мясной закуски для ланча и позвонить в Фонтенбло.

Едва он ушел — и убедившись, что он благополучно свернул за угол, — она пошарила в своих собранных вещах, переложила из дорожного несессера к себе в карман маленький сверточек и поспешно вышла из дому в другом направлении.

XXX

Едва уместившись в двух такси, Лэнсинги отправились на вокзал — в свой второй медовый месяц. В первой машине были Ник, Сюзи и багаж всей компании (включая клаксон младшего Ната в качестве последней уступки и учитывая, что он пообещал воздерживаться от игры на нем), во второй — пятеро Фалмеров, бонна, которая в последний момент отказалась оставаться дома одна, клетка, полная канареек, и приблудный котенок, вынашивавший убийственные планы против них; всех их пришлось забрать, поскольку, раз бонна тоже поехала, позаботиться о них было некому.

На углу Сюзи вырвалась из объятий Ника, остановила кавалькаду и помчалась назад, ко второму такси, удостовериться, что бонна не забыла ключ от дома. Конечно же, та забыла, но его взяла Джуни; после чего они продолжили путь и прибыли на вокзал, когда поезд уже разводил пары; и там — о чудо! — добродушный кондуктор разместил всех их в свободном купе — несомненно, как заметила Сюзи, потому, что поездное начальство всегда выделяло молодоженов и оказывало им особое внимание.

Дети под присмотром Джуни сперва пообещали быть сущими ангелами, но сейчас не могли сдержать возбуждения и не успокаивались, пока не договорились, что Нат будет нажимать на клаксон при каждой остановке, близнецы будут выкрикивать названия станций, а Джорди, на чьем попечении были канарейки и котенок, объявлять пересадку.

К счастью, остановок было мало, но возбуждение от путешествия в сочетании с шоколадом, которым неосмотрительно закормил их Ник, сказалось неожиданной подавленностью Джорди, из которой Сюзи удалось вывести его, только рассказывая сказки до самого прибытия в Фонтенбло.

День был мягкий, неяркое солнце блестело на желтеющей листве; после того как ручной и живой багаж выгрузили у пансиона, Сюзи призналась, что обещала детям позволить немного порезвиться в лесу, а потом напоить чаем с булочками в кондитерской. Ник спокойно согласился, и давно уже стемнело и было истреблено множество булочек, когда наконец процессия свернула на улицу, ведущую к пансиону; впереди шел Ник со спящим Джорди на плече, а остальные, не в силах говорить от усталости и сытости, медленно тянулись за Сюзи.

Было решено, раз уж бонна с ними, что детей на ночь можно поручить ей, а Ник и Сюзи устроятся в гостинице по соседству. Ник льстил себя надеждой, что они переберутся туда, как только вернутся из кондитерской; но Сюзи, явно удивленная такой идеей, напомнила, что в первую очередь нужно накормить ее подопечных ужином и уложить спать. Она предложила ему пока перенести в гостиницу их вещи и пообещала присоединиться к нему, как только Джорди уснет.

Она долго не шла, но ожидать ее было приятно, даже сидя у едва греющей печки в читальне пустой гостиницы, и, бегло просмотрев утреннюю почту, которую торопливо сунул в карман, покидая Париж, он погрузился в дремотное блаженство. Воистину самое большое безумие в мире — и все же в нем не было того чувства нереальности, которое превратило их первое приключение просто в золотой сон; и он сидел и ждал с уверенностью человека, в котором дорогие сердцу привычки пустили глубокие корни. В этом примирительном расположении духа даже присутствие пятерых Фалмеров казалось естественным и неизбежным следствием всего остального; и когда Сюзи наконец появилась, немного бледная и усталая, со взглядом задумчивым, погруженным в себя, как у беспокойных матерей, выходящих из детской, это тоже казалось естественным и неизбежным и было частью нового порядка вещей.

Они сходили в дешевый ресторан поужинать, и сейчас, сырым декабрьским вечером, под низким небом, затянутым дождевыми тучами, возвращались в гостиницу. Как будто уже все было сказано друг другу и тем не менее почти ничего из того, что предстояло сказать, и с каждым шагом ноги их тяжелели, волоча огромный груз блаженства.

В гостинице свет был уже почти везде выключен, и они ощупью поднялись в свою комнату на третьем этаже, единственную достаточно дешевую, которую нашла Сюзи. Луч уличного фонаря проникал в окно, не закрытое ставнем, и после того, как Ник оживил огонь в камине, они придвинули к нему кресла, чтобы посидеть немного в темноте.

Их молчание было столь дивным, что Ник не мог решиться прервать его; не позволило его беспокойной душе сделать это ощущение постоянства, ощущение, что впереди у него наконец целая вечность, чтобы наслаждаться радостью и плыть в ее блаженном потоке. Но в конце концов он встряхнулся и сказал:

— Надо же, как одно с другим сходится. Сегодня с утренней почтой пришла приятная новость.

Сюзи спокойно приняла сообщение.

— Знаешь, это в порядке вещей, — отозвалась она, как если бы день слишком явно был назначен для счастья, чтобы не замечать подобных знаков.

— Да, — продолжал он с простительной гордостью. — Во время круиза я написал пару статей о Крите — так, просто впечатления путешественника, конечно без особых претензий. Но в «Нью ревью» их приняли и попросили написать еще. И вот прислали чек, только представь себе! Так что можешь позволить мне занять веселенькую комнату внизу с розовыми занавесками. И это внушает мне надежду завершить книгу.

Он ожидал взрыва восторга и, может быть, нового выражения подобающей супруге веры в блистательное будущее, ожидающее «Торжество Александра Великого», и где-то в глубине под блаженством влюбленного автор в нем почувствовал легкий укол задетого тщеславия, когда Сюзи, вскочив на ноги, закричала, жадно и без предисловий:

— О, Ник, Ник, покажи, сколько они заплатили тебе!

Он помахал перед ней чеком в свете камина:

— Две сотни, корыстная ты негодница!

— Ох… — задохнулась она, словно ее натянутые нервы не выдержали такой прекрасной новости, и, удивив его, опустилась на пол и уткнулась лицом ему в колени.

— Сюзи, Сюзи моя, — прошептал он, теребя ее за плечо. — Что с тобой, дорогая? Ты не плачешь?

— О, Ник, Ник… двести долларов? Тогда я расскажу тебе… сейчас, немедленно!

Он слегка похолодел и невольно отвел руку от склоненной фигуры.

— Сейчас! Ну зачем сейчас? — запротестовал он. — К чему… что бы это ни было?

— Но это важно… важней, чем ты думаешь!

Она выпрямилась, все еще стоя перед ним на коленях, и подняла голову; на фоне горящего камина ее волосы казались алым ореолом.

— Ох, Ник, браслет… браслет Элли… я так и не вернула его ей, — запинаясь, проговорила она.

Он отшатнулся, когда она вцепилась в его колени. Он не сразу вспомнил то, о чем она упомянула; ледяная тень легла между ними просто потому, что прозвучало имя Элли Вандерлин. Каким безнадежным глупцом был он, думая, что они смогут когда-нибудь избавиться от таких воспоминаний или перестанут быть рабами такого прошлого!

— Браслет?.. А, да, — сказал он, внезапно все поняв и чувствуя, как холод медленно поднимается к губам.

— Да, браслет… Ник, я хотела вернуть его ей сразу, правда… правда, но в тот день ты ушел, и я забыла обо всем на свете. А когда обнаружила его на дне сумочки через несколько недель, то думала, между нами все кончено, и я снова стала встречаться с Элли, и она была добра ко мне, так что как я могла? — Ответить ему было нечего, и она продолжала скороговоркой: — И вот утром, увидев, что ты испугался того, как дорого будет взять с собой детей, и поняв, что не смогу оставить их и не смогу оставить тебя, я вспомнила о браслете; и отправила тебя звонить, а сама побежала в ювелирную лавочку, где бывала раньше, и заложила его, чтобы ты смог заплатить за детей… Но теперь, дорогой, я могу его немедленно выкупить, правда же, и вернуть ей его?

Она обвила его руками, и он крепко обнял ее, спрашивая себя, чьи это слезы на его лице: ее или его? Он по-прежнему молчал, но, когда он прижал ее к себе, она добавила с неистребимой своей иронией:

— Вряд ли Элли поймет, почему я это делаю. Ей ведь так и не хватило ума сообразить, почему ты вернул ей булавку для галстука.

Она долго сидела, прислонившись к нему и положив голову ему на колени, как тогда на террасе у озера Комо, в последнюю ночь их медового месяца. Она молчала, и он тоже сидел молча и тихо перебирал ее волосы. Первая буря чувств сменилась умиротворенностью. Ее признание разбило ледяную кору гордости, сковывавшую душу, и принесло смирение, но также и пробудило забытые вещи, воспоминания и сомнения, отметенные было в первом восторге воссоединения. Они всегда принадлежали друг другу: теперь он это понял. Влечение, поначалу бросившее их друг к другу, вопреки рассудку, почти вопреки самим себе, эта глубинная инстинктивная потребность друг в друге больше никогда не покинет их. И все же он думал сейчас и о Стреффорде, о Корал Хикс. Он проявил малодушие в отношении к Корал, а Сюзи была честна и смела со Стреффордом. Тем не менее он думал о Корал с нежностью, с сожалением, с раскаянием — а вот Сюзи, он был почти уверен, уже окончательно выкинула Стреффорда из головы.

Это извечное различие между любовью мужчины и любовью женщины… и скоро Нику казалось вполне естественным, что Сюзи, как только вторично обрела его, не чувствовала больше ни жалости, ни раскаяния и что Стреффорда для нее будто и не существовало. В конце концов, в таком устройстве вещей есть нечто провиденциальное.

Он наклонился ниже, взял в ладони ее сонную голову и прошептал:

— Проснись, пора ложиться спать.

Она встала, но, когда пошла было включить свет, он поймал ее за руку и потянул к окну. Они стояли, опершись в темноте о подоконник, и смотрели, как в разрыве облаков, из которых уже упало несколько капель, поднимается луна, плывет в пространстве небес и прячется вновь.

-

© В. Минушин, перевод, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

У. Шекспир. Гамлет. Акт 1, сц. 4. Перев. П. П. Гнедича. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Слегка переиначенная цитата из Книги притчей Соломоновых (25: 11) в Американским исправленном переводе Библии («Золотые яблоки в серебряной корзине…»), осуществленном Ноем Уэбстером, человеком, который стоял у истоков формирования «американского» английского. Уэбстеровские исправления заключались главным образом в замене архаичных выражений и грамматики стандартного английского перевода Библии короля Иакова.

3

Аллюзия на Быт. 2: 9–14.

4

Первый этаж палаццо.

5

Справочник расписания на всех железных дорогах Великобритании. Издавался с 1839 по 1961 г.

6

Джардино публико (ит.) (Giardino Pubblico) — городской сад на берегу Венецианской лагуны.

7

«Смех» (фр.) — популярный в 1894–1950 гг. французский юмористический журнал.

8

Гай Марий (156–86 до н. э.) — римский полководец и политический деятель, известен своей реформой армии, которую поставил на профессиональную основу.

9

«Даниэль» — отель в Венеции.

10

«Вильгельм Мейстер» — роман в трех книгах И.-В. Гёте «Театральное призвание Вильгельма Мейстера» (1785), «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1796) и «Годы странствий Вильгельма Мейстера, или Отрекающиеся» (1829).

11

Имеется в виду «Токката Галуппи», стихотворение Роберта Браунинга (1812–1889), выдающегося английского поэта Викторианской эпохи, посвятившего несколько стихотворений музыке.

12

Церковь дельи Скальци, основанная в XVII в. кармелитскими монахами, выходит фасадом на Большой канал; фрески, которыми Тьеполо расписал своды капелл, были повреждены австрийской бомбой в 1915 г.; сохранилась лишь одна: в капелле Святой Терезы.

13

Комплекс гимнастических упражнений, описанный в 1904 г. датчанином И. Мюллером в его книге «Моя система» и на долгое время ставший невероятно популярным.

14

Узкая улочка в Венеции.

15

Иннаморато — возлюбленный (ит.).

16

Пролив между южным берегом Великобритании и островом Уайт в Ла-Манше; популярное место для занятий парусным спортом.

17

— В порт (ит.).

18

Деян. 9: 18.

19

Огастес Уэлби Нортмор Пьюджин (1812–1852) — выдающийся британский архитектор и дизайнер, приверженец неоготического стиля (среди прочего автор Биг-Бена).

20

Аллюзия на легенду о Тифоне. Тифон — сын мифического царя Трои Лаомедонта, был похищен богиней Эос, которая выпросила для него у Зевса бессмертие, забыв при этом попросить о вечной молодости. Когда Тифон состарился, то был превращен ею в цикаду.

21

Человек, счет! (фр.)

22

Имеется в виду полотно Антонио Корреджо «Юпитер и Антиопа» (1525), хранящееся в парижском Лувре.

23

Прекрасных глаз (фр.).

24

Имеется в виду Джошуа Рейнольдс (1723–1792) — английский исторический и портретный живописец, первый президент Королевской академии художеств.

25

Маленький ресторанчик или ночной клуб (фр.).

26

Бельэтаж (ит.).

27

Перефразированные персонажем романа Д. Голсуорси «Темный цветок» Стормером строки из поэмы Джона Мильтона «L’allegro». Перев. И. Бернштейн.

28

Карту вин! (фр.)

29

Порта-Салария (ит. Porta Salaria) — Соляные ворота. Некогда ворота стены Аврелиана в Риме.

30

Понте Номентано — древний мост в окрестностях Рима.

31

Почти точная фраза из «Отелло» У. Шекспира (акт I, сц. 3): «Вот все мои как будто прегрешенья», перев. Б. Пастернака.

32

Квартира на первом этаже (фр.).

Content

Эдит Уортон
В лучах мерцающей луны

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Часть вторая

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Часть третья

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

-

Примечания