Н. А. Лейкинъ

Просвѣтитель

I

Надъ узенькой и извилистой рѣчкой Поплюевкой, протекающей въ крутыхъ берегахъ, раскинулось село Антропово съ храмомъ въ золотыхъ крестахъ на синихъ куполахъ, съ базарной площадью, со школой въ двухъэтажномъ домѣ, съ фельдшерскимъ пунктомъ и тремя домами мѣстныхъ богатѣевъ, отличающихся зелеными ставнями и расписанными воротами съ фонарями на нихъ, зажигаемыхъ, впрочемъ, только въ особенно важныхъ случаяхъ.

Вотъ и сегодня на однѣхъ воротахъ горитъ керосиновый фонарь, а въ домѣ, прилегающемъ къ нимъ, сквозь сердцевидныя отверстія въ ставняхъ блещетъ яркій свѣтъ и на улицу доносится арія тореадора изъ «Карменъ», хрипловато напѣваемая граммофономъ. Фонарь горитъ по случаю пріѣзда въ Антропово изъ Петербурга владѣльца дома Капитона Карповича Самоплясова, молодого человѣка, недавно унаслѣдовавшаго отъ своего отца и этотъ домъ въ селѣ, и большой извозчичій дворъ въ Петербургѣ съ нѣсколькими десятками городскихъ парныхъ и одиночныхъ закладокъ. Самоплясовъ родился въ Антроповѣ. Онъ сынъ мѣстнаго крестьянина, впослѣдствіи разбогатѣвшаго отъ извоза въ Петербургѣ. Онъ и раньше, при жизни отца, пріѣзжалъ сюда погулять недѣльки на двѣ-на три, жилъ тихо, ходилъ по болоту или въ лѣсу съ ружьемъ въ сообществѣ съ мѣстнымъ учителемъ, посѣщалъ дома священника, земскаго врача, казеннаго лѣсничаго, присутствовалъ на деревенскихъ посидѣлкахъ, при чемъ покупалъ дѣвушкамъ и парнямъ угощенія рубля на три и уѣзжалъ обратно въ Петербургъ. Пріѣзжалъ онъ до сихъ поръ скромно, скромно и уѣзжалъ, раздавъ рублей десять бѣдной деревенской дальней роднѣ, приходившей на поклонъ къ богатому родственнику, сыну богатѣя-тысячника. Нынѣ-же, послѣ смерти отца, пріѣхалъ Капитонъ Самоплясовъ въ Аптропово съ пышностью. Его самого и пожитки привезли со станціи на четырехъ подводахъ, и былъ онъ не одинъ. Съ нимъ были какой-то не старый еще господинъ съ длинными рыжими кавалерійскими усами и съ краснымъ носомъ на сильно помятомъ лицѣ, въ статскомъ платьѣ, но въ военной фуражкѣ съ краснымъ околышкомъ, и старикъ съ бульдогообразной бритой физіономіей и сѣдой щетиной на головѣ, и Самоплясовъ звалъ его Колодкинымъ, а усатаго господина въ военной фуражкѣ именовалъ «бариномъ». Тетка его по матери, бѣдная вдова Соломонида Сергѣевна, проживавшая въ деревенскомъ домѣ изъ милости вмѣстѣ съ дочерью Феничкой и караулившая домъ, диву далась, когда стали выгружать изъ подводъ все привезенное съ собой Капитономъ Самоплясовымъ. Колодкинъ, принимавшій съ подводъ счетомъ ящики, корзины, чемоданы, сундуки и узлы, насчиталъ двадцать восемь мѣстъ. А когда стали все это распаковывать, то тетка то и дѣло поражалась и ахала на привезенное. Тутъ были мѣдная, фарфоровая и хрустальная посуда, подушки, лампы, ружья, сбруя, ковры, граммофонъ, музыкальный ящикъ, закуски-консервы, вино, фрукты, шубы и громадный сундукъ съ платьемъ и бѣльемъ.

Очевидно, Капитонъ Карповичъ пріѣхалъ ужъ не на двѣ недѣли, а на болѣе долгій срокъ. Такъ рѣшила и тетка его Соломонида Сергѣевна, потому что прежде Капитонъ Карповичъ ничего подобнаго съ собой не привозилъ, являлся онъ налегкѣ съ однимъ чемоданчикомъ, привозя только чаю, лимоновъ, сахару и развѣ бутылку коньяку и питался стряпней тетки: ею самой «загнутыми» пирогами, пряженцами съ творогомъ, яичницей да спаренной въ горшкѣ курицей — вотъ и все. Тетка предполагала, что такъ и теперь будетъ, а какъ только племянникъ расположился съ «бариномъ» въ четырехъ комнатахъ дома, обмеблированныхъ по-городски, хотя и съ самой скромной обстановкой, стоявшихъ до него запертыми, она тотчасъ же, подавъ самоваръ, обратилась къ нему съ вопросомъ:

— Ну, что-жъ, стряпать-то мы будемъ для тебя, Капитоша, сегодня къ ужину? Есть у насъ солонина. Можно окуньковъ достать и ушицу тебѣ сварить. Сапожникъ тутъ у насъ на селѣ рыбу ловитъ и у него всегда въ садкѣ рыбка есть.

Племянникъ улыбнулся.

— А на этотъ счетъ, тетенька, у меня теперь свой мажордомъ есть, — отвѣчалъ онъ. — Нарочно мы своего собственнаго мажордома привезли изъ Петербурга.

— Мажордомъ? — протянула тетка. — Фу, какое имя-то трудное… Сразу и не выговоришь.

— Мажордомъ не имя, тетенька, мажордомъ служба. Изволили видѣть человѣка съ обезьяньимъ ликомъ, который ящики распаковывалъ — вотъ это и есть у меня мажордомъ Калина Колодкинъ. Вотъ это и есть его должность и обязанность. Нарочно его изъ трактира сманили.

— Обязанность? то-есть какъ это? Прости глупую старуху, не понимаю… — недоумѣвала тетка.

— А такъ, что онъ у меня и поваръ, и камардинъ, и егерь, и за лакея служитъ.

— Камердинеръ, а не камардинъ, — поправилъ его «баринъ», подергивая усы. — Какъ это ты запомнить не можешь!

— Ну, не оговаривай… Не всяко лыко въ строку… — огрызнулся Самоплясовъ. — Поваръ и слуга на всѣ руки…

— Прислужающій? Понимаю, понимаю… — заговорила тетка. — Вишь, какъ ты нынче!.. Какой важный сталъ… Со своимъ поваромъ пріѣхалъ. А я думала, что это твои гости…

— Да вотъ на манеръ гостя… — кивнулъ Самоплясовъ на «барина». Позвольте вамъ представить… Аристархъ Васильичъ Холмогоровъ. Когда-то на своихъ рысакахъ леталъ по Петербургу, потомъ у покойника папеньки лошадей помѣсячно бралъ… а затѣмъ верхнимъ концомъ внизъ — и готова карета. Тысячу рублей и сейчасъ долженъ.

Холмогоровъ пожалъ плечами, отвернулся и пробормоталъ:

— Зачѣмъ-же такъ? Ты не очень… Все-таки, я твой гость…

— Ну, какой-же гость! Во-первыхъ, я тебя взялъ для компаніи, во-вторыхъ, ты мой адьютантъ, а въ-третьихъ, ну, пожалуй, хоть чиновникъ по особымъ порученіямъ что-ли. А все-таки, тетенька, вы съ нимъ познакомьтесь… Физіономія личности замѣчательная… Нѣтъ такого лакея-татарина въ петербургскихъ ресторанахъ, какого-бы онъ по имени не зналъ и его всѣ знаютъ. Нѣтъ такой полудѣвицы въ Петербургѣ, которая-бы ему не была знакома. Аристархъ Васильичъ Холмогоровъ… А это тетенька моя Соломонида Сергѣвна Поддужникова.

Холмогоровъ всталъ, шаркнулъ ногами по-кавалерійски и протянулъ руку. Протянула свою руку и тетка, предварительно обтеревъ ее о передникъ и проговоривъ:

— Извините, господинъ… Въ мукѣ у меня рука-то… Тѣсто я валяла… Думала на завтра пирожокъ вамъ съ капусткой…

— Женщина очень недалекая, но честная, — продолжалъ Самоплясовъ про тетку. — Честная и добрая… Могла-бы такъ сруководствовать, что очень и очень многое, что у насъ есть тутъ, къ пальцамъ у ней прилипло, но она только что сыта здѣсь съ дочкой своей Феничкой. Сыта да крышей прикрыта. Говорю прямо…

— Милый мой, да нешто я посмѣла-бы… — вставила свое слово тетка.

— Ну, вотъ за это вамъ честь и слава. За это я вамъ и Феничкѣ вашей и привезъ въ гостинецъ на платье. Буду ужо разбираться въ чемоданѣ, такъ получите, А здѣсь у меня, Аристархъ Васильичъ, какое ни на есть да хозяйство: двѣ коровы, конь, овцы… Сама она шерсть прядетъ, чулки мнѣ вяжетъ и въ Петербургъ присылаетъ.

— Поросеночковъ парочку выкормила къ твоему пріѣзду и завтра тебѣ поклонюсь, — похвасталась тетка.

— Мажордому все это, мажордому. Самъ я ни до чего не касаюсь. Сейчасъ и обратитесь къ нему… Вотъ адьютантъ, — указалъ Самоплясовъ на Холмогорова, — тамъ мажордомъ. Отправляйтесь сейчасъ къ мажордому и разскажите ему, какая провизія у васъ есть. Стряпать надо.

— Хорошо, хорошо… Можно курицу.

— Постойте, постойте… Пошлите сейчасъ за учителемъ, скажите, что я пріѣхалъ, и просите его сюда, — прибавилъ Самоплясовъ. — Удивительно, что онъ не идетъ до сихъ поръ.

— Вчера справлялся о тебѣ. Вчера справлялся, когда ты пріѣдешь. Сейчасъ Феня сбѣгаетъ за нимъ.

— Ну, съ Богомъ, съ Богомъ…

Тетка вышла изъ комнаты.

II

Черезъ полчаса учитель сельской школы Арсеній Пантелеевичъ Мишукъ вбѣжалъ къ Самоплясову и радостно воскликнулъ:

— Капитоша! Другъ! Какъ это я тебя прозѣвалъ! А вѣдь я тебя встрѣтить хотѣлъ и караулилъ.

— Здравствуй, Арсентій Пантелеичъ! — радостно сказалъ Самоплясовъ, вставая.

Два пріятеля расцѣловались. Учитель отступилъ шага на два отъ Самоплясова и, въ упоръ смотря на него, заговорилъ:

— Покажись-ка, покажись-ка… Что это ты какъ-будто какой-то особенный, на французскій манеръ сталъ? И бородка другого покроя, и прическа не та, что была прежде…

— Есть тотъ грѣхъ, пообкарнался маленько по новомодному, — сознался Самоплясовъ. — Ну, да что тутъ! Была-бы душа на прежній фасонъ, — прибавилъ онъ. — Присаживайся! Хвати чаю съ коньячишкомъ. Впрочемъ, сначала познакомься. Мой адьютантъ и чиновникъ по особымъ порученіямъ…

— По имени, по имени… — перебилъ его Холмогоровъ, не поднимаясь съ мѣста и сидя, развалясь, въ креслѣ. — По имени и по отчеству. Я тебя старше вдвое, а потому долженъ быть уважаемъ. Нечего прозвища-то придумывать.

— Да погоди. Чего-жъ ты перебиваешь! Я еще не договорилъ. Аристархъ Васильичъ Холмогоровъ. Баринъ, знакомься съ учителемъ! — крикнулъ Самоплясовъ, видя, что Холмогоровъ сидитъ, не шевелясь и попыхиваетъ сигарой.

Холмогоровъ, не поднимаясь, неохотно протянулъ учителю два пальца.

Учитель назвалъ себя и сѣлъ, продолжая смотрѣть на Самоплясова.

— Совсѣмъ ты на французскій манеръ преобразился, — снова началъ онъ. — И костюмъ этотъ… и галстукъ красный…

— Такъ портной одѣлъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Пиджакъ, какъ пиджакъ… Сѣренькій, для путешествій… Въ вагонѣ перваго класса ѣхали, такъ нельзя-же въ чумазой одежѣ…

— Ахъ, даже ужъ и перваго класса? Такъ… А когда-то я тебя въ третьемъ провожалъ.

— Позвольте, господинъ учитель… — вмѣшался въ разговоръ Холмогоровъ. — То было прежде, а это теперь. Нельзя-же ему теперь сквалыжничать, если онъ послѣ смерти отца до полумилліона состоянія получилъ.

— Ну, ужъ ты наскажешь! — махнулъ ему рукой Самоплясовъ.

— Да конечно-же… А то меньше, что-ли! Домъ каменный въ Петербургѣ, извозчичій дворъ… Если по шестисотъ считать закладку… Пятьдесятъ закладокъ… Да лошади…

— Брось…

— Нечего бросать… Вѣдь у тебя въ Петербургѣ подъ посланниковъ экипажи-то отпускаютъ. Да въ процентныхъ бумагахъ ты получилъ… Вотъ и смотри на тебя, на извозчичьяго сына!..

— Коньячку? — предложилъ Самоплясовъ учителю. — Выпьемъ коньячку-то гольемъ на радостномъ свиданіи. Коньякъ финь-шампань… дорогой…

— Не могу… Перепилъ… — отстранилъ учитель бутылку.

— Врешь! Перепелъ птица, а ты учитель, — не отставалъ Самоплясовъ.

— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, три дня пили, и я только что отдышался. Не могу… Претитъ. Надо пообождать… — отказывался учитель. — Тутъ у насъ свадьба была — ну, три дня и бражничали.

— Чья свадьба?

— Лавочникъ Глазастовъ дочь выдавалъ.

— Настеньку? Да вѣдь у ней нога косолапая.

— Подъ платьемъ-то не видать. Кромѣ того, вѣдь приданаго двѣ тысячи.

— Вотъ какъ! Кто-жъ женился на ней?

— Васютка, мельника Чубарова сынъ.

— Ну, на мельницу-то годится. Да выпей ты коньяку-то рюмку! — приставалъ къ учителю Самоплясовъ.

— Давай! Развѣ ужъ что ради свиданія. Больше года не видались.

Учитель махнулъ рукой и выпилъ.

Оба пріятеля любовно смотрѣли другъ на друга. Оба были почти однихъ лѣтъ — двадцати шести-семи, но учитель казался старше. Учитель былъ брюнетъ, краснощекій, южнаго типа, съ крупнымъ носомъ, съ кудрявой бородой, густо засѣвшей по щекамъ отъ самыхъ висковъ, и носилъ длинные волосы. Самоплясовъ былъ блондинъ, остриженный по послѣдней модѣ, съ расчесомъ на лбу и заостренной бородкой, съ сѣро-голубыми телячьими глазами. Роста онъ былъ ниже средняго, видъ имѣлъ тщедушный, тогда какъ учитель былъ средняго роста, съ крупными руками и ступнями и отличался широкой костью. Новая, сѣрая съ синими клѣтками, пиджачная парочка была на Самоплясовѣ съ иголочки. тогда какъ на учителѣ мѣшковато сидѣлъ изрядно поношенный уже черный сюртукъ, довольно грубаго сукна.

— Какъ-же ты это пить-то бросилъ, когда я сюда пріѣхалъ? — сказалъ Самоплясовъ. — А я пріѣхалъ сюда пировать. Я двѣ корзины хорошаго вина сюда привезъ. Хочу облаву устроить въ лѣсу, назвать гостей со всѣхъ волостей… По номерамъ всѣхъ разставить… Помнишь, какъ братья Клыковы?.. А затѣмъ, угощеніе на мѣстѣ, на коврахъ.

— Дорого обойдется, Капитоша, — замѣтилъ учитель.

— Да вѣдь не дороже денегъ. Я, братъ, пріѣхалъ сюда покутить во всю… Въ Петербургѣ мы все время по папенькѣ тризну правили и панихиды служили, а ужъ теперь смерти его минуло полгода. Не все-же плакать и печаловаться.

— Ну, ты въ Петербургѣ и до полугода не особенно печаловался по отцѣ, - сказалъ Холмогоровъ

— Баринъ! Не обрывай! Не люблю этого! Адьютанты обязаны съ почтеніемъ.

Самоплясовъ полушутя, полусерьезно погрозилъ Холмогорову пальцемъ.

— Тыговоришь: Клыковы… — У Клыковыхъ прислуга, поваръ, егеря… продолжалъ учитель. — Положимъ, егерей мы найдемъ…

— А я своего собственнаго мажордома привезъ! — похвастался Самоплясовъ.

— Кого? — переспросилъ учитель.

— Ма-жор-до-ма… Поваръ, лакей, егерь — что хочешь! И швецъ, и жнецъ, и въ дуду игрецъ. Нарочно изъ трактира сманили. Когда-то у графа Заходнова служилъ. Всѣ порядки охотничьи знаетъ. Неужто не видалъ его въ кухнѣ? Онъ тамъ стряпаетъ.

— Ого, какъ ты нынче!

Учитель прищелкнулъ языкомъ.

— А что-жъ изъ этого? Хочу пожить. При покойникѣ папенькѣ-то вѣдь съ курами въ коробу сидѣлъ. А теперь поверчусь малость турманомъ да и приму кончину праведную: женюсь, — похвастался Самоплясовъ. — Ты, Арсеній, еще не женатъ?

— Нѣтъ еще. Да и на комъ, позвольте?

— А вторая-то дочка у лавочника есть. Та не косолапая.

— Не подходитъ для моего обихода, Капитоша! Не того фасона, я планъ себѣ составилъ.

Учитель вздохнулъ.

— Еще по рюмочкѣ! — крикнулъ Самоплясовъ и сталъ разливать коньякъ.

Учитель не прекословилъ.

III

А въ это время въ кухнѣ съ громадной русской печкой и маленькой плитой въ двѣ канфорки на шесткѣ печи стряпалъ для Самоплясова ужинъ мажордомъ Калина Колодкинъ. Толстенькій, коротенькій, курносый, съ полусѣдой сѣрой щетиной на головѣ и на давно небритомъ лицѣ, онъ удивительно походилъ на бульдога. Даже глаза у него были бульдожьи на выкатѣ, и когда онъ открывалъ ротъ, во рту виднѣлись такіе-же клыки, какъ у бульдога. Одѣтъ онъ былъ въ бѣлую канаусовую куртку и, вооружась двумя ножами, рубилъ на кухонномъ столѣ мясо для битковъ къ ужину при свѣтѣ двухъ маленькихъ жестяныхъ лампочекъ, поставленныхъ на полку. Рядомъ съ нимъ въ горшкѣ, поставленномъ на кухонной табуреткѣ, тетка Самоплясова Соломонида Сергѣевна Поддужникова мѣсила тѣсто для завтрашняго пирога. Колодкинъ недружелюбно на нее косился и говорилъ:

— И тѣсто теперь не вашъ департаментъ, а мой. Совершенно напрасно надсажаетесь.

— То-есть какъ-же это такъ? — сказала обидчиво тетка. — А если я его хочу пирогомъ моей стряпни попотчивать? Я ужъ привыкла къ нему, и знаю, что онъ любитъ. Всегда готовила.

— Любилъ, а не любитъ. Не станетъ онъ теперь вашего ѣсть.

— Отчего?

— Оттого, что на поварской стряпнѣ набаловавшись. То, что вы разсказываете, было прежде, а это теперь. Позвольте… Нешто вы можете настоящую слойку тѣста сдѣлать?

— Слойки не могу… Это точно… А простой подовый пирогъ…

— Ну, стало-быть, и бросьте… Завтра у насъ къ обѣду особое меню. Борщокъ въ чашкахъ, къ нему дьябли. Бросьте…

Тетка недоумѣвала, помахивая рукой въ тестѣ.

— А что-же я-то буду дѣлать теперь? — спрашивала она.

— А теперь вы можете быть при мнѣ на манеръ судомойки.

— То-есть какъ это судомойки? Я ему родная тетка. Тетка по матери. Это для меня даже обидно, — растерянно проговорила она.

Калина Колодкинъ пересталъ рубить мясо, сталъ его сгребать ножами въ одну кучку и спросилъ:

— А мнѣ не обидно для него стряпать? Вѣдь когда-то я поваромъ у графа Заходнаго былъ! Во всѣхъ его охотничьихъ отъѣздахъ стряпалъ. Да какого еще графа-то, дай Богъ ему царство небесное! Деньги! Ничего не подѣлаешь.

— Ну, я-то отъ него денегъ не получаю.

— Напрасно-съ. Должны брать, пока онъ въ силѣ. А то другіе растащутъ. Берите.

— Ну, что вы говорите! Вотъ еще что пророчите. Онъ у насъ не изъ такихъ, кажется.

— А я вамъ говорю, что именно изъ такихъ. Я на своемъ вѣку видалъ виды… Попадались такіе папенькины наслѣдники. Вѣрно-съ… Зачѣмъ вы такіе удивительные глаза дѣлаете? Не стоитъ-съ.

— Кутилъ развѣ въ Петербургѣ? — робко спросила тетка.

— Дымъ коромысломъ! — отвѣтилъ Колодкинъ, и опять зарубилъ мясо, наклонился къ Соломонидѣ Сергѣевнѣ и проговорилъ тихо:- Да ужъ и теперь изрядно порастащили. Сюда отдышаться пріѣхалъ.

Тетка поставила горшокъ съ тѣстомъ на столъ, сѣла на табуретку и спрашивала:

— Баринъ этотъ, чтоли, его обираетъ? Вотъ который съ нимъ-то пріѣхалъ.

— Баринъ этотъ что! Этотъ баринъ совсѣмъ прогорѣлый. Когда-то порхалъ, но на рожонъ наткнулся и теперь Богомъ убитъ. Онъ развѣ только брюхомъ вынесетъ да при Капитонѣ Карпычѣ существуетъ, и то въ черномъ тѣлѣ. А есть другіе….

— Мужескаго или дамскаго пола? — интересовалась тетка.

— И того, и другого сословія достаточно, — подмигнулъ Колодкинъ, опять оставилъ рубить и сказалъ:- А вы, чтобъ вамъ не сложа руки сидѣть, приготовьте мнѣ на завтра свеклы на борщокъ. Свекла есть?

— Все, все есть. У насъ всякаго овоща достаточно. Вѣдь свой огородикъ, сама съ дочерью ухаживаю.

— Толкуйте! А вотъ томатовъ нѣтъ.

— Да мы про такое и не слыхивали.

— Ну, то-то. Стало-быть и похваляться нечего. И артишоковъ нѣтъ.

— Не слыхивали, не слыхивали про такую снѣдь. Вы что-же: давно у него живете?

— А вотъ сманилъ онъ меня сюда изъ трактира. Я спеціалистъ по селянкамъ… Я черезъ этого самаго барина у него, что вотъ съ нимъ пріѣхалъ… черезъ господина Холмогорова… Когда-то у него жилъ, когда онъ въ силѣ былъ. Въ охотничьемъ компанейскомъ домѣ жилъ, потому я и егерь, я и къ столу подать… — разсказывалъ про себя Колодкинъ. — А только меня нигдѣ подолгу теперь не держатъ.

— Отчего?

— Испорченъ. Пью запоемъ. Женщина одна испортила, съ которой я жилъ. Испортила и померла, и теперь некому съ меня этой порчи снять — ну, я и не могу вылѣчиться. А пробовалъ.

Соломонида Сергѣевна покачала головой.

— Скажите, какое несчастіе! — добродушно проговорила она.

— Лѣчился и никакого толку. Спринцовали въ меня микстуру, давали порошки — и только хуже. А когда въ запитіи — видѣнія одолѣваютъ.

— Видѣнія? Скажите!

— Да, видѣнія. Все что-нибудь кажется… Вы, къ примѣру, ничего не видите, а мнѣ кажется.

— Что-же вамъ кажется: хорошее что-нибудь или худое?

— Всякое… Иногда старцы, ангелы, святые… а то дьяволы… бѣсы… То маленькіе, то большіе… И всегда на печкѣ…

— То-есть какъ это на печкѣ?

— А сидятъ будто они на печкѣ, эта печка идетъ на меня и падаетъ.

— Господи Боже мой! И часто это съ вами?..

— Со мной-то? Раза три-четыре въ годъ, и потому меня нигдѣ больше двухъ мѣсяцевъ не держатъ… Недѣли двѣ пью, недѣлю боленъ и недѣлю отдыхаю… Брюква у васъ есть? — спросилъ вдругъ Колодкинъ.

— Это-то есть. Что въ простомъ обиходѣ требуется — все есть.

— Ну, отлично. Стало-быть, къ биткамъ мы дадимъ обжаренный картофель и брюкву шоре. Эхъ, плита-то у васъ ужъ очень мала! Только Калина Колодкинъ и можетъ состряпать на такой плитѣ! А то ни одинъ поваръ не возьмется. Ну, гдѣ тутъ расположиться? Битки, окуни о'гратенъ. А я умѣю. Я на охотахъ привыкъ. Грибы маринованные въ уксусѣ у васъ есть? — опять задалъ онъ вопросъ.

— Въ уксусѣ? Есть. Грибки бѣлые такіе, что ахнете, — отвѣчала Соломонида Сергѣевна.

— Ну, и грибовъ давайте. А томатовъ нѣтъ. Безъ томатовъ у повара руки связаны. Хорошо, что я три банки съ собой захватилъ! Да, на этой плитѣ въ двѣ канфорки трудновато…

Колодкинъ уперъ руки въ бока и смотрѣлъ на плиту.

— Ну, ужъ какъ-нибудь. Мы на плитѣ мало… Мы все больше въ печкѣ. Какъ-нибудь сможете, — говорила тетка.

— Не какъ-нибудь, а на отличку изжарю… Я привыкъ… При покойникѣ графѣ я на охотѣ не только на такой плитѣ стряпалъ, а стряпалъ на землѣ, прямо на угольяхъ… На угольяхъ жаришь, а на рожнахъ надъ огнемъ въ котлѣ, бывало, варишь. Цѣлый обѣдъ на кострахъ-то готовили. Ну, несите-же сюда скорѣй брюкву-то… — прибавилъ Колодкинъ и сталъ чистить окуней.

Соломонида Сергѣевна, запасшись фонаремъ, направилась съ Феничкой въ подвалъ за овощами.

IV

На слѣдующій день утромъ пріѣзжіе спали долго. Самоплясовъ проснулся въ одиннадцать часовъ и вышелъ изъ своей спальни къ утреннему чаю въ синемъ шелковомъ халатѣ съ желтой оторочкой, а Холмогоровъ валялся еще дольше и, проснувшись, потребовалъ, чтобъ Колодкинъ подалъ ему кофе въ постель. Спалъ онъ въ отдѣльной отъ Самоплясова комнатѣ. Самоплясову было скучно пить чай одному. Онъ заглянулъ въ комнату Холмогорова и не утерпѣлъ, чтобы не упрекнуть его.

— Сколько у тебя чванства, такъ это даже удивительно! Развѣ я затѣмъ тебя взялъ съ собой въ деревню, чтобы ты куражился и носъ отъ меня воротилъ? Я тебя взялъ для компаніи. А гдѣ эта компанія, если ты даже чай пить со мной не желаешь! И вчера тоже… Сидишь надувшись, словно мышь на крупу. Ни одного отъ тебя веселаго слова!..

— А я къ тебѣ въ шуты пошелъ, что-ли? Я пошелъ къ тебѣ, чтобы тонъ тебѣ задавать, чтобы отполировывать тебя, сѣраго мужика, — огрызнулся Холмогоровъ. — Да… Чтобы показать тебѣ, какъ богатые люди жить должны.

— Врешь. Никто тебя въ шуты не рядитъ, но какъ адьютантъ, ты долженъ быть при мнѣ.

— Понравилось дураку глупое слово, а онъ и носится съ нимъ, какъ съ писаной торбой. У меня голова болитъ. Я нездоровъ. Не могу сейчасъ встать.

Холмогоровъ продолжалъ валяться въ постели. Самоплясову было скучно одному. Онъ думалъ одѣться и идти къ учителю, но были будни и учитель былъ занятъ до двухъ часовъ дня въ школѣ съ учениками. Онъ позвалъ къ себѣ тетку Соломониду Сергѣевну.

— Выпей со мной чайку-то, тетенька, да разскажи что-нибудь про деревню, — сказалъ Самоплясовъ. — Пріѣхалъ я въ свой домъ на родину, а ты хоть-бы слово…

— Да ты теперь такой баринъ сталъ, что я къ тебѣ и подступиться боюсь, — отвѣчала тетка, присаживаясь къ столу. — Вонъ у тебя кафтанъ-то какой! У нашего попа рясы такой парадной нѣтъ, — кивнула она на халатъ.

— Эхъ, тетенька! Надо-же когда-нибудь пожить въ охотку и помянуть благодѣянія покойнаго папеньки. Помотаюсь малость и буду искать въ Петербургѣ невѣсту. Женюсь и стану наживать деньги, какъ покойникъ папенька наживалъ.

— Да, тебѣ слѣдуетъ, слѣдуетъ поминать папеньку-благодѣтеля, — проговорила тетка, наливая себѣ чаю. — Слѣдуетъ и здѣсь помянуть, на родинѣ его. Отслужить въ нашей церкви заупокойную обѣдню, а потомъ поминки блинами и киселемъ. Мнѣ ужъ говорили сегодня про это, приходили и говорили. Даже прямо спрашивали, когда поминовеніе будетъ.

— Ну-у? Кто-же это спрашивалъ? — удивился Самоплясовъ.

— Да ты еще почивалъ, какъ здѣсь ужъ была ступа непротолченая нашихъ родственниковъ. Пришли и желали тебя поздравить съ пріѣздомъ. Очень удивились, что ты спалъ, а я имъ и говорю: «онъ теперь въ барины вышелъ, вамъ, говорю, не пара, „вонъ; говорю, стряпуна“ себѣ привезъ и баринъ, говорю, у него на службѣ, на манеръ какъ-бы управляющій». Ну, вотъ и спрашивали, когда поминки по отцѣ править будешь. Придутъ еще… Въ обѣдъ придутъ. Я сказала, что только къ обѣду встанешь. Вотъ они и спрашивали, когда поминки будутъ.

Самоплясовъ почесалъ затылокъ и сказалъ:

— Дѣйствительно, надо заупокойную обѣдню отслужить и покормить здѣшнихъ.

— Да какъ-же… Непремѣнно слѣдуетъ. Сколько ты отъ папеньки капиталовъ-то получилъ! Вѣдь одинъ единственный наслѣдникъ, — проговорила тетка. — Сестрица твоя Клуша — ну, да та выдѣлена при замужествѣ.

— Однако, все-таки, по духовному завѣщанію я ей выдалъ пять тысячъ.

— Ну, что пять тысячъ! Капля въ морѣ при твоихъ капиталахъ.

— Вы, тетенька, не очень про капиталы-то здѣсь распространяйте, а то въ чужихъ рукахъ кусокъ всегда великъ кажется. Просить начнутъ родственныя-то связи эти самыя…

— Да ужъ и то просить приходили. «Похлопочи, говорятъ, Соломонида Сергѣвна, чтобъ намъ хоть-бы какихъ-нибудь обносочковъ послѣ покойника». Одинъ проситъ шубу, другой шапку и жилетку, третій пальтишко.

— Гдѣ-жъ у меня тутъ одежа! Не везти-же было съ собой всю папенькину ветошь для раздачи. Да и какіе такіе у него были наряды особенные! Весь свой вѣкъ ходилъ онъ съ засаленнымъ брюхомъ, — пробормоталъ Самоплясовъ. — А я пришлю сюда потомъ, что найдется, пришлю, а вы потомъ раздадите.

— Да вѣдь и такъ… помимо одежды… Вотъ Матрена Игнатьевна хочетъ просить у тебя на лошадь, чтобы ты лошадь помогъ ей купить.

— Ужъ и лошадь сейчасъ! Жирно будетъ. Одной лошадь, другой корову, третьей на избу… Достаточно и того, что рубля два-три на горячее дамъ. Ну, купитъ чайку и кофейку…

— Ну, будемъ такъ говорить, что Игнатьевна-то тебѣ только по отцу въ сватовствѣ приходится, а Авдотья-то Алексѣвна тебѣ тетка двоюродная.

— Какая Авдотья Алексѣвна? — задалъ вопросъ Самоплясовъ.

— Авдотья Алексѣвна Закорузлова, сестра моя двоюродная. Еще что дочка-то въ Петербургѣ въ прислугахъ… — припомнила ему тетка.

— Да развѣ и она была здѣсь, эта Прасковья Алексѣвна?

— И-и-и, что тутъ перебывало съ семи-то часовъ утра! Чуть свѣтъ забрезжился — а ужъ онѣ лѣзутъ! «Мы, говорятъ, поздравить его съ пріѣздомъ и съ наслѣдствомъ»… Да и не вѣрятъ, что ты спишь. Лѣзутъ. Спрашиваютъ меня, что я получила. Ну, я показала имъ мои и Феничкины гостинцы отъ тебя.

Капитона Самоплясова какъ-бы что укололо.

— Вы, тетенька, не обижайтесь. Та матерія, что вы на платье вчера отъ меня получили, само собой, а окромя того вы отъ меня за вашу честность пять большихъ золотыхъ кругляшковъ получите. — сказалъ онъ. — Пятьдесятъ рублей за ваши хлопоты и хозяйство. Мерси. Позвольте, я васъ поцѣлую.

Онъ чмокнулъ тетку и прибавилъ:

— Да вотъ-съ вамъ, чтобы не откладывать въ дальній ящикъ.

Пять большихъ золотыхъ были отсчитаны.

— Спасибо, спасибо тебѣ, - сказала тетка, завязывая деньги въ кончикъ ситцеваго головного платка. — Эти деньги теперь мнѣ о-охъ какъ кстати! Вѣдь я Фенюшку-то норовлю замужъ сладить. Женихъ наклевывается.

— Ну? Кто такой?

— Не изъ нашего онъ села, а изъ чужой деревни, но человѣкъ хорошій, непьющій. Климовъ Петръ Андреичъ. По лѣтамъ въ Петербургѣ, въ приказчикахъ на пароходахъ живетъ.

— Не знаю такого, не знаю… — отозвался Самоплясовъ.

— Да гдѣ-же тебѣ знать! Питеръ великъ, а изъ деревни онъ чужой. Да и живетъ-то здѣсь только по зимамъ, когда пароходство кончается. Бывалъ, сколько разъ у насъ… Блины ѣлъ. На святкахъ ряженымъ пріѣзжалъ съ товарищами… На посидѣлки зимой-то тоже сюда пріѣзжаетъ.

— Такъ давайте его сюда скорѣй, давайте! Вотъ пока я здѣсь — мы и свадьбу справимъ! — воскликнулъ Самоплясовъ. — Феня дѣвушка хорошая.

— Хорошая-то хорошая, милый мой. Ужъ я ее въ большомъ страхѣ держу, а только все-таки безприданница, а онъ человѣкъ служебный, деньгу прикапливаетъ. Ну, конечно, онъ льстится болѣе изъ-за того, что вотъ она сестрой двоюродной тебѣ приходится. Думаетъ, что ты поможешь на приданое.

Самоплясовъ прикусилъ языкъ.

«Однако, тутъ деньжатъ-то порядочно повыгрузить придется», — подумалъ онъ.

Тетка выпила чаю и опрокинула чашку на блюдечко, положивъ на донышко огрызокъ сахару.

Въ кухнѣ послышались шаги и тенористый возгласъ, спрашивающій:

— Дома пріѣзжій-то?

Затѣмъ раздался звукъ сбрасыванія тяжелыхъ калошъ, а потомъ покрякиваніе, покашливаніе.

V

Въ комнату вошелъ священникъ, тощій, высокій, съ рыжеватыми жидкими волосами, довольно нарядно одѣтый въ синюю шерстяную рясу съ рукавами на шелковой подкладкѣ и съ наперснымъ крестомъ.

— Батюшка Іовъ Андреичъ! — воскликнулъ Самоплясовъ, вставая. — А я сейчасъ только воображалъ къ вамъ идти и объявиться, что пріѣхалъ.

— Здравствуйте, многоуважаемый Капитонъ Карпычъ, здравствуйте! Съ пріѣздомъ… — въ свою очередь говорилъ священникъ высокимъ теноромъ и отеръ губы носовымъ платкомъ.

Они расцѣловались троекратно со щеки на щеку.

— Садитесь пожалуйста… — придвинулъ къ нему стулъ Самоплясовъ и спросилъ:- Какъ вы узнали, что я пріѣхалъ?

— Да вѣдь по селу давно уже прошла молва, что вы собираетесь пріѣхать. А о пріѣздѣ вашемъ мнѣ еще вчера сообщили мои собственные пострѣлята. Я про ребятишекъ. Вѣдь носятся по селу-то день и вечеръ. Ну, вотъ вчера и услышали вашу пѣвчую машину.

— Граммофонъ?

— Да, да, граммофонъ этотъ самый… Нашъ становой приставъ тоже привезъ себѣ изъ Петербурга. Такъ вотъ постояли, послушали около вашего дома, прибѣгаютъ домой къ ужину и говорятъ: Капитонъ Карпычъ пріѣхалъ и машину съ музыкой привезъ. Машина у него играетъ на разные голоса. Вѣдь тутъ, говорятъ, у васъ около дома цѣлое гулянье было, столько народа собралось. Я по шелухѣ отъ сѣмячекъ вижу. Сплошь засорено.

— Да, да… Вообразите, я нарочно и заставилъ граммофонъ пѣть, чтобы дать знать, что я пріѣхалъ.

— Вчера узналъ и вчера еще порывался къ вамъ идти, но разсудилъ, что послѣ ужина уже поздно идти. А.сегодня у насъ литургіи нѣтъ, и вотъ я къ вамъ…

— Такъ, такъ… Тогда, по всѣмъ вѣроятіямъ, ужь и доктору Гордѣю Игнатьичу дали знать, что я пріѣхалъ?

— Земскому врачу Клестову? Навѣрное. Я сейчасъ шелъ мимо, такъ его тарантасикъ около фельдшерскаго пункта стоитъ. Сегодня пріемъ больныхъ тамъ. Тамъ фельдшеръ ему навѣрное ужъ скажетъ. Вѣдь для насъ, сельскихъ обывателей, вашъ пріѣздъ событіе. Еще-бы… Питерецъ пріѣхалъ!

— Отецъ Іовъ, чайку? — предложилъ Самоплясовъ. — Да вотъ не хотите-ли съ петербургскимъ печеньемъ?

— Пилъ ужъ, два раза пилъ сегодня. Впрочемъ, чай не порохъ, не разорветъ. Съ вами могу сокрушить стакашекъ.

— Вы съ коньячкомъ не прикажете-ли для запаха? Со сливочками отъ бѣшеной коровы. У меня привезенъ коньякъ отличный.

— Рановато будетъ. Не по уставу… Нѣтъ, ужъ я лучше такъ, — проговорилъ священникъ, придвинулся къ столу и протянулъ руку къ стакану чаю.

— Адмиральскій часъ пробилъ, такъ по всякому уставу разрѣшаются всѣ хмелевые напитки, — послышался изъ сосѣдней комнаты хриплый голосъ Холмогорова.

Священникъ вопросительно взглянулъ на Самоплясова. Тотъ отвѣчалъ, понизивъ голосъ:

— А это у меня баринъ. Барина я одного свихнувшагося съ собой привезъ для компаніи и держу на манеръ какъ-бы въ адьютантахъ… Очень ужъ скучно, отецъ Іовъ, одному-то… Баринъ хорошій былъ когда-то, но произошелъ… до нитки произошелъ… А я прямо отъ скуки…

— Повѣрю… — кивнулъ священникъ. — Но отчего-бы отъ скуки не избрать вамъ иное цѣленіе? — улыбнулся онъ. — Въ лѣтахъ вы теперь настоящихъ для этого… Подруга жизни будетъ самой лучшей цѣлительницей отъ того недуга, который вы называете. Она внесетъ въ жизнь полноту и отраду, прогонитъ скуку. Конечно, вамъ здѣшнія дѣвицы не годятся. Но въ Петербургѣ, я думаю, невѣстъ не занимать стать. Можно и капиталъ къ капиталу…

Улыбнулся и Самоплясовъ.

— Подумываю, ваше преподобіе Іовъ Андревчъ, подумываю, — отвѣчалъ онъ, — но прежде надо перебѣситься. Вкушу жизнь — и аминь. Вѣдь при покойникѣ папенькѣ, откровенно говоря, я свѣта не видѣлъ. Мужчина онъ былъ строгій…

— Ахъ, да… Честь имѣю поздравить васъ съ полученіемъ наслѣдства! — спохватился отецъ Іовъ и сталъ обѣими руками пожимать руку Самоплясова. — Да, почтенный былъ старикъ! Досточтимый… И даже изъ досточтимыхъ-то досточтимѣйшій… Какой капиталъ сынку оставилъ!

— Въ чужихъ рукахъ, батюшка, всякій кусокъ великъ кажется. Есть кой-что… на хорошее прожитіе хватитъ, коли разныхъ безобразіевъ не дѣлать, но не такъ этотъ капиталъ великъ, чтобъ ужъ очень.

— Все-таки, должны денно и нощно молить объ упокоеніи его души. И какъ отецъ, и какъ благодѣтель… Нашъ храмъ сельскій тоже время отъ времени щедротами его держался.

— Я дамъ малую толику на поминовеніе.

— Сорокоустъ я правилъ. Тетенька ваша заказывала.

— Я слышалъ. Но и кромѣ того хотѣлъ-бы я помянуть его здѣсь, какъ слѣдуетъ. Конечно, полугодовой день кончины его ужъ прошелъ.

— Сроки тутъ ни причемъ, Капитонъ Карпычъ. Да, достойнѣйшій былъ человѣкъ вашъ покойный батюшка Карпъ Федосѣичъ!

— Заупокойную литургію хочу васъ просить отслужить послѣзавтра. Кромѣ того, поминальный столъ думаю устроить для здѣшнихъ дальнихъ родственниковъ, — сказалъ Самоплясовъ.

— Слѣдуетъ, Капитонъ Карпычъ, непремѣнно слѣдуетъ, — поддакнулъ священникъ.

— Ну, то-то… Пускай ужъ не обижаются!

Самоплясовъ махнулъ рукой.

— Устроимъ мы все это чинъ-чиномъ, — продолжилъ священникъ. — Хоръ у насъ теперь, благодаря учителю Арсентію Мишуку, хорошій. Къ ученическимъ дискантамъ и альтамъ самъ онъ теноръ, а мой дьячокъ Кузьма и лавочника сынъ баса поютъ. А ужъ родственники ваши и то проговаривались и роптали, что никакого поминовенія не было. Конечно, заупокойная литургія и сорокоустъ по покойникѣ были, но позвольте, развѣ они объ этомъ мечтаютъ? Народъ простой, сѣрый.

— Закачу я имъ теперь кормежку, закачу! — говорилъ Самоплясовъ. — Кстати, я и стряпуна съ собой привезъ настоящаго.

— Ахъ, даже и стряпуна прывезли? — широко открылъ глаза священникъ. — Слышалъ я, ребятишки мнѣ говорили, что съ вами пріѣхали двое — господинъ какой-то и прислужающая личность, но мнѣ не могло представиться, что это стряпунъ.

— Конечно, я привезъ его только для потѣхъ своего мамона, но все равно, пускай и имъ стряпаетъ.

— Да вѣдь имъ развѣ много надо, чтобы утѣшиться? Велите сдѣлать щи изъ солонины, да пирогъ съ капустой, такъ имъ и за глаза. Ну, конечно, полъ-ведерка вина купить надо. А насчетъ своей-то утробы вы какъ будто прежде прихотливы не были? — задалъ вопросъ священникъ.

— То было, батюшка, прежде, а теперь, грѣшный человѣкъ, избаловался. Да и пріѣхалъ я сюда не для того, чтобы монашествовать, а чтобы всласть пожить и моихъ добрыхъ пріятелей угостить. Вотъ когда-нибудь милости просимъ пообѣдать. Поваръ на славу. Все по графамъ жилъ. Пущай ужъ…

— Всенепремѣнно, мой любезнѣйшій, всенепремѣнно. Я тоже мамонъ-то потѣшить охочъ, но, само собой, моя попадья со стряпухой не могутъ по настоящему. А вамъ, при вашемъ капиталѣ, отчего-же? даже стыдно было-бы, если-бы вы себѣ въ разносолахъ какихъ-нибудь отказывали. Такъ заупокойную-то обѣдню послѣзавтра? — спросилъ отецъ Іовъ, вставая и протягивая Самоплясову на прощанье руку.

— Куда вы? Оставайтесь позавтракать, — остановилъ его Самоплясовъ. — По всѣмъ вѣроятіямъ, докторъ придетъ. За нимъ даже послать можно къ фельдшеру.

— Не могу сегодня, не могу. Отсюда я въ школу на урокъ, а затѣмъ къ своимъ щамъ. У меня сегодня урокъ Закона Божьяго, — отказывался священникъ. — Ну, къ мамъ милости просимъ. Священникъ поклонился и ушелъ.

VI

— Калина! — закричалъ Самоплясовъ. — Калина Васильичъ! — повторилъ онъ окликъ. — Калина Колодкинъ!

Онъ захлопалъ въ ладоши, но никто не показывался.

Наконецъ показалась тетка Соломонида Сергѣевна.

— Ты это стряпуна своего кличешь, что-ли, Капитоша? — спросила она.

— А то кого-же? Но не называйте его пожалуйста стряпуномъ. Этимъ вы всю обѣдню портите. Онъ мажордомъ. Такъ осъ въ этомъ чинѣ и долженъ быть, — отвѣчалъ Самоплясовъ.

— Да вѣдь самъ-же ты его нѣсколько разъ… А такъ на языкѣ проще.

— Я дѣло другое… Я могу его и маркитантомъ назвать. Даже кашеваромъ. Позовите его! Гдѣ онъ?

— Да онъ на ледникѣ копошится. Такое кушанье затѣялъ къ обѣду, что мнѣ и не выговорить. Черное что-то такое. Неужто ты, Капитоша, будешь кушать? Черное, какъ кофей.

— Это? Ахъ, да… Это моя любимая ѣда. Но я забылъ, какъ она называется. Адьютантъ! Какъ эти колобки-то называются, которые я люблю? крикнулъ Самоплясовъ Холмогорову въ другую комнату.

— Шофруа… Шофруа изъ дичи… — откликнулся тотъ.

— Да, да… Я ему тетеречку дала. У насъ Василій Уклейкинъ стрѣляетъ, такъ дешево ихъ продаетъ.

— Ну, такъ вотъ Калину Колодкина сюда!.. И пусть онъ будетъ мажордомъ. Такъ его и по деревнѣ называйте.

— Въ деревнѣ-то у насъ, голубчикъ, такого слова и не выговорятъ.

— И не надо. Но пускай все-таки привыкаютъ и просвѣщаются. Я, тетенька, сюда пріѣхалъ хоть и погулять, но все-таки хочу и просвѣщеніе сдѣлать для здѣшняго деревенскаго сословія. Такъ пожалуйста мажордома сюда! Зачѣмъ онъ тамъ запропастился!

Появился Колодкинъ съ своимъ грузнымъ тѣломъ на короткихъ ногахъ, одѣтый въ бѣлый беретъ, бѣлую куртку и довольно грязный передникъ. Онъ сопѣлъ и отдувался, тяжело дыша.

— Колодкинъ! Надо будетъ, братецъ ты мой, намъ въ ящикахъ разобраться и достать всѣ нужныя вещи, которыя мы съ собой привезли, — обратился къ нему Самоплясовъ. — Во-первыхъ, гдѣ у насъ телефонъ? Гдѣ электрическіе звонки? Все это надо поставить по мѣстамъ, а то мы фасонъ дома портимъ.

— Все это такъ, все это совершенно вѣрно, ваше степенство, — согласился Колодкинъ, — но вѣдь я долженъ обѣдъ стряпать для вашей чести.

— Насчетъ обѣда сегодня ты можешь не очень… Приглашенныхъ никого нѣтъ. Развѣ докторъ пріѣдетъ, такъ я буду просить его остаться. А разобраться въ товарѣ, который мы съ собой привезли, надо, господинъ мажордомъ.

— А чтобы вамъ, ваша честь, послѣ обѣда? Все-таки, легкое меню я долженъ исполнить. Борщокъ съ дьяблемъ, шофру изъ дичи, на жаркое поросенокъ жареный. И то ужъ меню не настоящее…

— Ну, трафь… — согласился Самоплясовъ. — А телефонъ ты мнѣ все-таки достань. Я не знаю, въ которомъ ящикѣ онъ уложенъ, Пріѣдетъ докторъ, такъ мы сообща какъ-нибудь его, можетъ быть, устроимъ.

— Телефонъ, ваша честь, тамъ-же, гдѣ и ваша подозрительная труба.

— Ну, ты и достань его. Я хочу такъ его провести, чтобы къ тетенькѣ въ мезонинъ, а затѣмъ къ тебѣ въ каморку, чтобы съ тобой переговариваться. А то вотъ сейчасъ кричу, хлопаю въ ладоши, и никто не является. Достань его и положи на столъ.

— Слушаю-съ. Обѣдъ-то къ двумъ часамъ?

— Къ тремъ. Я сейчасъ пойду по селу променажъ дѣлать.

Колодкинъ удалился исполнять требуемое.

— А завтракъ развѣ у насъ не будетъ? — опять послышался изъ другой комнаты голосъ Холмогорова.

— Какой тебѣ завтракъ, если ты до полудня валяешься! — откликнулся Самоплясовъ. — Выходи сюда и закуси чѣмъ-нибудь холоднымъ. Тебѣ закусокъ подадутъ.

— Ну, ужъ этого, братъ, я не люблю. Когда ты меня звалъ съ собой въ эту деревенскую берлогу, ты обѣщалъ, что культурная жизнь будетъ: въ часъ дня горячій завтракъ, въ шесть часовъ обѣдъ… — ворчалъ Холмогоровъ.

— Врешь. Никогда я тебѣ этого не говорилъ.

— Богъ мой! Ты мнѣ обѣщалъ даже хорошія иностранныя сигары послѣ каждой ѣды давать курить. Я изъ-за этого только и поѣхалъ.

— Дай на мѣстѣ-то осѣсть и устроиться, какъ слѣдуетъ. Заведемъ и горячіе завтраки. Аристархъ Васильичъ, ты телефонъ наладить не сумѣешь? — перекликался съ Холмогоровымъ Самоплясовъ.

— Сапоги себѣ сшить отъ меня еще не потребуешь-ли? Я, братъ, не мастеровой.

— Ну, стало-быть, самому вмѣстѣ съ докторомъ придется телефонъ налаживать. Вотъ, телефонъ-съ поставимъ, — обратился Самоплясовъ къ теткѣ, стоявшей въ дверяхъ. — Поставимъ и покажемъ здѣшнему деревенскому сѣрому люду, какъ можно по проволокѣ разговаривать — и будетъ это для нихъ просвѣщеніе. Вы, я думаю, тоже не знаете, что такое телефонъ? — спросилъ онъ.

— Слыхать, слыхала про него, но видать не видала, — отвѣчала тетка.

— Ну, то-то. Вотъ увидите и даже разговаривать со мной будете. Здѣсь только изъ нижняго въ верхній этажъ разговаривать будете, а въ Петербургѣ у меня на извозчичьемъ дворѣ телефонъ, такъ я по всему Петербургу разговариваю по телефону. За десять верстъ. Даже болѣе…

— За десять верстъ! — удивилась тетка.

— Теперь Петербургъ съ Царскимъ Селомъ, съ Петергофомъ, съ Москвой разговариваетъ по телефону, а отъ Петербурга до Москвы шестьсотъ верстъ. Да… — разсказывалъ Самоплясовъ, войдя въ роль.

— Боже милостивый! — покачала головой тетка.

— И здѣсь, въ деревнѣ, если-бы протянулъ проволоку къ священнику или даже къ доктору Клестову — и то могъ-бы съ ними разговаривать. А докторъ въ пятнадцати верстахъ отъ насъ, — пояснялъ Самоплясовъ.

— За пятнадцать верстъ? Святители!

— Да въ Петербургѣ мнѣ изъ Царскаго Села за двадцать пять верстъ кричатъ въ телефонъ: «пришлите къ царскосельскому вокзалу парную коляску къ пяти часамъ для графа Согрѣева!» Ну, мы и посылаемъ. Кромѣ того, покажу здѣшнимъ крестьянамъ астрономію.

— Астрономію? — недоумѣвала тетка.

— Да, какія звѣзды на небѣ въ увеличительномъ размѣрѣ и какія планеты есть. Такая труба у меня, и я привезъ ее съ собой.

— Ну?!

Къ теткѣ Соломоыидѣ Сергѣевнѣ присоединилась ея дочь, хорошенькая Феничка и тоже слушала Самоплясова.

— Знаете-ли вы, что на небѣ среди звѣздъ есть Песъ? — ораторствовалъ Самоплясовъ.

— Ну, ужъ этого не можетъ быть, Капитоша… Заврался. Зачѣмъ-же насмѣхаться-то надъ нами. Брось, — махнула рукой тетка.

— А я вамъ говорю, что есть. Астрономія эта самая доказываетъ, что есть. Мнѣ въ Петербургѣ знакомый студентъ показывалъ вотъ въ эту самую трубу, что я привезъ. Съ чердака мы смотрѣли, и я въ лучшемъ видѣ его видѣлъ. Среди звѣздъ.

Феничка захихикала и спросила:

— Зачѣмъ-же, братецъ, онъ тамъ шляется?

— Вотъ дура-то! Не шляется онъ тамъ, а это звѣзда… Звѣзда такъ называется. Даже и не звѣзда, а созвѣздіе. Чего ты смѣешься-то? Чего смѣешься? Вѣдь ты сѣрое невѣжество изъ себя представляешь.

— Ну, Капитоша, не повѣрю и я, чтобы на небѣ песъ былъ, — сказала тетка.

— Да не живой песъ, а звѣзды Пса. Понимаете, звѣзды. Про звѣзды Бѣлой Медвѣдицы слыхали?

— И про медвѣдицу не слыхали. Да и не можетъ этого быть, чтобы звѣрье къ святымъ угодникамъ на небо попало.

— А я вамъ говорю, что есть и Левъ, и Змѣя, и Слонъ, и Крокодилъ. Это все звѣзды. Ну да, я вижу, что васъ не вразумишь. Невѣжество невѣжествомъ и останется, — закончилъ Самоплясовъ. — Тетенька, я пойду въ пріемный покой къ доктору Гордѣю Игнатьичу, — прибавилъ онъ и сталъ надѣвать щегольской нагольный полушубокъ съ расписной и расшитой грудью.

VII

Но Самоплясову не дали спокойно выйти на улицу. Въ сѣняхъ, на лѣстницѣ и подъ навѣсомъ двора ждали его разные деревенскіе родственники и родственницы, которыхъ тетка Соломонида Сергѣевна не допускала до племянника, говоря всѣмъ, что онъ спитъ.

— Здравствуй, Капитонъ Карпычъ, — сказалъ ему въ сѣняхъ худощавый съ темнымъ лицомъ и бородой клиномъ пожилой мужикъ въ нанковомъ сѣромъ казакинѣ, опоясанномъ краснымъ кушакомъ, въ подшитыхъ кожей валенкахъ и въ шапкѣ, изъ которой торчали и вата, и пухъ. — Съ пріѣздомъ тебя…

Мужикъ снялъ желтой кожи старую рукавицу съ правой руки и протянулъ руку.

— Здравствуй, Семенъ Яковлевъ, здравствуй, — отвѣчалъ Самоплясовъ, неохотно принимая его жесткую руку. — Что скажешь хорошенькаго?

— Да вотъ поздоровкаться пришелъ и поздравить съ пріѣздомъ тебя и съ капиталами. Какіе капиталы-то получилъ! Страсть! Вотъ черезъ эти капиталы и спѣсивъ сталъ.

— Чѣмъ-же спѣсивъ-то? — сказалъ Самоилясовъ, не останавливаясь и спускаясь съ лѣстницы въ нѣсколько ступенекъ на дворъ, — но тутъ-же натолкнулся на женщину въ заячьемъ шугаѣ съ головой, закутанной въ пестрый байковый платокъ.

— А тѣмъ, что вотъ вмѣсто того, чтобъ впуститъ къ себѣ родственника да чайкомъ попотчивать и стаканчикъ ему поднести — ты его держишь въ сѣняхъ, какъ пса… шелудиваго, прости Господи!

— Да я сегодня проспалъ долго, со вчерашней дороги уставши, а потомъ проснулся, такъ до того ли мнѣ было! Нужно одѣться… Вотъ бѣгу къ доктору повидаться. А что до угощенья, то это все получите полностью послѣзавтра послѣ заупокойной обѣдни. Приходи къ обѣднѣ. Здравствуй, здравствуй… — здоровался Самоплясовъ съ кланявшейся ему женщиной въ заячьемъ шугаѣ и поздравлявшей его съ пріѣздомъ.

— Капитонъ Карпычъ! Али не узналъ? Вѣдь я тебѣ родственницей прихожусь, — удивленно произнесла женщина въ шугаѣ. — Матрена Игнатьевна я…

— Помню Матрену Игнатьевну, помню… Я и сказалъ: здравствуй…

— А что-жъ по имени-то не повеличалъ? Я тебя — Капитонъ Карпычъ, а ты только: здравствуй.

— Да нынче эти величанья-то даже и не въ модѣ. А вотъ послѣ завтра по упокойникѣ папенькѣ обѣдня, такъ ты и приходи за поминальный столъ, Въ старой избѣ кормить будемъ.

Родственница Самоплясова стояла въ недоумѣніи.

— Ну, господинъ Самоплясовъ! Хорошо-же ты родню принимаешь! — воскликнула она, видя, что Капитонъ Карповичъ уходитъ со двора. — А я-то, дура, сижу да жду, когда племянникъ принимать меня будетъ честь честью, какъ родственникъ. — Странное дѣло! Не обниматься-же мнѣ съ тобой сейчасъ у меня въ домѣ, если мнѣ по нужному дѣлу къ доктору идти надо.

— Странно такъ и разговаривать, Капитонъ Карпычъ… Докторъ или я? — обидчиво говорила женщина. — Докторъ тебѣ чужой человѣкъ, а я какая ни-на-есть, хоть и дальняя, но все-таки тетка.

— Полно врать-то! Никогда ты мнѣ теткой не была.

— Ну, не теткой, такъ въ сватовствѣ — а все-таки родня. Покойный мужъ мой съ твоимъ батюшкой хлѣбъ-соль водили! Да… А ты даже и не поцѣловался съ вдовой-то его сирой…

Самоплясовъ хотѣлъ юркнуть черезъ калитку на улицу, но изъ-подъ навѣса вышли два мужика — одинъ черный въ армякѣ изъ домашняго сѣраго сукна, а другой въ рваномъ полушубкѣ, и загородили дорогу.

— Къ твоей милости, Капитонъ Карпычъ… Поздоровкаться пришли и поздравить съ пріѣздомъ, — заговорилъ мужикъ въ сѣромъ армякѣ. — Дай Богъ счастливо… Клементій я… Нешто не помнишь Клементія?

— Помню, помню… Здравствуй… — проговорилъ Самоплясовъ, протягивая руку и тому и другому мужику. — Вотъ послѣзавтра по папенькѣ обѣдня заказная будетъ и заупокойный столъ, такъ приходите.

— А я Захаръ Семеновъ. Не помнишь меня, господинъ Самоплясовъ? — назвалъ себя мужикъ въ полушубкѣ. — Ты махонькій ко мнѣ въ колодецъ пѣтуха загналъ и утопилъ.

— Ну, и отлично. Вотъ и приходите послѣзавтра поминать папеньку.

Самоплясовъ уже вышелъ на улицу. Мужики не оставали отъ него. Мужикъ въ сѣромъ армякѣ, Клементій, говорилъ:

— Придемъ, придемъ. На будущемъ угощеніи благодаримъ покорно. А не дашь-ли ты намъ сейчасъ на вино, чтобы для твоего пріѣзда за здоровье твое намъ выпить?

— Слѣдуетъ, слѣдуетъ, Капитонъ Карпычъ. Ужъ на полтинникъ разорись… — поддерживалъ просьбу мужикъ въ полушубкѣ. — Послѣзавтра за упокой будетъ, а сегодня за твое здоровье съ пріѣзда.

Самоплясовъ шлепалъ по грязи по направленію къ фельдшерскому пункту, и чтобы отвязаться, остановился, вынулъ изъ кошелька нѣсколько мелочи и далъ. Тѣ благодарили.

Подскочилъ къ Самоплясову третій мужикъ въ нанковомъ казакинѣ — Семенъ Яковлевъ — и заговорилъ:

— А я что-же за обсѣвокъ въ полѣ, господинъ Самоплясовъ? Давай ужъ и мнѣ сколько-нибудь на выпивку… Давай по случаю пріѣзда… давай. Тѣ тебѣ чужіе, а я все-таки родня… Хоть и дальній, но родня.

— Ахъ, народъ, народъ! — процѣдилъ сквозь зубы Самоплясовъ. — Родственникъ тоже. Ну, вотъ, возьми, родственникъ, двугривенный и выпей.

— На этомъ благодаримъ покорно. Да не осталось-ли хоть тулупчика стараго послѣ покойника?

— Послѣ, послѣ. Я вѣдь не завтра уѣзжаю. Еще увидимся.

Самоплясовъ сунулъ ему двугривенный и ускорилъ шагъ. Попадались по дорогѣ ветхія, сѣрыя, закопченныя избушки съ развалившимися воротами, попадались исправныя избы, попадались и избы богатѣевъ съ расписными ставнями и коньками на гребняхъ крышъ. Въ окнахъ избъ виднѣлись бабьи лица и кланялись ему. Самоплясовъ то и дѣло поднималъ руку къ своей мерлушковой сѣрой скуфейкѣ и кланялся направо и налѣво. Поражало обиліе мелочныхъ лавочекъ въ селѣ. То и дѣло виднѣлись вывѣски «мелочная лавка». На окнахъ лавочекъ стояли расписныя чашки, восьмушки съ чаемъ, рюмки, а на рюмкахъ лимоны. Навстрѣчу ему попалась розовенькая, свѣженькая, миловидная дѣвушка съ подоткнутымъ подоломъ ситцеваго платья, въ резиновыхъ калошахъ, надѣтыхъ на полусапожки, въ красныхъ шерстяныхъ чулкахъ, въ кофтѣ и желтомъ платкѣ на головѣ. Она несла на коромыслѣ два деревянныя ведра съ водой, смѣшалась, покраснѣла и остановилась, давая дорогу Самоплясову. Самоплясовъ залюбовался ея миловидностью, прищурился, скосилъ глаза и пробормоталъ вслухъ:

— Любопытный кусочекъ… Вы чья, мамзель, будете?

— Мартына Егорыча дочка… Я васъ чудесно знаю, Капитонъ Карпычъ, — отвѣчала она, скромно опуская глазки.

— Постараемся увидѣться съ вами. Зовите къ себѣ на посидѣлки.

— Что-жъ, мы съ удовольствіемъ… Даже рады очень.

Самоплясовъ прошелъ дальше. Стояла глубокая осень. Выпадалъ ужъ и снѣгъ, таялъ, а потому улица была сильно грязна. До фельдшерскаго пункта оставалось очень недалеко, какъ вдругъ около него очутился заячій шугай, а изъ пестраго байковаго платка выглядывало морщинистое лицо Матрены Игнатьевны.

— Не ласково ты принимаешь родню свою, Капитонъ Карпычъ, — сказала она. — Вѣдь я къ тебѣ съ просьбой шла, хотѣла въ ноги поклониться. У меня, сироты, лѣтось лошадь пала. Помоги на лошадь. Мы тетенькѣ твоей Соломонидѣ Сергѣвнѣ по частямъ все честь честью отдалимъ.

— Ладно, ладно. Вѣдь не сейчасъ-же я уѣзжаю. Я здѣсь недѣли три проживу, а можетъ быть и больше. Зайдешь какъ-нибудь, переговоришь съ теткой Соломонидой, а она мнѣ доложитъ. — отвѣчалъ Самоплясовъ и сталъ переходить по мостику черезъ придорожную канавку къ избѣ, на которой вывѣска гласила: «Антроповскій медицинскій пріемный покой».

VIII

Земскій врачъ докторъ медицины Гордѣй Игнатьевичъ Клестовъ уже кончалъ пріемъ амбулаторныхъ больныхъ, когда Самоплясовъ вошелъ въ амбулаторію. Амбулаторія была небольшая комната при квартирѣ фельдшера, съ низкимъ потолкомъ, оклееннымъ глянцевой бѣлой бумагой, даже съ неоштукатуренными стѣнами, обитыми картономъ, на который и были наклеены обои, и покатымъ отъ ветхости дома поломъ, когда-то крашенымъ, но не только обтертымъ, но даже выбитымъ сапогами съ гвоздями посѣщающихъ амбулаторію больныхъ. Грязь, занесенная больными съ улицы, комками лежала на половицахъ. Было темно отъ маленькихъ оконъ. Даже о малѣйшей гигіенѣ не могло быть рѣчи. Въ амбулаторіи осталось только двое больныхъ: сидѣлъ мужикъ съ обвязанной тряпицей рукой и баба показывала доктору Клестову грудного ребенка. Докторъ Клестовъ въ бѣломъ коленкоровомъ халатѣ внимательно осматривалъ ребенка въ грязныхъ вонючихъ пеленкахъ. Около него въ такомъ-же халатѣ суетился фельдшеръ, губастый и носастый еврейскаго типа пожилой человѣкъ.

— Что это, макъ? Я вижу зернышки мака… Зачѣмъ-же ты ребенка макомъ поишь! — возмущался докторъ.

— А чтобы не блажилъ и спалъ лучше, — невозмутимо отвѣчала баба, — Сосѣдка посовѣтовала.

— Не смѣть этого дѣлать! Не смѣть! Макъ — ядъ для ребенка.

— Какой-же ядъ, баринъ, если мы его ѣдимъ.

— Ну, пожалуйста не разсуждай. Вотъ я сейчасъ дамъ лѣкарства и будешь давать его по половинѣ чайной ложечки ребенку. Но не больше полуложечки.

— Мазать?

— Пить, пить. Въ нутро… Три раза въ день. На зарѣ утромъ, въ обѣдъ и на ночь. А животикъ оберни ему чѣмъ-нибудь теплымъ. Овчинка есть — такъ овчинкой, а нѣтъ — фланелькой или чѣмъ-нибудь шерстянымъ. Да раза въ два сложишь… и обвяжи потомъ…

Докторъ сказалъ фельдшеру латинское названіе лѣкарства и крикнулъ:

— Слѣдующій!

Къ столу, около котораго находился докторъ, приблизился мужикъ съ больной рукой и сталъ развязывать тряпицу.

— Грязно держишь, грязно… Я вѣдь сказалъ тебѣ, чтобы тряпица всегда была чистая, — говорилъ докторъ.

— Да вѣдь не напасешься, ваша милость, — отвѣчалъ мужикъ.

Войдя въ амбулаторію, Самоплясовъ, дабы не мѣшать доктору, стоялъ въ дверяхъ и внимательно слѣдилъ за докторомъ и разсматривалъ его.

Докторъ Клестовъ былъ пожилой человѣкъ небольшого роста, лысый, съ замѣтной сѣдиной на головѣ и въ бородѣ, въ очкахъ, съ русскимъ носомъ луковицей. Повернувъ голову къ дверямъ и видя, что кто-то стоитъ у косяка, онъ воскликнулъ:

— Еще есть кто-то? Послушайте! Зачѣмъ-же вы опаздываете! Вѣдь у меня пріемъ только до часу!

— Это я, Гордѣй Игнатьичъ, — откликнулся Самоплясовъ. — Я… я не больной.

— Кто вы? — задалъ вопросъ докторъ, плохо видя его черезъ очки.

— Я, Капитонъ Самоплясовъ. Но жду своего термина, пока вы освободитесь.

— А, Капитоша! Очень радъ, очень радъ… Здравствуй… Съ пріѣздомъ… Я слышалъ, что ты пріѣхалъ, и полчаса тому назадъ разсчитывалъ уже быть у тебя, да вотъ больные одолѣли.

— За этимъ и зашелъ къ вамъ, Гордѣй Игнатьичъ, чтобы тащить васъ ко мнѣ пообѣдать.

— Спасибо, голубь, спасибо. Сейчасъ вотъ я кончу пріемъ и съ тобой расцѣлуюсь. Садись. Подожди.

Самоплясовъ присѣлъ на лавку.

Вскорѣ докторъ кончилъ осмотръ руки мужика, велѣлъ фельдшеру промыть рану, засыпать ее іодоформомъ, сбросилъ съ себя халатъ и, очутившись въ черной пиджачной парѣ, подошелъ съ сіяющимъ лицомъ къ Самоплясову.

— Здравствуй, другъ Капитоша, здравствуй! Съ пріѣздомъ тебя… Съ полученіемъ наслѣдства… Я слышалъ, что ты богачъ теперь сталъ, — говорилъ докторъ и поцѣловалъ молодого человѣка. — Надолго пріѣхалъ?

— Да какъ поживется, Гордѣй Игнатьичъ. Папашеньку покойника хочу здѣсь помянуть, да порошу на зайца хочу справить. Вотъ собирайтесь: походимъ и погуляемъ.

— Да, да… По первой пороши на зайца лучшая охота, — проговорилъ докторъ, закуривая папиросу.

— Кромѣ того, облаву въ лѣсу хочу устроить. На господскій манеръ, — сказалъ Самоплясовъ.

— Ну?! Это ужъ дѣйствительно по-барски, — согласился докторъ и прибавилъ: — Впрочемъ, ты теперь богатый человѣкъ, можешь ворочать капиталами.

— Въ чужихъ рукахъ всегда кусъ бываетъ великъ, Гордѣй Игнатьичъ. А если есть достатки какіе, то отчего-жъ не побаловать себя!

— Это ты вѣрно, это ты правильно, — согласился докторъ. — Хуже на своихъ достаткахъ лежать, какъ собака на сѣнѣ. Какой ты франтъ, Капитоша! Какой на тебѣ тулупчикъ аховый.

— Для здѣшней деревенской жизни справилъ-съ, чтобы на охоту ходить. А въ Петербургѣ послѣ смерти папашеньки я ударился во всю, нашилъ себѣ одежи по послѣдней модѣ и даже во фракѣ хожу. Теперь ужъ никто не скажетъ, Гордѣй Игнатьичъ, что я не цивилизованный человѣкъ. Конечно, папенька при жизни много по одежѣ мѣшали…

— Да вѣдь цивилизація не въ одежѣ, Капитоша, — перебилъ его докторъ.

— Знаю-съ, Гордѣй Игнатьичъ, но и одежа тоже. Въ Петербургѣ по платью встрѣчаютъ, по уму провожаютъ. А для разнаго домашняго образованія и чтобъ всѣ свѣтскіе порядки знать, какъ и что по тому и къ чему идетъ, я взялъ себѣ барина для компаніи и образованія.

Докторъ выпучилъ глаза отъ удивленія.

— Какого барина? — спросилъ онъ.

— Баринъ онъ прогорѣлый-съ, когда-то въ военной службѣ служилъ, большіе капиталы пробросалъ, всякіе порядки и что по тому слѣдуетъ онъ въ лучшемъ видѣ знаетъ. Вотъ пойдемъ ко мнѣ, такъ я васъ съ нимъ познакомлю.

— Это ты, Капитоша, напрасно дѣлаешь, — покачалъ головой докторъ.

— Да пожалуй, что и такъ, докторъ, потому онъ оказался безпокойный человѣкъ и характеръ у него очень строгій, но ужъ ничего не подѣлаешь, коли пригласилъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Впрочемъ, можетъ статься, я его и спущу съ Богомъ по морозцу отсюда. Ну, дамъ ему отступного, что-ли, — прибавилъ онъ.

Докторъ, на скоро вымывъ руки, началъ надѣвать на себя пальто съ бараньимъ воротникомъ и, улыбаясь, говорилъ:

— Пойдемъ, Капитоша къ тебѣ, пойдемъ… посмотримъ, какого ты такого барина пригласилъ себѣ для образованія. Кажется, что ужъ на первыхъ даже порахъ ты наглупилъ среди твоего богатства. Ахъ, Капитоша, Капитоша!

— Очень можетъ быть, Гордѣй Игнатьичъ, но вѣдь по своимъ понятіямъ я соображалъ, что такъ будетъ лучше… — отвѣчалъ Самоплясовъ.

— Прощайте, Христофоровъ, я ухожу, — сказалъ фельдшеру докторъ. — А ямщику скажете, чтобы онъ лошадей часа черезъ два подалъ къ Самоплясовымъ. Я тамъ буду.

— Слушаю-съ.

Докторъ хотѣлъ уходить изъ амбулаторіи, но Самоплясовъ остановилъ его:

— Позвольте, докторъ. Надо и съ фельдшеромъ Герасимомъ Ермолаичемъ поздоровкаться, сказалъ онъ, — подошелъ къ фельдшеру и протянулъ ему руку. — Идемте, Гордѣй Игнатьичъ, — обратился онъ къ доктору.

И они стали выходить на улицу.

IX

Входъ въ комнаты Самоплясова былъ одинъ, черезъ кухню. Ведя доктора Клестова по лѣстницѣ, Самоплясовъ говорилъ:

— Теперь почаще наѣзжать буду сюда изъ Питера, такъ надо будетъ вторую лѣстницу сдѣлать, парадную, чтобы чистый входъ былъ. Крылечко крытое, съ улицы, съ пѣтушками и разными птицами и стекла цвѣтныя думаю вставить… Совсѣмъ особый видъ и вкусъ будетъ.

— Ого, Капитоша, какъ ты разсуждаешь! кряхтѣлъ докторъ, взбираясь по лѣстницѣ. — А прежде ничего этого не замѣчалъ и всѣмъ доволенъ былъ.

— Да вѣдь папепька покойникъ человѣкъ сѣрый былъ и не замѣчающій, такъ замѣчай или не замѣчай, въ тѣ поры все равно ничего-бы не вышло. Пожалуйте, Гордѣй Игнатьичъ, — распахнулъ Самоплясовъ передъ докторомъ дверь, обитую рогожей, и тутъ-же прибавилъ: — И дверь эту надо приказать сукномъ или клеенкой обить вмѣсто рогожй, а то — безобразіе.

Въ кухнѣ Колодкинъ украшалъ блюдо шофруа фигурками, вырѣзанными изъ кореньевъ. Самоплясовъ обратился къ нему и сказалъ:

— Ну, мажордомъ, поторапливайся, да подавай обѣдать. Я гостя почетнаго привелъ.

— Извольте прежде закусывать. Я легкій горъ-девръ подалъ, — отвѣчалъ Колодкинъ. — А обѣдъ вслѣдъ за симъ…

— Ого, какъ ты нынче кутишь, Капитоша! Да у тебя даже поваръ, — проговорилъ докторъ, сбрасывая съ себя пальто на руки встрѣтившей ихъ Соломониды Сергѣенны, и поздоровался съ ней.

— Не поваръ, а мажордомъ-съ. Не для одной стряпни, а для всего обихода его взялъ изъ Петербурга, — поправилъ доктора Самоплясовъ.

— Ахъ, даже изъ Петербурга!..

— И можно даже такъ сказать, докторъ, что знаменитость. Позвольте вамъ рекомендовать: Калина Колодкинъ. Все по графамъ жилъ, на охотѣ все въ походныхъ кухняхъ при нихъ стряпалъ, вотъ я и подцѣпилъ его. Своего дѣла искусникъ уму помраченье, но одинъ грѣхъ — заливаетъ за галстукъ по временамъ, — шепнулъ онъ доктору.

— Не узнаю тебя, Капитоша, не узнаю! — бормоталъ докторъ. — Но прежде всего, ты мнѣ дай помыться. А то въ амбулаторіи-то ты меня заторопилъ, а я и не умылся настоящимъ манеромъ. Только руки…

— Пожалуйте, Гордѣй Игнатьичъ. Изъ Петербурга на сей предметъ особый складной умывальникъ привезли. Вѣдь прежде здѣсь изъ простого рукомойника надъ грязнымъ ушатомъ умывались. А я ужъ какъ началъ полировку, такъ все одно къ одному… Есть и одеколонъ.

И Самоплясовъ привелъ доктора къ себѣ въ спальню, гдѣ стоялъ умывальникъ, надъ умывальникомъ висѣло зеркало, а на зеркалѣ было перекинуто полотенце съ красными вышитыми концами. Докторъ умывался и говорилъ:

— Ты, Капитоша, только поменьше полировкой-то хвастайся. Да и вообще… Прости, что я тебѣ это говорю, но вѣдь я тебя съ мальчиковъ знаю.

— Да вѣдь хорошей цивилизаціей отчего-же не похвастаться, Гордѣй Игнатьичъ? А я стараюсь, чтобъ все въ точку было, по-европейскому.

— А ты все это дѣлай, но помалкивай насчетъ цивилизаціи-то. Ужъ какая у тебя цивилизація! Далеко еще намъ до нея.

— По крайности стараюсь. Вотъ мыло-то Сапонатъ.

Докторъ отеръ руки о полотенце и вышелъ въ гостиную, она-же и столовая. Стоялъ столъ, дѣйствительно хорошо сервированный и приготовленный для четырехъ персонъ. Столовое бѣлье отличалось свѣжестью, серебряные ножи, вилки, ложки были съ иголочки, фарфоровая посуда была дорогая, и около каждаго прибора стоялъ полный комплектъ обѣденнаго хрусталя. На отдѣльномъ столикѣ была поставлена холодная закуска изъ пяти-шести предметовъ и два сорта водки.

— Закусить-съ… — предложилъ доктору Самоплясовъ.

Докторъ Клестовъ поразился.

— Ну, смотри, какой онъ сервировкой запасся! — говорилъ докторъ, потирая руки и вглядываясь въ накрытый столъ. — И какихъ хлопотъ стоило все это сюда привезти!

— Да вѣдь ужъ одинъ разъ въ жизни живемъ, Гордѣй Игнатьичъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — А ежели я получилъ капиталъ и чувствую склонность вотъ къ этой самой циви… Виноватъ-съ… Ну, какъ тутъ не скажешь этого слова, если вы сами хвалите и вызываете! Конечно-же, хочется по полированному жить. Въ ресторанахъ въ Петербургѣ видишь все хорошее — ну, и стараешься потрафрить. Да и баринъ этотъ самый у меня, адьютантъ по особымъ порученіямъ, такъ совѣтуетъ. Да гдѣ онъ? Аристархъ Васильичъ!

— Я здѣсь! — откликнулся Холмогоровъ и вышелъ изъ сосѣдней комнаты, подергивая себя за длинные усы. — Гдѣ это ты запропалъ? Ждалъ, ждалъ я и ужъ не вытерпѣлъ и заморилъ червячка.

— Вотъ онъ сихъ дѣлъ искусникъ и мой совѣщательный членъ! — проговорилъ Самоплясовъ. — Позвольте познакомить.

— Холмогоровъ… — назвалъ себя Холмогоровъ.

— Докторъ Клестовъ… здѣшній земскій врачъ… — отрекомендовался докторъ.

— Дворянинъ Холмогоровъ… Фамилія, которая встрѣчается еще при Грозномъ… Отставной штабъ-ротмистръ… — продолжалъ Холмогоровъ. — А все это я къ тому клоню, что у содержателя извозчичьяго двора Самоплясова я ни адьютантомъ, ни чиновникомъ по особымъ порученіямъ никогда не былъ да и не буду. Не буду! Слишкомъ много чести для него.

Самоплясовъ нѣсколько растерялся.

— Гмъ… Зачѣмъ-же ты сюда со мной пріѣхалъ? — спросилъ онъ Холмогорова, краснѣя.

— Я? Въ гости пріѣхалъ. Ты звалъ меня — я и пріѣхалъ. И это-то считаю для тебя за большую честь.

— Ну, для компаніи… Все-таки для компаніи. А для компаніи и адьютанты и чиновники по особымъ порученіямъ всегда ѣздятъ, — старался смягчить Самоплясовъ.

— Врешь. По службѣ они ѣздятъ, чтобъ состоять при особѣ. Да вѣдь при какой особѣ-то! При особѣ въ генеральскомъ чинѣ. А ты развѣ генералъ?

— Самъ-же ты, Аристархъ Васильичъ, назвалъ меня разъ генераломъ, а себя адьютантомъ — такъ вотъ я изъ-за чего, — оправдывался Самоплясовъ.

— Въ насмѣшку генераломъ назвалъ, въ насмѣшку. А ты, дура съ печи, и повѣрилъ? Очень глупъ ты, коли ужъ такъ… А адьютантомъ твоимъ я себя никогда не называлъ.

— Ну, да что тутъ разговаривать! Дѣло-то плюнуть стоитъ. Выпьемте, господа. Вотъ закусочка стоитъ.

Самоплясовъ старался замять разговоръ. Докторъ Клестовъ очутился въ неловкомъ положеніи и не зналъ, что говорить.

— Выпить? — сказалъ Холмогоровъ. — А вотъ это дѣло другое… Это можно…

— Ну, въ такомъ случаѣ будь виночерпіемъ и разливай… — нашелся Самоплясовъ. — Докторъ, пожалуйте по рюмочкѣ.

— Виночерпіемъ могу быть въ компаніи. Это дѣло десятое… — согласился Холмогоровъ и началъ наливать въ три рюмки.

X

Только что стали садиться за столъ, прибѣжалъ учитель Мишукъ. Онъ буквально прибѣжалъ изъ своей школы, былъ запыхавшись и весь красный отъ пота.

— Кончилъ. Распустилъ своихъ мальчишекъ, говорилъ онъ и тутъ-же сообщилъ, что и батюшка, отецъ Іовъ, вслѣдъ за нимъ идетъ.

— Тогда придется подождать. Пускай они вдвоемъ догонятъ насъ у закуски, — сказалъ Самоплясовъ и велѣлъ ставить пятый приборъ, что Колодкинъ сейчасъ и исполнилъ.

— А насчетъ облавы я все уладилъ, — продолжалъ учитель, выпивъ водки и закусывая сардиной. — Сотскій все устроитъ и будетъ это все подъ наблюденіемъ нашего волостного писаря Взорова. Но разумѣется, надо и Взорову дать встать на номеръ, потому что охотникъ онъ тоже страстный, и кромѣ того, какъ хочешь, и начальство тоже… Пятьдесятъ человѣкъ сотскій сгонитъ бабъ и мужиковъ для загона.

— Взорова я съ удовольствіемъ приглашу, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Я даже люблю Взорова. Вотъ, баринъ, у кого стиховъ-то въ башкѣ понасажено! — отнесся онъ къ Холмогорову. — И стихи все самые что ни-на-есть скоромные… И къ чему угодно у него стихи и прибаутки. Такъ и садитъ, такъ и садитъ! Да вѣдь къ мѣсту…

— Циникъ… — процѣдилъ сквозь зубы докторъ про писаря. — И безсмысленный циникъ…

— Зато, Гордѣй Игнатьичъ, охота черезъ него удастся. Здѣшніе бабы и мужики неохотно идутъ на облаву, избаловавшись. А онъ пошлетъ сотскаго и сгонитъ, — сказалъ учитель. — А Капитонъ Карпычъ ужъ отъ своихъ щедротъ дастъ по тридцати или сорока копѣекъ. Онъ и егеря Пафнутьева подсдобитъ. А у того и рогъ есть.

— Рогъ-то и мы съ собой привезли, — похвастался Самоплясовъ.

Онъ отправился къ себѣ въ спальню и затрубилъ въ мѣдный охотничій рогъ, а затѣмъ послышались звуки трещетки.

Очевидно, все это ему нравилось, было для него вновѣ и тѣшило его.

— Совсѣмъ ребенокъ… Совсѣмъ мальчишка… — презрительно усмѣхнулся Холмогоровъ, подергивая свои усы.

— Всякая музыка у насъ есть. Все съ собой привезли… — похвастался Самоплясовъ, выходя изъ спальни, и пустилъ въ ходъ граммофонъ, который тотчасъ запѣлъ задавленнымъ, хриплымъ голосомъ какой-то цыганскій романсъ.

Въ это время вошелъ священникъ отецъ Іовъ.

— Трапезуете? — спросилъ онъ, держа лѣвую руку на желудкѣ, а правою поправляя волосы. — Я тоже зашелъ насчетъ трапезы поговоритъ, но только поминальной.

— Милости просимъ, батюшка… Пожалуйте…

— Не садимся за столъ и ждемъ васъ… Вотъ сюда прошу присѣсть, — предлагалъ Самоплясовъ и поставилъ ему стулъ.

— Да насчетъ этой-то трапезы вы меня оставьте… Я ужъ дома похлебалъ и подзакусилъ, а вотъ поминальная-то трапеза за упокой вашего папаши… — продолжалъ священникъ. — Меня сейчасъ волостной старшина нашъ Распоркинъ надоумилъ. Вѣдь трапезу-то для здѣшней родни будете устраивать… А родни у васъ уйма. Всѣ объявятся родней. Такъ предлагаетъ онъ вамъ волостное правленіе. Тамъ храминка о шести окнахъ. Тамъ и земскій судитъ, тамъ мы и чтенія христіанскія устраивали.

— Ну, что-жъ, чего-бы еще лучше! Спасибо Распоркину, — сказалъ Самоплясовъ.

— Столъ я дамъ, у насъ имѣются при церкви для освященія куличей въ Пасху доски и козлы… Мы ихъ вокругъ церкви ставимъ. Прекрасно и благообразно выйдетъ.

— Отлично, отлично… И вамъ большое спасибо, батюшка. Какой вы хлопотунъ!

— Да вѣдь для своихъ-же… А васъ я считаю все равно что роднымъ. Вѣдь мальчикомъ махонькимъ ко мнѣ бѣгали… Теперь покрыть ежели столы на манеръ скатеретокъ, такъ у моей попадьи холсты найдутся. Вымоете и потомъ возвратите, — развивалъ свою мысль отецъ Іовъ, наскоро выпивъ водки и отправляя себѣ въ ротъ соленыя закуски.

— Холстовъ-то и у насъ, пожалуй, хватитъ. Чего вы безпокоитесь! Надо будетъ только у тетеньки Соломониды Сергѣвны спросить, — говорилъ Самоплясовъ.

— Холстовъ у насъ хоть отбавляй… — откликнулась изъ-за дверей тетка, помогавшая Колодкину подавать на столъ и очевидно прислушивавшаяся къ разговору. — Вотъ только развѣ насчетъ посуды. Нельзя-же имъ хорошія тарелки и миски давать. Перебьютъ.

Отецъ Іовъ хоть и сказалъ, что дома «хлебалъ и подзакусывалъ», но пилъ и ѣлъ съ большимъ аппетитомъ, чокаясь съ учителемъ.

— Насчетъ посуды я обдумалъ, — продолжалъ онъ, прожевывая кусокъ и садясь за обѣденный столъ. — Посуда плевое дѣло. Глиняныхъ чашекъ и ложекъ для щей вы наберете у лавочника Василія Иванова Молочаева. Ну, и стакановъ или кружекъ… А ножей и вилокъ имъ не надо. Зачѣмъ ножи и вилки? Вѣдь въ сущности имъ главное вино и пиво при поминовеніи.

— А остальное неужели ни во что не цѣнятъ? засмѣялся Холмогоровъ, взявъ со стола съ закуской сыръ и отрѣзывая себѣ кусокъ.

— Право, не цѣнятъ. Здѣсь такой народъ. Да и вездѣ онъ одинаковъ, — отвѣчалъ отецъ Іовъ. — Помянуть по-ихнему — выпить. А остального и не надо, пожалуй. Вѣдь пирогъ, щи и кисель. Другихъ разносоловъ, я думаю, Капитонъ Карпычъ не будетъ имъ дѣлать. Ну, кутья… А для всего этого и деревянныхъ ложекъ довольно. Вилки для простого народа руки… А пить такъ онъ и изъ берестяного стакана склоненъ.

Колодкинъ во всемъ бѣломъ — въ курткѣ, передникѣ и колпакѣ — дѣлалъ все по ресторанному. Онъ принесъ къ столу кастрюльку, обернутую полотенцемъ, и тутъ-же при обѣдающихъ разливалъ въ бульонныя чашки борщокъ, а тетка Соломонида Сергѣевна подавала ихъ каждому и предлагала дьябли на тарелкѣ.

— Но только изъ-за храминки-то въ волостномъ придется вамъ, многоуважаемый, и старшину Распоркина пригласить на поминовенье-то, — обратился отецъ Іовъ къ Самоплясову.

— Всенепремѣнно. Какъ-же иначе? Старшина, — отвѣчалъ Самоплясовъ.

— Вѣдь у васъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, поминовеніе-то будетъ двоякое, то-есть дѣленіе на козлищъ и овецъ?

— А то какъ-же. Вотъ всѣхъ друзей моихъ приглашу къ себѣ на обѣдъ, сюда, а тамъ ужъ будетъ тетенька Соломонида Сергѣвна распоряжаться. Нешто возможно вмѣстѣ! Васъ попрошу сюда съ матушкой пожаловать. Отца дьякона съ супругой. Лѣсничему Ивану Галактіонычу Кнуту надо записку послать. Старшину… лавочника Молочаева, мельника, повитуху нашу, учительницу. Этихъ всѣхъ сюда.

— Писаря не приглашайте. Фанаберіи много въ головѣ, а толку мало, — шепнулъ отецъ Іовъ.

— Нельзя. Онъ мнѣ облаву устраиваетъ, бабъ въ лѣсъ сгонитъ.

Отецъ Іовъ взялъ чашку съ борщкомъ и нюхалъ.

— Что значитъ поварская-то стряпня! Ароматъ… — произнесъ онъ. — Это какъ называется? Не супъ де шассеръ?

— Борщокъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ.

— Борщокъ, борщокъ. То-то свекольникомъ-то отражаетъ! То борщъ, а это борщокъ.

— Повара, говорятъ, и изъ черепахи могутъ такой супъ приготовить, что языкъ проглотишь, — сказалъ учитель.

— А то какъ-же… Супъ тортю… первая гастрономія… — откликнулся хриплымъ басомъ Koлодкинъ. — А только его можно и не изъ черепахи соорудитъ. Тотъ-же вкусъ.

— А изъ чего?

— Бычьи хвосты и телячья головка.

— Ну, такъ вотъ ты и сооруди, Колодкинъ, къ поминальному обѣду, — отдалъ приказъ Самоплясовъ.

— Нельзя, ваше степенство.

— Отчего?

— Не полагается. Не законное меню выйдетъ. Для поминальнаго обѣда идетъ по положенію или супъ прентаньеръ или уха… Иначе фасонъ обѣда испортишь, — далъ отвѣтъ Колодкинъ.

Подали второе блюдо: шофруа.

XI

Колобки и стопочка шофруа изъ дичи, какъ неизвѣстное блюдо, произвели на гостей недоумѣвающее впечатлѣніе, чему очень радъ былъ Самоплясовъ. Даже докторъ Клестовъ, положивъ себѣ на тарелку этого кушанья, разсматривая его, произнесъ:

— Фу, какая мудреная ѣда! Не знаешь даже, какъ ее и ѣсть — вилкой или ложкой.

— Любимое мое кушанье, Гордѣй Игнатьичъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ, сіяя отъ удовольствія. — На манеръ студня это.

— Ври больше! — ядовито ухмыльнулся Холмогоровъ. — Даже сравненія-то сдѣлать не умудрился… На манеръ студня! Похоже!

— Ну, не такъ сказалъ. Ну, что-жъ изъ этого? А все-таки послѣ водки ѣда чудесная.

— Мудрено, дѣйствительно мудрено состряпано, — покачивалъ головой отецъ Іовъ, пробуя кусочекъ. — Какія ухитренія, подумаешь, производятся для потѣхи чрева. А все-таки вкусно… деликатесъ.

Учитель ѣлъ молча. А докторъ опять сказалъ:

— Дивлюсь я на тебя, Капитонъ, какъ это ты успѣлъ такъ въ короткій срокъ насчетъ хитроумной ѣды насобачиться! Вѣдь всего только полгода, какъ отецъ твой отошелъ къ праотцамъ.

— Вотъ мой учитель и наставникъ, — указалъ Самоплясовъ на Холмогорова.

— Поди ты! По прежнему ты въ дѣлѣ вкуса эѳіопомъ остался! — махнулъ рукой Холмогоровъ.

— Конечно, мнѣ до тебя далеко, устрицъ ѣсть не могу, но все-таки я много того… — отвѣчалъ Самоплясовъ.

— И не моги! — кивнулъ ему докторъ. — Лучше будетъ, много лучше. Вспомни, какъ мы съ тобой по болоту въ прошломъ году за утками бродили, и ты бралъ съ собой на закуску ватрушку съ брусничнымъ вареньемъ теткиной стряпни. — Капитоша съ ватрушкой куда проще и милѣе былъ. Чего улыбаешься? Да… Я правду говорю… Простота и естественность, братъ, лучше. А теперь ты какой-то не настоящій, вывернутый, какъ я посмотрю…

— Знаете, вѣдь и я съ вами согласенъ, хоть и считаюсь его менторомъ, — поддакнулъ Холмогоровъ. — Что правда, то правда…Именно выверченный. Стремится къ лаку и полировкѣ, а на самомъ дѣлѣ въ какую хочешь галандру его пускай, все равно шершавымъ останется.

Самоплясовъ первое время оказался какъ-бы облитымъ водой отъ этихъ словъ и нѣсколько пріунылъ, но хвативъ, большую рюмку мадеры, черезъ минуту спрашивалъ Холмогорова:

— Баринъ! Господинъ профессоръ по части ѣды и выпивки! Какого вина гостямъ послѣ шофруа-то предлагать? Послѣ рыбы бѣлое идетъ, послѣ мяса красное вино, ну, а послѣ холоднаго изъ дичины что полагается по астрономіи?

— Гастрономіи, а не астрономіи, — поправилъ его Холмогоровъ. — Астрономія звѣзды небесныя…

А я какъ сказалъ? Я и сказалъ гастрономіи, поправился Самоплясовъ, вспыхнувъ.

— Нѣтъ, ты сказалъ: астрономіи. Ну, значитъ ошибся, значитъ перепуталъ.

— Я всегда эти слова перепутываю. А астрономія я знаю, что звѣзды… Вѣдь у меня-же есть труба небесная… здѣсь… стола привезена. Такъ какое-же вино по ас… то бишь; но гастрономіи?

— Какое хочешь. Нѣтъ указаній. Какое кому по вкусу… Можно даже венгерское пить.

Холмогоровъ сказалъ это съ важностью и чувствомъ своего достоинства.

— Господа гости! Рыбы у меня нѣтъ. Обѣдъ сегодня безъ рыбы! — воскликнулъ Самоплясовъ. — Такъ выпьемъ рейнвейнцу… Гастрономія ничего объ этомъ не говоритъ.

— Безъ мудреныхъ словъ, Капитоша, безъ мудреныхъ… — предостерегалъ его докторъ. — Говори проще… Будь прежнимъ Капитошей, а то я тебя не узнаю.

А Самоплясовъ, не слушая его, уже разливалъ гостямъ по рюмкамъ рейнвейнъ.

Въ концѣ обѣда, послѣ сладкаго, Колодкинъ подалъ кофе и фрукты. Самоплясовъ принесъ ящикъ сигаръ и, предлагая доктору одну изъ нихъ, сказалъ:

— Настоящая Гавана-съ… Я такъ, Гордѣй Игнатьичъ, разсуждаю, что если кто хочетъ угостить своихъ пріятелей и въ силѣ, то отчего не угостить по настоящему! — похвастался онъ и тутъ-же прибавилъ:- Но сегодня у меня конфузъ: обѣдъ безъ рыбы… Конечно, обѣдъ незваный, но безъ рыбы… И вы, гости дорогіе, меня извините.

— Полноте, полноте… Какъ вамъ не стыдно! — заговорилъ отецъ Іовъ. — Закормилъ на славу, да еще извиняется! Пиръ Лукула, а онъ извиняется.

— На поминальномъ обѣдѣ, батюшка, ужъ поправимся. Форменный обѣдъ сдѣлаю.

— Не поправитесь… — вмѣшался въ разговоръ прислуживавшій у стола Колодкинъ. — Насчетъ рыбы не поправитесь.

— Отчего? — спросилъ Самоплясовъ.

— Оттого, что рыбы здѣсь нѣтъ. Какая здѣсь рыба! Вчера изволили за ужиномъ кушать. Окуньки въ три вершка, что мальчишки деревенскіе на удочку ловятъ. Развѣ это рыба! А настоящей парадной рыбы здѣсь нѣтъ.

— Барина въ уѣздъ завтра за рыбой командируемъ! — вскричалъ Самоплясовъ. — А рыба должна быть, въ городѣ она есть.

Холмогоровъ, сидя откинувшись на спинку стула, пустилъ длинную струю сигарнаго дыма и насмѣшливо отвѣчалъ:

— Такъ я тебѣ сейчасъ и поѣхалъ въ уѣздный городъ за рыбой. Дожидайся!

— Странно! Но если мнѣ для обѣда требуется?

— Посылай другихъ. А я тебѣ не батракъ достался.

— Вона! Эво, какъ люди-то разсуждаютъ! — прищелкнулъ языкомъ Самоплясовъ. — А еще адьютантомъ сюда пріѣхалъ!

— Да кто тебѣ сказалъ, что я у тебя адьютантомъ? Выбей ты эту дурь у себя изъ головы!

Холмогоровъ разсердился, съ шумомъ отодвинулъ стулъ и вышелъ изъ-за стола.

Самоплясовъ былъ уже изрядно разгоряченъ виномъ и сказалъ ему:

— Не горячись, не горячись! Печенка лопнетъ. Ну, не адьютантомъ поѣхалъ, такъ для компаніи. А для компаніи — все другъ для друга. Я для тебя, а ты для меня… За компанію монахъ женился.

— Такъ опять-таки не провизію-же закупалъ…

— Однако ты мою провизію ѣшь, мою провизію куришь.

— Дуракъ! Еще смѣетъ попреки дѣлать! — пробормоталъ Холмогоровъ и удалился къ себѣ въ комнату, хлопнувъ дверью.

Всѣмъ остальнымъ сдѣлалось очень неловко, хотя они и продолжали еще сидѣть за столомъ.

— Я вамъ, многоуважаемый, причетника Кузьму пошлю въ городъ за рыбкой, дайте только лошадь, — сказалъ отецъ Іовъ, весь красный отъ вина.

— Въ лучшемъ видѣ, батюшка. Даже пару возьмемъ на почтовомъ дворѣ, потому насчетъ рыбы мнѣ не хочется ударить въ грязь лицомъ.

— Вотъ и отлично. И онъ вамъ отличныхъ судаковъ привезетъ. Да въ городѣ у насъ и осетрина хорошая найдется. Кузьма купитъ. Что угодно купитъ. Онъ мужчина ходовой. А только вотъ что: не отложить-ли вамъ поминанье-то денька на два? Вѣдь, пожалуй, послѣзавтра не успѣете. И провизію закупать, и стряпать. Хлопотъ много. До субботы-бы…

— А что-жъ, до субботы, такъ до субботы… День хорошій, настоящій поминальный, — согласился Самоплясовъ.

— А въ воскресенье облава? Не подойдетъ, чтобъ два дня подъ-рядъ! — воскликнулъ учитель.

— А кто намъ мѣшаетъ облаву на слѣдующее воскресенье отложить? Я вѣдь здѣсь съ мѣсяцъ проживу.

— А вдругъ снѣгъ большой выпадетъ, такъ какая тогда облава!

— Не выпадетъ, другъ. Наохотимся вдоволь еще. А обѣдъ поминальный я хочу на славу сдѣлать. Ужъ дѣлать, такъ дѣлать и помянуть папеньку на отличку, чтобъ не ударить въ грязь лицомъ. Правду я, Гордѣй Игнатьичъ? — обратился Самоплясовъ къ доктору.

Докторъ Клестовъ ничего ему не отвѣтилъ на вопросъ, но подошелъ къ нему, положилъ руку на плечо и проговорилъ:

— Ахъ, Капитоша, Капитоша! Дивлюсь я на твою перемѣну. Совсѣмъ ты не тотъ, какимъ былъ прежде. Не люблю я такихъ.

XII

Наступили уже сумерки, когда гости разошлись. Прозвонилъ бубенчиками отъѣзжающій докторъ Клестовъ, жившій верстахъ въ пятнадцати отъ села Антропова. Ушелъ священникъ Іовъ Андреевичъ Свѣтильниковъ, взявъ деньги на рыбу для поминальнаго обѣда, обѣщавъ за нею послать въ уѣздный городъ причетника Кузьму. Послѣднимъ уходилъ учитель Мишукъ. Онъ торопился на спѣвку заупокойной обѣдни, которую назначилъ сегодня въ пять часовъ вечера. Уходя, онъ говорилъ Самоплясову:

— Да что-бы тебѣ нотъ намъ пожертвовать! Въ нотахъ мы терпимъ скудность большую. Все, что у насъ есть — переписанное, а переписано плохо.

— Могу, могу… Отчего не пожертвовать, — отвѣчалъ Самоплясовъ.

— Да и вообще тебѣ надо что-нибудь сдѣлать съ просвѣтительной цѣлью для нашего сельскаго населенія въ память твоего покойнаго отца.

— Да вѣдь ужъ вчера сказалъ, что сдѣлаю. Ну, и сдѣлаю. Дай мнѣ оглядѣться-то. Я когда. ѣхалъ сюда, такъ воображалъ объ этомъ. Хочешь, я устрою посидѣлки для дамскаго пола у меня въ домѣ? Созову всѣхъ антроповскихъ дѣвицъ, закачу имъ угощеніе, танцы подъ настоящую музыку… Аристофонъ у меня есть… привезенъ. Граммофонъ тоже… Сначала программа для увеселенія публики… Какъ въ клубѣ, напримѣръ, въ Петербургѣ… А потомъ танцовальное отдѣленіе. Танецъ кекъ-вокъ… Баринъ покажетъ имъ этотъ новомодный танецъ. И пріятно и для здѣшнихъ дѣвицъ будетъ полировка и просвѣщеніе.

— Ну, какое-же это просвѣщеніе! Я не объ этомъ просвѣщеніи говорю, — сказалъ учитель.

— Да это только для начала… А потомъ можно и на другой манеръ. Ну, приглашу лѣсничаго Кнута, и онъ покажетъ дѣвушкамъ всю эту самую астрономію на небѣ въ мою трубу… То-есть гдѣ какая звѣзда, гдѣ какая планета и какъ онѣ называются. Трубу я отличную привезъ, чтобъ съ лѣсничимъ заниматься, а онъ мастакъ этого дѣла…

— Какія-же это посидѣлки, если однѣ дѣвушки! Это ужъ монастырь какой-то. На посидѣлкахъ дѣвушки и парни. А здѣшніе парни, самъ знаешь, какіе! Придутъ полупьяные, натопчутъ тебѣ грязи въ комнатахъ, — возражалъ учитель.

— Ну, и парней пригласимъ. Пригласимъ такихъ, которые почище. Не всѣ-же они въ грязныхъ сапогахъ. Я знаю такихъ, что и калоши резиновыя носятъ.

— Сѣрость… Всѣ они сѣрость и невѣжество, даже и тѣ, кто въ калошахъ ходитъ.

— А вотъ среди насъ, полированныхъ, и они отполируются. Ты имъ тоже какое-нибудь, стихотвореніе Некрасова прочтешь. Помнишь, что ты мнѣ читалъ когда-то? И будетъ музыкально-танцовально-литературный вечеръ. Правильно я? Согласенъ?

— Ну, да объ этомъ потомъ. Прощай!

Учитель ушелъ. Самоплясовъ остался одинъ. За обѣдомъ онъ изрядно выпилъ, и теперь хмель тяжело выходилъ изъ его головы: болѣлъ затылокъ, стучало въ виски, во рту было сухо. Онъ прилегъ отдохнуть, думая заснуть, но не спалось. За стѣной кряхтѣлъ Холмогоровъ и кашлялъ раскатистымъ кашлемъ. Самоплясовъ поднялся, спросилъ себѣ зельтерской воды и сталъ переругиваться черезъ стѣну съ Холмогоровымъ.

— Считаешься пріятелемъ, а не хочешь за рыбой для обѣда съѣздить! Какой ты пріятель! Ты, стало-быть, не пріятель, а только карманная выгрузка, — говорилъ онъ.

— Прошу не называть меня такой кличкой! Я этого не потерплю! — закричалъ Холмогоровъ.

— Да конечно-же только изъ-за денегъ пріятелемъ считаешься! Чтобъ сорвать, урвать или взять въ долгъ безъ отдачи!

— Ты долженъ за честь считать, что я иногда у тебя беру по-пріятельски! — еще больше возвышалъ свой голосъ Холмогоровъ. — Ты и я! Я родовитый дворянинъ, а ты разбогатѣвшій мужикъ, да еще не самъ и разбогатѣвшій-то, не своимъ умомъ, а мальчишка, которому счастье привалило.

— Не смѣй и меня называть мальчишкой! А то такой кличкой назову, что не поздоровится. Видѣлъ я разъ, какъ тебя въ клубѣ въ игорной комнатѣ чествовали.

Холмогоровъ началъ кашлять, какъ-бы стараясь замять разговоръ, и потомъ произнесъ:

— Если-бы ты предложилъ мнѣ по-пріятельски съѣздить за рыбой, то, я не отказался-бы, а вѣдь ты сказалъ: «адьютанта командирую». По-пріятельски — изволь, я съѣзжу.

— Да ужъ поздно теперь. Дьячекъ поѣдетъ. А ѣхать тебѣ было прямое дѣло. Ты и гастрономію знаешь, и все эдакое… можетъ быть, ты въ городѣ и заграничную рыбу тюрьбу нашелъ-бы… Устрицъ купилъ-бы. Ну, мы и утерли-бы всѣмъ здѣсь носъ-то. Сырыхъ я не могу ѣсть, а жареныхъ на скорлупкахъ могу… Эѳіопомъ-то называлъ меня, а выходитъ, что самъ Эѳіопъ.

— Ну, ну, ну! Я бранить себя не позволю! — послышалось изъ другой комнаты.

— Да вѣдь ты мертваго выведешь изъ терпѣнія, — сталъ перемѣнять тонъ Самоплясовъ и тутъ-же мягко прибавилъ:- Займись завтра хоть облавой-то. Похлопочи…

— Да вѣдь ужъ для насъ хлопочутъ объ облавѣ. Учитель хлопочетъ и все наладилъ. А я нездоровъ. У меня я подагра разыгрывается.

— Что такое? — спросилъ Самоплясовъ.

— Подагра. Ножныя боли, подагрическія боли. Сегодня страшно большой палецъ на правой ногѣ болитъ, а это ужъ предвѣстникъ.

— Подагра… Въ первый разъ слышу такую болѣзнь. Вѣдь выдумаетъ тоже болѣзнь!

— Эта болѣзнь у меня давно. Разыграется она, такъ я тогда и совсѣмъ ходить не буду мочь, даже и стоять будетъ трудно.

— Зачѣмъ-же ты ѣхалъ съ такой болѣзнью?

— Да вѣдь ты-же пригласилъ меня къ себѣ въ гости на облаву.

Самоплясовъ рѣшительно не зналъ, чѣмъ ему заняться.

«Пойти развѣ къ дѣвушкамъ на посидѣлки? — мелькало у него въ головѣ. — Отправиться къ учителю въ школу на спѣвку?»

Онъ позвалъ тетку. Та выглянула и спросила:

— Самоварчикъ поставить?

— Зачѣмъ-же это я буду съ одного свое брюхо теплою сыростью наливать! А вы вотъ что мнѣ скажите: есть здѣсь сегодня у кого-нибудь посидѣлки?

— Не начинались еще, мой милый. У насъ дѣвушки посидѣлки всегда начинаютъ съ Филиппова поста. Свадьбы кончатся — ну, и посидѣлки начнутся. Недѣльки черезъ двѣ теперь.

— А свадьбу сегодня играетъ кто-нибудь здѣсь?.. — допытывался Самоплясовъ.

— Какая-же можетъ быть, милый мой, свадьба во вторникъ! — отвѣчала тетка. — Что ты!

— Ахъ, да… и то… Здѣсь у васъ я и дни-то перезабылъ. А то вѣдь и у насъ въ Петербургѣ… По вторникамъ, четвергамъ и субботамъ кареты на вечеръ отпускаемъ по четыре рубля въ вечеръ, а то и по три, а въ свадебные дни семь — восемь рублей. Ну, ладно… Ничего больше. Ступайте! — кивнулъ Самоплясовъ теткѣ и крикнулъ Холмогорову:- Баринъ, а баринъ! Давай телефонъ проводить отъ скуки!

— Да вѣдь ужъ обѣщались тебѣ прислать искусника и для телефона и для электрическихъ звонковъ, — послышалось изъ сосѣдней комнаты.

— Ну, давай въ подзорную трубу звѣзды небесныя разсматривать. Заберемся наверхъ въ свѣтелку, наладимъ и будемъ смотрѣть.

— Не могу я… Я вѣдь сказалъ тебѣ, что у меня подагра…

— Ну, компаньонъ! Какой-же ты послѣ этого компаньонъ, коли ты хозяина потѣшить не хочешь! Не компаньонъ ты, а… Ну, да чортъ съ тобой.

Самоплясовъ сталъ надѣвать тулупчикъ, чтобы идти къ учителю на спѣвку.

XIII

Поминки отца удались Самоплясову на славу. Вылъ морозъ, и непролазная грязь на улицѣ села Антропова подмерзла и сдѣлалось сухо. Добрая половина села въ этотъ день не работала по случаю поминокъ. Ученики сельской школы, взявшіеся пѣть на клиросѣ во время заупокойной обѣдни, не учились. Передъ обѣдней была опять спѣвка. Обѣденная стряпня началась еще до разсвѣта. Для стряпни было приглашено шесть бабъ и двѣ изъ нихъ были спеціально рекомендованы въ распоряженіе Колодкина, ему на подмогу. Стряпня дѣлилась на двое: для простонародья и для гостей. Такъ эти стряпки называлъ самъ Самоплясовъ. Четыре бабы подъ наблюденіемъ Соломониды Сергѣевны, тетки Самоплясова, варили щи въ большихъ котлахъ, взятыхъ напрокатъ у лавочника Молочаева, валяли и пекли пироги съ рисомъ и приготовляли кисель. Тридцать селедокъ были накрошены въ глиняную чашку, политы уксусомъ и маковымъ масломъ и составляли закуску. Водка и пиво были поручены дочери Соломониды Сергѣевны Феничкѣ, чтобъ она выдавала всѣмъ по стакану водки и по бутылкѣ пива. Стряпня для гостей началась даже съ вечера. Дьячекъ Кузьма привезъ изъ города судаковъ и осетрины, и Калина Колодкинъ дѣлалъ изъ судака салатъ-ерши, украшая его раковыми шейками. Надъ помогавшими ему бабами онъ такъ командовалъ, что буквально замучилъ ихъ. Онѣ толкли миндаль, что-то протирали сквозь сито, терли на теркѣ, взбивали яица метелками изъ соломы. Вмѣсто поминальнаго киселя въ столѣ для гостей готовилось что-то въ родѣ бланъ-манже изъ сливокъ, яичныхъ бѣлковъ и миндаля. Не забыты были и блины. На шесткѣ русской печи стояла громадная блинная опара. Рыбу осетрину Колодкинъ рѣшилъ подать теплую подъ соусомъ изъ бѣлаго вина съ лимонами, для чего потребовалъ бутылку сотерну и тутъ-же выпилъ самъ полбутылки для бодрости.

Колодкинъ не пилъ ничего хмѣльного мѣсяца четыре. Хорошее вино на него сразу подѣйствовало. Онъ сейчасъ-же повеселѣлъ и, стряпая, сталъ напѣвать бабамъ «Фонарики-сударики, горятъ себѣ, горятъ».

Черезъ полчаса онъ говорилъ Соломонидѣ Сергѣевнѣ:

— Не выпить было нельзя, а боюсь, какъ-бы моя нутреняя жаба не разыгралась и не запросила еще вина. Тогда совсѣмъ бѣда.

— О, Господи! — испуганно говорила Соломонида Сергѣевна. — Зачѣмъ-же вы это дѣлали? Зачѣмъ пили?

— Усталъ очень. Нужно было подкрѣпить силы.

— Ахъ, Боже мой! Какъ-же это вы такъ?.. Лучше-бы кофейку крѣпенькаго. Ну, что будетъ, если вы запьете?

— Тогда ужъ я самъ въ себѣ не воленъ.

— Дать вамъ чернаго кофейку?

— Пожалуй, давайте. Да надо скорѣй сладкаго ѣсть.

— Какъ сладкаго? Что сладкаго?

— А чего попало. Сахару, такъ сахару, конфетъ такъ конфетъ, мармеладу. Это отшибаетъ.

Колодкинъ выпилъ стаканъ сильно сладкаго кофе, но имѣя въ своемъ распоряженіи коньякъ для стряпни, ложась спать, «дерболызнулъ» стаканчикъ коньяку.

Утромъ къ обѣднѣ и къ поминальному обѣду пріѣхали, кромѣ доктора Клестова и лѣсничаго Кнута, мельникъ Дементьевъ и лѣсной торговецъ Каверзневъ изъ сосѣднихъ деревень, а также и священникъ изъ другого прихода отецъ Василій Тюльпановъ. Священникъ Тюльпановъ пріѣхалъ уже въ половинѣ обѣдни, былъ съ дьячкомъ и узломъ съ ризой и, здороваясь съ Самоплясовымъ, который стоялъ въ алтарѣ, сказалъ ему:

— Не утерпѣлъ, чтобы не пріѣхать на панихидку по уважаемому батюшкѣ вашему, и вотъ съ вашего разрѣшенія и съ соизволенія отца Іова послѣ литургіи вступлю въ сослуженіе. Не могъ себѣ отказать, не могъ. Очень ужъ уважалъ покойника, зная его болѣе десятка лѣтъ.

Отецъ Василій Тюльпановъ былъ благообразный небольшого роста самый безобидный старичекъ, но отецъ Іовъ Свѣтильниковъ его пріѣздъ счелъ себѣ за обиду и видѣлъ въ этомъ покушеніе на доходы своего прихода.

— Позволите, досточтимый Капитонъ Карпычъ? — обратился къ Самоплясову отецъ Василій.

— Съ превеликимъ удовольствіемъ, батюшка… И даже прошу. Чѣмъ параднѣе, тѣмъ лучше. На духовенство я не жалѣю. А послѣ всего онаго прошу ко мнѣ помянуть. Поминки у меня въ домѣ.

— Тоже почту за удовольствіе… Отъ поминовенія усопшихъ не слѣдъ отказываться. Сіе не въ моихъ правилахъ. Охотно, охотно…

Самоплясовъ тутъ-же началъ приготовлять для него трехрублевку.

Въ церкви было много народа, но еще больше богомольцевъ бродило по кладбищу. Въ числѣ гостей въ церкви стояли волостной писарь Взоровъ, волостной старшина Распоркинъ, фельдшеръ Христофоровъ, содержатель постоялаго двора Амосъ Сергѣевичъ Герасимовъ, матушка-попадья отца Іова Феона Алексѣевна — очень грузная дама по росту и толщинѣ, дьяконица Васса Андреевна — наоборотъ очень маленькая и тощая женщина и повивальная бабка и фельдшерица Елизавета Романовна Откосова, красивая вдова, очень любившая выѣзжать на практику въ мужскихъ сапогахъ съ высокими голенищами.

Не было за обѣдней только «барина» Холмогорова. У адьютанта Самоплясова не на шутку разыгралась въ ногѣ подагра, и онъ лежалъ дома въ креслѣ съ вытянутой ногой и весь окутанный пледомъ. Съ вечера у него съ Самоплясовымъ былъ опять крупный разговоръ. Холмогоровъ требовалъ даже отпустить его обратно въ Петербургъ и просилъ дать лошадь до желѣзнодорожной станціи и денегъ на дорогу, но Самоплясовъ ему отказалъ въ этомъ, говоря:

— Прежде заслужи, а потомъ и отправляйся. Иначе на кой шутъ я привезъ тебя сюда съ собой? Когда собирался ѣхать, то хвастался, что на всякія увеселенія мастеръ, что устроить охоту съ облавой и походнымъ завтракомъ для тебя все равно, что плюнуть, а пріѣхалъ, и вышло совсѣмъ напротивъ.

— Да пойми ты, глупый человѣкъ, что я боленъ… Я заболѣлъ… — убѣждалъ его Холмогоровъ.

— Притворяешься, чортъ! Возгордился и притворяешься. Чего ты съ одного мои дорогія сигары сосешь! — закричалъ на него Самоплясовъ. — Каждая сигарка полтину серебра стоитъ, а онъ такъ и насасываетъ! Кури свой трамбукъ фабрики Носодерова.

Самоплясовъ взялъ со стола ящикъ съ сигарами и спряталъ его въ чемоданъ, заперевъ на ключъ.

Послѣ обѣдни и панихиды всѣ почетные гости во главѣ съ хозяиномъ отправились въ волостное правленіе. Тамъ уже толкались мужики и бабы — родственники и родственницы Самоплясова. Отецъ Іовъ благословилъ трапезу, и началась раздача водки и пива. Выпивая, крестились и тотчасъ-же заѣдали ложкой кутьи изъ большой чашки. Около поминающихъ Самоплясовъ и гости пробыли не болѣе четверти часа. Вино сразу ошеломило поминающихъ, и опять началось выпрашиваніе у Самоплясова бѣдными родственниками въ память его отца разныхъ подачекъ. Старуха Матрена Игнатьева просила на лошадь, Семенъ Яковлевъ просилъ пожертвовать ему старый полушубокъ покойника, Авдотья Алексѣева — двоюродная тетка — на починку избы.

— А объ этомъ ужъ на свободѣ поговоримъ. Не сейчасъ-же вамъ деньги отсчитывать. Вѣдь не уѣзжаю еще, — отвѣчалъ Самоплясовъ и направился съ почетными гостями къ себѣ домой.

XIV

Въ домѣ Самоплясова для почетныхъ гостей также происходилъ поминальный обѣдъ, но на поминки онъ совсѣмъ не походилъ, хотя подавалась кутья въ началѣ стола и кисель въ концѣ, а духовенство распѣвало вѣчную память передъ кутьей и передъ киселемъ. Вообще былъ пиръ велій, За столомъ сидѣло человѣкъ пятнадцать: два священника, дьяконъ, попадья, докторъ, лѣсничій, старшина, писарь, учитель, лавочникъ Молочаевъ, онъ-же содержатель постоялаго двора и чайной, и мельникъ Дементьевъ. Баринъ Холмогоровъ вышелъ къ столу, опираясь на палку съ серебрянымъ набалдашникомъ, сильно прихрамывая; на одной ногѣ его былъ сапогъ, а на другой красная суконная туфля. Онъ былъ въ черномъ сюртукѣ и съ персидской звѣздой Льва и Солнца, которая произвела на нѣкоторыхъ большое впечатлѣніе. Держалъ себя Холмогоровъ особенно важно. Знакомясь съ лавочникомъ Молочаевымъ, онъ подалъ ему всего два пальца руки, а мельника Дементьева, одѣтаго въ сѣрое пальто и сапоги бутылками, онъ наградилъ только кивкомъ. Помѣстившись на углу стола, Холмогоровъ какъ-бы возлежалъ за трапезой, поставилъ около себя второй стулъ и вытянулъ на немъ свою больную ногу. Рекомендуя его гостямъ, Самоплясовъ не называлъ уже его своимъ адьютантомъ, но два раза упомянулъ въ разговорѣ съ лѣсничимъ, что Холмогоровъ видалъ на своемъ вѣку виды и «исторіи съ географіями».

— Да-съ… Умѣлъ пожить и другихъ поучить этому могу, — съ гордостью похвастался Холмогоровъ, уничтожая послѣ рюмки водки салатъ-ерши изъ судака съ соусомъ тартаръ.

— Шампанскимъ, которое я выпилъ и другимъ споилъ, можно было-бы потопить этотъ домъ. Даю слово дворянина. Результаты — вотъ… — указалъ онъ на больную ногу. — Но не жалѣю. Пожилъ, попилъ.

У стола служили чей-то помѣщичій егерь Пафнутьевъ, дьячиха и одна крестьянская дѣвушка, жившая когда-то въ Петербургѣ прислугой. Ими командовалъ Калина Колодкинъ, очень часто появлявшійся у стола, но онъ былъ уже пьянъ, отиралъ потное лицо то рукавомъ бѣлой куртки, то передникомъ и таращилъ узенькіе глаза, стараясь казаться трезвымъ.

Духовенство за обѣдомъ славословило покойнаго старика Самоплясова.

Отецъ Іовъ, вспоминая объ немъ, говорилъ:

— Почтенный, добрый былъ старикъ, справедливый, правильной жизни и къ храму рачительный, когда живалъ здѣсь, но и разсчетливый при своемъ капиталѣ. Конечно, мы имѣемъ отъ него хорошія богослужебныя ризы, принесенныя въ даръ, жертвовалъ онъ кое-что и изъ церковной утвари, но позлащеніе церковныхъ главъ только пообѣщалъ. Только пообѣщалъ…

— И въ обѣщаніи есть спасеніе… — старался сгладить рѣчь, отца Іова отецъ Василій, священникъ сосѣдняго прихода, накладывая себѣ на тарелку три жирные блина. — Обѣщалъ, но Богъ вѣку ему не продлилъ, такъ въ этомъ развѣ его вина? Позвольте… А проживи онъ еще годъ, можетъ статься, и главы были-бы позлащены. Все отъ Промысла, все Свыше… А человѣкъ былъ досточтимый.

Дьяконъ, ѣвшій хоть и съ большимъ аппетитомъ, но угрюмо, прожевывая блинъ, произнесъ:

— Отпрыскъ остался… Наслѣдникъ капиталовъ… Можетъ быть, наслѣдникъ и позлатитъ.

Докторъ Клестовъ, сидѣвшій рядомъ съ отцомъ Іовомъ, тотчасъ-же заговорилъ:

— Что Капитонъ Самоплясовъ въ память своего отца пожертвовать для своихъ односельчанъ долженъ, то это вѣрно. Объ этомъ и я ему буду говорить и вы посовѣтовать должны, но не въ позлащеніи главъ сила. Церковь ваша и такъ вполнѣ благолѣпна, усердствующихъ къ ней много было, все у ней есть и только развѣ золотыхъ главъ нѣтъ.

— Не согласенъ, не согласенъ… — отрицательно качалъ головой отецъ Іовъ. — Это съ вашей стороны либерализмъ, докторъ. А я не согласенъ.

— Ну, какъ хотите… А я къ чему клоню? Нужно Капитона подвинуть на что-нибудь просвѣтительное. Нужно, чтобы онъ въ память своего отца сдѣлалъ что-нибудь въ просвѣтительныхъ цѣляхъ для своихъ односельчанъ.

— А что? Позвольте васъ спросить, докторъ: что именно? — вмѣшался въ разговоръ лѣсничій Кнутъ.

Говорилъ онъ хриплымъ раскатистымъ басомъ.

— Да хоть-бы библіотеку-читальню безплатную оборудовалъ, — отвѣчалъ докторъ.

— Охъ, вы не знаете! Хлопотъ не оберешься на разрѣшеніе! — махнулъ рукой лѣсничій. — Да изъ чего составишь библіотеку? Каталогъ для этихъ библіотекъ такъ узокъ, что…

— Да для дѣтей у насъ имѣется небольшая библіотека при училищѣ! — крикнулъ черезъ столъ учитель.

— Для взрослыхъ, милый мой, надо, — сказалъ докторъ. — Библіотека отвлечетъ отъ винной лавки.

— Тогда скорѣе-же на народныя чтенія.

— Охъ, ужъ эти народныя чтенія! — вздохнулъ отецъ Василій Тюльпановъ.

— Да и народныя чтенія у насъ устраиваются въ волостномъ правленіи на Пасху, на Святкахъ… Есть и фонарь, есть и картины… Антропово вовсе не захудалое село… Все есть… — пояснялъ отецъ Іовъ Свѣтильниковъ. — Больницу отъ него требовать — это ему не по средствамъ. Да и призрѣніе больныхъ дѣло земства. Въ Антроповѣ есть и амбулаторія, есть и пріемный покой на три кровати… Вы сами знаете.

— Ну, богадѣленку для старухъ… — перечислялъ докторъ.

Старшина улыбнулся и отвѣчалъ:

— Передерутся-съ, ваше высокородіе. Нешто здѣсь такой народъ? Перецарапаются. Въ разныхъ-то избахъ живутъ, такъ и то ссорятся, съ коромыслами другъ-на-дружку бросаются.

— Первыя кляузницы, — поддакнулъ писарь. — Это мы по волостному суду видимъ. И на непочтеніе-то онѣ жалуются, и на обиду жалуются. А сами что ни на есть забіяки, первыя зачинщицы.

Въ это время Самоплясовъ обходилъ съ бутылкой столъ и предлагалъ гостямъ вина, говоря:

— Послѣ блиновъ по положенію и по высшему тону хересу слѣдуетъ выпить.

— Нацѣживай, нацѣживай, Капитоша! Все выпьемъ! — воскликнулъ лѣсничій, раскраснѣвшійся отъ выпивки.

— А мы здѣсь, Капитоша, о тебѣ разсуждаемъ, — сказалъ докторъ. — Всѣ высказываются, что ты долженъ теперь, получа наслѣдство, что-нибудь пожертвовать на пользы и нужды твоихъ односельчанъ! Я настаиваю, что тебѣ слѣдуетъ дать что-нибудь на просвѣтительныя цѣли.

— Да ужъ это, Гордѣй Игнатьичъ, рѣшено. Все будетъ, — проговорилъ Самоплясовъ. — Прежде всего я устраиваю въ волостномъ правленіи посидѣлки для парней и дѣвушекъ, если Егоръ Пантелѣичъ позволитъ, — кивнулъ онъ на старшину.

— Я-то съ удовольствіемъ, но объ этомъ надо земскаго спросить, — далъ отвѣтъ старшина.

— И земскаго спросимъ. Надо мнѣ новую деревенскую сбрую обновить, такъ вотъ съѣзжу къ нему. А ужъ и сбрую-же я привезъ, Иванъ Галактіонычъ! Быкъ забодаетъ! — обратился Самоплясовъ къ лѣсничему. — Вмѣстѣ съ вами поѣдемъ. По рюмочкѣ, по рюмочкѣ хереску за устройство посидѣлокъ. Хочу посидѣлки на манеръ ассамблеи устроить, какъ Петръ Великій устраивалъ для просвѣщенія. Я недавно читалъ про эти ассамблеи… Пусть полируется здѣшній народъ отъ своего сѣраго невѣжества.

Самоплясовъ былъ уже изрядно разгоряченъ виномъ.

— Ого-го! Съ Петромъ Великимъ хочетъ сравниться! Ха-ха-ха! — ядовито захохоталъ Холмогоровъ.

Самоплясовъ нѣсколько опѣшилъ.

— Да не одни посидѣлки, — прибавилъ онъ. — Я небесную трубу привезъ, Иванъ Галактіонычъ астрономію устроитъ и выйдетъ какъ-бы маленькая консерваторія. Затѣмъ физическій кабинетъ для разныхъ понятіевъ насчетъ электричества. Иванъ Галактіонычъ все это чудесно знаетъ и мастеръ по этой части.

— Ахъ, ты, консерваторія! — опять захохоталъ Холмогоровъ.

— Обсерваторія, а не консерваторія я сказалъ, — поправился Самоплясовъ, гнѣвно взглянувъ на Холмогорова.

XV

Поминальная трапеза близилась къ концу. Роскошный обѣдъ, мастерски состряпанный Колодкинымъ, поразилъ всѣхъ справлявшихъ тризну по покойникѣ, но послѣднее блюдо, заупокойный кисель, поразилъ болѣе всего. Выложенный изъ формы на блюдо, онъ имѣлъ полосатый рисунокъ и состоялъ изъ траурныхъ цвѣтовъ — чернаго и бѣлаго: бланманже чередовалось съ темно-коричневымъ желе, сдѣланнымъ изъ шоколада съ подожженнымъ сахаромъ. Послышался одобрительный шопотъ. Дьяконъ, созерцая кисель, не удержался и въ восторгѣ произнесъ съ глубокимъ вздохомъ:

— Воззрите, до чего человѣкъ даже въ стряпнѣ ухищряется! Премудрость и ничего больше.

— Мастакъ поваръ, совсѣмъ мастакъ… — сказалъ отецъ Василій Тюльпановъ, пробуя кисель.

— Мажордомъ онъ у меня, а не поваръ, — поправилъ его Самоплясовъ. — Этотъ чинъ выше повара.

— Артистъ кулинарнаго искусства! — похвастался писарь фигуральностью выраженія.

— Знаете что, господа? — закричалъ учитель. — Надо выпить за здоровье мажордома! Я потому это предлагаю, что его должно причислить къ большимъ художникамъ своего дѣла.

— Слѣдуетъ, слѣдуетъ… — одобрили хоромъ гости предложеніе, но отецъ Іовъ, поднявшись со стула, растопырилъ руки и остановилъ всѣхъ.

— Позвольте, господа, позвольте! Мы еще главнаго не исполнили! Не исполнили то, что по православному обычаю при киселѣ требуется.

Оказалось, что отъ восторговъ при видѣ киселя забыли пропѣть «Вѣчную память».

И вотъ всѣ бросили ложки и запѣли «Вѣчную память». Пѣли всѣ трапезующіе гости, пѣлъ даже басовой октавой «мажордомъ» Калина Колодкинъ. Колодкипъ, какъ и гости, былъ уже совсѣмъ пьянъ и даже покачивался.

Когда печальное пѣніе стихло, учитель, обернувшись къ Колодкину, опять возгласилъ:

— Господа, предлагаю выпить за здоровье мажордома Колодкина, великаго мастера кулинарнаго искусства!

И расчувствовавшіеся гости, всѣ, кромѣ Холмогорова, потянулись съ рюмками къ Калинѣ Колодкину. Даже самъ хозяинъ, Самоплясовъ, налилъ Колодкину стаканъ вина, протянулъ ему свой собственный, чокнулся и восторженно произнесъ:

— Спасибо, удружилъ… Не забуду…

Кто-то крикнулъ ура… Ура подхватили гости. Колодкинъ выпилъ залпомъ стаканъ поданнаго ему вина, стоялъ, таращилъ глаза и плакалъ пьяными слезами.

Поминальный обѣдъ совсѣмъ уже потерялъ свой поминальный характеръ.

Но тутъ лѣсничему пришло на умъ, что, чествуя мажордома, совсѣмъ забыли про хозяина.

Онъ сообщилъ объ этомъ сосѣдямъ по столу. Начали шептать объ этой неловкости, всѣ разводили руками и сознавали, что пить за здоровье хозяина послѣ тоста, провозглашеннаго за его повара, неудобно. Лѣсничій однако нашелся и, когда кисель былъ съѣденъ, закричалъ:

— Почтенные сотрапезники! Будемъ теперь благодарить хозяина! Предлагаю по русскому обычаю въ благодарность качать его.

— Качать, качать Капитона Карпыча! Качать хозяина! Качать Капитошу! — неистово вторили гости.

И Капитонъ Самоплясовъ, подхваченный гостями; сталъ подлетать къ потолку.

Такимъ выраженіемъ ему вниманія Самоплясовъ былъ очень доволенъ, ходилъ козыремъ, насколько ему позволяли его пьяныя уже ноги, и тотчасъ пустилъ пѣть граммофонъ. Труба заревѣла арію Мефистофеля изъ «Фауста». Затѣмъ началъ надсаждаться тореадоръ изъ оперы «Карменъ». Гости стали подплясывать. Обѣденный столъ прибирали. Суетился пьяный Колодкинъ и уронилъ, разбивъ въ дребезги, четыре тарелки, соусникъ и три стакана. Къ нему подскочилъ Самоплясовъ со сжатыми кулаками и воскликнулъ:

— Мажордомъ! Подлецъ! Да ты, кажется, ужъ лыка не вяжешь?

— Простите, Капитонъ Карпычъ… Теперь ужъ совсѣмъ пропало мое дѣло… Выпилъ… Вѣдь и вы сами-же подносили… — кротко отвѣчалъ Колодкинъ, покачиваясь на ногахъ, какъ муха, наѣвшаяся мухомора.

— Дѣвушки! Прислужающія! Отведите его спать! Положите на тетенькину постель! — командовалъ Самоплясовъ.

— Безполезно, Капитонъ Карпычъ… Теперь ужъ аминь… Все равно колобродить буду…

Колодкинъ былъ жалокъ. Стоя около валявшихся на полу черепковъ разбитой посуды, онъ кротко протянулъ руки — одну дѣвушкѣ, прислуживавшей у стола, а другую дьячихѣ и его повели спать.

А гости потребовали, чтобы для нихъ былъ поставленъ карточный столъ. Началась игра въ стуколку. Подсѣлъ къ нимъ и Холмогоровъ. Денегъ у него было очень не много, рубля три, и проигравъ ихъ, онъ сталъ играть на мѣлокъ. За Холмогоровымъ стала появляться запись, но вдругъ мелочной лавочникъ Молочаевъ, тоже проигравшій, хлопнулъ ладонью по столу и закричалъ:

— Деньги на бочку! Иначе изъ компаніи комъ! Что это за игра въ долгъ!

Холмогоровъ вспыхнулъ и отвѣчалъ:

— Однако, если я благородный человѣкъ, то, я думаю, одно мое слово…

— A вотъ словъ-то намъ и не надо… Намъ деньги нужны… Есть деньги — ставь деньги, нѣтъ денегъ — разсчитывайся и уходи изъ-за стола. Вотъ что, братецъ ты мой, господинъ баринъ.

— Невѣжа… мужикъ, — процѣдилъ сквозь зубы Холмогорсьъ.

— Отъ голоштаннаго барина слышу, — дерзко отвѣчалъ лавочникъ.

— Да какъ ты смѣешь, промасленная голова! — закричалъ Холмогоровъ. — Да знаешь-ли ты, что если у меня денегъ нѣтъ, за меня всегда здѣшній хозяинъ отвѣтитъ.

— Ну, и просите его разсчитаться… Тутъ одиннадцать рублей…. А безъ денегъ я съ вашей милостью играть не стану, — понизилъ тонъ лавочникъ, такъ какъ другіе партнеры стали его осуждать за дерзость.

Холмогоровъ обратился за деньгами къ Самоплясову. Тотъ отказалъ.

— Но пойми ты, мнѣ только отыграть долгъ, — убѣждалъ его Холмогоровъ. — Я проигралъ на слово одиннадцать рублей. Если я выйду изъ-за стола, тебѣ придется заплатить за меня.

— Ничего я не заплачу и тебѣ не дамъ, — сказалъ Самоплясовъ.

— Ну, такъ знай, что ты сѣрая скотина! О хорошемъ тонѣ только толкуешь, а исполнять его не хочешь. Хозяинъ обязанъ отвѣчать за своего гостя.

— А я не желаю. Какой ты гость! Ты фыркающая свинья.

— Но, но, но…

Холмогоровъ гордо поднялъ голову и сдѣлалъ жестъ.

— Отходи, отходи… А то худо будетъ, — пробормоталъ Самоплясовъ.

— А! Когда такъ — завтра-же отъ тебя уѣду. Чортъ съ тобой.

— И скатертью дорога. Везъ я тебя для веселья, а ты мнѣ только непріятности дѣлаешь и тоску наводишь. Да и не на меня одного, а на всѣхъ. Чортъ съ тобой. Проваливай!

— Я тебѣ покажу, я тебѣ покажу, — скрежеталъ зубами Холмогоровъ и вышелъ изъ комнатъ, гдѣ сидѣли гости, поднялся въ мезонинъ къ теткѣ Самоплясова Соломонидѣ Сергѣевнѣ и тамъ завалился на Феничкину кровать, которая стояла въ комнатѣ, гдѣ была кровать самой Соломониды Сергѣевны, на которой храпѣлъ уже Колодкинъ.

XVI

Поминки, начавшіяся у Самоплясова въ два часа дня, окончились только къ утру слѣдующаго дня. Напившіеся гости вытрезвлялись и опять напивались. Въ карты принимались играть раза три. Въ первый разъ обыграли лавочника Молочаева, и онъ ходилъ домой за деньгами. Дома у себя онъ нашелъ пріѣхавшаго къ нему изъ дальняго села за покупкой шкуръ и остановившагося на постояломъ дворѣ прасола Кондратьева и привелъ его съ собой къ Самоплясову. Кондратьевъ былъ пожилой мужчина, гигантскаго роста, лысый, съ рѣденькой бородой на красномъ лицѣ и одѣтый въ кожаную куртку на бѣлкахъ. Посадили и его играть въ стуколку. Деньги онъ держалъ въ кисѣ за голенищей и то и дѣло лазилъ туда за ними, чтобъ ставить ремизы. Обыграли его. Онъ назвалъ всѣхъ жуликами и пересталъ играть. Въ антрактахъ игралъ аристонъ и пѣлъ граммофонъ. Гости пили и закусывали и плясали подъ аристонъ. Лѣсничій Кнутъ плясалъ съ дьяконицей казачка. Граммофонъ кто-то уронилъ и повредилъ трубу, что очень сокрушало Самоплясова, и онъ обругалъ гостей косолапыми медвѣдями.

Въ началѣ вечера явившаяся съ поминокъ для народа тетка Самоплясова Соломонида Сергѣевна, увидавъ спавшаго у нея въ мезонинѣ «мажордома», тотчасъ-же согнала его съ постели. Пришлось уйти съ постели Фенички и «барину» Холмогорову. Мажордомъ, немного проспавшійся, сталъ готовить закуску для гостей, подалъ ее и опять напился пьянъ. Сидя въ кухнѣ на табуреткѣ за стаканомъ пива и чокаясь съ Соломонидой Сергѣевной, которая также была уже въ градусахъ, онъ говорилъ ей про себя:

— Теперь для Колодкина пропало дѣло! Крышка ему… Если ужъ разрѣшилъ онъ себѣ винное малодушіе, то нескоро прикончитъ. Боюсь только, какъ-бы видѣніевъ не было. А видѣнія начнутся — послѣднее дѣло, бѣда…

И онъ мрачно крутилъ головой.

Качала головой и тетка Соломонида Сергѣевна.

— А попробуйте завтра въ баню сходить. Я знаю, что паромъ чудесно все это хмельное вышибаетъ. Потъ всякую блажь выгонитъ. Конечно, завтра воскресенье и баню топить никто не будетъ, но можно въ понедѣльникъ.

— Тутъ не блажь, родная, а жаба у меня внутри… На жабу потъ не дѣйствуетъ.

А Холмогоровъ, выжитый изъ мезонина, не находилъ себѣ нигдѣ мѣста, такъ какъ всѣ комнаты были заняты гостями, и бродилъ, прихрамывая, изъ одного угла въ другой. За докторомъ Клестовимъ прислали около одиннадцати часовъ вечера лошадей, требуя его къ трудно больному. Прощаясь съ отъѣзжавшимъ докторомъ, Холмогоровъ выпросилъ у него два рубля на отыгрышъ и тотчасъ-же подошелъ къ столу, желая продолжать игру на деньги, но его не допустили къ игрѣ, требуя, чтобы онъ прежде уплатилъ проигранные одиннадцать рублей.

Холмогоровъ вынулъ изъ жилетнаго кармана серебряные часы и положилъ ихъ на столъ, сказавъ:

— Полухронометръ… Часы дорогіе, нужды нѣтъ, что серебряные. Въ двадцати пяти рубляхъ пусть идутъ.

Но часы оцѣнили только въ четыре рубля, при чемъ лавочникъ добавилъ:

— Ну, вотъ что, баринъ. Ты мнѣ долженъ шесть рублей. Рубль я тебѣ прибавлю… Отдай часы за долгъ.

Холмогоровъ тотчасъ-же схватилъ часы со стола и сказалъ:

— Жирно будетъ. Не по носу табакъ. Ты, я вижу, невѣжда… Тебѣ только-бы блестѣло. Что блестятъ, то и хорошо.

— Однако, должны-же вы, ваше благородіе, долгъ свой отдать, если вы человѣкъ политичный.

— Хозяинъ отдастъ. Съ него проси. Я тебя не обязанъ награждать, если ты не понимаешь цѣнности предметовъ. А если хочешь долгъ именно съ меня получить, то вотъ бери за двадцать четыре рубля. Рубль скидываю.

Лавочникъ отрицательно покачалъ головой и произнесъ:

— У меня, чай, во лбу глаза, да и деньги мои наживныя, а не ворованныя.

Около часу ночи Холмогоровъ, пріютившись въ углу на креслѣ, заснулъ и сталъ храпѣть.

Играли и женщины въ мушку по копѣйкѣ. За столомъ сидѣли попадья, старостиха, лавочница и дьячокъ Кузьма. Къ нимъ нѣсколько разъ подсаживался Самоплясовъ, но игру онъ не любилъ и, проигравъ нѣсколько мелочи, тотчасъ-же выскакивалъ изъ-за стола. Да и женщины вскорѣ прикончили игру, набивъ оскомину кислымъ мармеладомъ, который ѣли въ ужасающемъ количествѣ, и разошлись по домамъ, оставивъ мужей въ гостяхъ.

Проводивъ женщинъ, которыя играли въ карты въ комнатѣ, гдѣ стояла кровать Холмогорова, Самоплясовъ разбудилъ Холмогорова и сказалъ ему:

— Иди и ложись набѣло спать. Комната твоя свободна.

Холмогоровъ выпрямился и потягивался. Увидавъ все еще игравшихъ въ карты гостей, онъ протянулъ Самоплясову свои часы и произнесъ:

— Капитонъ! Ты вѣдь мой ученикъ, а я твой учитель. Во имя нашей старой дружбы возьми эти часы за двадцать пять. рублей и дай мнѣ возможность отыграться.

— Ну тебя въ болото! Твои часы вѣдь оцѣнили въ четыре рубля, а я за двадцать пять бери, отвѣчалъ Самоплясовъ.

— Ну, за пятнадцать… Дай мнѣ отыграться.

— Завтра, завтра. Завтра эти деньги тебѣ на проѣздъ въ Петербургъ пригодятся. Да и какой тутъ отыгрышъ! Ты всего и проигралъ-то три или четыре рубля. Только у тебя и денегъ было.

— Ну, дай мнѣ, Капитоша, только душу потѣшить игрой. Душа игры проситъ. Капитоша!

Но Самоплясовъ былъ непреклоненъ.

— Ахъ, меценаты! Ахъ, покровители! Ахъ, подлецы! — скрежеталъ зубами Холмогоровъ, снявъ сюртукъ и укладываясь на свою постель въ жилетѣ, брюкахъ и сапогахъ.

Вскорѣ и Самоплясовъ свалился на свою постель, уткнувшись головой въ подушку и не раздѣваясь. Въ просонкахъ онъ слышалъ возгласы играющихъ. Кто-то кликалъ его по имени и требовалъ вина, но онъ не вставалъ, а укладывался на постели поудобнѣе.

На другой день утромъ, когда Самоплясовъ открылъ глаза, онъ увидалъ, что около его кровати на разостланномъ тулупѣ спалъ лѣсничій Кнутъ, уткнувшись въ подушку и покрытый триповой скатертью со стола.

Часы показывали одиннадцать. Открылъ глаза и лѣсничій.

— Проигрался, братъ, я въ пухъ… — пробормоталъ онъ хриплымъ голосомъ.

— Умыли? Кто-же выигралъ-то? Неужто лавочникъ Молочаевъ? — спросилъ Самоплясовъ.

— Духовенство. Лавочникъ только отыгрался, но ничего не выигралъ. Отецъ Іовъ всѣхъ обыгралъ. Прасолъ взялъ только малую толику. Писарю Взорову до тла полушубокъ вычистили.

— Когда-же гости ушли? — задалъ вопросъ Самоплясовъ.

— Да ужъ къ заутрени звонить начали, такъ уходить стали. Старшина шапку потерялъ и въ твоей домой ушелъ, — разсказывалъ лѣсничій и сталъ подниматься съ своей подстилки.

XVII

Холмогоровъ валялся на постели до второго часа дня. Утренній чай и кофе Самоплясовъ пилъ только въ сообществѣ лѣсничаго Кнута. Они говорили объ охотѣ, объ облавѣ, объ устройствѣ посидѣлокъ для деревенскихъ дѣвушекъ и парней. Самоплясовъ жаловался на Холмогорова.

— Вѣдь вотъ привезъ адьютанта съ собой для всѣхъ этихъ хлопотъ, думалъ, что онъ и въ пяло и въ мяло, какъ говорится, обо всемъ схлопочетъ, а онъ вмѣсто адьютанта-то генерала началъ изъ себя разыгрывать. А вѣдь бахвалился въ Петербургѣ: «я, я, я… я тебѣ все оборудую, возьми только меня съ собой»… Ну, будь ты бариномъ, разыгрывай изъ себя важность, я это даже люблю, когда онъ форсъ на себя напускаетъ при простыхъ гостяхъ, шику больше, но вѣдь онъ не хочетъ палецъ-о-палецъ ударить для хозяина. Вѣдь вотъ мы вставши и пьемъ чай по хорошему, а онъ дрыхнетъ. А повезъ я его сюда, чтобы онъ при мнѣ состоялъ. Мало онъ мнѣ нешто стоитъ? Онъ у меня ужъ однихъ дорогихъ сигаръ рублей на двадцать выкурилъ. Называешь его адьютантомъ — обижается. «Я, говоритъ, тебѣ для компаніи поѣхалъ». А гдѣ она эта самая компанія-то? Вѣдь вотъ вы, Иванъ Галактіонычъ, видите.

Лѣсничій слушалъ жалобы Самоплясова и улыбался.

— И гдѣ это ты, Капитоша, такой прыти набрался! — проговорилъ онъ. — смотрю я на тебя и дивлюсь.

— Какой прыти, Иванъ Галактіонычъ?

— Да вотъ разсуждаешь-то какъ… Какъ будто какой-то владѣтельный герцогъ разсуждаешь. Развѣ ты такой былъ семь-восемь мѣсяцевъ назадъ, когда въ послѣдній разъ пріѣзжалъ сюда? Былъ простой паренекъ Капитоша — вотъ и все…

— Полировка, Иванъ Галактіонычъ… Вѣдь я въ Петербургѣ, послѣ смерти папеньки, и по клубамъ, и по театрамъ, и по ресторанамъ… У меня въ Петербургѣ полированные молодые купцы есть… Даже студенты со мной компанію водили… офицеры… Полковникъ одинъ путался.

— Брось, ты все это, Капитоша. На что тебѣ все это? Адьютанты какіе-то… Зачѣмъ?.. Оставайся ты прежнимъ Капитошей, какимъ былъ… — совѣтовалъ Самоплясову лѣсничій.

— Отполироваться хочется на современный манеръ, Иванъ Галактіонычъ, — стоялъ на своемъ Самоплясовъ.

— Да какая это полировка! Ты исковеркался среди своихъ прихлебателей. Вѣдь это все твои прихлебатели, о которыхъ ты разсказываешь.

Самоплясовъ подумалъ:

— Да пожалуй, что и такъ. Дѣйствительно, много они у меня за эту науку денегъ пропили, — сказалъ онъ.

— Ну, вотъ видишь… Пожалуй, и деньги занимали въ долгъ безъ отдачи.

— Ну, насчетъ дачи-то въ долгъ я тугъ, Иванъ Галактіонычъ… Давать-то давалъ, но самую малость… Вотъ адьютанту этому, барину Холмогорову давалъ. Такъ вѣдь онъ у меня былъ въ Петербургѣ мужчина направо и налѣво… Ужинъ-ли заказать, меню составить, объяснить, какое модное кушанье надо ѣсть, билеты въ театръ… ну, и знакомство съ артистами…

— Ого-го! Охъ, какія слова! — смѣялся лѣсничій.

— Чего вы смѣетесь, Иванъ Галактіонычъ? — глупо опѣшилъ Самоплясовъ. — Въ Питерѣ-то онъ у меня адьютантствовалъ… Я про барина… Не любитъ онъ этого слова: адьютантъ.

— Да на кой чортъ тебѣ адьютантъ! Дура съ печи!

— Повеселиться сюда пріѣхалъ. Себя показать. Хочется такъ, чтобы свои, здѣшніе антроповскіе, понятіе обо мнѣ имѣли. Вотъ облаву надо устроить въ лѣсу для здѣшнихъ полированныхъ личностей… Посидѣлки мечтаю сдѣлать для простого народа на манёръ ассамблеи, какія при Петрѣ Великомъ были… То-есть на манеръ… потому тамъ тогда было невѣжество, и у насъ здѣсь теперь невѣжество. Все вѣдь это для меня дѣло… а одному за всѣмъ не угнаться, на все не успѣть. Опять-же вѣдь вотъ всѣ говорятъ, что и вообще для просвѣщенія крестьянъ надо что-нибудь соорудить. Адьютантъ нуженъ. Ѣхавши сюда, я такъ и разсчитывалъ.

— Брось, Капитонъ! и безъ адьютанта все устроимъ, — сказалъ лѣсничій. — Я тебѣ все устрою.

— Очень вамъ благодаренъ, Иванъ Галактіонычъ… Вы меня оживляете… Да-съ… Потому что вотъ этотъ стервецъ уѣзжать обратно въ Питеръ хочетъ. Я про барина…

Лѣсничій улыбался.

— Адьютантъ… — бормоталъ онъ… — И какъ это тебѣ взбрело на мысль генерала разыгрывать! Гдѣ ты нашелъ этого адьютанта? Какъ съ нимъ познакомился?

— Барина-то гдѣ нашелъ? А во французскомъ ресторанѣ… у господина Кюба… Онъ тамъ всегда сидѣлъ. Вѣдь онъ, Ивапъ Галактіонычъ, много на своемъ вѣку проѣлъ и пропилъ. Онъ при хорошихъ капиталахъ былъ, но промотался и верхнимъ концомъ да внизъ. Намъ даже за лошадей полторы тысячи долженъ остался, — разсказывалъ Самоплясовъ. — Полторы тысячи, какъ копѣечку, но эти деньги я ему ужъ простилъ, потому, что съ него взять-то? Взять нечего. А въ ресторанѣ этомъ самомъ, пока у него деньги были, онъ гулялъ на деньги… пиры задавалъ… Промотался когда — сталъ въ долгъ чертить. Ну, повѣрили немножко, да и перестали. Ну, что-жъ дѣлать? Покорился. Покорился, а въ ресторанъ-то все-таки ходилъ… Привычка… Ничего не подѣлаешь… А выгнать не смѣютъ. «Я, говоритъ, пріятелей поджидаю, съ которыми обѣдать буду». Да не у одного Кюба въ ресторанѣ задолжалъ, а въ нѣсколькихъ ресторанахъ. А самъ во всѣ эти рестораны ходилъ, сидѣлъ тамъ въ обѣденную пору или во время завтрака и ждалъ, не подвернется-ли кто изъ знакомыхъ да не угоститъ-ли его. И навертывались такіе, часто навертывались и угощали его по старой памяти, потому вѣдь и самъ онъ когда-то угощалъ! Тамъ такіе прогорѣлые господа очень часто по ресторанамъ сидятъ, Иванъ Галактіонычъ, сидятъ и ждутъ, какъ акулы, не удастся-ли что проглотить. Поняли?

— Да, понимаю, понимаю, — сказалъ лѣсничій, слушая Самоплясова, прихлебывая кофе со сливками и куря дорогую хозяйскую сигару.

— И удается-съ, когда знакомые гости въ подпитіи пріѣзжаютъ. Ну, брюхомъ вынесетъ, мамонъ потѣшитъ, три-пять рублей въ долгъ безъ отдачи сорветъ. На извозчика тамъ, что-ли… Дескать: деньги дома забылъ. И я самъ давалъ. Скажешь себѣ: «ну, ты, провались совсѣмъ! Гдѣ наше не пропадало». И даешь. Вотъ такимъ-то манеромъ я съ этимъ бариномъ, господиномъ Холмогоровымъ и познакомился въ ресторанѣ, когда онъ къ нашему столу подошелъ. Собственно говоря, я его и раньше зналъ, потому что еще при покойникѣ папенькѣ къ нему за деньгами ходилъ, по счету за лошадей получать. Зналъ я его, но казался онъ мнѣ всегда страшнымъ, потому усы такіе и глаза… А тутъ, вижу, ластится онъ, комплименты всякіе говоритъ — ну, и сошлись. Сошлись. и сдѣлался онъ у меня на манеръ какъ-бы адьютантомъ… Вездѣ при мнѣ… Вотъ и все…

— Прогони его, Капитоша, — тихо, но строго, сказалъ лѣсничій.

— Ну-у-у?! — протянулъ Самоплясовъ. — Да, впрочемъ, онъ и самъ уѣзжаетъ. Но я хотѣлъ его задержать, не давать на дорогу, не давать лошадей до станціи на желѣзную дорогу.

— Тури его!

— Позвольте… Но вѣдь распорядиться некому… помочь мнѣ некому насчетъ разныхъ просвѣщеній, которыя я хочу здѣсь устроить.

— Я помогу, — вызвался лѣсничій. — Я дня на два-на три у тебя останусь, потомъ съѣзжу къ себѣ домой и опять вернусь. Что мнѣ? Я человѣкъ вдовый.

— Спасибо, Иванъ Галактіонычъ, спасибо!

Самоплясовъ схватилъ лѣсничаго за обѣ руки и потрясъ ихъ.

XVIII

На селѣ звонили къ обѣднѣ. Было воскресенье. Звонили долго, и поздно кончили. Самоплясовъ и лѣсничій Кнутъ вздумали позавтракать, хватились Колодкина, но его не было дома. Пришла тетка Соломонида Сергѣевна и сообщила, что Колодкинъ пошелъ къ обѣднѣ:

— Грѣхъ замаливать отправился, свѣчку ставить. Вчера согрѣшилъ, выпилъ, такъ боится, чтобы ему не пришлось совсѣмъ загулять. Пущай его… Я ему въ баню совѣтовала сходить, да гдѣ-жъ сегодня, въ воскресенье, баню-то найти.

— Досадно, — поморщился Самоплясовъ. — Золотой человѣкъ, а ужъ запьетъ, такъ и ворота запретъ.

— Артистъ! — проговорилъ лѣсничій. — Впрочемъ, какъ-то все это устроено, что всѣ таланты пьяницы.

— Пожалуйста, тетенька, ужъ больше не давайте ему вина. Удерживайте его, — просилъ Самоплясовъ тетку.

— Да кто-же его удержитъ, если ужъ ему вступило! Самый несчастный человѣкъ онъ. Выпилъ — ну, и шабашъ. А что до вина, то самъ-же ты ему и подносилъ во время обѣда. Ну, онъ и закрутилъ веревку.

— Кто-жъ его зналъ, чорта! Я думалъ, что со стакана мадеры ничего ему не станется.

Самоплясовъ прищелкнулъ языкомъ.

— Да что вамъ надо-то? — участливо спросила тетка. — Если что состряпать, то сама я вамъ состряпаю.

— Завтракать, обѣдать надо — вотъ что надо. Поросеночка хорошо-бы къ завтраку… — сказалъ Самоплясовъ.

— Зажарить или сварить? Это я могу. Семъ-ка я вамъ брюшко поросячье кашкой начиню да зажарю. Любезное дѣло будетъ. А вернется вашъ господинъ Колодкинъ — обѣдъ стряпать начнетъ, если выходился.

— Удружи, тетенька. А послѣ завтрака мы будемъ барина въ Питеръ отправлять. Ну, его къ лѣшему.

Оттрезвонили, кончилась обѣдня, къ часу дня тетка подала Самоплясову и лѣсничему поросеночное брюхо съ кашей и пирогъ съ капустой, а Колодкинъ все еще не возвращался домой.

— Загулялъ, — говорила про Колодкина тетка.

— Зачертилъ, — прибавлялъ Самоплясовъ и сталъ будить Холмогорова къ завтраку. — Проснись, Аристархъ Васильичъ, вставай. Сегодня вѣдь ты въ Питеръ ѣхать задумалъ, такъ нельзя-же такъ долго валяться, — расталкивалъ онъ Холмогорова, но тотъ только кряхтѣлъ, кашлялъ, ругался и повернулся на другой бокъ.

— Вѣдь къ четыремъ въ поѣздъ надо поспѣть, а теперь второй часъ. Позавтракать слѣдуетъ, уложиться, лошадь спроворить. Вставай. Я поросенка къ завтраку заказалъ, — продолжалъ будить Самоплясовъ, но все-таки ему пришлось сѣсть за столъ только съ лѣсничимъ.

Въ половинѣ завтрака пришла земская повивальная бабка и фельдшерица Варвара Захаровна Откосова, не первой уже молодости, но красивая, рослая и разбитная вдова.

— Такъ какъ вчера я должна была быть на родахъ и не могла къ вамъ зайти помянуть, то ужъ сегодня забѣжала, — говорила она, вся сіяя здоровьемъ и снимая съ себя баранью сѣрую шапку.

Она и сегодня была въ мужскихъ высокихъ сапогахъ съ сильно стучавшими каблуками.

— Пожалуйте, Варвара Захаровна, пожалуйте закусить. Очень радъ, что вспомнили, — приглашалъ не Самоплясовъ, здороваясь. — Очень жаль, что вчера не были. Обѣдъ у насъ былъ такой, что на славу. А сегодня ужъ чѣмъ Богъ послалъ прошу закусить. Мажордомъ мой, стряпунъ мой, у меня загулялъ.

— Слышала я, слышала, что вы съ поваромъ сюда къ намъ въ деревню пріѣхали, — отвѣчала повивальная бабка. — И даже со свитой. Адьютанта какого-то привезли. Ужъ не собираетесь-ли жениться? У насъ здѣсь въ округѣ, кстати сказать, одна невѣста графскаго рода объявилась. Правда, бѣдненькая. Ну, да если графскаго рода невѣсту вамъ взять, то вы и сами ей приданое сдѣлаете.

Акушерка такъ и тарантила, усаживаясь за столъ.

— Откуда это вы только, Варвара Захаровна, здоровья себѣ добываете? — воскликнулъ, осклабясь во всю ширину рта, лѣсничій. — Жиру-то, жиру-то сколько! Да нѣтъ, это не жиръ. Эта здоровая мускулатура. Позвольте… Вѣдь нигдѣ не заколупнешь.

— Нѣтъ, нѣтъ! Прошу не щипаться! Я этого терпѣть не могу! — взвизгнула акушерка. — Рукамъ воли не давать. Смотрите, какъ смирно хозяинъ сидитъ. Вотъ выпить за мое здоровье вамъ позволяю… Давайте, чокнемся. Хозяинъ, можно?

— Сдѣлайте одолженіе, Варвара Захаровна. Я и самъ выпью за ваше здоровье, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Дама вы совсѣмъ въ аппетитѣ. Много я видѣлъ въ Петербургѣ бельфамовъ, а вы такого сорта, что помирить, да и въ гору… Право слово…

— Пожалуйста, пожалуйста не сглазьте. А то я салфеткой отъ васъ закроюсь.

И акушерка Откосова комично закрыла лицо салфеткой.

— Отчего вы замужъ не выходите, Варвара Захаровна, при вашей красотѣ? — спросилъ лѣсничій.

— Двухъ мужей заѣла, такъ третьяго-то страшно брать. А вдругъ онъ меня заѣстъ? Вотъ Капитона Карпыча хорошо-бы нынче за кого-нибудь высватать. Человѣкъ онъ теперь богатый. Надо-бы его свадьбу отпраздновать. Хотите, я вамъ хорошую невѣсту посватаю? У меня и кромѣ графской дочери есть невѣста. Триста десятинъ земли за ней, — приставала она къ Самоплясову.

— Нѣтъ, Варвара Захаровна. Рановато мнѣ. Годокъ, другой надо еще волю свою отпраздновать послѣ смерти папеньки.

Заслыша смѣхъ и веселый женскій голосъ, закопошился въ своей комнатѣ Холмогоровъ, одѣлся и вышелъ къ завтраку. Онъ былъ, какъ вчера, въ черномъ сюртукѣ, со звѣздой Льва и Солнца, и опирался на трость, но ноги ужъ обѣ были въ сапогахъ. Самоплясовъ, выпивъ вина и развеселясь, впадалъ въ веселый и шутливый тонъ акушерки и отрекомендовалъ ее Холмогорову:

— Графиня Откосова… Здѣшняя помѣщица. Генералъ Холмогоровъ… Мой пріятель и петербургскій гость.

Холмогоровъ скосилъ на него глаза и отрѣзалъ:

— Дуракъ! Глупыя шутки! Зачѣмъ я буду величаться неподобающимъ мнѣ чиномъ. Всего только штабъ-ротмистръ, ваше сіятельство…

— Ну, въ такомъ разѣ и я не графиня, а здѣшняя земская акушерка, — проговорила Откосова. — Впрочемъ, это все равно. Садитесь рядомъ со мной и кушайте.

Холмогоровъ, услыхавъ такое пониженіе въ титулѣ Откосовой, широко открылъ на Самоплясова глаза и произнесъ:

— А такого рода мистификація ужъ и совсѣмъ глупая шутка. И тебѣ-то она прямо не къ лицу и не къ носу.

— Позвольте, позвольте, грозный господинъ… Да отчего-же ему и пошутить нельзя? — вступилась за Самоплясова акушерка. — Что-жъ хорошаго сидѣть, опустя носъ-то на квинту?

Холмогоровъ продолжалъ горячиться и началъ:

— А то, что когда онъ еще подъ столъ пѣшкомъ бѣгалъ, босикомъ въ деревнѣ въ бабки игралъ, а ужъ я…

— Бросьте, бросьте… Выпейте лучше за мое здоровье… — перебила Холмогорова акушерка и налила ему рюмку водки. — Ну, давайте, и я съ вами выпью… Пейте…

Холмогоровъ нахмурилъ брови, покосился сначала въ сторону Самоплясова, но потомъ чокнулся съ акушеркой и выпилъ свою рюмку.

Вошла тетка Самоплясова Соломонида Сергѣевна и печально объявила:

— Привели… Колодкина вашего привели. Двое привели… Такъ пьянъ, что на ногахъ не стоитъ. Вотъ тебѣ и обѣдня! Вотъ тебѣ и грѣхъ замолилъ! Вотъ и свѣчку поставилъ! Положила я его у насъ въ чуланъ на мѣшки съ птичьимъ перомъ. Авось, къ вечеру проспится!

— Вотъ тебѣ и мажордомъ! — прищелкнулъ языкомъ Самоплясовъ.

XIX

Въ концѣ завтрака, когда стали пить кофе, у Холмогорова опять вышла крупная стычка съ Самоплясовымъ. Самоплясовъ принесъ ящикъ сигаръ и предложилъ курить лѣсничему. Лѣсничій взялъ сигару, но тутъ-же протянулъ свою руку въ ящикъ и Холмогоровъ, стараясь захватить сразу три сигары. Самоплясовъ быстро отдернулъ ящикъ и сердито проговорилъ:

— Что за грабительство! Зачѣмъ тебѣ три сигарки? Вѣдь сразу три курить не будешь.

Холмогорова передернуло.

— Въ запасъ. Въ дорогу себѣ беру, — сказалъ онъ.

— Жирно будетъ тебѣ въ дорогѣ такія сигары курить. Пососешь и папиросы за гривенникъ двадцать пять штукъ. И что это у тебя за манера все захватывать! А еще тонный человѣкъ! Люди по одной, а ты по три. Вотъ тебѣ одна сигарка.

— Не надо. Подавись ей. Свинья! — крикнулъ Холмогоровъ, сломалъ сигару и выскочилъ изъ-за стола.

— Это хозяина-то?.. Мерси, господинъ боровъ, — пробормоталъ Самоплясовъ. — Она три гривенника стоитъ.

Холмогоровъ заковылялъ въ свою комнату и хлопнулъ дверью.

— Адьютанты! Черти! Ѣдутъ сюда, такъ по землѣ разстилаются, а пріѣдутъ, такъ носъ выше лѣса стоячаго задираютъ, — прибавилъ ему вслѣдъ Самоплясовъ. — Вѣдь я ему пиджачную пару сшилъ у хорошаго портнаго, когда мы стола отправлялись.

Свидѣтелямъ этой сцены — лѣсничему и акушеркѣ стало совсѣмъ не ловко сидѣть. Была тяжелая сцена.

— И зачѣмъ ты его взялъ, Капитонъ! — сказалъ лѣсничій, ежась.

— Да вѣдь просился, чортъ. Ну, я его и взялъ въ адьютанты, для компаніи, чтобъ чѣмъ-нибудь распорядиться здѣсь, какъ хочешь считай… — далъ отвѣтъ Самоплясовъ.

— А вы не добрый, Капитонъ Карпычъ, скупой… Я не знала, что вы такой… — проговорила акушерка. — А я хотѣла къ вамъ насчетъ одного благотворительнаго добраго дѣла обратиться.

— Что такое, Варвара Захаровна? — спросилъ Самоплясовъ, мѣняя тонъ. — Вы совсѣмъ другой коленкоръ.

— Мнѣ сказали, что вы пріѣхали сюда, получивъ наслѣдство, чтобы пожертвовать на какое-нибудь доброе дѣло для здѣшнихъ крестьянъ.

— Да… но… Кто это вамъ сказалъ?

— Слухомъ земля полнится. Всѣ говорятъ. Говорилъ и отецъ дьяконъ, говорилъ и фельдшеръ.

— Слишкомъ ужъ народъ здѣсь сѣръ… пьяное невѣжество и всѣ безъ понятіевъ къ жизни, такъ вотъ я хочу при помощи Ивана Галактіоныча полированныя посидѣлки устроить въ просвѣщеніе для здѣшнихъ парней и дѣвушекъ въ волостномъ правленіи. Деликатное угощеніе съ выпивкой по малости… Музыка… у меня музыкальный ящикъ… Жаль только, что граммофонъ вчера сломали. Ну, учитель прочтетъ басни, писарь Взоровъ прочтетъ стихи. А Иванъ Галактіонычъ покажетъ публикѣ на улицѣ звѣзды небесныя въ трубу.

Самоплясовъ кивнулъ на лѣсничаго.

— Ахъ, только-то! — произнесла акушерка. — А мнѣ говорили, что дѣтскій пріютъ для сиротъ…

— Нѣтъ, Богъ съ нимъ. Это развѣ потомъ. Хлопотать некому… Вонъ адьютантъ-то, дьяволъ! А вамъ собственно что-же угодно?

— Вотъ видите… Здѣшнія бабы такъ грязно держатъ новорожденныхъ дѣтей… Конечно, бѣдность… Пеленки — это ужасъ что такое! А бѣдныхъ здѣсь очень много… И отъ грязи болѣзни всякія, новорожденные мрутъ, какъ мухи. Такъ вотъ я и докторъ собираемъ холстъ на пеленки и раздаемъ самымъ бѣднымъ. Беремъ и деньгами и покупаемъ миткаль на пеленки и рубашенки, ситецъ на одѣяльцы… Кое-кто помогаетъ намъ работой, шитьемъ… Всѣмъ беремъ. Докторъ Клестокъ вамъ не говорилъ?

— Ничего не говорилъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Такъ вы что-же хотите? хотите, чтобъ я вамъ пожертвовалъ?

— Само-собой. Съ этимъ-то я къ вамъ и подъѣзжаю. Мы покупаемъ и муку Нестле для подкармливанія дѣтей, манную крупу даемъ. А то вѣдь жеваннымъ чернымъ хлѣбомъ кормятъ. Дѣло благое.

— Что-жъ, пять рублей извольте… — проговорилъ Самоплясовъ и полѣзъ въ кошелекъ.

— Что вы, что вы! Въ тридцать копѣекъ штука сигары курите, а сами пять рублей, — оборвала его акушерка.

— У меня и въ полтину есть, — похвастался Самоплясовъ.

— Вотъ видите… Я разсчитывала васъ подковать по крайней мѣрѣ на двадцать пять рублей.

— Это бабамъ-то на пеленки? Да что-жъ такъ много?

— Не на однѣ пеленки. Мы шерстяныхъ одѣялецъ купимъ.

Самоплясовъ жался.

— Ну, десять рублей извольте.

— Да что ты торгуешься-то! — закричалъ на него лѣсничій. — Вынимай да и давай двадцать пять рублей. А то звонишь языкомъ, что пріѣхалъ въ память отца доброе дѣло сдѣлать для односельчанъ, а самъ на двадцати пяти рубляхъ упираешься.

— А сколько я прокормилъ-то вчера! Все село пило и ѣло. Изъ сосѣднихъ деревень приходили.

— Давай, давай даже тридцать рублей. Прикладывай къ этому десятирублевому золотому еще двадцать рублей, — стоялъ на своемъ лѣсничій. — Вѣдь благодѣтелемъ и просвѣтителемъ сюда пріѣхалъ.

— Для просвѣщенія я всегда готовъ, чтобы сѣрость искоренить. А это какое-же просвѣщеніе! На пеленки.

Самоплясовъ все таки выложилъ передъ акушеркой три десятирублевыхъ золотыхъ.

— Спасибо вамъ! — сказала та, взявъ деньги, встала изъ-за стола и начала собираться уѣзжать, стуча по комнатѣ сапогами и надѣвая на голову свою сѣрую барашковую шапку. — Слушайте… Я не знала, что вы такой жадный. Какіе капиталы отъ отца получили, а сами хотѣли на пяти рубляхъ отъѣхать, — прибавила она, прощаясь съ Самоплясовымъ и лѣсничимъ.

Только-что акушерка уѣхала, Самоплясова сталъ вызывать къ себѣ въ комнату Холмогоровъ.

— Что тебѣ? — раздраженно закричалъ Самоплясовъ. — Говори!

— Не могу-же я при постороннихъ срамиться! Вѣдь ты будешь ругаться, дерзничать, — отвѣчалъ изъ-за двери Холмогоровъ.

— Самъ-то ты первый ругатель и есть. Вдругъ давеча хозяина свиньей при дамѣ назвалъ… Безстыдникъ… — пробормоталъ Самоплясовъ и вошелъ въ комнату Холмогорова.

Холмогоровъ въ шубейкѣ, въ валенкахъ и въ военной фуражкѣ сидѣлъ на кровати. Передъ нимъ лежалъ на полу обвязанный веревкой его тощій чемоданъ.

— Я сейчасъ уѣзжаю. Тетка твоя наняла для меня крестьянскую подводу до станціи за полтора рубля, — спокойно сказалъ Холмогоровъ. — Такъ вотъ дай мнѣ денегъ на проѣздъ въ Петербургъ. Я не милости для себя прошу, а должнаго себѣ требую. Если ты завезъ меня сюда въ эту трущобу, такъ обязанъ и вывезти обратно. Понимаешь: не милости.

— Такъ вѣдь ты говоришь, что ты гостемъ сюда пріѣхалъ, а не адьютантомъ, — заупрямился Самоплясовъ. — Странно требовать, чтобъ хозяинъ отвозилъ своихъ гостей обратно. До станціи — изволь, я тебя довезу, а ужъ по чугункѣ ѣзжай на свои. До станціи гостей довозятъ. Это точно.

— Да, я ѣхалъ сюда гостемъ. Но если у меня денегъ нѣтъ, если я вчера проигрался у тебя въ домѣ — ты обязанъ мнѣ дать на дорогу!

— Много-ли ты проиграть могъ! Что ты пустяки-то мелешь! Какіе-нибудь два-три рубля.

— Нѣтъ, восемь.

— Ври больше! Такихъ-то денегъ у тебя ужъ года три не бывало. Но у тебя часы есть. Ты можешь ихъ продать и на эти деньги ѣхать.

— Гдѣ-жъ ихъ здѣсь продать! Ты видѣлъ, что за дорогіе часы вчера давали только четыре рубля.

Самоплясовъ подмигнулъ ему.

— Видишь, какъ плохо ссориться съ человѣкомъ, который для тебя на манеръ благодѣтеля! — сказалъ онъ. — Кабы ты для меня — и я-бы для тебя… А ты носъ поднялъ, фордыбачить началъ. Гордость тебя одолѣла. Ну, да я не въ тебя. Вотъ тебѣ пятнадцать рублей. Тутъ тебѣ на лошадь, на мѣсто въ третьемъ классѣ и на пищу. Рубля два еще останется.

— Дай ужъ на второй классъ… А то, благородный человѣкъ и вдругъ въ третьемъ классѣ!.. — проговорилъ Холмогоровъ.

— Не торгуйся, не торгуйся. Благодари, что и такъ-то даютъ. Вотъ… бери…

Самоплясовъ подалъ ему деньги. Холмогоровъ взялъ деньги и укоризненно покачалъ головой.

— Ты не повѣришь, какъ мнѣ тебя хочется обругать, купчишку-самодура! Но простимся честь-честью. Прощай… Спасибо…

Холмогоровъ протянулъ ему руку. Они холодно простились. Черезъ пять минутъ онъ уѣхалъ.

XX

Самоплясову было жаль Холмогорова, что онъ уѣхалъ. Холмогоровъ все-таки тѣшилъ его даже своимъ переругиваніемъ съ нимъ. Теперь Самоплясову не съ кѣмъ было переругиваться, некѣмъ похвастаться передъ гостями.

«Граммофонъ сломанъ, Колодкинъ запилъ, баринъ уѣхалъ. Весь шикъ мой испортился», — лѣзло ему въ голову, и онъ сильно пріунылъ, не взирая на то, что у него былъ гость лѣсничій Кнутъ, который остался погостить дня на два.

Самоплясовъ справился у тетки Соломониды Сергѣевны о Колодкинѣ.

— Да что! Я ужъ тебѣ обѣдъ стряпать начала, отвѣчала та. — Должно быть, и въ самомъ дѣлѣ его не выходишь, если ему въ голову вступило. Сейчасъ проснулся, покурилъ сигарочку и опять на село въ винную лавку убѣжалъ. Да ты не бойся насчетъ обѣда-то. Только ужъ развѣ разносоловъ особенныхъ не состряпаю, а сытъ будешь, да и ихъ благородіе господинъ гость довольны останутся. Горохъ съ солониной тебѣ варю и жаренаго леща, чиненнаго манной кашей, вамъ подамъ.

— Я, тетенька, безъ затѣй, я не сладкоѣшка, — успокоилъ Соломониду Сергѣевну лѣсничій.

Самоплясовъ стоялъ, сморщившись.

— Да и я не объ этомъ горюю, — проговорилъ онъ. — А обидно то, что все у меня задуманное должно кончиться. Вотъ воображалъ насчетъ облавы…

— Я ужъ обѣщалъ тебѣ, что устрою облаву… — сказалъ ему лѣсничій.

— Правильно. Мнѣ и другіе обѣщали это. Но позвольте васъ спросить, кто завтракъ стряпать будетъ на охотѣ?

— Закуска у тебя есть, вино есть, такъ какая-же тутъ стряпня! И такъ лукуловскій пиръ можно сдѣлать.

— Ну, это все не то. Не такъ я хотѣлъ… — Не тотъ фасонъ… Я хотѣлъ съ шикомъ… Шатры разбить, здѣшнихъ именитыхъ помѣщиковъ пригласить. А такъ не стоитъ и мараться. Лучше-же я съ докторомъ вдвоемъ на зайца… Вчера первый снѣгъ выпалъ… По пороши хорошо…

— Ну, какъ знаешь. Самъ я охотникъ-горе. Только развѣ выпить да закусить на охотѣ…

— И за посидѣлки я боюсь, которыя я задумалъ, — продолжалъ Самоплясовъ.

— За посидѣлки-то чего-жъ бояться? Не разрѣшитъ тебѣ земскій въ волостномъ правленіи ихъ устроить, — у себя дома устроишь. Квартира у тебя просторная.

— Постойте, постойте. Да если мажордомъ мой не протрезвится, кто-же мнѣ этихъ самыхъ сандвичей и бутербродовъ для дѣвушекъ надѣлаетъ? Тетенька на этотъ новомодный фасонъ не умѣетъ, чтобъ буше, къ примѣру…

— Ахъ, такъ ты вотъ какъ!.. — усмѣхнулся лѣсничій. — Да зачѣмъ тебѣ дѣвкамъ сандвичи, зачѣмъ буше?

— Позвольте… Сами-же вы говорите о просвѣщеніи… чтобъ я просвѣщеніе доказалъ — ну, вотъ я и хочу показать на посидѣлкахъ, какъ и на какой фасонъ полированные люди живутъ. Парнямъ по малой малости водки — вотъ изъ этакихъ махонькихъ рюмочекъ, и легкую закусочку и пріучать, чтобы было все чинно, благообразно и закуску эту зря не ворошить, не портить ейное устройство. И опять вотъ тутъ около закуски нужно было Колодкина поставить, чтобы онъ, какъ мажордомъ, отъ невѣжества публику отучалъ и вводилъ порядокъ.

— Ну, что ты говоришь! Вѣдь это совершенно напрасно. Что ты въ институтокъ здѣшнихъ дѣвушекъ превратить хочешь, что-ли!

— Не въ институтокъ, а порядокъ хочу показать. Подсолнухи и кедровые орѣхи лущи, но шелуху на полъ не бросай зря, а клади на блюдце… Какъ въ настоящихъ хорошихъ домахъ.

— Не смѣши, не смѣши, Самоплясовъ. Пустяки ты болтаешь. Ничего этого не надо. Устроишь ты самыя обыкновенныя посидѣлки въ волостномъ — будетъ и довольно. Ну, чай съ пряниками, орѣхи, мармеладъ, изюмъ, пожалуй… Ну, освѣтишь получше комнаты… Парнямъ по бутылкѣ пива… Потанцуютъ подъ твою музыку — вотъ и довольно.

— Не то я воображалъ-съ, Иванъ Галактіонычъ. Не то-съ… и ужъ теперь пятиться обидно, — разочарованно произнесъ Самоплясовъ, — гдѣ-жъ тутъ просвѣщеніе, если самымъ обыкновеннымъ манеромъ орѣхи сгрызть и пряники сжевать!

— Не говори о просвѣщеніи, Капитошка! Не говори! Брось! Не подходитъ это къ тебѣ. Развѣ въ этомъ заключается просвѣщеніе! — кричалъ на Самоплясова лѣсничій.

— Хорошо-съ. Бросимъ… — кротко согласился Самоплясовъ. — А къ земскому-то все-таки поѣдемте, Ивамъ Галактіонычъ. Будемъ устраивать посидѣлки въ волостномъ или не будемъ, но дозволеніе все-таки спросимъ. Во-первыхъ, визитъ къ начальству, а во-вторыхъ, новую сбрую обновить… Сбрую я привезъ — антикъ, одно слово!

— Сейчасъ поѣдемъ? — спросилъ лѣсничій.

— А то что-жъ зѣвать-то? Дома теперь дѣлать нечего. Къ обѣду вернемся попозднѣе, на питерскій манеръ. Пока не стемнѣло, прокатимся. Коняка у насъ, конечно, не безъ кнута, но съ рысью…

— Что-жъ, я готовъ прокатиться, — согласился лѣсничій. — Къ тому-же у земскаго я давно и не бывалъ.

Самоплясовъ отправился закладывать лошадь въ сани и бормоталъ:

— Ахъ, Колодкинъ, Колодкинъ! — Какъ онъ меня, подлецъ, обремизилъ своимъ запитіемъ! Работника у насъ нѣтъ, тетенька на зиму не держитъ мужчину, а только одна баба — и вотъ теперь придется идти самому закладывать.

— Да постой, я сосѣда Ивана Маркыча попрошу. Онъ заложитъ… — откликнулась тетка.

— Нельзя-съ. Новая сбруя… Надо приправить сбрую… А онъ безъ этихъ самыхъ понятіевъ…

— Да и я могу тебѣ помочь запречь-то… — вызвался лѣсничій. — Сейчасъ только пальто надѣну.

Самоплясовъ накинулъ на себя новую сбрую съ пестрымъ серебрянымъ наборомъ, висѣвшую въ сѣняхъ на деревянномъ гвоздѣ и распространявшую сильный запахъ ворвани, перекинулъ черезъ плечо щегольскую дугу, взялъ ярко-синія возжи и отправился на дворъ, подъ навѣсъ. Лѣсничій послѣдовалъ за нимъ.

Черезъ полчаса Самоплясовъ и лѣсничій Кнутъ тихо выѣзжали со двора, позвякивая бубенчикомъ, въ деревенскихъ саняхъ, покрытыхъ мохнатыми текинскими коврами. Сбруя была верхомъ сельскаго торговаго щегольства. Шлея была такъ унизана наборомъ серебряныхъ бляшекъ и пряжекъ, что ремней было совсѣмъ не видать. Оголовокъ былъ также весь въ бляхахъ. Отъ черезсѣдельника по бокамъ лошади свѣшивались двѣ ремянныя полости съ кистями, сплошь унизанныя бляхами, расписная дуга на концахъ ея наполовину блестѣла серебряной оковкой. Самоплясовъ въ щегольскомъ полушубкѣ, въ котиковой шапкѣ и въ бѣлыхъ замшевыхъ перчаткахъ самъ правилъ лошадью. Рядомъ съ нимъ въ саняхъ сидѣлъ лѣсничій.

По селу Самоплясовъ умышленно ѣхалъ шагомъ, сдерживая горячившуюся молодую лошадь, чтобъ похвастаться дѣйствительно нарядною сбруей. Морозъ былъ легкій, снѣгъ свѣжій, чистый, только въ ночь выпавшій. По случаю воскресенья крестьянскія семьи были за воротами, на улицѣ, особенно низко кланялись послѣ вчерашняго поминальнаго угощенія своему односельчанину богатѣю и дивились на дѣйствительно роскошную сбрую въ русскомъ деревенскомъ вкусѣ. Держа натянутыя возжи, Самоплясовъ не могъ снимать шапку и только кивками отвѣчалъ на ихъ низкіе поклоны, изрѣдка называя нѣкоторыхъ по именамъ и выкрикивая слова въ родѣ: «здорово, дядя Антипъ! Мухоморовъ, здравствуй! Съ праздникомъ, Василиса Макаровна!»

— Куда собрался, батюшка? — спросилъ его встрѣчный совсѣмъ древній старикъ съ палкой, въ желтыхъ рукавицахъ и новыхъ сѣрыхъ валенкахъ.

— Къ земскому въ гости, дѣдушка, — отвѣчалъ Самоплясовъ и, завидя красивую дѣвушку, прищелкнулъ языкомъ и пустилъ мимо нея лошадь рысью.

XXI

Отъ земскаго начальника Самоплясовъ вернулся поздно вечеромъ. Лѣсничій былъ съ нимъ. Земскій начальникъ ничего не имѣлъ противъ устройства посидѣлокъ въ помѣщеніи волостного правленія и обѣщался даже самъ приходить на посидѣлки.

Тетка Соломонида Сергѣевна встрѣтила Самоплясова въ ужасѣ.

— Голубчикъ, что-жъ ты къ обѣду-то! Обѣщался въ шесть часовъ, а теперь ужъ одиннадцатый часъ. Вѣдь все переварилось и пережарилось. Лещъ засохъ, солонина измочалилась въ горохѣ.

— Давайте какое есть… Земскій позадержалъ — ну, у него и подзакусили. А теперь ужинъ будетъ. Вѣдь все-таки у васъ теплое? — спросилъ Самоплясовъ.

— Какое теплое! Даже горячее, а перепрѣло иное, иное позасушилось.

— Давайте, давайте скорѣй, тетенька. Я ѣсть хочу, какъ крокодилъ, — подтвердилъ лѣсничій. — У земскаго вѣдь грибки да селедка… ну, колбаса… А основательнаго ничего не было.

Столъ былъ уже накрытъ. Тетка полѣзла въ печь за котелкомъ съ горохомъ.

— А что Колодкинъ, негоденъ? — поинтересовался Самоплясовъ у тетки.

— Опять привели, Опять лежитъ у меня въ чуланѣ. Ночью, конечно, не убѣжитъ, потому винная лавка заперта, но онъ принесъ съ собой полъ-бутылки вина.

— Отнимите у него скорѣй, отнимите и спрячьте.

— Да что! Ему все равно ужъ не выходиться. Ну, протянетъ до завтраго, а завтра опять убѣжитъ въ винную…

— Запереть его! Запереть въ чуланѣ и не выпускать!

Ночью Колодкинъ переполошилъ весь домъ. Онъ проснулся, при свѣтѣ горѣвшей лампочки сталъ искать свою водку, унесенную уже Соломонидой Сергѣевной, и, не найдя водки, сталъ кричать:

— Караулъ! Ограбили!

Всѣ вскочили съ постелей и бросились къ нему въ чуланъ. Оказалось, что, кромѣ того, во время его странствованія по селу у него украли или онъ потерялъ часы. Онъ сталъ умолять дать ему водки становился на колѣна, кланялся земно, увѣряя, что его «жжетъ изнутри». Чтобы отвязаться отъ него Соломонида Сергѣевна поднесла ему стаканчикъ водки, напоила его квасомъ и опять уложила спать. Въ благодарность онъ цѣловалъ ея руки и говорилъ:

— Спасибо, спасибо, мать игуменья! Спасибо, мать командирша!

Соломонида Сергѣевна дождалась, когда онъ заснулъ, и ушла изъ чулана.

На слѣдующее утро Самоплясовъ хоть и былъ въ сообществѣ лѣсничаго, а загрустилъ о «баринѣ» Холмогоровѣ.

— Хоть и дрянь онъ человѣчишко, а все-таки было мнѣ съ кѣмъ переругиваться, — говорилъ онъ лѣсничему.

Отъ нечего дѣлать онъ сталъ показывать лѣсничему свои новыя ружья, уложенныя въ богатыхъ ящикахъ и чехлахъ. Ружья были дѣйствительно хорошія. Лѣсничій предложилъ Самоплясову сходить на охоту. Самоплясовъ тотчасъ-же одѣлся въ богатый охотничій костюмъ, состоящій изъ жакета на лисьемъ мѣху, шароваръ, сапогъ съ войлочными голенищами и особой очень оригинальнаго вида фуражки изъ тюленьей кожи — и они отправились на охоту. Костюмъ Самоплясова былъ такъ курьезенъ и необычаенъ, что лѣсничій про него выразился, что этимъ костюмомъ на охотѣ только дичь распугивать. И въ самомъ дѣлѣ за Самоплясовымъ бѣжало цѣлое полчище деревенскихъ ребятишекъ, когда онъ вмѣстѣ съ лѣсничимъ шелъ по деревнѣ на болото. Мальчишки смотрѣли на него, какъ на чудище.

Охота на болотѣ заключалась, впрочемъ, только въ томъ, что Самоплясовъ и лѣсничій сдѣлали по нѣскольку выстрѣловъ изъ новыхъ ружей, при чемъ одно изъ нихъ Самоплясовъ подарилъ лѣсничему. Однако имъ все-таки попался заяцъ. Они сдѣлали оба въ него по выстрѣлу, но заяцъ благополучно скрылся.

Вернувшись домой къ завтраку, они узнали, что Колодкинъ опять убѣжалъ. Самоплясовъ вспылилъ и началъ ругаться и упрекать тетку въ потворствѣ Колодкину. Тетка чуть не плакала и оправдывалась.

— Милый мой, голубчикъ ты мой родимый, — говорила она Самоплясову, — да какъ ты его удержишь, если онъ попросился выпустить его только на минутку. Вѣдь живому человѣку цѣлый день взаперти въ чуланѣ нельзя сидѣть. Я у него и сапоги убрала, а онъ въ опоркахъ удралъ. Ужъ ежели онъ испорченъ, ежели душа у него этого самаго винища проситъ, то ничего не подѣлаешь.

— Пошлите за нимъ кого-нибудь! Пусть его отыщутъ и сейчасъ-же приведутъ! — командовалъ Самоплясовъ,

— Пошлю, пошлю… Попрошу сейчасъ сосѣда Ивана Дмитрича, а только, повѣрь, толку никакого изъ этого не будетъ, — слезливо говорила Соломонида Сергѣевна. — Я знаю этихъ порченыхъ, возилась съ ними, свои родные такіе были, и ничѣмъ нельзя было ихъ спасти.

Черезъ полчаса Колодкина нашли и привели, но онъ былъ снова совсѣмъ пьянъ. Онъ былъ спокоенъ, не ругался, а напротивъ, только творилъ молитву и кряхтѣлъ.

— Обыщите его и отнимите у него деньги, — приказывалъ Самоплясовъ. — Не будетъ денегъ — въ винной лавкѣ въ долгъ водки не дадутъ.

Колодкинъ безпрекословно далъ себя обыскать. У него нашелся кошелекъ съ двумя рублями и мелочью, которые у него отняли и передали Самоилясову.

— Вѣдь не ѣстъ ничего, несчастненькій, — плакалась на него тетка Соломонида Сергѣевна. — Два дня прошло, а онъ хоть-бы окрупенился чѣмъ-нибудь, болѣзный.

— Поѣшь ты хоть щей-то, дьяволъ! — крикнулъ на Колодкина Самоплясовъ. — Все-таки легче будетъ.

— Не могу… претитъ… — еле могъ выговорить Колодкинъ.

Его снова заперли въ чуланъ.

— Какая тутъ облава! Богъ съ ней, съ облавой! Не на звѣрье и дичь надо дѣлать облаву, а на своего собственнаго мажордома… Что это, помилуйте, три дня отъ выпивки прочухаться не можетъ! — сердито говорилъ Самоплясовъ и поѣхалъ провожать лѣсничаго, который отправился послѣ завтрака къ себѣ домой, захвативъ съ собой подаренное ему ружье и астрономическую трубу, чтобы «наладить ее», какъ онъ выражался.

Самоплясовъ опять выѣхалъ на своей лошади въ новой сбруѣ, разсчитывая отвезти лѣсничаго, а на обратномъ пути заѣхать къ доктору Клестову и пригласить его къ себѣ, чтобъ на утро идти вмѣстѣ съ нимъ на охоту. Онъ съ тоскою помышлялъ, что съ отъѣздомъ лѣсничаго останется у себя дома глазъ-на-глазъ съ теткой.

«Учитель полъ-дня занятъ, вечеромъ то спѣвка, то тетради учениковъ просматриваетъ, а я сиди у себя дома и карауль пьянаго Колодкина. Очень весело!» — разсуждалъ онъ, ѣдучи съ лѣсничимъ, и вслухъ воскликнулъ:

— Ахъ, мажордомъ, мажордомъ! И какъ-же ты подкузмилъ меня, чортъ проклятый! Не въ часъ я пріѣхалъ сюда къ себѣ на родину, — прибавилъ онъ. — Вотъ теперь посидѣлки эти самыя… А безъ Колодкина я, какъ безъ рукъ.

— Справимъ… устроимъ твои посидѣлки. Чего убиваться и вѣшать носъ на квинту! Ахъ, ты, рохля! — ободрялъ его лѣсничій. — У богатаго человѣка горя нѣтъ, такъ онъ себѣ самъ надумываетъ горе. Дня черезъ два-три я къ тебѣ пріѣду опять, и-если хочешь, то такого тебѣ повара привезу, что онъ твоего мажордома за поясъ заткнетъ. Только извини — такой-же пьющій. Изъ-за этого его и на мѣстахъ нигдѣ не держатъ.

— А что-жъ, привезите, Иванъ Галактіонычъ… Я буду очень радъ, — сказалъ Самоплясовъ и оживился.

XXII

А сегодня Самоплясовъ вернулся къ себѣ домой поздно вечеромъ. Самоплясовъ пріѣхалъ вмѣстѣ съ докторомъ Клестовымъ, котораго еле уговорилъ ѣхать съ собой. Докторъ былъ недоволенъ Самоплясовымъ и сердился за барскія самодурскія замашки Самоплясова. Онъ пріѣхалъ съ ружьемъ, ягташемъ и сумкой патроновъ, въ кавказской буркѣ и папахѣ. Входя по деревянной скрипучей лѣстницѣ къ Самоплясову, докторъ говорилъ ему:

— Повторяю: только потому иду къ тебѣ теперь, что уѣхало отъ тебя это воронье пугало Холмогоровъ, и оказался никуда негоднымъ твой… какъ его?.. мажордомъ. Но какъ только ты и безъ нихъ начнешь разыгрывать передо мной несвойственнаго тебѣ клоуна — сейчасъ я уйду въ пріемный покой къ фельдшеру ночевать…

— Но позвольте, Гордѣй Игнатьичъ, какой-же я клоунъ! — обидчиво произнесъ шествующій сзади доктора Самоплясовъ.

— Клоунъ. Какъ говорилъ я тебѣ у себя дома, такъ повторяю и сейчасъ, когда къ тебѣ иду въ гости, — стоялъ на своемъ докторъ, раздѣваясь въ сѣняхъ. — Во время твоихъ поминокъ на тебя было и смѣшно смотрѣть, и горько…

— Если вамъ такъ непріятно, Гордѣй Игнатъичъ, то я постараюсь… — бормоталъ Самоплясовъ.

— Тутъ и стараться нечего. Будь самимъ собой — и довольно. Будь прежнимъ Капитошей, которымъ ты былъ годъ назадъ — ничего больше и не надо. Не заносись.

— Слушаю-съ, Гордѣй Игнатьичъ… Только ужъ вы пожалуйста при тетенькѣ-то меня не очень ругайте.

Послѣднія слова Самоплясовъ произнесъ доктору тихо, на ухо.

— А это можно… Изволь… Я уже все сказалъ, что нужно было… — отвѣчалъ докторъ и вошелъ въ комнаты.

Феничка внесла его ружье, ягташъ и патронную сумку. Вошла и собака доктора, отряхиваясь отъ снѣга.

Докторъ прошелся по комнатамъ и опять произнесъ:

— Вѣдь вотъ у тебя теперь совсѣмъ другимъ духомъ пахнетъ, когда этого огороднаго пугала нѣтъ.

— Докторъ, вѣдь вы изволили обѣщать… — умоляюще замѣтилъ ему Самоплясовъ.

— Ахъ, да… Молчу…

Соломонида Сергѣевна въ это время накрывала на столъ.

— Сейчасъ прикажете подавать щи-то? — спросила она. — Сегодня для васъ щи и…

— Какія-же щи! Мы обѣдали у доктора, какъ слѣдуетъ, а ужинать еще рано, — остановилъ ее Самоплясовъ и спросилъ:- Ну, что Колодкинъ?

Тетка махнула рукой.

— Проснулся. Сидитъ и плачетъ теперь. Разсказываетъ про видѣніе… Что будто ему было видѣніе… Такое видѣніе, что неумытые приговорили его душу въ адъ… — проговорила тетка.

Самоплясовъ засмѣялся…

— Ну-у?! Вѣдь придумаетъ-же человѣкъ что спьяна! — проговорилъ онъ.

— Это плохой симптомъ, — замѣтилъ докторъ. — Смотрите, не сталъ-бы онъ у васъ бушевать потомъ…

— Тихій, кроткій, что твоя овца. И плачетъ, плачетъ и молитвы читаетъ… — разсказывала тетка.

— Это ничего не значитъ. Такъ всегда бываетъ. Сначала плачетъ, а потомъ на стѣну полѣзетъ.

— Я ужъ Капитоша, ему два стаканчика поднесла… но махонькіе… Очень ужъ онъ просилъ, плакалъ и въ ноги кланялся.

— Ахъ, напрасно! Я-же вѣдь запретилъ! — воскликнулъ Самоплясовъ.

— Голубчикъ! Все лучше, если онъ дома выпилъ. А то вѣдь онъ убѣжитъ и больше выпьетъ. Я и опорки у него убрала, такъ онъ хотѣлъ босой бѣжать. Ужъ подъ навѣсомъ его догнали. Спрятался, полѣзъ подъ телѣгу.

— Ну, взялъ ты на себя обузу, Капитонъ! — вздохнулъ докторъ — А все вѣдь это глупое тщеславіе и самодурство. Боже, какъ ты смѣшонъ, Капитонъ! Вѣдь ты…

— Гордѣй Игнатьичъ…

Самоплясовъ укоризненно взглянулъ на доктора.

— Пойте вы его молокомъ. Это прекрасное средство… Давайте сладкаго… Отшибаетъ, — сказалъ докторъ, перемѣнивъ тонъ.

— Въ томъ-то и дѣло, господинъ докторъ, что его утроба никакой пищи не принимаетъ, — заговорила тетка Соломонида Сергѣевна. — Давеча я ему кофейку со сливочками, сладенькаго — вонъ. Вѣдь ужъ который день…

— Нужды нѣтъ. Все равно что-нибудь останется въ желудкѣ и всосется. Давайте молоко. Молокомъ прямо лѣчатъ при запоѣ. Единственное средство для алкоголиковъ. Оно вообще подниметъ питаніе…

— Я попробую. Что-жъ, молока у насъ всегда много, — согласилась тетка и проговорила, обращаясь къ Самоплясову: — Учитель давеча приходилъ насчетъ облавы… съ егерями приходилъ. Въ воскресенье, что-ли, ладили…

— Никакой облавы… — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Какая можетъ быть облава, если… съ Колодкинымъ такое происшествіе?

Онъ хотѣлъ сказать «съ мажордомомъ», но, взглянувъ на доктора, перемѣнилъ это слово.

— Да и глупая это охота облава, — прибавилъ докторъ. — Убійство какое-то, а не охота. Не люблю я ее. То-ли дѣло походить съ ружьемъ и собачкой! Разомнешься, находишься, намучаешься, а потомъ домой на отдыхъ, и ѣшь черезъ это вдвое… Вотъ завтра пойдемъ, пошляемся по болоту и по заросли…

— Рога мѣдные охотничьи жалко, Гордѣй Игнатьичъ, — сказалъ Самоплясовъ. — Я два рога съ собой привезъ для облавы, а теперь они у меня зря…

— У тебя многое зря… — мрачно отрѣзалъ докторъ. — Рога жалѣетъ… словно ребенокъ…

Самоплясовъ улыбнулся.

— Да они такъ хорошо играютъ… Звукъ такой пріятный… въ самомъ дѣлѣ, - по-дѣтски произнесъ онъ и спросилъ: — Завтра утречкомъ на разсвѣтѣ по болоту-то походить отправимся?

— Хорошъ я буду у себя въ амбулаторіи, если я сначала по болоту шляться пойду! Нѣтъ, прежде мы больныхъ примемъ, а потомъ остатокъ дня и пойдетъ у насъ на охоту.

— Могу для васъ новое ружьецо предложитъ, Гордѣй Игнатьичъ. Я три новыя ружья привезъ изъ Петербурга, но одно уже подарилъ лѣсничему Ивану Галактіонычу, — сказалъ Самоплясовъ.

— Пріятелямъ своимъ ружья даришь, а когда акушерка попросила у тебя на хорошее доброе дѣло денегъ, ты ей хотѣлъ десять рублей отвалить.

Докторъ вообще журилъ Самоплясова, Самоплясовъ конфузился.

— Сообщили ужъ вамъ… Ахъ, публика! — произнесъ онъ. — Но я вѣдь, все-таки, ей тридцать далъ.

Къ ужину пришелъ учитель. Самоплясовъ сообщилъ ему, что облава отмѣняется, и подарилъ ему мѣдный охотничій рогъ. За ужиномъ разговоръ шелъ о посидѣлкахъ. Рѣшили ихъ устроить въ ближайшее воскресенье. Учитель сталъ развивать программу посидѣлокъ. Говорили о чтеніи стиховъ, о пѣніи ученическаго, школьнаго хора. Составлялось нѣчто вродѣ программы. Докторъ назвалъ учителя фантазеромъ, сидѣлъ, слушалъ и насмѣшливо улыбался.

Когда учитель сталъ уходить, Самоплясовъ просилъ его оповѣстить всѣхъ парней и дѣвушекъ села Антропова черезъ школьныхъ учениковъ, что онъ приглашаетъ въ воскресенье, въ шесть часовъ вечера, на посидѣлки.

XXIII

Въ слѣдующій день ученики и ученицы сельской школы по всему селу разнесли вѣсть, что питерскій Самоплясовъ устраиваетъ въ воскресенье въ волостномъ правленіи посидѣлки для парней и дѣвушекъ. Они отлично выполнили роль, которую въ городахъ играютъ газеты. Въ сумеркахъ, часу въ четвертомъ, когда Самопляеовъ и докторъ Клестовъ возвращались въ домъ Самоплясова къ обѣду, къ Самоплясову ужъ подбѣгали нѣкоторыя сельскія дѣвушки въ наскоро накинутыхъ на голову кофточкахъ или платкахъ и, кланяясь, застѣнчиво справлялись, вѣрны-ли толки о посидѣлкахъ, и спрашивали:

— А свѣчей или керосину съ собой приносить на посидѣлки не надо?

— Не надо, ничего не надо, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Эти посидѣлки не въ складчину, а отъ меня. Все для васъ будетъ. Ни о чемъ не безпокойтесь.

— И угощеніе?

— И угощеніе… Все, все… Орѣховъ и сѣмячекъ для васъ цѣлыя горы будутъ. Не сорите только шелухой по полу.

— Ежели со всякимъ угощеніемъ, то вы, Капитонъ Карпычъ, парней-то ужъ не очень виномъ поите, а то пьяные вѣдь они нахальники.

— Нѣтъ, нѣтъ. Этого не будетъ. Будьте спокойны.

— Да вѣдь иные и съ собой принесутъ пузырьки. У нихъ порядокъ извѣстный, — послышалось замѣчаніе.

— Обыскивать нельзя. Но какъ только кто пьянъ и начнетъ безобразіе — сейчасъ изъ компаніи вонъ. Самъ земскій начальникъ обѣщался на посидѣлкахъ быть, такъ чего-жъ вамъ еще! Будьте безъ сумнѣнія.

— Земскій даже? Вотъ тебѣ здравствуй! Груша, слышишь: земскій будетъ на посидѣлкахъ…

Дѣвушки отошли отъ Самоплясова въ полномъ удивленіи.

А дома Самоплясова ждалъ переполохъ.

Докторъ и Самоплясовъ вернулись съ охоты съ нѣкоторой добычей. Они принесли застрѣленнаго зайца и три штуки куропатокъ. Бродя по болоту и лѣсной опушкѣ, они сильно устали и проголодались. Собака доктора прибѣжала мокрая, высунувъ языкъ. Отъ нея пахло псиной и даже паръ шелъ. Докторъ и Самоплясовъ, снявъ съ себя охотничьи костюмы, въ рубашкахъ и жилеткахъ, тотчасъ-же сѣли за столъ. Докторъ съ наслажденіемъ выпилъ водки, крякнулъ и сталъ закусывать соленымъ. Тетка Соломонида Сергѣевна, подавая щи, начала что-то разсказывать о Колодкинѣ, который все еще продолжалъ убѣгать и напиваться, но Самоплясовъ махнулъ рукой и сказалъ:

— А ну его, къ лѣшему! Надоѣлъ онъ мнѣ. Противно слушать. Бросьте.

— Да какъ-же бросить-то, милый… Человѣкъ вѣдь… А ужъ коли печка, простая печка пошла на него и стала падать, то ему не сдобровать. Вѣдь прячется въ углы, въ чуланы, подъ кадушки и кулье зарывается.

— Галлюцинаціи начались… — проговорилъ докторъ. — Ну, вотъ послѣ обѣда я его посмотрю. Можетъ быть, ему что-нибудь прописать можно будетъ. Фельдшеръ вамъ приготовитъ.

Тетка умолкла. Самоплясовъ и докторъ поѣли щей, принялись зажареную баранину, какъ вдругъ за окнами послышался крикъ: «Караулъ! Спасите!» затѣмъ загалдѣли дѣтскіе голоса. Крики «караулъ» повторились.

— Не нашъ-ли это несчастный? — вздрогнула тетка и побѣжала въ чуланъ. — Нашъ! Нашъ! убѣжалъ вѣдь! Должно быть, это онъ! — раздались ея возгласы.

Затѣмъ за окномъ, на улицѣ, что-то тяжелое глухо шлепнулось о землю.

— Человѣкъ упалъ! Съ крыши упалъ! — кричали на улицѣ дѣтскіе голоса.

Самоплясовъ и докторъ переглянулись, сейчасъ-же бросили салфетки, выскочили изъ-за стола, быстро накинули на себя пиджаки и побѣжали на улицу. На землѣ, слегка покрытой недавно выпавшимъ снѣгомъ, около дома, какъ разъ передъ окнами, лежалъ распростертымъ человѣкъ въ одномъ нижнемъ бѣльѣ. Лежалъ онъ ничкомъ. Около него снѣгъ былъ обагренъ алой кровью. Это былъ несчастный Колодкинъ. Его окружали деревенскіе ребятишки и трогали за рубаху. Онъ стоналъ.

Растолкавъ ребятишекъ, докторъ и Самоплясовъ начали поднимать Колодкина. Онъ застоналъ еще больше, а затѣмъ, скрежеща зубами, сталъ читать молитвенныя слова: «святъ, святъ…. Наше мѣсто свято… Святая Троица помилуй…» Лицо его было въ крови. Кровь сочилась изо рта и носа. Его хотѣли поднять на ноги, но это не удалось. Онъ вырвался изъ держащихъ его рукъ и опять свалился на снѣгъ.

— Такъ нельзя… — пробормоталъ докторъ. — Надо носилки скорѣй… Хоть рогожныя носилки. Несчастный, должно быть, сломалъ себѣ что-нибудь. Нога сломана, нога… — прибавилъ онъ, видя, что нога Колодкина отвернута въ сторону.

— Носилки должно быть есть… Должны быть рогожныя носилки, — заговорилъ растерявшійся Самоплясовъ и закричалъ неизвѣстно кому:- Носилки скорѣй сюда! Носилки!

На крикъ сбѣгался народъ. Всѣ галдѣли. Мужики и бабы заглядывали Колодкину въ лицо и говорили:

— Арапъ самоплясовскій? Да откуда онъ взялся?

— Съ крыши свалился, — повѣствовали ребятишки. — На крышу съ чердака вылѣзъ, сталъ бѣгать по крышѣ, кричать и оттуда свалился.

— Съ крыши? Ахъ, ты Господи! Ну, арапъ! Доплясался.

— Братцы, — обратился докторъ къ мужикамъ. — Его надо будетъ какъ-нибудь осторожно внести въ домъ Капитона Карпыча. Онъ сломалъ себѣ ногу, а можетъ быть, и еще что-нибудь. Надо носилки.

— Зачѣмъ носилки? Можно такъ, ваше высокородіе, — вызвался рослый черный мужикъ.

— Такъ нельзя. Вы повредите его еще болѣе. Надо хоть простыню, что-ли. На простынѣ можно…

— Простыню! Давайте простыню! — кричалъ Самоплясовъ. — Ахъ, Создатель! Какая оказія!

— Чего ты кричишь-то, Капитонъ! Кому? Бѣги самъ за простыней! — заоралъ на Самоплясова докторъ и началъ потихоньку съ помощью мужиковъ поднимать Колодкина.

Самоплясовъ побѣжалъ за простыней.

Колодкинъ, отмахиваясь отъ доктора и мужиковъ руками, выпуча глаза, со скрежетомъ зубовъ, произносилъ:

— Дьяволы… Дьяволы пришли… Ну нѣтъ, я не дамся… Не дамся… Чуръ меня, чуръ меня!

— Руки не повреждены… Теперь ясно… говорилъ докторъ.

— Семъ-ка я его, ваше высокородіе, на закорки себѣ возьму… За руки возьму… — предложилъ черный рослый мужикъ, наклоняясь къ Колодкину. — Силантій! Помогай! Бери его подъ мышки! — командовалъ онъ рыжему мужику безъ шапки.

— Не стащишь, Амосъ Васильичъ, грузенъ онъ, — возражали ему.

— Ну, вотъ… Куль-то овса въ шесть пудовъ легче, что-ли? Да вѣдь таскалъ-же. Ну, Господи благослови! Берись, ребята.

— За лѣвую ногу его не тронь! За лѣвую ногу! Вся лѣвая сторона, очевидно, повреждена. Онъ упалъ на лѣвый бокъ… — предостерегалъ докторъ. Самоплясовъ прибѣжалъ съ простыней, но она оказалась уже ненужной. Рослый и сильный Амосъ Васильевичъ, держа Колодкина за руки, несъ его на спинѣ. Два другіе мужика поддерживали Колодкина за бедро правой ноги. Колодкинъ стоналъ, скрежеталъ зубами и бормоталъ:

— Погибаю! За грѣхи погибаетъ душа моя!

Вносили по лѣстницѣ. Сзади бѣжали ребятишки, шли двѣ бабы. Взбирались и докторъ съ Самоплясовымъ. Шла за ними и Соломонида Сергѣевна, выбѣжавшая на дворъ, и говорила:

— Вѣдь это онъ, стало-бытъ, не иначе, какъ на чердакъ прятаться побѣжалъ. Пока вы обѣдали, побѣжалъ на чердакъ. Вылѣзъ съ чердака на крышу, да и кувырнулся оттуда на земь, болѣзный. Ахъ, чуяло мое сердце, что эта его порча добромъ не кончится!

XXIV

Злочастный поваръ Калина Колодкинъ, допившійся до бѣлой горячки, во время галлюцинацій вылѣзшій на крышу дома и оттуда свалившійся на землю, дѣйствительно сломалъ себѣ ногу. Докторъ Клестовъ, тщательно осмотрѣвшій его, положилъ на ногу ледъ и приказалъ перенести въ земскій пріемный покой. До опаденія опухоли на поврежденной ногѣ, послѣ чего можно наложить неподвижную повязку, Колодкина пришлось лѣчить главнымъ образомъ отъ отравленія алкоголемъ. Данный ему морфій, какъ на алкоголика, не дѣйствовалъ, хлоралъ-гидратъ также плохо его успокаивалъ. У больного сна не было. Преслѣдующія Колодкина видѣнія мѣшали ему лежать спокойно, а для его сломанной ноги нуженъ былъ непремѣнно покой. Онъ вздрагивалъ въ бреду, самъ съ собой разговаривалъ, то и дѣло порывался вскакивать, что тормазило лѣченіе. Прописаннаго ему молока желудокъ его не выносилъ. Пришлось привязать его къ постели. Колодкинъ ничего не ѣлъ. Приходя въ себя, онъ просилъ дать ему водки, и докторъ Клестовъ разрѣшилъ два раза дать ему водки по рюмкѣ, но водку смѣшать съ яйцомъ.

Докторъ Клестовъ уѣхалъ къ себѣ домой только ночью, а фельдшеру Христофорову пришлось провозиться съ Колодкинымъ до утра. Только къ утру Колодкинъ немного успокоился.

Несчастный случай съ Колодкинымъ произвелъ угнетающее впечатлѣніе на Самоплясова. До сегодняшняго утра онъ все еще ждалъ, что Колодиннъ вытрезвится, и можно будетъ начать опять пиры. Пиры эти очень нравились Самоплясову, тѣшили его тщеславіе, а теперь, съ изломомъ ноги у Колодкина, пришлось пиры прекратить. Самоплясовъ уже мечталъ объ отъѣздѣ обратно въ Петербургъ. Онъ хотѣлъ отказаться даже и отъ устройства посидѣлокъ, но прибѣжавшіе справляться о печальномъ случаѣ съ Колодкинымъ писарь и учитель настаивали на устройствѣ.

— Уже замахнулся, такъ все равно, что ударилъ, стало-быть, надо докончить, — приводилъ доводъ учитель. — Къ тому-же и земскаго начальника пригласилъ. Я оповѣстилъ о посидѣлкахъ по всей деревнѣ. Лавочникъ Молочаевъ получилъ изъ города колбасу, ветчину и сыръ для бутербродовъ. Всѣ ждутъ.

— Да вотъ мажордомъ-то мой… — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Ахъ, какая непріятная катастрофа! Да боюсь, грѣхомъ, не умеръ-бы…

Онъ чесалъ затылокъ.

— Умретъ — схоронимъ. Мало-ли людей умираетъ, — сказалъ писарь. — На это и стихи есть…

«Мертвый мирно въ гробѣ спи,

Жизнью пользуйся живущій»…

— А какое я, батенька, стихотвореніе приготовилъ для прочтенія на посидѣлкахъ! Я изъ «Живой Струны» взялъ. Книжка такая есть… «Грѣшница» называется.

— Знаю я эту «Грѣшиицу». Смотрите, не досталось-бы вамъ за нее отъ господина земскаго начальника, — предостерегъ его учитель.

— Дозволено цензурой… Что вы!.. Ну, а не «Грѣшницу» читать, такъ можно куплеты Беранже «Какъ яблочко румянъ»… Своихъ собственныхъ стиховъ я не хочу читать. Неловко… Земскій можетъ сказать: «вотъ поэтъ… чортъ его знаетъ! Можетъ-быть, корреспонденціи пишетъ»… Не любятъ вѣдь этого. А устроить посидѣлки на новый образецъ непремѣнно надо. Знаете, Капитонъ Карпычъ, эта мысль и просвѣтительная и въ то же время либеральная. Что вы улыбаетесь? Прямо либеральная. Сліяніе простого народа съ интеллигенціей… Земскій начальникъ и какой-нибудь парень Антонъ Кривуля, котораго волостной судъ каждый мѣсяцъ приговариваетъ на высидку за разныя безобразія. Вы, я, учитель, лѣсничій… Вѣдь это все сольется съ простонародіемъ. Нѣтъ, честь вамъ и слава! И вы не отказывайтесь отъ этой славы. Будьте просвѣтителемъ нашего села.

— Ну, ладно. А только ужъ помогайте мнѣ въ устройствѣ этихъ посидѣлокъ… — согласился Самоплясовъ.

— Да непремѣнно поможемъ… Все, что хотите… — подхватилъ писарь.

— Главное, насчетъ угощенія и посуды… Стаканы и блюдца для чаю.

— Все, все заказано Молочаеву… Онъ все это представитъ въ волостное правленіе, а потомъ представитъ тебѣ счетъ для уплаты… — сказалъ учитель. — Дьяконица бутербродовъ надѣлаетъ. Длинные хлѣба для бутербродовъ заказаны. Груды орѣховъ, подсолнуховъ, сушекъ, мармеладу. Подходи и бери. Устроимъ.

— Пожалуйста только, чтобы было на столѣ все это пофигуристѣе поставлено и уложено.

— Ну, хочешь, я весь столъ гирляндами изъ цвѣтной бумаги украшу? У меня есть елочныя украшенія… — предложилъ учитель.

— Вотъ, вотъ… Это все-таки будетъ на петербургскій манеръ, — подхватилъ Самоплясовъ. — Ахъ, какъ хорошо въ Петербургѣ въ ресторанахъ столы съ закуской украшаютъ! Напримѣръ, блюдо съ рыбой… и на ней раки вареные корякой на шпагахъ приколотые стоятъ. А то вдругъ цвѣтокъ изъ свеклы или изъ брюквы пришпиленъ.

— Ну, этого, конечно, нельзя, а изъ цвѣтной бумаги узоры вырѣзать можно. Но вѣдь народъ-то у насъ какой! Развѣ они порядокъ понимаютъ? Напустятся на угощеніе и всю красоту-то и разворотятъ.

— А за этимъ надо намъ смотрѣть и не допускать. Это ужъ наше дѣло… — наставительно произнесъ Самоплясовъ.

Къ посидѣлкамъ, дѣйствительно готовились на селѣ парни и дѣвушки. На другой день оглашенія о посидѣлкахъ, бабы понесли въ лавку продавать насоленные и насушенные для поста грибы, чтобы промѣнять ихъ на новыя ленты для дочерей. Доставались изъ устюжскихъ ларчиковъ завѣтные гривенники, утаенные отъ матерей въ дни заработковъ лѣтомъ на покосахъ, и на эти деньги въ суровскомъ отдѣленіи лавочника Молочаева покупались ситцевые платки. Особенныя франтихи запаслись черными фильдекосовыми полуперчатками. Франтоватые парни мыли и начищали сапоги гармоніей.

На воскресенье, въ день посидѣлокъ, была назначена какая-то деревенская свадьба, но и ее отложили по случаю посидѣлокъ и перенесли на среду.

XXV

Наконецъ, состоялись и посидѣлки, устроенныя Самоплясовымъ. Много было сборовъ къ нимъ, много приготовленій, но онѣ не удались. Все отзывалось какой-то казенщиной, оффиціальностью, хотя земскій начальникъ на посидѣлки и не пріѣхалъ. На посидѣлки начали собираться къ шести часамъ, но устроители вечеринки были уже раньше въ сборѣ въ «залѣ» волостного правленія. Зала освѣщалась четырьмя лампами, висѣвшими съ потолка, да кромѣ того десятокъ жестяныхъ лампъ, взятыхъ у лавочника Молочаева съ проката, стояли на подоконникахъ четырехъ оконъ. За столомъ, за которымъ обыкновенно засѣдаютъ старшина съ писаремъ, волостные судьи и земскій начальникъ, когда онъ разбираетъ дѣла, покрытымъ на сегодня не зеленымъ сукномъ, а бѣлой скатертью и тоже освѣщеннымъ лампой подъ краснымъ яркимъ абажуромъ (собственность Самоплясова), сидѣли устроители посидѣлокъ Самоплясовъ, лѣсничій Кнутъ, учитель Мишукъ и волостной писарь Взоровъ. и попивали красное вино изъ маленькихъ стаканчиковъ. На томъ-же столѣ было приготовлено угощеніе для парней и дѣвушекъ. Грудами лежали на двухъ блюдахъ бутерброды съ колбасой, сыромъ, ветчиной. Лежали мармеладъ, орѣхи, пряники, изюмъ и винныя ягоды на двухъ подносахъ. Стояла батареей дюжина бутылокъ пива, окруженная стаканами, и высилась четвертная бутыль водки около нея.

Входившія на посидѣлки дѣвушки хихикали, прячась другъ-за-дружку, кланялись Самоплясову и тотчасъ-же садились на скамейки, стоявшія по стѣнамъ. Парни-франты почему-то входили, не снимая глянцевыхъ новыхъ резиновыхъ калошъ, считавшихся ими за предметъ праздничнаго наряда, но Самоплясовъ сейчасъ-же послѣ отвѣшиваемыхъ ему поклоновъ парнями отсылалъ ихъ въ переднюю снимать калоши. Боясь, что новыя калоши будутъ украдены или подмѣнены, парни возвращались въ залъ съ калошами въ карманахъ. Блюда и подносы съ угощеніемъ, какъ обѣщалъ учитель, были убраны гирляндами и вырѣзками изъ цвѣтной бумаги. Съ шести часовъ вечера игралъ аристонъ, ручку котораго поперемѣнно вертѣли два нанятые деревенскіе мальчика.

— Пойте, дѣвушки, пойте что-нибудь, — обратился къ дѣвушкамъ Самоплясовъ, когда зало правленія достаточно уже наполнилось гостями.

Но дѣвушки шушукались и не пѣли.

— Что-жъ вы, дѣвушки, не поете? — обратился къ нимъ Самоплясовъ вторично. — Тогда какія-же это посидѣлки, если дѣвушки не поютъ!

— Мы не знаемъ вашихъ питерскихъ пѣсенъ, — отвѣчала одна изъ бойкихъ дѣвушекъ. — Наши пѣсни простыя, деревенскія.

— Да и не надо намъ питерскихъ. Пойте ваши деревенскія, — уговаривалъ дѣвушекъ лѣсничій. — Деревенскія пѣсни лучше.

— Ну, вотъ… Посидѣлки на питерскій манеръ, а пѣсни деревенскія! Стыдно деревенскія пѣть.

Дичились и парни. Самоплясовъ поднесъ имъ по рюмкѣ водки, а дѣвушкамъ по стакану пива. Отъ бутербродовъ на закуску почти всѣ парни отказывались. Только нѣкоторые отщипывали по маленькому кусочку и клали себѣ въ ротъ какъ-бы нехотя. Вино сдѣлало свое дѣло. Начались переговоры между парнями и дѣвушками, и дѣвушки запѣли, но не деревенскую пѣсню, а «Стрѣлочка». Парни подхватили. Но и этой пѣсни не удалось до конца допѣть. Окончанія ея не знали и сбились. Одинъ изъ парней сталъ налаживать окончаніе, громко выкрикивая слова, но все равно ничего не вышло.

— Безъ гармоніи, Капитонъ Карпычъ, совсѣмъ невозможно, — сказалъ онъ. — А съ гармоніями, учитель говорилъ, чтобъ не приходить.

— Да, да… У насъ сегодня посидѣлки на особый фасонъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Гармонія это ужъ очень старомодный инструментъ, а я хочу, чтобы вы къ современному пріучились. У насъ аристонъ есть. Танцовать будете подъ аристонъ. Берите-же, дѣвушки, гостинцевъ-то. Кушайте на здоровье. Но скорлупой орѣховой прошу по полу не сорить. Вотъ чашечки полоскательныя есть… Возьмите ихъ, да туда скорлупу и кладите.

Лѣнивой вереницей потянулись дѣвушки къ столу за гостинцами. Гостинцы брали вяло и церемонливо себѣ въ платки и скоро зала огласилась пощелкиваніемъ разгрызаемыхъ орѣховъ.

Сдѣлалось еще скучнѣе, еще натянутѣе.

— Кто чаю хочетъ пить, идите въ ту комнату. Тамъ самоваръ стоитъ. Сами себѣ и наливайте. У насъ прислужающихъ сегодня нѣтъ, чтобъ разносить, — приглашалъ гостей Самоплясовъ. — И пожалуйста въ накладку пейте, а то и съ вареньемъ. Тамъ и варенье есть.

Охотниковъ до чаю также нашлось мало. Только трое-четверо отправились пить чай.

Самоплясовъ рѣшилъ поднести парнямъ еще по рюмкѣ водки. Къ водкѣ подбѣжаля почти всѣ и съ большой охотой. Но рюмки были малы і* неспособны были воодушевить парней къ веселью.

На предложеніе Самоплясова потанцовать также долго никто не откликался, хотя аристонъ и наигрывалъ кадриль изъ «Гейши». Только когда нарочный привезъ Самоплясову отъ земскаго начальника записку, что земскій не пріѣдетъ на посидѣлки, и это было оглашено, то стали образовываться пары для танцевъ — и то благодаря тому, что парни, воздерживаясь до земскаго отъ принесенной съ собой водки, вдругъ разрѣшили и выпили ее, одинъ за другимъ, выходя въ сѣни. Но тутъ Самоплясовъ рѣшилъ выполнитъ задуманную программу литературнаго вечера, выполненіе которой предполагалось начать въ присутствіи земскаго начальника.

Всѣхъ просили сѣсть. Изъ-за стола всталъ учитель и сталъ читать басни Крылова. Прочелъ онъ одну басню, поклонился позѣвывавшимъ парнямъ и дѣвушкамъ, прочелъ вторую и опять поклонился.

— Дѣвушки, парни! — возвысилъ голосъ Самоплясовъ. — Да чтожъ вы не хлопаете въ ладоши? Обязаны хлопатъ, если хотите петербургскимъ порядкамъ обучаться. Въ Петербургѣ всегда хлопаютъ послѣ каждаго пѣнія или чтенія. Ну, хлопайте!

И Самоплясовъ самъ подалъ примѣръ.

Послышалось нѣсколько жиденькихъ хлопковъ и у парней, и дѣвушекъ.

Учитель опять поклонился и сѣлъ за столъ, награждая себя стаканомъ краснаго вина. Выступилъ волостной писарь. Онъ сталъ читать стихотвореніе «Грѣшница» Толстого. Выходило скучно, монотонно, да и читалъ онъ плохо. Слушатели начали зѣвать, потомъ стали разговаривать. Какъ пчелиный рой жужжалъ въ залѣ. Самоплясовъ сталъ звонить въ стаканъ и останавливалъ говорящихъ.

— Ш-ш-шъ!.. — зашипѣлъ онъ и погрозилъ парнямъ и дѣвушкамъ.

Кончилъ наконецъ и волостной писарь, поклонился и сѣлъ за столъ, сопровождаемый аплодисментами только Самоплясова, учителя и лѣсничаго.

— Кажется, я металъ бисеръ, передъ свиньями, — шепнулъ онъ имъ.

— Да ужъ и панихиду-же вы затянули съ этой «Грѣшницей». Меня самого сонъ клонить началъ, — отвѣчалъ писарю Самоплясовъ.

— Показывать-ли ужъ имъ звѣздное-то небо въ астрономическую трубу? — спросилъ Самоплясова лѣсничій. — Кажется, ихъ этимъ тоже не заинтересуешь.

— Да пожалуй, что не стоитъ, — отвѣчалъ Самоплясовъ. — Ну, ихъ ко всѣмъ чертямъ! Надоѣли, Лучше выпьемъ. Дѣвушки! Танцуйте! Теперь можно! — обратился онъ къ гостямъ и крикнулъ мальчишкѣ у аристона:- Алешка! Верти! Жарь!

Раздались звуки кадрили. Начались танцы, но были очень вялы и безжизненны.

— Ходи ты! Ходи я! Ходи, милая моя! — началъ распѣвать въ кадрили какой-то парень, успѣвшій выпить изъ своей посуды секретно.

Взвизгнула также какая-то дѣвушка, но Самоплясову ужъ надоѣли посидѣлки, и онъ сталъ звать учителя, писаря и лѣсничаго къ себѣ домой.

— Тамъ у меня хорошія закуски есть, хорошее вино. Выпьемъ, закусимъ… А здѣсь что? Канитель, — говорилъ онъ.

И они покинули посидѣлки, поручивъ охрану аристона сторожу волостного правленія.

XXVI

Самоплясовъ на утро проснулся съ головной болью. Вчера гости просидѣли у него до глубокой ночи. Было много выпито, много съѣдено разныхъ соленыхъ и острыхъ закусокъ изъ консервовъ. Ужинъ дома некому было стряпать. Тетка Соломонида Сергѣевна и Феничка остались на посидѣлкахъ хозяйками. Кромѣ головной боли, у Самоплясова сосало подъ ложечкой и въ желудкѣ какъ-бы камень лежалъ. Когда-же утромъ отъ него уѣхалъ и лѣсничій къ себѣ домой, на него даже напала какая-то тоска. Отъ этой тоски Самоплясовъ нигдѣ не могъ себѣ мѣста найти, и его сильно потянуло обратно въ Петербургъ. Онъ бродилъ по комнатамъ и не зналъ, что ему дѣлать, за что приняться. Идти къ учителю — тотъ въ школѣ ребятишекъ учитъ, идти къ писарю — тоже сегодня на дѣлѣ, со старшиной въ бумагахъ разбирается, идти къ священнику — скучно съ попами, да къ тому-же въ послѣдніе дни отецъ Іовъ сталъ насѣдать на Самоплясова, выпрашивая у него на позлащеніе главъ для церкви.

«Въ Питеръ, въ Питеръ скорѣй… — что-то какъ-бы колотило Самоплясову въ голову и отбивало эти слова. — Въ Петербургъ. Тамъ теперь и „Альказаръ“, и „Варьете“. Въ циркѣ, поди, новинки показываютъ, бенефисы начались по театрамъ, да и въ загородныхъ ресторанахъ, въ зимнихъ садахъ пѣвички запѣли. Туда, туда!»

Тетка Соломонида Сергѣевна, видя племянника скучающимъ и огрызающимся на ея слова, изощрялась, какъ-бы ей угодить ему своей стряпней, для чего къ завтраку сварила ему въ маслѣ съ солеными огурцами и груздями утенка въ горшкѣ, но Самоплясовъ даже за столъ не сѣлъ.

— Одинъ… Одинъ я… Ну, какъ я буду одинъ ѣсть? Припрячьте это къ обѣду. Припрячьте и потомъ разогрѣйте. Можетъ быть, къ обѣду-то кто-нибудь и зайдетъ… — говорилъ онъ ей.

«А что Колодкинъ?» — мелькнуло у Самоплясова въ головѣ.

Онъ накинулъ на себя пальто, взялъ шапку и отправился въ пріемный покой навѣстить Колодкина.

Колодкинъ пришелъ ужъ въ себя. Галлюцинацій больше не было. Водки онъ больше не просилъ, но и аппетитъ у него не являлся, не взирая на прописанную ему докторомъ хинную настойку. Колодкинъ лежалъ уже въ крахмальной повязкѣ на сломанной ногѣ. Онъ сильно похудѣлъ, осунулся, былъ блѣденъ, на когда-то бритомъ его лицѣ отросла сѣдая щетина, обыкновенью выпученные глаза ввалились.

Самоплясовъ подсѣлъ на табуретъ къ кровати Колодкина и сказалъ ему:

— Экъ тебя угораздило! Всю обѣдню ты мнѣ испортилъ своимъ запоемъ. И чего ты, лѣшій, полѣзъ на крышу!

Колодкинъ спокойно отвѣчалъ:

— Отъ нихъ полѣзъ-съ. Конечно, отъ нихъ не скроешься, вездѣ найдутъ, но все-таки душа-то думаетъ спастись — вотъ я и полѣзъ отъ нихъ прятаться.

— Да отъ кого отъ нихъ-то? — спросилъ Самоплясовъ.

— А вотъ отъ этихъ самыхъ… отъ неѵмытыхъ. Вѣдь они когда еще начали мнѣ показываться и тащить меня! Шепчутъ и тащутъ… Красные… черные… Другіе не видятъ ихъ, а я вижу… Я испорченъ… Ну, да не будемъ объ нихъ говорить, не будемъ… Боюсь я ихъ.

— Врешь ты все, — полушутливо, полусерьезно проговорилъ Самоплясовъ. — Нешто можно чертей видѣть! Вамъ нельзя видѣть — вы не испорчены… А я вижу… Шепчутъ и тащутъ къ себѣ… Да ну ихъ! Ну ихъ! Боюсь…

Колодкинъ вздрогнулъ и закрылъ глаза.

— Вылежится онъ? Что докторъ говоритъ? — спросилъ Самоплясовъ фельдшера Христофорова, уходя изъ пріемнаго покоя.

— Вылежится, но не скоро. Сложный переломъ съ разрывомъ мягкихъ частей, да и обѣ берцовыя кости сломаны, — отвѣчалъ фельдшеръ. Послѣзавтра доктора ждемъ.

— А я, Герасимъ Ермолаичъ, послѣзавтра думаю совсѣмъ уѣзжать отсюда, — сказалъ ему

Самоплясовъ уже въ сѣняхъ, гдѣ надѣвалъ калоши.

— Что такъ? Что мало пожили?

— Да скучно… Надоѣло… Образованные люди, съ кѣмъ я компанію вожу, каждый день своими дѣлами заняты, а такъ кругомъ все сѣрое невѣжество. Я ужъ отвыкъ отъ этого.

Когда Самоплясовъ вернулся изъ пріемнаго покоя домой, ему сдѣлалось еще скучнѣе, еще тоскливѣе. Отъ скуки онъ сталъ чистить ружья, но и прочищать дулы ему тотчасъ-же надоѣло.

— Надо ѣхать… Надо завтра-же ѣхать въ Петербургъ. Рѣшительно здѣсь дѣлать нечего. Баринъ Холмогоровъ и Колодкинъ всіо обѣдню испортили мнѣ. Завтра, завтра… Нечего откладывать. А сегодня прощусь съ знакомыми.

Онъ сложилъ одно прочищенное ружье въ футляръ, а другое непрочищенное отложилъ отдѣльно.

«Поѣду сейчасъ къ доктору прощаться и подарю ему его на память, — думалъ онъ.

— Тетенька! Вы что тамъ около печки возитесь? — сказалъ онъ теткѣ. — Бросьте, если это для меня. Я раньше какъ вечеромъ ѣсть не буду. Не могу. Никакого аппетита. У меня какъ колъ какой-нибудь въ желудкѣ вбитъ. Я сейчасъ отправлюсь къ доктору Гордѣю Игнатьичу проститься, а завтра уѣзжаю въ Петербургъ.

— Ну, вотъ! — въ удивленіи воскликнула тетка. — Да что ты, Капитонъ, бѣлены объѣлся, что-ли, что такое несуразное говоришь! Самъ сказалъ, что пріѣхалъ пожить здѣсь на полтора мѣсяца, а то и на два, и вдругъ завтра!

— Не могу, больше не могу здѣсь оставаться! Довольно! Загрустилъ. А при такихъ порядкахъ можно и самому на манеръ Колодкина на крышу полѣзть.

— Да что ты! Что ты! Христосъ съ тобой! Зачѣмъ такія слова говорить?

— Ѣду-съ… И потрудитесь къ завтрему чемоданъ приготовить и бѣлье и одежу мою въ него уложить. А остального ничего не надо. Все здѣсь при васъ останется. Можетъ статься послѣ Рождества или на масленую я опять пріѣду.

Самоплясовъ заложилъ лошадь и поѣхалъ къ доктору.

Доктора Самоплясовъ засталъ дома. Докторъ въ вязаной шерстяной сѣрой фуфайкѣ сидѣлъ за столомъ и обѣдалъ въ сообществѣ своей сестры, пожилой дѣвицы, завѣдывавшей у него хозяйствомъ. Они усадили Самоплясова за столъ. Свѣжій воздухъ и прогулка въ шесть-семь верстъ сдѣлали свое дѣло, и на желудкѣ у Самоплясова отлегло. Онъ могъ поѣсть щей и во время обѣда сообщилъ, что онъ завтра ѣдетъ въ Петербургъ. Докторъ нисколько не удивился его отъѣзду и сказалъ:

— Надоѣло у насъ въ глуши? Я такъ и зналъ! Я этого ожидалъ. Конечно, это твоя родина, но я дивлюсь, какъ ты и такъ-то прожилъ у насъ двѣ недѣли. Ужъ кто, братъ, петербургско-кабацкаго воздуха наглотался, тому осенью и зимой въ захолустныхъ деревняхъ дѣлать нечего. Прямо тоска. Поѣзжай… И чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Ты тамъ опять примиришься со своимъ бариномъ-учителемъ и оживешь въ шато-кабацкомъ воздухѣ, среди накрашенныхъ фринъ.

Самоплясовъ потупился и ковырялъ вилкой жареную рыбу,

— Ну, Гордѣй Игнатьичъ, вы ужъ это того… и даже слишкомъ. Зачѣмъ такъ конфузить меня передъ вашей сестрицей? Не такой-же ужъ я, въ самомъ дѣлѣ.. У меня въ Петербургѣ дѣла… извозчичій дворъ. Сколько лошадей! Сколько закладокъ! Нельзя бросать безъ надзора, а то живо на лѣвую ногу обдѣлаютъ. Да я думаю, ужъ и обдѣлали изрядно.

Самоплясовъ сидѣлъ у доктора недолго. Отправляясь домой, онъ сталъ дарить доктору ружье на память, но докторъ не бралъ, отказываясь отъ подарка, и Самоплясову стоило большихъ трудовъ навязать ему ружье.

— За лѣченіе моего мажордома Колодкина это вамъ. Ужъ вы пожалуйста его не оставьте, — просилъ Самоплясовъ. — Приглядите за нимъ, какъ отецъ, и какъ только онъ выздоровѣетъ, отправьте его въ Петербургъ. Вотъ деньги ему на дорогу, на чай, на сахаръ, на табакъ, пока онъ боленъ будетъ — ну, и туда-сюда. Да чтобъ не пропилъ онъ деньги въ дорогѣ. Лучше ему билетъ третьяго класса купить на желѣзной дорогѣ и дать разной ѣды на дорогу. А денегъ не давать. Боюсь я за него. Невѣроятный онъ ужъ человѣкъ-то очень…

— Это могу сдѣлать, — согласился докторъ.

Самоплясовъ далъ доктору нѣсколько золотыхъ. Они распрощались, поцѣловавшись, и Самоплясовъ поѣхалъ къ себѣ въ Антропово.

*

На другой день подъ, вечеръ Самоплясовъ уѣзжалъ въ Петербургъ. Тетка Соломонида Сергѣевна все-таки огласила по селу объ его отъѣздѣ. Проводить его пришли отецъ Іовъ, писарь, учитель и фельдшеръ. Дѣло не обошлось безъ трапезы, при чемъ изрядно было выпито. Отецъ Іовъ раза два начиналъ разговоръ о позлащеніи церковныхъ главъ, но Самоплясовъ очень ловко умѣлъ отмалчиваться и перемѣнялъ разговоръ. Тетка, подавая на столъ кушанье, заливалась горючими слезами по поводу отъѣзда племянника. Она и сама успѣла хватить добрую толику хмельного.

Съ Самоплясовымъ поѣхали на станцію желѣзной дороги двѣ подводы: на одной онъ ѣхалъ самъ съ учителемъ, а на другой везли его вещи, тогда какъ въ Антропово онъ пріѣхалъ на четырехъ подводахъ. Когда онъ садился въ сани, чтобы ѣхать на желѣзную дорогу, у крыльца столпились его дальніе родственники или называющіе себя родственниками. Всѣ прощались и просили чего-нибудь. Двоюродная тетка его Авдотья Алексѣевна Закорузлова просила на корову, Семенъ Яковлевъ, черный мужикъ въ армякѣ, просилъ на поправку избы, рыжій Клементій Сидоровъ въ рваномъ полушубкѣ — на лошадь. Просили и такъ просто на сиротство. Самоплясовъ наскоро сунулъ направо и налѣво пять-шесть пятирублевыхъ золотыхъ и уѣхалъ.

Провожалъ его на станцію только учитель.

1905

Content

Н. А. Лейкинъ
Просвѣтитель

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI