ПУТЕВЫЯ ЗАМѢТКИ

ОТЪ КОРНГИЛЯ ДО КАИРА, ЧЕРЕЗЪ ЛИССАБОНЪ, АѲИНЫ, КОНСТАНТИНОПОЛЬ И ІЕРУСАЛИМЪ

Титмарша (В. М. Тэккерея.)

I

Виго. — Мысли на морѣ. — Видъ земли. — Испанская территорія. — Испанскія войска. — Пасаджеро

Сегодня утромъ прекратились стоны и оханье, гудѣвшіе безъ умолку за прекрасно-расписанными дверями моей каюты, и больные вмѣстѣ съ солнцемъ поднялись съ коекъ. Но задолго еще до солнечнаго восхода, я имѣлъ счастіе убѣдится, что мнѣ уже необходимости стараться о поддержанія горизонтальнаго положенія, и въ два часа утра вышелъ на палубу полюбоваться полнымъ мѣсяцемъ, который садился за западѣ, съ миріадами звѣздъ, блестѣвшихъ надъ моей головою. Ночь была чудная. Воздушная перспектива поражала меня своимъ великолѣпіемъ. Синее небо охватило алмазныя свѣтила; ярко и тускло мерцали они, утопая въ неизмѣримой глубинѣ его. Корабль покойно скользилъ по темной поверхности опавшаго моря. Дулъ тихій, теплый вѣтеръ, далеко не тотъ, который въ продолженіе двухъ сутокъ гналъ насъ отъ острова Уэйта. Колоколъ билъ получасы, а вахтенный выкрикивалъ часы и четверти.

Видъ этой благородной сцены въ одну минуту уничтожилъ всѣ припадки морской болѣзни, и еслибъ чувствовалась только потребность сообщать секреты свои публикѣ, много хорошаго можно бы сказать о томъ удовольствіи, которое доставило мнѣ это раннее утро. Но бываютъ внутреннія движенія, недопускающія легкаго разсказа, и къ нимъ-то относились чувства, вызванныя созерцаніемъ этой обширной, великолѣпной и гармонической картины. Она приводила въ восторгъ, который не только трудно выразить, но въ которомъ заключалось что-то таинственное, о чемъ не должно человѣку говорить громко. Надежда, воспоминаніе, исполненное нѣжности, стремленіе къ дорогимъ друзьямъ и невыразимая, благоговѣйная любовь къ силѣ, создавшей эти безчисленные міры, вѣчно блистающіе надъ нами, наполняли душу торжественнымъ, смиреннымъ счастіемъ, которымъ рѣдко наслаждается человѣкъ, живущій въ городѣ. Какъ далеки отсюда городскія заботы и удовольствія! Какъ жалки и ничтожны онѣ въ сравненіи съ этимъ великолѣпнымъ блескомъ природы! Подъ нимъ только ростутъ и крѣпятся лучшія мысли. Небо сіяетъ поверхъ насъ и смиренный духъ благоговѣйно взираетъ на это безграничное проявленіе красоты и мудрости. Вы дома, съ своими, хотя они и далеко отъ васъ; сердце ваше носится надъ ними, такое же свѣтлое и бдительное, какъ и эти мирныя звѣзды, блистающія на тверди небесной.

День былъ также прекрасенъ, какъ и ночь. Въ семь часовъ загудѣлъ колоколъ, словно благовѣстъ сельской церкви. Мы вышли изъ каютъ; тенделетъ былъ убранъ, на палубѣ стоялъ налой, матросы и пассажиры слушали капитана, который мужественнымъ голосомъ читалъ молитву. Для меня было это совершенно новое и трогательное зрѣлище. Слѣва отъ корабля подымались остроконечныя вершины пурпуровыхъ горъ, Финистере и берегъ Галиціи. Небо было свѣтло и безоблачно; мирно улыбался темный океанъ, и корабль скользилъ поверхъ него въ то время, когда люди славословили Творца вселенной.

Было объявлено пассажирамъ, что въ честь этого дня за столомъ угостятъ ихъ шампанскимъ, которое и было подано во время обида. Мы выпили за здоровье капитана, не пропустивъ случая сказать при этомъ нисколько спичей и комплиментовъ. По окончаніи пирушки, мы обогнули мысъ, вошли въ заливъ Виго и миновали мрачный, гористый островокъ, лежащій посреди его.

Не знаю почему это, оттого ли что видъ земли всегда привлекателенъ для глазъ моряка, утомленнаго опасностями трехдневнаго плаванья, или это мѣсто необыкновенно хорошо само-по-себѣ; но только рѣдко случалось мнѣ видѣть картину прекраснѣе амфитеатра холмовъ, въ которые врѣзывался теперь пароходъ нашъ. Весь пейзажъ былъ освѣщенъ чудно-прозрачнымъ воздухомъ. Солнце не сѣло еще; но надъ городомъ и построенной на скалъ крѣпостью Виго, тускло блестѣлъ уже мѣсяцъ, становясь все больше и свѣтлѣе по мѣрѣ того, какъ солнце уходило за горы. Надъ нижнимъ уступомъ охватившаго заливъ возвышенія, волновались яркіе, зеленые холмы, изъ-за которыхъ подымались уже мрачныя, величавые утесы. Сады и фермы, церкви, деревни, монастыри и домики, вѣроятно бывшіе когда-то пріютомъ пустынниковъ, весело освѣщались лучами заходящаго солнца. Картина эта была полна прелести и одушевленія.

Вотъ прозвучало магическое слово капитана: «Stop her!» и послушный корабль остановился на какіе-нибудь триста шаговъ отъ маленькаго городка, бѣлые домики котораго ползли на утесъ, защищенный высокою горою. На горѣ стояла крѣпость, а на песчаномъ берегу, подлъ колеблющихся, пурпурныхъ волнъ, тѣснилась пестрая толпа, въ одеждѣ которой преобладалъ красный цвѣтъ. Тутъ только замѣтили мы желто-красный штандартъ Испаніи, развѣвающійся подъ защитою часоваго въ голубомъ мундирѣ, съ ружьемъ на плечъ. У берега виднѣлось много шлюпокъ, готовыхъ отойти отъ него.

Но тутъ вниманіе наше сосредоточилось на палубѣ; на нее вышелъ лейтенантъ Бонди, хранитель депешъ ея величества, въ длинномъ мундиръ, который раздвоялся назади, какъ хвостъ у ласточки; на пуговицахъ красовался якорь, а между ногъ бряцала сабля; великолѣпно накрахмаленные воротнички, въ нисколько дюймовъ вышиною, охватывали добродушное, блѣдное лицо его; на головъ возвышалась трехугольная шляпа, съ черной шерстяной лентою и золотымъ жгутомъ. Шляпа эта такъ лоснилась, что я принялъ ее за оловянную. Къ пароходу подошла маленькая, неуклюжая шлюпка съ тремя оборванными галегосами. Въ нее-то погрузился мистеръ Бонди съ депешами ея величества, и въ тотъ же мигъ развернулся на ней королевскій штандартъ Англіи — клочекъ какой-то бумажной матеріи, величиною не больше носоваго платка и цѣною не дороже фартинга.

«Они, сэръ, знаютъ этотъ флагъ, торжественно сказалъ мнѣ старый матросъ». «Они, сэръ, уважаютъ его». Власть лейтенанта ея величества такъ велика на пароходѣ, что онъ имѣетъ право приказать остановиться, двинуться, идти на право, на лѣво, куда ему угодно, и капитанъ можетъ ослушаться его только suo periculo.

Нѣкоторымъ изъ насъ было позволено съѣздить на полчаса на берегъ, чтобы выпить настоящаго испанскаго шоколата на испанской территоріи. Мы послѣдовали за лейтенантомъ Бонди; но смиренно, въ шлюпкѣ эконома, который ѣхалъ запастись свѣжими яйцами, молокомъ для чаю и, если можно, устрицами.

Былъ отливъ, и шлюпка не могла пристать къ берегу. Надобно было принять предложеніе галегосовъ, которые, обнаживъ ноги, бросились въ воду, и возсѣсть на плеча къ нимъ. Ѣхать на плечахъ носильщика, держась за усы его, — очень не дурно; и хотя нѣкоторые изъ сѣдоковъ были высоки и толсты, а двуногіе коньки худы и приземисты, однако же мы въѣхали на сырой песокъ берега благополучно. Тутъ окружили насъ нищіе: «Ай сай, сэръ! Я говорю, сэръ, по-англійски! Пени, сэръ!» кричали они на всѣ голоса, отъ чрезвычайно звонкаго сопрано молодости до самой глухой октавы преклонныхъ лѣтъ. Когда говорится, что этотъ народъ отрепанъ, какъ шотландскіе нищіе, или даже еще болѣе ихъ, — то шотландскому путешественнику не трудно составить вѣрное понятіе о ихъ характерѣ.

Пробившись сквозь эту толпу, поднялись мы по крутой лѣстницѣ, прошли сквозь низенькіе ворота, гдѣ на маленькой гауптвахтѣ и въ баракѣ засаленные, крошечные часовые составляли маленькій сальный караулъ; потомъ потянулись мимо бѣлыхъ домовъ съ плоскими кровлями, съ балконами и съ женщинами, такими же стройными и торжественными, въ тѣхъ же головныхъ уборахъ, съ тѣми же глазами и желтыми вѣерами, какъ рисовалъ ихъ Мурильо. Заглянули въ опрятныя церкви и наконецъ вступили на Plaza del Constitution, или большую площадь, которая не больше тэмильскаго сквера. Тутъ нашли мы трактиръ, прогулялись по всѣмъ его заламъ и усѣлись въ комнатъ, гдѣ подали намъ настоящаго испанскаго шоколату. Трактиръ отличался той опрятностью, до которой можно достигнуть мытьемъ и скобленьемъ; на стѣнахъ висѣли французскія картинки съ испанскими надписями, подъ ними стояло кое-что изъ мебели, и все вмѣстѣ свидѣтельствовало о чрезвычайно почтенной бѣдности. Прекрасная, черноокая, въ желтомъ платкѣ, Дульцинея ввела насъ въ комнату и подала шоколату.

Тутъ звуки рожка заставили насъ взглянуть на площадь. Я забылъ сказать, что этотъ великолѣпный скверъ былъ наполненъ солдатами, такими по большой части молодыми и низенькими, что смѣшно было смотрѣть на нихъ. Ружья необыкновенно маленькія, мундиры дешевые и вычурные, какъ будто взяли ихъ на прокатъ изъ театральнаго гардероба. Вся сцена очень походила на сцену дѣтскаго театра. Крошечные домики, съ аркадами и балконами, на которыхъ сидятъ женщины, повидимому слишкомъ крупныя для уютныхъ комнатокъ, занимаемыхъ ими; солдаты въ ситцѣ и хрусталяхъ; офицеры въ густыхъ мишурныхъ эполетахъ; одинъ только генералъ (Пучъ, такъ называли мнѣ его) былъ одѣтъ прилично: настоящая пуховая шляпа, на широкой груди большія, блестящія звѣзды, шпоры и сапоги перваго разбора. Поигравши довольно долго на трубѣ, низенькіе человѣчки удалились съ площади, а генералъ Пучъ вошелъ съ своимъ штабомъ въ тотъ же самый трактиръ, гдѣ наслаждались мы шоколатомъ.

Тутъ же имѣли мы случай полюбоваться на студентовъ города. Явились три или четыре дамы съ вѣерами и въ мантильяхъ; къ нимъ подошло трое или четверо дэнди, одѣтыхъ въ обтяжечку, по французской модѣ; физіономіи ихъ отличались еврейскимъ типомъ. Въ числѣ ихъ былъ преважный, худой джентльменъ, весь въ черномъ и съ пребольшими воротничками. Съ торжественной улыбкою выступалъ онъ по маленькой площади, держа передъ собою черную палку съ бѣлымъ костянымъ набалдашникомъ. Онъ живо напомнилъ намъ Жилъ-Блаза и тѣхъ любезныхъ бакалавровъ и лиценціатовъ, которые не разъ снились намъ.

Но вотъ мы пробыли уже полчаса въ этомъ маленькомъ испанскомъ городкѣ; то, что видѣли мы, походило на совъ или небольшое представленіе, разыгранное съ цѣлью позабавить насъ. Бумъ! прозвучала пушка къ концу маленькаго, веселаго дивертисмена. Женщины и балконы, нищіе и гулящіе Мурильо, Пучъ и крошечные солдатики съ хрусталями, все это исчезло, заперлось снова въ ящикъ. Опять съѣхали мы съ берега верхомъ на нищихъ и скоро обрѣли себя по прежнему въ мірѣ ростбифа. Сильный британскій пароходъ потянулся изъ залива, красныя волны котораго становились еще краснѣй. Солнце сѣло между тѣмъ, и съ неба глядѣлъ на насъ мѣсяцъ, который былъ вдвое больше и свѣтлѣе нашихъ перерожденныхъ мѣсяцевъ.

Экономъ вернулся со свѣжей провизіею; оловянная шляпа Бонди была бережно уложена въ футляръ, и самъ онъ, съ ощипаннымъ уже хвостомъ, расхаживалъ по палубѣ. При выходѣ изъ залива, мы были свидѣтелями маленькаго происшествія, которое свивалось въ одинъ клубокъ съ большими происшествіями этого дня. Мы увидѣли передъ собою суденышко, прыгающее по темнымъ волнамъ залива; яркій свѣтъ лучился съ его мачты. Гонясь за нами, оно отплыло мили на двѣ отъ города и такъ близко подошло къ намъ, перепрыгивая съ волны на волну, что, казалось, колесо парохода захватило уже его своими лопатками и вертитъ вмѣстѣ съ огнемъ, гребцомъ и тоненькой мачтою. Всѣ пассажиры столпились на палубѣ; насъ удивляла безумная смѣлость этого малютки-ялика.

— Ай сай! раздался голосъ гребца: — Ай сай! Слово! Ай сай! Пасаджеро! Пасаджеро! Пасаджеэро! Въ это время мы плыли отъ него шаговъ на двѣсти.

— Впередъ, сказалъ капитанъ.

— Вы можете остановиться, если вамъ угодно, произнесъ лейтенантъ Бонди. Видно было, что у него мягкое сердце, и что жаль ему бѣдняка, который кричалъ такъ жалобно: «пасаджеро!»

Но капитанъ остался непреклоненъ. Обязанность запрещала ему принять на корабль неизвѣстнаго человѣка. Очевидно, что это былъ контробандистъ, или кто-нибудь, желающій скрыться изъ города.

Лейтенантъ отвернулся, не сдѣлавши никакого дальнѣйшаго распоряженія. Вотъ мы были поражены отказомъ капитана и задумчиво смотрѣли на ладью, прыгавшую теперь уже далеко за нами. Напрасно блисталъ на ней маленькій огонекъ и раздирающимъ сердце, отчаяннымъ, но уже слабымъ голосомъ кричалъ изъ нея бѣднякъ: «Ай-сай! Пасаджеро-о!»

Задумчиво сошли мы внизъ къ чаю; но свѣжее молоко, замѣнившее отвратительный яичный желтокъ, снова развеселило насъ. Такъ-то окончились великія событія на пароходѣ «Леди Джэнъ Вудъ» 25 августа 1844 года.

II

Лиссабонъ. — Белемская дорога. — Училище. — Пейзажъ. — Дворецъ Нецесидадесъ. — Кадиксъ. — Утесь

Великое несчастіе для человѣка, пріѣхавшаго на одинъ день въ городъ, это — неизбѣжная обязанность, налагаемая на него какой-то внутренней потребностью, посѣтить главнѣйшихъ львовъ города. Вы должны идти на церемонію, какъ бы ни хотѣлось вамъ уклониться отъ нея, и какъ бы хорошо ни было вамъ извѣстно, что львы въ одной столицѣ ревутъ совершенно также, какъ и въ другой, что церкви больше или меньше, простѣе или великолѣпнѣе, дворцы, какъ и вездѣ, довольно обширны, и что едва ли есть въ Европѣ хоть одна столица, въ которой не возвышалось бы великолѣпной бронзовой статуи, въ римской тоги и въ парикѣ императора. Здѣсь видѣли мы этихъ старыхъ, государственныхъ львовъ, рыкаліе которыхъ давно уже нестрашно ни для кого на свѣтѣ. Преждѣ всего пошли мы въ церковь, воздвигнутую во имя Роха, надѣясь увидѣть въ ней знаменитую мозаическую картину, купленную не знаю какимъ ужъ королемъ и за какую цѣну. Узнать это было бы не трудно, но дѣло въ томъ, что мы не видали мозаики. Ризничій, подъ вѣдомствомъ котораго находится она, свалился, бѣдняга, въ постель, и знаменитое произведеніе искусства скрывалось отъ нашихъ взоровъ въ боковой капеллѣ, подъ широкой, истасканной, шерстяной занавѣскою, отдернуть которую имѣлъ право только этотъ ризничій, надѣвши на себя рясу и получивъ напередъ отъ зрителя долларъ. И такъ мы не видали мозаики; но на душѣ у меня становятся всегда легко, когда случится со мною подобное происшествіе. Я чувствую, что исполнилъ долгъ свой, Virtute mea me и т. д.,- мы сдѣлали свое дѣло, и смертному нельзя была совершить ничего болѣе.

Добрались мы до той церкви въ потѣ лица, по крутымъ, пыльнымъ улицамъ, — жаркимъ и пыльнымъ, не смотря на то, что было только девять часовъ утра. Отсюда проводникъ повелъ насъ какими-то маленькими, покрытыми пылью садами, въ которыхъ гуляющіе думаютъ наслаждаться зеленью, и откуда можете вы любоваться на большую часть пересохшаго, ужаснаго, каменнаго города. Здѣсь не было дыму, какъ въ почтенномъ Лондонѣ, но только пыль, — пыль на осунувшихся домахъ и на грустныхъ, желтыхъ клочьяхъ деревьевъ. Много было здѣсь храмовъ и большихъ, полуподжаренныхъ на взглядъ публичныхъ зданій, намекавшихъ мнѣ только на сушь, неудобства и землетрясеніе. Нижніе этажи самыхъ большихъ домовъ, мимо которыхъ проходили мы, составляли, кажется, наиболѣе прохладное и пріятнѣйшее убѣжище; въ нихъ помѣщались погреба и амбары. Покуривая преспокойно сигары, сидѣли здѣсь въ бѣлыхъ джакетахъ купцы и прикащики. Улицы были испещрены афишами о битвѣ съ быками, которой предстояло совершиться вечеромъ; но это не настоящая испанская тауромахія, а только театральный бой, въ чемъ можно убѣдиться, взглянувши на картинку объявленія, гдѣ всадникъ улепетываетъ, сломя голову, а быкъ припрыгиваетъ за нимъ съ пробками на маленькихъ рожкахъ. Красивые, чрезвычайно лосные мулы встрѣчаются на каждой улицѣ; порою, вечеромъ, попадется и ловкій всадникъ на бѣшеномъ испанскомъ конѣ; въ послѣобѣденное время можно видѣть прогулку небольшихъ семействъ въ маленькихъ, старомодныхъ экипажахъ, которые раскачиваются между или, лучше сказать, впереди огромнѣйшихъ колесъ. Везутъ ихъ прехорошенькіе мулы.

Архитектуру церквей, видѣнныхъ мною въ Лиссабонѣ, я отношу къ архитектурѣ тѣхъ затѣйливыхъ орнаментовъ, которые вошли въ моду при Людовикѣ XV, когда распространилась повсюду страсть къ постройкамъ, и когда многіе изъ монарховъ Европы воздвигли безчисленное множество общественныхъ зданій. Мнѣ кажется, что въ исторіи всякаго народа есть періодъ, въ который общество было наименѣе просто и, можетъ быть, особенно безнравственно, и я думалъ всегда, что эти вычурныя формы архитектуры выражаютъ общественное разстройство въ извѣстный періодъ времени. Можно ли уважать улыбающагося глупца въ огромномъ парикѣ и въ римской тогѣ, котораго хотятъ прославить героемъ, или полную женщину, очень сомнительныхъ правилъ, которая надѣла фижмы и посматриваетъ на васъ какою-то богинею? Во дворцахъ видѣли мы придворныя алегоріи, способныя занять вниманіе не художника, но моралиста. Тутъ были: Вѣра, Надежда и Любовь, возвращающія Донъ-Жуана въ объятія его счастливой Португаліи; Доблесть, Мужество и Побѣда, привѣтствующія Дона-Эмануэля; Чтеніе, Письмо и Ариѳметика, пляшущія передъ Дономъ-Мигуэлемъ. Послѣдняя картина до-сихъ-поръ въ Аюдѣ; но гдѣ же бѣдный мигъ? Вотъ та государственная ложь и церемоніи, которыя стремились увидѣть мы, тогда какъ для лучшаго изученія португальской жизни слѣдовало бы спрятаться намъ въ уголокъ, какъ нищимъ, и наблюдать оттуда обыденныя продѣлки народа.

Поѣздка въ Белемъ есть обычное дѣло для путешественника, пріѣхавшаго сюда на короткое время. Мы наняли двѣ кареты и покатили въ нихъ по длинной, веселой Белемской дорогѣ, наполненной безконечной вереницей муловъ, толпами галегосовъ, идущихъ съ боченками на плечахъ или отдыхающихъ подлѣ фонтановъ, въ ожиданіи найма, и лиссабонскими омнибусами. Эта картина, несравненно болѣе живая и пріятная, хотя и не такъ правильная, была гораздо лучше картины великолѣпнаго города. Маленькія лавчонки были набиты народомъ. Мужчины смуглы, хорошо одѣты, красивы и мужественны; но женщины — мы во весь день не видали ни одной хорошенькой. Благородный синій Тагъ не покидалъ насъ ни на минуту. Главную прелесть этой трехъ-мильной дороги составляетъ картина туземной дѣятельности, этотъ видъ комфорта, котораго никогда не передастъ самый искусный придворный архитекторъ.

Мы подъѣхали къ воротамъ, украшеннымъ королевскимъ гербомъ; отсюда подвели насъ къ пестрой выставкѣ, которую случалось намъ видѣть нерѣдко. Это былъ дворцовый сарай, музеумъ большихъ, покрытыхъ плесенью, золоченыхъ каретъ осьмнадцатаго вѣка. Позолота слѣзла съ колесъ и дверокъ; бархатъ полинялъ отъ времени. Когда думаешь о мушкахъ и пудръ придворныхъ дамъ, улыбавшихся сквозь стекла этихъ оконъ, о епископахъ, прикрытыхъ митрами, о маршалахъ въ огромныхъ парикахъ, о любезныхъ аббатахъ, въ поярковыхъ шляпахъ, какія носили въ то время, когда представляешь себѣ всю эту картину, — душѣ становится какъ-то весело. Многіе вздыхаютъ о славѣ минувшихъ дней; другіе же, принимая въ соображеніе ложь и фанфаронство, порокъ и раболѣпство, шумно проѣзжавшіе въ этихъ старинныхъ каретахъ, утѣшаютъ себя мыслью объ упадкѣ блестящихъ и убыточныхъ учрежденій, которыя были и тяжелы, и неумны, и непригодны для обыденныхъ потребностей народа. Хранитель этихъ рѣдкостей разсказывалъ о нихъ чудныя вещи. Одной каретѣ насчитывалъ онъ шестьсотъ лѣтъ; тогда какъ видно съ перваго взгляда, что она сдѣлана въ Парижъ, во время регента Орлеана.

Но отсюда одинъ шагъ до заведенія, богатаго жизнью и силою, — это сиротское училище для тысячи мальчиковъ и дѣвочекъ, основанное Дономъ Педро, который помѣстилъ его въ упраздненномъ Белемскомъ монастырѣ. Здѣсь видѣли мы превосходныя галереи, обширныя, наполненныя чистымъ воздухомъ спальни и великолѣпную церковь. Въ Оксофордѣ нашлось бы довольно джентльменовъ, готовыхъ заплакать при мысли объ упраздненіи монастыря, для того, чтобы дать мѣсто бѣднымъ малюткамъ, въ образованіи которыхъ не принимаютъ даже участія духовныя особы. «Здѣсь всякій мальчикъ можетъ найти занятіе по своимъ склонностямъ», объяснялъ намъ маленькій чичероне, говорившій несравненно лучше насъ по-французски. Держалъ онъ себя какъ нельзя болѣе прилично; платье на немъ отличалось опрятностью и временнымъ покроемъ, хотя и было сшито изъ бумажной матеріи. Также точно были одѣты и всѣ другія дѣти. Съ удовольствіемъ прошли мы по классамъ; въ одной комнатъ занимались математикою, въ другой рисованьемъ; одни изъ учениковъ слушали лекціи о кройкѣ и шитьѣ, другіе сидѣли у ногъ профессора сапожнаго искусства. Одежда учениковъ была сшита ихъ собственными руками; даже глухо-нѣмые учились чтенію и письму, а слѣпые музыкѣ. Тутъ невольно позавидывали мы глухимъ, потому что эти музыканты производили такой ужасный гамъ, до какаго едва ли удавалось когда нибудь достигать слѣпымъ нищимъ.

Отсюда отправились мы во дворецъ Нецесидадесъ, составляющій только флифель задуманною нѣкогда огромнѣйшаго зданія. Ни у одного короля португальскаго не хватило денегъ на окончательную постройку его: это было бы что то въ родъ Вавилонскаго столпа, еслибъ достало только средствъ для осуществленія мысли архитектора. Видно, что онъ очень надѣялся на неизсякаемость серебряныхъ и золотыхъ рудниковъ Бразиліи, когда необъятный дворецъ этотъ рисовался въ его воображеніи. Съ возвышенія, на которомъ стоитъ онъ, открывается чудная картина. Передъ нимъ раскинулся городъ съ церквами и колокольнями, великолѣпный Тагъ виденъ на нѣсколько миль отсюда. Но къ этому дворцу ведетъ крутая дорога вдоль предмѣстія, застроеннаго гадчайшими домишками. При нихъ есть кое-гдѣ сады съ сухой, растреснувшейся землею, сквозь которую пробиваются мѣстами дервенистые стебли индѣйской пшеницы, прикрытые тѣнью широкихъ листьевъ алое, на которыхъ развѣшаны для просушки лохмотья, принадлежащія владѣтелямъ этихъ домиковъ. Терраса передъ дворцомъ усѣяна такими же лачугами. Нѣсколько милліоновъ, благоразумно истраченныхъ, могли бы превратить этотъ сухой холмъ въ такой великолѣпнѣйшій садъ, лучше котораго не нашлось бы въ мірѣ; самый же дворецъ, по своему мѣстоположенію, превосходитъ всѣ дворцы, видѣнные мною. Но дрянные домишки подползли къ самымъ воротамъ его; прямо надъ ихъ дранью и известью подымаются величавыя стѣны; капители и камни, отесанные для колоннъ, раскиданы по террасъ; здѣсь пролежатъ они цѣлые вѣка, и вѣроятно никогда не суждено имъ занять своего мѣста въ высокихъ, недостроенныхъ галереяхъ, рядомъ съ ихъ братьями. Чистый и сухой воздухъ не производитъ здѣсь вреднаго вліянія на постройки; углы камней остаются до-сихъ-поръ такъ остры, какъ будто каменьщики только-что кончили свою работу. Подлѣ самаго входа во дворецъ стоитъ какое то надворное строеніе, сгорѣвшее назадъ тому пятьдесятъ лѣтъ. Глядя на него, можно подумать, что пожаръ былъ вчера. Какъ ужасно было смотрѣть съ этой высоты на городъ, когда подымало и коробило его землетрясеніемъ! До-сихъ-поръ остались еще кое-гдѣ трещины и провалы; развалины лежатъ подлъ нихъ въ томъ самомъ видѣ, какъ рухнули зданія въ минуту страшной катастрофы.

Хотя дворецъ далеко не достигъ до своихъ полныхъ размѣровъ, однако и то, что построено, довольно велико для государя такой маленькой страны. Въ Версали и Виндзорѣ нѣтъ залъ, благороднѣе и пропорціональнѣе комнатъ этого дворца. Королева живетъ въ Аюдѣ, зданіи болѣе скромномъ. Нецесидадесъ назначенъ для большихъ праздниковъ, пріема пословъ и государственныхъ церемоніаловъ. Въ тронной залѣ стоитъ большой тронъ, увѣнчанный такой огромною, позолоченной короною, больше которой не случалось видѣть мнѣ ни одной регаліи на сценѣ Дрюри-Лэнскаго театра. Впрочемъ эфектъ, этой великолѣпной вещи ослабленъ старымъ, истасканнымъ брюссельскимъ ковромъ. Онъ прикрываетъ не весь полъ залы, и если очень велика корона, за то не великъ коверъ: стало быть пропорціональность въ меблировкъ не совсѣмъ нарушена. Въ пріемной посланниковъ потолокъ изукрашенъ алегорическими фресками, которыя совершенно соотвѣтствуютъ остальнымъ украшеніямъ этой комнаты. Дворцы считаю я самой непрочною вещью въ мірѣ. Въ несчастіи теряютъ они все свое достоинство; блескъ необходимъ для нихъ; какъ скоро люди не въ состояніи поддержать этого блеска, они склоняются къ упадку и становятся фабриками.

Тутъ есть галерея съ алегорическими картинами, о которымъ упомянулъ я прежде. Для Англичанина особенно замѣчательны въ ней портреты герцога Веллингтона, написанные въ настоящемъ португальскомъ стилѣ. При дворцѣ также есть и капелла, великолѣпно украшенная. Надъ алтаремъ возвышается ужасная фигура въ духѣ того времени, когда фанатики восхищались поджариваньемъ еретиковъ и криками Евреевъ, преданныхъ пыткѣ. Подобныя изображенія можно найти и въ городскихъ церквахъ, которыя все еще отличаются богатствомъ украшенія, хотя Французы и не посовѣстились ободрать съ нихъ серебро и золото, а со статуй короны и дорогія камни. Но Сультъ и Жюно, обкрадывая эти мѣста, руководствовались, кажется, тамъ философскимъ убѣжденіемъ, что мѣдь и стеклярусъ блестятъ на близкомъ разстояніи не хуже алмазовъ и золота.

Одинъ изъ нашихъ путниковъ, человѣкъ съ классическимъ складомъ ума, захотѣлъ взглянуть непремѣнно на водопроводъ, и мы, исполняя его желаніе, протряслись въ гадчайшихъ экипажахъ цѣлые три часа, поднимаясь съ холма на холмъ по сухимъ колеямъ ужаснѣйшей дороги, на которой торчали кое-гдѣ алое и чахлыя оливковыя деревья. Когда подъѣхали мы къ водопроводу, оказалось, что ворота его заперты. Въ награду за неожиданную неудачу, угостили насъ славной легендою, сочиненною, конечно, въ позднѣйшее время съ невинной цѣлью, выманить нѣсколько монетъ изъ кошелька легкомысленнаго путешественника. Въ городъ возвратились мы къ тому времени, когда надобно было спѣшить на пароходъ. Хотя гостинница, давшая пріютъ намъ, была и не слишкомъ хороша, но счетъ подали такой, что онъ сдѣлалъ честь бы лучшему заведенію въ Лондонѣ. Мы оставили ее съ превеликимъ удовольствіемъ; крѣпко хотѣлось намъ убраться изъ опаленнаго солнцемъ города и уйдти поскорѣй домой, къ черному котлу и раззолоченному изображенію леди Meри-Вудъ, блистающему на носу парохода. Но лиссабонскія власти очень подозрительны къ отъѣзжающему путешественнику, и намъ пришлось простоять цѣлый часъ въ устьѣ Тага, пока прописывались наши паспорты. Суда, нагруженныя крестьянами и пасторами, набитыя красивыми галегосами, въ темныхъ курткахъ, опоясанныхъ краснымъ поясомъ, и невзврачными женщинами, приходили и удалялись другъ за другомъ отъ стараго брига, на которомъ просматривались наши паспорты, а мы стояли передъ нимъ, не двигаясь съ мѣста. Испанскіе офицеры съ удовольствіемъ посматривали съ него, какъ досадовали мы на эту остановку, и препокойно курили сигары, не обращая ни малѣйшаго вниманія на наши просьбы и проклятія.

Удовольствіе наше при выѣздѣ изъ Лиссабона равнялось тому сожалѣнію, съ которымъ покинули мы Кадиксъ, куда прибыли въ слѣдующую ночь, и гдѣ позволено было пробыть намъ не болѣе двухъ часовъ. Городъ этотъ также прекрасенъ внутри, какъ великолѣпенъ снаружи; длинныя, узкія улицы его отличаются удивительной чистотою, дома изящны, и на всемъ лежитъ отпечатокъ довольства и благосостоянія жителей. Ничего не случалось видѣть мнѣ прекраснѣй и одушевленнѣе той картины, которую видѣлъ я теперь на длинной улицѣ, идущей отъ пристани къ рынку, заваленному плодами, рыбою и птицами. Все это лежало подъ разноцвѣтными навѣсами, вокругъ которыхъ возвышались бѣлые дона съ балконами и галереями; небо надъ ними было такое синее, что лучшій кобальтъ панорамъ показался бы не чистъ и мутенъ въ сравненіи съ нимъ. И какъ живописна была эта площадь съ своими мѣднолицыми ворожеями и нищими, которые заклинали насъ небомъ подать имъ милостыню, съ этими надменными рыночными дэнди въ узкихъ курткахъ и красныхъ поясахъ, которые, подбоченясь и куря сигару, гордо посматривали вокругъ себя. Это были конечно главнѣйшіе критики большаго амфитеатра, гдѣ происходитъ бой съ быками. На рогахъ здѣшнихъ быковъ нѣтъ пробокъ, какъ въ Лиссабонѣ. Низенькій, старый англійскій проводникъ, предложившій мнѣ свои услуги, лишь только успѣлъ я ступить на берегъ, разсказалъ множество занимательныхъ происшествій о быкахъ, лошадяхъ и людяхъ, убитыхъ во время этихъ побоищъ.

Было такъ рано, что только начинали отпирать лавки; но церкви были уже отворены, и мы встрѣтили довольно женщинъ, направлявшихъ къ нимъ путь свой. Въ маленькой ножкѣ ихъ, черныхъ глазахъ и прекрасныхъ блѣдныхъ лицахъ, не закрытыхъ черной мантильею, не находили мы ничего сходнаго съ грубой и смуглою физіономіею лиссабонокъ. Новые соборы, воздвигнутые теперешнимъ епископомъ на его собственныя деньги, отличались изящной архитектурою; однакоже народъ, минуя ихъ, шелъ преимущественно въ маленькія церковки, загроможденныя алтарями и фантастическими украшеніями, позолотой и паникадилами. Здѣсь велѣно было остановиться намъ у толстой желѣзной рѣшетки, за которою увидѣли мы колѣно-преклоненныхъ монахинь. Многія изъ нихъ, прервавъ молитву, съ любопытствомъ смотрѣли на насъ, также какъ и мы на нихъ, сквозь отверстія рѣшетки. Мужскіе монастыри были заперты; тотъ, въ которомъ находятся знаменитыя произведенія Мурильо, обращенъ въ академію художествъ. Проводникъ нашъ былъ убѣжденъ, что въ картинахъ не можетъ заключаться ничего занимательнаго для иностранца, а потому и повернулъ оглобли къ берегу, гдѣ за всѣ труды свои и увѣдомленія взялъ съ насъ только три шиллинга. И такъ пребываніе наше въ Андалузіи началось и кончилось до завтрака. Отсюда пошли мы въ Гибралтаръ, любуясь мимоходомъ на черную эскадру принца Жуанвилля, на бѣлыя зданія С. Мари и горы Гранады, краснѣвшія за ними. Самыя названія эти такъ хороши, что пріятно писать ихъ. Провести только два часа въ Кадикса — и это чего-нибудь да стоитъ. Здѣсь видѣли мы настоящихъ donnas и caballeros, видѣли природныхъ испанскихъ цирюльниковъ, взбивающихъ мыло въ мѣдной посудинѣ, и слышали гитару подъ балкономъ. Высокій парень, съ густыми усами, въ полинявшей бархатной курткѣ, бѣжалъ за нами, напѣвая и припрыгивая. Гитары у него не было, но онъ очень искусно подражалъ ей голосомъ и щелкалъ пальцами не хуже кастаньетовъ; плясалъ онъ такъ мастерски, что Фигаро или Лаблашъ могли бы позавидовать ему. Голосъ этого молодца до сихъ поръ гудитъ еще въ ушахъ у меня. Съ большимъ удовольствіемъ припоминаю я прекрасный городъ, синее море, испанскіе флаги, развѣвавшіеся на шлюпкахъ, которыя сновали вокругъ насъ, и громкіе марши жуанвилевыхъ музыкантовъ, провожавшія насъ при выходъ изъ залива.

Слѣдующей станціею былъ Гибралтаръ, гдѣ предстояло намъ перемѣнить лошадей. Солнце еще не сѣло, когда пароходъ нашъ плылъ вдоль мрачныхъ горъ африканскаго берега; къ Гибралтару подошли мы передъ самымъ пушечнымъ выстрѣломъ. Утесъ этотъ чрезвычайно похожъ на огромнаго льва, который улегся между Атлантикой и Средиземнымъ моремъ для охраненія пролива. Другой британскій левъ — Мальта, готовый прыгнуть на Египетъ, вонзить когти въ Сирію или зарычать такъ, что ревъ его будетъ слышенъ въ Марселѣ.

На глаза студента, Гибралтаръ несравненно страшнѣе Мальты. Такъ грозенъ видъ этого утеса, что всходъ на него, даже безъ привѣтствія бомбъ и выстрѣловъ, кажется отважнымъ подвигомъ. Что же должно быть въ то время, когда всѣ эти батареи начнутъ изрыгать огонь и ядра, когда всѣ эти мрачныя пушки станутъ привѣтствовать васъ перекрестными выстрѣлами, и когда, вскарабкавшись по отвѣсной дороги до первой площадки, вы встрѣтите на ней британскихъ гренадеровъ, готовыхъ вонзить штыки свои въ бѣдный желудокъ вашъ, чтобы сдѣлать въ немъ маленькое искусственное отверстіе для свободнѣйшаго дыханія? Не вѣрится, когда подумаешь, что солдаты рѣшаются карабкаться по этой крутизнѣ за шиллингъ въ день: другой на ихъ мѣстѣ запросилъ бы вдвое больше за половину такой дороги. Облокотясь на бортъ корабля, покойно измѣряешь взорами объемистую гору на всемъ протяженіи ея отъ башни, построенной внизу, до флага на вершинѣ, гдѣ громоздятся самыя затѣйливыя зданія для убійства. Негодный для приплода конекъ моего воображенія — пресмирное животное. Онъ можетъ разъѣзжать только по паркамъ, или бѣгать легкой рысцою въ Потней и назадъ въ тѣсное стойло, къ яслямъ, которыя набиты овсомъ до верху; не способенъ онъ карабкаться по горамъ и нисколько не пріученъ къ пороху. Нѣкоторые жеребчики такъ горячи, что при первомъ взглядѣ на укрѣпленіе становятся на дыбы; обстрѣлянный боевой конь только всхрапнетъ и промолвитъ: «А-га!» какъ скоро намекнутъ ему на битву.

III

Спутники. — Леди Мэри-Вудъ

Семидневный путь нашъ приближался къ концу. Передъ нами, въ синемъ морѣ, бѣлѣлъ мысъ Трафальгаръ. Я думаю, не слишкомъ пріятно было смотрѣть на него морякамъ Жуанвиля. Вчера видѣли они Трафальгаръ, а завтра увидятъ С. Винсентъ.

Одинъ изъ ихъ пароходовъ потерпѣлъ крушеніе у африканскаго берега, и Французы должны были сжечь его, изъ опасенія, чтобы не овладѣли имъ Мавры. Это былъ дѣвственный корабль, только-что выступившій изъ Бреста. Бѣдная невинность! Умереть въ первый же мѣсяцъ союза своего съ богомъ войны!

Мы, Британцы, на палубы англійскаго корабля, выслушали съ самодовольнымъ смѣхомъ разсказъ о скоропостижной смерти «Грёнланда». «Невѣжи! сказали мы, — грубые фанфароны! Никому, кромѣ Англичанъ, не суждено господствовать надъ волнами!» Тутъ пропѣли мы нѣсколько пиратскихъ арій, сошли внизъ и свалились отъ морской болѣзни въ койки, наполненныя клопами. Нечего сказать, нельзя было не улыбнуться, глядя на адмиральскій флагъ Жуанвилля, развѣвающійся на фокъ-мачтѣ посреди двухъ огромныхъ пушекъ на кормѣ и на носу парохода, вокругъ котораго шумно суетились шлюпки, а на палубъ кудахтала озабоченная команда, — нельзя было не потрунить надъ этимъ могадорскимъ героемъ и не поклясться, что, доведись намъ взяться за тоже дѣло, мы обработали бы его гораздо чище.

Вчера, въ Лиссабовъ, видѣли мы «Каледовію». Этотъ пароходъ ввушалъ намъ уваженіе и какое-то удовольствіе, исполненное ужаса. Подобно огромному замку, поднимался онъ надъ волнами Тара подъ непобѣдимымъ флагомъ нашей родины. Стоило только открыть ему челюсти — и городъ постигло бы второе землетрясеніе. Въ прахъ разгромилъ бы онъ столицу Португаліи съ ея дворцами и храмами, съ ея сухими, безжизненными улицами и трепещущими отъ страха Донъ-Жуанами. Почтительно смотрѣли мы на три ряда пушекъ огромной Каледоніи и на маленькія шлюпки, которыя безпрестанно отходили отъ этого чудовища. Въ полночь, прежде, нежели мы стали на якорь, пріѣхалъ къ вамъ лейтенантъ Каледонія. Съ превеликимъ уваженіемъ посматривали мы на его рыжіе усы, отложные воротнички, широкіе панталоны и золотыя эполеты. Съ тамъ же чувствомъ глубокаго почтенія глядѣли мы и на молоденькаго джентльмена, стоявшаго на кормъ шлюпки, и на красивыхъ морскихъ офицеровъ, которыхъ встрѣтили на другой день въ городѣ, и на шотландскаго хирурга, и даже на разбитый носъ матроса, который засѣдалъ въ кабакѣ и на шляпѣ котораго было написано: «Каледонія». На Французовъ смотрѣли мы, нисколько не скрывая своего презрѣнія. Чуть не лопнули мы отъ смѣха, проходя мимо адмиральскаго корабля принца Жуанвилля. Французикъ, раскачиваясь въ шлюпкѣ, очищалъ бока его маленькой отымалкою. Сцена была самая комическая: ничтожный Французъ, отымалка, шлюпка, пароходъ, — пши! на какихъ жалкихъ вещахъ основанъ ложный патріотизмъ нашихъ сосѣдей. Я нишу это въ родѣ неловкаго а propos къ извѣстному дню и мысу Трафальгару, на широтѣ котораго стоимъ мы. Для чего вышелъ бы я бочкомъ на палубу, захлопалъ крыльями и закричалъ: кукареку, куроцапъ!? A между тѣмъ нѣкоторые изъ моихъ соотечественниковъ рѣшились на такое дѣло.

Другъ за другомъ покидали насъ веселые спутники. На пароходѣ ѣхало пятеро лихихъ англійскихъ джентльменовъ, торгующихъ виномъ въ Опорто. Они спѣшили къ своимъ виннпымъ бочкамъ, красноногимъ куропаткамъ и дуэлямъ. Глядя на этихъ молодцовъ, можно было подумать, что они каждое утро дерутся между собою и приводятъ въ изумленіе Португальцевъ отличительнымъ характеромъ англійской національности. Былъ тутъ еще бравый, честный маіоръ на деревяшкѣ — предобрѣйшій и препростой Ирландецъ: онъ обнялъ своихъ дѣтей и снова соединился съ маленькимъ, только въ пятьдесятъ человѣкъ, гарнизономъ, которымъ командуетъ онъ въ Белемѣ, и гдѣ, въ чемъ не сомнѣваюсь я, съ каждымъ инвалидомъ — а весь гарнизонъ состоитъ изъ инвалидовъ — выслушиваетъ теперь всѣ двѣнадцать арій своей фисъ-гармоники. Любо было смотрѣть, какъ возился онъ съ этой фисъ-гармоникой, съ какимъ удовольствіемъ заводилъ онъ ее послѣ обѣда, и какъ былъ счастливъ, прислушиваясь къ пріятному звону маленькихъ зубцовъ, которые прыгали по колышкамъ и звучали динь-динь. Мужчина, который везетъ съ собою фисъ-гармонику, непремѣнно долженъ быть добрый человѣкъ.

Былъ также съ нами бейрутскій архиепископъ, посолъ его святѣйшесгва ко двору христіаннѣйшаго величества. Ни чѣмъ не отличался онъ отъ насъ, простыхъ смертныхъ, за исключеніемъ необыкновенной любезности. Спутникъ его, очень добрый капеланъ, былъ также любезенъ. Ѣхали они въ сопровожденіи низенькаго секретаря и высокаго французскаго повара, который, въ обѣденное время, суетился подлѣ каюты. Лежа на боку, совершили они большую часть своего путешествія; желтыя лица ихъ не брились и, кажется, не мылись во всю дорогу. Кушали они особнякомъ, у себя въ каютѣ, и только вечеромъ, по захожденіи солнца. Насладясь питіемъ и пищею, выходили они въ короткое время на палубу, и при первомъ ударѣ колокола, призывавшаго насъ къ чаю, спѣшили снова на боковую.

Въ Лиссабонѣ, гдѣ стали мы на якорь въ полночь, былъ снаряженъ особый катеръ, на которомъ матросы увезли отъ насъ посланника, оказывая ему всѣ знаки внѣшняго почтенія. Этотъ быстрый отъѣздъ въ темнотѣ ночи привелъ насъ въ неописанное удивленіе.

Въ слѣдующій день присоединился къ намъ другой епископъ, который свалился отъ морской болѣзни на койку, только лишь покинутую бейрутскимъ архіепископомъ.

Епископъ былъ толстый, тихій и добрый на взглядъ старикъ, въ четырехъ-рогой шапочкѣ, съ красивой зеленой и золотой перевязью, которая охватывала широкую грудь и спину его; на немъ была черная ряса и узкіе красные чулки; мы везли его изъ Лиссабона къ низменному берегу Фаро, гдѣ былъ онъ главнымъ пасторомъ.

Едва успѣли мы удалиться на полчаса отъ мѣста нашей якорной стоянки въ Тагѣ, какъ епископъ слегъ уже въ койку. Всю эту ночь и весь слѣдующій день дулъ свѣжій вѣтеръ, и добрый епископъ явился посреди насъ, когда мы были уже въ десяти миляхъ отъ пурпуровыхъ холмовъ Альгарва, передъ которыми стлался желтый, песчаный берегъ, усеянный деревушками. Мы смотръ-ли на эту картину въ телескопы, съ палубы парохода.

Тутъ, прыгая по волнамъ, отдѣлился отъ берега маленькій катеръ, съ широкимъ парусомъ, блестѣвшимъ надъ бѣлымъ и голубымъ флагомъ Португаліи. Быстро шелъ онъ навстрѣчу пароходу, и капитанъ Куперъ загремѣлъ: «Stop her!» Послушная леди Мэри-Вудъ перестала вертѣть колесами, и къ койкѣ добраго епископа принесли вѣсть, что за нимъ пришелъ катеръ, и что наступилъ часъ его.

Тихо вышелъ онъ на палубу и задумчиво смотрѣлъ, какъ восемь матросовъ съ крикомъ и энергическими тѣлодвяженіями приваливали катеръ къ боку парохода. Вотъ опустили лѣстницу; слуга епископа, въ желто-голубой ливреѣ, словно «Эдинборгской Обозрѣніе», сбросилъ въ катеръ багажъ владыки съ своими собственными ботфортами, въ которыхъ разъѣзжаетъ онъ по Фаре на откормленныхъ мулахъ, исполняя курьерскія обязанности, а вслѣдъ за пожитками самъ спустился по лѣстницѣ. Дошла очередь до епископа; но онъ долго не могъ отважиться на такой подвигъ. Крѣпко пожималъ онъ намъ руки, то и дѣло раскланивался, нисколько впрочемъ не торопясь уѣхать. Наконецъ капитанъ Куперъ, положивъ руку на плечо его, сказалъ строгимъ, хотя и почтительнымъ голосомъ: «Senor Bispo! Senor Bispo!» Не зная по испански, я не могу судить правильно ли было это сказано; но что слова капитана произвели магическое вліяніе на робкую душу епископа — этотъ фактъ не подверженъ сомнѣнію. Добрый старикъ боязливо посмотрѣлъ вокругъ себя, взялъ подъ мышку четырехъ-рогую шапочку, поднялъ длинную рясу такъ, что мы увидали красные чулки, и началъ спускаться по лѣстницѣ, дрожа всѣмъ тѣломъ отъ ужаса. Бѣдный старичокъ! Какъ желалъ бы я пожать еще разъ его трепещущую руку. Да, полюбилъ я этого мягко-сердечнаго старика. Будемъ надѣяться, что добрая экономка сваритъ ему овсяной кашицы, поставитъ ноги его въ теплую воду и комфортабльно уложитъ въ постель, когда онъ возвратится на Фаро. Матросы почти цѣловали его, принимая въ катеръ; но онъ не обращалъ вниманія на ихъ ласки. Чу! вдали, съ другой парусной шлюпки, раздался въ честь его выстрѣлъ. Но вѣтеръ дуетъ съ берега, и кто знаетъ скоро ли доберется добрый старикъ до своей кашицы?

Ничего не скажу я объ улыбкѣ и взорахъ Испанки, ѣхавшей съ нами изъ Кадикса. Черезъ-чуръ живыя манеры ея не согласовались съ моимъ понятіемъ о приличіи. Умолчу о прекрасныхъ страдалицахъ, подругахъ этой Испанки, которыя лежали на палубѣ съ болѣзненной улыбкою и женственной покорностью судьбѣ своей. Не буду распространяться о героизмъ дѣтей. Имъ становилось дурно, какъ только начинали они ѣсть сухари, и однако же эта дрянь хрустѣла на зубахъ у нихъ послѣ каждаго припадка морской болѣзни. Я упомяну только о другомъ страдальцѣ, о добромъ лейтенантѣ, хранителѣ депешъ ея величества, который несъ тяжелый крестъ свой съ самою трогательной и благородной покорностью.

Этотъ человѣкъ принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которымъ на роду написано терпѣть постоянныя неудачи. Я полагаю, что недостатокъ счастія и скромная карьера такихъ личностей, достойны столько же благосклоннаго вниманія, какъ и блестящіе подвиги болѣе рѣзкихъ и счастливыхъ характеровъ. Сидя со мною на палубѣ и весело посматривая на закатъ солнца, старый лейтенантъ кратко сообщилъ мнѣ исторію своей жизни. Вотъ уже тридцать семь лѣтъ плаваетъ онъ по морю. Лейтенантъ Пиль, контръ-адмиралъ принцъ Жуанвиль и другіе начальники, о которыхъ не мѣсто упоминать здѣсь, много моложе его по службъ. Онъ очень хорошо образованъ, и не смотря на свое скромное положеніе, пребольшой охотникъ до біографій великихъ людей, до путевыхъ записокъ и сочиненій историческихъ. Неудачи нисколько не озлобили его противъ своей профессіи. «Еслибы, сказалъ онъ мнѣ, сдѣлался я завтра же мальчикомъ, я охотно началъ бы путь свой съизнова. Многіе изъ моихъ школьныхъ товарищей далеко обогнали меня, но многіе изъ нихъ и мнѣ позавидуютъ; стало быть, жаловаться на судьбу свою нечего.» И вотъ покойно разъѣзжаетъ онъ по бѣлому свѣту съ депешами ея величества, является къ адмираламъ въ своей старой, лосной шляпѣ, и развивайся крошечный флагъ его не на носу маленькаго ялика, а на гротъ-мачтѣ стопушечнаго корабля, — ей-ей, онъ и тогда не гордился бы имъ болѣе. Жалованья получаетъ Бонди двѣсти фунтовъ въ годъ; у него есть старуха мать и сестра, которыя живутъ гдѣ-то въ Англіи, и я готовъ биться объ закладъ (хотя, клянусь честью, онъ ни слова не говорилъ мнѣ объ этомъ), что имъ удѣляется хорошая часть изъ этого огромнаго оклада.

Разсказывать исторію лейтенанта Бонди, не значитъ ли нарушать довѣренность? Но тутъ причина извиняетъ мой поступокъ. Это добрый, прекрасный и благородный характеръ. Почему должны бы мы, жалкіе льстецы; удивляться только тѣмъ людямъ, которымъ все удается въ этомъ мірѣ? Когда пишемъ мы повѣсть, наше увѣсистое, грубое воображеніе стремится только къ тому, чтобы женить героя на богатой невѣсть и сдѣлать его наслѣдственнымъ лордомъ. Какой ложный, гадкій урокъ для нравственности! И однако же мнѣ также хотѣлось бы мечтать о счастливой Утопіи, подъ облачнымъ небомъ мирной страны, гдѣ другъ мой, кроткій лейтенантъ, при входъ на палубу своего корабля, нашелъ бы въ строю всю команду, пушки въ честь его выбросили бы изъ жерлъ своихъ огромное пламя (только безъ шума и безъ этого отвратительнаго запаха, которымъ отличается порохъ), и гдѣ бы привѣтствовали его, какъ адмирала сэра Джэмса, или сэра Джозефа, или — куда ужь ни шло — какъ лорда виконта Бонди, кавалера всѣхъ орденовъ, какіе только есть на свѣти.

Я думаю, что этотъ, хотя и неполный, каталогъ довольно подробенъ, для того чтобы ознакомить читателя съ наиболѣе замѣчательными личностями, плывшими на леди Мэри-Вудъ. Въ одну недѣлю мы такъ привыкли къ этому пароходу, что были на немъ, какъ дома. Къ капитану, самому добрѣйшему, заботливому, расторопному и дѣятельному изъ капитановъ, мы чувствовали сыновнее и братское уваженіе; къ эконому, который доставлялъ намъ удивительный комфортъ и кормилъ отлично, — полнѣйшую благодарность; къ прислугѣ, быстро накрывавшей столъ и проворно переносившей тазы и рукомойники, — всевозможное расположеніе. Какъ дулъ вѣтеръ и по скольку узловъ шли мы, все это вносилось куда слѣдуетъ; обо всѣхъ встрѣченныхъ на пути корабляхъ, о ихъ вооруженіи, тоннахъ, націи, направленіи, — развѣ не записывалъ съ удивительной точностью лейтенантъ, сидя каждую, ночь за своей конторкою, передъ огромнымъ листомъ, красиво и таинственно разлинованнымъ широкой линейкой? Да, я уважалъ всѣхъ, отъ капитана до матроса, и даже еще ниже: до повара, который, потѣя посреди кострюль передъ печкою, посылалъ вамъ, въ знакъ особеннаго расположенія, пряди волосъ своихъ въ суповой мискѣ. И такъ, пока не остыли еще чувства и воспоминаніе, простимся съ добрыми товарищами, которые перевезли васъ въ своемъ маленькомъ ящикѣ, составленномъ изъ желѣза и дерева, черезъ Британскій каналъ, Бискайскій заливъ и Атлантику, отъ Соутгэмптона до Гибралтарскаго пролива.

IV

Гибралтаръ. — Военное Садоводство. — Все хорошо. — Мальта. — Религія и дворянство. — Древности Мальты. — Карантинъ. — Смерть въ карантинѣ

Предположите, что представители всѣхъ народовъ, какіе только есть на землѣ, столпились въ Уэппинѣ или Портсмутъ-Пойнтѣ, въ своихъ національныхъ костюмахъ и мундирахъ, съ своимъ языкомъ и обычаями, — и вотъ вамъ главная улица Гибралтара, которая одна только и называется здѣсь улицею. Всѣ же прочіе промежутки между рядами домовъ зовутся скромненько проходами или лэнами, какъ, напримѣръ, Бомбъ-лэнъ, Бэтери-лэнъ и т. д. Евреи и Мавры составляютъ господствующее населеніе главной улицы; изъ оконъ «Красавца Матроса» и «Лихой Морской Лошади,» гдѣ наши англійскіе моряки попиваютъ джинъ и пиво, несутся звуки хоровой пѣсни: Вдали я дѣвушку оставилъ за собою; тогда какъ сквозь рѣшетку испанской венты достигаютъ до васъ стукъ кастаньетъ и заунывное дребезжанье гитары. Очень любопытвое зрѣлище представляетъ эта улица вечеромъ, когда при яркомъ свѣтѣ фонарей шумно движется вдоль нея густая толпа, очень разнообразно одѣтыхъ прохожихъ. Тутъ увидите вы и смуглыхъ Мавровъ въ бѣлыхъ или красныхъ бурнусахъ, и загорѣлыхъ испанскихъ контробандистовъ, въ какихъ-то изогнутыхъ шапкахъ, надѣтыхъ сверхъ шелковаго платка, обхватившаго ихъ голову, и пьяныхъ матросовъ съ военныхъ и купеческихъ кораблей, носильщиковъ, Гануэзцевъ, жителей Галиціи и небольшіе отряды солдатъ, идущихъ на смѣну своихъ товарищей, которые содержатъ безчисленные караулы въ разныхъ частяхъ города.

Нѣкоторые изъ нашихъ товарищей отправились въ испанскую венту, какъ въ мѣсто болѣе романтическое, нежели англійская гостинница; другіе же предпочли клубъ Коммерческаго сквера, о которомъ уже заранѣе составилъ я очень выгодное понятіе, думая найдти въ немъ заведеніе ничѣмъ не хуже извѣстнаго лондонскаго клуба на Чарлсъ-Стритъ, съ такимъ же блестящимъ освѣщеніемъ я прилично одѣтыми офицерами, распивающими портвейнъ. Можетъ быть, во времена губернатора О'Гара онъ былъ и дѣйствительно очень хорошъ, но теперь устарѣлъ и мѣстами позаплѣсневѣлъ. Хотя его превосходительство Больверъ жилъ здѣсь, и я не слыхалъ, чтобы онъ жаловался на недостатокъ комфорта; однакоже другія, менѣе знаменитыя особы, не считаютъ обязанностью подражать его скромности. Да и какъ не ворчать? Половина удовольствій и непріятностей туриста соединена съ трактирной жизнью, и онъ можетъ говорить о гостинницахъ несравненно основательнѣе и живѣе, нежели о какихъ-нибудь историческихъ событіяхъ, заимствованныхъ изъ книги. Но все-таки этотъ клубъ — лучшая гостинница Гибралтара и указать на него полезно, потому что не всякій же путешественникъ, намѣревающійся посѣтить Гибралтаръ, можетъ видѣть искусанныя блохами физіономіи нашихъ товарищей, которые на другое же утро обратились въ бѣгство изъ испанской венты и пришли искать убѣжища въ клубѣ, въ этой лучшей гостинницѣ самаго прозаическаго и неудобнаго для жизни города.

Еслибы позволительно было нарушать священную довѣренность, я могъ бы разсказать вамъ много забавныхъ происшествій, слышанныхъ мною отъ джентльменовъ, которые разсказывали ихъ для своего собственнаго удовольствія, сидя въ кофейной клуба, за столомъ, прикрытымъ грязной скатертью и дюжиною бутылокъ съ пивомъ и прохладительными напитками. Здѣсь узналъ я настоящія фамиліи авторовъ извѣстныхъ писемъ о французскихъ подвигахъ въ Могадорѣ, и встрѣтилъ бѣжавшихъ оттуда жидовъ, которые увѣряли меня, что они несравненно болѣе боялись Кабиловъ, рыскавшихъ за стѣнами города, нежели пушекъ французской эскадры. Очень занялъ меня прелюбопытный разсказъ о томъ, какъ бѣжалъ Вилькинсъ изъ-подъ ареста, и какъ посадили подъ арестъ Томпсона, который вышелъ послѣ десяти часовъ безъ фонаря на улицу. Слышалъ я также, что губернаторъ былъ старый…. но прибавить къ этому слову существительное — было бы нарушеніемъ довѣренности; можно только объявить, что полное выраженіе заключало въ себѣ чрезвычайно лестный комплиментъ для сэра Роберта Вильсона. Во время этихъ разсказовъ, на рынкѣ, противъ оконъ клуба, происходила очень шумная сцена. Оборванный, толстый парень, окруженный Маврами, Жидами, Испанцами и солдатами, вскарабкался на боченокъ съ табакомъ и держалъ аукціонъ, покрикивая съ такой энергіею и безстыдствомъ, которыя сдѣлали бы честь Ковентъ Гардену.

Одинъ только здѣсь мавританскій замокъ можно назвать живописнымъ зданіемъ. Древніе храмы испанскаго города или сломаны, или обращены въ казармы, и такъ передѣланы, что не осталось ни малѣйшаго признака, который намекнулъ бы на ихъ прежнее назначеніе. Католическій соборъ слишкомъ простъ, а странная архитектура новой протестантской церкви похожа на сигарный ящикъ. По сторонамъ узенькихъ улицъ стоятъ бараки; въ дверяхъ маленькихъ домиковъ сидятъ, разговаривая, жены сержантовъ, а сквозь открытыя окна офицерскихъ квартиръ вы увидите прапорщика Фипса, лежащаго на диванѣ съ сигарою во рту, или адъютанта Симсона, играющаго отъ скуки на флейтѣ. Я удивился, найдя очень немного читателей въ великолѣпной залѣ здѣшней библіотеки, богатой прекраснѣйшими книгами.

Наперекоръ чахлой растительности и пыли, покрывающей деревья, Алямеда прекрасное мѣсто для прогулки. О зелени заботятся здѣсь также, какъ и о страшныхъ укрѣпленіяхъ, окружающихъ ее. Съ одной стороны подымается огромный утесъ, застроенный крѣпостными верками, а съ другой блеститъ Гибралтарскій заливъ, на который поглядываютъ съ террасъ огромныя орудія, окруженныя такими грудами бомбъ и картечи, что, кажется, ихъ достало бы на то, чтобы разбить въ дребезги весь полуостровъ. Въ этомъ мѣстѣ садоводство и воинственность удивительно перемѣшаны другъ съ другомъ. Въ саду возвышаются бесѣдки, сельскіе домики; но вы можете быть увѣрены, что между цвѣтниковъ непремѣнно увидите огромную мортиру, а подлѣ алое и стеблей герани зеленую юбку и красный колетъ Шотландца. Утомленные солдаты тихо подымаются на гору, или перетаскиваютъ бомбы; неуклюжія рогатки заслоняютъ открытыя мѣста; вездѣ расхаживаютъ часовые съ невиннымъ намѣреніемъ прострѣлить насквозь любопытнаго артиста, который вздумалъ бы срисовать окружающія его укрѣпленія. Особенно хорошо здѣсь вечеромъ, когда мѣсяцъ освѣщаетъ заливъ, холмы и бѣлыя зданія противоположнаго берега. Сумракъ скрываетъ непріятный видъ пыльной зелени, коническія груды бомбъ и неуклюжія рогатки. По дорожкамъ разгуливаютъ блѣдные, черноглазые дѣти, Испанки съ своими вѣерами и дэнди въ бѣлыхъ джакетахъ. Тихіе звуки флейты несутся порою съ небольшаго ялика, покойно отдыхающаго на гладкой водѣ, или долетаетъ до васъ звучный хоръ съ палубы чернаго парохода, который снаряжается къ ночному объѣзду. Вы забываете, что городъ этотъ похожъ на Уэппинъ, вы невольно предаетесь романическимъ мечтамъ; безмолвные часовые такъ благородно выступаютъ при лунномъ свѣтъ, и даже вопросъ Санди: «кто идетъ?» звучитъ въ ушахъ вашихъ какъ-то гармонически.

«Все хорошо!» «All's Well!» — это восклицаніе, распѣваемое часовыми, весьма пріятно для слушателя. Оно внушаетъ ему благородныя и поэтическія мысли о долгѣ, мужествѣ и опасности. Но когда горланятъ одно и тоже всю ночь на пролетъ, да въ добавокъ еще постукиваютъ ружьями, признаюсь, прелесть этого крика исчезаетъ совершенно, и онъ становится столько же непріятенъ для слушателя, какъ и для голоногаго Шотландца, который кричитъ, безъ сомнѣнія, нехотя. Хорошо читать описаніе войны въ романѣ Валтера Скотта, гдѣ раздаются воинственные крики рыцарей, не лишая васъ благодатнаго покоя. Впрочемъ, люди, несогласные съ моимъ образомъ мыслей, проведутъ время очень пріятно и въ Гибралтарѣ, не смотря на то, что здѣсь всю ночь маршируютъ по улицамъ солдаты, идя на караулъ, или возвращаясь съ караула. Не только на одномъ коммерческомъ скверѣ, но по всему высокому утесу, по извилинамъ таинственныхъ зигзаговъ, вокругъ темныхъ пирамидъ, сложенныхъ изъ бомбъ и ядеръ, вдоль широкихъ галерей, изсѣченныхъ въ скалѣ, словомъ, отъ уровня воды до самой верхушки зданія, гдѣ развѣвается флагъ и откуда часовой можетъ видѣть два моря, повсюду расхаживаютъ солдаты, бряцая ружьями и покрикивая «All's Well!».

Этимъ воинственнымъ шумомъ насладились мы вдоволь, лежа въ троемъ на желѣзныхъ кроватяхъ, въ старой комнатѣ, окна которой выходили на скверъ. Нельзя было выбрать лучшаго мѣста для наблюденій за характеромъ гарнизона въ ночное время. Около полуночи, въ дверь къ намъ толкнулась партія молодыхъ офицеровъ, которые, клюкнувши порядкомъ, хотѣли конечно выпить еще немножко. Когда мы показались въ открытыхъ окнахъ, одинъ изъ нихъ, молодымъ, пьянымъ голосомъ спросилъ насъ о здоровы нашихъ матушекъ и поплелся прочь, покачиваясь изъ стороны въ сторону. Какъ очарователенъ разговоръ подгулявшей молодости! Не знаю, исправны ли будутъ эти молодчики на караулѣ; но еслибъ вздумалось пройдтись по городу въ такой поздній часъ студенту, его непремѣнно посадили бы на гауптвахту и поутру представили бы къ губернатору. Въ кофейной слышалъ я, что сэръ Робертъ Вильсонъ засыпаетъ не иначе, какъ положивъ подъ подушку ключи Гибралтара. Это обстоятельство рѣзко дополняетъ понятіе о спящей крѣпости. Представьте носъ и колпакъ Вильсона, высунутые изъ-подъ одѣяла, и огромный ключъ, выглядывающій изъ-подъ подушки.

Я говорю преимущественно о трактирахъ и колпакахъ, потому что эти предметы болѣе извѣстны мнѣ, нежели исторія и фортификація. На сколько понимаю я первую, Гибралтаръ представляется мнѣ большимъ складочнымъ мѣстомъ контробанды, назначенной для тайнаго провоза въ Испанію и Португалію. Ею наполнены всѣ корабля, стоящіе на якорѣ въ гавани; всѣ эти смуглые Испанцы, разгуливающіе въ плащахъ и съ сигарами во рту, всѣ почтенные купцы города, всѣ они безъ исключенія контробандисты. На другой день по прибытіи нашемъ въ Гибралтаръ, одинъ испанскій корабль, преслѣдуя контробанду, не остановился въ пылу погони на опредѣленной чертѣ и былъ за это пробитъ насквозь ядрами крѣпости. Въ этомъ маленькомъ уголкѣ своихъ владѣній, Англія объявляетъ войну таможнямъ и покровительствуетъ свободной торговлѣ. Можетъ быть, со временемъ сдѣлается она для всего міра тѣмъ же, чѣмъ сталъ теперь Гибралтаръ для Испаніи, и послѣдняя война, въ которой примемъ мы энергическое участіе, будетъ войной таможенною. Когда Европа перерѣжется желѣзными дорогами и уничтожатся въ ней пошлины, за что-же останется воевать въ то время? Иностранные министры и посланники будутъ наслаждаться тогда полнымъ спокойствіемъ; армія обратится въ мирныхъ констэблей, не имѣющихъ надобности въ штыкахъ; бомбы и осьмидесяти-четырехъ фунтовыя орудія исчезнутъ изъ Алямеды; на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ сложены въ ней ядра, явятся другіе, пріятнѣйшіе для глазъ предметы; огромный ключъ Гибралтара не будетъ выниматься по ночамъ изъ воротъ крѣпости; всякому представится полная свобода вертѣть его въ обѣ стороны, и сэръ Робертъ Вильсонъ заснетъ покойно.

Лишь только задумалъ я покороче познакомиться съ утесомъ и осмотрѣть подземные переходы и галереи его, какъ получилъ приказаніе садиться на «Тагъ» и ѣхать немедленно въ Мальту. И такъ, пришлось проститься съ грознымъ утесомъ, который выхватили мы изъ рукъ природныхъ его владѣтелей сто сорокъ лѣтъ назадъ тому и съ полнымъ знаніемъ дѣла приспособили къ его настоящему назначенію. Захватить и присвоить — дѣло, безъ сомнѣнія, очень хорошее; оно принадлежитъ къ числу тѣхъ проявленій храбрости, о которыхъ можно читать въ рыцарскихъ романахъ, гдѣ говорится, напримѣръ, что сэръ Гюону Бордоскому присуждено было, для доказательства правъ его на рыцарское достоинство, ѣхать въ Вавилонъ и вырвать у султана бороду.

Надобно признаться, что такой поступокъ доблестнаго рыцаря былъ очень непріятенъ для бѣднаго султана. Если бы въ Лэндсъ-Энде, на горѣ св. Михаила, построили Испанцы неодолимую крѣпость, тогда, вѣроятно, непріятность подобнаго поступка мы поняли бы еще лучше. Но позволимъ себѣ надѣяться, что испанскій султанъ въ этотъ долгій періодъ лишенія успѣлъ привыкнуть къ потери. Но какъ бы то мы было, правда или несправедливость понудили насъ овладѣть Гибралтаромъ, все же не найдется ни одного Англичанина, который не гордился бы этимъ подвигомъ своихъ соотечественниковъ и тѣмъ мужествомъ, стойкостью и чувствомъ долга, съ которыми отразили они приступъ пятидесяти-тысячной арміи Крилльона и нападеніе испанскаго флота. Въ блестящемъ успѣхѣ нашей обороны заключается болѣе благородства, нежели въ самой атакѣ. Послѣ неудачнаго приступа, французскій генералъ посѣтилъ англійскаго коменданта, и былъ принятъ со всевозможною учтивостью. При выѣздѣ изъ крѣпости, англійскій гарнизонъ привѣтствовалъ его громкими криками, въ отвѣтъ на которые, вѣжливый Французъ сыпалъ комплиментами, выхваляя гуманность нашего народа. Если мы и теперь убиваемъ другъ друга на старинный ладъ, какъ жаль, что битвы наши не кончаются по прежнему!

Одинъ изъ пассажировъ, страдавшій морской болѣзнью все время, пока плыли мы вдоль береговъ Франціи и Испаніи, увѣрилъ насъ, что на Средиземномъ моръ не существуетъ этого зла. Въ-самомъ-дѣлъ, здѣсь не слышно о морской болѣзни; цвѣтъ воды такъ хорошъ, что, за исключеніемъ глазъ леди Смитъ, я не видалъ ничего синѣе Гибралтарскаго залива. Я былъ увѣренъ, что эта сладостно-безпорочная лазурь, также какъ и глазки, о которыхъ упомянулъ я, никогда не можетъ смотрѣть сердито. Въ этой увѣренности, миновали мы проливъ и поплыли вдоль африканскаго берега.

Но когда, на перекоръ обѣщанію нашего спутника, мы почувствовали себя хуже, нежели было намъ въ самой негоднѣйшей части Бискайскаго залива, или даже у бичуемыхъ бурями скалъ Финистере, мы объявили его величайшимъ лгуномъ и готовы были поссориться съ нимъ за то, что онъ ввелъ насъ въ такое заблужденіе. Небо было чудно свѣтло и безоблачно, воздухъ былъ напитанъ благоуханіемъ прибрежныхъ растеній, и самое море блестѣло такой кроткой лазурью, что, казалось, не было никакой причины страдать намъ морской болѣзнью, и что маленькія безчисленныя волны, прыгая вокругъ парохода, разыгрываютъ только на нашъ счетъ anerithmon gelasma. (Это одна изъ моихъ греческихъ цитатъ; довольствуясь ею, я поберегу остальныя три, пока дойдетъ до нихъ очередь.) Вотъ замѣтка въ моемъ журналъ: «Середа, 4 сентября. Ѣсть совсѣмъ не хочется. Расходъ на тазы огромный. Вѣтеръ противный. Que diable allais-je faire dans celle galère? Ни думать, ни писать невозможно.» Эти краткія фразы, даютъ, кажется, полное понятіе о жалкомъ состояніи души и тѣла. За два дня передъ этимъ, прошли мы подлѣ укрѣпленій, моловъ и желтыхъ зданій Алжира, величаво выступающихъ изъ моря и окаймленныхъ темно-красными линіями африканскаго берега. По горамъ дымились разложенные огни, мѣстами виднѣлись разбросанныя по одиначкѣ деревни. 5-го числа, къ нашей общей, невыразимой радости, достигли мы Валеты. Входъ въ гавань этого города представляетъ одну изъ самыхъ прекрасныхъ сценъ для одержимаго морской болѣзнью путешественника. Маленькая бухта загромозжена множествомъ кораблей, шумно нагружаемыхъ товарами, подъ флагами разныхъ націй; десятокъ черныхъ пароходовъ, со свистомъ и уханьемъ, снуетъ взадъ и впередъ по гавани; маленькія канонирскія лодки движутся во всѣхъ направленіяхъ, взмахивая длинными веслами, которыя, словно крылья, блестятъ надъ водою; вдали пестрѣютъ раскрашенные городскіе ялики, съ высокимъ носомъ и кормою, подъ бѣлымъ тенделетомъ, а подлъ парохода вертятся крошечныя суденышки съ голыми, чернокожими нищими, которые умоляютъ васъ позволить нырнуть имъ за полпенса. Вокругъ этой синей воды подымаются скалы, освѣщенныя солнцемъ и застроенныя всевозможными укрѣпленіями: направо С. Эльмо, съ маякомъ и пристанью; налѣво военный госпиталь, похожій на дворецъ, и между нихъ великолѣпнѣйшіе домы жителей города.

При ближайшемъ осмотрѣ, Валета не разочаруетъ васъ, какъ многіе изъ иностранныхъ городовъ, прекрасныхъ только издали. Улицы наполнены одушевленнымъ и благоденствующимъ на взглядъ народонаселеніемъ; самая бѣдность живетъ здѣсь въ красивыхъ каменныхъ палатахъ, испещренныхъ балконами и лѣпной работою. Чего не найдете вы здѣсь? Свѣтъ и тѣнь, крики и зловоніе, фруктовыя лавки и садки съ рыбою, всевозможныя одежды и нарѣчія; солдаты въ красныхъ, а женщины въ черныхъ плащахъ; нищіе, матросы, боченки съ маринованными сельдями и макаронами; пасторы въ угловатыхъ шапочкахъ и длиннобородые капуцины, табакъ, виноградъ, лукъ и ясное солнышко; распивочныя съ бутылками портера, — все это бросается въ глаза путешественнику и составляетъ такую забавно-разнохарактерную, живую сцену, какой никогда еще не удавалось мнѣ видѣть. Суетливость дѣйствующихъ лицъ этой драмы, получаетъ высокій характеръ отъ самой обстановки сцены. Небо удивительно ясно; зданія и орнаменты ихъ изящны и благородны; замки, павильоны, башни и стѣны крѣпости имѣютъ такой свѣжій и величавый видъ, какъ-будто они вчера только воздвигнуты.

Strada Reale такъ хороша, что едва ли можно описать ее. Здѣсь отели, церкви, библіотеки, прекрасные лондонскіе магазины и щегольскія лавки съ благовоннымъ товаромъ. По ней-то фланируютъ веселые молодые офицеры, въ пестрыхъ джакетахъ, которые слишкомъ узки для нихъ; моряки разъѣзжаютъ верхомъ, на лошадяхъ, взятыхъ изъ манежа; пасторы, въ костюмѣ опернаго Дона Базиліо, важно проходятъ вдоль нея мѣрными шагами; нищіе по профессіи съ криками преслѣдуютъ иностранца, и агенты берейторовъ, гостинницъ и разныхъ заведеній, выступая вслѣдъ за нимъ, выхваляютъ рѣдкія достоинства своихъ товаровъ. Домы, въ которыхъ продаются теперь ковры и помада, были прежде дворцами мальтійскихъ рыцарей. Перемѣна самая прозаическая; но она совершилась въ то время, когда люди, носившіе имя рыцарей, нимало не походили на воиновъ св. Іоанна. Геройскіе дни этого ордена кончились вмѣстѣ съ отплытіемъ послѣдней турецкой галеры, послѣ достопамятной осады. Великолѣпныя зданія построены во время мира, блеска и упадка ордена. Я сомнѣваюсь, чтобы «Auberge de Provence», гдѣ процвѣтаетъ теперь англійскій клубъ, была когда нибудь свидѣтельницею сценъ, болѣе романическихъ, нежели тѣ веселые залы, которые теперь даются въ ней.

Церковь св. Іоанна не изящна снаружи, но великолѣпна внутри. Войдя въ нее, вы видите большую залу, украшенную позолоченной рѣзьбою; по обѣимъ сторонамъ расположены часовни разныхъ вѣроисповѣданій, тоже незамѣчательныя по своей архитектурѣ, хотя и богатыя внутренними украшеніями. Храмъ этотъ показался мнѣ очень приличнымъ мѣстомъ для богатой общины аристократическихъ воиновъ, которые произносили въ немъ обѣтъ свой, какъ бы на парадѣ, и, преклоняя колѣна, никогда не забывали ни своихъ эполетъ, ни своей родословной. Эта смѣсь религіи и свѣтской гордости поражаетъ съ перваго взгляда; но развѣ въ нашей англиканской церкви нѣтъ феодальныхъ обычаевъ? Какою рыцарской странностью покажется вамъ знамя высокаго и могущественнаго принца, висящее надъ его ложею въ виндзорской капеллѣ, когда вспомните вы о священномъ назначеніи этого мѣста! Полъ церкви св. Іоанна покрытъ девизами покойныхъ рыцарей умершаго ордена. Можно подумать, что они надѣялись переселиться въ тотъ міръ съ своими родословными. Стѣны капеллъ украшены картинами и великолѣпными памятниками гросмейстеровъ мальтійскаго ордена; въ подземномъ склепѣ погребены знаменитѣйшіе рыцари, а въ алтари хранятся ключи Акры, Родоса и Іерусалима. Сколько пролито крови для защиты этихъ эмблемъ! Сколько вѣры, терпѣнія, мужества и великодушія, сколько ненависти, честолюбія и дикой кровожадности потрачено людьми для того, чтобы сберечь ихъ!

До-сихъ-поръ въ залахъ и корридорахъ губернаторскаго дома остались портреты нѣкоторыхъ гросмейстеровъ. Въ столовой виситъ очень хорошій портретъ рыцаря, писанный извѣстнымъ Караваджіо; но, изо всѣхъ Мальтійцевъ, одинъ только Виньякуръ можетъ похвалиться почтенной наружностью; другіе предводителя знаменитаго ордена — гордые старики, одѣтые въ черное платье, въ огромныхъ парикахъ, съ коронами на шляпахъ, и каждый съ парочкою задумчивыхъ пажей, разодѣтыхъ попугаями. Однако именами большей части гросмейстеровъ названы разныя постройки въ крѣпости; такимъ образомъ мальтійская миѳологія обезсмертила ихъ, обративъ въ отесанные камни.

Въ арсеналѣ хранятся латы благороднаго старика Ла-Валета, который спасъ островъ отъ власти Мустафы и Драгута. Онъ съ мужествомъ и рѣшимостью Эліота отразилъ войско этихъ варваровъ, столь же гордое и многочисленное, какъ армія Крильона, хотѣвшая овладѣть Гибралтаромъ. Вокругъ стѣнъ красиво разставлены копья, алебарды, маленькія пушки, шлемы и кирасы. Тутъ же находится мечъ знаменитаго корсара Драгута. Вмѣстѣ съ этой почтенной стариною, найдете вы здѣсь большой запасъ огнестрѣльнаго оружія, сабель, дротиковъ для абордажнаго боя, и пару старыхъ, изорванныхъ знаменъ одного изъ англійскихъ полковъ, которые преслѣдовали и разбили въ Египтѣ остатки французской республиканской арміи. При появленіи этихъ молодцовъ передъ Валетою, мальтійскіе рыцари отворили настежъ ворота всѣхъ своихъ крѣпостей и согласились на уничтоженіе ордена, не топнувъ даже съ досады ногою.

Мы углубились во внутрь острова, желая познакомиться съ его природою. Поля здѣсь гранитныя и заборы каменные. Насъ удивляло множество церквей, прекрасныхъ виллъ и деревенъ, мелькавшихъ повсюду, посреди каменныхъ холмовъ Мальты. Долго ѣхали мы вдоль водопровода и наконецъ остановились у загороднаго дома губернатора. Здѣсь увидали мы первый садъ съ померанцовыми деревьями, съ водою и густыми кустарниками. Съ какимъ наслажденіемъ отдохнуло зрѣніе на этой темной, прохладной зелени, утомясь сухостью и однообразіемъ общей сцены. C. Антоніо также хорошъ послѣ Мальты, какъ Мальта послѣ моря.

Въ ноябрѣ мы посѣтили въ другой разъ этотъ островъ, проведя семнадцать дней въ заведеніи, извѣстномъ подъ именемъ Форта Мануэля. Правительство такъ внимательно здѣсь къ путешественникамъ, что само отводитъ имъ квартиры, сбрызгиваетъ письма ароматическимъ уксусомъ прежде, нежели вручитъ вамъ ихъ, и каждую ночь запираетъ васъ на замокъ, изъ опасенія, чтобъ не ушли вы прогуливаться въ припадкѣ лунатизма и не спрыгнули съ зубчатой стѣны въ Средиземное море. Если бы вздумалось вамъ нырнуть въ него, часовые пустили бы въ васъ нѣсколько пуль съ противоположнаго берега. Однако пора прекратить шутки. Тѣ, кому извѣстно, что такое карантинъ, могутъ представить, какъ становится невыносимо для насъ мѣсто, гдѣ находится подобное зданіе. И хотя ноябрьскій климатъ Мальты нисколько не уступаетъ самому теплому маю въ Англіи; хотя городъ богатъ разнообразными удовольствіями: въ немъ есть премиленькая небольшая опера, хорошая библіотека, наполненная безполезными книгами двухъ послѣднихъ столѣтій, гдѣ никто не помѣшаетъ вамъ заняться чтеніемъ; хотя общество Валеты чрезвычайно пріятно, любезно и гостепріимно: однако же, не смотря на все это, нельзя чувствовать себя безопасными на Мальтѣ, видя безпрестанные проблески огня съ противоположнаго берега. Потому-то, боясь, чтобы карантинныя власти не возъимѣли намѣренія овладѣть вами въ другой разъ, подъ предлогомъ не совсѣмъ выкуренной изъ васъ чумы, поспѣшили мы воспользоваться первымъ случаемъ и махнули въ Неаполь. Впрочемъ не весь комплектъ нашъ возвратился изъ маленькой восточной экспедиціи. Богъ, дарующій жизнь и смерть, призвалъ къ себѣ двоихъ изъ нашихъ товарищей. Одного оставили мы умирать въ Египтѣ на рукахъ матери, оплакивающей его потерю; другаго схоронили на кладбищѣ карантина.

Эти горестныя происшествія должно отвести къ прочимъ обстоятельствамъ нашего путешествія. Болѣзнь и смерть стучатся, можетъ быть, въ дверь сосѣдней съ вами каюты. Вашъ добрый и любезный товарищъ совершилъ съ вами свою послѣднюю прогулку и съ вами же выпилъ свой послѣдній стаканъ вина. Любящія сердца стремятся къ нему издали, и собственныя мысли и чувства его несутся къ той точкѣ земли, куда зовутъ ихъ любовь и дружба, а между тѣмъ Великій Отецъ призываетъ его къ себѣ, повелѣвая покинуть навсегда то, чѣмъ дорожитъ онъ болѣе всего въ мірѣ.

Такой случай, какъ смерть въ карантинѣ, очень возмутителенъ. Два дня назадъ тому мы ходили съ своимъ пріятелемъ по палубѣ. У одного изъ насъ эскизъ его, у другаго карточка, на которой написалъ онъ вчера свой адресъ, приглашая посѣтить его по возвращеніи на родину. Но вотъ сегодня умеръ онъ, и погребенъ въ стѣнахъ своей темницы. Докторъ, не покидая необходимыхъ предосторожностей, ощупалъ пульсъ его; изъ города пришелъ пасторъ совершить надъ нимъ послѣдній обрядъ религіи, друзья, собравшіеся на его похороны, разставлены карантинной стражею такъ, чтобы имъ нельзя было прикоснуться другъ къ другу. Каждый изъ нихъ возвратился потомъ въ свою комнату, прилагая урокъ къ самому себѣ. Никому не хотѣлось бы умереть, не взглянувши еще разъ на милыя, дорогія для него лица. Мы скидываемъ со счетовъ тѣхъ, кого любимъ; ихъ остается очень мало, и отъ этого любовь наша къ нимъ усиливается. Не за нами ли ближайшая очередь? Почему же нѣтъ? Горько или сладостно думать о той привязанности, которая бодрствуетъ надъ нами и переживаетъ насъ?

Творецъ сковалъ весь родъ человѣческій неразрывной цъѣпью любви. Отрадно думать мнѣ, что нѣтъ на землѣ человѣка, чуждаго привязанности къ другому существу, которое въ свою очередь любитъ также кого-нибудь, и такимъ образомъ чувство любви охватываетъ всю великую семью человѣчества. И не здѣсь конецъ этой незримой цѣпи: землю соединяетъ она съ небомъ. Въ замѣну друга или сына минувшихъ дней, дается мнѣ другъ или сынъ въ этомъ мірѣ или въ странѣ, уготованной для насъ Отцемъ небеснымъ. Если эта взаимная связь, согласно съ ученіемъ нашей вѣры, не расторгается могилою, не утѣшительно ли думать человѣку, что тамъ, посреди праведныхъ, есть одна или двѣ души, любовь которыхъ незримо бодрствуетъ надъ нимъ и слѣдитъ за бѣднымъ грѣшникомъ на трудномъ пути его земной жизни?

V

Воспоминанія о глаголѣ tupto. — Пирей. — Пейзажъ. — Basilena. — Классическія памятники. — Опять tupto

Не чувствуя ни малѣйшаго энтузіазма при мысли объ Аѳинахъ, я считаю долгомъ потрунить надъ тѣми, кого приводитъ въ восторгъ этотъ городъ. Въ самомъ дѣлѣ, можетъ ли юристъ, читающій только дѣловыя бумаги да газеты, одушевиться восторгомъ, чуждымъ его природѣ, и лишь только выдалось ему свободное времячко предаться поэтическимъ мечтамъ, которыя по большой части бываютъ, ей-ей, очень сомнительны? Какое право имѣютъ леди, почерпнувшія свои миѳологическія познанія изъ Пантеона Тука, считать Грецію страною романтическою? И почему йоркширскіе сквайры, эти порядочные кутилы, молодые дэнди іоническихъ полковъ, разбитые моряки съ кораблей, стоящихъ въ здѣшней гавани, и желтые, старые Индѣйцы, возвращающіеся изъ Бундель-Кунда, почему могли бы они восхищаться Греціею, о которой ровнехонько ничего не знаютъ? Пластическая красота и тѣ характеры, которые существовали здѣсь до тысячи четыреста лѣтъ назадъ тому, не могутъ быть приняты въ разсчетъ въ этомъ случаѣ. Первой, то-есть, пластической красоты, они не въ состояніи понять; что же касается до характеровъ, то есть ли что нибудь общее между этими господами и, напримѣръ, Перикломъ, между этими леди и Аспазіею? (фи!) Какъ вы думаете, многіе ли изъ Англичанъ, приходящихъ поклониться могилѣ Сократа, не согласились бы отравить этого генія? Очень немногіе; потому что ты же самые предразсудки, которые водятъ за носъ людей въ наше время, управляли ими и въ тотъ вѣкъ, когда правдивый мужъ Ксантипы былъ осужденъ на смерть за то, что дерзнулъ думать просто и говорить правду. На толпу сильнѣе всего дѣйствуетъ ея собственное убѣжденіе. Греки, изгоняя Аристида и отравляя Сократа, были убѣждены, что они совершаютъ правдивые подвиги во имя добродѣтели. «Исторія заблужденій народныхъ во всѣ вѣка» такая книга, за которую философъ былъ бы непремѣнно повѣшенъ, хотя бы вѣроятно и похвалили его.

Если бы папенька и маменька не послѣдовали убѣжденіями отцовъ своихъ и не обрекли своего единственнаго, возлюбленнаго сынка (который въ послѣдствіи прославилъ себя подъ именемъ Титмарша) на десятилѣтнее, адски горестное, скучное и исполненное тираніи изгнаніе; если бы не подчинили они свѣжихъ чувствъ маленькаго Микель-Анджело дисциплинѣ грубыхъ драчуновъ, которые, желая ввести ребенка въ Храмъ Наукъ (эту картинку прилагаютъ они обыкновенно къ букварямъ), вталкиваютъ его туда кулаками и понукаютъ идти самой низкой бранью; еслибы, говopю я, дражайшіе родители, лишивъ меня счастія безполезно прожить десять лѣтъ въ стѣнахъ классическаго учебнаго заведенія, оставили дома, вмѣстѣ съ моими тринадцатью любезнѣйшими сестрицами, вѣроятно я полюбилъ бы Аттику, въ виду голубыхъ береговъ которой пишу теперь патетическое письмо свое; но, къ сожалѣнію, классическое образованіе моей юности было тамъ горестно, что все, соединенное съ нимъ, стало невыносимо для глазъ моихъ: воспоминаніе о греческомъ языкѣ моего дѣтства стоитъ на ряду съ воспоминаніемъ о касторовомъ маслѣ.

Здѣсь, противъ мыса Суніума, явилась мнѣ въ грозномъ видѣніи греческая муза и сказала свысока, покровительственнымъ тономъ, которымъ привыкла она говорить со всѣми: «отчего это, дружокъ мой, не восхищаешься ты дивной страною поэтовъ и героевъ, съ исторіею которой ознакомило тебя твое классическое образованіе? Если же не вѣдаешь ты твореній и подвиговъ великихъ мужей Греціи, значитъ, ты вполнѣ пренебрегъ своими обязанностями, и любезные родители даромъ потратили деньги, отдавши тебя въ училище.» Я отвѣчалъ ей: «сударыня, знакомство мое съ вами въ молодости было такъ непріятно для меня, что я не могу привыкнуть къ вамъ и теперь, войдя въ зрѣлый возрастъ. Поэтовъ вашихъ читалъ я всегда со страхомъ и трепетомъ; а вы знаете — холодный потъ плохой спутникъ поэзіи. Разсказывая ваши приключенія, я дѣлалъ тьму ошибокъ. Исторія ваша не очень-то умна сама по себѣ; но когда грубый простякъ, школьный учитель, прибавитъ къ ней нелѣпый разсказъ свой, она становится рѣшительно невыносимою. Потому-то и нѣтъ у меня ни малѣйшаго желанія возобновить знакомство съ дамою, бывшею некогда постоянной причиною моего умственнаго и тѣлеснаго истязанія.» Все это пишу я, для того конечно, чтобы оправдаться въ недостаткѣ энтузіазма по классической линіи и извинить свое поведеніе, скрыть котораго нѣтъ никакой возможности.

Нечего и говорить, что такой образъ мыслей не дѣлаетъ чести путешественнику, посѣтившему родину Эсхила и Эврипида. Въ добавокъ къ этому, остановились мы въ ужасномъ трактирѣ. И какую же прелесть могли заключать въ себѣ голубые холмы Аттики, серебристый заливъ Пирея и эта скала, увѣнчанная дорическими колоннами Парѳенона, для человѣка, искусаннаго съ головы до ногъ до клопами? Удивительно, если кусали они Алкивіада. Неужели эти гнусныя насѣкомыя ползали по немъ, когда покоился онъ въ объятіяхъ прекрасной Фрины? Всю ночь съ завистью продумалъ я о плетеномъ кузовѣ или висячей койкѣ Сократа, какъ описаны они въ «Облакахъ» Аристофана. Конечно изъ этого мѣста отдохновенія философъ изгонялъ клоповъ силою. Съ французскаго корабля, который изъ своихъ портовыхъ оконъ поглядывалъ на маленькій англійскій корветъ, смѣло стоявшій подлѣ него, долетѣли до насъ веселые звуки марша въ то самое время, какъ цѣлая вереница лодокъ, взмахивая веслами, двинулась навстрѣчу къ пароходу, чтобы везти насъ съ него. Въ небольшомъ заливѣ Пирея стояли русскія шкуны и греческія бриги; вѣтряныя мельницы, темнѣя вокругъ него на холмахъ, освѣщенныхъ солнцемъ, быстро вертѣли крыльями; по набережной раскинулся импровизированный городъ, на берегу стояли харчевни для матросовъ. Какъ странны греческіе извощики въ своихъ фескахъ, въ оборванныхъ, прошитыхъ нитками казакинахъ и безконечныхъ коленкоровыхъ юпкахъ. Какъ славно, совершенно на лондонскій ладъ, бранятся они, критикуютъ лошадей и экипажи своихъ товарищей, одушевляясь великодушной ревностью везти путешественниковъ. Нечего сказать, стоило взглянуть на рыдванъ, въ которомъ принуждены были ѣхать мы въ Аѳины; но насъ утѣшала мысль, что Алкивиадъ и Кимонъ ѣзжали въ экипажахъ еще менѣе комфортабельныхъ. Почти въ продолженіе всей дороги видѣли мы предъ собою красноватую гору, на верху которой возвышается Акрополисъ, а у подошвы бѣлѣютъ городскія зданія. Эту широкую, желтую и безплодную долину, гдѣ мелькаютъ мѣстами одни только захирѣлые оливковыя деревья, охватили со всѣхъ сторонъ такія живописныя горы, какихъ не видалъ я еще ни разу. Ничего нѣтъ въ нихъ дикаго и грандіознаго; но онѣ какъ-то необыкновенно аристократичны. Розовыя облака тихо клубились вокругъ свѣтлыхъ вершинъ ихъ. Назвать гору аристократичною — такое выраженіе можетъ казаться афектаціею или нелѣпостью; но эти возвышенности Аттики также не похожи на другія горы, какъ, напримѣръ, Ньюгэтская тюрьма не похожа на клубъ путешественника. Одно зданіе тяжело, мрачно и грубо; другое легко, изящно и весело. По-крайней-мѣрѣ я такъ думаю. Народъ, для котораго природа построила такой великолѣпный дворецъ, могъ ли не быть благороденъ, блестящъ, храбръ, уменъ и художественъ? Во время дороги мы встрѣтили четырехъ Грековъ, которые ѣхали на лошакахъ; другіе четверо играли въ засаленныя карты подлѣ барака, названнаго англійскими поэтами: домомъ полудороги. Должна ли красота внѣшней природы облагораживать душу человѣка? Проѣзжая Варвикширомъ, вы думаете, что Шекспиръ, родясь и блуждая посреди чудныхъ долинъ и лѣсовъ, долженъ былъ отъ вліянія самой уже природы усвоить это художественное чувство, которое, какъ цвѣтокъ или роса, покоится на всѣхъ его твореніяхъ; но грубый ткачъ Ковентри и сварливый сквайръ Лимингтона смотрятъ съ младенчества на тѣ же самые пейзажи, а какая же въ томъ польза для нихъ? Вы трактуете о природѣ и климатѣ прекрасной Аттики, какъ о вещахъ, способныхъ облагородить душу Грека. Но эти сальные, оборванные погонщики, которые съ крикомъ и бранью дуются въ карты за три часа до полудня, которые вооружены съ головы до ногъ и между тѣмъ трусятъ подраться, развѣ не явились они на свѣтъ Божій въ той же самой Греціи, гдѣ родились извѣстные герои и философы? Однако же домъ полудороги остался далеко за вами, и вотъ мы въ столицѣ короля Оттона.

Я не видалъ въ Англіи мы одного города, который можно бы сравнить съ Аѳинами; потому что Гернъ-Бэй хотя и разрушенъ теперь, но все же были нѣкогда потрачены деньги на постройку домовъ въ немъ. Здѣсь же, за исключеніемъ двухъ-трехъ десятковъ комфортабельныхъ зданій, все остальное немного лучше широкихъ, низенькихъ и разбросанныхъ какъ ни попало избушекъ, которыя украшены кое-гдѣ орнаментами, съ очевидной претензіею на дешевую элегантность. Но чистота — вотъ элегантность бѣдности, а ее-то и считаютъ Греки самымъ ничтожнымъ украшеніемъ. Я добылъ планъ города, съ публичными садами, скверами, фонтанами, театрами и площадями; во все это существуетъ только на бумажной столицѣ; та же, въ которой былъ я, жалкая, покачнувшаяся на бокъ, деревянная столица Греціи не можетъ похвалиться ни одною изъ этихъ необходимыхъ принадлежностей европейскаго города.

Невольно обратишься къ непріятному сравненію съ Ирландіей. Аѳины можно поставить рядомъ съ Карлоу или Килярнеемъ: улицы наполнены праздной толпою, безчисленные переулки запружены неопрятными ребятишками, которые шлепаютъ по колѣна въ грязи; глаза у нихъ большіе, на выкатѣ, лица желтыя, на плечахъ пестрый балахонъ, а на головѣ феска. Но по наружности, Грекъ имѣетъ рѣшительное превосходство надъ Ирландцемъ; большая часть изъ Грековъ одѣты хорошо и прилично (если только двадцать-пять аршинъ юпки можно назвать приличной одеждою — чего же вамъ еще?). Гордо разгуливаютъ они по улицамъ, заткнувъ огромные ножи за поясъ. Почти всѣ мужчины красивы; я видѣлъ также двухъ или трехъ прекрасныхъ женщинъ; но и отъ нихъ надобно стоять подальше, потому что безцвѣтное, корявое и грубое тѣлосложеніе неблагоразумно разсматривать безъ нѣкоторой предосторожности.

Даже и въ этомъ отношеніи мы, Англичане, можемъ гордиться преимуществомъ передъ самой классической страною въ мірѣ. Говоря мы, я разумѣю только прекрасныхъ леди, къ которымъ отношусь съ величайшимъ почтеніемъ. Что за дѣло мнѣ до красоты, которою можно любоваться только издали, какъ театральной сценою. Скажите, понравится ли вамъ самый правильный носъ, если покрытъ онъ сѣрой кожею, въ родѣ оберточной бумаги, и если въ добавокъ къ этому природа надѣлила его такимъ блескомъ, что онъ лоснится, слово напомаженный? Можно говорить о красотѣ, но рѣшитесь ли вы приколоть къ своему платью цвѣтокъ, окунутый въ масло? нѣтъ, давай мнѣ свѣжую, омытую росой, здоровую розу Сомерсетшира, а не эти чопорные и дряблые экзотическіе цвѣты, годные только для того, чтобы писать о нихъ поэмы. Я не знаю поэта, который больше Байрона хвалилъ бы негодныя вещи. Вспомните «голубоокихъ поселянокъ» Рейна, этихъ загорѣлыхъ, плосконосыхъ и толстогубыхъ дѣвокъ. Вспомните о «наполненіи кубка до краевъ саміанскимъ виномъ.» Плохое пиво — нектаръ, въ сравненіи съ нимъ, а Байронъ пилъ всегда джинъ. Никогда человѣкъ этотъ не писалъ искренно. Онъ являлся постоянно восторженнымъ передъ лицомъ публики. Но восторгъ очень ненадежная почва для писателя; предаваться ему опаснѣе, нежели смотрѣть на Аѳины и не находить въ нихъ ничего прекраснаго. Высшее общество удивляется Греціи и Байрону. Моррей называетъ Байрона «нашимъ природнымъ бардомъ.» Нашъ природный бардъ! Mon dieu! Онъ природный бардъ Шекспира, Мильтона, Китса, Скотта! Горе тому, кто отвергаетъ боговъ своей родины!

Говоря правду, мнѣ очень жаль, что Аѳины такъ разочаровали меня. Конечно, при видѣ этого мѣста, въ душѣ опытнаго антикварія или восторженнаго поклонника Греціи, родятся иныя чувства; но для того, чтобы вдохновиться ими, необходимо продолжительное подготовленіе, да и надо обладать чувствами на особый покрой. То и другое считаю я однако же не природнымъ для для нашей торговой, читающей газеты Англіей. Многіе восторгаются исторіею Греціи, Рима и классиками этихъ странъ, потому только подобный восторгъ считается достойнымъ уваженія. Мы знаемъ, что въ библіотекахъ джентльменовъ Бэкеръ Стрита хранятся классическія произведенія, прекрасно переплетенныя, и знаемъ, какъ эти джентльмены почитываютъ ихъ. Если они удаляются въ библіотеку, то совсѣмъ не для чтенія газетъ — нѣтъ! имъ надо заглянуть въ любимую оду Пиндара, или поспорить о темномъ мѣстѣ въ произведеніи другаго клaссика. Наши городскія власти и члены парламента изучаютъ Демосѳена и Цицерона: это извѣстно намъ по ихъ привычкѣ ссылаться въ парламентѣ на латинскую грамматику. Классики признаны людьми достойными уваженія, а потому и должны мы восхищаться ихъ произведеніями. И такъ, допустимъ, что Байронъ «нашъ природный бардъ.»

Впрочемъ я не такой страшный варваръ, чтобы на меня не могли произвесть впечатлѣнія тѣ памятники греческаго искусства, о которыхъ люди, несравненно болѣе меня ученые и восторженные, написали цѣлыя груды комментаріевъ. Кажется, я въ состояніи понять возвышенную красоту стройныхъ колоннъ храма Юпитера и удивительную грацію, строгость и оконченность Парѳенона. Маленькій храмъ Побѣды, съ желобковатыми коринѳскими колоннами, блеститъ такъ свѣжо подъ лучами солнца, что какъ-то не вѣрится вѣковой продолжительности его существованія, и, признаюсь, ничего не видывалъ я граціознѣе, торжественнѣй, блестящѣе и аристократичнѣе этого маленькаго зданія. Послѣ него и глядѣть не хочется на тяжелые памятники римской архитектуры, находящіеся ниже, въ городѣ: очень непріятно дѣйствуютъ они на зрѣніе, привыкшее къ совершенной гармоніи и соразмѣрности. Если учитель не прихвастнулъ, увѣряя насъ, что произведенія греческихъ писателей также изящны, какъ архитектурные памятники ихъ; если ода Пиндара чистотою и блескомъ не уступаетъ храму Побѣды, а разговоры Платона свѣтлы и покойны, какъ тотъ мистическій портикъ Эрехѳесума, какое сокровище для ума, какую роскошь для воображенія утратилъ тотъ, кому недоступны греческія книги, какъ таинства, сокрытыя отъ него подъ семью печатями!

И однако же бываютъ ученые люди, замѣчательныя своей тупость въ эстетическомъ отношеніи. Для генія необходимъ переходъ изъ одной души въ другую; въ противномъ случаѣ онъ гибнетъ смертью прекрасной Бургунды. Сэръ Робертъ Пиль и сэръ Джонъ Гобгоузъ были оба хорошими студентами; но ихъ парламентская поэзія чужда художественнаго элемента. Учитель Мозль, это пугало бѣдныхъ, трепещущихъ мальчиковъ, былъ прекраснымъ ученикомъ, но остался только отличнымъ гулякою. Гдѣ же тотъ великій поэтъ, который, со временъ Мильтона, улучшилъ художественное начало души своей прививками съ аѳинскаго дерева?

Въ карманѣ у меня была книжечка Теннисона, она могла пояснить этотъ вопросъ и покончивъ споръ мои съ совѣстью, которая, подъ видомъ раздраженной греческой музы, начала придираться ко мнѣ во время прогулки моей по Аѳинамъ. Старая дѣва заплативъ, что я готовь брыкаться при мысли объ авторѣ Доры и Улисса, вздумала попрекнуть мнѣ потеряннымъ временемъ и невозвратно утраченнымъ случаемъ пріобрѣсть классическое образованіе: «Ты могъ бы написать эпосъ, подобный эпосу Гомера, говорила она; или по-крайней-мѣрѣ сочинить хорошенькую поэму на премію и порадовать мамашу. Ты могъ бы перевесть греческими ямбами Джека и Джилля и пріобрѣсть большой авторитетъ въ стихахъ своей коллегіи». Я отвернулся отъ нея съ кислой гримасою. «Сударыня, отвѣчалъ я, если орелъ вьетъ гнѣздо на горѣ и направляетъ полетъ свой къ солнцу, то не должны же вы, любуясь имъ, сердиться на воробья, который чиликаетъ, сидя на слуховомъ окнѣ или на вѣткѣ акаціи. Предоставьте меня самому себѣ; взгляните, у меня и носъ-то не орлиный, — куда же гоняться намъ за вашей любимой птицею!»

Любезный другъ, вы прочли конечно не безъ удивленія эти послѣднія страницы. Вмѣсто описанія Аѳинъ, вы встрѣтили на нихъ жалобы человѣка, который былъ лѣнтяемъ въ училищѣ и не знаетъ по гречески. Прошу васъ, извините эту минутную вспышку безсильнаго эгоизма. Надобно признаться, любезный Джонесъ, когда мы, небольшія пташки, разгуливаемъ между гнѣздъ этихъ орловъ и смотримъ на удивительныя лица, нанесенныя ими, — намъ становится какъ-то неловко. Мы съ вами, какъ бы ни понукала насъ къ подражанію красота Парѳенона, не выдумаемъ такихъ колоннъ, данное ни одного изъ обломковъ ихъ, разкиданныхъ здѣсь, подъ удивительнымъ небомъ, посреди очаровательнаго пейзажа. Конечно, есть болѣе грандіозныя картины природы; но прелесть этой вы навѣрно нигдѣ не встрѣтите. Волнистыя горы Аттики отличаются необыкновенной стройностью; море свѣтлѣе, пурпуровѣе и даже самыя облака легче и розовые, нежели гдѣ-нибудь. Чистая глубина синяго неба производитъ почти непріятное впечатлѣніе, когда смотришь на нее сквозь открытую кровлю здѣшнихъ домиковъ. Взгляните на эти обломки мрамора: онъ бѣлъ и свѣжъ, какъ первый снѣгъ, не тронутый еще ни пылью, ни оттепелью. Кажется, онъ говоритъ вамъ: «Весь я былъ также прекрасенъ; самые даже нижніе слои мои были безъ трещинъ и пятнышекъ». Потому-то, любуясь этой чудной сценою, вѣроятно я составилъ очень слабую идею о древнемъ греческомъ духъ, населявшемъ ее благородными расами боговъ и героевъ. Греческія книги не помогли бы мнѣ въ этомъ случаѣ, не смотря на всѣ старанія Мозля вбить таинственный смыслъ ихъ въ мою бѣдную голову.

VI

Смирна. — Первыя впечатлѣнія. — Базаръ. — Битье палкою. — Женщины. — Караванный мостъ. — Свистунъ

Очень радъ я, что вымерли всѣ Турки, жившіе нѣкогда въ Аѳинахъ. Безъ этого обстоятельства я былъ бы лишенъ удовольствія полюбоваться на первый восточный городъ, не имѣя къ тому ни какого подготовленія. Смирна показалась мнѣ восточнѣе всего остального востока, вѣроятно по той же причинѣ, которая заставляетъ Англичанина считать Кале самымъ французскимъ изо всѣхъ городовъ Франціи. Здѣсь и ботфорты почтальона, и чулки служанки бросаются въ глаза ему, какъ вещи необыкновенныя. Церкви и укрѣпленія, съ маленькими солдатиками на верху ихъ, остаются въ памяти даже и въ то время, когда изгладятся изъ нея большіе храмы и цѣлыя арміи; первыя слова Француза, сказанныя за первымъ обѣдомъ въ Киллякѣ, не забываются черезъ двадцать лѣтъ, въ продолженіе которыхъ наслушаешься вдоволь французскаго говора. Любезный Джонесъ, помните ли вы бѣлую бесѣдку и беззубаго старичка, который напѣвалъ: Largo al factotum?

Такъ-то памятенъ и первый день, проведенный на Востокѣ; вмѣстѣ съ нимъ утратится свѣжесть впечатлѣнія; чудо обратится въ дѣло обыкновенное, и напрасно будете ожидать вы пріятнаго протрясенія нервовъ, за которымъ человѣкъ гоняется повсюду. Нѣкоторые изъ моихъ товарищей зѣвали отъ скуки, смотря на Смирну, и не обнаружили ни малѣйшаго внутренняго движенія при видѣ лодокъ, плывшихъ къ намъ отъ берега съ настоящими Турками. Передъ нами лежалъ городъ съ минаретами и кипарисами, съ куполами и замками; мы слышали пушечные выстрѣлы и видѣли, какъ кровавый флагъ султана развернулся надъ крѣпостью вмѣстѣ съ восходомъ солнца. Лѣса и горы примыкали къ самой водѣ залива; при помощи телескопа можно было подмѣтить въ нихъ нѣсколько эпизодовъ восточной жизни. Здѣсь виднѣлись котэджи съ премиленькими кровельками и тѣнистые, безмолвные кіоски, куда начальникъ евнуховъ приводитъ затворницъ гарема. Я видѣлъ, какъ рыбакъ Гассанъ возится съ сѣтью, и какъ Али-Баба ведетъ своего мула въ лѣсъ за дровами. Мистеръ Смттъ глядѣлъ на эти чудеса совершенно хладнокровно; я удивлялся его апатіи, но оказалось, что онъ бывалъ уже въ Смирнѣ. Самъ я, пріѣхавшій сюда по прошествіи нѣкотораго времени, не замѣчалъ уже ни Гассана, ни Али-Баба, и даже не хотѣлъ было выдти на берегъ, припомнивши гадкій трактиръ Смирны. Человѣкъ, желающій понять Востокъ и Францію, долженъ подплыть къ Смирнѣ и Кале въ яхтѣ, выдти часа два на беретъ, и никогда уже не возвращаться въ нихъ болѣе.

Но эти два часа необыкновенно пріятны. Никоторые изъ насъ поѣздку во внутрь страны называли глупостью. Лиссабонъ обманулъ насъ; Аѳины надули жестоко; Мальта очень хороша, но не стоитъ того безпокойства и морской болѣзни, которыя вытерпѣли мы на пути къ ней; къ этой же категоріи относили и Смирну; но при видѣ ея споры прекратились. Если вы любите странныя и живописныя сцены, если увлекались вы Арабскими ночами въ молодости, — прочтите ихъ на палубѣ восточнаго корабля, постарайтесь углубиться въ Константинополь или въ Смирну. Пройдите по базару, и Востокъ явится передъ вами безъ покрывала. Какъ часто мечтали вы о немъ! И какъ удивительно схожъ онъ съ мечтами вашей юности: можно подумать, что вы бывали здѣсь прежде; все это давнымъ-давно извѣстно вамъ!

По мнѣ, достоинство Арабскихъ ночей заключается въ томъ собственно, что поэзія ихъ не можетъ утомить васъ своей возвышенностію. Шакабакъ и маленькій цирюльникъ — вотъ ея главные герои; она не порождаетъ въ васъ непріятныхъ чувствъ ужаса; вы дружелюбно посматриваете на великаго Африта, когда идетъ онъ казнить путешественниковъ, умертвившихъ его сына; Моргіана, уничтожая шайку воровъ вскипяченнымъ масломъ, нисколько, кажется, не вредна имъ, и когда король Шаріаръ отрубаетъ головы своимъ женамъ, вамъ чудится, что эти головы очутились по прежнему на своихъ мѣстахъ, и что красавицы опять поютъ и пляшутъ съ ними гдѣ-то заднихъ комнатахъ дворца. Какъ свѣжо, весело и незлобно все это! Какъ забавно понятіе о мудрости любезныхъ жителей Востока, гдѣ на труднѣйшіе вопросы науки отвѣтятъ вамъ загадками, и гдѣ всѣ математики и магики должны имѣть непремѣнно длинную и остроконечную бороду!

Я посшелъ на базаръ. Тутъ, въ маленькихъ лавкахъ, покойно и торжественно сидѣли брадатые купцы, дружелюбно посматривая на покупателей. Табаку не курили, потому что былъ Рамазанъ; даже не ѣли: рыба и жареная баранина лежали въ огромныхъ котлахъ только для христіанъ. Дѣтей было множество; законъ не такъ строгъ къ нимъ; разнощики (безъ сомнѣнія, во имя пророка) продавали имъ винныя ягоды и проталкивались впередъ съ корзинами огурцовъ и винограда. Въ толпѣ мелькали поселяне, съ пистолетами и ятаганомъ за поясомъ, гордые, но нисколько не опасные; порою встрѣчались смуглые Арабы, выступавшіе такъ торжественно, что ихъ съ перваго взгляда можно было отличить отъ развязныхъ жителей города. Жиды и Греки покупали въ тихомолку; лавки ихъ сторожили блѣдные, пучеглазые мальчики, зазывавшіе покупателей; громко разговаривали ярко разодѣтые Негры, и женщины, съ закрытыми лицами, въ широкихъ, нескладныхъ туфляхъ, тараторили между собою и торговались съ купцами въ дверяхъ маленькихъ лавокъ. Здѣсь были веревочный, бакалейный и башмачный ряды, трубочный и оружейный базары, также лавки съ шубами, халатами и даже отдѣльное мѣсто, гдѣ, подъ навѣсомъ изъ тряпья, занимались своимъ дѣломъ портные. Сквозь парусину и рогожи, растянутыя надъ узкими линіями базара, проглядывало солнцѣ, переливая свѣтъ и тѣнь по всей массѣ разнообразныхъ предметовъ. Лавка Гассана Альгабана была ярко освѣщена, тогда какъ низенькія скамьи, тазы и чашки сосѣдней съ всю цирюльни прикрывались густой тѣнью. Башмачники вообще добрый народъ; здѣсь видѣлъ я одного изъ нихъ, который, помнится, не разъ являлся мнѣ во снѣ. Таже зеленая, старая чалма, то же доброе, сморщенное лицо, въ родѣ яблока, тѣ же маленькія сѣрые глазки, весело сверкающіе во время разговора съ кумушками, и точь-в-точь такая же улыбка подъ волосами сѣдымъ усовъ и бороды — ну, просто, сердце радуется, глядя на него. Вы отгадаете, что говоритъ онъ съ продавцомъ огурцовъ, также, какъ султанъ угадывалъ, что говорятъ птицы. Уже не набиты ли огурцы эти жемчугомъ? Да и тетъ Армянинъ въ черной чалмѣ, что стоитъ у фонтана, изспещреннаго прекрасными арабесками, вокругъ которыхъ толпятся ребятишки, черпая воду, ужъ полно не переодѣтый ли кто Гарунъ Альрашидъ?

Присутствіе верблюдовъ дополняетъ окончательно фантастическій колоритъ сцены. Съ кроткими глазами и выгнутыми шеями, чинно, безъ шума и топанья переходятъ они другъ за другомъ съ одной стороны базара на другую. О, золотые сны юности! О, сладкія мечты каникулъ! Здѣсь суждено было на полчаса осуществиться вамъ. Геній, господствующій надъ молодостью, далъ намъ средство совершить въ этотъ день доброе дѣло. Сквозь отворенныя двери увидѣли мы внутренность комнаты, украшенной текстами корана. Одни изъ нихъ были нанесены тушью, съ угла на уголъ, по листу бѣлой бумаги, другіе красной и голубой краскою, нѣкоторымъ надписямъ была дана форма кораблей, драконовъ и другихъ фантастическихъ животныхъ. На коврѣ, посреди комнаты, сложивъ руки и покачивая головой, сидѣлъ мужчина, распѣвая въ носъ фразы, выбранныя изъ священной для мусульманъ книги. Но изъ комнаты неслись громкіе голоса молодости, и проводникъ сказалъ намъ, что это училище. Мы вошли въ него.

Объявляю по совѣсти: учитель колотилъ бамбукомъ маленькаго мулата. Ноги ученика были въ колодкѣ, и наставникъ, это грубое животное, валялъ по нимъ палкою. Мы слышали визгъ мальчика и были свидѣтелями смущенія учителя. Думаю, ученикамъ велѣлъ онъ кричать какъ-можно громче, для того, чтобы заглушить визгъ ихъ маленькаго товарища. Какъ скоро шляпы наши показались надъ лѣстницею, наказаніе было прекращено, мальчикъ посаженъ на свое мѣсто, бамбукъ брошенъ въ уголъ, въ кучу другихъ тростей, и учитель встрѣтилъ насъ совершенно переконфуженный. На ученикахъ были красныя фески, а на дѣвочкахъ пестрые носовые платки. Вся эта мелюзга выпучила на насъ съ удивленіемъ большіе, черные глаза свои, и вѣроятно побои палкою были на это время забыты. Жаль мнѣ такихъ учителей; жалко и бѣднаго маленькаго магометанина. Никогда уже не читать ему съ увлеченіемъ Арабскихъ Ночей подлинникѣ.

Отсюда, послѣ этой непріятной сцены, пошли мы завтракать въ дрянной трактиръ, который, впрочемъ, отрекомендовали намъ. Здѣсь угостили насъ морской рыбою, виноградомъ, дынями, гранатами и смирнскимъ виномъ. Изъ оконъ трактира открывался прекрасный видъ на заливъ, на купцовъ, тунеядцевъ и ремесленниковъ, толпившихся на берегу. Здѣсь виднѣлись и верблюды, не обременные ношею, и груды спѣлыхъ дынь такой величины, что гибралтарскія бомбы показались намъ малы въ сравненіи съ ними. Было время сбора винныхъ ягодъ, и мы, на пути въ трактиръ, пробирались сквозь длинные ряды дѣтей и женщинъ, занятыхъ укладкою этихъ плодовъ. Ихъ обмакиваютъ сперва въ соленую воду и потомъ уже прячутъ въ кадушки, перекладывая листами. Когда смоквы и листы начнутъ сохнуть, изъ нихъ выползаютъ большіе бѣлые черви и прогуливаются по палубамъ кораблей, везущихъ эти фрукты въ Европу; гдѣ маленькія дѣти кушаютъ ихъ съ большимъ удовольствіемъ (то-есть, не червей, а смоквы-то), и гдѣ играютъ онѣ не послѣднюю роль на университетскихъ попойкахъ. Свѣжія винныя ягоды имѣютъ здѣсь такой же вкусъ, какъ и въ другихъ мѣстахъ; но смирнскія дыни необыкновенно вкусны и такъ велики, что изъ одной штуки, не прибавляя ничего къ ея природнымъ размѣрамъ, можно бы, кажется, смастерить преудобную каретку для Синдерелы.

Проводникъ нашъ, отъявленный плутъ, запросилъ два доллара за удовольствіе осмотрѣть мечеть, тогда какъ другіе Англичане прошли туда за шесть пенсовъ. Разумѣется, мы не согласились заплатить такихъ денегъ, а потому и не видали мечети. Но здѣсь были другіе, прекраснѣйшіе виды, за которые не надобно ничего платить, хотя и стоятъ они, чтобы послоняться для нихъ по городу. Женщины, разгуливающія по базару, такія шлюхи, что едва ли захочется кому снять съ лица ихъ черныя маски. Станъ ихъ такъ закутанъ, что будь онъ запрятаны въ тюфякъ, и тогда вы разглядѣли бы его не менѣе; даже ноги ихъ, обутыя въ двойныя желтыя туфли, доведены до какого-то рыбьяго однообразія. Но въ греческихъ и армянскихъ кварталахъ, между бѣдными христіанами, которые занимаются укладкою винныхъ ягодъ, вы встрѣтите такихъ красавицъ, что въ одинъ день влюбитесь нѣсколько разъ, если только сердце ваше способно къ подобнымъ продѣлкамъ. Здѣсь видѣли мы очаровательную дѣвушку, за пяльцами, въ отворенныхъ воротахъ; подлѣ нея сидѣла съ чулкомъ старуха и лежалъ козелъ, привязанный къ рѣшоткѣ маленькаго садика. Встрѣтили нимфу, которая спускалась съ лѣстницы, съ кувшиномъ на головѣ, и смотрѣла на насъ такими покойными, большими и благородными глазами, которымъ могла бы позавидовать Юнона. Полюбовались молодой, граціозной матерью, склоненною надъ плачущимъ въ колыбели малюткою. Этихъ трехъ красавицъ видѣли мы въ одной улицѣ армянскаго квартала, гдѣ двери домовъ были отворены настежь, и женщины сидѣли подъ сводами на дворѣ. Были здѣсь также дѣвушки смоквъ, красоты неописанной; длинныя, густыя, черныя косы ихъ охватывали такія головки, очерки и колоритъ которыхъ стоили того, чтобы надъ ними потрудился карандашъ Рафаэля и кисть Тиціана. Я удивлялся, какъ это не овладѣетъ ими султанъ, или не похитятъ ихъ для своего шаха персидскіе купцы, пріѣзжающіе сюда съ шелкомъ и сластями.

Мы отправились въ канъ Персовъ и купили нѣсколько шелку у смуглаго, черно-бородаго купца, въ конической овчинной шапкѣ. Не странно ли подумать, что шелкъ, привезенный въ смирнскій каравансерай, на спинѣ верблюдовъ, человѣкомъ въ овчинной шапкѣ, обработывается въ Ліонѣ? нѣкоторые изъ моихъ товарищей накупили ковровъ, которыми славится Смирна; одинъ изъ нихъ пріобрѣлъ даже цѣлый коробъ винныхъ ягодъ и купилъ три или четыре смирнскія губки для своего экипажа: такъ сильно была развита въ немъ страсть къ туземнымъ произведеніямъ.

Странно казалось мнѣ, почему это ни одинъ изъ живописцевъ не ознакомитъ васъ покороче съ Востокомъ. Рисуютъ здѣшнія процессіи, султановъ, великолѣпные пейзажи; но никто не позаймется вѣрнымъ изображеніемъ тѣхъ обыденныхъ подробностей восточной жизни, которыми кишатъ улицы Смирны. Верблюды могутъ служить безконечнымъ сюжетомъ для картинъ въ этомъ родѣ. Фырча и взвизгивая на особый ладъ, лежатъ они тысячами на верблюжьей площади и на рынкахъ, подъ отвѣсными лучами солнца; вожаки растянулись въ тѣни, поодаль. Особенно мостъ, во которому проходятъ караваны при въѣздѣ въ городъ, богатъ сценами чрезвычайно живописными. Съ одной стороны его тянется длинный рядъ чинаръ, а на противоположномъ берегу рѣки темнѣютъ высокіе кипарисы, подъ тѣнью которыхъ возвышаются надгробные памятники, украшенные чалмами. Это задній планъ пейзажа; но ближе къ городу характеръ его не такъ печаленъ. Тутъ, подъ чинарами, стоитъ маленькая кофейня, отѣненная съ боковъ парусными навѣсами, прикрытая сверху виноградными лозами и обставленная цѣлыми рядами мѣдной посуды и, кальяновъ, изъ которыхъ не курятъ днемъ во время Рамазана. Подлѣ домика надъ съ мраморнымъ фонтаномъ, а на берегу полуразрушенная бесѣдка, откуда можно на полюбоваться рѣкою. Вокругъ чинаръ разставлены столы для желающихъ выпить густаго, ароматическаго кофе или холоднаго лимонаду. Хозяинъ кофейни, въ бѣлой чалмѣ и голубой шубѣ, лежалъ подъ навѣсомъ. Черный, какъ уголь, невольникъ, въ бѣлой, отороченной краснымъ шнуркомъ кофточкѣ, подавши намъ трубки и лимонаду, сѣлъ снова на свое мѣсто, поджавъ подъ себя калачикомъ черныя ноги, и началъ напѣвать въ носъ какую-то пѣсню, пощипывая металлическія струны гитары. Хотя инструментъ этотъ былъ не болѣе суповой ложки, съ длинной, узкой ручкой, однакоже звуки его очень нравились музыканту. Сверкая глазами, покачивалъ онъ головой и выражалъ удовольствіе такими гримасами, что сердце радовалось, глядя на него. Въ невинномъ наслажденіи пѣвуна принималъ большое участіе Турокъ, обвѣшанный кинжалами и пистолетами; онъ раскачивалъ чалмою и гримасничалъ въ запуски съ чернымъ менестрелемъ. Въ это время по римскому мосту, перекинутому черезъ рѣку, мелькая между толстыхъ пней чинаръ, проходили женщины съ кувшинами на головахъ, и медленно тянулись другъ за другомъ сѣрые верблюды, предшествуемые маленькимъ, длинноухимъ лошакомъ, который всегда бываетъ здѣсь ихъ путеводителемъ. Вотъ мелочные случаи нашего путешествія. Когда пароходъ пристаетъ къ берегу, приключенія уходятъ во внутрь страны, и то, что называется романическимъ, совершенно исчезаетъ. Оно не выноситъ прозаическаго взора и прячется отъ него и отъ дневного свѣта куда-то вдаль, во мракъ ночи. Теперь уже не клянутъ и не оскорбляютъ гяуровъ. Если иностранецъ сдѣлаетъ что-нибудь особенно смѣшное, на сцену явятся маленькіе турченки и поскалятъ надъ нимъ зубы — вотъ и все тутъ. Европеецъ пересталъ уже быть предметомъ поруганія для правовѣрнаго. Теперь смуглый Гассанъ, развалясь на диванѣ, попиваетъ шампанское; у Селима французскіе часы, а Зюлейка глотаетъ пилюли Морисона: байронизмъ сталъ чистѣйшей нелѣпостью. Случается, что правовѣрные поколотятъ христіанина за намѣреніе проникнуть въ мечеть; но и этотъ почти единственный признакъ антипатіи становится такъ слабъ въ настоящее время, что вы можете войти въ дюжину мечетей, не опасаяся оскорбленія. Пароходъ сдѣлался великимъ завоевателемъ. Гдѣ капитанъ кричитъ «Stop her», тамъ останавливается цивилизація, садится въ корабельную шлюпку и заводитъ знакомство съ прибрежными дикарями. Цѣлыя арміи крестоносцевъ безполезно погибли на поляхъ Малой Азіи; выдѣлка изъ европейскаго желѣза мечей м шлемовъ повела только къ безплодной потерѣ этого металла: онъ сталъ необходимъ въ формѣ стержней и шатуновъ паровой машины. Можно бы, кажется, изобразить аллегорически, до какой степени торговля сильнѣе рыцарства. Аллегорія кончилась бы затмѣніемъ луны Магомета; погружающей рожки свои въ паровой котелъ Фультона.

Часа въ два пополудни, потянулись мы изъ гавани. Дулъ свѣжій вѣтеръ и сильно волновалъ свѣтлую воду залива. Капитанъ не желалъ давать Тагу полнаго хода, и французскій пароходъ, оставлявшій въ это же время Смирну, вздумалъ было потягаться съ вами, надѣясь перегнать непобѣдимый Тагъ. Напрасная надежда! Только лишь началъ онъ равняться съ вами, могучій Тагъ полетѣлъ стрѣлою, и сконфуженный Французъ остался далеко назади. На палубѣ нашего парохода находился французскій джентльменъ. Мы чрезвычайно смѣялись надъ его отсталымъ соотечественникомъ; но эти насмѣшки не произвели на него ни малѣйшаго впечатлѣнія. Въ Смирнѣ получилъ онъ извѣстіе о побѣдѣ маршала Бюжо при Исли, и подъ вліяніемъ этой капитальной новости, смотрѣлъ очень снисходительно на маленькое торжество наше на морѣ.

Ночью миновали мы островъ Мителенъ и на другой день увидали берегъ Трои и могилу Ахилеса. Здѣсь, на безплодномъ, низкомъ берегу возвышаются некрасивыя на взглядъ укрѣпленія: картина эта не живописнѣе той, которую можно видѣть въ устьѣ Темзы. Потомъ прошли Тенедосъ, крѣпости и городъ Дарданельскаго пролива. Вода была грязна, воздухъ не слишкомъ тепелъ, и насъ радовала мысль, что завтра будемъ мы въ Константинополѣ. Въ продолженіе всей дороги отъ Смирны, музыка не прекращалась у насъ на палубѣ. Съ нами ѣхалъ нѣмецкій прикащикъ; мы не обращали на него вниманія; но вотъ, въ полдень, взялъ онъ гитару и, аккомпанируя на ней, сталъ насвистывать вальсы съ такимъ неподражаемымъ искусствомъ, что дамы вышли изъ каютъ, а мужчины оставили чтеніе. За вальсами послѣдовала такая очаровательная полька, что два молодые человѣка изъ Оксфорда принялись кружиться на палубѣ и исполнили этотъ народный танецъ съ замѣчательной легкостью. Видя, что они выбились изъ силъ, и никто не танцуетъ, геніальный свистунъ снялъ пальто, взялъ пару кастаньетъ и, не переставая насвистывать, принялся отплясывать мазурку съ необыкновенной ловкостью. Мы были веселы и счастливы какъ нельзя болѣе. Свистъ этого человѣка познакомилъ между собою даже тѣхъ путешественниковъ, которые до-сихъ-поръ не сказали другъ другу ни одного слова; на кораблѣ воцарилась веселость, и всѣ мы рѣшились единодушно кутнуть за ужиномъ. Ночью, скользя по волнамъ Мраморнаго моря, смастерили мы пуншъ, произнесли нѣсколько спичей, и тутъ въ первый разъ, по прошествіи пятнадцати лѣтъ, услыхалъ я «Old English gentleman» и «Bright chanticleer proclaims the morn», пропѣтые такимъ энергическимъ хоромъ, что, казалось, сейчасъ явятся блюстители порядка и разгонятъ насъ по домамъ.

VIII

Константинополь. — Каики. — Турецкая баня — Сутанъ. — Турецкія дѣти. — Скромность. — Сераль. — Пышки для султаншъ. — Блистательная Порта

Съ восходомъ солнца вышли мы изъ каютъ взглянуть на знаменитую панораму Константинополя; но, вмѣсто города и солнца, увидали бѣлый туманъ, который началъ рѣдѣть только въ то время, когда пароходъ подошелъ къ Золотому Рогу. Здѣсь раздѣлился этотъ туманъ на длинныя пряди; медленно, другъ за другомъ, подымались онѣ, какъ дымка, закрывающая волшебную сцену театра. Желая дать вамъ приблизительное понятіе о чудной красотѣ открывшейся передъ нами картины, я могу указать только на блестящія декораціи Дрюри-Лэнскаго театра, которыя, во время дѣтства, казались намъ также великолѣпны, какъ самыя роскошныя сцены природы кажутся теперь, въ періодъ зрѣлаго возраста. Видъ Константинополя похожъ на лучшія изъ декорацій Стэнфильда, видѣнныя нами въ молодости, когда и танцовщицы; и музыка, и вся обстановка сцены наполняли сердца наши той невинной полнотою чувственнаго удовольствія, которая дается въ удѣлъ только свѣтлымъ днямъ юности.

Этимъ доказывается, что наслажденія дѣтской фантазіи полнѣе и сладостнѣе всѣхъ наслажденій въ міръ, и что панорама Стэнфильда удачно стремилась къ осуществленію грезъ этой фантазіи, потому-то я и привелъ ее для сравненія. Повторяю: видъ Константинополя похожъ на nec plus ultra діорамы Стэнфильда со всей ея обстановкою: съ блестящими гуріями, воинами, музыкою и процессіями, которые радуютъ глаза и душу красотой и гармоніею. Если не восхищались вы ею въ театрѣ, тогда сравненіе мое не достигаетъ своей цѣли; оно не дастъ вамъ ни малѣйшаго понятія о томъ эффектѣ, который производитъ Константинополь на душу зрителя. Но кого не увлекалъ театръ, того нельзя увлечь словами, и всѣ типографическія попытки взволновать воображеніе такого человѣка были бы напрасны. Соединимъ, какимъ бы то ни было образомъ, мечеть, минаретъ, золото, кипарисъ, воду, лазурь, каики, Галату, Тофану, Рамазанъ, Бакалумъ и т. д.,- по этимъ даннымъ воображеніе никогда не нарисуетъ города. Или, предположите, что я говорю, напримѣръ: высота мечети св. Софіи, отъ центральнаго камня помоста до средняго гвоздя луны на куполѣ, равняется четыреста семидесяти тремъ футамъ; куполъ имѣетъ сто-двадцать-три фута въ діаметрѣ; оконъ въ мечети девяносто-семь и т. д. Все это правда; и однако же, кто по этимъ словамъ и цифрамъ составитъ идею о мечети? Я не могу сообщитъ вѣрныхъ извѣстій о древности и размѣрахъ всѣхъ зданій, построенныхъ на берегу, о всѣхъ шкиперахъ, которые снуютъ вдоль него, Можетъ ли воображеніе ваше, вооруженное аршиномъ, построить городъ? Но довольно воевать съ уподобленіями и описаніями. Видъ Константинополя очаровательнѣе, милѣй и великолѣпнѣе всего, что я видѣлъ въ этомъ родѣ. Онъ заключаетъ въ себѣ удивительное соединеніе города и садовъ, кораблей и куполовъ, горъ и воды, съ самымъ здоровымъ для дыханія воздухомъ и самымъ яснымъ небомъ, раскинутымъ поверхъ этой роскошной сцены.

Правда, что при входѣ въ городъ настаетъ минута горестнаго разочарованія: домы не такъ великолѣпны вблизи, разсматриваемые порознь, какъ хороши они en masse, съ воды залива. Но зачѣмъ обманывать себя несбыточными ожиданіями? Видя живописную группу крестьянъ на ярмаркѣ, должны ли предполагать вы, что всѣ они красавцы, что кафтаны ихъ неотрепаны, а платья крестьянокъ сшиты изъ шелка и бархата? Дикое безобразіе внутренности Константинополя или Перы имѣетъ свою собственную прелесть, несравненно болѣе интересную, нежели симетрическіе ряды красныхъ кирпичей и дикихъ камней. Кирпичемъ и камнемъ никогда нельзя составить тѣхъ фантастическихъ орнаментовъ, перилъ, балконовъ, крышъ и галлерей, которые поражаютъ васъ внутри и снаружи негодныхъ домовъ этого города, Когда шли мы изъ Галаты въ Перу, по крутой дорогѣ, по которой человѣкъ, вновь прибывшій сюда, подымается съ трудомъ, тогда какъ носильщикъ, съ большой тяжестью на спинѣ, идетъ, не уклоняясь отъ прямой линіи ни на волосъ, — мнѣ показалось, что деревянные домы ни чуть не хуже того большаго зданія, которое мы оставили за собою.

Не знаю, какимъ образомъ таможня его величества можетъ производить выгодныя спекуляціи. Когда я сошелъ съ парохода, за моимъ катеромъ пустился въ погоню Турокъ и попросилъ бакшиша. Ему дали около двухъ пенсовъ. Это былъ таможенный чиновникъ; но я сомнѣваюсь, чтобы пошлина, которую взимаетъ онъ, поступала въ число государственныхъ доходовъ.

Можно предполагать, что сцены здѣшней набережной сходны съ прибрежными сценами Лондона старыхъ временъ, когда еще дымъ каменнаго угля не покрылъ сажею столицы Англіи и когда атмосфера ея, какъ увѣряютъ древніе писатели, не была такой туманною. Любо смотрѣть на вереницы каиковъ, стоящихъ вдоль берега или разъѣзжающихъ по синему заливу. На эстампѣ Голляра, изображающемъ Темзу, нарисованы такіе же хорошенькіе катеры, которые уничтожены теперь мостами и пароходами. Константинопольскіе каики доведены до высшей степени совершенства. Тридцать тысячь ихъ разъѣзжаетъ между городомъ и предмѣстьями, и всѣ они раскрашены и обиты нарядными коврами. Изъ людей, управляющихъ ими, я не видалъ почти ни одного человѣка, который не былъ бы достойнымъ представителемъ своей расы: всѣ, какъ на подборъ, молодецъ къ молодцу, здоровые, смуглые, съ открытой грудью и прекраснымъ лицомъ. Они носятъ самыхъ яркихъ цвѣтовъ тонкія миткалевыя рубахи, которыя даютъ полную свободу ихъ тѣлодвиженіямъ. На багровомъ фонѣ моря, каждый отдѣльно взятый каикъ — просто, картинка! Изъ глубины его выставляются только однѣ головы правовѣрныхъ пассажировъ, въ красной фескѣ съ голубой кистью. Лица этихъ людей полны кроткой важности, которая такъ свойственна человѣку, сосущему трубку.

Босфоръ оживленъ множествомъ разнообразныхъ судовъ. Тутъ стоятъ на якорѣ русскіе военные корабли; развозятся по деревнямъ сотни пассажировъ въ большихъ перевозныхъ баркахъ; желтѣютъ лодки, нагруженныя кучами большихъ, золотистыхъ дынь; скользитъ яликъ нашъ, и при громѣ пушекъ бытро несется, сдѣланный на подобіе дракона, каикъ султана съ тридцатью гребцами. Повсюду темнѣютъ чернобокіе корабли и пароходы съ русскимъ, англійскимъ, австрійскимъ, американскимъ и греческимъ флагами, а вдоль набережной тянутся туземныя суда съ острововъ и отъ береговъ Чернаго моря, съ высокими, украшенными рѣзьбою кормами, точь-въ-точь, какъ на картинахъ семнадцатаго вѣка. Рощи и башни, куполы и набережныя, высокіе минареты и стройныя мечети возвышаются вокругъ васъ въ безконечномъ разнообразіи и придаютъ морской сценѣ такую прелесть, что, кажется, никогда бы не соскучился глядѣть на нее. Многаго не видалъ я внутри и вокругъ Константинополя, не имѣя силъ оторваться отъ этой удивительной панорамы. Но къ чему были мнѣ другіе виды? Развѣ не тотъ изъ нихъ лучше всѣхъ, который доставляетъ вамъ болѣе наслажденія?

Мы остановились въ Перѣ, въ гостинницѣ Миссери, хозяинъ которой прославился превосходнымъ сочиненіемъ «Эотенъ». За эту книгу чуть не передрались между собою всѣ пассажиры нашего парохода; она очаровала всѣхъ, начиная съ нашего великаго государственнаго мужа, нашего юриста, молодаго Оксоніана, который вздыхалъ надъ нѣкоторыми въ ней мѣстами, боясь, не слишкомъ ли злы они, до меня, покорнѣйшаго слуги вашего, который, прочитавъ съ наслажденіемъ эту книгу, бросилъ ее, восклицая: «Aut diabolus aut.» Она, и это удивительнѣе всего, возбудила сочувствіе и удивленіе даже въ груди безстрастнаго, каменнаго Атенеума. Миссери, правовѣрный и воинственный Татаринъ, превратился въ самаго мирнаго и свѣтскаго землевладѣльца, несравненно болѣе свѣтскаго по манерамъ и наружности, нежели многіе изъ васъ, сидѣвшихъ за его столомъ и курившихъ кальяны на крышѣ его дома, откуда любовались мы на гору, на домъ русскаго пославника и на сады сераля, отражавшіеся въ морѣ. Мы предстали передъ Миссери, съ Eothen въ рукахъ, и всмотрѣвшись попристальнѣе въ лицо его, нашли, что это былъ «aut diabolus aut amicus.» Но имя его — секретъ. Никогда не произнесу я его, хотя мнѣ и смерть какъ хочется назвать этого человѣка его собственнымъ именемъ.

Послѣднее хорошее описаніе турецкихъ бань сдѣлала, какъ полагаю я, леди Мери Вортлей Монтагъ, по-крайней-мѣрѣ лѣтъ сто тридцать назадъ тому. Она такъ роскошно изобразила ихъ, что мнѣ, смиренному писателю, можно развѣ набросать тотъ же эскизъ, но только въ другомъ родъ. Безспорно, турецкая баня совершенная новизна для чувствъ Англичанина и можетъ быть отнесена къ самымъ страннымъ и неожиданнымъ приключеніямъ его жизни. Я приказалъ своему valet de place или драгоману (чудесная вещь имѣть въ услуженіи драгомана!) вести себя въ лучшую изъ сосѣднихъ бань. Онъ подвелъ меня къ дому въ Тофанѣ, и мы вступили въ большую, холодную комнату, освѣщенную сверху: это былъ передбанникъ.

Посреди его находился большой фонтанъ, окруженный раскрашенной галереею. Съ одной стороны ея на другую было протянуто нѣсколько веревокъ, на которыхъ висѣлъ большой запасъ полотенецъ и синихъ простынь для употребленія посѣтителей. По стѣнамъ комнаты и галереи были надѣланы небольшія отдѣленія, снабженныя опрятными постелями и подушками, на которыхъ лежало около дюжины правовѣрныхъ; одни изъ нихъ курили, другіе спали, или находились только въ полузабытьи. Меня уложили на одну изъ этихъ постелей, въ уединенный уголокъ, по причинѣ моей незнатности, а рядомъ со мною помѣстился плясунъ-дервишъ, который, не медля ни минуты, началъ готовиться къ путешествію въ баню.

Когда снялъ онъ желтую, въ родѣ сахарной головы, шапку, халатъ, шаль и другія принадлежности, его завернули въ двѣ синія простыни; одно бѣлое полотенце накинули на плеча, а другимъ, какъ чалмою, искусно обвязали голову; принадлежности, которыя онъ скинулъ съ себя, были завернуты въ полотно и положены въ сторонку. Со мною поступили также, какъ съ плясуномъ-дервишемъ.

Послѣ этого почтенный джентльменъ надѣлъ пару деревянныхъ башмаковъ, которые приподняли его дюймовъ на шесть отъ полу, и побрелъ по скользкому мрамору къ маленькой двери. Я послѣдовалъ за нимъ. Но мнѣ не было дано въ удѣлъ ловкости плясуна-дервиша; я пресмѣшно раскачивался на высокихъ башмакахъ и непремѣнно разбилъ бы носъ, если бы драгоманъ и баньщикъ не свели меня съ лѣстницы. Завернувшись въ три широкія простыни, съ бѣлой чалмою на головъ, я съ отчаяніемъ думалъ о Полль-Моллъ. Дверь захлопнулась за мною: я очутился въ темнотѣ, не знаю ни слова по-турецки, — Боже мой! что же будетъ со мною?

Темная комната была склизкимъ, отпотѣвшимъ гротомъ; слабый свѣтъ упадалъ въ нее изъ круглаго отверстія потолка, сведеннаго куполомъ. Хлопанье дверей, неистовый смѣхъ и пѣсни гудѣли подъ сводами. Я не могъ идти въ эту адскую баню, я клялся, что не пойду въ нее; мнѣ обѣщали отдѣльную комнату, и драгоманъ удалился. Не могу описать той агоніи, которую почувствовалъ я, когда этотъ христіанинъ покинулъ меня.

При входѣ въ Сударіумъ, или самую баню, вамъ кажется, что вы задыхаетесь отъ жару; но это продолжается не болѣе полуминуты. Я почувствовалъ тоже самое, садясь на мраморъ. Пришелъ парильщикъ, снялъ съ головы моей чалму и съ плечь полотенце: я увидалъ, что сижу подъ сводомъ маленькой мраморной комнаты, противъ фонтана холодной и горячей воды. Атмосферу наполнялъ паръ; боязнь задохнуться исчезла, и я, находясь въ этомъ пріятномъ кипяткѣ, чувствовалъ какое-то особенное удовольствіе, которое, безъ сомнѣнія, чувствуетъ картофель, когда варятъ его. Васъ оставляютъ въ такомъ положеніи около десяти минутъ. Оно хотя и горяченько, однако очень не дурно и располагаетъ къ мечтательности.

Но представьте мой ужасъ, когда, поднявши глаза и выходя изъ этой дремоты, я увидѣлъ передъ собою смуглаго, полуодѣтаго великана. Деревянные башмаки и паръ увеличивали ростъ его; злобно, какъ лѣшій, улыбался онъ, размахивая въ воздухѣ рукою, на которой была надѣта рукавица изъ конскаго волоса. Громко звучали подъ сводомъ непонятныя для меня слова этого чудовища; большіе, выпуклые глаза его сверкали, какъ уголья, уши стояли торчкомъ, и на бритой головѣ подымался щетинистый чубъ, который придавалъ всей наружности его какую-то дьявольскую ярость.

Чувствую, что описаніе мое становится слишкомъ страстно. Дамы, читая его, упадутъ въ обморокъ, или скажутъ: «Какой оригинальный, какой необыкновенный способъ выраженія! Джэнъ, душа моя, тебѣ нельзя читать этой отвратительной книги.» A потому и постараюсь говорить покороче. Этотъ человѣкъ начинаетъ со всего плеча тузить своего паціента пучкомъ конскихъ волосъ. По окончаніи побоища, когда лежите вы въ полномъ изнеможеніи подъ брызгами фонтана теплой воды я думаете, что все уже кончено, парильщикъ снова является передъ вами съ мѣднымъ тазомъ, наполненнымъ пѣною. Въ пѣнѣ лежитъ что-то похожее на льняной парикъ миссъ Макъ Уиртеръ, которымъ такъ гордилась эта старушка, и надъ которымъ всѣ мы отъ души смѣялись. Только лишь намѣреваетесь вы поразсмотрѣть эту вещицу, она внезапно бросается вамъ въ лицо — и вотъ вы покрываетесь мыльной пѣною. Вамъ нелѣзя смотрѣть, нельзя ничего слышать, вы съ трудовъ переводите дыханіе, потому что на глазахъ и въ ушахъ мыло, а по горлу движется парикъ миссъ Макъ Уиртеръ, обливая грудь вамъ мыльною водою. Въ былое время злые мальчишки, насмѣхаясь надъ вами, кричали: «Каково васъ взмылили?» Нѣтъ, не побывавъ въ турецкой банѣ, не знаютъ они, что значитъ: взмылить.

Когда окончится эта операція, васъ бережно отводятъ обратно въ холодную комнату, завертываютъ снова въ простыни и укладываютъ на постель. Вы чувствуете невыразимое удовольствіе! Тутъ приносятъ вамъ наргиле — такой табакъ можно курить только въ раю Магомета! Сладкое, сонливое изнеможеніе овладѣваетъ вами. Въ Европѣ не имѣютъ понятія объ этой усладительной, получасовой лѣни, проведенной съ трубкою во рту. Тамъ придумали для нея самую позорную брань, называютъ, напримѣръ, матерью всѣхъ пороковъ и т. д.; но въ самомъ-то дѣлѣ, не умѣютъ образовать ее по здѣшнему и заставить приносить тѣ же плоды, какія приноситъ она въ Турціи.

Послѣ этого мытья, долго находился я подъ вліяніемъ необыкновенно-пріятнаго и до-сихъ-поръ совершенно неизвѣстнаго мнѣ чувства изнеможенія. Въ Смирнѣ дѣло это производится по другой методѣ, которая несравненно хуже. Въ Каирѣ, послѣ мыла, погружаютъ васъ въ какой-то каменный гробъ, наполненный горячей водою. Не дурно и это; но тамъ не понравились мнѣ другія продѣлки. Отвратительный, хотя и очень ловкій слѣпецъ старался переломить мнѣ спину и вывихнуть плечи; въ то же время другой баньщикъ принялся щекотать подошвы; но я брыкнулъ его такъ энергически, что онъ повалился на лавочку. Простой, чистой лѣни я отдаю рѣшительное преимущество; жаль, что не придется мнѣ насладиться ею въ Европѣ.

Викторъ Гюго, во время своего знаменитаго путешествія по Рейну, посѣтилъ Кёльнъ, и отдаетъ ученый отчетъ о томъ, чего онъ не видалъ въ Кёлыги. У меня есть замѣчательный каталогъ предметовъ изъ константинопольской жизни. Я не видалъ пляски дервишей — былъ Рамазанъ; не слыхалъ вытья ихъ въ Скутари — былъ Рамазанъ; не былъ ни въ Софійской мечети, ни въ женскихъ комнатахъ сераля, не прогуливался по долинѣ Пресныхъ Водъ, и все по милости Рамазана, въ продолженіе котораго дервиши пляшутъ и воютъ очень рѣдко, потому что ноги и легкія ихъ истомлены постомъ, дворцы и мечети закрыты для посѣтителей, и никто не выходитъ на долину Пресныхъ Водъ. Народъ спитъ весь день, и только по ночамъ шумитъ и объѣдается. Минареты въ это время иллюминуются; даже самая бѣдная изъ мечетей Іерусалима и Яфы освѣщается плошками. На эфектную иллюминацію константинопольскихъ мечетей хорошо смотрѣть съ моря. Ничего не скажу я также о другихъ, постоянныхъ иллюминаціяхъ города, описанныхъ цѣлой фалангою путешественниковъ: я разумѣю пожары. Въ продолженіе недѣли, которую провели мы здѣсь, въ Перѣ было три пожара, но не довольно продолжительныхъ для того, чтобы вызвать султана на площадь. Мистеръ Гобгозъ говоритъ въ своемъ гидѣ, что если пожаръ продолжается часъ, султанъ обязанъ явиться на него своей собственной особою, и что Турки, желающіе подать ему просьбы, нерѣдко нарочно поджигаютъ домы, съ намѣреніемъ вызвать его на открытый воздухъ. Признаюсь, не красна была бы жизнь султана, если бы этотъ обычай вошелъ въ общее употребленіе. Вообразите повелителя правовѣрныхъ посреди красавицъ, съ носовымъ платкомъ въ рукѣ; онъ готовится бросить его избранной гуріи — а тутъ пожаръ: надобно изъ теплаго гарема, въ полночь, идти на улицу и, вмѣсто звонкой пѣсни и сладкаго шопота, слушать отвратительный крикъ: «Янгъ энъ Варъ!»

Мы видѣли султана посреди народа и челобитчиковъ, когда шелъ онъ въ тофанскую мечеть, которая хотя и не очень велика, однакоже принадлежитъ къ лучшимъ зданіямъ города. Улицы были запружены народомъ и уставлены солдатами, въ полуевропейскихъ мундирахъ. Грубые полицейскіе чиновники, въ портупеяхъ и темныхъ сюртукахъ, водворяя порядокъ, гнали правовѣрныхъ отъ перилъ эспланады, по которой долженъ былъ проходить султанъ, не трогая впрочемъ васъ, европейцевъ, что признаю я самымъ несправедливымъ пристрастіемъ. Передъ появленіемъ султана показалось множество офицеровъ, за полковниками и пашами бѣжала пѣшая прислуга. Наиболѣе дѣятельными, наглыми и отвратительными изъ этихъ прислужниковъ были, безспорно, черные евнухи. Злобно врывались они въ толпу, которая почтительно разступалась передъ ними.

Простолюдинокъ набралось сюда многое множество; якмакъ, или кисейный подборникъ, который надѣваютъ онѣ, придаетъ удивительное однообразіе ихъ лицамъ; видны только носы и глаза, по большой части, хорошо устроенные. Милыя Негритянки носятъ также бѣлыя покрывала; но онъ не слишкомъ заботятся о томъ, чтобы скрыть добрыя черныя свои лица; вуали оставляютъ онъ на произволъ вѣтра и свободно смѣются. Вездѣ, гдѣ только случалось намъ видѣть Негровъ, они кажутся счастливыми. У нихъ сильно развита привязанность къ дѣтямъ. Малютки, въ желтыхъ канифасныхъ кофточкахъ, весело болтаютъ, сидя на плечахъ у нихъ. Мужья любятъ своихъ черныхъ женъ. Я видѣлъ, какъ одна изъ нихъ, держа ребенка на рукахъ, черпала воду для утоленія жажды маленькаго оборваннаго нищаго, — кроткая и трогательная картина милосердія въ образѣ черной женщины.

Было сдѣлано около ста выстрѣловъ съ эспланады, выходившей на Босфоръ, для предупрежденія правовѣрныхъ, что повелитель ихъ выступилъ изъ лѣтняго дворца, и садится въ яликъ. Наконецъ показался и яликъ; музыканты заиграли любимый маршъ султана; къ берегу подвели верховую лошадь, покрытую чапракомъ; евнухи, толстые паши, полковники и гражданскіе чины окружили султана, возсѣвшаго на коня. Мнѣ пришлось стоять отъ него очень близко. У него черная борода и прекрасное, лицо; блестящіе глаза его обведены темными кругами, блѣдныя щеки впали. Но красивое блѣдное лицо очень умно и привлекательно.

Когда султанъ шелъ въ мечеть, къ нему, черезъ головы жандармовъ, полетѣли просьбы со ступенекъ эспланады, на которыя взгромоздилась толпа. Раздался общій крикъ, требующій правосудія, и сквозь толпу, размахивая исхудалыми руками и завывая жалобнымъ голосомъ, ринулась впередъ старуха, въ рубищѣ, съ открытой, изсохшею грудью. Никогда не видалъ я болѣе трагическаго отчаянія и никогда не слыхалъ звуковъ, жалобнѣе ея голоса.

Лѣтній дворецъ построенъ изъ дерева и мрамора; ворота и рѣшетка его обременены странными орнаментами; надъ портиками блестятъ золоченые кружки, изображающіе солнце; длинный рядъ оконъ, темнѣющихъ надъ водою, прикрытъ желѣзными рѣшетками. Это, сказали намъ, гаремъ султана; и дѣйствительно, плывя мимо оконъ дворца, мы слышали шопотъ и смѣхъ внутри комнатъ. Любопытство овладѣло нами. Крѣпко хотѣлось мнѣ взглянуть хоть въ щелочку на этихъ удивительныхъ красавицъ, которыя поютъ подъ звуки тимпана, плещутся въ фонтанахъ, пляшутъ въ мраморныхъ залахъ или дремлютъ, развалясь на золотыхъ подушкахъ, тогда какъ нарядно одѣтые Негры подаютъ имъ трубки и кофе. Но это любопытство было уничтожено воспоминаніемъ о страшномъ разсказъ путешественниковъ, увѣряющихъ, что въ одной изъ самыхъ изящныхъ залъ дворца есть подъемная дверь, заглянувши подъ которую, вы можете видѣть воду Босфора, куда погружаются иногда въ холстинныхъ мѣшкахъ несчастныя красавицы. Когда опустится на минуту приподнятая дверь, танцы, пѣсни, куреніе и хохотъ снова начинаются попрежнему. Говорятъ, что вынуть изъ воды такой мѣшокъ считается уголовнымъ преступленіемъ. Въ тотъ день, когда мы плыли мимо дворца, я не видалъ ни одного мѣшка, по-крайней-мѣрѣ на поверхности воды.

Мнѣ очень нравится общее стремленіе нашихъ путешественниковъ выставить на показъ хорошую сторону турецкой жизни и разрисовать яркими красками нѣкоторыя изъ обычаевъ мусульманъ. Знаменитый авторъ «Пальмовыхъ Листьевъ» (Palm-Leaves), имя котораго славится подъ финиковыми деревьями Нила и произносится съ уваженіемъ въ шатрахъ Бедуиновъ, трогательно описалъ родительскую любовь Ибрагима-паши, который отрубилъ голову черному невольнику за то, что тотъ уронилъ и изувѣчилъ одного изъ сыновей своего повелителя. Этотъ же писатель сочинилъ краснорѣчивый панегирикъ гарему (The Harem), прославляя прекрасныя обязанности его обитательницъ. Я видѣлъ въ фамильномъ мавзолеѣ султана Махмуда прекрасный предметъ для стихотворенія въ новомъ оріентальномъ вкусъ.

Царственныя усыпальницы служатъ мѣстомъ для молитвы благочестивыхъ мусульманъ. Тамъ горятъ лампады и лежатъ списки корана. Проходя по кладбищу, вы непремѣнно увидите Турокъ, которые, сидя на скамьяхъ, воспѣваютъ строфы изъ священной книги, или совершаютъ омовеніе въ водоемахъ, готовясь приступить къ молитвѣ. Кажется, христіанъ не пускаютъ во внутрь этихъ мавзолеевъ: имъ позволено только глядѣть сквозь рѣшетку оконъ на гробницы усопшихъ монарховъ, дѣтей и родственниковъ ихъ. Узкіе саркофаги обставлены съ обѣихъ сторонъ большими свѣчами и прикрыты богатыми покровами. Въ головахъ возвышаются надгробные камни съ золотыми надписями; при женскихъ гробницахъ, дополненія эти просты и мало отличаются своей формою отъ памятниковъ нашихъ кладбищъ; но тѣ изъ нихъ, которыя поставлены надъ прахомъ мужчинъ, украшены чалмами и фесками. На камнѣ Махмуда блеститъ кисть, дополняющая головной уборъ новой формы султановъ.

Въ этомъ грустномъ, но блестящемъ музеумѣ замѣтилъ я двѣ маленькія гробницы съ красными фесками, прикрытыя также царскими покровами. Не помню, были ли тутъ свѣчи; но потухшее пламя краткой жизни не имѣло надобности въ нѣсколькихъ пудахъ воска для своего олицетворенія. Подъ этими саркофагами покоятся внуки Махмуда, племянники нынѣ царствующаго султана, дѣти родной сестры его, жены Галиль-паши. Теперь лежитъ и она подлѣ двухъ маленькихъ фесокъ.

Любовь къ дѣтямъ развита здѣсь въ высшей степени. На улицахъ Константинополя вамъ то и дѣло попадаются Турки съ своими маленькими, но пресерьозными сынишками, въ красныхъ шапочкахъ и широкихъ шараварахъ; въ игрушечныхъ лавкахъ такая суматоха, какой не найдешь въ любомъ европейскомъ городѣ. Въ Атмеиданѣ, хотя и стоитъ тамъ бронзовая колонна змѣй, перенесенная, по словамъ Моррея, изъ Дельфъ, я занимался больѣе толпами играющихъ дѣтей, нежели этой древностью, которую проводникъ мой, наперекоръ Моррею, признавалъ змѣемъ, воздвигнутымъ въ пустынѣ, по выходѣ Израильтянъ изъ Египта. Тамъ любовался я на маленькихъ Турчатъ, катавшихся въ пестрыхъ арбахъ, или раскрашенныхъ кареткахъ, которыя нанимаются въ Константинополь для дѣтскихъ прогулокъ. Мнѣ и теперь представляется одна изъ нихъ: зеленый, овальный кузовокъ, изъ окна котораго, окруженнаго грубо-нарисованными цвѣтами, выглядываютъ двѣ смѣющіяся головки, эмблемы полнаго счастія. Старый, сѣдобородый Турка везетъ эту каретку, а за нею выступаютъ вдвоемъ: женщина, въ якмакѣ и желтыхъ туфляхъ, и Негритянка, съ своей обычной улыбкою. Это нянька дѣтей, и на нее-то весело посматриваютъ изъ окна двѣ маленькія головки. Босоногій, толстый мальчишка завистливо глядитъ на эту арбу: онъ слишкомъ бѣденъ, а хотѣлось бы и ему покататься въ ней съ своимъ тупорылымъ щенкомъ, котораго держитъ онъ на рукахъ, какъ наши дѣвочки игрушку.

Окрестности Атмеидана чрезвычайно живописны. На дворѣ и вокругъ ограды мечети стоятъ палатки, въ которыхъ Персіяне торгуютъ табакомъ и сластями; превосходный сикоморъ ростетъ посреди отѣняемаго имъ фонтана, стаи голубей сидятъ по угламъ ограды, и здѣсь же, у воротъ, продается ячмень, которымъ добрый народъ кормитъ ихъ. Съ Атмеидана открывается прекрасный видъ на Софію, тутъ же стоитъ мечеть султана Ахмета, съ прекрасными дворами, деревьями и шестью бѣлыми минаретами. Это превосходное зданіе особенно поражало меня своимъ величіемъ. Христіане смѣло могутъ смотрѣть во внутрь его сквозь рѣшетку оконъ, не опасаясь оскорбленій. Заглянувши туда, я увидѣлъ нѣсколько женщинъ, сидѣвшихъ на цыновкахъ; посреди ихъ расхаживалъ мулла и говорилъ съ большимъ жаромъ. Драгоманъ объяснилъ мнѣ нѣсколько словъ его проповѣди: онъ осуждалъ своихъ слушательницъ въ дурной склонности говорить безъ умолку и слоняться по публичнымъ мѣстамъ. Вѣроятно, мы получили бы отъ него болѣе капитальныхъ свѣдѣній о слабостяхъ женскаго пола; но высокій Турка, ударивъ драгомана по плечу, принудилъ его удалиться отъ окна мечети.

Хотя Турчанки закрываютъ лица вуалями и кутаются съ головы до ногъ такъ безобразно, какъ только можно себѣ представить; однако же и эти средства скрыть себя отъ взоровъ любопытнаго мужчины кажутся имъ все еще не вполнѣ удовлетворительными. Однажды, вслѣдъ за мною, вошла въ лавку покупать туфли толстая, очень пожилая женщина, съ брильянтовыми перстнями на пальцахъ, выкрашенныхъ шафраномъ. Съ нею былъ сынъ Ага, мальчикъ лѣтъ шести, претолстый и преважный, въ казакинѣ, обшитомъ бахромою, и съ большой кистью на фескѣ. Молодой Ага пришелъ за парою башмаковъ; кривлянья его, когда онъ примѣривалъ ихъ, были такъ милы, что мнѣ хотѣлось срисовать этого мальчугана и его толстую мамашу, которая присѣла на скамейку. Этой женщинѣ пришло въ голову, что я любуюсь на нее; хотя и надобно было предполагать, что она по фигурѣ и комплекціи похожа на груду пломпудинга. Въ слѣдствіе такаго заблужденія, она поручила башмачнику вытуритъ меня изъ лавки, ссылаясь на то, что женщины ея званія не могутъ обуваться въ присутствіи иностранцевъ. И такъ, я принужденъ былъ удалиться, хотя и очень хотѣлось остаться мнѣ въ лавкѣ, потому что маленькій лордъ вскобенился въ это время такъ забавно, что казался мнѣ даже интереснѣе извѣстнаго карлика генерала Томъ-Томба. Говорятъ, когда затворницы сераля приходятъ на базаръ, въ сопровожденіи черныхъ евнуховъ, — иностранцы прогоняются съ него немедленно. Мнѣ случилось встрѣтить ихъ штукъ восемь, съ евнухомъ; онѣ были одѣты и закутаны также безобразно, какъ другія женщины, и, кажется, не принадлежали къ числу красавицъ перваго разбора. Этимъ жалкимъ созданіямъ позволяется выходить изъ гарема разъ шесть въ годъ, для покупки табаку и разныхъ бездѣлокъ; все остальное время они посвящаютъ исключительно на исполненіе своихъ прекрасныхъ обязанностей въ станахъ таинственнаго гарема.

Хотя иностранцамъ и запрещено заглянуть во внутренность клѣтки, въ которой заключены эти райскія птички; однако же нѣкоторыя комнаты сераля открыты для любопытныхъ посѣтителей: стоитъ только не пожалѣть бакшиша. Однажды, поутру, я поѣхалъ смотрѣть сераль и загородный домъ покойнаго султана. Это большой павильонъ, который могъ бы теперь быть танцовальной залою для привидѣній. Есть другая лѣтняя дача, куда, по словамъ гида, пріѣзжаетъ султанъ для пріятнаго превровожденія времени съ женщинами и нѣмыми. Къ сералю шелъ пѣхотный полкъ съ музыкою; мы послѣдовали за нимъ и присутствовали на ученьи солдатъ, посреди прекрасной зеленой долины, противъ сераля, гдѣ возвышается одинокая колонна, воздвигнутая въ память какаго-то важнаго событія однимъ изъ византійскихъ императоровъ.

Тутъ было три баталіона турецкой пѣхоты. Всѣ построенія и ружейные пріемы исполняли они весьма удовлетворительно. Стрѣляли всѣ вмѣстѣ; откусывали воображаемые патроны съ превеликой яростью и въ тактъ, по командѣ; маршировали и останавливались ровно, прямыми линіями, словомъ, дѣлали все это, какъ и наши солдаты. Не хорошо только, что они низки, молоды и очень неуклюжи; видно, имъ неловко въ этихъ истрепанныхъ европейскихъ мундирахъ; особенно слабы и нескладно устроены у нихъ ноги. Нѣсколько десятковъ турецкихъ инвалидовъ пріютилось здѣсь на солнышкѣ, подлѣ фонтана, наблюдая за маневрами своихъ товарищей (какъ будто не довольно насладились они въ жизнь свою этимъ пріятнымъ препровожденіемъ времени). Этотъ больной народъ былъ на видъ несравненно лучше своихъ здоровыхъ товарищей. На каждомъ изъ нихъ, сверхъ бѣлаго миткалеваго сюртука, была надѣта темно-сѣрая суконная шинель; на головахъ ватные нанковые колпаки, и судя по наружности этихъ людей и по превосходному состоянію здѣшнихъ военныхъ госпиталей, надобно полагать, что въ турецкой службѣ лучше быть больнымъ, нежели здоровымъ.

Противъ зеленой эспланады и блистающаго позади нея Босфора, возвышаются толстыя каменныя стѣны внѣшнихъ садовъ сераля. Изъ-за нихъ выглядываютъ кровли бесѣдокъ и кіосковъ, обсаженныхъ густою жимолостью, которая скрываетъ прекрасныхъ посѣтительницъ, гуляющихъ въ этихъ садахъ, отъ зоркихъ глазъ и зрительной трубы любопытнаго Европейца. Мы не замѣтили тамъ ни одной движущейся фигуры. Дорога идетъ вокругъ стѣнъ; открытый паркъ, въ которомъ деревья перемѣшаны съ цвѣтниками и котэджами, очень похожъ на англійскіе парки. Мы думали, что увидимъ здѣсь великолѣпный дворецъ, — ничего не бывало. По водъ разъѣзжаютъ самые простые ботики; землекопы поправляютъ дорогу, а плотники хлопочутъ около палисада: точь-въ-точь, какъ въ Гэмпширѣ. Представтьте только, для полноты сходства, что вмѣсто англійскаго джентельмэна, поджидающаго почтальона съ «Saint James's Chronicle,» разгуливаетъ въ нашемъ паркъ султанъ съ парою собакъ и садовымъ ножикомъ.

Дворецъ совсѣмъ не похожъ на дворецъ. Это большой городъ, состоящій изъ павильоновъ, построенныхъ какъ ни попадя, сообразно съ фантазіею многихъ падишаховъ или ихъ фаворитокъ. Одинъ только рядъ домовъ имѣетъ правильную и даже величавую наружность: это кухни. Смотря на массу павильоновъ, вы замѣчаете что-то похожее на развалины; внутренность ихъ, говорятъ, также не отличается особеннымъ блескомъ, — словомъ, загородная резиденція Абдулъ-Меджида нисколько не красивѣе и конечно не комфортабльнѣе пансіона для молодыхъ дѣвицъ Миссъ Джонесъ.

Я ожидалъ найдти признаки великолпія въ маленькой конюшнѣ; думалъ, что увижу тамъ скакуновъ, достойныхъ носить на хребтѣ своемъ особу падишаха. Но мнѣ сказали, что султанъ очень робкій ѣздокъ: для него сѣдлается обыкновенно верховая лошадь, стоящая не дороже двадцати фунтовъ стерлинговъ. Другія лошади, которыхъ видѣлъ я здѣсь, въ неопрятныхъ, изломанныхъ стойлахъ, некрасивы, малы ростомъ и дурно содержатся. Право, въ базарный день, вы найдете въ конюшнѣ деревенскаго трактира лошадокъ гораздо получше верховыхъ султанскихъ коней.

Кухни раздѣлены на девять большихъ залъ, по одной для всѣхъ чиновъ сераля, начиная съ султана. Здѣсь ежедневно жарятся цѣлыя гекатомбы мяса, и вообще приготовленіе кушанья совершается съ дикимъ, гомерическимъ величіемъ. Трубы не введены здѣсь въ употребленіе; дымъ изъ сотни печей выходитъ сквозь отверстія, сдѣланныя въ потолкахъ, покрытыхъ копотью. Свѣтъ проникаетъ сверху, въ эти же самыя отдушины, и мѣняясь съ дымомъ, тускло освѣщаетъ смуглолицыхъ поваровъ, которые хлопочутъ съ котлами и вертѣлами. Рядомъ съ дверью той кухни, куда вошли мы, готовилось пирожное для султаншъ. Главный кондитеръ учтиво пригласилъ насъ поглядѣть на его работу и даже отвѣдать сластей, приготовленныхъ для хорошенькихъ ротиковъ. Какъ розовыя губки красавицъ должны лосниться послѣ этого снадобья! Сначала большіе листы тѣста укатываются скалкою до тѣхъ поръ, пока сдѣлаются тонки, какъ писчая бумага; потомъ артистъ начинаетъ свертывать ихъ, давая своему произведенію прекрасныя, фантастическія формы; опускаетъ его въ кострюлю, льетъ туда множество масла, и наконецъ, когда пирогъ поджарится, наполняетъ ноздреватую внутренность его вареньемъ. Луннолицыя красавицы очень любятъ такіе пироги; сдобное и сладкое жуютъ онѣ съ утра до ночи. Эта неумѣренность должна необходимо влечь за собою дурныя послѣдствія; отъ нея происходятъ разнообразные недуги.

Добродушный поваръ наложилъ цѣлую кастрюлю масляныхъ пышекъ, опустилъ очень подозрительную чумичку въ большой котелъ, вмѣщающій въ себѣ нѣсколько галоновъ сиропа, весьма щедро полилъ имъ пышки и пригласилъ насъ покушать. Я удовольствовался однимъ пирожкомъ, ссылаясь на плохое здоровье, не позволявшее мнѣ наполнять желудка масломъ и сахаромъ; но драгоманъ уничтожилъ ихъ штукъ сорокъ въ одно мгновеніе ока. Они исчезали въ его открытыхъ челюстяхъ, какъ сосиски въ широкомъ горлѣ клоуна; съ бороды и пальцевъ капало масло. Мы прилично вознаградили повара за пышки, проглоченныя драгоманомъ. Поѣсть сластей, приготовленныхъ для наложницъ султана, — это чего-нибудь да стоитъ.

Отсюда пошли мы на второй дворъ сераля; идти далѣе считается уже уголовнымъ преступленіемъ. Въ гидѣ намѣкается на опасность, которой подвергаетъ себя иностранецъ, желающій проникнуть въ тайны перваго двора. Я читалъ Синюю Бороду и не дерзнулъ заглянуть въ завѣтныя двери, ограничиваясь однимъ внѣшнимъ обзоромъ мѣстности. Удовольствіе быть здѣсь увеличивалось мыслью о незримой опасности, скрытой за ближайшей дверью съ приподнятымъ напашемъ, который готовъ разрубить васъ на двое.

По одной сторонъ этого двора тянется ограда; противъ нея находится зала дивана, «большая, но низкая, покрытая свинцомъ и позолотою, въ мавританскомъ вкусѣ, довольно просто». Здѣсь возсѣдаетъ великій визирь, и принимаются послы, которыхъ, по окончаніи аудіенціи, отвозятъ на верховыхъ лошадяхъ, въ почетной одеждѣ. Но, кажется, этой церемоніи не существуетъ въ настоящее время. Англійскому посланнику велѣно удаляться изъ сераля въ томъ же мундирѣ, въ какомъ онъ придетъ сюда, и не принимать ни подъ какимъ видомъ бакшиша. На правой сторонѣ дверь, ведущая во внутренность сераля. Никто не входитъ въ нее, за исключеніемъ тѣхъ, за кѣмъ нарочно посылается, говоритъ гидъ; нѣтъ средствъ увеличить ужасъ этого описанія.

Подлѣ двери растянулись ихогланы, пажи и слуги, съ утомленными лицами и въ отрепанныхъ платьяхъ. Посреди ихъ сидѣлъ на скамьѣ, подъ лучами солнца, старый, толстый, покрытый морщинами бѣлый евнухъ, опустивши на грудь большую голову и протянувъ коротенькія ножонки, которыя, по видимому, не могли уже поддерживать его старое, обрюзглое тѣло. Сердито закричалъ онъ въ отвѣтъ на поклонъ моего драгомана, который, поѣвши вдоволь сладкихъ пышекъ, ожидалъ конечно болѣе учтиваго пріема. Надобно было видѣть, какъ струсилъ этотъ бѣднякъ, какъ сталъ онъ улепетывать, уговаривая меня прибавить шагу.

Дворецъ сераля, ограда съ мраморными столбами, зала посланниковъ, непроницаемая дверь, охраняемая ихогланами и евнухами, все это живописно на картинкѣ, но не въ дѣйствительности. Вмѣсто мрамора здѣсь по большой части подкрашенное дерево, почти вся позолота потускла, стража оборвана, и глупыя перспективы, нарисованныя на стѣнахъ, во многихъ мѣстахъ посколупались съ нихъ. Воксалъ при дневномъ свѣтъ можетъ потягаться своими эфектами съ этой сценою.

Со втораго двора сераля направились мы къ блистательной Портѣ, похожей на укрѣпленные ворота нѣмецкаго замка среднихъ вѣковъ. Главный дворъ окруженъ здѣсь присутственными Мѣстами, больницами и квартирами дворцовой прислуги. Это мѣсто очень велико и живописно; на дальнемъ концѣ его возвышается прекрасная церковь византійской архитектуры, а посреди двора ростетъ великолѣпный чинаръ, удивительныхъ размѣровъ и баснословной древности, если вѣрить гидамъ. Отсюда, можетъ быть, самый лучшій видъ на колокольню и легкіе куполы Софійской мечети, которая бѣлѣетъ въ отдаленіи. Самая Порта представляетъ превосходный предметъ для эскиза, если бы только придворные чиновники позволили срисовать ее. Когда я приступилъ къ этому дѣлу, ко мнѣ подошли сначала два турецкихъ сержанта и стали очень добродушно слѣдить за процессомъ рисованья. Скоро присоединилось къ нимъ порядочное число другихъ зрителей, и такимъ образомъ составилась толпа, чего будто бы не допускается въ окрестностяхъ сераля. По этому и попросили меня устранить причину безпорядка, то-есть, закрыть портфель и прекратить эскизъ Отоманской Порты.

Думаю, что я не въ состояніи сообщить о Константинополѣ извѣстій, которыя были бы лучше и основательнѣе разсказовъ о немъ другихъ туристовъ. Я могъ бы замѣтить, вмѣстѣ съ ними, что мы присутствовали при послѣднихъ дняхъ умирающей имперіи и слышали много исторій о слабости, безпорядки и угнетеніи. Я видѣлъ даже Турчанку, которая къ мечети султана Ахмета подъѣхала въ каретъ. Развѣ не есть это предметъ, достойный размышленія? Развѣ нельзя вывесть отсюда безконечныхъ умозаключеній о томъ, что надъ турецкимъ владычествомъ прозвучалъ заупокойный благовѣстъ; что европейскій духъ и наши учрежденія, однажды допущенныя, должны пустить такіе корни, которыхъ ничѣмъ уже нельзя вырвать отсюда; что скептицизмъ, сильно овладѣвшій умами высшаго сословія, долженъ перейти въ непродолжительномъ времени въ нисшіе слои общества, и крикъ муэцина съ мечети обратиться въ одну пустую церемонію?

Но такъ какъ я прожилъ здѣсь не болѣе недѣли и ни слова не знаю по-турецки, то, можетъ быть, эти обстоятельства препятствовали сдѣлать мнѣ точныя наблюденія надъ духомъ народа. Я замѣтилъ только, что Турки добродушны, красивы и очень склонны къ лѣности; что Турчанки носятъ безобразныя желтыя туфли; что кабобы, которыми торгуютъ въ лавкѣ, подлѣ самыхъ рядовъ базара, очень горячи и вкусны, и что въ армянскихъ съѣстныхъ палаткахъ продаютъ превосходную рыбу и крѣпкое виноградное вино, не низкаго достоинства. Когда мы сидѣли и обѣдали, здѣсь на солнышкѣ, къ намъ подошелъ старый Турка, купилъ грошовую рыбу, усѣлся смиренно подъ дерево и началъ уплетать ее съ собственнымъ хлѣбомъ. Мы попотчивали его квартою винограднаго вина; старикъ выпилъ его съ большимъ удовольствіемъ и, обтирая рукавомъ сѣдую бороду, разсказалъ намъ много интереснаго о современномъ состояніи имперіи. Вотъ единственный мусульманинъ, съ которымъ вошелъ я въ довольно близкія сношенія въ Константинополѣ. Вы поймете причины, не позволяющія мнѣ пересказать того, что я отъ него слышалъ.

«Вы сознаетесь, что вамъ нечего писать, замѣтитъ кто-нибудь, такъ для чего же вы пишете?» Признаться я и самъ себѣ задаю тотъ же вопросъ, и однакоже, сэръ, въ этомъ короткомъ письмѣ есть еще вещи, достойныя вашего вниманія. Турчанка въ каретѣ — идея многозначительная; сравненіе сераля съ воксаломъ при дневномъ свѣтѣ вѣрно съ дѣйствительностью. Изъ этихъ двухъ данныхъ ваша великая душа и геніальный, философскій умъ могутъ извлечь тѣ результаты, которыхъ не напечаталъ я здѣсь по скромности. Еслибы не умѣли вы такъ мастерски подражать дѣтскимъ учебникамъ, пріискивая нравоученія ко всѣмъ прочитаннымъ вами баснямъ, тогда я сказалъ бы вамъ, что многое въ отоманской имперіи обрюзгло, сморщилось и ослабло, какъ тотъ старый евнухъ, который грѣлся на солнышке; что когда Турчанка ѣхала въ мечеть въ каретъ, я понялъ, что учитель ея не Турція, и что двурогая луна блистательной Порты должна померкнуть передъ свѣтомъ образованія, какъ меркнетъ полный мѣсяцъ при солнечномъ восходѣ.

VIII

Жиды пилигримы. — Жидъ покупатель. — Памятники рыцарства. — Банкротство магометанизма. — Драгоманъ. — прекрасный день. — Родосъ

Изъ Константинополя мы направили путь къ Яфѣ. Корабль наполнился христіанами, евреями и язычниками. Каюты заняли Поляки, Русскіе, Нѣмцы, Французы, Испанцы и Греки; на палубѣ толпились маленькія колоніи людей, несходныхъ между собою по вѣрѣ и происхожденію. Былъ тутъ греческій священникъ, почтенный, сѣдобородый старецъ; много лѣтъ питался онъ только хлѣбомъ и водою для того, чтобы скопить маленькую сумму денегъ на путешествіе въ Іерусалимъ. Были также и еврейскіе равины, справлявшіе на кораблѣ праздникъ кущъ; каждый день два и три раза совершали они богослуженіе, въ бѣломъ облаченіи и съ филактерами. Были и Турки, отправлявшіе свои религіозные обряды и осторожно уклонявшіеся отъ сообщенія съ Жидами.

Неопрятность этихъ чадъ неволи превосходитъ всякое описаніе. Зловоніе, распространяемое ими, одежда и лица, пропитанныя насквозь саломъ, ужасныя кушанья, приготовляемыя въ вонючихъ горшкахъ и пожираемыя съ помощью грязныхъ пальцевъ, цыновки, постели и ковры, неопрятные въ высшей степени, — могли бы представить богатый предметъ для рѣзкихъ описаній Свифта, нисколько несвойственныхъ моему кроткому и деликатному перу. Что сказали бы на Бэкеръ-Стритѣ при взглядѣ на эту картину, которою попотчивали насъ новые товарищи? Впрочемъ, наше вниманіе было преимущественно занято обычаями и одеждою новыхъ спутниковъ.

Польскіе Евреи ѣхали сложить кости свои въ долинѣ Іосафата, исполняя съ чрезвычайной строгостью религіозные обряды. Мы были увѣрены, что утромъ и вечеромъ увидимъ непремѣнно раввиновъ ихъ, въ бѣлыхъ балахонахъ, молящихся, склонясь надъ книгами. Вся эта партія Жидовъ умывалась одинъ разъ въ недѣлю, наканунѣ субботы. Мужчины носили длинныя рясы и мѣховыя шапки или шляпы съ широкими полями; во время богослуженія, привязывали они къ головъ маленькія желѣзныя коробочки, съ вырѣзаннымъ на нихъ священнымъ именемъ. Нѣкоторые изъ дѣтей были очень хороши, а между женщинами вашъ покорнѣйшій слуга открылъ очаровательный розовый бутонъ красоты. Послѣ умывки, отъ пятницы до понедѣльника, прекрасное личико этой Еврейки блестѣло удивительной свѣжестью, но потомъ снова загрязнилось, засалилось я совершенно утратило природную бѣлизну и легкій румянецъ. Отъ Конставтинополя до Яфы преслѣдовалъ васъ крѣпкій вѣтеръ; морскія волны обдавали пѣной и брызгами неумытыхъ Жидовъ; мѣшки и тюки съ багажемъ ихъ мокли на палубѣ. Однакоже, не смотря на всѣ невзгоды, Евреи не хотѣли нанять каютъ, хотя и были въ числѣ ихъ люди богатые. Одинъ отецъ семейства, видя, что его поколѣніе промокло до костей, оказалъ, что онъ желалъ бы заплатить за каюту; но погода разгулялась на другой день, и ему стало жаль разстаться съ деньгами. Долго отнѣкивался Жидъ, однакоже корабельныя власти принудили его взять каюту.

Эта страсть къ удержанію денегъ принадлежитъ не однимъ Евреямъ; ею заражены и христіане, и поклонники Магомета. Tacкаясь по базарамъ за разными покупками, мы нерѣдко платили за нихъ такія деньги, съ которыхъ слѣдовало получить сдачу, и почти всякій разъ продавцы не додавали намъ нѣсколькихъ піастровъ; когда же мы настоятельно требовали ихъ, они разставались съ ними очень неохотно, выкладывая на залавокъ пенсъ за пенсомъ и умоляя насъ удовольствоваться неполной сдачею. Въ Константинополъ купилъ я для дамъ брусскаго шелку на пять или на шесть фунтовъ стерлинговъ, и богатый Армянинъ, который продалъ его, сталъ нищенски выпрашивать у меня три полпенса на переѣздъ въ Галату. Есть что-то наивное и смѣшное въ этомъ плутовствѣ, умасливаньѣ и страсти выканючить полпенса. Пріятно подать милостыню миліонеру нищему, засмѣяться въ лицо ему и сказать: «Вотъ, богачъ, вотъ тебѣ моя копѣйка. Будь счастливъ; разживайся на нее, старый, отвратительный попрошайка.» Я любилъ наблюдать за Евреями на берегу и на палубѣ, когда продавали они что нибудь другъ другу. Битва между продавцомъ и покупателемъ была для нихъ въ полномъ смыслъ агоніею. Они кричали, били по рукамъ и бранили другъ друга очень энергически; прекрасныя, благородныя лица ихъ выражали глубочайшую горесть — и вся эта запальчивость, это отчаяніе изъ-за копѣйки!

Посланные отъ нашихъ Евреевъ отправились на островъ Родосъ для закупки провизіи; въ числѣ ихъ находился почтенный равинъ, тотъ самый, который, въ бѣломъ глазетовомъ облаченіи, съ патріархальной наружностью, преклонялъ колѣна во время утренней молитвы передъ священной книгою, — и надобно было посмотрѣть, какъ отчаянно торговался онъ съ родосскимъ жидомъ за курицу! Улица запрудилась Жидами. Изъ старинныхъ, изукрашенныхъ рѣзьбою оконъ глядѣли косые глаза; изъ низенькихъ античныхъ дверей высунулись крючковатые носы; Жиденки, гнавшіе лошаковъ, Еврейки, кормившія грудью дѣтей, нарядныя и оборванныя красоточки, почтенные, сѣдобородые отцы ихъ — все это столпилось вокругъ продавца и покупателя курицы! И въ это же самое время, какъ нашъ равинъ опредѣлялъ цѣну ея, дѣти его, въ слѣдствіе данной имъ инструкціи, добывали пучки зеленыхъ вѣтвей для украшенія корабля въ день предстоявшаго праздника. Подумайте, сколько вѣковъ удивительный народъ этотъ остается неизмѣннымъ!

Родосскіе Евреи, эти геніи неопрятности, поселились въ благородномъ, древнемъ, полуразрушенномъ городѣ. До-сихъ-поръ гербы гордыхъ рыцарей остаются надъ дверями, въ которыя входятъ эти жалкіе, пропитанные саломъ кулаки и ходебщики. Турки пощадили эмблемы своихъ храбрыхъ противниковъ; они оставили ихъ неприкосновенными. Не такъ поступили Французы, овладѣвши Мальтою. Всѣ арматурныя украшенія мальтійскихъ рыцарей. уничтожили они съ своей обычной пылкостью; но по прошествіи немногихъ лѣтъ эти республиканцы, эти герои Мальты и Египта вдались въ тонкости геральдики, превратясь въ графовъ и князей новой имперіи.

Рыцарскія древности Родоса великолѣпны. Я не видывалъ зданій, которыя величіемъ и красотою намекали бы яснѣе на гордость своихъ основателей. Бойницы и ворота столько же воинственны и тяжелы, сколько художественны и аристократичны: вы сейчасъ замѣтите, что построить ихъ могли только люди высокаго происхожденія. Смотря на эти зданія, думается, что въ нихъ все еще живутъ рыцари св. Іоанна. Въ тысячу разъ живописнѣй они новѣйшихъ укрѣпленій. Древняя война заботилась о своемъ собственномъ украшеніи и строила богатые изящной скульптурою замки и стрѣльчатые ворота; но, судя по Гибралтару и Мальтѣ, нѣтъ ничего прозаичнѣе современной намъ крѣпостной архитектуры, которая заботится о войнѣ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на живописную сторону битвы. До-сихъ-поръ на бастіонахъ лежитъ нѣсколько крѣпостныхъ орудій; пушечные запасы прикрыты ржавыми латами, которые носили защитники крѣпости триста лѣтъ назадъ тому. Турки, уничтожившіе рыцарство, ожидаютъ теперь своей очереди. Расхаживая по Родосу, я былъ пораженъ признаками этого двойнаго упадка. На здѣшнихъ улицахъ вы видите прекрасные домы, украшенные гербами благородныхъ рыцарей, которые жили здѣсь, молились, ссорились между собою и убивали Турокъ. Это были облагороженные, изящные по наружности морскіе пираты. Произнося обѣтъ цѣломудрія, они жила грабежемъ; проповѣдуя смиреніе, принимали однихъ дворянъ въ свой орденъ, и умирали съ надеждою получить награду за всѣхъ убитыхъ ими язычниковъ. Когда же это благородное братство принуждено было уступить храбрости и фанатизму Турокъ; когда пало оно подъ ударами грабителей болѣе отважныхъ, нежели самый благородный изъ рыцарей: тогда залы этихъ домовъ наполнились великолѣпными пашами Востока, которые, побѣдивъ своихъ отважныхъ противниковъ, презирали христіанъ и рыцарей несравненно изящнѣе, нежели Англичанинъ презираетъ Француза. Теперь величавыя зданія Родоса перешли въ руки оборванныхъ торгашей, владѣющихъ дрянными лавчонками на базарѣ, и стали квартирами мелкихъ чиновниковъ, которые пополняютъ скудные оклады свои взятками. Вмѣсто серебра и золота, блистательный свѣтъ міра выдаетъ имъ жалованье оловомъ. Грозный противникъ крестоносцевъ совершенно утратилъ свою силу; мечъ его никому уже не страшенъ; дамаская сталь этого меча обратилась въ олово и не можетъ срубить головы христіанина. Человѣку, надѣленному нѣжными чувствами, простительно поболтать немного о печальной картинѣ, представляемой упадкомъ двухъ великихъ учрежденій вселенной. Рыцарства нѣтъ уже болѣе; оно погибло, не измѣнивъ себѣ, оно пало на полѣ битвы, обращенное лицомъ къ врагамъ своей вѣры. Теперь и магометанизмъ готовъ рухнуться. Сынъ Баязета Ильдерима оказывается несостоятельнымъ; потомки Магомета поглощаются Англичанами и болтунами Французами; Источникъ Величія съежился въ три погибели и чеканитъ оловянныя денежки! Подумайте о прекрасныхъ гуріяхъ, населяющихъ рай Магомета! Какъ должны быть печальны онѣ, видя, что пріѣзды къ нимъ правовѣрныхъ съ каждымъ днемъ становятся все рѣже и рѣже. Самый рай этотъ, кажется мнѣ, принимаетъ роковую воксальную наружность сераля, которая преслѣдуетъ меня съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ я покинулъ Константинополь. Неизсякаемые фонтаны вѣка начинаютъ сохнуть; на днѣ ихъ блеститъ какая-то двусмысленная жидкость; только что поджаренныя мясныя деревья кричатъ пріятнымъ голоскомъ: «приди, покушай меня,» но правовѣрный начинаетъ уже крѣпко сомнѣваться въ добромъ качествѣ этихъ жизненныхъ припасовъ. По ночамъ бѣдныя гуріи печально сидятъ вокругъ этихъ деревьевъ, штопая своя полинявшія, прозрачныя покрывала; Али, Омаръ и старые имамы собираются на совѣтъ, и самъ вождь правовѣрныхъ, этотъ грозный пастырь верблюдовъ, сверхъестественный супругъ Кадише, сидитъ одиноко въ покачнувшемся кіоскѣ и думаетъ крѣпкую думу о постигшей его участи, съ трепетомъ ожидая того дня, когда райскіе сады его опустѣютъ, подобно греческому Олимпу.

На всемъ городъ Родоса лежитъ печать разрушенія и упадка; одни только дома, занимаемые консулами, не гармонируютъ съ общимъ характеромъ этой грустной картины. Красиво стоятъ они на берегу моря, подъ разноцвѣтными флагами своихъ націй; тогда какъ древнія зданія Родоса ветшаютъ и разваливаются. Прекрасная церковь св. Іоанна, обращенная въ мечеть, и рядомъ съ нею другая мечеть, принимаютъ формы развалинъ; городскія укрѣпленія разрушаются отъ времени. Въ маленькой гавани шумъ и возня очень порядочные; но ихъ производятъ люди, оборванные по большой части, какъ нищіе; на базаръ не видалъ я ни одной лавки, которая стояла бы дороже тюка съ товарами ходебщика.

Дорогою, я взялъ въ проводники себѣ молодаго нѣмецкаго башмачника, только что возвратившагося изъ Сиріи. Онъ увѣрялъ меня, что весьма свободно говоритъ по-арабски и по-турецки. Я думалъ, что онъ научился такой премудрости, когда былъ еще студентомъ въ Берлинѣ; но оказалось, что мой Нѣмецъ знаетъ по-турецки не больше трехъ словъ, которыя и употреблялъ онъ въ дѣло при всякомъ удобномъ случаѣ, водя меня по безлюднымъ улицамъ стараго города. На линію укрѣпленій вышли мы сквозь древніе ворота и гауптвахту, гдѣ стояла нѣкогда часовня съ позолоченной кровлею. Подъ сводомъ воротъ валялся оборванный караулъ изъ солдатъ турецкаго гарнизона. Два мальчика на лошакѣ; невольникъ на мулѣ; женщина, шлепающая желтыми папушами; старикъ, сплетающій корзину изъ ивовыхъ прутиковъ, подъ тѣнью древняго портика; колодезь, изъ котораго пили боевые коня рыцарей, и водою котораго плескались теперь два мальчика, ѣхавшіе на лошакѣ: вотъ предметы для кисти сантиментальнаго артиста. Когда сидитъ онъ здѣсь, занятый своимъ эскизомъ, отрепанная власть острова ѣдетъ на тощей лошаденкѣ, и два или три солдата, оставя трубки, берутъ ружья на плечо при въѣздѣ своего начальника подъ сводъ готической арки.

Меня удивляла необыкновенная чистота и ясность здѣшняго неба; такихъ желтыхъ песковъ и такой великолѣпно синей воды не видалъ я ни въ Кадиксѣ, ни въ Пиреѣ. Домики береговыхъ жителей, окруженные садами и огородами, имѣютъ видъ бѣдныхъ хуторовъ; но всѣ смоквы усѣяны золотистыми плодами; стройныя пальмы окружены какимъ-то особенно свѣтлымъ воздухомъ; ползущія растенія, изгибаясь по крѣпостной стѣнѣ, блестятъ цвѣтами и листьями. Жители острова, съ прекрасными, торжественными лицами, покоятся въ прохладной тѣни, беззаботные и счастливые; никто изъ нихъ не трудится; они и говорятъ-то неохотно, какъ будто лѣнь и безмолвіе необходимыя условія этой чудной атмосферы, которою дышутъ они.

Мы спустились по берегу, къ старинной мечети, блестящей на солнцъ и испещренной вырѣзанными на ней именами Аллаха и титулами пиратовъ и полководцевъ, похороненныхъ здѣсь. Ключарь этой мечети сидѣлъ въ саду, на деревянномъ возвышеніи, лѣниво раскачиваясь изъ стороны въ сторону и напѣвая въ носъ величаніе пророку, а между тьмъ вѣтеръ, колебля вершины деревьевъ, прихотливо игралъ тѣнью ихъ по плитамъ мощенаго двора, по маленькимъ фонтанамъ и по нашесту гнусаря-псалмопѣвца. Съ боку двора стояла мечеть, съ бѣлыми столами, холоднымъ поломъ, устланнымъ циновками, съ прекрасными орнаментами и рѣзной каѳедрой; а прямо противъ него возвышались бойницы и зубчатая стѣна рыцарскаго города.

Дѣйствительно, подъ вліяніемъ этой прекрасной атмосферы, душа наполняется чувствомъ какой-то мирной радости, и человѣкъ невольно поддается лѣни. Я спустился еще ниже, къ заливу, на которомъ также лѣниво дремало нѣсколько судовъ, не имѣя ни одной живой души на палубѣ, и нашелъ здѣсь тюрьму. Ворота были отворены настежъ, какъ въ Вэстминстеръ-Голлѣ. Нѣсколько заключенныхъ съ женами и одинъ или два солдата сидѣли у фонтана, подъ аркою; другіе преступники бродили тамъ и сямъ, очень пріятно побрякивая цѣпями. Часовые и чиновники поговаривали съ ними весьма дружелюбно, и когда сталъ я снимать съ нихъ портреты, они только слегла посматривали на мою работу. Старая, покрытая морщинами преступница, которую избралъ я моделью, по причинъ особенно отвратительной ея наружности, закрыла рукавомъ лицо, и этотъ неумѣстный признакъ стыдливости произвелъ общій хохотъ въ добродушной толпѣ душегубовъ, воровъ и полицейскихъ чиновниковъ. Мѣсто это потому только и можно было признать острогомъ, что поперегъ дверей растянулось двое часовыхъ; недалеко отъ нихъ, внутри двора, лежали три только что пойманныхъ пирата, съ цѣпями на ногахъ. Они совершили нѣсколько убійствъ и ожидали смертнаго приговора; но и тутъ женамъ этихъ людей предоставленъ былъ свободный доступъ къ нимъ. Кажется, еслибы полдюжинѣ товарищей вздумалось освободить этихъ молодцовъ, да еслибъ и сами они почувствовали охоту къ движенію, часовые полѣнились бы догонять ихъ. Соединенное вліяніе Родоса и Рамазана овладѣло, повидимому, душою и тѣломъ пріятеля моего, берлинскаго башмачника. Получивъ деньги, онъ въ туже минуту оставилъ меня, сѣлъ подлъ фонтана и началъ уписывать виноградъ, вытаскивая кисти его изъ неопрятнаго ножоваго платка. Въ гавани, развалясь на палубахъ судовъ, дремали или, отъ нечего дѣлать, ѣли арбузы такіе же, какъ и онъ, праздные христіане. Въ кофейняхъ, вдоль набережной, сидѣли цѣлыя сотни неподвижныхъ мужчинъ, предаваясь сладостному кейфу; капитанъ знаменитаго парохода «Иберія», съ офицерами и частью пассажировъ, принадлежалъ также къ числу тунеядцевъ. Человѣка три изъ молодыхъ искателей приключеній отправились въ долину, гдѣ былъ убитъ драконъ; но другіе, поддавшіеся болѣе ихъ обаятельному вліянію острова, право, не двинулись бы съ мѣста даже и въ томъ случаѣ, когда сказали бы имъ, что самъ Колоссъ Родосскій разгуливаетъ недалеко отъ города.

IX

Тельмесъ. — Галиль-паша. — Бейрутъ. — Портретъ. — Балъ на корабль. — Сирійскій князь

Только поэтъ могъ бы описать этотъ очаровательный маленькій заливъ Глаукусъ, въ который вошли мы 26 сентября, на лучшемъ изъ пароходовъ, когда-либо волновавшихъ его прекрасную воду. Къ сожалѣнію, съ нами не было поэта; а какъ передать прозою этотъ восхитительный эпизодъ природной поэзіи? Для этого необходима симфонія, полная сладостныхъ мелодій и тихо волнующейся гармоніи, или пѣснь, написанная чистыми, какъ кристалъ, ямбами Мильнеса. Кротко покоится этотъ милый заливъ, мирно блистая розовой зарею; зеленые острова тонутъ въ водѣ его; пурпуровыя горы волнуются вокругъ него, и до самой подошвы ихъ, выступая прямо изъ залива, раскинулась богатая зеленая долина, покрытая травой и кустарниками, посреди которыхъ мелькаютъ бѣлые домики. Я могъ разсмотрѣть небольшой минаретъ и нѣсколько пальмъ. Но тоже самое можно сказать и о другихъ заливахъ; мало этого, можно, никогда не бывши здѣсь, описать его несравненно подробнѣе, по «Караманіи» Бьюфорта, которая однакоже не въ состояніи дать вамъ о немъ ни малѣйшаго понятія.

И если самъ великій гидрографъ Адмиралтейства, измѣрившій этотъ заливъ, не могъ описать его; если даже по книгѣ сэра Джона Феллоуэса воображеніе читателя не создастъ ничего похожаго на Тельмесъ, — неужели и послѣ этого надѣетесь вы, гордый человѣкъ, сдѣлать въ этомъ родѣ удачный опытъ? Тутъ сила художника, какъ я понимаю это дѣло, заключается въ томъ собственно, что онъ искусствомъ своимъ производитъ на человѣка тоже впечатлѣніе, какое произвела природа на его собственную душу. Только музыка и поэзія способны достигнуть этой цѣли. Я признаю лучшимъ описаніемъ древнихъ, безмолвныхъ разваливъ Тельмеса «Оду къ греческой урнѣ» Китса. Взглянувши на нихъ одинъ разъ, вы никогда не забудете этой картины, какъ не забываются звуки Моцарта, которые, кажется, похитилъ онъ съ неба. Это лучшее изъ благодѣяній жизни). Вы можете, закрывши глаза, припоминать былое; прекрасное видѣніе возвращается къ вамъ, по вашему призыву; снова слышите вы божественную арію, снова рисуется передъ вами маленькій, прелестный пейзажъ, которымъ любовались вы въ красный денекъ своей жизни!

Вотъ замѣтки изъ моей памятной книжки на этотъ день: утромъ вошли мы въ заливъ Глаукусъ; высадились въ Макри; древнее, очень живописное, разрушенное селеніе; театръ на прекрасномъ берегу моря; большое плодородіе, олеандры, пальма, возвышающаяся посреди обширной деревни, какъ султанъ на фескѣ падишаха; изсѣченные гроты, или могилы на верху горы; верблюды вдоль моста.

Можетъ быть, это лучшія данныя для человѣка съ воображеніемъ; по нимъ онъ представитъ верблюдовъ, дремлющихъ подъ чинарами; портики и колонны съ дорическими травами и архитравами; гору, по скатамъ которой изсѣчены могилы, и небольшую толпу отрепанныхъ поселянъ, спускающихся по берегу къ водѣ покойнаго залива, чтобы взглянуть на пароходъ. Но главное мѣсто въ этомъ пейзажѣ долженъ занять маленькій театръ, стоящій на берегу, противъ свѣтлаго залива и выступившихъ изъ него пурпуровыхъ острововъ. Ни одинъ театралъ не видывалъ сцены болѣе обворожительной. Она располагаетъ человѣка къ поэтическимъ грезамъ и сладкой льни. О, Джонесъ, другъ моего сердца! не захотѣлъ ли бы ты превратиться въ Грека, одѣтаго въ бѣлую тогу, пріютиться здѣсь, на прохладной ступени театра, съ прелестной Неэрою, и нашептывать (на іоническомъ діалектѣ) въ розовое ушко ей сладкія рѣчи? Тогда, вмѣсто Джонеса, тебѣ слѣдовало бы называться Іонидомъ; вмѣсто шелковой шляпы, ты носилъ бы вѣнокъ изъ розъ; ты не слушалъ бы хора, поющаго на сценѣ; въ ушахъ твоихъ звучалъ бы только шопотъ красавицы, назначившей тебѣ свиданіе въ mesonuktiais horais. Урну съ твоимъ пепломъ, когда бы все уже было кончено, отнесли бы туда, въ нагорную пещеру, пережившіе тебя Іониды, при звукахъ погребальнаго гимна… Однакоже въ этихъ пещерахъ нѣтъ уже урнъ также, какъ и въ театрѣ представленій. Въ замѣну хоральныхъ мелодій, звучавшихъ здѣсь въ былое время, одинъ изъ моихъ спутниковъ, вышедши на сцену, продекламировалъ:

Меня зовутъ Норваломъ.

Въ тотъ же день остановились мы не надолго передъ другимъ разрушеннымъ театромъ Автифилоса. Наши оксфордскіе товарищи поспѣшили выдти на берегъ, вбѣжали на холмъ и стали измѣрять величину сцены и считать ступени театра; другіе, менѣе дѣятельные пассажиры, наблюдали за ними въ зрительныя трубы съ палубы.

По прошествіи двухъ дней, характеръ окружавшей васъ картины совершенно измѣнился. Удалясь отъ классической земли, мы стали на якорь въ заливѣ св. Георгія, позади большой горы. На вершинѣ ея Георгій Побѣдоносецъ убилъ дракона. Тутъ же стоялъ турецкій флотъ, подъ начальствомъ Галиля-паши, двухъ сыновей котораго умертвили два послѣдніе султана. Красный флагъ, съ луной и звѣздою, развѣвался на кормѣ его корабля. Нашъ дипломатъ надѣлъ мундиръ и поѣхалъ къ его превосходительству съ визитомъ. Возвратясь на пароходъ, съ восторгомъ описывалъ онъ красоту корабля, порядокъ, царствующій на немъ, и любезность турецкаго адмирала, который прислалъ намъ нѣсколько бутылокъ стараго кипрскаго вина. Подлѣ насъ стоялъ въ гавани англійскій корабль «Тромпъ», и капитанъ его, сообщивши намъ много примѣровъ, доказывающихъ дружелюбіе и гостепріимство Галиля-паши, подкрѣпилъ доброе мнѣніе, которое возъимѣли мы о зятѣ султана, по случаю присланнаго вамъ подарка. Капитанъ Г. увѣрялъ, что турецкіе корабли ни по вооруженію, ни по выправкѣ матросовъ нисколько не хуже военныхъ судовъ другихъ европейскихъ націй, и выразилъ искреннее желаніе командовать семидесяти-четырехъ пушечнымъ турецкимъ кораблемъ и сцѣпиться съ любымъ французскимъ фрегатомъ такаго же калибра. Но я вполнѣ увѣренъ, что онъ не усвоитъ магометанскаго образа мыслей, и что ему не предложатъ сцѣпиться съ какимъ бы то вы было семидесяти-четырехъ пушечнымъ. Если же дойдетъ очередь и до этого, то будетъ надѣяться, что для такой битвы годятся и его земляки. Если команда Тромпа похожа на матросовъ капитанскаго катера, ея не устрашатъ двѣсти пятьдесятъ человѣкъ подъ начальствомъ Жуанвилля. На этомъ катеръ доѣхали мы до берега. Ни одинъ изъ осьми гребцовъ его не ступилъ ногою на землю въ продолженіе двухъ лѣтъ, предшествовавшихъ прибытію Тромпа въ бейрутскую гавань. Можетъ ли такая жизнь назваться счастливою? Мы пристали къ набережной Бейрута, защищаемой фортомъ, который разрушенъ до половины храбрымъ старикомъ, начальникомъ англійской эскадры.

На бейрутской набережной цивилизація процвѣтаетъ подъ консульскими флагами, которые развѣваются въ свѣтломъ воздухѣ, надъ желтыми зданіями. Сюда доставляетъ она изъ Англіи шерстяныя издѣлія, посуду, сои и горькій эль. Сюда же перенесла она свѣтскость и послѣднія французскія моды. Строго соблюдаетъ ихъ здѣсь прекрасная владѣтельница большаго французскаго магазина. Замѣтивъ на набережной незнакомаго человѣка, съ карандашомъ и бумагою въ рукахъ, она велѣла вынесть ему стулъ и кивнула головою съ такой милой улыбкою, какую можно увидѣть только во Франціи. Къ этой изящной дамѣ подошелъ французскій офицерикъ, съ бородкою, и они стали любезничать точь-въ-точь, какъ на бульваръ. Арабъ, покинувъ товарные тюки и верблюда, котораго разгружалъ онъ, пошелъ взглянуть на эскизъ. Два турецкихъ солдата, съ корявыми круглыми лицами, въ красныхъ колпакахъ и бѣломъ дезабилье, выпучили глаза на бумагу, въ нее же вперились черные, блестящіе зрачки маленькой, курчавой и смуглой дѣвочки, съ синимъ татуированнымъ подбородкомъ. Словно статуя, стояла она, съ кувшиномъ на головѣ, прикрытая изорванной, синей рубашкою. Какъ была великолѣпна эта синяя вода! Какъ чудно отражались въ ней и блестѣли надъ нею флаги, паруса и прибрежныя зданія! Бѣлые гребни синихъ волнъ клубились и сверкали, будто серебряные; тѣнь была также густа и прохладна, какъ ярки и розовы мѣста, освѣщенныя солнцемъ; древнія бойницы мягко рисовались въ этой чудной атмосферѣ, и дальнія горы переливались аметистами. Офицеръ былъ вполнѣ счастливъ; онъ говорилъ съ милой француженкою о любви, а можетъ быть о послѣднемъ фасонѣ шляпъ, о сраженіи при Исли, о Вѣчномъ Жидѣ — Богъ его знаетъ. И какъ шло къ ней это хорошенькое платье съ широкими рукавами! Мы не видали ни одной женщины цѣлый мѣсяцъ, за исключеніемъ почтенной мистриссъ Фляниганъ, жены нашего метръ-д'отеля, да еще жалкихъ представительницъ прекраснаго пола, ѣхавшихъ на пароходѣ. О стамбульскихъ красавицахъ, окутанныхъ якмаками и шлепающихъ желтыми, отвратительными папушами — и говорить не стоитъ!

Этотъ день былъ отмѣченъ другимъ бѣлымъ камешкомъ; онъ доставилъ мнѣ случай полюбоваться еще одной красавицею. Безмолвно стояла она, когда мы вдвоемъ снимали портретъ съ нея. (Я упоминаю о числѣ портретистовъ, для избѣжанія скандала). Эту дѣвушку зовутъ Маріамою; она родилась въ Сиріи.

Во время сеанса, изъ-за плеча молодой госпожи своей выглядывалъ черный поваръ, съ такой добродушной улыбкою, какую въ состояніи нарисовать одинъ только удивительный Лесли.

Брата Маріамы наняли мы въ проводники для обозрѣнія города и для безошибочной покупки золотыхъ шарфовъ и платковъ, запастись которыми въ Бейрутѣ, по мнѣнію иностранцевъ, весьма выгодно; Много пришлось вамъ употребить хитростей, чтобы одолѣть застѣнчивость маленькой Маріамы. Сначала остановилась она вдали отъ васъ, по другую сторону двери, откуда черныя глазки ея блестѣли, какъ звѣздочки. Увѣщанія брата и матери не могли вызвать Маріамы изъ этой закуты. Нечего дѣлать; надобно было приняться за портретъ старухи. Но какъ изобразить эту необъятно толстую фигуру? Сама старуха испугалась бы при взглядѣ на свое вѣрное изображеніе. Нѣтъ; мы нарисовали прекрасный идеалъ, въ которомъ не было, разумѣется, ни одной черты, схожей съ оригиналомъ, исключая желтаго платья, ожерелья изъ секиновъ, жемчужныхъ нитокъ и другихъ украшеній, которыя, спускаясь съ шеи, доходили до самаго живота этой толстѣйшей женщины. Рисунокъ и теперь хранится у меня: старуха похожа на леди, какъ рисуются онъ въ изящныхъ альбомахъ.

Окончивъ портретъ, мы вручили его матери нашего проводника, она передала его черномазому повару, а тотъ показали уже, не переставая улыбаться, маленькой Маріамъ, которая послѣ этого выступила впередъ и охотно покорилась своей участи.

Судя по веселой наружности этихъ людей, по ихъ склонности къ смѣху, по нарядной одеждъ женщинъ и опрятности маленькаго домика, разрисованнаго прекрасными арабесками, устланнаго чистенькими цыновками и свѣжими коврами, — надобно думать, что нѣкоторыя семьи живутъ въ Бейрутъ очень комфортабельно. Здѣсь видѣлъ я книгу и на стѣнѣ темный образъ Божіей Матери, именемъ которой названа прекрасная Маріама.

Верблюды и солдаты, базары и каны, фонтаны и палатки, аллеи и рынки такъ пестро перемѣшаны здѣсь, такъ богаты свѣтомъ и тѣнью, что художникъ могъ бы прожить въ Бейрутѣ нѣсколько мѣсяцевъ съ большимъ удовольствіемъ и даже съ значительной для себя пользою. Новый костюмъ смѣшанъ въ этомъ городѣ съ живописной одеждою древности. По рынкамъ проходятъ здѣсь закрытыя синимъ покрываломъ женщины Ливана, съ высокими рогами на лбу. Тысячи лѣтъ назадъ тому, когда писали еще еврейскіе пророки, рога эти носились въ Ливанѣ.

Ночью капитанъ парохода далъ блестящій балъ съ ужиномъ, и самъ, посреди своей команды, превращенной въ музыкантовъ, энергически колотилъ въ барабанъ палкою. Голубые огни и ракеты летѣли на воздухъ съ рей нашего корабля, на торжественные сигналы котораго отвѣчалъ залпами другой англійскій пароходъ, стоявшій въ гавани.

Праздникъ нашъ удивилъ капитана-пашу, и онъ прислалъ своего секретаря, освѣдомиться о причинѣ фейерверка. Но лишь только этотъ мусульманинъ ступилъ на палубу, одинъ изъ офицеровъ Тромпа обхватилъ его за туловище и началъ кружить въ вихрѣ вальса, къ общему удовольствію веселой публики. Торжественная наружность пляшущаго дервиша была бы ничто, въ сравненіи съ удивленіемъ и важностью, написанными на лицѣ секретаря во время этого танца; оригинальные па, которые изобрѣталъ онъ для поддержанія своей особы, заслужили общее рукоплесканіе.

Я забылъ упомянуть, что онъ зашелъ такъ далеко въ соблюденіи европейскихъ обычаевъ, что даже пилъ съ вами за ужиномъ шампанское; такой поступокъ несовмѣстимъ съ его саномъ и можетъ повредить будущей карьерѣ этого, такъ мило танцующаго, мусульманина.

Здѣсь познакомились мы съ другимъ подданнымъ султана, который, къ сожалѣнію, имѣетъ право усумниться въ чести Англичанъ, потому что вамъ вздумалось сыграть съ нимъ очень негодную штуку.

Къ числу купцовъ, торгующихъ на маленькомъ базаръ мелочными издѣліями Востока, принадлежалъ молодой человѣкъ, очень бѣгло говорившій по-англійски и особенно внимательный ко всѣмъ пассажирамъ Тромпа. Этотъ джентльменъ торговалъ не одними только носовыми платками, но пріобрѣлъ порядочное состояніе перекупкою лошаковъ и муловъ, и подержалъ небольшой постоялый дворъ, или трактиръ для путешественниковъ.

Неудивительно, что этотъ человѣкъ говорилъ хорошо по-англійски и былъ очень любезенъ: онъ провелъ нѣкоторое время въ Англіи и былъ принятъ тамъ въ лучшемъ кругу. Ничтожный продавецъ мелочныхъ товаровъ въ Бейрутъ былъ львомъ въ аристократическихъ домахъ великаго народа и даже представлялся, подъ именемъ сирійскаго князя, въ Виндзорѣ, гдѣ сама королева обошлась съ нимъ чрезвычайно любезно.

Не знаю, почему пришла фантазія одному изъ офицеровъ Тромпа увѣрить этого князька, что и шталмейстеръ принца Альберта. Сирійскій князь былъ представленъ мнимому шталмейстеру, и мы наговорили другъ другу премножество комплиментовъ. Я такъ дерзко разыгралъ свою роль, что князекъ сказалъ, разставаясь со мною: «Полковникъ Титмаршъ, когда вы будете въ Бейрутѣ, прошу васъ познакомиться съ моимъ искреннимъ другомъ Когіа Гассаномъ.»

Бѣдный Когіа Гассанъ (позабылъ, такъ ли называю его, но впрочемъ это все равно) былъ уполномоченъ его свѣтлостью для переговоровъ со мною, и мы дружески бесѣдовали съ нимъ, при шутникъ офицеръ, который присутствовалъ на этой аудіенціи съ неописаннымъ удовольствіемъ.

Но, посмотрите, къ чему ведетъ обманъ! На слѣдующій день, когда мы готовы были отправиться въ путь, на палубу Тромпа явился сирійскій князь, сказать послѣднее прости виндзорскому шталмейстеру. Убѣдительно просилъ онъ меня передать увѣренія его въ неизмѣнной преданности благосклонному супругу королевы Викторіи. Мало этого. Когіа Гассанъ притащилъ пребольшой ящикъ съ конфектами и маленькую куклу въ ливанскомъ костюмѣ, усердно прося мое превосходительство принять эти подарки. Тутъ только глубоко почувствовалъ я наказаніе, которому подвергался теперь за свой дурной поступокъ. Какъ принять сласти, предложенныя Гассаномъ? И однако же, какъ отказать ему? Дѣло извѣстное: одна ложь ведетъ за собой другую, а потому первый обманъ я долженъ былъ поддержать теперь новой выдумкою. Придавъ лицу своему какъ можно болѣе серьозный видъ: «Когіа Гассанъ, сказалъ я, мнѣ удивительно, какъ не знаете вы коренныхъ обычаевъ британскаго двора? Неужели неизвѣстно вамъ, что его высочество торжественно запретилъ своимъ чиновникамъ принимать бакшишъ, какого бы то ни было рода?»

И такъ, князь Когіа Гассанъ принужденъ былъ оставить у себя ящикъ съ конфектами; во все-таки отъ куклы, которая стоила не болѣе двухъ пенсовъ, не было средствъ отдѣлаться.

X

Прибытіе въ Яфу. — Яфа. — Кади. — Диванъ Кади. — Ночная сцена въ Яфѣ. — Моя первая ночь въ Сиріи

Пробывши въ моръ цѣлыя пять недѣль съ напраснымъ ожиданіемъ, что вотъ чрезъ нѣсколько дней морская болѣзнь оставитъ насъ въ покоѣ, и чувствуя, что вѣтеръ и качка продолжаютъ производить на васъ тоже дѣйствіе, какое производили они при самомъ началѣ путешествія, — вы начинаете предполагать, что съ вами поступаютъ несправедливо. Я намѣревался даже подать жалобу Компаніи этого невывосимаго истязанія человѣческой природы на правила, изложенныя ею въ объявленіи; но, къ счастію, мы то и дѣло заходили въ разныя гавани, и эти остановки возобновляли наши жизненныя силы.

3-го октября якорный канатъ нашего парохода шумно потонулъ въ синемъ морѣ передъ Яфою, мили за полторы отъ города, который ясно рисовался въ чистомъ воздухъ. На свѣтломъ небѣ вѣяли блестящіе флаги консуловъ, какъ символъ гостепріимства и отраднаго отдыха; самый городъ походилъ на большую груду обожженныхъ на солнцъ кирпича, изъ которой подымались минареты и маленькіе бѣлые куполы. Кое-гдѣ вершины финиковыхъ пальмъ торчали вѣеромъ надъ кровлями этихъ некрасивыхъ зданій; городъ обхватывала песчаная степь, въ глубинѣ которой краснѣли невысокія горы. Можно было разсмотрѣть вереницы верблюдовъ, тянувшіяся посреди этихъ желтоватыхъ равнинъ; а тѣ изъ насъ, кому предстояло выдти на берегъ, могли полюбоваться на морской прибой, заливающій песокъ берега и прыгающій поверхъ подводныхъ камней, которые чернѣли на пути къ городу. Прибой этотъ очень силенъ, проливъ между скалъ узокъ, и опасность немаловажна. Когда пересѣли мы съ парохода на большой туземный баркасъ и поплыли къ Яфѣ, проводникъ вздумалъ потѣшить нашихъ дамъ пріятнымъ разсказомъ о томъ, какъ лейтенантъ и восемь матросовъ съ корабля ея величества утонули здѣсь, наткнувшись на эти скалы. Онъ не принималъ въ соображеніе, что насъ везутъ только два взрослыхъ гребца и два полунагихъ мальчика, которые, стоя, правятъ рулемъ и двумя маленькими веслами.

По минованіи одной опасности отъ скалъ и прибоя, наступила другая: отвратительные чернокожіе дикари, въ прекоротенькихъ рубашонкахъ, бросились по мелкой водѣ навстрѣчу къ намъ и, размахивая руками, начали кричать по-арабски, приглашая васъ сѣсть на плеча къ нимъ. Вѣроятно, эти молодчики напугали дамъ вашихъ больше скалъ и прибоя; но что же дѣлать? бѣдняжки должны были покориться своей участи. Кое-какъ усѣлись они на коричневыя спины этихъ негодниковъ, которые донесли ихъ почти до самыхъ воротъ города, гдѣ шумно тѣснилась густая толпа Арабовъ. Мужчины между тѣмъ разсчитывались съ гребцами. До сихъ поръ припоминаю я съ особеннымъ удовольствіемъ крикъ и проклятія худенькаго и чрезвычайно голосистаго парня, которому, вмѣсто шести, дали по ошибкѣ пять піастровъ. Но какъ различить эти монеты, не умѣя прочесть, что на нихъ написано? И та, и другая вылиты изъ того же негоднаго свинца или олова; я думалъ, что меньшая изъ нихъ имѣетъ болѣе цѣнности; но задорный Арабъ, знавшій, какъ ходятъ эти деньги, изъявилъ очевидное расположеніе перерѣзать горло тому человѣку, который не умѣетъ различить ихъ. Незадолго до этого, здѣсь рѣзали людей и не за такія серьозныя вещи.

По выходѣ на берегъ, мы прежде всего позаботились отыскать взорами нашихъ леди. Обнаженные дикаря все еще таскали ихъ на плечахъ, расхаживая по берегу. Пройдя сквозь темные ворота, мы очутились въ улицѣ, запруженной навьюченными лошаками, верблюдами и ихъ погоньщиками. Сквозь эту-то разнохарактерную толпу должны были пройдти mesdames et mesdemoiselles, пріѣхавшія сюда верхомъ на жителяхъ каменистой Аравіи. Мы поспѣшили войдти въ первую отворенную калитку, пробрались между лошадей, стоявшихъ подъ навѣсомъ крытаго двора, и поднялись по каменной лѣстницъ въ домъ русскаго консула. Прислуга его встрѣтила насъ очень вѣжливо. Дамы, сопровождаемыя ящиками и чемоданами (предметомъ нашихъ особенныхъ заботъ), пройдя нисколько террасъ и лѣстницъ, были введены въ небольшую, очень комфортабельную комнату, въ которой сидѣлъ представитель Россіи. На англійскихъ просто, но со вкусомъ одѣтыхъ дамъ съ удивленіемъ смотрѣли смуглолицыя женщины, въ чалмахъ, съ отрепанными хвостами, безъ корсетовъ, съ золотыми монетами и голубыми бусами на шеѣ; на террасахъ черные повара, раздувая огонь, возились съ какими-то престранными горшками и кастрюлями; дѣти, въ длинныхъ, пестрыхъ блузахъ, покинувъ игры и занятія, пришли также смотрѣть на насъ. При входѣ нашемъ въ прохладную комнату, въ которой былъ сводъ, рѣшатчатыя окна, выходившія на море, портретъ русскаго Императора и образа св. Георгія и Божіей Матери, консулъ принялъ насъ очень любезно и угостилъ гранатами, сахаромъ и трубками съ какими-то благовонными чубуками, аршина въ три длиною.

Увѣренные въ любезности русскаго консула, мы оставили у него дамъ и пошли знакомиться съ нашимъ собственнымъ представителемъ. Улицы этого городка также непріятны для копытъ лошади, какъ и для ногъ путешественника. Многія изъ нихъ изрыты ступеньками, ведущими прямо въ домы обывателей; чрезвычайно неопрятные конюшни и чуланы занимаютъ нижніе этажи этихъ зданій; вы идете безчисленными коридорами, подымаетесь съ террасы на террасу и видите, гдѣ ни попало, маленькія комнаты: семейства живутъ столько же въ нихъ, сколько и на террасахъ.

Англійскаго консула нашли мы въ такой же комнаткѣ со сводомъ; на стѣнѣ висѣла старинная картина, изображающая гербъ Англіи. Здѣсь-то принимаетъ подданныхъ королевы Викторіи этотъ почтенный старикъ, въ красномъ халатѣ, вооруженный истертой палкою съ оловяннымъ набалдашникомъ, которая служитъ атрибутомъ его званія. Онъ предложилъ къ нашимъ услугамъ трубки, кофе, и отдалъ для спанья всѣ постели, а самъ улегся на террасѣ. Мы хотѣли отблагодарить его за это гостепріимство; но онъ отказался отъ всякаго вознагражденія, говоря, что принимая насъ, онъ исполнилъ только долгъ свой. Я думалъ, что этотъ достойный человѣкъ получаетъ очень хорошее жалованье отъ нашего правительства, но оказалось, что оно ни одному изъ нашихъ консуловъ въ Левантѣ не даетъ ни единаго фартинга. Имѣемъ ли мы право жаловаться послѣ, что у насъ нѣтъ хорошихъ агентовъ? Если эти достойные люди и сплутуютъ подъ-часъ, можно ли намъ обвинить ихъ по справедливости? Гордые и надутые своей важностью Англичане, путешествуя по этимъ странамъ и видя, что правительства другихъ націй поддерживаютъ здѣсь своихъ представителей весьма прилично, — не могутъ не чувствовать стыда и униженія, прибѣгая къ безсильному покровительству консульскаго флага Великобританіи.

Дѣятельная молодежь вышла на берегъ прежде васъ и захватила всѣхъ лошадей, которыхъ можно было нанять для дальнѣйшаго путешествія; но мы надѣялись на письмо Галиля-паши, въ которомъ предписывалось всѣмъ пашамъ и губернаторамъ оказывать намъ всевозможную помощь. Кади и вице-губернаторъ Яфы, узнавъ, что мы владѣемъ такимъ документомъ, поспѣшилъ явиться на поклонъ къ предводителю нашей партіи. Онъ брался сдѣлать для насъ все на свѣтъ, и хотя не было дѣйствительно лошадей, но онъ обѣщалъ прислать ихъ черезъ три часа. Послѣ этого мы простились съ нимъ съ улыбкой, поклонами и привѣтствіями, которыя передавались съ одной стороны на другую покорнымъ переводчикомъ. Но часы проходили, а топота конскихъ копытъ не было слышно. Мы поѣли яицъ съ хлѣбомъ, и небо зажглось вечерней зарею; мы принялись за трубки и кофе, и настала ночь. Не бросилъ ли этотъ человѣкъ въ насъ грязью? Не насмѣялся ли онъ надъ нашими бородами и не обезчестилъ ли своимъ обманомъ мирныхъ могилъ нашихъ матушекъ? подумали мы и рѣшились отыскать этого безчестнаго исполнителя правосудія въ его собственномъ логовищѣ. Теперь трудно было надуть насъ комплиментами; мы хотѣли прибѣгнуть къ суровому языку оскорбленнаго достоинства и познакомить этого негодяя съ ревомъ британскаго льва, приведеннаго въ негодованіе: грозно воздвиглись мы, облеченные гнѣвомъ и яростью. Бѣдный консулъ несъ передъ нами фонарь, въ которомъ горѣла маленькая восковая свѣчка, а впереди выступали два проводника, вооруженные саблями. Шумя и бряцая оружіемъ, гордо шли мы по улицамъ Яфы, намѣреваясь сдѣлать нападеніе на кади въ его собственномъ диванѣ. Сохраняя величавый и негодующій видъ, я былъ однакоже очень радъ, что намъ не привели лошадей: это обстоятельство давало мнѣ случай познакомиться съ восточной жизнью.

Благочестіе не позволяетъ Туркамъ ѣсть днемъ въ продолженіе Рамазана: они спятъ до самаго вечера; но лишь только наступитъ ночь, — фонари зажигаются; кальяны начинаютъ бурчать и дымиться; продавцы кислаго молока и шербета громко выхваляютъ товаръ свой; въ маленькихъ, грязныхъ харчевняхъ трещитъ на сковородахъ масло, и паръ несется изъ горшковъ сквозь окна и двери. Мимо этой-то грязной, нищенской, оборванной, шумной и пестрой сцены проходили мы по улицѣ Поклона къ жилищу кади. Сквозь узкіе ворота, сведенные аркою, вошли мы въ его канцелярію, миновали маленькую комнату, наполненную запахомъ мускуса, проникли за рѣшетку, подлѣ которой стоялъ простой народъ, поднялись на возвышеніе, гдѣ возсѣдалъ самъ кади, окруженный пріятелями, и важно, молча, опустились на диваны. Блюститель правосудія поспѣшилъ предложить намъ кофе; лицо его выражало большое смущеніе. Черный невольникъ, варившій кофе въ сосѣдней комнатѣ, приготовилъ для каждаго изъ насъ по чайной ложкѣ этого напитка; писецъ или секретарь кади, высокій Турокъ, съ благородной наружностью, подалъ намъ чашки, — и вотъ, проглотивъ эту маленькую порцію, британскій левъ приступилъ къ выраженію своего негодованія.

«Всѣ другіе путешественники (сказалъ онъ весьма основательно) достали лошадей и уѣхали. У Русскихъ есть лошади, у Испанцевъ есть лошади, у Англичанъ есть лошади; но мы, визири въ своей странѣ, мы, пріѣхавшіе съ письмами Галиля-паши, подверглись посмѣянію; надъ нами издѣваются! Развѣ письма Галиля-паши грязь, недостойная вашего вниманія? Развѣ британскіе львы собаки, съ которыми можно обходиться такимъ образомъ?» и т. д. Эта рѣчь, со всѣми ея дополненіями, продолжалась не менѣе четверти часа и кончилась клятвою, что мы съ разсвѣтомъ дня будемъ писать Галилю-пашѣ и англійскому посланнику, если лошади не будутъ доставлены. Послушали бы вы турецкій хоръ, загудѣвшій въ отвѣтъ намъ. Дюжина голосовъ захрипѣла, завопила съ дивана. Робкій переводчикъ не смѣлъ переводить этихъ энергическихъ возгласовъ; но не трудно было угадать, что они заключали въ себѣ мало лестнаго для насъ и для Англіи. Наконецъ, гамъ этотъ заключился клятвою кади, что лошади будутъ доставлены къ тремъ часамъ утра, и что если не исполнитъ онъ своего обѣщанія, тогда можемъ мы жаловаться на него Галилю-пашѣ.

Мы встали и раскланялись съ чрезвычайной важностью. Очень хотѣлось бы знать мнѣ, показались ли мы дѣйствительно похожими на львовъ этимъ поклонникамъ Магомета, и особенно желалъ бы я видѣть въ переводъ на англійскій языкъ спичъ, сказанный въ отвѣтъ намъ однимъ невѣрнымъ, въ чалмъ и широкихъ шараварахъ. Онъ и глядѣлъ, и говорилъ съ такимъ бѣшенствомъ, что, казалось, готовъ былъ утопить всѣхъ насъ въ морѣ, которое шумѣло подъ окнами, сливая неясный говоръ свой съ громкимъ концертомъ внутри комнаты.

Отсюда пошли мы черезъ базары, биткомъ набитые народомъ. Въ одномъ необитаемомъ, полуразрушенномъ домѣ играли и пѣли дѣти; ихъ собралось сюда нѣсколько сотенъ; нѣкоторые, сидя по уголкамъ, курили кальяны; одинъ изъ нихъ напѣвалъ очень миленькую пѣсенку, другіе играли въ казино, и этихъ задорныхъ игроковъ обступила толпа зрителей, слѣдившая за ходомъ игры съ самымъ горячимъ участіемъ. На одномъ базаръ наткнулись мы на сказочника. Онъ говорилъ очень быстро и размахивалъ руками; Турки слушали его съ большимъ вниманіемъ. На другомъ рынкѣ, попивая кофе, глядѣли они съ любопытствомъ на продѣлки фокусника, который очень озлился на насъ, когда открыли мы, куда онъ прячетъ горошины, и хотѣли разсказать объ этомъ публикѣ. Все это чрезвычайно интересовало меня. Здѣсь играютъ въ казино и занимаются фокусами; сказка объ Антарѣ та же самая, которую слышали здѣсь сорокъ лѣтъ назадъ тому; но Турокъ и теперь занимаетъ она попрежнему. Неужели восточные народы незнакомы со скукою? Или этому злу не дозволено проникать сюда?

Съ базаровъ отправились мы взглянуть на Мустафу, который слыветъ здѣсь великимъ человѣкомъ. Но мы не видали его: онъ убѣжалъ въ Египетъ. Султанъ потребовалъ съ него шестнадцать тысячь кошельковъ, то-есть 80,000 фунтовъ стерлинговъ. Великій человѣкъ обратился въ бѣгство, а падишахъ велѣлъ конфисковать его домъ, лошадей, муловъ и все движимое имѣніе. Гаремъ Мустафы опустѣлъ. Мистеръ Мильнесъ могъ бы написать полдюжину прекрасныхъ поэмъ, еслибъ онъ побывалъ съ нами въ стѣнахъ этого необитаемаго теперь святилища. Мы переходили изъ залы въ залу, съ террасы на террасу, и никто не спросилъ насъ: зачѣмъ мы пришли сюда? Дремавшіе на голомъ полу оборвыши едва удостоивали насъ взглядомъ. Мы вошли въ собственный диванъ Мустафы; и здѣсь, какъ въ домѣ кади, было возвышеніе, но на немъ не сидѣло брадатыхъ друзей хозяина въ эту ночь рамазана. Была тутъ маленькая жаровня, но куда же дѣвались невольникъ, кофе и горячіе уголья для трубокъ? Любимыя Мустафою изрѣченія корана все еще оставались на стѣнахъ этой комнаты, но только некому было читать ихъ. Мы перешагнули черезъ спящаго Негра и отворили окна, выходившія въ садъ. Тамъ, между деревьевъ, стояли мулы, лошаки, верблюды и лошади; но гдѣ же Мустафа? Не попалъ ли онъ со сковороды султана, на вертѣлъ Магомета-али? A что лучше: жариться на сковородъ или на вертелѣ? Для полнаго уразумѣнія всей красоты арабскихъ ночей не мѣшаетъ совершить это маленькое путешествіе и взглянуть на дѣйствующія лица и на самое мѣсто дѣйствія.

Пройдя подъ темнымъ сводомъ воротъ, мы очутись въ полѣ, за городомъ, и тутъ открылась передъ нами другая чудная сцена изъ Тысячи Одной Ночи. Небо было усѣяно миріадами блестящихъ звѣздъ; даль пряталась въ туманѣ; бойницы и зубчатыя стѣны города рѣзко рисовались въ воздухи; кое-гдѣ подымались старыя экзотическія деревья; горбы спящихъ верблюдовъ торчали изъ-за рѣдкой травы; собаки лаяли; высокіе городскіе ворота были обставлены фонарями; намъ подали кальяны и шербета, и мы удивлялись при мысли, что въ три недѣли можно перенестись сюда изъ Лондона.

Ночь провели мы въ домъ англійскаго консула. Добрый старикъ отдалъ намъ всѣ свои тюфяки; мы улеглись на полу, а леди прикорнули вокругъ насъ на диванахъ. Что касается до меня, я надѣялся видѣть золотые сны, въ родѣ Альнаскаровыкъ; но, чу! маленькій комаръ загудѣлъ на своей волторнѣ; вспрыгнула дѣятельная блоха, съ злобнымъ намѣреніемъ: попробовать христіанской крови (восточныя блохи кусаются несравненно больнѣе нашихъ), и клопъ… ажъ, проклятый! Неужели назначеніе его заключается въ томъ только, чтобы кусать человѣка? Одинъ Больверъ, своимъ патетическимъ слогомъ, могъ бы описать приключенія этой несчастной ночи, ознаменованной шумомъ, стономъ, проклятіями и позорнымъ униженіемъ человѣчества! Я слышалъ пѣніе пѣтуховъ, крикъ дѣтей, которыхъ убаюкивали матери, и ржаніе бѣдныхъ лошаковъ при нужномъ свѣтѣ; наконецъ услыхалъ я стукъ копытъ и оклики вожатыхъ. Было три часа: лошади дѣйствительно пріѣхали. Ослы, мулы, вьючныя сѣдла и погоньщики — все это перемѣшалось при лунномъ свѣтѣ, посреди живописной улицы. Такъ-то провелъ я первую ночь въ Сиріи.

XI

Кавалькада. — Устройство поѣзда. — Турниръ. — Рамле. — Путевые эскизы. — Встрѣчи. — Абу-Гошъ. — Ночь передъ Іерусалимомъ

Болѣе часа времени потребовалось на приведеніе въ порядокъ нашего каравана. Для удобства всадниковъ, надобно было пересѣдлать лошадей; дамы усѣлись на носилкахъ, впереди и сзади которыхъ были запряжены два черныхъ мула, при каждомъ изъ нихъ находился грумъ, и съ боку шелъ высокій, чрезвычайно добрый на взглядъ, смуглолицый парень, который не давалъ паланкину раскачиваться и предлагалъ свою спину вмѣсто подножки, когда садились въ экипажъ или намѣревались изъ него выдти. Эти три молодца, выдержанные постомъ, прошли около сорока миль, въ продолженіе четырнадцати часовъ, по дурной дорогѣ, легко и быстро, не теряя ни на минуту веселаго расположенія духа. Во время пути раза два напились они воды, и только этимъ преступили правило, предписанное закономъ; но отъ хлѣба и отъ всего, что мы предлагали имъ по съѣдобной части, они отказались рѣшительно, и шли такъ бодро, что верблюды могли бы имъ позавидовать. Какой урокъ терпѣнія для поль-мольскихъ Сарданапаловъ, которымъ рыхлые диваны клуба кажутся все еще недовольно мягкими!

Еслибъ вздумалось мни писать на досугѣ сонеты, я постарался бы выразить въ четырнадцати строкахъ тѣ чувства, которыя волновали меня, когда сидѣлъ я на высокомъ турецкомъ сѣдлѣ, съ плетеною изъ бумажныхъ шнурковъ уздою, парою стремянъ, въ родъ двухъ лопатъ, и съ безчисленными бусами, бляхами и кисточками на сбруи, готовясь на лихомъ скакунѣ въѣхать въ таинственную сферу сирійской жизни. Каковы должны были казаться мы при лунномъ свѣтѣ? Ручаюсь, что такую лошадь и такого сѣдока не часто видите вы въ Лейстерширѣ. Стремена чрезвычайно коротки; грубые ремни рѣжутъ ноги, и вы сидите на конѣ, словно на башнѣ, упасть съ которой очень нетрудно. Неопытному ѣздоку не мѣшаетъ, для безопасности, класть палку или зонтикъ поперегъ осгроконечнаго сѣдла, чтобъ не пролетѣть по-крайней-мѣрѣ черезъ шею лошади. Я нашелъ это средство весьма удобнымъ при спускѣ съ горъ и рекомендовалъ его добросовѣстно смиреннымъ пилигримамъ, которыхъ встрѣтилъ въ городѣ.

Мы, мирные люди, не подражали другимъ, болѣе воинственнымъ путешественникамъ, и не обвѣсили поясовъ своихъ ятаганами и пистолетами. Происшествіе, разсказанное намъ въ Іерусалимѣ, можетъ служить урокомъ для пилигримовъ, которые любятъ украшаться оружіемъ. Почтенный Гогэнъ Эрмеръ, недавно совершившій путешествіе по Востоку, носилъ на поясѣ двѣ пары пистолетовъ такой превосходной отдѣлки, что одинъ шейхъ изъ окрестностей Іерихона, прельстясь ими, ограбилъ его начисто. Не знаю, разсказалъ ли Эрмеръ эту исторію друзьямъ своимъ, по возвратѣ на родину.

Въ дополненіе къ этому, можно упомянуть о другомъ случаѣ. Знаменитый ирландскій перъ, лордъ Ольджентъ, отличившійся во время службы своей въ Бокингэмширскихъ Драгунахъ, хотѣлъ заплатить что-то въ родѣ подати іерихонскому шейху, какъ вдругъ явился другой шейхъ и началъ доказывать, что онъ-то и есть настоящій губернаторъ Іерихона. Оба эти близнеца долго спорили объ особѣ лорда Ольджента, какъ двѣ женщины о невинномъ ребенкѣ передъ царемъ Соломономъ. Пришлось путешественнику заплатить обоимъ; но такихъ исторій здѣсь не оберешься.

Партія наша двинулась въ путь часа въ четыре: леди на носилкахъ; Француженка, горничная, на сѣрой лошади; кавалеры также, какъ и вашъ покорнѣйшій слуга, на высокихъ сѣдлахъ, а слуги, проводники и грумы на разныхъ вьючныхъ животныхъ — всего было четырнадцать человѣкъ. Прибавьте къ этому двухъ препочтенной наружности Арабовъ, съ сѣдыми бородами, въ бѣлыхъ чалмахъ и бѣлой одеждѣ; при бедрахъ ихъ изгибались сабли, а за спиной висѣли длинныя винтовки. Никогда не видывалъ я болѣе почтенныхъ воиновъ. Сдерживая горячихъ коней своихъ, тихо ѣхали они по сторонамъ носилокъ. Когда выбралась мы изъ крутыхъ улицъ города въ открытыя поля, освѣщенныя луной и звѣздами, эти воины двинулись впередъ поѣзда и повели караванъ нашъ по дорогѣ, обсаженной какими-то дьявольски странными, щетинистыми грушами. Казалось, деревья жги выросли въ тартарѣ. Вотъ появлялась заря, сперва пепельная, потомъ зеленая и наконецъ пурпуровая. Воинственныя фигуры нашихъ предводителей живописно рисовались на горизонтѣ, ярко освѣщенномъ ею. Видъ этой маленькой кавалькады и природы, окружавшей ее, навсегда останется въ моей памяти, какъ одно изъ самыхъ свѣжихъ и наиболѣе пріятныхъ впечатлѣній, которыя удалось извѣдать мнѣ съ того дня, когда въ первый разъ увидалъ я плотину Кале. Мы напоили лошадей своихъ водою изъ прекраснаго восточнаго фонтана и при полномъ свѣтѣ дня въѣхали въ шаронскую долину, знаменитую нѣкогда своими розами; но теперь очень скудно обработанную, хотя и все еще прекрасную.

Здѣсь увидали мы вдали другую кавалькаду. Наши бѣлые воины поскакали впередъ опросить ее. Мы тоже пустили скакуновъ своихъ рысцою, и держа зонтики, какъ держалъ копье свое Ричардъ, стремясь навстрѣчу Саладина, неустрашимо ѣхали къ незнакомому каравану. Оказалось, что это были благочестивые польскіе жиды, плывшіе съ нами изъ Константинополя. Мы привѣтствовали ихъ радостнымъ крикомъ; оба каравана, соединясь вмѣстѣ, двинулись гуськомъ, проходя въ часъ по четыре мили. Предводителемъ еврейской партіи былъ Арабъ, съ перешибеннымъ носомъ, съ пистолетами, саблею и ружьемъ; желтая, дамасская ткань обвивала его голову, а носъ былъ залѣпленъ пластыремъ. Онъ ѣхалъ на сѣрой лошади, покрытой блестящей сбруею; чудный, арабскій конь его ржалъ, прыгалъ и становился на дыбы, приводя всѣхъ насъ въ удивленіе.

Только лишь наѣздникъ этотъ кончилъ свои эволюціи, какъ поднялось другое облако пыли, въ которомъ мелькнули вооруженные всадники. Во главѣ этой партіи ѣхалъ Арабъ и за нимъ два янычара съ серебряными булавами, блиставшими на солнцѣ. Они провожали новаго генеральнаго консула Соединенныхъ Штатовъ, который спѣшилъ занять постъ свой въ Іерусалимѣ.

Перешибенный носъ немедленно подъѣхалъ къ американскому Арабу, вынулъ свою трубку и подалъ ее противнику, въ знакъ вызова на джигитство. Вслѣдъ за этимъ понесся онъ по степи, описывая круги, обращаясь назадъ и принимая всевозможныя направленія. Американецъ подражалъ ему. Потомъ оба воина вступили въ бой. Замѣтьте, мы любовались этимъ турниромъ въ шаронской долинѣ, передъ Яфою. Бѣдный пластырь, видя, что онъ не можетъ одолѣть своего противника, вызвалъ его на скалу и полетѣлъ впередъ, сломя голову; Американецъ пустился вслѣдъ за нимъ. Перешибенный носъ былъ побѣжденъ въ другой разъ; Янки стали презрительно ѣздить вокругъ него, и этимъ отклонили попытку къ дальнѣйшему состязанію двухъ соперниковъ.

Чего можно еще требовать отъ человѣка? Рыцари и паладины не могли бы сдѣлать ничего болѣе. Ни въ одномъ романѣ Вальтера-Скотта не читалъ я такой прекрасной и блестящей сцены. Степенные воины нашего поѣзда не принимали участія въ скачкѣ молодыхъ людей. Важно ѣхали они въ своихъ бѣлыхъ чалмахъ подлѣ носилокъ леди; длинныя дула винтовокъ высоко подымались надъ ихъ спиною.

Не было недостатка во встрѣчахъ въ продолженіе этой дороги: то попадались намъ вереницы лошаковъ, или верблюды, по два и по три вмѣстѣ; то погоньщикъ мула, напѣвающій очень странную мелодію; то женщина, подъ бѣлымъ вуалемъ, въ черной маскѣ и желтыхъ папушахъ, ѣдущая на ослѣ, въ сопровожденія своего мужа. Путники часто привѣтствовали насъ поклонами. Наконецъ, подъ пологомъ дыма, увидали мы передъ собою Рамле, съ высокою башнею, которая одиноко возвышалась съ правой стороны его. Пробираясь между бѣлыхъ куполовъ и каменныхъ домовъ маленькаго городка, мы въѣхали на кладбище. Двѣ женщины сидѣли на могилѣ; одна изъ нихъ, склонивши голову къ надгробному камню, раскачивалась изъ стороны въ сторону и причитывала очень жалобно. Генеральный консулъ Соединенныхъ Штатовъ пригласилъ насъ завтракать въ домъ гостепріимнаго Армянина, второстепеннаго представителя американской республики въ Яфѣ. Мы вошли на террасу, украшенную звѣздами и лентами, оставя лошадей своихъ на попеченіе крикливыхъ и оборванныхъ Арабовъ. Хорошо ли они кормили ихъ это была уже не наша забота; при въѣздѣ въ Іерусалимъ, я отдалъ поводья первому человѣку, который стоялъ подлѣ меня, и послѣ не слыхалъ ни слова о своей лошади. За завтракомъ подали вамъ сперва супъ, приправленный корицею и другими пряностями, потомъ жареную и душеную баранину, за которою слѣдовала курица, плавающая въ маслѣ, далѣе темное рагу съ лукомъ и наконецъ пилавъ. Кушанья эти были приготовлены изъ превосходной провизіи и отличались хорошимъ запахомъ. Когда мы вышли изъ-за стола, за него усѣлся простой народъ. Однако мы торопились въ путь, а потому и заставляли этихъ усердныхъ ѣдоковъ поскорѣй облизывать свои пальчики.

По выѣздѣ нашемъ изъ Рамле, мѣстность потеряла мягкій и мирный характеръ, отличавшій прекрасную долину, оставшуюся позади насъ. Солнце поднялось высоко и разсѣяло весь этотъ изящный, свѣжій колоритъ, въ который облекается міръ Божій въ часы ранняго утра и которымъ суждено любоваться такъ рѣдко городскимъ жителямъ. Теперь ѣхали мы по желтой, мрачной долинѣ, почти совсѣмъ необработанной. По сторонамъ дороги росъ, по большей части, дикій пастернакъ, и кое-гдѣ торчали клочья зелени. Мы видѣли много стадъ; поджарыя, низенькія коровенки отличались хорошей породою; черныя козы паслись подъ надзоромъ Негра, одѣтаго въ рубище и вооруженнаго длинной винтовкою, которая вѣсила у него за спиною. Всматриваясь въ вашу маленькую кавалькаду, онъ прикрывалъ глаза рукою. Полуобнаженные поселяне служили дополненіемъ этой грустной картины восточное жизни; торжественно выступавшіе парни, въ полинявшихъ фескахъ и синихъ или бѣлыхъ замасленныхъ рубахахъ, не заключали въ себѣ ничего похожаго на солдатъ. Много и здѣсь попадалось намъ лошаковъ и верблюдовъ, навьюченныхъ между двухъ горбовъ дешевыми товарами. Около полудня остановились мы въ близкомъ разстояніи отъ арабской деревни и съ удовольствіемъ напились свѣжей воды. Бобры и муравьи строятъ себѣ жилища, не совсѣмъ непохожія на эти негодныя избенки, которыя скомканы здѣсь безобразными грудами. Мы одной отдѣльной хижины не встрѣтили мы на всемъ протяженіи дороги. Бѣдные и склонные къ воровству фелахи жмутся всѣ вмѣстѣ, для собственной защиты отъ другихъ воровъ, своихъ сосѣдей. Правительство, которое мы возстановили у нихъ, только что обкрадываетъ этихъ бѣдняковъ. Женщины, въ длинныхъ синихъ рубашкахъ, закрытыя изорванными покрывалами, сновали взадъ и впередъ мимо насъ, съ кувшинами на головахъ. Мальчишки, выпуча глаза, обступили вашу партію и вмѣстѣ съ отцами старались выклянчить бакшишъ. Деревенскія собаки лаяли, бѣгая вокругъ стадъ, которыя шли на водопой или на пастбище.

Впереди темнѣли горы; проводникъ, указывая на самую высокую изъ нихъ, сказалъ, что съ нея виденъ Іерусалимъ. Слова его одушевили насъ, и мы пустились на рысяхъ къ этой гористой стороны, которая была повидимому недалеко.

Но одушевленіе, понудившее проскакать насъ около четверти мили въ три минуты, было внезапно уничтожено невыносимо дурной дорогою. Къ горному хребту вели отдѣльные холмы, по которымъ извивалась вверхъ и внизъ каменистая тропинка. Потомъ дорога потянулась русломъ древней пересохшей рѣки, бурныя волны которой исчезли вмѣстѣ съ мятежнымъ народомъ, обитавшимъ посреди этихъ дикихъ горъ. Каменистыя возвышенія, поднимающіяся по сторонамъ русла, изрѣзаны до самаго верха горизонтальными бороздами; на этихъ параллельныхъ уступахъ до-сихъ-поръ лежитъ еще тонкій слой почвы, и растетъ скудная зеленъ; но когда по руслу этому катилась рѣка, и на крутыхъ берегахъ ея, согласно съ ветхозавѣтной исторіею, тѣснился необыкновенный народъ, горные уступы вѣроятно были покрыты садами и виноградниками, какъ въ новѣйшее время живописные берега Рейна. Теперь страна эта совершенно безлюдна, и вы идете какъ будто посреди какихъ-то окаменѣвшихъ водопадовъ. За исключеніемъ дюжины маленькихъ птицъ, мы не замѣтили на горныхъ уступахъ ни одного живаго существа въ продолженіе всей дороги. Даже воробьи убрались отсюда подъ кровли небольшихъ домовъ Іерусалима, гдѣ ихъ пискъ и чилканье пріятнѣе всѣхъ другихъ мѣстныхъ звуковъ.

Американцы, Поляки и Оксфордцы ѣхали слишкомъ быстро для нашего каравана, который медленно подвигался впередъ на равнѣ съ носилками, и потому мы пробирались посреди горъ въ очень небольшомъ количествѣ. Ни у одного изъ васъ не было оружія страшнѣе зонтика, и какіе-нибудь двое Арабовъ, побуждаемыхъ злобнымъ намѣреніемъ, могли бы остановить насъ и присвоить себѣ всѣ наши ковровые мѣшки и чемоданы. Нельзя сказать, чтобъ мы ѣхали, не чувствуя маленькаго страха. Когда проходили мимо васъ смуглые молодцы, обвѣшанные пистолетами и ятаганами, не трогая своихъ винтовокъ, или тащились, не произнося проклятій, нахмуренные погонщики верблюдовъ съ необычайно длинными копьями, изукрашенными пучками разноцвѣтныхъ лоскутковъ и красныхъ перьевъ, — намъ очень нравилось, что они идутъ своею дорогою, не останавливаясь и не заводя съ нами разговоровъ. По всему видно, что британскій левъ и съ зонтикомъ не безопасный звѣрь для Араба, вооруженнаго дьявольски длинною винтовкою. Что же чувствовали наши робкія спутницы? Надобно полагать, что онѣ пришли бы въ совершенное отчаяніе, еслибь мы вздумали опередить ихъ.

Посреди этой горной страны находится деревня съ водой и зеленью; путешественники обыкновенно останавливаются въ ней для непродолжительнаго отдыха. За минуту до нашего прибытія, выѣхалъ отсюда караванъ, освѣженный водой и прохладою. Остановиться ли намъ? Взоръ, брошенный на женщинъ, о которыхъ болѣе всего на свѣти заботились мы во время дороги, заставилъ сказать насъ: нѣтъ! И мы двинулись далѣе. Какое удивительное самоотверженіе, какая рыцарская покорность! И такъ, бѣднымъ лошадямъ и муламъ не удалось отдохнуть и напиться, измученнымъ проводникамъ носилокъ не дано перевести духа: съ отчаяніемъ пустились мы догонять Поляковъ и Американцевъ, которые въ виду у васъ подымались на гору съ своими ружьями, прислугою и янычарами. Поѣздъ ихъ состоялъ человѣкъ изъ шестидесяти, и всѣ они ѣхали медленно, какъ торжественная процессія въ Синей Бородѣ.

Но, увы! они съ каждой минутою все больше и больше удалялись отъ насъ, и наконецъ, когда стали мы подыматься на гору, они совсѣмъ пропали изъ виду. Можетъ быть, въ это время многимъ изъ насъ приходила въ голову мысль о Флитъ-стритѣ и сильно захотѣлось увидѣть нѣсколькихъ полисменовъ. Казалось, мѣстность эта была населена порядочными негодяями: страшные хари выглядывали на насъ изъ хижины и глубокихъ впадинъ, темнѣвшихъ по скату горъ. Мулы съ трудомъ передвигали ноги, погоньщики требовали воды, и вотъ мы достигли до хорошенькой деревушки, построенной на горѣ, подъ деревьями. Ребятишки стряхивали съ деревьевъ винныя ягоды, женщины суетились вокругъ нихъ; тутъ стояла мечеть, и домики, подымавшіеся направо отъ насъ, походили на собраніе маленькихъ фортовъ; передъ ними тянулись сады и широкія поля, по которымъ шли въ деревню верблюды, обремененные ношею. Здѣсь можно было остановиться. Паоло, начальникъ нашихъ проводниковъ, зналъ шейха этого селенія, который далъ ему напиться и поужинать; вода была очень хороша, и мы не шутя стали подумывать: не переночевать ли намъ здѣсь, и не отложить ли въѣзда въ Іерусалимъ до слѣдующаго дня?

Тутъ подскакалъ къ намъ всадникъ на прекрасной лошади, сурово заглянулъ въ носилки, на нашихъ леди, и поѣхалъ далѣе. Вслѣдъ за нимъ явились еще два всадника; одинъ изъ нихъ былъ очень хорошій мужчина, весь въ красномъ. Этотъ уже безъ церемоніи подъѣхалъ къ дамамъ, сталъ играть съ маленькой собачкою, которая лежала въ паланкинъ, и спросилъ, не Инглисы ли мы, на что я отвѣчалъ ему утвердительно. Паоло принесъ воды: сладостнѣе этихъ помой, казалось, ничего нельзя было найдти въ мірѣ. Мы пили, а бѣдные погоньщики муловъ завидовали намъ. Француженка, неустрашимая Виктуаръ, милѣе и доблестнѣе которой, конечно, не было дѣвушки во Франціи со временъ Іоанны д'Аркъ, отказалась отъ воды. Вдругъ одинъ изъ проводниковъ подбѣгаетъ къ своему хозяину и говоритъ: «Абу Гошъ приказываетъ барышнямъ выдти изъ носилокъ и показаться женщинамъ этой деревни.»

И такъ это былъ самъ Абу Гошъ, страшный разбойникъ, котораго въ насмѣшку прозвали мы волкомъ. Какъ же всѣ перетрусилисъ! Маршъ! закричали мы въ ту же минуту. Поглядѣли бы вы, какъ измѣнилось личико отважной Виктуаръ, когда узнала она, кто былъ этотъ Арабъ и уразумѣла смыслъ его посланія. «Un verre d'eau pour l'amour de Dieu!» простонала она, готовая безъ чувствъ упасть съ лошади: такъ страшно было ей попасться въ когти Гоша. «Ne buvez plus, Victoire!» воскликнулъ маленькій джентльменъ изъ нашей партіи. «Впередъ, вошелъ впередъ!» кричали всѣ въ одинъ голосъ. «Что это значитъ?» спрашивали насъ леди, чувствуя, что носилки стали снова потряхиваться. Но мы позаботились скрыть отъ нихъ намѣренія ужаснаго Абу Гоша. Караванъ двинулся въ путь, mademoiselle Victoire была спасена, и ея мистриссы узнали объ угрожавшей имъ опасности, когда мы были уже далеко отъ деревни.

Доброе или злое намѣреніе склонило на этотъ поступокъ воинственнаго Араба? Дѣйствительно ли mademoiselle Victoire избѣжала незавидной участи превратиться въ madame Abou Goche, или предводитель горцевъ хотѣлъ просто оказать намъ гостепріимство? Послѣднее кажется мнѣ вѣроятнѣе. Еслибы въ головѣ у него былъ злой умыселъ, тогда полдюжина винтовокъ покончила бы съ нами дѣло въ одну минуту, и вся наша партія находилась бы въ полной власти разбойника. Но теперь простота развязки сдѣлала это происшествіе скорѣе забавнымъ, нежели романическимъ, особенно для путешественника, который находился въ такомъ счастливомъ расположеніи духа, что былъ въ состояніи напѣвать пѣсни передъ лицомъ разбойниковъ, какъ, напримѣръ, человѣкъ, пишущій эти строчки.

Отъѣхавъ недалеко отъ земли Гошень, мы очутились посреди садовъ и виноградниковъ; лучи заходящаго солнца освѣщали безчисленные золотые грозды удивительно вкуснаго винограда. Мы остановились и попробовали его. Никогда не случалось намъ ѣсть ничего лучше этихъ ягодъ, никогда вода свѣжѣе той, которую принесъ вамъ Арабъ, не лилась въ пересохшее горло человѣка. ѣзда, солнце и болѣе всего Абу Гошъ сдѣлали ее такой вкусною: за эту услугу обязанъ я ему особенной благодарностью. Наконецъ, посреди самой ужасной рытвины, по которой, скользя, спускались наши лошади, услыхали мы пушечный выстрѣлъ; звукъ его долетѣлъ до насъ изъ Іерусалима. Сумерки здѣсь очень кратки; въ нѣсколько минутъ на природу, окружавшую насъ, легла густая тѣнь, и небо блеснуло тысячами звѣздъ.

Подъ этимъ-то великолѣпнымъ пологомъ проѣхали мы еще два часа. Вокругъ васъ тѣснились мрачныя горы; пейзажъ этотъ, нисколько не интересный днемъ, принималъ такой торжественный характеръ ночью, какого я нигдѣ, никогда не видывалъ. Робко, почти съ ужасомъ, приближались мы къ грозному мѣсту, средоточію былой и будущей исторіи человѣчества. Воспоминаніе объ этихъ чувствахъ не покинетъ человѣка до той поры, пока не притупѣетъ въ немъ память, и, можетъ быть, онъ такъ же часто и много будетъ думать, какъ рѣдко и мало говорить о нихъ.

XII

Квартиры въ Іерусалимѣ. — Еврейскіе пилигримы.- Іерусалимскіе Жиды. — Англійская церковь. — Церковь Гроба Господня. — Виѳлеемъ. — Латинскій монастырь. — Американскій консулъ. — Предметы для эскизовъ. — Отъѣздъ. — Рамле

По пріѣздѣ въ Іерусалимъ, леди нашей партіи скоро нашли для себя прекрасную квартиру въ греческомъ монастырѣ, гдѣ чистый воздухъ комнатъ и богатый кушаньями, виномъ и десертомъ столъ нимало способствовали къ возстановленію ихъ силъ, ослабѣвшихъ отъ утомительнаго путешествія. Не знаю, пользуются ли сами почтенные отцы монастыря хорошими снадобьями, которыми подчуютъ они гостей своихъ; но судя по ихъ наружности, надобно полагать, что они не прочь отъ этого. Монахи, которыхъ мы видѣли здѣсь, носятъ на лицахъ своихъ ясный отпечатокъ совершенно покойной совѣсти и привольнаго житья-бытья. Двое толстыхъ, краснощекихъ и неопрятно-одѣтыхъ служекъ безпечно сидѣли на солнышкѣ, поглядывая съ монастырской террасы на улицу: глаза ихъ выражали чувства, нисколько не сходныя съ понятіемъ объ аскетизмѣ.

Для путешественниковъ, не принадлежащихъ къ духовному званію, построенъ особый страннопріимный домъ. Снаружи и внутри, въ главной залѣ этого зданія выставленъ двухглавый орелъ: монастырь находится подъ покровительствомъ русскаго Императора, который ежегодно высылаетъ сюда значительную сумму денегъ на поддержаніе внѣшняго благолѣпія іерусалимской святыни, потому-то большая часовня въ храмъ Гроба Господня далеко превосходитъ богатствомъ украшенія всѣ другіе его придѣлы.

Съ нами пріѣхало сюда нисколько Поляковъ; они остановились въ латинскомъ монастырь, и мы нѣсколько разъ видѣли ихъ въ католической церкви колѣнопреклоненныхъ передъ иконами, или торжественно идущихъ съ зажженными свѣчами въ процесіяхъ, или благоговѣйно лобызающихъ мѣста, освященныя по преданію страданіемъ Спасителя.

Хотя латинскій монастырь и гостинница для путешественниковъ обширны и весьма удобны для житья, но все же они далеко отстали по чистотѣ и отдѣлкѣ отъ обители и страннопріимнаго дома греческихъ монаховъ. И тамъ, и здѣсь, судя по словамъ, не берутъ денегъ; однако же путешественникамъ приходятся поплатиться въ обоихъ. Католики торгуютъ четками, крестиками и перламутромъ, на которомъ вырѣзаны образа. Эти вещи покупаютъ они у ремесленниковъ и перепродаютъ ихъ съ небольшой выгодою. Англичане останавливались до-сихъ-поръ въ негодныхъ гостинницахъ, и только въ прошломъ году два или три человѣка изъ жителей Мальты догадались нанять нѣсколько домовъ для пріема туристовъ, гдѣ Англичане могутъ теперь найдти для себя приличное помѣщеніе за цѣну, которая для людей съ порядочнымъ состояніемъ не покажется очень выосокою.

У двери одного изъ этихъ домовъ, я съ большимъ удовольствіемъ спрыгнулъ съ сѣдла и бросилъ поводья. Привычная лошадь пошла безъ проводника къ хорошо знакомому ей стойлу по темному, перепутанному лабиринту здѣшнихъ аллей и закоулковъ, которыми проѣхали мы, своротивъ съ большой улицы, идущей отъ яфской заставы. Здѣсь только замѣтили мы нѣкоторые признаки жизни. Мужчины толпились въ дверяхъ домовъ или курили трубки передъ негодными кофейнями, гдѣ происходило пѣніе и разсказывались сказки; но въ другихъ улицахъ царствовала глубокая тишина, и даже не мелькнуло ни одной свѣчки въ окнахъ низенькихъ домовъ, мимо которыхъ пробирались мы.

Войдя на террасу, мы нашли нѣсколько небольшихъ комнатъ или павильоновъ со сводами, откуда увидали утромъ большую часть города: бѣлые куполы и террасы громоздились другъ надъ другомъ; кое-гдѣ, изъ среды бѣлыхъ возвышеній подымался минаретъ или чахлая финиковая пальма; но большая часть ближайшей къ намъ растительности состояла изъ отвратительныхъ грушевыхъ деревьевъ. Большіе зеленые желваки пузырились на нихъ безобразной грудою наростовъ, усѣянныхъ колючками, какъ на алое; ни тени, ни красоты, ничего тутъ не было. Справа подымалась мечеть Омара, заслонивъ собою восходящее солнце. Прямо передъ нами лежала крутая, извилистая улица, обставленная съ обѣихъ сторонъ разрушенными стѣнами и прозванная съ незапамятныхъ временъ: Via Dolorosa. Здѣсь, по словамъ преданія, отдыхалъ Спаситель, неся крестъ свой на Голгоѳу. О горѣ, по желтоватому скату которой росло нисколько сирыхъ масличныхъ деревьевъ, нечего было спрашивать: это Масличная Гора. За нею лежитъ Виѳанія. Самыя святыя очи, какія когда либо взирали на міръ Божій, устремляли взоры свои на эти возвышенности: тамъ ходилъ Христосъ и поучалъ своихъ слушателей. Со стыдомъ и смиреніемъ смотритъ человѣкъ на это мѣсто, гдѣ обитали неизрѣченная Любовь и Милосердіе, гдѣ глубоко сочувствующее сердце Спасителя молило Отца за весь родъ человѣческій, и откуда лицемѣры и изверги увлекли Его на распятіе!

Евреи, которые ѣхали съ нами изъ Константинополя, проклиная всякую остановку въ дорогѣ не по нетерпѣнію увидѣть скорѣе Святой Городъ, но отъ скупости, отъ нежеланія платить дорого за провизію во время морскаго пути, закупили все необходимое для себя въ Яфѣ и отправились въ Іосафатову Долину. Мы замѣтили высокую фигуру стараго начальника ихъ, изощреннаго въ обманѣ, когда медленно выступалъ онъ посреди зловонныхъ лачугъ жидовскаго квартала. Этотъ старый хитрецъ, нехотѣвшій нанять для дѣтей своихъ каюты, во время морской бури, раскланивался съ нами на базарахъ. Другіе равины, помоложе его, одѣты нѣсколько опрятнѣе. Мы встрѣтили ихъ въ воскресенье, во время прогулки, близь воротъ Виѣлеема; съ ними шло нѣсколько рыжебородыхъ Жидовъ, въ дрянномъ восточномъ костюмѣ; говорили они языкомъ берлинскихъ Евреевъ; когда мы поровнялись съ ними, у нихъ шла рѣчь о нѣсколькихъ стахъ талеровъ. Идите по пятамъ какого угодно Жида, и вы непремѣнно услышите разговоръ о золотомъ тельцѣ, которому они покланяются.

Англійская миссія дѣйствовала совершенно безуспѣшно въ отношеніи къ этимъ религіонистамъ. Едва ли обращены ею въ хрістіанскую вѣру человѣкъ двѣнадцать Евреевъ, и тѣ изъ нихъ, которые отступили отъ закона Моисеева, подверглись въ Іерусалимъ страшнымъ преслѣдованіямъ отъ своей братіи. Мнѣ разсказывали, что жена одного Жида, перемѣнившаго вѣру, осталась вѣрна ему и не захотѣла покинуть своего мужа. Евреи озлобились, похитили ее изъ дома, умѣли скрыть въ городѣ отъ всѣхъ поисковъ миссіи, консула, епископа, пасторовъ и причета; потомъ перевезли ее изъ Іерусалима въ Бейрутъ, откуда отправили въ Константинополь и наконецъ въ Россію, гдѣ она до-сихъ-поръ горюетъ о своемъ мужъ. Нашелъ ли этотъ новообращенный утѣшеніе въ разлукѣ съ нею? Когда одинъ изъ членовъ миссіи, превосходный джентльменъ, передавалъ мнѣ эту исторію, я невольно подумалъ, что Англичане въ подобномъ случаѣ поступили бы не лучше Евреевъ. Жена неофита была дочерью ученѣйшаго равина. Представьте; что дочь эксетерскаго или кёнтербёрійскаго равина вышла замужъ за человѣка, принявшаго жидовскую вѣру. Развѣ сталъ бы кто изъ насъ обвинять отца ея, если бы освободилъ онъ дочь свою изъ-подъ власти мужа, способнаго погубить душу этой женщины? Да и самъ бѣдный неофитъ былъ бы конечно изгнанъ изъ Англіи тѣмъ же путемъ преслѣдованія. Съ сожалѣніемъ смотрѣли мы на этихъ людей, когда сидѣли они особнякомъ на скамьяхъ въ нашей церкви, мы думали о томъ времени и обидахъ, которымъ подвергаются они, проходя въ европейскомъ платьѣ и съ выбритыми подбородками посреди своихъ злыхъ, нахмуренныхъ и длиннополыхъ соотечественниковъ.

По пятницамъ вы можете слышать здѣсь плачъ и сѣтованія жидовъ объ утраченной славѣ ихъ города. Кажется, я ничего не видалъ страшнѣе Іосафатовой долины. Со всѣхъ сторонъ стекаются сюда Евреи хоронить своихъ мертвыхъ. Сѣдой скряга, ѣхавшій на кораблѣ съ нами, тоже хотѣлъ сложить кости свои въ этой долинѣ, когда пробьетъ часъ его. Копить деньги и быть погребену здѣсь — вотъ двѣ главныя цѣли этой странной и долгой жизни.

Съ нами пріѣхалъ сюда одинъ изъ членовъ миссіи, крещеный Еврей, и такъ какъ я вообще отзывался о Евреяхъ безъ уваженія, то да позволено будетъ оговориться мни, что съ этимъ достойнымъ джентльменомъ я имѣлъ счастіе войдти въ дружескія отношенія. Никогда не встрѣчалъ я человѣка, котораго внѣшнее поведеніе было бы трогательнѣе, искренность очевиднѣе и религіозныя чувства глубже и основательнѣе.

Англиканская церковь въ Іерусалимѣ строится посреди открытаго, живописнаго мѣста, противъ Виѳлеемскихъ воротъ. Близехонько отъ нея домовая церковь нашего епископа, и тутъ же находится домъ, въ который собираются для молитвы христіане англиканскаго вѣроисповѣданія.

Службу совершаютъ здѣсь на многихъ языкахъ. Я видѣлъ тутъ еврейскія, греческія и нѣмецкія церковныя книги; каждое воскресенье докторъ Александеръ говоритъ проповѣди на нѣмецкомъ языкѣ. Одинъ джентльменъ, сидѣвшій подлѣ меня въ церкви, заглядывалъ поперемѣнно во всѣ эти книги; одну стихеру читалъ онъ по-еврейски, а другую по-гречески. Здѣсь-то собрались мы всѣ вмѣстѣ въ первое воскресенье послѣ нашего прибытія. Трогательно было слышать языкъ и музыку своей родины въ этомъ отдаленномъ мѣстѣ и видѣть простые и скромные обряды нашей службы. Даже американскій консулъ былъ сильно пораженъ ими, не разъ подымался онъ съ своего мѣста, испуская глубокіе стоны, и во время проповѣди выражалъ сочувствіе и одобреніе различными тѣлодвиженіями; а этотъ закоренѣлый анти-прелатистъ пріѣхалъ въ Іерусалимъ для того собственно, чтобы встрѣтить здѣсь наступленіе тысячелѣтія [1], которое, по его мнѣнію, настанетъ весьма скоро. Онъ такъ непоколебимо убѣжденъ въ правдивости ученія своей секты, что даже привезъ съ собою изъ Америки голубя, торжественно увѣряя насъ, что эта птица переживетъ ожидаемое пришествіе. Никогда не случалось мнѣ слышать пастора, совершающаго службу такъ превосходно, какъ исполнялъ это дѣло капеланъ епископа, мистеръ Вейчъ. Но, кажется, трогательнѣе всего была тутъ музыка: эти сладостныя, старинныя мелодіи родины.

Въ церкви было около ста человѣкъ; наша партія значительно увеличила обыкновенное число молящихся. Семья епископа чрезвычайно велика; у консула и членовъ миссіи есть жены, дѣти и англійская прислуга. Они, вмѣстѣ съ иностранцами, занимаютъ мѣста по правую и лѣвую руку отъ престола и каѳедры; обращенные же и члены коллегіи, которыхъ очень немного, садятся противъ пастора, совершающаго богослуженіе; передъ нимъ, при выходахъ, поднимаютъ серебряныя булавы янычаръ также, какъ посохи служекъ въ Англіи.

Нѣсколько разъ ходилъ я по окрестностямъ города, къ Масличной горѣ и Виѳаніи, къ могиламъ царей и источникамъ, освященнымъ исторіею. Только здѣсь деревья свѣжи и зелены; весь остальной пейзажъ поселялъ въ душѣ моей чувство ужаса. Сожженныя солнцемъ горы прикрыты кое-гдѣ трепещущею тѣнью сѣроватыхъ маслинъ; овраги и долины устланы надгробными камнями; повсюду вокругъ города видите вы невыразимо угрюмую и опустошенную мѣстность.

Ходилъ я къ Сіонскимъ вратамъ, посмотрѣть на такъ называемую гробницу Давида. Теперь стоитъ на этомъ мѣстѣ старая мечеть, недоступная для христіанъ и Евреевъ. Одиноко возвышалась она передо мною, освѣщенная лучами солнца; весь небосклонъ за нею былъ облить красной зарей, и безжизненная окрестность становилась отъ этого еще болѣе неодушевленною. Стѣны и башни города подымались недалеко отсюда. Вокругъ тянутся мрачныя горы съ обнаженными, каменистыми скатами; здѣсь, въ пещерахъ, жили и умирали христіанскіе пустынники. Въ глубинѣ долины вы видите зеленую поляну; она называется Энъ Роджель. На ней пировалъ Адонія, убитый братомъ своимъ Соломономъ за то, что онъ попросилъ въ жены себѣ Ависагу. Долина Гинномская лежитъ у подошвы горы; нѣкогда была она плодовитымъ садомъ, теперь же имѣетъ самый грустный видъ. Здѣсь, подъ тѣнью зеленыхъ деревьевъ, Ахазъ и цари идолопоклонники приносили богамъ своимъ жертвы и «заставляли дѣтей проходить сквозь огонь». На пригоркѣ стоитъ огромная усыпальня, куда относятся трупы усопшихъ пилигримовъ; народное повѣрье утверждаетъ, что это Ацельдама, купленная на деньги, которыя пріобрѣлъ Іуда преданіемъ Спасителя. Такимъ-то образомъ съ одного мрачнаго мѣста переходите вы на другое, и каждое изъ нихъ запечатлѣно ужаснымъ событіемъ. Смотря на храмъ, вы думаете о воинахъ Тита, которые осаждали охваченныя огнемъ его паперти, и о вступленіи ихъ въ городъ, при защитѣ котораго погибло два милліона человѣкъ. На горѣ Сіенской былъ разбитъ лагерь Готфрида и Танкреда.

Считаю лишнимъ продолжать разсказъ о такомъ мрачномъ пейзажи. Навсегда врѣжется онъ въ память человѣка, взглянувшаго на него однажды. Воспоминаніе это будетъ преслѣдовать его, подобно угрызенію совѣсти, ему покажется, что самъ онъ принималъ участіе въ ужасной смерти своего Спасителя. О! съ какимъ невыразимымъ стыдомъ и ужасомъ думаетъ человѣкъ о совершенномъ здѣсь преступленіи, повергаясь во прахъ передъ иконою Божественнаго Страдальца!

По обыкновенію, путешественники прежде всего идутъ помолиться въ храмъ Гроба Господня.

Въ воротахъ, ведущихъ съ улицы на церковный дворъ, находится маленькій базаръ Виѳлеемистовъ, которые соперничаютъ въ торговлѣ съ католическими монахами. Громко запрашиваютъ они васъ въ свои лавчонки, предлагая купить у нихъ разныя бездѣлушка: четки, выточенныя изъ душистаго дерева, рѣзной перламутръ, грубыя каменныя солонки и разныя фигуры. Съ тихъ поръ, какъ завелись въ этомъ городъ гостинницы, мелочные торговцы стали посылать въ нихъ разнощиковъ, которые толпятся каждый день на террасѣ, передъ дверью пріѣхавшаго сюда путешественника, и докучливо упрашиваютъ его купить что нибудь. Есть также здѣсь люди, ведущіе особаго рода промышленность: они татуируютъ пилигримовъ пятью крестами, гербомъ Іерусалима. Подъ этимъ изображеніемъ накалывается еврейскими буквами имя города и годъ, въ который пилигримъ посѣтилъ іерусалимскую святыню. Нѣкоторые изъ нашихъ спутниковъ отважились подвергнуться этой странной операціи, желая унесть съ собою въ могилу неизгладимый знакъ своего путешествія. Въ Бейрутѣ наняли они въ услуженіе человѣка, который въ молодости былъ лакеемъ на одномъ изъ англійскихъ кораблей Средиземнаго моря. Онъ также былъ татуированъ пятью крестами; сверху ихъ были наколоты два соединенныя сердца, съ патетическимъ девизомъ: «Бетси, душка моя.» Съ этой душкою разстался онъ въ Мальтѣ пять лѣтъ назадъ тому, и она была уже забыта. Одно только имя ея съ обманчивою эмблемой постоянства осталось на кожѣ этого измѣнника, на которой явилось теперь другое изображеніе такой же нелицемѣрной преданности. Молодчикъ этотъ зналъ прежде немного по-англійски, но теперь забылъ нашъ языкъ также, какъ и свою Бетси. Четки и татуированіе издавна принадлежали, кажется, къ существеннымъ обрядамъ христіанскаго пилигримства. За нѣсколько сотъ лѣтъ поклонники Гробу Господню удалялись отсюда съ этимъ же простымъ напоминаніемъ святаго города. На рукахъ сколькихъ принцевъ, рыцарей и крестоносцевъ былъ отпечатанъ точно такой же символъ.

Миновавши базаръ, вы входите на церковный дворъ, раскинутый передъ фасадомъ древнихъ башенъ церкви Гроба Господня, украшенныхъ арками и готическими орнаментами, рисунокъ которыхъ хотя и грубоватъ, однакоже богатъ и живописенъ. Здѣсь, на солнцѣ, стоитъ толпа богомольцевъ, ожидая, когда заблагоразсудится турецкой стражъ отворить церковныя двери. На этомъ дворъ непремѣнно наткнетесь вы на сборище дряхлыхъ бабъ, оборванныхъ мальчишекъ и старыхъ, длиннобородыхъ хрычей, это нищіе. Громко кричатъ они, выпрашивая подаянія, протягиваютъ къ вамъ деревянныя чашки, колотятъ по камнямъ палками, вопятъ, воютъ и тянутъ васъ къ себѣ за полы; поодаль сидятъ черные, какъ уголь, Копты, въ темно-синихъ чалмахъ и рубашкахъ, перебирая четки. Сюда же пришла и партія Арабовъ, исповѣдующихъ христіанскую вѣру. Полуобнаженные мужчины, судя по ихъ наружности, не то нищіе, не то разбойники; кажется, они столько же способны просить милостыню, сколько и грабить — смотря по обстоятельствамъ. Женщины, отбросивъ покрывала, смотрѣли на иностранцевъ изъ-подъ татуированныхъ бровей. Что же касается до иностранцевъ, то мнѣ нечего описывать ихъ. Фигуру Англичанина, съ засунутыми въ карманы руками, вы увидите на кратерѣ Везувія и въ краалѣ Готентота, у основанія пирамиды и въ парижскомъ кафе-ресторанѣ, или въ хижинѣ Эскимоса; по всюду эта фигура одинаково холодна и надменна. Когда церковныя двери были отворены, Англичане протолкались впередъ, презрительно бросили турецкому привратнику нѣсколько піастровъ и хладнокровно осматривали внутренность храма, въ которомъ пилигримы всѣхъ другихъ націй обливались слезами или стояли въ какомъ-то восторгѣ и удивленіи. Никогда прежде не видали мы этой церкви, и однакоже глядѣли на нее также холодно, какъ турецкій сторожъ, который сидитъ въ дверяхъ ея.

Въ самомъ дѣлѣ, я думаю, что намъ нельзя понять источника и свойствъ римско-католической набожности. Однажды пошелъ я въ Римѣ въ церковь, по просьбѣ моего друга, католика, который, описывая мнѣ изящную внутренность этого храма, увѣрялъ, что она похожа на небо. Я нашелъ, что стѣны тамъ обвѣшаны полосами краснаго и бѣлаго дешеваго каленкора, алтарь убранъ искусственными цвѣтами, множествомъ восковыхъ свѣчей и золоченой бумагою. Мѣсто это показалось мнѣ похожимъ на бѣдный театръ; а другъ мой стоялъ подлъ меня на колѣнахъ, увлеченный порывомъ восторга и благоговѣнія.

Не лучшее впечатлѣніе вынесъ я и отсюда, изъ этого знаменитѣйшаго храма въ мірѣ. Различныя церкви спорятъ здѣсь другъ съ другомъ за владѣніе останками священной древности. Греки показываютъ вамъ гробъ Мельхиседека, у армянъ есть часовня покаявшагося разбойника; бѣдные Копты гордятся, что въ ихъ крошечной часовенкѣ находится кустъ, въ которомъ Авраамъ спряталъ овцу, принесенную въ жертву вмѣсто Исаака; католики владѣютъ столбомъ, къ которому былъ привязанъ Спаситель. Мѣсто, гдѣ найденъ былъ Крестъ Господень, углубленіе на горѣ Голгоѳѣ, самый даже гробъ Адама, все это собрано здѣсь на самомъ маленькомъ пространствъ; вы подымаетесь на нѣсколько ступенекъ, и вамъ говорятъ, что вы стоите на Голгоѳѣ. Всѣ эти священныя древности окружены горящими паникадилами, облаками ладана и плохими картинами изъ Священной Исторіи, или портретами вѣнценосныхъ особъ, которыя жертвовали деньги на поддержаніе часовенъ. Вы слышите шарканье и топотъ молельщиковъ; видите, что одни изъ нихъ плачутъ, прикладываются къ образамъ и творятъ земные поклоны, а другіе стоятъ совершенно хладнокровно; пасторы, въ иноземныхъ облаченіяхъ, поютъ и читаютъ въ носъ непонятныя литаніи, облачаются и разоблачаются, зажигаютъ свѣчи и гасятъ ихъ, подаются впередъ и отступаютъ назадъ, съ поклонами и колѣнопреклоненіями самаго необыкновеннаго характера. Все это производитъ на Англичанина очень странное впечатлѣніе.

Самый Гробъ Господень есть, безъ сомнѣнія, святѣйшая принадлежность Іерусалима, но легенды, распри духовенства и разные обряды скрываютъ святое мѣсто, въ которомъ стоитъ онъ, отъ взоровъ человѣка. Бранливая стража преграждаетъ свободный доступъ къ нему молельщиковь. Никто не въ состояніи проникнуть въ это святилище безъ страха, захватывающаго дыханіе, и безъ чувства глубокаго и исполненнаго болѣе самоуниженія. Гробъ Господень стоятъ посреди ротонды, общей для христіанъ всѣхъ вѣроисповѣданій. Въ коптской часовнѣ видѣлъ я закоптѣлыя лампы, дешевое, полинявшее тряпье и чернаго, какъ уголь, Копта, въ синей одеждѣ. Въ католической церкви не было службы; два монаха, пересмѣиваясь другъ съ другомъ, сметали пыль съ покрытыхъ плѣсенью статуй, которыя стояли вдоль стѣны. Великолѣпная греческая церковь была болѣе наполнена молящимися, нежели сосѣдняя съ нею армянская, тоже богато отдѣланная. Эти три главныя вѣроисповѣданія ненавидятъ другъ друга; ссоры ихъ безконечны; каждая изъ нихъ старается подкупомъ и интригами склонить на свою сторону мѣстныя власти, въ ущербъ своимъ соперникамъ. То вмѣшаются въ дѣло католики и готовы способствовать разрушенію общей церкви, потому только, что Греки предлагаютъ покрыть ее кровлею; то Греки уничтожаютъ монастырь на Масличной горѣ и соглашаются лучше уступить это мѣсто Туркамъ, нежели допустить, чтобы владѣли имъ Армяне, которые въ свою очередь испрашиваютъ позволеніе сломать принадлежащую имъ и исправленную Греками лѣстницу въ Вертепъ Рождества въ Виѳлеемъ. Такимъ-то образомъ, посреди этого священнаго мѣста, въ центрѣ христіанства, представители трехъ главныхъ вѣроисповѣданій совершаютъ богослуженіе подъ одной кровлею и ненавидятъ другъ друга!

Куполъ надъ Гробомъ Спасителя открытъ, и вы сквозь него видите надъ собою голубое небо. Кому изъ строителей пришла превосходная мысль оставить эту великую святыню подъ высокимъ покровительствомъ неба, не скрывая ея кровлей и сводами, подъ которыми кишитъ здѣсь столько самолюбія, притворства и нелюбви къ ближнему!

Пять миль пути по волнистымъ и обнаженнымъ холмамъ переносятъ васъ изъ Іерусалима въ Виѳлеемъ. Мѣстоположеніе становится живописнѣе по мѣръ приближенія къ знаменитой церкви. Мы проѣхали мимо монастыря св. Иліи, обнесеннаго стѣною на подобіе крѣпости. Однакоже, не смотря на такую предосторожность, Арабы не одинъ разъ брали монастырь приступомъ и безпощадно губили несчастныхъ монаховъ. Подлѣ него находится колодезь Ревекки. Здѣсь лежалъ трупъ; толпа мужчинъ и женщинъ съ жалобнымъ воемъ плясала вокругъ него. На дорогѣ встрѣчались намъ нахмуренные всадники, стада черныхъ овецъ и пастухи съ ружьемъ на плечѣ, верблюды, женщины въ синихъ платьяхъ, съ бѣлыми вуалями; неся кувшины съ водою, задумчиво глядѣли онъ на насъ большими, черными глазами. Порою попадались земледѣльцы съ лошаками, навьюченными хлѣбомъ или виноградомъ, которые везли они въ городъ. Сцена была очень одушевлена и живописна. Церковь Рождества съ окружающими ее монастырями представляетъ обширную и благородную картину. Партія путешественниковъ собралась въ этотъ день ѣхать на Іорданъ, подъ прикрытіемъ Арабовъ. Нѣкоторые изъ этихъ дикарей были чрезвычайно эфектны. Въ бѣлыхъ чалмахъ, съ длинными ружьями и палашами, стояли они на широкомъ помостѣ, передъ низенькими воротами монастыря, подлъ поджарыхъ лошадей своихъ, изукрашенныхъ нарядной сбруею. Крестоносцы и рыцаря бывали конечно свидѣтелями такихъ же сценъ. Нетрудно представить себѣ выходъ ихъ изъ этихъ узкихъ, низенькихъ воротъ, при шумномъ привѣтствіи смуглыхъ дѣтей, купцовъ и женщинъ.

Насъ принялъ настоятель греческаго монастыря, въ прекрасной трапезѣ, съ тѣмъ же гостепріимствомъ и церемоніями, съ какими встрѣчали здѣсь пилигримовъ среднихъ вѣковъ. Мы осмотрѣли великолѣпную церковь и посѣтили гротъ, въ которомъ, по преданію, родился Искупитель. Партія путешественниковъ, по окончаніи осмотра, потянулась къ Мертвому морю, въ сопровожденіи вооруженныхъ спутниковъ; европейцы придали себѣ воинственный видъ, вооружась также мечами и пистолетами. Живописная толпа пилигримовъ, Арабы и всадники, древній монастырь съ сѣдовласыми монахами, церковь съ торжественной въ ней службою, съ образами, колоннами и ладаномъ, темныя, широкія горы, охватившія деревню, и путевыя встрѣчи: пастухи и стада, верблюды, колодцы и похороны произвели на меня чарующее, романическое впечатлѣніе. Но вы, любезный М., хотя и не были здѣсь, однако же составили о Виѳлеемѣ такое прекрасное понятіе, какаго не въ состояніи дать вамъ мое описаніе. Виѳлеемъ, гдѣ родился Божественный Младенецъ и гдѣ звучала пѣснь ангеловъ: «Слава въ вышнихъ Богу, и на землѣ миръ, въ человѣцехъ благоволеніе», останется навсегда святѣйшимъ и прекраснѣйшимъ мѣстомъ этого міра.

Самыя лучшія квартиры въ Іерусалимѣ можно найдти въ монастырѣ св. Іакова, у Армянъ. Эти восточные квакеры очень важны, любезны и вѣжливы. Сіонская обитель ихъ такъ велика, что въ ней безъ труда помѣстится двѣ или три тысячи христіанъ; церковь изукрашена и чрезвычайно богатыми, и бѣднѣйшими приношеніями поклонниковъ. Вмѣсто звона въ колокола, толстые монахи колотятъ что мы есть силы въ доску, призывая единовѣрцевъ своихъ на молитву. Никогда не видывалъ я мужчинъ румянѣй и лѣнивѣе этихъ колѣнопреклоненныхъ на мягкихъ циновкахъ или сидящихъ въ благоговѣйномъ созерцаніи армянскихъ монаховъ. Церковь блеститъ ризами образовъ, хрусталемъ, позолотою и горящими паникадилами; со свода потолка висятъ десять тысячъ (а можетъ быть, и меньше) страусовыхъ яицъ. Народу множество; богомольцы, вставши на колѣна, усердно лобызаютъ стѣны и прикладываются къ мощамъ св. Іакова, перваго епископа Іерусалима.

Въ церкви латинскаго монастыря бросается въ глаза обитая краснымъ штофомъ ложа французскаго консула, представителя короля, который съ незапамятныхъ временъ слыветъ покровителемъ католиковъ въ Сиріи. Всѣ французскіе писатели и путешественники толкуютъ объ этой протекціи съ величайшимъ удовольствіемъ. Согласно съ путевыми записками своихъ соотечественниковъ, любой Французъ, котораго вы встрѣтите здѣсь, скажетъ вамъ: «La France, monsieur, de tous les temps protège les chrétiens d'Orient». Принимать участіе въ процессіяхъ — это для нихъ bon ton; важно выступаютъ они въ крестныхъ ходахъ, неся передъ собою длинныя свѣчи. Никакъ не могъ я сродниться съ ихъ родомъ набожности. Религіозныя изліянія Ламартина и Шатобріана, которыя читали мы a propos во время путешествія, менѣе всего наполняли душу мою чувствомъ уваженія. Краснорѣчивый виконтъ, какъ будто говоритъ самъ о себѣ: «Voyez comme M. de Chateaubriand prie Dieu.» Это гримаса ханжи на лицѣ французскаго пилигримчика; очень трудно смотрѣть на нее серьозно.

Картины, образа и орнаменты главнаго латинскаго монастыря весьма бѣдны въ сравненіи съ тѣмъ, что видѣли мы въ церкви Армянъ. Монастырь великъ, но содержится неопрятно. Говорятъ, что много прыгающихъ и ползающихъ бичей человѣчества нападаетъ на кожу пилигримовъ, которые ночуютъ здѣсь. Даже на дворахъ и галлереяхъ нельзя спастись отъ нихъ. Смотря на лѣвь и неопрятность монаховъ, думается, что вы попали въ итальянскій монастырь. Торговля вещами, о которыхъ я упомянулъ прежде, составляетъ главный доходъ этой обители; отсюда развозятся раковины, кресты и четки по всей Европѣ. La France перестала уже быть христіаннѣйшимъ государствомъ, и ея протекція безполезна для католиковъ со времени изгнанія Карла X. Испанскіе короля, которыхъ гербы, подсвѣчники, паникадилы и другія цѣнныя приношенія можно видѣть во многихъ католическихъ часовняхъ, стали также скупыми вкладчиками со времени послѣднихъ смутъ, отнятія у духовенства собственности и другихъ событій въ этомъ же родѣ. Когда осмотрѣли мы бѣдныя рѣдкости этого мѣста, настоятель ввелъ насъ въ пріемную и предложилъ выпить по маленькому стаканчику краснаго розоліо; вино принесъ ключарь монастыря съ поклонами и колѣнопреклоненіями.

Послѣ этой общины духовныхъ особъ наиболѣе замѣчателенъ американскій монастырь или протестантская конгрегація индепендентовъ, которые издаютъ трактаты для обращенія невѣрующихъ, составляютъ митинги, и такимъ образомъ дополняютъ небольшое число послѣдователей англиканской церкви. Я упоминалъ о нашемъ спутникѣ, генеральномъ консулѣ Соединенныхъ Штатовъ. Торговлею составилъ онъ себѣ значительное состояніе и комфортабельно жилъ на своей родинъ въ загородномъ домъ. Но вотъ, по его мнѣнію, настало время свершиться пророчеству, то-есть, Евреи должны возвратиться въ землю отцовъ своихъ и Іерусалимъ снова прославиться. У него рождается желаніе быть свидѣтелемъ этого событія, онъ покидаетъ загородный домъ свой, беретъ любимаго голубя и отправляется съ нимъ въ далекій путь. Ничего не знаетъ онъ о Сиріи, кромѣ того, что сказано о ней въ пророчествѣ; но онъ принимаетъ на себя обязанность консула даромъ, не требуя жалованья, и правительство Соединенныхъ Штатовъ находитъ эту причину вполнѣ удовлетворительною для утвержденія его въ консульскомъ званіи. Пріѣхавши сюда, онъ прежде всего требуетъ свиданія съ пашею; объясняетъ ему то мѣсто Апокалипсиса, гдѣ нашелъ онъ, что Пять Властей и Америка должны вмѣшаться въ дѣла Сиріи и непремѣнно возвратить Евреевъ въ Палестину. Эта новость удивила, конечно, намѣстника блистательной Порты; наврядъ ли хотя одно правительство, со временъ Минстерскаго королевства, въ которомъ царствовалъ Іоаннъ Лейденскій, принимало когда-нибудь такого страннаго посланника. Этотъ добрый, простой и достойный человѣкъ затащилъ меня въ свой временный консульскій домъ при американской миссіи и подъ предлогомъ дружескаго желанія: распить со мною бутылку бѣлаго вина, началъ развивать свои идеи, толкуя о будущемъ также свободно, какъ бы о статьѣ, прочитанной въ «Times.» Маленькая комнатка, въ которой сидѣли мы, была завалена миссіонерскими трактатами; но я почти не слыхалъ о новообращенныхъ: Американцы успѣваютъ въ этомъ отношеніи также мало, какъ и наше епископское учрежденіе.

Въ деревнѣ Силоамской я не совѣтовалъ бы останавливаться художнику. Въ этомъ негодномъ мѣстѣ живутъ люди, которые умѣютъ, при случаѣ, также хорошо владѣть ружьемъ, какъ и палкою. Собаки ихъ съ лаемъ бѣгутъ за проходящимъ иностранцемъ, и со стѣнныхъ парапетовъ преслѣдуютъ его мрачные взоры отъявленныхъ мошенниковъ, любоваться которыми не очень-то пріятно одинокому путнику. Эти негодяи застрѣлили человѣка, въ полдень, почти у самыхъ воротъ Іерусалима, когда мы были въ немъ, и никто не позаботился отыскать убійцу. Цѣлыя орды хищныхъ Арабовъ наполняютъ окрестности города; путешественники, отправляясь во внутренность страны, должны заключить условія съ ихъ шейхами. Трудно понять, какимъ образомъ городскія стp3;ны могли бы удержать этихъ воинственныхъ дикарей, если-бы вздумалось имъ ограбить Іерусалимъ, потому что полтараста человѣкъ здѣшняго гарнизона не въ состояніи защититъ длинныхъ крѣпостныхъ линій этого города.

Только на картинахъ Тиціана видѣлъ я эту великолѣпную пурпуровую тѣнь, въ которую облекаются горы окрестъ Іерусалима, когда небо позади ихъ покрывается вечерней зарею. Передъ отъѣздомъ въ Яфу, мы смотрѣли на Масличную гору съ террасы, на которой дожидались прибытія лошадей. Желтый мѣсяцъ тускло блестѣлъ посреди безчисленнаго множества яркихъ звѣздъ. Бѣдная, обнаженная окрестность тонула въ розовой атмосферѣ сумерекъ. Видъ самого города никогда еще не казался намъ такъ благороденъ; мечети, минареты и куполы чудно рисовались на темномъ пологѣ звѣзднаго неба.

У Виѳлеемскихъ воротъ ростетъ пальма и стоитъ домъ съ тремя куполами. Поставьте ихъ и древніе готическіе ворота въ глубинѣ ночной картины, и наполните передній планъ густымъ сѣрымъ сумракомъ. Когда вы глядите въ него, передъ вами мелькаютъ фонари, рисуются темныя фигуры всадниковъ и муловъ съ носилками, толпа маленькихъ Арабовъ, верхомъ на лошадяхъ, гонитъ стада овецъ къ городскимъ воротамъ, члены вашего поѣзда, по-двое и по-трое, выдвигаются впередъ, и вотъ наконецъ, передъ самымъ восходомъ солнца, отворяются ворота, и мы выѣзжаемъ въ сѣрую долину.

О, роскошь англійскаго сѣдла! Имъ ссудилъ меня слуга одного джентельмена миссіи; оно, въ продолженіе всего дня, не свернулось ни на волосъ со спины моей маленькой лошадки, и когда, миновавши негодный, гористый округъ Абу-Гоша, вступили мы въ прекрасную долину, ведущую въ Рамле, конекъ мой въѣхалъ со мною въ городъ презабавнымъ галопомъ, вслѣдъ за безобразнѣйшимъ Негромъ, который, въ желтомъ халатѣ и съ краснымъ платкомъ, развѣвавшимся на головѣ его, галопировалъ передо мною, гайкая во все горло и напѣвая народныя пѣсни. Одну изъ нихъ я перенялъ очень удачно; но мнѣ не придется пропѣть вамъ ея въ Англіи. Черезъ два дня я забылъ эти великолѣпныя диссонансы, также какъ и мелодіи арабскаго минстреля, погонщика нашихъ лошаковъ, который и пѣлъ, и улыбался такъ забавно, что могъ бы, кажется, развеселить самаго серьознаго человѣка.

Мы остановились отдохнуть въ полдень, въ маленькой рощъ, единственной между Іерусалимомъ и Яфою. Я не упоминаю здѣсь о тѣнистыхъ огородахъ отвратительной деревни Абу-Гоша; мимо ихъ прошли мы скорымъ маршемъ. Нѣкоторые изъ нашихъ друзей усѣлись подъ тѣнью масличныхъ деревьевъ, другіе же вкарабкались на вѣтви. Двое изъ числа четверыхъ, нарисованныхъ въ этомъ положеніи въ моемъ альбомъ, умерли черезъ мѣсяцъ отъ роковой сирійской лихорадки. Но тогда мы еще не знали, что судьба готовитъ намъ. Былъ разведенъ огонь; мы поѣли яицъ и курятинки, напились кофе и стали курить трубки, посмѣиваясь отъ чистаго сердца. Я думаю, что всякій считаетъ себя счастливымъ, оставя Іерусалимъ. Изъ того, что я испыталъ въ немъ, для меня памятнѣе всего десятидневная лихорадка.

Въ Рамле, всѣ мы остановились въ греческомъ монастырѣ. Монахи подали намъ ужинать на террасѣ, при закатѣ солнца. Насъ окружала самая живописная панорама: башни и мечети были окрашены алой зарею, волнистыя поля покрыты зеленью и стройными пальмами. До Яфы было отсюда девять миль. Когда мы ѣхали туда, вамъ все утро сопутствовалъ дымъ парохода, стоявшаго отъ нашей дороги миль за двадцать въ морѣ.

Монастырь, въ которомъ переночевали мы въ Рамле, совершенный караван-серай. Только три или четыре монаха живутъ въ немъ для пріема путешественниковъ. Лошади были привязаны и накормлены на внутреннемъ дворѣ; въ верхнемъ этажъ находились жилыя комнаты не только для неограниченнаго числа пилигримовъ, но также и для безчисленнаго множества ползающихъ и прыгающихъ звѣрковъ, которые обыкновенно раздѣляютъ ложе съ утомленнымъ путешественникомъ. Ни одному тонкокожему человѣку не совѣтовалъ бы я разъѣзжать по Востоку безъ удивительнаго изобрѣтенія, описаннаго въ книгѣ мистера Феллоуэса. Вотъ оно: дѣлается полотняный или миткалевый мѣшокъ, такой величины, чтобы въ немъ могло свободно помѣститься человѣческое тѣло; къ мѣшку привѣшивается муслиновый рукавъ, расширенный обручами и прикрѣпленный къ стѣнѣ или къ палкѣ. Вы погружаете въ этотъ снарядъ испытующій взоръ и, увѣрясь, что тамъ нѣтъ ни блохи, ни клопа, ложитесь во внутрь мѣшка, плотно закрывая за собою отверстіе. Этотъ удивительный антиклоповникъ испыталъ я въ Рамле, и только одну ночь покойно провелъ въ немъ на Востокѣ. Къ сожалѣнію, не была она продолжительна; многіе изъ товарищей поднялись въ часъ пополуночи, и стали будить сонуль. Никогда не забыть мнѣ того ужаса, который почувствовалъ въ этомъ противоклоповникѣ, когда веселый служка монастыря, упавши на грудь ко мнѣ, сталъ щекотать меня. Послѣ этого происшествія у меня не доставало духу залѣзть снова въ мѣшокъ, и я предпочиталъ колкія ласки насѣкомыхъ, смѣху и шуточкамъ такого сильнаго молодца, какимъ былъ мой монастырскій пріятель.

Поутру, задолго до солнечнаго восхода, маленькій караванъ нашъ снова двинулся въ путь. Мы выѣхали съ фонарями, оглашая узкія улицы громкими криками. Когда потянулись мы по долинѣ, мѣсяца уже не было, но яркія звѣзды все еще блистали надъ головою. Глядя на путешественника такъ свѣтло и торжественно, онѣ становятся друзьями его, особенно подъ ночнымъ пологомъ восточнаго неба. Здѣсь кажутся онѣ ближе къ вамъ, нежели въ Европѣ; здѣсь они больше и торжественнѣе. Наконецъ загорѣлась заря, и мы увидѣли передъ собою Яфу. Дружесеій корабль ожидалъ насъ; лошади были сданы по принадлежности, и партія наша, при страшныхъ крикахъ обнаженной толпы нищихъ, которые требовали башкиша, усѣлась въ лодки и поплыла къ кораблю, гдѣ привѣтливо встрѣтилъ насъ лучшій изъ капитановъ, когда-либо плававшихъ въ этой части Средиземнаго моря, именно: Сэмьель Леуисъ, капитанъ парохода полуостровской и восточной компаніи.

XIII

Отъ Яффы до Александріи

(Изъ морскаго журнала Эконома.)

Столовая карта, 12-го октября.

Моллигэтоуни супъ.

Соленая рыба подъ соусовъ изъ яицъ.

Жареная нога баранины.

Вареное плечико съ лукомъ.

Вареная говядина.

Жареныя куры.

Тоже въ папильоткахъ.

Ветчина.

Бараинва съ турецкими бобами.

Рисъ.

Капуста.

Французскіе бобы.

Вареный картофель.

Тоже печеный.

Дамсонъ тортъ.

Тоже изъ смородины.

Рисовые пудинги.

Смородиновые блинчики.

Только лишь подошли мы къ гавани, и передъ нами поднялись домы и башни Александріи, освѣщенные розовой зарей, какъ въ ту же минуту надъ ровнымъ зеркаломъ золотистой воды пронесся гулъ пушечнаго выстрѣла. Съ величайшей досадою узнали мы, что въ эту ночь не удастся намъ выйти на беретъ. Хотя во время нашихъ разъѣздовъ по Сиріи пароходъ былъ отлично вымытъ и вычищенъ, но все-таки жизнь на немъ утомила пассажировъ, не смотря на то, что неопрятные жиды, ѣхавшіе съ нами изъ Константинополя, не толпились уже на палубѣ, и экономъ усердно кормилъ всѣмъ, что написано на столовой картѣ.

На другой денъ, чѣмъ свѣтъ втянулись мы въ гавань, загромозженную судами. Мы плыли мимо полусогнившихъ военныхъ кораблей, на которыхъ развѣвались красные флаги со звѣздой; подлѣ нихъ то я дѣло швыряли катеры; гребцы въ красныхъ фескахъ, налегая на весла, совершенно скрывались изъ виду; на кормахъ стояли длиннобородые рулевые. Тутъ находился большой національный флотъ и множество иностранныхъ кораблей. Пароходы французскихъ и англійскихъ компаній ходили взадъ и впередъ по гавани, или стояли на якорѣ въ солевой водѣ. Многія изъ паровыхъ судовъ наши имѣли совершенно христіанскій видъ; только странно было смотрѣть на турецкій гербъ, нарисованный на носу ихъ, и на золотые арабскіе іероглифы, блестѣвшіе на кожухъ. Любезный Тромпъ, на которомъ доѣхали мы до Бейрута, стоялъ также въ александрійской гавани, и капитанъ этого щегольскаго парохода отвезъ нѣкоторыхъ изъ насъ на беретъ въ своей гичкѣ.

Въ эту ночь, съ помощью сигары и луннаго свѣта, озарившаго палубу, приготовился я мысленно къ тѣмъ впечатлѣніямъ, которыя ожидали меня въ Египтѣ. Торжественно мечталъ я о величіи таинственной сцены. Мнѣ казалось, что колонна Помпея должна возвышаться горою, въ желтой пустынѣ, посреди цѣлой рощи обелисковъ, высокихъ какъ пальмы. Скромные сфинксы, возсѣдающіе надъ Ниломъ, величаво покойная наружность Мемноновой статуи, разоблачали предо мною Египетъ столько же, какъ сонетъ Теннисона, и я готовъ былъ смотрѣть на него cъ пирамидальнымъ удивленіемъ.

Набережная Александріи, гдѣ высаживаются путешественники, похожа на докъ Портсмута; здѣсь, въ разнохарактерной толпѣ, замѣтно нѣсколько черныхъ лицъ; стоятъ лавчонки съ корабельной рухлядью и распивочныя съ пьяными матросами; погоньщики лошаковъ кричатъ оглушительнымъ хоромъ: «Ride, sir! Donkey, sir! I say, sir!» на такомъ превосходномъ англійскомъ языкѣ, который въ состояніи разсѣять самыя романическія грезы.

Въ добавокъ къ этому, ѣзда на лошакъ очень незавидное занятіе; всякій сначала отказывается отъ нея, какъ отъ негодной вещи. Какъ повезетъ васъ это маленькое, длинноухое созданіе? Развѣ сѣсть самому на одного лошака, а на спину другаго положить ноги? Однако же и туземцы, и путешественники ѣздятъ на нихъ. Я шелъ пѣшкомъ до-тѣхъ-поръ, пока достигъ уединеннаго мѣстечка, гдѣ никто не могъ видѣть меня, и проворно перекинулъ ногу черезъ красное сѣдло этой крошки. Вмѣсто того, чтобы растянуться со мною поперегъ улицы, чего ожидаетъ, можетъ быть, всякій путешественникъ, лошачекъ этотъ быстро и весело понесся впередъ, не требуя ни шпоръ, ни другихъ средствъ понуканья, кромѣ крика мальчика, который бѣжалъ рядомъ съ нимъ.

Въ архитектурѣ домовъ, мимо которыхъ проѣзжаете вы, очень мало восточнаго характера. Улицы наполнены пестрой толпою Армянъ и Евреевъ, надсмотрщиками за работою невольниковъ, Греками и купцами, также прилично одѣтыми и выбритыми, какъ джентельмены нашего банка или биржи. Иностранца особенно поражаетъ здѣсь одно обстоятельство: безпрестанно встрѣчаетъ онъ туземцевъ, на половину или совсѣмъ лишенныхъ зрѣнія. Это слѣдствія ужасной офтальміи, которая производятъ въ Египтѣ страшныя опустошенія. Вы видите дѣтей, сидящихъ въ воротахъ; глаза ихъ завязаны зеленымъ платкомъ, который облѣпленъ мухами. Минутъ въ шестъ проворный лошакъ переноситъ васъ въ кварталъ Франковъ. Здѣсь, какъ въ Марселѣ, по сторонамъ прибрежной, широкой улицы, стоятъ главные отели, домы купцовъ и консуловъ, съ развивающимися надъ ними флагами. Палаццо генеральнаго французскаго консула представляетъ чрезвычайную противоположность въ сравненіи съ маленькимъ домикомъ англійскаго представителя, который покровительствуетъ землякамъ своимъ изъ втораго этажа.

Но многимъ изъ насъ этотъ двухъэтажный фасадъ консульства показался несравненно привлекательнѣе французскаго палаццо: здѣсь ожидали насъ письма и пріятныя вѣсти съ родины, которыхъ не получали мы въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ. Молодой джентельменъ изь Оксфорда торопливо схватилъ адресованные на его имя конверты и жадно читалъ письма, сложенныя очень акуратно и написанныя четкимъ, красивымъ почеркомъ. Легко было понять, что сочиняла ихъ Мери Анна, къ которой онъ неравнодушенъ. Нотаріусъ получилъ пакетъ, на который съ наслажденіемъ поглядывалъ его писарь, думая объ условіяхъ, предложенныхъ Снуксомъ, Роджерсомъ, Смитомъ, Томкинсомъ и т. д. Къ государственному мужу пришли также полновѣсныя депеши, украшенныя многими печатями, на которыя наша оффиціальная переписка не жалѣетъ сургуча, покупаемаго на общественныя деньги. И я, вашъ покорнѣйшій слуга, получилъ маленькое, скромное письмецо. Въ немъ находилось другое, написанное большими каракулями; но конечно мни было пріятнѣе читать его, нежели милорду англійскія депеши, или даже студенту корреспонденцію Мери Анны. Да, вы поймете меня, когда я скажу вамъ, что это были конфиденціальныя извѣстія отъ маленькой Полли о сѣромъ котѣ и новой куклѣ.

Для подобнаго удовольствія стоитъ совершить путешествіе и провесть безъ сна нѣсколько долгихъ ночей на палубѣ, думая о родинѣ. Этого наслажденія напрасно стали бы вы искать въ городѣ; тамъ не увидите ни такого чистаго неба и такихъ яркихъ звѣздъ надъ собою. Прочитавши письма, мы принялись за остроты удивительнаго Galignani; узнали, что подѣлываетъ О'Коннель, получили подробныя свѣдѣнія о послѣдней дюжинъ новыхъ побѣдъ Французовъ въ Алжиріи и, въ заключеніе, пробѣжали шесть или семь нумеровъ Понча! И если бы въ это время сказали намъ, что вблизи находится безконечная аллея, составленная изъ помпейскихъ колоннъ, и что живые сфинксы играютъ на берегахъ Махмудова канала, — право, мы не тронулись бы съ мѣста, не прочитавши до конца «Punch» и «Galignani».

Въ Александріи немного предметовъ, достойныхъ вниманія, и осмотрѣть ихъ не трудно. Мы пошли по базарамъ, въ которыхъ несравненно болѣе восточнаго элемента, нежели въ европейскомъ кварталѣ съ его англійскимъ, итальянскимъ и французскимъ народонаселеніемъ. Порою встрѣчали мы большой домъ, грубо вымазанный мѣломъ, съ восточными рѣшетчатыми окнами. Двое неуклюжихъ часовыхъ у дверей его, въ такихъ нелѣпыхъ мундирахъ, какіе только можно себѣ представить, доказывали, что это резиденція или высшаго придворнаго сановника, или одного изъ безчисленныхъ сыновей египетскаго Соломона. Его высочество былъ погруженъ въ глубокую горесть, никого не принималъ въ своемъ дворцѣ, и самъ не выходилъ изъ него. Европейскія газеты объявили въ это время, что онъ намѣренъ отказаться отъ престола; но въ Александріи ходили слухи, что любовныя дѣлишки, которыми старый паша занимался очень усердно, и неумѣренное употребленіе гашиша и другихъ возбуждающихъ средствъ, произвели это отвращеніе отъ жизни и занятій, которымъ страдалъ онъ. Однакоже по прошествіи трехъ дней, властолюбивый старикъ вылечился отъ своего недуга и рѣшился пожить и поцарствовать еще немножко. Черезъ недѣлю, нѣкоторые изъ вашей партіи представлялись ему въ Каирѣ и нашли его совершенно здоровымъ.

Болѣзнь паши, и итальянская опера и ссора двухъ примадоннъ, изъ которыхъ одна была очень хорошенькая, составляли главные предметы разговоровъ. Я ознакомился съ этими новостями въ лавочкѣ одного цирюльника. Мѣшая французскій языкъ съ испанскимъ и итальянскимъ, онъ сообщалъ ихъ своимъ посѣтителямъ достойною удивленія скороговоркою.

Видѣли мы знаменитый обелискъ, посылаемый Мешетомъ Али въ даръ британскому правительству, которое не обнаружило однако же особенной поспѣшности принять этотъ тяжеловѣсный подарокъ. Огромное изваяніе валяется на землѣ, заскверненное всевозможными гадостями. Мальчишки возятся вокругъ него, привлеченные сюда грязью. Арабы, Негры и погонщики лошаковъ, проходя мимо, глядятъ на поверженный обелискъ также холодно, какъ и британское правительство, не позаботившееся до-сихъ-поръ объявить о славныхъ результатахъ египетской кампаніи 1801 года. Если же англійская нація смотритъ на этотъ подарокъ такъ холодно, то непростительно было бы съ нашей стороны приходить отъ него въ восторженное состояніе.

Помпейская колонна совсѣмъ не такъ высока, чтобы можно было удивляться ея размѣрамъ. Этотъ памятникъ не избѣгъ также позорной участи: матросы и другіе необразованные путешественники исчертили его грубыми знаками; даже имя Псамстиха исчезло подъ другими неприличными надписями. Очень жалѣю, мой другъ, что не могу представить вамъ снимка съ имени этого монарха, исторія котораго такъ занимаетъ васъ.

Болѣе всего понравился мнѣ въ Александріи праздникъ Негровъ. Они справляли его за городомъ, въ деревушкѣ. Здѣсь собралось многое множество старыхъ, худыхъ, толстыхъ, безобразныхъ, дѣтскихъ и счастливыхъ лицъ, для которыхъ природа изобрѣла несраменно болѣе черную и прочную краску, нежели тотъ составъ, которымъ Египтяне покрыли базу Псаметиха. Всѣ лица, какъ у женщинъ, носившихъ за спиною грудныхъ ребятъ, такъ и у почтенныхъ стариковъ, съ сѣдинами, не уступавшими въ бѣлизнѣ овечкамъ Флоріана, были одушевлены широкой улыбкою.

Плясали подъ звуки барабана и маленькой флейточки; хоръ, пропѣтый Неграми, отличался не только оригинальностью и вѣрнымъ соблюденіемъ такта, но также чрезвычайно пріятной мелодіею. Они составили хороводъ; плясуны входили во внутрь круга, покачивали головой, размахивали небольшими прутиками, держа ихъ въ лѣвой рукѣ, и пѣли во все горло.

Здѣсь видѣлъ я одного изъ первыхъ сановниковъ турецкой имперіи: главнаго евнуха падишаха. Но какъ наружность его отличалась отъ этихъ веселыхъ лицъ! Забота и скука придавали мягкимъ чертамъ его какое-то мрачное выраженіе.

Черные, оборванные и голодные братья евнуха были веселы и счастливы; а онъ, осыпанный почестями, сердитъ и скученъ. Надобно ли напоминать вамъ, такому тонкому моралисту, что счастіе, какъ въ бѣломъ, такъ и въ черномъ мірѣ, минуя дворцы, заходитъ часто въ «tabernas pauperam».

Вечеромъ пошли мы таскаться по кофейнямъ. Въ европейскихъ можно было найти мороженое и французскіе журналы, но въ тѣхъ, которыя посѣщаютъ Греки, Турки и вообще люди низшаго разбора, стоятъ дрянные стулья, варится негодный кофе, и два или три музыканта потѣшаютъ своимъ искусствомъ неразборчивую публику. Послѣ прекраснаго пѣнья Негровъ, я не могъ слышать безъ отвращенія этой противной музыки.

XIV

Нилъ. — Пирамиды. — Эзбекіэ. — Hotel d'Orient. — Завоеватель Уэггорнъ. — Архитектура. — Предводитель пилигримовъ. — Арнауты. — Невольники. — Египетскій обѣдъ. — Пигмеи и Пирамиды. — Заключеніе

По каналу Махмуда плыли мы на катеръ Полуостровской и Восточной Компаніи; его буксировалъ маленькій пароходъ; сцена, окружавшая васъ, была утомительно однообразна: съ обѣихъ сторонъ топкіе берега, а сверху синее небо. Мѣстами встрѣчались хижины, слѣпленныя изъ грязи, и небольшіе ряды высокихъ пальмъ; кое-гдѣ подлѣ воды стояла женщина въ синемъ платьѣ, и рядомъ съ нею маленькій сынъ въ томъ темномъ костюмъ, которымъ надѣлила его природа. Съ одного изъ моихъ товарищей упала шляпа; въ тотъ же мигъ нырнулъ за нею Арабъ, выплылъ изъ грязной воды со шляпою въ руки и пустился бѣжать нагишомъ по берегу вслѣдъ за пароходомъ, который въ это время былъ уже далеко отъ него: смуглое тѣло Араба свѣтилось на солнцѣ. Потомъ ѣли мы полуразогрѣтыхъ куръ и пили горькій эль; потомъ обѣдали: опять эль и холодныя куры, и въ этихъ занятіяхъ прошелъ день.

Къ вечеру достигли мы города Атфе, который стоитъ при соединеніи канала съ Ниломъ. Въ немъ пустыри перемѣшаны съ домами и пальмами; полуобнаженный народъ толпится посреди негодныхъ, деревенскихъ базаровъ, мѣняя свои сельскія произведенія на плоды и разноцвѣтныя бусы. Здѣсь каналъ кончается широкой плотиною, изъ-за которой поднимаются мачты египетскихъ кораблей, стоящихъ надъ русломъ Нила.

Однако же не пустое дѣло видѣть эти красныя волны. Вотъ низкіе зеленые берега, сложенныя изъ ила хижины, пальмовыя рощи, багровое солнце, садящееся за ними, и большая, мрачная, извилистая рѣка, кое-гдѣ ярко освѣщенная. Ничего особеннаго; но это Нилъ, древній Сатурнъ судоходныхъ рѣкъ, даже древнее божество, хотя юнѣйшіе рѣчные боги и затмили минувшую славу его. Привѣтствуемъ тебя, почтенный праотецъ крокодиловъ! Всѣ пассажиры были преисполнены чувствомъ глубочайшаго уваженія, которое выразилось тѣмъ, что мы чуть не передрались за койки, сойдя въ каюты нильскаго парохода.

Утромъ, на зарѣ, вышли мы на палубу; характеръ окрестной картины нисколько не измѣнился. Съ обѣихъ сторонъ низменныя долины, открывшіяся послѣ наводненія; ближе къ намъ: деревни, два туземные корабля, на якорѣ, подлѣ финиковыхъ пальмъ; пейзажъ въ полномъ смыслѣ пустынный. На востокѣ показалась длинная полоса зеленаго свѣта; обѣимъ ея постепенно увеличивался, скоро приняла она опаловый, потомъ оранжевый цвѣтъ, и наконецъ посреди нея ярко блеснулъ раскаленный кругъ восходящаго солнца. Нилъ побагровѣлъ въ туже минуту; покраснѣлъ и пароходъ нашъ; кормчій, передавши руль другому матросу, повергся ницъ на палубѣ и началъ кланяться на востокъ, прославляя Создателя солнца, которое освѣщало его бѣлую чалму, золотило бронзовое лицо и бросало отъ него синюю тѣнь поперегъ красной палубы. сѣрая даль зарумянилась пурпуромъ; но поднялось солнце, и зарево поблекло; безоблачное небо стало 6лѣдно, и окрестный пейзажъ сдѣлался ослѣпительно свѣтелъ.

Но вотъ вдали показались пирамиды. Подумай о моихъ чувствахъ, любезный М.; три пирамиды: двѣ большія и одна маленькая.

Слегка освѣщенныя красноватымъ свѣтомъ, торжественно стояли онѣ, эти древнія, величавыя, таинственныя зданія. Нѣкоторые изъ моихъ товарищей пытались показать, что они поражены глубокимъ впечатлѣніемъ; но тутъ подоспѣлъ завтракъ, явился холодный пастетъ съ кофе, и дѣтская игра въ съѣстные припасы смѣнила благоговѣйное уваженіе къ памятникамъ величавой древности.

Неужели мы стали blasés до такой степени, что величайшія, міровыя диковинки не въ состояніи разшевелить насъ? Неужели общество, клубы Полль-Молль и привычка потрунить надъ чувствами другаго такъ съежили въ васъ органы почтенія, что мы лишены способности удивляться? Сначала показалось мнѣ, что я видалъ пирамиды прежде; потомъ стало самому совѣстно, что видъ ихъ не возбуждаетъ во мнѣ должнаго почтенія. Вслѣдъ за этимъ, я обратилъ вниманіе на своихъ сосѣдей, желая знать, не болѣе ли меня поражены они этой картиною: Trinity College, Оксфордъ, былъ занятъ холодной ветчиною; Downing Street погрузилась въ созерцаніе винограда; Fig Tree Court велъ себя приличнѣе; это хорошій практикъ, обладающій консервативнымъ складомъ ума, который по принципу заставляетъ его уважать les faits accomplis; можетъ быть, онъ припомнилъ, что одна изъ пирамидъ не меньше загороднаго линкольнскаго трактира. Но все же никто изъ насъ не былъ пораженъ серьозно… Да и почему огромная груда кирпичей должна бы удивлять васъ? Что касается до меня, я признаюсь, что пирамиды очень велики.

Послѣ тридцатичасоваго плаванія, пароходъ присталъ къ набережной Булака, бросивши якорь посреди очень неудобныхъ судовъ, которые грузились хлопчатой бумагою и другими товарами, съ большимъ крикомъ и суетнею. Отсюда, вплоть до Каира, берегъ Нила покрыть виллами, парками и загородными домами, въ которыхъ живутъ придворные паши. Здѣсь же подымаются высокія трубы чугунныхъ заводовъ. Всѣ эти зданія стоятъ такъ красиво, какъ солдаты на парадѣ, представляя рѣзкій контрастъ съ тѣснымъ, неопрятнымъ и покачнувшимся на бокъ стариннымъ восточнымъ городомъ, который составляетъ передовую гавань Каира, будучи построенъ еще задолго до введенія сюда европейскаго вкуса и дисциплины.

Здѣсь сѣли мы на лошаковъ, такихъ же рѣзвыхъ, какъ александрійскіе. Робкимъ ѣздокамъ они не понравятся; мой, напримѣръ, кусалъ всѣхъ муловъ, которые попадались ему во время дороги. Въѣздъ въ столицу со стороны Булака очень красивъ: прекрасная дорога идетъ по хорошо обработанной, обширной долинѣ Эзбекіэ. Сады перемѣшаны съ полями, каналами и проспектами; сюда съѣзжается на прогулку высшее общество. Мы видѣли нѣсколько носилокъ съ толстыми пашами, обложенными подушками; осанистые доктора и полковники ѣхали верхомъ, въ сопровожденіи своихъ ординарцевъ; народъ курилъ трубки и пилъ шербетъ въ кофейняхъ; но больше всего понравилось намъ красивое бѣлое зданіе, на которомъ было написано большими французскими буквами: Hotel D'Orient, и которое дѣйствительно нисколько не уступаетъ самымъ лучшимъ гостинницамъ южной Франціи. Каиръ стоитъ на пути изъ Англіи въ Индію; черезъ него каждыя двѣ недѣли проѣзжаютъ сотни христіанъ; для нихъ-то и построена эта гостинница. Въ продолженіе двухъ послѣднихъ мѣсяцевъ всѣ шестьдесятъ комнатъ ея были постоянно заняты.

Изъ оконъ этого зданія видны прекрасные сады; у воротъ толпятся лошаки съ погоньщиками; къ сосѣднему колодцу безпрестанно подходятъ за водою женщины, съ большими черными глазами и въ синихъ широкихъ блузахъ, сквозь отверстія которыхъ была видна ихъ смуглая кожа. У гостинницы то и дѣло развьючивали подходящихъ верблюдовъ; на дворѣ шумѣли драгоманы и дѣти, привезенные изъ Индіи. Старые, сѣдобородые дядьки, въ красныхъ чалмахъ, няньчились съ этими бѣлолицыми малютками, родившимися въ Думдумъ или Футигуръ; у воротъ брилъ вожатаго верблюдовъ сидѣвшій на корточкахъ цирюльникъ. Колокольчики звенѣли безъ умолку, и лейтенантъ Уэггорнъ бѣгалъ хлопотливо взадъ и впередъ по двору. Только вчера поутру выѣхалъ онъ изъ Бомбея, во вторникъ былъ въ Красномъ морѣ, сегодня приглашенъ обѣдать въ Реджвитсъ-Паркъ, а теперь вѣроятно находится въ Александріи или въ Валети, а можетъ быть, и въ обоихъ городахъ. Il en est capable. Если только есть на свѣтѣ человѣкъ, который можетъ въ одно и тоже время быть въ двухъ разныхъ мѣстахъ — это Уэггорнъ.

Всѣ блюда, рагу, фрикандо и жаркія были приготовлены изъ какого-то темнаго, неопредѣленнаго мяса. Никто не зналъ, чѣмъ кормили насъ: лошакомъ что ли? Этихъ животныхъ очень много въ Каирѣ.

Послѣ обѣда дамы вышли изъ комнаты; кавалеры спросили теплой воды, положили въ нее сахару и налили французской водки. Говорятъ, это чрезвычайно вредный напитокъ; однако же никакъ нельзя сказать, чтобы онъ былъ невкусенъ. Здѣсь, познакомясь съ почтенными воинами, мы нашли Англію въ Африкѣ, въ Каиръ, во французскомъ отелѣ, который содержитъ Итальянецъ.

Ложась въ постель, вы берете съ собою полотенце, и задернувши плотно занавѣски, начинаете махать имъ на всѣ четыре стороны до-тѣхъ-поръ, пока всѣ комары, забравшіеся подъ муслиновый пологъ, будутъ окончательно перебиты.

Но дѣлайте, что вамъ угодно, а все-таки хотя одинъ изъ нихъ избѣгнетъ смерти, и тогда, лишь только погаснутъ свѣчи, начинаетъ онъ свое адское гудѣніе, садится вамъ на носъ, на щеку, и такъ легко, что вы не чувствуете прикосновенія. Это маленькое, незримое существо кажется вамъ какимъ-то фантастическимъ созданіемъ, поющимъ въ ушахъ у васъ, и однако же цѣлую недѣлю послѣ этого на лицѣ остаются самые несомнѣнные признаки его жестокости.

Вѣроятно мое описаніе Каира вы назовете, любезный М., очень неполнымъ; но дѣло въ томъ, что я до-сихъ-поръ не видалъ еще ничего любопытнаго. Я не заглядывалъ въ гаремы; магики изгнаны отсюда палками; пляшущія дѣвы, о которыхъ заранѣе намѣревался я составить изящное, блестящее, хотя и строго нравственное описаніе, также убѣжали отъ здѣшней плетки въ Верхній Египетъ. Да, вы совершенно справедливы: не хорошо описалъ я Каиръ; это не Египетъ, но Англія въ Египтѣ. Признаюсь, пріятно мнѣ видѣть здѣсь Англію, съ ея отвагою, предпріимчивостью, горькимъ элемъ и соусомъ Гарвея. Куда бы не явились эти похвальные предметы, вездѣ остаются они на долгое, постоянное житье и живутъ счастливо. Сорокъ вѣковъ могутъ смотрѣть на нихъ съ вершины пирамидъ; и я увѣренъ, что для престарѣлыхъ дщерей времени видъ этотъ несравненно пріятн&#1123;е блеска французскихъ штыковъ и воинственныхъ возгласовъ генерала Бонапарте, члена института, который, лѣтъ пятьдесятъ назадъ тому, бѣгалъ вокругъ нихъ съ обнаженной шпагою. Много чудесъ надѣлалъ онъ въ Египтѣ и потомъ убp3; жалъ отсюда. Но что значатъ эти чудеса въ сравненіи съ тѣмъ, что сдѣлано Уэггорномъ? Наполеонъ разбилъ Мамелюковъ у подножія пирамидъ. Уэггорнъ завоевалъ самыя пирамиды: онъ приблизилъ эти тяжелыя зданія, а вмѣстѣ съ ними и весь Египетъ, на цѣлый мѣсяцъ пути къ Англіи. Всѣ трофеи и плѣнники, украшавшіе тріумфы Римлянъ, должны уступить мѣсто этому дивному подвигу. Изъ всѣхъ головъ, срубленныхъ по приказанію Наполеона, нельзя было бы воздвигнуть ему такого высокаго памятника. Да будутъ наши трофеи мирными Ерофеями! О, родина моя! О, Уэггорнъ! Когда отправлюсь я осматривать пирамиды, я принесу тамъ жертву во имя твое, совершу тамъ возліяніе съ помощью горькаго эля и соуса Гарвея въ честь тебѣ.

Съ каирской цитадели открывается самая благородная панорама, какую только можно гдѣ-нибудь видѣть. Внизу раскинутъ передъ вами городъ со множествомъ мечетей и минаретовъ; огромная рѣка извивается посреди зеленыхъ полей, испещренныхъ безчисленными деревнями. Вдали возвышаются пирамиды, а вблизи тянутся крѣпостные верки. Проводникъ никакъ не пропуститъ случая показать вамъ то мѣсто, откуда одинъ изъ Мамелюковъ отчаяннымъ прыжкомъ спасъ себя отъ страшной участи своихъ товарищей, перебитыхъ пашею.

Недалеко отъ цитадели находится гаремъ почтеннаго Мегмета Али; въ немъ принималь онъ съ большимъ почетомъ никоторыхъ изъ моихъ товарищей. Намъ было позволено подойти очень близко къ гарему, который имѣетъ европейскій фасадъ, выкрашеннъ бѣлой краскою и окруженъ прекрасными садами. Здѣсь же находятся полицейскія и присутственныя мѣста, но засѣданія въ это время не было, а то мы съ удовольствіемъ поглядѣли бы на главнаго кади и на непосредственное приложеніе палки къ главнымъ статьямъ мусульманскаго кодекса.

Главнымъ львомъ между публичными зданіями слыветъ въ Каиръ мечеть, построенная Мегметомъ Али. Она сложена изъ бѣлаго алебастра съ легкимъ, красноватымъ оттѣнкомъ; всѣ орнаменты ея отличаются чисто европейскимъ характеромъ: благородный и фантастическій оріентальный стиль покинутъ поклонниками пророка. Я посѣтилъ здѣсь двѣ городскія мечети и видѣлъ ихъ нѣсколько, — всѣ онѣ въ тысячу разъ прекраснѣе этой. Разнообразіе ихъ орнаментовъ удивительно; причудливыя формы куполовъ и минаретовъ, которыми весьма удачно нарушены общія правила соразмѣрности, поразятъ своей оригинальностью любаго архитектора. Когда идете вы по улицъ, очарованный взоръ вашъ то останавливается на мраморномъ фонтанѣ, украшенномъ арабесками и такъ чисто, мастерски отдѣланной кровлею, что вы смотрите на нее съ такимъ же наслажденіемъ, какъ на античную камею; то не можетъ оторваться онъ отъ арки, прикрывающей входъ въ мечеть, которая поднимается вверхъ такъ легко и граціозно, какъ…. какъ пируэтъ Тальони. Эта архитектура, чуждая грандіозности, богата той легкой и мирной красотою, съ которою ознакомили насъ древніе памятники, хотя Парѳенонъ и Колизей также грубы въ сравненіи съ нею, какъ широкоплечіе Титаны передъ Зевсомъ, питающимся амврозіею. Эти фантастическіе шпицы, куполы и галереи, чаруя взоры, возбуждаютъ и, такъ сказать, щекотятъ воображеніе. Въ знаменитой мечети султана Гассана нашли мы очень мало правовѣрныхъ. Сторожъ, глазами просившій подаянія, предложилъ намъ надѣть соломенныя туфли и ввелъ во внутренность мечети.

Въ ней было удивительно свѣтло. Лучшіе образцы норманскаго искусства, видѣнные мною, не превзойдутъ благородной простоты и граціи этого храма.

Никто не молился въ мечети; только офиціальные сторожа и сверхъ комплектные проводники пришли въ нее за бакшишомъ. Вѣра ослабла; потому-то и не могутъ здѣсь изобрѣсть тѣхъ совершенныхъ формъ и построить такихъ зданій, какія изобрѣтались и строились въ былое время. Для доказательства я укажу на жалкую архитектуру храма, воздвигнутаго Мегметомъ Али, и на совершенное отсутствіе красоты въ мечетяхъ, недавно построенныхъ въ Константинополѣ.

Однакоже путешествіе въ Мекку до-сихъ-поръ въ большомъ ходу у мусульманъ. Подлѣ мечети Гассана находится зеленый лугъ, на которомъ пилигримы разбиваютъ ежегодно станъ свой прежде, нежели двинутся въ дальнѣйшій путь. Я попалъ сюда не во время этого сходбища, но видѣлъ на базарѣ дервиша, который, сопровождая священнаго верблюда, обыкновенно предводительствуетъ происходящими здѣсь въ подобныхъ случаяхъ процессіями. Онъ пользуется въ Каиръ почти такомъ же уваженіемъ, какъ мистеръ О'Конель въ Ирландіи.

Дервишъ этотъ живетъ подаяніемъ. Лѣтомъ и зимою ходитъ онъ босой, нахмуренный, съ палкою и въ одной тонкой, узенькой рубашонкѣ. Сзади торчитъ у него огромнѣйшій пукъ черныхъ волосъ; смуглое тѣло его, словно у дикаря, поросло также курчавыми волосами. Онъ содержитъ пребольшой гаремъ и, говорятъ, составилъ себѣ отличнѣйшее состояніе сборомъ контрибуцій. Глупый народъ увѣренъ въ святости этого человѣка, и когда возвращается онъ изъ своего религіознаго похода, главные муллы, встрѣтивши его за городомъ, торжественно сопровождаютъ въ Каиръ по эзбскійской дорогѣ; простой же народъ бросается подъ ноги его лошади, въ полной увѣренности, что человѣкъ, убитый или изуродованный лошадью великаго Гаджи, попадетъ непремѣнно въ рай магомета. Моя ли вина, что при этомъ случаѣ пришли на мысль мнѣ Гаджи Даніэль и вѣрующіе въ него?

Когда я проходилъ по этой долинъ, на ней не было знаменитаго дервиша; но тутъ, съ блестящими глазами и сѣдоватой бородою, плясалъ другой дикарь. Зрители, казалось мнѣ, смотрѣли на него съ презрѣніемъ, и никто изъ нихъ не положилъ ни копѣйки въ чашку ему. На головѣ этого чудака сидѣлъ живой, но совершенно ощипанный пѣтухъ, обвѣшанный клочками красныхъ лентъ и стеклярусомъ: такой чудовищной и жалкой штуки я никогда еще не видывалъ.

Недалеко отсюда потѣшалъ публику клоунъ, въ родѣ нашего Уиддикомба. Этотъ буфонъ отвѣчалъ на вопросы непристойными фразами, которыя заставляли всю аудиторію помирать со смѣху. Одна изъ его остротъ была переведена мнѣ, и еслибы я вздумалъ сообщить вамъ ее, вы конечно не засмѣялись бы. Драгоманъ увѣрялъ насъ, что весь юморъ этого остряка такого же сомнительнаго достоинства; также отозвался о немъ и молодой египетскій джентельменъ, сынъ паши, котораго въ послѣдствіи я встрѣтилъ въ Мальтѣ. Онъ же сообщилъ мнѣ кое-что о семейной жизни Египтянъ: подробности весьма неназидательныя. Отъ него узнали мы, что женщины на Востокѣ заботятся болѣе всего о томъ, чтобы овладѣть мужчиною, потакая его чувственнымъ влеченіямъ, и что главное достоинство ихъ заключается въ умѣньи разнообразить чувственныя удовольствія. Онъ даже старался объяснить намъ, въ чемъ состоитъ именно игривость ихъ ума, но это былъ трудъ совершенно потерянный, по причинѣ нашей тупости. Я попросилъ бы только покорнѣйше не увлекаться нѣмецкими писателями и эстетиками, Семилясоизмами, Ганганизмами и т. п. Жизнь на Востокѣ — чисто скотская жизнь. Я увѣренъ, что самые презрительные отзывы о ней были бы довольно снисходительны, потому что едва-ли кто въ состояніи разсказать, до какой степени развита на Востокъ саная отвратительная чувственность.

За балаганомъ этого буфона показали мнѣ на зеленомъ лугу мѣсто, обагренное кровью. Здѣсь поутру казнили Арнаута. Городскіе жители проклинаютъ этихъ Арнаутовъ. Станъ ихъ разбитъ за Каиромъ; но они всякій день пьянствуютъ и разбойничаютъ въ городѣ, не смотря на то, что почти каждую недѣлю предаютъ смертной казни по-крайней-мѣрѣ одного изъ нихъ.

Товарищи мои видѣли, какъ толпа солдатъ тащила этого молодца мимо гостинницы. Голый, связанный по рукамъ и по ногамъ, онъ все еще былъ страшенъ своимъ противникамъ, употребляя отчаянныя усилія освободиться отъ нихъ. Онъ былъ чрезвычайно строенъ; обнаженное тѣло его представляло образецъ физической красоты.

Этотъ Арнаутъ плѣнился на улицъ какою то женщиною и хотѣлъ схватить ее. Женщина пустилась бѣжать; вблизи былъ полицейскій баракъ; она бросилась искать въ немъ спасенія; Арнаутъ, не теряя присутствія духа, ворвался и туда за нею. Одинъ изъ полицейскихъ хотѣлъ остановить его, но онъ выхватилъ пистолетъ и положилъ своего противника на мѣстѣ; потомъ обнажилъ саблю и убилъ еще трехъ или четырехъ человѣкъ прежде, нежели успѣли обезоружить его. Онъ понималъ неизбѣжный конецъ свой, видѣлъ, что не можетъ овладѣть женщиною и справиться съ огромной толпою вооруженныхъ солдатъ, которые окружили его, и однако же порывъ чувственности и страсть къ убійству долго еще волновали этого звѣря. Сегодня поутру нѣсколько Арнаутовъ проводили своего товарища на мѣсто казни; смерть нисколько не страшила его, покойно опустился на колѣна и такъ хладнокровно сложилъ свою буйную голову, какъ будто она принадлежала другому.

Когда кровь хлынула на землю, изъ толпы выбѣжала замужняя женщина, не имѣвшая дѣтей, и начала брызгать на себя ею: здѣсь существуетъ повѣрье, что кровь преступника прекрасное медицинское средство отъ безплодья.

«А! ты любишь кровь? сказалъ одинъ изъ Арнаутовъ. Такъ смотри же, какъ твоя собственная смѣшается съ кровью моего товарища.» Съ этимъ словомъ спустилъ онъ курокъ пистолета, и женщина пала мертвою, посреди толпы, въ присутствіи исполнителей казни. Убійцу схватили; безъ сомнѣнія, завтра отрубятъ и ему голову. Объ этомъ происшествіи можно бы написать хорошую главу: Смерть Арнаута; но я отказываюсь. Довольно въ жизнь свою видѣть и одного повѣшеннаго человѣка. J'у ai été, какъ сказалъ одинъ Французъ, говоря объ охотѣ.

Пистолетные выстрѣлы вошли здѣсь въ общее употребленіе не только между Арнаутами, но и въ самой высшей сферѣ общества. Недавно одинъ изъ внуковъ Мегмета Али, котораго назову я Синей Бородою (собственное имя могло бы повредить нашимъ дружескимъ отношеніямъ къ Египту), чувствуя недостатокъ своего образованія, пожелалъ познакомиться съ математикою и съ условіями цивилизованной жизни. Для исполненія этого похвальнаго желанія былъ выписанъ изъ Кэмбриджа наставникъ, который, какъ я слышалъ, учился алгебрѣ и учтивостямъ у достопочтеннаго доктора Уизля.

Однажды, когда мистеръ Мэкъ Уиртеръ, гуляя съ Синей Бородою въ садахъ Шубры, объяснялъ ему обычаи, усвоенные образованнымъ обществомъ, и увлекался краснорѣчивыми воспоминаніями о кэмбриджскомъ университетѣ, къ нимъ подошелъ бѣдный феллахъ и, бросившись къ ногамъ Синей Бороды, началъ жалобнымъ голосомъ умолять о правосудіи.

Синяя Борода былъ такъ увлеченъ разсказомъ своего почтеннаго наставника, что велѣлъ просителю убираться къ чорту, и возобновилъ разговоръ, прерванный не вовремя крикомъ феллаха. Злая судьба надоумила бѣдняка снова попытать счастія. Онъ всталъ на другой дорожкѣ, и когда принцъ и мистеръ Мэкъ Уиртеръ вышли на нее, занятые еще болѣе интереснымъ разговоромъ, феллахъ, упавши опять на колѣна, протянулъ просьбу къ лицу Синей Бороды и снова завопилъ жалобнымъ голосомъ.

Эта вторичная попытка неотвязнаго бѣдняка вывела принца изъ терпѣнія. «Человѣкъ, сказалъ онъ, я уже запретилъ тебѣ докучать мнѣ своимъ крикомъ, и вотъ! ты не повинуешься. Прими же достойную кару за ослушаніе, и пусть кровь твоя падетъ на твою же собственную голову.» Съ этими словами протянулъ онъ пистолетъ, и феллахъ никогда уже послѣ этого не молилъ о правосудіи.

Такая неожиданная развязка удивила почтеннаго Мэкъ Уиртера. «Милостивый принцъ, сказалъ онъ, мы никогда не убивали людей въ Кэмбриджѣ, даже и въ то время, когда случалось гулять намъ на зеленой лужайкѣ университета. Позвольте доложить вашему высочеству, что такую методу отдѣлываться отъ докучливости просителей мы, Европейцы, признаемъ крутымъ и даже почти жестокимъ средствомъ. Осмѣливаюсь покорнѣйше просить васъ укротить нисколько этотъ пылъ на будущее время и, какъ наставникъ вашего высочества, умоляю васъ быть немного поскупѣе на пули и порохъ.»

— О, мулла! отвѣчалъ Синяя Борода своему наставнику. Мнѣ очень пріятно слушать тебя, когда говоришь ты о своемъ университета; но если вздумаешь ты мѣшаться въ дѣло правосудія, какимъ бы то ни было образомъ, и препятствовать мнѣ убить какую-нибудь арабскую собаку, которая бѣжитъ по пятамъ за мною, — то, клянусь бородою пророка! у меня отыщется для тебя другая пуля.

Проговоривши это, онъ выхватилъ другой пистолетъ и взглянулъ на почтеннаго Мэкъ Уиртера такъ многозначительно, такимъ ужаснымъ взоромъ, что тотъ пожелалъ убраться поскорѣй восвояси и, надѣюсь, посиживаетъ теперь благополучно дома.

Вотъ еще забавный анекдотъ, разсказанный мнѣ джентельменомъ, который постоянно живетъ въ Каиръ. Поземельные доходы поступаютъ въ казну черезъ руки фермеровъ. Въ ихъ полное распоряженіе отданы цѣлые округа, и на нихъ же возложена отвѣтственность въ сборѣ податей. Эта система понуждаетъ сборщиковъ прибѣгать къ ужасной тираніи, а феллаховъ къ притворству, къ желанію прикинуться нищими, для того, чтобы сберечь деньги отъ хищности своихъ надсмотрщиковъ. Такимъ образомъ плутовство развито здѣсь въ высшей степени: это очень горестный фактъ. Паша обкрадываетъ и надуваетъ купцовъ, зная, что надсмотрщики обкрадываютъ казну, пока остаются на своемъ мѣстѣ и пока, съ помощью палки, не заставятъ ихъ развязать кошель; надсмотрщики угнетаютъ и обворовываютъ земледѣльцевъ, а бѣдные земледѣльцы плутуютъ и воруютъ въ свою очередь; и такъ вся административная система постоянно вращается здѣсь въ широкой сферѣ обоюднаго надувательства.

Депутаціи отъ поселянъ и феллаховъ то и дѣло являются къ пашѣ съ жалобами на жестокость и притѣсненія начальниковъ, поставленныхъ надъ ними; но какъ извѣстно, что съ Араба ничего не возьмешь безъ палки, то жалобы и оставляются по большей части безъ вниманія. Казна его высочества должна быть наполнена, и чиновники, назначенные правительствомъ, не могутъ же быть оставлены безъ поддержки.

Была однако же одна деревня, разоренные жители которой жаловались такъ патетически, что возбудили негодованіе въ сердцѣ Мегмета Али, а потому и былъ вызванъ въ Каиръ начальникъ деревни, Скинфлинтъ-Бегъ, для представленія отчета въ своихъ дѣйствіяхъ.

Когда явился онъ, паша началъ упрекать его въ несправедливости, спросилъ, какъ осмѣлился онъ обходиться такъ жестоко съ его любезными вѣрноподданными, и грозилъ бегу опалою и конфискаціею всего имущества за то, что онъ довелъ до разоренія ввѣренный ему округъ.

«Ваше высочество, отвѣчалъ Скинфлинтъ-Бегъ, вы изволите говорить, что я разорилъ феллаховъ. Какъ же изобличить мнѣ во лжи моихъ враговъ и доказать несправедливость ихъ обвиненія? Принесть больше отъ нихъ денегъ. Если принесу я пятьсотъ кошельковъ съ моей деревни, увѣритесь ли вы, что народъ мой не доведенъ до разоренія?

Паша смягчился. „Я не хочу, чтобы этихъ бѣдняковъ били палками, сказалъ онъ. О, Скинфлинтъ-Бегъ, ты такъ много мучилъ ихъ и такъ мало сдѣлалъ для нихъ полезнаго, что сердце мое обливается кровью. Я не хочу, чтобы они страдали болѣе.

— Даруйте мнѣ прощеніе, ваше высочество, превратите гнѣвъ свой на милость, и я принесу пятьсотъ кошельковъ также вѣрно, какъ зовутъ меня Скинфлинтъ-Бегомъ. Я прошу только позволенія сходить домой, пробыть тамъ нѣсколько дней и вернуться назадъ. Я возвращусь также честно, какъ возвратился Регулъ-паша къ Карѳагенянамъ, и съ бѣлымъ лицомъ предстану передъ ясныя очи вашего высочества.

Эта просьба объ острочкѣ была уважена. Возвратясь въ деревню, Скинфлинтъ-Бегъ созвалъ немедленно старшинъ. „Друзья мои, сказалъ онъ имъ, слухи о нашей бѣдности и несчастіяхъ достигли до трона паши, и милостивое сердце нашего повелителя смягчилось отъ словъ, проникшихъ въ его уши. «Сердце мое, такъ говоритъ онъ, тронуто бѣдствіями моихъ эль-модійскихъ подданныхъ. Я придумалъ, какимъ бы образомъ пособить ихъ несчастію. Недалеко отъ ихъ деревни находится плодоносная земля Эль-Гуани, богатая кунжутомъ, ячменемъ, хлопчатой бумагой и кукурузою. Цѣна ей тысяча кошельковъ; но я хочу уступить ее моимъ дѣтямъ за семьсотъ пятьдесятъ, остальныя же деньги оставить въ ихъ собственную пользу, въ награду за долгія страданія.»

Старшины знали, какъ высоко цѣнятся плодородныя поля Эль-Гуани, но они сомнѣвались въ искренности своего начальника. Однако же ему удалось разсѣять ихъ опасенія и возбудить сильное желаніе сдѣлать эту выгодную покупку. «Я самъ вношу двѣсти пятьдесятъ кошельковъ, сказалъ онъ, а вы всѣмъ міромъ подпишетесь на остальные. Когда же деньги будутъ собраны, вы отправитесь съ ними въ Каиръ, а я понесу свою часть, и всю эту сумму положимъ мы къ ногамъ его высочества.»

Сѣдыя бороды посовѣтовались другъ съ другомъ, и мнимые бѣдняки, изъ кармана которыхъ нельзя было ничего выколотить палкою, нашли въ немъ деньжонки, какъ скоро потребовалъ этого ихъ собственный интересъ. Вмѣстѣ съ шейкомъ и съ пятьюстами кошельковъ отправились они по дорогѣ въ столицу.

По прибытіи въ Каиръ, Скинфлинтъ-Бегъ и старшины Эль-Моди были допущены во дворецъ, гдѣ передъ трономъ паши и положили собранныя деньги.

«Вотъ дань вѣрноподданныхъ, ваше высочество, сказалъ Скинфлинтъ-Бегъ, опуская на полъ свою часть; а это добровольное приношеніе деревни Эль-Моди. Не справедливо ли докладывалъ я, увѣряя ваше высочество, что враги и клеветники безсовѣстно оболгали меня, жалуясь на разореніе моего округа и на чинимыя будто бы мною истязанія его жителямъ? Вотъ доказательство, что Эль-Моди не имѣетъ недостатка въ деньгахъ: старшины въ одинъ день собрали пятьсотъ кошельковъ и кладутъ ихъ къ ногамъ своего повелителя.»

Вмѣсто палокъ, Скинфлинтъ-Бегъ былъ немедленно награжденъ милостью; палками же попотчивали феллаховъ, которые донесли на него. Изъ бега онъ былъ переименованъ въ бея, и способъ его извлекать деньги изъ народа могъ бы составить предметъ достойный изученія для людей, управляющихъ нѣкоторыми частями Соединеннаго Королевства [2].

Во время Сирійской междуусобицы, наша, опасаясь разрыва дружескихъ связей съ Англіею, пожелалъ возвысить духъ феллаховъ, relever la morale nationale, и сдѣлалъ однаго Араба полковникомъ. Черезъ три дня по заключеніи мира, счастливый Арабъ былъ разжалованъ пашею. Молодой египетскій полковникъ, который разсказалъ мнѣ это, отъ души смѣялся надъ продѣлкою своею повелителя. «Не срамъ ли это, говорилъ онъ: меня, человѣка двадцати трехъ лѣтъ, никогда и нигдѣ не служившаго, не имѣющаго никакихъ особенныхъ достоинствъ, — сдѣлать полковникомъ?» Смерть помѣшала его дальнейшему повышенію. Черезъ нѣсколько недѣль во французскихъ газетахъ было объявлено о смерти бея.

Этотъ любезный молодой человѣкъ, по вечерамъ, въ карантинѣ Мальты, краснорѣчиво описывалъ намъ красоту жены своей, оставленной въ Каиръ, ея черные волосы, голубые глаза и удивительное тѣлосложеніе. Я полагаю, что этимъ черкешенкамъ обязана своей изящной кожею турецкая аристократія, управляющая Египтомъ. Видѣлъ я здѣсь Ибрагима-пашу; онъ румянъ, усы у него съ просѣдью; по своей надменной и красивой наружности походитъ онъ на англійскаго драгуна, какихъ можно видѣть на смотрахъ въ Медстонѣ. Всѣ здѣшніе офиціальные люди имѣютъ чисто-европейскія лица. Въ Каиръ познакомился я съ очень веселымъ и толстымъ пашею, которому принадлежалъ, кажется, трактиръ. Онъ каждый день прогуливался въ садахъ Эзбекіэ; судя по наружности, его можно было почесть французомъ. Женщины или, вѣрнѣе сказать, маленькія частички женскаго тѣла, которыя намъ дозволено было созерцать здѣсь, были тоже прекрасны. Эти милыя созданія, втроемъ и вчетверомъ, ѣздили на лошакахъ по улицамъ города, въ сопровожденіи невольниковъ, которые поддерживали ихъ на сѣдлѣ, кричали во все горло: шмалекъ, аминекъ, или что-то въ этомъ родѣ, и хлестали народъ на обѣ стороны ременной плеткою. Но женщины кутаются здѣсь еще болѣе, нежели въ Константинополѣ. Черный шелковый капюшонъ, спускаясь съ головы, прикрываетъ ихъ совершенно; широко раздвигая его руками, онѣ изъ отверзтій черной маски пронзительно устремляютъ на васъ большіе круглые глаза, которые составляютъ здѣсь общую принадлежность, исключая, разумѣется, людей, потерявшихъ зрѣніе отъ офтальміи.

Меня удивляла благородная фигура Аравитянокъ, которыхъ я видѣлъ здѣсь. Привычка носить на головъ кувшинъ придаетъ ихъ стану особенную граціозность, которой какъ нельзя болѣе соотвѣтствуетъ національный костюмъ ихъ. Одинъ экземпляръ этого костюма я привезъ въ Англію, въ подарокъ знакомой леди для маскерада. Онъ состоитъ изъ широкаго синяго коленкороваго платья, которое застегивается спереди костяными пуговицами, и трехъ аршинъ синей же матеріи для вуаля. Для глазъ дѣлается отверзтіе, а на головѣ долженъ непремѣнно находиться кувшинъ. Костюмъ этотъ, не допускающій юбокъ и другихъ вспомогательныхъ средствъ дамскаго туалета, можетъ идти только къ очень стройной фигурѣ, и я не сомнѣваюсь, что въ будущій сезонъ онъ войдетъ въ большое употребленіе.

Съ мужчинами, съ этой прекрасной и благородной расою людей, обходятся здѣсь, какъ съ собаками. Когда ѣхалъ я базаромъ, проводникъ, пролагая дорогу мнѣ сквозь густую толпу феллаховъ, стегалъ плетью тѣхъ изъ нихъ, которые не могли или не хотѣли посторониться. Никогда не забуду я этой унизительной сцены!

Почтенный старикъ, съ длинной и совершенно сѣдой бородою, получивши ударъ, не произнесъ ни малѣйшей жалобы. Онъ только отошелъ въ сторону, пожимая плечами, по которымъ хлестнула плеть. Эта жестокость возмутила меня. Я закричалъ на проводника и запретилъ ему драться въ моемъ присутствіи. Но здѣсь всѣ дерутся плетью: и пѣшій конвой наши, когда ѣдетъ онъ по базару, и прислуга доктора, когда пробирается онъ сквозь толпу, чинно возсѣдая на хребтѣ своей кобылицы, и особенно Негры. Эти дерзкіе негодяи, очищая для самихъ себя дорогу, машутъ бичемъ на обѣ стороны безо всякаго сожалѣнія; и никогда не услышите вы жалобы.

Какъ описать вамъ красоту здѣшнихъ улицъ, эту разнообразную архитектуру домовъ, арокъ, висячихъ кровель, портиковъ и балконовъ, эту удивительную игру свѣта и тѣни, которая пестритъ ихъ, этотъ варварскій блескъ обширныхъ базаровъ и шумную, суетливую толпу, которая наполняетъ ихъ! Цѣлая академія художниковъ нашла бы здѣсь богатѣйшіе матеріялы для картинъ своихъ. Нигдѣ не видалъ я такого разнообразія архитектуры, жизни и блестящаго колорита. Каждая улица, каждая лавка базара такъ вотъ и просятся на полотно картины. Нашъ знаменитый акварельный живописецъ, мистеръ Леувсъ, набросалъ на бумагу нѣсколько этихъ сценъ чрезвычайно удачно; но здѣсь достанетъ ихъ на сотню артистовъ, и если кто-нибудь изъ нихъ, читая эти строки, вздумаетъ воспользоваться случаемъ и пріѣхать въ Каиръ зимою, онъ найдетъ здѣсь превосходный климатъ и богатые предметы для своей кисти.

Изъ эскизовъ однихъ только Негровъ можно составить очень интересный альбомъ. Сегодня поѣхалъ я на лошади за городъ, къ гробницамъ Калифовь. Эти древнія, необитаемыя зданія съ куполами, дворами и минаретами представляютъ очень живописную картину. Въ одномъ изъ нихъ остановились только-что прибывшіе сюда Негры; они столпились подлѣ стѣны, освѣщенной солнцемъ; продавцы ихъ ходили по двору, или курили табакъ, лежа на цыновкахъ. Въ толпѣ замѣтилъ я чернаго, какъ ночь, Абиссинца съ такимъ гадкимъ выраженіемъ лица, что его можно было назвать олицетворенной подлостью. Когда я началъ рисовать портретъ этой ракаліи, онъ пристально поглядѣлъ на меня съ своей цыновки и вслѣдъ за этимъ попросилъ денегъ. «Я знаю, говорилъ онъ, изъ-за чего вы хлопочете. Вы нарисуете меня, а потомъ, когда вернетесь въ Европу, продадите эту картину за деньги: такъ подѣлитесь хоть немножко со мною». Чувствуя, что у меня не достанетъ искусства изобразить такой избытокъ плутовства, я положилъ кисть, бросилъ ему сигару и велѣлъ сказать переводчику, что рожа этого молодца слишкомъ гадка для того, чтобы сдѣлаться ей популярною въ Европ&#1123;, и что по этой-то именно причинѣ я и выбралъ ее для своего рисунка.

Это были невольники, назначенные для продажи. На сцену выступилъ хозяинъ ихъ и показалъ намъ свое черное стадо. Оно состояло, по большей части, изъ мальчиковъ и молодыхъ женщинъ, которыя были хорошо сложены, но отвратительно безобразны. Скинувши съ одной изъ нихъ покрывало, продавецъ велѣлъ подняться ей на ноги. Она повиновалась, дрожа всѣмъ тѣломъ отъ стыдливости. Кожа на ней была черна, какъ уголь, губы походили на сосиски, большіе глаза отличались добрымъ выраженіемъ, и курчавые волосы вились на головѣ густыми, маленькими и жесткими колечками.

Нельзя сказать, чтобы эти люди были несчастны. Они смотрятъ на васъ такими же глазами, какъ бѣдная дѣвушка глядятъ въ Англіи на фабрику, куда бы хотѣлось наняться ей. Съ купленными Неграми обходятся здѣсь ласково и одѣваютъ ихъ хорошо; они скоро жирѣютъ и становятся очень веселы. Но мнѣ показалось, что эти невольницы очень дики въ сравненіи съ тѣми, которыхъ видѣлъ я на константинопольскихъ базарахъ. Когда я разсматривалъ тамъ одну Негритянку и слишкомъ патетически удивлялся полнотѣ ея формъ, она улыбалась очень весело и поручила драгоману попросять меня, чтобы я купилъ ее за двадцать фунтовъ стерлинговъ.

За гробницами Калифовъ начинается уже степь. Она подходитъ къ самымъ стѣнамъ Каира и замыкается зеленью садовъ, которые темнѣютъ на южной ея оконечности. Отсюда можете видѣть вы первую станцію суэзской дороги и ѣхать по ней безъ проводника, направляя путь свой отъ одного станціоннаго дома къ другому,

Оселъ мой бѣжалъ четверть часа очень порядочной рысцою. Здѣсь, оборотясь спиной къ городу, мы находились въ настоящей степи: песчаные холмы, подымаясь другъ изъ-за друга, тяпулись такъ далеко, что, наконецъ, взоръ мой не могъ отличить безцвѣтной перспективы ихъ отъ желтаго небосклона. Объ этой картинъ я составилъ уже прекрасную идею изъ Эстена. Можетъ быть, она получаетъ болѣе грозный характеръ, когда дуетъ здѣсь симумъ. Во время дороги случилось со мною одно только происшествіе: переднія ноги осла глубоко увязли въ яму; я перескочилъ черезъ его голову, растянулся во весь ростъ и отвѣдалъ песочку. Послѣ этого приключенія отправился я обратно въ городъ. Въ продолженіе двухдневной ѣзды по этой степи, вы такъ приглядитесь къ ней, что она совершенно потеряетъ для васъ грандіозный характеръ и сдѣлается только некомфортабельною.

Вскорѣ послѣ моего паденія, солнце также увязло въ песокъ, но оно не поднялось изъ него съ моей быстротою. Пріятно было смотрѣть мнѣ на закатъ его, потому что въ этотъ вечеръ пригласилъ меня обѣдать старинный другъ нашъ Ди…. который поселился здѣсь и живетъ совершенно на восточный ладъ.

Вы помните, какой дэнди былъ этотъ Ди…; помните безукоризненность его сапоговъ, галстуховъ, перчатокъ и отличный фасонъ жилетовъ. Мы видѣли его въ полномъ блескѣ на Реджентъ-Стритѣ, въ Тюльери и Толедо. Здѣсь поселился онъ въ арабскомъ кварталѣ, вдали отъ тихъ норъ, въ которыхъ пріютилась европейская цивилизація. Домъ его стоитъ въ прохладной, тѣнистой, узкой аллеѣ, такъ узкой, что маленькій поѣздъ мой, состоявшій изъ двухъ лошаковъ, на которыхъ ѣхалъ я съ проводникомъ, и двухъ погоньщиковъ, долженъ былъ прижаться къ стѣнкѣ, чтобы дать дорогу Ибрагиму паши, который встрѣтился намъ съ своей кавалькадою. Прежде всего въѣхали мы на широкій дворъ, прикрытый навѣсомъ. Здѣсь находился на сторожѣ смуглый арабъ, въ синемъ халатъ и бѣлой чалмѣ. Слуги на Востокъ лежатъ, кажется, у всѣхъ дверей; чтобы позвать ихъ, вы должны хлопнуть въ ладоши, какъ дѣлается это въ Арабскихъ Ночахъ.

Этотъ человѣкъ, юркнувши въ маленькую калитку, которую онъ затворилъ за собою, пошелъ во внутреннія комнаты, доложить о насъ своему господину. Скоро возвратился онъ; я спрыгнулъ съ лошака, отдалъ поводья погоньщику и вошелъ въ таинственную дверь.

За нею находился большой открытый дворъ, обнесенный съ одной стороны глухой галереею. На травѣ лежалъ верблюдъ; подлѣ него стояла газель, а поодаль отъ нихъ пестрѣло цѣлое стадо куръ и цыплятъ, доставляющихъ необходимый матеріялъ для роскошнаго стола хозяина. Противъ галереи подымались стѣны его длиннаго, испещреннаго окнами и балконами дома. Стрѣльчатыя окна прикрывались деревянными рѣшетками; сквозь одну изъ нихъ пристально глядѣли на меня необыкновенно большіе, черные и такіе восхитительные глаза, какихъ никогда еще не случалось мнѣ видѣть. Подлъ оконъ летали, суетились и ворковали голуби. Счастливыя созданія! Безъ сомнѣнія, васъ кормятъ крошками хлѣба хорошенькія пальчики милой Зюлейки! Весь этотъ дворъ, освѣщаемый солнцемъ и удивительно блестящими глазами, которые смотрятъ на него сквозь оконную рѣшетку, имѣлъ такую же старую, заплѣсневѣлую наружность, какъ запущенное мѣстопребываніе ирландскаго джентельмена. Краска посколупалась съ вычурныхъ, расписанныхъ галерей; арабески свалились съ оконъ; но эта ветхость удвоивала живописный эффектъ общей картины. Однако же я слишкомъ долго удерживаю васъ на двери. Но на кой же чортъ блеснули здѣсь черные глаза этой Зюлейки?

Отсюда вошелъ я въ большую комнату, посреди которой журчалъ фонтанъ. Тутъ встрѣтилъ меня другой человѣкъ, весь въ синемъ, съ краснымъ поясомъ и бѣлой бородою. Онъ поднялъ темное драпри двери и ввелъ меня въ большую залу съ мавританскимъ окномъ. Здѣсь усадилъ онъ меня на диванъ, вышелъ на минуту и возвратился съ длинной трубкою и мѣдной жаровнею, откуда вынулъ уголь, раздулъ его, положилъ на табакъ и, предложивъ мнѣ трубку, удалился съ почтительнымъ поклономъ. Таинственность слугъ и внѣшній дворъ съ его верблюдомъ, черноокой газелью и другими прекрасными глазками произвели на меня удивительное впечатлѣніе. Пока сидѣлъ я здѣсь, разсматривая эту странную комнату со всей ея обстановкою, робкое уваженіе мое къ владѣтелю дома достигло огромныхъ размѣровъ.

Такъ какъ вамъ пріятно будетъ узнать внутренность и меблировку восточнаго аристократическаго дома, то позвольте мнѣ описать эту пріемную. Она длинна и высока; лѣпной потолокъ ея расписанъ, позолоченъ и обведенъ арабесками, перемѣшанными съ надписями изъ Алькорана. Домъ этотъ вѣроятно принадлежалъ сперва какому-нибудь мамелюкскому агѣ или бею, котораго умертвилъ Мегметъ-Али, пригласивши къ себѣ на завтракъ. Его не подновляли съ тѣхъ поръ, и онъ устарѣлъ, хотя, можетъ быть, и сталъ отъ этого живописнѣе. Въ нишѣ, противъ дивана, находится большое круглое окно; подлѣ него стоятъ также диваны. Окно выходитъ въ садъ, окруженный высокими домами сосѣдей. Въ саду много зелени; посреди него журчитъ фонтанъ и подымается высокая пальма, обсаженная кустарниками. Въ комнатѣ, кромѣ дивановъ, есть еще сосновый столъ, цѣною въ пять шиллинговъ, четыре деревянныхъ стула, которые стоятъ не дороже шести шиллинговъ, два ковра и пара цыновокъ. Столъ и стулья — это роскошь, вывезенная изъ Европы; на Востокѣ ѣдятъ обыкновенно изъ мѣдныхъ судковъ, поставленныхъ на низенькія скамеечки, а потому можно сказать, что домъ эффенди Ди… меблированъ роскошнѣе, нежели домы агъ и беевъ, живущихъ по сосѣдству съ нимъ.

Когда я поразсмотрелъ эти вещи, въ комнату вошелъ Ди…. Неужели это тотъ франтъ, которому удивлялись въ Европѣ? Передо мною стоялъ мужчина въ желтомъ архалукѣ; длинная борода его была съ просѣдью; бритую голову прикрывалъ красный тарбушъ, надѣтый сверхъ бѣлаго миткалеваго колпака, подбитаго ватою. Прошло нѣсколько минутъ прежде, нѣжели я могъ, какъ говорятъ Американцы, реализировать этого semiliant… прежнихъ временъ.

Садясь на диванъ рядомъ со мною, онъ скинулъ туфли, потомъ хлопнулъ руками и произнесъ слабымъ голосомъ: Мустафа! На зовъ явился человѣкъ со свѣчами, трубками и кофе. Тутъ начали мы толковать о Лондонѣ. Я сообщилъ ему новости о прежнихъ товарищахъ. Во время разговора восточная холодность его поддалась англійскому радушію, и я, къ своему удовольствію, нашелъ въ немъ того же веселаго и разбитнаго малаго, какимъ слылъ онъ въ клубѣ.

Онъ усвоилъ всю внѣшнюю обстановку восточной жизни: выѣзжаетъ на сѣромъ конѣ, прикрытомъ красной попоною, въ сопровожденіи двухъ пѣшихъ слугъ, которые идутъ по сторонамъ его; носитъ очень красивый темно-синій жакетъ и такіе широкіе шаравары, что ихъ достало бы на экипировку цѣлаго англійскаго семейства. Курчавая борода его величаво покоится на груди, а при бедрѣ блеститъ дамасская сабля. Красная шапка придаетъ ему почтенную наружность бея. И надобно сказать, чти это не павлиныя перья, не театральный костюмъ, нѣтъ! Пріятель нашъ инженерный генералъ-маіоръ, то есть одинъ изъ важныхъ сановниковъ Египта. За столомъ засталъ насъ одинъ отуречившійся Европеецъ, и мы, по окончаніи обѣда, торжественно возсѣли на диванъ съ длинными трубками.

Обѣды Ди… превосходны. Кушанье готовитъ ему обыкновенная египетская кухарка. Намъ подали огурцовъ, фаршированныхъ рубленымъ мясомъ; желтый, дымящійся пилафъ, которымъ гордится восточная кухня; козленка и куръ à l'Aboukr и à la pyramide; нѣсколько очень вкусныхъ блюдъ, приготовленныхъ изъ зелени; кибобъ, приправленный превосходнымъ соусомъ изъ сливъ и острыхъ на вкусъ кореньевъ. Обѣдъ заключился спѣлыми гранатами; онѣ были разрѣзаны на кусочки, холодны и чрезвычайно вкусны. Съ мясными блюдами управлялись мы съ помощью ножей и вилокъ; но плоды брали съ тарелокъ и клали въ ротъ по восточному: рукою. Я освѣдомился о ягнятинѣ, фисташкахъ и кремъ-тортѣ au poivre; но повариха Ди… не умѣла приготовить ни одного изъ этихъ историческихъ блюдъ. Пили мы воду, охлажденную въ небольшихъ глиняныхъ горшечкахъ; попробовали также и шербетовъ, приготовленныхъ двумя соперниками: Гаджи Годсономъ и Бассь Беемъ — самые горчайшіе и самые сладостные изъ напитковъ. О, несравненный Годсонъ! Когда были мы въ Іерусалимѣ, туда пришелъ изъ Бейрута верблюдъ, нагруженный портеромъ. Никогда не забыть мнѣ той радости, которая одушевила насъ при видъ прохладной пѣны, наполнившей стаканъ, подставленный подъ горлышко широкоплечей, приземистой бутылки.

Живя на сѣверѣ, мы не понимаемъ всей роскоши этой жгучей жажды, которая томитъ человѣка въ знойномъ климатъ; по-крайней-мѣрѣ сидячіе городскіе жители рѣдко испытываютъ ее; но во время путешествія земляки наши узнаютъ это благо. Воя дорога отъ Каира до Суэза усыпана пробками изъ бутылокъ содовой воды. Маленькій Томъ Томбъ съ своимъ братомъ не заблудились бы въ египетской пустынѣ, идя по этимъ знакамъ.

Каиръ чрезвычайно живописенъ; пріятно имѣть въ саду у себя пальмы и ѣздить на верблюдѣ; но все-таки очень хотѣлось развѣдать мнѣ, какія особенныя причины привязываютъ нашего пріятеля къ восточной жизни. По своимъ склонностямъ и привычкамъ онъ въ полномъ смыслъ городской житель. Семейство его живетъ въ Лондонъ и ничего не слышатъ о немъ; а между тѣмъ имя его все еще находится въ спискѣ членовъ клуба, комната, въ которой жилъ онъ, содержится въ томъ же видѣ, въ какомъ была при немъ, и забытыя сестры дрожатъ отъ страха при мысли, что Фридерикъ ихъ отпустилъ длинную бороду, привѣсилъ изогнутую саблю, облекся въ турецкій костюмъ и разгуливаетъ въ какой-то дальней сторонушкѣ. Конечно, въ сказкѣ очень хорошъ этотъ костюмъ; но въ дѣйствительности жизни родина, Лондонъ, бритва, сестра, которая поитъ васъ чаемъ, и узкіе, англійскіе штаники несравненно лучше необозримыхъ турецкихъ шараваровъ. Такъ что же заставило его обратиться въ бѣгство отъ этихъ приличныхъ и законныхъ удовольствій жизни?

Я думалъ сначала, что виною всему блестящіе глаза хорошенькой Зюлейки; но онъ честью своей увѣрялъ меня, что глаза эти принадлежатъ черной поварихѣ его, которая стряпаетъ пилафъ и начиняетъ огурцы рубленою бараниной. Нѣтъ; причина тутъ заключается въ такой склонности къ лѣни, какую Европейцу, по-крайней-мѣрѣ Англичанину, и понять даже трудно. Онъ живетъ, какъ человѣкъ, привыкшій курить опіумъ: мечтательной, сонной, лѣнивой, табачной жизнью. Онъ говоритъ, что ему надоѣли наши вечерніе съѣзды, что онъ не хочетъ носить бѣлыхъ перчатокъ, накрахмаленныхъ галстуховъ и читать журналовъ. Даже тихая жизнь въ Каирѣ кажется ему слишкомъ цивилизованною: здѣсь проѣзжаютъ Англичане, и возобновляется старое знакомство. Величайшимъ наслажденіемъ была бы для него жизнь въ пустынѣ, гдѣ можно болѣе ничего не дѣлать, нежели въ Каиръ. Тамъ и палатка, и трубка, и скачка на арабскихъ лошадяхъ; тамъ нѣтъ толпы, которая не даетъ вамъ свободно пройдти по улицѣ; тамъ, по ночамъ, созерцалъ бы онъ блестящія звѣзды, смотрѣлъ бы, какъ чистятъ верблюдовъ, зажигаютъ огни и курятъ трубки.

Ночныя сцены очень эфектны въ Каирѣ. Здѣсь ложатся спать до десяти часовъ вечера. Въ огромныхъ зданіяхъ не мелькаетъ ни одной свѣчки, а только въ синей глубинъ безмятежнаго неба горятъ надъ вами звѣзды съ удивительнымъ блескомъ. Проводники несутъ два маленькіе фонарика; свѣтъ ихъ удвоиваетъ темноту опустѣвшихъ улицъ. Простой народъ, свернувшись калачикомъ, спитъ въ дверяхъ и воротахъ; проходитъ дозоръ и окликаетъ васъ; въ мечети блеститъ огонекъ; туда, на всю ночь, пришли молиться правовѣрные; вы слышите странные звуки ихъ носовой музыки. Вотъ домъ сумасшедшихъ; у окна стоитъ человѣкъ, разговаривая съ луною: для него нѣтъ сна. Всю ночь на пролетъ воетъ и распѣваетъ онъ — это сцена довольно пріятная. Утративши разумъ, онъ не потерялъ съ нимъ людскаго тщеславія: на перекоръ соломѣ и рѣшеткамъ, онъ все-таки владѣтельная особа.

Что новаго сказать вамъ о знаменитыхъ зданіяхъ? Но вы не повѣрите, что мы были на пирамидахъ, пока я не принесу вамъ какой-нибудь вещички съ вершины ихъ.

Мальчикъ въ бѣломъ колпакѣ карабкался по камнямъ, держа въ рукъ кувшинъ съ водою для освѣженія утомленныхъ путниковъ, которые подымались вслѣдъ за нимъ. Вотъ, наконецъ, присѣлъ онъ на верху пирамиды. Обширный, гладкій пейзажъ раскинулся передъ его глазами: большая рѣка, текущая извилинами; пурпуровый городъ, съ укрѣпленіями, спицами и куполами; зеленыя поля, пальмовыя рощи и деревни, мелькавшія темными пятнами. Долины были еще покрыты наводненіемъ; далеко, далеко тянулся этотъ пейзажъ, сливаясь съ золотымъ горизонтомъ. Перенесенный на полотно или на бумагу, онъ былъ-бы очень неэфектной картиною. Два сонета Шеллея я признаю самымъ удачнымъ описаніемъ пирамидъ; они лучше даже дѣйствительности. Вы можете закрыть книгу и нарисовать въ своемъ воображеніи то, что высказано въ ней словами; по-крайней-мѣрѣ отъ этого занятія не отвлекутъ васъ мелочныя непріятности, напримѣръ, крикливая толпа нищихъ, которые цѣпляются здѣсь за ваши фалды и вопятъ неотступно, чтобы вы подали имъ милостыню.

Поѣздку къ пирамидамъ можно назвать самой пріятной прогулкою. Въ концѣ года, хотя небо почти и безоблачно, однако же солнце не печетъ слишкомъ жарко, и окрестность, освѣженная сбывающимъ наводненіемъ, покрыта свѣжей, сочной зеленью. Мы двинулись изъ гостиницы въ-шестеромъ; съ нами была одна леди; она распоряжалась содовой водою и также присѣла отдохнуть на вершинѣ Хеопса. Те изъ насъ, которые были предусмотрительнѣе, запаслись двумя лошаками. Мой лошакъ по-крайней-мѣрѣ пять разъ упалъ во время дороги, заставивши повторить меня прежній опытъ, хотя и съ большимъ успѣхомъ. Разстояніе отъ ногъ до земли очень не велико; когда падаетъ лошакъ, стремена соскальзываютъ съ подошвъ, и вы становитесь на ноги чрезвычайно легко и граціозно.

Эзбскійской долиною и предмѣстіями города, гдѣ находятся дачи египетской аристократіи, проѣхали мы къ старому Каиру; тутъ вся наша партія вошла на паромъ, который быстро понесся на противоположный берегъ Нила. Перевозчиками были крикливые и расторопныя Арабы, ни сколько не похожіе на важныхъ и безмолвныхъ Турокъ. Въ продолженіе всей дороги пирамиды находились въ виду у васъ. Тонкія серебристыя облачка прикрывали слегка зарумяненныя солнцемъ вершины ихъ. На пути видѣли мы нѣсколько любопытныхъ сценъ восточной жизни. У воротъ загороднаго дома паши, стояли невольники и лошади, покрытыя попонами; рядомъ съ навьюченными лошаками шли земледѣльцы; въ Каирѣ останавливались они отдохнуть и освѣжиться подлѣ фонтановъ. Мимо насъ прошелъ медленнымъ шагомъ отрядъ солдатъ, въ бѣлыхъ мундирахъ, красныхъ шапкахъ и съ блестящими штыками. Потомъ слѣдовали прибрежныя сцены: на противоположномъ берегу былъ хлѣбный рынокъ, и туда-то плыли паромы и рѣчныя суда подъ красными парусами. Тутъ съ берега, открывши золотистое лицо свое, внимательно, словно мѣсяцъ, глядѣли на насъ очень хорошенькая женщина, съ серебряными на рукахъ браслетами. На вѣтвяхъ пальмъ висѣли кистями пурпуровые финики; сѣрые журавли и цапли носились надъ прохладной водою блестящихъ озеръ, образовавшихся послѣ разлитія Нила; вода струилась сквозь отверстія грубыхъ плотинъ, орошая сосѣднія поля, покрытыя удивительно свѣжей зеленью. Вдали выступали дромадеры, съ сѣдоками, которые растянулись на горбахъ у нихъ; въ каналахъ стояли вязкія парусныя суда. То проѣзжали мы древнимъ мраморнымъ мостомъ; то тянулись гуськомъ по узкой бороздѣ склизкой земли; то шлепали по грязи. Наконецъ, въ полумилѣ отъ пирамиды, подъѣхали мы къ большой лужъ стоячей воды, саженей въ пятнадцать шириною, и, при общемъ хохотъ, возсѣли на плеча полунагихъ Арабовъ. Но подъ смѣхомъ скрывалось другое чувство: многіе изъ васъ побаивались, чтобы дикари не сунули ихъ въ глубокія ямы, которыми изобиловало это измѣнническое озеро. Къ счастію, дѣло окончилось только смѣхомъ и шутками, крикомъ переводчиковъ и ссорами Арабовъ при дѣлежъ вырученныхъ за перевозъ денегъ. Мы разъигрывали фарсъ на сценѣ, украшенной пирамидами. Величаво стояли передъ нами эти громадныя зданія, а въ тѣни ихъ происходили пошлыя вещи: высокое исчезло. Путешественникъ достигаетъ сюда сквозь длинный рядъ всевозможныхъ мытарствъ. Робко смотрите вы на предстоящій вамъ путь къ вершинѣ пирамиды, a вокругъ васъ гагакаютъ грубые дикари. Сверху несутся слабые крики; вы видите, какъ ползутъ туда маленькія насѣкомыя; вотъ добрались они до верхушки и начинаютъ спускаться внизъ, прыгая со ступеньки на ступеньку; восклицанія и крики становятся громче и непріятнѣе; маленькая, прыгающая штучка, бывшая за минуту до этого не болѣе муравья, соскакиваетъ, наконецъ, на землю и превращается въ маіора бенгальской кавалеріи. Разогнавши съ громкимъ проклятіемъ докучливыхъ Арабовъ, которые столпились вокругъ него, онъ начинаетъ махать желтымъ платкомъ на лосное, багровое лицо свое, садится, отдуваясь, на песокъ, подъ тѣнью пирамиды, гдѣ ожидаетъ его холодная курица, и вотъ черезъ минуту толстый носъ маіора погружается въ стаканъ водки или въ пѣну содовой воды. Отнынѣ можетъ смѣло говорить онъ, что былъ на пирамидѣ; но въ этомъ подвитъ нѣтъ ничего высокаго. Еще разъ посмотрите вы на вьющуюся зигзагами линію отъ основанія до самой верхушки Хеопса, и у васъ явятся желаніе подняться и опять сойдти по ней. И такъ — смѣлѣй впередъ! Надобно же рѣшиться. Еслибы и захотѣлось вамъ вернуться съ половины дороги — нельзя: шесть Арабовъ идутъ позади, они не допустятъ васъ отказаться отъ задуманнаго предпріятія.

Безотвязный народъ этотъ еще мили за двѣ до пирамидъ начинаетъ уже слѣдить за Европейцами; человѣкъ шесть пристанутъ къ одному путешественнику, и до-тѣхъ-поръ не покинутъ его, пока не проводятъ на верхъ и не опустятся съ нимъ на землю. Иногда сговорятся они между собою понудить несчастнаго туриста вбѣжать туда бѣгомъ, и почти полумертваго отъ устали введутъ на пирамиду. Когда подымаетесь вы, двое этихъ негодяевъ непремѣнно подталкиваютъ васъ въ спину. Брыкаться отчаянно ногами — вотъ единственное средство отдѣлаться отъ нихъ. Въ этомъ восхожденіи не заключается ничего романическаго, труднаго или сильно дѣйствующаго на душу человѣка. Вы идете по большой изломанной лѣстницѣ; нѣкоторыя ступени ея не менѣе четырехъ футовъ вышины. Не трудно, только немножко высоконько. Видъ съ пирамиды ничѣмъ не лучше той картины, на которую смотрѣли вы, сидя на лошакѣ. Видно немного побольше рѣки, песку и полей, засѣянныхъ рисомъ. Не торопясь, сходите вы внизъ по этимъ большимъ уступамъ; вамъ хотѣлось бы помечтать, но проклятые крики Арабовъ разгоняютъ мысли и не даютъ вамъ подумать.

— Какъ! И вы ничего болѣе не въ состоянія сказать о пирамидахъ? Стыдитесь! Ни одного комплимента ни ихъ гигантскимъ размѣрамъ, ни ихъ вѣковой древности; ни громкой фразы, ни восторженнаго выраженія. Не хотите ли вы увѣрить насъ, что пирамиды не внушили вамъ глубокаго къ себѣ уваженія? Полноте! Возьмите перо и постарайтесь составить изъ словъ памятникъ, такой же высокій, какъ и эти необъятныя зданія, которыхъ не могли сокрушить ни «imber edax», ни «aquilo impotens», ни полетъ времени.

— Нѣтъ; куда намъ! Это дѣло геніевъ, великихъ поэтовъ и художниковъ. Мое перо непригодно для такихъ вещей. Оно вырвано изъ крыла простой домашней птицы, которая расхаживаетъ по двору, любитъ бормотать, порою и посвистываетъ; но взлетать высоко рѣшительно не въ состояніи, и при всякой попыткѣ на такой полетъ опускается внизъ очень скоро. Конецъ ея вотъ какой: попасть на столъ въ Рождество или въ Михайловъ день и занять семью на полчаса времени, доставивши ее — да позволено будетъ надѣяться вамъ — маленькое удовольствіе.

* * *

Черезъ недѣлю явились мы въ карантинной гавани Мальты, гдѣ семнадцать дней отдыха и тюремнаго заключенія были почти пріятны послѣ безпрестанныхъ обозрѣній новизны въ продолженіе послѣднихъ двухъ мѣсяцевъ. Можно похвалиться, что мы въ короткій промежутокъ времени: отъ 23-го іюля до 27-го октября, видѣли больше городовъ и людей, нежели въ такой же срокъ видятъ ихъ другіе путешественники. Мы посѣтили Лиссабонъ, Кадиксъ, Гибралтаръ, Мальту, Аѳины, Смирну, Константинополь, Іерусалимъ и Каиръ. Названія этихъ городовъ велю я вышить на ковровомъ мѣшкѣ, который побывалъ въ нихъ со мною. Какое множество новыхъ чувствъ, разнообразныхъ предметовъ и пріятныхъ воспоминаній остается въ душѣ человѣка; совершившаго такую поѣздку! Вы забываете всѣ непріятности путешествія, но удовольствіе, доставленное имъ, остается съ вами. Здѣсь повторяется тоже, что происходитъ съ человѣкомъ послѣ болѣзни: забывая тоску и страданія, томившія его во время недуга, онъ съ наслажденіемъ припоминаетъ всѣ мелочныя обстоятельства, сопровождавшія его выздоровленіе. Теперь забылъ я о морской болѣзни, хотя розсказнями о ней и наполненъ журналъ мой. Случилось, напримѣръ, что горькій эль на пароходѣ оказался никуда негоднымъ, что поваръ дезертировалъ въ Константинополъ, и преемникъ его кормилъ насъ очень плохо, пока успѣлъ попривыкнуть къ дѣлу. Но все это прошло, все забылось, и въ памяти остается только свѣтлая сторона путешествія. Не долго блестѣли передъ нами, подъ синимъ небомъ Аттики, бѣлыя колонны Парѳенона, но если бы въ продолженіе всей жизни мы безпрестанно видѣли ихъ, и тогда воображеніе наше не могло бы представить ихъ живѣе. Одинъ часъ пробыли мы въ Кадиксѣ, но бѣлыя зданія и синее море — какъ ясно рисуются они въ нашемъ воспоминаніи! Въ ушахъ все еще дребезжатъ звуки гитары, и передъ глазами вертится ловкій цыганъ, посреди рынка, освѣщеннаго солнцемъ, наполненнаго плодами и вѣщами. Можно ли забыть Босфоръ, эту великолѣпнѣйшую сцену, прекраснѣе которой нѣтъ ничего въ подлунномъ мірѣ? Теперь, когда пишу я и думаю о быломъ, передо мною возстаетъ Родосъ, съ его древними башнями, чудной атмосферою и темно-голубымъ моремъ, обхватившимъ пурпуровые острова. Тихо идутъ Арабы по долинѣ Шарона, въ розовыхъ сумеркахъ, передъ самымъ восходомъ солнца. Съ мечети; которая стоитъ на дорогъ въ Виѳлеемъ, и теперь могу видѣть я печальныя моавскія горы съ блистающимъ въ промежуткахъ ихъ Мертвымъ моремъ. У подошвы Масличной горы стоятъ черныя, источенныя червями деревья Гѳесиманіи, а вдали, на каменныхъ холмахъ, подымаются желтыя укрѣпленія города.

Но едва-ли не самой дорогой мечтою осталось воспоминаніе о ночахъ, проведенныхъ на палубѣ, когда свѣтлыя звѣзды блистали надъ головою и мысли мои неслись на родину. Однажды, въ Константинополѣ, долетѣлъ до меня крикъ муэдзина: «Спѣшите на молитву!» Звонко дребезжалъ онъ въ ясномъ воздухѣ; въ тоже время увидалъ я Араба, павшаго ницъ, и еврейскаго равина, склонившагося надъ книгою: всѣ они славословили своего Создателя. Теперь, когда сижу я дома, въ Лондонѣ, и дописываю послѣднія строчки моихъ Путевыхъ Замѣтокъ, — эти фигуры, вмѣстѣ съ плывущимъ пароходомъ и нашей на немъ церковной службою, живѣе всего рисуются въ моемъ воображеніи. Такъ-то всѣ мы; и каждый изъ насъ по-своему, преклоняя колѣна, прославляемъ Отца нашего. Сестры и братія, не смѣйтесь надъ ближнимъ, если голосъ его не сходенъ съ вашимъ голосомъ. Вѣрьте, что въ словахъ моихъ нѣтъ лицемѣрія, и смиренное сердце исполнено благодарности.

1846

Примечания

1

Тысячелѣтники думаютъ, что послѣ страшнаго суда праведные будутъ блаженствовать на землѣ тысячу лѣтъ.

2

Напримѣръ, для дерривэнскаго бега.

Content

ПУТЕВЫЯ ЗАМѢТКИ
ОТЪ КОРНГИЛЯ ДО КАИРА, ЧЕРЕЗЪ ЛИССАБОНЪ, АѲИНЫ, КОНСТАНТИНОПОЛЬ И ІЕРУСАЛИМЪ
Титмарша (В. М. Тэккерея.)

I Виго. — Мысли на морѣ. — Видъ земли. — Испанская территорія. — Испанскія войска. — Пасаджеро

II Лиссабонъ. — Белемская дорога. — Училище. — Пейзажъ. — Дворецъ Нецесидадесъ. — Кадиксъ. — Утесь

III Спутники. — Леди Мэри-Вудъ

IV Гибралтаръ. — Военное Садоводство. — Все хорошо. — Мальта. — Религія и дворянство. — Древности Мальты. — Карантинъ. — Смерть въ карантинѣ

V Воспоминанія о глаголѣ tupto. — Пирей. — Пейзажъ. — Basilena. — Классическія памятники. — Опять tupto

VI Смирна. — Первыя впечатлѣнія. — Базаръ. — Битье палкою. — Женщины. — Караванный мостъ. — Свистунъ

VIII Константинополь. — Каики. — Турецкая баня — Сутанъ. — Турецкія дѣти. — Скромность. — Сераль. — Пышки для султаншъ. — Блистательная Порта

VIII Жиды пилигримы. — Жидъ покупатель. — Памятники рыцарства. — Банкротство магометанизма. — Драгоманъ. — прекрасный день. — Родосъ

IX Тельмесъ. — Галиль-паша. — Бейрутъ. — Портретъ. — Балъ на корабль. — Сирійскій князь

X Прибытіе въ Яфу. — Яфа. — Кади. — Диванъ Кади. — Ночная сцена въ Яфѣ. — Моя первая ночь въ Сиріи

XI Кавалькада. — Устройство поѣзда. — Турниръ. — Рамле. — Путевые эскизы. — Встрѣчи. — Абу-Гошъ. — Ночь передъ Іерусалимомъ

XII Квартиры въ Іерусалимѣ. — Еврейскіе пилигримы.- Іерусалимскіе Жиды. — Англійская церковь. — Церковь Гроба Господня. — Виѳлеемъ. — Латинскій монастырь. — Американскій консулъ. — Предметы для эскизовъ. — Отъѣздъ. — Рамле

XIII Отъ Яффы до Александріи

XIV Нилъ. — Пирамиды. — Эзбекіэ. — Hotel d'Orient. — Завоеватель Уэггорнъ. — Архитектура. — Предводитель пилигримовъ. — Арнауты. — Невольники. — Египетскій обѣдъ. — Пигмеи и Пирамиды. — Заключеніе

Примечания