И. МОРОЗОВ И. СЛЕПЦОВА

ЗАБАВЫ ВОКРУГ ПЕЧКИ

Русские народные традиции в играх

От авторов

Эта книжечка предназначена прежде всего для взрослых: в первую очередь, как пособие для преподавателей, ведущих с детьми занятия по программам «Народные праздники и игры», «Основы народной культуры», «Введение в народоведение» и подобным, а кроме того для всех, кто хотел бы дать своим детям представление о старинной русской культуре, культуре преимущественно деревенской, причудливо сочетающей в себе как более новое, византийско-христианское начало, так и предшествовавшее ему, уходящее в глубь веков язычество. Авторы сознательно стремились ко вполне определенному жанру: книга для чтения взрослых с детьми. Некоторые фрагменты книжки, по усмотрению взрослого, могут быть использованы при чтении детям от четырех до шести лет. Но основной корпус текстов рассчитан на школьников с 1 по 5 класс, причем предполагается, что большая часть текстов может быть прочитана вслух. Этим продиктовано особое внимание, которое авторы уделяют разговорному стилю, в том числе и фрагментам живой народной речи, а также диалектной лексике, своеобычным народным речениям и словцам, которые в очень емкой, образной манере передают нам многие существенные особенности традиционной русской культуры XIX века.

Книжка построена на подлинных фольклорных текстах, в основном северно-русских. В этих текстах сохранены не только их словесное, лексическое наполнение, но и некоторые существенные фонетические особенности, оказывающие важное влияние на интонационно-произносительную картину, звуковой образ текста. Помимо «оканья», то есть произнесения звука «о» в безударной позиции (коровушка), можно указать на мягкое «ц», в том числе на месте литературного «ч» (туця-туча), «ё», то есть «о» после мягкого согласного (будет-будет), «и» на месте ударного и безударного «е» (истъ-естъ, заривит-заревет). В некоторых текстах встречается также замена слабого неслогового «л» на «в», близкого к «у» (пришов-пришел, повно-полно) и чередование «ч/ц» в позициях, не совпадающих с привычными для нас (отчю-отцу). Среди морфологических и грамматических отличий от литературного языка, которые могут затруднить понимание, укажем на указательные местоимения «тот», «та», «то», выполняющие роль своеобразного «определенного артикля» при существительных (изба-ma, в избу-ту, на избах-тех), а также на возможность употребления кратких форм прилагательных там, где в литературном языке выступают полные формы (бела лебедушка-белая лебедушка).

Авторы помимо своих материалов использовали фрагменты из книг А.Н.Афанасьева, С.В.Максимова, П.В.Киреевского, И.В.Карнауховой, Н.А.Криничной.

Почему пляшут от печки?

В избе самое главное — печка. В ней и каша кипит, и хлебы пекутся-подрумяниваются, и тепло от нее, и поспать-подремать на ней можно. А кого хворь одолеет — нет лучше снадобья, чем в русской печи попариться. Да-да, прямо с веничком в печку влезть и как в бане попариться. Таких печек «баенных» теперь уж мало где можно увидеть! Не зря в старину говорили: «Печь — нам мать родная». Она и накормит, и обогреет, и хворобу прогонит, и спать положит. А коли встретится доброхот, который тебя словом приветливым обласкает, да горю твоему поможет, про такого скажут: «Ну, словно у печки погрелся, человек-то какой хороший!»

На печи стар и млад длинные зимние вечера коротают, сказками да прибаутками друг друга тешат. А как соберется в избу народ повеселиться, то им сверху на гостей любо-дорого поглядеть. Отсюда и наряды, и уборы хорошо видны, все пляски да игры можно повысмотреть: благо, что многие забавы молодежью у печки затеваются. Недаром говорят про начало всякого дела: «От печки плясать».

После мороза да нелегкой работушки всех на печку тянет как к весеннему солнышку. Вот почему, кто ни разу в деревне не бывал и настоящую русскую печку в глаза не видывал, никогда не поймет, почему в старину говаривали: «На печи — все красное лето!» А про жизнь безбедную да легкую: «Лежи, дескать, на печи, да ешь калачи», — все равно, как в раю, значит! Кому ж после этого на печи полежать да понежиться не захочется. «Хлебом меня не корми, только с печки не гони, — скажут. — Так бы весь век на печи и царствовал». Да только тут уж и до безделья и лени недалеко. Кто весь век на печке лежит, тому не много почету. «Эх, — говорят про него, — лень да отек!»

Да если загодя дров не навозить, не нарубить, то и от печки не велика радость: «У холодной печи не согреешься», «Печь без дров, что гора каменная». Про тех, кто об этом забывает, есть такая сказочка.

«Жили-были в одной деревне муж с женой — Лень да Отек. Вот зима пришла, а у них в избе холодно-холодно и исть нецего: один горшок каши. Лежат оба на пеци холодной и пець затопить сойти неохота, и до каши дойти мочи нет. Лень с краю лежит, ей легче, рукой до горшка дотянется, персты в кашу спустит, ухопит кусок да и съист. Полежит-полежит, снова ухопит и съист.

— Ешь, Отек, кашу, — мужу говорит.

— Еще чего, с места торкаться.

Отеку-то было и есть неохота, хоть в рот запихай, да не разжует, а разжует, так не проглотит.

День прошел, другой. Лень жива, а Отек еле дышит, отощал вовсе. На третий день пал мороз лютой. Вот Лень-то Отека в бок толкает:

— Отек, а Отек, поди дров наноси.

— Ой, лихо! — Отек говорит. — Совсем к печке примерз. Лежали-лежали, вовсе их приморозило. Отек жену в бок толкает:

— Лень, а Лень, иди дров наноси.

— Ой, батюшко, лихо! Дрова-то не рублены.

— А что лихо? Поди — вон бревно длинно у избы лежит, дак ты рамы-то выстави, да ево и запехай в избу-ту, комлем в пецьку. Комель-то подожги, пусть горит, а вершина пусть из окна торцит. Как станет догорать, будем ево в пець подпехивать.

Ну, ладно. Пошла Лень, окно выломала, бревно запихала в пецьку, один конец горит, а другой из окна торцит.

Вот пецька-то прогрелась, а на полу все одно холодно. Лень ногу с пецьки спустит, да и опять скорей на пець: лихо-то сходить, бревно подпихивать.

Вот бревно горело-горело, да и на пол упало, а там и изба занялась. Лень кричит:

— Вставай, Отек, горим!

— Лихо, матушка, вставать, ведь шапку надевать надо.

— Вставай, горим!

— Ой, нет, лихо вставать, азям [1] натягивать.

Вот их огонь-то припек, Лень с пеци скоцила да из избы вон. А Отек-то так и сгорел на пеци. Вот и говорят: «Отека-то нет, сгорел, а Лень все по белу свету ходит».

У девочек к печке своя любовь, своя слабость. Залезут на печку стайкой, разложат там куколок, глиняную посудку, старые лапти да туески — и целыми днями играют с куклами. Иной раз и про обед забудут. Оно и понятно — эвона сколько дел надобно переделать. И избушку для кукол устроить, и постельку постелить, и стол да лавки соорудить, и приготовить, и постирать, и ребеночка накормить да спать уложить. А потом гостей принять да самим в гости сходить.

Иногда и свадьбу кукольную решат устроить. Тут уж дел да забот всем хватает. Кукол разных надо приготовить: жениха с невестой, да их батюшку с матушкой, да божатку [2], да дружку, и гостей поболе, чтобы свадьба веселой вышла. Ничего не забудут, все, что на настоящей свадьбе видели, сделают.

На просватанье «сватья» придет, поклонится, скажет: «У вас товар, у нас купец есть». А как обо всем договорятся, по рукам бьют. На «пиру» всех «свадеблян» за стол усадят как положено: жениха с невестой рядушком, кругом них весь «прибор» — и божатко, и дружко, и батюшка с матушкой. Всех рассадят и начнут песни свадебные петь, молодых да гостей величать. Если где и собьются, то бабушка поправит, покажет, как надо. Так девочки потихоньку да помаленьку всему и выучатся.

Бабушка девочек не только песням научит, но и шить, вышивать, кружева вязать. Им ведь надо для невесты приданое приготовить и дары гостям. Да и кукол тоже бабушка покажет как шить, а потом уж девочки и сами себе начнут кукол мастерить. Быстрее всего бабушка так делает куколку: полоску холста скатает в трубочку — вот и туловище получилось, а две трубочки потоньше — ручки, клочок кудели тряпочкой обошьет — головка, на ней глаза нарисует, нос, рот. К головке волосы из кудели пришьет, в косу их заплетет. Ног такой куколке не нужно, все равно их из под сарафана не видать.

А если есть у бабушки немного свободного времени, она и лучше куколку сделает. Сошьет мешочек, набьет его куделью Верхнюю часть туго ниткой перетянет — это голова будет. Ручки пришьет, ножки тоже из палочек сделает. Личико куколке вышьет — брови дугой, нос, рот; вместо глаз маленькие пуговки. Сарафан куколке вышьет, платочек повяжет: «Эка красавица писана — всем куклам кукла!» Много разных куколок у девочек скопится — и взрослые девушки, и парняшки, и малые ребятки, и старые старушки.

Можно из соломы кукол делать: взять пучок, пополам его согнуть и перевязать вверху, чтобы вроде головы получилось, а снизу ровно солому обрезать. Поставишь такую куклу на стол, постукиваешь рядом ладонью, она и пляшет. Но девочки не любят таких соломенных «обдерих» — их ни нарядить, ни посадить нельзя. Ими только малышню забавляют.

Ну а уж больше всего любят девочки стряпать да куколок своих потчевать. Дело кухонное тонкое, не только пироги, но и кашу хорошую впопыхах да спустя рукава не приготовить, так что когда начнет бабушка у печки хлопотать, девочки уж тут как тут. Во все глаза глядят, не пропустить бы чего важного. Бабушка с молитвой тесто вечером поставит, перекрестит и всем строго-настрого накажет не шуметь да друг с дружкой не ссориться, а то хлеб будет квелый. А станет хлебы в печь сажать, тут уж все ребятки поглазеть собираются, как богатырь в печь забрался, про которого в загадке говорят, что «били его, колотили его, во все чины производили, да и за стол посадили».

Пока у бабушки хлебы пекутся, она с теми, кто помладше хоровод заведет. Поставит малышей в круг, сама хлопает в ладоши да подпевает, а малышня-«челядёшка» хоровод водит:

— Рататуиха коров пасла,

Загонйла в огород козла

А козелушка бодается,

Рататуиха ругается

Рассердилася, телегу продала,

На те деньги балалайку завела

Балалаечка поигрывает,

Рататуиха поплясывает.

Потом, чтобы робятенки «русского» сплясали, еще так запоет:

— На болоте две гагары да кулик,

На покосе две старухи да старик.

Накосили зарод сенца,

Так и песенка опять с конца.

И опять эту припевку-коротушку заведет. А челядёшки пляшут, стараются, коленца всякие выкидывают, которые во время игрища во взрослой пляске видели. Баба Павла им тоже разные коленца показывает, а то, глядишь, и сама в пляс пойдет.

Но больше всего челядёшки «заиньку» любят. Пока все в кругу «заиньку» не представят, игру не кончат:

— Заинька, погуляй, серенький, погуляй!

Вот так, вот так погуляй,

Вот так эдак погуляй!

— Заинька, топни ножкой, серенький, топни ножкой!

Вот так, вот так топни ножкой

Вот так эдак топни ножкой!

— Заинька, поскочи, серенький, поскочи!

Вот так, вот так поскочи,

Вот так эдак поскочи!

— Заинька, сорви цвет, серенький, сорви цвет!

Вот так, вот так сорви цвет,

Вот так эдак сорви цвет!

— Заинька, свей венок, серенький, свей венок!

Вот так, вот так свей венок,

Вот так эдак свей венок!

— Заинька, надевай, серенький, надевай!

Вот так, вот так надевай,

Вот так эдак надевай!

Кто «заинькой» в кругу ходит, все покажет — и ножкой топнет, и поскачет, а как споют «надевай», так он подойдет к кому-нибудь и сделает вид, что ему венок на голову надевает, в круг его выведет, а сам на его место станет.

Тем временем у бабушки хлебы поспеют, пора их из печи вынимать. Усадит она малышей подальше, чтобы не обожглись. Тем, кто в печку заглянуть норовит, пригрозит: «Не лизь, а то Вова укусит — вишь языком-то грозится!» Потом заслонку отодвинет и начнет вытаскивать хлебы один за другим — весь стол заставит. Под конец самый маленький хлебец из остатков теста вытащит — «оскрёбышек». Он у нее в уголок завалился. Все малыши «оскрёбышек» ждут не дождутся, просят наперебой: «Бабушка, бабушка, дай оскрёбушек!» Бабушка никого не обидит — всем даст по кусочку. Ребятенки едят, обжигаются, бабушку нахваливают.

Не успеют ребятушки свои кусочки дожевать, глядь, а к ним через порог гость с поклоном: «Хлеб да соль, крещёны», — говорит. «Хлеба исть, — ему бабушка в ответ, — поди-ко ты пожалуй, садись да хвастай». Ступил гость на середину, полушубок у него весь снегом облеплен, борода да брови заиндевели, даже на ресницах и то снежинки. Увидели такое чудище малые ребятушки, и ну от страха ревмя реветь. Даже оскрёбышки свои из рук повыронили. А гость шапку снял, к иконам лицом оборотился, перекрестился да поклон отвесил. Потом кусочки те с пола поднял, да и говорит: «Грешно, ребятушки, Божий дар на пол ронять. Надо нам теперь у хлебушка грех-то свой замолить». Поцеловал те ос-крёбушки, да перекрестил и опять ребятушкам роздал. «Ешьте, да на пол не ронйте, мышей не кормите».

Хлебушко и впрямь в каждом доме глава. Он на столе всегда стоит. А у кого на столе хлеба нет, тот последний на свете человек. Гость шубу-то снял, за стол уселся, да у детушек спрашивает: «Ну вкусный ваш хлебушко?» Ребятишки головами кивают, соглашаются — вкусный, дескать. «А знаете, как люди говорят: хлеб-то мы едим собачий да кошачий. Да. Вот было в стародавние времена, когда только Бог людей сотворил да на землю пустил, дал он им хлеба с колосьями до самого корня. Как пойдут жать, так что ни горсть, то сноп, а в три снопа — уж и копна готова. Было у людей хлеба полны закрома и не знали тогда по всей земле ни нищих, ни голодных. Да таков уж человек, что ничем ему не угодишь. Как пойдут бабы жать, и ну на свою долю жаловаться: больно, дескать, колосья большие и рукой-то взять не за что, все руки, мол, искололи, да все плечи иструдили, слишком уж тяжелы колосья-те. Вот одна баба жала-жала, да ость в палец загнала, разлютовалась да раскричалась: «Чтоб тебя нецистой побрав! Собацье симя, кошацья еда!»

Услыхал Господь Бог хулу такую, разгневался. «Ну, — говорит, — коли вам этот колос велик, оставлю я в нем по три зернышка». Как сказал, так и сделал. И пошел тут на земле мор и голод. Опустели деревни да села, стали поля сорною травой порастать. Как ни просили люди, как ни молили Господа Бога то прегрешенье им простить, не было им прощенья. И совсем уж было людям конец пришел, да взмолились тут собака с кошкой, стали выть да мяучить, стали Бога умолять хоть на их долю хлеба оставить. Пожалел их Господь Бог, да и сбросил вниз колосок. От него новые хлеба и возросли. Вот так-то с тех пор мы и едим кошачью да собачью долю».

О том, кто в доме живет, да на глаза не показывается

За печкой, в голбце [3] «суседко» живет. Он в доме главный хозяин; когда в новый дом переселяются, его тоже с собой зовут: «Суседушко-доброходушко, иди к нам жить, добро копить!» Если суседке в доме понравится, у хозяев и скотинка хорошо вестись будет, и добро-богатство не будет переводиться.

Самого суседку мало кто видел, да немало про него всякого сказывают. Сам он маленький, мохнатый, весь шерстью оброс, а на голове у него, дескать, горшок наброшен. Коли выпадет счастье и суседко тебе на глаза покажется, батожком его колони, из него денежки-то и посыплются. Ну да никому того чуда видеть не приходилось

Когда в доме мир да лад, суседушка тоже этому радуется. Правду сказать, он частенько и без того позабавиться любит. Только все спать улягутся, он на поставец-то скакнет и ну посудой брякать, да по углам шебуршать. Иной раз никому до утра спать не даст. А то так расшалится, что горшки на пол побросает да по черепкам плясать-скакать начнет, на гребне играет да песни поет Услышат хозяева такое веселье: «Ну, — говорят, — домохазушка пляшет, значит свадьбу скоро будем ладить».

Бывает, что ночью ляжет он к кому-то на грудь и гладит его своей лапой мохнатой да мяконькой, это к добру да к бо-гачеству, значит. А не погладит, спрашивают: «К добру ли к худу?» Коли к добру, так промолчит, а нет — так: «К ху-у-ду», — шепчет. Кого невзлюбит суседушка, тех щекочет да щиплет, на пол с полатей или с печки сталкивает, покоя не дает.

Как только бабушка выйдет куда на часок и челядь одна в доме останется, про суседку уж непременно кто-нибудь вспомнит: «Давайте-ко суседку вызывать!» Всем хоть и боязно, а посмотреть на суседку-то хочется. Посыплют пеплом дорожку от голбца к двери избы, окна завесят материнскими юбками да сарафанами, так, что станет в избе как среди ночи темным-темно, хоть глаз выколи. Сами рассядутся по лавкам, друг к дружке прижмутся и дух затаят. Потом начнут зазывать: «Суседушко-батюшко, выйди на Русь!» Ждут-пождут, ничего не видать. Тогда, кто посмелее, скажет: «Суседушко-батюшко, вынь огонек!» Скажет — и затаится. Тут уж совсем боязно станет. Все на печку глядят, ждут, когда суседко огонек покажет. Долго молча сидят, не шелохнутся, пока кому-либо глаза суседкины не покажутся. Он с лавки соскочит и ну кричать «Вон, вон, огоньки!» Челядёшки все в крик да кубарем из избы прочь! Самый маленький Николка на пороге запнулся и ну караул кричать. Назад глянул — а из-под печки что-то страшное черным шаром к нему катится. Жуть да и только! Через порог переполз, с крыльца скатился, на солнышко выбрался, смотрит, а все друзья-товарищи на него глядя хохочут, скачут, да дразнилку обидную кричат:

— Николай, сиколай,

Сиди дома, не гуляй,

В балалаечку играй,

На сарай полезай!

Там кошку дерут,

Тебе лапку дадут!

Оглянулся еще раз, и сам давай хохотать: на порожке кошка Белогрудка, ребячья любимица, лапкой мордочку моет. Вот суседка, так суседка!

Ну да правда, рассказывал ребятушкам дедушка Власий, что кошки да собаки у домового в любимчиках ходят. Он и сам порой может котом обернуться, да как начнет по подполью шастать — все мышки-ворушки со страху по углам позабьются! Да и хозяюшке тоже забота — только успевай кринки с молоком от озорства такого подале прятать, а то, глядишь, к утру одни одонки останутся.

В дедушке Власии все малые ребятушки — Степа, Митя, Аннушка, Катя, Мишутка, Николка да Ванюша души не чают. И есть за что. Дедушка Власий — на все руки мастер. Как он сам любит приговаривать: «И швец, и жнец, и на дуде игрец!» Старенький дедушка, сухонький, да и ростом невелик, а как возьмет в руки косу — и молодой за ним не угонится. В других делах он тоже мастак. Ребятки к нему вечно пристают: то колясочку-коняшку на колесиках просят смастерить, то фурчалку, то мячик берестяной для игры сплести, то куколку из дерева вырезать, да не простую, а чтобы ручки и ножки у нее двигались; дернешь за веревочку, она и начнет выплясывать, ногами да руками коленца выделывать. Тятя иной раз увидит, как деда Влас ребят забавляет, и станет его урезонивать: «Что ты, батюшко, сарыни этой потакаешь? Нёчё захребетников этих баловать!» А дедушка улыбнется, да: «Не дело говоришь! Сказывают: стар хочет спать, а молодой играть. Не весь век скучать, пускай потешатся!» Вот челядёшки целыми днями около деда и крутятся, а он их и потешит, и на ум наставит.

Любят ребятушки, когда дедушка Влас разные истории рассказывает, он их знает видимо-невидимо, весь день не ешь, не пей, только его слушай. Что ему на глаза ни попадется, про то у него уж и сказ готов. «Хотите, — спрашивает, — про Кота Котонаевиця расскажу, почему у него в ноци глаза светятся? Вот, говорят, есть така гадюцька махонька да серенька. Медянкой зовут. Наше счастье, сказывают, что у той медянки глаз нет, а то бы кажный Божий день сорок матерей плакало бы, у которых медянки-те дитяток до смерти искусали». — «Куда ж у ней глаза-то подевались?» — «Да вот мне еще мой дед рассказывал, что в давние-те годы у кота-то глаз не было, он все в избе-то жил, под пецькой сидел, на улицу гулять не хаживал: сидит себе в тепле, посиживает да помыркивает, мышей за хвост поимывает.

А у медянки глаза-те здоровущие были, ровно уголья каленые, и днем, и в ноци огнем горят. Как глянет на доброго человека, так того и оторопь возьмет, с места ему не стронуться и языком не шевельнуть. Много народу змея-та погубила, много дворов да деревень разорила.

Вот случилось медянке на великий праздник (на Илью что ли?) в одну деревню заползти. Народ в ту пору на лугу за деревней собрался, там пирование да гуляние было. Заглянула змея-та по домам — никого нету, все на праздник ушли. «Ну, — думает, — влезу-ко под пецьку да там посижу, хозяев подожду». Под пецьку шорнула, глядь — а там кот сидит, песни поет, мышей пасет. Стала медянка на него свои глазища-те таращить; а Коту Котонаевицю все нипочем — знай себе мыркает да хвостом шевелит, да лапой водит. Удивилась тут медянка: «Это что за зверь такой, взору моего не боится? Видно, силища в нем богатырская!» Вот и начала она к коту подлещиваться: «Челом, — говорит, — бью, здорово, чудище подпецьное, как тебя звать-величать не знаю, не ведаю. Забрела я в твой дом в гости, хотела под пецькой полежать, людей подождать, пока они с празд-ницька не воротятся». — «А что за нужда тебе до людей-то?» — «Да больно уж много их на свете развелось, совсем от них покоя не стало. Вот и задумала я род-то людской поповывести: как встречу человека, глазом на него зыркну, так он и обомрет, тут-то я его жалом и дойму».

Услыхал такие речи Котонайко, жалко ему хозяев своих стало. «Как бы, — думает, — мне змеищу-ту обхитрить?» Покумекал маленько, да и говорит: «Ну коли путь такой дальний держишь, негоже мне тебе отказывать: полежи да отдохни тут маленько, сил поднакопи. Токо дай-ко мне часок-другой глаз твоих поносить: хочу я на праздницек сбегать — на людей посмотреть, да себя показать; совсем я истомился под пецькой-то сидюци, серых мышей пасуци, тараканов гоняюци, света белого не видюци». Жалко было медянке с глазами-то расставаться — ну да что делать! «Ладно, — говорит, — дам я тебе глаза поносить. Токо ты допоздна-то не загуливайся, чтобы как люди-те с празд-ницька придут, мне с ними поскорей разделаться!» Схватил тут Котонай медянкины глаза — и был таков! По деревне бежит, глазом поведет — все вокруг обмирает, все встречные-поперечные от Кота Котонаевиця разбегивают-ся, все зверя диковинного приужахиваются.

Добежал Котонай до гульбища: тут красны девки да добры молодцы прогуливаются, малы детушки пошаливают, а мужики да бабы мясо варят, на столы ставят, к пиру готовятся. Учуял Котонайко мясной дух, да как скакнет к огню, где котлы-то стоят, бычьи хвосты да уши кипят. Искры от костра-то полетели, да в глаза-те ему и попали. Тут Котонай света белого не взвидел, слезами горючими залился: «Всю-то жизнь свою я под пецькой просидел, никого не видывал, ничего не слыхивал. Токо глазки-те мне Бог сподобил на праздницек посмотреть, на красных девушек полюбоваться, как огнем-то мне их и повыжгло!»

Стали тут девушки Кота Котонаевиця утешивать да поглаживать, стали глазки ему водой ключевой промывать, стал Котонай щуриться, стал оглядываться. Видеть-то все видит, да только силу глаза его потеряли, все колдовство огонь-то из них выжег. А глаза у него и до сей поры по ночам светятся; а как увидит Котонайко огонь или солнце, так глаза-те щурит — боится, что опять в них искры попадут».

«А как же, дедушко, змея-то?» — «Медянка-то? Сидела она под пецькой, сидела, Кота Котонаевиця дожидалася. Да смекнула, видно, потом, что обманул он ее, ни с чем оставил. Шмыгнула в подпол, да и была такова. Так теперь в лесах да в болотах малых робяток поджидает, чтобы их жалить, когда они в лес по грибы да по ягоды пойдут. А Котонай как медянку увидит, так и норовит ее загрызть, за добрых людей, за загублены души христианские отомстить».

Про то, как малые ребята Христа славили

Зимой, когда снегу по окна метель наметет, кончается Филиппово говенье и наступает Рождество Господне. Мама тогда в избе начинает убираться и «коровушек» стряпать — разных птичек, лошадок, коров из твердого теста лепить и в печку сажать, чтоб они там хорошенько подрумянились. Ребятёшки и рады: между собой судятся-рядятся, кому какая коровушка достанется, и все маме помогать приноравливаются: кто рожки коровушке лепит, кто лошадке хвост А маменька им про Христа Бога сказывает: про то, как воссияла звезда вифлеемская и весь мир узнал, что на свете Сын Божий появился, и про то, как Матерь Божья, Пресвятая Богородица от врагов под деревом укрыться хотела, и не прикрыла ее осина, потому и считают ее люди проклятым деревом: и в огне она не горит, и дом из нее не построишь, и в тени под ней в знойный день не укроешься.

Много разных историй мама в эти дни челядёшкам рассказывает: и про трех волхвов, и про тьму египетскую, и про Ноев ковчег, и про избиение младенцев — одна другой чуднее и завлекательнее. А то еще станет стихи петь:

— Во городе в Вифлееме

Что со вечера звезда восходила,

Со полуночи воссияла.

Что Пречистая Богородица

Христа Бога породила,

Во пелены спеленала,

Да во ясли Христа Бога полагала.

Приходили к нему персидские цари,

Приносили ему честные дары.

Говорит им Христос Бог:

— Мне не дороги ваши дары,

А мне дороги ваши души.

Цари Христу поклонилися,

Поклонившись, они прослезилися,

Во свои страны воротилися.

Безбожный царь про это проведал,

Безбожный царь Ирод возъярился,

Послал же он свое войско

Во ту страну иудейскую.

Во все пределы вифлеемские

Побить неповинные младенцы

От двою лет и ниже

За Спасителя Христа Бога.

А перед ужином мама челядёшкам скажет. «Ну-ко те посмотрите, нет ли каких зёрнушек под столом». Вся ребятня разом под стол заберется и давай шабуршить наперебой. Какое зернышко кто найдет, скорее к отцу или к маме бежит: «Нашел, нашел зёрнушко!» — «Ну-ко, покажь какое?. Ржаное. Видно рожь сево года будет хороша». Тому, кто зернышко нашел, и честь, и почет, и самая наилучшая коровушка, и первая ложка каши.

Пока мама к празднику готовится, ребятишки на печь взберутся побарахтаться да покубыряться, да и выроют на запечке мешочек с лодыжками. Лодыжки — это маленькие косточки от ног барашка. Раньше их в каждой семье много копилось. Зимой на святки в них все от мала до велика целыми днями игрывали, чтобы овечки лучше велись. У каждой лодыжки четыре стороны и каждая по-своему называется' выпуклая — «горбиком» или «горкой», с углублением — «ямкой» или «лункой», боковая ровная — «повная», а боковая с выемкой — «сак» Каждая сторона в игре важна: на какую сторону косточка упадет — от того выигрыш зависит.

Малыши лодыжки на пол высыплют и давай их по полу катать, в кучки складывать, рядками ставить. Старшие ребята лодыжки увидят и тоже к ним присоединятся — в мешочке лодыжек много, на всех хватит. Возьмут себе по пригоршне, пар по пять, сядут в кружок и играть начнут.

Больше всего в «стречки» играть любят, азарта много в этой игре. Сначала определяют, кто начинает. Все свои лодыжки на стол бросят — у кого «горбиков» больше, тот и будет первым. Потом все лодыжки в одну кучку соберут, первый их в пригоршни возьмет и на стол бросит, а потом начнет «стрекать» (щелкать) одной косточкой в другую: горбиком в горбик, ямкой в ямку, саком в сак. При этом третью косточку нельзя задевать. Если игрок горбиком в горбик или саком в сак попадет, значит эта лодыжка «убита», и 6н ее себе забирает. Кто промах сделает или третью косточку заденет, от того игра к соседу переходит. Если косточка от одинаковых лежит отдельно, ею и с кулака стрекать можно.

Когда все одинаковые лодыжки выстрекают, те, что уцелели, опять в руки берут и на стол бросают. Играют, пока все лодыжки не «убьют». Потом начинают добычу подсчитывать. Кто своих лодыжек не выстрекает, тот их за щелчки у соседей выпрашивает. Иному мазиле так лоб «накрасят», что шишка выскочит.

Ребятишкам в лодыжки не часто сыграть удается, разве когда все из дому уйдут и челядёшка сама в избе хозяйствует. Ну да ребятня смекалиста — быстро лодыжкам замену найдет Возьмут прутик ивовый — «вйцю» — примерно в палец толщиной и разрежут его поперек на маленькие чурочки — сантиметра в два-три длиной. Потом эти чурочки надвое расколят и получатся «пешки» Для игры надо от 50 до 100 пешек наколоть.

Перед тем, как игру начать, все пешки на стол из корзиночки высыплют и раздадут их поровну каждому игроку. Потом «конуются», кто игру начинать будет. Каждый в горсти возьмет свои пешки, подбросит их вверх, руки тыльной стороной вверх повернет и старается пешки на них поймать. Те, что поймать удалось, снова подбрасывает, руки ладонями вверх поворачивает и ловит пешки в пригоршни. И так до трех раз. Кто поймал больше всех, тот игру начинает. Остальные за ним по порядку — кто сколько пешек поймал. Если у двоих-троих одинаково будет, они между собой еще раз перебрасывают Пешки, которые игроки поймали, уже выиграны — их каждый откладывает в сторонку. Остальные сгребают в общую кучу на середину стола.

Первый игрок берет эту кучу в руки — когда пешек много, то и до локтей наложит — потом их по столу разбрасывает. Разбросит — и давай пешками в другие пешки щелкать. Если попадет в ту, что той же стороной упала (плоской или кругленькой) и третьей при этом не заденет, то берет ее себе, а если нет, то в игру вступает его сосед. Пешки, которые друг на дружку упали, стрекать нельзя — их для этого «попом» или «стояком» распихнуть нужно, так называют пешку, которая на попа стала.

Когда все пешки выбьют, начинают «сухари раздавать» — давать щелчки в лоб тем, кто своих пешек не выщелкал.

Вечером после ужина и рано-рано ранешенько утром после сочельника — так вечер перед Рождеством называется — зазвенит деревня звонкими голосами. Это дети да молодежь пошли по домам с колядой или калитой: большой деревянной звездой, которая на батоге крутилась как мельница и каждый лучик которой был разноцветными лентами и бумажками изукрашен, а посередине — иконка Божьей Матери или свечка приделана Придет ватажка к дому, станет под окошко или на мосту и начнет распевать колядку, да так голосисто! А все, кто в дому уж к окошкам прилипли, слушают да внимают:

— Коляда, коляда,

Зародилась коляда

Накануне Рождества.

Мы искали коляду

Во сударя во двору,

Что сударев двор

На семидесяти столбах,

На восьмидесяти верстах,

Все тынки, притынки

Серебряные,

Что на каждой-то тычинке

По жемчужинке.

Где хозяин в дому —

Тут и дом на раю.

Где хозяйка в дому —

Тут олашенька в меду.

Малы детушки сидят —

Часты звездочки блестят.

Ты, хозяюшко, наш батюшко,

Ты, хозяюшка, наша матушка,

Дока те нас томить?

Надо нас подарить.

У нас, щеголей, маленько

Ножки зябнут,

Рукавички-голички —

Ручки зябнут,

У нас шуба не нова —

На подоле-то дыра

Ты хозяюшко, наш ты батюшко,

Ты хозяюшка, наша матушка,

Поразделайся добром,

Принеси браги ведром.

Тут один из колядников, кто постарше да посмелее, в дверь постучится, да в дом зайдет. Хозяюшка ему пирогов даст, коровушек, сластей разных. Он хозяйку поблагодарит, на крыльцо выйдет, и если хорошо его одарили, то начинает петь, а его товарищи подхватывают:

— Кто дал пирога —

Тому рожь густа,

Примолотиста.

Из полузерна — пирог,

С голенище широк.

Кто дал мяска —

Тому двор живота.

Сколько в лесе-то елушек,

Столько во дворе телушек,

Сколько в лесе-то пеньков —

Столько на дворе бычков:

На реку-то бегут,

Всё помыркивают,

С реки-то бегут,

Всё приплясывают.

А коль плохо подадут или откажут, тогда берегись хозяин да хозяйка! Не уйти им от насмешек и издевок колядников:

— Дай тебе Господи

Одну корову

Да и ту бы комёлу,

Дехтем доила,

Смолой бы цедила!

Или еще так споют:

— Кто не даст пирога —

Тому родись головня,

Кто не даст мяска —

Тому кошка в окошко,

Слепые глаза!

Детвора за колядниками стайкой бегает, присматривается да прислушивается. А там, глядишь, и в свою ватажку собьется и пойдет колядки распевать. Насобирают пирожков и идут к кому-нибудь в избу чайничать, разные веселые истории да сказки у хозяюшки слушать.

Рано утром и днем на Рождество в иных деревнях ребятишки бегали из избы в избу «Христа славить». Зайдут в избу ватажкой, вожак звезду крутит и у хозяев спрашивает: «Надо ли Рождество прославить?» Хозяева не отказывают: отказать славить — грех на душу взять. Тогда славильщики перед иконами станут и стих поют:

— Рождество Твое, Христе Боже,

Воссия миру и свет разума!..

Дева днесь пресущественного его рождает,

Ангелы с пастырями славословят!

Все, кто в избе, пение слушают, празднику радуются. А ребята под конец еще от себя добавят:

— Во славу Божью

Овсецём и рожью;

Народи, Господи,

И рожь, и пшеницю,

И всякую пашницю!

С праздником, хозяин и хозяюшка!

Вожак, если из бойконьких парняшков, то еще и скажет:

— Я был у царя Ливана,

Видел великое чудо:

Там звезда светлая сияет

И волхвам Царя Небесного являет;

Ангелы на небе поют,

Христу рожденному хвалу воздают.

А вы, люди, тому не удивляйтесь —

Златом-серебром поделяйтесь.

Мы злато-серебро принимаем,

Вас с праздником поздравляем!

Тут уж хозяева раздобрятся и не только мисочку (став-чик) овса славильщикам в мешок насыплют, но и «злата-серебра» копеек пять вожаку дадут.

Всю деревню славильщики обойдут, глядишь, и мешок полон. Этот овес они какому-нибудь мужичку продадут, а на денежки пряников, конфет да семечек купят. Вот и праздник всем да веселье.

О том, как дети «чучальцами» ходили

Зимой о святках на улице вечером темень, метель метет, ветер в трубы да щели посвистывает. Страшно! А погулять-то как хочется, в соседнюю избу заглянуть — там сегодня взрослые парни и девицы пляски устроили. Большое игрище собралось: со всех окрестных деревень народу в гости понаехало. Все в «само лучшо» наряжены. Народу в избе котюрём — от двери не протиснуться. Одни парочки «ланчика» пляшут, другие «столбушкой» играют. А на полатях да на печке сарынь всякая притаилась: за старшими наблюдают как пляшут, да как играют, все ухватки и повадки примечают. Потому-то детвору эту «смотрйцями» называют.

Но не так-то просто малышам улизнуть из-под зоркого матушкиного ока, чтобы на игрище поглазеть. Только накинут шапчонки да шубейки, да к двери прокрадутся, а матушка тут как тут: «Вы куда это на ночь глядя? Вот ужо, погодит-ко, тамо вас куляшй похватают и с собой увезут!»

И хотя куляшей этих никто в глаза не видал, страстей про них много всяких рассказывают. Дескать, ездят о святках по ночам на санях, девкам лен бросают на крестовых дорогах [4], куда те судьбу слушать вечерами бегают. Встречных прохожих-проезжих в снежный омёт [5] с головою толкают, а то и с собой забрать могут. Утром на Рождество ребятам, бывало, кто-то из взрослых скажет: «Гляньте-ко в окошко, куляши что вам принесли!» Те — к окошку, а там крестик стоит небольшой, и на нем чего только нет. и ленты красные, синие, желтые — всякие, и конфеты, и пряники навешаны. Тут-то детвора во всю прыть на улицу, подарки получать. А на Крещение мама начнет «куляшей заплясывать»: все углы святой водой окропит, крестики из лучинок по углам, над окнами и дверьми воткнет, в каждую кадку с водой бросит да детям и скажет: «Вот теперь куляши больше бегать не будут!»

На святки порой и настоящие куляши по улицам бегали — так в некоторых деревнях называли ряженых или «на-ряжонок», «кудесов», «окрутников». Старшие девушки и парни в лохмотья разные нарядятся, шубы и шапки мехом наверх наденут, бороды да горбы из кудели приладят, в руки батожки возьмут — и по улицам да по домам ходят, пляшут, не по нашему говорят: «Калапаты да марапаты!» — детей пужают. Иной раз друг на дружку сядут, а то на ходулях примостятся, белым портном  [6] укроются, в зубы уголья возьмут и ходят «кланялкой» или «белой бабой». Под окна подходят, стучат да кланяются, дымом дышут, искры пускают. А кого на улице встретят, так батогами истолкут. Страх да и только!

Знают это ребятенки, друг дружке на печке страстей всяких понарассказывают, все вместе куляшей побоятся, только ведь любопытство сильней. Да и пошалить и поиграть тоже хочется. Выберут минутку, когда мама корову доить пойдет, а бабушка на печке задремлет — и скорей на улицу. Соберутся ватажкой, шубейки вывернут, шапки на глаза пониже надвинут, завяжут, чтобы только нос наружу торчал да глазки поблескивали, кто у бабушки какую старую одежонку стащит, почуднее чтобы нарядиться, и пойдут по избам усёньками или чучальцами.

Первым делом, конечно, на пляски забегут — туда весь вечер ватаги ряженых из разных деревень забегивают. Тут их песнями встречают. Забежит ватажка чучалец в избу — все зашумят, засмеются: «Чучальця, чучальця пришли!» Заводило, который плясками командует, возьмет кого из чучалец за руку, на середину комнаты выведет. Все расступаются, в ладоши хлопают, а потом и петь начнут:

— Журавли вы журавли, Да довгоноги журавли Бороздою ходите Да бороной бороните. Борона железная, Да целовать любезная.

Тут и других чучалец за руки возьмут и поведут их в пляску по комнате. А те и рады: коленца выкидывают по-затейливее, почуднее, какие у взрослых парней и девушек видели, когда смотрйцами на полатях сидели. Песню кончат, тут гармонь заиграет, чучальца в кружок станут и всяк по своему плясать начнет. Попляшут-попляшут, потом в другую избу побегут.

Но далеко вечером ходить все же боязно. Зато днем на святки можно всю деревню усеньками обежать. Тут уж и мама, и бабушка нарядиться помогут: стараются, чтобы красиво было, хоть и чудно. Старый бабушкин сарафан троекрат вокруг обовьют, да шаль старую красивую накинут, лицо прикроют платочком, чтобы не узнали, — вот и «цыганка» получилась. «Стариками» ребятишки нарядятся, попрошайками-«нищими», корзинку возьмут и идут по домам. В дом зайдут — и давай плясать. Коль хозяевам наряды понравятся, они усенькам «Заиньку» споют:

— Заюшко с-по сенечкам

Гуляв таки гуляв,

Серенький с-по маленьким

Розгуливав-гуляв.

Некуда заюшку выпрянути,

Ай, некуда серому выскочити!

Семеры ворота

Крепко заперты стоят,

Матушка-сударыня

Во пирну [7] ушла,

Золоты ключи

Она с собой унесла.

Заюшко, попытайси у ворот,

Серенький, да поздоровайси!

Кто в доме есть, все с усеньками здороваются: берут их за руки и «здравствуйте» говорят. А усеньки под песню молча попляшут и «здороваться» молча подходят, чтоб не узнал их никто — так уж заведено по обычаю. Ну а если хозяевам усеньки не приглянутся, то они им «Ершей» спеть могут:

— А вы ёрши да вы ёрши,

Небольшие барыши,

Рыбка маленька,

Косоватенька.

Это кто рыбу ловив,

Я тово бы полюбив

Это кто уху хлебав,

Я б того поцеловав!

Ну да ребятенки на песенку не обижаются — знай себе скачут да кружатся. Хозяева тоже раззадорятся — кто гармошку возьмет да плясовую начнет наигрывать, кто в заслонку ложкой постучит или на гребенке подыграет, а кто и сам в пляс с усеньками пустится.

А как устанут все веселиться, усенькам в корзинку всякой всячины набросают: и пирогов, и олашков, и пряников — вот те и дальше по деревне бегут — шумят, веселятся. День морозный и солнечный, с крутого берега реки далеко окрест видно и слышно. И со всех сторон песни да музыка доносятся — праздники, святки!

Про варакостников и про ворожей

В святки немало всяких веселых забав у ребятни. Те, кто постарше, бегают «на шально делать» или «варакостничать». Это такой старый обычай. С Нового года до Крещения, когда в проруби воду освящают и все этой водой умываются, чтобы весь год здоровым и крепким быть, ребятня на улицах устраивает всякие шутки и шалости. То из снега «кулья» скатают и улицы ими перегородят — ни пройти, ни проехать. То для этого чью-нибудь поленицу используют. То к дверному колечку ниточку привяжут, через ворота перекинут и к другому концу поленце примотают. Ветер чурочку раскачивает, колечко и позвякивает, будто кто в дом стучится. Вот и ходит хозяин к двери, прислушивается: то ли гость какой стучит, то ли ветер? Выйдет на крылечко: «Хто хрешчоной?» — никого не видать. «Куляши», видно, балуют.

Часто выведает ребятня, где игрище проходит, ткнутся в двери, да не тут-то было! Строгие попадутся хозяева, смотриц из избы выставят: «Нёчо вам тут делать, малы ешо!» Тогда челядёшки в долгу не останутся: притащат три-четыре снопа соломы, завяжут их сверху, чтобы головы напоминали, и вдоль дороги расставят. Начнут вечеровальники по домам расходиться, глядь, а вдоль дороги какие-то фигуры стоят, под ветром шевелятся, «руками» машут. В темноте не сразу ведь разберешь, что за диво такое — а ну как куляши среди ночи нагрянули. Что тут визгу-то, писку, паники! Добились-таки своего варакостники!

А то затаятся за воротами, выждут, когда все в доме спать улягутся, и потом со смехом потащут у хозяев со двора сани, соху или борону. Все утащенное складывают в груду где-нибудь посреди улицы и спутывают чем-нибудь, так что поутру хозяевам долго приходится разбираться, где чье добро. Взрослые смотрят на эти проказы с усмешкой. «Вот, — говорят, — святьё ноне проехало!» Считается, что все это проделки злых куляшей; они в ночь на Крещение уходят с земли в речки, ручьи, болота да колодцы, а чтобы легче им ехать в эти пропащие места, они и прихватывают с собой сани и телеги.

Иной хозяин не любит шуток, из избы выскочит да варакостников, которые под руку попадут, поколотит. Такому «сердитому» обязательно отомстят: выждут, когда все заснут и все равно какую-нибудь борону да утащат. Разломают ее на куски, зубья разбросают по полям, да еще приговаривать будут: «Потащили боронушку на чужую сторонушку!» Говорят, что от этого старшие девушки скорее замуж станут выходить.

Маленькие же девчонки, их еще «горохом» зовут, наоборот боятся, как бы раньше времени замуж не взяли — а то мама, когда ругать начнет, попугивает: «Погоди-ко, — дескать, — не будешь слушаться — быстро замуж отдам!» Вот они и бегают на Крещение по дворам — в воротах бороны ставят, чтобы к ним женихи не наехали.

Те, что постарше, «горох катать» бегают. Возьмут батог подлинее, подойдут к окну да по стене сверху вниз батогом проведут раз-другой. Стены у избы бревенчатые, так что звук от этого такой получается, будто и впрямь где-то в решете горох катается. Поводят-поводят шалуньи батогом, а потом кричат: «Как суженого-ряженого зовут?» Хозяин или хозяйка в окошко выглянет, видит, что челядёшка пошаливает, пальцем погрозит, да в ответ: «Колотун Безграмотный!» или «Опрокида Перекувырковна!» — такое имя назовут, что детвора со смеху повалится.

Ворожит ребятня пока понарошку, а вот взрослые девушки, сказывают, настоящее гадание устраивают — в не-жировой избе, где никто давно не живет. Туда в полночь идут не крестясь и нательный крест обязательно снимают, а то не «поблазнйт», то есть ничего не увидишь. В избе этой надо залезть на печку, свечу зажечь и ставить ее на голбец, а потом на свечу через дугу лошадиную смотреть и приговаривать: «Дьяво, дьяво, явись вьяво!» И тогда, говорят, увидишь все, что завечаешь [8]. Одна девица загадала увидеть свадьбу свою. И правда, видит, дверь-то распахнулась, и прямо в полые двери столы заносят, пироги свадебные да всякие угощения на них ставят. Народу много собралось, да ни у кого головы не видно; все будто говорят что-то, да вот слова не наши, речь чудная, неясная. Потом глядь — жениха и невесту заводят. Пригляделась, ан это вроде как она сама со своим парнем, за которого замуж собиралась, идет. Только вот парень-то вот уж два года как в деревне не живет. Она испугалась, да: «Ох!» — как крикнет. Тут все к ней поворотились: «Где? Что?» — на печку лезут, схватить хотят. Спасибо, что вовремя успела зачураться: «Чур, дьяво, повно, чур, перестань!» Тут другие девушки прибежали, а она сама не своя, слова сказать не может. Захворала даже. А видение ее сбылось — парень тот приехал и взял ее замуж.

Челядёшки таких рассказов наслушаются — тоже поворожить захотят: просят старших девушек их с собой захватить, когда те в баню ворожить пойдут или на росстани, то есть на перекресток слушать, откуда женихи приедут. Те отмахиваются, отмахиваются, потом скажут: «Ну ладно-те, садитесь-ко на чунки, поехали ворожить!» Усадят на саночки малышню, за околицу вывезут — там темно, да страшно, ветер свищет, волки воют где-то за рекой! — санки опрокинут и давай кричать: «Ой, куляши-то вон, куля-ши-те бегут! Ой, щас вас всех сохватают!» Челядёшки пуще огня куляшей боятся- и ну домой улепетывать, только пятки сверкают!

Дома мама их выслушает, головой покачает: нельзя, дескать, детям по ночам за околицу бегать! Потом скажет: «Завтре Крещение, праздник великий, поворожить бы надо, кто сего года незаможет». Прикажет челядёшкам ложки взять — а в семье у каждого своя ложка, меченая: у кого щербинка, у кого узор другой; чужую ложку брать заказано, а если своя повредится — треснет или сломается — то жди беды.

Мама в каждую ложку воды зачерпнет из кадки и прикажет на поветь [9] их отнести, чтобы вода в них замерзла.

Ребятня старается: на повети ложки разложит и все никак в избе не может усидеть, бегает то и дело ложки смотреть. Мама видит, что челядёшкам не терпится, новое дело им подыщет: «Вот вам, — скажет, — лёнтоцьки да снуроцьки, идите-ко повяжите их на углы избы да на отвода да заворы прицепите. Вам завтре куляши подарков на них навяжут!»

Утром дети первым делом за ложками бегут на поветь. Мама ложки на столе разложит, станет рассматривать: в которых лед с ямкой посередине, это к худу. Значит, будет хозяин ложки в этом году хворать или другие какие несчастья его поджидают. А коли лед в ложках горбиком — будет хозяин здоровым и крепким весь год. Ребятенки ложки свои похватают, кричат наперебой: «Я здоровый буду! И я! И я!»

А после завтрака поскорей подарки от куляшей получать: кому куколку, кому пряничек или орешек в узелочке. Только у непослушных да забияк ленточки пустые. Так что ребятня старается вовсю, чтобы куляшей не обидеть. Без подарков-то и праздников на белом свете и жить скучно!

В непогоду челядёшки дома сидят: метель метет, на улицу носа не высунешь. Вот все вместе и соберутся — и кошка Белогрудка, и собачка Лапа, и ребятишки с дедой Власом. Дедушка волчок смастерит: шарик из дерева вырежет с маленьким носиком, словно клювом голубиным, ручку к нему приделает тоненькую, нитку суровую намотает на нее; вставит волчок в станочек да за нитку-то и дернет. Волчок по полу побежит, зафырчит, а малые ребята, да кошка Белогрудка, да собачка Лапа за ним вдогонку! Потом челядёшки промеж собой тягаться начнут: у кого дальше волчок убежит да у кого дальше пробегает.

Как наскучит ребятам волчком забавляться, станут они у дедушки просить: «Расскажи, дедушко, сказку!» — «А ка-ку тебе, Степушко, сказку-то? Сказка — ласка по стене-то ползла, дегтю воз везла, со стены упала да Степана-то и обмарала. Таку тебе сказку рассказать?» Все ребятки смеются, на Степу пальцем показывают — вон как он дегтем-то обмарался!

Ну да Степу голыми руками не возьмешь: он пока своего не добьется, от дедушки не отстанет: «Не таку, дедушка, сказку, а настоящу!» — «Настоящу? Смотри-ко ты, чего захотел! Ладно уж, скажу тебе сказоцьку, свяжу вязоцьку. Жил-был старицёк со старушкой в маленькой избушке. Была у них хлеба краюшка, да коровушка косорога, да свинья хрюшка, да овецьки цяконьки-бяконьки, да баран буданко, да пес пеганко. И стало им нецего ести: косорога-то рыцит, хрюшка визжит, цяконьки-бяконьки с буданком блеют, пеганко полаивает — смех-от какой! Чуть со смеху не померли! «Ну, — говорит старицёк, — есть тут у нас озерцё, пойду, может, хоть рыбы наловлю!» Взял вёршу да лодоць-ку, поплыл на серёдоцьку, вёршу роскинул, раз-другой вынул, да и попались ему щуцька да елец. Тут и сказке конец!»

Ребятишки только разохотились сказку-то послушать, а дедушка уж и кончил! «Ну, дедушко, ну расскажи ты нам длинную сказку, хорошую», — станут они дедушку Власа уговаривать. «А чем энта-то сказка не хороша? Ну ладно, вот вам еще одна сказоцька:

— А чье это судёнышко по озеру бежит?

А кто это весёлушком помахивает?

Ехали-то в лодоцьке — не в хлебной ли короцьке? —

Мышка, котурка, волцёк да мишурка.

Волцёк да мишурка на веслах сидят,

Мышка с котуркой во все стороны глядят,

Куда лодоцьке пристать-то высматривают.

Стали они к бережку грести-направлять,

Стала у них лодоцька вилять-ковылять:

Мишурка в лес гребет, а волцёк-от в полё,

Мышка — в рожь, а котурка — по сметанку.

Стали зверушки браниться,

Стали друг с дружкой делиться:

— А ты, лёшой толстомясой, куда гребешь?

— А ты, волк — зубами щелк, куда гребешь?

Стали они лодоцьку покацивать,

Стали они веслами помахивать.

Стал мишурка котурку толкать,

Стала мышка волчка попрекать.

Стала лодоцька водицьку зачерпывать,

Ехали-то в лодоцьке — не в хлебной ли короцьке? —

Мышка, котурка, волцёк да мишурка.

А и кто из зверушек до бережка доплыл?

Мишурка утопился, волцёк потонул,

Мышка с котуркой на дно пошли.

Тут и сказке конець,

Побасенке конець.

Побежал в костряк

По пирог, по шанежки,

По лук-чеснок,

По рябиновый батог,

По лопату по горбату!

Замолчит дедушка, глянет по сторонам — что-то притихли внучата, не заснули ли? Где там! Приникли, друг к дружке прижались, сидят- слово боятся пропустить. Ми-шутка маленький даже рот разинул. «Гляди-ко, — деда Влас грозится, — ворона залетит, гнездо совьет, воронят-то выведет, оне станут у тя во рту-то полетывать да покарки-вать — вот и будешь ходить да вороной кричать: кар-кар! кар-кар!» Вся ребятня со смеху покатилась, друг на дружку поглядывают, рот руками прикрывают, как бы ворона кому не залетела!

Только Степка одно себе знает: «Дедушко Власий, а дедушко Власий, а расскажи еще про лихих разбойничков, что в нашем лесу проказили!» Усмехнется дедушка Влас, глаза прищурит, бороду седую огладит и начнет.

«Было то давным-давно, когда в избу ходили через окно, на головах горшки носили да на печи сено косили. Давнее было дело, давнее. Жил в деревне один человек бобылем — силы великой был. Его люди Фомою звали. Откуда он в места эти забрел — никто не знал да не ведал. Сказывали, был он разбойничьим атаманом, много людей по-повывел, да потом раскаялся, бросил своих товарищей и на мирную жизнь в деревне поселился.

Раз, говорят, проходила мимо деревни ватага разбойничков, а Фома в то время в поле пахал. Вздумалось раз-бойничкам над Фомою позабавиться: видят, лежит край поля камень — не малой, не великой, пудов пятьдесят-от потянет! Налегли всем миром разбойники да на пашню камень-то тот закатили: «Ну, — кричат, — мужик, лаптем шти хлебав, бородою нос подтирав, весь век тебе этот камень опахивать!» Не знали разбойнички с кем шутки шутят. Фома-то до камня борозду довел, лошадушку остановил, в камень плечом уперся — тот так с поля прочь и покатился: «Пускай, — говорит, — лежит, где прежде лежал!»

Присмирели тут разбойнички, смекнули, что не простой перед ними человек. Вот атаман их его и спрашивает: «Как звать-то тебя, добрый человек?» — «Добрые люди Фомой зовут, велицяют Васильевицем». — «А как же нам, лихим разбойничкам, тебя звать-величать?» — атаман над ним подсмеивается, испугать желает. Да не из тех был Фома, кого застращать можно: «А вы, — говорит, — Наумкой меня велицяйте, атаманом лесным!» А про Наумку того много слухов ходило — на сто верст кругом, бывало, как это имя услышат, так в колокол бьют, охочих людей собирают со злым разбойником Наумкой биться. Много Наумка душ невинных погубил, много купцов да странников пограбил, никому от него пощады не было!

Услыхал это имя атаман разбойничий, кровь у него с лица спала, бел он стал да бледен, что твое полотно. «Чем докажешь, что Наумко ты, а не самозванец? Коли врешь, прикажу тебя копьями истыкать, саблями иссечь да на сосну повесить воронью на съеденье! Покажи-ко перстень заветный с птицей диковинной, что Наумка от царя заморского в дар получил, когда со своей дружиной за море хаживал». А про перстень тот слух шел, будто он Наумке силу дает, и пока тот перстень при нем — ни стрела Наумку не возьмет каленая, ни сабля вострая.

Усмехнулся Наумка на речи дерзкие, да атаману тому и сказывает: «Воля твоя, прохожой целовек, покажу я те перстень алмазной, токо вот мое слово: дай-ко мне тебя испытать — щелкну я тебя тем перстнем в лоб, коли выдюжишь — быть тебе век атаманом!» Атаману стыдно было от слов-то своих отрекаться: «Что ж, — говорит, — будь по-твоему!»

Вынул тут Наумка перстень заветный, на кукишко надел, да как щелкнул атамана в лоб — так у того и дух вон!

Перепужались разбойнички, стали Наумку умаливать: «Не казни ты нас, Наумушко, будем мы те верну службу служить!» — «Поклянитесь, — говорит, — добрых людей не убивать да не грабить, отрекитесь от свово злово промысла, не то нет вам от меня пощады!» — «Как скажешь, Наумушко, так и будет: матерью — сырой землей клянемся, что отстанем мы от всякого воровства да злодейства!» — «Ну, коли так, — говорит, — пожалуйте, люди добрые, ко мне в гости. Завтра праздницек — Егорьев день, будем в деревне пир править, Егорья славить. Добрым людям у нас завсегда рады!»

Пришли разбойнички к Фоме в дом пир пировать, а сами задумали ему за атамана своего отомстить. День пировали, два пировали, а на третий день подсыпали они Фоме в питье зелье, он и заснул, за столом сидючи. Обрадели тут разбойнички, перстень заветный у Фомы с пальца сняли, все, что под руку попало, пограбили, и в лес подались.

Да только не взяло Фому зелье разбойницкое. Спал он три дня и три ночи, на четвертый шелохнулся, на пятый повернулся, на шестой встрепенулся, на седьмой— на ножки скочил. Видит — нет ни гостей, ни перстня алмазного. Рассердился Фома, ногой топнул, дверью хлопнул, вышел на улицу, кинул клич, созвал мужиков да добрых молодцев разбойничков догонять. Вскочили они на лихих коней: день скачут, другой скачут, на третий видят — костер среди лесу горит, а круг него разбойнички сидят, в кости играют, златом-серебром расплачиваются, что у добрых людей понаграбили. Натянул тут Фома свой тугой лук да пустил калену стрелу: «Полуцяйте, тати, от Наумки подароцек!» Услыхали разбойнички те слова, на ноги повскакивали, за луки да копья похватались. А как был у них тот перстень алмазный, заговореный, то стрела-то в сторону и ушла, сосну вековую расщепила. Выдернул один из разбойников ту стрелу из сосны да и говорит Фоме, издёвывается: «Чтой-то ты, Наумко, гляжу, больно горяч да заносчив стал, не пора ли тя проучить да на путь истинный наставить. Видно, забыл ты, что сила силу ломит: а перстенёк-то твой заветный вот-от, у меня на руке; нет у тебя против него власти!»

Тут прочел Фома святую молитву да, перекрестившись, пустил вторую стрелу. «На-ко, — говорит, — эту вынь!» Прошла стрела прямо сквозь перстень алмазный, в сердце разбойничье угодила, к сосне злого татя пригвоздила. Как увидали то злодеи, и ну бежать кто куда. Да только мало кому спастись пришлось: кого стрела догнала, кто во мху, в болоте увяз — сгинули лютой смертью злодейской за то, что добрых людей убивали да грабили».

Смолкнет дедушка, задумается, а Степка уже тут как тут, покою ему не дает: «Деда, а деда, а этого Фому мог кто-нибудь победить?» — «Были такие люди, Степушка, были, да только кости их давно быльем поросли. Верно видел когда на берегу-то каменья, как копны, посажены? Вот, говорят, жили тут люди такие, чудью их называли. Сила у них была нечеловеческая, никто не мог их одолеть. Как сойдутся бывало, да начнут силой меряться, сосны столетние с корнем выдергивать — только земля стонет да трясется. А то станут на горушках и давай друг дружке каменья метать да перекидывать! Вот, говорят, как-то раз два брата чудйна камнями через речку кидались, да так их здесь и оставили». — «А куда же, дедушка, чудины эти все подевались?» — «Вот вздумалось как-то чудинам с самим Господом Богом потягаться. Стали они грозиться его камнем с неба сшибить. Метали они метали камни вверх, так что все звездочки с неба попадали да небо под этими каменьями чуть не до земли прогнулось. Увидел это Господь Бог, разгневался, выпустил буйные ветры. Дунули они раз, дунули другой, а на третий раз покатились камни вниз, будто сто громов загремело, упали на землю да всех чудинов-то и по-пришибли. С той поры-то эти люди на земле и повывелись». Не успел дедушка сказку кончить, как в избу Петруха забежал, лет двенадцати парняшок, из тех, кто постарше да посмышленее, и давай ребятню стращать: «Залезайте-ко все на лавки, щас буду волков пускать!» Все хоть и храбрые робятки, да волков-то боязно, ими ребят часто попугивают: «Смотри-ко мне там не балуй, волк-то придет и в лес утащит!» Потому, как про волков услыхали, так все на лавки попрыгали да по углам попрятались, на дверь косятся да друг с дружкой перешептываются- зверье в гости ждут. Кто со страху и похныкивать начал. А Петруха зрелищем насладился, дверь в сени открыл и давай страшным голосом волков звать:

— Волки вы волки,

Идите за мной!

А потом ко всем повернулся да и говорит:

— Нету-ка волков,

Полна изба дураков!

Какой тут шум да гам поднялся! Все с лавок соскочили и ну Петруху теребить. Такая кутерьма, что пыль столбом!

Как ребята на корежках с горы катались и «горшками» ездили

Зимой челядёшке раздолье. Самое любимое дело — на корёжках кататься. На масленицу для этого взрослые мужики и парни специальную катушку из толстых бревен и жердей устраивают. Чаще всего возле реки катушку делают, где берег покруче. Здесь по льду и «бег» метров на двести расчистят, чтобы при катании дух захватывало.

Ребятенки на горку каждый со своим «экипажем» приходят. Кто-то корежки или чунки добудет — это хорошие саночки, со стульчиком. Хотя еще бы лучше козлик, конёк или трубли достать — у них и перильца есть, и даже «руль», чтобы можно было их направлять. Ну да такие санки далеко не у всех есть. На них больше взрослые ребята катаются.

Малышня чаще на лодейках да на ледянках катается. Это такая небольшая дощечка, впереди заостренная и выдолбленная вроде корытца. Снизу ее навозом намажут да водой обольют и на мороз на ночь выставят. Получаются саночки юркие и легкие. Те, кто лодейку не добыл, небольшой сноп соломы снизу обморозит или старую шкуру телячью — вот тебе и сани готовы. Ну а уж кто любит компанией кататься, найдет небольшую еловую коряжку, впереди два сучка оставит вместо ручек, да взрослых попросит ее снизу подтесать, чтобы скользила лучше — и экипаж человек на пять готов. Садитесь, пожалуйста!

Забав при катании — сколько хочешь. И наперегонки прокатиться можно, и «грудой малой» с горы съехать, и кто дальше прокатится испытать. Или сцепиться целой вереницей да вниз помчаться. Вниз лихо скатиться не каждый осмелится, тут тоже нужно духу набраться да храбрость проявить. Бабушки говорят: кто дальше всех с горы прокатится, у тех лен будет длинный и масло лучше будет сбиваться. Так что челядёшки вовсю стараются.

Вечером челядёшки пока домой с катушки идут, игру в «коровку» затеют. Найдут на дороге обмерзшую коровью или лошадиную лепешку или ледышку и давай ее по улице гонять. Кому ледышкой-«коровкой» в ноги попадут, тот и водить должен, «водой» быть, то есть другим игрокам коровкой в ноги попадать. Вода в ноги приятелям метит, а сам тем временем старается того, кто зазевался, с ног сбить. Друзья его тоже в долгу не остаются: только вода в сторону отвернется, они его по спине хлопают и кричат: «Золотце! Золотце!» — так в шутку лошадиный или коровий помет раньше называли. Если вода не очень прыткий и меткий, он с «коровкой» до десятого пота побегает. И игроки все согреются, раскраснеются на морозе.

А если всерьез игру затеют, то на две команды разобьются. Одна команда с одной стороны улицы станет, другая — с другой, и начнут «коровку» пинать. Причем стараются, передавая «коровку» своим игрокам, загнать ее подальше на сторону другой команды. Так и гоняют «коровку» по деревне, пока вдрызг не разобьют.

А когда до дома доберутся, те, кто повзрослее, малышей по углам рассадят, дадут им игрушек-бабушек разных: крестиков, плетенных из бересты, берестяных коробочек, соломенных лошадок да козликов, куколок да птичек из щепы, а сами «ймками» играть начнут: одному глаза завяжут, к печному столбу или к скобе дверной подведут и давай хором спрашивать:

— Афанас, Афанас!

У чего стоишь?

— У косяка.

— Чего хлебаешь?

— Щи да квас!

— Ищи три года нас!

Потом все от него отбегут. «Ималко» бегает по избе, старается кого-нибудь «поимать», а остальные его поддразнивают, то за одежку дернут, то хлопнут в ладоши, то что-нибудь выкрикнут. К примеру, так:

— У печки штечки [10] варю! —

или:

— На столике барашка колю! —

или так:

— Под полатями коровушку дою!

Бросится «ималко» на голос, а игроки-то уже перебежали в другие места и опять кричат:

— На порожке барашка колю!

— У лежаночки картошечку пеку!

— У окошечка коровушку дою!

Если «ималко» к какому опасному месту приближается: ко входу в подпол или к печи — его все предостеречь стараются: «Огонь! Огонь!» Так и бегает «ималко», пока кого не «поимёт». Тот, кто пойман, на его место идет.

Когда эта игра наскучит, то за руки возьмутся, «дедушку Матвея» выберут и начнут круг него кружком-карагодом ходить:

— Жил-был дедушка Матвей,

Было семеро детей.

Они не пили, не ели,

Друг на друга всё глядели,

Разом делали вот так!

Тут «дедушка Матвей» как-нибудь позамысловатее станет или сядет, а другие должны его движения повторять. Кто замешкается, не успеет нужную позу принять или равновесие, не удержит да упадет, тот «дедушкой Матвеем» и станет.

Когда все «дедушкой Матвеем» побывают, нашалятся да нахохочутся над разинями да зеваками, примутся в другую игру играть. Усядутся вокруг стола и каждый на стол одну руку положит. Один, постарше, водить начнет; палец над столом приподнимет и говорит: «Утка летит!» Все челядёшки тоже этот же палец своей руки поднять должны. Если не ошибутся, вода этот палец опустит, а другой поднимет: «Ворона летит!» Все опять за ним повторяют — пыхтят, сопят, стараются. А вода все скорее и скорее пальцы меняет. Потом еще палец поднимет да скажет: «Печка летит!» или «Телега летит!» Тут уж палец поднимать нельзя — каждый ведь знает, что телега не летает. А кто в спешке ошибся — не тот палец поднял или телегу за ворону принял, над тем все хохочут, а вода ему в лоб щелчки дает.

Но больше всего веселья в конце масленицы — в Чистый понедельник, перед Великим постом. Накануне, в Прощеное воскресенье, все друг у друга просят прощения: «Прости меня, грешного, на Великий пост!» — «Бог простит, меня прости!» Девушки на вечорках прощаются в этот день друг с другом до Пасхи, до Светлого воскресенья, потому что игры да пляски во время поста не дозволяются.

В Чистый понедельник обычай водится — «черепки» или «горшки вывозить» — от остатков скоромной пищи избавляться. Взрослые по деревне друг к другу в гости ходят. Потом кто-нибудь из тех, кто пошутить любит, лошадь запряжет в сани и посмешнее ее нарядит: на задние ноги старые штаны напялит, к дуге и оглоблям надутые свиные кишки и пузыри привяжет, колокольчиков навешает да по деревне двинется народ посмешить. По дороге всех ребятишек в сани сажает. Те визжат, хохочут, песни поют. А извозчик кричит: «Горшки везу!» Народ любопытствующий соберется. За околицей где-нибудь на угоре извозчик челядёшек в снег вывернет и ну по сугробам кувыркать: «Горшки побив! Черепки, — кричит, — убрать надо! Черёпья обираю!» Заодно и девушек, которые поглазеть да посмеяться собрались, в снег заметет.

После этого ребятня старые чунки где-нибудь раздобудет и по деревне ватажкой пойдет. У каждого дома остановятся и давай кричать: «Подайте на масленицу! На Великий пост редьки хвост!» Такой шум-гам устроят, что кто-нибудь из хозяев не выдержит, шалунам на чунки старые лапти, веники, тряпье какое бросит. Пока челядёшки до конца деревни дойдут, глядишь — а уж целый ворох всякой всячины насобирают. Этот хлам с весельем да с песнями за деревню на ближайшую горушку вывезут, хворосту нанесут и, как только стемнеет, огонь разожгут — этот костер «масленкой» называют. Сама ребятня вокруг пляшет, скачет, приговаривает: «Гори, наша масленка, до самого Петрова дня!» Как костер догорать начнет, станут его тушить и припевать при этом:

— Прошла, прошла масленица!

Ох ты, масленица-вертихвостка,

До чего нас довела!

До хлеба, до редьки,

До пареной репки,

До горького хвоста,

До Великого поста!

Кто посмелее, те прыгают через кострище, чтобы на следующий год масленка на славу удалась. Или притащат большие сани, заволокут их на соседнюю горку, всей гурьбой на них навалятся, насядут да нависнут, кто еще и лапоть на батог нацепит и подожжет, а потом на полном ходу всем народом через кострище-то и промчатся — только снег, искры да пепел столбом. Значит, все, масленицу проводили!

Великое Говенье и страстная седмица

После того, как Великое говенье наступило, в деревнях веселье поутихло. Семь недель по старому обычаю ничего скоромного — мяса, масла, молока, рыбы — нельзя есть. Это всё, говорят, на масленицу в костре сгорело. Ребятенки уже дня через два-три по молочку соскучатся, всё у мамы спрашивают, скоро ли молочка попить можно? А она им: «Кувшин с молочком-то на дерево влез — на самую вершинку-ту!» На второй неделе, если станет детвора докучать, им мама говорит: «Вон, глядите-ко кувшинчик на одну веточку вниз спустился — а всего семь веточек-то!» И уж на страстной неделе скажет: «Ну, дити, молочко-то ведь на последнюю веточку спустилось, скоро на землю соскочит!»

По вечерам челядёшки деда Власа опять донимают: расскажи дедушка че-нибудь да расскажи! Вот и начнет он им загадки загадывать: «Отгадайте-ко про то, что на улице есть!» — «А что, дедушка?» — «А вот:

— Стоит ель без корня без ветвей,

Сидит на ней бела лебедушка.

Пришов к ней старый дед без ног,

Сняв ее с дуба совсем без рук,

Заколов ее без ножа,

Сварив без огня,

Да и съев без зубов.

Отгадайте-ко, что за диво такое будет?» Степа с отгадкой тут как тут, он любит всех обганивать: «Это снег, деда, снег — бела лебедушка; как солнышко выглянет, он и растает. А у солнца-то ни рук, ни ног, ни зубов нету!» — «Так-то оно так, Степушка, — дедушка улыбается, — только ведь там про деда старого сказывается, а солнышко — молодушко!» — «Солнце красное, небо ясное!» — это Аннушка себе приговаривает. «А что же это такое будет-то? — Катя волнуется. — Как без зубов можно лебедушку скушать?» — «Э-эх, какие вы у меня недогадливые! Мороз это, вот что такое! Ни ног у него, ни рук, а как за дело возьмется, все у него горит. В одну ночушку мост через речку вымостить может: вот какой мастер-то дед Мороз! А хотите еще загадочку скажу? Вот:

— На горе волынской,

Стоит дуб ордынской.

На нем сидит птица-вертяница,

Она хвалится, похваляется:

— Никто от меня не уйдет,

Не отступится, не отвертится, не отвиляется —

Ни царь, ни царица,

Ни красная девица,

Ни рыба в море,

Ни заяц в норе,

Ни старец в келье,

Ни дитя в колыбели».

«Это я, дедушка, знаю! — Снова Степа раньше всех отгадку нашел. — Это сон. Кто ночью не спит? Даже рыбы и те сонные плавают!» — «Так-то оно так, Степушка, — дедушка возражает, — да только и ночью не всем дремлется: вон сыч ночью по лесу летает, мышей пугает. Не-ет! Есть такой сон, с которым никому не справиться — это смерть, баба лихая в белом балахоне».

Не отгадал Степа дедушкины загадки, раздосадовался, в уголок отсел, кошку Белогрудку сгреб, носом к ней в шерстку зарылся, чтоб никто не видел, как ему за свою промашку стыдно. А дедушка Влас его утешает да улещивает, дескать: «Не печалуйся, Степушка, не печалься, родимой. Хошь, я тебе ещо загадку загану? Ни рук, ни ног, а по стене повзёт, быка белого грызёт, как быка догрызёт, так его черная корова языком слижот».

Только дедушка загадку сказал, а маленький Ванюшка тут как тут, он эту загадку от матушки слышал: «Я знаю, я! Это солнышко! А белый бык — день, черная корова — темная ночушка!» Деда Влас на то смеется: «Ай да Ванюшка, ну и молодец, всех обставил, всех опередил! А ну-ко еще таку загадку отгадай: как на поле на темьянское вывалила тьма скота белянского, стережет его пастушок, золотой рожок, серебряно личико». — «И эту знаю», — кричит Ванюшка. «И я! И я!» — все ребятушки загалдели, заволновались. Степа и тот из угла высунулся. «Поле темьянское — это небо ночью, а скот белянский — это звездочки». — «И месяц! И месяц их пасет как коровушек!» Деда Влас только руками разводит да головой качает: «Экие умники собрались, экие розумники!»

Тут Степа опять осмелел, духу набрался да у деда Власа спрашивает: «Скажи, дедушка, а откуда солнышко взялось, и месяц на небе, и звездочки?» — «Откудова солнышко, спрашиваешь? — примолк дедушка, призадумался, головой потряхивает, будто что вспомнить хочет. — А есть такой стих старинный, Степушко, вот послушай- его еще деды-прадеды наши пели как от своих дедов-прадедов слыхивали:

— Со востоцьней со стороноцьки,

Со востоцьней, со полуденной,

Подымаласе туця грозная,

Туця грозная, не милослива.

Що из этой туци грозный

Выпадала книга Голубиная

Посреди поля Сарацинского

Да на ту на гору на Фаворскую

Подле каменя да Алатыря.

Да не мала книга, не великая:

В ширину она да сорока локтей,

В вышину она да вся коса сажень.

Как на то на диво-то предивное

Да на ту на гору на Фаворскую

Соезжалисе цари все да царевици,

Собирались короли все королевици,

Во единой круг становилисе,

Меж собой-то они думу думали:

— А и хто ету книгу да цитать будёт,

А и хто ш ету книгу урозуметь смогёт?

Нихто к книге той не приступитсе,

Нихто к Божией не пришатнитсе.

Говорив тут святой Володимир-князь,

Володимир-князь Володимировиць: —

Уж ты ой еси, хитрой-мудрой цярь,

Хитрой-мудрой цярь Давид Оксёевиць,

Ты возьми-ко книгу на белы руки,

Ты цитай ее да из доски в доску

Росскажи ты нам про весь белой свет,

Про все мудрости про Господний.

Отвецяв ему хитрой-мудрой цярь,

Хитрой-мудрой цярь Давид Оксеевиць:

— Уж ты ой еси, Володимир-князь,

Володимир-князь Володимировиць,

На руках ту книгу не удёржать мне будёт,

На ногах-то с книгой не устоять мне будёт,

Из доски в доску не процитать мне будёт!

Подходив ко книге хитрой-мудрой цярь,

Сам премудрой цярь Давид Оксеевиць.

Как до Божьей книги он доступаетсе,

Сама книга-та роскрываетсе,

Що в ней писано возглашаетсе.

Да цитав он книгу ровно три года,

Процитав из книги да ровно три листа.

Тут спросив его Володимир-князь,

Володимир-князь Володимировиць:

— Уж ты ой еси сам премудрой цярь,

Хитрой-мудрой цярь Давид Оксеевиць,

Росскажи ты нам дела Божии:

От цёго пошов да вольней белой свет?

От цёго зацелась мать-сыра земля?

От цёго вырос бел-горюч камень?

От цёго текут в море рецюшки?

От цёго у нас да солнце красноё?

От цёго взелись ноци тёмные?

От цёго зацялся да млад-светёл месець?

От цёго дуют ветры буйные?

От цёго идет цястый дождицек?

От цёго пошло небо синеё?

От цёго взелись звёзды цястые?

От цёго у нас да зори ясные?

Тут ответ дёржав хитрой-мудрой цярь,

Сам премудрой цярь Давид Оксеевиць:

— У нас белой свет да от Господа,

Самого Христа, цяря небесного.

Мать-сыра земля — от телес Его,

Бел-горюч камень — от крепких костей,

А от кровь-руды — вольны рецюшки.

Солнце красное — от лиця Его,

Ноци тёмные — все от тёмецькя.

Млад-светёл месець — из бровей Божьих,

Ветры буйныё — от воздыханьиця,

Цястый дождицек — Божьи слёзоньки.

Небо синеё, неоглядноё —

Всё из риз светых Христа-Господа,

А как ризы те драгоценные

С золотой парцёй, дробным жемцюжком,

На них вышиты звезды цястые,

По утрам от них — зори ясные.

А Катя маленькая уж ждет не дождется, когда дедушка стих до конца доведет, больно хочется ей поскорее дедушку спросить: «Деда, а божьи коровки откуда взялись?»

«А ты видела, когда дождь собирается, так божьи-те коровушки все в воздух вздымаются, на небо летят, своих детушек спасать? Про то есть вот какая история.

Коли в одночасье и дождик идет, и солнышко светит, то говорят, будто на небе пожар случился. Старые люди сказывали, что еще деды их от дедов своих слыхивали, будто давным-давно, в стародавние времена, была у Бога жена любимая, ненаглядная. Звали ее Марьюшка. Жили они поживали, добро наживали. И нажили они много детушек. Сам Господь Бог из дому часто отлучался, чтобы дела земные да небесные рядить, суды править, а Марьюшке строго-настрого заказывал из дома выходить. И вот повадился к Марьюшке Сатана в гости ходить, чай пить, пирогами закусывать. Сам чай пьет, да все про дворцы свои подземные рассказывает, про палаты из золота да камней драгоценных, да Марьюшку в гости заманивает. Сатана-тот хитрющий был, всё добрым человеком прикидывался, вот и поверила ему Марьюшка. Слушала она, слушала его сказки да присказки, и захотелось ей хоть одним глазком на дворцы диковинные посмотреть, на палаты золоченые полюбоваться.

Посадил ее Сатана к себе в карету, чтобы, дескать, круг дома объехать, небо да землю посмотреть. А только села она к нему, Сатана дверцу-ту захлопнул и давай лошадей погонять, да к своему дому их направлять. Закричали, запричитали тут ее деточки, стали по матушке сокрушаться, обратно домой звать. Спохватилась Марьюшка, захотела из кареты выйти, да двери заперты, нет ей ходу назад. Стала она слезами горючими обливаться, по своим детонькам убиваться. Услыхал ее сам Господь Бог, глянул из поднебесья, глянул второй, видит, а там карета сатанинская словно тучка по небу катится и Марьюшкины слезы из нее густым дождиком льются. Разгневался тут Господь Бог, пустил он огненну стрелу Сатане вдогонку, да не попал, пустил он другую, да промахнулся. Выхватил он тогда стрелу громовую да как пустит ее — по всему небу зарницы заполыхали, так что и дом Божий огнем-пламенем обняло. А карета-та вся вдребезги! Бросился Сатана от гнева Божьего в подземелья адские, в геенну огненную. А Марьюшка как услыхала, что ее детоньки в доме горящем плачут, обратилась малой букашечкой да и полетела детушек спасать. Всех из огня, из пламени вытащила, только сама обгорела — с тех пор у нее на крылышках черные подпалинки видны и зовут ее с тех пор Божьей коровушкой, потому как, говорят, обернулись Марьюшкины детушки тварями разными: кто лягушкой, кто мышью, кто ящеркой — небо-то прогорело, они с неба и попадали и по всей земле разбежались, по лесам, по полям, по болотам. Стали они плакать, у матушки есть-пить просить. Вот и кормит их Марьюшка своим молочком — рано-рано, с зарей, разливает по лугам и по травам молочко — Божью росу — малым детушкам своим на пропитание. Потому кто рано утром встает, да росой умывается, тот здоровым будет да крепким, и лицо у него будет белое, как Божье молочко.

А еще говорят, как лягушки в болоте начнут стрекотать, так это они дождя у отца своего, Господа Бога, просят. Потому змей да лягушек нельзя убивать, нето дождя не будет». Слушают ребятишки дедушку, слушают, да так за рассказами незаметно для них день и пройдет.

Если робятенки кому из взрослых будут досаждать, скоро ли говенье кончится, отец им скажет: «Вон на той неделе Сороки, а там и средокрестьё будет, ужо-тко я вам покажу как говиньё-то переломицца!» Челядёшка среды этой ждет не дождется: «Тять, а тять, скоро говиньё ломаться будет?» Вот срок подойдет — середина поста наступит. Отец с утра челядёшек и спрашивает: «Ну, дети, хотите послушать, как говиньё-то переломицца?» — «Хотим, тятя, хотим!» — «Ну дак полезайте под кузов-то!» Челядёшка скорей под корзину заберется, примостится, дыхание затаит: «Не слышно, тятя!» — «Погодите, погодите, сейчас услышите!» — сам наберет из кадки ковшик воды-холодянки, да на кузов сверху выльет. Тут такой визг поднимется, кузов трещит, ребятенки в стороны разбегаются. А тятя смеется: «Что, слышали, как говиньё переломилось — шуму-то, гулу-то!»

Кто постарше, те в этот день с утра пораньше по домам идут — хозяев со средокрестьем поздравлять. В каждом доме поют песенку:

— Половина поста преломилася,

Вторая — за овин схоронилася,

Третья треснет.

Подай нам крестик!

Не режь, не ломай,

Лучше весь подавай!

А хозяева каждому гостю по «крестику» дают — так печенье называется, которое в этот день пекут. Оно с виду на крестик похоже, потому и название такое.

Мама в этот день с утра печет «цивилюшки» и «крестики». «Цивилюшки» — это такие маленькие булочки. Дети их возьмут, на столбиках изгороди разложат по одной, отойдут в сторонку и ждут. Чью «цивилюшку» первой какая-нибудь птица поклевать сядет, тот в этом году во всем первый будет. Взрослые девушки тоже иногда так ворожат: куда птица с «цивилюшкой» полетит, там и живет суженый-ряженый.

А в обед за столом мама всем по «крестику» раздает. В каждом крестике что-то запечено. Нужно крестик свой взять и на голове у себя разломить, а потом посмотреть, что там внутри находится. Коли монетка попадется — богато жить будешь, коль печинка (кусочек глины из печи) — печально, коль крестик из лучинок — будешь болеть или даже умрешь, коль зернышко — богатый урожай получишь (если хозяину этот крестик попадется) или хорошим крестьянином будешь (если челядёшке). Каждый свою долю другим показывает, все обсуждают, вместе радуются и горюют.

Весной, когда сено заканчивается, взрослые посылают челядёшек на гумно солому мять на корм скоту. Ребятёшки по соломе бегать зачнут, бороться на ней да кувыркаться. А потом в «хоронюшки» игру затеют. Выберут «водилу», из гумна его выпроводят, а сами по разным углам в солому зароются. Вот водила их в соломе и ищет. Когда всех найдет, кроме последнего, этого хитреца все вместе, «докатом» искать начнут. Как найдут, он тогда водить станет.

Девочки в «бусеринки» играть любят. Возьмут в сарае груду опилок, намешают в нее бисеринок или пуговиц, разгребут на несколько кучек — по числу игроков, и начинают в опилках «бусеринки» искать. У кого больше в кучке окажется, та и выиграла.

Идет ребятня по улице, видит- у изгороди высокий омёт намело: «Робя, давай кобурёшаться!» Снимут с изгороди верхнюю перекладину и начнут через забор в омёт перепрыгивать: кто спиной кувыркнется, кто брюхом, кому за шиворот снегу попадет. Смеху и веселья-то! Покобурешатся, покобурешатся, а там, глядишь, «комками» бросаться станут — в снежки играть.

Самая строгая неделя поста наступает после Вербного воскресенья. В этот день челядёшек, которые заспятся, мама, придя с заутрени, вербными прутиками хлещет и приговаривает: «Не я бью — верба бьет! Верба-хлёст, бьет до слез!» Мама не больно бьет, больше для порядку, коль так заведено. Говорят, кого на Вербницу так похлещут, тот весь год здоровым будет. Потому и коровушек, и овечек в этот день мама хлещет.

Вербные веточки — вици — с пушистыми почками «барашками» ребятня загодя заготавливает. Говорят, кто «барашков» наестся, того лихорадка — злая, худющая тетка с растрепанными волосами — не тронет. Так что пока челя-дёшки вербу ломают, у них животы как барабаны от «барашков» станут. Мама боится, как бы детоньки не расхворались, просит их, умоливает: «Не надо, дети, барашков исти! Я вам лучше сама барашков напеку!» Потому как похлещет она ребятёнков вербой, дает каждому несколько маленьких печенюшек-«барашков».

Вся неделя после Вербницы «страсти» называется. Для ребятни на этой неделе самый интересный день — четверг. Ранним утром, еще до солнца, старшие девушки бегают к речке, пока, как бабушки сказывают, ворон в ней своих детей не выкупал, и воды там набирают. Домой придут и давай малых ребят с печки тащить да этой водицей окатывать. Вода-то холодянка, от нее в дрожь бросает. В избе визгу, писку, шуму — кто спрятаться хочет, кто норовит в сени удрать. Но никому сухим не остаться — таков уж обычай.

Кого облили, тому на запястье нитку повязывают. Ее девушки затемно в этот день спрядут да в обратную сторону ссучат, не так, как обычно. Нитку носить надо, пока не изотрется. И пока она на руке, не страшны болезни.

А потом каждый начинает работу показывать, которой летом придется заниматься, чтобы устали не знать: кто «жнет», кто «молотит», кто «стирает». А уж самые маленькие челядёшки кукол пестуют — им всё одна работа!

А то прикажет тятя взять колоколец да трижды во все лопатки двор обежать и при этом звонить что есть силы да кричать погромче: «Около двора железный тын!» Тогда, говорят, скотинка в лесу не будет блудить, и зверю лихому будет не по зубам.

Мама спозаранку в лес за вересом ходит. Придет к лесу и скажет: «Царь лесной, и царица лесная, дайте мне на доброе здоровье, на плод и род!» Вересу наломает, домой принесет, чтоб никто ее по пути не приметил. Часть разбросает по двору и хлеву, чтобы дом уберечь от всяческой напасти, а другую часть утром зажжет на сковороде и скажет челядёнкам: «Ну-ко, скаците, от нецистой силы и бесов оцищайтесь!» Те и рады попрыгать и пошалить. Дым от вереса голову кружит, от него и радость и тревога на душе. Скоро чудо будет, скоро Боженька воскреснет!

Светлая Пасха

Так за забавами и играми для детворы незаметно и Великий пост промелькнет. Зазвонят колокола, народ разряженный в пух и прах по улицам к церкви двинется. Там людей тьма-тьмущая, со всей округи на праздник съехались. Ребятёнки туда-сюда снуют. У тех, кто поменьше, в руках платочки, а в платочках яичко крашеное завернуто — у кого желтое, у кого синее, у кого красное. Это их утром крестные одарили. Чуть обедня кончится, и народ по домам начнет разъезжаться, ребятня уж затеяла яичками биться: один яйцо возьмет в горстку, другой сверху своим яйцом его яйцо кокнет. У кого яйцо разбилось, тот его и отдаст. Иногда, чтоб не обидно, тут же его вместе и съедят.

Девочки дома яички навстречу друг дружке катают. Станут у разных стенок и вдоль половиц катят. Одна: «Христос воскресе!» — приговаривает, а вторая: «Воистину воскресе!» — отвечает. У которой яичко разобьется, та отдаст его подружке.

Кто постарше, да у кого яичек побольше, на столе их сложат, возьмут с каждого по штучке да одного в сторонку отошлют. А сами тем временем шапки на стол бросят и под какую одно яйцо положат, под какую — пять, а под остальные — и вовсе ничего. Потом приведут к столу приятеля и спрашивают. «Где коки паришь?» Он на какую шапку покажет, столько яичек и получит. Кто поудачливей, тот домой целую шапку яиц унесет, а другой — совсем без добычи останется. Домой идет, от обиды ревмя ревет. Чем дитя утешить? Тятя ему из дерева яичко вырежет, покрасит да и даст в утеху: «Эко забава хороша!»

С утра на Пасху бабушка детям скажет: «Хотите поглядеть как солнышко скачет да играет? Встаньте-ко пораньше, пока не рассвело, да подите-ко на гору. Как станет солнышко всходить, так и увидите». Челядёшка спозаранку вскочит и бегом на пригорок — солнышко глядеть. Только оно покажется, детвора в крик: «Бона, вона, глянь-ко, глянь!» Долго смотрят, щурятся — пока в глазах пятнышки цветные не запляшут: желтые, синие, розовые. «Вижу, — кричат, — вижу! Солнышко играет, Пасха светлая настает!»

После Пасхи на поветях для челядёшек начинают «качули» веревочные ладить «гузно» из доски смастерят и на гужах веревочных повесят. Для самых маленьких детишек их и в доме могут устроить: через воронец [11] веревку перекинут, меж нее скамеечку маленькую — вот и качуля готова1 Да только детишек в доме много, всем покачаться хочется Они и начнут всякие забавы придумывать, чтобы на качуле один другого сменял, слишком уж долго не задерживался. Станут, к примеру, одного раскачивать, да и «барыши» ему поют:

— Первой, другой барышок,

Три, четыре барышок,

Пять и шесть барышок,

Семь и восемь барышок,

Девять, десять барышок.

У Ивана на дворе

Ходит пиво в бураке.

Ступай-ко домой,

Не оглядывайся,

Как оглянешься —

Тебя пестом, шестом,

Да ухватищем,

Да помёлищем!

Да на полатенке дыра,

Соходить тибе пора!

Как только припевка кончится, надо другим место на качуле уступать Пока суд да дело, некоторые тем забавляются, что перед качулей туда-сюда перебегают

А надоест ребятне одни «барыши» петь, начнут в «попинуху» играть. Возьмут пук соломы-прямйцы, согнут его надвое, да посередине перевяжут — это «сно-пухой» называется. Или «мечевуху» — мячик из тряпок сделают — круглый или вроде дыни, с ленточками и лоскутами разноцветными по бокам- «рямочками» и бантами. Такой мячик взрослые девушки себе шьют для того, чтобы на большой качуле в него играть.

Челядёшка чаще чем-нибудь попроще пробавляется: то старый лапоть, «отопок», возьмет, то рукавицу шубную или шапку чью. Сначала тому, кто на качуле сидит, «барыши» споют:

— Раз, два барышок,

Три, четыре барышок,

Пять, шесть барышок,

Семь, восемь барышок,

Девять, десять барышок!

Со кацюльки долой,

Убирайси домой,

Не оглядывайся!

Как оглёнисси,

Перевёрнисси,

А тебе палкой-цюркой,

Большим пестом,

Огородишчем.

На полицьке

В сахарницьке

Красна луковка стоит.

Сидит бабушка на пецьке,

Сухарики толкёт,

Переталкивает.

— Почём, бабушка, сухарик?

— По копеечке!

Когда «барыши» закончат петь, начинают тому, кто на качуле сидит, на ноги «снопуху», мяч или рукавицу бросать, а он их ногами старается отпихнуть, да так, чтобы никто в воздухе не словил. Не словят — снова снопуху на качулю бросают, а поймает кто — может сам на качулю садиться. Так что тем, кто качаться любит, вдосталь побегать доведется. Тут уж скучать некогда.

На улицах ребятня целую неделю после Пасхи на досках скачет: доску на полешко какое положат или на вершину горушки небольшой, и вдвоем по очереди на концы доски прыгают- так, чтобы на землю не свалиться. Бабушки говорят, что скакать можно только после Пасхи, а в другое время — грех, земля чревата, повредить ее можно, и тогда урожай плохой будет.

Когда скачут, то ногами и руками фигуры разные выделывают. Сначала «снуют»: четырежды подпрыгивают и поворачиваются каждый раз на девяносто градусов, пока опять лицом друг к другу не станут. Потом «ткут»: ноги плотно сдвинут; в первый раз подпрыгнут- ноги вперед вытянут, во второй раз — назад согнут. И так четыре раза подряд. Тот, кто и с этим упражнением справился, начинает «кроить»: четыре раза подпрыгивает и в воздухе руки и ноги в стороны разводит. Если и это сумеет преодолеть, то «шьет»: двигает в прыжке ногами назад-вперед.

Последняя фигура — «черепья собирать» — самая трудная: надо коснуться четыре раза поочередно то правой, то левой ногой земли. Кто первым это сделает, тот и выиграл, а запнется — эту фигуру заново начинает выполнять. А коли с доски свалится — «череп разобьет» — все должен проделывать сначала.

Другие ребята в «тетёру» игру затеют: все цепью встанут, кроме двоих — те в сторонку отойдут и за руки возьмутся. Цепь кругом ходит и припевает:

— Шла, шла тетёра,

Шла полевая,

Шла она лугом,

Вела детей кругом.

Напоршилась,

И натопоршилась,

Кыш-ш-ш —

И полетела!

Тут «тетёра» со своими «детками» старается между теми игроками, что в сторонке стоят, пробежать. Если руки разорвет, то с «дитеночком» на их место становится, а нет — так снова песню заводит.

Девочкам больше «маком» играть нравится. «Городком» — так кружок называется — станут и давай распевать:

— Маки, маки, маковые,

Вы сизыё, голубыё,

Вы голубчики родныё,

Вы слетайте, узнавайтё,

Прилетите, расскажитё,

Как, как сеют мак?

— Вот и едак, вот и так

Вот как, вот как сеют мак!

Все руками показывают, как мак сеют, друг перед дружкой стараются. Потом начнут мак «полоть», «стричь», «стручить», «трясти», «жарить» да «есть». Нахохочутся до упаду на подружек глядя!

Ребята постарше «журавля пускают»: пристроят поперек полена небольшую дощечку с луночкой на нижнем краю. В луночку мячик, чурочку или камень положат и по верхнему краю по очереди бьют батогом. У кого выше или дальше полетит — тот и выиграл. А то еще мячик вверх выбьют и ловят наперебой. Кто поймал — тому «журавля пускать».

Как малые ребятки ходили коровушек пасти

Чуть снег сойдет, в полях травка зазеленеет, начинают коров на пастбище гонять. Не всегда за ними пастухи присматривают, иногда коровушки и сами по лесу пасутся: места вокруг села глухие, чужие люди редко захаживают, а медведи да волки уже давно поповывелись, разве что шатун какой забредет. Коровушкам на шею, чтоб они не потерялись, колокольцы большие вешают, так что их в лесу далеко слышно. А если в деревне пастух есть, он коровушек барабанкой или рожком созывает. Барабанка- это такая дощечка, ее пастух на шею вешает; а как нужно ему коровушек вместе собрать, он по барабанке начнет палочками постукивать, да так звонко — по всему лесу аукнется. Коровушки как услышат барабанку, так все к пастуху и сходятся, домой спешат.

Первый раз на зеленую травку коровушек на Егорьев день выгоняют. В этот день мама с тятей встают пораньше да для скотинки специальный большой пирог стряпают — с запеченным в него целым яичком. Как только светать начнет, папа топор и веточку вербы задвинет за пояс, а в руки иконку с Егорием Храбрым возьмет да решето с пирогом и в хлев к скотинке вместе с мамой пойдет — пирожком ее угощать: каждой коровушке и овечке по кусочку, а что останется — нищей братии раздадут. Вербочкой скотинку похлещут, выгонят ее за ворота, а потом вербовую вицю в речку бросят, чтобы с ней все болезни прочь уплыли.

Про Егория Храброго, победителя змия, богатыря святорусского, у которого «по локоть руки в красной замше, по колено ноги в чистом серебре, а во лбу-то солнце, во тылу месяц, по косицам — звезды перехожие», много разных историй сказывают. Говорят, он над всем зверьем владыка и может с ним по-людски беседовать: что прикажет он дикому зверю, то тот и делает. Как про то в одном стихе поется:

— Святой Егорий проезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Наезжал Егорий на стадо звериное,

На серых волков на рыскучих.

Ни пройдтить Егорью, ни проехати

Егорий святой проглаголывал.

— Вы волки, волки рыскучие!

Разойдитеся, разбредитеся,

По два, по три, по единому

По глухим степям, по темным лесам.

А ходите вы повременно,

Пейте вы, ешьте повеленное

От свята Егория благословления!

По Божьему все повелению,

По Егориеву молению

Разбегалися звери по всей земли,

По всей земли светлорусскией,

Они пьют, едят повеленное,

Повеленное благословленное

От Егория Храброго.

Без дозволения Егория волк да медведь ни одну коровушку не тронут. Потому и почитается Егорьев день как великий праздник. Три дня кряду его всей деревней празднуют: первый день все семейные дома соберутся, на второй — родню в гости зазовут, а на третий уж пойдут по соседям пировать. Малые ребята тоже не отстают: ходят по избам «Егорья окликать»:

— Мы вокруг поля ходили,

Егорья окликали.

Батюшка Егорий,

Спаси нашу скотинку

И в поле, и за полем,

И в лесу, и за лесом,

Под светлым под месяцем,

Под красным солнышком!

Волку и медведю —

Пень да колода!

Ворону, вороне —

Камешек дресвяный!

Батюшке Егорию на свечку,

А нам, молодцам, по яичку!

Наберут челядёшки яичек полные пазухи и до Троицы их берегут, чтобы было потом чем играть.

Челядёшку редко коровушек пасти заставляют- малым ребятам и так не дают больно бездельничать, им и дома всякой работы хватает. Ну а уж если какие коровушки в лесу заплутают и домой к вечеру не воротятся, то мама сначала в печку, в трубу покричит: «Ксыте, коровушки, домой!» — да к бабушке-соседке сбегает. Та бобы или косточки по столу в кучки разложит да пошепчет: «Сорок один боб, сорок один брат, станьте в один круг, станьте в один ряд, скажите сущую правду, куда Аграфенины коровушки подевались? Не во мху ли, в болоте где увязли?» — и начнет бобы из кучки в кучку перекладывать. «Нет, не во мху твои коровушки», — скажет. Мама и рада, крестится: «Слава те, Господи». А бабушка давай дальше бобы расспрашивать. Иной раз долго гадает, пока узнает, где коровушки.

Мама домой придет и скажет: «Наши коровушки в Зарицье убрели, мне Анфуса нагадала. Завтра сбегайте по росе, их назад пригоните». Чуть солнышко выглянет, ребятня уж за коровушками побежала. По пути друг с дружкой разные забавы затеют. То начнут «фролы гонять»: наметят дерево, и давай к нему наперегонки бежать. Кто прибежит последним, над тем смеются, по спине его хлопают: «Кила на тебе! Кила ты, кила!» Кила — это нарыв или опухоль, волдырь на коже. Иного до слез этой кличкой обидной доведут.

До сосенки высохшей добегут — и давай «на острое лазить». Сосенка хоть и невелика, да вскарабкаться по ней на самую вершину не каждому по зубам. Сначала один, самый ловкий заберется, потом другой попробует — и так пока последний горемыка на останется, которому до вершины не под силу добраться. Совсем он опростоволосился, все девчонки его опередили. Ему за это ужасное наказание: всех поцеловать до единого. Тут уж тоже до слез недалеко.

Добегут до реки, где камней по берегу немало лежит больших и маленьких, невзрачных и пестрых. В воде они еще краше кажутся. Как тут с ними не поиграть! Первым делом выберут камень поприметнее, отойдут шагов на двадцать — и давай в него другим камнем «валить». Кто больше раз попадет- тот и выиграл. Могут и иначе уговориться: победитель тот, кто камень дальше других бросит. Для такой забавы лучше, чтобы все одним камнем бросались. Иногда за большим камнем наблюдателя поставят, чтобы следил, кто дальше бросит, и камень назад возвращал.

Разгорячатся ребятишки, влезут в речку поплескаться. Речка небольшая и неглубокая, как говорят, только воробью пузо омочить. Зато вода в ней прозрачная, чистая, прямо из речки пить ее можно. Челядёшки на бережку соберутся, начнут считаться, кому других ловить:

— Кашин-машин, вышел я,

Ты хватай, баба, меня!

На кого последнее слово выпадет — тот и вода. Все в речку бросаются, а «баба» их ловит. Кого схватит, кричит: «Чур на тебе! Чур!» Так пока всех не зачурает.

Но хоть и хочется подольше поиграть, да уж солнышко над лесом поднялось — надо за коровушками бежать, торопиться. До леса добежали, а там за ельником колокольцы брякают Бабушка Анфуса правильно наворожила — в эту сторону коровушки убрели!

Пока ребятня коровушек поближе к дому гонит, много еще всяких забав перепробует. Кто из парняшков силой захочет с другими помериться, станет других зазывать: «Давай, робя, в бонный бой играть!» Все станут в кружок, начнут коноваться:

— Шани-мани,

Что под вами,

Под железными плитами,

Шунчик-бунчик,

Сам король,

Выходи на бонный бой!

На кого последнее слово придется, тот с зачинщиком биться должен: руки за спину уберут и давай на одной ноге прыгать, друг дружку плечом толкать, пока кто на землю не свалится или деру не даст. Тогда победитель другого на бой выкликает.

Пригонят челядёшки коровушек на лужайку, сами в траву повалятся: солнышко припекает, жучки, букашки всякие в воздухе пожукивают, ели да сосны лапами мохнатыми покачивают. В воздухе хвоей пахнет, сеном да земляникой Кому на нос улитка с кустика можжевелового свалится, тот ее цап в горсть и давай выпрашивать:

— Улитка, улитка,

Высуни рога —

Дам пирога,

Дам луковика!

А коли упрямится улитушка, то и пригрозит ей:

— Как не выкажешь рога,

Пестом зашибу,

В острог посажу!

Тут уж улитка испугается, рога высунет и давай своим улиточьим шагом версты мерить! Все вокруг соберутся эту потеху смотреть. Тот, у кого рост маловат, до руки не дотянется, ему ничего не видно. Станет кругом посматривать — глядь, а там красная букашечка по травинке вверх взбирается. Ба! Это ведь божья коровка к своим деткам на небо торопится. Челядёшка ее скорее на ладонь к себе посадит, да погромче, чтобы все услыхали, спросит:

— Божья коровка,

Встань, полети,

Завтра ведро ли дождь?

Забегает коровушка, заторопится, а взлететь никак не может. Значит вёдро будет завтра, солнышко целый день светить будет. Все услыхали это и бегом на коровку смотреть. Хочется, чтобы она скорей полетела, вот ребятня ей и помогает, старается:

— Божья коровка,

Черная головка,

Полетай за море!

Там тепленько,

Здесь холодненько.

Улетит божья коровка, а ребятам уже поесть захотелось, побежали к коровушкам и давай их упрашивать:

— Коровушка-буренушка,

Подой молочка,

Покорми пастуха!

Коровушка молочка почем зря не дает, так что делать нечего, нужно пастушкам на подножный корм переходить: кто земляничку найдет, кто кислицы пощиплет, кто «свечек» — молодых сосновых побегов — пожует. А там, глядишь, решат в «вотыкалку» играть. Для игры этой нужна палочка поувесистей: ее с двух сторон ножиком или острым камнем заостряют, чтобы в землю воткнуть. Еще отламывают ветку развилистую, на которой побольше сучьев; листья или хвою с нее оборвут и воткнут комлем в землю, а вокруг землю от травы расчистят — небольшой с полметра, кружок сделают. Потом разбантуются считалочкой:

— Шел баран

По крутым берегам,

Сорвал травку,

Положил на лавку.

Кто ее возьмет,

Тот и выйдет!

Или:

— Первинчики, другинчики,

Летали голубинчики,

По кусту, по насту,

По жёребьеву касту

Щучка, оплетка,

Соколик — вон!

Или:

— Чинчи-родинчи,

Летели голубинчи

По Волге-реке

Там чашки, орешки,

Медок, сахарок,

Пойди вон, королек!

Тот, кто останется последним, игру начинает: бросает палочку-«вотыкалочку» с размаху в кружок, старается ее в землю воткнуть. При удаче — на самый нижний сучок ветки небольшой крючочек вешает. А промахнется — другому очередь уступает. Так все ребята свои крючочки все выше и выше по веточкам двигают, пока на самый верхний сучок не заберутся — «на небо попадут». Последнему — наказание. на одной ноге до самой дальней березки столько раз проскакать, сколько сучков ему до «неба» осталось

Кому надоест «на небо» взбираться, станут «караваи катать», присядут, обхватят коленки руками и давай по траве «куликаться» — с боку на бок валяться — кто больше «караваев» накатает, пока руки не расцепятся.

Еще одна забава — называется «сено возить» Двое станут друг против дружки, один нагнется, а его товарищ ему на шею усядется и наклонится вперед. Оба обхватятся руками покрепче, а потом тот, кто внизу оказался, начинает выпрямляться, пока верхний — «копна» — от земли не оторвется. Потом снова вперед наклоняется, а «копна» начинает выпрямляться и «возчика» за собой увлекает. Так и куликаются, пока «возчик» не обессилеет и на траву не кувыркнется. Тогда сверху на него все кучей навалятся, кричат: «Груда мала! Груда мала!» — только писк да визг, да смех эхом по лесу раздаются.

«Тише вы, ишь разбаловались! — станет их Петруха приструнивать — Не ровен час лешего накличете, не любит он, чтоб в лесу-то смеялись. Как выступит из лесу, ростом поболе самых высоких деревьев, да как помчится вихрем по буреломам да по чащам, только сосны вековые к земле пригнутся и земля застонет» Ребятишки разом замрут, слушают, не трещат ли деревья, не гудит ли ветер, жмутся к Петрухе, а малыши уж и зареветь готовы «Да ладно, не бойтесь, лешего бояться — в лес не ходить». — «А сам-то ты лешего видел!» — «А то как! Шли мы тут с дедом на сенокос поутру, глядь — из-за речки здоровенный мужик шагает, да так быстро, что мы только диву дались Сам косматый, бородой зарос, и штаны на нем красные Идет, песню поет, да только ни слова не разобрать Нас увидел, захохотал, и как сквозь землю провалился. А мне деда-то и говорит: «Э-э, да это лесовой дедушка дорогу перебёг, не будет нам сегодня удачи». И правда, в тот день дождь зарядил, мы и не покосили».

«Петь, а Петь, а можно лешего обхитрить?» — «Да вот, говорят, двое братьев пошли на охоту да и заплутали. Ходили-ходили, пока ночь не настала, решили костер разжечь, да вот беда — огня нету. Что было делать? Влез тогда старший брат на дерево, глядь — невдалеке огонек горит. Пошли они в эту сторону, дошли до костра. А возле него человек сидит — большой да лохматый, на лешего похож. Оробели братья-те, да деваться некуда, вот и просят:

— Нас-от в лесу ночь застала, не дашь ли, батюшка, огоньку?

— А скажите-ко мне небылицу какую, тогда дам. А нет — так шкуру с вас спущу! — человек-тот им говорит.

Делать нечего, сели братья к костру. Старший и начал небылицу сказывать:

— Жили мы пожили сорок братьев Иванов, сестра без названья да мать Маланья. Вот родився у нас отець — сам с локоток, а нос с коробок. Что делать? Вот поехали мы отця крестить.

— Правда! — Леший ему в ответ.

— Была у нас дома кобыла, стара да тоща — одни ребра да кости. От мы ее запрягли, да сели все вместе, ухопили ее за хвост и поехали через лес. Пока доехали, отець у нас из зыбки вылез и бородой оброс.

— Правда!

— Ну, что делать? Свернули мы в лес, нарубили двенадцать возов дров, на телегу наложили да сами сверху сели и поехали домой.

— Правда!

— Стали по пути на гору взбираться, а кобыла-та в гору не идет. Мы и давай ее в сорок кнутов хлестать. Она скоцила да надвое и разорвалась! Зад-то ее с телегой остався, а перед в деревню ушёв.

— Правда!

— Мы зад-то выпрягли, на него сели, перед на нем догнали и назад воротили.

— Правда!

— Лык надрали, перед к заду привязали, кобылу задом наперед впрягли, она нас разом до деревни и довезла.

— Да правда! — Леший ему. — Правда всё! Правда! Никогда большей правды не слыхивал!

Ну, делать нечего, начал младший брат небылицу рассказывать:

— От у нас, — говорит, — в саду дуб рос. Паслась тут под ним кобыла, и ей желудь возьми да в ухо упади! Пришов я кобылу домой гонить, смотрю — а у ней из уха дуб рос, рос, вырос, в небо вылез.

— Правда!

— Дай, думаю, посмотрю, что там наверху-то делается! Влез я по дубу на небо, гляжу, а там все святы босы, на лугу лёжат, слезы едят, а ходить босы боятся. Комары-то да мухи у них дороги, а тёлушки за полушку, да еще и быка впридачу дают. Стало мне святых тех жалко, наловив я мух да комаров — пятьдесят пудов. Наменяв телушек на мушек, комаров — на быков, став быков бить, да обутки шить. Всех обув-одев — назад захотев.

— Правда!

— Да вот беда, пока я по небу ходив, кобыла-то спать улёглась. Вот дуб-то на землю и свалився.

— Правда!

— Что делать, как мне на землю спуститься? Зацепив я крюк за небо, и став из дождя веревку вить. Веревку за крюк привязав и начав спускаться.

— Правда!

— Лез-лез, да вот незадача, веревка-та коротка! Вот я и повис между небом и землей. Налетела тут буря-ураган, и стало меня качать от Вологды до Москвы.

— Правда!

— Схватив я тут нож, веревку-ту перерезав и в болото свалився, весь в него погрузився, только одна борода наружу видна.

— Правда!

— Прилетела тут утка да и свила гнездо в моей бороде, нанесла яиць и стала высиживать.

— Правда!

— Бежав мимо вовк, утку спугнув и став яйця глотать. Тут я изловчився и вовка за хвост — хвать! Он как скочит — меня из пучины-то и вытащив.

— Правда!

— Побежав вовк со всех ног по лесам да по полям, поволок меня по пням да по колодам.

— Правда!

— Вот я волочився, волочився да и другою рукою за пень ухопився. Вовк как дернув, так и пень-то из земли вывернув, и хвост свой мне оставив.

— Правда!

— Я под тот пень заглянув, смотрю — а там сундук красный, весь грамотками доверху набит.

— Правда! Все правда! Пора мне с вас шкуру спускать!

— Стал я те грамотки читать, гляжу, а там сказано, будто бы быв твой отець бурмистром и остався моему деду пятьсот рублей должен.

Леший тут не утерпел, да как закричит:

— Врешь ты всё, врешь! Экая небылица!

— Ну раз так, то давай огня! — младший брат ему говорит. Коли уж такой уговор был — некуда лешему деваться

Так вот братья у лешего огня и добыли».

Зеленая Троица

Этого праздника челядёшка ждет не дождется. На Семик да на Троицу есть ей чем заняться да позабавиться. В Троицу с утра пораньше старшие парни да девушки в лес идут за березками. Ребятишки тоже за ними норовят увязаться. Помощь от них невелика, только шуму да гаму вдосталь. Ну уж коль не проспят, то и сами с березкой из лесу возвратятся. Взрослые парни и девушки свои березки у домов ставят — кто у окошек, кто у крылечка в землю вроет. А детвора — та свое деревце на землю положит, одни на ветки сядут, другие за ствол ухватятся, будто лошадки впрягутся и целый день друг дружку по деревне «скатают» — только пыль столбом.

Всю неделю на Троицу челядёшки на молоденьких березках качаются: залезут наверх, до самой вершины, пока деревце под тяжестью вниз не наклонится, чуть только земли не коснется. Катальщик в березку руками-ногами вцепится, а товарищи его давай туда-обратно, как на качели раскачивать. Качают, пока у него духу хватит вверх ногами над землей висеть. А как надоест — ноги отпустит и на всем ходу на землю соскочит. Тут нужна особая сноровка, и сила не помешает, так что на березках кататься — это забава больше для парняшков.

Ну да на воскресенье в Троицу и на Духов день челядёшки свои забавы позабудут, потому как в эти дни съезжается народ со всей округи на гулянье. Колокола звонят на весь белый свет, девицы да молодцы в самых наилучших нарядах по улицам шествуют: кто с друзьями да подругами под ручку, кто со своим семейством. От сарафанов да парочек, кружевных передников с лентами, вышивками, узорами ткаными, разноцветных полушалков и кисейных девичьих платочков-фаток — в глазах рябит. После обедни возле церкви все прохаживаются, парни девушек пряниками да конфетами угощают, а те яичками отдариваются. Многие уже на парочки разбились да друг с дружкой любезничают.

После праздничного обеда начинаются игры да шалости Парни с девушками по селу с гармошками ходят, поют озорные песенки, а потом у качелей собираются — водить хороводы да в разные игры играть. У взрослых тоже свои развлечения Днем заводят игру «шурмилом» или в «ликаро». На две партии разобьются, потом одна партия от черты специальными палками шар деревянный чокает, а другая его в воздухе перенимать должна. Игра азартная — шар в воздухе туда-обратно со свистом носится, игроки по полю бегают по упаду. Тут уж голову береги, нето не сдобровать. Челядёшку в эту игру не берут. Разве что издали поглядеть позволят, да тем, кто постарше, прикажут шары, которые за поле укатились, подносить подавальщику — «шале» или «ликарю» Бывает игра по глубокой ночи затянется — летние ночи короткие да светлые. Тогда ребятне велят рыбы на уху наловить, да огонь разложить, чтобы шары «калить». Когда смеркаться начнет, шары горящие в небе как кометы проносятся — только искры летят! Детвора и рада на огне яичницу жарит, уху стряпает — лишь бы взрослым угодить да домой на печку не возвращаться

Ну, а те, кто не при деле, свои забавы ищут. Станут, скажем, «вороном» играть. Друг дружку за пояс ухватят и цепочкой-«караваном» вокруг «ворона» ходят. А тот сидит себе на травке да землю роет «Матка» — тот кто караван ведет — «ворона» и спрашивает:

— Че, ворон, делаешь? —

а тот в ответ:

— Ямку рою

— А нашчо тебе ямка?

— Иголочку ишчу

— А нашчо та иголочка?

— Мешочек сошью.

— А нашчо мешочек?

— Камешки класть.

— Нашчо камешки-то? —

не унимается «матка».

— Твоих детей сшибать!

— А цё мои дети-то досадили?

— Лук да чеснок погубили.

— Ты бы загораживав.

— А оне перескакивают.

— Ты бы блин вешав

— Оне съедят!

Тут «ворон» с земли вскочит и давай за «детками» гоняться. «Матка» их руками прикрывает, не дает «ворону» сцапать; ну а если он кого схватит да от каравана оторвет — тому быть «вороном», и игра начнется сначала.

К вечеру все к качелям сходятся. Здесь песни поют, хороводы водят, пляшут, на качулях под самое небо возносятся — кто по парам, кто в одиночку. В иной раз и круговую качулю — карусель — парни сделают; тут и ребятишки вместе со старшими сестрами могут прокатиться. Кругом качули народу тьма — не протолкнуться! Челядёшки здесь свои игры затеют на старших глядя. Начнут, к примеру, «решетом» играть: все станут цепью, а один идет «решёта покупать». Подойдет к первому в цепи и попросит: «Бабушка, бабушка, продай решето!» — а тот ему: «Непродажно!» Купец цепь вокруг обойдет и снова у «бабушки» решето просит, пока не раздобрится она и не скажет: «Назадё любое!» Тогда купец с ней по рукам ударит и бегом к концу цепи за «решетом» — последним игроком, а тот тоже не дремлет и с другой стороны цепи к «бабушке» бежит. Купцу назад воротиться нельзя и сквозь цепь прорываться не позволено. Не догонит он «решето» прежде, чем оно вперед «бабушки» станет, значит опять начнет «решето покупать».

В другом месте ребятня «задними колесами» играет. Все станут парочками друг за дружкой, а впереди всех — вода или шаля. Вот он спиной ко всем повернется и крикнет: «Задние колеса, катитесь наперед!» Тут последняя парочка руки распускает — и по обе стороны шеренги бегом мимо шали, да так чтобы впереди него снова за руки схватиться. Но если шаля раньше успеет одно из «колёс» за руку схватить, то тот, кто без пары остался, идет «шалить».

Возле самых качулей ребятня «уху варить» возьмется. Сложат в груду возле кола, забитого в землю, или около столба качельного старые лапти — отопки. Ими загодя запаслись. К колу веревку или вожжи привяжут — за нее шаля держаться должен. На веревку каждый отопок кладет и вверх ее дергает. У кого лапоть ближе остальных упадет — тот и будет шалить, лапти стеречь, «уху варить». Челядёшки кругом шали бегают, пока кто-то не крикнет: «Уха поспела! Уха поспела!» Тут все, кто до ухи охоч, к лаптям бросаются и давай их пинать от столба подальше, чтобы шале не достать. Только и слышно: «О, ёрша съев! Во, каку шуку подцепив!» Кто слишком увлечется, того шаля сцапает и на свое место поставит. А уж если всю «уху» игроки «выхлебают», то тут шале остается только на свои ноги надеяться. Игроки отопки с земли похватают и ну в шалю швырять: «Уха, — кричат, — пересолена! Уха пересолена!» — и так пока он не добежит до условленного заранее места — «в избе спрячется».

Любит челядёшка посмотреть, как взрослые в «коно» яичками играют: пускают их по лоточку в большое углубление, которое «майданом» или «коно» называется. Чье яичко окажется выбитым, то игроки себе забирают. Игра азартная, лихая. Мастаки по целой корзинке яиц могут выиграть, потому и приходят «на коно» с полными кузовками разноцветных яичек. Вокруг игроков целая толпа собирается — поглазеть да за своих попереживать. Ребятня, конечно, тут как тут — рядом с мастаками трется, приемы запоминает, секреты выглядывает, а потом и сама пойдет яички катать.

Воткнут в землю, где местечко поровнее, два прутика — «воротца», чтобы между ними только одно яйцо могло прокатиться. Потом небольшой лоточек сделают из куска коры — из луба. Его за шаг от «воротец» к поленцу или стене прислонят и по очереди по нему яички пускают. Эти яички все, кто играть хочет, до начала игры у лоточка в грудку сложат — по одному или по два, как уговорятся. У кого яичко сквозь «воротца» прокатится, тот может всю кучку себе забрать.

Самые малые ребятки яички с горки катают: у кого дальше покатится. Или начнут их вверх подбрасывать: чьи яички уцелеют, те эту забаву повторяют. У кого дольше всех целым яичко останется, тот все разбитые себе и заберет. Ребятня пыхтит, старается, каждому ведь выиграть охота! Есть, конечно, и хитрецы: яичко выдуют и смолой зальют — такая «смолянка» крепче, чем настоящее яичко. А еще, говорят, что у того игра шибко пойдет, кто при себе «медяницу» имеет. «Медяницей» осу или дикую пчелу называют. Ее надо поймать, когда она первый раз весной из гнезда вылетает. Такого счастливца никому не переиграть!

Вечером молодежь у костров пляшет да веселится. Ребятня тоже не отстает: вокруг огня носится, покрикивает: «Гори-гори ясно, чтобы не погасло!» Пламя колеблется, искры бросает, кажется, до неба достанет! Так вот, глядишь, и полгода прошло, лето красное настало.

Как ребятам во время работы не скучать

У малых ребятушек не только игры да забавы в голове, они старшим во всех делах помощники: кто младших братишек и сестричек пестует, кто воду таскает, огород поливает, кто дрова носит, у кого забота скотинку или курочек накормить и напоить, лошадушкам гривы расчесать да соломки им в стойло натаскать. Да мало ли дел кругом — только успевай поворачиваться. Хозяйство у всех ведь большое, дородное.

По весне ребяткам лет десяти и постарше поручают на поля навоз из хлевов вывозить. С этой работой быстро справиться надо, потому в ней всем миром, помочью участвуют: старшие парни и девушки навоз (его еще назёмом называют) на телеги вилами грузят, ребята лошадьми правят, а в поле назём другие парни по сторонам разбрасывают, чтобы землю удобрить и чтобы урожай хороший вышел.

Ребята, конечно, и тут без забав не обходятся. Начнут, скажем, соревноваться, кто больше раз за день успеет туда-обратно съездить; или соберутся по двое, по трое — и несутся вскачь: кто первым с поля приедет. Кто последним оказался, тому кричат: «Трушка-петрушка!» или «Тебе пенки не видать! Тебе пенки не видать!» Когда сядут ужинать, тем, кто не ленился, сладкая пенка от топленого молока достанется; а вот тому, кто отставал да ленился, только попреки придется слушать: «Эх ты, лень да отек!»

За скачки, правду сказать, шалунам и деру может достаться: лошадушек зазря гонять никому не дозволено. Ну да ребятки еще что-нибудь выдумают. Как поедут последний раз в поле, все повозники торопятся, стараются последними не остаться. Кто в хвосте плетется, тому всеобщее позорище: только он к полю станет подъезжать, как его товарищи окружают и давай ему в назём длинные батоги втыкать да приговаривать: «Тебе кила, тебе хвост, тебе ехать на погост!» Над недотепой и взрослые посмеиваются; а те, кому он назём привез, бранятся — теперь телегу опорожнить очень трудно, батоги мешают. Так что оставаться последним никому не хочется, больно уж слава худая отстающему. Иной раз с ним в «сыча» игру затеют: приведут в дом, веревку через воронец перекинут, концы вместе свяжут, чтобы петля получилась, и в эту петлю «сыча» (того, кто оказался последним) заставят влезть, так что он будто бы к воронцу привязан окажется. Все приятели вокруг бегают, «сыча» толкают из стороны в сторону, а он кого-нибудь поймать должен. Кого поймает, тот «сычом» будет. Так и забавляются до ужина.

Ужин на помочах — настоящий праздник. На него не только помочане, но и стар и млад — «захребетники» — собираются. Им тоже угощение положено. Правда, челядёшкам тут надо ухо востро держать: нето сядут за стол рядом с каким-нибудь шутником. Тот шутками так и сыплет, угомону ему нет; весело с ним, весь день бы его и слушал. Сосед заметит, что челядёшка заслушался, да и скажет погромче: «О, глянь-ко, Дениско на потолке ложки вешает!» Все разом потолок разглядывать станут — а там ни Дениски, ни ложек не видать! Да только это-то полбеды, а хуже, когда кинутся щи хлебать. Тогда-то и поймут зеваки, что пока они Дениску на потолке искали, у них самих какой-то Дениска ложки утащил. Хоть плачь, хоть рыдай, хоть пятерней щи черпай. Иному так и придется несолоно хлебавши из-за стола пойти, ничего не попишешь, таков уж закон: за столом ворон не ловят.

Летом все взрослые на полях с утра до ночи детвора сама дома хозяйствует под присмотром бабушек стареньких или старших сестренок. Шалашики выстроят и в гости друг к другу ходят, угощают гостей по всем правилам. Стол из пенька соорудят и хлеба на него из глины выставят, травки разные по черепушкам разложат: одну «капусткой» назовут, другую — «молочком», третью — «киселем», из луковых перьев «калачей» да «витушек» навьют; а если пир затеют, то и «пиво» выставят — сок из ягод разных намнут, и — гуляй голова!

Самый богатый пир — на свадебке. Тут уж гостей полон шалашик набьется. «Невесту» обрядят, фаткой прикроют. Рядом с ней «жених» сядет. «Молодым» «горько» кричат, «вино» да «пиво» за их здоровье пьют. Все как на свадьбе настоящей. Те ребята, которые «поженились» с тех пор самыми лучшими друзьями будут, во всем друг дружку выручать должны; а как начнут челядёшки в шалашике играть, то те, кто «женат», «тятей» и «мамой» считаются, а совсем маленькие ребятенки — это будто их «детки». «Тятя» с «мамой» хозяйство ведут — пашут, да сеют, да пироги пекут, а «детишки» баловством занимаются. Тучку увидят и ну кричать:

— Дождик, дождик, поливай,

Будет хлеба коровай! —

или:

— Дождик, лей, дождик, лей,

На меня и на людей,

На Богову капустку,

На наш ячмень,

Поливай целый день!

Покричат, покричат, глядишь — и впрямь дождик накличут. Да такой, что и в шалашике не усидеть: тут уж всем семейством бегом на поветь сушиться. Иной раз дождь на целую неделю зарядит. Старые люди говорят, что так бывает, когда где-то человек утопился. А еще сказывают, будто тучи направляют ангелы — души невинных младенцев, которых Господь Бог взял к себе в услужение. Прикажет им Господь дождь пролить, усядутся они на тучку и летят, куда приказано.

Говорят, что когда дождя долго нет, то надо найти мертвую лягушку или ужа, зарыть в муравьиную кучу да сказать: «Царь-Муравей да Царица-Муравьица, пускай рабы ваши сыты будут, а нам дай Бог частого дождичка!» — после того жди дождя вскорости.

Когда челядёшек дождик на поветь загонит, они там, конечно, тоже не скучают. Подобьют, скажем, кого-нибудь, кто не знает, что это такое, «петушком запрячься». Заставят его присесть, руки вместе веревочкой свяжут, а под коленями и между локтей батог просунут.

Вот и скачет «петушок» по полу — не распрямиться ему, ни руки вверх поднять. Сначало смешно по сену-то куликаться да кубыряться, а как надоест, то уж не до шуток станет. Заставят «петушка» выкупаться, чтобы на свободу выйти; положат ему, к примеру, пятак на колено и надо «петушку» его ртом схватить, а это ой как не просто! Станет он за ним наклоняться, да через голову-то и кувырнется. И раз, и другой. И лежит вверх тормашками, пока его не поднимут. Иногда ребята между собой соревнование устроят, кто скорее пятак схватит — тогда уж «петушком» все побывают.

Иной раз если какой озорник надоест всем хуже горькой редьки, ему и скажут: «Хочешь Москву посмотреть? А то давай покажу!» А кому не хочется посмотреть первопрестольную, где, говорят, улицы-то, мостовые, калачами вымощены, а окна в домах — чистые леденцы? Он и согласится: «Покажи, — дескать, — и поскорей!» Его тогда «петушком»-то запрягут, да и начнут крутить, пока в глазах круги не пойдут. «Ну, — спросят, — видишь Москву-то?» — «Нет, не вижу!» — «Не видать Москвы, да и не увидишь! — скажут. — Так вот теперь и сиди до ужина, чтобы в другой раз всем не досаждал, да не обзывался, да под ноги, когда не просят, не совался!» Кто такую науку пройдет, в другой раз озорничать да грубиянить поостережется.

Ну уж над мелюзгой и сам Бог велел подшутить. Тут няньки на выдумку горазды — держи ухо, и нос, и умишко востро! Нето схватят того, кто зазевался, за нос и давай допрашивать:

— Дуб или вяз?

— Вяз.

— Тяни до глаз! —

нос вверх, «к глазам» потянут. А потом снова:

— Дуб или вяз?

— Дуб.

— Тяни до губ! —

тут уж в обратную сторону поехало. И опять не отстанут:

— Дуб или вяз?

— Не дуб, не вяз. —

челядёнок если догадается так сказать, тогда его на волю отпустят:

— От носа отказ!

Или кто-нибудь из тех, кто постарше, залезет повыше и скажет малышу: «Хочешь солнышко в рукаве покажу?» Тот, конечно, и рад такое диво посмотреть. «Глянь-ко в рукав, — наставляет его шутник, — солнышко увидишь!» — ему на голову пиджак или полушубок накинет, рукав вверх поднимет и направит его на окошко. Ребятенок ждет не дождется, когда солнышко покажется, а шутник ковшик с водой схватит да и выльет воду в рукав. Челядёшка визжит, в одежке путается — по полу кувырком, пока не выберется, а там стрелой на печку — кошке Белогрудке жаловаться.

На повети можно в разные игры играть. Например, «колюкушкой»: все на сено сядут, воду в сторонку отошлют, сами дерюжкой большой накроются, чтобы ничего не видно было со стороны, и под ней переползать из стороны в сторону начнут. Тут, конечно, и возня, и смех, и шум, и чох поднимется. Наконец все рассядутся заново и воду зовут: пикают, как мышки. Вода к дерюжке подойдет и начнет всех за головы щупать — угадывать, кто под дерюжкой сидит. Тут кто чихнет, кто засмеется, того сразу и угадают, и он водить пойдет, а кто сидит, как мышка, того пойди-ко угадай!

Есть еще одна любимая игра — в «ужа». Все кругом сядут на сене, бок о бок друг с дружкой, ноги в коленях немного согнут, чтобы под ними можно было «ужа» передавать — ремешок, веревку или жгут соломенный, и колени дерюжкой прикроют. Потом руки под колени сунут и начнут друг дружке «ужа» перепихивать, а сами приговаривают: «Уж ушел, уж ушел, тю-рю-рю, убежал!» Вода вокруг бегает, старается угадать, у кого в руках «уж» находится. А угадать-то непросто — все нарочно руками двигают, чтобы воду сбить с толку. Как захочет вода проверить, угадал он или нет, — просит руки показать. Если в руках у игрока и впрямь ничего нет, он воду разок жгутом жучит. А коли вода долго решиться не может, у кого же жгут находится, кто-нибудь выберет момент, пока вода спиной к нему повернется да «ужом»-то его и ожгёт, потом «уж» соседу сунет и снова за свое: «Уж ушел, уж ушел, тю-рю-рю, убежал!»

Когда ребяткам на повети играть надоест, станут они дождик умаливать:

— Дождик, дождик, перестань,

Я поеду в Ярославль,

Богу молиться,

Христу поклониться.

У Христа-то сирота

Запирает ворота

Ключиком, замочком,

Шелковым платочком!

Сами выскочат под дождь и давай выплясывать да друг за другом по лужам гоняться. Няньки их за это не укоряют: от дождя, говорят, детки как грибы в лесу растут.

К вечеру побегут ребятки маму с поля встречать. Добегут до мостика бревенчатого и начнут в «бабушку-задворенку» играть. Станут возле столбиков, а вода к каждому подходит и просит: «Бабушка-задворенка, продай уголок!» Кто уголок захочет продать, тот воду по ладони бьет и чье-нибудь имя называет: «Продам Олёне!» — и бегом вместе с водой к тому, кого назвал. А Олена в «проданный» угол должна добежать раньше, чем кто-нибудь этот угол займет. Кто без места останется — тот пойдет угол покупать.

Мама поздно возвращается и всегда с собой то землянички, то чернички, то кусочек сотов пчелиных принесет: «Смотрите-ко, это березка поклон вам послала: медку да ягодок!» От березки подарочки всегда самые вкусные, совсем не то, что самому ягодку найти!

В сенокос многие ребятки старшим помогают сено ворошить. Работа не больно трудная, но за целый-то день под солнышком волей-неволей умаешься. Правда, детвора и тут не упустит случая поиграть да порезвиться. Чуть выпадет свободная минутка, как челядёшка то «сено возить» затеет, то в «коника» играть: один станет, наклонится, а другие через него перепрыгивают. Кто «коника» не перепрыгнул или на землю свалил, тот на его место становится. Те, кто поменьше, любят со стожка сена скатываться: влезут на самую верхушку — и вниз кувырком, только пятки мелькают. Старшие их за проказы не бранят: при этом стог прочнее становится.

А как станут домой возвращаться, шутники вперед забегут и «клепцй» поставят. Клепцами силки для зайцев называют. Вот проказники и устроят зевакам западни: найдут места, где высокие травы с двух сторон тропинку обступают, наклонят по пучку с каждой стороны поперек дороги и верхушками их свяжут. Кто под ноги не смотрит, обязательно запнется, да и не раз!

Как добрые люди последний снопик «Иванушку» чествовали

В деревне самая горячая пора- жатва. Чтобы зрелые хлеба не осыпались, их нужно сжать поскорее Поэтому чуть заря займется, пока ребятишки на полатях последние сладкие сны досматривают, все взрослые уж на работу поспешают Челядешки поутру проснутся, водой-холодянкой умоются, Господу Богу помолятся, а бабушка им молока нальет да по ломтю хлеба отрежет Ничего вкуснее на свете не бывает!

Пока бабушка по дому хлопочет сама с ребятушками разговаривает, чтобы не скучно им было, разные потешки да прибаутки рассказывает:

— Был я на меленке,

Видел я диковинку

Козел муку сеет,

Козлиха подсевает,

Маленьки козляточки

В скрыпочку играют,

Коростелько по постельке

Правой ножкой топает.

— Матушка попадья,

Кого ты родила?

— Сыночка Максима,

Дудошника,

Балалаешника

Галки, вороны,

Обитые подолы!

Наехали купцы

Обивать рубцы.

Кашу в чугунке помешает и новую потешку станет сказывать, длинную-предлинную Бабушка потешку не спеша рассказывает, еще и руками покажет, кто что да как делает:

— Два братца, два Кондратца

Нову баню строили,

Довгоноги журавли

Крышу складывали.

Таракан дрова рубил,

Комар по воду ходил,

Комариха верещит,

В баню веников тащит,

Блошка банюшку топила,

Мошка щелок щелочила,

Вошка парилася,

Перепарилася.

С перепару вошь упала,

На ушат боком попала,

Искалечилася:

Без пальца нога,

Без мизинца рука,

Без ума голова.

Посылает вошка блошку

К воеводе под окошко:

— Воевода, дай лекарства

Нашу вошку полечить

Лечу, лечу вошку,

На третий день — в могилку.

Кроты могилу ей копали,

Тараканы погребали,

Мухи голосом кричали:

— Помяни, Боже, рабу,

Лежит блошка во гробу,

Слава Богу, околела,

Всему миру надоела!

В избе ребятишки долго не усидят, увяжутся за бабушкой на двор курочек кормить, цыплят от коршуна да вороны караулить — эти разбойники все вокруг да около шастают. Станет бабушка им рассказывать, как ворону-злодейку за разбой да покражу даже в острог сажали.

«Жила-была, дескать, на Руси ворона, с няньками, с мамками, с малыми детками, с ближними соседками. Прилетели гуси-лебеди, нанесли яичек; а ворона стала их забижать, стала у них яички таскать.

Случился в ту пору тут сыч; видит он, что ворона больших птиц забижает, и решил он к сизому орлу с жалобой податься. Прилетел и просит:

— Батюшка сизый орел! Дай нам праведный суд на шельму ворону.

Не долго думая послал сизый орел за вороной легкого посла воробья. Воробей порх-порх полетел, застал злодейку и давай ее к суду требовать. Она упираться, да не тут-то было! Стал ее воробей взашей толкать да карой стращать и привел-таки к сизому орлу.

Орел стал судить:

— Ах ты, шельма ворона, глупая голова, грязный нос, драный хвост! Про тебя говорят, что ты на чужое добро рот разеваешь, у больших птиц деток таскаешь: схватишь своими когтищами, только косточки затрещат, и поминай как звали!

— Напраслина, батюшка сизый орел, напраслина, — кланяется ворона.

— Про тебя же сказывают: выйдет мужичок сеять, а ты выскочишь со всей своей ордой — и ну разгребать!

— Напраслина, батюшка сизый орел, напраслина, — ворона челом бьет.

— Да еще сказывают: станут бабы жать, нажнут и накладут снопы на поле, а ты выскочишь со всей своей ордой и опять-таки ну разгребать да ворошить!

— Напраслина, батюшка сизый орел, напраслина, — ворона ему в ножки пала.

— Ах, так ты еще и отпираться! — разгневался орел. — В острог ее, в подземелье глубокое, да чтоб никто к ней не хаживал, ни питья, ни еды ей не нашивал. Знать будет, как других забижать!

Посадили ворону в острог, да плохо, видать, ее стерегли, сбежала шельма, опять от нее спасу нет!» Закончит бабушка сказку, да на небо глянет, нет ли вороны-злодейки. А детишки рады стараться, по двору бегают, руками машут: «Шуги-шуги, ворона, шуги-шуги, воровка!»

Когда взрослые с жатвой управятся, самые веселые деньки настают. Это для всех настоящий праздник — «дожинками» называется. Последние полосы выходят дожинать в праздничной одежде. Все на поле собираются- и старые, и малые. Работа споро идет, все друг другу подсобляют: кто снопы вяжет, кто их в суслоны складывает, кто песни поет. Каждый старается от других не отставать, но и вперед не вырываться, тогда в семье всегда будет лад и согласие. Как останется последний клочок нивки, станут его по кругу обжинать, пока не получится маленький кружочек. В последний сноп обязательно все по горсточке сжать должны, чтобы в доме все мирно жили да друг друга любили. Этот сноп «Иванушкой» называют. «Иванушке» особый почет: девушки его красной ленточкой подпояшут да в сторонке поставят, а хозяин тем временем «Кузьму-Демьяна» завивает: оставшиеся в середине круга колосья завьет с четырех сторон да пучки колосьями к земле пригнет, а потом заставит детишек под колосьями пролезать, чтобы здоровыми были весь год. Ребятне и то забава!

Потом хозяин все согнутые колосья сверху соломенным жгутиком перевяжет да поверх еще «шляпку» из пучка колосьев нахлобучит. Получится точь-в-точь маленький человечек. Это и есть «Кузьма-Демьян». Когда «Кузьму-Демьяна» завивают, все вокруг приговаривают: «Кузьме-Демьяну борода, коню — голова, нашему хозяину в сусек спорина, хозяюшке — в квашоночку, а деточкам — в хлебинку!» — значит желают, чтобы в доме все велось да спорилось: и зерно не переводилось, и квашня быстро подходила, и хлеб был пышный да мягкий.

Все остальные колоски вокруг «Кузьмы-Демьяна» сожнут и по кругу положат, как оградку. Каждый свою горсточку в оградку кладет да приговаривает: «Кобылка перешагнет — жеребчика родит!», или «Коровушка перешагнет — телушечку родит!», или «Свинка перешагнет — двенадцать поросят родит!».

Пока ограду городят, над зеваками, которые вокруг столпились, подшучивают — за оградку их толкают. Такая возня поднимется, смех да шутки! Считается, будто кто первый оградку ту перешагнет, тому весь год счастье и удача. Вот и начнет ребятня возле оградки друг дружку перетягивать да переталкивать, пока кто из взрослых их не урезонит.

Как оградку кончат городить, девушки на руки «Иванушку» возьмут и домой его с песнями понесут. Мамы да бабушки иной раз еще на поле поворожат: станут серпы через левое плечо бросать — если упадет серп вверх горбиком, да еще и в землю воткнется, значит, болеть не будешь целый год. Потом начнут по полю через голову куликаться да приговаривать: «Жнивка, жнивка, отдай мою силку на пест, на колотило, на молотило, на кривое веретено!» — это чтобы спина после тяжелой работы не болела и всякая работа спорилась, в руках горела.

Последний сноп, «Иванушку», в дом когда вносят, начнут им по стенам помахивать да приговаривать: «Подите-ко, мухи, вон, пришел хозяин в дом! Летите, мухи, за море, вам лето летовать, нам зиму зимовать!» Челядёшки по лавкам носятся — мух из избы выпроваживают.

Как мух-то выгонят, «Иванушку» в сутний угол, под иконы поставят и все серпы в него воткнут, а сами за праздничным столом станут рассаживаться. Тятя с мамой — на почетном месте, во главе стола сядут, поближе к «Иванушке», а дальше все по старшинству. У малых ребяток — свой уголок за столом. Они вместе со всеми на равных в застолье участвуют.

Первое блюдо на дожинках дежень. Это овсяная мука с простоквашей густо перемешанная. Тятя сломит колосок с «Иванушки», в дежень воткнет да скажет: «Кузьма Демьяныч, приходи дежня хлебать!» Тут все за колоском следят: на чью сторону он клониться начнет — тот счастливым будет; коли это девушка, то скоро замуж выйдет, коли кто из взрослых — работа у него будет спориться, ну а коли челя-дёшка — всех, значит, будет в игре да гоньбе побивать. А может еще какое счастье привалит. Как про то старые люди сказывают: «Богу-то дать, так он и в окно пошлет!»

Как малые ребята лето провожали

Лето северное недолго — быстро промелькнет. Как «дожинки отвели», так, глядишь, уж и осень не за горами. Лето осени, говорят, вприпрыжку навстречу бежит. Да пока солнышко греет, челядёшкам раздолье. Малышня на лужку «куликом» играет. Скатают из сухой травы небольшой «мёцик», потом вода в сторонку отойдет, а ребятня где-нибудь среди сухой травы мячик и спрячет. Вот вода выйдет на полянку и начнет по траве шарить, мячик искать. Если больно уж далеко от мячика отойдет, все кричать начнут: «Кулик, кулик, кулик!» А приблизится к мячику, кричат иначе: «Травы, травы, травы!» Так и бродит вода по полянке, пока мячик не найдет.

Ребятня постарше на улицах в «чижа» гоняет или в «фурина»: разобьются на две артели, одна прятаться пойдет, а другая водит — «фурина» ищет. «Фурин» — это такая палочка; ее те, кто прячется, где-нибудь в землю забьют, а сами поблизости «ухоронятся». Как «фурина» найдут, по одному рассыпятся и начнут игроков отыскивать. Если вода кого увидит, бежит с ним к «фурину» наперегонки кто первый за «фурина» схватится да крикнет: «Фурин, фу!» — тот из игры и выходит. Иной раз тот, кто прятался, воду догонит да на спину ему вспрыгнет и едет до самого «фурина» как на лихом скакуне.

В «фурина» лучше всего играть вечерами, когда сумерки спустятся. Тогда игрокам немудрено за любой копенкой, любым заборчиком схорониться. Потому и начинают после Ильина дня так забавляться — с этого дня, говорят, и ночь, и сумерки долгие. Что ни день, то гроза, что ни час, то дождичек. Это, дескать, Илья-пророк по небу на колеснице разъезживает да ковшом на землю водицу плещет. Коли этой водицей небесной на Ильин день умыться, то никакие уроки и призоры, никакой сглаз не пристанут.

Мчится Илья по небу, грохочет колесами, будто гром гремит, кони копытами молнии высекают. Иной раз всю ночь небо зарницами полыхает, да все от грома трясется.

«Вот, — говорят, — воробьиная ночь сево дня была. То Илья-пророк всех воробьев к себе собрал да меркой мерит, не слишком ли много их на земле развелось». Потому воробьев в эту пору меньше становится.

Ну а уж коль на Ильин день случится гроза, это, значит, Илья-пророк поехал на полях копенки считать! У хорошего хозяина к этому дню и рожь убрана, и сено в стогах стоит. А ленивому да нерадивому, кто на Ильин день сено косить начнет или стога ставить, беды не миновать. Только кончит он работу, от поля отъедет, глядь — а стога его огнем занялись, молнией их испепелило.

Еще говорят: «Илья лето кончает». С этой поры вода в реке становится студеной. Мамы детушкам купаться заказывают: «С Ильина дня, дескать, олень копытом в речку ступил да и воду остудил». А неслухов да пострелят пуще того припугнут: «Не ходите, дити, купаться, а то водяной утащит!» Ну да ребятки знают, как от водяного оборониться.

Когда в воду заходишь, обязательно перекреститься надо, чтобы водяной не утащил, да еще приговаривать:

— Господи, благослови!

Троица велела,

Богородица велела

Трижды окунуться,

Нырком пройти,

Из-под воды вон уйти!

А потом к воде спиной стать и через левое плечо в воду камешек бросить да приговаривать: «Я, такой-то, крещеный — в воду, а батюшка водяной из воды вон». А уж тогда можно смело и нырять, и плескаться, и вдоль по речке гоголем плыть.

Старые люди говорят, что если в воду входя не перекрестишься или нательный крест перед купанием снимешь, то дедушке водяному в лапы попадешь и будешь у него под водой воду черпать да песок перемывать. Водяной, сказывают, любит в омутах гнездиться. Здесь под корягами да под корнями до него ни одной душе крещеной не добраться. Потому водяного мало кому увидеть довелось. А если уж дедушке водяному из омута выглянуть вздумается, то и самый отчаянный смельчак от страха обомрет. С виду он и человеком может скинуться, только ростом с большущую корягу, сам черный, травой и мохом оброс, глаза красные, величиной в ладонь, а нос не меньше сапога. Любит он позабавиться, бородой своей длинной покрутить, бурунов да волн по воде пустить, кто в этой бороде запутается, тому не сдобровать, тот у него на службе и останется.

Потому и считалось в прежние времена, чтобы водяной не гневался, ему надо угождать и дары приносить. Вот и приходилось хозяину водяной мельницы каждый вечер в омут возле плотины чашку муки или хлебных крошек сыпать. А бывалые рыбаки в дар водяному свой первый улов бросали. Дедушка водяной за такие подарки никогда в долгу не останется.

Был, говорят, такой случай с одним пасечником. Звали его Данилой. Приехал он в эти края издалека и поселился на самом краю деревни возле речки. Стар он был, не под силу ему уже стало за плугом ходить, потому завел он себе большой пчельник. Кругом деревни луга, разнотравье да разноцветье, только казалось бы пчелушкам и мед копить, ан нет! То по утрам холодные росы падут, то река не в пору разольется, то дожди зарядят. Не было Даниле от пасеки никакого прибытку, хотел уж он ее и вовсе забросить, да нашелся знающий человек. «Пойди, — говорит, — Данила, перед Спасовым днем до первых петухов на речку. Иди взадпятки, не крестясь да не оглядываясь, да брось через левое плечо самых лучших медовых сотов, да скажи: «Кушай, батюшка водяной, на доброе здоровьице. Да моим пчелкам помогай работу справлять, сладкий мед да ярый воск накоплять». Как скажешь такие слова да услышишь в воде что-то забьется, заволнуется, так и беги, что есть мочи домой, да не оглядывайся. И будет тебе и меду, и воску вволю».

Послушался Данила доброго совета. Нарезал к Спасову дню, к Преображенью Господню, самых лучших сотов да как стемнело, до петухов отнес их к речке водяному в подарок. И, видно, понравились батюшке водяному Даниловы соты, стал тот больше всех в округе меду и воску получать.

А как понес на следующее лето водяному соты да через плечо их в речку-то бросил, слышит сзади голос будто из бочки раздается: «Ну, спасибо, добрый человек, ну, уважил, век такого меду не едал!» Не выдержал Данила, захотелось ему хоть одним глазком на батюшку водяного поглядеть, обернулся он к речке, глядь, а там большущая щука. Сама черная, мохом поросла. «Ну, — говорит, — Данила, коли ты такой смелый, не побоялся на меня посмотреть, хочу тебя наградить. Выйдешь завтра поутру на пчельник, услышишь, как кукушка станет куковать, ты ей и скажи: «Кукушка, кукушка, иди ко мне в улей, как батюшка водяной наказывал» Слетит она к тебе в улей, ты ее там закрой крепко-накрепко, улей этот в сторонке поставь да никому не показывай и никому про это не хвастай. Тогда будешь впятеро против прежнего меду получать». Сказала так, хвостом плеснула, волну подняла. Глядит Данила, а вместо щуки перед ним в воде громадная коряга покачивается. «Ну, — думает, — то ли правда такое чудо вышло, то ли в темноте поблазнило». Почесал он в затылке да и пошел домой.

Хоть и чудно было Даниле, решил он утром на пчельник пойти, да все исполнить, как водяной ему приказывал. Поставил он улей с кукушкой подальше от людских глаз, да вскоре про него и думать бы забыл, если б и впрямь не начали его пчелы столько меду носить, что едва успевал он его в бочки заливать да на ярмарку возить. Разбогател Данила.

Дивились люди такой удаче, да меж собой судили-рядили, уж не с нечистой ли силой Данила спознался, не колдовством ли богачество добыл? Стали они Марфу, Данилову жену, допрашивать, как это, дескать, твой муж-то божьих пчелушек обхаживать приноровился? У всех рои пчелиные то от росы, то от засухи вымирают, а у твоего-то хозяина только множатся, не иначе как знает Данила-то заговоры да молитвы разные9 Долго Марфа от этих допросов отмахивалась да отшучивалась, дескать у нас всякого «нета» запасено с лета, да что, дескать, в чужих-то руках и пирог больше, и ломоть шире, да что в чужом кармане копейка на рубль весит.

А потом и саму ее любопытство одолело, и давай она мужа распросами донимать: «Скажи-ко, Данила Михайлович, правду ли люди говорят, что не Божьей молитвой ты пчелушек к себе приманиваешь?» Отмалчивался Данила, да отмахивался, не бабье, мол, это дело! Помнил он, что ему водяной наказывал, потому и не хотел свою тайну никому доверять. Да больно уж упрашивала его Марфа, больно уж клялась она, что никому про то не расскажет. Не выдержал Данила, всю правду Марфе и выложил, так, мол, и так, приказал мне батюшка водяной кукушку в улей посадить, от того и пчелы у нас ведутся.

Услыхала о таком диве Марфа, невтерпеж ей стало на кукушку, которая в улье спрятана, посмотреть. Что за птица такая, что света белого не видит и над всеми пчелами царствует? Встала она утром пораньше, нашла на пасеке заветный улей, да только крышку приподняла, чтобы кукушку лучше рассмотреть, как — фр-р-р — вылетел в щелку целый рой пчел да давай Марфу жалить, так что она света белого не взвидела. Кинулась она бежать, куда глаза глядят. Добежала до реки, в воду плюхнулась, чтоб от пчел отбиться и слышит будто откуда-то из бочки голос до нее доносится: «Было те сладко, станет горько». Испугалась Марфа, скорей из воды выскочила да домой бежать. Ничего Даниле про то не сказала, авось, думает, все обойдется, ан нет. Как сказал дедушка водяной, так и сбылось. Стали Даниловы пчелы и впрямь горький мед носить. Так и пришлось ему это дело забросить.

Про то, как кикиморка девочек прясть учила

Лето отлетит — не заметишь, вольнице ребячьей конец придет. Опять по избам сиди-посиживай, да к печке поближе придвигайся. Все добрые хозяева вокруг домов похаживают, жилье свое оглядывают, все ли к зиме готово, все ли ладно пристроено. Кто крышу чинить возьмется, кто стены мхом конопатит. Недаром говорят: «Чини избу до Покрова, нето не будет тепла». С этого дня по старым приметам зима начинается. Как старики сказывают: «На Покров до обеда осень, а после обеда — зимушка-зима. На Покров, — дескать, — земля снегом покрывается, морозом одевается».

Покрова все ждут: и красны девушки, и малы детушки, и большаки-хозяева. В старину в этот день хозяин поутру встанет рано-раненько да возьмет с собой сноп «Иванушку», который с дожинок в доме хранится, к животинке в хлев выйдет и каждой лошадушке да каждой коровушке по горсточке овса даст да святой водичкой ее покропит «Ешь, Сивко, ешь Красуля, ешь Косорога, ешьте кормильцы», — а под конец еще добавит: «Батюшка Покров, покрой нашу избу теплом, а хозяина надели животом». Это чтобы побольше скотинки в хозяйстве велось. Тогда все в доме будет: и молочко, и сыр, и масло. Всей животинке в этот день снопа «Иванушки» отведать доведется, и овечкам — цяконькам-бяконькам, и петушкам да кутюшкам [12].

Красны девушки с утра в церковь торопятся. Говорят, той, что в этот день свечу раньше поставит, и замуж раньше идти. Ну а коль снегом землю прикроет, то тогда уж совсем девушки рады-радешеньки, значит, быть сево году многим свадьбам. Вот и приговаривают они: «Покров Пресвятой Богородици, покрой землю снежком, а мне молодой — голову жемцюжным кокошницьком».

К Покрову девушки лен мять заканчивают и прялки готовят. От льна в каждом дворе целые вороха костры-«костици» скопятся. Малые ребята тайком ее нагребут и в поле гурьбой отправятся — куляшей закрещивать. Там костицу свалят копной — «бабкой», подожгут и ждут, когда разгорится. А потом начинают костицу «лелеять» — палками кверху подбивать, чтобы искры летели, да приговаривают: «Куляши на бабках, в черных шляпках, куляши на бабках в черных шляпках! Лен-волокно, иди к нам под окно, костиця-жилиця иди в другую деревню к девицям!» А как станет костер затухать, бросают палки на огнище крест-на-крест и ну бежать по домам! Те, кто сзади бегут, друзей-товарищей подзадоривают: «Куляши бежат! Куляши гоняцця! Куляши-ти, куляши-ти!» В поле темно да ветер свищет и впрямь челядёшкам кажется будто из огнища куляши в черных шляпках повыскакивали и за ними несутся.

Об эту пору старшие девушки да парни сговариваются, как бы им избу на всю зиму найти да посиделки завести. Упросят какую-нибудь одинокую бабушку, она и разрешит им вечерами у нее в избе собираться, а молодежь ей за это и дров привезет, и хлеба, и картошки, а то пообещают летом жать да сено косить.

Вот как вечер, принарядятся девушки, возьмут прялоч-ки и идут к этой бабушке в избу. Там по лавкам рассядутся, прядут да песни поют, а сами в окошко поглядывают, ухажеров ждут. Самые нетерпеливые на крылечко выскакивают послушать, не играет ли где гармошка, не слышны ли голоса парней-вечеровальников.

А уж придут гости долгожданные, девушки еще пуще стараются прясть, хочется им себя показать. Славутницу — работящую да красивую, ребята и в пляску, и в игру первой позовут. Ну да с парнями разве долго поработаешь — разговоры да шутки!

А гармошка заиграла — вовсе на месте не усидишь. Положат девушки свои прялочки на печку и в пляску пойдут.

Челядёшка здесь же крутится, разговоры слушает, запоминает, что хорошо, что плохо, а больше всего за молодежью следит. Ведь через несколько лет самим придется такие же вечерованья заводить. А пока ребятишки по домам друг у друга собираются и все устроить стараются как старшие.

Больше всего забот у девушек перед Рождеством, каждая старается допрясть кудель, чтобы к празднику на прялке ничего не осталось, а то придет кикимора, да все испортит- намочит, изорвет. Кикиморой девушек да недоростков часто стращают. Она со зла навредить много может, но особо от нее нерадивым прядёюшкам достается. Вот, сказывают, как-то раз вернулась девушка с посиделок с куделью недопряденной, весь вечер проиграла да проплясала и с работой не справилась. Поставила прялку на лавку, а сама спать легла. Утром встает и видит — вся куделя ее испрядена, да только толсто-толсто, в палец толщиной нитка. Она и спрашивает: «Мама, а кто это спрял мою куделю?» А та отвечает: «Не знаю, видно кикимора тебе помогала!» Ей и стыдно стало, покраснела, а ничего не поделаешь. Такое прядево никуда не годится, только, как говорят, кикиморе на рубаху. В другой раз прясть будет, а не плясать весь вечер.

Потому девочки и стараются побыстрее прясть научиться. По первоначалу дело это непростое: то веретено из пальцев норовит выскочить, то куделя толстыми сосульками вытягивается, то нитка вся в узлах — «кишочиках» — получается. Говорят, у кого нитка будет тонкая да ровная — у той и жизнь будет хорошая, а у кого в кишо-чиках, то жизнь не заладится, да и муж будет «шадровитый», весь в оспинах. Хоть девочки и знают, что это шутка, а как сядут прясть, так то и дело на веретено к подружкам поглядывают, у кого какая нитка тянется. И беда, если у прядеюшки дело не ладится, от насмешек хоть под лавку полезай, до слез доведут. Бабушка это как увидит, отведет ее в сторонку, да на ушко скажет: «Не плачь, детонька, я тебя научу, будешь лучше других прясть. Ты завтра-то поутру пораньше встань, смотай свои ниточки в клубочек, стань спиной к печке, этот клубочек через левое плечо в устье брось да скажи: «Матушка печь, научи меня престь, нитки мотать, сновать и ткать». Тогда уж точно дело пойдет на лад».

А если несколько таких девочек окажется, то поставят ступу, в которой зерно толкут, на середину избы, хоровод вокруг нее заведут. Ступа и пест — это у кикиморки главное орудие. Она в ступе по ночам грубый холст толчет: «Туп да туп, скрип да скрип!» А то может и ленивиц и дремуний потолочь. Вот и начнут девочки ступу упрашивать да умаливать: «Ступа да пест, научи меня престь!» Водят-водят, пока кого-нибудь смех не разберет — разбегутся по лавкам и ну хохотать!

Особенно достается на орехи тем, кто от работы отлынивает или за пряжей задремлет. Тут уж дрёмушке кудель всю намочат да узлами извяжут, а потом еще долго будут дремуньей поддразнивать. Или посадят ее на стул, вокруг ходят «городком»-хороводом да поют:

— Шчё сидит-то дрёма,

Да шчё на стульцике,

Шчё прядёт-то дрёма

Шевковы нитоцьки.

Кишоцики росчиниват,

Сокрутинки [13] розвёртыват.

Тут все дрёме поклон отвешивают:

— Здравствуй, дрёма,

Пойдем к обидни!

— Не во цьто нарядицци! —

дрёма им в ответ.

— Пряла да ткала,

Куды шчё девала?

— На тын изметала,

А вешние кони

На копытах унесли,

Красные девки

На дары разобрали.

— Ак-ат цем тебя подарить-то?

— А хоть платоцьком!

Вот дрёма с кого-нибудь платочек сдернет да на себя навесит. Потом опять городком идут, пока она со всех платки не соберет. А под конец станут платки выкупать. Каждая к дрёме подходит да говорит:

— Здравствуй, дрёма, отдай платок!

— А как жениха-то зовут?

Тут кто смелый, чье-нибудь имя скажет, а кто засмущается, тому дрёма наказание назначит: кого-нибудь поцеловать, сплясать с кем-нибудь или громко в печку крикнуть: «У-ух!»

Вечера зимние долгие, девочки пока за прялкой сидят каких только забав не напридумывают. Вот одна скажет: «Давайте бабушку выпрядывать!» Тогда ее кто-нибудь спрашивает: «Что бабушка делает?» А та отвечает: «Умывается!» — все прядут нить сколько руки хватит. Как закончат, другая спрашивает: «Что бабушка делает?» — «Богу молится!» — и опять все нить прядут. «Что бабушка делает?» — «Стряпать начинает!» И так все бабушкины работы вспомнят, она и корову доит, и хлебы печет, и избу метет, и малышей лелькает. Вот, глядишь, половина кудели и спрядена. А то примутся «ягодками прясть». Накрутят нитки кучкой в 3–4 оборота, это «ягодкой» называлось. Потом еще «ягодку» накрутят, и еще, и еще, пока все веретено не станет будто в ребрышках. Вот подходят с таким веретеном за спиной к подружке и спрашивают: «Отгадай, сколько ягодок у меня?» А не отгадает, получит щелчки в лоб, столько, сколько «ягодок» было.

Иногда расшумятся девочки, стрекочут, как сороки, каждая свое, тогда кто постарше да посерьезнее крикнет.

— Жам-жамки,

Не казать зубки

Кто покажет зубки,

Того бить-колотить,

За волосья теребить,

Жам!

И сразу тишина настает. Только слышно как лучинка потрескивает да веретена жужжат. Девочки изо всех сил стараются не засмеяться, и даже словечка не сказать. Да ведь разве удержишься, когда все друг дружку рассмешить хотят: кто щеки надует, кто глаза вытаращит, кто нос сморщит. А засмеешься — пряди подружке три нитки в наказание.

Когда кудели немного на прялочке остается, один «охлопок», возьмется кто-нибудь «мокрушу» делать. Соберет быстро все охлопочки и намотает на лучинку — будто кисточка получится. А потом нальет в чашку воды и подходит к первому, спрашивает: «Максим по углу лез?» Надо ответить: «Лез!» — «Максим по углу тряс?» — «Тряс!» — «Максим по углу натряхивал?» — «Натряхивал!»

Никто и не знает, кто такой Максим и по какому углу он лез, но отвечать надо да к тому ж не улыбнуться, а то получишь удар по лбу кисточкой-«мокрушей», которую девочка обмакнет в воду да постарается так шлепнуть, чтобы брызги во все стороны летели. Но серьезным остаться, когда все со смеху с лавок падают, никак нельзя.

Успокоются ребятишки, лица вытрут, волосы пригладят, девочки платочки на головах поправят, рассядутся опять по лавкам и в «курилку» станут играть. Кто-нибудь возьмет остаток лучинки, засветит и передаст другому, тот — третьему, — всем по кругу. И все поют в это время:

— Жил-был курилка,

Жил-был душилка

У меня, курилки,

Ножки тоненьки,

Душа коротенька

У кого потухнет,

У кого погаснет, —

Тому пить подавать,

В ноги кланяться.

У кого в руках огарочек потухнет, тот и должен сделать все, о чем в песенке поется: воды поднести, кому скажут, да всем в ноги поклониться.

Иногда, правда, перемигнутся ребята и споют:

— У кого потухнет,

У кого погаснет,

Того бить-колотить,

Поколачивать!

Тут все с лавок вскочат и ну тормошить да тузить бедолагу, — не больно, а так, чтобы посмеяться.

Ну да с огнем не долго разрешают играть, боятся как бы искру не заронили, пожара бы не сделали. Тогда другую игру заведут — в «нашёптышка». Одного, кто захочет, посадят на лавку и лицо ему платком завесят — это «слепак». А другой — «нашёптышек» — всем имена поменяет, чтобы «слепак» ни за что не угадал. Кого «сарафаном» назовет, кого «шапкой» или «лаптем». Или мальчиков «Дуней», «Параней» да «Грушей» назовет, а девочек «Ваней», «Петей» да «Карпом». Потом сядет рядом со «слепаком» и скажет: «Выходи, юбка!» или «Выходи, Афоня!» Кого назвали, выходит, «слепака» тихонько шлепнет по плечу и скорей на место! «Нашёптышек» платок сдернет- теперь иди ищи, «слепак»! Вот и ходит он, смотрит. Да разве узнаешь? Все честно на него глаза таращат, никто даже не моргнет. А ошибся — опять под платок садись, дальше угадывай.

За играми и не заметят ребятишки, что уже давным-давно на дворе темно. Поздно уж, по домам пора, у младшеньких совсем глаза слипаются. Ну да прежде чем домой идти, надо бы добрым людям «походочку показать». Вот переглянутся подружки и заведут:

— Летал, летал воробей,

Летал, летал молодой

Вкруг синя моря,

Вкруг синя моря.

— Скажи, скажи, воробей,

Скажи, скажи, молодой,

Как и Марья ходит,

Ивановна гуляет?

— Она эдак, вот эдак,

Вот еще вот эдак!

Тут «Марья Ивановна» должна встать и пройтись по избе, показать свою «походку», а тогда уж ей споют:

— Баско ходит, выступает,

Бает, россыпает!

Баско ходит, выступает,

Бает, россыпает!

А поупрямится «Марья Ивановна», не захочет свою походку показать, ей чего только не нажелают:

— На глазу бельмо,

На зубах бревно,

Сорок амбаров

Сухих тараканов,

Сорок кадушек

Соленых лягушек.

Всем придется свою походку показать, никого не обойдут. А под конец миру- всей своей честной компании — споют:

— Как и мир-от ходит,

Иванович гуляет?

Сойдут ребятишки с мест, повернутся и похвалят сами себя:

— Баско ходит, выступает,

Бает, россыпает!

Баско ходит, выступает,

Бает, россыпает!

Потом поклонятся друг другу и по домам разойдутся.

День за днем целый год, что колесо катится, глазом моргнуть не успеешь, а уж опять заново начинай к Рождеству готовиться да чунки-саночки на повети искать. Да только как ни похожи дни, как ни одно солнышко встает да садится, а все ж год на год не приходится. Что ни год, то свои радости, свои потехи и забавы.

«Год прожил — много счастья нажил, другой проживу — вдвойне наживу».

Примечания

1

Азям — старинная долгополая верхняя одежда

2

Божатка — крестная мать жениха или невесты

3

Голбец — здесь подполье в избе

4

Крестовые дороги — перекресток

5

Омет — куча, ворох

6

Портно — грубая льняная ткань

7

Пирна — праздник с застольем, пир

8

Завечать — загадывать, думать о чем-либо втайне от всех.

9

Поветь — крытый двор, сарай.

10

Штечки — уменьшительное от «щи»

11

Воронец — брус, поддерживающий полати — дощатый помост, на котором спали хозяева

12

Кутюшка — курочка

13

Сокрутинки — слишком плотно скрученные нитки.

Content

И. МОРОЗОВ И. СЛЕПЦОВА
ЗАБАВЫ ВОКРУГ ПЕЧКИ

От авторов

Почему пляшут от печки?

О том, кто в доме живет, да на глаза не показывается

Про то, как малые ребята Христа славили

О том, как дети «чучальцами» ходили

Про варакостников и про ворожей

Как ребята на корежках с горы катались и «горшками» ездили

Великое Говенье и страстная седмица

Светлая Пасха

Как малые ребятки ходили коровушек пасти

Зеленая Троица

Как ребятам во время работы не скучать

Как добрые люди последний снопик «Иванушку» чествовали

Как малые ребята лето провожали

Про то, как кикиморка девочек прясть учила

Примечания