Надежда Александровна Лухманова

Ложь

I

Дмитрий Александрович Бахмутов сидел на низеньком диванчике, курил, и в спокойной, приятной полудремоте следил за движениями жены.

В будуаре, обтянутом светлым кретоном, было тепло, чуть-чуть слышался запах Vera Violette, всюду полутени, полутона, кружева, банты, букеты в небольших японских вазах, и только сплошной красный ковёр проглядывал сочными багровыми пятнами.

Перед большим трюмо, освещённым шестью свечами, горевшими по три в боковых бра, стояла стройная, тоненькая Екатерина Владимировна и без помощи горничной устраивала причёску из своих густых чёрных волос. Широкие рукава белого пеньюара скользнули и обнажили до плеч тонкие, смуглые руки. Тень стройного тела, с поднятыми руками, отражавшаяся на противоположной стене, напоминала собою античную вазу. Широкий, нежный лоб, большие, изменчивые, серые глаза, тонкий нос, острый, худенький подбородок и довольно большой рот, с замечательно красными губами, придавали оригинальную, условную красоту Екатерине Владимировне… Нервность и вечное подчинение каждому впечатлению сделали то, что молодая женщина была прелестна и дурна по несколько раз в день. Теперь она была вся погружена в вопрос: «Какое платье одеть?» И взгляд её скользил по трём, разложенным на широком отомане в глубине будуара. Белое, серо-розовое, как внутренность перламутровой раковины, и чёрное кружевное.

«Где это? — думала она, — в „Cherie“, кажется!.. Чьё это „Cherie“?.. Гонкура или Доде?.. Там есть культ собственной красоте и артистический подбор материй и цветов, вызывающих и возвышающих красоту… Ах! У нас никто и ничего подобного не понимает»…

— Митя! Какое мне платье одеть?..

— А?! — Дмитрий Александрович открыл глаза. — Я не знаю, Катюша… Какое хочешь… — брови жены его дрогнули, он взглянул на платья. — Да вот, я думаю, чёрное… ведь в оперу, в ложу стоит ли надевать светлое?

— Как глупо! Куда же люди и одевают светлое? И так у нас театры, как какие-то тёмные сараи. Сама чёрная, платье чёрное, — чистая донна Анна.

— Так надень, Катюша, белое.

— Ну, да, я буду как муха в молоке?

— Ну, так…

— Ну, так, понятно, серое, так как здесь их три. Никогда, никогда ты не дашь совета сразу, горячо, сообразуясь с чем-нибудь!.. А просто так, лежат — три платья, он их подряд и называет.

— Ведь ты тоже остановилась на этих трёх, раз что они тут лежат.

— Так ведь платье это один общий фон; есть же к ним цветы, ленты, перья. Ну, надо же соображать!

Дмитрий Александрович молчал.

В комнате рядом вдруг что-то звякнуло, покатилось, и послышалось подавленное: «Ах!»

Екатерина Владимировна побледнела, выпустила из рук волосы и бросилась туда.

— Вы опять, Маша, что-то разбили!.. Ну, так и есть, это моя любимая японская чашка… Зачем вы трогаете?.. Зачем берётесь мыть, если вы не умеете; у вас не руки, а грабли!

Горничная, вся красная, подняла с пола черепки и глупо прикладывала их одни к другим.

— Виновата, барыня, выскользнула из рук.

— Вы всегда виноваты!.. Что же мне в том, что виновата… Я всегда пью из этой чашки… Вас выгнать надо!..

— Катя, Катя!

Дмитрий Александрович вышел и хотел взять жену за талию.

— Ах, оставьте меня, ради Бога!.. Не мешайтесь, где вас не спрашивают. У нас всё бьют, всё портят!..

— Слушай, Катюша, ведь это блюдечко, по нём можно будет…

Екатерина Владимировна вырвала из его рук блюдечко и швырнула его о пол.

— Блюдечко!.. что такое блюдечко… на что мне блюдечко, что же я, по вашему, должна теперь из магазина в магазин с ним бегать и подыскивать чашку? Ах, убирайтесь вы все от меня, оставьте меня в покое! — она вбежала к себе в будуар, хлопнула дверью. — Никуда я не поеду!

Шпильки выпали у неё из головы, и непокорные, густые волосы как вода сбежали снова на плечи. Она бросилась на диванчик и громко нервно заплакала. Дмитрий Александрович махнул рукой и ушёл к себе в кабинет.

* * *

Год тому назад Дмитрий Александрович, в такую же лунную зимнюю ночь, ехал по железной дороге в Новгородскую губернию к приятелю своему Горскому на охоту.

Имение Горского лежало в стороне от станции вёрст шестьдесят. В том же вагоне, во втором классе, сидела тоненькая, грациозная девушка с большими тёмно-серыми глазами. Она обратилась к нему с вопросом: «Далеко ли такая-то станция?» Они разговорились, к его удивлению оказалось, что молодая девушка, Екатерина Владимировна Сушкова, круглая сирота, ехала к Горским гувернанткою. Она опоздала выехать днём и теперь страшно боялась, что не найдёт на станции лошадей. Телеграфировать о своём несвоевременном приезде она не догадалась. Бахмутову девушка показалась такой хрупкой, нежной, такой беспомощной, что он сразу предложил все услуги, какие порядочный человек готов всегда оказать в подобном случае. Он достал ей подушку, закутал ноги пледом и успокоил насчёт пути. Только одного он не решился сказать ей, что жена Горского была ревнива и глупа, и что гувернантки менялись у них чуть не десятками.

Предположения Бахмутова оправдались. Горская сразу, чуть не с первых шагов, возненавидела новую гувернантку.

— Не нужна мне этакая фря! — объявила она наотрез мужу. — Это ты без меня съездил к м-м Бове и выбрал. Нечего сказать, вертлявее-то не нашёл?

— Милочка, да я и не видал её, я, как всегда, передал твоей м-м Бове десять рублей, твоё письмо и поручил найти и выслать. Ты знаешь, что потом условливалась с нею сама и деньги на дорогу высылала…

— Ну, хорошо, хорошо, только эта может уезжать, как приехала!..

На четвёртый день приезда в тёмной библиотеке Бахмутов застал рыдающую гувернантку.

— Я утоплюсь, утоплюсь… — шептала ему девушка и вырывала от него свои горячие ручки, как будто и в самом деле не вынесет и побежит сейчас топиться.

— Эта жизнь невыносима, вечное скитание по чужим домам, вечные оскорбления… ни родных, ни приюта, ни ласки, и так всегда, всегда!.. Нет, пустите меня, я утоплюсь…

Она не утопилась. Дмитрий Александрович целовал её ручки, целовал её головку и с замиранием сердца слушал, как, прижавшись к его груди, она всхлипывала, нервно, по-детски и бессвязными, нежными словами благодарила его за участие.

На другой день, гуляя в саду по расчищенным от снега дорожкам, Екатерина Владимировна рассказала Бахмутову всю свою историю. Она родилась где-то в горах Андалузии во время путешествия отца и матери. Пяти лет она осталась сиротою. Отец её принимал участие в политических делах Испании. Разорился и застрелился. Мать, в отчаянии, бросилась со скалы в море. Девочку принял к себе русский консул; до десяти лет она воспитывалась за границею, затем, в Петербурге нашёлся её дядя, она назвала известное служебное лицо. Дядя выписал её к себе, но почему-то никогда не хотел её видеть; он поместил её жить к одной француженке, родственнице м-м Бове; девочка посещала гимназию, кончила курс. Француженка умерла, тогда она обратилась к дяде, но тот сухо и грубо ответил, что, дав ей образование, сделал всё, что могли от него требовать. Сирота, не имея никого на свете, она бросилась к м-м Бове, которая и доставила ей уже третье место. Но что это были за места!

Весь этот поэтический, сумбурный роман был ею рассказан искренно и порывисто. Глаза её горели ненавистью к дяде, которого она больше уж и не видала никогда, слезами благодарности к старой француженке, а главное, глядели так доверчиво, мягко в самую душу Дмитрия Александровича.

Из приличия Бахмутов оставил деревню первый и два дня прождал на условной станции Екатерину Владимировну. Она прилетела как птичка, весёлая, ласковая, передавая с детской торопливостью всю смешную эпопею своего гувернантства у Горских.

В Петербурге Дмитрий Александрович отвёз молодую девушку к Бове и потихоньку передал последней небольшую сумму за месячное содержание Екатерины Владимировны.

Молодая девушка решила искать места в отъезд, куда-нибудь далеко на окраины, чтобы и не встречаться со своим случайным благодетелем, но сообщила Бове по секрету, что на первой же станции она бросится под поезд, потому что любит…

Бове, тоже по секрету, передала это Дмитрию Александровичу.

Бахмутов в первый раз в жизни был искренно увлечён. Человек со средствами, уже немолодой, совершенно одинокий, он поверил одному: что этому прелестному, взбалмошному и несчастному ребёнку нужен покровитель. Он сделал предложение и женился.

С тех пор прошёл год. Год жизни, приподнятой всегда на одних нервах. В доме были то поцелуи, смех, игры, возня, то ссоры с криками, рыданиями и покушениями на самоубийство.

Бахмутов любил и выносил всё, он страстно жалел глупого, злого, прелестного ребёнка, каким считал свою жену. Две нити держали его сердце: первая — её полное одиночество, вторая — её искренность. Ему казалось, что она даже не умела лгать.

Всякое движение души отражалось в её больших глазах, каждое жизненное событие, крупное или мелкое, она рассказывала ему сама, со смехом или со слезами, смотря по минуте, даже свои маленькие увлечения, свои «неверности фантазии» (других она и мысленно не допускала) и те она передавала ему с неподражаемым юмором.

Как ни странно, но при всей своей нервности и впечатлительности, Екатерина Владимировна была прекрасная хозяйка. В доме во всём была чистота, образцовый порядок и даже экономия. Стол был всегда прекрасный, и все привычки и вкусы Бахмутова религиозно соблюдались.

* * *

Часы пробили половину девятого.

«Ну, пропала ложа», — подумал Дмитрий Александрович и снял сюртук.

В эту минуту дверь в его кабинет открылась, и вошла жена, весёлая, сияющая, вся в жёлто-розовом, с большою чёрною бабочкой на груди.

— Митя!.. Без сюртука?.. Господи, неужели ещё ждать? Ведь так и ехать не стоит… Мы что же, к последнему акту?..

Бахмутов обрадованный, что гроза миновала, быстро одел сюртук.

— Вот, смотри, не потеряй!.. — она сунула мужу в руки крошечное зеркало, мешочек с пуховкой и пудрой, гребёночку, веер и, осторожно отойдя на шаг, выгнулась вперёд и протянула ему свои свежие губки — целуй!

В театре позднее появление Бахмутовых в ложе бельэтажа было замечено. Характерный туалет и оригинальная дразнящая красота Екатерины Владимировны невольно привлекли к себе бинокли и лорнеты.

В антракте, между вторым и третьим актом, в их ложу вошло несколько молодых людей.

Екатерина Владимировна сидела тихая, бледная, отвечая односложно на комплименты и, время от времени, когда муж не глядел на неё, взмахивала ресницами и бросала на него быстрый, как бы пугливый взор.

— Катюша, вон в ложе Карский, я пойду к ним на минуту… да?.. — спросил тихо Дмитрий Александрович. — Кстати велю подать тебе мороженое… хочешь?..

— Нет, мой друг, я ничего не хочу, а Карским передай мой привет!..

Дмитрий Александрович вышел, и через минуту в ложе остались только Екатерина Владимировна и молодой, худощавый брюнет, всё время нервно дёргавший себя за усы. Он сел за стулом молодой женщины, а та поднесла букет к лицу и заговорила с ним не обёртываясь и как бы не обращая на него никакого внимания.

— Отчего вы так поздно? — спрашивал он. — Я весь измучился, думал, опять захворали…

— Ах, разве я свободна!.. Опять были сцены, ревность, упрёки, я не хотела уже ехать!..

— Господи, да когда же это кончится!.. Ведь он измучает вас!.. Разве я не вижу, до чего вы боитесь его, вы при нём говорить не смеете…

— Павлик, мой дорогой Павлик!.. — сдавленный голос молодой женщины был полон чарующей ласки. — Вы знаете, что я вас люблю… Я никогда никого не любила, кроме вас… но я не в силах разбить сердце мужа… Он деспот, он тиран, но он любит меня… и раз я обвенчана…

— Тебя чуть не насильно обвенчали… Это не брак, а каторга… Катя… я извёлся… я ночей не сплю… я умру, если это ещё будет так тянуться… Я умоляю тебя, реши нашу судьбу… я на всё готов…

Екатерина Владимировна, следившая зорко за мужем, увидела, что он выходит из ложи Карских, она закивала ему головой и в то же время проговорила:

— Уходи и не возвращайся!.. Завтра, в час, будь на Смоленском кладбище, в часовне Ксении…

Павел Сергеевич Орлов, сын миллионера-золотопромышленника, познакомившийся три месяца тому назад с Бахмутовым, откланялся и вышел из ложи.

Когда Бахмутовы ехали в карете домой, Дмитрий Александрович привлёк к себе жену и спросил:

— Отчего ты была в опере такая тихая и печальная?..

Та нагнула головку как упрямый ребёнок и отвечала ему сквозь зубы:

— Мне было стыдно тебя, что я так рассердилась на Машу за чашку и на тебя за платье…

Муж рассмеялся и стал целовать милое, капризное личико…

На другой день погода была холодная. Ветер поднимал целые тучи снеговой пыли и крутил их на перекрёстках улиц в бешеной пляске. С крыш как невидимой метлой вдруг сметался целый ураган и летел навстречу несчастным прохожим. На Смоленском кладбище попрятались даже нищие. Павел Сергеевич приехал к кладбищу на своей лошади и, отправив кучера в ближайший трактир, не обращая внимания на погоду, как часовой расхаживал у ворот.

Из конки, остановившейся в конце улицы, вышла знакомая ему стройная фигура, с лицом, закутанным в чёрный кружевной шарф, и направилась к кладбищу. Молча дошли молодые люди до часовенки Ксении.

Екатерина Владимировна откинула кружево от лица и подошла к сторожу.

— Оставьте нас помолиться, — сказала она и сунула ему в руку рублёвую бумажку.

Старик снял шапку, поблагодарил и отошёл от часовни.

Лицо Екатерины Владимировны было бледно, глаза горели, она взяла за руку молодого человека, и они стали рядом на каменный пол часовни.

— Поклянитесь, что вы любите меня… и что вы женитесь на мне, если я разойдусь с мужем… Поклянитесь, что до тех пор… я буду для вас так же священна, как ваша сестра?..

— Клянусь вам, что люблю… верю вам… и буду ждать вас, пока не женюсь на вас!..

— Поцелуйте могилу!..

Они оба поцеловали покров могилы.

— Теперь, — продолжала Екатерина Владимировна, — я попрошу вас неделю не видаться со мною, пока я обдумаю всё… решу и переговорю с мужем…

— Но если он будет мучить тебя… если тебе будет нужна моя помощь?..

— Тогда я позову тебя!.. Поцелуй меня!..

Они бросились в объятия друг друга и целовались, как если бы это было их последнее свидание в жизни.

— Довольно… довольно… уезжай, я ещё останусь помолиться!.. Слушайся меня!.. — и молодая женщина тихонько толкнула к выходу Павла Сергеевича, тот вышел, понурив голову, не оглядываясь прошёл дорожку, повернул направо в широкий проход и исчез за поворотом.

Молодая женщина присела в углу на табурет сторожа. Она глядела на толстые и тонкие свечи, горевшие венцом кругом паникадила, на груду шёлковых и вышитых покровов на могиле, на старые и свежие венки, уставленные и развешанные вокруг стен, на ряд образов и зажжённых перед ним лампад. Она не каялась, не молилась, потому что, несмотря на свою нервность, не была ни религиозна, ни суеверна. Она просто отдыхала от только что сыгранной высоко драматической роли.

Кого она любила, мужа или этого нервного, болезненного Павлика?.. Ни того, ни другого, или, может быть, и того и другого.

Чем кончится эта, начатая ею от скуки, интрига? — она не знала, да и не заглядывала в будущее. В одном она была уверена: что всё на свете в своё время кончается и развязывается. Но, как дождь для полей, как солнце для плодов, ей нужны были интрига и любовь и, чем азартнее была ставка, тем лучше она чувствовала себя.

Вернувшись домой, Екатерина Владимировна с наслаждением пила горячий чай и рассказывала мужу, как она ездила сегодня «одна» на конке на могилу Ксении и долго «сидела там одна» и раздумывала о том, какая она дурная жена для него.

Дмитрий Александрович высоко ценил в женщине религиозность, а потому был тронут, хотя и пожурил жену, что она выехала в такую погоду.

II

День за днём и неделя скользнула в вечность. Екатерина Владимировна съездила с мужем на Иматру, она капризничала, ссорилась, мирилась, смеялась и плакала, не забывая, однако, что Павлик «слишком» послушен и за все семь дней не дал ни словом знать о себе. На восьмой день, в час дня, горничная доложила о нём.

Дмитрий Александрович торопливо поднялся с кресла и пожал руку молодого человека.

— Что вас давно не было видно? — спросил он с участием. — Уж не хворали ли вы?..

Екатерина Владимировна стояла возле клетки попугая и кормила его кусочками бисквита, на ней была оранжевая, фланелевая блуза, затянутая по талии толстым шёлковым шнурком такого же цвета. Ворот и кисти рук охватывали волны тончайших кружев. Волосы её, собранные в один толстый жгут, лежали низко на затылке. Она обернулась тоже к гостю, и он, очарованный, увидел снова лучистый взгляд больших серых глаз и на бледном личике улыбку ярко-красных губ.

— Да, вас давно не было видно? — сказала она и пригласила гостя сесть.

Дмитрий Александрович не уходил, разговор начался банальный, падал через каждые две фразы, и снова то тот, то другой поднимали его из вежливости.

— Я сегодня на новом иноходце, Екатерина Владимировна, замечательная лошадь… Погода чудная… я думал, не захотите ли прокатиться на острова…

Екатерина Владимировна взглянула на него. Несмотря на его простые слова и спокойный тон, она поняла, что молодой человек теряет самообладание.

— Ах, — вскричала она и по-детски захлопала в ладоши, — хочу, очень, очень. — и вдруг утихла и, глядя исподлобья на мужа, добавила тихо. — Если Митя позволит!

Дмитрий Александрович засмеялся. Его всегда необыкновенно трогал покорный, робкий тон жены. Ему казалось, что она нарочно при чужих подчёркивает своё повиновение и уважение к нему, и находил это ещё одним доказательством её такта и любви.

— Поезжай, если хочешь, прокатись. Вы за свою лошадь уверены, Павел Сергеевич?

Тот только поклонился. Слова не сходили с его губ.

Когда Екатерина Владимировна вышла одеваться, Павел Сергеевич едва сдержал себя. Его неопытное, страстное сердце страдало, ему хотелось объясниться с мужем, признаться во всём и умолять его согласиться на развод.

Екатерина Владимировна чутьём угадала его волнение и, не теряя ни минуты на переодевание, накинула на себя плюшевую ротонду, надела шапочку и вернулась в гостиную раньше, чем Павел Сергеевич справился со страшно бившимся сердцем и успел сказать хоть одно неосторожное слово.

Иноходец летел стрелою, закидывая комья снега в высокий передок саней. Кучер сидел неподвижно, выкрикивая только по временам: «Берегись!»

Деревья, окутанные инеем, молча тянули свои оцепеневшие руки за пролетавшими санями, и Павел Сергеевич, крепко обняв правою рукою стан своей спутницы, молчал как очарованный. Екатерина Владимировна тоже молчала и думала о том, что сегодня она прекратить эту игру, становившуюся опасною. К чести её сказать, что миллионы Орлова не играли в её поступках никакой роли. Ей нравилась пылкость и необузданность обожания молодого человека. Она гордилась, что почти с первого взгляда покорила его, заставила быть слепым и глухим ко всему, что творилось кругом, и безусловно верить только ей одной.

Три месяца она играла с ним в страсть, не изменив фактически мужу и ни на одну минуту не думая серьёзно начать новую жизнь. Она слишком хорошо понимала, что трудно найти другого такого мужа как Дмитрий Александрович.

— Павлик, заедем к Бове, она мне предана, я хочу поговорить с вами окончательно!..

Бове жила на Васильевском острове, и через полчаса молодые люди были у неё.

Француженка приняла гостей, не подав и вида удивления. Она провела их в свой маленький зал и осталась занимать молодого человека, пока Екатерина Владимировна пошла в её спальню поправить свою причёску. Подойдя к туалету Бове, молодая женщина быстро открыла правый ящик и нашла в нём всё, что искала. Мягким французским карандашом она провела тень под глазами, жёлтой пудрой придала болезненную бледность лицу, растрепала несколько волосы и сразу приняла вид слабой и расстроенной. Когда она вошла в зал, Бове немедленно удалилась по хозяйству, взглянув не без ехидства на изящный, но слишком домашний туалет Екатерины Владимировны.

Павел Сергеевич бросился к молодой женщине, усадил её в кресло, встал перед нею на колени и, зажав в своих её обе ручки, глядел на неё с восторгом и безумной мольбой.

— Катя, ты решила?

— Да, Павлик, да, дорогой, я решила и бесповоротно.

Она смолкла, грудь её подымалась и опускалась от сильного волнения, губы шевелились, как бы не в силах громко произнести слова. Она схватила руками его шею, прижалась к его щеке и прошептала:

— Я никогда не буду твоей, я не в силах идти на развод. Постой, постой, Павлик! Не говори ни слова. Не рвись от меня, — она схватила его за руки. — Я люблю тебя, слышишь, я люблю тебя! Люблю, люблю, — и она повторяла это слово, зная, что оно одно может успокоить сердце, которым она играла. — Павлик, взгляни на меня, я не похожа на других женщин! Лгать я не умею, и я религиозна! На этой неделе я ездила к своему духовнику, чтобы посоветоваться с ним насчёт развода. Этот старик знает меня с детства. Он сказал мне: «Развод — тяжкий грех, и кто женится на разведённой жене… — она запнулась, как бы не в силах выговорить слово, — прелюбодействует»…

Вся вспыхнув, она закрыла лицо руками и заплакала.

— Катя, ведь это… неправда!.. — горячо заговорил Павел Сергеевич. — Это всё фальшиво, всё ложь, тебя запугать хотят!.. Вспомни, ты совсем ребёнок… тебя твой дядя чуть не насильно выдал замуж!.. В чём же тут грех?.. Ведь ты мужу не изменяла!.. Ты не к любовнику уходишь, прости за это слово… Ты расторгаешь ненавистный брак и заключаешь другой, по любви и убеждению.

— Я — прелюбодействую, — с рыданием проговорила молодая женщина.

— Катя, перестань плакать!

Голос Павла Сергеевича стал тихим и хриплым. Ему было всего 22 года, он первый раз любил и страдал.

— Катя, мы уедем надолго из России… навсегда, если хочешь!.. Вспомни нашу клятву на могиле Ксении… Грех, Катя, любить одного и принадлежать другому!..

— Павлик, я не могу, я не в силах идти против слов Св. Писания… Я не героиня, я… трусливое и ничтожное создание… забудь меня!.. Если ты будешь настаивать на разводе — я умру!.. Я люблю тебя, и жизнь без тебя не имеет никакой цены!.. Но идти на такой грех боюсь!.. Счастья, всё равно, не будет.

Она схватила его голову, поцеловала его несколько раз и выбежала.

Павел Сергеевич рыдал первыми и, может быть, последними чистыми слезами.

Выбежав из комнаты, Екатерина Владимировна нашла Бове в столовой, где та спокойно пила кофе.

— Сплавь его. Я с ним, кажется, наконец, развязалась!

Молодая женщина сунула в руки француженки бумажку, затем напудрила лицо, поправила причёску, надела шапочку, вуаль, накинула ротонду и исчезла по чёрному ходу.

Бове разжала руку — там была пятирублёвая бумажка. Она со злостью покачала головой.

— Вот как теперь, видно, мои услуги больше не нужны! Ну и скаред же!

Бове вышла в зал, где Орлов, ожидая ещё молодую женщину, ходил взволнованными шагами и придумывал горячие, убедительные мольбы.

— Не ждите больше Екатерину Владимировну… — начала Бове грубо, — улетела… и больше не вернётся…

Павел Сергеевич обернулся на говорившую, сердце его загорелось злостью, он вдруг вспомнил слова Кати, какую ужасную роль играла всегда в её жизни эта женщина, бывшая любовница её дяди.

— Молчите, старая интриганка… Вы виноваты во всём… вы загубили её с вашим любовником её дядей, вы заставили её выйти за нелюбимого человека!.. Задушить вас надо за все ваши гадости!..

И, чуть не задыхаясь от злости, Орлов выбежал в прихожую, накинул шинель, схватил бобровую шапку и выбежал, хлопнув дверью.

Бове едва удержалась на ногах. Она села в ближайшее кресло.

— Так вот как отблагодарили… вот какую басню она распускает о ней и о каком-то несуществующем дяде!.. Ну, подожди же, голубушка, я объясню мужу твоё «андалузское» происхождение… будешь меня помнить… не подорожу твоими подачками!..

Бове на этот раз, как и всегда в экстренных случаях, бойко заговорила по-русски, превращаясь из француженки, какою не была никогда, в русскую чухонку, которою была в действительности.

Екатерина Владимировна приехала домой и вздохнула свободно.

Пора, пора было кончить… иначе этот безумный мальчик натворил бы ей хлопот… Для него эта любовь была благодать! Первая любовь такая страстная, чистая и поэтическая!..

Она засмеялась.

Слёзы замечательно красили Екатерину Владимировну. Когда она вечером вошла в кабинет мужа, её глаза горели, и оживлённое личико было покрыто нежным румянцем. Дмитрий Александрович сидел перед письменным столом, откинувшись в глубокое кресло, и не пошевелился при её появлении. Екатерина Владимировна обняла его за шею, заглянула в лицо и — ахнула.

Он был бледен как труп, глаза его были закрыты.

Она бросилась перед ним на колени и обхватила его руками.

— Митя! Митя! Что с тобою?.. Ты болен?..

Он молча разжал свою правую руку и протянул ей скомканное письмо.

— Что это? — спросила она тихо.

— Письмо Бове… и в нём вся твоя биография и жизнь до встречи со мною… — он расхохотался. — Твоя Андалузия оказывается на Песках… твой отец содержался и умер в тюрьме за подлоги… твоя мать жива и теперь, только не хочет тебя знать с тех пор, как ты убежала из её дома… Куда… с кем?.. Жаль, ещё этого не сказано!.. Что же… оправдывайся… лги новые истории… говори о дяде… который, вероятно, не что другое, как твой бывший покровитель!.. Скажи, разве я спрашивал тебя… кто ты… откуда?.. Зачем столько грязи… лжи?.. В чём ты не поладила с этой женщиной, что она разоблачает тебя?.. Ах, Катя, Катя!.. — и он упал головою на руки.

Екатерина Владимировна стояла вся вытянувшись, похолодев. Удар обрушился на неё совершенно неожиданно, она жадно ловила слова мужа, и ум её уже работал над возможностью оправдаться. Да, это всё отвратительно, но это всё прошлое; на ней же лично, с тех пор, как она замужем, нет ни одной вины… С Павликом она не переписывалась; доказательств никаких!.. Да и Бове нём не упоминает, значит ещё не всё потеряно, ещё можно оправдаться… надо только мужа вывести из этого оцепенения, дать его мыслям совсем другое направление… а главное, пробудить в нём страстную жалость к себе…

— Я не виновата… не виновата… — зарыдала она, — меня мать бросила… девчонкой выгнала на улицу, потому что… нет, нет, я решилась лучше говорить… что моя мать умерла, нежели обвинять её!.. Мою биографию мне сочинила сама Бове… мне велели так рассказывать всем… для того, чтобы внушить больше участия в пансионе, в знакомых, в домах, куда я поступала гувернанткой… Я не лгунья… Тебя я не обманывала никогда, ни в одном слове, с тех пор, как стала твоею женой!.. Ты не веришь мне? Не веришь? Так прощай же… мне остаётся одно: умереть…

Она выбежала из комнаты, захватив с собой письмо Бове.

Дмитрий Александрович не шевельнулся. В мозгу его прыгали фразы из письма, он не мог ещё дать себе отчёта о всём, что узнал: это было какое-то море лжи, мелочности и грязных намёков.

Екатерина Владимировна, вбежав в свою комнату, закрыла дверь на защёлку. Прежде всего она внимательно прочла письмо Бове. Всё это была чушь, она сумеет за прошлое, за детские сказки, за враньё получить прощение… Это поправимо… Надо только убедить теперь мужа в своей любви, доказать ему, что она скорее готова умереть, чем потерять его доверие и дружбу… Она сожгла письмо Бове, потом разделась и встала перед зеркалом в одной батистовой рубашке. Левой рукой она попробовала оттянуть кожу на боку. Да, это страшно, но не опасно… Рана будет небольшая — залечат живо. Однако всё-таки любовь к своему телу, женский страх перед страданием заставили её побледнеть. Она вынула из письменного стола маленький револьвер слоновой кости. Стреляться ли?.. Не лучше ли сыграть в отравление, посредством какого-нибудь рвотного?.. Да и заряжен ли револьвер?.. Она стала дрожащими руками вертеть барабан, и вдруг раздался выстрел, и со страшным криком Екатерина Владимировна упала на ковёр.

Когда обезумевший муж и прислуга вломились в запертую изнутри дверь, Екатерина Владимировна лежала мёртвая. Рот её был судорожно открыт как у рыдающего ребёнка, и в широких глазах застыло невыразимо-скорбное выражение.

Похоронив жену, Дмитрий Александрович уехал за границу; он постарел, похудел и стал мистически религиозен. Он верен памяти жены и искренно считает себя преступником. Он убеждён, что она любила его, застрелилась потому, что не перенесла мысли, что он не простит ей её, в сущности такую пустую, ложь.

Орлов перенёс горячку и, выздоровев, переселился на юг; он свято хранит память женщины, которая любила его и «застрелилась» потому, что не вынесла разлада между чувством и долгом.

1899

Content

Надежда Александровна Лухманова
Ложь

I

II