Йен ПИРС

КОМИТЕТ ТИЦИАНА

Посвящается Дику

ОТ АВТОРА

Некоторые из упомянутых в этой книге зданий и произведений живописи существуют на самом деле, другие — нет, и все герои вымышлены. Я расположил итальянское Национальное управление по борьбе с кражами произведений искусства в здании в центре Рима, но переместил его из структуры карабинеров в полицию, желая подчеркнуть, что мое повествование не имеет ничего общего с реальной действительностью.

ГЛАВА 1

Первым ее обнаружил садовник из «Джиардинетти Реали» — сутулый старик, чьи труды по большей части оставались не замеченными миллионами ежегодно приезжающих в Венецию туристов — даже теми, кто задерживался среди его творений, чтобы перехватить сандвич и перевести дыхание после чрезмерной дозы архитектурного величия.

И хотя его не ценили, старик был увлечен своей работой. И тем самым отличался от сограждан. Ведь Венеция не то место, где природа в чести. В самом деле, вся история города — это попытки оградить себя от стихий. Выставленные на окошки цветочные горшки — дальше этого венецианец обычно не идет и только так тешит себя диким естеством натуры. А большинство горожан вообще не переносят вида хотя бы клочка земли, их тут же охватывает желание немедленно его замостить. Хотите заниматься посадками, отправляйтесь на большую землю — истинный венецианец в почве не ковыряется.

Поэтому садовник ощущал себя так, словно принадлежал к некоему гонимому меньшинству. Пара акров сада вклинилась между площадью Сан-Марко и Большим каналом. Надо было копать клумбы, стричь траву, ухаживать за деревьями, формировать им кроны и не пускать на берег морскую воду. И почти без всякой помощи, почти без денег. Но в тот раз была суббота — великий день. Город заказал ему цветы для банкета, который вечером состоится на острове Сан-Джорджо. Он уж постарается на славу — приготовит три дюжины лилий, которые несколько месяцев растил в своих маленьких тепличках. Все придут в восхищение и похвалят его. Поистине великий день.

Предстояло еще многое сделать: срезать цветы, подровнять стебли, аккуратно запаковать каждую лилию в отдельности и отослать по адресу. А там, он в этом нисколько не сомневался, его цветы вместе с остальным антуражем произведут настоящий фурор. Поэтому садовник поднялся пораньше, сразу после шести, стараясь разогнать кровь, проглотил чашечку кофе и стакан «Аква вита» и, торопясь заняться делами, вышел на промозглый холод зарождающегося дня поздней осени. Еще не проснувшись и по-настоящему не согревшись, он ощутил, как в душе вспыхнуло приятное предвкушение, когда в неизменной для этого времени года и суток царившей над лагуной дымке показались очертания теплицы.

Но оно моментально улетучилось, стоило открыть дверь: перед садовником предстали переломанные, раздавленные, перепутанные остатки того, что еще недавно было красивыми, горделивыми цветами, за которыми он так заботливо ухаживал. Изящных растений, с которыми он расстался накануне вечером, больше не существовало. Он не мог поверить собственным глазам. А в следующую секунду увидел скрюченную фигуру пьяницы: полуночный гуляка валялся на клумбе, и, судя по всему, именно он был причиной ужасного погрома.

Садовник попытался взять себя в руки, но не совладал с собой и отвел душу точно рассчитанным пинком, которым намеревался разбудить негодяя. И тут обнаружил, что перед ним женщина. В дни его юности женщины знали, как себя держать, горько подумал он. А теперь…

— Да поднимайся, черт тебя побери! Просыпайся же! — сердито закричал он. — Посмотри, что ты натворила.

Никакого ответа. Садовник просунул носок ботинка под неподвижную фигуру, намереваясь перевернуть отвратительную, вредоносную тварь и тогда уже ударить побольнее. Но вместо этого воскликнул:

— Пресвятая Богородица! — и побежал за помощью.

— Убийство, — произнес генерал Таддео Боттандо с кровожадной улыбочкой. Он сидел в своем залитом солнцем кабинете в центре Рима: — Убийство, — повторил он, явно наслаждаясь звучанием этого слова и выражением лица своей помощницы, и, добавив: — кровавое и жестокое, — сложил ладони на выпирающем животике, давая понять, что дело вовсе не шуточное.

Разговор происходил в воскресенье — на следующий день после того, как венецианский садовник обнаружил в своей теплице разгром. Встревоженный и потрясенный, он побежал к телефону, сообщил обо всем в полицию, и с этого момента итальянские власти если и не впали в безумную активность, то по крайней мере, видимо, зашевелились. В итоге генерал Боттандо в выходной явился на службу, а заодно поднял с постели помощницу.

Как все-таки неразумно умирать за границей! Если бы путешественники знали, сколько хлопот они доставляют занятым людям, то, несомненно, отложили бы свой отход в мир иной до возвращения домой. Сначала в дело вступают местная полиция, «Скорая помощь», врачи, патологоанатомы и прочие люди, которые занимаются трупом. Затем следует проинформировать консульство, которое связывается с посольством; посольство сообщает властям на родине. А те, в свою очередь, поручают тамошней полиции поставить в известность родственников усопшего. И это только начало. Прибавьте сюда написание надлежащих рапортов, перевод их неизвестно на какие языки, организацию переправки тела, согласование формальностей с таможенниками и пограничниками. Не приходится удивляться, если власти предпочитают, чтобы иностранцы расставались с жизнью где угодно, но только не у них под носом.

Еще более неприятно, если иностранец — или, как в данном случае, иностранка — что-то собой представляет. Тем более что эта иностранка числилась членом учрежденного итальянским министерством по вопросам Охраны памятников культуры исторического комитета, предметом деятельности которого являлось творчество венецианца Тициано Вечеллио (1486–1576)[1], и погибла она именно в тот период, когда на посту министра внутренних дел находился тоже венецианец. Телефоны названивали, телексы рассылали сообщения: отдавались приказы, чиновники переваливали ответственность друг на друга. Все жаждали немедленных действий, но ждали их от кого-нибудь другого.

Вот потому-то так самодовольно ухмылялся генерал Таддео Боттандо, когда объяснял Флавии ди Стефано — своей лучшей и самой сообразительной во всем итальянском управлении по раскрытию краж произведений искусства помощнице обстоятельства безвременной кончины доктора Луизы М. Мастерсон.

— Ах вот как! — облегченно воскликнула она. — Тогда я не совсем понимаю, почему я здесь, а не в собственной постели с сегодняшней газетой?

Надо сразу оговориться, что ни тот, ни другая не отличались ни жестокостью, ни бесчувственностью. Задумайся они о том, что случилось, то бы искренне расстроились: ведь неизвестный убийца отправил в могилу тридцативосьмилетнюю женщину в расцвете сил, которая могла бы так много свершить в иконографии Ренессанса. Но одна из составляющих работы полицейского заключается именно в том, что ему недосуг размышлять о предметах, непосредственно его не касающихся.

А эта смерть, какой бы трагичной она ни казалась, как раз подпадала в разряд событий, не имеющих к ним отношения. Их маленькое и плохо финансируемое управление было создано несколько лет назад, чтобы отчаянно, но безнадежно сражаться с нарастающим валом краж и вывоза за рубеж итальянских произведений искусства. Сотрудники занимались раскрытием похищений и махинаций с картинами, гравюрами, рисунками, скульптурой, керамикой; как-то случилось расследовать кражу целого здания на корню, которое предназначалось для вывоза в Южную Корею. Они гордились тем, что удалось вернуть лестницу, одну из комнат и часть библиотеки. Но стены, к сожалению, сгинули навсегда. Потрясенному, взиравшему на груду камня и дерева в кузове грузовика, бывшему владельцу дома Боттандо обрисовал результат расследования как частичный успех своей службы.

Пикантность состояла в том, что в сферу их деятельности входили преступления против произведений искусства, а не личностей искусствоведов. В таких случаях расследование передавалось в другие руки — пусть даже во время убийства пропадало все достояние Национального музея. Не вызывало сомнений, что очень многое определялось бюрократическими распрями между разрозненными полицейскими подразделениями, но если такой мастер, как Боттандо, желал отвертеться от расследования, а преступление подразумевало убийство, ему это не составляло никакого труда.

Флавия не сомневалась, что он намеревался отвертеться, и недоуменно гадала, почему ее вытащили из постели. В итальянской полиции не принято бросаться грудью на амбразуру — от этого никакого проку: люди перестают воспринимать героя серьезно. Нужно дождаться, пока вас не попросит кто-нибудь из высшего начальства, например, министр, а потом мучительно закатывать глаза и твердить, как много именно в этот момент на вас (ваше управление) всего навалилось, и только потом нехотя согласиться, давая понять, что лишь опыт ваших специалистов позволяет надеяться, что дело будет раскрыто. При этом следует ясно намекнуть, что вы соглашаетесь исключительно из уважения к министру, но одновременно надеетесь и на его содействие…

Флавия была уверена, что происходит нечто именно в этом роде. Оставался единственный вопрос: какое отношение это все имело к ней. И вот в сознании забрезжила неприятная мыслишка: итальянское правительство расходовало чрезмерно много. Дефицит бюджета рос с такой скоростью, что у всех, кроме членов кабинета, от отчаяния опускались руки. Время от времени очередная администрация загоралась намерением разобраться с проблемой. Усилия, как правило, продолжались недолго, месяцев шесть, но в это время урезались различные программы и в действие вступал жесткий режим экономии. Потом люди от этого уставали, все возвращалось на круги своя, и дефицит стремительно возносился вверх по спирали.

И вот беда — наступил очередной период затягивания поясов, и конкурирующие полицейские силы носились с идеей сэкономить средства за счет сокращения отдела генерала Боттандо, а расследование краж произведений искусства передать в ведение местных структур карабинеров. Пользы бы это не принесло и денег тоже не сэкономило, но Боттандо прекрасно понимал, что дело не в том. Карабинеры никогда не могли согласиться с тем, что его управление создано под эгидой полиции. Обычно он легко от них отделывался. Но теперь его противники брали на слушаниях верх, и через восемь дней предстояло рассмотрение годового бюджета и реально вставала угроза всяких непосредственных сокращений.

— Речь, случайно, не о деньгах? — спросила Флавия и застонала, когда Боттандо кивнул. — Ради Бога, с этим только не ко мне. У меня и так работы навалом. — В ее больших голубых глазах итальянки с севера отразилась вся степень скорбной мольбы, на которую она оказалась способна. Но начальник был человек непреклонный.

— Ничего, дорогая, мы кое-что с вас снимем.

— Так ведь вы отказали, когда я попросила дать мне в пятницу выходной, — парировала Флавия.

Но Боттандо был не из тех, кто позволял себя путать всякими мелочами.

— То была пятница, — махнул он рукой, давая понять, что тема исчерпана. — Вы что-нибудь слышали о Тициановском комитете?

Флавия работала с генералом достаточно давно и, взглянув в его лицо, мысленно признала свое поражение.

— Конечно. Широко финансируемое правительственное предприятие, целью которого является каталогизация всего, что создал Тициан, вплоть до установления подлинности его счетов из прачечной. Весьма представительная затея.

— Что-то в этом роде, — кивнул босс. — Голландцы создали нечто подобное. И министр решил, что престиж международного финансируемого правительством мегапроекта должен принадлежать итальянскому художнику, а не какому-то занюханному голландскому Рембрандту. Вот и отвалили на Тициана по полной. Полдюжины экспертов за год высасывают столько, что нам хватило бы купаться в роскоши целое десятилетие. Это у них называется коллективными усилиями. Не возьму в толк, почему в наш бюрократический век считается, что шесть личных точек зрений лучше одной. Им кажется, что так все будет точнее. А у меня на этот счет большие сомнения. Так вот, этот комитет принялся с бешеной энергией выпускать каталоги картин, рисунков и прочего. Вы в курсе, о чем я говорю?

— Я об этом слышала. И что дальше?

Боттандо посмотрел на помощницу с долей сомнения.

— А дальше то, — с нажимом произнес он, давая понять, что успел заметить отсутствие у нее энтузиазма, — дальше то, что теперь их всего пятеро. Другими словами, шестая участница этого влиятельного международного проекта почила в бозе, или, выражаясь иначе, ее укокошили. И это вызвало серьезные волнения в высших кругах. По разным причинам это коснулось самых различных ведомств: министерства по вопросам охраны памятников культуры, министерства иностранных дел, министерства по делам туризма, министерства внутренних дел, и они все дружно встали на дыбы. Не говоря уж о местных властях в провинции Венеции и в самом городе. Шум, шум, везде столько шума!

— Понимаю. Но это работа городских карабинеров, разве не так? Они должны уж привыкнуть, что у них в Венеции постоянно умирают иностранцы. Об этом написаны целые тома.

— Умирают, согласен. Но убийство не такое частое событие. Как бы то ни было, верховные власти решили, что итальянские органы правопорядка должны предпринять все возможное, чтобы выяснить правду. Слетаются эксперты, привлекаются все национальные силы. А вы, моя дорогая, выбраны тем самым инструментом, который должен продемонстрировать, насколько серьезно наше правительство воспринимает вызов туристическому бизнесу Венеции.

— Я? — раздраженно, но с оттенком удивления переспросила Флавия. — Почему, черт возьми, я? Я даже не полицейский. — Она не покривила против истины, хотя вспоминала об этом только тогда, когда ей было выгодно. По документам она являлась всего-навсего научным сотрудником и всячески сопротивлялась любым попыткам заключить с собой иной контракт. Форма ей не шла. И она терпеть не могла дисциплины, которую полиция, вспоминая, что является все-таки армейским подразделением, то и дело принималась насаждать в своих рядах.

— Вот именно, — радостно поддакнул Боттандо, довольный, что, несмотря на ранний час, у помощницы прилично варила голова. — Все это сплошная показуха. Одним словом, политика. Начальство желает продемонстрировать, как оно старается. Но не намерено подставлять ножку городским карабинерам. Поэтому мы хотим послать кого-нибудь из нашего отдела помочь с экспертизой, но при том невысокого ранга, чтобы венецианские карабинеры не решили, что угодили в опалу. Так что все сходится на вас.

— Спасибо за такое проявление откровенности, — ответила Флавия с некоторым раздражением, что казалось не вполне последовательным с ее стороны. Поступая в управление Боттандо, она как раз и надеялась, что ей не станут поручать расследований. А теперь обиделась, что не доверяют. Хотя, конечно, неприятно было сознавать, что ее квалификация будто бы недостаточна для раскрытия дела. — И все же я полагаю, что для меня это просто потеря времени.

Боттандо пожал плечами.

— Это зависит от того, хотите ли вы работу в следующем месяце или нет, — резонно заметил он.

Ничего не скажешь, веский аргумент.

— Ну хорошо. Если я обязана…

— Не стоит думать об этом в таком ключе, — бодро возразил он. — Вам представляется превосходная возможность: абсолютно ничего не делать и за это ничегонеделание заслужить благодарность трех наших самых влиятельных правительственных министерств. И естественно, нашего управления, что, конечно, самое важное. Я бы даже сказал, имеет решающее значение, если все пойдет так, как надо. Считайте это оплачиваемым отпуском. Завтра вы поедете туда, проведете там день и к вечеру во вторник вернетесь домой. Если мне не изменяет память, Венеция особенно красива в это время года.

— Дело не в этом! — возмутилась Флавия. Ее поразило упорное нежелание начальника в угоду себе игнорировать факты. Боттандо прекрасно знал, что она собиралась на Сицилию. Какой бы очаровательной ни была эта самая Венеция, поездка туда не входила в ее планы. Но босс на это плевать хотел.

— Свяжитесь с тамошней полицией, только не показывайте вида, что вообще не намерены вмешиваться в их расследование. — Понимая, что победил, генерал заговорил деловым тоном. Сила всегда была на его стороне, но когда речь заходила о выполнении приказов, Флавия нет-нет да и взбрыкивала. — Все, что от вас требуется, — поболтаться на месте, как можно больше потратить за казенный счет, а потом состряпать совершенно безвредный отчет, из которого будет явствовать, насколько вы блестяще проницательны, но который оправдает всех остальных за то, что убийца не арестован, и одновременно констатирует, что это дело — прерогатива не нашего управления. В общем, обычная практика. Все пройдет как по маслу.

Флавия вздохнула еще откровеннее — пусть видит, чем она жертвует ради общественного блага. Милейший человек, прекрасная душа, но уж слишком напорист. Она знала его достаточно давно, чтобы понимать: сопротивление бесполезно. Дело решенное — придется ехать в Венецию.

— Вы полагаете, они никого не найдут?

— Ни секунды не сомневаюсь. Я не очень знаком с деталями, но, судя по первому отчету, дело — настоящий висяк. Сами поймете, когда прилетите на место.

ГЛАВА 2

К тому времени, когда в понедельник самолет «Алиталии» кругами пошел на посадку и приземлился в ярко освещенном утренним солнцем венецианском аэропорту Сан-Марко, Флавия привела себя в относительно доброе расположение духа, хотя снова, чтобы не опоздать на рейс, встала в несусветную рань.

Если бы не обстоятельства, она бы радовалась возможности вырваться из душного, перенаселенного помещения в полицейском управлении. Венеция не такое плохое место, чтобы отказаться провести в ней день или два. Дорога недолгая, и путешествовала она налегке, насколько позволял багаж. Флавия захватила брюки, несколько платьев, юбки, рубашки, свитера, с дюжину книг, карты Венеции и ее окрестностей, расписание самолетов и поездов, пальто на случай холодной погоды, плащ на случай дождя, ботинки для прогулок, выходные туфли, пачки бумаги и блокноты, полицейские досье, полотенца, халат, перчатки и на всякий случай фонарик. Скорее всего, кроме джинсов и свитеров, ей, как обычно, ничего не потребуется, но запас не повредит.

Когда самолет побежал по полосе, Флавия расчесала волосы и привела в порядок одежду: она хотела сойти по трапу и появиться в аэропорту в пристойном виде. Обычно подобная суетность ей была несвойственна: Флавии повезло от природы — она казалась привлекательной в любом виде. Венеция — особое место: оно требует от человека благовоспитанности. Старинный, горделивый город требует достойного к себе отношения. И даже туристы, испытывая его обаяние, берут себя в руки и выглядят не так расхристанно, как обычно.

Флавия начала с того, чему учил ее Боттандо. А он ей советовал тратить как можно больше, и она намеревалась неуклонно следовать его указаниям. Босс сказал, что польза от ее пребывания в Венеции будет оцениваться в прямой пропорции с тем, сколько она израсходовала, а не по тому, что сумела сделать. Такой подход наиболее циничные сотрудники их управления прозвали «коэффициентом Боттандо». Чем весомее сумма счета, тем скорее правительство убедится, что их служба совершила все возможное для раскрытия преступления.

Поэтому Флавия проигнорировала речной трамвайчик вапоретто, куда погрузилась основная масса пассажиров, и устроилась на задней скамейке длинного лакированного водного мототакси, которое совершало рейсы между аэропортом и главным островом. Ни один аэропорт мира не может похвастаться такой красивой дорогой к обслуживаемому им городу. Пассажирам не приходится тащиться по забитым машинами улицам или преодолевать на поезде безлюдные индустриальные окраины. Они несутся по лагуне мимо разбросанных островов, и вот на горизонте встает сама Венеция. Если не считать, что Флавию немного замутило, поездка доставила ей огромное удовольствие: погода стояла превосходная, хотя настораживало, что на горизонте стали клубиться не слишком приятные облака.

Возчик был одет сообразно со своей морской профессией — в черную майку, кепку и красный шарф — и управлялся с лодкой с замечательной ловкостью, ведя ее по фарватеру, который был отмечен только торчащими из сверкающей воды древними деревянными вешками. На Флавию он почти не обращал внимания, разве что, как водится, подмигнул и расплылся в улыбке, когда помогал сойти на лодку и ставил на дно ее багаж. Второй пассажир снизошел до того, что пожелал ей доброго утра. Если бы Феллини надумал экранизировать «Сказание о Старом Мореходе»[2], то не нашел бы лучше актера на заглавную роль. Даже на первый взгляд ему было хорошо за семьдесят, а лицо его напоминало задубевшее от воды бревно. Коротышка, до невозможности седой, с полным ртом плохо пригнанных протезов, которые пугающе пощелкивали, когда он улыбался, этот человек, казалось, до сих пор способен голыми руками разорвать кусок бетона.

Он устроился рядом с ней на корме, минуту-другую улыбался и клацал зубами, а потом, явно стараясь не упустить утреннюю порцию удовольствия, стал сыпать вопросами: у нее отпуск? Надолго в Венецию? Она с кем-нибудь встречается? — и тут же бросил хитроватый взгляд. Была ли в Венеции раньше? Флавия терпеливо отвечала. Старики любят поболтать, а его любопытство казалось настолько напористым, что трудно было ему отказать. Спутник с гордостью заявил, что он отец возчика и сам всю жизнь работал в Венеции гондольером. Но теперь состарился, работать больше не может, но случается, с удовольствием подсаживается в лодку к сыну.

— Готова поспорить, что в дни вашей молодости таких лодок наверняка не было, — предположила Флавия, скорее для того, чтобы разнообразить бесконечную череду своих «да» и «нет».

— Таких? — Старик так сильно сморщился, что нос почти совершенно исчез в складках лица. — Вы называете это лодкой? Пфу!

— А что? Она мне кажется вполне приличной. — В глубине души Флавия понимала, что, оценивая достоинства судна, выразилась не совсем по-мореходному.

— Только тарахтит и гонит волну, — возмутился старик. — Скроена примерно так, как ящик из-под апельсинов. Лодок больше не умеют делать. В лагуне больше вообще ничего не умеют делать. — Флавия прищурилась на искрящуюся, сверкающую воду и остров Бурано слева, заметила кружащихся над головой чаек и вдали — неторопливо пыхтящий, выбирающийся в открытое море танкер. Гондольер правил к городу, и лодка нарезала на темно-зеленой воде кремовую волну.

— На вид тут все как будто в порядке, — сказала Флавия.

— Вот именно, на вид. Но дело не в виде. Здесь совершенно позабыли о течениях.

— Простите, не поняла?

— О течениях, юная леди, о течениях. В лагуне полно каналов и фарватеров. Очень сложных и каждый служит естественной цели. Обычно их не трогали. Но теперь стали прорубать широкие дороги для таких штуковин, как эта. — Старик презрительно ткнул пальцем в сторону танкера. — Когда наступает прилив и ветер дует в ту же сторону, здесь поднимается огромная буча. Вот так, как сейчас. Это может случиться в любую минуту. Вода устремляется не туда, куда надо, и намывает на берег всякую дрянь. Вонь стоит жуткая. Называется, перехитрили сами себя. Город по собственной глупости задыхается в своем же дерьме.

Старый гондольер сел на своего конька и принялся честить грехи современного века. Сын посмотрел через плечо и, явно опасаясь за свои чаевые, шагнул назад. Не было сомнений, что это вовсе не опасно — нестись на полной скорости в неуправляемой лодке по пенящейся воде, но Флавия предпочла бы, чтобы кто-нибудь, просто на всякий случай, все же придерживал штурвал. Сама на дороге отчаянный водитель, она пугалась, когда дело доходило до воды. Видимо, потому, что выросла в предгорьях Альп.

Несколько резких слов, и старик был отправлен на нос — сворачивать веревки или что там еще можно делать на несущейся к берегу лодке, а Флавия осталась одна любоваться пейзажами. Она с восхищением наблюдала, как из-за горизонта показались первые признаки Венеции: колокольня, затем башня Сан-Джорджо, крошащиеся кирпичи Фрари. Лодок стало больше: морские трамвайчики вапоретто, гондолы, водные такси, перевозящие товары грузовые баржи. А затем выщербленные кирпичи и отбитая штукатурка зданий главного острова. Лодка обогнула его северную оконечность и направилась к площади Сан-Марко.

Гондольер, как ей казалось, держал безрассудно высокую скорость и, правя к берегу канала, то вырывался из потока других лодок, то снова вливался в него. Наконец он в последний момент перевел мотор на реверс, развернулся и без лишнего шика остановился именно в том месте, где хотел. Сказывался результат многих лет практики. Флавия расплатилась, прибавила щедрые чаевые и поднялась по ступеням на набережную Скьявони. А возчик вынес за ней ее чемоданы.

Найти отель «Даниэли» не составляло никакого труда. Флавия и в этом случае до мелочей следовала инструкциям Боттандо. Ей не часто приказывали остановиться в самом фешенебельном отеле северо-востока Италии, и она не собиралась упускать такую возможность. Обычно отель «Даниэли» был до отказа набит богатыми немецкими и американскими туристами, так что его монументальный готический вестибюль частенько поразительно напоминал автобусную станцию: толпы возбужденных людей, боящихся отстать от своих групп, и груды чемоданов по углам. Но сезон кончался, и хотя туристы не иссякали, они объявлялись в более разумных и управляемых количествах. Персонал не так изматывался и, по венецианским меркам, можно сказать, проявлял учтивость.

Номер оказался восхитительным, погода все еще солнечной, а кровать — на редкость удобной. Что еще оставалось желать? Только поесть. И Флавия решила немедленно позаботиться о еде. Путешествие заняло немало времени, и как раз наступил час ее обычного обеденного перерыва. Флавия переоделась в выглядевший по-рабочему костюм и спустилась по лестнице. Если Боттандо ее чему-то и научил, так это тому, что по-настоящему хорошую полицейскую работу на голодный желудок не делают. Потом она спросила у портье в вестибюле, как пройти в центральную квестуру[3], купила в киоске газету, чтобы прочитать, как освещает убийство местная пресса, и устремилась навстречу обильной, хотя и уединенной трапезе.

Когда около трех часов дня она поднималась по ступеням квестуры, то ощущала полное удовлетворение и всего лишь легкие признаки несварения. Здание оказалось типично венецианским — некогда явно принадлежало весьма богатому вельможе, но с тех пор потеряло былое величие и было реквизировано и колонизировано государством. Огромные, прекрасных пропорций комнаты поделили, потом поделили еще раз, превратили в крохотные клетушки и связали друг с другом подслеповатыми, еще более неопрятными и гнетущими коридорами. Каков бы ни был бюджет венецианской полиции, она явно не раскошеливалась на украшение своей штаб-квартиры. Все очень экономно, пристойно, но как-то жалко. Ее управление занимало гораздо меньшее помещение, но Боттандо был способен тянуть с передачей найденных украденных произведений искусства (по поводу особенно полюбившихся он разводил такую бумажную волокиту, что задерживал их на несколько месяцев), и здание от этого становилось гораздо приятнее для глаза, что было очень важно для поднятия духа всего коллектива. Хотя наиболее значительные работы, как говорилось, в целях их безопасности хранились в его личном кабинете.

Праздничное настроение Флавии быстро испарялось, пока она добрых десять минут то поднималась, то спускалась по лестницам в поисках цели своего прихода. Но упало еще ниже, когда Флавия предстала перед комиссаром Алесандро Боволо — маленьким человечком, который явно в дурном настроении сидел за своим столом и, уткнувшись в бумаги, делал вид, что не замечает появления Флавии. Однако та была полна решимости предстать образцовой коллегой и терпеливо ждала. В комнате воцарилось молчание — только посапывал Боволо, шелестел бумагами, и что-то на удивление раздражающе мурлыкала себе под нос Флавия. Наконец комиссар не выдержал проявления ее весьма ограниченного музыкального дарования, бросил на стол пачку только что занимавших его документов, пригладил жидкие, мышиного цвета волосы и поднял глаза с недовольным видом человека, которого оторвали от важного занятия.

Даже самое разгулявшееся воображение ни при каких обстоятельствах не помогло бы назвать его симпатичным. Хорошо к пятидесяти, с худощавым лицом, заостренным носом, прыщеватый, с маленькими, бесцветными глазками. Пожалуй, больше ничего и не скажешь. Вылови какой-нибудь рыбак из лагуны огромную селедку в мятом сером костюме, нацепи ей на нос очки в проволочной оправе, усади на стул — и получился бы портрет представшего перед Флавией чиновника: сходство было поразительным.

— Синьора ди Стефано? — наконец произнес он, сделав при этом, на вкус Флавии, слишком сильный нажим на слове «синьора». — Элегантная молодая особа — специалист из Рима — приезжает поучить нас, как надо ловить убийц?

По его кривоватой улыбке она поняла, что знакомство с ней не вызывает у Боволо ни малейшего энтузиазма. И поспешила с ответом:

— Из Рима — да. Но только не специалист. — Она улыбнулась специально приготовленной на этот случай самой обворожительной и обезоруживающей улыбкой. — Наше управление занимается чем угодно, но только не ловлей убийц.

— В таком случае почему вы здесь?

— Исключительно для того, чтобы оказать вам помощь, если вы захотите ее принять. Мы все-таки достаточно знаем о мире искусства. Генерал Боттандо считал, что моего присутствия у вас не требуется. Но министр настоял. Вы же знаете, какие они — министры.

— А через несколько дней вы уедете и напишете рапорт о нашей работе, — предположил Боволо, подпустив в голос нотку саркастической подозрительности. — И в нем, естественно, попытаетесь спасти свою шкуру.

Ага! Система слухов действовала у карабинеров с должной эффективностью. Судя по всему, Боволо прослышал, что Боттандо приперли к стене, и, похоже, не собирался помогать. Флавия этого опасалась, но как следует подготовилась к встрече.

— Я надеялась, что могу попросить вас об одолжении, — заговорщически начала она. — Конечно, вы здесь — самый главный и в курсе всего. Очень заняты… я понимаю, вам не до меня, но… не могли бы вы написать отчет сами? Это бы избавило нас от всяких ненужных ошибок.

Она опять одарила его очаровательной улыбкой, но при этом заметила, что Боволо заглотил наживку. Флавия давала ему реальный шанс диктовать, что включать, а что не включать в рапорт. Заманчивое, на ее взгляд, предложение. Если и оно не устранит враждебности со стороны комиссара, значит, не поможет ничего. Она же оставляла за собой право снабдить рапорт приложениями и всяческими сносками.

— Ну что ж, — протянул Боволо, — не уверен, что мне по душе перспектива работать за вас, но, возможно, это единственный способ добиться того, чтобы всякие пришлые бюрократы писали правильные отчеты.

Он кивнул и просветлел: про себя он уже прикидывал, какие хвалебные слова в свой адрес вставит в ключевые места рапорта.

— Хорошо, — согласился он намного дружелюбнее. — Наверное, вы правы. Но я не желаю, чтобы вы здесь болтались и путались у нас под ногами. Поймите, у нас по горло забот и нам некогда заниматься какой-то иностранкой, которая оказалась настолько растяпой, что позволила себя укокошить.

Он был явно не из тех, кто с благодарностью принимал дары.

— Нисколько не сомневаюсь, — отозвалась Флавия. Ее немного покоробили его слова, но она осталась довольна, что ей удалось хоть куда-то продвинуться. — А я со своей стороны готова помочь там, где вы сочтете нужным.

— М-м-м… дайте подумать, — протянул Боволо. Он явно старался найти ей абсолютно ненужное занятие. — Полагаю, вы образованны? Всякие там языки. — Он произнес это таким тоном, будто считал образование непристойностью.

Потребовалось усилие, чтобы удержать на лице ничего не значащую улыбку. Флавия надеялась, что манеры Боволо станут лучше до того, как иссякнет последняя капля ее терпения.

— Может, вы поговорите с кем-нибудь из ее коллег? — продолжал комиссар, не обращая ни малейшего внимания на то, как напряглись ее скулы. — Смысла в этом, конечно, нет, поскольку мы уже вышли на след, но зато будут учтены абсолютно все аспекты дела. Перебросьтесь с ними парой слов, проглядите бумаги и завтра же возвращайтесь в Рим. Ведь вы так и собирались? — спросил он, смутно подозревая подвох.

— Да. Или послезавтра. Я с удовольствием с ними поговорю. Но разве вы сами этого еще не сделали? — спросила с некоторым удивлением Флавия.

— Да-да, конечно, — поспешно ответил Боволо. — Провели детальные допросы. Но я уверен, не помешает переговорить еще раз. Займитесь этим и не отвлекайте нас от работы.

— В таком случае, — бодро проговорила она и наконец распрощалась с улыбкой, поскольку та никак не помогала делу, — не будете ли вы любезны объяснить мне, в чем состоит дело? В Риме мы располагаем весьма неопределенными деталями. Что произошло и каким образом? Это полезно знать. Если вы в состоянии пожертвовать своим временем.

Боволо стрельнул на нее рыбьими глазами. Он никак не мог решить, что это: вежливость или сарказм.

— Гм, — фыркнул он не более галантно, чем прежде. — Почему бы и нет. Может, и неплохо выслушать мнение человека со стороны.

Ничего подобного он не думал, но, по крайней мере, повел себя прилично. Флавия изобразила на лице польщенную мину.

— Имя жертвы, — прежде чем начать, комиссару пришлось долго рыться в бумагах на письменном столе, — Луиза Мэри Мастерсон. Ей было тридцать восемь, не замужем. Подданная США. Проживала в Нью-Йорке, работала хранительницей отдела Западного искусства в каком-то тамошнем музее. Рост — метр пятьдесят один, здоровье хорошее. В Тициановский комитет вошла полтора года назад. Это ее вторая сессия. Они каждый год за счет налогоплательщиков собираются у нас в Венеции. Мастерсон приехала в понедельник, а заседание началось во второй половине дня в четверг. Первый день она пропустила, а в пятницу присутствовала. Смерть, согласно заключению врачей, наступила в тот же вечер примерно в девять тридцать.

Боволо выдавал эти сведения со скоростью пулемета, тем самым показывая, что он нисколько не заинтересован детально информировать Флавию. Просто пересилил себя и старается выплюнуть наибольшее количество фактов за наименьшее время, чтобы как можно скорее избавиться от надоедливой проныры. Флавия не прерывала его трескотни, но пока в его потоке речи не обнаружила ничего полезного.

— Тело обнаружили в «Джиардинетти Реали». Это, кстати сказать, между площадью Сан-Марко и Большим каналом. Она засиделась в расположенной неподалеку библиотеке Марчиана и, судя по всему, решила пройтись. Общественный транспорт не работал по причине однодневной забастовки. Возможно, она поджидала такси. Ее нашли в теплице с семью ножевыми ранениями. Перочинный нож примерно десяти сантиметров длиной, типа швейцарского или что-то в этом роде. Одна на шее, четыре на груди, одна на плече и одна на руке. Все несмертельны, если бы ей вовремя оказали помощь. Но чтобы этого не случилось, жертву оттащили в теплицу.

— Получается, что она истекла кровью?

— Получается, что так. Не самый приятный способ расстаться с жизнью. Не повезло — уж слишком укромный угол: в другом месте на нее кто-нибудь бы да наткнулся. Коллеги не знают, почему она там оказалась, и там не удалось найти ни одного человека, кто бы видел ее в саду. Из-за этой чертовой забастовки там вообще никого не было. Ясно одно — убийство. Но кто убил и почему, мы не знаем.

— Но что-то подозреваете?

— Не без того. Конечно, подозреваем. Даже больше. Уверены, что это ограбление, которое превратилось в убийство. Следов насилия нет, зато исчезла сумочка. Действовал явно не венецианец — сицилиец или какой-нибудь другой пришлый иностранец.

Флавия пропустила мимо ушей его чудовищное утверждение. Сама она не считала иностранцами соотечественников с юга и не исключала возможность, что убийство совершил все-таки венецианец. Но понимала, что хорохориться понапрасну не стоит.

— Никаких иных свидетельств того, что произошло? — спросила она.

Боволо пожал плечами с видом человека, который сказал свое слово и теперь уверен, что дальнейшее обсуждение предмета бесполезно. Но они по крайней мере достигли взаимопонимания: Флавия не лезла с критикой, и он решил в какой-то мере ей потакать. Продолжая говорить, он перекинул через стол несколько бумаг.

— Вот все, чем мы располагаем о ее передвижениях перед смертью. Ничего необычного. В Венеции она никого не знала, кроме своих коллег. Все время проводила либо в библиотеке, либо на острове Сан-Джорджо, либо в своей комнате, где ела или встречалась с коллегами по комитету. — Флавия собралась было заметить, что деталей не густо, но Боволо в это время пододвинул ей фотографии: — Вот снимки жертвы.

Она пристально вгляделась в изображение — не потому, что заинтересовалась, а потому, что ей хотелось выглядеть профессионалом. Но даже смотреть на них казалось почти вторжением в личную жизнь женщины.

Мастерсон и мертвая выглядела достаточно эффектно. Лицо подтянутое, но краска расплылась. Разорванная и запятнанная кровью одежда явно хорошего качества, хотя, на взгляд Флавии, немного консервативна и строга. Крупный план демонстрировал зажатый в кулаке пучок цветов, которые она, видимо, схватила, когда умирала. Но на фотографии было что-то еще, что Флавия никак не могла разглядеть.

— Что это?

— Лилии, — ответил Боволо.

— Нет. Не цветы, а вот это. — Она показала пальцем.

— Распятие. Золотое. На серебряной цепочке.

— Должно быть, довольно ценное, — отметила Флавия. — Можно предположить, что любой грабитель не погнушался бы таким предметом.

— Может, можно… а может, и нельзя… — уклончиво отозвался комиссар. — Она, наверное, сопротивлялась, не отдавала, и поэтому преступник ее убил. А потом испугался и убежал. Или хотел только деньги: с наличными безопаснее.

— Что было в ее сумке?

— Профессиональные бумаги, кошелек, паспорт и все такое, насколько мы могли выяснить. — Он подал Флавии очередной список и несколько ксерокопий.

Она задумалась на пару минут. Флавия привыкла полагаться на первые впечатления и моментальные озарения, отчего Боттандо неизменно страдальчески кривился. Он любил рутину и годами пытался убедить свою помощницу в ее целесообразности. Напрасно. Боттандо был полицейским, и формальности составляли часть его работы. А она — нет и предпочитала воображение, которое выручало не реже, чем пристрастие шефа к пунктуальности. И кроме того, демонстрировав ее особенный подход.

— Отпечатки пальцев или что-нибудь подобное?

— Это же общественный сад, — насмешливо хмыкнул комиссар. — Туристы все истоптали и исплевали. Берег загажен хуже некуда. Вы представить себе не можете, сколько пустых банок и недоеденных сандвичей пришлось подобрать моим людям.

Флавии меньше всего хотелось выслушивать продолжительные лекции о гнусных нравах туристов. Была бы воля Боволо, он бы выгнал из Венеции всех чужаков. Но и она — жительница Рима — представляла размах проблемы.

— Мне кажется, если ее тащили в теплицу, должны остаться какие-то следы.

— И тем не менее не было. По крайней мере свежих. Очень сухое лето. Почва как камень — дожди не выпадали несколько недель. Надо бы, чтобы дождь прошел в ближайшее время. Он очень нужен. А вы, если хотите, проверьте сами, раз считаете, что справитесь лучше наших экспертов, которые занимаются этим годами…

Флавия кивнула с таким видом, словно не исключала и этого поворота событий. Она, естественно, не собиралась ползать по земле в саду, но ее реакция вызвала раздражение комиссара — и то хорошо.

Она не нашла ничего такого, за что могло бы зацепиться ее воображение. Однако фотографии убитой странным образом ее заинтересовали. Что можно сказать по снимку? Немного. Но в Мастерсон чувствовалось нечто неординарное. Она одевалась по-деловому — стиль, который предпочитают многие американки. И в ней не ощущалось женственности итальянки. Лицо сосредоточенное, однако в нем было что-то необычное. Под кажущейся суровостью — за морщинками у глаз и жесткой складкой у рта — таилась некая природная мягкость. Создавалось впечатление, будто убитая пыталась казаться при жизни более твердой, чем была на самом деле. Возможно, она была бы в общении вполне приятным человеком, если бы удалось познакомиться с ней поближе.

Флавия улыбнулась, представив, как бы фыркнул на это возведенное ни на чем предположение Боттандо. Одного взгляда на Боволо было достаточно, чтобы понять: этот человек придерживался тех же методов полицейской работы, что и ее начальник.

— Полагаю, вы отработали окружение ее коллег? — спросила она.

Комиссар опять повел себя так, будто не был уверен, что это с ее стороны: вежливость или насмешка, но на всякий случай предположил худшее.

— Естественно, — авторитетно ответил он, но тем не менее извлек из груды на столе очередной лист бумаги. Нацепил на кончик носа очки и внимательно ознакомился с документом, словно хотел убедиться, что в нем за последние пять минут ничего не изменилось. — Вот их вполне разумные личные объяснения. И скажу сразу, пока вы не задали очередной вопрос, мы осмотрели в номерах их одежду и не обнаружили ни единого пятнышка крови, ни окровавленного кинжала, ни дневника с признанием. Профессор Робертс и доктор Коллман обеспечивают друг другу алиби — они вместе ходили в оперу. Доктор Ван Хеттерен обедал с друзьями неподалеку от железнодорожного вокзала. Доктор Лоренцо оставался дома — это подтверждают друзья и слуги. Все четверо ни на минуту не покидали главного острова. Остается доктор Миллер.

— Расскажите мне о нем, — попросила Флавия. — Полагаю, у него не было свидетелей.

— Не было, — кивнул Боволо. — Одно время мы тоже возлагали на это надежды. Хотя и он по причине забастовки не мог уехать с острова. Выяснилось, что сразу после десяти он вышел на кухню и попросил минеральной воды запить снотворное. И, разговаривая с кем-то из служащих, принял таблетку. А потом сразу же отправился в кровать.

— И тем не менее он единственный из всех, за кого никто не может поручиться и сказать, где он был во время преступления.

— Это так. Но швейцар готов поклясться, что после шести никто не уходил и не приходил. Значит, если он был на острове в десять, то был там же и в девять. Следовательно, убийства не совершал. Кроме того, все члены комитета — известные люди и у них нет никаких разумных поводов для убийства. Они принимали участие в мирном научном мероприятии, а не в мафиозной разборке.

— Таким образом, вы исключили всех ее коллег и пришли к выводу, что преступление совершил грабитель-одиночка? — задумчиво проговорила Флавия.

— И придерживаемся этой точки зрения до сих пор, — кивнул в ответ комиссар. — Если вы, конечно, не предложите нам чего-нибудь более разумного. — Ну-ка попробуй только осмелься, говорило выражение его лица.

— А это что такое? — Она ткнула пальцем в сторону еще одного пакета.

— Это? Всего лишь ее почта, которую доставили утром. Мы ее изъяли. Думали, найдется что-нибудь полезное. Но не нашлось. Забирайте, если хотите. Копайтесь. Там все исключительно об искусстве.

Флавия быстро просмотрела корреспонденцию. Инструкции и заметки из музея убитой, письмо из фотоагентства и пара счетов. Маловдохновляюще. Она сложила бумаги в одну стопку.

— И все-таки как-то странно. — Флавия ощущала внутренний дискомфорт. — Убийца рвет распятие у нее с шеи, но в итоге оставляет на месте преступления. Кстати, вы не проверяли, она католичка?

— Не думаю, — покачал головой Боволо. — Вы же знаете американцев — только вопят, что верят.

Ну вот, еще один народ не устраивает нашего комиссара. Кажется, он вообще не склонен мириться с разнообразием культур мировой цивилизации.

— Если хотите, снимите со всего копии. — Флавия удивилась его неожиданно щедрому порыву к сотрудничеству. — Естественно, кроме фотографий. Только потом верните и никому не показывайте. Вы же понимаете, все это конфиденциальные документы.

К чему ей весь этот разношерстный мусор, думала Флавия, после того как, пожав липкую руку Боволо, не спеша возвращалась в отель. Комиссар расщедрился только потому, что считал это все бесполезным — иначе бы ни за что не отдал. Флавия чувствовала, как в ней зарождался интерес к делу, несмотря на строгий наказ Боттандо ни во что не влезать. Возможно, на нее подействовало лицо убитой. В нем не чувствовалось страха. С таким выражением лица не умирают во время ограбления. Если что-то и присутствовало в этом лице, то скорее упорство и негодование. И это никак не вязалось с версией Боволо об уличном грабеже.

ГЛАВА 3

Джонатан Аргайл сидел в ресторане на кампо Манин и с переменным успехом пытался скрыть огорчение от полученного известия и неприязнь к той, кто эту новость ему принесла. Это оказалось совсем непросто. Чувство, как обычно, поднималось из самой глубины его души, и одновременно зарождалась трусливая мыслишка, что он не предназначен природой для профессии торговца произведениями искусства, как бы он ни старался зарабатывать на хлеб своим ремеслом. Он прекрасно понимал, что должен делать: ловить в торговле каждый слух, корпеть в библиотеках, чтобы не упустить ни единой возможности, и осторожно подбираться к владельцам, предлагая столько, чтобы они клюнули. Все очень просто. И он превосходно со всем справлялся — кроме последней части. Владельцы картин вразрез с теорией почему-то никак не желали расставаться со своими сокровищами. Наверное, как утверждал его работодатель, ему не хватало опыта. В удачные дни он так и думал. А в неудачные, как этот, начинал склоняться к мысли, что эта работа вообще не по нему.

— Но почему, синьора Пианта? — спросил он на прекрасном итальянском, который искажало только его собственное сильное волнение. — Если условия не подходят, надо было сказать еще в прошлом месяце.

Старуха напоминала грифа. Вредная, коварная карга скривилась в неодобрительной улыбке. Ее пугающих размеров нос изгибался, словно клинок сабли. И по мере того, как продолжалась их трапеза, а разговор заходил в тупик, Джонатан ловил себя на том, что все больше концентрировал внимание на этом наросте. Он и не подозревал, что она настолько безобразна, пока старуха не запросила больше денег. Хотя с другой стороны, ему никогда не нравилось с ней общаться и все труднее давалась вымученная любезность.

Как все неудачно! Тем более что поначалу Аргайл и старая маркиза обо всем сговорились. Вздорная, злющая женщина обладала необыкновенно ясными для своего возраста глазами, которые ярко сияли на ее морщинистом лице. И еще — необычным чувством юмора. У нее возникло естественное и весьма похвальное желание избавиться от части своих картин. Но потом она заболела, сделалась капризной, и переговоры продолжала ее «закадычная компаньонка» — по словам самой синьоры Пианты. С тех пор все пошло шыворот-навыворот и наконец окончательно рухнуло.

— Я вам уже сказала, что это совершенно не обязательно. Мы понимаем толк в делах подобного рода.

Утомительная особа. Весь вечер не могла ничего сказать прямо, бросала странные намеки, и Аргайл наконец открыто спросил, чего в конце концов она добивалась. Если не считать изменения условий сделки — теперь она требовала процент с продажи, а не единовременной выплаты. Аргайл мог на это пойти, хотя предпочел бы знать заранее.

Но его тревожила еще одна небольшая деталь: она хотела, чтобы вывоз картин осуществился втихаря — без оформления экспортных разрешений, в обход официальных правил и прочей мути. Просто положил полотна в багажник, а в Швейцарии продал. Вот так. Конечно, в этом не было ничего необычного. Тысячи картин именно таким способом ежегодно покидали Италию, и его менее респектабельные коллеги неплохо зарабатывали на жизнь в качестве курьеров. Но Аргайл твердо заявил, что галереи Бирнеса так не работают. Они следуют букве закона и выполняют все формальности. К тому же полотна не представляли особой ценности — семейные зарисовки, второстепенные пейзажи и портреты неизвестных авторов — так что непохоже, чтобы могли возникнуть проблемы с их вывозом. Аргайл предложил за картины не безумную цену, но именно то, чего они стоили. Когда он за них расплатится, переправит в Англию, растаможит и подготовит к продаже, они с работодателем получат некоторый доход. В расчете на почасовую оплату с учетом затраченного времени Аргайл заработает несколько лишних гамбургеров в стоячих забегаловках.

Старуха расстроилась, выслушав его категорический отказ. В таком случае, заявила она, таможенные и регистрационные налоги придется оплачивать ему. Аргайл так и не понял, говорила ли она серьезно или это была уловка, чтобы он согласился на ее условия. Но тут уж уперся и он.

— Я уже все подсчитал, — заявил он. — Мы не можем продавать картины, оплачивать все расходы и на таких условиях зарабатывать прибыль. Ваше предложение равносильно расторжению нашего договора.

Синьора Пианта улыбнулась и отхлебнула кофе, за который, как получалось, платил из своего кармана Аргайл. Дружеский обед, предназначавшийся увенчать заключение сделки, превратился в дорогостоящую трату времени. И если поначалу Джонатан испытывал некоторое сочувствие к незавидному положения компаньонки языкастой маркизы, теперь оно начисто испарилось.

— Жаль, — проговорила она, явно ни о чем не сожалея. — Но я получила именно такие инструкции. И к тому же нашими картинами сейчас интересуются больше…

Последнее замечание вовсе вывело Аргайла из себя. Кто, черт возьми, интересуется? Уж не собираются ли его втянуть в яростные торги за эти полотна? Если так, то они того не стоят. Конечно, если он не хочет отправить несколько картин Эдварду Бирнесу в Лондон в счет своей зарплаты. Если нет, надо все бросать и возвращаться в Рим.

— Что ж, — нехотя проговорил он, — я все обдумаю и позвоню вам завтра утром, — а про себя подумал: «Вот так — профессионально и выдержанно. Нельзя позволять загонять себя в угол. Пусть-ка поломают голову. Толку никакого, но все равно не помешает». И с этого момента до конца обеда держался с холодной вежливостью. Он сделал все, что полагалось: едва слышно скрежеща зубами, расплатился по счету, подал спутнице пальто, проводил из ресторана и поцеловал руку — последнее всегда удавалось Аргайлу лучше всего, даже если поцелуй казался незаслуженным. И в этот момент услышал за спиной покашливание — кто-то стоял на площади у него за спиной.

Аргайл обернулся и, узнав женщину, почувствовал, как улетучивается его плохое настроение.

— Что ты делаешь в Венеции?

— Уж по крайней мере не развлекаюсь, как ты, — отрезала Флавия.

Аргайл смутился, как всегда, когда его заставали врасплох, и в смятении неуклюже представил свою знакомую:

— Флавия ди Стефано из управления защиты произведений искусств римской полиции.

На Пианту это не произвело особого впечатления. Она холодно кивнула с видом человека, который не жаловал полицейских и не считал их достойными членами общества, обвела неодобрительным взглядом немного неряшливую одежду Флавии, опустила глаза на ее запыленные коричневые туфли и презрительно отвернулась. Поблагодарила Аргайла за обед с такой ледяной улыбкой, будто не подозревала, во что он ему обошелся, и пошла прочь.

— Какая очаровашка, — негромко заметила вслед ей Флавия.

Вконец расстроенный, Аргайл раздраженно потер нос.

— Похоже, ты ей не понравилась. Не принимай на свой счет. Может, это потому, что она пять минут назад потребовала, чтобы я нарушил закон. Меня она тоже не любит, хотя я накормил ее обедом.

Оба надолго замолчали. Аргайл не сводил с Флавии восхищенного взгляда, который она всегда объясняла его смущением. Так оно и было. Он не знал, как себя держать с таким заводным и вместе с тем спокойно сосредоточенным человеком: в его сознании части не соединялись в единое целое. Или, если угодно, соединяться-то соединялись, только он не представлял, где пролегало их сцепление.

— Так что же ты все-таки здесь делаешь? — наконец спросил он. — Не представляешь, как я рад тебя видеть. Все-таки дружеское лицо.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила Флавия, а про себя решила, что жизнь в Риме его нисколько не изменила. Если он не понимал ее, то и она не понимала его. Его обожание на расстоянии начинало смущать Флавию. По ее мнению, Аргайлу надо было либо забыть о ней, либо заключить в объятия. И то, и другое ее бы устроило. Но он не делал ни того, ни другого, и это ей казалось просто нерешительностью. — Приехала на пару дней по поводу одного дела, — ответила она. — Ерундового. Ничего интересного.

— Ах вот как.

— А ты?

— Судя по всему, даром потерял время.

— Ах вот как. Возникла новая пауза.

— Не хочешь рассказать? — наконец предложила Флавия. — Судя по твоему виду, тебе необходимо выговориться.

— Необходимо. — Он благодарно на нее посмотрел. — С удовольствием. Слушай, ты, наверное, голодная?

— Да. Как ты догадался, — с готовностью подхватила она.

— Озарение. Пошли, посижу с тобой, выпью кофе. Люблю наблюдать за профессиональной работой.

Они вошли в ресторан и устроились за тем же самым столиком, где Аргайл до этого сидел с синьорой Пиантой.

— Место то же, а компания лучше, — прокомментировал он и попытался изобразить обворожительную улыбку, но снова не преуспел.

Флавия с присущей ей добросовестностью и основательностью перепахивала меню, а он тем временем рассказывал о своих невзгодах и перипетиях. Судя по всему, сделка сорвалась — теперь самое разумное возвращаться в Рим. Флавии нечего было добавить, но она старалась проявить оптимизм. Посоветовала задержаться на несколько дней: как знать, что еще может случиться. Не стоит ли все же решиться на контрабанду?

Аргайл был потрясен.

— Ты — полицейский и туда же. Мне за тебя стыдно!

— Просто предложила.

— Нет уж, спасибо. Еще несколько дней потолкаюсь, попытаюсь добиться своего законным путем, а если не получится — брошу. — В нем снова вспыхнул прежний энтузиазм. — Завтра попытаюсь взять за глотку маркизу. Отправлюсь к ней. Должно подействовать. — Джонатан зевнул, откинулся на спинку стула и потянулся. — Ну довольно. Я сыт по горло всей этой чепухой. Развлеки меня, расскажи, как там жизнь в Риме.

Это было откровенным напоминанием того, что они, хоть и жили в одном городе, но в последнее время виделись редко. Аргайла это расстраивало, и Флавии тоже недоставало его общества. Но, как она это объясняла, Джонатан на глаза не попадался, а ей было некогда. Столько всего навалилось — генералу приходилось спасать их управление.

— Если честно, — призналась она, — я здесь потому, что в Риме все посходили с ума и Боттандо приходится выкручиваться.

— Он в своем репертуаре.

На этот счет у них были разные взгляды. Англичанин Аргайл считал, что постоянные манипуляции Боттандо характеризуют его как законченного интригана. И хотя относился к дружелюбному итальянцу с огромным уважением, в душе считал, что тому лучше бы тратить побольше времени на поимку преступников. А Флавия, наоборот, полагала, что ни от кого не будет пользы, если противникам генерала удастся угробить управление. Только не хотела, чтобы Боттандо слишком часто использовал именно ее.

— На этот раз все очень серьезно, — нахмурилась она. — На нас крепко наехали. Я очень надеюсь, что ему удастся вытащить нас из этой передряги.

— Уверен. У него же потрясающий опыт. А ты, я полагаю, здесь по поводу дела Мастерсон? Я читал о нем в газетах.

Флавия рассеянно кивнула.

— Кто это ее?

— Откуда мне знать? Местная полиция полагает, что это ограбление. Может быть, и так. Не мое дело. Я здесь, чтобы придать расследованию респектабельности, выяснить, не связано ли это как-то с искусством, и тактически завоевать управлению репутацию в трудный момент. Слушай, — Флавия решила перевести тему разговора в менее тревожное русло, — ты не знаешь такое ателье… — она сверилась с названием, — «Фотографика Росси»?

— В высшей степени респектабельное — небольшое дело в Болонье. Подборки фотографий. Их часто используют искусствоведы, подбирая иллюстрации для книг. А что?

— Да ничего. Просто оттуда сегодня утром пришло Письмо Мастерсон. Вот и решила проявить усердие и выяснить, что это такое. Надо же о чем-то писать в отчете, — объяснила она, а Аргайл взял у нее бумагу и начал читать.

Редко приходится видеть, как человек от удивления резко откидывается на спинку стула. И еще реже — как от удивления у него меняется цвет лица. Аргайл обогатил опыт Флавии и тем, и другим. На секунду ей даже показалось, что Джонатан сейчас опрокинется вместе со стулом. Пока он читал письмо, его лицо побледнело, а затем пошло пятнами. Он таращился на лист бумаги выпученными глазами.

— Что это… — начал он таким тоном, словно с ним вот-вот была готова приключиться истерика. — Что ты с этим делаешь? — Он явно увидел нечто такое, что Флавия не разглядела. И она вытянула шею и тоже уставилась на лист.

— Тут что-нибудь не так?

— Все так. Прекрасное письмо. Можно сказать, образец. Приятно сознавать, что в наш век мобильных телефонов и электронной почты эпистолярный стиль еще существует.

— Джонатан, — насторожилась Флавия. Она знала его раздражающую манеру городить в разговоре всякую чушь, если он чувствовал, что сбит с толку или чем-то расстроен.

— Она запрашивает фотографию с одного полотна.

— А ей отвечают, что у них ее нет. Это я знаю.

— С портрета, — методично продолжал Аргайл, — Того самого, который принадлежал маркизе ди Мулино и который полвека никого не интересовал. Кроме меня. Я напрасно потратил несколько месяцев, пытаясь его купить. И когда считал, что все на мази, эта страшила Пианта вдруг заявила, что кто-то еще проявляет к нему интерес и намерен купить. И вот оказывается, что этот кто-то — та самая женщина, которую так ловко исполосовали ножом.

Флавия задумалась. Она видела, что Аргайл чем-то обеспокоен, но не понимала, в чем дело.

— Тебя избавили от конкурентки, — весело проговорила она.

— Слишком уж точно. — Он мрачно посмотрел на нее.

— А кто художник? — поинтересовалась Флавия.

— Никто.

— Но кто-то же его нарисовал?

— Естественно. Но ни я, ни другие не знаем, кто именно. Просто представитель венецианской школы, примерно в тысяча пятисотом году или около того. Очень посредственный.

— А чей в таком случае портрет?

— Тоже не знаю, — отозвался Аргайл. — Может быть, это автопортрет.

— Полагаю, не Тициана?

— Ни малейшей вероятности. Тициан умел рисовать.

— Что он собой представляет?

— Анфас. Мужчина с крючковатым носом в мантии. Зеркало, на заднем плане мольберт и палитра. Ничего особенного.

— Забавное совпадение, — нахмурилась Флавия. Она явно расстроилась, понимая, что ее жизнь без нужды усложняли.

— Вот и меня это поразило, — угрюмо проговорил англичанин и перечитал письмо, желая убедиться, что все правильно понял. Оказалось, что правильно. — Очень странно. И это меня пугает. — Он откинулся на стуле, как бы защищаясь, скрестил на груди руки и, тоже нахмурившись, продолжал: — Тебе бы надо поговорить с ее коллегами. Выяснить, чем она занималась. Может, они сумеют помочь. С ними вообще кто-нибудь разговаривал?

— Конечно. Здешние карабинеры не полные идиоты. То есть я хочу сказать — не совсем. Но они главным образом проверяли алиби. Шесть членов комитета. Один труп. И пять достаточно основательных алиби.

— М-м-м… Я далек от того, чтобы учить тебя, как делать свое дело, но мне кажется, было бы полезно потолковать с этими людьми. Хотя бы ради меня.

— Я собираюсь с ними поговорить. Хотя и не ради тебя. Но у меня не много времени и следует проявлять осторожность — меня послали в качестве художественной декорации, а не для того, чтобы что-то предпринимать.

— Ты самая художественная из декораций, — неуклюже польстил ей Аргайл. — Только я не могу себе представить, чтобы ты ничего не предпринимала. Слушай, а мне нельзя пойти с тобой? — Он изо всех сил старался произвести впечатление обаятельного человека и к тому же такого, который будет присутствовать в комнате для допросов, но его не станут замечать.

— Исключено. Бредовая мысль. Отношения с Боволо и без того натянуты, а так он совсем сбесится. Кроме того, это совершенно не твое дело.

Вечерело. Флавия устала и сделалась раздражительной. У нее складывалось ощущение, что на это дело ей потребуется больше времени, чем она предполагала. И подсознательно она злилась на Аргайла за то, что он привязался со своей чертовой картиной. Хотя вина, конечно, не его и совсем нечестно так на него кидаться. Ей срочно требовалось выспаться. Поэтому она попросила счет, расплатилась и проворно потащила Аргайла к выходу — на свежий вечерний воздух.

Флавия стояла у ресторана и, засунув руки в карманы, любовалась видом и прикидывала, какой из многочисленных узких переулков приведет ее обратно к отелю. Она обладала хорошим чувством направления и всегда удивлялась, когда это чувство ее подводило. Но в Венеции ее топографическое чутье моментально пропадало. Аргайл стоял рядом и, как обычно, когда что-то обдумывал, переминался с ноги на ногу.

— Пора, — наконец произнес он. — Пойду-ка я к себе в гостиницу, пока ты не захотела, чтобы я тебя проводил в твою.

Флавия вздохнула и улыбнулась:

— Я туда ни в жизнь не доберусь, — но тут же поправилась: — Ладно, все в порядке. Как-нибудь доковыляю. Заскакивай утром, я тебя просвещу. — И оставила слегка расстроенного Аргайла, который еще долго бродил кругами, пока случайно не вышел к гостинице.

ГЛАВА 4

На следующее утро Аргайл сидел в кресле в спальне Флавии и читал газету. Он прекрасно сознавал, что вчерашняя резкость Флавии бесследно исчезнет после восьми часов забытья, и пришел к завтраку, чтобы напомнить ей о его полотне. Он продолжал о нем думать и все еще тревожился.

Джонатан не слишком торопился заняться собственным делом. Да и не было у него в этот момент никакого дела. Решил поиграть в игру «кто кого переждет», объяснил Аргайл, стараясь напустить на себя лукавый вид многоопытного профессионала. Если они с ним, как с идиотом, то и он с ними так. Это лучший ответ.

— Я хочу эти картины, — продолжал он. — Но с ними возникли трудности. Мой дорогой, любимый работодатель не простит, если я впутаю его в очередной небольшой скандальчик, — глубокомысленно заключил Аргайл, допивая кофе.

В этом он нисколько не заблуждался. Сэр Эдвард Бирнес был во многих отношениях человеком легким в обращении, но придавал большое значение своей безупречной репутации честного дельца международного художественного бизнеса. Аргайл уже успел сыграть небольшую, но весомую роль в том, что его шеф продал итальянскому Национальному музею фальшивого Рафаэля, и это чуть не погубило его карьеру. Не то чтобы это была вина Джонатана, кстати, потом он же почти все сам и разгреб, но дело не забылось, и повторение не сошло бы ему с рук.

— Слушай, а откуда ты вообще узнал об этих картинах? Очередной пример твоих сыщицких потуг? — Это было сказано с легким налетом сарказма. За прошлые подвиги Аргайл заработал в управлении не слишком приятную славу чудака. И поэтому он, как и следовало ожидать, без энтузиазма воспринял замечание Флавии.

— Не совсем. Примерно шесть месяцев назад престарелая дама сама написала Бирнесу. Судя по всему, она переоценивала стоимость картин. И меня направили избавить ее от иллюзий и заключить сделку. Так что видишь, моей вины никакой.

Под гнетом тягот жизни Аргайл вздохнул и допил кофе.

— Пойдешь осматривать церкви или намерена повиноваться служебному долгу?

Флавия оттолкнула стул и встала.

— Боюсь, что последнее. Начнем с члена комитета номер один, а потом, наверное, продолжим.

Англичанин с теплотой подумал, что сегодня она выглядела особенно эффектно. Распущенные волосы сияли на струящемся сквозь оконное стекло свету. Лицо открытое, глаза поразительной голубизны. Гм… Аргайл поборол восхищение — понимал, что в это время суток его никто не оценит. Господи! Разве было такое время, когда ценили его восторги!

— И кто же этот счастливчик?

— Тони Робертс. Я встречаюсь с ним на острове, решила сначала разделаться с англосаксами. Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Вполне достаточно, чтобы не величать его Тони. Исключительно Энтони. Он слишком велик для уменьшительно-ласкательных сокращений. Все равно что обратиться к Леонардо да Винчи — Ленни.

— Что он собой представляет?

— Это смотря кого слушать. У него есть свой клуб фанатов. Те утверждают, что он великий человек и его вклад в науку бесценен. В общем, джентльмен и мудрец. Знаешь, есть такие люди: безукоризненные манеры и полная профессиональная состоятельность. Прямо святой нашего времени. Но есть и менее лестное мнение: несмотря на все свое обаяние, он просто-напросто надутый старый козел. Так о нем обычно отзываются те, кто ничего не поимел от его обширной сети патронажа.

— А сам он чего стоит?

— На этот счет есть тоже различные суждения, — пожал плечами Аргайл. — Его книга, посвященная венецианским художественным состязаниям, обычно признается революционным словом в науке. Но другие, не такие восторженные почитатели, утверждают, что он себя изжил. И то правда — трудно двадцать лет существовать на былой репутации. Что до меня, скажу тебе честно: не знаю. Сам я с ним никогда не встречался, но слышал — он страстный коллекционер и платит по счетам. Чего еще желать от человека?

Фонд Чини — другое название монастыря Сан-Джорджо Маджоре — шедевра Андреа Палладио XVI века, отошедшего государству и превращенного в элитарный историко-научный конференц-центр. Именно в таком месте стоит проводить заседания и собирать на них людей, которых хотите поразить. А уж для исследователей творчества самого знаменитого художника Венеции вообще ни на что не скупились, и для организации ежегодной конференции в полное распоряжение Тициановского комитета предоставили хорошо оборудованную комнату для заседаний, удобные номера, телефоны, телефаксы, ксероксы и солидный коллектив поваров и горничных.

И что, как не открывающийся пейзаж мог заставить умы ученых работать в нужном направлении: напротив площадь Сан-Марко, слева церковь Санта-Мария-дел-ла-Салюте; камень, терракота, кирпич — здания ярко выделяются в свете затухающего и все более редкого осеннего солнца, и это само по себе веское доказательство того, что Венеция — одно из величайших чудес света.

Флавия стояла на вапоретто и зачарованно наблюдала, как приближался остров. Летом ее лицо слегка загорело, длинные, светлые волосы развевались на ветерке. Она слегка расставила ноги, чтобы сохранить равновесие, и засунула руки в карманы джинсов. Если бы Аргайл видел ее в этот момент, то еще больше, чем утром за завтраком, потерял бы голову. Но все равно бы ни за что ничего не сказал, а Флавия не умела проникать в его мысли.

— Слишком поздно! — рявкнул охранник и ткнул пальцем в расписание, которое оповещало туристов, что доступ внутрь прекращался в полдень, хотя было только десять часов. Флавия выудила из кармана удостоверение полицейского и подала стражу. Тот старательно прочитал, повертел так и сяк и то и дело подозрительно поднимал на нее глаза.

— Выходит, из Рима, да? — переспросил он, тоном давая понять гостье, что ей впору стыдиться своего положения.

— Мне нужен Тициановский комитет, — строго перебила она. — Где мне найти их комнату заседаний?

— О! — понимающе протянул страж. — Вы по поводу той леди, которая распрощалась с жизнью. — Интонация подразумевала, что американка во всем виновата сама. Похоже, в этом здесь каждый был уверен.

— Именно. Вы ее знали?

— Немного. Не очень. Некоторые находят время остановиться и поговорить, даже знают, как меня зовут. Она — нет. Хотя как-то поболтала с моей женой. И та сказала, что леди была вполне любезна. Только разговаривали они недолго. Жена, — последовал кивок в неопределенном направлении, — прибирает здесь в номерах.

— В самом деле? — Флавия уловила его намек о разговорчивых постояльцах. — И как давно она здесь работает?

— Теперь уже очень давно. С самого наводнения.

Флавия попыталась припомнить дату: когда случилось наводнение? В 1966-м? В октябре? Что-то в этом роде. Не важно.

— Вкалывает по восемь часов в день, — продолжал охранник. — И еще по вечерам помогает мыть посуду. И знаете, сколько получает?

Флавия догадывалась, что очень мало, но у нее не было времени выслушивать его жалобы, как бы они ни были справедливы.

— Но сейчас-то она не очень занята. Здесь, кроме искусствоведов, как будто больше никого нет.

Страж что-то буркнул, мол, и в самом деле пока затишье, и тут же добавил:

— Все равно непросто содержать в чистоте здание.

— Непросто?

— Даже очень трудно. Здесь все сплошная дрянь. Кажется, красиво, а на самом деле, поверьте, дерьмо. В наши дни ничего не умеют делать. — Флавию так и подмывало спросить, уж не родственник ли он старому гондольеру. — Тоже мне мастера! Называется международный конференц-центр! А не могут залатать крышу, чтобы не текла! А все из-за этих контрактов.

Он посмотрел на нее с хитрецой и приложил палец к кончику носа, давая понять, что речь идет о грязных махинациях в высших сферах. Флавия понимала, на что он намекал, и не могла не согласиться.

— Поверите ли, на прошлой неделе вода протекла внутрь. Можете представить — в коридорах стояли лужи, и жене пришлось работать даже после того, как кончилась ее смена. А все из-за дырявой крыши. Течет, как решето. Хорошо еще не попало в спальни. А то бы завалили жалобами! За ними не заржавеет. Вот ведь люди: всегда жалуются — ничем не довольны.

— Но не все же такие, наверняка приезжают и интересные личности, — безнадежно предположила Флавия.

Она хотела сбить стража с его конька, а затем выяснить, где располагалась комната заседаний.

— Интересные? Не встречал. С приветом — таких много. Есть забавные. Но мне не нравятся. А ведь они называют себя респектабельными.

— Что, разве не так?

— Есть и респектабельные. А других я бы на порог не пустил. Не хочу никого судить. Говорят: живи сам и давай жить другим. А в Венеции люди вообще становятся шальными, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Флавия имела некоторое представление.

— Возьмем хотя бы вот эту леди, которая распрощалась с жизнью. — Искорки в глазах охранника подсказали Флавии, что он с ней играл.

— Она не распрощалась с жизнью. Кто-то ее убил, — поправила она.

— Вот и я о том же. — Страж явно считал, что полицейская из Рима не в меру педантична.

— Ну хорошо, давайте возьмем эту леди, — вздохнула она.

— Предлагаете говорить мне? Так я знаю только одно: она была немножко сова.

— То есть работала допоздна?

— Может, и работала, — хохотнул охранник и тыльной стороной ладони потер свой покрасневший нос пьянчужки. А потом как-то странно неприятно на нее покосился.

— Наверное, к ней приходили друзья?

Эти слова ему показались прекрасной шуткой, и он посмотрел на Флавию так, будто наконец обрел близкого по духу товарища.

— Друзья? Ну конечно, — и отрывисто расквакался.

Флавия снова вздохнула. Со слухами работать всегда нелегко. С одной стороны, люди испытывают непреодолимое желание вывалить все, что знают. А с другой — давнишнее отвращение перед откровенничанием с полицией. В результате — череда туманных намеков, чтобы потрафить обоим побуждениям.

— Расскажите мне о других, — начала она и осеклась: на лице у охранника снова появилось неприязненное выражение. — Полагаю, это ваша жена была на кухне в пятницу вечером с доктором Миллером?

— Да. — На этот вопрос он готов был ответить: в реабилитации людей нет ничего дурного. — Он пришел на кухню из прачечной комнаты примерно в половине одиннадцатого и попросил воды. Они немножко поболтали. Очень серьезный, обаятельный человек.

— И он вообще не уезжал с острова?

— Нет. Общественный транспорт не работал, а если бы он взял такси, я бы обязательно заметил. И вот еще что, пока вы сами не спросили: в данный момент здесь нет ни одной частной лодки, которую он мог бы нанять.

— Вы открываете дверь постояльцам, если они задерживаются допоздна?

— Нет. Каждому выдается свой ключ. Но я уже говорил, что находился на дежурстве с шести до полуночи и видел бы, если бы кто-нибудь уходил или приходил. Таких не было.

Прозвучало вполне убедительно. После этих слов возникла долгая пауза. Понимая, что разговор окончен, Флавия направилась внутрь крытой галереи, надеясь найти помещения комитета, но географическое чутье опять ее подвело, и она оказалась в другом конце здания перед входом в какое-то служебное помещение. Она чертыхнулась, повернулась и начала все сначала. Но на этот раз вышла в кухню.

Третья попытка получилась более удачной. Она поднялась на нужный этаж и пошла по коридору мимо дверей, которые явно занимали члены комитета, пожелавшие остановиться в бесплатных номерах. Таких, судя по всему, оказалось всего двое: Миллер и Мастерсон. А остальные предпочли устраиваться сами.

Каково бы ни было качество ремонта кровли, гостиничная часть более чем соответствовала своему предназначению. Обилие дубовых панелей, приятные потолочные росписи религиозного содержания — хотя созерцание переплетений обнаженных тел вряд ли укрепляло монахов в строгом соблюдении их обетов — и к тому же современное оборудование конференц-центра: удобные кресла, столы, венецианское стекло, фламандские гобелены и всякая прочая роскошь.

И посреди всего этого в торце стола для заседаний возвышался профессор Робертс; Флавия сразу поняла, что это он, хотя в комнате находилось трое других людей. Но самый старший из них выглядел поистине как Великий Человек в своем праве и роде занятий: седовласый, в твидовом пиджаке, с орлиным носом и аристократической манерой держаться. Другие до него явно недотягивали.

По зрелому размышлению, профессор Робертс одобрил бы свою характеристику, которую дал ему Аргайл. Он рано в жизни понял, что невозможно вести дела так, чтобы нравиться всем одновременно. А значит, следует заручиться уверенностью, что недруги не причинят вам вреда.

Он придерживался этого золотого правила с того самого времени, как сформулировал его четверть века назад, что отнюдь не характеризовало его человеком неприятным. Наоборот, Робертс прослыл радушным, корректным и тактичным. Поколения молодых ученых отзывались о нем с великим почтением за его огромные знания и доброту к студентам. Как говорил Аргайл, он ценил свою честную репутацию и всеми силами старался ее сохранить.

И конечно, догадка Флавии оказалась точной. Робертс представился с таким видом, словно оказывал одолжение. А затем представил двух своих коллег — доктора Миллера и доктора Коллмана, которые чувствовали себя отнюдь не настолько свободно. Робертс с самого начала ясно дал понять, что говорить будет он один, и остальные не проявили ни малейшего желания вмешаться.

Флавия задала полагающиеся в подобных случаях формальные вопросы, но больше обращала внимание на то, как он отвечал, а не на то, что он отвечал. Факты она уже знала: Робертс состоял в комитете со дня его основания, в Англии возглавлял кафедру и написал то-то, то-то и то-то. Все стандартно и неинтересно. Флавия украдкой заглянула в свои записи, чтобы освежить в голове информацию о двух других. Коллман — немец, в комитете тоже со дня основания. Миллер — американец, работает в колледже в Массачусетсе, где на будущий год рассчитывает получить постоянную штатную должность.

— Кофе? — предложил Робертс и указал на стоявший в углу серебряный поднос восемнадцатого века.

И пока наливал напиток, Флавии не оставалось ничего другого, как рассматривать кипу лежащих на столе материалов: другие члены комитета не собирались поддерживать затухнувший разговор. Среди прочего на столе лежала одна книга. Флавия взяла ее и посмотрела на обложку.

— Это книга Мастерсон?

Робертс бросил на нее из-за кофейника испытующий взгляд, но в следующую секунду успокоился.

— Совершенно справедливо. Я позаимствовал ее в среду. Требовалось сделать сноски в моей статье. В книге Мастерсон есть несколько поистине превосходных мест.

Не слишком ли запоздалый комплимент, подумала Флавия. Книга показалась ей безнадежно скучной, но чтение таких вещей составляло часть работы художественного эксперта. Надо дать ее Аргайлу — пусть пролистает. Ему полезно в кои-то веки прочитать хоть что-то серьезное. Она спросила, может ли она взять том, а потом вместе с остальными вещами передать родственникам убитой. Робертса это обескуражило.

— Я попросил бы вас этого не делать, — начал он. — Книга мне еще нужна.

Флавии пришлось напомнить ему, что убийство — дело достаточно серьезное. Патриарх комитета понял намек и нехотя, но вежливо согласился:

— Да-да, конечно, очень эгоистично с моей стороны. Признаюсь, не могу поверить, что она умерла. Сделайте милость, возьмите. Я уверен, что сумею обойтись без нее.

Коллман что-то промямлил, впервые проявив признаки жизни. Он был лет на десять моложе Робертса, но казался на целое десятилетие старше. Природа не особенно постаралась над ним — жилистый коротышка, он отличался заостренными чертами лица, которое избороздили морщины долгих лет постоянных забот и треволнений. Одет он был несуразно, хотя и сносно, и Флавия тут же причислила его к жертвам жизни. Однако, повинуясь порыву профессионализма, сказала себе, что это ни в коей мере не устанавливает его невиновности. И не свидетельствует о том, что он человек приятный.

— Я хотел бы… — начал он.

— Конечно, конечно, — перебил его Робертс, подавая Флавии чашку кофе. — Совсем запамятовал. Пожалуйста, идите. Я уверен, все будет нормально. И вот что, эти сведения нужны мне сегодня вечером. Вы сможете их передать? — Он повернулся к Флавии. — Доктор Коллман очень спешит в библиотеку. У него срочная работа. Надеюсь, не будет никаких проблем?

Будет или не будет, ему все равно, подумала Флавия, пока немец подхватывал свой портфель и спешил на выход. Ее немного раздражало, что теперь придется ехать встречаться с ним отдельно, и еще, что Робертс с такой легкостью поворачивал все на свой лад. Флавия не сомневалась, что Коллман, пока его не выставили, намеревался всего лишь попросить себе чашку кофе. Ей стало интересно. Не оставалось ни малейших сомнений, кто старший в этой маленькой группе.

Справившись с делом и обеспечив ее кофе, Робертс устроился за столом в той же изящной позе величия, в какой восседал, когда Флавия только попала в этот зал.

— Хотелось бы знать, — тихо проговорил он, — кого из нас вы подозреваете? Вот я, например, значусь в вашем списке или нет?

Всей своей позой Робертс давал понять, что идея абсурдна, но глубоко под напускным спокойствием Флавия различила признаки тревоги. Однако после его замечания, которое он адресовал Флавии, видимо, с единственной целью вывести ее из себя, сильно разнервничался Миллер. И Флавии показалось, что он вот-вот упадет в обморок.

— А почему вы решили, что мы подозреваем кого-то из вашего комитета? — спросила она. — Я уверена, комиссар Боволо сообщил вам…

— Да-да, о своем сицилийце. Это, безусловно, успокаивает, даже если это полная чушь.

— Что навело вас на эту мысль?

— Луиза была американкой. Много лет прожила в Нью-Йорке и знала, как о себе позаботиться. Она была решительной и уверенной в себе женщиной и никогда бы не попалась вот так.

— Означает ли это, что вы вините кого-то из вашего комитета.

— Господи, конечно же, нет! — Робертс был шокирован таким грубым предположением. — У меня нет ни малейшей идеи, кто ее убил. Просто я считаю, что для преступления были гораздо более веские мотивы, чем ограбление.

— Которых у вас не было?

Робертс склонил голову.

— Которых у меня не было. И я должен добавить, насколько мне известно, не было ни у кого. А в моем случае все как раз наоборот. Я считал ее своей протеже. — Он улыбнулся. — Хотя Луиза была настолько гордым и самостоятельным человеком, что никогда бы не приняла такой подчиненной роли. Поэтому мы часто расходились во мнениях. И к сожалению, перед ее смертью не решили наших противоречий.

— Что она собой представляла?

— В каком смысле?

— Как искусствовед, как человек, как коллега? Ее любили? Обожали? Как вы считаете?

— Это зависит от того, кто о ней судит. — Сам не зная того, Робертс повторил, что сказал о нем самом Аргайл. — Что касается работы, она подавала огромные надежды.

И снова в его тоне прозвучала снисходительность к этой женщине почти сорока лет.

— Что касается меня, — продолжал он, — у меня не возникло причин пожалеть, что я рекомендовал ее в члены. Какое-то, пусть короткое время она была ученицей моего большого друга Жоржа Бралля. Одного этого было для меня достаточно.

Миллер тихонько фыркнул, и Флавия вопросительно на него посмотрела. Робертс тоже обернулся к своему коллеге, но в его взгляде проскользнуло неодобрение.

— Видите ли, — неохотно начал Миллер, неуверенный, что не превышает своих полномочий, и не в силах отойти от шока, который вызвало вступительное замечание патрона, — видите ли, это не совсем так. Она была со мной в Колумбийском университете и взяла год, чтобы съездить в Париж — денег у нее на это вполне хватало. Там занималась в классе Бралля, привезла его рекомендации, и этого было достаточно, чтобы устроиться на теперешнюю работу — обратно она не вернулась.

Флавия выслушала замечание и не нашла в нем ни чрезмерной привязанности к усопшей, ни чрезмерного сожаления по поводу ее кончины, но решила до времени не обращать на это внимания. И снова повернулась к Робертсу:

— Если я правильно понимаю, она вступила в комитет полтора года назад?

— Да, — снова кивнул председатель. — Потому что в тот момент ушел в отставку Бралль. Кстати, вы знаете историю комитета?

Флавия покачала головой.

— Он был организован как частное предприятие двенадцать лет назад Браллем, мы с Коллманом помогали ему: оба были учениками великого человека. Через несколько лет к нам присоединился Ван Хеттерен, а примерно пять лет назад — Миллер. Мы ковырялись, как могли, а потом нас, так сказать, национализировали.

— Простите, не поняла.

— Прибрало к рукам государство. Мы работали на скудные средства и не могли себе многого позволить. А затем итальянское министерство искусств решило финансировать престижный проект и предложило нам большую субсидию и официальный статус. Я провел переговоры, и несколько лет назад соглашение вступило в силу.

— Вам повезло.

Однако Робертс не разделял ее энтузиазма:

— Деньги пришлись весьма кстати. Но вместе с деньгами мы получили массу бюрократических проблем. Браллю это не понравилось, и он в конце концов решил уйти. Естественно, в комитет следовало ввести итальянца, и два года назад у нас появился доктор Лоренцо. Поскольку нам дали деньги и министерство по вопросам охраны памятников культуры явно ожидало, что наши усилия станут более эффективными, мы решили предпринять шаг и расширить свой состав еще на одного члена. Наш выбор остановился на Мастерсон, — в его тоне проскользнуло нечто подразумевающее, что ее приход прошел не так мирно и гладко, как он говорил.

— И она оказалась не совсем тем человеком, что вы ожидали? — переспросила Флавия.

Робертс, взвешивая слова, помолчал. И Флавия почувствовала, как он отбирал то, что намеревался сказать, — неблаговидность под маской объективности.

— Я не жалуюсь, — наконец с особым ударением произнес он.

— И тем не менее…

— Скажем так: она была еще относительно молода и неопытна. Нет сомнений, усвоив суть нашей работы, она бы прекрасно вписалась в наше сообщество. Но некоторые члены комитета доверяли ей меньше, чем я. — Поразительно, он говорил так, будто Миллера вовсе не было в комнате.

— Другими словами, вы не сожалеете, что рекомендовали ее в члены?

Робертс был не из тех, кто признавал ошибки. Или верил в благонадежность своих подчиненных.

— Господи, конечно же, нет! Она была добросовестной и полной энтузиазма. Ей только следовало поднабраться опыта в методике работы комитета. И еще: бывали случаи, когда она высказывала свое мнение не так тактично, как следовало бы.

Все намеки, намеки… Почему, черт возьми, люди не способны говорить прямо? Осторожность — хорошая штука, но нельзя же заходить настолько далеко.

— Что вы имеете в виду, профессор? — спросила Флавия.

— Что ж, приведу один пример. Тем более что рано или поздно вы все равно об этом узнаете. Кстати, вы представляете методы нашей работы?

Она покачала головой. В последние двадцать четыре часа ей пришлось переворошить множество всякой информации. Но никто не придавал особого значения деталям работы искусствоведов. Печальное и вопиющее невнимание.

Как объяснил Робертс, их главные методы были просты. Каждому члену комитета поручалось исследование одного произведения — либо самостоятельно, либо в сотрудничестве с другими учеными. Готовый отчет обсуждали на ежегодном заседании комитета, в результате чего картине голосованием присваивались категории «А» — подлинный Тициан, «В» — не ясно или «С» — явная подделка. Произведения категории «А» подвергались дальнейшим исследованиям, чтобы избежать возможности ошибки. Индивидуальные отчеты и коллективные выводы постепенно накапливались и оформлялись в глянцевые, дорогие, богато иллюстрированные тома.

Объяснения Робертса вызывали все более сильное удивление Флавии.

— Вы утверждаете, что большинство членов комитета голосовало за то, что картина подлинная или подделка, не видя ее в глаза?

— Да. Но в большинстве случаев в этом нет никакой необходимости. Произведения Тициана разбросаны по всему миру. Мы не в состоянии ездить все вместе, чтобы оценить каждое. Кроме того, принимая от итальянского государства средства, комитет находится под его постоянным давлением: министерство желает получать то, что оно именует ценностями, за свои деньги. Доктор Лоренцо не устает повторять, что мы живем в новом веке конкуренции. Ужасное положение.

— И как много времени вы тратите на одну картину?

— Вы хотите спросить, на ее изучение? Это зависит от конкретного случая. Зачастую хватает пары часов.

— Странно. Не слишком ли это поспешно? Окончательное заключение за такое короткое время?

— Уверяю вас, — пожал плечами Робертс, — мы выполняем работу тщательнее, чем это делается в рамках других проектов. Нам предстоит еще проверить несколько сотен картин, а мы между тем стареем. История, о которой я хочу рассказать, заключается в следующем. На первом заседании Луизы доктор Коллман предложил присвоить картине из собрания миланского коллекционера категорию «С». Я изучал полотно вместе с ним, и нам пришлось проделать серьезную работу с архивами. Сам я не склонялся ни к какому определенному мнению, но доктор Коллман полагал, что архивных свидетельств недостаточно. Все, кроме Луизы, согласились с его суждением. Она тоже была поначалу «за», но на следующий день именно она стала причиной серьезных разногласий.

— Почему?

— Я думаю, дело в ее энтузиазме. Но уж слишком все зашло далеко, и люди стали раздражаться. Меня всегда огорчало подобное отношение: какой смысл в нашем проекте, если он превращается в арену борьбы за власть? Я сделал все возможное, чтобы ради всеобщего блага ее остановить.

— И преуспели?

— Частично. По крайней мере убедил ее не поднимать шум. Это оказалось весьма утомительно. Луиза уперлась и, как я уже упоминал, была со мной резка. Сам я высоко оценил труд Коллмана и был готов согласиться с его рекомендациями. Исследуемое произведение — всего лишь набросок маслом для религиозного полотна. Сюжет неясен. Стилистические особенности позволяют отнести его к началу шестнадцатого века. Луиза настаивала на том, что работа проведена неправильно.

— Ее за это вряд ли можно судить, — отважилась возразить Флавия. — Ведь вы же не желаете допустить ошибку.

Робертс нахмурился:

— Естественно, нет. Поэтому я не стал возражать. Но доктор Коллман огорчился. Он считал, что со стороны Луизы неэтично на первом же заседании подвергать сомнению выводы своих коллег. Впрочем, спросите его сами. Я считаю неверным описывать за него его же реакцию.

— А каковы были выводы Мастерсон?

— Не знаю. Они содержались в работе, которую она должна была представить вчера. Полагаю, бумаги находились в сумке, которую у нее украли.

— Возможны ли неоспоримые выводы по такому поводу, как этот?

Это было приглашением к спору, и Робертс не мог его отклонить. Он откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу, свел вместе кончики пальцев и заговорил так, словно поучал самую отсталую из своих студенток:

— Видите ли, вы не должны забывать, что Тициан — один из величайших гениев Ренессанса. В силу этого теоретически возможно вычленить искру таланта, которая должна содержаться во всех его работах. Но даже гений его уровня не вылупляется готовым, так сказать, сформированным…

Флавия пожалела о своей неосторожности: Робертс говорил так, словно каждое слово начиналось с большой буквы. А по блеску в его глазах она понимала, что его монолог надолго. Еще даже не дошло до тицианова мастерства владения кистью. Но она напросилась сама — оставалось расслабиться и изобразить на лице терпение и заинтересованность.

Робертс осветил юношеский период творчества Тициана — рассказал, как тот начинал в студии Беллини, а затем подпал под влияние Джорджоне.

— Не сомневаюсь, — сказал он, — вы слышали, что Тициан помогал ему в росписях Фондако деи Тедески в Венеции.

Флавия кивнула с легким раздражением. Она все это прекрасно знала и не желала, чтобы с ней обращались как с неучем.

— Художники стали большими друзьями, но их привязанность прервалась, когда Тициан похитил у наставника любовницу и в 1510 году отбыл работать в Падую. Сердце Джорджоне разбилось, и он умер в том же году. А любовница умерла от чумы. Вот таков конец истории. Но ее смысл в том, что Тициан испытал множество всяких влияний: сначала писал в манере Беллини, затем в манере Джорджоне. И лишь впоследствии обрел свой неповторимый стиль.

— Я все это знаю. И что из того? — Флавия надеялась, что ее резкость вернет ученого в их непосредственное, хотя и не столь изысканное настоящее.

— Значение моей краткой лекции в том, что манера живописи Тициана в ранний период менялась — он экспериментировал, совершенствовался, становился более зрелым. Поэтому возникает большой вопрос, если речь идет о картинах, авторство которых не подтверждается документами. Коллман решил — а он эксперт в этом деле, — что таких документов не существует. Но Луиза посчитала, что способна доказать авторство Тициана иным путем.

— У вас есть какая-нибудь информация, что могло произойти в пятницу вечером? — Флавия обрадовалась, что сумела его остановить, и надеялась повернуть в область более привычного и продуктивного полицейского допроса.

— Абсолютно никакой. Я узнал, что что-то не так, когда оказался на острове утром в субботу и обнаружил Лоренцо в панике и полный дом полицейских. А в интересующий вас день не припомню ничего интересного. Мы встретились утром. Я позавтракал с Миллером — мы рассуждали, как ему действовать на собрании в его колледже в Америке, когда начнется обсуждение его переутверждения в должности. Ведь я один из его оппонентов. А потом провели очередное заседание комитета, которое завершилось примерно в три часа. Затем я сходил купить билеты, отдохнул и переоделся перед оперой. Все вполне обычно.

— Вы с ней много разговаривали?

Робертс покачал головой.

— Только о текущих делах, и то немного. Луиза пропустила первый день заседаний, что вызвало недовольство, — ездила на экскурсию в Падую, так сообщил мне Миллер. Она была в чрезвычайно решительном настроении, но не сказала ничего существенного. Вела себя необыкновенно тихо.

Флавия поняла, что продолжать беседу бесполезно. Ее начинал сильно интересовать Миллер, однако она прекрасно понимала: его не разговорить, если рядом, ближе чем в полумиле, находится Робертс. Хотя в этом не было ничего подозрительного. Просто Робертс настолько привык властвовать, что никому другому не удавалось вставить при нем ни единого слова. Флавия подумала: как же он проводил заседания комитета?

Она поднялась, собираясь откланяться, и обрадовалась, когда заметила, что ее намерение разрушило тет-а-тет мужчин. Миллер объявил, что идет в бассейн искупаться.

— Замечательно! — немного язвительно похвалил его Робертс. — Я всегда утверждал, что Соединенные Штаты — последний оплот человека здорового, правда, Миллер?

Миллер покорно, но как-то равнодушно улыбнулся. Судя по всему, он слышал эту шутку не впервые. И теперь пробормотал, что купание помогает ему в момент стресса.

— Что ж, это хорошо, — одобрил Робертс. — Только бы оно не отвлекало вас от других занятий. Зайдите к доктору Коллману и напомните ему, что архивные материалы нужны мне сегодня вечером. Очень важно, чтобы я успел закончить свою лекцию в срок.

Приказ есть приказ. Не оставалось сомнений, что Миллер и Коллман привыкли повиноваться. Флавия задержалась в коридоре у двери Миллера и дождалась, когда тот появился с ластами, полотенцами и другими атрибутами купальщика. Он явно принадлежал к энтузиастам: маленькие наклейки на его рюкзачке, очевидно, свидетельствовали о соревнованиях по плаванию, в которых он многие годы участвовал. Физическая форма — прекрасная штука, но Флавия каждое утро курила как паровоз, пила самый крепкий кофе, который только удавалось заварить, и, считая, что снаряжение пловца — это шезлонг и крем для загара, не слишком одобряла идею поддержания себя в этой самой форме.

— Полагаю, вы хотите допросить меня с пристрастием без профессора Робертса, чтобы он не брался отвечать сам на все ваши вопросы? — безжизненно произнес Миллер, пока они спускались по лестнице к молу.

— Ну, я бы не стала говорить «с пристрастием», но близко к тому, — ответила Флавия. Они перешли на английский, хотя с Робертсом общались только по-итальянски, а когда единственный раз вмешался Миллер, его язык показался ей не совсем правильным.

— Как Мастерсон вела себя в комитете? — Флавия решила, что отзыв Миллера может отличаться от того, что сказал его коллега.

Отбивая дробь каблуками по каменным ступеням, ученый пожал плечами. Он был одет в джинсы и майку и по какому-то удивительному и совсем не итальянскому выверту моды — в дорогие черные ботинки. Странные все-таки люди, эти американцы.

— Не примите за нападки или что-нибудь такое… Она была опытным и квалифицированным человеком. Но не самым очевидным выбором на членство в комитете.

— Потому что хорошо выполняла свою работу? — Флавия снова поймала себя на том, что стремится защитить несчастную погибшую от сомнений и критики ее коллег мужского пола. Уж не слишком ли она начинает себя отождествлять с этим трупом?

Впервые с тех пор, как они познакомились, Миллер искренне удивился.

— Боже упаси! — воскликнул он. — Случай редкий сам по себе. В конце концов, Луиза была специалистом не по Тициану, а по искусству Ренессанса в целом.

— Таким образом, она писала, работала в музее и состояла в комитете?

— Никто не обвинял ее в нерадении. Она была всегда добросовестной. Может быть, слишком много публиковала? Не знаю. Ее опусы были немного легковесными. И не такими оригинальными, как она пыталась представить. Я точно знаю, ее взяли только потому, что она женщина.

— Что вы хотите сказать? — вспыхнула Флавия на его замечание. Вот чего она действительно терпеть не могла…

— Разве не понятно? В наши дни всякий проект, чтобы выглядеть прогрессивным и непредвзятым, должен включать в себя женщину. Лоренцо очень следит за этим и поэтому санкционировал ее назначение. Другая кандидатура просто не пришла в голову. Так что Луизе повезло.

— В чем?

— В том, что Робертс и Лоренцо тянут каждый в свою сторону. Бедняга Робертс. Он решил, что всех облагодетельствовал, когда получил правительственный грант. Но затем ушел в отставку Бралль, и ему на шею посадили Лоренцо, который моментально принялся бороться за власть. Если бы Луиза не была женщиной, не видать бы ей членства в комитете.

— Что она собой представляла? — Флавия решила укрыться в знакомой области допроса. Она чувствовала, что еще немного — и булавочные уколы Миллера заставят ее взорваться.

Они уже достигли мола, со стороны лагуны к ним приближался морской трамвайчик. Пришлось прерваться, чтобы сбегать купить билет.

— Мне она в общем-то нравилась. — Флавия вернулась с желанным клочком бумаги, а Миллер сделал над собой невероятное усилие, чтобы оставаться искренним. — Хорошая коллега. Такую не часто встретишь. Остра на язык. Не выносила дураков.

— Вы были любовниками? — спросила Флавия. Она считала, что нет ничего лучше лобовой атаки. Последовала долгая пауза.

— Господи, ничего подобного, — наконец с насмешливой улыбкой ответил он. — Луиза была человеком-айсбергом. Подозреваю, у нее что-то было с Ван Хеттереном. Он в нее втюрился. Если честно, этакое затмение мозгов. Но они поцапались по работе, и она дала от ворот поворот. Бедолага. Я его предупреждал, а он меня не послушался.

— Какой интерес в этом комитете? Я имею в виду личный. Что вы сами от него получаете?

Миллер на секунду задумался.

— У каждого свой. Хотелось бы думать, что этот интерес академический, но как насмотришься всяких свар и скандалов, невольно начинаешь сомневаться. Робертс и Лоренцо любят верховодить, и каждый исключительно по-своему. Коллман — до гениальности, до наивности ученый. Он не заметит интриги, даже если наступят ему на ногу. Ван Хеттерен не прочь провести время за чужой счет. А Луизу, мне кажется, двигало тщеславие.

Не очень лестные характеристики, подумала Флавия, пока трамвайчик, пыхтя, пересекал пятисотярдовое устье Большого канала, направляясь к площади Сан-Марко. А вот и тот самый сад, где зарезали Мастерсон, невольно подумала она, но тут же, взяв себя в руки, стряхнула ненужные мысли и задала вопрос:

— Ну а вы сами?

— Вы наверняка решили, что я очень практичен. Так оно и есть. Но у меня нет возможности проявлять легкомыслие. Для меня комитет, кроме всего прочего, вопрос надежности. Я думаю, что он поможет мне остаться в должности. Поэтому я так мандражирую.

— Простите, не поняла.

— Нервничаю. Видите ли, в США университеты держат сотрудника несколько лет, а потом решают: выставить вон или с Богом оставить. Ничего смешного, если учесть, как складывается рынок труда. Если я потеряю место, то другого больше не найду. Членство в комитете стало чем-то вроде ниспосланного дара. Оно обеспечивает поддержку Робертса в качестве оппонента и известную долю престижа. Но вот кто-то убивает Луизу, и перспектива становится менее радужной. Особенно если указующий перст правосудия направлен в мою сторону. Кому захочется отдавать пожизненную должность возможному преступнику?

Вот, оказывается, почему он так напряжен.

— Неужели Робертс прав, и вы подозреваете одного из нас?

Внезапно Флавия ощутила, что сочувствует этому человеку.

— Нет, — ободряюще ответила она. — На это нет никаких оснований. Ваше алиби безупречно. Все, чем я занимаюсь, — разбираюсь с неясностями.

— А каковы шансы найти реального убийцу?

— Невелики, если нападение было случайным. Но мы достаточно наскребли, чтобы убедить всех, что никто из вас не виноват. Я по крайней мере на это надеюсь. Нельзя, чтобы печальное событие повредило кому-нибудь еще.

Трамвайчик приткнулся к пристани Сан-Марко, и они вместе с остальными пробились к выходу, прежде чем с набережной начали напирать в обратную сторону и успели преградить дорогу. Отдышавшись после борьбы, Флавия одернула одежду.

— Приятно было познакомиться, — сказал Миллер, когда она собралась уходить. — И спасибо за слова ободрения. Я их оценил.

— А вам счастливо поплавать.

Миллер тоже не понял, смеется она над ним или говорит серьезно.

— Это меня успокаивает, — буркнул он. — Луиза в подобной ситуации отправилась бы в библиотеку и забылась чтением последних статей. Может быть, именно поэтому ей всегда удавалось больше, чем мне.

— А может быть, поэтому она умерла, — пожала плечами Флавия. Она сказала это без всякой задней мысли, но Миллер почему-то смутился. Расставшись с ним, она посмотрела на часы: время ленча. Пора поднабраться калорий, прежде чем приступить к следующему кандидату.

ГЛАВА 5

Образ Луизы складывался в голове у Флавии как воплощение черт деловой американки. Упорная профессионалка, цепкая и тщеславная. Она была трудолюбива, если учесть, что вечером в день убийства просидела в библиотеке до самого закрытия. После того как библиотека закрылась, она вышла на площадь, направилась в сторону парка и вошла в «Джиардинетти Реали». И там встретила своего убийцу. Но представить себе живого человека Флавия так и не могла. Ведь Луиза не какой-то управляемый, хорошо отлаженный автомат, как ее описали Робертс и Миллер. Она надеялась, что картину прояснит следующая беседа. Если человеком, о котором так фривольно отозвался швейцар, был в самом деле Хендрик Ван Хеттерен.

Судя по фамилии, Ван Хеттерен был голландцем. Флавия приготовилась увидеть худощавого дерганого коротышку, лопочущего одновременно на шести языках. Но реальный человек обманул все ее ожидания.

Он оказался огромным. Не толстым, а именно огромным. Примерно того же размера, что сам остров Эльба, плюс-минус акр. Волосы торчали дыбом, словно Ван Хеттерена только что казнили на электрическом стуле. А бороду он, судя по всему, каждые три дня подстригал садовым секатором. Калечущее кости рукопожатие, открытое в оспинах лицо, одновременно удивительно безобразное и до странности дружелюбное. Яркая рубашка поразительно контрастировала с выцветшими глазами. Немногословное приветствие, рассеянная манера говорить. Флавия, стараясь подавить сопротивление, молча окинула его изучающим взором, но, натолкнувшись на ответный угрюмый взгляд, поспешила перейти к традиционным формам допроса.

Крохотная квартирка принадлежала другу, и, как признался Ван Хеттерен, ее главным достоинством было то, что в Венеции она избавляла его от общества искусствоведов. Казалось вообще чудом, что он умудрялся в ней умещаться. Сказать, что в квартире царил беспорядок — значило вообще ничего не сказать. Незаправленная кровать, на полу повсюду носки, несколько дюжин раскиданных книг, в залитой ароматизатором раковине — гора немытых кружек, чашек, тарелок и сковородок. Флавии это понравилось. У нее была примерно такая же манера ведения домашнего хозяйства. Но она недоумевала, как Ван Хеттерен умудрялся ладить с утонченным, привередливым Робертсом, задиристым Миллером и, как ей показалось, педантом Коллманом.

И чтобы удовлетворить свое любопытство, спросила его в лоб.

Он неуверенно улыбнулся, признавая справедливость вопроса. И Флавию поразила его неподдельная грусть. Ей стало интересно, потому что с проявлением подобного чувства она еще не встречалась: Ван Хеттерен был единственным, кто как будто искренне сожалел о смерти Мастерсон. Она почувствовала к нему симпатию, тем самым проявляя пристрастие, а следовательно, неумение правильно вести расследование.

— Вы ведь не считаете, что мы все одного поля ягоды? — спросил он по-английски. По-итальянски он говорил неплохо, но без блеска, а голландский Флавии был уж точно никаким, и поэтому они сошлись на английском. Итальянка говорила на нем свободно, а Ван Хеттерен, хотя и спотыкаясь, но живо.

— Я полагаю, вы правы, — продолжал он. — Бралль, вы о нем, разумеется, слышали, очаровательнейший, одареннейший человек. Но интриган. И все свои способности он передал Робертсу. — Ван Хеттерен лукаво улыбнулся.

— Что вы хотите сказать?

— Что я хочу сказать? Знаете, не так-то просто описать старикана. Он поистине великий историк искусства, но считает, что людей надо постоянно дергать. Вечно занимался какими-то булавочными уколами, чтобы никто не чувствовал себя спокойно. Заводил любимчиков: пусть другим кажется, что они хуже. Делал бесцеремонные замечания за спинами, присваивал клички, иногда жестоко смешные, и все такое прочее. Меня, сам не знаю почему, все время звал Свинарником. А Коллмана — Человеком-невидимкой. И так далее. Теперь вам ясно, чего он добивался? Если нет, поймете, когда повидаетесь с Коллманом. Но скажу сразу: не всегда это было приятно. У меня такое впечатление, что он подобрал нас специально, чтобы мы не могли ладить, только бы он один всегда верховодил.

— Но вот он ушел, а комитет продолжает существовать.

— Пока что да. Робертс проделал этакую ловкую штуку и получил грант. А ведь ничего лучше не примиряет людей друг с другом, чем деньги, как бы это ни претило Браллю. Но вот вопрос: как долго деньги способны выполнять эту функцию? Рано или поздно кто-нибудь из нас получит удар ножом в спину. — Ван Хеттерен понял, что, мягко говоря, неудачно выбрал метафору, и его лицо померкло.

Флавия поместила его замечание в ряд с другими, которые она услышала в этот день. Комитет определенно не являл собой гармоничное собрание. Робертс не ладил с Лоренцо, Миллер недолюбливал Ван Хеттерена, Мастерсон поцапалась с Коллманом. Господи, хорошенькое дельце. Не такая уж шикарная реклама жизни ученых. Даже Боттандо не пришел бы в восторг, окажись он в подобной ситуации.

Флавия все записала в маленькую книжицу и продолжала, как обычно, конкретизировать утверждения Ван Хеттерена. Все было проверено. Он засиделся с друзьями за полночь, а потом отправился прямиком к себе и лег спать. И как и все остальные, имел алиби на момент смерти Мастерсон. Тем более жаль. Флавии категорически не нравился сицилийский вариант версии.

— Вы не знаете, она была верующим человеком?

Вопрос удивил голландца.

— Не по-настоящему. Она носила маленькое золотое распятие и никогда его не снимала. Но это был подарок ее бабушки и не являлся для Луизы религиозным символом. А почему вы спрашиваете?

— Потому что, когда ее нашли на клумбе белых лилий, она сжимала его в руке. До этого ее оттащили в теплицу с этими самыми лилиями.

Ван Хеттерен уставился на Флавию так, словно та слегка чокнулась. Его явно расстроили подробности смерти коллеги, и Флавия оставила эту линию беседы и перешла к более конкретным делам.

— Расскажите мне о ней. Я так понимаю, вы были любовниками?

С самого начала допроса Ван Хеттерен был подавлен, если не мрачен, но после такого бесцеремонного вторжения совершенно сник — все симптомы были налицо: минуты четыре беседы, и он уже потупился и смотрел в пол, мял огромные руки и, наконец, промямлил, мол, да, были. Или вернее сказать, уже не были. Он не знал сам.

— Как это так? Вы же должны знать.

— Скорее всего были. Мы сильно любили друг друга, но наши отношения складывались непросто. Понимаете, что я хочу сказать? Она была удивительной женщиной. — Это утверждение так отличалось от мнения всех остальных, что стало совершенной неожиданностью.

— Расскажите мне о ней еще.

— О, я знаю, что о ней думают: что она холодная, жестокая, тщеславная. Ничего подобного. Это одна видимость. Луиза была отзывчивой, сердечной, такая никогда не решится на подлость.

«Вот он, любящий мужчина», — подумала про себя Флавия.

— Учтите, — продолжал Ван Хеттереы, — в последние дни она немного нервничала, издергалась. Вся с головой ушла в работу, и работа ее всю поглотила. С ней всегда так — она была трудоголиком. Единственное ее отрицательное качество.

— Не хватало времени на вас?

— Что-то в этом роде. Луиза утверждала, что это ненадолго, что она трудилась над чем-то чрезвычайно важным и хотела довести дело до конца. Мы встречались всего раз в год, и я огорчался, что она предпочитала мне библиотеку. И признаюсь, тревожился. Луизе и раньше приходилось бросать мужчин, и я начинал подозревать, что происходит нечто в этом роде. Ревновал, обижался и стал подумывать, уж не прав ли был Миллер.

Ван Хеттерен смущенно улыбнулся, будто устыдился своей мысли, и его странное лицо внезапно превратилось из ужасающе-безобразного в необыкновенно привлекательное — так что это на мгновение застало Флавию врасплох. Но перемена оказалась мимолетной, и вновь вернулись тревога и печаль. Но Флавия хотя бы краткое время была свидетельницей его обаяния.

— Луиза во многих отношениях казалась удивительной женщиной. В чем-то бесившей, но совершенно особенной. Меня выводило из себя, когда я видел, как некоторые из моих коллег вели себя так, будто ее не было рядом. Ее это тоже расстраивало. Я советовал не обращать на них внимания. Но это ей давалось нелегко.

Она работала больше остальных, больше выпускала материалов, была во всех отношениях профессиональнее. Великодушнее и добросовестнее. Вот вам небольшой пример: ей предложили подготовить отзыв на утверждение Миллера в должности, и Луиза решила написать исключительно хвалебную бумагу. Она не любила Миллера, не думала, будто чем-то ему обязана, ей не нравились его статьи, но она считала несправедливостью, если бы ему отказали в должности. Многие на ее месте воспользовались бы случаем и постарались прокатить гада. Он ведь в самом деле ее доставал. И еще: Луиза превыше всего любила свою работу. По-настоящему ценила. И терпеть не могла всяких дрязг. Временами вовсе их не замечала.

— Судя по-вашему, она такая же серьезная, как доктор Коллман.

— Вот именно, — загорелся Ван Хеттерен. — Наверное, в этом все дело. Они почему-то невзлюбили друг друга. А та картина стала всего лишь поводом для стычки. Коллман относился к Луизе как к любителю, чье мнение недостойно внимания — отвратительная манера. Он был немного антиамериканцем. В конце концов она сорвалась и наговорила неприятных вещей. Очень на нее не похоже.

— Что именно она сказала?

— Не знаю. Меня там не было. Но Робертс был очень расстроен. Мне кажется, после ухода Бралля он надеялся ввести в нашем комитете более высокий стиль общения. Более, как бы это сказать, гармоничный. Разумеется, во главе всего он видел исключительно себя. Робертс не уставал твердить о чувстве достоинства в нашей профессии. Немного высокопарно, напыщенно, но скорее всего он в самом деле думал то, что говорил. — Ван Хеттерен махнул рукой, словно желая освободиться от чего-то недостойного. — Глупости все это, — продолжал он извиняющимся тоном, — но несмотря на все усилия Робертса, такая типично детская грызня продолжала то и дело возникать. И вспыхнула бы снова. Коллман вбил себе в голову, что Луиза плела против него заговор. Обиделся и затаил против нее злобу, что само по себе вызвало шок. Ведь Коллман не тот человек, который способен на сильные чувства к чему-либо, кроме своих архивов. Вот с ними он очень пылок.

— Расскажите, что делала Мастерсон после того, как приехала сюда.

— Мы оба прибыли в Венецию в понедельник. Большую часть времени она работала в библиотеке. Вечер в четверг мы провели вместе — в первый раз остались наедине, если не считать дня приезда, когда я оказался в ее комнате. Поначалу все складывалось хорошо, но потом Луиза закопалась в работе, и времени для встреч не оставалось. Она сказала, что заедет ко мне в пятницу около одиннадцати, чтобы я вывел ее куда-нибудь поразвлечься, но я уже договорился с друзьями, и мы отложили свидание на другой вечер. А потом я узнал, что она умерла.

Флавия испытала к нему сильную жалость, но прекрасно понимала, что ни в коем случае не должна ее показывать. Она здесь для того, чтобы собирать информацию, а не утешать и ободрять. Скрепя сердце она закрыла эту тему и перевела разговор на нечто менее драматичное, рассчитывая получить от собеседника требуемые для расследования зацепки.

— Над чем она работала?

— Не имею ни малейшего представления. Видимо, изучала тот самый чертов сюжет, по поводу которого у нее возникли разногласия с Коллманом. Но выводы и заключения держала при себе. Судя по всему, собиралась что-то исправить в своей работе. А мне говорила, что все это ужасно интересно — она ведь работала над книгой о Джорджоне, — и твердила, что предпочитает заниматься в библиотеке, чем сидеть на бесконечных заседаниях комитета, где она совсем не ко двору. Мысль об уходе и о том, что придется сидеть и дуться в своем углу, ее, конечно, расстраивала, но она оставалась до странности веселой.

— Это вас удивляло?

— Конечно. Джорджоне был ее любимым художником, но о нем уже написаны десятки книг. Но с другой стороны, — Ван Хеттерен печально посмотрел в окно, — она всегда была немного романтиком. — Вот еще одна тема для литератора, подумала Флавия. — Именно Джорджоне трогал ее за душу. Понимаете, художник с мировым именем умирает, разбитый горем, а Тициан сидит у его одра.

— А я полагала, что они рассорились. — Флавия вспомнила назидания Робертса и решила проявить знание вопроса.

— О нет. Во всяком случае, Луиза так не считала. Она говорила, что Тициан и любовница Джорджоне оставались добрыми друзьями. А увел ее у Джорджоне не Тициан, а другой художник — Пьетро Луцци.

— А что насчет ее ухода из комитета? — поспешно перебила его Флавия.

— Ах, это… Я не принимал ее всерьез. Каждый из нас когда-нибудь грозился уйти, особенно если не повезло и проиграл очередную из наших вечных баталий. Никогда не слышал, чтобы она раньше так говорила. Но я обрадовался. И Робертс, кстати, тоже. Его ведь тревожило ее отсутствие. Он рассмеялся и сказал, что доволен, что она приживается: начала ныть и жаловаться, как все остальные.

ГЛАВА 6

К тому времени, когда Флавия возвратилась в отель, Аргайл, который весь день не делал ничего существенного, если не считать шатания по церквам и созерцания живописи, уже поджидал ее в комнате. И пока она была в ванной, воспользовался случаем и повис на ее телефоне. Настал момент истины. Он наконец набрался смелости, чтобы позвонить маркизе.

Пока Флавия натирала себя мочалкой, он набирал номер. И когда она вышла из ванной — розовая, сияющая и примирившаяся с миром, оба пришли в гораздо лучшее настроение.

Аргайл пересмотрел свое мнение о собственных способностях торговца произведениями искусства и пришел к выводу, что скорее всего он не так уж и плох.

Честный, прямой, решительный. Одним словом, хороший дилер. Непробиваемый, как игрок в покер.

— Ура! — довольно воскликнул он, когда в клубах пара Флавия появилась из ванной. — Все утряслось. Я всегда говорил: долой посредников! Снова отказался заниматься незаконными вещами, и маркиза объявила, что Пианта — это ее собственные слова — старый придурок, что вообще предложила мне подобную вещь. Сделка состоится, и финансовые условия решены. Так что победа в моих руках! — Не речь, а сплошные знаки восклицания: мол, знай наших! — Я предложил разумную цену, маркизу она устроила, и завтра она приглашает меня подписать договор. Так что можно начинать оформлять разрешение на вывоз.

— Замечательно! — Флавия обрадовалась не только за него, но и за себя: не придется весь вечер выслушивать его хныканье и жалобы. — Надо это отметить, а заодно обсудим мои тщетные потуги. Результаты дня оказались удручающими. Кстати, повеселю тебя деталями допросов. Ты ведь говорил, что хотел о них узнать.

Она призналась — себе, а не Аргайлу, не хотела поколебать его веру в свою память, что совершенно забыла задать наводящий вопрос о его картине. Хотя, с другой стороны, Мастерсон отнюдь не казалась склонной делиться своими находками с коллегами.

Аргайл радостно созерцал лагуну, а Флавия снова отправилась в ванную, переоделась, а затем потащила его в необыкновенно дорогой ресторан. Заказала крепкий аперитив, подождала, пока он не проглотит большую часть напитка, и только тогда приступила к краткому, но точному отчету о своих дневных похождениях.

— Вот так, — заключила она. — Что ты об этом думаешь?

— Чрезвычайно интересно, — отозвался Джонатан. — Нет ничего более захватывающего, чем наблюдение за развитием отношений в замкнутой группе. Полагаю, Робертс тебе не слишком приглянулся?

Флавия фыркнула:

— Надутый педант. Напускает на себя всякую дурь: вот мы, мол, ученые…

— Ясно, — понимающе хмыкнул Аргайл. — Оставьте искусство нам, а вы, женщины, занимайтесь своим шитьем. Поэтому он тебе не понравился?

— Отчасти. Черт побери! Убили человека, а все, с кем я разговаривала, за исключением Ван Хеттерена, ничуть об этом не жалеют. Миллер заявил, что она была тщеславна, и тревожится только об одном: как бы этот случай не повлиял на его карьеру. Робертс источает очарование, когда утверждает, что и она со временем могла бы стать полезной. А Коллман как будто считает ее злобной.

— Она прекрасно умела настроить против себя людей, — осторожно заметил Аргайл, смутно понимая, что говорит не совсем то, что надо.

— Вот видишь, — возмущенно негодуя, взорвалась Флавия, — ты, в сущности, такой же! Ее характеризуют как настырную, агрессивную, тщеславную. Самое лучшее, что все, кроме Ван Хеттерена, о ней говорят, что она добросовестная. Добросовестная! Ха! Если бы на ее месте был Робертс, о нем бы кричали, какой он энергичный, творческий, новаторский! Она пишет книги, статьи, работает как зверь, а Миллер говорит, что это одна лишь видимость.

Она критикует Коллмана за халтуру, а он огрызается, мол, она такая злобная! Беднягу убили, а ты говоришь, что она умела настраивать против себя людей. Еще немного, и заявишь: так ей и надо — сама во всем виновата. Оправданное убийство.

Возникла долгая пауза. Аргайл пришибленно смотрел на Флавию, а та после своей бурной вспышки разъяренно сверкала глазами.

— Слушай, а ты немного не перегибаешь палку? — наконец решился сказать он.

— Еще бы! А как же иначе! — опять возмутилась Флавия. — Поработай с мое со старыми хрычами, которые относятся к тебе как к машинистке-милашке! Робертс наставлял меня, словно первокурсницу. Боттандо отправил сюда на условиях, что я не буду ни во что влезать. Боволо делал гнусные замечания по поводу моей одежды и разрешил допросить членов комитета только потому, что абсолютно уверен, что я от них ничего не добьюсь.

Флавия снова замолчала и делала одну затяжку за другой, а Аргайлу становилось все неудобнее. С этой стороны он ее раньше не знал. Думал, она прыгала по жизни, совершенно нечувствительная к внешним раздражителям. Значит, на что-то не обратил внимания.

— Конечно, ты совершенно права, — наконец произнес он.

В разговоре снова возникло затишье. Флавия подавленно сидела, а Аргайл молился, чтобы его дурацкое замечание не разбило их замечательную дружбу. Но еще он удивлялся способности Флавии так быстро вскипать термоядерной активностью и тут же остывать.

— Не знал, что Боттандо тебя настолько раздражает, — продолжал он, когда понял, что уровень радиации снизился до допустимого.

Флавия удивленно подняла на него глаза:

— Боттандо? Он меня совсем не раздражает. Делает все, что может. К тому же я к нему привыкла. Раздражают другие. Все, что я хотела сказать: нельзя принимать отзывы о Мастерсон за чистую монету. Особенно один, который скорее всего представляет собой придуманную убийцей чистую ложь.

— Насколько я могу судить, ты пришла к выводу, что ее убил один из этих людей, но не имеешь представления, почему?

— Вот именно.

— А если вернуться к сицилийской версии? Просто и ясно — никаких проблем.

Флавия посмотрела на него с отвращением. Ужасная мысль, что Боволо все-таки прав, уже приходила ей в голову, когда она вернулась домой от Ван Хеттерена. Но она быстро ее прогнала: решила — все от переутомления. И не желала, чтобы такие люди, как Аргайл, сеяли в ней семена сомнений.

Но альтернативной теории у Флавии не было, и они вообще оставили эту тему, кончили ужин и вернулись в отель, где Аргайл разразился длиннющей речью, уговаривая ее возвратиться в Рим. Сама Флавия не знала, как поступить: с одной стороны, хотелось умыть руки и распрощаться с этим делом — оно ей представлялось тупиком, который никуда не вел: пока еще упрешься в глухую стенку, изрядно потреплешь нервы. Но с другой стороны, она не любила бросать дела и понимала, что Боволо изрядно напортачит. Да и перспектива возвращения в Рим, где, возможно, расчленят ее управление, не вызывала энтузиазма. Вот если бы вернуться, имея в кармане настоящего убийцу…

— Для вас сообщение, синьорина. Вас просили позвонить, — сказал портье, когда Флавия забирала ключ. Сообщение оказалось от Боволо. Определенно неважное — можно было бы подождать до утра. Но, учитывая перспективу долгой беседы с Лоренцо и Коллманом, а потом самолет в полдень, завтра получалось невероятно загруженное утро. А Флавия терпеть не могла опаздывать на самолеты. К тому же перевалило за десять, и у нее появился шанс продемонстрировать суровому полицейскому свой энтузиазм. Если повезет, она даже поднимет его с постели.

Флавия набрала номер, и, к ее удивлению, ей немедленно ответили. Аргайл слушал ее длинную череду «м-м-м», «угу» и «ага», а потом она замолчала. Повернулась к англичанину, который в этот момент плелся к двери, и помахала рукой, призывая оставаться на месте.

Наконец она произнесла свое последнее «ага» и положила трубку. Вскинула голову и посмотрела на Аргайла с таким выражением, которое ясно свидетельствовало: «У меня тебе есть кое-что сказать».

— Ну и что там такое? — спросил он.

— Это помощник Боволо. С очередными новостями. Судя по всему, мой отъезд из Венеции откладывается. — Флавия вернулась к конторке портье и продлила свое проживание в номере. — Похоже, — продолжала она, убедившись, что койка зарезервирована и в безопасности, — профессора Робертса только что выловили из канала — мертвее мертвого. Пойдем со мной, будешь держать меня за руку: терпеть не могу утопших жмуриков.

Крохотная улочка с узкими проездами по обе стороны неширокого канала. Перспектива на горбатые мостики, которая в других, нормальных, обстоятельствах послужила бы прекрасным сюжетом видовой открытки Венеции для туристов.

В нескольких сотнях ярдов вдоль по каналу, идущему от Ка'Редзонико к Большому каналу, есть маленькая площадь, которая претендует на известность только потому, что там расположена церковка Святого Варнавы[4]. Почти вся площадь была погружена во мрак, за исключением яркого пятна света от установленных на полицейском катере прожекторов. Все они светили в одну точку — лежащую на набережной накрытую большой белой простыней бесформенную груду.

Когда нужная площадь наконец отыскалась, Флавия, а за ней, стараясь не бросаться в глаза, и Аргайл поспешили присоединиться к полудюжине стоявших в круге света людей. Добраться до места стоило большого труда: ночью хитросплетения улиц Венеции казались много запутаннее, чем днем. Хорошо еще не припустил ливень. Днем поднялся ветер и не по сезону резко похолодало, так что дождь мог пролиться с минуты на минуту. Но пока небо держалось.

Флавия куталась в меховое пальто. Не то, чтобы оно сильно ей нравилось. Но пальто было с материнского плеча, а мать считала, что мех повышает шансы женщины на брак. Она постоянно подбрасывала какие-нибудь матримониально полезные вещицы и при этом всеми силами старалась не отчаиваться из-за ужасной доли родительницы тридцатилетней незамужней дочери. Но каким бы магическим воздействием ни обладало пальто на потенциальных женихов, на комиссара Боволо оно возымело обратный эффект, и он неодобрительно оглядел ее с головы до ног.

— Мы вас ждали. — В его тоне таился скрытый намек: мол, нечего наряжаться часами, лучше бы поспешить на службу.

— Что случилось? — спросила Флавия.

— Утонул, — пожал плечами комиссар. — Только не задавайте вопрос: как? Ничего не могу ответить. Наверное, оступился.

— Никаких следов насилия?

— Никаких явных, если вы это хотите знать. — Боволо прекрасно понял, о чем она спрашивала.

— Как давно наступила смерть?

Комиссар опять пожал плечами:

— Пока трудно сказать. Его обнаружили около полутора часов назад сборщики мусора. Закинули сеть, а выловили вместо всякой дряни его. Потом еще двадцать минут ждали в лодке, пока мы прибудем. Так что боюсь, бедолага немного провонял, — заключил он.

Лишняя деталь, но абсолютно точная. Они проследовали к берегу канала, где собралась маленькая разношерстная группа представителей власти. Их взгляд притянул величайший в мире исследователь искусства эпохи Ренессанса, чьих заслуг, естественно, никак не могли оценить случайно оказавшиеся на набережной зеваки.

Внешность профессора Робертса не выиграла от перемен: теперь его пиджак из ручной выделки харрисского твида[5] был обильно декорирован картофельными очистками, а внушительная профессорская солидность явно померкла из-за исходившего от тела тяжелого духа. Некогда элегантно причесанная копна седых волос намокла, пропиталась грязью, в прядях запутались ошметки бог знает чего…

Флавия с отвращением отвернулась и постаралась думать о чем-нибудь другом, а не о плачевном состоянии системы сточных вод Венеции. Нельзя сказать, чтобы она привязалась к утопленнику, пока он был еще жив, но твердо полагала, что этот человек заслуживал лучшего конца.

— Это все, чем вы располагаете? Значит, его нашли около половины десятого? — Боволо кивнул. — Когда же, по-вашему, он туда свалился?

— На данный момент наши догадки таковы: в семь или около того. Может, узнаем больше после того, как его распотрошат доктора. — Комиссар подозвал одного из своих подчиненных, который до этого швырял в канал деревяшки и с интересом наблюдал, как они плывут. Флавия решила, что занимается он этим от нечего делать, однако вскоре изменила мнение. — Ну? — потребовал Боволо, когда молодой человек подошел.

Прыщеватый юнец встал по стойке «смирно» и доложил со странным выговором родившегося и выросшего в Венеции парня:

— Насколько могу судить, двести метров в час, синьор комиссар. Течение несет воду от Большого канала.

— Вот она, венецианская смекалка. — Боволо самодовольно повернулся к Флавии: — Поэтому-то мы и не любим, когда к нам лезут всякие пришлые. — Замечание было не очень логичное: акцент комиссара выдавал в нем миланца. — Это означает, что он, — жест в сторону скорбных останков, — угодил в канал от четырехсот до шестисот ярдов отсюда вверх по течению в зависимости от того, в какое время он оказался в воде.

Молодой полицейский хотел что-то добавить, но Боволо бесцеремонно его оборвал. Он явно любовался собой.

— Наверное, шел к пристани Ка'Редзонико. — Указующий перст уперся в Большой канал. — Должно быть, направлялся туда из своего дома, который расположен дальше по этому канальчику. Надо проверить, нет ли следов падения. И опросить местных жителей. Скверная случайность. Очень скверная.

— Вы полагаете, что это несчастный случай? — не веря собственным ушам, впервые заговорил Аргайл.

Боволо холодно посмотрел в его сторону, а Флавия с силой наступила на ногу своему приятелю. Аргайл осекся и все время молчал, пока она договаривалась с комиссаром о том, чтобы получить копии протокола аутопсии и осмотра места происшествия. Боволо несколько раз подозрительно поднял глаза на Аргайла, но в итоге все же согласился.

— Только не тешьте себя никакими фантазиями, — сказал он вместо прощания. — Помните о том, какова ваша роль в Венеции. И не воображайте, что это маленькое происшествие отсрочит ваш отъезд отсюда. Я твердо уверен, что вы больше нужны в Риме, чем у нас.

Его голос замер только тогда, когда Флавия покинула площадь. За ней едва поспевал Аргайл.

— Зачем так бежать? — крикнул он ей вслед, когда Флавия завернула за угол — долой с глаз подозрительно уставившегося ей в спину комиссара. — Ты же не на гонках.

Флавия замедлила шаг, когда они оказались вне досягаемости ушей Боволо, свернула в тихую уединенную улицу и там дала волю двое суток сдерживаемому чувству — вскрикнула от досады и стала пинать стену.

А Аргайл заложил руки в карманы и принялся терпеливо ждать, пока она закончит. Флавии время от времени требовалось отвести душу на высоких децибелах. При этом ее язык становился дьявольским.

— Ну как, полегчало? — спросил он, когда она немного поубавила громкость.

— Черт бы побрал этого самодовольного недоумка! — с горечью проговорила она, стараясь переварить замечания и выводы Боволо.

— Полагаешь, он может заблуждаться?

— Заблуждаться? — переспросила Флавия. Аргайл моргнул: в соседнем доме вспыхнул свет и из окошка высунулась голова. Хозяин решил посмотреть, кто это так раскричался на улице. — Разве можно проявлять такую тупоголовость? Скверная случайность! Тьфу!

— Твоя правда, выводы немного поспешные, — согласился Аргайл. Он намеревался успокоить Флавию и убедить выражаться немного сдержаннее. — Слушай, а зачем ты наступила мне на ногу? Всегда ты так. Имей в виду, это очень больно.

Он еле уговорил ее расстаться с захолустной улочкой. Они прошли по узкому горбатому мостику. Флавия вела себя тише, но все еще изрядно клокотала. Вторая вспышка за вечер. Немалый расход энергии даже для нее. Желая еще немного разрядиться, она подобрала на бетонном парапете камень и зашвырнула в канал и тут же была награждена разъяренным окриком хозяина проплывавшей внизу баржи.

— Заткнись! — завопила она в ответ. — Я в тебя не попала! Так нечего разевать пасть! — И повернулась к содрогавшемуся в конвульсиях смеха Аргайлу.

Тот едва перевел дыхание, силясь взять себя в руки, чтобы выговаривать слова членораздельно. И прежде чем его сразил очередной приступ смеха, выдавил из себя:

— Извини, — и, снова сотрясаясь от хохота, непроизвольно дружески обнял ее за плечи.

— Не идиотничай! — огрызнулась Флавия так резко и так раздраженно, что мигом охладила своего спутника. Аргайл прекратил смеяться и убрал руку с ее плеча.

— Извини, — повторил он спокойно. — Я понимаю, все очень серьезно.

— Вот именно, — ответила Флавия еще холодно, но уже понимая, что слишком завелась. — Господи, я так устала.

— Хочешь прогуляться? Проветрить мозги? Судя по твоему виду, хорошая пробежка тебе не повредит.

— Нет, — покачала она головой. — Вечер был плохим, а стал хуже некуда. И чем дольше станет тянуться, тем будет ужаснее. Я хочу обратно в отель и прямо в постель. Вымоталась.

ГЛАВА 7

Флавия безразлично сидела за завтраком, когда снова появился Аргайл. Она помахала ему рукой, и он грузно шлепнулся напротив нее на стул. Еще вчера вечером такой энергичный, сегодня торговец картинами пребывал в подавленном настроении.

— Ты как? — апатично спросил он. — Выглядишь неважнецки.

— Еще бы, — проворчала она. — И ты тоже. В чем дело?

Аргайл с отвращением посмотрел на еду.

— Может, и ни в чем, — нехотя ответил он. — Помнишь, я тебе рассказывал, что должен был заскочить к маркизе по поводу приобретения картин. Так вот, звоню, хочу сообщить, когда приеду, и внезапно натыкаюсь на необыкновенно холодный прием. Пианта снова лезет между нами. И заявляет, что меня не ждут. Совершенно не представляю, почему.

— Скорее всего маркиза уехала по магазинам. Какое это имеет значение? Ведь она же согласилась.

— Будем надеяться. Но я еще не подписал договор и поэтому немного нервничаю. Инстинкт. Я смотрю, ты почти ничего не ела. Плохой знак.

Флавия с несчастным видом погоняла по тарелке круассан.

— Это оттого, что у меня ничего не получается. Меня направили сюда, чтобы помочь разобраться с одной смертью. А теперь, черт возьми, их две. Меня не покидает ощущение, что виновата я.

— Каким образом?

— Все очень просто: то, как я вела допрос, почему-то кого-то насторожило, и он сорвался.

— Маловероятно. Ведь никто из них так уж сильно не встревожился. Ты же никому не намекала, что собираешься сажать его за решетку? Но скажу одно: за второе убийство тебя не похвалят — вряд ли расценят большим успехом в расследовании.

Флавия глухо заворчала. Она это знала и без Аргайла.

— Так ты все-таки, несмотря на Боволо, считаешь, что это — убийство? Кстати, ты завтракал?

— Да и нет. Да, я считаю, что это — убийство. Нет, я еще не завтракал. И сразу отвечу на твой невысказанный вопрос: да, я с удовольствием поем. Когда я волнуюсь, аппетит у меня становится лучше.

Флавия заказала ему завтрак, немного подумала и решила сама воздержаться. Аргайл с тревогой посмотрел на нее.

— Да, — продолжал он после небольшой паузы, — он мог и оступиться, но согласись, это выглядит не совсем правдоподобно.

Что хорошо в Аргайле: каким бы частенько он ни казался идиотом, в конце концов все равно принимал ее точку зрения. Флавия уже готовилась ответить, как вдруг появился официант — этот ангел милосердия, добрый вестник: весь в сиянии начищенных ботинок и хрома, он подлетел к столику и навалил перед Аргайлом гору свежих булочек, круассанов и джема, так что у Флавии даже потекли слюнки.

— Выглядит неправдоподобно, — кивнула она, — но звучит вполне. Вот Боволо, он же согласился. — Она протянула руку, взяла булочку и обильно намазала ее джемом. А про себя подумала: «Хватит кукситься, надо заставить себя поесть».

— Это понятно: несчастный случай — самое простое решение.

— Чушь! — возмутилась Флавия, вытерла губы и покосилась на круассан.

— Значит, ты продолжаешь охоту?

— Нет возможности. Рапорт подается в кабинет городского судьи. Если там решают, что дело закрыто, его закрывают и все в порядке.

— За исключением того, что это неправильно.

— Да, за исключением этой несущественной детали. Почему ты считаешь, что это все-таки было убийство? — Флавия нанизала на палочку несколько кусочков дыни.

— Слишком много совпадений. Проще предположить, что кто-то спихнул его в воду, — ответил Аргайл и растерянно добавил: — Слушай, знаешь, ты съела весь мой завтрак.

Отпираться было бесполезно. Флавия собралась было предложить заказать по-новой, но в этот момент увидела, что от входа к ним приближался грузный, дородный человек.

— Господи, помилуй!

— Я так и знал, что найду вас в столовой, — объявил он с видом самодовольного удовлетворения. — Обычная интуиция.

— Ради Бога, что вы здесь делаете?

— Естественно, работаю, — насмешливо улыбнулся генерал. — Разве что-нибудь другое могло привести меня в это ужасное место? Я пытался вам дозвониться, но вы всегда славились крепким сном. Здесь пропало несколько картин. Вот я и решил немного покопаться, а заодно проведать, как у вас дела. Надеюсь, вы оцените мой подвиг: я битый час летел в консервной жестянке и чувствовал себя чрезвычайно уязвимым. — Он покосился на пустые тарелки. — Слышал, здесь случилась еще одна смерть?

Боттандо помолчал и заказал себе завтрак. Подумал и добавил для Флавии, чтобы что-нибудь досталось и ему.

— Мистер Аргайл, какой сюрприз! — Он произнес это так, словно нисколько не удивился присутствию англичанина. А Аргайл испугался, что генерал может сделать неправильные выводы, застав его утром с Флавией.

— Мы как раз обсуждали это дело, — поспешил объяснить он и, стараясь не оставить никаких недомолвок, добавил: — Я в него тоже как будто немного впутался.

Боттандо тихо простонал и закрыл глаза.

— А я-то надеялся, что это будет однодневная командировка.

— Джонатан очень мне помог, — поспешила вставить Флавия. Она знала, что ее шеф считал Аргайла возмутителем спокойствия, человеком «тридцать три несчастья», который сознательно усложняет простые вещи. И надо сказать, считал небезосновательно. Но справедливость требовала, чтобы она рассказала все, как есть.

— Нисколько не сомневаюсь, — сварливо пробормотал Боттандо. — Но беда в том, что я здесь главным образом из-за него.

Аргайл, опередив Флавию на долю секунды, первым удивленно изогнул бровь, но зато она вскинула обе брови одновременно — этому ее умению он всегда удивлялся и завидовал.

— Мне это не нравится.

— Неудивительно. Прошлым вечером, примерно в одиннадцать, из одного палаццо в Венеции украли около дюжины картин. Ничего экстраординарного — случается сплошь и рядом. Но владелица заявила, что наиболее вероятным похитителем является Джонатан Аргайл. Вот я и подумал…

— Что? Я? — в ужасе вскричал Аргайл. — С какой стати кому-то так говорить? Я…

— Картины принадлежали — и принадлежат, если придерживаться буквы закона — маркизе ди Мулино. Вы ведь, кажется, вели с ней переговоры? Вас не устроила запрашиваемая цена, и вы решили приобрести полотна подешевле. Вот ход ее рассуждений. Или, вернее, рассуждений особы, которая сделала заявление, — некой синьоры Пианты.

Аргайл неплохо поднаторел в умении раскачиваться вперед и назад на стуле. И теперь не преминул прибегнуть к этой привычке, несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот и в страхе потер лоб. Но Боттандо, которому и в прошлом случалось наблюдать его мгновения затмения, не спешил заключить, что все это свидетельствовало о его виновности.

— Конечно, — продолжал генерал, заполняя паузу, пока к Аргайлу не вернулась способность говорить, — версия не слишком вероятная. Но тем не менее я решил заняться делом сам. — Он ободряюще посмотрел на англичанина. — Оцените: ведь обсуждения бюджета в Риме сейчас в критической стадии.

— Они исчезли? — наконец выдавил из себя Аргайл, оставляя без внимания административные проблемы Боттандо. — Как? Это же смешно! Я уже договорился их купить. Собирался сегодня утром подписать договор. Ужасно, — промямлил он.

Генерал положил на стол руки с короткими, как обрубки, пальцами.

— Я излагаю версию в том виде, в каком ее услышал сегодня рано утром. Прошу заметить, очень рано. Нет-нет, я не жду благодарности. Кстати, подозреваю, вы не располагаете алиби на интересующий нас час.

— Конечно, располагаю. Я в это время был с Флавией.

Боттандо оставался в душе немного романтиком и, услышав его слова, расплылся в улыбке. Это означало, что он совершенно не понял ситуации.

— В таком случае я заключаю, что вы их не воровали.

— Разумеется, нет! — возмутился Аргайл.

— Жаль. Для меня все было бы намного проще. Подумайте, может, признаетесь, облегчите жизнь старику?

— Нет. Я не трогал эти чертовы картины. Понятия не имею, как это делается. И еще, куда, по-вашему, я мог их спрятать? В своем гостиничном номере? Кстати, что украдено?

Боттандо подал ему список и с сожалением проворчал:

— Я так и знал, что вы не пойдете на сотрудничество.

Аргайл читал, а Флавия вытянула шею и смотрела ему через плечо.

— Все мои! — в отчаянии воскликнул он.

— Включая портрет Мастерсон, — добавила Флавия, и Боттандо попросил ее объясниться.

— Луиза Мастерсон заинтересовалась одной из этих никому не известных картин, насчет которых вел переговоры Аргайл. Мы пока не знаем, почему.

— Зато я знаю, почему вы не знаете, — с нажимом проговорил ее босс. — Придется мне выслать из страны вашего дружка. Ну хорошо, продолжайте. Рассказывайте все до конца.

Когда она закончила, Боттандо почти расправился с завтраком. Он сдержал слово и больше не перебивал, только по ходу повествования как-то странно крякал и кивал. Босс был хорошим слушателем и всегда уважал собеседника. Флавия ценила в нем это качество больше других. Генерал отходил от героической эпопеи раннего полета из Рима, и его настроение явно исправлялось. Флавия никогда не могла понять, почему такой человек, как он, настолько психует, если приходится садиться в самолет.

— Вот видите, я был прав, — благожелательно заметил он, когда рассказ подошел к концу. — Как только мистер Аргайл вмешался в это дело, все пошло кувырком. Судите сами, когда я направил вас сюда, речь шла о тривиальном уличном грабеже. А что теперь? Полная неразбериха, — но в глубине его глаз мелькнула едва заметная искорка. Она означала, что даже в таком невероятно скучном деле могло содержаться нечто, что оправдало его дорогу в Венецию. — И каковы же ваши оценки?

Боттандо обращался к ним обоим, давая понять Аргайлу, что он простил его присутствие и позволяет свободно высказывать свое мнение. Но тот еще не отошел от неожиданных превратностей утра и предпочел сидеть тихо.

— Я еще никого не допрашивала, — начала Флавия. — Но если предположить, что Мастерсон убил знакомый, а не какой-то мифический сицилиец, напрашиваются пять самых вероятных подозреваемых — остальные члены комитета. Если исключить Робертса, как кто-то, так сказать, уже успел это сделать, остаются четыре.

— В таком случае, — прервал ее босс, — есть смысл подождать сорок восемь часов и еще чуть-чуть сузить сферу поисков.

— Ха-ха. Как я уже сообщала, у всех имеется достаточно надежное алиби, так что этим способом в данный момент отсеять ненужные кандидатуры не удастся. Номер один — Миллер. Отзывался об убитой пренебрежительно. Намекал, что она зазнайка и себе на уме, а никакая не ученая. В его отношении присутствует элемент ревности — Мастерсон оказалась намного успешнее, чем он. С другой стороны — никакого достойного упоминания мотива убийства. Это же можно сказать о роли Миллера в качестве пуделька Робертса.

— Не слишком убедительно, — кивнул генерал и весело добавил: — Вторая попытка. Выкладывайте.

— Второй — Коллман. Я встречаюсь с ним сегодня утром. Но не для кого не секрет, что они поцапались с Мастерсон по поводу исследуемого им полотна. Эти двое не сошлись во мнении, хотя давно известно, что Коллман — правая рука Робертса. Интересный факт: Робертс требовал, чтобы вчера вечером Коллман передал ему какие-то бумаги. Тело было найдено в канале неподалеку от его дома. Алиби на момент убийства Мастерсон основательное.

— Тоже неубедительно, но стоит проверить, — заметил Боттандо.

— Третий — Робертс. Насколько мне известно, у него вообще не было никаких мотивов нападать на Мастерсон. К тому же он умер сам. Покойный был той еще жабой, но не забывайте — он числился патроном убитой.

Боттандо кивнул.

— И наконец, если не считать Лоренцо, с которым я тоже еще не встречалась, остается Ван Хеттерен, чья страсть к Мастерсон могла пережечь пробки. Немного ревности, порывистый мужчина — чем не кандидат в убийцы на почве страсти? Но я бы сказала, что он из тех людей, которые тут же каются и бегут сознаваться. Кстати, у него тоже крепкое алиби и никаких причин устранять Робертса.

— А что жертва делала в парке?

— Понятия не имею. Боволо предполагает, что Робертс ждал такси, поскольку общественный транспорт не ходил по причине забастовки. Но это до сих пор загадка. И вот вам другая — кража картин. Тем более что обе как-то связаны между собой.

— Почему вы это решили?

— Ни малейшей идеи. Но если некая женщина интересуется неизвестным полотном, потом эту женщину убивают, а через несколько дней похищают и само полотно, у меня начинается зуд.

Боттандо налил себе новую порцию кофе, добавил каплю молока, невероятное количество сахара и задумчиво размешал.

— Все это очень непрочно, — осторожно, чтобы не обидеть Флавию, заговорил он. — Понятно, вы здесь всего день или чуть больше, но все равно у вас нет ничего основательного.

— Знаю, — печально согласилась Флавия. — Но Боволо — такая проблема: хорошо еще наскребла это. Сегодня я снова собираюсь со всеми поговорить и подумала, может, Джонатан просмотрит бумаги и протоколы комитета — все, что дал мне комиссар. Карабинеры ничего интересного в них не нашли. Но как знать… Таков был план до того, как вы приехали…

— И предположили, что я замешан в краже, — перебил ее Аргайл. — Я начинаю подумывать, что мне надо откланяться и срочно лететь в Рим, пока меня не обвинили еще и в убийстве. И вашему управлению вредить не хочу. Что скажут, если узнают, что вы в качестве внештатного помощника используете подозреваемого в преступлении?

— Ну что вы, молодой человек. До этого далеко. У вас превосходное алиби и для первого, и для второго убийства. А коли так, нет оснований подозревать вас в краже. — Боттандо так и не сумел успокоить англичанина. — В любом случае, — продолжал он, — кража картин в моей компетенции, а не в компетенции карабинеров. И я своей властью утверждаю предложение Флавии. Пусть все будет так, пока я в должности, что, впрочем, может быть ненадолго.

— Опять бюджет?

— Боюсь, что так. Начинает припекать. Хотя пока не дошло, чтобы коллеги интересовались, как я буду проводить время на пенсии. Но уже близится к этому. Ну хорошо, — генерал аккуратно сложил салфетку, — тут пока ничего не попишешь. Мистер Аргайл, вы утром займитесь чтением. Вы, Флавия, остаетесь в Венеции и продолжаете допрашивать членов комитета. А я удаляюсь — проверю, что можно предпринять с вашим приятелем Боболо. Кстати, что он собой представляет?

— Не ваш тип, — ответила Флавия. — Холодный, недоброжелательный и толстый, как два обрубка бревна. Вы не поладите, если он почувствует в вас угрозу осложнения дела, которое спит и видит поскорее закрыть, запаковать и передать городскому судье. И еще: он с явным удовольствием предвкушает приближающийся конец управления, хотя я в толк не возьму, каким боком это его касается. Ну, до скорого. — Флавия поднялась, отыскала сумочку и пошла прочь.

Пока Боттандо и Флавия занимались живыми и только что усопшими, Аргайл все утро копался в делах людей, давно почивших. Он решил поднабраться ума и отправился в средоточие знаний — библиотеку Марчиана, длинное восхитительное здание, занимавшее добрую часть южной стороны площади Сан-Марко. Его план был прост, и он им гордился.

Для начала Аргайл собирался провести несколько часов, не думая о покупке картин, заработках и других неприятных вещах. Сперва его так и подмывало опрометью бежать к маркизе и схватить то, что у нее еще осталось. Но по зрелом размышлении решил, что лучше переждать, пока все утихнет — пусть сначала генерал убедит всех и каждого в его невиновности.

От него хотели, чтобы он ознакомился с документами комитета. Аргайл просмотрел бумаги и не нашел ничего интересного — в основном протоколы осмотров, отчеты, результаты голосований. Но чтобы его не посчитали недобросовестным, сделал несколько заметок и перешел к другим, более интересным вопросам.

Аргайл намеревался пустить в ход все свое обаяние и дар убеждения и выклянчить у библиотекарши требования Мастерсон на заказанные ею книги. Задача оказалась куда проще, чем он ожидал. Он только начал объяснять, что к чему, а стоявшая за конторкой непривлекательной наружности женщина нырнула вниз и достала из стоявшей на полу коробки большой конверт.

— Если американка умерла, то кто заплатит за это? — раздраженно спросила она. В конверте оказалась пачка ксерокопий, которые Мастерсон заказала в тот самый вечер, когда ее убили. Библиотекарша недвусмысленно дала понять, какой это верх неприличия позволить расправиться с собой, не расплатившись по счетам.

Аргайл вызвался выкупить пакет, тем самым немало утешив суровую даму, и, сбегав к кассе, где расстался с непомерно огромной, как ему показалось, суммой, взял ксерокопии и устроился исследовать, что собой представляла эта самая Мастерсон.

Скоро ему стало ясно: какой бы у нее ни был неуживчивый характер, заторможенностью она не отличалась — судя по ксерокопиям, за один вечер перелопатила больше дюжины книг. На Аргайла это произвело впечатление — сам он не ощущал в себе способности одолеть в библиотеке и главу без того, чтобы не уснуть крепким сном. Видя такую трудоспособность в других, он ощущал, как в нем развивается комплекс неполноценности. Подавив вздох, он взял себя в руки и настроился на нелегкое дело: пошел по читательскому следу Мастерсон.

Но через час понял, что этот след особенно далеко не заведет. Складывалось впечатление, что Мастерсон уже поставила крест на комитете и целиком и полностью занялась Джорджоне. Она заказала два труда под одинаковым названием «Жизни художников» — Вазари и Ридольфи. Обе книги весьма привлекательных изданий семнадцатого века. Кожаные переплеты, красивое золотое тиснение на корешках и всякие украшения. Что же до Джорджоне, авторы сходились только в одном — его любовницу звали Виоланте ди Модена. С присущей Возрождению моралистикой оба отмечали, что, покинув художника, женщина вскоре умерла, но расходились во мнении: в чьих объятиях она была в последнее время. Но оба считали: сгинула — и поделом ей; нечего наставлять гению рога, только сетовали, что Джорджоне скончался из-за нее от сердечной скорби.

Далее следовала краткая биография Пьетро Луцци — ученика Джорджоне, которого зачисляли в наиболее вероятные кандидаты на роль пламенного любовника, соблазнившего и умыкнувшего у учителя Виоланте. Фактов было немного. Складывалось впечатление, что автор о нем ничего не знал, кроме того, что Пьетро погиб в сражении в 1511 году. И нисколько об этом не жалел, прозрачно намекая, что художников с такими ограниченными, как у Луцци, способностями и сомнительным характером лучше скорее предать забвению.

Упоминания о Тициане были крайне отрывочными и, как ни печально, нисколько не доказывали его авторства портрета маркизы, даже не связывали его с этим полотном. Имелись выдержки из старых описаний, как он отправился в Падую и там воссоздал сцены из жизни святого покровителя города[6]. Свод записей Венеции содержал петицию некоего Альфонсо ди Модена — знакомое имя, отметил про себя Аргайл, — который просил разрешить Тициану в силу его прошлых заслуг вернуться обратно. Примечание гласило, что власть предержащие не любили, чтобы люди искусства покидали город без особого на то разрешения. А Тициан, видимо, именно так и поступил, когда бросился прочь из Венеции. Чтение завершилось описанием трех фресок в Падуе.

Все, без сомнений, очень поучительно, но отнюдь не улика, способная привести сыщика на порог убийцы.

От всей этой чепухи Аргайлом стало овладевать разочарование. И будучи человеком практичным, он положил ксерокопии обратно в пакет, сдал книги и нашел приемлемое по ценам кафе — дудки, его не заманить в несуразно дорогие заведения на площади Сан-Марко. Сел и заказал выпивку.

Еще накануне вечером Флавия договорилась с Францем Коллманом, что встретится с ним в его доме, который он арендовал на Джудекке — продолговатом и не слишком шикарном острове к югу от самой Венеции. В лодке она читала полицейские материалы, чтобы получить представление, с чем ей предстояло столкнуться. Досье не впечатляло обилием фактов: работал в Баден-Бадене, специалист по итальянской живописи шестнадцатого века, женат, имеет шестерых детей в возрасте от одного года до четырнадцати лет. Шестеро детей — не слишком ли? Возраст — сорок три года. Член-основатель комитета. Профессионально хорошо подготовлен.

Лодка приблизилась к берегу у Святой Юфимии. К счастью для посрамленного и униженного топографического чутья Флавии, дом, где обитал немец, располагался неподалеку от набережной. Короткая прогулка по рио Святой Юфимии, и вот оно его жилище — неказистое и темное.

Флавия еще не успела перевести дыхание, как уже звонила в дверь. Ей открыла миловидная, но встревоженная женщина — очевидно, фрау Коллман — и тут же провела в маленький салон. Коллман явно не мог похвастаться богатством: дом слишком мал для такой многочисленной семьи, подумала Флавия, принимая с дивана плюшевого медвежонка и усаживаясь на подушку. Арендная плата, видимо, совсем невысока: мебель дешевая, краска облупилась. Все в целом производило удручающее впечатление, которое не могла рассеять даже армия маленьких Коллманов.

Из соседней комнаты доносился писклявый крик младенца, который сопровождал мужской баритон, — отец успокаивал дочь, и, хотя говорил по-немецки, этот язык был понятен всем: не беспокойся, крошка, все будет хорошо, будь паинькой.

Флавия положила игрушку себе на колени и, придав лицу терпеливое выражение, приготовилась ждать. Плач постепенно утихал и, внезапно прервавшись, сменился гортанным бульканьем. Флавия услышала облегченный вздох обрадованного отца, а вскоре в дверях появился он сам. Коллман, судя по всему, принадлежал к тому типу правильных отцов, которые думают, что обязаны внести свою лепту в воспитание детей, но считают это занятие мучительным. Он двигался нервно, говорил отрывисто, но Флавия не взялась бы судить, в чем причина его дурного настроения: в ее появлении или в бойцовской усталости после сражения с бутылочкой и соской.

Да, думала она, члены Тициановского комитета совсем не подходят друг другу. Робертс — утонченный ученый, Мастерсон — напористая, деловая женщина. А это дрыгающееся, расхристанное недоразумение — сплошной комок нервов. Они не могли сойтись уже из-за одной только внешности и характеров.

Флавия и Коллман говорили по-итальянски. Из-за его произношения казалось, будто он сошел с экрана довоенного фильма, но артикулировал пугающе правильно. Беда Коллмана заключалась в том, что его речь была слишком классической, и из-за этого он никак не мог сойти за итальянца. Конечно, если человек сумел одолеть немецкий, он освоит все, что угодно, но успехи толкали искусствоведа на показной лингвистический блеск. Флавия мысленно пригибалась, стараясь увернуться от залпов имперфектных сослагательных наклонений, которыми он сыпал, стоило ему открыть рот.

— Я был бы весьма вам признателен, если бы мы побыстрее завершили наш разговор, — изумил он Флавию неожиданным оборотом. — У меня очень много работы, и я полагаю, что в последние несколько дней потратил достаточно времени на разговоры с полицейскими.

— Думаю, что смерть двух ваших коллег заслуживает некоторого внимания, — резко ответила Флавия. А про себя хмыкнула: «Вот как мы тебя сейчас!»

Но его напряженный взгляд показался ей по крайней мере естественным. Он посмотрел на Флавию, как на немного свихнувшуюся, и поерзал на стуле с видом человека, который понимает, что вот-вот услышит нечто невероятное.

— Двух? — наконец произнес он, делая нажим на ключевом слове. — Что вы хотите сказать?

— А вам разве не сообщили?

Замешательство Коллмана и то, как исказилось от ужаса его лицо, когда он услышал о Робертсе, впечатляло. Тем более что Флавия постаралась изложить вопрос как можно кровожаднее — не потому, что отличалась жестокосердием, хотя и не слишком жаловала председателя комитета. Просто она считала, что в состоянии шока люди не так следят за своей речью. И по одной его потрясенной реакции решила, что шансы на его участие в устранении англичанина не слишком велики. Она заметила, что кончина Мастерсон его расстроила намного меньше.

— Он умер? — глуповато переспросил Коллман. — Не верю. Почему мне ничего не сказали? Господи, теперь я самый старший человек в комитете. Как смеют мне отказывать в праве узнавать о таких вещах?

Флавия едва сдержалась, чтобы удивленно не воскликнуть от такой странной постановки вопроса. Выпячивать свой титул в трагический момент казалось мелочным, если не черствым. Она решила, что его забыли проинформировать по традиционной халатности, — у полиции просто не дошли руки. Хотя, с другой стороны, Флавия вспомнила, какое прозвище дал ему Бралль — Коллман был именно из тех, кого чаще всего забывают оповестить. Лучше не обращать на его слова внимания.

— У меня сложилось впечатление, что вчера вечером вы доставляли какие-то бумаги Робертсу. В котором часу это было? — спросила она.

— Около восьми. По дороге домой на обед. Робертса я не застал и сунул бумаги под дверь. А в чем дело?

— Он был убит примерно в это время.

— О Господи! — Коллман немедленно понял неприятное значение такого совпадения. — И вы считаете, что это я?..

— Не обязательно. Но я не знаю, чтобы кто-нибудь еще был в том же месте в то же время. Вы ходили туда один?

Коллман кивнул. В его взгляде появился испуг. Он выглядел так, словно, очнувшись от кошмара, понял, что кошмар творится наяву.

— Не смешите меня. — Он недоверчиво покачал головой. — Не может быть, чтобы эта трагедия была в самом деле убийством. Никогда не поверю, чтобы кто-нибудь вознамерился убить Робертса. У него в целом мире не было ни единого врага. Такой энергичный, творческий, современный человек.

Флавия фыркнула.

— А Мастерсон? — спросила она.

— Совершенно дру… — начал Коллман и осекся.

— Другая? — докончила за него Флавия. — То есть вы хотите сказать, что у нее были враги?

— Бросьте, вы меня снова смешите, — ощетинившись, надменно ответил он. — У нас были профессиональные разногласия, но не более. Не могу сказать, чтобы мне нравилась эта женщина. Напротив, я находил ее в высшей степени тяжелым человеком. Но если люди начнут убивать всех коллег, с которыми им трудно ужиться, на Земле никого не останется.

Резонно. Флавия сама могла бы добавить к списку кандидатов на ликвидацию несколько сотен человек.

— Хорошо. В таком случае не изволите ли поведать, чем она вам насолила?

Коллман задумался.

— Как мне вам объяснить? — начал он. — Нисколько не сомневаюсь, вы в курсе, что искусствоведение — весьма особенная дисциплина. Для успеха такого предприятия, как наш комитет, необходимо, чтобы его члены стали единомышленниками. Выработали общий подход к предмету и отличались сочувствием к мнению товарищей. Понимаете? — Улыбка Коллмана явно свидетельствовала: он ни на йоту не верил, что Флавия способна разбираться в столь тонких материях. Она откинулась на спинку кресла, сложила на груди руки и всеми силами старалась подавить нараставшее чувство раздражения. — Определенное время в нас сохранялась вера в наше коллективное предприятие. Однако последние заседания отличались скорее разногласием, чем более уместной и более творческой атмосферой гармонии.

Коллман замолчал, не желая вдаваться в подробности и всякие недостойные мелочи. И Флавия решила, что наступил момент подать ему руку помощи.

— Вы хотите сказать, что появление доктора Мастерсон нарушило уют вашего маленького братства и она, как говорится, погнала волну?

Попытка не удалась. Коллман все более и более принимал вид оскорбленного святого. Если Мастерсон была хотя бы наполовину настолько же прямолинейна в разговоре, как Флавия, у нее не оставалось ни малейшего шанса поладить с этим человеком.

— Это один аспект. Другой — постоянные подхлестывания доктора Лоренцо, который старался всячески ускорить нашу работу. Он человек разносторонне одаренный, но боюсь, готов принять определенные правила и согласиться с неоправданной спешкой, только чтобы угодить своим патронам из Рима.

— Расскажите мне больше о Луизе Мастерсон.

— Я далек от того, чтобы ее критиковать, особенно в сложившихся обстоятельствах, однако она бывала слишком напористой там, где — как бы получше выразиться — требуются раздумья, усидчивость и желание проникнуть в предмет.

— Вы хотите сказать, что она не соглашалась с вами?

— Я хочу сказать, что она не соглашалась ни с кем. Вот вам пример: я понял так, что она написала крайне неблагоприятный отзыв о докторе Миллере, хотя знала, что это может стоить ему работы. Считаю, что такое поведение непозволительно.

— Почему вы решили, что она написала негативный отзыв? — спросила Флавия.

— М-м-м… не помню, — с внезапной враждебностью буркнул Коллман. — Кажется, Робертс сказал. Он не придавал этому делу большого значения. Считал, что его отзыва более чем достаточно. Но, без сомнения, расстроился. Это уж точно. В моем случае она оспорила выводы, которые я сделал по поводу полотна из собрания одного миланского коллекционера. Сначала я намеревался не обращать внимания, но потом узнал, что она за моей спиной затевала против меня кампанию.

— Что вы имеете в виду?

— Профессор Робертс предупредил меня, что она говорила обо мне неприглядные вещи. Бедняга, он был так огорчен! Ненавижу подобные дела. А в лицо сказала только, что хотела бы сама осмотреть полотно. Потом выяснилось, что она подвергала сомнению мои суждения и мою компетентность и призывала проделать работу заново. Опасаюсь, что в лице доктора Лоренцо она нашла благодарного слушателя.

— Но сами-то вы не хотели лезть в драку?

— Конечно, нет. Я был уверен, что сделал все тщательно. Идентификация полотна — занятие ответственное. Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть. Я сомневался до тех пор, пока сам Робертс не заключил, что полотно — скорее всего подделка.

Это было не совсем то, что сказал Робертс, но Флавия промолчала.

— А каковы были выводы доктора Мастерсон?

— Откуда мне знать? — надулся Коллман и покачал головой. — Мы не обсуждали этой темы. Единственный раз, когда я коснулся предмета, она повела себя очень агрессивно.

— Почему?

— Это было в пятницу. Мы расходились после заседания и пытались выбраться с острова. Тогда я разговаривал с ней в последний раз. Желая добиться примирения, я предложил ей выпить. Она отказалась. Я бы сказал — грубовато, учитывая, что первый шаг сделал все-таки я. В конце концов я в этом не нуждался. Робертс и Миллер тоже слышали ее и, позволю себе заметить, были несколько ошеломлены. Но таким уж она была человеком, — хмуро продолжал он. — Понимаете, всегда хотела взять верх. Никогда по-настоящему не участвовала в обмене мнениями — всегда старалась положить оппонента на лопатки. Невыносимое качество. Тем более у женщины.

Флавия пропустила мимо ушей и это и поздравила себя с посетившим ее спозаранку долготерпением. И что же дальше, думала она: ты смылся из оперы, вытащил ее в парк и там семь раз ударил ножом? Неправдоподобно, хотя было бы отличным разрешением проблемы.

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу этих смертей?

— Что касается несчастного Робертса, могу сказать одно — это трагическая случайность. Что же до Мастерсон, я понял, что ее пытались ограбить, она начала сопротивляться, и ее убили. Мастерсон была женщиной решительной и всем давала отпор. Никакой вор не вырвал бы у нее сумочку просто так. Она всегда отличалась воинственностью. Жаль, что это качество стало причиной ее смерти.

— Известно, что в то время как Мастерсон убивали, вы были с супругой и профессором Робертсом в опере.

— Вы правы. Это был наш первый совместный выход за несколько месяцев. Мы попросили соседку присмотреть за детьми, ушли в восемь, а вернулись хорошо за полночь.

— Вы брали такси?

— О да, пришлось. Не было выбора. Все эта забастовка. И то повезло — еле-еле успели. Обратно тоже добирались несколько часов. Это подпортило впечатление от необыкновенно великодушного жеста Робертса. Он получил какой-то залежавшийся гонорар и позвонил пригласить нас. Очень мило с его стороны — тем более что он сам не большой ценитель Доницетти. Даже угостил нас в антракте шампанским. Щедрой души человек.

Последовала долгая пауза. Флавия спросила все, что хотела, и теперь у нее было достаточно над чем поразмыслить. Не было смысла задавать другие вопросы о Робертсе — ответы были заранее известны: никаких врагов, нет таких людей, которые бы желали смерти столь хорошему, выдающемуся человеку. Все изначально известно. Поэтому она наспех исполнила ритуал прощания: не надо чрезмерно переживать, не надо принимать слишком близко к сердцу, — все классические формулы, которые полагались в подобных случаях, Флавия сказала с обворожительной улыбкой. Но Коллмана, судя по всему, не утешила.

Все трое, как договорились, встретились в ресторане неподалеку от церкви Санта-Мария-Формоза. Такой восхитительный обед, когда еда превосходна и компания пребывает в мирном расположении духа, выдается не часто. Только погода, казалось, немного подвела, да и то не сильно — обошлось без дождя. Учитывая два убийства, одну кражу, возможность закрытия управления и непременное недовольство Эдварда Бирнеса, Аргайл считал, что хорошее настроение — вещь несколько неосторожная, даже безответственная. Но Боттандо был слишком профессионалом, чтобы позволить подобным соображениям испортить впечатление от застолья, и благодаря своему явному превосходству и тому, что платил за всех, задавал тон обеду. Это было тем более удивительно, что он провел все утро в компании Робертса и Боволо, то есть мертвеца и безжизненного, бесцветного существа.

— Индюк! — охарактеризовал он второго. — Раскатал губы, что его похвалят за то, как он быстро закрыл дело, что тут же разрешил вам остаться помогать мне в раскрытии кражи картин. Коль скоро не суешь носа в его дела, он даже любезен на свой манер.

Рапорт будет готов сегодня же вечером, а утром Боволо все утрясет с занимающимся делом судьей: мол, виной всему сицилиец и собственная неосторожность Робертса. Они здесь явно борются за повышение эффективности работы и снижение расходов на собственное содержание. Боволо все время твердил, какое количество материала им приходится перелопачивать за единицу времени. И тонко намекал, что вмешательство из Рима снижает их работоспособность. Уверен, он имел в виду не нас. Все это происходило в покойницкой в присутствии весьма злобного и враждебно настроенного судьи. Кстати, я выяснил, почему Боволо так на нас косится.

— Почему? — заинтересовалась Флавия.

— Потому что он готовится возглавить в Венеции отдел карабинеров по расследованию преступлений в сфере искусства, если эти функции будут переданы на места. Очень тревожный симптом для нас и великая радость для воров. Не думал, что карабинеры замахнулись так далеко. Выходит, они увереннее в себе, чем я полагал. Таким образом повышение старины Боволо целиком и полностью зависит от того, свернут нам шею или нет. И он всеми силами будет способствовать этому процессу. Вот почему он старается закрыть это дело в рекордно короткий срок.

— Зачем же вы с ним встречались?

— Сам не знаю. Считал, что это необходимо. Противника надо знать. И доволен, что так поступил. Я немного потолковал с патологоанатомом — в его отчете содержится упоминание о следах на шее Робертса.

— Откуда они взялись?

— В самом деле, откуда? Патологоанатом что-то лепетал об узких воротниках. Но отметины в равной мере могли появиться оттого, что жертву схватили за горло. Я, конечно, не специалист, но патологоанатом, хотя и с большой неохотой, но все же согласился с моим предположением. И признался, что хотел изложить в отчете все вероятные версии. Но судья велел ему сделать выбор и остановиться на одной — кстати, именно на той, которая и значится в отчете. В скором времени патологоанатому предстоит возобновление контракта, и я посоветовал ему не возникать.

— С какой стати? — изумилась Флавия. — Есть все основания предполагать, что Робертса убили. И убил именно тот человек, который зарезал Мастерсон. Преступник не станет сидеть, сложа руки…

Боттандо воздел руки к небу, пытаясь остановить поток ее возмущения:

— Ваша добросовестность делает вам честь, дорогая, но сообразительность немного подводит. Подумайте сами, если дело не закроют и расследование будет продолжаться, Боволо, который здесь самый главный, сделает все, чтобы нам помешать. Вспомните его ходы: он свалил убийство Мастерсон на некоего, скорее всего несуществующего сицилийца и установил, что смерть Робертса произошла в результате несчастного случая. Стоит нам заставить комиссара выбросить всю эту чушь из головы, он, чего доброго, арестует Аргайла. В конце концов, не моя вина, что он идиот. Сейчас он доволен и у нас развязаны руки. Полагаю, мы не найдем картин, если самостоятельно не отыщем убийцу. Так что вперед, пока нам никто не мешает. Единственное условие — надо завершить дело до следующего понедельника.

— Почему понедельника?.. Ах да… слушания по бюджету.

Боттандо заговорщически кивнул.

— Значит, вы поэтому приехали сюда: попытаться поднабрать очков и произвести на министра впечатление?

— Меня больше волновало, как бы мистера Аргайла незаслуженно не заподозрили в каком-нибудь преступлении, — легкомысленно ответил генерал. — Тем более что вы такие большие друзья. Может, кто-то и поймет меня неправильно, но если в итоге все кончится удачно, почему бы не проинформировать начальство об успехе?

— Мне за вас стыдно!

— Почему? А как бы вы сами поступили на моем месте? Ну хорошо, у нас очень мало времени. Поэтому не откажите в любезности, моя дорогая, расскажите, как проводили последнее время.

Боттандо был единственным в мире человеком, кому Флавия спускала «мою дорогую». Его обращение было настолько лишено какого бы то ни было неуважения и настолько в стиле ее патрона, что она бы встревожилась, если бы он прекратил ее так величать. Флавия вытерла губы салфеткой и приступила к рассказу.

— Лоренцо, — продолжала она, разделавшись с Коллманом, — оказался совсем не тем человеком, которого я ожидала увидеть. Явно из старой венецианской семьи, сочетает в себе манерность и остроту ума. Он принял меня в своей квартире, которая выходит окнами на самые ветхие кварталы рио Нуово. Дом настолько ветхий, что жить в нем может только очень беззаботный человек. Между тем Лоренцо не декадент. Лет около сорока и очень обходительный. Должна сказать, он весьма привлекательный мужчина, — мимоходом заметила Флавия. — Светлые волосы, карие глаза, утонченные черты лица.

— Ладно, ладно, — немного нетерпеливо перебил ее Аргайл. Боттандо повернулся к нему и сочувственно улыбнулся. — Продолжай дальше.

— Это тоже важно, — нахмурилась Флавия. — Я старалась понять, каков он из себя. Ну так вот, — возвратилась она к своему повествованию, — очень учтивый. Немного антрепренер. Знаете, есть такой тип людей, которые умеют уладить все на свете. Подвизается во множестве комитетов, редакций, консультационных советов. Постоянно ловчит, что-то утрясает. В Тициановский комитет пробился благодаря тому, что является троюродным кузеном жены министра охраны памятников. Кстати, племянник маркизы. Дело знает, но считает себя больше администратором и науку оставляет на откуп другим. Должна сказать, что он мне понравился. Энергичный, с хорошим чувством юмора, чего лишены все остальные. Узнав о смерти коллег, в меру расстроился. Хотя после гибели Робертса, на мой взгляд, больше тревожился о своем будущем и своей карьере.

— Ты не знаешь, почему он и Робертс не ладили? — перебил ее Аргайл.

— На это намекали все остальные члены — добрая, старая как мир борьба за власть. Бралль понял, что к чему, и когда Робертс добился государственного гранта, ушел из комитета. Ему не понравилась эта идея, но остальные жаждали денег и поддержали Робертса. Тот решил, что теперь он самая важная фигура. Однако вместе с грантом им подбросили Лоренцо. И он с ним поцапался.

— На то были веские причины? Кроме борьбы за власть?

— По его собственным словам — а другими свидетельствами мы не располагаем, — Лоренцо требовал всего две вещи. Во-первых, быстрых результатов, иначе комитет мог лишиться субсидии. И во-вторых, что более важно, методичности в работе: он хотел начать с полотен, хранящихся в итальянских музеях, а не где-то еще. И в этом проявил себя патриотом, который заботится о национальном наследии.

— Это вполне разумно, — одобрил Боттандо. Ему нравилось думать, что в сфере искусств он играл примерно ту же роль.

— Конечно. Но комитет привык работать по-другому. До Лоренцо они хватались за что попало — то, что оказывалось доступнее и в основном составляло частные коллекции. В этом тоже нет ничего дурного. Но именно вокруг этого предлога разгорелся спор. Если вы изучаете полотна в Италии, вам требуются люди в этой стране, но таковых у членов комитета не имелось. Следовательно, все вновь задействованные оказывались ставленниками Лоренцо.

— М-м-м… понятно. А как обстоят дела с его алиби? — спросил Боттандо.

— Прекрасно.

— Гм… Жаль.

— Он был со своей любовницей или девушкой — называйте, как угодно. Я с ней побеседовала с глазу на глаз, и она мне в таких красках порассказала о каждом его движении, что вполне убедила. На этот раз Лоренцо не покривил душой.

Услышав о любовных похождениях итальянца, Аргайл воспрял духом и начал принимать в беседе более конструктивное участие.

— Если Мастерсон была протеже Робертса, почему она решила вцепиться клыками в Коллмана — другого выкормыша председателя?

— Может быть, оттого, что ее заинтересовала научная проблема и она решила добиться истины? — Тон Боттандо подразумевал, что это предположение самое невероятное из всех.

— Не исключено, — отозвалась Флавия, тоже не слишком убежденно, несмотря на свое желание оправдать покойную. — Если так, она рисковала остаться в меньшинстве: Робертс был недоволен, Коллман тоже, Миллер относился к ее поведению неодобрительно, а Ван Хеттерен считал, что она совершает глупость. И вдобавок ко всему даже старина Бралль советовал отступиться — он говорил об этом в письме, которое Боволо нашел в ее бумагах.

Флавия вынула из папки и расправила на столе лист.

— На французском. Благодарит ее за письмо, сначала идет всякий научный треп. Но основная мысль дальше: Бралль считает, что Мастерсон была не права, когда решила, что Коллман ошибся по поводу миланского полотна, и обещает объяснить, в чем дело, во время их следующей встречи в Европе. В действительности, — заключила она, — один Лоренцо был доволен такой ситуацией. Очень похоже, что он смотрел на Коллмана, как на старого придурка, хотя сам признавался, что больше бы хотел избавиться от Робертса.

— И избавился. — Боттандо с сожалением опустил свой взор в пустую тарелку. — Или кто-то его избавил. Одним словом, каким бы очаровательным ни был ваш доктор Лоренцо, он уверенно продвигается в первую строку подающих надежды кандидатур. Теперь у него уже две вакансии, которые он готовится заполнить верными людьми.

— Но разве не лучше было бы повременить, пока Мастерсон не нанесет Коллману обещанный нокаут? — возразил Аргайл. — Тогда у него образовалось бы не две, а целых три вакансии. К тому же не слишком ли экстравагантный способ завоевания голосов?

Боттандо тяжело вздохнул, давая понять, насколько разочарован миром.

— Эх, дорогой мой, если бы вы только знали, как много сил готовы потратить люди ради достижения сущих пустяков. Извините, звучит как-то очень по-полицейски. Ну да ладно, теперь давайте вы, мистер Аргайл. — Он вежливо улыбнулся англичанину. — Надеюсь, вы с толком провели утро и не предавались одним лишь размышлениям.

Аргайл подробно отчитался о своем посещении библиотеки. По мере его рассказа лицо генерала все больше тускнело.

— Что же все-таки удалось обнаружить? — немного нетерпеливо спросил он, когда англичанин совершенно запутался.

— Во-первых, — отозвался тот, — прелестная Виоланте на самом деле покинула Джорджоне скорее всего ради Пьетро Луцци. Хотя и ненадолго — ее похоронили в том же самом году. А Тициан и ее брат Альфонсо были явно накоротке. Непонятно другое — почему это так занимало Мастерсон?

— Да-да, это самое интересное, — подхватил Боттандо, когда рассказ англичанина прервался. — Я вижу, прорыв не слишком большой. Хорошо, расскажите мне тогда о комитете. Что это за люди? Кто-нибудь обращал на них внимание? Вы в самом деле считаете, что он заслуживает такой шумихи и стольких эмоций?

— Конечно, — удивленно ответил Аргайл. — Это высокопрестижный проект. Вам прекрасно известно, что большинство полотен считаются принадлежащими Рафаэлю, Тициану или Рембрандту только потому, что так заключили эксперты. Лишь очень небольшое число картин обладает документальным подтверждением авторства. Таким образом, если какая-нибудь уважаемая компания заявляет то-то и то-то, это принимается серьезно. Особенно если у этой компании имеется официальное одобрение государства и достаточно денег, чтобы подтвердить тщательность своих изысканий. Знаете, как бывает легко повлиять на людей. Музеи меняют бирки — радуясь, если статус полотна повышается, и скрипя зубами и с пеной у рта, если приходится смириться с его понижением. В наши дни самое модное слово в Америке — деатрибуция.

Боттандо поморщился. Он был сторонником чистоты языка даже других народов.

— И естественно, — продолжал Аргайл, — мнение этих людей в значительной мере может повлиять на стоимость полотна, если его выставляют на продажу.

— Таким образом, — подхватил Боттандо, — если картина, как вы выражаетесь, подверглась деатрибуции, ее гордый владелец, узнав об этом, вправе испытать недовольство. Он способен даже очень сильно разозлиться. — Генерал упорно искал простой, прямолинейный мотив.

— Вероятно, — нехотя согласилась Флавия, переживая, что сама не подумала о том же. — Надо было бы встретиться с владельцем полотна, которое изучал Коллман. Хотя следуя этой схеме, мы бы обнаружили именно его с ножом в спине. Ведь это Коллман признал картину фальшивкой.

— Поживем — увидим, — подытожил Боттандо. — Время бежит, мне пора нанести визит маркизе. В конце концов, я приехал в Венецию ради нее.

ГЛАВА 8

Хотя маркиза ди Мулино определенно происходила из семьи, которая из последних сил цеплялась за респектабельность с тех самых времен, когда в конце восемнадцатого века Наполеон завоевал и уничтожил Венецианскую республику, она все еще сохранила некоторый уровень жизни.

Пусть старое палаццо было потрепано не меньше своей хозяйки, оно все еще оценивалось в значительную сумму. Большинство семейных полотен рассеялось по миру, но наметанный глаз Боттандо отметил, что и оставшиеся были вполне приличного качества. В холле маленький Тинторетто в окружении семейных портретов, а у основания лестницы пара рисунков скорее всего Ватто. Интересное расположение, подумал он. И конечно, традиционные гобелены, статуэтки и тяжелая венецианская мебель шестнадцатого века. Все требует реставрации, но безусловно подлинное.

Маркиза приняла его в постели. Отжившая манера, однако извинительная, если учесть возраст хозяйки и тот факт, что она редко покидала этаж, где находилась ее спальня. Кровать была поистине гигантских размеров — поместилась бы вся семья и еще осталось бы свободное место. А обитала в ней всего лишь хрупкая женщина. Подпираемая полудюжиной расшитых подушек, она казалась забытой маленькой куклой. Лицо старухи некогда было красивым: не просто симпатичным или привлекательным, а обворожительным. Этого не скрывали даже присущие возрасту признаки дряхлости.

И еще — она производила впечатление человека, привыкшего к тому, что ему поклоняются и повинуются. При виде Боттандо маркиза махнула рукой на стул — настолько же маленький для его внушительной массы, насколько была велика кровать для нее самой. А когда он сел, внимательно оглядела с головы до пят. Ни тебе здравствуйте, ни благодарности за то, что он к ней явился. Ничего подобного. Наоборот, это для него честь, что ему позволили предстать перед ней, и нечего об этом забывать.

Когда маркиза заговорила, обнаружилось, что ее дряхлость — одна лишь видимость. Как бы она ни была стара, ее ум работал как нужно, а взгляд на мир не потерял остроту.

— Приехали искать мои маленькие картиночки? Из самого Рима? Целый генерал? Господи, как стала заботиться о нас полиция! — воскликнула она, после того, как Боттандо представился.

— Стараемся, — осторожно отозвался тот.

— Чепуха! — фыркнула старуха. — Признавайтесь, что вам от меня надо?

Боттандо возмущенно затряс головой, при этом удивляясь, как быстро она сумела прочитать его мысли.

— Ничего! Только отыскать ваши полотна. Видите ли, это моя специальность.

Она посмотрела на него с хитрецой, давая понять, что не верит ни единому слову, только не обращает внимания. И твердо произнесла:

— В таком случае вы напрасно теряете время. Если это все, за чем вы явились, возвращайтесь обратно в Рим.

— Поверьте, мы разбираемся в подобных делах, — авторитетно заявил Боттандо. — И часто обнаруживаем картины, когда их выставляют на продажу.

— Чушь! — не отступала старуха. — Поезжайте домой.

Боттандо неловко поерзал на стуле, сознавая, как много его плоти свешивается за края миниатюрного сиденья, и прикидывая, насколько долго оно способно держать его вес. В конце концов он решил не испытывать судьбу — встал, подошел к окну и сцепил за спиной руки.

— Перестаньте мотаться у меня перед глазами, — едко потребовала маркиза. — Если вы не в меру толсты для этого стула, идите и садитесь сюда. — Она хлопнула ладонью по краю кровати.

За последние сорок лет Боттандо довольно сильно сроднился с военной дисциплиной и не мог не повиноваться, прекрасно понимая, что допрос идет не совсем по заведенному порядку.

— Вот так, отлично. — Она ободряюще улыбнулась и похлопала его по руке, словно перед ней был маленький мальчик, которому впервые в жизни удалось высморкаться. — Полагаю, вы хотите задать мне кучу дурацких вопросов? Начинайте — у вас пять минут. Потом я хочу уснуть. Мне требуется абсолютный покой.

— Но почему же, — Боттандо начинала тревожить невозможность вставить в разговор хоть единое слово, — почему вы считаете, что мы не способны найти паши картины?

— Потому что вы все идиоты, — доверительно сообщила она. — Все полицейские — идиоты. Это не ваша вина, но так оно и есть. Только дураки идут в полицейские.

Боттандо и сам частенько высказывал схожую точку зрения. Но он не испытал особой радости от того, что в категорию дураков зачислили его самого. Особенно человек, на чью помощь он рассчитывал.

— Скажите, — отважно продолжал он, — что вас натолкнуло на мысль, что картины похитил англичанин Аргайл.

— Аргайл? — рассмеялась маркиза. — Да он не сумел бы украсть и пакетика леденцов из лавки — не то, что картины. Даже не смог их купить!

— Однако мы располагаем заявлением…

— Разумеется, от синьоры Пианты. Такая же идиотка. Слегка не все дома. — Она заговорщически покосилась на генерала и понизила голос: — Ей всюду чудятся воры, убийцы и насильники. Завела в своей комнате телевизор. А я ни разу не смотрела. Скажите, у вас есть телевизор?

Боттандо собирался было признаться, что да, у него есть телевизор, хотя из-за загруженности по службе он редко его смотрит. Но вовремя себя оборвал и строго нахмурился.

— Раз мы получили заявление о краже, то обязаны его проверить.

— Ей не следовало этого делать.

— Почему?

— Скандал! Невозможно. Я этого не вынесу. Не могу, чтобы мое имя трепали газеты.

— Подвергнуться краже — никакой не скандал. В наши дни такое сплошь и рядом случается с самыми знаменитыми людьми.

Маркиза улыбнулась. Она явно считала, что подвергаться краже — типично буржуазное времяпрепровождение.

— А кто такая эта синьора Пианта? — спросил Боттандо. Аргайл рассказывал ему о ней, но генерал заподозрил, что англичанин относился к ней с предвзятостью. Трудно представить, что бывают на свете настолько скверные люди.

— Моя секретарь, моя компаньонка — называйте как заблагорассудится. Невероятно надоедливая, из дальних бедных родственниц. Ужасная женщина, но полезная в повседневном обиходе. Я к ней привыкла и слишком стара, чтобы менять свое окружение. И еще: она раздражает моего назойливого племянника еще больше, чем меня.

Генерал вздохнул.

— С вашего разрешения напоследок я посмотрю, как картины вынесли наружу. Как говорится, на всякий случай. Мистер Аргайл мне сообщил, что некто еще, кроме него, интересовался покупкой этих полотен.

— Чепуха! — Маркиза вновь состроила презрительную мину. — Абсолютная ерунда. Не иначе хитрости Пианты, чтобы заработать побольше денег. Десятки лет ни одна живая душа не собиралась приобретать эти картины. Написала некая дама — просила разрешения посмотреть одно из полотен, но нет никаких оснований считать, что она хотела его купить.

— Дама?

— Господи, нет, вы не успокоитесь, — недовольно проворчала она. — Ну хорошо. Подайте вон ту шкатулку. — Маркиза показала на стоявший в углу столик, на котором покоилось нечто похожее на коробку для шитья. Боттандо, возблагодарив Всевышнего, поднялся с кровати и принес ей требуемый предмет. Старуха порылась внутри и извлекла наружу конверт.

К радости Боттандо, его предположения оправдались — это было письмо от Луизы Мастерсон. Она просила разрешения осмотреть и сфотографировать портрет, написанный неизвестным художником, которым владела графиня и который она видела во время вечеринки, которую в прошлом году устраивал доктор Лоренцо. Портрет ее чрезвычайно заинтересовал, и она хотела бы его исследовать в более спокойной обстановке. Ее желание было связано с книгой, которую Мастерсон намеревалась написать.

— И вы, естественно, ей ответили, — предположил Боттандо.

— Сказала Пианте что-нибудь отписать. Но так и не удосужилась проверить, собралась она или нет. Пустая женщина. Знаете, очень нерасторопна, хотя постоянно жалуется на других.

Боттандо попросил разрешения подержать у себя письмо и сообщил, что корреспондентка, судя по всему, не станет настаивать на своей просьбе. Эта новость не произвела на маркизу никакого впечатления.

Разговор с Мадленой Пиантой получился не таким сумбурным, но гораздо менее приятным. Если маркиза была пусть немного легкомысленной, но умной, живой женщиной с чувством юмора — хоть и ворчала на Боттандо, но явно наслаждалась жизнью и собиралась провести ее остаток как можно лучше, то синьора Пианта казалась ее полной противоположностью. Угрюмая, неулыбчивая, подозрительная, она вряд ли хоть раз по-настоящему рассмеялась с начала пятидесятых. И судя по всему, ни к кому не испытывала симпатии.

На вопросы Боттандо она отвечала односложно — «да», «нет», а все остальное из нее приходилось вытягивать. Сказала, что обвинила Аргайла, потому что определенно виноват он: иностранец, хотел купить картины, но не согласился с названной ценой.

Аргайл явно пришелся ей не по вкусу. Наконец Боттандо спросил, ответила ли она на письмо Мастерсон.

Синьора Пианта неожиданно замялась, стушевалась и объяснила с непонятным нежеланием, что написала ответ — пригласила Мастерсон осмотреть портрет, если к ее следующему приезду в Венецию он еще не будет продан. Она позвонила в пятницу в фонд: договориться о времени и оставила сообщение сотруднику — имени она не знает, но, судя по всему, он итальянец, что Мастерсон может прийти в девять вечера. Сообщила, что ее встретят на набережной напротив «Джиардинетти Реали» в нескольких минутах ходьбы от палаццо. Пианта объяснила, что назначила такое время, потому что собиралась в кино и не хотела, чтобы гостья приходила без нее. Но Мастерсон так и не появилась.

— Полагаю, вы догадываетесь, что пока ждали и потягивали кофе, ее убивали всего в сотне ярдов от вашего дома. Вам не приходило в голову об этом сообщить?

— Приходило, — ответила Пианта, пытаясь скрыть под показным раздражением неловкость. Но она не увидела связи между несостоявшимся визитом Мастерсон и ее смертью. Да и маркиза бы рассердилась, если бы она сообщила в полицию и вовлекла ее имя в скандал. Нет, она, Пианта, не видела никого, вызывающего подозрение.

Боттандо покачал головой. В самом деле, недалекая женщина. Но теперь они по крайней мере знают, почему Мастерсон оказалась в «Джиардинетти Реали». Хотя пришлось скрепя сердце признать, что это нисколько не продвинуло их к раскрытию преступления. Он велел ей сделать официальное заявление и, чтобы успокоить, сказал, что нет никаких причин предполагать, что дело попадет в газеты.

После его слов Пианта стала общительнее и показала, где висели полотна и как, по ее мнению, их вынесли из дома.

Передняя дверь. Или скорее то, что некогда служило церемониальным входом со стороны Большого канала, куда приставали гондолы и торжественно и помпезно высаживали своих пассажиров. Теперь им почти не пользовались. Частный извоз на гондолах сейчас уж не тот, что раньше.

Боттандо окинул массивные створки профессиональным взглядом. Очень старые, решил он. Скорее всего восемнадцатый век. Дерево постоянно подвергалось действию сырости и жары, но все еще крепкое. А внушительный замок не устоит перед современным грабителем и тридцати секунд. Везде одна и та же история: к чему зарешечивать окна, если дверь остается открытой? Пока Боттандо размышлял, синьора Пианта настойчиво твердила, что именно Аргайл со своими соотечественниками — в ее изображении он выглядел эдаким современным Раффлзом[7], что Боттандо показалось самым невероятным сравнением, — именно они пробрались глубокой ночью в дом и вывезли по воде полотна. Никто ничего не слышал, потому что все спальни расположены на третьем этаже, а маркиза взяла привычку принимать на ночь снотворное. Слушая ее трескотню, генерал что-то проворчал, открыл дверь и вышел на причал.

Оттуда, несмотря на затянутое тучами небо, открывался прекрасный вид на канал. Прямо перед ним стояла белая, как свадебный торт, церковь Санта-Мария-делла-Сачюте. Дальше в лагуне проступали очертания острова Сан-Джорджо. Лодки всех видов бороздили Большой канал, поднимали волну, и вода с тихим хлюпаньем набегала на деревянные ступени лестницы. Кое-где перед кафе все еще пестрели цветные зонты, отважно сопротивляясь уходу лета. С моря задувал свежий, пронизывающий ветер и приносил пряные запахи простора, и от этого сразу забывалось, насколько сильно загажено это место.

Довольно людная часть города, подумал Боттандо, заставляя себя возвратиться к выполнению долга. Неужели возможно погрузить картины на лодку и уплыть так, чтобы этого никто не заметил? Но несмотря на все усилия когорт Боволо, свидетелей до сих пор не нашлось. Удивительно, как в этом деле мало свидетелей.

— Когда в последний раз пользовались этим входом? — Генерал попробовал ногой хлипкую доску. — Я имею в виду официально?

— Год назад. Племянник маркизы доктор Лоренцо устраивал прием в начале сессии заседаний своего нового комитета и организовал, чтобы всех гостей подвезли по воде. Это был тот редкий случай, когда они с маркизой разговаривали, что случается не чаще раза в году, после чего снова препираются из-за наследства.

Боттандо рассеянно кивал и в то же время внимательно осматривал массивные сваи, глубоко забитые в грязное дно канала и державшие на себе все сооружение. Ничего примечательного. Он пожевал губами и пригляделся к настилу. Задумчиво насупил брови и вернулся в дом. Пожимая женщине руку, сказал, что еще вернется, и ушел прочь.

— Итак, — подытожил он вечером, — теперь нам известно, что делала Луиза Мастерсон в той части города перед тем, как ее убили. И еще по крайней мере наметились связи между комитетом, убийствами и этими чертовыми картинами. Схема такова: после смерти маркизы их должен унаследовать Лоренцо, Мастерсон хотела исследовать одно из полотен, но на острове кто-то об этом знал. Можно было бы ожидать, — мимоходом заметил он, — что это небольшое совпадение будет отмечено вашим добрым приятелем и коллегой комиссаром Боволо, но этого не случилось. Возможно, он решил, что в этом нет ничего важного. Возможно, он прав.

Боттандо пригубил вино и задумался.

— Так на чем я остановился? Ах да. Все отрицают, что получали сообщение от Пианты или слышали от других, чтобы она с кем-то связывалась. Я позвонил каждому и проверил. Остается предположить, что кто-то один немного кривит душой. Что это дает — другой вопрос, но, на мой взгляд, некоторое продвижение все-таки есть. — Генерал скромничал. На самом деле он был вполне доволен собой.

— И вы официально признаете меня невиновным и исключаете из числа тех, кто отвалил в ночь на лодке, полной картин? — спросил Аргайл, радуясь, что его так быстро освободили от подозрений.

— Пожалуй, да, — торжественно ответил Боттандо. — Хотя из тактических соображений можно будет вас арестовать, если до дня утверждения бюджета у нас на руках не окажется ничего получше. Но я уверен, вы нас поймете. И еще: в ту ночь на лодке с картинами никто не отваливал.

— Мне показалось, что грабители вскрыли дверь. — Флавия подняла голову. Прежде чем заказать zuppa inglese, она внимательно проштудировала все меню, желая как следует подзаправиться.

— Так оно и случилось, — отозвался ее патрон. — Но деревянным причалом не пользовались целый год. Невозможно нагрузить лодку и при этом не оставить царапин или каких-нибудь следов. Однако там ничего не было.

— Как же они все это проделали?

— Загадка. Я уверен только в том, что не происходило. А теперь, дамы и господа, извольте ваши суждения.

— Что там насчет драчки между маркизой и Лоренцо? — задал вопрос Аргайл.

Боттандо погрозил ему пальцем.

— Она не сможет лишить его наследства, если вы об этом. Имение оставлено Лоренцо его дядей, хотя и с условием, что жена завещателя имеет право им пользоваться до конца своей жизни. Другое дело, что жизнь маркизы затянулась сверх всяких ожиданий.

— А не спровоцировано ли убийство Мастерсон ее желанием осмотреть картину?

— Трудно сказать.

— Меня заинтересовал звонок Пианты в фонд, — проговорила Флавия, наморщив лоб и перебирая разные возможности. — Если сообщение принял один из коллег Мастерсон, он знал, где ее искать в тот вечер. И в таком случае он — самая подходящая кандидатура на роль убийцы с кинжалом. Кто может сойти за итальянца? Только не Ван Хеттерен и не Миллер — у того и у другого сильный акцент. Коллман может под настроение. Безусловно, Робертс. И конечно, Лоренцо. Но его голос Пианта бы узнала.

— Справедливо. Но Лоренцо, судя по всему, там не было. Значит, остается Робертс, однако Ван Хеттерен утверждает, что находился с ним постоянно, и настаивает, что председатель ни с кем не разговаривал. Не вижу причин, зачем ему лгать.

— Есть причины, если он убил их обоих.

— Резонно. Очень резонно. Может быть, есть смысл посвятить немного времени более тщательной проверке его алиби?

— Я уже проверяла, — возразила Флавия. — Можете мне объяснить, каким образом ему удалось незаметно отлучиться с вечеринки на полтора часа? Ведь нужно было пересечь всю Венецию, зарезать Мастерсон и прокрасться обратно. Если можете, я с радостью признаю: Лоренцо — тот человек, которого мы ищем.

Все помолчали, пригубили напитки и задумались над превратностями жизни.

— Чтобы закончить эту тему, — продолжала Флавия, — согласимся, что можно успеть уехать из театра, убить Мастерсон и вернуться обратно, но фрау Коллман утверждает, что ни Робертс, ни ее супруг не исчезали из ее поля зрения больше чем на несколько минут.

На фоне уверенных реконструкций вероятных сценариев Флавии и отчета об успешных допросах Боттандо Аргайл чувствовал себя немного неловко — его успехи в этот день казались совершенно ничтожными.

Он однажды признался Флавии, что не подходит на роль торговца картинами потому, что начинает интересоваться полотном, которое намеревается приобрести. То же как будто происходило и с делом об убийстве: его внимание все больше и больше приковывали жертвы. Он позвонил своему работодателю сэру Эдварду Бирнесу и задал вопрос о Бенедетти — владельце полотна, которое послужило поводом для размолвки между Мастерсон и Коллманом.

Потом посвятил патрона в свои неудачи. Тот согласился, что такое случалось, только не мог припомнить, чтобы картины крали в последний момент перед покупкой. Еще Бирнес настаивал, чтобы Аргайл возвращался в Рим и принимался зарабатывать деньги. И Аргайл обещал.

Что же до самого полотна, Бирнес не слышал о его владельце ничего предосудительного и с сомнением отнесся к идее, что он вообще потратился на договоры с искусствоведами. Но сказал, что все-таки стоило бы поразнюхать.

— И вообще, — заключил Аргайл, — я решил, что стоит съездить в Падую.

— Да ну? — удивился Боттандо. — Что вы там забыли?

— Агиографию[8], — загадочно ответил англичанин и добавил, если слово показалось собеседникам чрезмерно длинным: — Жития святых. Флавия говорила, что в четверг Мастерсон, вместо того чтобы присутствовать на заседании комитета, ездила в Падую и изучала в библиотеке работы о фресках Тициана в Скуола дель Санто. Я подумал, что наитие свыше может снизойти именно в обители святого.

— И что вы рассчитываете найти?

Аргайл помотал головой:

— В самом деле не знаю. То, что искала Мастерсон. Она съездила туда, затем объявила, что собирается переработать текст своей работы, и быстренько угодила в лапы смерти.

— Что ж, — проворчал Боттандо, — если инстинкты подсказывают, что следует ехать, надо ехать. Я далек от того, чтобы отдавать приказания.

Сам Боттандо не видел в поездке никакого смысла и сомневался в способности Аргайла откопать оный, если таковой все-таки имеется. И с этим отправился в постель. А Флавия предложила прогуляться для лучшего пищеварения.

Они снова заблудились и уже начали раздражаться оттого, что Венеция никак не соответствовала планировке нормальных городов. Там все как положено: улицы относительно прямые, вокзал с одной стороны, собор — с другой, все остальное между ними, такси довезет куда надо. Другое дело — Венеция. Флавия любила этот город и в то же время приходила от него в отчаяние. Пошла к Боволо — потерялась, пошла к Лоренцо — снова потерялась. Сейчас никуда конкретно не шла, но потерялась в третий раз. И поэтому вспомнила, что в деле тоже не было никакого продвижения, и легче ей от этого не стало.

А Аргайл беззаботно вышагивал рядом, и казалось, что ему на все наплевать. Неисправимый турист, он вертел по сторонам головой и то и дело принимался убеждать Флавию прекратить бегать и насладиться видом фасада какой-нибудь церкви. Но она упрямо двигалась вперед, прогоняя ощущение, что ходит не как-нибудь, а все более и более сужающимися кругами.

— Все! — наконец взорвалась она и швырнула в своего спутника замусоленной картой. — С меня довольно! Разбирайся сам, где мы очутились и как отсюда добраться домой!

Аргайл развернул карту, посмотрел название улицы, перевернул карту на сто восемьдесят градусов и снова вгляделся в изображение. Затем двинулся с места и повернул направо.

— Взгляни — как насчет этого?

Его предложение не произвело на Флавию никакого впечатления.

— Это не наша улица.

— Ясное дело, — согласился он и направился к высокому горбатому мостику через неширокий канал. — Понимаю, что не наша. Но это то место, где выловили из воды Робертса. Для начала неплохо. Дальше ты и сама справишься. Робертс жил там. — Аргайл показал налево. — А Большой канал там. — Указующий жест направо. — Это значит… — Он помолчал, подумал, ткнул пальцем в пространство и абсолютно неправильно, но с чувством превосходства заключил: — Нам туда.

Он отдал Флавии карту, чтобы она наглядно убедилась, какой он превосходный лоцман. И пока Флавия восхищалась его уверенностью в себе, но сомневалась в его выводах, достал сигареты. И горестно пробормотал:

— Черт! Так и знал, что что-то забыл. — Пачка оказалась пуста. Аргайл запустил руку в карман, тщетно надеясь, что где-нибудь в глубинах завалялась последняя сигарета. Ничего. Он скомкал пачку и швырнул за перила вниз.

— Ты ведешь себя антиобщественно, — заметила Флавия.

Аргайл посмотрел на черную воду. Скомканный белый картон плыл по поверхности в окружении полудюжины пустых пластиковых бутылок, какого-то серого кома — наверное, дохлой крысы, нескольких обрывков газеты и разношерстного ассортимента отбросов. Они наблюдали, как весь этот набор медленно дрейфовал в сторону Большого канала, где ему суждено было влиться в общий поток мусора, а затем выйти на широкие просторы Адриатического моря.

— Извини, — отозвался он.

Они еще посмотрели, как хлам медленно продолжал свой путь. Что-то в его движении было не так, как надо.

— Он плывет не в ту сторону! — воскликнула Флавия. Они присмотрелись внимательнее. Мусор медленно гнало вниз по течению.

— В самом деле, — через несколько мгновений согласился Аргайл. — Накануне вечером вода поднималась от Большого канала, а сегодня течет в его сторону. Странно, правда?

— Течения, — со знанием дела заявила она.

— Прости, не понял?

— Ничего. Не хочешь прокатиться на лодке?

Такого предложения Аргайл не ожидал. Обычно Флавия противилась всякому легкомыслию и забавам — во всяком случае, во время работы. Но с какой стати он станет отговаривать ее на часок отвлечься от дел? Хотя время, скажем прямо, было не совсем подходящим.

— Сейчас? В одиннадцать часов холодным октябрьским вечером. Что ты хочешь: гондолу и бутылку вина?

— Не валяй дурака — я имею в виду завтра. Мы можем поехать, когда ты вернешься из Падуи. — Она серьезно посмотрела на Аргайла и добавила: — Джонатан, будь осторожен.

Флавия частенько давала ему такое предупреждение. Аргайл не очень смотрел, куда шел, и по неосторожности то и дело натыкался на всякие препятствия, как-то расставленные местными властями фонари и дорожные знаки. Вот и теперь. В поле зрения мелькнула выхваченная светом фонарей помещенная на церкви Святого Варнавы показавшаяся необыкновенно интересной статуя святого. Аргайл отступил на пару шагов, чтобы улучшить угол обзора. Он обожал статуи святых.

Этот маневр привел к тому, что он крепко приложился лодыжкой о бетонную тумбу, которая была специально поставлена, чтобы предупредить нормальных прохожих, что дальше начинался канал. Но Аргайл в отличие от нормальных шел задом наперед и, естественно, споткнулся, стараясь сохранить равновесие, сделал еще несколько шагов назад, перевалился через край и с испуганным воплем полетел вниз. Крик резко оборвался, когда Джонатан с громким всплеском погрузился в черную, холодную, вонючую воду.

Флавия подбежала к берегу, сильно опасаясь, как бы еще один искусствовед, пусть и отошедший от науки, не оказался добычей венецианской лагуны. Но ее страхи оказались напрасными: Аргайл несколько секунд побарахтался в канале, крепко выругался и встал на ноги: вода была выше коленей. Он был покрыт толстым слоем липкой, отвратительной грязи, чувствовал себя униженным, но за исключением этого не понес никакого урона.

Флавия хихикнула, потом посерьезнела и спросила:

— Как ты там? Ничего?

— Лучше не бывает. Очень мило, что ты интересуешься. А ты как? — Он снова поскользнулся.

— Здесь не очень глубоко, — заметила Флавия.

— Я бы не сказал.

— Не больше метра. Не так много шансов утонуть.

Аргайл пытался стереть с себя грязь. Его нещадно колотила дрожь.

— Немного, если не постараться. Но замерзнуть до смерти можно запросто. Слушай, может, ты перестанешь трепаться и поможешь мне отсюда выбраться?

— Ох, извини. — Флавия закатала рукав и с некоторым отвращением протянула ему руку. — Я имела в виду вот что, — продолжала она, когда Аргайл вылез, и поспешно переместилась в наветренную от него сторону, — если тебе не грозила опасность утонуть, значит, она не угрожала и Робертсу. Если он, конечно, просто оступился — дошлепал бы до берега и выбрался наверх.

Флавии казалось все это чрезвычайно увлекательным, и она готовилась развить свою мысль, но по мрачному взгляду Аргайла поняла, что ее рассуждения в данный момент не слишком интересовали англичанина. Поэтому, сохраняя порядочную дистанцию, она проводила его до отеля и заказала виски, а Джонатан в это время успешно превращал ванну в ужаснейшую помойку.

ГЛАВА 9

На следующее утро в девять часов генерал Боттандо быстро поднялся по лестнице в здание карабинеров и направился к кабинету комиссара Боволо. Он не слишком радовался предстоящей встрече.

А Боволо тем временем пребывал в настроении, которое можно было охарактеризовать как стремящееся к хорошему. Нет, он не улыбался, и его глаза не искрились весельем — ничего подобного. Просто чуть-чуть приподнялась завеса мрачности, словно тяжелый морской туман, тронутый лучами слабого зимнего солнца. «Не иначе, опьянен успехом, — подумал Боттандо. — Уже представляет себя на новом месте службы». Генерал решил не портить его настроения и не рассказывать о своих открытиях.

— Садитесь, пожалуйста, — произнес хозяин кабинета серым, монотонным голосом. — Нужна моя помощь?

Беда заключалась в том, что итальянские правоохранительные силы чрезвычайно разобщены. В нормальной организации звание Боттандо было бы на несколько ступеней выше звания Боволо, и он бы быстро поставил на место этого провинциального нахала. А коли потребовалось, наказал бы по первое число. Но из-за разрозненности структуры его старшинство не имело ровно никакого значения. Боволо мог выкинуть его из кабинета, отказаться разговаривать, поступить, как ему вздумается, и генерал из Рима не сумел бы ему возразить. Подчиненный из полиции, вздумай он разговаривать с Боттандо таким высокомерным тоном, тут же получил бы как следует. А с суперинтендантом от карабинеров приходилось разговаривать примирительным тоном и, учитывая свое непрочное положение в столице, смиренно кивать.

— Что-то в этом роде.

— Я так и подумал. — Боволо слегка усмехнулся. — Решил, вам нужна моя помощь. Интересно получается: мы, провинциалы, справляемся с убийством за несколько дней, а вы, эксперты, бьетесь и не можете совладать с простой кражей. Я всегда говорил: вот что получается, когда не знаешь город. Но ведь скоро все изменится. Правда?

Боттандо заскрипел зубами, но поддержал себя мыслью, сколько объяснений придется давать этому ужасному коротышке, если окажутся справедливыми его полусформулированные теории. Он зловеще осклабился и подался вперед:

— Что и говорить, интересно. Вот только кража не такая уж простая. Вы знаете, что Луиза Мастерсон интересовалась одним из украденных полотен?

— Нет, — без видимого интереса отозвался Боволо. — Хотите меня убедить, что во всем виноваты призраки?

Генерал решил, что последняя реплика скорее всего шутка, и заставил себя улыбнуться.

— Едва ли. Хотя совпадение налицо. Хорошо, не берите в голову. Суть в том, что это непрофессиональная кража — я в этом уверен. — «Ничего подобного, — подумал про себя Боттандо, — но для комиссара сойдет».

— Почему?

— Потому что грабители стащили малозначимые полотна, а Тинторетто, парочку Ватто и тому подобное оставили на стенах.

— Безмозглые болваны, не иначе. Наверное, южане.

— Суть в том, — повторил с нажимом генерал, стараясь вернуть разговор в нужное русло, — что воры могут вернуться, если поймут, что взяли не то, что надо. Я уверен, вы знаете, так часто бывает. И если они возвратятся и нападут на маркизу, это будет очень прискорбно.

Это проняло Боволо. Он представил себе целую цепь неприятностей: маркиза пострадает, и Боттандо шепнет кому надо: «Ведь я его предупреждал…» Не очень здорово для продвижения по службе.

— Так чего вы хотите?

— Я подумал, что вы можете посадить туда человечка на несколько дней. Это то, что надо. Маркиза будет чрезвычайно признательна.

Как бы не так — признательна! Она будет вне себя. И это тоже прекрасно. А Боволо наверняка представляет одно: как она его благодарит, зовет к ужину и рассказывает венецианским сильным мира сего, какой он приятный человек. Что доказывает, насколько он мало ее знает.

Боволо понятия не имел, как с изяществом беседовать, не говоря уже о полном неумении вести себя с изяществом.

— Постараемся кого-нибудь выделить, — буркнул он.

— Вот и прекрасно. Кстати, моя подчиненная просила вам сказать…

Боволо яростно сверкнул на Боттандо глазами:

— Послушайте, генерал, с меня довольно! Ваша подчиненная у меня уже в печенках! Лезет во все, словно это ее расследование…

— Вы же сами просили ее поговорить с членами комитета.

— Просил. Но велел больше ничего не предпринимать. Дело закрыто, а она их снова беспокоит. Если подобное будет продолжаться, мне придется протестовать па более официальном уровне. Пусть занимается кражей. А убийство предоставьте раскрывать тем, кто умеет это делать профессионально.

— Не беспокойтесь, любезнейший, — успокаивающе замахал руками Боттандо. — Все понятно. Синьорина ди Стефано осталась в Венеции, чтобы помогать мне в поисках картин. Могу вас заверить, что она сосредоточит все свои усилия именно на этом.

Боволо как будто смягчился — генерал получил все, что хотел, и, бурно поблагодарив ничтожного комиссара, отбыл восвояси. Боттандо был доволен собой. «Есть еще порох в пороховницах», — подумал он.

Пока Боттандо расхваливал себя за способность манипулировать людьми, Джонатан Аргайл забился в угол вагона второго класса поезда «Венеция — Падуя». Поезд был далеко не экспрессом: состав скрипел и еле плелся по расстилавшейся к западу от Венеции отнюдь не вдохновляющей воображение равнине, то и дело останавливался на станциях, чтобы ссадить пассажиров, потом останавливался, чтобы подобрать пассажиров, и снова останавливался в чистом поле, судя по всему, лишь для того, чтобы перевести дыхание.

Нудная, угнетающая поездка, но она как нельзя лучше соответствовала настроению англичанина. Аргайл думал, что в последнее время вполне справлялся с разочарованием по поводу постигших его неприятностей. Но теперь, поскольку делать было нечего, мысль возвратилась к недавнему прошлому. До чего же все гнусно! Он упустил картины. Боттандо и Флавии грозит потеря работы. Два человека убиты, и у них нет ключа к разгадке того, что происходит и почему.

Например, почему Мастерсон интересовалась его картиной? Почему она бросилась в Падую всего за несколько дней до того, как подать отчет? Ему хотелось верить, что существовала какая-то связь, но он не мог себе представить, какая именно. Аргайл забавлялся приятной мыслью, что причина всему — неизвестный портрет работы Тициана, хотя прекрасно понимал, что полотно маркизы не могло принадлежать кисти великого мастера. Лоренцо, несмотря на свое легкомыслие, являлся знатоком Тициана и никогда бы не пропустил чего-либо подобного.

Откуда Мастерсон узнала про портрет, не составляло тайны. Она присутствовала на приеме, который в прошлом году, перед ее первым заседанием комитета, Лоренцо давал в палаццо своей тети. Тогда она увидела картину и запомнила. Но какие ассоциации вызвало у нее полотно маркизы?

Что бы там ни было, в голове у Аргайла не возникало ничего подобного. И когда поезд подкатил к вокзалу в Падуе, его настроение совершенно испортилось. Он вышел из вагона на леденящий ветер и услышал, как по стеклянной крыше навеса над платформой барабанил дождь. Все последние дни тучи собирались на небе и разразились ливнем в самый неподходящий момент. Заметно похолодало. Хотя и накануне, искупавшись в канале, Аргайл заметил, что уже отнюдь не тепло.

Но теперь к пронизывающему холоду прибавился дождь, отчего выходить на улицу стало совсем противно. Ко всему оказалось, что Джонатан не по погоде одет. И вот он стоял в вестибюле вокзала, смотрел на небо и надеялся, что сумеет взглядом разогнать облака, остановить дождь и заставить выглянуть солнце. Но ничего подобного не произошло — все три стихии оказались глухими к его желаниям. Аргайл как можно выше поднял воротник пиджака, засунул руки в карманы, недовольно вздохнул и пошел вперед, надеясь, что не заработает сильнейшую простуду.

Чертовы архитекторы позаботились, чтобы шагать пришлось далеко. Аргайл был двумя руками за сохранение средневековых центров городов, чтобы все современное строительство выносили на окраины, но в дождливый день готов был сделать исключение для железнодорожных вокзалов, особенно если все автобусы куда-то запропастились, а до нужного места не меньше полутора миль. Тогда ему начинало казаться, что сломать одну-другую древнюю церковь — невелика цена ради удобства человека.

Тридцать минут он жертвовал собой ради истины и правосудия и, приблизившись к цели путешествия, отчаянно хотел, чтобы и истина, и правосудие совсем обошлись бы без него. Скуола примостилась к собору — грязноватому желто-коричневому зданию, которое от многовековых голубиных испражнений казалось еще безобразнее. Цвет стен стал непривлекательно размытым, а статуи по фасаду казались чем-то вроде уверовавших во Всевышнего снежных людей.

Но она была по крайней мере открыта. Как выяснилось, слишком открыта: двери распахнуты настолько, что ветер и воздух беспрепятственно проникали внутрь, так что в скуоле было холоднее и не менее сыро, чем на улице. Аргайл вошел в темное, продуваемое здание и нерешительно остановился посередине зала, толком не зная, что ему делать дальше. Но тут заметил услужливую стрелку, которая указывала направление к широкой каменной лестнице, и устало потащился наверх.

Фрески, которые, как он смутно надеялся, могли вызвать в нем озарение, находились в конце верхнего помещения. Заключенные в темные, тяжелые деревянные рамы, они явно требовали реставрации. Время, сырость и отсутствие должной заботы сделали свое дело: краска в нескольких местах облупилась, и все изображения потемнели.

Фрески были в таком же плачевном состоянии, как и Аргайл, и никак не напоминали о вдохновении гения эпохи Возрождения. Как ни странно, они были совершенно безжизненны. Хотя и принадлежали кисти Тициана — в этом не было ни малейшего сомнения. Что лишний раз доказывало, что даже у величайших художников случались неудачные дни. Быть может, у гения болела голова. Или он простудился. Или ему все совершенно опротивело, как вот сейчас Аргайлу. Аргайл представил, как молодой живописец впервые работал самостоятельно, когда мог свободно доказать, на что способен, и никакой наставник, никакой учитель не дышал ему в спину. Вряд ли он был доволен. Ведь наверняка же понимал, что мог сделать все лучше.

Даже сюжет казался странным и каким-то смутным для Тициана, который обычно отличался ясным, прямолинейным взглядом. Фрески были призваны воспеть житие Антония Падуанского, представить великие сотворенные им чудеса. Но на одной из фресок Антоний был едва различим. А на другой — явно не являлся центром всей композиции.

Аргайл сверился с путеводителем, который предусмотрительно захватил с собой. Справа — «Чудо о говорящем младенце»: ребенок заверяет броско одетого в белое и красное терзающегося сомнениями мужа, что его жена ему верна. В середине — «Ревнивый муж». Вельможа, судя по костюму, тот же самый человек, что на фреске справа, закалывает жену ножом. И все по той же причине: полагая, что она ему изменяет. Однако оказывается, что это не так. Полный раскаяния, муж кается в своем грехе святому, и тот воскрешает женщину из мертвых. Кому дано знать, когда сваляешь дурака? Но в этом что-то есть, подумал Аргайл. Женщину убивают в саду. Ревнивый муж. Гм…

— Я спросил, могу я вам чем-нибудь помочь? — Рядом стоял человек, который уже некоторое время старался привлечь его внимание.

— О! — вздрогнул Аргайл и объяснил очевидное: — Вы меня застали врасплох.

Маленький человечек, который был явно монахом, но больше походил на закутанного в рясу крота, смотрел на него с любопытством.

— Вы с таким интересом рассматривали наше здание, — сказал он, как бы извиняясь. — Вот я и решил поинтересоваться, не требуется ли вам помощь. Я с удовольствием расскажу вам о наших сокровищах. Не сомневаюсь, вы знаете, что эти фрески написал великий Тициан.

Аргайл задумался над его предложением. Ему совсем не светило совершать продолжительные экскурсии при такой температуре. Но с другой стороны, хотелось с кем-нибудь поговорить. Хотя этого францисканца вряд ли можно было пригласить в бар.

— Спасибо, — наконец ответил он. — Я чрезвычайно вам признателен. Меня заинтересовало, почему святой Антоний почти не фигурирует на фресках, которые посвящены именно ему?

— Ах это… Уж очень непростой человек, наш Тициан. — Монах говорил о художнике так, словно тот был хорошо известен в округе и частенько по выходным обедал в соседнем ресторанчике. — Вы же знаете, какие они, люди искусства. Он мог бы выбрать сцены поярче. А так — только навлек на себя раздражение. И еще эти ненужные подробности о его любовнице.

— Что вы имеете в виду?

— Это только легенда, однако говорят, что в той женщине, которая погибает от ножа, он изобразил прекраснейшую Виоланте ди Модена. Судя по всему, она была неверна, и таким образом Тициан решил ей отомстить. Братья считают, что это неправильно, и я не могу не согласиться с их суждением.

— Вы уверены, что ваш рассказчик не перепутал Тициана с Джорджоне? — с сомнением спросил Аргайл. — Тема неразделенной любви звучит подозрительно знакомо. К тому же мне казалось, что она убежала с Пьетро Луцци, а не с Тицианом.

Старичок поцокал языком.

— Что ж, может быть, и так. Жизнь художников, как и жизнь святых, чрезвычайно запутана. Возможно, вы правы. Мне кажется, наша дама умерла еще до того, как Тициан приехал сюда. Иногда историческая правда, увы, портит хороший сюжет.

— Вы что-нибудь знаете о третьей картине? — Аргайл указал на третью фреску. — Похоже, что она по стилю отличается от тех двух.

— Вы очень наблюдательны, — похвалил его монах. — Полагаю, художник задумал написать нечто совершенно иное, но капитул его не одобрил.

— И что же это было?

— Не знаю. Я только размышлял — это братья пришли к такому выводу.

— Потрясающе, — поддакнул Аргайл; ему показалось, что монаху хотелось поощрений. — Очень интересно посмотреть эти фрески. У вас, вероятно, бывает много туристов.

— Летом порядочно, — улыбнулся францисканец. — Конечно, мы не так знамениты, как капелла Скровеньи там дальше по улице. Джотто собирает гораздо больше людей. Но и нам обламывается. — Старичок был явно доволен своим знанием жаргона. — Сейчас не лучшее время, — продолжал он. — Холодно и темно, чтобы как следует рассмотреть живопись. Да вот только на прошлой неделе занесло одну посетительницу. Так хотела все разглядеть, что забралась в самый алтарь и фотографировала со вспышкой. Мы всегда рады гостям, но не одобряем такое поведение — слишком неуважительное. И для фресок вредно. Они и так не в лучшем состоянии.

— Есть люди, которые очень дурно себя ведут, — благочестиво согласился с ним Аргайл.

— Особенно американцы, — добавил монах и, усомнившись в национальности Аргайла, быстро поправился: — Нет, не подумайте, они неплохие люди. Только приходят в слишком бурный восторг.

— А та женщина на прошлой неделе тоже была американка?

— Да. И когда вышла из алтаря, оказалась вполне достойной особой. Очень знающей, прекрасно говорила по-итальянски.

— И вы ей тоже рассказывали про фрески?

— В этом не было никакой необходимости. Она о них знала больше меня. Но мы приятно поболтали, пока ей не понадобилось бежать по какому-то важному делу. И еще она извинилась за то, что вошла в алтарь, а потом оставила в ящике очень щедрое подношение.

Аргайл сердечно поблагодарил монаха и, стараясь не отстать от Мастерсон, а это была, безусловно, она, бросил в ящик довольно крупную сумму. А потом направился в ближайший ресторан. Оставался открытым вопрос: по какому делу так торопилась Мастерсон?

Аргайл вернулся в Венецию сразу после обеда и, несмотря на свои злоключения, решил взять себя в руки и не бежать сразу в гостиничный бар. Хотя и за такой поступок его вряд ли стоило судить: ветер задувал все резче, дождь становился сильнее, температура упала еще ниже. Течения обладали собственным нравом, и морской трамвайчик медленно и грузно тащил Джонатана к острову Сан-Джорджо. Сквозь запотевшее окно древней посудины Аргайл видел белые гребешки волн там, где обычно расстилалась спокойная гладь.

Но даже прибыв к цели своего путешествия, он долго не имел возможности насладиться теплом и комфортом. Дело в бывшей комнате Мастерсон отняло всего несколько минут. Слава Богу, он сумел договориться с охранником, который явно слишком хорошо позавтракал, чтобы иметь желание серьезно отбиваться от непрошеных посетителей. Аргайл предполагал, что придется долго возиться с маленькими восковыми печатями, которые оставила на дверях полиция, но поскольку они оказались уже сняты, оставалось толкнуть дверь и войти в комнату убитой. Он быстро взял, что хотел, и выскользнул в коридор, где царила абсолютная тишина.

На улице было все так же холодно. И снова между ним и горячей ванной встало беззаветное стремление выяснить истину и желание заработать. Аргайл переплыл на главный остров и быстро пошел в ту сторону, где Мастерсон приняла свой последний бой. Он решил, что ему следует самому осмотреть место преступления, хотя и не рассчитывал, что засечет орлиным оком и с радостным воплем вытащит на свет Божий нечто такое, что пропустила полиция.

Нет, его приход сюда объяснялся болезненным любопытством и нерешительностью более или менее в равных долях. Загвоздка заключалась в том, что он не мог определить, где случилось убийство. Составляющие расследования — ленты ограждения, забитые в землю колышки, вооруженная охрана и все такое прочее — больше не существовали: остались трава, деревья да несколько теплиц. Если и были какие-то улики, их уничтожил дождь, подумал Аргайл, слишком остро ощущая, как капли барабанили ему по затылку.

Аргайл не мог не признать, что сады производили сильное впечатление, хотя и были отмечены утомленностью окончания сезона, после того как несколько месяцев их нещадно топтали ноги туристов. Сады густо поросли деревьями и кустарниками северных пород и Средиземноморья — садоводческая метафора самого города, который столетиями стоял на торговом пути между Востоком и Западом. Аргайл оглянулся и похвалил древнего садовника, который шаркал за ним. Просто чтобы скоротать время.

Тот довольно расплылся, поблагодарил англичанина и сказал, что немногие замечают плоды его трудов. Аргайл повторил, что результат просто великолепен. Старик кивнул с видом мудреца и, чувствуя, как крепнет их взаимная приязнь, пригласил гостя в теплицу, чтобы тот еще больше проникся его успехами. Дрожащие, они вошли в теплое и влажное помещение, и садовник вытащил бутылку граппы из мешка с навозом. Навоз согревает спирт, объяснил он, отворачивая пробку, и Аргайл с благодарностью глотнул обжигающей жидкости.

Он с безмолвным благоговением смотрел на многокрасочную выставку, которая начинала заметно увядать.

— Надеюсь, та женщина, которую убили, не нанесла вам слишком сильный урон. — Позже Аргайл решил, что выразился довольно бесчувственно.

Но садовник решил, что англичанин совершенно верно обозначил приоритеты. Налететь на нож — дело, безусловно, прискорбное, но отнюдь не причина, чтобы не считаться с другими. Смерть не дает права превращать цветочную клумбу в месиво.

Старик не высказал это вслух, но по тому, с каким отвращением ткнул пальцем в сторону левой клумбы под крышей маленькой теплицы, явно подумал именно так. Англичанин хотя бы представляет, как трудно вырастить лилии и насколько дорого стоит каждый цветок? Аргайл признался, что не имеет понятия, но твердо уверен, что подобную работу может выполнить только настоящий знаток.

— Совершенно справедливо, сэр. Совершенно справедливо. Вы сами садовник, я в этом уверен. Все англичане — садовники. Идите-ка сюда. — Старик сгреб Аргайла за плечо и поволок по узкому проходу. — Вот, полюбуйтесь.

Здесь царил настоящий разгром. Прямоугольная клумба, в длину примерно втрое больше, чем в ширину, была полна лилий. Но прямо по ее середине будто бы прошла косилка: большинство растений было сломано, стояли какие-то жалкие остатки.

— Господи Боже мой! — сочувственно воскликнул Аргайл. — Какой ужас!

— Именно! — Садовник горячо закивал головой. — Двадцать восемь растений. В том числе лилии. Благороднейшие из цветов. Символ французских королей. Вы слышали об этом?

Аргайл об этом слышал. Он стоял, засунув руки в карманы, перед разоренной клумбой и, сам не зная почему, испытывал неловкость.

Он попрощался с садовником и пожелал ему хороших всходов в новом сезоне. Тот в ответ проворчал, что цветы либо оборвут туристы, либо они сгинут от болезней. А потом Аргайл всего на несколько минут заскочил в свой теплый, уютный гостиничный номер, где свободно текла горячая вода, грел душу чайник и дожидалась записка от Флавии, требующая немедленного присутствия Джонатана. Он откровенно ругнулся и снова выскочил на холод.

ГЛАВА 10

Она сидела в допотопной лодке у моста близ Академии, закутавшись в привезенный из Рима плащ. По-прежнему моросил дождь, день клонился к закату — не пройдет и часа, на землю ляжет осенний мрак, когда трудно что-либо различить. Рядом с Флавией торчал какой-то старый сморчок, что-то беспрестанно тараторивший и при этом отчаянно жестикулировавший. Даже на расстоянии Аргайл заметил, что Флавия была с ним мила и любезна. Она всегда вела себя так с пожилыми людьми, как бы дико они ее ни раздражали. Подходя к ним, Аргайл различил фразу:

— Это из-за течения… Все дело в течении…

Он поздоровался с ними с набережной и очень осторожно спустился в утлую лодчонку. Меньше всего ему хотелось снова угодить в воду. Флавия представила старика как синьора Дандоло, бывшего гондольера, с которым познакомилась несколькими днями раньше.

— Синьор Дандоло, у вас знаменитая фамилия, — сказал Аргайл, пожимая ему руку. Комплимент попал в цель: старик от удовольствия расплылся.

— Вы правы, — хохотнул он. — Несколько дожей в роду и испокон веку все венецианцы.

Явно небольшое преувеличение, однако Аргайл спорить не стал. И Дандоло оказался доволен, и Флавия, как обычно, когда она чувствовала, что занимается полезными вещами, пребывала в хорошем расположении духа. Один лишь англичанин оставался в мрачности.

— Вот уж не так я себе представлял романтическое плавание на лодке, — проворчал он, запахиваясь в пальто от вечернего холода. — Я промок и чертовски замерз. Надеюсь, мне не придется петь с вами хором?

Флавия не обратила внимания на его остроту. Она хмурилась и внимательно вглядывалась вперед. В это время мимо них, вспарывая воду, пропыхтел катер и разогнал волну, так что их утлый челн принялся раскачиваться, и Флавия поспешно схватилась за планшир.

— Надеюсь, ты не страдаешь морской болезнью? — с сомнением спросил Аргайл.

Флавия решительно мотнула головой, но при этом плотно сжимала губы. Она хмурилась все сильнее.

— Несварение, — наконец проговорила она. — Должно быть, переела.

— Невероятно! — покачал головой Аргайл. — У нее морская болезнь! Только этого не хватало! До берега Большого канала всего двадцать метров, а она вся позеленела! — Аргайл отвернулся и стал любоваться проплывающими мимо видами. А что еще оставалось делать? Его компаньонка была не в лучшем состоянии для беседы. Приходилось слушать неумолкающего и все напористее рокочущего Дандоло. Тот с сочувствием поглядывал на пассажирку, и Аргайл понял, что Флавия завоевала нового поклонника.

Как все венецианцы, старый гондольер не мог согласиться, что его родной город может иметь хотя бы самый незначительный изъян, и яростно сопротивлялся этой мысли. Качка и холод, но они совсем не характерны для этого времени года, объяснил он. А сегодняшний дождь вообще первый за несколько недель. До этого стояла великая сушь — не выпало ни капли. И прозрачно намекнул, что теперешняя погода — вина городских мудрил, всяких там миланцев и римлян. При его предках, дожах, всегда стояла ясная погода.

Минут десять Дандоло яростно греб, а потом резко свернул налево и, не снижая скорости, пронесся по каналу Святого Варнавы мимо того места, где был найден Робертс. Качка заметно утихла, и, когда они прибыли к точке вчерашнего купания Аргайла, Флавии стало значительно лучше: с лица хотя бы сошла бросавшаяся в глаза на Большом канале бледность. И одновременно возвратилась способность разговаривать.

— Течение… — выдавила она из себя, отвечая на вопрос Аргайла о цели их плавания. — Течение изменило направление. Синьор Дандоло считает, что это происходит оттого, что в лагуне прокопаны новые фарватеры. Молодой полицейский, которому Боволо не дал договорить, тоже это понял. В таком случае Робертс упал в воду не рядом с Большим каналом, а примерно в двухстах метрах от места, где был обнаружен, но в противоположную от Большого канала сторону. А ты вчера своим примером наглядно доказал, что в том месте он никак не мог утонуть случайно.

— Мог, если был без сознания.

— Или если его удерживали под водой. Но как это возможно сделать на одной из самых людных улиц Венеции и чтобы никто не заметил? Ответ: примерно в двухстах метрах вверх по каналу находится дом Робертса. Вот он, видишь? — Одной рукой Флавия показала вперед, а другой все так же крепко держалась за борт лодки.

Дом Робертса стоял на перекрестке сразу за мостом, где в сторону отходил небольшой переулок. Идущая вдоль канала Святого Варнавы улица на этом кончалась, так что здание прямо выходило на воду. Дандоло перестал грести, и лодка свободно скользила по поверхности.

— И что из того? — спросил Аргайл. Рассуждения Флавии его чрезвычайно занимали, но он никак не мог взять в толк, почему они не обсудили это дело в гостинице. — Смотри, какая тут штука?

Штука оказалась черной дырой на уровне воды. Проход вел куда-то под дом.

— Крытый канал, — объяснил Дандоло. — Их здесь сотни. Для стока нечистот. Можно проплыть туда на лодке. Так частенько доставляют в дом мебель и вывозят старую. Ну конечно, время от времени и мусор.

— Можете провезти нас туда? — спросила Флавия. Старый гондольер развернул лодку, сделал сильный гребок и положил весла на борта. Суденышко скользнуло в проход так, что с каждой стороны оставалось всего по несколько дюймов.

— Я знала, что фонарь пригодится. — Флавия порылась в сумочке.

— А пары противогазов там не найдется? — жалобно спросил Аргайл. Запах в самом деле был изрядным. Но, учитывая, что они дрейфовали по поверхности клоаки, которая обслуживала с полдюжины, а то и больше домов, оставалось только радоваться, что в нос не шибало сильнее.

— Сейчас станет немного шире. — Как ни странно, органы обоняния старика оставались нечувствительными к окружающей атмосфере. — Вот видите. Я же говорил.

Пассажиры видели, хотя и смутно — вокруг сгустилась почти непроглядная тьма, — что их провожатый оказался прав. Флавия включила фонарь и обвела вокруг лучом. Они находились в низком сводчатом кирпичном тоннеле. Справа у воды обнаружилась крохотная пристань, а дальше в стене была дверь.

— Можете здесь пристать? — спросила она гондольера, и тот терпеливо выполнил ее желание.

Когда нос лодки ткнулся в каменный причал, Флавия встала на дне и, вцепившись в Аргайла, чтобы не потерять равновесие, взобралась на пирс.

— Господи, как противно, — с отвращением прошептала она, и ее шепот едва слышно отразился в темном, сыром тоннеле. — Все покрыто зеленой слизью и воняет еще противнее, чем вчера от тебя.

— Не волнуйся, дождь все смоет. Слушай, а чего тебя понесло из лодки? Отсюда все прекрасно видно. — Аргайл подумал, не взобраться ли на камни за Флавией, но тут же отбросил эту мысль.

— Ищу, — неопределенно ответила она, ползая на четвереньках и водя по пирсу лучом. Затем, насколько позволяли своды, поднялась, достала из кармана платок, попыталась стереть слизь с колен и с омерзением оценила результат своих усилий. — Ты хотя бы представляешь, сколько стоят такие брюки? — Вопрос был, конечно, риторическим. — Только посмотри: все испорчено! Ну и чертова работенка! Если бы я не умела так хорошо ее делать, то серьезно бы задумалась, не заняться ли чем-нибудь более достойным.

— Хочешь сказать, что ты что-то нашла?

— Естественно. — Флавия провела лучом от двери до берега канала. — Совсем недавно здесь что-то — или, вернее, кого-то — протащили. Догадываешься кого?

— Робертса? — Это предположение не потребовало от Аргайла непомерного напряжения ума.

— Правильно, — удовлетворенно хмыкнула Флавия, снова полезла в сумочку и достала маленький фотоаппарат. — Лучше бы иметь профессиональные снимки, но на худой конец сойдет и так. — Крохотная вспышка брызнула светом. — Если узнает Боволо, то опять будет жаловаться, что мы лезем не в свое дело. Я вовсе не желаю его информировать. Он и так отказался предоставить Боттандо необходимую мне информацию.

— А как насчет отпечатков пальцев?

Флавия покачала головой.

— Тут я бессильна, но сомневаюсь, чтобы они здесь остались: поверхность слишком шероховатая. Ладно, не все сразу. Не хочешь нанести импровизированный визит к профессору Робертсу?

Однако это оказалось совершенно невозможно. Флавия не сомневалась, что дверь вела в подвал дома жертвы, но створка была накрепко закрыта, а у Аргайла, несмотря на все понукания, не возникло желания ломать ее силой.

— С ума сошла? — огрызнулся он. — Крепкий дуб не меньше фута толщиной. И я к тому же замерз.

Он был абсолютно прав. Но Флавия, которая явно наслаждалась жизнью, сочла его кайфоломщиком. Она нехотя спустилась в лодку, и Дандоло принялся выруливать задним ходом в канал.

— Это по крайней мере ясно, — заявила она. — Можно наметить абрис преступления.

— Полагаешь?

— Полагаю. К Робертсу приходит убийца Мастерсон. Профессор обвиняет его в преступлении, и гость — кем бы он там ни был — решает, что Робертсу необходимо заткнуть рот. Убийца хватает профессора за шею — отсюда багровые следы, — тащит в подвал, затем в тоннель и держит его голову под водой, пока Робертс не захлебнулся, затем возвращается домой ужинать. А Робертс тем временем выплывает на свет Божий, и его обнаруживают Боволо и иже с ним. Все очень просто.

— Хорошо. Но вот тебе вопросы потруднее: кто и зачем?

Флавия пожала плечами и ничего не ответила.

— И еще, — добил ее Аргайл, — как насчет того телефонного звонка? По-твоему, ответил Робертс, Ван Хеттерен подслушал, но испугался того, что он мог нам сказать?

— Не исключено. Старый добрый сценарий преступления на почве страсти? Но опять-таки возникает проблема алиби.

— Тогда Коллман? Он был здесь приблизительно в нужное время.

Флавия неопределенно пожала плечами. Лодка успела вернуться в Большой канал, и теперь их снова начал трепать ветер. Аргайл посмотрел на небо.

— Черт! Дождь так и не прекращается.

— А то… — поддакнул Дандоло, налегая на весла. — Подождите, будет еще хуже. Если так пойдет дальше, может случиться наводнение. Все зависит от того, куда подует ветер во время воскресного прилива. Хотите, отвезу вас к вашему отелю?

Перспектива болтаться в утлой лодчонке по всему Большому каналу в равной мере ужаснула и Аргайла, и Флавию, и оба в один голос закричали: «Ни в коем случае!» Мол, они и так злоупотребили временем доброго гондольера. Сделанного вполне довольно. И пусть он нисколько не сомневается. Старик высадил их на пристани Ка'Редзонико, получил от Флавии щедрую плату и, лавируя среди многочисленных судов на канале, скрылся в сумраке за завесой дождя.

— Ну как Падуя? — спросила Флавия. Аргайл пожал плечами:

— Право, не знаю. Мастерсон определенно там была. Другой вопрос: что она там делала? Она сама сказала, что у нее были какие-то важные дела, но какие — не имею понятия. Я начинаю думать, что…

Флавия озабоченно посмотрела на своего компаньона. Теории Аргайла были опасны прежде всего тем, что первые полдюжины оказывались в итоге несостоятельными.

— И что же?

В это время к пристани подошел катер, они поднялись на борт, и англичанин переменил тему разговора. Не то чтобы он что-то скрывал, просто особенно нечего рассказывать, он так и объяснил. Ведь Флавия всегда обходилась с ним очень строго, когда ему случается ошибаться. Так что если она не возражает…

Флавия возражала, но не знала, как подступиться. В любом случае день прошел не зря. И она предвкушала, как станет докладывать о своих выводах Боттандо. Так что в конце концов махнула рукой и, не задавая больше вопросов, вернулась в свой отель. А Аргайл потрусил в другую сторону к небольшому магазинчику.

Пятница принесла с собой новое железнодорожное путешествие. Сначала Боттандо засобирался было поехать вместе с Флавией, а Аргайла оставить заниматься тем, чем, по его мнению, обычно занимаются торговцы картинами, когда им вовсе нечего делать. Однако небольшая экскурсия в Венецию и без того затянулась, и генерал до умопомрачения повторял, что обсуждение бюджета на носу. Надо было подготовить статистические таблицы, подмазать чиновников, выпятить прошлые успехи и тщательно замаскировать неудачи. Поэтому он с большой неохотой, подкрепившись на всякий случай дозой аспирина, приготовился в самом пасмурном настроении отбыть в свой кабинет в Рим.

Но перед отъездом предложил: а почему бы Флавии не захватить с собой Аргайла? И при этом глубокомысленно покосился на того и на другого: Боттандо всегда испытывал по поводу этой парочки определенную иллюзию — он считал, что в этих людях заложена возможность величайшей любви, которая только и ждет подходящего обстоятельства, чтобы прорваться на поверхность. Флавия придерживалась иного мнения — главным образом из-за хронической нерешительности Аргайла. Но Боттандо доставляло удовольствие проявлять дядюшкин интерес к их делам, и она не решалась разрушать его романтический настрой.

Аргайл обрадовался путешествию, поскольку они отправлялись на поезде, а не на машине. Потому что в противном случае, как заявил он сам, его бы не сдвинули с места. Аргайлу ни разу не приходилось побывать в авариях по вине Флавии, тем более что она была дисциплинированнейшим из водителей, но он малодушно считал, что это всего лишь дело времени. Высокая скорость заводит, а привычка Флавии заглядывать во время разговора собеседнику в глаза очаровательна. Но Аргайл определенно считал, что быстрая езда и эта милая привычка очень мало сочетались друг с другом.

Флавию же, наоборот, угнетала перспектива поездки на поезде, однако она уступила. Они сели в десятичасовой экспресс, заняли купленные Флавией места первого класса, но тут же по ее не столь уж непредсказуемому предложению отправились в вагон-ресторан.

Ели молча, словно сговорившись, но, когда последняя крошка исчезла во рту, Аргайл неожиданно выдал свой сюрприз — то, что его мучило и не давало покоя со вчерашнего вечера. Он достал фотографии с пленки, которую накануне вынул из фотоаппарата Мастерсон, а затем отдал проявить.

— Гм… — протянула Флавия, посмотрев на них несколько секунд. Это была ее обычная реакция, когда она чувствовала, что следовало произнести нечто умное, но понятия не имела, что именно.

— Могла бы высказаться членораздельнее, — немного разочарованно упрекнул ее Аргайл. — Нужна подсказка? — Он и сам видел, что подсказка нужна, и поэтому продолжал: — Лицо на двух фресках Тициана в Падуе и на автопортрете из коллекции маркизы принадлежит одному и тому же человеку. Я думал, что ты это сразу поймешь.

— Может быть, и поняла бы, если бы видела твой загадочный портрет, — огрызнулась Флавия. — Хорошо. Ну и что из того?

Аргайл сразу упал духом. Он с самого начала решил, что этот факт имел огромное значение. В идентичности изображенных людей не было никаких сомнений: крючковатый нос, ввалившиеся щеки, длинные прямые волосы — вполне достаточное доказательство. Он не понимал, почему Флавия не разделяет его возбуждения.

— Неужели не понимаешь? Теперь ясно, почему картину украли.

— Абсолютно не ясно. Ясно одно: четыре столетия назад между полотнами существовала какая-то связь. И еще можно предположить, что Мастерсон об этом догадалась. Но больше ничего. Или ты намерен сделать вывод, что на автопортрете сам Тициан?

— Нет. Безусловно, нет. Мы прекрасно знаем, как он выглядел.

— В таком случае что это нам дает?

— Мне показалось, что это довольно интересно… — начал Аргайл.

— Несомненно. В других обстоятельствах я бы с тобой наверняка согласилась. Но теперь нет времени. Надо забыть обо всем, что не имеет непосредственного отношения к убийству.

— Я считаю, что это имеет отношение к убийству, — попробовал протестовать он.

— Однако понятия не имеешь, в чем заключается связь.

— Пока не знаю. — Он покачал головой. — Слушай, тебе не кажется, что иногда ты бываешь чересчур требовательной? Я радовался, что сумел вам помочь.

— И помог, — отозвалась Флавия самым выводящим из себя тоном, на который была способна. — Но я представляю, какую мину состроил бы Боттандо, если бы нас слышал. Знаешь, что бы он спросил? «Кто убил Мастерсон и Робертса? Кто украл картины и где они находятся? И какие у вас доказательства?» Ничего этого у нас нет.

— Неблагодарная! — обиженно фыркнул Аргайл. — В следующий раз буду все держать при себе. Даже если раздобуду точное описание преступника.

Флавия широко улыбнулась и хлопнула его по спине.

— Ничего подобного! Прибежишь и расскажешь. Я тебя знаю. Извини, не хотела тебя разочаровывать. Но твоя задача — искать картины. А ты пока нисколько не приблизился к разгадке.

Что правда, то правда. Аргайл представил своего патрона, который в Лондоне, вероятно, с еще большим нетерпением ждал от него результатов, и следующие полчаса провел в мечтательной задумчивости. А потом, чтобы скоротать время, пока экспресс мчался по скучнейшей Венецианской равнине, а потом по такой же безрадостной равнине Ломбардии, взялся за книжку. Он захватил с собой отменный детектив, но Флавия конфисковала томик, а взамен предложила работу Мастерсон по истории искусства Возрождения.

— Читай это. Полезно для души.

— Обязательно? — жалобно спросил он.

— Да. Мне потребуются недели, чтобы продраться сквозь ее английский. Пролистай и скажи, что ты о ней думаешь. У тебя не займет много времени.

Аргайл подозрительно покосился на исследование, которое показалось ему невероятно объемистым. И с раздражением заметил, что Флавия убивала время гораздо интереснее — развернула предусмотрительно купленный журнал. Он взглянул на иллюстрации: в любом искусствоведческом труде картинки ему нравились больше. И наклонился подобрать выпавший из середины корешок билета.

— Перед смертью Мастерсон успела попутешествовать.

— М-м-м? — отозвалась Флавия без всякого интереса. Она успела основательно погрузиться в свой гороскоп, который в следующем месяце сулил ей страшные финансовые трудности и волнующую романтическую связь с одной двенадцатой населения планеты.

— Она приехала в Венецию на поезде из Санкт-Галлена. А где это такое, Санкт-Галлен?

— Я думаю, в Швейцарии. Какой твой знак зодиака?

— Лев, — ответил Аргайл. — Зачем ей понадобилось в Санкт-Галлен.

— Лев? Ты уверен? Значит, подразумевается, что ты напорист и агрессивен. Санкт-Галлен на берегу Боденского озера. Приятное местечко. Может, хотела денек отдохнуть, встряхнуться. Вроде Миллера с его купанием.

— Что значит «подразумевается»? — раздраженно спросил Аргайл, но Флавия не ответила, зато сообщила, что в этом месяце звезды ему благоприятствуют.

На главном вокзале Милана она подозвала такси таким могучим свистом, что разом вспомнилась эра паровозов. И они поехали по шумным, загруженным улицам в квартиру Бенедетти. Аргайл долго испытывал странное, неприятное ощущение, пока не понял, что за несколько дней в Венеции успел отвыкнуть видеть, слышать, обонять и вообще как-либо сталкиваться с машинами. Значит, и в каналах есть много своих преимуществ.

Синьор Бенедетти оказался рыхлым пожилым человеком; когда они вошли, он, по стариковской манере, спал после обеда. Служанка привела его в чувство, крепко встряхнув. Синьор Бенедетти зевнул, проморгался, протер глаза, и женщина, воспользовавшись его просветлением, объяснила, кто эти визитеры, и при этом напомнила, что им было назначено. Потом она помогла старику встать из древнего кожаного кресла, и хозяин, прихрамывая, направился навстречу гостям, бормоча извинения за то, что не подготовился лучше к их появлению.

— Все в порядке, — заверила его Флавия. — С вашей стороны очень любезно, что вы так быстро согласились нас принять.

— Боже мой! Моя милая, юная дама! Я восхищен! Старикам, вроде меня, редко удается приглашать в свой дом таких молодых людей, как вы. Особенно красивых молодых женщин.

«А как насчет симпатичных молодых мужчин? — съязвил про себя Аргайл. — Ну да ладно. Хотя бы комплименты говорит пристойно — не слюнявит рук и без прочих глупостей».

Все сели: Флавия и Аргайл на тонконогий и довольно хлипкий диван — образец современной мебели, — а хозяин в свое куда более основательное кожаное кресло. Гости смотрели, как служанка, которая, как оказалось, совмещала роль сиделки, укутывала Бенедетти теплым шерстяным одеялом. Судя по всему, старику уже перевалило за восемьдесят. Он не слишком хорошо сохранился, но явно заботился о себе. Однако морщинистое, херувимское личико с годами настолько усохло, что стало казаться непомерно огромным лицом младенца. Удобно устроившись, он посмотрел на гостей, ожидая, с чего те начнут.

Флавия объяснила, как была убита Мастерсон в то самое время, когда проявляла интерес к его картине. Старик молча кивал и терпеливо слушал.

— Чрезвычайно прискорбное обстоятельство, — заметил он. — Мастерсон была очаровательной женщиной.

— Значит, вы с ней встречались?

О да, подтвердил он. На прошлой неделе она нанесла ему краткий визит. Его друг Жорж Бралль написал рекомендательное письмо, и он обрадовался, когда она приехала. Да, эта дама весьма заинтересовалась его картинами.

— Я очень горжусь своей маленькой коллекцией, хотя она и не произвела на известный вам комитет особого впечатления. Что ж, тем хуже для них.

— Вы хорошо знаете Бралля?

— Не очень. Когда пару лет назад я решил продать парочку рисунков, Жорж посоветовал официально обратиться в его комитет. Это было, конечно, еще до того, как они там все передрались, а он в знак протеста ушел.

— Они передрались?

— Вроде того. А может быть, и нет. Жорж всегда хорохорился, когда речь заходила о комитете. Считал его чем-то вроде своей собственности. Я уверен: в том, что случилось, большая его вина. Очаровательный человек, но уж очень непростой.

— И вы обратились за советом в комитет?

— Да. А затем ко мне пожаловал Робертс.

— Он сказал вам, что, по его мнению, ваше полотно не принадлежит кисти Тициана?

— Вовсе нет. Дал понять, что это был только предварительный осмотр, и предупредил, что потребуется дальнейшее изучение полотна другими членами комитета. Но по его манере я понял, что он посчитал картину подлинником. И особенно укрепился в этом мнении после того, как посмотрел документальные свидетельства, которые прислал мне Бралль.

Вот это новость! Никто раньше не упоминал ни о каких документальных свидетельствах. Совсем напротив, утверждалось, что таковых нет.

— О чем это вы?

— Жорж, когда вспоминал — а мы не виделись с ним лет десять, — присылал мне кое-какие факты, которые всплывали в ходе его исследований. Ничего особенного: крохи оттуда, крохи отсюда. Он никогда специально не изучал полотно, но если натыкался на что-нибудь интересное, всегда отправлял мне. На мой взгляд, все вместе весьма впечатляет. Вон там, на столе. — Он показал рукой.

Флавия взяла папку, которую старик нарочно выложил к приходу гостей. Значит, все-таки ясно сознавал, зачем они к нему явились. Она просмотрела содержимое: рекомендательное письмо Бралля, договор на покупку картины от сороковых годов, счета за реставрацию и изготовление рамы. И больше ничего. Она показала папку старику.

— Ах, дурная моя голова! — воскликнул тот. — Я же все передал профессору Робертсу, чтобы тот показал своему коллеге.

— И что-то получилось не так?

— Не знаю. Робертс сказал, что этим будет заниматься другой человек. Тот, кто напишет окончательное заключение. Но оно будет включать и его выводы. Видимо, его коллега нашел доказательства недостаточно убедительными. Должен сказать, я был в недоумении, как и Жорж, когда я сообщил ему о результатах исследования.

— А что по этому поводу думала Мастерсон?

— Этого я тоже не знаю. Она обещала объявить о результатах осмотра позднее, когда завершит работу. Мы не очень долго говорили с ней о делах. Боюсь, что я заболтался. У меня теперь бывает мало гостей, и когда ко мне кто-нибудь приходит, не могу остановиться. Наверное, я ее до смерти утомил своими россказнями. Но она была человеком вежливым, не возражала: сидела и покорно слушала. Даже опоздала на поезд. Очень любезно с ее стороны.

— Значит, она не видела никаких документов?

— Я предложил ей взять копии. Но она ответила, что ей не требуется, — очень меня этим удивила.

— О чем вы разговаривали с профессором Робертсом, когда он к вам приезжал?

Старик задумался и пугающе долго молчал. Наконец кивнул, как бы удерживая собственную мысль.

— Большей частью ни о чем. Я провел его к картине и оставил с ней наедине. Работа заняла у него около часа. Потом я предложил выпить. От обеда Робертс отказался и вскоре уехал. Некоторое время мы обсуждали мое желание продать полотно.

— В каком ключе?

— Ну это естественно. Я выражал надежду, что результаты осмотра окажутся положительными и он вынесет заключение, что полотно подлинное, — я ведь хотел выставить его на продажу. Робертс заверил меня, что сделает все от него зависящее. Он всеми силами старался мне помочь. А когда комитет проголосовал отрицательно, прислал письмо с извинениями: назвал это бюрократическими проволочками и предложил, пока все не утрясется, ссылаться на его личный авторитет. Разумеется, за пятипроцентные комиссионные от продажной цены. Я посчитал такое отношение нормальным. Но потом посоветовался с Жоржем, и тот предложил мне немного подождать, посмотреть, не изменит ли комитет своего мнения. Я согласился и решил повременить: как бы ни было заманчиво предложение Робертса, я никуда не спешил.

Аргайл почувствовал, как у него от удивления отвисает челюсть. Он покосился на Флавию, но та была безмятежно спокойна, и он стерпел — ничего не сказал.

— Не хотите ли взглянуть на знаменитое полотно? — продолжал старик. — Ведь обидно проделать долгий путь и не увидеть шедевра.

Оба энергично закивали. Синьор Бенедетти медленно выбрался из кресла, Флавия подхватила его с одной стороны, Аргайл — с другой. Только после того как его распрямили и он обрел равновесие, старик по-черепашьи, не спеша повел их в комнату, которую называл кабинетом и где держал полотна небольших размеров.

От одного вида помещения у Аргайла вспыхнул в груди пожар. Вот это комната! Изящный лепной потолок, белый мраморный камин, в топке тихо потрескивали поленья, темные дубовые стеллажи с тысячами книг в кожаных переплетах. Свет, тепло, ощущение хорошо устроенного уюта. И картины — несколько дюжин полотен высшего качества. Они были развешаны по-старинному — одно над другим, а не так, как принято теперь: редко и вразброд.

— Прекрасно, — пробормотал англичанин. — Абсолютная красота.

Бенедетти благодарно улыбнулся.

— Спасибо. Без ложной скромности скажу: вы абсолютно правы. Здесь мое самое любимое место в мире. Нигде я не чувствую большего счастья, чем в этой комнате. Мне будет жаль ее покидать. Сомневаюсь, чтобы на небесах было нечто подобное, даже если мне посчастливится туда попасть. Кстати, вот и оно. — Дрожащей рукой старик указал на висевшее между окнами полотно, расположенное между фламандским интерьером семнадцатого века и небольшой картиной, о которой навскидку можно было сказать, что это французский пейзаж девятнадцатого столетия.

Абсолютно бесхитростный сюжет. За столом, на котором красовались горы еды и стояло множество бутылок вина и ваза с крупными цветами, восседал человек с крючковатым носом в красно-белом полосатом наряде. Его окружали трое других людей, один из которых был одет на манер монаха. На дальней стене — резное распятие. Руки главного персонажа сложены на животе. Ангелы, как у них нередко водилось, порхали по комнате и трубили в трубы. Абсолютно нормальная сцена повседневной жизни шестнадцатого века. Написана, словно в спешке, грубыми, тяжелыми мазками. Явно набросок какой-то впоследствии законченной картины.

— Ну, Джонатан, давай, это по твоей части. Что ты о нем думаешь?

Аргайл недоуменно смотрел на полотно. Черт побери, какую игру с ним затеяли? Он в смущении помотал головой.

— Ничего не понимаю. — Его спутники с любопытством покосились на него. — Я хотел сказать: не понимаю, как тут можно колебаться. Это полотно, вне всяких сомнений, — набросок к одной из фресок жития святого Антония в Падуе. Не понимаю, какие могут быть сомнения?

— Ты уверен? — На Флавию произвела впечатление его безапелляционность. — Ты все-таки не специалист по Тициану.

— Абсолютно. Судя по всему, он написал набросок сцены к житию святого Антония, но эскиз был отвергнут братией. И тогда Тициан написал другой. Все сходится: пропорции те же, колористика та же, стиль тот же. Как известно, святой Антоний был монахом, как вон тот персонаж. Заметьте, что на всех трех фресках центральное место в сюжете занимает человек в красно-белом костюме. Я уверен, что перед нами «Чудо о трапезе». Не все на свете праведники. Святой Антоний оказался за столом в тот момент, когда хозяин решил отравить одного из своих гостей. Но присутствие Антония лишило яд его пагубной силы. В результате все почувствовали себя виноватыми и покаялись во грехах. В общем, обычное дело.

Бенедетти согласно кивнул.

— Вы очень начитанный молодой человек, — рассыпался он в похвалах, не догадываясь, что все эти сведения Аргайл почерпнул из дешевого путеводителя, который предусмотрительно приобрел накануне. — Вот только маленькая неувязочка: как справедливо заметила доктор Мастерсон, вся суть предания в том, что гость вкушает яд с радостью и при этом славит в своем сердце Господа. А этот человек явно болен. Кроме того, внизу имеется надпись. Думаю, из Книги Иова: «Человек умирает и распадается; отошел, и где он?»[9]. Как-то мало вяжется с идеей чуда спасения.

Аргайл и Флавия пододвинулись ближе и уставились на картину. Старик, без сомнения, говорил дело. Окружавшие центральную фигуру люди, насколько можно было судить, выглядели скорее ликующими, чем преисполненными благоговейного страха. Да и сам гость отнюдь не походил на человека, на которого только что снизошло покровительство Всевышнего. Наоборот, он казался изможденным: худобу мертвенно-бледного лица подчеркивали черные прямые волосы, а заострившийся нос выдавал душевную муку.

— Постойте-ка. Смотри сюда, Флавия. Неужели вот этот с рубильником тебе никого не напоминает? — Аргайл выхватил пачку фотографий и разложил на столе из красного дерева. Получилось очень убедительно. — Вот: абсолютное доказательство. Или почти абсолютное. Гость — тот же самый человек, что убийца-муж на другой фреске. И, кстати, тот же, что на портрете маркизы. Поэтому Мастерсон не стала искать документальных свидетельств — они ей были не нужны. И поэтому она отправилась в Падую. Не знаю, что вы на это скажете, — продолжал он с неожиданной живостью, повернувшись к синьору Бенедетти. — Я работаю агентом лондонских галерей Бирнеса в Италии. Если вы хотите продать полотно, я его беру. Небольшие комиссионные или процент — и я гарантирую, что картина уйдет за очень хорошую цену. И никаких затрат на установление авторства. Учитывая вот эти материалы, полотно не нуждается в освидетельствовании.

Бенедетти немного подумал и кивнул. Он был хоть и стар, но если дело касалось денег, скор на решения. Недаром в здешних местах говорят: банкир на всю жизнь банкир. Таков уж, наверное, воздух Ломбардии.

— Интересное предложение. Но вам придется взять на себя всю документацию и подготовку. Я пошлю вам письмо, в котором уточню свои требования. А вы направьте моему поверенному предварительный текст договора. Гонорар вы получите только в том случае, если полотно будет выставлено на продажу как подлинник Тициана. Это ясно?

Аргайл кивнул, соображая, не слишком ли далеко он зашел, и вместе с тем удивляясь решительности старика. Он в лучшем случае ожидал несколько недель затянувшихся переговоров. И теперь ощущал редкостную уверенность в себе — хотя это и не относилось к картине.

— Согласен. Я уверен, что получу свой гонорар. Нисколько в этом не сомневаюсь.

Рядом тихонько кашлянула Флавия, напоминая, что она никуда не испарилась.

— Извини, что перебиваю. Но ты, кажется, забыл, что мы приехали расследовать убийство, а не заниматься покупкой картин. И еще, я совсем не уверена, что правильно продавать и покупать то, что может послужить уликой.

— Насчет этого не беспокойся, — радостно улыбнулся Аргайл. — Оформление в наши дни занимает так много времени, что, когда начнутся торги, дело уже будет закрыто.

— Нет-нет, молодой человек, так не пойдет — запротестовал Бенедетти. — Я слишком стар для таких сроков. И должен позаботиться о наследниках.

— Расскажите мне еще о Жорже Бралле. Где он живет? — Флавия решила вернуть разговор в более практическое русло.

— На юге Франции. В своем маленьком доме, куда переехал после того, как ушел в отставку. И почти никогда его не покидает. А почему вы спрашиваете?

— Потому что недавно он все-таки его покинул, — покачала головой она. — Рекомендательное письмо Мастерсон было написано из отеля в Санкт-Галлене — это в Швейцарии — именно в тот день, когда там была сама Мастерсон. Для человека, который оставил комитет, Бралль поддерживает с его членами достаточно тесные контакты. Интересно, поведает он нам что-нибудь или нет. Так сказать, просвещенный взгляд со стороны. У вас есть его телефон?

— Боюсь, что вам будет трудно с ним связаться, — виновато ответил Бенедетти. — У него нет телефона; он их никогда не любил, а после того, как ушел на покой, вовсе дал волю своим странностям. Бралль не одобряет двадцатого столетия. У него прекрасный эпистолярный стиль, однако переписка — медленный способ общения.

Он дал им адрес, и Флавия спросила, готов ли Бенедетти заявить все сказанное им официально. Он согласился: почему бы и нет — с удовольствием. И гости покинули его дом. На улице Флавия опять поймала такси и велела шоферу ехать как можно быстрее в ближайший прокат автомобилей.

— Не нравится мне все это, — буркнул Аргайл. — Куда нас несет?

— Во Францию, — ответила Флавия. — Точнее, в Балазук. Думаю, что это деревня в Лангедоке. Около девяти часов езды. Будем там завтра. А обратно в Венецию полетим из Лиона. Суетно, наживем боль в загривке, но ничего не попишешь.

ГЛАВА 11

Вот уж чего Аргайл хотел избежать всеми силами, так это прогулки в час пик на «альфа-ромео» по итальянскому шоссе с Флавией за рулем. И все же он старался держаться спокойно и собранно — сжался на сиденье и беззвучно читал заупокойную молитву. А Флавия в это время гнала машину с постоянной скоростью сто шестьдесят километров в час, но если не считать ее привычку зажигать бесчисленные сигареты обеими руками, не давала особых поводов для обращения к Господу. Она была очень хорошим водителем. Но Аргайла тревожили другие участники движения.

А еще он радовался тому, как сумел воспользоваться представившейся в Милане возможностью. И Флавия тоже его как будто поддерживала.

— Но ты уверен, что полотно настоящее? — спросила она.

— Печенками чую, — кивнул англичанин.

— Не очень убедительное доказательство.

— Не очень, — согласился он. — Поэтому я рад, что поехал с тобой во Францию. Хочу посмотреть, какие там доказательства накопал Бралль.

— Но отчего он так расхандрился, хотя должен был бы блаженствовать?

Ох уж эти научные баталии.

— Честно скажу, ничего не понимаю. Одни вопросы, вопросы… Известно одно: Мастерсон была убеждена, что полотно подлинное. И я собираюсь сделать ставку на ее суждение. И как теперь выясняется, и на точку зрения Робертса и Бралля. Жаль, что она не сможет нам помочь хотя бы намеком. Меня беспокоит другое: почему Коллман, один из всех, кто занимался картиной, не согласился с мнением остальных. И заявил Бенедетти, будто Робертс считал полотно фальшивкой, хотя сам Робертс говорил и тебе, и хозяину картины другое. И еще: почему Бралль сказал, что Коллман не допустил ошибки?

— А сам-то ты как думаешь?

— Понятия не имею. И наконец: почему Робертс так некрасиво повел себя с Бенедетти?

— Почему? — рассеянно переспросила Флавия, обогнав грузовик и обойдя «БМВ», водителя которого настолько оскорбил ее маневр, что он немедленно пустился в погоню.

— Решил получить куш. Робертс предложил Бенедетти признать подлинность полотна в обмен на процент от продажной цены, когда оно пойдет с молотка. Чудовищно! Разве можно совершать подобные вещи?

— Неужели все настолько серьезно?

— Еще бы! Серьезнее некуда. Настоящая проституция — вот что это такое! Предлагать свое мнение за деньги, притворяясь, что руководствуешься исключительно стремлением отыскать истину! Каково? Что станут думать о комитете, члены которого меняют точку зрения в зависимости от того, сколько готов предложить хозяин полотна. Позор!

Аргайл казался искренне возмущенным, однако, учитывая, чем он сам зарабатывал на жизнь, Флавия решила, что его гнев немного наигранный.

— Это не одно и то же, — натянуто заметил англичанин. — Все понимают, что торговцы картинами занимаются своим ремеслом ради денег. Поэтому им никто не доверяет. Но ученым платит государство за то, чтобы они проявляли беспристрастность. Они не имеют права брать взятки и комиссионные.

— Деньги, — пробормотала Флавия, когда его приступ негодования немного улегся. — Меня постоянно учили: расследуешь убийство — ищи финансовый мотив.

— Не такие уж большие, — предупредил ее Аргайл. — За полотно в лучшем случае могут дать сто пятьдесят тысяч долларов. Не забывай: это всего лишь набросок. Пять процентов от этого — семь с половиной тысяч. Не такая значительная сумма, чтобы из-за нее убивать человека. Видимо, они работали втроем: член-основатель Бралль, Робертс и Коллман.

— А как быть с Мастерсон?

— Коллман выяснил, что она едет в Милан, где может обнаружить свидетельства их махинаций.

— Каким образом?

— Что каким образом?

— Каким образом он выяснил, что она едет в Милан?

— Откуда мне знать? — Аргайл легкомысленно отмахнулся от столь пустячного вопроса. — Я строю догадки. А факты — твоя епархия. Итак, он удрал из оперы, зарезал Мастерсон, а затем незаметно прошмыгнул обратно. Или все то же самое проделал Робертс.

— А кто умыкнул картины у синьоры Пианты? — охладила его пыл Флавия. — Ты рассуждаешь так, словно играешь в угадайку, а не расследуешь убийство.

Аргайл запнулся; и ему стало тем более обидно, потому что он только-только вошел во вкус и начинал сам себе нравиться.

— Ничего, в свое время я найду объяснение.

Поездка была долгой, слишком долгой, чтобы постоянно разговаривать. К тому же они успели намаяться еще до того, как тронулись в путь. Потом им пришлось остановиться на ужин, и к границе Франции путешественники добрались почти в полночь. По другую сторону кордона за руль сел Аргайл и повел машину намного спокойнее, но через некоторое время свернул на обочину и остановился.

— В чем дело? — встрепенулась Флавия, когда он заглушил мотор.

— Надо поспать. Я выдохся. Ехать еще долго, но если мы продолжим путь, то будем на месте в пять, а это слишком рано. Так что лучше выспаться.

Это было разумное решение. Флавия откинула спинку сиденья, закуталась в материнское пальто и воспользовалась советом своего спутника. Они оказались довольно высоко в горах. Снаружи было прохладно, и Аргайл почувствовал, как остывает машина. Его начала колотить дрожь. Ну почему они не остановились в гостинице? Нет, он не собирался всю ночь слушать, как клацают собственные зубы! Как можно осторожнее он тоже заполз под пальто.

— Что ты делаешь? — полусонно пробормотала Флавия.

— Руководствуюсь основами техники выживания, — отозвался он, слегка перемещаясь, чтобы ручка ручного тормоза не упиралась в спину. — Раздел «Сохранение тепла в организме». Спокойной ночи.

Они стояли на дороге не меньше четырех часов — хотя и спали, но при этом прекрасно сознавали, что «альфа-ромео» не лучший вариант для ночлега. А потом рассветный хор и неутолимая страсть Флавии к кофе пробудили их ото сна и погнали в дорогу — искать кафе.

Дальше путешествие протекало спокойно: как и следовало ожидать, утром в субботу на дороге было мало машин, они почти не разговаривали и, меняясь за рулем, провели в дороге еще пять часов. Вконец измотались и чувствовали, как затекло все тело, когда вскоре после обеда Флавия заметила сделанный краской и почти заросший травой указатель, который сообщал, что историческая деревня Балазук располагается слева всего в 3,8 километра по узкой боковой дороге.

— Слава Богу! — проговорила она, когда вновь севший за руль Аргайл свернул на ответвление.

— А что мы предпримем, когда приедем туда? — спросил англичанин. — Жорж Бралль, Балазук — не очень конкретный адрес.

— Я думаю, для начала отыщем бар, — ответила Флавия, складывая карту и всматриваясь в раскинувшиеся по обе стороны дороги каменистые холмы. Ее поразил суровый пейзаж: последние два часа она все время водила носом по карте и еще не успела освоиться с переменой ландшафта.

— Впечатляет? — Аргайл ехал по узкой петлявшей по дну каньона дороге. — Господи, помилуй!

Деревня возникла внезапно, когда они преодолели очередной поворот. Она словно росла на камнях круто обрывавшегося к реке утеса и представляла собой потрясающее зрелище: вряд ли в ней нашлось хотя бы единственное здание, построенное позднее Средневековья.

— Подходяще, — великодушно одобрила Флавия. — Не хуже Тосканы.

Начало получилось не очень удачным: какой бы привлекательной на вид ни показалась деревня, у нее был большой недостаток — ее единственный бар не работал. И вокруг не чувствовалось никакой активности. Впереди раскинулась единственная пустая улица с множеством ответвлений — таких узких, что туда не сунешься на машине, и ни одного человека.

— Такое впечатление, что здесь никто не живет со времен Средневековья, — хмыкнул Аргайл. — Что станем делать? Покричим и посмотрим, что из этого выйдет?

Они перегнулись через парапет и взглянули на обрыв. Флавия немного помедлила, подошла к первому попавшемуся дому и нажала кнопку звонка. Никакого ответа. Та же история во втором и в третьем домах.

— Неужели все их превратили в пристанища для туристов? Вот так проблема! — расстроилась она. — Но должен же здесь хоть кто-нибудь быть!

В это время откуда-то, с другого края долины послышался тихий звук мотора. Он приближался, прошло немного времени, и примерно в миле от них из-за поворота показался маленький желтый фургончик. Аргайл прищурился на машину и с облегчением воскликнул:

— Почтальон! Направляется к нам! Скоро все наши мытарства останутся позади!

Они не сводили глаз с крохотной машины: фургон одолел серпантин, проехал мост, остановился у одного из домов, выгрузил почту, потом в сотне ярдов — у другого, скрылся из вида, появился опять. Проезжая мимо их машины с миланским номером, шофер притормозил и уставился на такое явно невиданное в их краях явление. Аргайл махнул ему рукой, и у них потек бесконечный разговор. Он закончился тем, что англичанин показал в одну сторону, почтальон помотал головой и ткнул пальцем в другую. Наконец Аргайл вернулся с пачкой писем в руке.

— Ну что там?

— Небольшие трудности. Туда не проехать — придется идти пешком. Почтальон попросил, коль скоро мы направляемся в ту сторону, разнести по домам письма.

— А Бралль там?

— Он не знает. Не видел его дней десять. Но кажется, в этом нет ничего необычного. Ну потопали.

Переулок вел от центра деревни вверх по склону в настоящую глухомань. Вид открывался такой, что захватывало дух, и у Флавии в самом деле перехватило дыхание, но скорее не от окружавших красот, а от того, что она не привыкла лазить по горам.

— Не хватает только, чтобы после всего этого его не оказалось дома. Ты уверен, что мы идем, куда нужно?

Аргайл молча кивнул: говорить он не мог, иначе Флавия сразу бы поняла, что он тоже запыхался.

— Должно быть, где-нибудь тут. — Когда они взобрались на вершину холма, он показал рукой на пару домов, приютившихся на самом обрыве.

Первый оказался не тем: на воротах красовалась табличка с другим именем. Аргайл бросил несколько конвертов в почтовый ящик, и они продолжали путь. Зато ворота второго бронзовыми буквами извещали прохожих, что за ними проживал именно Жорж Бралль.

Некогда проживал. Никто бы не рискнул предположить, что хозяин и сейчас был на месте. Крепко скроенный каменный дом безмолвствовал и не подавал признаков присутствия человека.

— Боже! Неужели все наше долгое, утомительное путешествие впустую?

— Сейчас зайдем и посмотрим, — буркнула Флавия. — Черт бы побрал этого придурка: надо же — отказаться от телефона!

Они громко и безнадежно стучали в ворота, не особенно надеясь, что им кто-то откроет. Никто и не открыл. Гости обошли дом и стукнули в ставни. Тот же результат. Аргайл совершенно вышел из себя, а Флавия сморщилась, словно была готова расплакаться.

— Подожди расстраиваться, — попытался успокоить ее англичанин. — Может, он отлучился на утренний моцион.

— После ленча? И закрыл на окнах ставни? Ни малейшего шанса. Его нет дома.

Флавия села на камень у дороги, чтобы уж если переживать, то с удобствами. А Аргайл решил в последний раз убедиться, что в доме нет ни одной живой души, — он успел заметить, что не все окна забраны ставней. На одном маленьком окошке — скорее всего в ванной — ставней вообще не было. В голову пришла шальная мысль. «Неужели решусь?» — подумал он. А с другой стороны, Флавия так сильно расстроилась… Неужели лучше торчать здесь целый день и ждать, не объявится ли все-таки Бралль?

Больше не раздумывая, Аргайл нашел опору для рук и ног, подтянулся и полез вверх. И только когда его голова приблизилась к окну, он огляделся и понял, что натворил: одно неверное движение — и неминуем полет с пятнадцати, если не больше, футов на торчащие внизу камни. Хорошо, если удастся удержаться на узкой полоске рядом с домом, а скорее всего он сорвется с уступа и покатится вниз с обрыва. Аргайл замер. Но, подумав, понял, что спускаться на землю опаснее, чем продолжать путь наверх. Дюйм за дюймом он двигался к цели, еще не решив, что будет делать, когда поравняется с окном.

Оно оказалось запертым, но настолько разболтанным, что не потребовало навыков опытного взломщика. Аргайл никогда не славился талантами громилы, но все-таки открыл его без видимых повреждений. Просунулся в проем, но когда оказался наполовину внутри, запаниковал, потерял равновесие и рухнул головой в биде. За грохотом падения последовала относительная тишина: незваный гость, охая, поднимался с пола и соображал, все ли кости на месте и прежней длины.

— Месье Бралль! — окликнул он на случай, если старик спал и теперь проснулся после его неожиданного появления. — Вы здесь?

Никакого ответа. Аргайл открыл дверь ванной и осторожно вышел в коридор. В доме царила полная тишина. Не было сомнений, что он принадлежал пожилому человеку — об этом свидетельствовали характерные запахи плесени и гниения. Аргайл щелкнул выключателем — под потолком загорелся свет. Хороший признак: если хозяева уезжают надолго, они выключают рубильник. Он нашел лестницу и спустился вниз.

Из коридора на обе стороны открывалось несколько дверей. Аргайл толкнул дверь слева — за ней оказалась столовая и в глубине виднелась кухня. Ни там, ни там ни малейших признаков жизни. Следующая комната служила гостиной. Она тоже была пустой, но запах в ней ощущался сильнее. Из нее дверь вела в кабинет, где и обнаружился источник раздражителя обоняния.

— Ух! — в ужасе выдохнул Аргайл. Жорж Бралль — по крайней мере Аргайл, которому вовсе не хотелось разглядывать детали, решил, что это именно он, — сидел на стуле. Старик навалился грудью на стол и, судя по всему, не первый день находился в таком положении, совершенно не двигаясь. Иными словами, был мертв и быстро разлагался.

Аргайла потрясло не то, что он увидел труп — хотя он отнюдь не привык к такого рода зрелищам, — не то, что смерть была скорее всего насильственной, хотя он еще не понял ее причины. Его ошеломил глянцевый зеленоватый оттенок покойного, всесокрушающий запах и объевшиеся, лениво жужжащие трупные мухи. Аргайл отступил на два шага, быстро повернулся и отправил в угол все, что оставалось в желудке от завтрака.

Это напряжение лишило его сил, и он, стараясь прийти в себя и отворачиваясь от Бралля, присел на диван. Теперь его мучило смущение, хотя, здраво рассуждая, в сложившихся обстоятельствах его реакция была вполне естественной. Всякого бы стошнило, уговаривал он себя, ковыляя в ту сторону, где, как смутно помнил, находился туалет.

А потом, сознавая, что и так уничтожил в доме достаточно улик, направился к передней двери, чтобы присоединиться к Флавии. Дверь оказалась закрытой на ключ, но не на засов, а самого ключа не было. А задняя дверь была заперта на замок и на задвижку. Аргайл немного поразмышлял об этом и пошел открывать большое окно в столовой, после чего распахнул ставни и таким путем выбрался наружу.

Флавия все еще сидела на камне и размышляла о тяготах жизни, но, увидев, каким способом эвакуировался из дома её компаньон, искренне изумилась, а заметив его бледность, не на шутку встревожилась.

— Бралль там, — сообщил ей Аргайл. — Мертвый.

— И он тоже? — Новость ее, конечно, удивила, однако не настолько, как англичанина. — Убит или скончался естественной смертью? Ведь ему все-таки за восемьдесят.

— Ты куда?

— Хочу посмотреть сама, — отозвалась Флавия, направляясь к окну.

— Не стоит. — Аргайл бросился за ней вдогонку. С одной стороны, он хотел оградить спутницу от отвратительного вида смерти, а с другой — скрыть следы собственной реакции на скорбное зрелище. — Ты же говорила, что не любишь покойников.

Но разве Флавию переубедишь.

— Ну и запашок, — скривилась она. — Где Бралль?

Аргайл провел ее в кабинет. Флавия от отвращения наморщила нос и все тщательно осмотрела. Она побледнела, но съеденное удержала в себе — как обычно, ее пищеварительный тракт оказался выносливее, чем у Аргайла.

— Представляю, что ты испытываешь, — заботливо проговорил он, когда они выходили из дома. — Как по-твоему, что нам теперь следует делать?

Флавия решила, что им необходимо сделать две вещи. Аргайл вернется в деревню и вызовет полицию. А затем позвонит Жану Женэ — парижскому аlter еgо[10] генерала Боттандо — и объяснит, что случилось. Она же останется на месте и немного позанимается расследованием. Но сначала еще посидит снаружи на камне, чтобы очухаться.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спросил ее Аргайл, прежде чем отбыть.

Флавия молча покачала головой, встала и разревелась. Ее сотрясали мощные, горестные рыдания: вот уже несколько дней она билась с этим делом, и каждый раз, как только намечался прогресс, он тут же оборачивался крахом. Раз в два дня она с завидной регулярностью находила новый труп и от этого испытывала замешательство и еще отчетливее сознавала, какое отвратное получила задание. Держаться собранно и профессионально оказалось не так-то просто.

— О, моя дорогая. — Аргайл был искренне удивлен. Он хотел ее успокоить, обнял, и она крепко прижалась к нему всем телом.

— Иногда мне кажется, я не гожусь для этой работы. Не создана для нее.

Глубоко тронутый, Аргайл молча баюкал ее и гладил по волосам. Он привык к ее вспышкам, но эта сторона ее характера оказалась для него в новинку.

— Годишься, — проговорил он. — Во всяком случае, лучше, чем я. Тебе по крайней мере не стало там дурно.

Флавия рассмеялась, шмыгнула носом и снова всхлипнула.

— Если хочешь, мы можем уехать и обо всем забыть, — предложил Аргайл.

Она отстранилась, достала из кармана тонюсенький платочек, последний раз высморкалась и снова хлюпнула носом. А затем яростно затрясла головой.

— Ну уж нет. Давай иди. А я сожму зубы и буду расхлебывать это дерьмо.

Флавия подождала, пока он не скрылся из вида, а потом, с большой неохотой и все еще дрожа, принудила себя вернуться в дом. Вот уж чего она хотела меньше всего и прекрасно сознавала, что поступала непрофессионально и неэтично. Она была итальянкой и не имела права совать свой нос в расследование убийства француза на французской территории — не могла ни осматривать, тем более трогать руками что-либо на месте преступления.

В этом-то и состояла проблема. Французы накопают улик, но скорее всего не сумеют определить, что из них существенное, если таковое вообще найдется в доме. В обычном случае все было бы прекрасно — через какое-то время информация поступила бы к ним по каналам Женэ. Но Флавия не забыла о неотлагательных бюджетных делах — время поджимало, часы неумолимо тикали. Боттандо требовал решения, от которого зависела и ее собственная работа. В этих обстоятельствах самое разумное было по-быстрому разнюхать, что к чему, пока не наехали местные ищейки и не наложили всевозможные территориальные запреты.

«Разнюхать» — удачное словцо. Флавия прикинула, что до приезда полиции оставалось минут сорок и минут десять до того, как ей сделается дурно. Она взяла себя в руки и, двигаясь очень осторожно, чтобы не нарушить улик и не оставить следов, приступила к неприятному занятию обыска стола Бралля. Он был завален бумагами, но Флавия не нашла ничего интересного, если не считать его ответа колледжу Джонса в штате Массачусетс. Бралль благодарил за приглашение написать отзыв о работе Джеймса Миллера, но отказывался по той причине, что вышел в отставку, и рекомендовал вместо себя Мастерсон. Это уже было известно. Флавия немного подумала, сложила письмо и сунула в сумочку. Так, на всякий случай.

Под столом валялся ежедневник — очень полезное чтиво. В клеточке от третьего октября старческим паучьим почерком было выведено: «Санкт-Галлен». Это они тоже знали. Но подтверждение никогда не помешает. Оставалось выяснить, что Бралль и Мастерсон там делали.

Большая часть граф оставалась пуста. Но после первой записи в четырех последующих клеточках сохранилось напоминание: «Св. Антоний». «Какой неуемный святой, — подумала Флавия. — То и дело возникает в этом расследовании».

Она положила дневник на место и обследовала комнату. Одну стену сплошь занимали металлические шкафы, которые, по-видимому, хранили плоды трудов всей жизни ученого. Заметки и статьи — их было чрезвычайно много. Но с другой стороны, если больше ничего не делать, а только писать, можно накопить немало. Флавия заглянула в первый шкаф: десятки зеленых папок — все организовано разумно и аккуратно: на белых ярлычках содержание подборок. Она провела по ярлычкам пальцем: почти вес папки были посвящены живописи и художникам итальянского Возрождения.

Флавия принялась просматривать все подряд. На содержание времени, конечно, не хватало — дай Бог взглянуть на названия. Пустая трата времени: даже папки с корреспонденцией Бралля не содержали ничего интересного и ничего не дали. Однако из них она хотя бы выудила оригиналы документов, которые Бралль прислал Бенедетти. Весьма сомнительные, но, может, Аргайлу пригодятся.

На этом терпение Флавии кончилось. Она могла бы бороться с этим запахом, если бы поиски приносили результаты, но в противном случае он стал совершенно невыносимым. Она выбралась обратно в окно, глубоко вдохнула свежий деревенский воздух и стала ждать возвращения Аргайла.

Англичанин, отдуваясь, с трудом взобрался по склону и сообщил, что первым делом позвонил старине Женэ, и тот, добрая душа, пообещал известить Боттандо. И еще он позволил сказать местным полицейским, что сам разрешил Флавии переговорить с Браллем. Иначе ее присутствие могло вывести их из себя и сделать совсем несговорчивыми. Он просил ее позже позвонить и сказал, что если потребуется, подъедет сам. А местная полиция, добавил Аргайл, уже в пути, направляется сюда.

И она явилась, отчего следующие несколько часов стали сплошным кошмаром. Полицейские, узнав, что и в их глухомани случилось настоящее убийство, сначала несказанно возбудились, но затем, когда воочию увидели физические последствия преступления, пылу у них явно поубавилось. Один из полицейских отреагировал точно так же, как и Аргайл. Но за исключением этого, местные сыщики ничем не завоевали сочувствия гостей, особенно после того, как заявили, что не находят свидетельств насильственного характера смерти старика. И лишь после того, как Флавия пригрозила снова позвонить Женэ, ворчливо согласились произвести вскрытие. Однако в отместку проявляли всяческое недовольство по поводу пребывания итальянки во Франции.

Приехали и уехали врачи, тело увезли в карете «скорой помощи», суетились фотографы и прочие официальные лица, которые всегда появляются, когда происходит внезапная смерть, но никто даже не подумал поделиться своими открытиями с гостями. На них обратили внимание всего раз, когда брали отпечатки пальцев. И всячески давали понять, что их присутствие нежелательно.

Флавия не ждала ничего иного и сносила ситуацию с терпением, только отомстила им тем, что рассказала как можно меньше о предмете собственного расследования. Французы не собирались ей помогать, и она не станет.

— Приятно наблюдать международное сотрудничество в действии, — ворчал Аргайл после того, как их отпустили и они устало тащились вниз по склону.

Флавия сердито фыркнула в ответ и попросила:

— Отвези меня обратно в Венецию.

ГЛАВА 12

Они приехали в воскресенье утром до безобразия рано. Однако Боттандо к этому времени уже вернулся из Рима. И пребывал в прескверном расположении духа. Это его душевное состояние проявилось в череде туманных замечаний о необходимости дисциплины в полицейской работе и в неодобрительных высказываниях в адрес тех, кто в разгар расследования позволяет себе каникулы с дружками. Флавия смиренно извинялась, что, собравшись в Южную Францию, не удосужилась поставить его в известность. Но заметила, что им все-таки удалось откопать еще один труп. И категорически не соглашалась с тем, что Аргайл — ее дружок.

А Боттандо ворчливо возражал:

— Я не давал вам указаний искать новые тела. Достаточно было того, что имелось в наличии. Хотя вы хорошо поработали, — нехотя признал он. — Беда в том, что чиновники в Риме опять посходят с ума — подавай им результаты. И все навесят на наше управление. Учтите: если мы не выясним, что к чему, по стенке размажут нас, а не Боволо.

— Значит, дело Мастерсон снова официально открыто?

— О нет, не все так просто, — горько отозвался генерал. — От нас ждут, чтобы мы просто занялись подчисткой, но сколько я ни доказывал, что наши данные не соответствуют выводам Боволо, это ни на кого не произвело впечатления. Я думаю, вот в чем суть: не разберемся с убийствами — докажем свою некомпетентность и сыграем на руку тем, кто хочет с нами разделаться.

Теперь Флавия лучше поняла, отчего так было задето самолюбие ее патрона, но ничем не могла помочь или что-нибудь сообщить, чтобы подбодрить, и только спросила, разговаривал ли он с Женэ.

— Да, и поэтому я здесь. На него по крайней мере можно положиться. Во всяком случае, больше, чем на местную полицию.

— Он вам сказал что-нибудь ценное?

— Единственно, что это определенно убийство.

— Мы это знали и сами.

— Откуда? — поинтересовался Боттандо.

— Джонатан обратил внимание на то, что все двери были закрыты и ни одного ключа с внутренней стороны, — объяснила Флавия.

При этих словах Аргайл принял самый наискромнейший вид.

— Понятно, — хмыкнул генерал. — Но все равно официальное заключение не помешает. И вот вам оно: на случай, если вы не заметили — его задушили. Накрыли подушкой лицо. У убитого в носу обнаружили пушинку или что-то в этом роде. В обычных обстоятельствах Бралля не потрудились бы вскрывать — слишком он был стар. И насколько я слышал, сердчишко у него пошаливало. Но к счастью, ваши настояния и своевременное вмешательство моего приятеля Женэ заставили местных фликов проявить добросовестность. А кроме этого, почти ничего: ни отпечатков пальцев, ни свидетелей — все как водится в этом деле. Все учтено, никаких оплошностей. Смерть наступила седьмого октября плюс-минус день. Ничего себе точность!

— Святой Антоний снова наносит удар, — прокомментировала Флавия излишне загадочно для состояния ума своего патрона, и он поинтересовался, что она имела в виду.

— В дневнике Бралля в графе от седьмого октября имеется запись: «Св. Антоний». Видимо, в тот период он занимался этим сюжетом.

— И святой лично спустился с небес, задушил искусствоведа и вознесся обратно, — предположил Аргайл. — Божественное вмешательство. Чудо.

— Заманчивая версия, — нетерпеливо перебил его Боттандо, — но малоподходящая для официального полицейского отчета.

— Но хотя бы мы куда-то продвинулись, — ободряюще проговорила Флавия.

— Я рад, что вы такого мнения. Но сам я в этом не уверен. И еще: вы не должны вламываться в дома на чужой территории, похищать улики и испаряться неизвестно куда. Я приехал в том числе и за тем, чтобы напомнить вам, в чем заключается работа полицейского.

— В таком случае скажите, что нам делать дальше.

— Брать с меня пример, — напыщенно порекомендовал он. — Я занимался уликами в полном соответствии с принятыми полицейскими установлениями.

— И я полагаю, что, как водится, ничего не добились?

— Ну раз уж вы спросили, то нет, — обиженно ответил генерал. — А у вас какие успехи?

— Мы с нашими любительскими методами обнаружили вот что, — начала Флавия с видом превосходства. — Картина из Милана настолько подлинная, что Аргайл собирается ее покупать.

— О Господи! Значит, не пройдет и недели, как ее украдут.

— Держите себя в руках, — посоветовала она. — Не все так плохо, как кажется. Далее: и Мастерсон, и Коллман, и Робертс, и Бралль это понимали, но все, кроме Мастерсон, тщательно скрывали. Мастерсон встречалась с Браллем в Санкт-Галлене перед самым приездом в Венецию. Дневник убитого свидетельствует, что он принимал участие в ее работе над изображающими святого Антония фресками из Падуи.

Ее слова произвели на генерала впечатление, но он всеми силами старался это скрыть.

— И это все? — ворчливо спросил он.

— Еще есть махинация с установлением подлинности. — Флавия кратко объяснила, в чем заключалось предложение Робертса Бенедетти.

— Хорошо бы вы к чему-нибудь наконец пришли. — Боттандо устало откинулся на спинку стула и потянулся. — Как это утомительно: раньше у нас не было никаких мотивов, а теперь — навалом. Придется опять работать. Такое впечатление, что в этом деле одно убийство влечет за собой другое. Установив, кто задушил Бралля, мы, возможно, узнаем, кто покончил со всеми остальными. Тогда все встанет на свои места. Сейчас же нам снова придется пройтись по тому же чертову кругу. Боже, меня уже тошнит от этого дела.

— Но пока не стошнило, может быть, вы скажете, — вступил в разговор Аргайл, — нет ли каких-нибудь сдвигов в расследовании кражи картин. Ведь уже точно известно, что автопортрет — вещь стоящая.

— Абсолютно никаких, — отрезал Боттандо. — Я, конечно, знаю, где они находятся, но это совершенно иное дело.

— Вы знаете? И где же? — с надеждой спросил англичанин.

— В одном известном месте, — хмыкнул генерал и медленно поднялся. — Ну хорошо, пора за работу.

Напряжение от того, что они оказались вовлеченными в расследование убийств, стало сказываться на других, еще оставшихся в живых членах комитета. Поначалу все относились к допросам с высокомерием и их, за исключением Ван Хеттерена, как будто мало трогала гибель Мастерсон. Но смерть взялась не на шутку и неизменно выбирала их брата-искусствоведа, и все заметно разнервничались.

Первым была очередь грузного Ван Хеттерена; он примостился в тонконогом кресле в своей неопрятной комнате и ощущал себя ничуть не лучше, чем в начале недели. Напротив, выглядел куда хуже. И это было печально, потому что с ним одним Флавия установила хоть какой-то контакт. И Боттандо, который решил впервые встретиться со всеми фигурантами, понимал, почему.

Он допрашивал членов комитета в надежде взглянуть на дело под новым углом и добавить какие-то данные к тому, что они уже знали, а не потому, что не доверял Флавии. Упаси Боже! Боттандо просил ее помочь с языком во время разговора с Миллером. Но с Коллманом и Ван Хеттереном мог справиться сам, пока она занималась другими аспектами работы.

— А я считал, что дело закрыто, — удивился Ван Хеттерен. Оба собеседника были грузными людьми и с трудом разместились в крохотном помещении. — Почему нас здесь держат? Мне надо уезжать отсюда самое позднее в понедельник.

— Неужели ваше расписание настолько важно?

Голландец сверкнул на Боттандо глазами и вдруг почти добродушно улыбнулся:

— Я веду себя эгоистично? Извините. Прискорбно думать о работе в подобных обстоятельствах. Но я возненавидел это место. И к тому же очень сомневаюсь, что вы когда-нибудь найдете, кто убил несчастную Луизу.

— Однако есть такие вещи, которые требуют нашего внимания. — Боттандо рассказал, что произошло со старым искусствоведом, и Ван Хеттерен, казалось, был искренне потрясен.

— Но вы же не считаете, что это один из нас убил старину Жоржа?

— Старину Жоржа убили. Так почему это не мог сделать один из вас? Кстати, где были вы, когда совершалось преступление?

Ван Хеттерен неохотно признался, что ходил на прогулку в Альпы. Последний выходной. Да, он один. Нет, никто не может подтвердить, что он не ездил в Балазук. Но он туда не ездил.

— Понятно. Жаль. А в тот вечер, когда убили Робертса и пропали картины?

— В своей комнате. Тоже один. Слишком был подавлен и переживал смерть Луизы, чтобы чем-то заниматься и с кем-то видеться. Другими словами, никакого алиби.

— Ах вот как, — произнес Боттандо самым нейтральным тоном, на который оказался способен. — Похоже, доктор, вы очень чувствительный человек.

— А что, это разве удивительно? — едко ответил тот. — Погибают мой лучший друг и любимая женщина, потом еще двое коллег, и подозрение явно падает на одного из нас. И скорее всего правильно. Не знаю, под каким номером я значусь в вашем списке подозреваемых, но хочу сказать: ни при каких обстоятельствах я бы не причинил Луизе зла. Вы мне верите?

Боттандо уклончиво пожал плечами:

— Будьте благоразумны — что тут еще сказать? Но если вам от этого легче, признаюсь, я не верю, что это вы убили Мастерсон. Удовлетворены?

Ван Хеттерен кивнул, хотя совершенно не успокоился.

— Вы знали, что Мастерсон интересовалась картиной, которая принадлежала маркизе ди Мулино? — продолжал генерал.

Смутно, признался голландец. Год назад, когда Лоренцо давал прием и когда они были в самых теплых отношениях, Луиза игриво показала на портрет и спросила, что он о нем думает. И Ван Хеттерен ответил, что полотно не обладает никакими достоинствами, на что она только рассмеялась.

— А дальше? — спросил Боттандо.

— Дальше ничего. Это все. Мы тогда немножко подвыпили. Вечеринка в тот раз удалась. Хорошая еда, музыка, много спиртного, красивое окружение. Она долго рассматривала портрет, а потом высказала немного странную точку зрения: интересное лицо. И спросила, что я об этом думаю. Нехороший человек, но интересный. Я ответил, что это какое-то школьное определение. А она сказала, что над полотном стоило бы поработать.

— Что она имела в виду?

— Я решил, расчистку и реставрацию. Картина была грязной и неухоженной. Луиза рассмеялась и предложила вернуться к ней в комнату отпраздновать ее проницательность. Так мы и поступили. В тот день она была в очень хорошем настроении. Такой я ее никогда не видел. — Ван Хеттерен вспоминал с явной мукой.

— Вы упомянули моей помощнице, что Мастерсон собиралась писать отзыв на доктора Миллера?

Голландец кивнул.

— Она говорила об этом кому-нибудь еще?

— Уверен, что нет. Я сам узнал об этом только потому, что увидел у нее на столе черновик. Если честно, она просила меня никому не рассказывать — призналась, что отзыв будет положительным, но не видела причины, почему до этого кому-нибудь должно быть дело. Не хотела, чтобы ее склоняли за то, что она помогла серости занять должность. Сам я считал, что она должна написать то, что думала, но Луиза была слишком для этого мягкой.

Боттандо понимаюше кивнул.

— Мастерсон упоминала о своей встрече с Браллем в Швейцарии? Рассказывала о своей поездке в Милан? В Падую? — На все его вопросы следовали отрицательные ответы. Голландец понятия не имел, что Луиза так много ездила в последние дни своей жизни. Хотя нисколько этому не удивился. Она была очень занята. Вот в чем заключалась проблема.

С Миллером тоже удалось разделаться быстро, хотя ничего интересного он не сообщил. Во время разговора он все время вытирал полотенцем мокрые волосы и объяснил, что только что искупался. А затем добавил, что плавает ежедневно.

Боттандо внимательно осмотрел его комнату, подолгу задерживаясь на каждой вещи. Пока не пришла довольная на вид Флавия, они изъяснялись на странном англо-итальянском жаргоне. Генерал не мог не отметить, что для человека, который столько лет занимался итальянской темой, Миллер говорил по-итальянски на удивление плохо. В день убийства Мастерсон явно не он отвечал по телефону Пианте.

Боттандо спросил американца, как долго тот намерен оставаться в Венеции, и получил ответ, что Миллеру не терпелось как можно скорее отбыть домой. Он и так задержался, а события последней недели нисколько не увеличили его шансы на победу в борьбе за должность. Как ни старался Миллер придать голосу беззаботность, чувствовалось, что он едва не сходит с ума — так ему хотелось занять это место. Флавия спросила об отзыве, который написала о нем Мастерсон. Ей почему-то не давал покоя этот вопрос. Миллер ворчливо ответил, что ясно представляет, что наговорила о нем его коллега.

— Почему вы так уверены? — задала вопрос Флавия.

— Ну… мы немного разошлись во мнениях в четверг. Полагаю, вы об этом слышали. Я хотел, чтобы она не слишком наседала на бедолагу Коллмана. Делился с ней собственным опытом, я всегда утверждал: конфронтация с людьми не лучший способ добиться от них того, чего хочешь.

— Но она не послушалась? — Флавия представила себе сцену: Миллер снизошел до поучительного тона, а Мастерсон ощетинилась и вспылила. Она была явно не из тех, кто покорно принимает подобные советы.

— Определенно нет. Стоит вспомнить, как раздражительно на следующий день она отвергла предложение Коллмана выпить. Взорвалась и сказала, что ей до смерти осточертело, когда каждый пыжится сделать из мухи слона: «Уж больно все стали чувствительные!» А мне посоветовала побольше заниматься делом и поменьше вылизывать академические задницы.

— То есть?

— Опять намек на то, что я хочу занять это место. Она считала, что я слишком мало пишу.

— Но так оно и есть?

Миллер покачал головой.

— Луизе было бы недостаточно и полной энциклопедии «Британика». Я сказал, что заканчиваю большую статью, и дал экземпляр. Забавно, — продолжал он с горечью, которая невольно смущала своей эгоцентричностью, — я вступил в комитет, рассчитывая, что это поможет моей карьере. Но в самый ответственный момент заработали одни неприятности: комитет вовлечен в скандал, и я потерял обоих оппонентов. Сначала Луизу, хотя трудно представить, что она могла бы отнестись ко мне великодушно. А затем Робертса, и это совершенно ужасно. Кто теперь согласится выполнить его работу? Не представляю. Моральные обязательства — слишком ответственное дело.

Боттандо пришлось вмешаться, чтобы направить разговор в более конкретное русло. Время поджимало. Миллер показал паспорт и авиабилет, которые свидетельствовали, что в момент смерти Бралля он находился в Греции. Американец сообщил, что вот уже три года не видел старика. Его алиби в дни убийств Мастерсон и Робертса тоже не вызывали сомнений.

— Что у вас? — спросил генерал у Флавии, когда они направлялись к выходу. — Неужели удача?

— Похоже на то, — ответила она. — Вода от протечки в коридоре дошла примерно вот до сюда. Я разговаривала с комендантом здания, и он сообщил мне, что с крышей все в порядке. И напомнил — как я могла забыть? — первый дождь за три недели был пару дней назад, когда мы с Джонатаном ездили на лодке.

— А знаете, — улыбнулся ее начальник, когда они подходили к пристани вапоретто, — я начинаю думать: если еще немного повезет, нам удастся сохранить свои места.

Доктор Коллман, как и все, был недоволен его появлением, но Боттандо уже успел привыкнуть к подобному приему. Во время разговора с Флавией немец чувствовал себя неуютно, а теперь, когда вошел генерал, он и вовсе ощетинился.

— Я знаю, вы подозреваете, что это я ее убил из-за той картины, — мрачно и довольно грубо проговорил он и нисколько не завоевал симпатий Боттандо.

— Приходила такая мысль, — отозвался тот. — Так убили или нет?

— Конечно, нет, — с большим, чем обычно, жаром произнес немец. — Что за дикая мысль!

— Я читал ваш отчет. Робертс полагал, что полотно подлинное, и тому имелось документальное подтверждение, но вы сочли неубедительным ни то ни другое. Почему?

— Почему? — Коллман искренне удивился. — Вы совершенно заблуждаетесь: Робертс ничего подобного не утверждал. И документы, которые мне удалось обнаружить, с определенностью ничего не доказывали.

— А находки других ученых? Например, доктора Бралля?

— Не представляю, о чем вы говорите, — замялся немец. — Бралль давно вышел в отставку. И если имел собственное суждение по поводу данного полотна, мне о нем не потрудился сообщить. И вообще занимайтесь-ка лучше расследованием и перестаньте учить меня, что мне делать…

— Какую сумму составлял ваш откат, доктор? — сухо поинтересовался Боттандо.

— Простите, не понял. — Немец снова удивленно вскинул брови.

— Поняли. Я спрашиваю о вашем откате.

— Если это то, что я подозреваю… то это… Чудовищно! Как вы смеете предполагать, будто я…

— Хорошо, хорошо. Извините, что я так сказал. Но неужели вы в самом деле считаете, что полотно — подделка?

Немец мучительно заломил руки.

— Возникли некоторые сомнения…

— Так почему бы так и не сказать?

— Потому что я следовал совету профессора Робертса: в отсутствие документальных свидетельств все зависит от оценки стиля. Это его область, а не моя.

Немец чопорно восседал на стуле: спина прямая, колени сведены, всем своим обликом проявляя то, что можно было бы охарактеризовать как весьма умеренный гнев. По мере разговора все признаки его недавней нервозности исчезли. Боттандо вздохнул и попытался вернуть собеседнику настрой на сотрудничество.

— Ну и как вы нашли Доницетти?.. — начал он, и Коллман устало проворчал:

— Сколько же можно говорить об одном и том же? Я был в опере и все представление сидел рядом с Робертсом и моей женой.

— Половина вашего алиби на том свете, другая половина связана с вами узами брака. Паршиво получается, доктор, — хмыкнул Боттандо. Коллман возмущенно фыркнул.

— Ну хорошо, поговорим о том вечере, когда убили Робертса, — продолжал генерал. — Где вы были?

— Я уже несколько раз сообщал, что отнес пакет Робертсу, после чего вернулся к себе. Покормил детей и попытался поработать.

— Один?

— Да, один.

— Последний вопрос: вы приглашали Мастерсон выпить на острове или уже на катере?

— На катере. Спросите Миллера — он все слышал.

— Спасибо, доктор. На сегодня достаточно. Боттандо и так выдержал слишком много за одно утро. Голову ломило, в ней хаотически носились факты и теории, пытались выстроиться в единое целое и никак не могли. Генерал вышел из унылого дома на еще более унылую улицу. Дождь полил сильнее, как и предрекал Флавии старый гондольер. Боттандо, спасаясь от пронизывающего ветра с лагуны, плотнее запахнулся в пальто и поспешно зашагал к набережной. Он и так опаздывал на ленч. Теперь, чтобы успеть на встречу с Боволо, придется вообще отказаться от еды. Дьявольщина! Больше всего на свете Боттандо не любил пропускать обед.

Взбодренный надеждой обрести потерянные было картины, Аргайл тоже не сидел все утро без дел. Он позвонил в Лондон Бирнесу и попросил разнюхать насчет продаж Тициана за последние несколько лет. Особенно его интересовали полотна с новыми с иголочки сертификатами авторства. И сам рассказал, чем занимался в последнее время. Бирнес, немного успокоенный перспективой, что его сотрудник наконец хоть что-то заработает, пообещал произвести разведку и по результатам перезвонить.

С этого момента Аргайл оставил полицейскую работу полицейским, а сам занялся установлением авторства полотна маркизы. В конце концов, это могло иметь отношение к убийству Мастерсон. И еще: Боттандо, кажется, не сомневался, что картина в итоге отыщется и может попасть к нему в руки. Поэтому лучше иметь представление, за что собираешься выкладывать деньги.

Но искать еще не значит найти. А вот в этой области у него не было особенных успехов. Сначала он умыкнул заметки Мастерсон, затем присвоил в библиотеке ее ксерокопии и, наконец, конфисковал на время книги с ее полок. И сведя все воедино, надеялся что-то да прояснить, но должен был признать, что пока не обнаружил и намека на ответ. Джорджоне, Тициан и не слишком обаятельный Пьетро Луцци. Несомненно, эту троицу что-то объединяло, и, несомненно, Мастерсон знала, в чем тут дело. Аргайл нехотя пришел к выводу, что она была намного умнее, чем он.

— Ну и что удалось выяснить? — спросила его Флавия, когда они встретились за обедом, который пришлось пропустить Боттандо.

Аргайл в ответ уныло засопел.

— Честно говоря, немного. Я знаю, что на автопортрете художник лет тридцати. И еще, что Тициан изобразил его в своей серии фресок в Падуе и на наброске из Милана.

— Отлично, — постаралась поддержать его Флавия. — Теперь остается выявить всех приятелей Тициана, и дело сделано. В то время рисовать друзей в сюжетах религиозного содержания было обычным делом. Ты же сам говорил, что Тициан запечатлел свою покойную возлюбленную. Так почему он не мог поступить так же и с остальными?

Аргайл вскинул на нее глаза:

— Повтори!

Флавия послушалась и начала снова:

— Ты же сам мне говорил…

— Я говорил чисто риторически, — порывисто перебил он ее, вскочил на ноги и стряхнул с костюма хлебные крошки. — Хотя очень полезно выслушать все это от другого. Надо же, проявить подобную тупость!

— Надеюсь, ты говоришь о себе?

— Естественно. Это же очевидно. Возлюбленная, ха! Думаю, тебе не приходилось встречать большего идиота, чем я.

Флавию часто подмывало согласиться с подобными сентенциями Аргайла, но на сей раз она сделала вид, что не расслышала.

— Ты о чем?

Англичанин метался из стороны в сторону и восторженно бормотал:

— Сюжет, где Виаланте ди Модена лишается жизни из-за своей неверности! Кто мог быть ее любовником, если не сам Тициан? Кто написал автопортрет из собрания маркизы? И почему Мастерсон все это так интересовало?

— Господи! — На Флавию снизошло прозрение. — Присядь, поговорим об этом еще.

— Некогда! — радостно твердил Аргайл. — Надо работать. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб, а затем на случай, если она сочла бы это слишком фривольным на людях, заглаживая вину, потрепал по щеке. — За работу! Ты замечательный человек и понапрасну прозябаешь в полиции. Спасибо тебе. Увидимся позднее.

Вселив вдохновение в Аргайла, Флавия завершила ленч, а затем, пересилив себя, вышла на улицу, где погода стала еще отвратительнее, и направилась в сторону жилища Лоренцо. По ее разумению, проблема не представляла особых трудностей: они уже знали, что произошло. Загвоздка заключалась в том, чтобы связать все нити воедино и понять, что к чему. В следовавших друг за другом убийствах должна отыскаться некая логическая схема, надо было только ее нащупать. В конце концов, убивать людей — серьезное занятие. Вряд ли кто-нибудь возьмется за такое без веских причин.

— О да, я знал, что тетя собиралась продать несколько картин, — ответил Лоренцо, когда Флавия вошла в его квартиру, стряхнула с себя капли дождя и села. — Но не уверен, какие именно. Я только забеспокоился, как бы она не спустила парочку моих любимых Ватто. Но тетя мне сказала, что имела в виду не те. Тогда я потерял к ее затее всякий интерес и разрешил поступать, как ей заблагорассудится.

— Вы вполне уверены, что они не представляют никакой ценности?

— Абсолютно. Полная мура. Можете не сомневаться: ни малейшей угрозы, что из страны незаметно исчезнет Микеланджело.

Лоренцо держался вполне уверенно, и Флавии не захотелось его разочаровывать и объяснять, насколько он заблуждался. И она вместо этого спросила:

— В каких вы отношениях с вашей тетей?

— Не в очень хороших. Мы терпим друг друга, как и должны поступать племянник и тетя. Должен признать, что я лучше отношусь к старой перечнице, чем она ко мне. Старушка, увы, совсем меня не любит.

— Почему?

— Ей-богу, не знаю. Естественно, ей неприятно, что приходится советоваться со мной по финансовым делам. Это подрывает ее авторитет главы семьи. Она была вне себя, когда узнала, что дядя написал завещание в мою пользу. А я с ней исключительно мил и стараюсь во всем угодить, но тетя, кажется, считает меня чрезмерно легкомысленным. Этаким плейбоем. Обожает всякие устаревшие словечки. Не представляю, что она обо мне воображает, однако вполне уверен, что веду отнюдь не такую развеселую жизнь, как она в свое время.

Если в Лоренцо и таилась великая злоба к родственнице, он держался прекрасно и вполне правдоподобно изображал доброжелательную терпимость к престарелой даме.

— А что вы можете сказать о синьоре Пианте?

— Ух! — закатил он глаза. — Не женщина, а дракон. Я знаю ее с тех самых времен, когда она четверть века назад объявилась у тети в доме. Приехала на недельку и до сих пор гостит. Бедное создание — и в прямом, и в переносном смысле слова. Я всегда старался держаться с ней корректно.

— Где вы были в тот вечер, когда убили Робертса и украли картины вашей тети? — задала вопрос Флавия. Почему бы не попытать счастье: вдруг Лоренцо спутается и начнет противоречить сам себе.

— Не старайтесь, не поймаете, — радостно улыбнулся он. — Я был в Академии и в интересующее вас время произносил краткую, но, тешу себя надеждой, весьма интересную речь. И слушали меня не меньше пятидесяти человек. Я дам вам телефон музея. Когда они завтра откроются, можете взять у них фамилии нескольких десятков людей, которые подтвердят, что я там был до самой полуночи.

Лоренцо произнес это с такой уверенностью, что Флавия поняла: его алиби непоколебимо. Это не он пристукнул Робертса. Хотя, если бы поспешил, сумел бы изъять вещички достопочтимой тетушки. А то еще можно взять себе кого-нибудь в сообщники. Остается последний вопрос.

— В прошлом году вы давали в доме вашей тети прием. Чему он был посвящен?

Лоренцо пожал плечами:

— Отчасти появлению Луизы в качестве нового члена комитета и отчасти радостному празднованию открытия государственных закромов. Раскошеливался довольный налогоплательщик. И конечно, отчасти моему утверждению в качестве главы комитета.

— Что, если я правильно понимаю, прошло не слишком гладко, поскольку имелся еще и профессор Робертс.

Лоренцо снова дружелюбно улыбнулся.

— О мертвых плохо не говорят, но вы совершенно правы. Не побоюсь заметить, что старина Робертс начал терять контроль над ситуацией. Что же до приема, он вполне удался. Я намеревался повторить его в прошлую субботу и заказал цветы из теплиц «Джиардинетти». Луиза сама их выбирала. Особенно ей понравились лилии. Она сказала, что они как-то связаны с ее работой.

— Почему вы считаете, что она была уверена, будто Коллман ошибался насчет того миланского полотна? — Флавия чувствовала, как лепятся контуры причинных отношений там, где до сих пор отсутствовала главная связь.

— Все еще продолжаете над этим корпеть? Я понятия не имею. А что она думала об этой картине?

— Что она является наброском к третьей, несостоявшейся фреске из серии сюжетов о святом Антонии в Падуе.

— Неужели? Чрезвычайно интересно. Признаюсь, пропустил мимо ушей. Не был тогда на заседании — пришлось отправиться в Рим. Вот и не слышал доклада Коллмана. Но думаю: потеря невелика. Он человек добросовестный и приверженный делу, но не семи пядей во лбу. Что же до Мастерсон, она, видимо, обнаружила в картине присутствие Антония, нашла в сюжете нечто такое, что позволило связать его с неким эпизодом из жизни святого…

— Вероятно, — согласилась Флавия и упомянула чудо об отравлении.

— Не слишком убедительно, — возразил Лоренцо. — Спасение людей от яда или ножа убийцы — распространенный мотив в житиях святых. В картине должно быть что-то еще.

Флавия задумалась и пожалела, что не захватила с собой фотографии, чтобы освежить в голове сюжет. Аргайл отличался лучшей зрительной памятью. Но и она постаралась, как могла.

— Человек ест за столом в окружении других людей. Вокруг порхают ангелы. На стене распятие, на столе цветы.

— Лилии?

Флавия подняла глаза и пристально посмотрела на Лоренцо. Она чувствовала, что плотину вот-вот прорвет. Ее подсознание работало определенно лучше, чем мозг.

— Почему вы об этом спросили?

— Потому что лилии — это символ святого Антония, — просто ответил он. — Лилии и распятие. Телесная чистота и любовь к Всевышнему. Обычно сопровождается надписью: «Человек умирает и распадается; отошел, и где он?» Иов. — Лоренцо помолчал. — Вы, кажется, удивлены? Но у меня такое впечатление, что я прав. Если хотите, могу проверить.

— Нет, — задумчиво отозвалась Флавия. — Все так. Вы совершенно правы. Спасибо. Вы мне очень помогли.

ГЛАВА 13

Когда в четыре вечера она вернулась в гостиницу, ее ждали если не плохие, то, во всяком случае, неприятные новости. Новости приняли обличье недовольного Боттандо, который с видом глубокой меланхолии доедал тарелку запоздалой пасты. Патрон махнул ей рукой, чтобы она села рядом, и не проронил ни звука, пока не прикончил все блюдо.

— Паршиво, — ворчливо начал он, прежде чем Флавия успела что-либо спросить. — Этот Боволо начинает мне действовать на нервы.

Он объяснил, что встреча с венецианцем не доставила ему никакого удовольствия. Боволо кинулся клеймить вмешивающихся во все римлян и предупредил — Боттандо не преминул подчеркнуть Флавии, что это собственное выражение местного придурка, — что он примет серьезные меры, если не прекратят подрывать его положение.

— Что это значит? — спросила она.

— Это значит, моя дорогая, что он вас невзлюбил. Или меня, что одно и то же. Считает, что мы слишком суем носы в его расследование убийства, вместо того чтобы заниматься поисками картин маркизы. Вступили в сговор с главным подозреваемым — это про Аргайла. И что наша точка зрения весьма сомнительна — это уже про вас. Что мы не способны раскрыть простую кражу, в то время как он в считанные дни справился с убийством. Написал кучу ругательных писем и разослал всем, кому мог. В результате меня распетушила полиция Рима за бестактность, а министерства обороны и внутренних дел подбавили жару. Мы весьма непопулярны — понимаете, что это значит?

— Господи! И что дальше?

— Он не в меру упертый. И так срезал слишком много углов. Убедил местного судью заявить, что Робертс не был убит. А мы стараемся доказать обратное. И коль скоро преуспеем, выставим его дураком. Маркиза настаивает, чтобы он убрал охрану из ее дома. Он хочет, чтобы все поскорее улеглось, чтобы завоевать на этом деле как можно больше очков, прежде чем люди поймут, что к чему, и его шансы на карьеру испарятся. Многие важные лица вот-вот его раскусят.

— Что же нам делать?

Боттандо задумчиво потер подбородок.

— Ничего не скажешь — трудный вопрос. Найдешь убийцу — плохо. Не найдешь — тоже плохо. Дело не в Боволо. С ним бы я справился. Дело в судье. Вот у кого и связи, и влияние. В нем вся загвоздка. Если судья продолжит попустительствовать сокрытию убийства Робертса, предстоит беспощадная драчка. Мы, может быть, и победим, но слишком поздно и не успеем спасти управление. Однако в любом случае надо как можно быстрее кончать это идиотское расследование, иначе мы все лишимся работы. Поэтому успокойте меня. Скажите, что все решено.

— Не могу, — грустно ответила Флавия. — Извините. Разгадка близка, но в цепочке не хватает одного-двух звеньев. — Она рассказала, что объяснил ей Лоренцо про лилии.

— Но как же так?.. — крякнул генерал.

— Знаю, странно, не правда ли?..

Боттандо снова крякнул.

— Что ж, еще один кусочек головоломки лег на свое место. Нам по крайней мере ясно, каким образом Робертс нырнул в канал.

— Ясно, — согласилась Флавия. — Хотя это ничего не объясняет.

Генерал вздохнул, и ей пришло в голову, что недурно бы переменить тему разговора.

— Вы видели Джонатана?

Боттандо посмотрел на часы.

— Ему бы пора быть здесь. Он звонил, сказал, что объявится. Но этот человек никогда не приходит вовремя. И я не вижу причин ожидать сегодня иного. Это вас с ним очень роднит. Кстати, как вы провели с ним последние дни?

Флавия собралась было нагрубить в том духе, что, мол, каждый должен заниматься своим делом, но в этот момент в дверях в необычайно радужном настроении возник сам предмет их беседы.

— Привет! Привет! — радостно воскликнул он. — Что невеселы? Не сложился день?

Они рассказали Аргайлу, в чем дело, однако тот лишь махнул рукой.

— Все утрясется, — беззаботно отозвался он на их мрачные пророчества. — Хотите послушать, что удалось откопать мне?

— Только не говори, что Мастерсон убил Робертс. После этих слов Флавии англичанин немного скис.

— Почему ты это сказала?

— Потому что он этого не делал.

— Ты уверена?

— Да. А что?

— Дело в том, что я не только занимался своей работой. Но еще ради вашего блага целый день провисел на телефоне. Стоп, благодарить будешь позже! Сначала переговорил с Бирнесом. В последние десять лет на продажу были выставлены пять полотен Тициана. Подлинность двух из них после продажи устанавливал комитет. Обоих — в последние четыре года.

— И что из того?

— Хотите отгадать, где проживают их владельцы?

— Не хотим. Лучше скажи сам. Так будет быстрее.

— Один — в Санкт-Галлене, другой — в Падуе. Ну как? Аргайл явно сам заинтересовался этим делом.

— Я наговорил черт знает на сколько и очень надеюсь, что вы оплатите мой счет. Позвонил и тому, и другому владельцу. Мастерсон ни с одним из них не встречалась. Но швейцарец подтвердил, что разговаривал с Браллем по поводу засвидетельствования подлинности. И тот настоятельно не рекомендовал. В Падую Мастерсон привезла от него письмо, в котором Бралль интересовался продажей. И решил передать через нее. Теперь остается выяснить, — с воодушевлением продолжал Аргайл, — кто готовил отчет по этим полотнам. И кто выдал личное свидетельство подлинности в обмен на снижение продажной цены в целом примерно на двести восемьдесят тысяч долларов.

Он показал записную книжку, в которую скрупулезно занес рабочую методику комитета и распределение сертифицируемых полотен между его членами.

Флавия ощущала, как щелкало у нее в мозгу по мере того, как все больше кусочков головоломки находили свое место в общей картине и за этим следовали определенные выводы. Некоторые невероятно раздражали, поскольку были совершенно очевидны, но почему-то не замечены ранее. Другие обескураживали. Наконец она повернулась к Боттандо:

— Генерал, нам надо поговорить.

— Я полагаю, мистер Аргайл еще кое-что нам сообщит, — спокойно ответил тот.

— Да. И очень важное. О полотне маркизы.

— Некогда, — отрезала Флавия. — Мы отпразднуем эту новость позднее. Если только она не имеет отношения к убийству.

— Пожалуй, что нет.

— Тогда придется подождать. Вот что, Аргайл, — продолжала Флавия, — обзвони вот этих людей. — Она нацарапала фамилии на обороте меню и отдала ему список. — Попроси их прийти. Скажи, это очень важно, и назначь встречу на девять на острове Сан-Джорджо.

— Думаешь, это удачная мысль? Вода стоит невероятно высоко. Кое-где уже стало подтоплять.

— Другого выбора нет. Мы очень ограничены во времени. Боттандо с интересом наблюдал, как сразу подобралась его помощница и взяла на себя командование. Вообще-то он привык считать, что это его роль, но не стал бы отрицать, что и Флавия с ней неплохо справлялась. Просто он с ужасом начал догадываться, что пришло ей в голову. А ведь Флавия утверждала, что это он полицейский…

Аргайл, зажав в кулаке список имен, удалился к телефону, и она повернулась к патрону. По блеску ее глаз Боттандо понял, что не ошибся.

— Генерал, как вы смотрите на то, чтобы нарушить парочку установлений? Не больше. И нарушить не очень сильно. Но зато мы спасем управление.

ГЛАВА 14

Дождь и ветер объединили усилия и превратились в настоящий шторм. Он подоспел на помощь приливу, и вода в лагуне стала подниматься. Над городом низко висели черные тучи, и Венеция больше не казалась раем для туристов. Даже чайки куда-то скрылись: наверное, нашли себе убежище и решили пересидеть непогоду. В субботу море поднялось необычайно высоко, а в воскресенье плескалось на площади Сан-Марко у самой мостовой и во время сильных порывов ветра перехлестывало через край и разливалось по брусчатке. К обеду случилось худшее и, несмотря на отчаянные попытки властей загородиться от врага небольшим количеством мешков с песком, противник прорвал оборону. Оптимисты надеялись, что трагедии 1966 года не повторится. Тогда весь город на несколько футов ушел под воду. Но никто не сомневался, что определенного урона не избежать.

Естественно, наводнение затруднило и без того непростое транспортное сообщение. Вапоретто встали на прикол и, принайтованные по берегам канала, поднимались вместе с уровнем воды. Катера и лодки еще развозили пассажиров, но никто бы не взялся предсказать, как долго это могло продолжаться. Подойти к берегу представляло настоящую проблему: для высадки людей на положенных под воду кирпичах и камнях устраивались импровизированные мостки. Но это было еще полбеды. Многие улицы Венеции успели опуститься ниже уровня прилива.

Прогуляться по городу и не промочить ног — эта роскошь требовала непромокаемых сапог. И у Флавии они, конечно, нашлись. Она запустила руку в свой поистине бездонный чемодан и извлекла крепкую, не боящуюся воды и, что немаловажно, привлекательную на вид обувь. А Аргайл сунул ноги в свои грубые, прошитые вручную спортивные башмаки, которые, с тех самых пор как с ним познакомилась Флавия, носил и лютой зимой, и в разгар лета. Башмаки справились с задачей лучше, чем можно было предполагать. Но судя по всему, это была их последняя миссия, после которой им предстояла одна дорога — в мусорный бак.

Хуже всего пришлось Боттандо. Генерал мучился мозолями и носил легкие кожаные итальянские ботинки без шнурков, подошва которых была скорее всего из картона. Информацию о мозолях он держал при себе, полагая, что его недуг не вяжется с генеральской должностью. И мирился с острословами, которые высказывались по поводу его модничанья. По дороге в фонд Чини, на острове Сан-Джорджо, ботинки моментально превратились в месиво, и Боттандо вовсю костерил итальянскую обувную промышленность. Но тревожили не только ноги — беспокоило все дело, в которое он ввязался.

Собрание организовывалось в большой спешке, но, кажется, все согласились прийти. Боттандо не любил подобных представлений, но не отрицал, что Флавия права — скорость превыше всего, если он не хотел, чтобы в понедельник утром римские бюрократы всадили ему в спину ножи.

— Надо было заранее обо всем подумать, — гудела ему в ухо помощница, явно радуясь, что сама проявила предусмотрительность.

— Купить ботинки понадежнее, — вторил ей Аргайл, не менее Флавии довольный собой.

Генерал подавил, надо признаться, не безмерно безумное желание ответить им обоим и, пока вся троица грузилась в катер-такси, и потом, когда суденышко, все сильнее раскачиваясь, выходило в устье Большого канала, хранил недовольное молчание.

— Надеюсь, им всем удастся туда добраться, — заметил он, хмуро поглядывая на небо, словно его недовольство могло разогнать облака.

— Доберутся, — обнадежила его Флавия. — В конце концов, в этом деле у каждого свой интерес.

Снова воцарилось молчание. Боттандо что было сил поджимал на ногах пальцы. Теперь от его ботинок целыми остались только имитирующие золото пряжки, и он чувствовал, как внутри хлюпает соленая вода. Он торжественно пообещал себе больше никогда в жизни не появляться в этом ужасном месте и повторил клятву, когда сходил с катера на остров. Здесь в помине не было даже примитивных мостков, и до входа в монастырь пришлось шлепать через дамбу по воде.

Внутри они ненадолго разлучились, отыскали полотенца и, насколько возможно, подсушились. А потом вновь встретились в комнате заседаний. Боттандо заметил в другом конце помещения молча сидевших маркизу и синьору Пианту. Маркиза обвела всех любопытным взглядом. Она вела себя так, словно была здесь хозяйкой и больше ее ничто не интересовало.

Аргайл косился на приходящих и здоровающихся друг с другом людей и пытался сравнить их внешность с описаниями Флавии. Он должен был признать, что она проделала отличную работу. Вот появился грузный Ван Хеттерен. Чувствовалось, что он был угнетен и встревожен. Затем немного полноватый щеголь Миллер, чье взволнованное выражение лица свидетельствовало о том, что он не переставал думать о работе. Бесцветный неряха Коллман. По-дикому элегантный Лоренцо, который подчеркнуто изысканно поздоровался с тетей и был удостоен презрительного кивка, свидетельствовавшего хотя бы о том, что его узнали, и нервного подергивания плечами синьоры Пианты.

Однако Боволо не показывался. «Куда он запропастился?» — размышлял генерал: он не хотел начинать без него. Боттандо чувствовал, как в переполненной, душной комнате в нем самом образуется пар, и сел на незанятый стул. Флавия устроилась рядом, а Аргайл, всеми силами стараясь раствориться на заднем плане, плюхнулся в дальнем углу.

— Позвольте поблагодарить вас за то, что в такой ужасный вечер откликнулись на мое приглашение, — приступил к делу генерал, когда увидел, что все расселись и приготовились слушать. Пришлось начинать без Боволо. Оставалось надеяться, что он подойдет позже. Сначала Боттандо хотел, чтобы говорила Флавия, поскольку идея была ее. Но помощница убедила босса, что его вес придаст ситуации солидности. Это была шутка, и она доказывала, что у Флавии прекрасное настроение. Флавия обрисовала положение. Не в мельчайших деталях, но достаточно подробно, чтобы быстро завершить работу и успеть на последний самолет в Рим.

Прошу прощения, что организовал обсуждение по следам событий прошедшей недели, но надеюсь, что оно окажется всем на пользу. Все вы были под подозрением или считали, что находились под подозрением. Совершенно очевидно, что в большинстве случаев оно оказалось ошибочным. Я представляю, что такое академические круги и какой вред репутации ученого может нанести нескромный слух. Поэтому считаю, что полиция обязана дать ясный отчет обо всех происшествиях с тем, чтобы очистить невиновных от подозрений в… недостойном поведении.

Вслед за этим вступлением послышались слова признательности, но людям явно не терпелось узнать, что последует дальше.

— Каждый из вас по разным причинам имеет право узнать, что произошло на самом деле. Поэтому мы решили сэкономить время и объяснить всем сразу. Мы и так слишком долго возились с этим делом, хотя расследования убийств вообще не входят в компетенцию нашего управления. — Кивок в сторону судьи, который явно успокоился, хотя все еще смотрел подозрительно. — Вас, естественно, не интересует наша внутренняя кухня. Дело началось с раскрытия убийства Луизы Мастерсон, которую вечером в прошлую пятницу зарезали в общественном парке неподалеку от площади Сан-Марко и тело которой на следующее утро было обнаружено в теплице. Через четыре дня при загадочных обстоятельствах умер ее коллега по комитету профессор Робертс, и в тот же вечер исчезли несколько принадлежавших маркизе ди Мулино картин. И как было установлено позднее, за несколько дней до этих событий в собственном доме во Франции был задушен основатель комитета Жорж Бралль. Даже недоумок способен понять, что эта цепочка смертей и злодеяний как-то связана с деятельностью комитета. — Может, и хорошо, что Боволо еще не подошел, но судья снова насупился. — Теперь остается решить, с каким именно ее аспектом.

Боттандо сознавал, что этот разговор начинает его забавлять. Он сделал паузу и присмотрелся к лицам собравшихся: они выражали самые разные чувства — мучительную боль у Ван Хеттерена и Миллера и любопытство у маркизы.

— Не могу похвастаться, что мы ощутили благожелательную поддержку со стороны ученых-единомышленников, и тем не менее удалось установить, что Тициановский комитет превратился в рассадник недоверия и раздора. Жорж Бралль внедрил в жизнь принцип «разделяй и властвуй» и сам стал его жертвой, когда профессор Робертс выжил его благодаря тому, что добился правительственного гранта, хотя понимал, что Бралль считал это неприемлемым. То, что начал Бралль, продолжилось после его ухода. Например, от Мастерсон ожидали в высшей степени критического отзыва о докторе Коллмане, и у доктора Лоренцо возникал предлог его заменить.

Когда Луиза Мастерсон появилась в прошлом году, у нее было явное желание произвести хорошее впечатление. Но это продолжалось недолго. На втором заседании она стала возражать против выводов доктора Коллмана по поводу миланского полотна и заявила, что намерена повторно его осмотреть. И тут же приступила к делу: написала Жоржу Браллю, навела у него справки, и он ответил, что, по его мнению, доктор Коллман не ошибался. Почему он так сказал, если сам предоставил доказательства того, что доктор Коллман был не прав?

В этом году Мастерсон летала в Цюрих, откуда ездила на поезде в Санкт-Галлен, где Бралль встречался с неким человеком, который четыре года назад продал «Мадонну» Тициана. Мастерсон отправилась в Милан осмотреть заинтересовавшую ее картину и пропустила заседание комитета, поскольку решила побывать в Падуе. Она послала письмо человеку, который два года назад тоже продал полотно Тициана. И наконец, в высшей степени взволнованная, она принялась переписывать доклад о своих находках, но не успела его подать, поскольку была убита.

Ей удалось обнаружить неофициальную составляющую работы комитета, которая сформировалась в последние годы. Во всех трех случаях действовала одна и та же схема: эксперт по стилю Робертс производил осмотр, а архивариус Коллман работал с документацией и писал отчеты. Два полотна были проданы, и Робертс постарался заработать на всех операциях.

В первых двух случаях это оказалось просто. При старом режиме Тициановский комитет работал неповоротливо. Коллман закапывался в архивах и проверял факты до полутора лет, что нарушало планы владельцев, которые хотели продать картины и нуждались в авторитетном свидетельстве подлинности, чтобы максимально поднять цену.

В первом случае инициатором идеи был даже не Робертс. Владелец полотна из Санкт-Галлена предложил пятипроцентные комиссионные от продажной цены в обмен на его личное свидетельство подлинности. В результате Робертс получил солидный чек на сумму в сто двадцать тысяч долларов и, кстати, ничем не поделился с Коллманом. Во втором раунде с инициативой выступил он сам и предложил все устроить.

А почему бы и нет? Полотно скорее всего подлинное. И Робертс был уверен, что в случае чего сумеет надавить на Коллмана. Но с другой стороны, его поведение никто бы не назвал вполне этичным. И если бы выплыли факты, что великий Энтони Робертс торгует услугами, это бы катастрофически скомпрометировало комитет. И конечно, повредило бы репутации самого Робертса, которую потребовалось спасать, что и привело к печальной цепи событий. Засветиться в роли человека, который склоняется к тому или иному мнению в зависимости от того, сколько ему предложат, привело бы к ужасным последствиям. Не простили бы даже такие люди, как Коллман, и Робертс превратился бы в легкую добычу для Лоренцо.

Все шло гладко, пока не возникло миланское полотно. Бенедетти хотел продать картину, и Робертс не мог устоять перед соблазном, хотя и не нуждался в деньгах и куш был относительно невелик. Но при новом режиме Лоренцо комитет оборачивался быстрее, и Коллману приходилось шевелиться. Время между осмотром картины и вынесением окончательного суждения слишком сократилось, тем более что в данном случае Жорж Бралль уже откопал большинство доказательств.

Но Робертс просто-напросто их скрывает и намекает Коллману, что полотно немногого стоит. Коллман намеревается отказать владельцу в установлении подлинности, а Робертс тем временем предлагает свои услуги на обычных условиях. Он планирует, когда продажа зайдет достаточно далеко, объявить о доказательствах Бралля и тем самым повлиять на решение комитета в обратную сторону.

Вроде бы просто, но тут он совершил прокол: нарушил все допустимые рамки этических норм и попался. Решающим фактом стало то, что Бенедетти консультировался с Браллем, тот понял, что к чему, и вышел из себя. Вот почему он заявил, что Коллман не ошибался. Бралль подумал, что Коллман — часть всей неприглядной схемы, и начал искать, не случалось ли подобного в прошлом.

Коллман покраснел от ярости и громко запротестовал:

— Это неслыханно! Предположить, что человек в положении Робертса поведет себя настолько бессовестно…

Боттандо собирался его оборвать, но не успел: за него это сделали другие.

— Заткнись, надутый старый дурак! — осадила Коллмана жена. Она говорила по-немецки, но смысл ее слов ни от кого не ускользнул. — Нечего выставлять себя полным идиотом!

— Спасибо, фрау, — улыбнулся ей Боттандо. — Дело в том, — продолжал он, — что Робертс сообщил синьорине ди Стефано, что он не составил особого мнения по поводу достоинств полотна, а Коллману сказал, что оно ничего не стоит. Почему он противоречил самому себе? Есть только одно объяснение: он хотел, чтобы его имя связывали с определенной оценкой картины и таким образом взвалить всю ответственность за принятие решения на доктора Коллмана.

Терпеливо объяснив немцу, что тому вовсе не разумно защищать своего бывшего патрона, Боттандо поспешил вернуться к основной теме: он немного опасался, как бы не забыть, в чем суть его роли.

— Итак, Мастерсон решает самостоятельно исследовать полотно, и Робертс начинает беспокоиться. Он не понимает, что она задумала, и всячески пытается сбить ее с толку. Робертс не верит в ее способности ученого, и ему приходит в голову, что она тоже видела документы Бралля и намерена использовать эти доказательства против него. Он непременно желает выяснить, что происходит, и для этого посещает Бралля. Это выяснилось, поскольку имеется соответствующая запись в дневнике самого Бралля. Еще раньше Ван Хеттерен сообщил нам, что Бралль любил давать своим коллегам комичные прозвища. Скажите, как он называл Робертса?

Ван Хеттерен очнулся от полузабытья, в котором лишь наполовину прислушивался к тому, что происходило в комнате, и заморгал глазами.

— Ну… за его благочестивое поведение и величественную внешность он прозвал его святым Антонием.

— А ежедневник Бралля гласит, — радостно улыбнулся генерал, — что в день убийства сделавший запись ожидал визита святого Антония. Ко всему прочему Робертс сказал, что Мастерсон собиралась писать отзыв на Миллера. Но из всех ее коллег в Венеции об этом знали лишь двое: она сама и Ван Хеттерен. Мастерсон не хотела об этом распространяться. Откуда же такие сведения у Робертса? Ответ один: он видел копию письма Бралля Мастерсон на его письменном столе в Балазуке.

Что произошло во время их встречи во Франции, восстановить, конечно, невозможно. Скорее всего Бралль обвинил Робертса в непрофессиональном поведении и ради спасения комитета пригрозил вывести на чистую воду. Он был убит так, чтобы могло показаться, что с ним расправилась старость. Только таким способом можно было заставить его хранить молчание. А Робертс, видимо, посчитал, что старик так или иначе вскоре умрет.

За этим заявлением последовал всеобщий вздох. Так, значит, это Робертс! Как только подозрение, которое до этого падало на всех, сфокусировалось на мертвеце, атмосфера в комнате заметно разрядилась. Казалось, только Ван Хеттерен сознавал трагическую меру последних событий.

— Когда Робертс возвращается в Венецию, он убежден, что дальше все пойдет как по маслу, — продолжал Боттандо. — Бралль исчез с горизонта, и не было никаких свидетельств того, что Мастерсон с ним общалась. Но потом Робертс заимствует у нее книгу и находит в ней билет до Санкт-Галлена. Он знал, что Мастерсон работала над миланским полотном, а затем обнаруживает, что она ездила в Падую. И тут масло в огонь добавляет Ван Хеттерен: он заявляет, что Луиза намерена переделать текст своей работы, и добавляет, что она произведет эффект настоящей сенсации. Робертс понимает, что это будет за сенсация — нечто такое, что не имеет никакого отношения к анализу мазков Тициана в ранний период его творчества.

У Робертса на момент убийства Мастерсон безукоризненное алиби: он приобретает билеты в оперу в последний момент перед спектаклем. И еще: Робертс не мог украсть картины маркизы.

В этот момент в глубине комнаты возникла суета: в дверях появились Боволо и еще один полицейский. На губах комиссара играла довольная улыбка, и генерал встревожился: такие люди, как его венецианский коллега, беспричинно не радуются.

— Часто утверждается, что одно убийство ведет к другому, — заключил Боттандо, в душе надеясь, что все не так уж скверно. — Но в нашем случае этого не случилось. Робертс оказался слишком осторожным, чтобы испытывать судьбу во второй раз.

Это заявление повергло слушателей в некоторое уныние. Сначала генерал, ко всеобщему удовольствию, сузил сферу подозреваемых, но теперь снова ее расширил.

— В этом деле присутствует много картин: работы Тициана из Милана и Падуи и другие полотна, которые украли у маркизы. Возникает странная параллель: на одной из картин Тициана женщину закалывают в саду. Луизу Мастерсон тоже убивают ножом в парке. С героиней на картине расправляется ревнивый муж. И любовник Мастерсон Ван Хеттерен, по его собственному признанию, ревновал свою возлюбленную. История словно бы повторяется и указует перстом на виновного. Но в дальнейшем мы поняли, что пошли по ложному следу. Ван Хеттерен начал ревновать благодаря тому, что доктор Миллер наговорил ему о Мастерсон весьма некрасивые вещи. Он — единственный человек, который всеми силами хотел от нее избавиться. Это так, доктор?

Миллер ничего не ответил. Он отвернулся от Ван Хеттерена, уставился в пол и сильно побледнел. У него единственно хватило сил покачать головой.

— В таком случае я объясню, что произошло дальше. В пятницу Робертс и Миллер обедали вместе. Совершенно очевидно, как повел себя Робертс: оглушил Миллера новостью, что Мастерсон пишет на него отзыв, и дал ясно понять, что она предпримет все, чтобы лишить его должности. Учитывая, какие замечания позволила себе накануне Мастерсон, Миллер мог вполне поверить его словам. А Робертс добавил, что отчет, который Мастерсон намеревается подать комитету в понедельник, тоже окажется для него судьбоносным. Он хоть и явное нагромождение лжи, но на какое-то время нанесет урон статусу их организации, подпортит репутацию самого Робертса и лишит его возможности действовать на стороне Миллера.

Боттандо заметил, что Флавия слегка нахмурилась, и забеспокоился, что сбился с намеченного курса. Он помедлил, сделал глоток воды, наклонился к ней и шепотом быстро спросил:

— Я что-то сказал не так?

Она помотала головой.

— Продолжайте. Объясню вам позже.

Генерал поставил стакан на стол, лихорадочно вспоминая, на чем он остановился.

— Синьорине ди Стефано стало очевидно, что доктор Миллер испытывал по отношению к Мастерсон сильное чувство обиды. Ее связи были лучше, чем у него, она выпускала книги, у нее была хорошая работа, а теперь она намеревалась погубить его карьеру. Ничего удивительного, что он горячо поддержал Робертса, когда тот заявил, что ее надо наконец приструнить.

Но у Миллера превосходное алиби. В десять часов он был на острове — его видели на кухне. Известно, что в тот вечер ни одна лодка не пришвартовалась к острову. Следовательно, он находился там и раньше и никак не мог убить Мастерсон в «Джиардинетти Реали».

Все так, кроме одного: Миллеру не требовалась никакая лодка. Он слышал, как Коллман предложил Мастерсон выпить. Их разговор состоялся на борту судна, которое покидало остров. Значит, и Миллер уехал вместе с остальными. Но каким способом он вернулся обратно? Выходит, как-то сумел.

Вот что произошло. Ранее в тот же день Робертс принял сообщение для Мастерсон и, таким образом, знал, где ее можно найти. За обедом он сообщил об этом Миллеру. Тот берет лодку, еще больше себя накручивает и едет в «Джиардинетти Реали» поговорить с Луизой. Там он обвиняет ее в том, что она по злобе и вредности собирается погубить его карьеру. Мол, Робертс все знает, это он мне обо всем сказал. Мастерсон, вероятно, как накануне, отвечает, что он смешон и раздувает из мухи слона. Миллер взрывается, бьет ее ножом и оставляет умирать.

Было ли убийство спланировано заранее? Не знаю. Вероятно, Миллер всего лишь хотел поговорить напрямик. Но наветы Робертса в сочетании с глубоко укоренившейся завистью переполнили чашу. Он решил: во всем виновата она. Так пусть пеняет на себя.

Но теперь у него появилась проблема. Миллера вовсе не радовала мысль о добровольном признании. Однако он оказался далеко от своей комнаты, и требовалось найти способ добраться обратно. Теперь вспомните — ширина канала всего пятьсот метров. Пустяк для такого способного и тренированного пловца, как он. Миллер сбрасывает ботинки и топит их вместе с ножом и сумкой в канале.

А когда попадает на остров Сан-Джорджо, отпирает своим ключом боковую дверь и таким образом проникает в здание. Он промок и оставляет на полу лужи, но их принимают за следы от прохудившейся крыши. Но в тот день не было никакого дождя. Откуда же в таком случае на полу появилась вода? Миллер вытирается, спускается в прачечную, чистит одежду, а затем, чтобы обеспечить себе алиби, просит стакан воды. У вас есть замечания, доктор?

Снова никакого ответа.

— Но Мастерсон не умерла, — продолжал Боттандо. — Она понимает, что смерть неминуема — помощи не дождаться. И еще она знает — убийца сам ей сказал, — что его настроил Робертс, который сыграл роль Яго при Миллере-Отелло. По-моему, уместная венецианская метафора. И тогда она решает оставить некий намек на то, что случилось.

Мастерсон не перетащили в теплицу, как решил комиссар Боволо. Она сама туда переползла, потому что помнила, что находилось внутри. Там росли цветы, которые она отбирала для украшения стола во время субботнего банкета. Мастерсон срывает с шеи распятие и хватает цветок. Крест и лилия — символ святого Антония. Цветы, которые должны были стать символом ее триумфального успеха в Милане, превратились в мученический венец.

Возникла долгая пауза. Все обернулись и посмотрели на смертельно бледного Миллера.

— Ну как, доктор Миллер, — спросил наконец Боттандо, — насколько мы близки к истине?

— Близки. Очень близки, — ответил тот.

— Хотите сделать официальное признание? Бывает, такие вещи чудесным образом влияют на приговор и значительно смягчают наказание. Иначе вам придется дожидаться, пока мы не найдем кровь на вашей одежде или под ногтями. Не сомневайтесь, где-нибудь да найдем. Судебные эксперты — удивительно толковые ребята. Всегда что-нибудь да раскопают.

Если честно, генерал не слишком доверял экспертизе. Никогда не видел, чтобы она давала такие потрясающие результаты, о которых кричали сами эксперты. И слишком часто сталкивался с получившими свидетельства подлинности подделками, чтобы уверовать в непререкаемость научных способов расследования. Но теперь ему требовалось убедить Миллера сделать признание. И Боттандо вздохнул с облегчением, когда тот горестно кивнул.

— Вот и славно, — довольно произнес он, заметив, как пожелтел Боволо. Венецианец сознавал, что прямо у него на глазах испарялись шансы на повышение.

— Постойте, — раздался голос Ван Хеттерена, — вы что же, утверждаете, что и Робертса убил доктор Миллер? — Голландец заметно успокоился и начал проявлять интерес к происходящему. Это смутило Боттандо, которому была неприятна следующая сцена спектакля. Но Флавия настаивала, что она тактически необходима для дела. Однако генерал не успел продолжить, как она перехватила инициативу. И у него сложилось впечатление, что помощница не совсем ему доверяла.

— Естественно, нет, — резко возразила она. — Зачем? Последовательность событий абсолютно ясна. На допросе Робертс заявляет, как он сожалеет о смерти Мастерсон, как много старался для нее сделать, и так далее. Он вполне убедителен и не вызывает никаких подозрений. Но потом я допрашивала Ван Хеттерена и заметила, как он побледнел при упоминании о мотиве креста и лилии. У меня свой, несколько импрессионистский способ допроса, и об этом я сообщила только ему.

Доктор Ван Хеттерен не глупец. Он понял, что Мастерсон указывала на Робертса, но не мог этому поверить. Он не хотел напрасно обвинить коллегу и поэтому не сообщил нам, что слышал, как Робертс разговаривал по телефону с Пиантой.

Во вторник вечером после разговора со мной Ван Хеттерен идет к Робертсу, и тот убеждает его, что не виноват. Но сам понимает: если карабинеры вряд ли раскроют смысл символа креста и лилии, то у нас на это имеются все шансы. Что, в свою очередь, способно привести к более детальному расследованию смерти Бралля. И тогда…

Чуточку саморекламы не помешает, решила Флавия. Особенно ради хорошего дела.

— Робертс в ловушке. Он не может вынести мысли о тюрьме и унижении. Он уже убил и интриговал, чтобы избежать позора. Но теперь ему очевидно, что все его усилия оказались тщетными. Остается один выход, и когда Ван Хеттерен уходит, он, чтобы избежать неотвратимого, совершает самоубийство. Сначала Робертс пытается повеситься — отсюда красные отметины у него на шее, — но ему не хватает мужества. Поэтому он бросается в канал и тонет.

После этого утверждения Боттандо смутился еще сильнее, Аргайл с некоторым изумлением вскинул на Флавию глаза, а остальные снова с облегчением вздохнули.

— Значит, все так и происходило, доктор? — спросила Флавия голландца.

Ван Хеттерен долго молчал, но наконец оторвал взгляд от ковра, который до этого изучал с нескрываемым интересом, и тихо произнес:

— Если вы так считаете…

— И вы слышали тот телефонный разговор?

— Да… но…

— Хорошо, — прервала его Флавия. — Жаль, вы не сказали нам этого раньше, но я и так поняла. — Она ободряюще улыбнулась начальнику.

Боттандо в ответ нахмурился. По крайней мере самое неприятное осталось позади. Он поерзал на стуле и решил как можно быстрее расправиться с неприглядным делом. Полный триумф был вопросом всего лишь нескольких минут. Вот только бы знать, что приготовил им Боволо.

— И вот, — он снова взял бразды правления в свои руки, — остается последняя загадка: картины маркизы. У них сомнительный статус. Муж маркизы поступил так, как поступают многие аристократы: он оставил имение своему наследнику доктору Лоренцо, но предоставил жене пожизненное право пользоваться всем имуществом. Она ничего не могла продать без разрешения племянника. Но те картины он позволил ей выставить на продажу, поскольку понимал, что они не представляли никакой ценности.

Однако маркиза и синьора Пианта подозревали, что это не относится к одному портрету неизвестного автора. Луиза Мастерсон заинтересовалась им, однако не сказала, почему. Если бы портрет представлял ценность и если бы это обнаружил доктор Лоренцо, то, памятуя о своей роли защитника национального наследия, без сомнений, отозвал бы свое согласие на продажу.

Маркиза терпеть не могла, когда младшие указывали, как ей поступать, — должен признать, что вполне сочувствую этой черте. Сам недавно пережил нечто подобное. Синьора Пианта помнила о возрасте своей работодательницы и опасалась, что если та умрет, она превратится в бездомную нищенку. И это тоже вполне понятно.

После того как Мастерсон убили и стало очевидно, что ее изысканиями непременно заинтересуются другие, было решено вывезти картину из страны как можно быстрее, пока доктор Лоренцо не успел наложить вето. Женщины, естественно, не желали привлекать к себе внимание, и поэтому синьора Пианта не захотела объяснить, зачем назначила встречу с Мастерсон.

Они спешно возобновили переговоры с Аргайлом и стали давить на него, чтобы он вывез картину контрабандой в Швейцарию. К несчастью для них, англичанин отказался, и женщинам пришлось прибегнуть к альтернативному плану. Неудивительно, если учесть их намерения, что синьора Пианта была так недовольна, когда в тот вечер Аргайл представил ее моей помощнице.

Все очень просто: женщины перенесли картины в редко используемый подвал и заявили, что их украли. Они хотели выиграть время и найти более покладистого дилера. Тогда полотно контрабандой вывезли бы из Италии, продали через посредника, и Лоренцо ничего бы не сумел поделать. Когда я понял их намерения, то, чтобы пресечь их планы, организовал полицейское дежурство в доме.

Пианта побледнела от ужаса, а маркиза приняла независимый вид девчонки, которую застукали, когда она пыталась стащить пирожное. Старая аристократка выглядела вполне довольной — в последние дни она по крайней мере вволю потешилась.

— Прекрасная работа, генерал, — заявила она. — Беру свои слова обратно: не все полицейские совершенно глупы.

Боттандо в знак того, что принимает комплимент, наклонил голову.

— Дорогая тетушка, неужели? — сурово вопросил Лоренцо. — Как вы могли? Никто не собирался выбрасывать Пианту за дверь. Вы прекрасно об этом знаете. Я всегда понимал, что вы весьма своенравны, но не представлял, что настолько.

В ответ на это маркиза энергично пожала плечами. Ее глаза довольно сияли.

— Послушайте, — вступил в разговор Аргайл. Ему не терпелось задать единственный существенный вопрос: — Так что с моими картинами?

— Об этом, разумеется, не может быть и речи… — начал было доктор Лоренцо, но его остановило раздавшееся из глубины комнаты покашливание. Очень тихое, почти застенчивое, что совсем не походило на комиссара Боволо. Аргайл решил, что этот звук не предвещал ничего хорошего.

— Прежде чем продолжать, позвольте мне сказать несколько слов, — проговорил комиссар, и в его голосе проскользнули самодовольные нотки.

Возникла короткая пауза: венецианец наслаждался так редко выпадавшим на его долю всеобщим вниманием.

— Пожалуйста, — мрачно предложил Боттандо. «Ну вот, начинается», — решил про себя он.

— В соответствии с предложением генерала Боттандо, — венецианец говорил немного скованно, — после того как было установлено, что маркиза и синьора Пианта ушли из дома, я и еще один офицер в поисках исчезнувших предметов обыскали подвал. Это оказалось непросто — поэтому мы и задержались. Вы знаете, как испортилась погода и насколько поднялась вода…

Его прервал исторгнутый из горла Лоренцо странный придушенный возглас. Глаза маркизы потеряли блеск, а Аргайл, хоть и понятия не имел, о чем пойдет речь, боялся слушать дальше. Но Боволо упрямо гнул свое:

— Этот подвал из тех, что для облегчения доступа торговцев в дом имеют непосредственное сообщение с каналом. Такое впечатление, что большинство картин разместили на полу: поставили стоймя, чтобы не допустить порчи, но недостаточно высоко…

— Идиотка, Пианта! — взорвалась маркиза. — Неужели ты ничего не можешь сделать как следует?

— … недостаточно высоко, — продолжал Боволо, — чтобы сохранить от высокой воды, которая в некоторый момент начала проникать в помещение. Несколько картин мой офицер все-таки обнаружил в подвале. Они плавали на поверхности и были спасены, хотя жестоко пострадали.

— А портрет? — пискнул Аргайл. Стоицизм — это все, что в таких обстоятельствах остается человеку.

— Упомянутый портрет, — констатировал комиссар, выходя на последний круг, — тот, на который генерал Боттандо просил обратить особое внимание, судя по всему, смыло в лагуну. Завтра мы, конечно, продолжим поиски…

— О Господи! Не трудитесь, — нервно рассмеялся Лоренцо. — После двенадцати часов в соленой воде там нечего будет искать. Остается утешать себя тем, что полотно все же не имело никакой ценности.

Аргайл обвел взглядом присутствовавших и про себя отметил, что многие больше расстроились, узнав о потере картины, чем после известия о смерти Мастерсон и Бралля. Трогательно, ничего не скажешь. И еще он увидел, в какой панике смотрела на него Флавия. Не то чтобы ее глаза вылезали из орбит, но она явно хотела о чем-то ему сообщить.

Он открыл рот, затем опять закрыл — не мог ни на что решиться. Нет, не так он представлял завершение сегодняшнего вечера! Где его долгожданный триумф? Где его победа?

— Ну так что же? — сорвался Лоренцо. Он больше не мог выдержать вида растерянного англичанина. — Имел он ценность или нет?

Аргайл устало провел ладонью по лбу, громко фыркнул и посмотрел в лица повернувшихся к нему людей, которые еще надеялись, что он не сообщит им ничего особенно неприятного.

— По поводу достоинств этого полотна я придерживаюсь своей первоначальной точки зрения: незначительная работа незначительного художника. Так что могу вас успокоить — никаких сенсаций на аукционе оно бы не произвело.

Вывод Аргайла обрадовал всех, кроме него самого и комиссара Боволо. Люди даже испытали нечто вроде благодарности. Аргайл мрачно поднялся, и, поскольку говорить было больше не о чем, остальные последовали его примеру. Собрание постепенно рассыпалось на группы: люди брали пальто, готовились уходить, но там и сям еще вспыхивали малозначимые разговоры.

За Миллером, которого собирались увезти туда, где он должен был сделать официальное признание, присматривал помощник комиссара. Его коллеги старательно от него отворачивались. Боттандо увлеченно о чем-то разговаривал с судьей, и они демонстративно не пригласили Боволо в свой кружок. Лоренцо некоторое время размышлял, разумно ли подходить к тете, а потом решил: обойдется и так — пусть побесится. Коллман с женой тихо вышли из комнаты. За ними последовала по-прежнему сияющая маркиза, за которой семенила Пианта.

Вскоре в зале остался один Ван Хеттерен. Он поднялся и подошел к Флавии, будто собираясь что-то сказать.

— Нет, доктор! — резко возразила она, прежде чем он успел начать. — Я больше ничего не желаю слушать. Уходите! Возвращайтесь в Голландию!

— Но я должен…

— Ничего подобного, вы не должны. С меня довольно. Идите домой и ложитесь спать. Быстро!

— Слушай, ты никогда не думала стать матерью? — спросил Флавию Аргайл, наблюдая, как пристыженный Ван Хеттерен послушно поплелся на выход. — У тебя это очень естественно получается.

— Нет, — отозвалась она. — Но спасибо за предложение. Пошли отсюда.

Дождь, казалось, развеял атмосферу. Гнетущую сырость сменил легкий ветерок, и вечер разъяснился. Даже прилив немного понизился — час-другой, и улицы очистятся от воды.

Переправляясь через открытое устье Большого канала, итальянцы и англичанин хранили полное, безрадостное молчание.

— Вы отлично поработали, — наконец произнес Боттандо и слегка потрепал помощницу по плечу. — Примите мои поздравления. Думаю, вам удастся удержаться на службе.

— Спасибо, — поблагодарила его Флавия. — Хотя я не уверена насчет некоторых деталей.

— И я тоже, — вклинился в разговор Аргайл. — Вот, например, когда ты сказала…

Она легонько сдавила ему руку, давая понять, чтобы он замолчал. Аргайл обиженно осекся.

— Я заметил, что вы были недовольны. Я что-нибудь сделал не так? — спросил Боттандо.

— Вы точно попали в убийцу, но, мне кажется, упустили, в чем смысл смерти жертвы. Это потому, что вы ее не поняли.

— Неужели? И что же такого я не понял?

— Вы все характеризовали ее, если я могу так выразиться, в высшей степени предсказуемой. Напористой, агрессивной, амбициозной, мстительной. Вы, как и остальные, полагали, что она готова вонзить клыки в жертву.

— Вы хотите меня в этом разубедить?

— Конечно. Она была совсем не такой. Потому что это никак не вяжется с действительностью. Робертс думал наоборот и поэтому настроил против нее Миллера. Но он ошибался. Ей было глубоко наплевать на его делишки: она не помышляла кого-то осуждать или уходить из комитета, пока Бралль не дал ей толчок. Она отправилась в Санкт-Галлен, потому что хотела услышать о Тициане Бенедетти от него самого. И с той же целью ездила в Милан и Падую. Она даже не встречалась ни с одним из тех людей, кто продал свои картины.

Мастерсон не хотела втягиваться в это дело. Зачем, когда Бралль уже замышлял вывести Робертса на чистую воду? Нам известно, что у нее не было времени на такого рода занятия. Да, ее раздражал Коллман, но только Робертс говорил, что она вела себя по отношению к нему враждебно. Все остальные сообщали, что Мастерсон всегда была вежлива. В прошлом году на заседании комитета она всего лишь сказала, что хотела бы поработать с этим холстом, а Робертс наговорил Коллману, что она интригует у него за спиной. Согласна, Мастерсон была резковата, но кто бы стерпел такого педантичного идиота?

С Ван Хеттереном, Бенедетти и монахом из Падуи она держалась мило и доброжелательно. Все в один голос заявили именно это. И в последний свой день в библиотеке Мастерсон не строчила донос о коррупции в академических кругах и не занималась составлением отрицательного отзыва на Миллера — она читала работы по истории искусства. То есть вела себя как примерный ученый. Она никогда не представляла никакой опасности ни для Робертса, ни для Миллера. Бедняга пострадала из-за того, что они решили, будто она такая же эгоистичная, вредная и тщеславная, как они сами.

— В таком случае о чем она предполагала сделать доклад?

— Она собиралась объявить о самом сенсационном открытии года, — просто ответила Флавия. — То, над чем так упорно работала последнее время. Никакой политики и никаких разоблачений.

Боттандо поморщился и замахал руками:

— Все! Прекратите! На этом остановимся. Больше ничего не хочу знать. Возможно, вы правы: я несправедлив к несчастной даме, но я не вынесу никаких деталей. Мне кажется, я взял того, кого нужно, и теперь, если честно, хочу только одного — высушить ноги и успеть на ближайший самолет в Рим. — В это время катер ткнулся в причал, и Боттандо тяжело поднялся на пирс. — У меня завтра слушания по бюджету и в последнюю минуту предстоит проделать множество лоббистской работы, — проговорил он и продолжал более дружелюбным тоном: — Хорошо хоть теперь есть с чем идти в бой.

Флавия отступилась. Шеф настроился на горячую ванну. И как только лодка пришвартовалась к пристани, опрометью бросился вперед. Они с Аргайлом снова оказались предоставленными сами себе и через десять минут опять безнадежно заблудились.

— Теперь задавай свой вопрос, — разрешила Флавия, когда генерал исчез из виду, а они отчаялись определить, куда их занесло.

— Какой?

— Тот — о Ван Хеттерене.

— Ах тот… Ну да… Это сделал он? Я не ошибся?

— Конечно, он. Ван Хеттерен отправился к Робертсу, обвинил его в убийстве своей возлюбленной, наполовину придушил, оттащил к каналу и бросил в воду. Следы под домом Робертса и у него на шее это доказывают. Преступление на почве страсти. Порывистый человек — нечто в этом роде от него и следовало ожидать. Я же тебе говорила.

— Но он выбрал не того человека. Робертс не убивал Мастерсон. Ты решила это замолчать? И Боттандо согласился?

Флавия пожала плечами:

— Это не наше расследование. Мы старались не ради того, чтобы еще сильнее унизить местные власти. Что нам удалось, так это вбить клин между судьей и Боволо. Комиссар, с позволения сказать, на какое-то время повержен во прах, потому что ошибся по поводу Мастерсон. А судья так счастлив, что никто не вспомнил, как он давил на эксперта, что даже решил отблагодарить нас хвалебным отзывом. Душка Жан Женэ тоже раструбит, какие мы герои — распутали убийство Бралля. Управление прославилось к самым бюджетным слушаниям нашего генерала. Чего еще желать?

— Неужели вы оба с Боттандо такие циники? — возмутился Аргайл. — Не может быть.

— Нет, — согласилась Флавия. — Но я не сумела убедить себя это сделать. И генерал тоже, правда, после того как я с ним немного поработала. Он любит, чтобы его поуговаривали, а на самом деле добряк, только не хочет, чтобы об этом знали.

— Гм… Я все же думаю, что ты слишком великодушна. Он как-никак убийца.

— Что верно, то верно, и мне кажется, ему приходится не сладко. Но всю эту кашу заварил Робертс. Это он убил Бралля. Робертс во всех отношениях нехороший тип. И к тому же мертвый. Что бы мы ни совершили, он не вернется к жизни. А Ван Хеттерен среди них — единственный симпатичный человек. Он по-настоящему любил Мастерсон и один в нее верил.

Какой смысл в его аресте? Я никогда не разделяла идею, что все убийцы должны непременно предстать перед правосудием. Некоторые заслуживают того, чтобы, убив, избежать наказания. Естественно, все зависит от того, кто их жертва. Ты считаешь, что это порочный образ мыслей для женщины-полицейского?

— Не без того. Но ты мне всегда доказывала, что ты не полицейский. Поэтому можешь думать, как тебе угодно.

— Кроме всего прочего, Ван Хеттерен оказал нам услугу. Сомневаюсь, чтобы Робертса когда-нибудь удалось арестовать. Мы знаем, что это он убил Бралля, но нет таких улик, которые могли бы убедить суд. Робертса нельзя было привлечь за манипулирование Миллером и за махинации с картинами — какими бы неэтичными они ни казались, в них не было ничего незаконного. Если бы не Ван Хеттерен, Робертс бы вышел сухим из воды. Это, конечно, не извиняет голландца, если мы намерены придерживаться буквы закона. Я просто хотела сказать, как обстоят дела.

— Значит, вы его покрываете?

— Мы? Покрываем убийство? Господи, конечно же, нет! Что за дикая мысль? В этом-то вся и прелесть. Мы всего лишь высказываем мнение. И нет ничего предосудительного в том, что мы напутали с некоторыми деталями. Боволо постоянно подчеркивал, что это его расследование и нас не касается. Бедолага, теперь ему придется отзывать первоначальный рапорт и сочинять новый. Неблагодарное занятие. Разумеется, он напишет в точности то, что мы предположили: обрисует, как произошло убийство Мастерсон, а затем выразит официальное мнение, что Робертс совершил самоубийство. Полный порядок! Но заметь, мы не намерены отвлекать его от поисков истины, если он вознамерится продолжать заниматься таковыми.

Некоторое время Аргайл шел молча, и Флавия решила, что он не может говорить оттого, что, оценив ее слова, переживает бурный восторг. Но Флавия ошибалась. Аргайл пытался оценить моральный аспект того, что она только что совершила. И это усилие окончательно его доконало. В конце концов он все-таки усомнился в праведности ее поступка. Некоторые вещи в Италии иностранцам понять не дано.

— Единственную трудность представляла картина маркизы. — В знак признательности за сотрудничество Флавия взяла англичанина под руку. — К счастью, ты избавил нас от крупных неприятностей. Было бы совсем паршиво, если бы ты объявил, что размещенный по инициативе Боттандо в доме маркизы полицейский пост стал косвенной причиной того, что в лагуну смыло единственный дошедший до нас автопортрет Джорджоне.

Аргайл изумленно поднял на нее глаза.

— Джорджоне? Разве кто-нибудь сказал хоть слово о Джорджоне?

— Ты сказал. — Флавия в сомнении отняла руку.

— Никогда.

— Ты говорил, что это автопортрет любовника Виаланте ди Модена.

Аргайл не смог удержаться и откровенно расхохотался.

— О нет! — задыхаясь, проговорил он. — Я вовсе так не думаю. И совсем не это имел в виду. Бедняга, ты, наверное, испереживалась в последний час.

— А что же, черт возьми, ты имел в виду? — Флавия возмутилась, недовольная, что напрасно потратила на своего приятеля столько внимания и доброго чувства.

Аргайл вновь хохотнул:

— Мне казалось, я тебе говорил. Полотно, изображающее человека с крючковатым носом, является автопортретом художника. В падуанской серии фресок, которую намеревался написать Тициан, этот человек представлен обвиняющим в неверности Виоланте ди Модена, убивающим ее и отравленным. Немного странно воспользоваться религиозным заказом для раскрытия подобной темы. Но Тициан был молод и испытал сильное потрясение. Ему требовалось нечто вроде творческой терапии. Впрочем, это несущественно.

Очевидно одно: Джорджоне к этому делу не имеет никакого отношения — он умер до того, как погибла Виоланте, и, следовательно, никак не мог ее убить. Кроме того, он умер от сердечной болезни — я говорил тебе об этом. Такую знаменитость, как он, не могли прикончить, чтобы кто-нибудь да не прослышал. И наконец, как я уже говорил, полотно это совершенно заштатное. Джорджоне и во сне нарисовал бы лучше.

Мастерсон не это имела в виду. Она вовсе не считала, что ей удалось обнаружить утерянный шедевр. Факт в том, что она сумела раскрыть личные мотивы давно забытого скандала, который сильно ее разбередил. Иконография, символизм и прочтение полотен — вот ее специальность, а не живописные стили или архивы. И что же она открыла? А вот что: один, по ее собственному выражению, не слишком порядочный человек увел у Джорджоне возлюбленную и безвременно препроводил его в могилу. Потом, решив в припадке ревности, что дама влюбилась в Тициана, он заколол ее ножом. И сам был отравлен в отместку за то, что сделал.

Монах, с которым я разговаривал в Падуе, сказал, что фрески — месть Тициана, но он не понимал, о чем эта живопись. А прорыв Мастерсон заключался в том, что она сложила все кусочки мозаики воедино и связала падуанскую серию с принадлежавшим маркизе портретом. Очень умно с ее стороны. Вдумайся! — призвал Аргайл, потому что Флавия смотрела на него и ничего не говорила. — Тициан не бежал бы в Падую, если бы не совершил чего-то безрассудного. Брат Виоланте не прекратил бы его преследование, если бы Тициан не восстановил семейную честь. В то же самое время исчез Пьетро Луцци, и о нем сочинили смехотворную байку, будто он погиб на войне. «Человек умирает и распадается; отошел, и где он?» Такова надпись на изображении святого Антония. Буквально то, что произошло с Пьетро Луцци. Представляешь, какой шум могла наделать статья, подкрепленная закодированным, но почти личным признанием Тициана в том, что это он отравил Пьетро Луцци, потому что тот зарезал его подругу и стал причиной кончины друга.

— Понятно, — с облегчением вздохнула Флавия. — Приятно слышать. Выходит, мы утратили всего-навсего автопортрет Пьетро Луцци.

— Браво! Грандиозный финал наступил тогда, когда Луиза Мастерсон уловила связь, — продолжал Аргайл. — После того, как Коллман вынес вердикт по поводу миланского полотна, она ничего не сказала. Но в тот же вечер попала на прием к Лоренцо. Увидела портрет, и знакомый нос прозвонил в звоночек — если, конечно, носы на это способны. Она еще не понимала, что это значило, но принялась усиленно размышлять. Забавное лицо, сказала она Ван Хеттерену, надо приглядеться к нему повнимательнее. Между этим персонажем и картиной, которую утром обсуждали на заседании комитета, безусловно, существует какая-то связь. И она решает выяснить, в чем тут дело. И только после этого объявляет во всеуслышание, что намерена сама поработать над полотном Бенедетти.

Ей нужно работать быстро, потому что она знает, что маркиза собирается продать портрет, а Бралль к тому же сообщает, что Бенедетти тоже готовит полотно на аукцион. Совпадение может заметить другой искусствовед. И она пускается в путь: Милан, Падуя, библиотека в Венеции. Мастерсон лихорадочно переписывает работу, внося в нее последние доказательства. И надо сказать, к немалому раздражению Ван Хеттерена. А Робертс не может представить, что нашелся ученый, которого заинтересовала просто картина. Проследив ее перемещения, он приходит к неверному выводу. Остальное ты знаешь.

Пьетро Луцци заколол из ревности Виоланте, Тициан убил преступника, а власти замяли дело. Миллер зарезал Мастерсон из ревности другого рода. Ван Хеттерен не слишком аккуратно отомстил, но власти снова заминают дело. Интересная параллель, тебе не кажется? История повторяется.

— И ты надеешься, что я и все остальные тебе поверят? — спросила Флавия.

— Как тебе угодно, — снова пожал плечами Аргайл. — Но я не мог найти иного объяснения, почему Тициан написал такие странные фрески в Падуе. Хотя все это несущественно. Я не собираюсь предавать историю гласности.

— Почему?

— В принципе не люблю, когда надо мной смеются. Если бы я имел доказательства, тогда другое дело. Но доказательства базируются на изучении принадлежавшего маркизе портрета, который благодаря вашим усилиям теперь совершенно недоступен. Портрет утерян навсегда. Не осталось даже фотографий; в агентстве нет ни одной. Я еще надеялся, пока не узнал: Мастерсон хотела сделать снимки, но Миллер добрался до нее раньше. А без доказательств вся история превращается в сплошные предположения, догадки и фантазии. Таким образом, — заключил он, — Тициана, как и Ван Хеттерена, надо оставить в покое, а его репутацию — незапятнанной. Жаль. Я бы не отказался от портрета, но полагаю, что Тициан Бенедетти — достойная замена.

Аргайл покосился на Флавию, чтобы понять, какое впечатление на нее произвело его мастерское, как он считал, толкование.

— Не знаю, — протянула она и недовольно засунула руки в карманы. — Слушай, а ты надо мной не подшучиваешь?

Аргайл как-то странно посмотрел на нее, и она сочла его взгляд определенно двусмысленным.

— Что это у тебя? — спросил он.

Флавия рассматривала конверт, который нащупала и вытащила у себя из кармана.

— Снимки, которые я сделала на пристани под домом Робертса. Единственная улика против Ван Хеттерена.

Аргайл взял у нее фотокарточки, рассмотрел при свете уличного фонаря, улыбнулся Флавии и стал рвать снимки и вместе с негативами бросать в канал. Они стояли и смотрели, как обрывки медленно плыли по поверхности, пока наконец не утонули в воде.

— Я всегда говорил: раз уж собрался нарушать естественный ход правосудия, делай это как должно. Сегодня чертова лагуна буквально кишит уликами. — Он обнял Флавию за плечи, полагая, что в сложившихся обстоятельствах его жест вполне извинителен. — Впрочем, не беда: волна все смоет, и концы в воду. — Аргайл легонько пожал ей руку и, к своей бесконечной радости, почувствовал, как она ответила на ласку. — Провожу тебя до самой твоей комнаты в отеле, — и направил ее так, что они пошли прямо в противоположную от гостиницы сторону.

Примечания

1

Тициано Вечеллио (ок. 1476/77 или 1489/90-1576) — глава венецианской школы Высокого Возрождения. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Поэма Сэмюэла Тейлора Колриджа (1772–1834). Написана в 1798 г.

3

Главное полицейское управление города

4

Второе имя апостола Иосия

5

Высококачественный твид, вырабатывается на острове Харрис, Гебридские острова

6

В 1510 г., спасаясь от чумы, жертвой которой стал Джорджоне, Тициан покинул Венецию и отправился в Падую, где в здании скуола дель Сапто написал три сохранившиеся по сей день фрески

7

Образ джентльмена-грабителя, выведенный английским романистом Э. У. Хорпунгом (1866–1921)

8

Церковно-житийная литература

9

Книга Иова. Глава 14, стих 10

10

Здесь: близкий друг, единомышленник (лат.)

Content

Йен ПИРС
КОМИТЕТ ТИЦИАНА

ОТ АВТОРА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

Примечания